Гершом Шолем

От Берлина до Иерусалима. Воспоминания о моей юности

© Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, 1977

© OOO «Издательство Грюндриссе», издание на русском языке, 2023

От издательства

Автор этой книги Гершом (Герхард) Шолем (1897–1982) занимает особое место в мире еврейской мысли. Уникальность его, по слову Мартина Бубера, определяется тем, что он фактически единолично создал академическую область, которая – как мы теперь видим – включает исследование и анализ каббалистической литературы в её историческом развитии, феноменологию религиозного мистицизма, духовную и политическую проблематику сионизма и в целом иудейской цивилизации.

Настоящее издание воспроизводит на русском языке итоговую версию автобиографии, вышедшую в 1997 году – к 100-летию со дня рождения Г. Шолема.

История этого сложноустроенного текста отражает несколько его радикальных изменений – как в содержательном, так и в языковом плане. Будучи уже известным учёным, Г. Шолем в 80-летнем возрасте написал на немецком языке воспоминания о своём взрослении и ключевых решениях той поры – покинуть привычную среду ассимилированного немецкого еврейства и, примкнув к сионистскому лагерю, иммигрировать в Эрец-Исраэль и посвятить себя изучению иудаизма. Книга (первое издание вышло в 1977 году в издательстве “Suhrkamp”) была обращена именно к немецкому читателю. Яркое и интеллектуально насыщенное жизнеописание участника главных дискуссий, которые кипели в Германии в начале ХХ века, а потом переместились вместе с её автором в Палестину времён Британского мандата, вызвала у евреев Израиля и Германии живейший интерес. Мартин Бубер, Шмуль Агнон, Залман Шазар, Хуго Бергман, Хаим Вейцман – вот лишь очень немногие из тех, с кем Шолему довелось тесно взаимодействовать уже в молодые годы, в его немецкий период.

Шолем решил выпустить свою книгу и в Израиле, на этот раз на иврите, расширив текст и сместив в нём акценты, с учётом интересов будущей аудитории. В новом варианте сказались отзывы читателей на первоначальный текст, была скорректирована сама перспектива повествования. Многие смысловые моменты иудейского и сионистского толка, интеллектуальные судьбы еврейских деятелей, которые Шолем не счёл нужным включить в раннюю версию книги, теперь нашли в ней своё место. Расширенная версия воспоминаний вышла в свет незадолго до смерти автора, в 1981/82 году.

В 1997 году издательство “Suhrkamp” выпустило последнюю авторскую версию мемуаров, дополнив первое издание 1977 года вставками, переведёнными с иврита. С этого текста и сделан перевод книги, которую читатель держит в руках.

Новое немецкое издание сделало различимыми исходный текст и более поздние вставки и исправления. Все изменения, появившиеся в версии на иврите, в издании 1997 года набраны курсивом (иногда курсив распространяется на несколько страниц), а слова и предложения, скорректированные автором в изначальном немецком тексте, воспроизводятся в квадратных скобках.

Мы отказались от подобного деления текста: сугубо «археологический» аспект книги давно отошёл на задний план. Безусловно, с особым вниманием воспоминания будут читать те, кому важны история немецкого еврейства и история Израиля. Но не только. Проза Шолема, сопровождаемая меткими наблюдениями, погружает читателя в атмосферу интеллектуальных битв и напряжённой мысли, не утративших актуальности и сегодня. В живой галерее созданных Шолемом портретов нашли место и фигуры философов, политиков, писателей, и яркие женские образы, среди которых исключительное место занимает мать автора.

Воспоминания о жизни молодого человека эпохи Веймарской Германии, который уже в ранние 1920-е годы почувствовал приближение Третьего рейха, иммигрировал в Подмандатную Палестину и создал практически новую науку в новом университете нового государства, будут важны всем, кого интересует становление личности и проблема выбора пути в эпоху социальных потрясений.

Памяти моего брата Вернера, рождённого в декабре 1895 года в Берлине и убитого в июне 1940 в Бухенвальде.

I

Происхождение, детство

(1897–1910)

Принимаясь записывать некоторые воспоминания о своей юности, завершающиеся 1925 годом, когда я вступил в должность доцента тогда же открытого Еврейского университета[1], я, разумеется, понимал, что в подобных воспоминаниях, вышедших из-под пера урождённых берлинцев, недостатка не имеется, хотя сам я ничего в таком роде не читал. Мой случай, однако, отличается тем, что я описываю жизненный путь молодого человека, приведший его из Берлина, каким он был в моём детстве и юности, в Иерусалим и Израиль. Мне самому этот путь представляется необыкновенно прямым, обставленным абсолютно ясными дорожными указателями, другим же людям, включая мою собственную семью, он кажется непостижимым, чтобы не сказать прискорбным.

Я родился в Берлине в еврейской семье, которая вплоть до двадцатых годов прошлого столетия проживала в Глогау («Большой Глогау», Нижняя Силезия) и примерно 160 лет назад частично перебралась в Берлин[2]. Собственное имя Шолем, которое у ашкеназских евреев было весьма широко распространено, в качестве фамильного имени встречается чрезвычайно редко. За свою жизнь я встретил лишь две семьи Шолемов, не связанных с нами непосредственным родством. Одна из них была родом из Верхней Силезии и жила, как и мы, в Берлине, другая происходила из маленькой деревушки в Рейнланд-Пфальце, по которому, а также по Саару, впоследствии расселилась – в городах Нойштадт, Кайзерслаутерн и Санкт-Ингберт.

Бульвар Унтер-ден-Линден. Берлин. 1903

Когда в 1812 году «Эдиктом о гражданском положении евреев» было среди прочего установлено, что все евреи Пруссии должны обзавестись постоянными фамильными именами, с тем чтобы избежать смены имён в новых поколениях и тем внести порядок в ведение матрикул, мой прапрадед (как передаёт семейное предание со стороны отца) был спрошен, каким он видит своё будущее имя. Как рассказывают, он не вполне понял вопрос и ответил: «Шолем», что служащий и занёс в список как фамилию, между тем это было его личное имя, так что с того времени он стал зваться Шолем Шолем. Так, однако, гласит легенда. В других документах я нашёл его упоминание как Шолема Элиаса, что следует понимать как Шолем, сын Элиаса. Это соответствует версии, с которой, основываясь на подлинных документах, меня познакомил историк д-р Дов Бриллинг в день моего 80-летия. Шолем Элиас умер в 1809 году, за несколько лет до выпуска Эдикта. После этого его вдова Циппора, многодетная мать, была вызвана в городскую управу, где с ней была проведена беседа, и она заявила, что желает называться по имени своего покойного супруга, откуда и пошла наша фамилия.

Когда я был ребёнком, в нашей гостиной висел живописный портрет этой самой Циппоры Шолем, бабки моего деда, написанный где-то между 1821 и 1831 годами и являющий отчётливое сходство со всеми знакомыми мне Шолемами. Этот портрет ещё и сегодня висит в квартире моего старшего брата в Сиднее[3]. По семейному преданию, он был создан одним из наших родственников, участником прусской войны с Наполеоном («Войны за независимость»). Циппора восседает там как настоящий матриарх еврейского рода. В тогдашних бюргерских квартирах большая проходная комната, служившая главным образом столовой, именовалась «берлинской комнатой», и в этой комнате висели фотографии деда и бабки, также прадеда и прабабки, а рядом – групповая фотография: моя мать с подругами. Подпись под ней сегодня выглядит странновато: «Объединение незамужних израильтянок, Шарлоттенбург, 1888». В то время над этой формулировкой никто не смеялся. Большинство тех молодых женщин долго оставались в дружеском окружении моей матери. Когда в девяностые годы последняя из них вышла замуж, их Объединение естественным образом распалось.

В конце 1897 года, когда я появился на свет, – это произошло в районе старого Берлина на набережной Шпрее Фридрихсграт, на небольшом расстоянии к востоку от площади Шпиттельмаркт (теперь там, на месте разрушенных бомбардировкой домов, устроен сквер с кустами и скамейками), – к тому времени уже три поколения моей семьи постоянно жили в Берлине. Здесь же в 1845 году, вскоре после Освободительной войны, умер мой прадед, последовав за своим старшим братом.

Наша семья проделала длинный путь от традиционного ортодоксально-иудейского образа жизни, характерного для силезских и познанских евреев, составлявших преобладающее большинство берлинского еврейства, до полнейшей ассимиляции в окружающей среде. В XVIII веке Глогау населяла крупнейшая еврейская община Силезии, а мои предки по отцовской линии происходили из маленьких городков, как Бытом-Оджаньски, Аурас, Кёбен. Этому не следует удивляться, поскольку евреям не дозволялось жить в Бреслау до выхода вышеупомянутого Эдикта 1812 года, который впервые предоставил евреям, жившим ещё до разделов Польши в провинциях, принадлежавших Пруссии, известные гражданские права, и главное – право свободного передвижения, важнейшее для хозяйственной деятельности. Исключение составляли лишь обладатели дарованной королём Пруссии так называемой генеральной привилегии, то есть несколько богатых семейств (с их, однако, весьма многочисленной еврейской прислугой), которые особо интенсивно и успешно приобщились к меркантилистской политике Фридриха Великого – активность, охотно поощряемая прусскими властями. Масса евреев жила оседло в сельской местности и маленьких городах, откуда в последующих поколениях многие из них устремились в Бреслау и Берлин.

Фрагмент карты Силезии. 1905

Предки моей матери, Хирши и Пфлаумы, происходят из местечка Реч, что расположено в крайнем северо-восточном углу Ноймарка, а также из больших еврейских общин Равич и Лешно Познанской провинции. Мать, впрочем, никогда не называла эту область Познанской провинцией, но исключительно «Великим герцогством» – памятуя о специальных постановлениях, которые вплоть до 1848 года – времени юности моих родителей – ещё охватывали всех евреев Великого герцогства Варшавского, что проживали в его западных частях. По постановлению Венского конгресса (1815–1816) эти части Варшавского герцогства, учреждённого Наполеоном, были переданы Пруссии.

И таковы же были корни всех семей, с которыми общались или породнились мои родители и их близкие. Бабка моего отца, из Эстер Холлендер сделавшаяся Эрнестиной Шолем, после ранней смерти мужа стала хозяйкой еврейского ресторанчика на Клостерштрассе в старом Берлине, недалеко от знаменитой гимназии – заведения, именуемого в ту пору «кошерный кабачок». Мой отец, когда заходил разговор на эту тему, любил рассказывать, что все тести его братьев в молодые годы заходили подкрепиться в этот кабачок его бабки на возвратном пути из Познани или Силезии, и так-то и завязывались семейные знакомства, главное же – там зародилась дружба между родителями моей матери. В детстве наш отец привёл нас как-то раз к дому, где жила бабушка и готовила еду для ресторана. От всего этого кошерного хозяйства до нас не дошло ничего. Среди людей, окружавших меня в детстве, только лишь старый неродной дядюшка моего отца, живший в северной части города, с тремя своими незамужними дочерями до самой смерти строго соблюдал кошерный режим питания. Я ещё в 1910 году, на его восьмидесятилетие, расспрашивал его о наших предках.

Семейство моего отца в продолжение трёх поколений, с 1861 по 1938 год, владело сначала одной, а потом и двумя типографскими мастерскими в Берлине. У меня до сих пор хранится экзаменационная работа моего деда на звание подмастерья, которую он напечатал в 1858 году после года обучения как ученика и помощника мастера в разных типографиях. Это вышедшие в 1859 году «Поэтические творения» Фридриха Хаймбертсона Хинце, соотечественника Томаса Манна, ныне совершенно забытого.

Мой дядя имеет иудейский молитвенник, также напечатанный дедом. Дед родился в Берлине в 1833 году и получил строгое иудейское воспитание сначала в родительском доме, потом в детском приюте еврейской общины. В самой его личности воплощён переход иудеев в немецкую цивилизацию. Назвали его, как то было принято в еврейских семьях, по имени покойного деда, Шолем Шолем. Канцелярист, однако, отказался вписать это имя в свидетельство о рождении (оригинал которого у меня сохранился), и после долгих препирательств сошлись на, будем считать, онемеченной форме имени: Сольм, – которой, однако, никто не пользовался. В пятидесятые годы прадед, сделавшись пылким вагнерианцем, стал называться Зигфридом Шолемом, и под этим именем в регистре торговых фирм указана его типография. Его надгробие, и теперь оставшееся в целости на еврейском кладбище Вайсензее в Берлине, несёт на себе надпись по-еврейски (в безупречной орфографии!):

«Шолем Шолем», на передней же стороне выведено по-немецки: Зигфрид. На могильном камне моего отца (1925) не было уже ни одной еврейской буквы.

Мой отец Артур, который родился в Берлине в 1863 году, также проделал долгий путь ученичества помощником и подмастерьем в ещё более крупной типографии и в ранние 1880-е проработал год печатником в Лондоне, где жил у своего дяди Адольфа. Одна ветвь нашей семьи в 1860 году перебралась в Лондон, и в моём детстве мы ещё сохраняли с ними связь. (Один из сыновей дяди моего отца, Виктор Ш., уехал в Нью-Йорк. Когда в 1938 году я впервые там оказался и мой доклад был опубликован в “New York Times”, мне позвонили его сыновья и спросили, не сын ли я «дяди Артура», о котором им рассказывал их покойный отец. Я посетил их в Бруклине, и каково же было моё удивление, когда я увидел в их гостиной на стене большую фотографию моего отца – но в действительности это был их отец!) В 1883 году молодой Артур Шолем вернулся, имея на лице волнистую окладистую бороду, которая позднее, согласно новой моде, уступила место по-вильгельмовски закрученным усам. Вплоть до начала Первой мировой войны он имел обыкновение по воскресеньям заходить в кафе на Гертрауденбрюкке, где два часа читал “Manchester Guardian”, которая соответствовала его мировоззрению, во всяком случае не меньше, чем “Berliner Tageblatt”, принятая у нас. По возвращении из Англии он вступил в отцовское дело, о процветании которого заботливо пёкся. Отец и дед, оба до крайности вспыльчивые, во всём остальном абсолютно рознились и плоховато ладили друг с другом. Вскоре после своей женитьбы (1890), уже в 1892 году отец обеспечил себе независимое существование, заведя собственное дело, поначалу маленькое и пробивавшее себе дорогу с большим трудом. А после сорока у отца открылся артериосклероз коронарного сосуда сердца, что требовало ежегодного длительного лечения на курорте Бад Наухайм, и в эти периоды моя мать, которая изначально отвечала за бухгалтерию и имела от него доверенность, сама вела хозяйство. Таким образом, в мои детские годы приходилось всё время помнить о болезни отца, и нас, детей, приучали поменьше шуметь. Так и сложилось, что отношения наши с отцом были не слишком близкими, отец же находил удовлетворение в своих профессиональных занятиях и разбирательстве со страховой больничной кассой печатной отрасли, чему он на протяжении двадцати пяти лет отдавал львиную долю свободного времени. Роста он был невысокого, близорук, коренастого сложения, совершенно облысел к сорока годам, и эту черту мы все от него унаследовали.

Артур Шолем, отец автора книги. 1910-е

Моя мать тоже была совсем невысокого роста, и своим собственным длинным ростом, без малого метр восемьдесят, я обязан линии Хиршей. Мать также родилась в Берлине, но в детстве несколько лет провела в маленьких городках вроде Зезена, недалеко от Гарца, в другой раз – в Глубчице в Силезии, где её отец работал в двух еврейских заведениях, управляющим и директором сиротского дома. Позднее он с семьёй вернулся в Берлин и снова занялся коммерцией. У него сохранялся живой интерес к иудаизму и в восьмидесятые годы прошлого века он стал одним из основателей маленькой либеральной синагоги на улице Шульштрассе в Шарлоттенбурге[4], месте его тогдашнего жительства. Поскольку оба деда умерли, когда я не достиг и 6 лет, я запомнил только их лица, а бабушек своих, умерших в мои 10 и 11 лет, я обязан был посещать каждые две недели, и потому до сих пор прекрасно помню обеих старушек, оказавших на меня безмерное влияние.

Бетти Шолем, мать автора книги. 1900-е

Бабушка Амалия Шолем жила совсем неподалёку от нас и имела репутацию женщины энергичной и решительной. Ещё при жизни своего мужа, человека видного, но бесхарактерного, она была полновластной хозяйкой и в домашнем, и в его коммерческом хозяйстве. До самой старости она была крайне бережлива. Перед каждым визитом к ней нам строго внушали ни в коем случае не есть сладостей и фруктов, сколько бы нам их ни предлагали, так как все эти угощения, принесённые её четырьмя сыновьями, бывавшими у бабушки в гостях, хранились у неё так долго, что успевали заплесневеть. Сам я с детства был завзятым сластёной и хорошо помню муки разочарования, которые испытывал при виде подёрнутых плесенью шоколадок. Утешало то, что она всякий раз при расставании дарила мне пять, а то и десять пфеннигов, которые я тут же использовал по назначению в близлежащей кондитерской лавке, покупая себе порцию мороженого, обложенную вафлями, или шоколадку с маком. Мать частенько рассказывала мне, что её свекровь не могла дождаться от неё внучки, которую хотела назвать Филиппиной в память своей покойной матери. Когда же моя мама в четвёртый раз родила ей внука, тёща приняла это так близко к сердцу, что на несколько месяцев перестала с ней разговаривать. В её комнате, а потом у дяди Теобальда стояли чудесные напольные часы с маятником работы её отца Давида Шлезингера, построенные им в 1810 году для получения звания подмастерья.

Часы били каждые четверть часа и находились у них в большом почёте. Они и сегодня тикают в Тивоне недалеко от Хайфы, в квартире моей кузины Дины. Также и этот мой предок, дядя Теобальд, родившийся в познанском городке Бояново, на старости лет перебрался в Берлин.

Все мои деды и бабки имели множество братьев и сестёр, из которых большинство тоже жили в Берлине. Дядя моей матери по линии отца стал по милости императора Фридриха III даже придворным фотографом. Отец нескольких сыновей, он положил начало самой богатой ветви нашего семейства. Мать состояла с этими своими кузенами и их сёстрами в дружеских, а порой и в очень тесных отношениях, а вот у отца манерное поведение этих родственников вызывало отторжение, и он крайне редко сопровождал жену во время её визитов к ним. Среди моих сверстников у нас была только одна необыкновенная красавица, кузина Марго Пфлаум, и это единственное, чем мы могли похвастаться в данном отношении.

Но в целом весь наш семейный круг принадлежал к небольшому слою мелкой и средней еврейской буржуазии, который в середине прошлого столетия упорным трудом поднялся над своим низким и скромным статусом, нередко добиваясь благополучия, хотя богатства – крайне редко. И вращались они почти исключительно в своём кругу. Печально знаменитая презрительная фраза Трейчке о наводнивших Берлин пробивных молодчиках из Познани, торговцах брюками, приложима и к людям, которых я застал богатыми стариками, владельцами фабрик по производству ванн или колбасных кишок. Некоторые из моих тёток появились на свет именно в таких семьях. В поколении моих родителей тот круг, где я вырос, лишь в редких случаях давал дорогу к академическим профессиям. Младший-то брат моего отца уже был отправлен в гимназию и с большими лишениями выучился медицине, а вот его старшему брату, проявлявшему страстный интерес к вопросам этнологии и изучению Востока, пришлось отказаться от своих намерений и влиться в дело деда, которое он прекрасно усовершенствовал. Но брат и сестра моей матери всё же смогли выучиться, хотя и на гроши. Сестра стала первой женщиной-врачом в Берлине, брат – химиком и юристом по патентному праву. Единственный из родственников моего отца, снискавший известность в Берлине и вписавший своё имя в его театральную историю, был Феликс Холлендер, завлит в театре Макса Рейнхардта, романист, печатавшийся в издательстве С. Фишера. Но по неизвестным мне причинам родственные связи с ним не поддерживались.

Мой отец и оба его брата в юности увлекались спортивной гимнастикой, что было типично для тогдашнего мелкобуржуазного слоя, который до восьмидесятого года имел ярко выраженный либеральный характер, а после 1890 стал всё больше вдаваться в антисемитизм. В книжном шкафу у моих родителей стояла книжечка, выпущенная моим отцом в 1887 году, «Всеобщее пособие для немецких гимнастов». Мы были типичным либерально-буржуазным семейством, в котором, как тогда говорили, ассимиляция в немецкой среде дошла до крайней степени. В нашей семье оставалось совсем мало ощутимых пережитков иудейства, как, скажем, еврейские речевые обороты, которых отец избегал и нам запрещал их употреблять, но мать охотно использовала, особенно когда хотела подчеркнуть что-то особо важное. Если же речь шла о чём-то совершенно незначительном, она неизменно прибегала к привезённым из Равича в Берлин выражениям своей матери. Так, она могла сказать: “Hat sich die Kose bemeikelt”, – имея в виду что-то вроде: «А, да это коза обделалась», – то есть: «Да брось ты». Так один из моих дядьёв, которого антисемитизм спортивной молодёжи превратил в сиониста из числа ранних, с открытым вызовом употреблял подобные обороты на общесемейных сходках к вящему неудовольствию отца. Самым ярким проявлением этого остаточного идиша, не имевшим соответствия в немецком языке, было, несомненно, выражение «гойим нахес» (которое обычно заменяли сокращением Г. Н.), обозначавшее средний уровень удовольствия, что-то вроде «для гоев сойдёт[5]». Даже мой отец не мог подобрать немецкого эквивалента этому выражению, хотя сам никогда его не употреблял. Особо яркое выражение сожаления, словцо “nebbich[6]”, вошло в мой лексикон, после того как однажды я вместе с матерью побывал в гостях у её кузины, и тётушка отозвалась обо мне: «Герчик такой вежливый мальчик, бедняжка». Такие слова забываются не сразу.

Большая (Новая) синагога. Берлин. 1880

Из еврейских ритуалов мы блюли, как семейные праздники, лишь вечерние пятничные встречи и Седер Песах, на который все Шолемы собирались сначала у бабушки, позднее – поочерёдно у моего отца и у какого-то из его братьев. При этом мы распевали «киддуш», еврейское субботнее благословение, на традиционную мелодию, знакомую ещё по дому деда, но слова мы понимали только наполовину. Всё это, однако, никому не мешало прикуривать сигарету или сигару от субботних свечей. А поскольку курение в шабат подлежало в иудаизме общеизвестному запрету, в этом случае оно выглядело откровенным глумлением. В пасхальную неделю хлеб и маца содержались в двух рядом поставленных корзинах, и для нас, детей, маца с мёдом была заветным лакомством. По большим праздникам и даже таким, как самый великий еврейский праздник, Йом-Кипур, в который, по его исключительному значению, было предписано соблюдать пост, отец отправлялся в свою контору, и о посте не могло быть и речи. Мать брала с собой в синагогу своих родственников, из тех, кто строго держал пост, сама же она не постилась, но по крайней мере жёны моих дядьёв и постились, и посещали синагогу. Злые языки в годы перед Первой мировой войной поговаривали, что в некоем известном ресторане, расположенном рядом с либеральной Большой синагогой (Ораниенбургер штрассе, угол Артиллериештрассе)[7], имевшей у себя орган, в Йом-Кипур торжественно наряженных гостей встречал старший кельнер словами: «Для господ, держащих пост, накрыт стол в особой комнате». С другой стороны, мой отец имел обыкновение один или два раза в году за обедом вознести хвалу еврейской миссии, которая, по его словам, состояла в том, что мы возвестили миру чистый монотеизм и чистую, основанную на разуме мораль. Крещение выражает безволие и низкопоклонство. Когда в 1920 году была основана газетка еврейской общины в Берлине, неизвестно зачем доставляемая всем евреям, имена всех покинувших иудаизм, согласно действовавшим общинным законам, стали публиковаться участковым судом на её последней странице. Делалось это с целью освободить ушедших от общинного налога. Так вот, эта колонка, единственная во всей газете, нередко становилась предметом всеобщего самого пристального чтения. Я хорошо помню несколько случаев, тогда широко прошумевших, когда перечисленные персоны оказались весьма этим недовольны и безуспешно пытались через суд воспрепятствовать публикации своих имён.

Мои родители в детстве ещё учились читать по-еврейски, и когда я только начал сам учить язык и посещать синагогу, мать, которая к тому времени всё забыла, как-то раз поразила меня тем, что в ответ на какое-то моё пренебрежительное замечание насчёт её языковых познаний смогла абсолютно безошибочно и без всякой подготовки продекламировать мне «Шма Исраэль», главную еврейскую молитву, включающую шесть стихов из Второзакония, – не имея, впрочем, ни малейшего представления, о чём там речь. В раннем детстве отец по еврейскому обычаю научил её читать эту молитву на сон грядущий, и через сорок лет она по-прежнему легко слетала с её языка.

В мои девять лет, то есть в 1906 году, мы переехали с Фридрихсграхт в более просторную квартиру на Нойе Грюнштрассе, 26, на другом берегу Шпрее, в нескольких минутах от прежнего жилища. Прямо напротив нашей квартиры был вход в здание «Прихода св. Петра», окружённое довольно большим садом. В 1946 году, когда большинство домов на этой улице были разрушены бомбардировкой, я ещё нашёл этот вход с сохранившейся на нём табличкой. Рядом находился дом типографии Отто фон Холтена с внушительным фасадом и чрезвычайно изящной табличкой. Так я впервые, и совершенно того не сознавая, соприкоснулся с тем местом, где были напечатаны творения Стефана Георге и авторов круга «Листков искусства». Когда в 1913–1914 годы прочитал стихи Георге, иные из которых и теперь производят на меня глубокое впечатление, я стал разглядывать этот дом с особым интересом. Тогда я, прогуливаясь по Моренштрассе, заметил на витрине знакомой букинистической лавки Гзеллиуса первое публичное издание «Года души», которое чем-то – возможно, своим названием – привлекло моё внимание. Я тут же его купил, и это стало моей первой встречей с поэзией Стефана Георге. Потом я купил ещё несколько его книг, одну из них, «Звезда союза», – сразу по выходе в начале 1914 года. Эта книга, когда я перечитал её восемью годами позже, за исключением нескольких чудесных стихов привела меня в такую ярость, что я выкорчевал её из моей библиотеки и подарил своему кузену Хайнцу Пфлауму, очень симпатизировавшему школе Георге. Однако многое из «Года души», «Ковра жизни» и «Седьмого кольца» навсегда осталось со мной.

Титульный лист поэтического сборника Стефана Георге «Год души». Берлин, 1897

В нашей новой квартире, где я в итоге провёл бо́льшую часть моей берлинской жизни, я, разумеется, уже не мог развлекаться плеванием вишнёвых косточек через всю набережную прямиком в Шпрее. В остальном же переезд не принёс особых изменений в окружающую нас городскую среду. Моя школа, точнее, Луизенштадтская реальная гимназия на Себастианштрассе, где я в течение следующих девяти лет еженедельно проводил по четыре часа за изучением латинского языка, осталась прежней. Гулять я ходил неподалёку, в Бранденбургский парк, где в то время как раз комплектовался Бранденбургский музей, и там вместе со своими ровесниками играл в шарики. Напротив, на Инзельштрассе располагался не то дровяной, не то угольный склад какой-то фирмы, и на её дощатом заборе можно было прочесть разные надписи вроде «Густав дурак» или что-то подобное. Берлинский диалект в этом квартале оставался ещё абсолютно нетронутым и влёк меня тем сильнее, что использовать его за нашим семейным столом строго запрещалось. Но я сохранил Берлинский выговор во всех превратностях своей жизни.

Часто, когда игра надоедала, я проходил короткое расстояние от парка до набережной Шпрее, того места, что напротив станции метро Яновицбрюкке. Отсюда отправлялся экскурсионный пароходик в сторону восточных окраин Берлина, таких как Грюнау. Но меня притягивало не это, а возможность подолгу разглядывать поезда дальнего следования, которые на довольно медленной скорости проезжали мимо станции, но таблички на их вагонах я, при всём моём хорошем зрении, никогда не мог разобрать, глядя через Шпрее. Меня околдовывали диковинные географические названия, которые я потом, уже дома разыскивал в нашем большом семейном атласе Андреэ[8]. Конечные станции зачастую выделялись более крупными буквами, чем промежуточные, поэтому такие названия, как «Хук-ванХолланд», «Эйдткунен» и порой встречавшийся на скорых поездах «Освенцим» стали мне хорошо знакомы, при том что я тогда не имел понятия, что за этим чуждым для уха именем пограничной станции между Верхней Силезией и Галицией скрывается не что иное, как Аушвиц. Я не мог насытиться видом этих поездов и этих названий, которые олицетворяли для меня магию далёких стран. Мне было тогда десять или одиннадцать лет.

Памятник Шиллеру на фоне Французского собора, слева – Королевский театр. Берлин, Шиллерплац. 1910-е

Обедали мы в половине второго, и отец настаивал, чтобы никто не опаздывал. Школа заканчивалась в час, и в летние месяцы у меня оставалось пять-десять минут, чтобы успеть заскочить в кондитерскую лавку, где за пять пфеннигов я покупал порцию мороженого, проложенную между двумя вафлями. Отцу, заботясь о его здоровье, часто подавали отдельные блюда, и, в зависимости от их содержимого, он один выпивал стакан красного или белого вина. Денежные дела за столом никогда не обсуждались. Этой темы просто не существовало. Никому не приходило в голову завести речь о типографии или о нашем финансовом положении. Мы лишь знали, сколько нам полагается карманных денег на две недели и сколько нам дадут на школьные экскурсии. Один-единственный раз отец поразил нас своим замечанием, что прошедший год принёс хорошую прибыль. И только с началом войны, в 1914 году родители стали обсуждать деловые вопросы в нашем присутствии, но к тому времени мы стали старше и изрядно повзрослели.

Карта из факсимильного издания атласа Андреэ Бенинкаса. Фрагмент

Театр Шиллера. Берлин, угол Грольман-штрассе и Бисмарк-штрассе.

Ок. 1910. Почтовая открытка

Фрици Массари. 1916

В мои одиннадцать или двенадцать лет мать впервые привела меня в театр Шиллера, чтобы по обычаю, принятому в еврейских семьях, показать мне какую-нибудь из шиллеровских пьес. В моём случае это был «Вильгельм Телль». Я живо помню празднование шиллеровского юбилея в 1909 году в Немецком театре, где Йозеф Кайнц в переполненном зале даже не декламировал, а «исполнял» «Песнь о колоколе». Родители позаботились о том, чтобы мы все своими глазами увидели это торжество, надеясь, что оно произведёт на нас сильное впечатление. На меня, однако, это представление не оказало сильного эффекта, я и вообще остался в высшей степени равнодушен к театру.

Я прочёл немало театральных драм (например, всего Ибсена и большинство пьес Стринберга), но никогда не испытывал потребности увидеть их на сцене. Моя мать, которая буквально бредила театром, иногда отправляла меня в Шиллер-Театр-Ост на Валльнерштрассе, где шли пьесы Шиллера, Гёте и Клейста. Пару раз я побывал в театре Талия, в минутах ходьбы от нашего дома, в котором давали преимущественно оперетты. Там за несколько лет до начала Первой мировой войны я увидел восходящую звезду Фрици Массари в одной оперетте, единственной, что я посетил в Германии до моей эмиграции. Но это не значит, что я совсем не был знаком с популярными опереттами, которыми в то время все увлекались. Они помимо моей воли вливались мне в уши из граммофонов, с оркестровой музыкой на катке в Ботаническом саду на Потсдамер Штрассе или в ледовом дворце рядом с Байрише плац. Моя память отличается невероятной восприимчивостью к вещам излишним (до сих пор мне, к сожалению, свойственной), так что я и теперь могу мурлыкать про себя песни времён гимнастического клуба, которые мы распевали, маршируя на занятиях. К несчастью, мне так и не довелось встретить ангела, который заменил бы в моей памяти все эти и им подобные запасы на нечто более насущное. Среди множества магических рецептов, которые я изучил в своей жизни, я не нашёл ни одного, который помог бы мне совершить подобный обмен.

Байрише плац. Берлин, Западный Шёнеберг. 1910-е. Почтовая открытка

Прожив в Мюнхене, городе театров, два с половиной года, я, как ни трудно в это поверить, побывал в театре всего два раза. Зато в 1920 году я свёл там знакомство с великим режиссёром Эрихом Энгелем, который работал тогда в Каммершпиле. Но побудила меня к этому знакомству не любовь к театру, который оставлял меня равнодушным, а Роза Окун, русская еврейка из Гамбурга, близкая подруга моей будущей первой жены Эльзы Бурхардт. Энгель с первого взгляда страстно влюбился в эту девушку, излучавшую непобедимое очарование, и не оставлял её в течение двадцати лет вплоть до самой её смерти. Энгель, маленький и пухлый, с ярко выраженными еврейскими чертами, при том что из еврейских предков имел лишь одну бабушку, которой, правда, чрезвычайно гордился. Он живо интересовался всем, имеющим отношение к философии, мы с ним и тогда, и позже, когда я наезжал из Израиля в Берлин, вели долгие дружеские споры. В нацистские времена он очень бережно относился к Розе (которую всегда называл Соней). Она умерла от тяжёлой болезни.

Необычным явлением был маленький еврейский театрик братьев Херрнфельд, расположенный в пяти минутах от нашего дома. Оба брата, прекрасные артисты, впрочем, крещёные, круглый год представляли еврейские юморески для публики почти исключительно еврейской, – только она и могла оценить жаргон и интонации этих пьес, которые, как правило, держались в репертуаре очень подолгу. Однажды я повидал там некий образчик такого залежалого товара, успешную пьеску «Калабрийская партия», возмутившую моего отца, убеждённого, что подобные вещи лишь возбуждают антисемитизм – словно бы антисемитизм только братьев Херрнфельд и ждал.

Гораздо сильнее, чем театр, меня в эти предвоенные годы, главным образом, начиная с 1909-го, привлекал кинотеатр, находившийся на Коммандантенштрассе, в конце Нойе Грюнштрассе. Этот кинотеатр назывался тогда у публики «мерцалка». Но зрители не ожидали там какой-то единой твёрдо установленной программы: билеты разделялись по номерам соответственно разным программам и времени, которое человек был намерен там провести. К примеру, покупаешь билет с номерами 8–13, и как только объявят последний номер, 13, ты должен встать и выйти из зала. Фильмы, надо сказать, там шли бесконечно длинные; Аста Нильсен и Макс Линдер, фигуры которых до сих пор стоят у меня перед глазами, играли в криминальном или гротескном жанре, и экран при этом мерцал с такой силой, что у многих болели глаза. Всё было нацелено на то, чтобы вызвать у зрителей смех или ужас, и все движения – возможно, из-за уже тогда невообразимо устаревшей примитивной техники съёмки – выглядели чрезвычайно комично. Во время войны я практически перестал ходить в кино, и лишь в 1918–1919 годы, когда я жил в Берне, мы с кузиной Лони снова туда зачастили. В то время перед главным фильмом крутили короткометражки с Чарли Чаплином, всё больше привлекавшие публику. Когда я себя спрашиваю, какие наиболее значимые фильмы сохранились в моей памяти с юных лет, вспоминается лишь антинемецкий военный фильм «Четыре всадника апокалипсиса» и экспрессионистский шедевр «Кабинет доктора Калигари». Как ни равнодушно я отношусь к литературным произведениям экспрессионизма – к поэзии всё же лучше, чем к прозе, – этот фильм не перестаёт меня восхищать, и я неоднократно пересматривал его впоследствии.

Кадр из американского немого фильма «Четыре всадника апокалипсиса». Режиссёр Р. Ингрэм, 1921

Между мною и отцом с ранних лет пролегла полоса отчуждения, которая c годами лишь расширялась. Несравнимо бо2льшую роль в моей жизни играла моя мать Бетти. Каждый день в девять утра, когда я давно уже сидел в школе, она уходила в нашу типографию и возвращалась домой лишь пообедать и немного отдохнуть, а потом два-три раза в неделю опять шла работать ещё на два часа, так что за весь день мы виделись очень мало, – и всё же её присутствие в доме ощущалось очень остро. Между 1913 и 1917 годами, когда я оставался единственным ребёнком в семье[9], она после обеда (за который отвечала кухарка, получавшая от неё по утрам меню на три блюда) позволяла мне себя «укладывать» (её словцо). Действие состояло в том, что она растягивалась на очень красивом шезлонге в спальне, я же укрывал её большим покрывалом из верблюжьей шерсти, которое до сих пор у меня сохранилось. Она доставала из ящика одну-две плитки шоколада и давала мне, я же вёл с ней долгую, минут на десять-пятнадцать, беседу, выкладывая перед ней все свои накопившиеся критические замечания.

Моя мать – а она не любила обращения «мама», предпочитая «мать», – до конца дней обладала великолепной стройностью фигуры и оставалась весьма элегантной. Она была прирождённой журналисткой, выражалась в высшей степени метко и по существу, поэтому в эпоху, когда женщин к подобным профессиям не допускали, несомненно, упустила своё призвание, хотя могла бы с блеском быть принята в издательский дом Ульштайн. Она писала прекрасные письма, нередко большие статьи для литературного приложения газеты, и всегда каллиграфическим почерком. У меня хранится несколько связок её поздних писем в Иерусалим. Кроме того, она была неизменным поэтом нашей семьи и с великой лёгкостью плодила стихи и пьесы семейной тематики, которые мы, четверо братьев, разыгрывали по случаю разных свадеб и других семейных событий в период между 1903 и 1908 годами. Меня при этом крайне бесило, что я, как самый младший, почти всегда принуждён был представлять девиц, для чего меня наряжали в прециозные платьица моей кузины Марго, практически моей ровесницы. Меня это чрезвычайно коробило. Мать также довольно много читала, по большей части романы и стихи, причём её интересы простирались от Шиллера до Рихарда Демеля, включая также Эмиля Верхарна, во многом прекрасно переведённого Стефаном Цвейгом. Георге и Рильке, по её признанию, были для неё слишком утончённы. Из её литературных талантов я извлёк для себя большую выгоду.

Братья Шолемы в восточных костюмах. Слева направо: Герхард (Гершом), Райнхольд, Эрих и Вернер. На свадьбе дяди Теобальда Шолема. Берлин. Сер. 1900-х

Многие темы, которые я получал для домашних сочинений в старших классах, вызывали у неё интерес, и если ей какая-то особо нравилась, она говорила: это я сама напишу. И она действительно великолепно выполняла задание. Весной 1914 года, когда я уже с головой был погружён в тематику иудаизма и всё своё свободное время посвящал изучению иврита, нам задали тему для большого сочинения «Рейн, свидетель немецкой жизни», отведя для его написания четыре недели. Меня эта тема нимало не интересовала, зато мать пришла от неё в восторг. «Предоставь это мне», – сказала она. «Но ты должна будешь обязательно упомянуть еврейские гонения во время Первого крестового похода, избиение евреев в Майнце, Вормсе и Шпайере!» Возражений у неё это не вызвало, и она сочинила для меня потрясающий лирический монолог, в котором «Отец Рейн» описывает то, что происходило на его берегах, и заканчивает патетическим стихотворным пассажем (из Эрнста Вольцогена): «О, глас глубочайшей молитвы есть труд. / Кто всё понимает, и это поймут. / Его ты отыщешь в трудах». Я получил «за поэтическую форму» лучшую оценку и до сих пор храню эту памятную тетрадь. Учитель немецкого спросил тогда: «Где вы почерпнули эти чудесные стихи?»

У матери был счастливый темперамент и к тому же легко приспособляемый характер, что позволяло ей без особых затруднений находить себя в любом обществе и окружении. Поначалу это приводило к конфликтам между нами. Мне нередко доводилось бывать с нею вместе у кого-нибудь в гостях, и должен сказать, что она, недолго думая, в разных местах высказывала мнение, пусть и несовместимое с её прежними суждениями, но всегда угодное хозяевам дома. На мои упрёки, недостатка в которых, при моём-то формирующемся характере, никогда не было, она отвечала словами, которые до сих пор звучат у меня ушах: «Не упрекай меня, сынок». И лишь гораздо позже, когда разразилась череда конфликтов между мной и моим братом Вернером, и груз этих раздоров лёг больше на её плечи, чем на наши, я понял её главное желание: создать покой вокруг себя. Ради этого она шла на большие жертвы. Выше я сказал, что у неё был счастливый темперамент, однако я до сих пор так и не знаю, была ли она счастлива. Она страстно любила путешествовать, и поскольку наше семейство становилось год от года более состоятельным, могла позволить себе какую-нибудь поездку два, а то и три раза в год. Но путешествовала она всегда одна либо с какой-то из своих подруг, а во время больших каникул – с нами, детьми, позднее же, после 1904 года, больше всего со мной и братом Вернером. Так и получилось, что между 1909 и 1914 я четырежды с ней путешествовал. Мы с ней побывали в Швейцарии – в Лугано, на курортах Бриенцского озера и высоко в горах в долине Мадеранерталь, где и застало нас начало Первой мировой войны. Отец приезжал к нам иногда в конце недели, если находился не слишком далеко от Берлина, а также на последнюю неделю больших каникул.

Среди близких родственников она конечно же пользовалась исключительной любовью. Этому помимо спокойного и весёлого нрава, а равно безупречно складной и остроумной речи способствовало ещё и то, что она, будучи много старше остальных дядей и тёток, никогда этого не подчёркивала, и таким образом уважение к старшим само собой перетекало в доверительное отношение к ней. Жаркие споры о социализме, сионизме или по поводу отношения к Первой мировой войне, которые вскорости заняли столь большое место в нашей жизни, никогда не подталкивали её к страстному или даже просто твёрдому отстаиванию той или иной позиции. Она с пониманием относилась к обеим сторонам, сама же никогда ничем себя не связывала – ни себя, ни других. Я не мог на неё за это не обижаться – был для этого слишком азартен и безапелляционен, она же на самом деле, не могу этого не признать, даже в весьма непростых обстоятельствах сделала для меня очень много, даже и под угрозой горьких супружеских раздоров.

II

Еврейская среда

Самой живописной личностью в нашем семейном кругу был дядя Теобальд, младший десятью годами брат моего отца и, как я говорил, единственный среди нас сионист, ставший таковым ещё до своей женитьбы. В нашей среде, целиком настроенной весьма антисионистски, он составлял энергичную оппозицию, и задолго до того, как я пришёл в собственный разум, в семье разгорались с ним по этому поводу бурные дискуссии. Отец изредка печатал еврейские книги, по большей части беллетристику (чаще всего для издательства З. Кронбаха), а также несколько лет – еженедельник еврейской тематики, редактируемый человеком с необычной двойной профессией: Макс Альберт Клаузнер был весьма компетентным гебраистом и имел общее еврейское образование; в совсем юном возрасте он эмигрировал из Польши в Германию, где пользовался известностью как еврейский писатель и публицист. Помимо этого он вёл и другую деятельность, уж не знаю, основной она была или побочной, – в течение многих лет состоял тайным агентом и советником Министерства иностранных дел по особо деликатным поручениям в России, о чём мать позже доверительно сообщила мне под условием полного молчания. “Israelitische Wochenschrift”[10] выходил приблизительно десять лет, и вскорости после его закрытия я заинтересовался иудаизмом. Этот журнал имел, помимо прочих, то преимущество, что многие регулярно публикуемые объявления оплачивались в нём не наличностью, а “in naturalibus[11]”.

Обложка журнала “Israelitische Wochenschrift”. Выпуск от 25 января 1901

Поэтому к нам бесплатно поступали не только двадцать томов Энциклопедического словаря Мейера[12], но и нередко то, что мать называла «рекламной колбасой». Сестра моей матери очень тесно дружила с дочерями Клаузнера[13], поэтому эти и некоторые им подобные издания их отца попадали в наш дом. Само собой разумеется, что Еженедельник был выраженно антисионистским, и в последние годы перед войной я с большим раздражением листал эти толстые тома, однако отец пропускал мимо ушей все мои возражения.

Совсем другое дело дядя, который вместе с другим братом вступил во владение дедовской фирмой. Начиная с 1905 года Сионистская организация стала его крупнейшим заказчиком. Так, он печатал два немецкоязычных органа этого движения, “Jьdische Rundschau”[14], рупор сионистского единства Германии, который позднее, под руководством Роберта Вельча, одного из виднейших журналистов того времени, сыграл важную роль в истории немецкого еврейства. Вдобавок между 1911 годом и началом Мировой войны к нам попадала газета “Die Welt”[15], центральный орган Сионистской организации, основанная Теодором Герцлем. Когда я начал интересоваться этой проблематикой, я раз недели в две бегал на главную улицу Шёнеберга, чтобы забрать накопившиеся номера.

Дядя был неудавшимся учёным. Помыслы его клонились к изучению истории и этнографии, и книжный шкаф дубового дерева в его квартире в районе Фриденау был наполнен книгами о Дальнем Востоке, Японии, Китае, Тибете, Индии, а также о буддизме и исламе. Это он познакомил меня с «Буддийским катехизисом» Субхадры Бхикшу (знаменитого Фридриха Циммермана), первой книгой о дальневосточной религии, которую мне довелось прочитать. Когда дядя вошёл в достаточный возраст и сдал экзамены, позволившие сократить его военную службу до одного года (а учился он со своими братьями в той же школе, что и я со своими), финансовые трудности заставили его оставить школу и пойти учиться ремеслу, с которым он постепенно хорошо сжился. Все братья Шолемы по настоянию родителей ещё год посещали религиозную школу при одной маленькой синагоге, но лишь мой дядя получал огромное удовольствие, научившись, во всяком случае, бегло читать ивритские тексты, напечатанные с огласовками, главным образом, Сидур и пасхальную Агаду. И хотя бо2льшую часть прочитанного он едва ли понимал, всё-таки они с братьями наизусть знали традиционные мелодии, которых они наслушались в родительском доме в пятничные вечера и в Седер.

Внешне дядя был очень похож на отца, энергию, ум и хозяйственную жилку унаследовал от матери. Вообще говоря, он очень твёрдо отстаивал свои взгляды, но при этом всегда заботился о согласии внутри семьи, что в нашем случае и при столь большой разнице в возрасте между ним и моим отцом было далеко не просто. Сионизм он воспринимал как некое душевное освобождение, которое выражалось у него несколько парадоксальным образом. Он был одним из основателей гимнастического клуба «Бар-Кохба» и в 1903 году выступал перед Теодором Герцлем на Сионистском конгрессе в Базеле[16]. Фотография гимнастической команды, выстроившейся вокруг Герцля, висела у него в гостиной.

Дядя был изрядный чудак. Его оппозиционность в отношении братьев в моём восприятии выражалась не столько в идеологических разногласиях, которые, очевидно, проявились задолго до моего взросления, как в том, с каким удовольствием он, во время наших пятничных ужинов, употреблял специфически еврейские обороты, а порой и солецизмы. Это были остатки идиша, которым его предки в Силезии и Познани владели ещё совершенно свободно, и те смешанные чувства, с которыми вся компания воспринимала дядины языковые опыты, похоже, лишь подогревали его творчество в этой области. Для еврейской буржуазии поколения моих родителей использование подобных оборотов (с ашкеназским выговором) в семейном кругу было чем-то абсолютно привычным. Но в обществе никто из них такого себе не позволял. Дядя за пятничным столом разбрасывал эти фразы среди домашних как некие пароли.

Группа гимнастов на IV Сионистском конгрессе. Базель. 1903

В его квартире на видном месте висел ящик от Еврейского национального фонда для сбора денег на покупку земли в Палестине. Если он выигрывал какой-то спор с братьями, проигравший должен был бросить в ящик одну марку.

В идее гимнастического клуба, которому было предназначено наполнить содержанием ужасную формулу Макса Нордау «мускулистый иудаизм»[17], выражалось стремление к физическому обновлению еврейства. И в этой идее дядя, сам чрезвычайно от всего этого далёкий, находил род успокоения, для меня совершенно непостижимым образом. Формула эта раздражала меня с самого начала, и хотя он, как только я обнаружил симпатию к сионизму, стал упорно уговаривать меня вступить в такой клуб, я всё же не мог насытить гимнастикой по рецептам папаши Яна[18] свою еврейскую жажду знаний и постижения мира. В результате, повзрослев, я стал относиться к дяде более осторожно. Его мятущаяся натура вызывала во мне большую симпатию, однако свойственное ему, как мне казалось, далёкое от реальности ви2дение сионизма всё сильнее меня раздражало. При этом был ему весьма признателен за то, что во время войны, когда я вступил в тяжёлый конфликт мировоззренческого характера со своим отцом, он принял мою сторону. В те времена этот выбор был далеко не самоочевиден. Но по-настоящему глубокую внутреннюю связь я ощущал с тётушкой Хедвиг, главной моей опорой во всём семействе. Мои тогда ещё смутные, но несомненные стремления к духовной сути сионизма находили у неё дружескую поддержку. Когда во мне зародилась эта склонность, ей не было ещё тридцати, и между нами установились подлинно доверительные отношения. В годы войны, да и позже я частенько наведывался к ним на Фриденау, мы вместе обедали, и когда дядя удалялся немного отдохнуть, я обсуждал с ней все вопросы еврейской тематики, которые меня занимали. Сразу после войны она взяла в дом для ухода за двумя своими дочерьми, моими маленькими кузинами Евой и Диной, молодую девушку.

Эстер Дондикофф, симпатичная и весьма привлекательная, свободно говорила на иврите, родом была из какой-то еврейской деревни в Эрец-Исраэль, а в Берлин приехала, чтобы выучиться на воспитательницу детского сада. Она учила мою тётю ивриту и распевала малышкам еврейские песенки, популярные у неё на родине. Позже она вышла замуж за Моше Смилянского, одного из самых уважаемых и здравомыслящих людей еврейской Палестины, который с великой энергией долгие годы содействовал еврейско-арабскому диалогу.

Еврейский детский сад. Иерусалим. 1916

Дети, ухаживающие за посадками. Иерусалим. 1916

Тётка моя пришла в восторг, узнав, что я решил сразу по окончании учёбы уехать в Палестину. Она, без сомнения, и сама с удовольствием бы уехала. Препятствовали этому лишь расчёты дядюшки, крайне осмотрительного в делах: он сомневался, что сможет на новом месте учредить большую типографию, достаточно рентабельную для поддержки семейства. Таковы были планы начала двадцатых годов, всплывавшие в наших разговорах до моего отъезда. Когда Гитлер пришёл к власти, обе мои кузины уехали в Палестину, а в 1938 году за ними последовали и дядя с тёткой, и это была единственная ветвь нашей семьи, осевшая на этой земле.

Теперь я хотел бы сказать несколько слов об ассимиляции как явлении, которое в годы моей юности занимало столь большое место в жизни немецкого еврейства. Формировалось оно весьма многочисленными факторами.

В начале века молодой еврей, если только он не принадлежал к строго ортодоксальному меньшинству, сталкивался с проблемой нарастающего духовного раздробления еврейства. В самой атмосфере было растворено нечто привнесённое извне, нечто рассудочное, в котором диалектически совмещалось стремление к отказу от своего Я и – одновременно – к сохранению человеческого достоинства и верности себе. Некий осознанный разрыв с иудейской традицией, осколки которой, разнообразнейшие и порой самые диковинные, по-прежнему сохранялись в спорадическом состоянии. С этим сочеталось (не всегда осознанное) желание прорваться в мир, который должен был прийти на смену этой традиции. Образ этого мира дробился в столь же разнородных представлениях, какие господствовали в нееврейской среде. Надежда на общественную эмансипацию (которая предположительно должна была последовать за эмансипацией политической, в целом завершившейся в 1867–1870 годы), частично вкупе с надеждой на ассимиляцию в немецком народе, питаемая и оживляемая примером нееврейских борцов за такую же эмансипацию, – находилась в конфликте с опытом растущего антисемитизма, причём опытом сильно дифференцированным. И лишь хорошее воображение, позволявшее принимать желаемое за действительное, позволяло игнорировать этот опыт. Таковы были многочисленные факторы, вполне органичные в условиях того времени, факторы, которые нельзя теперь недооценивать. И это в первую очередь относится к поколению 1850–1880-х, единственному в немецкой буржуазной среде, в котором преобладал классический либерализм. И всё же в поколении моих родителей гнездился ещё более опасный и чреватый серьёзными последствиями фактор, осознали который лишь те (их было довольно много), кто в результате шока или относительно медленного развития сумел избежать этого феномена. Я говорю о самообмане, уразумение коего стало одним из ключевых переживаний моей юности. Утрата трезвого мышления в том, что непосредственно касается их самих, свойственная большинству евреев, при том что в других сферах жизни они обнаруживают высокую меру разума, критичность и проницательность, которыми окружающие справедливо восхищаются или воспринимают их негативно. Эта способность к самообману составляет одну из важнейших и самых мрачных черт, свойственных взаимоотношениям немцев и евреев.

Еврейское остроумие вполне могло распознать и артикулировать этот самообман в его историческом обличье, и только оно и могло облегчить его осознание в умах большинства. Количество еврейских анекдотов на эту тему бесконечно. Сегодня, однако, уже трудно бесстрастно читать наиболее яркие свидетельства самообмана такого рода, отражённые в писаниях Германа Когена, Фрица Маутнера и язвительнейшего Константина Бруннера, племянника главного раввина Гамбурга. Все трое были в своё время известными философами. В этой литературе есть нечто жуткое, и беда в том, что заметно это стало не только теперь, когда всё уже в прошлом, но было заметно и в ту пору, когда их ещё публично прославляли. Этот вид самообмана действовал также – уж не знаю, сознательно или неосознанно, – как цензура в некоторых научных публикациях на тему истории евреев в Германии. До сих пор вспоминаю, с каким негодованием я читал в “Zeitschrift fьr die Geschichte der Juden in Deutschland”[19] многочисленные статьи его тогдашнего редактора Людвига Гейгера, экстраординарного профессора Берлинского университета и сына Авраама Гейгера, который был одним из трёх наиболее значительных еврейских учёных XIX века в Германии. Вот где самоцензура превратилась в метод!

Одно несомненно: широкая прослойка, о которой я говорю, равно как её духовные и политические представители, хотели верить в ассимиляцию, в слияние со средой, которая в целом относилась к ним равнодушно или с лёгкой неприязнью. Верно и то, что до известной степени, о которой сегодня можно судить по-разному, немецкое окружение поощряло этот процесс и приветствовало его, тогда как некоторые другие существенные элементы были этим процессом недовольны и обеспокоены. Насколько далеко это заходило, прекрасно отражено в одном высказывании знаменитого социолога и экономиста Вернера Зомбарта, который разрывался между либеральными и антилиберальными воззрениями. Это высказывание, когда оно было опубликовано в 1912 году и широко цитировалось, вызвало у евреев огромный ажиотаж[20]. Смысл его был в том, что равенство в правах и эмансипацию евреев не следует отменять, однако евреи должны, прежде всего в общественной жизни, добровольно от них отказаться. Появившись в канун Первой мировой войны, этот тезис сыграл роль штормового предупреждения более отчётливого, чем вместе взятые сигналы, исходящие от пангерманистов и прямых антисемитов.

Ко времени моего взросления образ жизни ассимилированных евреев уже обернулся изрядной неразберихой. Вот, к примеру, как попал ко мне портрет Теодора Герцля, родоначальника сионистского движения, многие годы висевший у меня в комнате сначала в Берлине, потом в Мюнхене. В нашей семье ещё со времён бабушки и деда (при них-то и воцарилась эта неразбериха) всегда праздновали Рождество. Подавали запечённого зайца или гуся, украшали ёлку, которую мать покупала у церкви св. Петра, одаривали слуг, родственников и друзей. Считалось, что это немецкий народный праздник, в котором мы принимали участие не как евреи, а как немцы. Моя тётя, умевшая играть на фортепиано, исполняла для поварихи и горничной гимн «Тихая ночь, святая ночь», и те заодно с некоторыми из гостей напевали эту берущую за душу мелодию. Ребёнком я это хорошо усвоил, но в последний раз участвовал в подобной церемонии в 1911 году, как раз когда начал изучать иврит. Под ёлкой стоял портрет Герцля в чёрной рамке. Мать сказала: «Раз уж ты так интересуешься сионизмом, мы решили подарить это тебе». С тех пор я на Рождество уходил из дома.

В доме дяди Рождество, естественно, не отмечали, зато справляли Хануку – еврейский праздник огней, от которого и произошло церковное Рождество. Праздник этот возник после победы восстания Маккавеев против эллинизации (иначе говоря, ассимиляции!), попытка которой была предпринята сирийским царём, и последующего очищения иерусалимского Храма от эллинистических идолов. Сионисты сильно его популяризировали, и вышло так, словно Маккавеи и были пионерами сионизма. В рождественский сочельник устраивалcя так называемый большой маккавейский бал для тех холостых и незамужних, кто не хотел праздновать Рождество с родителями. Самим Маккавеям было бы что возразить против этого странного изобретения, как и многого другого, что позднее вошло в обиход под их именем. Как-то раз, ещё в военные годы, я пришёл к дядюшке на Хануку и стал расспрашивать его дочек, откуда у них такие прекрасные подарки. Ответ был: «Это нам добрый дедушка Ханукалий принёс!» – персонаж, произошедший от рождественского деда. Дядя также всегда навещал нас на Хануку, и хотя ханукальных свечей у нас не зажигали и «Маоз цур», широко популярную тогда еврейскую песню, не пели, он – вот ведь ирония! – приносил мне и родителям пакетик имбирных коржиков и вместо вкусного рождественского кекса плетёную халу с морковной обсыпкой.

Портрет Теодора Герцля

Принятие христианства не играло в этом обществе никакой роли. В семьях Шолемов и Хиршей с 1831 по 1933 год было совершено, насколько мне известно по доступным документам, всего два крещения. Крестили двух девушек 20 и 30 лет с одинаковым именем – Тереза Шолем. Одна из них пережила Вторую мировую войну в Позинге как жена солдата-католика и «неарийка», выполняя принудительные работы на мюнхенском военном заводе, и как только в Мюнхене снова утвердился раввин, а я предоставил ему свидетельство её происхождения (когда в 1946 году я приехал со своей миссией в Германию, а в 1949 посетил Мюнхен[21]), снова вернулась в иудаизм. С другой стороны, смешанные браки, особенно с 1900 или около того, все больше становились проблемой. Кузина моей матери, оставаясь иудейкой, вышла замуж за христианина, который, однако, через несколько лет её бросил, так что обе её дочери, Ирма и Лони (в дальнейшем я с ней тесно подружился), хотя при рождении обе, скорее всего, были крещены, выросли в чисто иудейской среде и до конца своей жизни так и не могли понять, к какой религии принадлежат.

Обложка журнала “Neue Rundschau”. Январь 1904

Двадцатью годами позже случился ещё один смешанный брак, притом очень памятный. Сестра моей матери, о которой я упоминал как об одной из первых женщин в Берлине, кому была разрешена врачебная практика, в 1911 году вышла замуж в свои 38 за коллегу на 10 лет младше её. Родители невесты к тому времени уже умерли, а его родители приняли этот брак с еврейкой в штыки. Но и наша семья оставалась ему чужой. Обе стороны были исключительно вежливы и взаимно предупредительны, но теплоты в их отношениях не было, и супруги всё больше отрешались от остальных. Они жили вдвоём в районе Фриденау как бы в башне из слоновой кости, можно сказать, за углом от моего сионистского дядюшки, но никакого общения между ними не сложилось. Домик, который они снимали, был полон образцов дальневосточного искусства: повсюду будды, бодхисаттвы… Это был настоящий маленький музей, со всех сторон окружённый очаровательным садом с мраморными колоннами. Всюду культура, культура, культура… А изысканные журналы вроде “Neue Rundschau”[22] или “Sozialistische Monatsheften”[23] были для них чем-то вроде насущного хлеба. Они ограничили своё общение маленьким дружеским кругом, состоявшим из одних евреев, однако не извлекавших из своего еврейства либо почти, либо и вовсе ничего. Моя мать вместе с братом Хансом Хиршем, химиком по профессии, частенько хаживала туда, но нас, детей, брала с собой очень редко, а возвратившись домой, то и дело вздыхала, однако в объяснения не вдавалась. Час испытаний пришёл в 1933 году.

Хорошенько подумав, дядя, после двадцати лет супружества, обнаружил в себе «арийца» и попросил тётю Кэти о разводе, чтобы жениться на немке. Так моя тётушка оказалась в Терезиенштадтском гетто, где и умерла. Мне передавали, что в своё время она спросила моего отца, стоит ли выходить замуж по велению сердца. Его ответ был: «Десять лет проживёшь счастливо, а потом он тебя бросит». В действительности её счастье продолжалось вдвое дольше.

Проблема смешанных браков предстала с ещё большей остротой, когда мой брат Вернер, ставший позднее депутатом Рейхстага от компартии, женился в конце войны на своей подруге Эмми Вихельт, девушке из рядов Социалистической рабочей молодёжи. Мать отнеслась к этому равнодушно, отчасти даже благожелательно, и часто приезжала к ним в гости, пока новая семья жила в Берлине, в задней пристройке одного дома в Ганзейском квартале, населённом преимущественно еврейской буржуазией. Отец, чья идеология, вообще говоря, должна была подталкивать его к одобрению смешанных браков, после короткого формального визита семьи напрочь отказался видеть сына и его жену. Я же оставался со своей невесткой, которая пребывала активной коммунисткой вплоть до самого прихода Гитлера к власти, во вполне добрых отношениях.

Как же мне описать своё изумление, когда много позже, в 1960-е годы, она мне сказала: «Почему только Вернер не увлёк меня в иудаизм!» Я ответил: «Но ведь вы же оба были коммунистами! Он сам покинул еврейскую среду, точно так же как ты покинула Церковь». «Ну и что! – ответила она с наивностью, которой мне было не понять, но которая всю жизнь была ей защитой. – Лучше бы он так сделал». За год до своей смерти она обратилась в иудаизм – желала хотя бы похороненной быть среди евреев.

Когда в начале нынешнего столетия в Германии вошёл в моду граммофон, отцу удалось получить крупный заказ на печать этикеток для пластинок. Он купил несколько необходимых для этого типографских прессов и, как сам с гордостью рассказывал домашним, рассылал не только больше половины этикеток для граммофонных пластинок, производимых в Германии, но и получал много заказов из-за рубежа. Мой старший брат упоминал заказы из Парижа, Варшавы и Лондона, где у нас были налажены прочные связи с тремя крупными фирмами, поскольку мы действовали быстрее наших лондонских конкурентов. Нужные каталоги у нас были, и заказы по выбранным номерам приходили по телеграфу к полудню четверга. В субботу посылки доставлялись на почту, и уже утром во вторник уходили лондонским клиентам. (Так в те времена работала почта!) Разработанная отцом схема действовала бесперебойно, и это серьёзно повышало благосостояние нашей семьи. С началом войны все эти выгодные связи порушились, но отец отнюдь не растерялся. У него возникла новая идея. Уже не один год он активно участвовал в работе больничной кассы типографской отрасли (кассы, учреждённой предпринимателями и работниками) и был хорошо знаком с проблематикой управления, бухгалтерского учёта и взаимоотношений с профессионалами в данной области. Поэтому он основал издательство по выпуску бланков, необходимых для многочисленных административных отправлений, и подобрал специалиста на пост директора. Они разослали свои материалы и образцы во все больничные кассы, которые тогда имели самые прочные связи. Это новое предприятие имело большой успех. Хорошо помню, как по сертификату этого так называемого «Издательства Бланк» я приобретал научную литературу со скидкой 40 процентов, всегда предоставляемой в книжной лавке, так что моя математическая библиотечка стала неограниченно разрастаться. Эта отцовская инициатива позволила ему продержаться в военные годы, когда клиентура уменьшалась и заказы таяли. Оба моих старших брата, Райнхольд и Эрих, которых в течение многих лет прочили в преемники отцовского дела, как раз в 1914 году, когда отец особо надеялся на их помощь, были призваны в армию. Таким образом, основная тяжесть дела по-прежнему лежала на нём, что при его дряхлеющем сердце сказывалось вдвое сильнее. Братья Райнхольд и Эрих многие годы провели в типографиях Парижа и Лондона, тесно сотрудничавших с нашей типографией, куда были посланы для приобщения к профессии и иностранным языкам, поэтому я в годы самого бурного личного развития, с 1909 по 1920, общался с ними очень мало, а с Райнхольдом – практически никогда. Правда, моей первой поездке в Париж на пасхальные гимназические каникулы в апреле 1914 года поспособствовал Эрих, который жил тогда в Париже. Но по-настоящему близкие отношения связывали меня с братом Вернером, который был двумя годами старше меня и обладал весьма беспокойным характером, что уже в раннем возрасте вылилось в его конфликт с семьёй. Это и побудило родителей, кажется, в 1908 году послать его на 2–3 года в школу Самсон в Вольфенбюттеле. Эта школа представляла собой еврейский интернат, совмещённый с реальным училищем, и была основана сто лет назад, во времена, когда Вестфалия была королевством. Многие еврейские коммерсанты в западных частях Германии, скототорговцы и торговцы мясом посылали туда своих детей, и мой брат наблюдал там настоящий разгул религиозного ханжества и фальшивого патриотизма, внушавшие ему глубокое отвращение. Школа эта носила ярко выраженный национально-немецкий характер, хотя кое-какие из основных еврейских ритуалов, как еврейская (укороченная) ежедневная молитва или кошерная кухня, всё же сохранялись. На каникулах я выслушивал от брата, уже тогда начавшего испытывать на мне свою риторику, разные цинические реляции и сердечные излияния. Он, наконец, добился, чтобы его вернули в Берлин, и поступил в другую школу (не ту, где учился я), но спустя два года разразился новый скандал. Я в то время довольно быстро тянулся вверх, он же оставался коротышкой, однако в чертах его лица явно отражался не по возрасту высокий интеллект, и в этом сказывалась сама его сущность. Нас, подростков, ожидали тогда схожие, пусть и подтолкнувшие нас в абсолютно разные стороны потрясения и конфликты, которые, при всей их противоположности, всё больше нас сближали.

Берлин в те предвоенные годы оставался, в сущности, очень мирным городом. В ранние мои школьные годы мы добирались в гости к родителям матери в Шарлоттенбург на конке от Купферграбена через Тиргартен, который был тогда настоящим парком, очень большим. Город поначалу был асфальтирован только наполовину, и во многих его кварталах, особенно в восточных и северных частях, раздавался грохот омнибусов на конной тяге по булыжной мостовой. Первые автобусы стали великой сенсацией, и даже забраться в нём на второй ярус было заветным наслаждением. Вся эта городская ситуация стала для меня особенно наглядной, когда (примерно в 1909 году) в моду вошли роликовые коньки, и я на роликах в летние месяцы начал исследовать берлинские улицы. Ни один полицейский не останавливал двенадцати- или тринадцатилетних мальчишек, которые на самых оживлённых улицах (а таковых было совсем немного) протискивались в неразберихе повозок, автомобилей и трамваев, и лишь на считаных особо нагруженных перекрёстках, как, скажем, на пересечении Фридрихштрассе с Лейпцигер Штрассе или с Унтер-ден-Линден, транспортная полиция делала слабые попытки регулировать движение. Вот таким-то образом я тогда вдоль и поперёк изъездил весь Берлин, точнее, его асфальтированную часть, отправляясь в путь, как правило, поздним вечером. Тогда же, в сентябре 1910 года, я, поддавшись порыву упрямства, о котором потом горько пожалел, продал все свои детские книжки букинисту на Валльштрассе, так как решил собрать «настоящую» библиотеку. Я тогда горячо интересовался историей, мои математические склонности ещё не дали о себе знать в полную силу. Их развитием я обязан влиянию моего многолетнего учителя математики Франца Голдшайдера, брата знаменитого медика из Берлинского университета. Это был единственный преподаватель в нашей школе, что-то значивший для меня и оказавший на меня немалое влияние. До сих пор вспоминаю его первые уроки, его острую отточенную речь, полную скептической иронии. Всё это совершенно меня пленило. Математических книг в библиотеке моих родителей, разумеется, не было, зато на почётном месте стояло девятнадцатитомное собрание «Всемирной истории» Шлоссера, один из главных трудов либерального историописания, довольно популярного в Германии. Я прочёл эти тома буквально запоем, чего нельзя сказать о стоявших выше в два ряда классиках издания Библиографического института И. Мейера. Слишком уж их было много, и это внушало подростку известную опаску. Вместо этого я стал покупать по большей части исторические сочинения и переводы античных историков из двух серий, которые по праву пользовались большим успехом у широкой публики: из библиотечки “Reclam”, каждый выпуск которой стоил двадцать пфеннигов, и из коллекции Гёшена, где за восемьдесят пфеннигов можно было купить учебник в матерчатом переплёте по самым разным предметам. Позже я стал покупать также великолепные начальные курсы по некоторым математическим дисциплинам, которые не преподавали в школе, но я сам познакомился с их основами, учась уже в старших классах. Насколько помню, я прочитал множество книг по истории, прежде чем впервые открыл роман. Теперь, пожалуй, можно сказать, что в этой последовательности есть своя символика.

Лейпцигер Штрассе. Берлин. 1906

Родители по утрам и днём были заняты в типографии, где мать вела бухгалтерию и присматривала за работой канцелярии в целом. Получалось, что они предоставляли нам, детям, и особенно мне, младшему ребёнку, полную свободу действий. Моя свобода была примерно на год, в 1910, ограничена лишь тем, что дважды в неделю к нам приходила мадмуазель Жирардо, старая дева родом из Женевы, чтобы учить меня игре на фортепьяно и французскому, так как мать считала начавшиеся школьные уроки французского недостаточными. Уроки фортепьяно обернулись моим полным фиаско, да я и в школе был освобождён от уроков музыки по своей тугоухости – мой голос всегда неприятно выделялся при исполнении чудесных протестантских хоралов. С другой стороны, прогулки вдоль Шпрее (на этот раз действительно пешие) к музейному острову или к Тиргартену давали случай разговориться по-французски. Примерно через год мне, наконец, удалось от неё избавиться.

На прощанье она оставила мне фотографию вороньего пугала с надписью: “Vous m’aimerez quand je n’y serai plus et vous m’ecrirez cela[24]”. Карточку я сохранил, но до письма ей дело пока не дошло. Она была моей единственной «воспитательницей» в жизни. Учёба давалась мне играючи, поэтому у меня оставалось много свободного времени. Не могу вспомнить, чтобы мать или отец пытались в те годы придать моему развитию какое-то направление. Поскольку я приносил домой самые лучшие отметки, я выглядел беспроблемным ребёнком и был предоставлен самому себе. Единственной моей обязанностью было, если днём выдавалась пара свободных часов, сопровождать мать за покупками на Лейпцигер Штрассе и во время её визитов к родственникам и подругам. Я до сих пор вижу её перед собой, в шляпе с пером и в боа на плечах.

Аллея Победы в Тиргартен. Берлин. 1910.

III

Еврейское пробуждение

(1911–1914)

Первый толчок к пробуждению моего еврейского самосознания был вызван интересом к истории. Школьные уроки по иудаизму, на которых в нашей школе даже не требовалось знания иврита и которые в качестве обязательных прекратились по достижении нами четырнадцатилетнего возраста, едва ли подействовали на меня в этом направлении, а родители наши ни меня, ни братьев не отправляли в какую-либо религиозную школу, свободную для посещения, из тех, что учреждала еврейская община. Там я, вполне вероятно, мог бы хоть немного пополнить свои знания. «Еврейская домашняя Библия» Якова Ауэрбаха, из которой мы на занятиях по иудаизму читали лишь избранные фрагменты, произвела на меня по-настоящему глубокое впечатление только первой и сороковой главой Исаии, а беглые пояснения учителя по поводу предстоящих религиозных праздников, о которых я, как уже было сказано, практически ничего не знал, пока жил в родительском доме, не оказали на меня сколько-нибудь серьёзного воздействия. Между тем, как в дальнейшем выяснилось, этот наш зануда-учитель д-р Мозес Бароль, родом из Одессы[25], был крупным учёным и работал библиотекарем на кафедре реформистской раввинской семинарии. Ему, однако, недоставало педагогического эроса[26]. Как-то раз летом 1911 года он показал нам толстый трёхтомник Генриха Греца «История евреев» в популярном издании (без научных дополнений), безусловно, один из самых значительных трудов по еврейской историографии.

Когда я спросил д-ра Бароля, что можно почитать на эту тему, он указал мне на очень солидную (и превосходно упорядоченную!) библиотеку еврейской общины на Ораниенбургер штрассе[27], куда записывали и подростков вроде меня, стоило лишь принести записку от отца или матери (в моём случае это была мать), посредством которой они брали на себя ответственность за своего отпрыска. Многие годы я оставался среди прилежнейших читателей этой библиотеки, и ей я обязан значительной частью своего еврейского образования. Её директор, д-р Мориц Штерн парил где-то в недостижимой для меня высоте, а вот дама, сидевшая на выдаче книг и поначалу поражённая неутомимым читателем-подростком, вскоре окружила его поистине материнской заботой. Так я и пришёл к чтению этой пространной книги, мало того, что неслыханно богатой содержательно, исполненной драматизма, но ещё и написанной увлекательно, доступно и живо. Я проглотил три тома Греца со всё возрастающим интересом и попросил родителей и дядю Теобальда подарить мне на Бар-мицву популярное издание «Истории» Греца заодно с четырёхтомной «Римской историей» Теодора Моммзена.

В XIX веке у неправоверных евреев празднование Бар-мицвы переродилось в некое подражание протестантской конфирмации – там, где оно вообще сохранялось, хотя, надо сказать, в основном это событие по-прежнему отмечали. У каждого еврея свой «Шулхан арух»[28], гласит распространённая еврейская поговорка. Вот и мой отец, который в остальном был абсолютно чужд религиозной практике, решил, что его сыновья к тринадцати годам ещё слишком незрелы, и потому переносил этот праздник на субботу, предшествующую четырнадцатому дню рождения мальчиков, – диковинный образчик его частной теологии. Следуя устоявшемуся обычаю, отец, надев цилиндр, являлся в синагогу, где подростка впервые, а многих и в последний раз в жизни, подзывали к Торе, где он дважды, в начале и в конце процедуры, должен был произнести краткое благословение на иврите, после чего раввин в виду собравшейся общины назидал его хранить верность иудаизму и его идеалам. Вернувшись домой, посвящённый в большинстве случаев получал в дар от родичей некий комплект книг как основу его будущей библиотеки – в основном это были издания классиков, которые, впрочем, зачастую довольно скоро бывали по дешёвке распроданы. Для подготовки к этой церемонии обычно – как и в случае моих братьев – назначали какого-нибудь ученика йешивы, чтобы тот знакомил мальчиков с необходимыми правилами и церемониалом (особенно возложением филактерий), а также натаскивал их в ивритском тексте благословения. Братья, которые уже успели позабыть иврит, записывали себе текст латинскими буквами и проставляли ударения. (Часто бывало и так, что человек за эти часы выучивался читать еврейский текст с огласовками.)

Что до меня, в моём сознании произошёл сдвиг. Глубокое впечатление, которое произвело на меня сочинение Греца, зажгло во мне желание выучить иврит. Итак, после окончания летних каникул я вместе с моим одноклассником Эдгаром Блумом, с которым я тесно сдружился (в день своего двадцатилетия он был убит на Первой мировой), вместе подошли к нашему преподавателю религии и спросили, не согласится ли он поучить нас чтению на иврите и преподать нам начальные уроки языка. Д-р Бароль был весьма этому рад и с тех пор дважды в неделю после занятий просиживал с нами по лишнему часу. Поскольку мы действительно хотели учиться, дело у нас пошло очень быстро, и через месяц я сообщил родителям, что нанимать дополнительного учителя для подготовки к Бар-мицве мне не нужно, так как я решил изучать иврит, и д-р Бароль научит меня всему, что требуется для этого дня. Отец воспринял это известие примерно так, как если бы я вознамерился брать частные уроки греческого языка, да ещё и бесплатно. Прошло совсем немного времени, когда он понял, во что всё это выливается.

Через несколько месяцев, в начале 1912 года, частные уроки д-ра Бароля прекратились, я решил продолжить обучение в одиночку, но не знал, к кому бы за этим обратиться. Мой друг Эдгар Блум, которого мать послала учиться в религиозную школу, сказал мне, что занятия там очень слабые и, приложив старания, это время можно было бы употребить с гораздо большей пользой. Итак, я накупил себе или взял в библиотеке учебников и сборников упражнений по ивриту, которых и на немецком языке было тогда предостаточно, и в течение пятнадцати месяцев занимался по ним самостоятельно. Во втором ряду книг в нашем книжном шкафу я нашёл популярнейший в Германии молитвенник, сидур «Сефат-эмет»[29] (в который уже раз заново изданный Вольфом Хайденхаймом в Рёдельхайме). Это был экземпляр 1871 года, сохранившийся у меня до сих пор; всё, написанное на его ста сорока страницах, я снова и снова повторял в течение многих лет. Помимо упомянутого, я купил тогда, причём за бесценок, Библию в издании Макса Леттериса в четырёх прекрасно отпечатанных томах. Но далеко не сразу я решился прочитать сначала одну, а потом и все её главы по порядку, на что ушло четыре года моих трудов.

Синагога на ул. Линденштрассе. Берлин. 1920-е

Интерьер синагоги с органом на ул. Линденштрассе. Берлин. 1920-е

Интерьер синагоги на ул. Хайдеройтергассе. Берлин. 1920-е

В это же время я начал регулярно посещать берлинские синагоги, главным образом пятничные службы, которые даже и в так называемых либеральных синагогах, где богослужение шло с использованием органа и участием смешанного хора, проводились ещё исключительно на иврите. Либеральный обряд отличался от консервативного прежде всего тем, что, помимо несущественных сокращений и использования органной музыки, в нём были приглушены или вовсе элиминированы почти все места, где речь идёт о возвращении Израиля в Святую землю, все они заменены некими «общечеловеческими» пассажами. А поскольку я быстро научился понимать тексты молитв, да и органная музыка литургии нисколько меня не отталкивала, эти посещения синагоги производили на меня сильное впечатление и доставляли удовольствие. Сверх того, я мог на этом материале проверять своё продвижение в познании иврита, поскольку уже начал изучение не только отдельных частей еврейской Библии, но и текстов древних синагогальных молитв. Но ещё больше, чем либеральная синагога с органом, что находилась на Линденштрассе, недалеко от нашего дома[30], привлекал меня строго ортодоксальный ритуал Старой синагоги на Хайдеройтергассе[31], в проулке рядом с Нойер-Маркт, где после столетнего изгнания и последовавшего в 1671 году допуска в Берлин в большом количестве селились евреи и где ещё во времена моей юности их было очень много. Здесь не было ни органа, ни женского хора, зато был совершенно прекрасный хор мальчиков. Старинный ритуал производил на меня очень сильное впечатление. Немалую роль в этом играло еврейское пение первого кантора, «королевского музик-директора» Арона Фридмана[32], которое прямо трогало сердце. Поскольку большинство посетителей этой синагоги хорошо понимали текст молитвы и принимали самое живое участие в богослужении, там царило согласие между солистом и прихожанами, какое редко сыщешь в других местах. В некоторых других синагогах также встречались канторы, одарённые поразительными вокальными данными, из этой среды вышло немалое число оперных и концертных исполнителей, как в своё время Герман Ядловкер или Йозеф Шмидт, однако их выступления проходили скорее в атмосфере оперного спектакля, а не религиозного действа. Здесь нужно заметить, что почти во всех синагогах Германии, как традиционных, так и либеральных, чаще всего звучала музыка композитора Левандовского[33] (он был тестем Германа Когена), обладавшая большой притягательной силой благодаря тому, что её традиционная мелодика удовлетворяла вкусам мелкобуржуазной публики XIX века, и лишь теперь её очарование начинает блекнуть в сравнении с мелодиями Восточной Европы.

Лавка “Nathansen & Lamm”. На первом плане – Луис Ламм. Ное Фридрихштрассе, 61–63. Берлин. Нач. XX в.

Невдалеке от Старой синагоги находился известнейший магазин антикварных книг по гебраистике и иудаизму[34]. Там и случился мой первый опыт приобщения к еврейскому книговедению, области, в которой я с годами сделался подлинным экспертом (и не только в том, что касается книг, но и «персон», – знатоки меня поймут). Там же я начал покупать, насколько позволял кошелёк, книги и брошюры по иудаизму, о евреях и их истории, а потом пришла очередь и книг на иврите. Время от времени у меня собиралось достаточно денег, чтобы побаловать себя в книжной лавке Луиса Ламма. Тогда же произошла следующая история с отцом моей тёти Хедвиг, очень состоятельным коммерсантом, который своё свободное время отдавал карточной игре. Мы с матерью встречали Пасху 1913 года вместе с ним в гостинице в Лугано, поскольку врач предписал ему отдохнуть там после болезни. Начисто лишённый чувства прекрасного, он очень скучал и по обыкновению посиживал на террасе отеля, повернувшись спиной к морю и всему великолепному виду. «Если ты, – сказал он мне как-то, – захочешь переброситься со мной в карты, я сделаю тебе хорошее предложение: выиграешь – я плачу тебе твой выигрыш сполна, если же проиграешь, мы об этом забываем». Нечего и говорить, мне это предложение очень приглянулось. Я видел перед собой море и гору книг, которые мне вот-вот достанутся, и приложил все силы, чтобы добиться этого счастья. Итак, я выиграл у него порядочную сумму. Среди книг, таким образом приобретённых, были пять томов Пятикнижия с обширными комментариями рабби Шимшона бен Рафаэля Гирша, которые я, воодушевлённый их своеобразием, самозабвенно принялся изучать[35]. И лишь по прошествии известного времени у меня открылись глаза и ко мне вернулась обычная трезвость.

Гершом Шолем в Гисбахе. Швейцария. 1913

Так во мне возник страстный интерес к прошлому и настоящему иудаизма. Неудивительно, что как раз тогда, в 1911 году, я с особым вниманием отнёсся к расцветающему сионизму, стал читать сионистскую литературу, писания Мозеса Гесса, Леона Пинскера, Теодора Герцля, Макса Нордау, Натана Бирнбаума (введшего в употребление само слово «сионизм»). В том же году мне попала в руки недавно вышедшая брошюра Рихарда Лихтхейма «Программа сионизма», превосходно написанная и содержащая необыкновенно проницательный диагноз ситуации. В этой литературе я нашёл серьёзное подкрепление моим чувствам, в основе своей совершенно аполитичным, был ею весьма воодушевлён и использовал прочитанное в прениях с родителями.

У моего отца, члена жёстко антисионистской «Центральной ассоциации германских граждан еврейской веры», весьма влиятельной в то время еврейской организации, всё это вызывало сильнейшее сопротивление; конфликты в нашей семье – особенно в 1912 и 1913 годы – приобрели тяжёлый характер.

В книжном шкафу моих родителей, кроме нескольких еврейских книг, доставшихся им от предков, в основном от деда моего отца, благочестивого Давида Шлезингера, который ещё читал духовно-нравственную литературу на иврите, – кроме этого, затерялись где-то во втором ряду несколько еврейских молитвенников. Вспоминаю также о двух образцах еврейской беллетристики, это «Король попрошаек» Израэла Зангвилла (немецкий перевод этой вещи, вполне возможно, был напечатан в нашей типографии) и сборник «Еврейское остроумие», издателем которого, если не ошибаюсь, был Герман Ноэль. Я восхищался этой книгой, и теперь считаю её одним из лучших образцов в жанре культивации немецкого языка, намного превосходящим иные нынешние отвратительные поделки, от которых читатель, знакомый с еврейской словесностью, лишь досадливо морщится.

Мой брат Вернер, когда он шестнадцатилетним юношей в 1912 году вернулся в Берлин[36], тоже некоторое время находился под воздействием политического аспекта сионизма, хотя глубоко в это не погружался. Через него-то, в конце этого года присоединившегося к социал-демократической группе молодых рабочих, я свёл знакомство с молодыми людьми сходных настроений, которые, учась в четырёх старших классах какой-либо средней школы, примкнули к сионистскому движению. Этот кружок, принявший название Jung-Juda, был востребован сионистскими студенческими союзами, отбиравшими там кандидатов, которые после завершения среднего образования решали вступить в их ряды. Некоторое время мы оба посещали этот кружок, но потом брат написал им письмо, в котором объяснял, что нашёл для себя более широкий и охватный круг деятельности и потому прекращает сотрудничество с ними.

Дело дошло до взаимных потасовок между нами, так как он в юношеском одушевлении пытался принудить меня выслушивать его социалистические речи, которые он, взгромоздившись на стул, произносил перед воображаемой аудиторией, – чему я изо всех сил сопротивлялся. Кроме этого, он нахваливал мне сочинения Бебеля и Каутского, «Легенду о Лессинге» Франца Меринга и различные брошюры, из которых я более тридцати лет хранил, пока не решил, что обойдусь и без них, «Антологию пролетарской лирики» Конрада Гениша и неимоверно популярные тогда «Десять заповедей и имущие классы» Адольфа Гоффмана (несомненно, один из наиболее талантливых пропагандистских опусов, какие мне пришлось читать). Но исторический материализм, чьи наглядно-популярные формы казались моему брату столь убедительными, лежал уж очень далеко от исторических и философских интересов и устремлений, которые определяли моё собственное развитие. Однако уже на восемнадцатом году жизни ему пришлось свернуть свою деятельность в Берлине. В 1913 году наборщик из нашей типографии положил на стол моему отцу, ещё прежде, чем тот вошёл в контору, лист из газеты “Vorwдrts!”[37] с отчётом о выступлении моего брата («товарища Вернера Шолема») на собрании рабочей молодёжи. Такой очевидно иронический комментарий по поводу «работодателя» и капиталиста, выпущенный на его собственном предприятии, весьма раздосадовал моего отца. После тяжёлых обсуждений было решено, что мой брат, который как раз доучивался в старшем классе средней школы, должен покинуть Берлин и готовиться к экзамену на аттестат зрелости в ганноверском экстернате «Институт Гильдемайстера», или в «выжималке»[38], как его тогда называли. Там он в течение года учился в одном классе с Эрнстом Юнгером, впоследствии одним из лучших немецких писателей правого толка. Шестьдесят лет спустя Юнгер говорил мне, что образ моего брата, с которым он так часто беседовал, по-прежнему живёт в его памяти.

Кто-то скажет, что столь разные пути, которые мы, четверо братьев, выбрали для себя в дальнейшем, типичны для представителей еврейской буржуазии, и что наша по видимости общая среда происхождения практически не повлияла на судьбу каждого из нас. На выборах отец, как большинство немецких евреев, голосовал за левое крыло либералов. Мой старший брат Райнхольд, который ко времени нашего разделения проходил одногодичную военную службу связистом, гораздо раньше взял сторону правых и акцентировал свои ассимиляторские взгляды сильнее, чем отец. Он хотел телом и душой принадлежать к немецкой нации – и не только потому, что мы получили гражданские права в этой стране. Позже он вступил в Немецкую народную партию, занимавшую срединное положение между либерализмом и консерватизмом. Думается, если бы немецкие националисты привечали у себя евреев, он бы присоединился и к ним. В 1938 году он эмигрировал в Австралию, а вскоре после его 80-летия мы снова встретились с ним в Цюрихе, и моя жена, которая плохо разбиралась в немецких обстоятельствах, спросила у него, кем же он себя видит. Он отвечал даже с несколько излишним пылом: «Я немецкий националист». – «Что? – сказала жена. – Вслед за Гитлером?» – «Я не собираюсь позволять Гитлеру предписывать мне выбор мировоззрения», – ответил он. Она промолчала. Тогда же я твёрдо посоветовал ей даже не начинать с ним политических разговоров, которые ведут в никуда, а между тем мы должны уважать взаимные границы. Другой мой брат дополняет общую картину. Некоторое время он состоял членом «Демократического клуба», пойдя по пути наших родителей, особенно матери, словом, больше всего хотел, чтобы его оставили в покое, и по возможности не связывать себя никакими обязательствами. А ведь возрастная разница между нами четырьмя не превышала шести лет[39].

С. 88, 89. На сельскохозяйственной практике перед отправкой в Палестину в декабре 1921. Деревня Маркенхоф. 1921

В вышеупомянутом кружке “Jung-Juda” я участвовал с 1912 по 1917 год, но и позже, пока оставался Берлине, причём участвовал очень активно. Большинство членов нашего кружка в начале двадцатых уехали в Израиль и ещё в Германии проходили сельскохозяйственную подготовку в деревне Маркенхоф близ Фрайбурга-им-Брайсгау. Владелец поместья, сам еврей, доброжелательно относился к идее профессиональной подготовки в этой сфере, каковую идею теоретически отстаивали германские сионисты, хотя лишь немногие из них проявили готовность воплощать её на практике. В Маркенхоф приехали всего несколько молодых людей и девушек из Галиции, Буковины и Чехословакии. Позднее они составили ядро кибуца Бейт-Зера в Иорданской долине, который заметно расцвёл после ряда тяжёлых лет. Со многими его членами я по сей день сохраняю долголетнюю связь. На первом этапе своего существования эта группа носила название «Квуца Маркенхоф». Йосеф Барац из кибуца Дгания[40] называл её «наши йекке». Несколько человек оттуда, Беньямин Фройнд, Алекс Праг, Арье и Иегуда Кармель, Циппора Дойч и Шайндель Кохана, впоследствии прославились на весь трудовой Израиль.

Циппора Дойч (в будущем – Кармель; сидит справа) и Шайндель Кохана (стоит справа) – будущие основательницы кибуца Бейт-Зера

Кибуц Дгания. 1913

Но вернёмся к “Jung-Juda”. Эта группа частично состояла из детей ассимилированных семейств, откуда вышел и я, но были в ней и дети из семей правоверных или хотя бы частично соблюдающих закон, и среди таких – выросшие в Германии сыновья родителей восточноевропейского происхождения. Лучше всего были представлены старшеклассники из Софи-гимназиум, что в центре города, где был самый высокий процент учеников-евреев. Выходцы из Восточной Европы вызывали у меня совершенно особый интерес. В школе, которую я посещал, таких почти не было. С одним из них – родители его прибыли из Галиции – я свёл знакомство только в старшем классе. Разрушилась наша дружба лишь тогда, когда его цинизм взял верх над приверженностью сионизму.

Мой интерес к восточным евреям разделяли большинство моих тогдашних товарищей – и по вполне понятным причинам. Чем чаще мы в своих ассимилированных семьях сталкивались с неприязнью по отношению к восточным евреям, с презрительным отношением к их образу жизни, а презрение это порой принимало весьма откровенные формы, – тем сильнее притягивал нас именно этот тип людей. Hе будет преувеличением сказать, что особенно в годы Первой мировой войны, да и после неё, у нас бытовал своеобразный культ восточных евреев. Все мы прочли первые две книги Мартина Бубера[41] из серии о хасидизме, «Рассказы рабби Нахмана» и «Легеда о Баал-Шеме», которые вышли незадолго перед войной и принесли Буберу широкую известность. В моей жизни все эти восточно-еврейские знакомства и дружеские связи сыграли большую роль.

Одна из секций “Jung-Juda” привычно собиралась в кафе неподалёку от вокзала Тиргартен. Старшеклассники средних школ Западного Берлина дискутировали здесь по разным вопросам, планировали проведение докладов, в частности, поздней осенью 1913 года вели полемику с кружком приверженцев Густава Винекена и его ежемесячника “Der Anfang”[42]. Большинство участников кружка были евреи и сторонники учения Винекена о «молодёжной культуре» и противлении школам и власти родителей. Между нашими двумя лагерями практически не было общего базиса, но выступающие с обеих сторон сходились в том, что прояснение наших разногласий идёт только на пользу дела. Здесь же в один из вечеров, отданных общей полемике, я впервые увидел и услышал Вальтера Беньямина как ведущего оратора противоположного лагеря[43].

В 1912 году в центральной и северной частях Берлина образовалось другое ответвление “Jung-Juda”, участники которого каждые две недели устраивали лекции в обширном кулуаре гостиницы «У золотого гуся». Этот один из двух строго кошерных ресторанов в центральной части Берлина, находившийся в двух минутах от Старой синагоги, был выбран для наших общих собраний из уважения к выходцам из традиционно настроенных семей. Таких участников кружка здесь было ещё больше, чем в западных районах. Докладчиками тоже были преимущественно студенты, которые, как уже было сказано, рассматривали нас как своих последователей. Говорили о книгах, представлявших общий интерес с еврейской точки зрения, как, скажем, «Путь на волю» Артура Шницлера, первый, по-видимому, роман крупного прозаика, представивший на общий суд, с поразительным беспристрастием и остротой, кризис немецкоязычного еврейства как он проявился в венском контексте. Сам я в процессе дискуссий тех лет прочёл и несколько других романов и рассказов, значительных как в литературном, так и в содержательном отношении, рассматривающих жизнь евреев и проблемы ассимиляции с разных, порой взаимно противоречащих точек зрения. Здесь я хотел бы упомянуть двух авторов, которые в своих «обобщающих» произведениях, с литературной точки зрения, быть может, и не самых значительных, достигли тем не менее большой силы в описании светлых и теневых сторон жизни в еврейской среде, которую они в юности хорошо познали в галицийском и лондонском её изводах. Сегодня произведения Карла Эмиля Францоза, отстаивавшего принципы эмансипации, Просвещения и германизации для восточно-галицийских евреев, основательно забыты. Идеология Францоза мне совершенно чужда, но его способность с высокой степенью наглядности представить собственный жизненный опыт вызывала у меня самый напряженный интерес. Его книга о жизни чортковских евреев «Евреи Барнова» представляет собой нечто совершенно противоположное тому, как изображает Агнон жизнь евреев Бучача (лежащего совсем недалеко от Чорткова) и отражает различия между двумя поколениями и двумя абсолютно противоположными целеполаганиями[44]. Я прочёл «И кривое станет прямым» Агнона лишь через три года после книги Францоза и наивно спрашивал себя: возможно ли, чтобы обе вещи отражали правду? И только постепенно, со временем я стал понимать, что правда как раз и состоит в этом противоречии. «Паяц», написанный ещё юным Францозом, хотя и напечатанный после его смерти, был первым «еврейским» романом, который мне довелось прочесть, и как в 1913 году он произвёл на меня глубокое впечатление, точно так же и теперь, шестьюдесятью годами позже, перечитав его заново, я считаю его крупнейшим произведением просветительской литературы. Другой писатель, которому я должен в этой связи отдать должное, – Израэл Зангвилл, чьё описание еврейской среды лондонского Ист-Энда при всей его полемичности (а, быть может, благодаря ей) очень дорого моему сердцу.

В “Jung-Juda” устраивались также вечера публичного чтения. Читали стихи, например, «Еврейские баллады» Эльзы Ласкер-Шюлер, тогда же, в 1913 году, вышедшие в свет и давшие несколько прекраснейших и непревзойдённых образцов её поэзии. (Есть великолепный перевод на иврит её короткого горделиво-меланхоличного стихотворения «Мой народ».) Порой читали вслух рассказы крупных еврейских новеллистов, и особенно в первые годы войны многие приходили, чтобы, в рамках разных докладов, послушать рассказы Переца и Шолом-Алейхема на идише в исполнении студентов, выходцев из Литвы и Белоруссии. Ведущим докладчиком на таких вечерах был Залман Рубашов (Шазар), чей замечательный доклад буквально согрел сердца слушателей[45].

Известные события еврейской жизни, подобные, скажем, нашумевшему процессу о ритуальном убийстве, возбуждённому по распоряжению царя осенью 1913 года в Киеве против Менделя Бейлиса, мелкого служащего на кирпичном заводе, вызывали и в нашем кругу бурные споры относительно последствий этих событий. Тогда и я, похоже, единственный раз в Берлинский период, принял участие в массовой организованной сионистами манифестации, на которой с протестом против этого позорного судилища выступали блестящие ораторы того времени, как евреи, так и неевреи. Я и сегодня вспоминаю д-ра Генриха Лёве, который начал свою речь тем, что громовым голосом на иврите и на немецком провозгласил безукоризненно точные слова Писания: «Не терпи кровопролития ближнего твоего!»[46]

Случившееся привело меня к решению, не нашедшему отклика ни у кого из моих друзей – ни тогда, ни впоследствии: я принялся за чтение современной и старой антисемитской литературы, сначала – в связи с упомянутым процессом, затем юдофобских сочинений вообще и изданий вроде «Молота» Теодора Фрича, в котором за двадцать лет до прихода Гитлера к власти ясно и недвусмысленно было проповедовано то, что нацисты потом претворили в жизнь.

Довольно рано, стоило мне глубже погрузиться в чтение этого рода писаний, я пришёл к убеждению о бессмысленности апологетических прений с антисемитами, за исключением разве таких чётко очерченных феноменов, как обвинения в ритуальных убийствах. Вообще во мне рано сформировалось неприятие апологетической практики евреев, тогда как отношение сионистов к этому вопросу представлялось мне разумным и, я уверен, косвенным образом повлияло на всю мою дальнейшую деятельность, посвящённую (невзирая на реакцию гоев[47]) предметному исследованию и анализу областей, которые входили в противоречие с еврейским историописанием апологетического толка. Но в то время я ещё не мог осознавать этого.

Но куда больше свободного времени занимало у меня изучение иврита и библейских, равно как и постбиблейских источников, что с особой интенсивностью продолжалось с 1914 года вплоть до моей эмиграции. Мне чрезвычайно повезло, что в группе “Jung-Juda” нашлись несколько человек из правоверных семей, знавших хороших учителей, у которых было чему поучиться. В начале 1913 года мне сообщил Альфред Рабау, четырьмя годами позже ставший одним из председателей спортивного общества «Маккаби», что вскоре после Пасхи 1913 в одной из религиозных школ недалеко от нашего дома откроется класс для продвинутых учеников, где будут преподавать не только Мишну и Талмуд, но даже комментарии Раши[48] к недельным главам Торы.

Это звучит невероятно, но накануне Первой мировой войны большие и богатые иудейские общины в Берлине упорно отказывались допускать организацию таких классов даже в тех религиозных школах, которые сами поддерживали. Однажды, когда запрос на учреждение подобного класса был в очередной раз отвергнут, небольшая группа учителей традиционалистского направления религиозной школы на Анненштрассе, в неполных десяти минутах от нашей квартиры, решили открыть такой класс на бесплатной основе.

В результате некоторые из нас обрели поистине идеального учителя в лице раввина маленькой частной ортодоксальной синагоги на Дрезденерштрассе, к которому лично я, во всяком случае, испытываю беспредельную благодарность, и не только я, но наверняка и другие участники нашего кружка, как, скажем, Гарри Хеллер и Шломо Кролик, которые посещали эти занятия в течение года. Нашим учителем и наставником был д-р Исаак Бляйхроде (1867–1954), правнук рабби Акибы Эгера, возможно, самого великого учёного-талмудиста, авторитета в области Талмуда, какого знала Германия первой половины XIX столетия. Д-р Бляйхроде был правоверный человек, тихий, поистине богобоязненный, при этом на редкость спокойного и дружелюбного нрава. Необычное в нём было только то, что он никогда не был женат, что в раввине у окружающих обычно встречает осуждение. В юности он глубоко полюбил девушку из богатого семейства, и когда она ему не досталась, решил навсегда остаться холостяком. Его никак нельзя было назвать большим учёным, зато он был, пусть при некоторой своей ограниченности, так сказать, воплощённым «книжником», первым книжником, кого я встретил в жизни, и по нему судил об этом типе людей. Он был прекрасным учителем, мог прояснить любую страницу Талмуда, и к нам, выходцам зачастую из совсем нерелигиозных семей, относился с открытым сердцем и без малейшего отчуждения. Всем своим существом он воплощал еврейский образ жизни, но при этом не делал ни малейшей попытки как-то повлиять на нашу жизненную позицию, целиком полагаясь на «свет Торы», который сам возжёг перед нами. Мы были его лучшими учениками, и, быть может, как раз на нас воспламенился его педагогический гений. Шестидесяти пяти лет он приехал в Иерусалим и принял участие в моих лекциях о «Зоаре»[49]. Когда мои ученики с удивлением расспрашивали меня о старом господине скромного вида, я по праву мог им ответить: «Всё, что моё и что ваше, всё это – его».

Когда я спрашиваю себя, было ли в моей жизни что-то, что можно назвать личным переживанием собственно еврейского опыта, ответ у меня только один: это было потрясение, случившееся со мной весной 1913 года, когда в апрельский полдень я под руководством Бляйхроде прочёл первую страницу Талмуда в оригинале («Когда читают Шма вечером?» – и комментарий Раши к этой фразе) и позднее, в похожий день, пояснения Раши, величайшего из всех еврейских комментаторов, к первым стихам Бытия. Это была моя первая непосредственная, в духе традиции, встреча – не с Библией, а с самой субстанцией еврейской традиции. Как бы то ни было, эта встреча сильнее, чем какое-либо другое событие, заставила меня восхищаться иудаикой и склонила к её изучению. В то время мы встречались по воскресеньям и занимались всё утро в течение 5–6 часов, и вскоре Бляйхроде пригласил меня принять участие в каком-либо «шиуре» (уроке), который он проводил дважды в неделю в своей квартире для нескольких членов его общины. Там мы учили талмудический трактат «Беца» целиком: евреи Талмуд в принципе не изучали, а именно «учили». Так я в течение четырёх лет выучил у Бляйхроде главу из трактата «Шабат» и трактата «Гиттин» и вскоре получил возможность принять участие в подобных курсах, проводимых другими раввинами, где мы читали разные отрывки из Талмуда вместе с комментариями Раши и тосафистов (то есть развернувшиеся на этом материале дискуссии между французскими раввинами XII и XIII веков).

В то время, особенно между годами 1913 и 1915, я вдобавок к школьным занятиям выкраивал по пятнадцать часов в неделю на обучение ивриту. Теперь не могу сказать, то ли мой энтузиазм облегчал мне это высокое напряжение, то ли напротив, само содержание этих ни с чем не сравнимых уроков возбуждало мой энтузиазм. Нечего и говорить, что ни тогда, ни позже я не заплатил за эти занятия ни пфеннига. Никто из моих праведных учителей не принял бы платы за обучение юноши умению «учить» религиозные книги.

Конечно, те впечатления, которые сложились у меня в юности, когда я впервые встретился с иудаизмом, и которые, могу сказать, в равной степени окрылили мой ум и мою фантазию, сильно отличаются от образа, сложившегося у меня после пятидесяти, а потом и шестидесяти лет, отданных изучению многочисленных аспектов этого феномена.

То, что в те годы меня пленило, мощь многотысячелетней традиции, определило мою дальнейшую жизнь и побудило перейти от выучивания материала к его исследованию и рефлектирующему погружению в него. В результате этого погружения живой образ традиции, почти незаметно для меня самого, решительно изменился в моём сознании, принял другие формы, так что теперь мне нелегко исходя из этого образа реконструировать мою первоначальную интуицию. То, что тогда мне казалось постижимым, о чём я исписал кипы тетрадей, преобразилось в самом процессе постижения, ускользая от понятийного схватывания, коего я так добивался, причём с годами все отчётливее, так как оно раскрывало такие глубины тайной жизни, что уложить их в постижимые понятия оказалось мне не по силам, и потому представить их стало возможным лишь посредством символов. Но об этой возникшей гораздо позже стороне моих штудий, предмете моих трудов, здесь говорить не место.

Возвращаясь к моим занятиям Талмудом и сопутствующей литературой – было три обстоятельства, которые особо меня заинтересовали. Первое, что оставляет читателя в растерянности, – это непредвзятая честность, с которой здесь сохраняется традиция, пусть где-то подвергнутая позднейшей редактуре. (Будь редакторами вавилонского Талмуда нынешние главы раввината, уж они бы, думается, утаили большую часть этих поправок.) Абсолютная непринуждённость в передаче разнообразных жизненных примет меня подкупила. Прибавьте к этому лаконичность, которой учат восхищаться на латинских уроках и которую я ещё в гораздо более явном виде обнаружил в ивритских и арамейских текстах Мишны, Вавилонского Талмуда и мидрашей. Словесный аскетизм этих раввинов, безусловная точность их выражений притягивали меня сильнее, чем у латинских авторов. И ещё – многими столетиями длящийся диалог поколений, протоколом которого и является Талмуд. Здесь воистину правит «диалог жизни», который поздний Бубер так выразительно поместил в центр своей философии, при этом – что достаточно парадоксально – не приняв во внимание и с непостижимой слепотой упустив само это свойство как чистейшую характеристику иудейской традиции. Континуум «Учения», на который проецируются все высказывания «мудрецов» и их учеников, в конечном итоге не был историческим медиумом в собственном смысле слова (слишком очевидны в нём религиозные и метафизические предпосылки, которые впоследствии столь серьёзно будут меня занимать), но имел собственное достоинство и, в чём мне вскоре предстояло убедиться, собственную проблематику. Перечитывая мои записи тех лет, вижу, что не мог достаточно чётко выразить это в период юношеского ознакомления с материалом, но именно эти элементы классических текстов раввинистического иудаизма вызывали у меня благоговейное желание их читать.

Так, в те годы к моему интенсивному чтению немецких авторов, среди которых меня более всего влекли Жан Поль, Лихтенберг, Мёрике, Пауль Шеербарт и Стефан Георге, всё в большем объёме прибавлялись Библия, Талмуд, мидраш – тексты, в которых нормативные аспекты интересовали меня не менее глубоко, чем аспекты имагинативные. Долгие часы, проведённые за изучением полемики среди галахистов и апофегматики агадистов, оставили во мне глубокий след, хотя при более близком знакомстве с формами жизни, присущими правоверному еврейству, я после тяжких колебаний, длившихся годами, так и не решился избрать их мерилом собственной жизни. И должен в интересах истины признаться, что этому во многом способствовало подробное чтение многочисленных разделов трактата Шломо Ганцфрида «Кицур шулхан арух»[50], который был мне рекомендован в качестве своего рода путеводителя. Так или иначе, само слово «книжник», которое в неиудейской литературе приобрело слегка насмешливый призвук, для меня в мои самые впечатлительные годы имело в высшей степени позитивный смысл. Пытаясь нащупать следы традиции, утраченной кругом моих друзей, но для меня магически притягательной, я обратился к писаниям этих первых книжников, знатоков Торы, вполне сравнимым по своему богатству и жизненной силе с произведениями упомянутых немецких авторов, при всём различии этих плоскостей.

В этот период мучительных колебаний, в конце 1913 года, я вместе с несколькими товарищами из “Jung-Juda” присоединился к незадолго до того организованной в Берлине молодёжной группе «Агудат Исраэль», в правление которой уж не знаю какими манёврами моих сионистских друзей даже был избран. «Агудат Исраэль» была основана в 1911 году как организация ортодоксии, оппозиционной сионизму, хотя в то время она ещё не приняла взятое позднее жёстко клерикальное антисионистское направление. Основателями её были представители ортодоксии, в большинстве своём выходцы из Центральной Европы. В Польше она стала расти главным образом в годы Первой мировой войны.

Программа её состояла в том, чтобы «решать в духе Торы все вопросы, возникающие в жизни еврейского народа», и это было в несколько смягчённых выражениях повторение сформулированной в 1897 году «Базельской программы» сионизма, ставившей целью «создать для еврейского народа обеспеченное публичным правом убежище в Палестине». Мне понравилась новая формулировка программы, наличие в ней чрезвычайно симпатичного выражения «дух Торы». Однако эти слова были лишь уловкой ортодоксальной дипломатии, поскольку подразумевали они вовсе не дух Торы, но, что гораздо точнее, букву «Шулхан арух». Для меня такая подмена не могла продержаться сколько-нибудь долго. И всё же у меня была тогда конкретная и веская причина присоединиться к этой группе: это целая программа интенсивных курсов по изучению еврейских источников, чрезвычайно заманчивая. Можно было не меньше пяти дней в неделю между тремя и девятью часами посещать целый ряд подобных курсов, которые вели, иногда превосходно, студенты и кандидаты в раввины Раввинской семинарии, учреждённой Азриэлем Гильдесхаймером[51]. Один из них, юрист Артур Рау, впоследствии вошедший в число директоров Израильского национального банка, учил вместе с нами короткий трактат Талмуда «Хагига» на иврите (естественно, в ашкеназийской фонетической версии»). Насколько теперь помню, решающим для меня был тогда вопрос быстроты восприятия.

Сионизм, сколь ни опасным он в то время представлялся, всё же оставался приемлемым. Нашим председателем был тогда Лео Дойчлендер, исключительно разумный человек, тогда ожидавший скорого экзамена на звание раввина (для таких кандидатов был придуман каламбур “Erev rav”[52]), разъяснял мне, что сионизм подобен пеплу Красной Коровы, который, согласно книге Чисел, во времена Храма использовался в ритуале очищения нечистых, коснувшихся мёртвого тела. И подобно этому пеплу сионизм способен очищать нечистых, однако предавшиеся ему чистые, напротив, становятся нечистыми! Это означало: мы, «ассимилянты», посредством сионизма можем быть наставлены на путь, ведущий к Торе, тогда как благочестивые евреи подвержены угрозе отпасть от веры из-за царящего в сионизме духа современного реформаторства. В сущности, «Агудат Исраэль» потеряла целое поколение молодёжи, ушедшее в сионизм, и меня в том числе, который слился с этой молодёжью в «Агуда». В двадцатые годы я обнаружил кое-кого из моих друзей из «Агуда» в рядах сионистов, среди них Дойчлендера и всех других членов бывшего правления этой организации. Сам Дойчлендер, человек весьма одарённый и высокообразованный, основал после Первой мировой войны в Польше сеть учебных заведений для девочек “Beth Yaakov”[53]. У меня до сих пор хранится бюллетень «Агуда» от апреля 1914 года, подписанный членами правления и мною в их числе, а один из подписавших, мой друг д-р Аарон Винер, работает в Мизрахи в трёх минутах от моего иерусалимского дома.

Я пробыл в «Агуда» лишь чуть больше полугода, но этого оказалось достаточно, чтобы впервые за то время влюбиться. Она была дочерью благочестивого портного из Калиша, а значит, россиянкой. Весьма красивая девушка, она, для меня тогда непостижимо, умела сочетать кокетство с благочестием. Ради неё я по субботам являлся в Старую синагогу даже на послеполуденную молитву, где она склонялась в молитве в первом ряду женской галереи, почти в полном одиночестве, озарённая сиянием своих локонов, – а потом мы шли на прогулку. Я писал за неё школьные сочинения, но когда годом позже я в Трептов-парке запечатлел на ней первый поцелуй, она стала невыносимо жеманиться. Так мы расстались. Через 25 лет я увидел её среди слушателей моего доклада на иврите. После доклада она подошла ко мне и сказала: «Я Етка». За это время она стала популярным англоязычным оратором и видным деятелем женской сионистской организации. Счастливой жизни она не обрела. Как-то раз я встретил её на улице в Тель-Авиве, а через несколько месяцев она умерла от рака.

Я уже упоминал о торговцах еврейским антиквариатом, в лавках которых я провёл немало времени, однако не намного меньше времени я перебирал сокровища букинистического магазинчика на Принценштрассе совсем недалеко от дома д-ра Бляйхроде. Там я за гроши купил себе Жан Поля, Теодора Готлиба фон Гиппеля и Иоанна Георга Гамана. Другой добычей моей ненасытной тяги к учению и чтению стали в последующие годы книжные тележки рядом с Университетом, где в первые годы после Первой мировой можно было за бесценок купить разные диковинные и любопытные брошюры, а то и «кирпичи». Трудно поверить, но я купил там всего за 50 пфеннигов вышедшую под псевдонимом сатиру Лихтенберга, высмеивающую попытку Лафатера обратить Мозеса Мендельсона в христианство – «Тимор, или Защита двух евреев, которых сила лафатеровских доводов и гёттингенских колбас побудила принять истинную веру» (1773). Эта брошюра до сих пор стоит у меня на полке, и, к немалому моему удовольствию, всего несколько лет назад её экземпляр продавался за 500 марок.

Как я был воодушевлён, когда в одном из ранних изданий Лихтенберга обнаружил такие слова: «В число прочих переводов моих сочинений определённо прошу включить и еврейские!» И каким холодным душем меня окатило, когда спустя годы я обнаружил в критическом ляйцмановском издании его «Записок», что моё воодушевление было вызвано опечаткой: включить вместо исключить. Но насколько же ошибочное чтение лучше соответствовало моим тогдашним представлениям о его умонастроении. Скверные обертоны его последующих, довольно-таки юдофобских рассуждений я расслышал лишь позднее.

Первая мировая война, если говорить об историческом измерении, стала, естественно, главным событием моей юности. Сегодня трудно себе представить, насколько глубоко был ею затронут каждый человек, даже её твёрдые противники. Лично меня со всех сторон, даже в собственном доме, обступали высокие волны милитаристской горячки. Лишь мой брат Вернер, с которым я активно переписывался и который в конце 1914 года вернулся из Ганновера после сдачи в срочном порядке выпускных экзаменов, чтобы переждать в Берлине воинский призыв, разделял со мной негативное отношение к происходящему. Так мой восемнадцатилетний брат оказался в меньшинстве социал-демократической партии, ключевыми фигурами которого были Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Георг Ледебур и Гуго Гаазe. Брат рассказал, что в одном из ресторанов на Хазенхайде в берлинском районе Нойкёльн каждые две недели устраивается подпольное собрание этого меньшинства, где кто-нибудь из руководства читает доклад, в котором освещает текущие взаимоотношения, весьма напряжённые, обеих партий социалистического лагеря, в то время разделённого на сторонников и противников войны. Я тоже присоединился к этим собраниям, на которых нам раздавали нелегальные брошюры о виновных в развязывании войны и другие подобной тематики, а в апреле 1915 года принял активное участие в их распространении. Последнее моё участие свелось к распространению первого и единственного номера марксистской газеты “Die Internationale”, сразу же запрещённой. И лишь после призыва моего брата на военную службу я прекратил свои посещения Хайзенхайде.

Надо сказать, что теперь марксистское учение, к которому столь дружелюбно, без насилия пытался приобщить меня брат, производит на меня гораздо меньшее впечатление, чем писания анархистов, которые я, вероятно, под воздействием тогдашних событий читал в немалых количествах, имевшихся в городской библиотеке. Так, была там чрезвычайно спокойно и трезво написанная книга профессора Пауля Эльцбахера о разных направлениях анархизма и первая краткая биография Бакунина авторства Макса Неттлау – книги, от которых я потом перешёл к чтению Петра Кропоткина и Густава Ландауэра, а дальше – Прудона и Жака Элизе Реклю. Их социализм говорил мне больше, чем по видимости научный социализм Маркса, который меня не убеждал. Ландауэровский «Призыв к социализму» произвёл сильное впечатление не только на меня, но на многих молодых анархистов. Но впечатляло и само его появление – нередко он выступал с докладами в различных сионистских кружках, где я в конце 1915 и в следующем году с ним общался. Уже тогда я сделал попытку одолеть трёхтомник «Статей к критике языка» Фрица Маутнера, на который мне указал один мой старший одноклассник, а Ландауэр, большой почитатель и сотрудник Маутнера (при том, что отношение последнего к войне он очень критиковал), побудил меня почитать его собственные наблюдения и выводы из теории Маутнера, которые он изложил в своей книге «Скепсис и мистика». Благодаря Ландауэру я свёл знакомство с оптовым торговцем мехами Берхардом Майером, его контора находилась через дорогу от нашей типографии на Бойтштрассе. Майер, весьма успешный предприниматель, позднее многие годы прожил в Швейцарии, был покровителем художников, писателей и гонимых политиков, но также издавна – убеждённым анархистом и учеником Кропоткина. Он долгое время жил в Брюсселе, потом – два года в Берлине, покинув его лишь с началом войны, и в продолжение этих двух лет снабжал меня анархистской литературой. Оба они, Майер и Ландауэр, были гордые евреи с развитым самосознанием, охотно вступали в споры с сионистами, особенно в тех случаях, когда те отвергали войну и всё с ней связанное. В поздние свои годы Майер, не отказываясь от своих убеждений, стал покровительствовать сионизму. Общественные и морально-нравственные представления анархистов, таких как Толстой и Ландауэр, оказывали на выходцев из России и немецкоязычных стран, социально-значимых людей, строящих новую жизнь в Эрец-Исраэль, влияние, которое нельзя недооценивать. Моё собственное развитие в те годы отчётливо шло именно в этом направлении, хотя сами возможности построения анархического общества выглядели в моих глазах всё более сомнительно. Представления о природе человека, на которые опирается любое анархическое учение, возбуждали – должен с сожалением в этом признаться – серьёзные философские сомнения.

В этой связи я должен сказать, что обратился к сионизму не потому, что считал создание еврейского государства (а я защищал эту идею во всех дискуссиях) самой неотложной и обоснованной целью движения. Эта сторона дела казалась мне и многим другим участникам движения второстепенной и уж далеко не главной – вплоть до времени, когда Гитлер затеял истребление евреев. Чисто политический и международно-правовой аспекты сионизма для многих, к нему примкнувших, не казались особо важными. А вот вопрос еврейского самосознания, обращение к истории, возможность возрождения, духовного, культурного, но также и социального – это ставилось во главу угла. Если вообще открывалась зримая перспектива существенного обновления, в котором еврейство могло реализовать свой внутренний потенциал, то – мы были убеждены – это возможно лишь при условии, что еврей лицом к лицу встретится с самим собой, со своим народом, ощутит собственные корни. Верность религиозной традиции также играла важную роль, быть может, более важную, чем прочие тенденции, – выполняя явно выраженную диалектическую функцию. Ибо в рамках сионизма с самого его возникновения обозначилось противостояние между линией на возрождение и поддержание традиционного образа еврейства и сознательным бунтом против этой традиции, правда, внутри того же еврейского народа, не удаляясь и не отчуждаясь от него. Это и составляло диалектику, внутренне присущую сионизму. Лозунги вроде «обновления еврейства» или «оживления сердец» покрывали эту диалектику лишь словесно. При любой конкретной попытке построить новую еврейскую общность, наполнив её конкретным содержанием, эта диалектика должна была бы рухнуть, но на деле она продолжала определять внутреннюю историю сионистского движения со времён моей юности до сего дня и становилась лишь сильнее.

Вид на цитадель Башня Давида. На подходе к Иерусалиму. 1916

Главнейшим провозвестником сионизма как движения культурного и общественного, но не чисто политического стал подданный Российской империи еврейский писатель – эссеист Ушер Гинцберг, снискавший широкую известность под псевдонимом Ахад ха-Ам (один из народа). Его статьи уже тогда были частично переведены на немецкий и уже их название «На распутье» указывало на присутствие в них диалектики, о чём я писал выше. Преемственность или радикальное обновление? Любая попытка опосредования этих двух начал была обречена вызвать полемику. Среди немецкоязычных сионистов самым влиятельным поборником радикально нового начинания был, несомненно, Мартин Бубер, чьи «Речи об иудаизме» придали сильный религиозно-романтический импульс движению последователей Ахад ха-Ама, в котором закосневшей в формализме «религии» противопоставлялась подлинная в существе своём «религиозность». Эту антитезу, очень хорошо тогда принятую в Германии, Бубер позднее оставил и избрал новые пути, которые, однако, не могут добавить ничего нового к пониманию сильного эха, вызванного его «Речью» у сионистской молодёжи. У него нашлось немало последователей, подхвативших его призыв к «первоначальному иудаизму», который следовало бы извлечь из окостеневшего раввинизма. Некоторые издания этого рода, и прежде всего сборник «Об иудаизме» (1913), вызвали острые споры.

Я был тогда ещё недостаточно зрел, чтобы хорошенько разобраться в многочисленных формулировках, начертанных на разных знамёнах, и в альтернативах, которые за ними скрывались. И мне понадобилось ещё года два, чтобы усвоить собственные впечатления, словно кипевшие в большом котле. Несомненным оставалось одно: желание ближе познакомиться с источниками иудейской традиции. Бубер весьма мне импонировал, но в конечном итоге я определял себя как приверженца Ахад ха-Ама, хотя к его, воспринятому от Герберта Спенсера, философскому агностицизму я оставался совершенно равнодушным. Что меня в нём привлекало, так это его великая нравственная серьёзность.

Я уже рассказывал, как вступил в «Агуда» и как снова её покинул. И всё же могу сказать, что «Агуда» по-прежнему сохраняла для меня притягательную силу, большую, чем сионистские студенческие союзы, которые воспринимали членов “Jung-Juda” как свою естественную молодую смену. В то время было две такие группы, и они впервые окончательно объединились в начале 1914 года. Осенью 1913 и весной 1914 нас пригласили на вечеринки по этому случаю. То, что мне пришлось услышать и увидеть на этих вечеринках (к тому же поданных как сионистское мероприятие) было чистым проявлением ассимиляционизма, с которым я не хотел иметь ничего общего. Это возмутило меня до такой степени, что мы с тремя-четырьмя товарищами приняли решение никогда больше не иметь дела с подобными организациями. Я твёрдо держался этого решения, и с тех пор у людей, которых так искренне презирал, снискал репутацию сектанта-авантюриста и асоциального типа.

Школа для детей йеменских евреев. Иерусалим. 1916

Эрих Брауэр на крыше первого дома кибуца Бейт-Зера. Иорданская долина. Осень 1927

Примерно тем же кончилась попытка привлечь меня в еврейскую туристическую ассоциацию “Blau-Weiß”, в которую уже вступил тогда кое-кто из моих друзей. Это был сионистский вариант «Перелётной птицы», соединивший немецкую романтику с неоиудейским её изводом. Сам я охотно бродил по красивым пригородам Берлина, но больше всего любил предаваться этому в одиночестве или вдвоём с Эрихом Брауэром, моим другом из “Jung-Juda”. Прежде художник-график, позднее этнолог, он написал основополагающий труд по этнологии йеменских евреев. Но таскаться по горам и долам вместе с толпой молодёжи, распевая песни под гитару или из песенников “Jung-Juda”, в том числе сионистские, на иврите и идише, такие как “Ha-Tikwa”, “Teche-saqna”, “Se’u Ziona Nes wa-Degel”[54] и проч., – ко всему этому у меня не было ни малейшей охоты. После прежних двух, так сказать, испытаний, на следующее я не согласился. Это был 1915 год. В моих совсем ранних статьях 1915–1918 годов отражено моё несогласие со сторонниками войны и ведётся полемика с тем, что тогда называлось еврейским молодёжным движением. Моё настояние, чтобы молодые евреи перво-наперво учили иврит, хотя и было безупречным в идеологическом отношении, всё же требовало больше затрат и усилий, чем все эти студенческо-туристические церемонии и походы. Мой пыл, да и мой острый язык вызвали гневную реакцию. За мной признавали мужество в отстаивании собственной позиции, но объявили полностью лишённым художественного вкуса выхолощенным интеллектуалом – мол, не каждая голова может такое выдержать. Всякая дискуссия тем самым заканчивалась.

IV

Студент в Берлине

(1915–1916)

Большинство членов “Jung-Juda”, как и я сам, были противниками войны. В первые месяцы между нами разгорелись бурные споры. Сторонники войны (среди которых кое-кто добровольно записался в армию) и её противники обменивались жёсткими речами. Поборники войны – а сегодня нам трудно себе представить всю степень тогдашнего военного восторга, пылавшего даже в сионистской среде, – обвиняли нас в малодушии, хитроумной увёртливости и неблагонадёжности, ну а мы платили им той же монетой. К партии сторонников войны принадлежал тогда и Мартин Бубер, выступивший на ханукальном торжестве немецких сионистов с речью, в которой провёл сравнение между войной Маккавеев и той войной, что вела тогда Германия. Во мне тогда и произошёл первый внутренний разрыв с ним.

Мой образ мыслей и образ действий открыто свидетельствовали о моём неприятии войны, и вскоре из этого произошёл конфликт. В первых числах февраля 1915 года в ежемесячнике “Jьdische Rundschau”, органе германской сионистской организации, появилась статья «Мы и война», выдержанная в духе самого что ни на есть «бубертата» (так обозначали тогда излияния эпигонов Бубера, апостолов великого учителя). Ключевой фразой этой статьи была следующая: «Вот так и случилось, что мы пошли воевать: не “вопреки тому, что мы евреи”, а “потому что мы сионисты”». Она привела меня в негодование. Я сочинил письмо в редакцию, самым решительным образом осуждая этот вздор, и потребовал, коль скоро господствующие цензурные условия не позволяют открыто отстаивать абсолютно противоположное мнение, не допускать и прославления войны в сионистском журнале. В этом же письме я выразил отношение к войне своё и моих единомышленников. (Текст этого письма сохранился в моём дневнике, который я урывками вёл во время войны.)

Заметка Мартина Бубера в еженедельнике “Jüdische Rundschau“ от 19 февраля 1915, 2-я страница

Пятнадцать человек из нашей группы подписались под моим протестом, весьма возмутившим членов правления Сионистской организации Германии: там боялись, что наше выступление создаст большие трудности для сионистского движения. Председатель Организации д-р Артур Хантке, один из пяти членов исполнительного комитета, который в действительности придерживался того же мнения, что и мы, пригласил двоих из подписавших к себе и настойчиво убеждал их не делать необдуманных шагов, чтобы не навлечь беду на себя, да и на всю Организацию.

Это своё письмо я довольно неосмотрительно держал в моём школьном портфеле, поскольку мой друг и однокашник Эдгар Блум намеревался его подписать. Итак, мои воззрения на войну, которые я выражал всеми мыслимыми способами, исключая разве что прямые высказывания, вызвали подозрение окружающих, а один из моих школьных товарищей начал за мной шпионить. Однажды, когда я во время перемены прогуливался по школьному двору, он перерыл мой портфель, наткнулся на это письмо и прочёл его. Скопировать его он за короткое время не мог, зато ему вполне хватило оснований, чтобы уличить меня в подрывной пропаганде в стенах школы. В отношении меня началось общешкольное расследование. Неделя выдалась бурная, однако наш директор, человек прямой и достойный, а вместе с ним мои учителя математики и французского выступили против моего немедленного отчисления. Они добились того, что за год до выпускных экзаменов я ушёл из школы со стандартным свидетельством о неполном её окончании, где было, в частности, написано, что я покидаю гимназию с целью «продолжить образование в частном порядке». Во всяком случае, со мной обошлись достаточно либерально, дав мне возможность позднее сдать экзамены соответствующей комиссии экстерном. Уже в октябре 1915 года я обратился в районный школьный комитет и был переведён в реальную гимназию, что располагалась на Кёнигштетштрассе. Когда я, сдав письменный экзамен, стоял в коридоре возле учительского кабинета, поджидая результатов устного экзамена, ко мне подошёл учитель немецкого и сказал: «У нас возникло недоумение по вашему поводу. Вы, безусловно, одарённый человек и прекрасно выдержали испытание – а я писал у него сочинение на тему “Одним ударом дуб не свалишь”, – но почему вы не стали держать выпускной экзамен в вашей школе, покинув её, как сказано в вашей записке, чтобы “продолжить образование в частном порядке?”» Вопрос меня смутил, и я начал бормотать что-то невнятное, поскольку не мог, не лишив себя шансов на будущее, признаться, что уйти мне пришлось из-за моих непатриотических высказываний. Итак, я вконец растерялся. «А, понимаю, – сказал мой преподаватель и добродушно похлопал меня по плечу. – Замешана девчонка». И с этими словам удовлетворённо зашагал обратно в кабинет. Соблазнить девушку считалось лишь небольшим проступком джентльмена, не более. Итак, экзамены на аттестат зрелости вскоре остались позади.

Мой отец, что неудивительно, был весьма раздосадован моим вылетом из школы, да ещё по такой причине. С него хватит, сказал он и решил отправить меня в Штеттин или Грайфсвальд обучаться профессии «селёдочника»[55], что на берлинском диалекте означало что-то вроде лавочника.

Дядя Теобальд и тётушка Кэти Шипан-Хирш вступились за меня, а один из друзей тётки, прознавший о моей великой беде, вспомнил слух о существовании некой интересной статьи в статуте Берлинского университета. Он пустился в розыск, уточнил детали и вскоре открыл ей «тайну» так называемого малого списка. Тётка сразу же отправилась к моему отцу и объяснила ему, что в действительности нет худа без добра, и что я не только вышел из переделки невредимым, но и больше того, выиграл целый год. Речь шла о статье, согласно которой каждый, кто предоставит доказательства о неполном (минус один-два года) окончании средней школы, может быть зачислен в университет на четыре, а то и на шесть семестров, правда, только на философский или сельскохозяйственный факультеты. Он получает равные права с остальными, кроме одного: сдавать университетские экзамены. Если же он во время учёбы сдаст экзамены средней школы на аттестат зрелости, то выпавшие годы причисляются к его студенческому стажу. Разумеется, прусская администрация, вводя эти льготы сто лет назад, печалилась не обо мне, а о сыновьях юнкеров, которым предстояло вступить во владение отцовским наследством, а вот по части духовного наследия дела у них зачастую обстояли не так благополучно. Как нормальные студенты названных факультетов они получали возможность повысить как общее своё образование (в области истории, философии и политической экономии), так и профессиональное, но прежде всего – и в этом, очевидно, состояла главная цель данного положения – они на равных правах вступали в студенческую корпорацию, оттачивали свои социальные навыки, заводили знакомства. Власти, конечно, не собирались придавать этой правовой статье сколько-нибудь широкую огласку: хотя сформулирована она была по общим канонам правового государства и касалась всех, однако привилегии принесла лишь малому общественному слою. Да, эта статья была закреплена в университетском статуте, но кто вообще читает подобные статуты. Если бы наличие малого списка было надлежащим образом обнародовано, то значительное число одарённых еврейских юношей, достигнув шестнадцати лет, оставили бы старшие классы своих школ, ринулись бы в университеты, а учебный материал последних двух лет, необходимый для экзаменов, освоили бы играючи за 6–9 месяцев, что давало бы им огромное преимущество перед другими студентами. На самом же деле мне не пришлось встретить ни одного еврея, который бы знал об этом статуте и тем более как-то им воспользовался.

Среди моих однокашников неевреев я в последние 2–3 года завязал отношения, а по сути дружбу, всего с тремя юношами. От антисемитской травли я в школьные годы пострадал гораздо меньше, чем от издевательств над моими оттопыренными ушами, доставшимися мне в наследство от трёх или даже четырёх поколений Шолемов. Мой отец извлёк из этого свойства хотя бы тот козырь, что посредством долгих упражнений научился ими шевелить, – фокус, который всем нравился, мне же, увы, никак не удавался. С двумя из упомянутых юношей меня связывала любовь к шахматной игре и какая-то неуловимая человеческая симпатия. Они не разделяли моего отношения к войне, однако вели себя очень по-дружески, и я потерял их из виду лишь когда они были призваны в армию. Один из них, Рудольф Циглер спустя пятьдесят лет прислал мне через издательство письмо с вопросом, не тот ли я Шолем, случаем, книгу которого, сборник статей «Иудаика», он купил в Берлине, и это напомнило ему о старом школьном друге, который уже тогда страстно интересовался тематикой еврейства. Он рассказал мне о своей жизни при нацистах, и я с радостью повидал бы его, но до моего следующего посещения Берлина он умер. Второй, Рудольф Корте, выбрал профессию химика. Мой старший брат, связанный с ним деловыми отношениями, говорил, что вплоть до эмиграции из Германии Корте проявил себя исключительно достойным человеком. Но ближе всех мне был Эрвин Бризе, сын мелкого зубного техника. Его родители буквально голодали, чтобы выкроить деньги на его обучение. Бризе, широченный в кости и высокорослый парень, при этом очень мягкого характера, был особенно привязан ко мне. Человек разносторонних интересов, он разделял моё отношение к мировой войне. Когда на меня ополчилась школа и я уже не посещал занятий, он ежедневно меня навещал, делился со мной своими мыслями, давал советы. Он не раз говорил мне, что не имеет достаточно характера, чтобы уклониться от военной службы, но что его непременно убьют. Впоследствии так и случилось.

В последние годы перед моим уходом из школы я испытал серьёзную тягу к математике и обнаружил в себе известные дарования в этой области. Мой друг Эдгар Блум был гораздо талантливее меня и, несомненно, стал бы великим математиком, если бы не пал на войне. Так или иначе, наш почтенный учитель Франц Голдшайдер ориентировался в своём преподавании главным образом на нас двоих, остальной же части класса не доставалось и шестой части его педагогического и профессионального внимания. Помимо прочего он рекомендовал нам для прочтения книги, помогавшие нам быстрее продвигаться вперёд. Именно он укрепил во мне решимость выбрать математику в качестве основного предмета университетской программы, философию же, мой второй выбранный предмет, он презирал и даже на наших занятиях никогда не упускал случая едко поиронизировать над амбициями философов, особенно Гегеля. Он ни единым словом не намекал на события, приведшие к моему уходу из школы, но постоянно снабжал меня материалом и соответствующими заданиями, необходимыми для прохождения старших классов и сдачи выпускных школьных экзаменов, – и это при том, что мои познания далеко превосходили обычный школьный уровень. Мои интересы в иудаике он также обходил молчанием, хотя я, случалось, мимоходом заговаривал о них, зная, что сам он был крещёным евреем.

Этому обучению я посвятил более четырёх лет, завершив его пусть и не докторатом, но сдачей государственного экзамена. Именно благодаря им, моим учителям, и прежде всего Ф. Г. Фробениусу, K. Кноппу и К. Г. А. Шварцу, выдающемуся ученику Вейерштрасса, я за первые пять семестров, проведённых в Берлине, понял, что означает математическая элегантность. Их лекции я заново тщательно переписывал дома. Большая их часть до сих пор хранится у меня, и даже сегодня я по этим записям мог бы воспроизвести четырёхчасовую лекцию Фробениуса «Введение в высшую алгебру». Незабываема первая лекция Шварца, который, как бы продолжая моего учителя Голдшайдера, начал свой курс не с определения математики, а такой фразой: «Философия есть систематическое насилие над терминологией, специально придуманной для этой цели». Лишь спустя долгое время я узнал, что эта великолепная фраза, слишком красивая, чтобы быть правдой, принадлежала не ему, а была произнесена на 25 лет раньше. Нечего и говорить, что при таком определении математика воспринималась гораздо лучше. Правда, вскоре я узнал, что в чём-чём, а в различных философиях математики, при этом самых противоположных направлений, недостатка не было, будь то философии великих математиков и скромных философов или великих философов и скромных математиков. Мне, во всяком случае, не довелось встретить среди современных авторов ни одного, кто был бы одинаково велик в обеих этих областях. Редкий пример их сопряжения – случай Бертрана Рассела.

При том что интерес мой к математике был очень велик, я понимал, что сколько-нибудь плодотворная математическая работа – не самая сильная моя сторона. С ошеломляющей ясностью мне это открылось весной 1917 года на пятом семестре обучения, когда я стал заниматься в семинаре по алгебре под руководством двух выдающихся математиков, недавно назначенных профессоров Эрхарда Шмидта и Исайи Шура. Всякий раз, когда возникала трудная проблема, ставившая в тупик не только нас, но и наших профессоров, один из них обращался к совершенно неприметному юноше, сидевшему в самом верхнем ряду амфитеатра: «А что скажете вы, господин Зигель?» И господин Зигель почти всегда находил решение. Тогда я увидел, что означает быть перворазрядным математиком и как работает математическая фантазия. Карл Людвиг Зигель, позднее – крупнейший математик моего поколения, стал для меня живым доказательством того, что я никогда не смогу оправдать ожиданий, возлагаемых на истинных математиков. И тем не менее я не оставил изучение математики и физики, так как надеялся найти в Палестине какую-нибудь еврейскую школу, где я мог бы получить должность учителя математики.

Вдобавок ко всем моим занятиям в эти годы мне удалось собрать изрядную математическую библиотеку. Теория чисел, алгебра, теория аналитических функций – таковы были мои любимые темы. Получается, что в моей груди уживались тогда, увы и ах, две души.

Мой отец был далеко не в восторге от этих моих увлечений. Даже и в моём присутствии он, бывало, рассыпался в жалобах: «Этот господин, мой сын, предаётся каким-то нищенским художествам. Я говорю ему: господин мой, ну чего ты добиваешься? Неужели тебе непонятно, что у еврея нет ни малейшей надежды сделать университетскую карьеру? Тебе не дадут там стоящего места. Становись инженером, поступай в техническое училище, там сможешь сколько угодно заниматься своей математикой на досуге. Но нет, господин мой сын не желает идти в инженеры, подавай ему чистую математику. Господин интересуется еврейством. Говорю ему: Ну хорошо, становись раввином. Будешь заниматься своим еврейством сколько пожелаешь. Нет, о раввинстве сей господин и слышать не хочет. Нищенские художества ему дороже». Такова была позиция моего отца, умершего в 1925 году, за несколько месяцев до того, как я поступил в Иерусалимский университет, чтобы практиковать своё еврейское нищенское художество.

Столь различные пристрастия, которые я тут описал, неминуемо и довольно рано должны были привести меня к философии и философским разысканиям. «Малый Швеглер», так назывался выпущенный в издательстве “Reklam” том краткой (но весьма расширенной) истории философии[56], а также «Введение в философию» Вильгельма Вундта, – эти два сочинения были первыми, с чем я столкнулся уже в старших классах школы. Кант был мне пока что непонятен, а вот несколько шлейермахеровских переводов «Диалогов» Платона буквально разбудили меня от сна. Тут я пожалел о времени, проведённом в реальной гимназии, где в течение девяти лет по четыре часа в неделю было отведено латыни, а греческого вообще не учили. Впрочем, я нагнал упущенное уже в Мюнхене на замечательных двухгодичных курсах (1919–1920). Если для изучения математики я нашёл несколько превосходных учителей, то в философии никого равного им по значимости мне встретить не удалось. Профессора философского факультета Берлинского университета оставили меня равнодушным. Должен признаться, что особенно раздражила меня лекция Эрнста Кассирера о досократиках: всякий раз, когда только начиналось что-то для меня интересное, он обрывал свой рассказ со словами: «Ну, это заведёт нас слишком далеко». Адольф Лассон, «последний гегельянец» в Берлинском университете, за сорок лет до того бывший классным руководителем у моего отца в Луизенштадтской реальной гимназии, в свои 83 года прочитал публичную лекцию о Гегеле, риторически необычайно живую, но малоубедительную. На этой лекции было ещё достаточное количество слушателей, а вот на лекции его ровесника астронома Вильгельма Фёрстера сидело всего несколько человек. Фёрстер основал «Общество этической культуры», считавшееся философским предтечей монизма. И как раз эта его лекция, посвящённая Кеплеру, благодаря нравственной силе и, решусь сказать, глубокому благочестию лектора-атеиста, произвела-таки на меня, возможно, самое сильное впечатление сравнительно со всем, что я слышал, учась в этом заведении. Как бы то ни было, там я впервые стал учиться читать Канта.

За один семестр до того, как я поступил в университет, Георг Зиммель, виднейший среди его преподавателей философии, получил назначение в университете Страсбурга – и это после того, как он в течение тридцати лет, при всей своей великой репутации, так и не удостоился профессорской должности в Германии. Причина, как он её сформулировал в одном письме, позднее очень известном, такова: “hebraeus sum[57]”. И речь тут о человеке, чьи родители ещё до 1850 года оставили иудаизм, при том что сам он хотя и совершенно отдалился от еврейства, всё же в самых широких кругах слыл воплощением талмудиста. Когда наконец в университете Гейдельберга его имя было выставлено во главе списка претендентов на должность, один влиятельный историк-антисемит убедил жену великого герцога Баденского (слывшего либералом), что элитарная кафедра Гейдельбергского университета не может быть осквернена этим субъектом, евреем из евреев. Бубер, который был учеником и преданным почитателем Зиммеля, не раз давал ему понять, что весьма заинтересован в том, чтобы люди одного с ним, Бубером, типа отнюдь не исчезали из поля зрения, однако эти речи у того отклика не находили. Тем не менее Зиммель, как и все остальные, прекрасно понимал, что все продуктивные умы, мыслившие сходным с ним образом, почти исключительно были евреями. Гораздо позже Бубер рассказывал мне, что за двадцать лет его общения с Зиммелем он лишь один-единственный раз, к немалому своему удивлению, услышал прозвучавшее из его уст слово «мы» применительно к еврейской общности. Это случилось, когда Зиммель, прочитав первую книгу Бубера о хасидах, «Рассказы рабби Нахмана», глубоко задумался и медленно произнёс: «Да, что ни говори, а куда как странный мы народ». Мне, однако, довелось слушать выдающегося философа, который был к тому же великим человеком и великим евреем. Это были, правда, не лекции о религиозной философии, которые он, в возрасте уже за семьдесят, читал в Высшей школе иудаики на Артиллериештрассе в Берлине, а один из его докладов по тематике, связанной с его работой «Религия разума по источникам иудаизма», как раз тогда создаваемой. Это происходило в рамках «Чтений по понедельникам», проходивших в этой Школе и привлекавших очень большую аудиторию. Герман Коген, о котором я веду речь, глава Марбургской школы неокантианства, был человеком, вызывающим благоговение, независимо от того, согласен ты с его взглядами или нет. Необычайно маленького роста, однако с головой, выходящей за пределы всяких пропорций, он, по общепринятым меркам, был просто уродлив. На его примере я впервые постиг, какую красоту может нести в себе уродливая голова. В преклонных летах речь его звучала пламенным фальцетом. Обычно над кафедрой возвышался лишь его лоб, но стоило ему завести речь о добре и зле – когда с его языка срывались такие слова, как «профетизм» или особенно ненавидимый им «пантеизм», – как вдруг его огромная голова целиком высовывалась наружу и держалась так в продолжение всей фразы. Зрелище незабываемое!

Когену принадлежит одна из глубочайших мыслей о сионизме, высказанных когда-либо противниками этого движения. Он не разделял слишком толерантного отношения Розенцвейга к сионизму. В 1914 году Розенцвейг спросил его, что, собственно, тот имеет против сионизма. Коген ответил ему шёпотом, а точнее (по описанию Розенцвейга), голосом, сдавленным до громоподобного шёпота, словно сообщал какую-то тайну: «Эти ребята хотят себе счастья!»

Герман Коген. Литография Карла Дёрбекера

Я знал многих учеников Когена. В старости он воспринимался всеми, включая его врагов, как воистину библейская фигура. Он был первым из современных философов, чей трёхтомный систематический труд я предпринял основательно проработать, – задача, с которой я боролся долго, но не всегда успешно – в частности потому, что, будучи математиком, считал себя обязанным полностью опровергнуть все математические главы его книг.

Коген вёл у себя дома частный семинар по «Путеводителю растерянных» Маймонида. Последним его учеником зимой 1917/18 года (в конце её Коген умер) был Гарри (Аарон) Хеллер, который много рассказывал о дискуссиях, случавшихся между стариком и его учениками, среди которых было немало одарённых восточноевропейских евреев. Хеллер, чьи родители происходили из Галиции, начинал тогда изучение медицины, а под конец сделался одним из выдающихся кардиологов нашей страны. Долгие годы Хеллер состоял активным членом “Jung-Juda” и, в силу своих превосходных качеств, был в период с 1917 по 1924 год центральной фигурой нашего круга.

Если было у меня внутреннее противоречие, которое приходилось как-то улаживать, то это конфликт между математической душой и еврейской душой, жившими во мне. Однако в те годы, особенно начиная с 1916, моя жизнь уже приняла вполне определённое направление: я положил связать своё будущее – в той мере, в какой можно было говорить о будущем в условиях бушующей войны, – со строительством новой еврейской жизни на земле Израиля. Для меня Сион был символом, связавшим воедино, притом скорее в религиозном, чем в географическом смысле, наше происхождение и нашу утопическую цель. Следующие годы я воспринимал как годы учения, приготовления к жизни в Эрец-Исраэль, и после того, как ненадёжность еврейского существования в Германии стала приобретать отчётливые формы, я не хотел пускать корни в этой стране. Первый же год войны и разочарование в так называемой военной литературе – всё это вместе привело к тому, что моё чувство отчуждённости от окружающего мира только углубилось. Таким, в общих чертах, я был, когда в июле 1915 года на исходе первого семестра познакомился c Вальтером Беньямином. Наши отношения с ним я не буду здесь описывать, о них подробно рассказано в другой моей книге[58]. Хочу лишь сказать несколько слов о том значении, которое имела для меня эта важнейшая в моей жизни дружба, которая росла и крепла следующие пять лет. Безусловно, именно моя страстная привязанность к еврейской теме сыграла решающую роль в развитии этой дружбы. Беньямин никогда не ставил под сомнение эту мою увлечённость, что может показаться парадоксальным, если знать о его почти полной неосведомлённости в еврейской проблематике. Ему и в голову не приходило разубеждать меня, напротив, в моей привязанности он находил нечто весьма интересное и даже старался по мере сил укрепить меня в ней, поскольку я был единственным, к кому он мог обратиться с любым вопросом по этой теме.

Когда мы познакомились, он, при всей своей метафизической открытости и готовности развиваться практически в любом направлении, всё же не упускал из виду одну звезду, на которую всегда указывала стрелка его внутреннего компаса, и вскоре я эту звезду обнаружил. Это был поздний Гёльдерлин, к творчеству которого я впервые приобщился благодаря ему. Нас с Беньямином связывали философские и литературные интересы, и когда я, уже при первой нашей встрече, начал распространяться на тему иудейства, он в своей совершенно оригинальной манере задал несколько вопросов, абсолютно неожиданных по форме и самой своей постановке, чем страшно меня возбудил и вызвал во мне концентрацию мысли, гораздо более интенсивную, чем при общении в кружке моих молодых друзей сионистов. Ближайшими моими друзьями из “Jung-Juda” были Гарри Хайман (погибший за три месяца до конца войны), Вальтер Чапски, Гарри Хеллер, Шломо Кролик, Эрих Брауэр и Кехат Тюркишер (на ашкеназский манер его имя произносилось как Кохос). Всех нас объединяло полное единодушие. При всём различии личных интересов сионистские убеждения и позиции мы разделяли друг с другом, так что основополагающие тезисы у нас почти никогда не дискутировались. Наше отношение к войне – особенно в период с 1914 по 1917 год – тесно связывало нас эмоциональной связью, крепость которой нельзя переоценить. После войны кое-какие из этих связей ослабли или вовсе оборвались. Все мы, раньше или позже, съехались в Израиле. О безупречной честности и высоком интеллекте Геллера я уже упоминал, но когда он приехал, между нами стало расти пугающее отчуждение, причём с его стороны, с чем я ничего не мог поделать. Это навсегда так и осталось загадкой всей моей жизни.

Беньямин был человеком другого калибра. В 1915 году во время нашего с братом посещения ресторана на Хазенхайде, о котором я уже рассказывал, я впервые встретил настоящего поэта в облике Хельмута Шёнланка, сына известного социал-демократического лидера и внука раввина. И также в лице Беньямина я впервые познакомился с человеком абсолютно самобытного ума, который на новом уровне и на новой глубине затронул меня и захватил за живое. Каждый из нас нашёл в другом собеседника, и беседы наши были на редкость живыми. И каждый, вероятно, внёс нечто своё в развитие другого. Были у нас и взлёты, и падения, и за восемь лет, что прошли до моего отъезда в Палестину, завязалась наша дружба, которая длилась до самой его смерти да не прекратилась и потом.

В течение двух лет, 1915 и 1916, мы с Эрихом Брауэром, без ведома моего отца, с помощью одного из сотрудников напечатали в нашей типографии литографическим способом и выпустили небольшим тиражом три номера журнала с символическим названием “Die blauweiße Brille”. В них мы выразили свою боль по поводу идущей войны и ситуации, сложившейся в стане сионистской молодёжи. Мы противостояли сумятице, воцарившейся в сионистском лагере из-за этой войны. Мы распространяли журнал через членов “Jung-Juda” и конечно же вскоре собрали обильную жатву насмешек и обличений за наше «подрывное» выступление. Брауэр писал в модном тогда экспрессионистском стиле, я же держался традиционных форм поэзии и прозы (мне было тогда восемнадцать). Пафоса и полемического задора мне было не занимать, так, сам того не осознав, я сделался молодым автором.

Именно “Die blauweiße Brille” свели меня лично с Мартином Бубером. Уже в первом номере (если позволено так назвать несколько экземпляров издания, которые мы смогли распространить) в конце лета 1915 года мы опубликовали карикатуру и пародию на него. Бубер отреагировал неожиданно: он пригласил нас к себе в гости. Я был основательно раздражён его отношением к войне, особенно его статьёй, в которой он с энтузиазмом рассуждал о молниеносном пробуждении, которое будто бы сулит война. Эта статья была напечатана в достойном ежемесячнике “Der Neuer Merkur”[59], издателем которого был Эфраим Фриш, галицийский еврей, как и сам Бубер. Я также не забыл статью его ученика (впрочем, давно от него отпавшего и перешедшего в противоположный лагерь политического сионизма) Генриха Моргулиса, которая привела меня в негодование, и горячо упрекнул Бубера за неё. Бубер был тогда вдвое старше меня. Вёл он себя великолепно, к моим словам относился с полной серьёзностью (Брауэр, человек весьма стеснительный, почти всю нашу встречу промолчал) и даже дал понять, что в принципе мог бы изменить свою позицию. Как личность он произвёл на меня очень сильное впечатление, и при следующих наших встречах, продолжавшихся ещё несколько месяцев, оно только укрепилось. Я был крайне удивлён, что мои слова о том, что я изучаю Талмуд, произвели на Бубера умиротворяющее действие. По-видимому, это убедило его, что он имеет дело с вполне серьёзным молодым человеком.

Первая страница журнала “Die blauweiße Brille“ от 4 сентября 1915 (№ 2)

Он также рассказал нам о готовившемся к изданию своём журнале “Der Jude” – название, которое 65 лет назад отзывалось немалой гордостью в восприятии и евреев, и христиан. Выбирая это название, Бубер тем самым напомнил о журнале, снискавшем славу борца за эмансипацию евреев за 80 лет до этого[60]. Но если Габриэль Риссер и его авторы боролись за эмансипацию евреев как немцев (иудейского вероисповедания), то журнал Бубера, безусловно, лучший еврейский журнал на немецком языке, когда-либо существовавший, отстаивал эмансипацию евреев именно как евреев, как народа среди других народов. Вскоре Бубер пригласил меня сотрудничать в этом журнале, так что во многих его выпусках, начиная с первого номера и заканчивая последней книжкой, содержится немало моих юношеских статей и рецензий, и среди них моя первая (60-летней давности!) работа, посвящённая каббале, также известное число моих переводов из еврейской поэзии и прозы, в частности, перевод очень важного эссе Бялика «Галаха и Агада», заказанный мне самим Бубером. Я и сам по собственной инициативе перевёл для его ежемесячника статью Й.Х. Бреннера, содержащую острую критику этого эссе, однако она никогда не была напечатана.

Сколь бы ни были многочисленны наши расхождения с Бубером и как бы ни углублялись они по мере моего знакомства с источниками, я всегда в высшей степени уважал его как личность, и более того, преклонялся перед ним. Он был абсолютно чужд всякого догматизма и с открытым сердцем относился к чужим мнениям. В годы, предшествовавшие моей эмиграции, я часто встречался с ним, и он с вниманием и симпатией следил за развитием моих представлений. Его слабости не могли ускользнуть от меня, но воспоминания о многих беседах, которые я вёл с ним о хасидизме и каббале, когда я обращался к изучению первоисточников, и ожидания, которые он, очевидно, возлагал на меня, – всё это умеряло в моих глазах жёсткую критику Вальтера Беньямина в его адрес.

В те военные годы, особенно в 1916 и 1917, когда я много разъезжал, произошли разные события. Моя учёба и сионистская деятельность свели меня с новыми людьми из совершенно разных кругов. Зимой 1915/16 годов я участвовал в деятельности небольшой группы студентов и учёных, которые хотели организовать общественное сопротивление много обсуждавшемуся намерению ввести военное образование уже в школе. Связь между нами установил Альберт Баер, адвокат-сионист, который незадолго перед тем открыл свою контору и активно участвовал в работе “Jung-Juda”. Все остальные члены этой группы были антимилитаристски настроенными немцами, многие – очень интересными личностями. Они искали контактов с влиятельными людьми, которые могли бы выступить против этих намерений, в итоге так и не реализованных. В то время даже в разгар войны ещё существовали значительные либеральные силы. Через несколько лет после войны один из членов группы, Вольфганг Брайтхаупт, перешёл в противоположный лагерь, сделавшись правым националистом, и опубликовал книгу, в которой обвинил своих бывших друзей в предательстве, перечислил их имена, описал наши встречи, правда, сделав ошибку на мой счёт. Моего имени он не вспомнил, а вот мой брат Вернер, коммунист в немецком Рейхстаге, к тому времени уже был известной политической личностью, поэтому Брайтхаупт ошибочно решил, что в прошлом взаимодействовал именно с ним, и перепутал нас в своём доносе. Брат, который в это время проходил военную службу, ничего не знал о нашей группе и не понял этого выпада, я же тогда уже давно жил в Палестине.

Значительную часть лета 1916 года я провёл не в Берлине, а в Гейдельберге и Оберстдорфе в Альгау, потому что наш семейный врач, младший брат моего отца, заключил, что у меня началось нервное переутомление на почве чересчур напряжённой учёбы. (Этот диагноз напоминал об известной берлинской поговорке, которая ходила в то время: «Кто в меру тих и в меру борз, того не мучает невроз».) Возможно, на него повлиял и тот факт, что я дважды получал отсрочку от службы в армии именно по этой причине. На самом деле я чувствовал себя вполне здоровым, но отлично использовал эти «каникулы».

В зимний семестр 1915/16 годов я прослушал длинную лекцию Эрнста Трёльча, незадолго до того переехавшего из Гейдельберга в Берлин и сменившего теологический факультет на философский, но начавшего свой курс с философии религии. Его ценили как отменного знатока социальных доктрин различных христианских церквей и возлагали на него большие надежды. Так или иначе, эта тема меня настоятельно интересовала, к тому же он считался выдающимся лектором. Вышло так, что я занял место рядом с дамой на вид лет тридцати пяти, которая привлекла моё внимание не столько даже своей сумрачной красотой и элегантной манерой держаться, хотя то и другое прямо-таки бросалось в глаза, сколько россыпью восклицательных и вопросительных знаков, которыми она усеивала свои записи, пестревшие возражениями против доводов Трёльча, излагаемых уж слишком гладко, при всей их «учёности» – доводов, изобличавших в нём искушённость в религиозной поэзии от псалмов до «Часослова» Райнера Марии Рильке, образцы которой он часто декламировал и подвергал анализу. По лицу её пробегали бурные эмоции, которые выплёскивались и на бумагу. Я не мог удержаться, чтобы искоса не заглядывать в её записи. Мы разговорились. Это была Грете Лиссауэр, жена экстраординарного профессора медицины на военной службе в Кёнигсберге, страстная пацифистка и самоотверженная защитница женских прав. Мы с ней много общались в продолжение полутора месяцев, проведённых мною в Гейдельберге следующим летом. Она приехала туда, чтобы быть рядом со своей двенадцатилетней дочерью, которая училась в очень «прогрессивной» школе-интернате, воспитанниками которой были в основном еврейские дети. Наши беседы были насыщенными и очень живыми. Благодаря ей я впервые познакомился с книгами Анри Бергсона и его верного адепта на поле немецкого языка графа фон Кейзерлинга. Фрау Лиссауэр также затащила меня на лекции философа-неовиталиста Ханса Дриша, который в двух своих выступлениях говорил на две совершенно противоположные и взаимно противоречащие темы: в первой лекции он рассуждал о рационалисте Декарте, во второй – рассматривал природу органического начала и разъяснял основоположения собственной теории.

Панорама Гейдельберга. 1910-е

Подлинный еврей Гейдельберга в те годы – это не раввин-антисионист, не один из городских профессоров-евреев, ассимилированных, обращённых в христианство или евреев наполовину, которых было очень немало, а тридцатипятилетний учёный, живший отшельником, чью скромную комнату рвались отыскать те немногие, кто жаждал живого еврейского слова. Я говорю о Залмане Рабинкове, образ которого незабываем для всех, кому посчастливилось посетить его в уединении. Рабинков был идеальным мэтром «изустного учения». Он не писал ни книг, ни статей и не оставил потомкам никаких сочинений – всё им созданное заключалось в его беседах. Много лет спустя после нашего знакомства он, насколько мне известно, опубликовал какую-то свою работу, но она не имела большого значения и того яркого блеска, который исходил от речи этого человека, когда он сидел в своей прокуренной комнате и на свой лад трактовал какой-нибудь отрывок из Талмуда на тему иудейского права. Знаток Талмуда, из хасидской семьи, внутренне сблизивший систему Баал-Шем-Това с системой своего философского героя Германа Когена, он покорял сердца слушателей. Строгое соблюдение заповедей, свободный дух, открытое сердце – всё складывалось в образ великого учителя. Он прожил в Гейдельберге почти двадцать лет. Было бы преувеличением сказать, что люди «стекались» на его лекции по трактату «Бава Меция»[61], но он действительно был знаменит, и слушать этого оригинального мыслителя было истинным удовольствием. Спустя годы, когда в Иерусалиме был открыт Еврейский университет, нашлись здравомыслящие люди, предлагавшие пригласить его в Иерусалим в качестве первого профессора Талмуда. От этого уникального человека и его живого преподавания ожидали больших свершений, но его кандидатура была отвергнута ради штатных представителей иудаизма как науки. Ведь он, в конце концов, никогда не публиковался.

Грете Лиссауэр познакомила меня с некоторыми еврейскими студентками, которые происходили из полностью ассимилированных семей. Иные из них уже были крещены, но вдруг открыли в себе еврейское сердце и теперь не знали, что с этим делать. Тони Халле, чей отец был одним из некрещёных судей Высшего суда Пруссии, уже почти закончила курс германистики, но положение дел с еврейской ассимиляцией перестало её удовлетворять. Она записалась в семинар Ясперса, звезда которого в то время ещё не взошла. Ясперс готовил тогда материалы для своего труда «Психология мировоззрений», принёсшего ему впоследствии широкую известность, и с интересом собирал сведения о самых отдалённых духовных явлениях. Я спросил её, чем она там занимается. «Пишу работу о хасидизме», – был ответ. С несколько наигранной наивностью я продолжал: «Вы что-то об этом знаете?» – «Знакома по книгам Бубера, естественно». – «И только?» – «Ну да, а разве есть что-то ещё?» Так началась наша дружба. Я побудил её заняться ивритом; она приехала в Эрец-Исраэль всего через несколько лет после меня и стала, несмотря на сравнительно слабое знание ивритского синтаксиса, одним из самых уважаемых в стране и влиятельных преподавателей языка, а также основательницей прогрессивной «Новой гимназии», из числа самых лучших в Тель-Авиве[62].

Другая моя приятельница, Кэти Холлендер, происходила из глубоко ассимилированной среды и тоже была на несколько лет старше меня. Грете Лиссауэр познакомила меня с ней в Берлине: «Посмотри на неё, она урождённая бедуинка, европейское платье на ней совсем не сидит». Её дед несколько лет работал врачом в Южной Африке, а вернувшись в Германию, крестил свою семью: жену, которая была дочерью радикального реформистского раввина из Айзенаха Менделя Хесса, и шестилетнего сына, впоследствии – отца Кэти. Мать её происходила из семьи в основном крещёной, отец был учителем в гимназии Наумбурга, города, буквально кишащего антисемитами.

Она выросла абсолютной христианкой и всё же чувствовала себя в евангелической церкви неуютно, чему во многом способствовал антисемитский дух, который она там застала. Поэтому вскоре, ещё до того, как мы с ней познакомились, она к великому неудовольствию родителей вернулась в иудаизм. Кэти, как и я, изучала математику и после войны уехала в Мариямполь (Литва), где работала учительницей в еврейской гимназии. Большинство тамошних преподавателей имели дипломы какого-нибудь немецкого университета. В Литве она познакомилась с поэтом Яаковом Коплевицем, позднее приобрётшим известность под именем Йешуруна Кешета, вышла за него замуж и родила сына. Она также, ещё до воцарения Гитлера, переехала в Израиль, но отношения с мужем вскоре разладились, в основном ещё во время её беременности, и он её оставил. Из рассказов Кэти и других коллег-женщин, вышедших из крайне ассимилированной, вплоть до принятия крещения, еврейской среды, я узнал много нового для себя, глубже постиг положение евреев в Германии. Третья студентка, которую я узнал в доме Грете Лиссауэр, представляла другой тип. Валерия Грюнвальд приехала из Эрфурта, родители её имели венгерское происхождение и всячески старались сгладить это обстоятельство своим немецким сверхпатриотизмом, хотя обе их дочери против этого бунтовали. Эти девушки первыми стали учиться у меня ивриту.

Сама Грете Лиссауэр витала в высших сферах где-то между идеалами человечества и сильным чувством еврейской гордости. Надо признать, что такая смесь была тогда распространена гораздо шире, чем мы полагаем сегодня, говоря о последнем поколении евреев в Германии. Всё время нашего знакомства она писала пятистопным ямбом, классическим размером немецкой драматургии, драму, чьей главной героиней была выведена Аспазия, возлюбленная Перикла. В этом классическом образе она воплотила свой идеал во всей его напряжённости. Иногда вечерами она декламировала своим гостям отрывки из этой драмы, и потом, совершая долгие прогулки по Шлоссбергу, мы, вместо того чтобы наслаждаться романтическими пейзажами, пускались в обсуждение самых что ни на есть возвышенных предметов, а также неразрешённых вопросов прошлого. У Грете я также впервые встретил еврея, который по убеждению принял католичество. Но во время нашего с ним общения я этого не знал. Поэтому с большим интересом прочитав незадолго перед тем вышедшую первую книгу Макса Фишера «Генрих Гейне, немецкий еврей», я воспринял её как анализ немца, серьёзно мыслившего о евреях в целом и о фигуре Гейне, и был поражён проницательностью, которую этот немец продемонстрировал даже и в критическом аспекте. За три дня до моего отъезда в Гейдельберг он признался мне, что стал христианином, и объяснил, что писал свою книгу именно с позиции крещёного еврея. Грете Лиссауэр умерла в Москве где-то в середине двадцатых годов как истовая коммунистка.

Живя в Гейдельберге, я не раз посещал Бубера, недавно переселившегося в Хеппенхайм, и обсуждал с ним первые номера “Der Jude”, которые вызывали у меня много возражений, в особенности это касалось позиции, занятой Бубером в связи с войной. Вместе с тем, там была помещена впечатляющая статья А. Д. Гордона «Письма из Палестины», впервые представившая немецкоязычному читателю принципы движения «Ха-Поэль ха-Цаир», или прекрасные публикации Арно Наделя о народных песнях на идише. Однажды я навлёк на себя гнев Бубера и его жены (которая и прежде и потом была ко мне благосклонна), когда за чашкой кофе позволил себе дерзкое, уничижительное замечание о Георге Зиммеле, весьма высоко ценимом в этой семье.

Обложка журнала “Der Jude”. Сентябрь 1916

Во время одного из таких визитов Бубер рассказал мне, что несколько молодых людей и девушек из Берлина, серьёзно заинтересованных в еврейском и социальном вопросах, устроили совет, в котором он сам принял активное участие за несколько месяцев до своего отъезда из Берлина, и в итоге решили создать «Еврейский общинный центр», Фольксхайм. Ему предстояло открыться в течение лета в так называемом «Квартале хижин» (Шойненфиртель) на Александерплац на Драгонерштрассе, где проживало очень много восточных евреев, в том числе много семей беженцев из зон военных действий в Польше и Галиции. Основателями этого центра стали сионисты, которые под влиянием идей русской Народной воли 1880-х годов с её «хождением в народ» начинали свою работу именно в этом районе, где нищета, проституция и преступность были жизнеопределяющими факторами. Они не только рассчитывали помочь нуждающимся, но и надеялись на взаимное обогащение между двумя столь разными еврейскими прослойками. Бубер говорил, что и мне, возможно, стоит принять участие в этом начинании. Что мне следует хорошенько обдумать этот вопрос и после возвращения в Берлин рассмотреть его поближе. Инициатором этого движения был Зигфрид Леман, масштабно мыслящий студент-медик, хорошо известный как «культурный сионист» (что противопоставляло его политическому сионизму). Леман поддерживал тесные отношения с ассоциацией «Свободное студенчество», когда активную роль там играл Вальтер Беньямин, и особенно с его социально-политическим крылом во главе с Эрнстом Йоэлем. Оно придерживалось аналогичных тенденций и поддерживало рабочее поселение в районе Шарлоттенбурга. Там, в частности, состоялось обсуждение доклада Курта Хиллера, на котором я и познакомился с Вальтером Беньямином. «Общинный центр» Лемана (Фольксхайм) был организован по образцу этого поселения. Это была первая попытка Лемана создать нечто в этой области, и именно с неё началась его обширная социальная деятельность, развернувшаяся после войны.

Аарон Давид Гордон за работой. Кибуц Дгания. 1910-е

О еврейских детях из восточно-европейских семей заботилась в основном женская волонтёрская группа. Их, конечно же, нельзя было увидеть там по вечерам, так как родители забирали их, возвращаясь с работы. Но вечерами волонтёры, и мужчины, и женщины, собирались там с «друзьями дела» на различные совещания, лекции или дискуссии. «Друзьями дела» были, прежде всего, представители русско-еврейской интеллигенции, которые учились или уже работали в Берлине, среди них некоторые видные члены «Поалей Цион», или Бунда. Насельники Фольксхайма были почти исключительно западными евреями с более или менее национально окрашенными взглядами. Они склонялись к сионизму, но о еврейских реалиях имели лишь зачаточные представления. Вместе с тем они выражали полную готовность отдаться социальной работе, о которой также ещё не имели сколько-нибудь точного представления. В атмосфере культа восточных евреев, о чём я говорил выше, большим уважением пользовались евреи-изгнанники из России, люди в основном высокообразованные, к кому остальные могли обратиться за советом. Они, со своей стороны (с наиболее значительными из них я был знаком по “Jung-Juda” или университету), с удовольствием выполняли принятую на себя функцию – не в последнюю очередь потому, что многие из девушек отличались изяществом и красотой. Неоспоримо центральной фигурой в этом кругу была женщина постарше, уже под тридцать, личность очень яркая. Это была Гертруда Велканоц, для всех просто Гертруда, девушка, исполненная природного достоинства и харизмы. Мне она казалась единственным человеком, профессионально подготовленным к социальной работе.

Но я ошибался: раньше она была служащей в крупном банке, так что ни единой профессиональной сотрудницы среди волонтёров фактически не оказалось. Все её великие познания не шли ни в какое сравнение с тем колоссальным, поистине магическим влиянием, которое она чисто по-человечески оказывала на остальных девушек. Я считаю большой потерей для восстановительных работ в Израиле, что она – в силу личных обстоятельств, выйдя замуж за убеждённого антисиониста антиквара Эрнста Вайля, – так и не приехала в эту страну.

Когда в сентябре 1916 года я впервые посетил Фольксхайм, передо мной предстала диковинная картина. Волонтёры и гости сидели на стульях. На полу вокруг Гертруды живописной группой, картинно драпировав свои юбки, расположились молодые девушки, среди которых, как мы теперь знаем, была невеста Франца Кафки Фелиция Бауэр. Кафка решительно убеждал её присоединиться к работе Фольксхайма. Это было литературное собрание. Зигфрид Леман прочитал кое-что из стихов Франца Верфеля, и в моей памяти до сих пор звучит «Разговор у стены рая», далеко не худшее его стихотворение. Я, однако, был шокирован. Меня окружала атмосфера эстетического экстаза. Вот уж на что я здесь никак не рассчитывал. Под конец было объявлено, что д-р Леман прочтёт лекцию «Проблема еврейского религиозного образования». Меня одолевали любопытство и скептицизм, что-то он расскажет по этому поводу?

Через некоторое время я снова туда зашёл. И снова не понравилась мне тамошняя атмосфера. Всерьёз обсуждался вопрос, казавшийся мне прямо-таки шуткой: допустимо ли повесить на стену в каком-то из помещений репродукцию известной картины с изображением Девы Марии? И это в доме, где весь день находились дети из бедных, но истово правоверных восточно-европейских семей, чьи родители приходили туда после обеда, чтобы забрать их домой. Среди присутствующих был доктор Яков Громмер, человек лет тридцати пяти, математик очень высокого уровня, уже не один год страдавший слоновой болезнью, которая жутко обезобразила его лицо, проникнутое глубокой серьёзностью, придав ему прямоугольные черты. Она же практически лишила его способности изъясняться голосом. Человек гигантского роста, когда-то он проявил себя вундеркиндом при изучении Талмуда, но затем обратился к математике, где от него ждали великих свершений. Из-за болезни, которая находилась тогда в стадии ремиссии, он был обречён на одиночество, но что-то влекло его в Фольксхайм, где сама его личность и глубокие познания в иудаизме встречали должное уважение. Несколько его слов, исторгнутые хриплым, едва внятным голосом, положили конец нелепой дискуссии.

Я послушал лекцию Лемана, и она вызвала у меня острое неприятие той несерьёзностью, с какой в этом кругу было принято интерпретировать буберовские толкования хасидизма, – при полной неосведомлённости в историческом развитии иудаизма, как я тогда сформулировал это в своём дневнике. Неделю спустя по поводу этой лекции состоялась весьма бурная дискуссия в основном между мной и Леманом, в которой я, ко вполне объяснимому раздражению Лемана, твёрдо заявил: чем заниматься всем этим вздором и литературной болтовнёй, лучше было бы изучить иврит и обратиться к источникам. Дискуссия эта вылилась в обмен неприязненными письмами между мной и Леманом и привела к моему разрыву с Фольксхаймом. Эта переписка хранится у меня до сих пор. Она положила конец моему сближению с ортодоксальным иудаизмом. (Вальтер Беньямин хотел опубликовать её в своём журнале “Angelus Novus”, который планировал издавать в 1923 году[63].) А вот чего я не мог знать, так это того, что невеста Кафки расскажет ему о той лекции Лемана и последовавших за ней горячих дебатах. Нет слов описать, как я был изумлён, когда через пятьдесят лет было опубликовано письмо Кафки Фелиции Бауэр, и я прочитал в нём, что Кафка решительно встал на мою сторону: «Споры, о которых ты рассказываешь, очень характерны. Я всегда мысленно склоняюсь к предложениям, подобным тем, что выдвинул г. Шолем, требуя предельного и в то же время не требуя ничего. Подобные предложения и их ценность нельзя соизмерять с их непосредственным эффектом, который бывает налицо. Я говорю это вообще.

Предложение Шолема само по себе не является невыполнимым»[64]. Мне понадобилось выразить иронический протест, чтобы освободиться от отождествления с несколько более знаменитым Шолом-Алейхемом, классиком идиша, к тому времени уже покойным. Леман впоследствии добился значительных достижений в социальной работе сначала в Ковно, потом в созданной им в Израиле молодёжной деревне Бен Шемен, которой руководил до самой смерти. Однако как теоретик еврейского образования он до конца оставался невнятен, неизменно вращаясь в пределах буберовской «религиозности», лишённой религии.

Вальтер Беньямин. Париж. 1927

Вскоре после того как Кафка написал своё письмо, я прочитал в альманахе “Der jьngste Tag”[65] притчу Кафки «Перед законом», которая произвела на меня и многих людей моего поколения сильнейшее впечатление и побудила меня по возможности следить за скудными публикациями Кафки, появлявшимися до его смерти. В современной литературе, во всяком случае, творчество Кафки тогда значило для меня больше, чем чьё-либо ещё.

Той зимой я через Вальтера Беньямина познакомился ещё с одним интересным человеком, с которым много общался до своей эмиграции. Этого человека заодно с его супругой я познакомил с начатками иврита. Его звали Эрих Гуткинд (1877–1965). Он был сыном одного из самых богатых евреев Берлина, чья вилла находилась напротив дома Ратенау. В ней жила мать Гуткинда, когда я ещё оставался в Берлине. По неизвестным мне причинам Гуткинд ничего не унаследовал из этого огромного богатства. Глубоко мистическая душа, он годами изучал различные науки, надеясь отыскать их сокрытый центр. Эта его деятельность совсем не имела живого соприкосновения с еврейством, так что под конец он едва не обратился в католичество. За несколько лет до Первой мировой войны он опубликовал мистический трактат «Сидерическое рождение», отчётливо свидетельствующий о его стремлениях. Судя по тому приёму, который был оказан этой книге, Гуткинд был не одинок в своей попытке включить современную науку в мистическое измерение. Этот человек во всём держался превосходных степеней, даже в своей речи. Такова была его манера говорить, таков был его апокалиптический, восторженный и громокипящий стиль, парадоксально сочетавшийся с берлинским просторечьем, что во многом лишало его тексты ясности, которая была бы у него весьма кстати.

Гуткинд был, вероятно, наименее известным из членов кружка «Форте» (названного в честь итальянского городка Форте-деи-Марми, где после многочисленных согласований члены группы решили встречаться). Это была небольшая группа, куда входили Фредерик ван Эден, Бубер, Густав Ландауэр, Вальтер Ратенау, Теодор Дойблер, Анри Борель, Кристиан Флоренс Ранг и другие, которые за год или два до мировой войны додумались до идеи, которая выглядела малоправдоподобной, но меня уверяли в ней, притом почти в одинаковых словах, такие разные люди, как Бубер и Гуткинд. Предполагалось, что некая небольшая группа людей, уже некоторое время живущих общей духовной жизнью и открыто ведущих творческий взаимообмен мыслей, и более того, образующих духовную общность, могли бы, выражаясь эзотерически, но недвусмысленно, буквально перевернуть мир и в корне преобразить европейскую культуру. Гуткинд показал мне обширную переписку лиц, собиравшихся предпринять попытку революции исключительно силой чистого духа. Он утверждал (вопреки тому, что сегодня пишут), что грандиозный план был сорван вовсе не началом Первой мировой войны, но по сути уже был разрушен в течение недели, которую многие из них (вместе с жёнами) провели в Потсдаме в апреле 1914 года. Он говорил странные вещи об этом анархистском круге аристократов духа.

Когда я познакомился с Гуткиндом и его женой, он заново открыл для себя своё еврейство, вернее сказать, поддавшись непреодолимому чувству сопричастности, захотел войти в тот мир, который прежде был для него закрыт. Он жил в квартале Новавес, неподалёку от озера Нойбабельсберг, и я часто навещал его там, несколько месяцев учил его ивриту. Вскоре я понял, что он не соответствует своим собственным притязаниям и увязает в мистической риторике, но как человек он мне очень понравился. Между нами возникло большое взаимное доверие. Со времени нашей первой беседы и вплоть до своего преклонного возраста он напряженно бился над проблемой религиозного ритуала, о чём у нас было много споров. Сам я считал, что количество ритуалов, достаточно внятных и приемлемых для выполнения, не безгранично. Беньямина этот вопрос не интересовал, тогда как Гуткинд всё больше на нём концентрировался, и под конец жизни это привело его в лагерь любавичских хасидов в Бруклине. Вскоре после Первой мировой войны он, к моему величайшему удивлению (я жил тогда в Швейцарии), взял на себя руководство Фольксхаймом, но очень скоро вызвал бунт против себя сотрудников общины, которые и слушать не хотели его тирад о необходимости соблюдения заповедей даже во время работы.

Он был ближайшим другом Кристиана Ранга. Последний во многом разделял взгляды Гуткинда, главным образом, в сфере гностики, но значительно превосходил его в интеллектуальном плане. Именно Гуткинд свёл Ранга с Вальтером Беньямином, и те впоследствии тесно сдружились.

В существе своём Гуткинд был революционером-гностиком, и когда я обратился к изучению Каббалы с её гностической сердцевиной, притом не одной, он проявил большой интерес к моим исследованиям и впоследствии оставался под немалым воздействием моих книг.

В его богатой библиотеке я также познакомился со многими диковинными мистическими трудами, хоть не могу сказать, что прочитал их все. Как бы то ни было, этой библиотеке я во многом обязан своим философским образованием. Значительно обогатил мои знания старинный многотомный и очень неровный труд Готтлиба Б. Йеше о философском пантеизме, теперь практически забытый.

Бо2льшая часть библиотеки Гуткинда была утеряна, когда после убийства его зятя, председателя Общества германо-советской дружбы, уже при Гитлере, ему пришлось бежать из Германии. Благодаря старым дружеским связям с известным писателем Эптоном Синклером он нашёл убежище от Гитлера в Нью-Йорке, и всякий раз, когда я в последующие годы приезжал в Нью-Йорк, я навещал его в скромной квартире на высоком этаже в отеле «Мастер» на Гудзоне. Лишь после ухода Гитлера он опубликовал на английском языке две книги, глубоко вдохновлённые еврейской тематикой, одна из них – “Choose Life.

The Biblical Call to Revolt”[66] (1952). Эта книга представляет одну из самых интересных попыток связать библейскую конкретику с нашей современностью, и неудивительно, что попытка эта застопорилась по своей сути – попытка продвижения в сторону антитеологии, теологическим тенденциям которой не дано было осуществиться. Насколько мне известно, эти книги, так же как записки, найденные после его смерти и изданные под заглавием “The Body of God. First Steps Toward an Anti-Theology”[67] (1969), не оставили заметного следа в литературе по иудаизму, а тридцать лет в Нью-Йорке, занятых поисками собственного пути, дались ему очень нелегко.

Во время Первой мировой войны в Берлинском университете училось небольшое количество студентов из Палестины, которые поддерживали хорошие связи с сионистской молодёжью. Были среди них и первые выпускники еврейской гимназии в Тель-Авиве, иные закончили учительскую семинарию организации «Эзра»[68]. Я близко знал Александра Зальцмана, красивого рослого человека (позже он работал врачом на государственной службе под именем Малхи), Исраэля Райхерта, учёного-ботаника, активиста партии «Ха-Поэль ха-Цаир», действовавшего тогда в Германии, Якова Лубман-Шавива, сына известного члена движения «Билу» из Ришон-Ле-Циона, и наконец, last but not least, красивую и очень деятельную молодую женщину Цилю Файнберг, сестру Авшалома Файнберга, активиста НИЛИ[69]. Позже я не раз встречался со всеми ними при разных обстоятельствах в Эрец-Исраэль, и у всех них была одна общая черта: они говорили на безупречном красивом иврите, слышать который было истинным удовольствием.

Они принадлежали к первому поколению, в котором иврит перекочевал из книг в разговорную речь; и хотя все они говорили ещё и на идише и на каком-нибудь другом языке, в основном на русском, они всё же были предельно внимательны к семитскому синтаксису и максимально красиво подбирали слова – разумеется, такое отношение к языку привили им их учителя! – что и культивировалось в их поколении, после которого начался упадок, и в результате разговорный иврит превратился в один из индоевропейских языков. Сегодня у этого языка среди двуязычных его носителей расплодилось защитников как морского песка, и все мы развращены его влиянием. В те блаженные времена, когда я начинал говорить на иврите, руководствуясь грамматикой, принято было поправлять наши речевые ошибки, особенно в части синтаксиса фразы и употребления предлогов, и теперь я вспоминаю те годы как ивритский Эдем, каким он был до грехопадения – до вкушения плода с древа познания языков. Эти мои знакомые умели отличать синтаксис предложения на идише, немецком или русском от синтаксиса ивритского предложения, и именно им я обязан тем, что мой язык развязался, и я смог превращать язык прочитанных мною источников, как новых, так и древних, в разговорный язык. Среди немецких евреев («йекке») лишь совсем немногие пытались завести с ними разговор на иврите, и они отвечали очень дружелюбно. И они же способствовали тому, чтобы ашкеназийский акцент, который мы усваивали много лет подряд, сменился у нас на сефардский (или на тот, что мы тогда принимали за сефардский). Александр Зальцман читал с нами «новую» литературу, то есть Мордехая Файерберга и Ури Гнесина, и много рассказывал нам о своей хасидской семье, о родительском доме в Украине, а ещё – о занятиях Библией у д-ра Бенциона Моссинсона в Тель-Авиве. От того времени нас теперь отделяет более двух поколений, и сегодня, когда я читаю свои письма, написанные на иврите шестьдесят лет назад, я попеременно смеюсь и плачу: радуюсь, наблюдая прогресс нашего языка, и плачу, вспоминая, какой ценой мы этот прогресс оплатили.

V

Пансион Штрук

(1917)

В начале 1917 года между мной и отцом разразился тяжелейший скандал. Брат Вернер, отслужив в армии уже два года, оказался ранен в ногу летом 1916 в ходе сербской кампании. Ему пришлось довольно долго пролежать в лазарете Галле. К зиме он почти полностью оправился, хотя ещё слегка прихрамывал, а образовавшееся в изобилии свободное время употребил на то, чтобы завести знакомства со своими единомышленниками социал-демократами, большинство которых в этом городе принадлежали к левому антимилитаристскому крылу. В ходе официальных торжеств в честь дня рождения кайзера Вильгельма 27 января он, облачившись в военную форму, принял участие в антивоенной демонстрации крайне левых и был арестован. Сначала против него выдвинули обвинение в государственной измене, особо тяжком преступлении для военнослужащих, но в итоге он был обвинён в оскорблении величества.

На второй день своего заключения он передал известие о случившемся: один из его друзей позвонил мне, назначил встречу и рассказал о событиях в Галле. Узнав, что брат схвачен за госизмену, я сразу сообразил, что дома придётся жарко. Я собрал все свои бумаги, перво-наперво дневник военных времён, и отнёс своему другу Гарри Хеллеру. Вальтер Беньямин тогда находился в Берлине, но в очень непростых обстоятельствах, поскольку уклонялся от призыва, и у меня не было никакого желания усугублять его нервозное состояние своими бумагами – это могло плохо кончиться, а квартира Хеллера была абсолютно надёжным местом. Через два дня отец получил официальную депешу о том, что его сын арестован по обвинению в государственной измене и будет предан военному трибуналу. Прямо за обеденным столом разыгралась страшная сцена. Стоило мне слегка возразить на какое-то его утверждение, как он закатил истерику. Довольно с него нас обоих! Социал-демократия и сионизм стоят друг друга, он в своём доме не потерпит всей этой антивоенной и германофобской возни. Он вообще не желает меня больше видеть. Я встал, вышел из-за стола и пошёл к себе. На следующий день я получил от него заказное письмо, в котором он требовал от меня покинуть его дом к первому марта и в дальнейшем поступать как мне заблагорассудится. Отныне он не имеет со мной ничего общего, а поскольку мне уже за двадцать, то по закону он не несёт за меня никакой ответственности. Первого марта он выдаст мне сто марок – и прости-прощай.

Волна поднялась великая. Я твёрдо решил подчиниться изгнанию и не поддаваться никаким попыткам примирения, которые непременно последуют. Вести о сучившемся мгновенно разнеслись по всей семье, а также в кругу моих друзей и сотрудников “Jьdische Rundschau”. Главным редактором “Rundschau” был тогда д-р Макс Мейер, убеждённый баварский сионист, чьи воззрения в большой части совпадали с моими. К тому же он был из тех немногих, кто глубоко погрузился в изучение иврита. Сын богатых родителей, он несколько лет тому назад прошёл через те же злоключения, что и я. По его приезде в Берлин мы с ним подружились и вместе читали еврейскую поэзию. Но самое главное, весть об изгнании дошла своим чередом до моего друга Залмана Рубашова[70], о котором мне ещё предстоит рассказать. Его реакция выразилась так: «Мученик сионизма! Надо будет кое-что предпринять!» Он устроил нам с Рубашовым встречу. «Нет причин волноваться. Переезжайте в пансион, где я сейчас живу. Я позабочусь, чтобы вам отвели удобный номер подешевле». Разумеется, это меня вполне устраивало.

Гершом Шолем. Берлин. 1917

Так я поселился в пансионе Штрук на Уландштрассе со стороны Шмаргендорфа, где и прожил до призыва в армию (точнее в пехоту), то есть до начала марта. Это было единственное время, что я провёл в западной части Берлина, в мире столь контрастно отличном от атмосферы моего детства и юности, и не только по части образа жизни или вида домов, но и в отношении языка – берлинского диалекта, на котором здесь говорили.

Воистину странное место этот пансион Штрук! Хозяйка пансиона, дальняя родственница известного графика Германа Штрука, содержала своё заведение со строго кошерной кухней исключительно для восточно-еврейского контингента, который при всём пренебрежении давно забытыми законами кашрута всё же чувствовал себя здесь «как дома». Это были люди в основном из русско-еврейской интеллигенции, мне лично знакомые частью по кругу “Jung-Juda”, частью – по еврейскому Фольксхайму. Прибавьте к этому несколько евреев из Галиции. Я да ещё молодая девушка из какой-то религиозной южно-немецкой общины были там единственными немецкими евреями. В застольной разноголосице можно было услышать немецкую речь со славянским акцентом (это для госпожи Штрук) вперемежку с ивритом и идишем. Нередко заходили прежние жильцы пансиона, которые испытывали духовную близость к этой компании, среди них Йосеф Зальцман, крупный предприниматель и член партии «Поалей Цион», его брат Мотя, д-р Яков Громмер, математик, и Хаим Аарон Крупник[71]. К этому надо добавить таких постояльцев пансиона, как Хаим Берлин (позднее – профессор медицины в Тель-авивском университете), Цви Китаин (позднее – врач в Хевроне и Тель-Авиве), Моше Эльяху Жерненский (прекрасный еврейский писатель, публиковавшийся под псевдонимом М. Э. Жак; женился на «кошерной» девушке из того же пансиона) и Густа Штрумпф (позднее – Рехев), одна из первых женщин участниц компании “Solel Boneh”[72]. Их всех я через годы встречал в Израиле, и их образы навсегда запечатлены в моей памяти.

Некоторые из жильцов принадлежали к сторонникам социалистическо-сионистской партии «Поалей Цион», которые, так сказать, выводили свой сионизм из марксистского анализа еврейского общества. В целом атмосфера была чисто сионистской, но поскольку в сионистской среде сосуществовали, конечно, очень разные течения, скажем, защитники и противники идиша, за столом не обошлось без оживлённых политических и идеологических споров.

Жерненский, выходец из Литвы, учившийся в йешиве Слободки, говорил на чистом роскошном иврите, какого я и по сей день ни у кого не слышал. К сожалению, он был весьма немногословен – вежлив, но замкнут в себе. Я часто пытался вызвать его на разговор какими-нибудь провоцирующими высказываниями, хотел послушать его удивительный иврит, узнать его взгляды на книги и писателей, словом, всё то, что позднее нашло выражение в его путевых очерках и прекрасных переводах с русского[73]. Он был совсем чужд духа «Поалей Цион», но дискуссий избегал. Так или иначе, это смешение разнородного на фоне общего основания порождало в нашей компании великое бурление.

Несомненно, пансион Штрук стал идеальным пунктом для уловления отголосков великого переломного события 1917 года, долетавших до нас уже тогда, – русской революции. С середины марта по середину июня я наблюдал сильнейшее возбуждение, которое охватило пансионеров на первых стадиях революции, – ведь в большинстве своём это, как сказано, были русские евреи. Вначале среди нас царила некоторая растерянность, никто не знал, куда развернутся мятежные события, но вскоре – когда появилось первое либеральное правительство, и в особенности когда в середине мая было сформировано первое социал-демократическое правительство под началом Керенского – неуверенность уступила место воодушевлению. Отмена всех антисемитских законов и постановлений, принёсшая освобождение миллионам российских евреев, полностью изменила ситуацию, людей охватила эйфория. С падением царизма враждебность по отношению к России исчезла словно в одночасье, и воцарился безграничный оптимизм.

В апреле и мае стали поступать более подробные сведения о том, как еврейские массы, получив полную свободу во всех отношениях, самоорганизуются на основе своих разнообразных взглядов, и тут же выяснилось, что сионизм всё более и более укрепляется и уже составляет серьёзную силу. Помню общее ликование (особенно в мае), когда Рубашов принёс первые выпуски газет на идише и на иврите, переправленные издателю “Jьdische Rundschau” через Стокгольм. Пансионеры буквально проглотили эти номера за одну ночь. В мире словно бы расцвела новая весна. Мы бесконечно спорили о возможностях окончания войны, так как вскоре стало очевидно, что это и есть ключевой вопрос, стоящий перед новым правительством, и от него в высокой степени зависит судьба набирающей силу революции. Рубашов рассказывал о первых шагах к созданию в России организации под названием «Хехалуц» и о широком иммиграционном движении, которое, как многие надеялись, начнётся после окончания войны. Надо иметь в виду, что Декларация Бальфура[74] тогда ещё не была составлена, и в Германии также были сделаны некоторые политические усилия, чтобы побудить МИД этой страны выступить с недвусмысленными заявлениями и, главное, предпринять в переговорах с Турцией конкретные меры для открытия ворот в Землю Израиля. О большевиках тогда вообще не говорили, и даже когда Ленин в конце апреля вернулся в Россию и деятельность большевиков начала привлекать внимание общества, никто всерьёз не думал, что именно большевики, при любых выборах остававшиеся в меньшинстве, смогут взять власть. Проблему для сионистов составляли не большевики, а меньшевики, ибо в число известнейших меньшевистских деятелей входили несколько влиятельных евреев, которые, как известно, были непримиримыми противниками всех сионистских устремлений, особенно настроенными против «Поалей Цион». Таково было общее настроение во время моего отъезда из пансиона, но как же всё изменилось следующей зимой, уже после большевистской революции, когда я вновь встретился с Рубашовым! Он был потрясён ужасом происходящего, событиями, от которых человек вроде него не мог ожидать ничего хорошего. Он сказал мне: «Все надежды, которые мы возлагали на мартовскую революцию, оказались напрасными», – и был прав.

Декларация Бальфура от 2 ноября 1917

Я был единственным «настоящим» берлинцем в пансионе, потому ко мне относились очень дружелюбно, хотя кое в чём воспринимали как большого причудника. Наступило время острой нехватки продовольствия (пресловутая «брюквенная зима»)[75], однако фрау Штрук, еврейская вдова, умела экономить. Мы отдали ей все свои продовольственные карточки (которые ввели уже довольно давно), и время от времени к нашему, надо сказать, приятному удивлению в кладовке обнаруживался торт, который и бывал употреблён уже глубокой ночью. А дело в том, что многие у нас любили потолковать поздними вечерами, и нередко наши беседы затягивались до двух часов ночи.

Живым средоточием нашего пансиона был 27-летний Залман Рубашов, позднее ставший президентом Израиля под именем Шнеер Залман Шазар. Рубашов, у которого Артур Кёстлер позаимствовал имя для героя своего знаменитого романа «Слепящая тьма» о московских политических процессах[76], родился в Белоруссии, в весьма уважаемой семье хабадских хасидов, уже, однако, присматривавшейся к идеям просвещения. В шестнадцать лет не по годам развитой юноша вступил в партию «Поалей Цион» и перевёл на звучный иврит программный документ движения «Токнитену» («Наша платформа»). Истинной страстью Рубашова было всё еврейское, но больше всего увлекала его еврейская история. Несколько лет он учился в России, но, что более важно, – в «Академии» барона Давида Гинцбурга, первом в Европе академическом институте еврейских исследований, не направленном на подготовку раввинов[77].

В 1912 году Рубашов приезжает в Германию, чтобы прослушать курс лекций по истории у Фридриха Мейнеке во Фрайбургском университете. В начале Первой мировой войны Рубашов был интернирован как враждебно настроенный иностранец, но уже в 1915, как и другие русские евреи, освобождён. Это случилось в результате усилий еврейских организаций Германии, которым удалось убедить власти в том, что российские евреи гораздо более враждебны по отношению к российскому режиму, чем к немецкому, более того, к последнему они de facto относятся с большим дружелюбием, что при тогдашних обстоятельствах в основном соответствовало действительности. Итак, Рубашов приехал в Берлин, где его обязали всего дважды в неделю отмечаться в соседнем полицейском участке, и стал работать в “Jьdische Rundschau”, освещая там всю еврейскую тематику, поскольку свободно владел ивритом, идишем и русским. Помимо этого он развернул кипучую деятельность в среде сионистской студенческой молодёжи партии «Поалей Цион» и «Еврейской ассоциации рабочего образования Перец», располагавшейся на первом этаже здания Фольксхайм. Там же «Поалей Цион» и бундовцы заключили мирное соглашение на время мировой войны. Общим языком обеих партий был идиш. Как только у него выдавался свободный вечер после работы в редакции, Рубашов отправлялся в Фольксхайм и читал там курс по истории народа Израиля от Адама или от отца нашего Авраама (я на этих лекциях не присутствовал) – и до настоящего времени. Нередко он опаздывал, но многие дожидались его прихода – и это того стоило.

Залман Шазар (третий слева) на митинге, посвящённом Дню независимости Израиля. 4 мая 1949

Марка, выпущенная к десятилетию президентства Залмана Шазара

Впервые я услышал его в 1916 году, когда он пришёл в “Jung-Juda”, чтобы рассказать о незадолго до того скончавшемся Шолом-Алейхеме, воссоздать его образ, познакомить нас с его трудами. Слава Залмана Рубашова как магнетического рассказчика, порой впадающего в самозабвение, бежала впереди него. Он говорил с каким-то истинно хасидским воодушевлением, даже на темы, далёкие от хасидизма. Для многих моих сверстников в Германии его лекции стали настоящим открытием, ибо ничего подобного мы никогда не слышали. Свою манеру речи он сохранил до конца дней. Он начинал очень тихо, а через пару минут внезапно впадал в некое подобие транса и, уже не выходя из этого состояния, всей мощью своего голоса и жестикуляцией, которая говорила чуть ли не больше, чем слова, драматически струил свою речь час, а то и два, до самого конца. Закончив, он бывал вконец измотан и восстанавливал силы в каком-нибудь кафе или на кухне пансиона, погружаясь в новую медленно разгоравшуюся дискуссию. Он был совершенно неповторим. И самое удивительное: ему было что сказать. Свои насквозь живые слова он черпал из кладезя подлинных знаний о еврейском мире, и, вдохновенные, они увлекали аудиторию. Говорил ли он об истории библейской критики, рассуждал ли на любую тему из еврейской истории, чаще всего о еврейском рабочем движении или задачах, которые предстоит решить при построении нового общества в Палестине после окончания войны, – всё имело существенный интерес. С особенным удовольствием он рассказывал о людях: о еврейских поэтах двух последних веков, писавших на иврите или на идише, или об исторических личностях, и с невероятной экспрессией живописал перед слушателями монументальные сооружения и целые миры. Я слышал его лекции на трёх языках, и каждый раз это было потрясением. В Германии он производил оглушительное впечатление, но, сказать по правде, в Земле Израиля его выступления, какими я их описал, большого впечатления не производили, о чём я узнал позже. Евреи, приехавшие из Восточной Европы, да и из других мест, переносили такое с трудом. Возможно, они знали подобных ораторов по прежнему опыту в своих странах, в точности сказать не могу, знаю только, что риторика как таковая вызывала у них аллергическую реакцию – но не сочувствие.

Пансион Штрук занимал два этажа, мы жили тогда в соседних комнатах нижнего этажа. До одиннадцати утра Рубашов не проявлял признаков жизни. Он не спал до поздней ночи, что-то читал, писал стихи и в редакции “Jьdische Rundschau” появлялся не раньше полудня. Однако к обеду или к вечеру он буквально расцветал. Он получал письма и всевозможные типографские оттиски из Палестины. Мне говорили, что его невеста, которая училась вместе с ним у барона Гинцбурга, ещё перед войной эмигрировала в Эрец-Исраэль, и что оба они ждут лишь окончания войны, чтобы пожениться. (Это была Рахель Кацнельсон[78], родственница Берла Кацнельсона, с ней я познакомился годом позже. Я был немало удивлён, узнав её характер, прямо противоположный характеру Шазара[79]. Она была педантична, замкнута, серьёзна и не допускала никаких сердечных излияний.)

Лишь только стало известно, что я переселяюсь в пансион Штрук, как Рубашов озаботился моим дальнейшим устройством. Моя мать, остро переживавшая мой разрыв с семьёй, тайно оказывала мне кое-какую помощь, хотя атмосфера в нашем доме была напряжена до крайности. И даже дядя и тётка всячески уговаривали меня продолжать учёбу. Спасение, однако, пришло от Рубашова. Он явился в моей комнате и сказал: «Решение найдено! Совсем недавно в Нью-Йорке вышло второе, улучшенное издание Книги памяти павших накануне Первой мировой войны при защите еврейских поселений, участников сионистского рабочего движения. Нам прислали её экземпляр. Сейчас наши товарищи, высланные из Турции в 1915 году из-за того, что не захотели принять османского гражданства, переводят её на идиш в существенно расширенном варианте. Вы переведёте выдержки из этой книги на немецкий! Бубер напишет предисловие (сам Бубер называл это жанр “Geleitwort”). У нас уже есть издательство, “Jьdische Verlag”[80], и Арон Элиасберг, его директор, заплатит вам гонорар, который покроет большую часть расходов на пансион за три месяца». Эта книга, в сильно сокращённом варианте, уже выходила в 1912 году в Яффо на иврите и по сути представляла собой нечто вроде литературной антологии. Радикально переработанное издание на идише появилось дважды, в 1916 и 1917 годах, в Нью-Йорке, под разной редакцией. Первую (короткую) версию редактировал, помимо прочих, Ицхак Бен-Цви; среди редакторов второго расширенного издания, в котором Ицхак Бен-Цви уже не участвовал, был Давид Бен-Гурион, а единственным, кто внёс свой вклад в обе версии, был Александр Хашин – все трое вне круга партии «Поалей Цион» оставались совершенно неизвестны. На самом деле большинство статей сборника 1917 года, который дал мне Рубашов, вышли из-под рук Бен-Цви и Бен-Гуриона (взявших по несколько псевдонимов для разных статей). Рубашов посоветовал кое-какие из мемуаров опустить.

Давид Бен-Гурион (слева) и Ицхак Бен-Цви на учёбе в Стамбуле. Октябрь 1912

Предложение это выглядело заманчиво, но я колебался. Я сказал Рубашову: «Но как я буду переводить с идиша?» – «Вот ещё, да вы же сами только два месяца назад разгромили Александра Элиасберга (двоюродного брата Арона) в “Jьdische Rundschau” за его ужасный перевод с идиша!» – «Да, – сказал я, – но это совсем другое дело». – «Чепуха, – возразил Рубашов. – Вы знаете иврит, это мне известно, и следовательно, можете переводить статьи, на нём написанные. Само собой, вы знаете немецкий. Средневерхненемецкий вы учили в гимназии, вы же сами декламировали мне Вальтера фон дер Фогельвейде! А о славянских словах можете справляться у меня. Даром, что ли, мы с вами соседи? Вот вам и готовый идиш!»

Итак, в течение трёх месяцев я ежедневно по три часа посвящал этой работе, первой моей книжной публикации, вышедшей анонимно в 1918 году: «Изкор – Книга памяти о падших солдатах охранной службы и рабочих Земли Израиля. Немецкое издание». (Словом «Изкор» – «Он – т. е. Господь – да помянет» начинается в синагоге поминальная служба.) Я уже сказал, что книга вышла анонимно. Я был ещё очень юн, страстен и, не исключено, довольно глуп. Когда меня начинала сильно раздражать милитаристская риторика, звучавшая в некоторых статьях, я писал Буберу, что не могу примирить свою совесть с тем, что подобные слова выйдут под моим именем как переводчика. Многие, наверно, скажут, что я проявил себя глупо. Моё упрямство вызывало законное раздражение, но в итоге было решено, что я буду фигурировать под инициалами N.N. Книга включала превосходные статьи Бен-Гуриона, Йосифа Хаима Бреннера – крупнейшего деятеля российского еврейства и еврейского рабочего движения на Земле Израиля, убит арабами в мае 1921 года во время антиеврейских беспорядков – и Рабби Биньямина[81]. Но было в ней и немало сентиментальной писанины, успешно выжимавшей слёзы у читателей: судя по всему, книга собрала большую аудиторию, сначала немецкую, а позднее и польскую. По сей день помню заключительную фразу, ставшую крылатым выражением, уж не знаю, была ли она глубокой истиной или выспренним китчем: «На пути от поселения к гробницам обретаешь новую тайну Израиля». Когда через несколько лет я спросил Рубашова, где находится Александр (Хашин), автор этого высказывания, тот ответил: «Он уехал к большевикам в Россию»[82]. Так я стал первым переводчиком на немецкий язык Давида Бен-Гуриона, о чём я сказал ему на его 85-летие, вызвав тем у него немалое удивление.

Надо сказать, что выходу в свет этой книги предшествовал ещё один инцидент. Виктор Якобсон, один из пяти членов Исполкома Сионистского конгресса, находясь в Копенгагене, всячески старался поддерживать связь между Лондоном и Берлином и по особому разрешению немецкого министерства иностранных дел часто наезжал в Берлин. Там он услышал о готовящемся издании этой книги и пришёл к Рубашову. По его мнению, допустить эту публикацию было ни в коем случае нельзя. Он с книгой ознакомился и считает, что она может вызвать серьёзные политические трения с турецкими властями[83]: на идише те не читают, а вот о немецком издании узнают сразу. Кроме того, он считал – и тут наши мнения совпадали, – что книга чересчур изобилует кровопролитиями. Начались бесплодные и нескончаемые споры, и наконец решили передать это дело на рассмотрение Буберу как бесспорному авторитету в вопросах сионизма. Когда оба – Рубашов и Якобсон – изложили свои доводы за и против, Бубер поднялся, возвёл очи горе и произнёс лишь: «Я знаю свою миссию». Так эта книга вышла в свет.

Рубашов, при том что он состоял членом партии «Поалей Цион», был верным учеником Бера Борохова и при анализе еврейской истории держался метода своего учителя, основанного на категориях классовой борьбы (и меня отнюдь не убеждавшего) – тем не менее, как ни удивительно, даже тогда оставался на короткой ноге с Богом. Он полагал, что в случае если религию не будут использовать как средство подавления и эксплуатации масс, она сможет исполнить своё истинное предназначение в освобождённом обществе. Вдохновлённые лекциями и курсами, которые он в те годы читал в Германии и Австрии, многие слушатели ожидали от него нового истолкования мессианских движений в иудаизме. Сам я не посещал его курсов, но слышал о них и читал его первые опубликованные работы. И я тоже, когда многолетние исследования привели меня в эту область, долго ждал, оправдает ли он возложенные на него надежды, и лишь позже стал публиковать свои собственные обширные труды о саббатианском движении. У Рубашова на пути к науке стояли его политические амбиции, которые не давали ему свободно развиваться. Он написал серию прекрасных, проникновенных статей о событиях прошлого, посвящённых еврейской истории и особенно рабочему движению. Но работал он скорее как социалист-романтик, но не как учёный.

В мае 1917 года я закончил перевод книги «Изкор» и получил воинскую повестку – явиться на призывной пункт 18 июня. Между тем Мотя (Мордехай) Зальцман, которого я уже упоминал среди посетителей пансиона «Штрук», пригласил меня в свою квартиру, расположенную неподалёку. Он сказал, что много слышал обо мне и моей истории (наверняка от его брата и Залмана Рубашова), и выразил сожаление о времени, которое мне приходится тратить на своё содержание. «Я состоятельный человек и ничего не потеряю, если возьму на себя заботу о вас. Напротив, мне будет отрадно и приятно, если такой молодой человек, как вы, сможет свободно учиться и развиваться». Он предложил мне не браться больше ни за какую работу, но принять от него крупного размера стипендию, которую он мне назначит на ближайшие три года. (Он был видным предпринимателем и жил по большей части в Копенгагене и иногда в Берлине.) Это великодушное предложение тронуло меня до глубины души. Я поблагодарил его, но отказался, объяснив, что ради собственного будущего должен учиться стоять на собственных ногах. К тому же меня вот-вот призовут в армию, и чем обернётся завтрашний день, никому не ведомо. (Десятью годами позже я встретил Мотю Зальцмана с его супругой в Париже, и радости с обеих сторон не было предела.)

Как ни трудно было вставать в пять часов утра, Рубашов не дал себя отговорить от его намерения и 18 июня в знак нашей дружбы в меланхоличном настроении сопроводил меня до казармы на Генераль-Папе-штрассе, где мне предстояло узнать, куда отправляют новобранцев. У казарменных ворот он обнял меня и на русский манер облобызал в обе щеки. Он сунул мне в руку какую-то маленькую чёрную вещицу и попрощался со мной унылым взглядом. Этой вещицей оказалось миниатюрное издание ивритской псалтыри, в которую он своей рукой вписал слова: «Да охранит тебя Бог от всякого зла, да защитит Он твою душу». С тех пор и по сей день эта маленькая чёрная книжечка сопровождает меня на всех моих путях и перепутьях. Пятьдесят лет спустя, пройдя долгую, длиною в жизнь, историю нашей дружбы, мы снова стали соседями по улице в Иерусалиме и на исходе очень разных «карьер» стали выполнять схожие и не такие уж различные представительские функции, о которых и не мечтали, живя в берлинском пансионе: он – как третий президент Государства Израиль, а я – как третий президент Израильской академии наук.

В начале января 1917 года я сблизился с человеком, вызвавшим у меня большую симпатию. Это был адвокат Макс Штраус, которому тогда не было и тридцати лет. Необычайно одарённая, тонко чувствующая натура, наделённая прекрасной внешностью. Я бы, пожалуй, сказал, что великолепная внешность его и сгубила: всё давалось ему слишком легко и не требовало напряжения сил. При этом он наблюдал за происходящим вокруг как бы издалека и не давал воли своим амбициям. После моего острополемического выступления против Александра Элиасберга, широко известного переводчика с русского, сотворившего тогда некий перевод с идиша, практически провальный в силу полного невежества Элиасберга, Макс Штраус позвонил мне и пригласил зайти к нему домой: сам он тогда работал над неким очень сложным переводом. Я пришёл и был весьма обрадован, найдя в нём единомышленника по многим вопросам, занимавшим тогда сионистское сообщество. Вдобавок он оказался очень дружелюбным и приятным человеком. Он разделял те же радикальные взгляды на германский иудаизм и его перспективы, что и я, но выражал их умеренным тоном, без полемического пыла, с недостижимыми для меня бесстрастием и аристократизмом, благодаря чему умел избегать резких стычек, усеивавших мой путь, пройденный в Германии.

Сразу поле своей свадьбы за три месяца до начала войны он отправился в Палестину, намереваясь там остаться, но война заставила его вернуться. За несколько лет он довольно неплохо выучил иврит, но в раввинском иврите чувствовал себя неуверенно и потому охотно спрашивал совета у тех, кто его в этом превосходил. Немецкий язык он чувствовал превосходно и решил перевести первую книгу Агнона, рассказ «И кривое станет прямым», опубликованный в Яффо в 1912 году и, вероятно, там и попавший ему в руки, причём перевести он хотел так, чтобы по возможности сохранить интонацию и структуру агноновского иврита. Отрывки из этого перевода, уже опубликованные, меня заинтересовали, и теперь Штраус просил меня прочесть готовый перевод и высказаться о тех местах, которые доставили ему особые трудности. С января по апрель я поддерживал очень тесные дружеские отношения с ним и с Вальтером Беньямином, а то, что меня выгнали из отчего дома, сближало нас ещё больше. Беньямин уехал из Берлина в апреле, после своей свадьбы, и в следующий раз мы встретились годом позже уже в Швейцарии. После его отъезда я познакомился у Штрауса ещё с двумя людьми, привлёкшими меня по совершенно разным причинам. Это были брат Штрауса поэт Людвиг Штраус и Шмуэль Йосеф Агнон.

Людвиг Штраус был немецкий лирик и убеждённый сионист. С Беньямином, своим ровесником, он познакомился в 1912 году и тогда же сблизился с его товарищем Фрицем Хайнле, который через неделю после начала войны покончил жизнь самоубийством. Штраус учился с Хайнле в одном и том же классе Аахенской гимназии, при этом Штраус о нём рассказывал, а Беньямин окружил Хайнле стеной молчания. Штраус весьма интересовался моими отношениями с Беньямином, но скрыл от меня, что уже в 1912–1913 годах вёл с ним дискуссию и имел переписку по поводу сионизма, которая сохранилась по сей день, я же прочёл её лишь спустя шестьдесят лет. Когда мы впервые встретились, он сказал мне, что работает над проектом светской «этики» и предложил ознакомиться с этим проектом и высказать на этот счёт своё мнение. Это была первая из целой серии дискуссий, которые я вёл на протяжении всей жизни с коллегами и друзьями, желающими построить обоснованную атеистическую этику, но ни одна из этих попыток не показалась мне убедительной с философской точки зрения. Хотя наши личные связи с годами ослабли, я продолжал читать его стихи, а когда он приехал на израильскую землю, спасаясь от Гитлера, то очень меня поразил, так как был одним из очень немногих, кто и на иврите нашёл свой собственный поэтический язык и свой стиль. В Германии, в конце Первой мировой войны, он стал одним из соучредителей (вместе с Хаимом Арлозоровым, Исраэлем Райхертом и Георгом Ландауэром) движения «Ха-Поэль ха-Цаир» и его печатного органа, ежемесячной газеты “Die Arbeit”[84], но его путь в стране привёл его в «Ха-шомер ха-Цаир». Между 1917 и 1920 годами мы обменялись несколькими письмами, порой довольно длинными.

Поэт Людвиг Штраус обрабатывает землю. Кибуц Ха-Зореа. 1937

Макс Штраус рассказал мне об Агноне, которого я раньше видел лишь издалека, в читальном зале библиотеки Еврейской общины, но лично не знал[85]. Его книга, которую я с большим интересом прочёл, проверяя немецкий перевод Штрауса, показалась мне необыкновенным литературным событием, и после пяти лет изучения и погружения в иврит я по-прежнему воспринял её с наслаждением. Я с нетерпением ждал встречи с Агноном, которую планировал Штраус. Она состоялась уже после моего переселения в пансион Штрук, и я был ею совершенно очарован. Штраус был одних лет с Агноном, но проявлял по отношению к нему исключительную предупредительность и почтение, как к редчайшему представителю человеческого рода. Вскоре я понял, что для Агнона, человека крайне чувствительного и сложного, это был лучший тип обращения. До моего армейского призыва мы с ним ещё несколько раз увиделись у Макса Штрауса. Между нами возникла взаимная симпатия. Я увидел в нём совершенно неповторимое воплощение еврейской сущности и традиции еврейского народа (хотя в то время он ещё далеко не был ортодоксом), его же привлекала во мне страстная приверженность источникам и та серьёзность, с которой я изучал иврит. Я подробно рассказал об Агноне в своей статье «Агнон в Германии», но и здесь упомяну некоторые подробности.

По своему поведению, да, пожалуй, и по характеру Агнон представлял полную противоположность Залману Рубашову, чья экспансивная манера была ему совершенно чужда. Далёкий от всякой абстракции, он жил в своём воображении и как на письме, так и в речи всегда выражал себя в повествовательных и зримых образах. Любой разговор с ним мгновенно оборачивался чередой рассказов и историй о великих раввинах, хасидах или простых евреях, – историй, которые он передавал с завораживающей интонацией, весьма колоритным и притом абсолютно неправильным немецким языком.

Он чётко различал в себе художника и человека Агнона, придавая этому очень большое значение. Как-то раз я обратился к нему, использовав его “nom de plume”[86]. Он запротестовал: «Моя фамилия Чачкес». В Берлине все так его и называли. Позже, когда мы оба жили в Мюнхене, я спросил у него, почему он не хочет называться Агноном, на что он ответил: да, Агнон – красивое литературное имя (так он назвался по своему первому рассказу на иврите, «Агунот», «Соломенные вдовы»), но разве можно сравнить имя, которое он сам же и придумал и которого нет в святых книгах, с именем Чачкес, фигурирующим, как он готов мне доказать, среди мистических ангельских имён в старинной еврейской книге по ангелологии «Разиэль»? Я предпринял небольшое исследование и обнаружил в печатном издании этой книги, что среди множества комбинаций магических имён присутствует и комбинация “Schaschkes”, из чего и вывел, что сам Агнон не считал свои доводы вполне серьёзными[87].

В первых числах весны 1917 года в Берлине заработал «Клуб иврита», объединивший почти исключительно русских, польских и палестинских евреев. Приходили также трое или четверо немецких евреев, и из сочувствия к ним меня тоже выбрали членом клуба, к которому принадлежали такие кудесники иврита, как д-р Симхони[88], Барух Крупник (Кару)[89] и Рубашов. Среди выступавших были Залман Шнеур и раввин Иехиэль Вайнберг, выдающийся знаток Талмуда, друг Рубашова, который читал лекции на проникновенном иврите, правда, единственный из всех – с явственно ашкеназским произношением[90]. Я помню майский вечер, когда Агнон читал одну из своих близких к идеалу вещей, «История писца Торы», которая ещё не была напечатана, но уже была переведена на немецкий язык[91]. Даже сейчас глубокое впечатление, которое произвела эта история, всё ещё живёт в моём сознании. Я до сих пор слышу эхо нежного и вместе звонкого голоса Агнона, как он читает свою историю каким-то внутренним, однозвучным распевом, я чуть не сказал «бубнит», потому что он не был хорошим исполнителем своих собственных произведений.

Русские евреи, мои соседи по пансиону Штрук, были интеллектуалами по задаткам своим и характеру – в сущности, просветители и сами люди просвещённые. Агнон же явился словно бы откуда-то издалека, из мира образов, изобильного бьющих ключами воображения. Речь его часто бывала вполне приземлённая, но он говорил в стиле персонажей своих рассказов, и в этом было что-то неотразимо привлекательное.

Я уже упоминал, что Беньямин в это время из Берлина уже уехал, а когда через три с лишним года вернулся, ни Рубашова, ни Агнона там уже не было. Так и получилось, что я не свёл его с этими столь высоко мною ценимыми «восточными евреями», которые именно своей полярной несхожестью символизировали живое начало иудаизма.

VI

Йена

(1917–1918)

Моя военная служба в Алленштайне, Восточная Пруссия, оказалась короткой, протекла бурно, и сказать о ней особо нечего. Я всячески противился всему, что там происходило, и своим поведением поставил начальство перед выбором: либо предать меня военному трибуналу, либо комиссовать по душевному нездоровью. Выбрали последнее, и через два месяца я был уволен со службы как «психопат». В действительности врачи, под наблюдением которых я находился чуть больше месяца, заключили, что многолетний процесс, завершившийся разрывом с отцом, вызвал у меня шизофрению (в то время именуемую “dementia praecox”). Обо всём этом я узнал три месяца спустя благодаря оплошности, допущенной в городской администрации Йены. Врачи вызвали отца в Алленштайн и довели до его сведения, что на моём состоянии сказался, в частности, семейный конфликт. Должен сказать, что не помню времени, когда бы я видел вещи столь же отчётливо, как в эти недели. Отец, во всяком случае, со мной встретился, мир был восстановлен, но в основе нашего примирения лежало условие, что в родительский дом я больше не вернусь. Отец не знал, чему должен верить: то ли мрачным пророчествам докторов, то ли своим собственным глазам, но в конце концов решил уступить моим природным склонностям. Тему сионизма мы больше не затрагивали. Я решил продолжить обучение в Йене, куда летом переехали несколько моих гейдельбергских знакомых, и где я не буду чувствовать себя совсем одиноким.

Летом этого года между мной и руководителями “Blau-Weiß” в Берлине возник острый конфликт. В печати стали появляться мои статьи, направленные против господствующих в этом движении представлений о принципах работы с еврейской молодёжью, а также статьи против меня и моей критики и материалы, критикующие членов группы, склонявшихся к моим «радикальным» представлениям. В результате члены “Jung-Juda”, входившие также в “Blau-Weiß”, покинули это движение, причём всё это произошло за то короткое время, что я провёл в Берлине. Волнение поднялось большое, а в нашей маленькой группе возникло твёрдое чувство солидарности, которое мы сохраняли многие годы. Руководство “Blau-Weiß” распространило циркуляр о происходившем в берлинской группе, что привело к моему более тесному контакту с лейпцигской группой, пригласившей меня выступить у них сразу по приезде в Йену. Мои выступления не остались безответными, и в результате несколько человек из Лейпцига также покинули ассоциацию сине-белых. Не раз мы навещали друг друга. Лейпциг был центром немецкой пушной торговли, практически полностью находившейся в руках евреев, больше того, евреев по большей части ортодоксальных. За двумя исключениями, мои «приверженцы» (которые отпали от меня довольно скоро после моего отъезда из Йены) были детьми русских евреев, влиятельных и, между прочим, богатых торговцев мехами. Это привело к тому, что я сумел хотя бы отчасти уловить внутреннее напряжение и саму домашнюю атмосферу этих семей, в которых родителям пришлось лицом к лицу столкнуться с альтернативой: либо отправить своих детей дружными рядами на ассимиляцию в немецкой среде, либо таким же образом направить их к сионизму. В Лейпциге я снова повстречался с Агноном, он жил там довольно долго и пару раз наведывался в Йену.

Зимний семестр 1917/18 также выдался очень напряжённым. Беньямин и его жена Дора, которым через четыре недели после моего призыва удалось уехать в Швейцарию, настойчиво приглашали меня к себе в Берн. Но поскольку я, как ни парадоксально это выглядит, был освобождён от военной службы лишь по причине «временной непригодности», об этом нечего было и думать. Зато мы с ними вступили в очень интенсивную переписку, которая длилась почти восемь месяцев, превзойдя даже наши ожидания.

В самом университете меня почти ничего не привлекало, но я находил время для размышлений и чтения. В Галле, недалеко от Йены, отбывал наказание мой брат Вернер, который отделался девятью месяцами тюрьмы за оскорбление величества по приговору военного трибунала, и я мог время от времени его посещать. В тамошнем университете, куда он был зачислен во время выздоровления, была начата процедура его отчисления, что должно было закрыть ему доступ во все другие университеты Германии. По просьбе Вернера я дважды посетил ректора его университета Ханса Файхингера, известного либерального философа, автора «Философии “Как если бы”», чтобы представить интересы брата, и, насколько помню, имел успех: врата науки остались для него не заперты. Файхингер спросил у меня, чем я занимаюсь, и узнав, что я среди прочего изучаю философию и в семинаре Бруно Бауха читаю «Критику чистого разума», пустился – не без некоторой любезности – в обсуждение Канта. Сам он как автор подробнейших комментариев на «Критику чистого разума» пользовался огромным авторитетом в этой области. Он даже вскользь упомянул о своём как раз тогда разгоревшемся ожесточённом конфликте с Баухом, в результате которого целая группа националистически, а во многом и антисемитски настроенных участников покинула Кантовское общество, основанное и возглавляемое Файхингером. (Между прочим, в этом же семестре развернулась острая полемика, начало которой было положено резкими нападками некой философствующей дамы на Германа Когена, одного из ключевых членов Кантовского общества, – нападками не столь уж резкими, но с явным антисемитским окрасом. Разумеется, я следил за этим конфликтом с великим интересом.)

Шмуль Йосеф Агнон. 1930-е

Высшую математику в Йене преподавали слабо, так что я предпочитал штудировать великолепные учебники, к примеру, по теории чисел или теории функций. Мой интерес к основополагающим началам в этой сфере, философским и математическим, получил обильную подпитку от лекций Готлоба Фреге и чтения его труда «Основы арифметики».

Общий вид Йены. 1910. Почтовая открытка

В то время он как раз покидал преподавание и читал раз в неделю у себя дома перед совсем маленькой аудиторией лекции по своему «Исчислению понятий». Фреге, без сомнения, был совершенно выдающимся умом философского факультета, далеко превосходящим остальных, он и сегодня известен в науке по всему миру. В Йене его всерьёз не воспринимали, разве что терпели как малополезный атрибут. Под впечатлением его лекций, а также литературы по «алгебре логики» я на семинаре Бауха написал доклад в защиту математической логики, направленный против самого Бауха, на что тот ответил непроницаемым молчанием. Для меня было очевидно, насколько проблематичен подход к философии языка, полностью очищенный от всякой мистики, и насколько ограничена сама понятийная система такой философии. Я в то время курсировал между двумя полюсами: математической и мистической символикой.

Второй преподаватель, ученик Гуссерля Пауль Фердинанд Линке интересовал меня больше, чем Баух. В свои сорок лет он всё ещё оставался приват-доцентом. Линке и Баух, примерно одного возраста, в действительности были прямыми антиподами, даже как личности. Баух – неокантианец, учтивый, уравновешенный, на студентов смотрел несколько свысока. Линке – феноменолог, брызжущий весельем, настежь открытый молодёжи. Нельзя сказать, что товарищи по философскому цеху уж очень ценили его как сотрудника, но преподавал он отлично.

Рыночная площадь с фонтаном Бисмарка. Йена. 1910. Почтовая открытка

Он был единственным преподавателем, с которым у меня той зимой сложились хорошие личные отношения. В те месяцы я отдал немало времени на сосредоточенное чтение двух взаимно противостоящих философских классиков: «Логических исследований» Гуссерля и «Логики чистого разума» Германа Когена[92]. Оба трактата произвели на меня серьёзное впечатление. Линке предложил мне защитить у него докторскую диссертацию по основам математики следующим летом, пусть даже я не вполне принимал феноменологическую установку. Последнее не могло от него ускользнуть, поскольку я при всей симпатии откровенно сомневался в корректности разделяемой тогда всеми феноменологами критики теории относительности с позиции «чистого усмотрения сущностей». Представления Эйнштейна, как утверждалось, суть фикции в смысле Файхингера, иначе говоря: они «недоказуемы», хотя формально «продуктивны». Всего этого я абсолютно не принимал, концепт «чистого усмотрения» выглядел подозрительным. Как бы то ни было, мой отъезд в Швейцарию положил конец всем этим планам.

В самой Йене я сначала виделся лишь со студентками, которых знал по Гейдельбергу, а также с теми, кого они привели с собой. Нередко мы сидели на одних и тех же лекциях и семинарах по философии и математике, но каждую пятницу по вечерам собирались в большой комнате на Йенергассе, где я поселился, в пяти минутах ходьбы от Ботанического сада. Часто я подолгу простаивал там у окна и любовался прекрасным садовым пейзажем, который позже почти целиком покрывался глубоким снегом. Нас было двое или трое студентов-юношей и пять или шесть девушек, и мы читали тот раздел Торы, который приходился на очередной шабат. (Тора традиционно разделена на 53 отрывка, в високосные годы – на 54, и таким образом в течение года она бывает полностью прочитана в синагоге.) Трёх моих гейдельбергских дам я учил ивриту, и по мере их продвижения мы, возжигая субботние свечи, уже читали некоторые стихи не только на немецком, но и на иврите.

Мои приятельницы тоже приводили своих друзей, так что у нас не было недостатка в темах для разговоров и дискуссий. Своим знакомством с психиатрической литературой я обязан Валерии Грюнвальд. В один из ноябрьских дней меня вызвали в мэрию для подписания документов о моём «временном» увольнении из армии, и чиновник, который также заплатил мне какие-то деньги в оплату моего «отпуска, положенного перед увольнением», положил передо мной разные бумаги и в их числе одну, вовсе не предназначенную для подписания. Заметив это, он тут же забрал её обратно. Но я всё же успел заглянуть в этот документ и прочесть абзац, в котором говорилось, что увольнение мне дано не потому что я психопат, как было указано во всех остальных документах, а вследствие «dementia praecox». Я недоумевал, откуда они это взяли. Днём на наш урок иврита пришла Валерия, и я спросил у неё об этом как у студентки, заканчивавшей медицинский факультет: что такое «dementia praecox»? Она ошарашенно на меня посмотрела: «Это нашли у тебя?» Я ответил: «Ну да». «Разве ты заранее ничего не почитал на эту тему?» Я сказал: «Нет, я вообще впервые встретил этот термин сегодня утром и раньше не читал ничего научного на эту тему. Она объяснила мне суть дела, принесла книги, в которых всё это было описано в деталях, и мне оставалось лишь удивляться, насколько точно я это себе представлял. Несколько раз она брала меня с собой на занятия по психиатрии, на которых были представлены разные действительные случаи. Я был сильно впечатлён как научными описаниями в литературе, так и упражнениями профессора Бинсвангера (он был крещёным евреем, притом весьма знаменитым), который тридцать лет назад был лечащим врачом больного Ницше. А ещё Валерия как-то раз уговорила меня съездить на шабат в Эрфурт, её родной город, и выступить там перед некой группой её еврейских друзей, рассказать о сущности Талмуда. Я до сих пор удивляюсь своей смелости, однако моя речь, прочувствованная и пылкая, вполне удалась и произвела впечатление на слушателей. Сам я впервые приступил к изучению Гемары за четыре года до этого.

Ещё за две мои новые дружбы я должен поблагодарить Кэти Холлендер. Она часто приходила к нам вместе с Кэти Оллендорф, племянницей Альфреда Керра[93]. Через полтора года Кэти Оллендорф вышла замуж за Иоханнеса Роберта Бехера, для которого это был первый брак. Бехер, один из ведущих поэтов экспрессионизма, уже в пожилом возрасте стал министром культуры ГДР и верным сталинистом. Мои гейдельбергские приятельницы не только были намного старше меня, но и не отличались особой красотой. Однако Кэти Оллендорф, в то время «уже» 27-летняя девушка, заканчивавшая медицинский курс, выделялась среди остальных необыкновенной грацией и невинным взглядом, совершенно неподражаемым. Этот взгляд буквально ошеломлял, и так он действовал на многих. При этом она была глубоко религиозной натурой, восприимчивой вообще-то к любой вере, хотя бацилла иудаизма, которую, судя по всему, не я первый в ней посеял, действовала в её организме особенно активно. Она была хорошо образованна, но абсолютна чужда интеллектуализма и жила исключительно чувствами. В сущности, она была самым очаровательным человеком из всех, кого я встречал в своей жизни. Мы с ней дружили много лет, и в начале 1933 года, когда она остановилась у нас в Иерусалиме посреди своего путешествия по Средиземному морю, мы с женой отговорили её возвращаться в Германию, убедили оставить Европу и поселиться рядом с нами. Кэти совершенно не понимала, что происходит в Европе. Так или иначе, она осталась с нами и почти сорок лет работала в Иерусалиме гинекологом. Жила она на улице Йеллина и имела большую практику в районе Меа Шеарим[94]. Однажды она с большим удивлением поведала нам о своём открытии – оказывается, жители Меа Шеарим практически ничем не отличаются от остальных людей: «Вот уж чего я никак не ожидала».

Через Кэти Холлендер я, уже помимо наших пятничных собраний, познакомился с молодой художницей, её давней подругой Лени Чапски, дочерью одного из ближайших сотрудников Эрнста Аббе в концерне «Карл Цейсс», где находили себе применение большинство жителей Йены[95]. Выяснилось, что Лени – дитя смешанного брака и дальняя родственница моего друга по “Jung-Juda” Вальтера Чапски. Она росла христианкой и лишь благодаря мне приобщилась к еврейству. Мы с ней стали друзьями на много лет. Она была милым живым созданием, а её суждения об искусстве всегда доставляли мне наслаждение. Она вышла замуж после войны и в 1925 году вместе с мужем, художником-экспрессионистом Максом Хольцманом, уехала в Ковно. Макс был там убит во время войны как еврей, Лени выжила и незадолго до смерти приезжала ко мне в Иерусалим. В конце марта 1918 года мы с ней чудесной звёздной ночью возвращались в Йену после поездки в Веймар. Она была первой, кто сделал мой портрет[96].

Лени Чапски (Хелен Хольцман). 1911

Но сильнее всего на меня подействовало другое знакомство. На главной лекции Бруно Бауха, посвящённой возведению мостов между известнейшими неокантианцами Когеном, Виндельбандом и Риккертом, присутствовало больше женщин, чем мужчин, что естественно объяснялось условиями военного времени. Моё внимание привлекла одна не совсем уже молодая девушка – необыкновенно изящной манерой держаться, старинной, я бы сказал, аристократической внешностью и взглядом, обращённым словно куда-то внутрь, тем исключавшим самую возможность сближения с ней. Стояла ужасная зима, мы голодали и мёрзли. Для студентов отдельно выделяли небольшую норму угля, мы сами забирали его на раздаточном пункте и на тачках развозили по домам. Как-то раз под вечер я спускался по улице и заметил, какими усилиями эта девушка справляется со своей тележкой. Я подошёл, представился как сокурсник, слушатель Бауха, и попросил разрешения ей помочь. Она окинула меня испытующим взглядом – и согласилась. Я отвёз её уголь в городской район, расположенный на холме по другую сторону Заале, и она пригласила меня к себе выпить чашку чая. «Я Катарина Гентц, – назвалась она, – а это моя подруга Алиса Хейман, мы вместе живём в этой комнате». Фройляйн Хейман, девушка довольно болезненного вида, с тонкими, ярко выраженными еврейскими чертами, бол2 ьшую часть времени пролежала в шезлонге. Я немного осмотрелся и, заметив стопку рукописных бумаг, лежавшую у неё в головах, попросил разрешения их полистать. К величайшему моему удивлению я обнаружил там – причём в таком же точно переплёте, как мой собственный экземпляр, – (машинописную) копию рукописи Вальтера Беньямина «О двух стихотворениях Гёльдерлина». Точно такую же я, как очень немногие другие, два года назад получил лично от него[97]. «Да, – сказала она, – я тоже состояла в ассоциации “Свободное студенчество”, как и он, во Фрайбурге и в Берлине, и он подарил мне её весной 1915 года». Позже она с Беньямином уже никогда не виделась, и когда я рассказал о наших с Вальтером отношениях, была очень тронута. Таким образом, у нас обоих была причина заинтересоваться друг другом.

Но гораздо большее впечатление произвела на меня Катарина Гентц, первая нееврейка, с которой я подружился. Она поистине обладала той терпкой натурой, которая угадывается в обитательницах средневековых покоев, изображённых на старинных немецких полотнах XV или XVI века. Невысокого роста, очень стройная, говорила мало и замедленно, но всегда точно и по существу. Мы рассказали друг другу об истории наших семей. Когда она родилась во Врицене (на Одербрухе) в 1890 году, её отцу, работавшему там директором реального училища, было уже 65 лет. Она самостоятельно сдала экзамен на звание учителя и работала в начальной школе, прежде чем тоже решила учиться. Изучала германистику и стала учительницей во Франкфурте-на-Майне, где я навестил её десять лет спустя. Позднее она преподавала в Киле, где живёт и теперь, в свои девяносто лет, когда я пишу эти строки. В Йене мы часто проводили долгие вечера, беседуя о немцах и евреях, о войне и сумятице, которую она принесла, о литературе и моральной философии. Она прекрасно разбиралась в искусстве, я же не был в этом достаточно сведущ, чтобы поддерживать с ней содержательную беседу. Но почти каждый раз, когда я навещал их с подругой, на стенах их комнаты висели новые репродукции.

Я встречал в своей жизни немало уравновешенных людей, но она обладала этим качеством в абсолютно превосходной степени. Не то чтобы она знала ответы на все мировые загадки, этого не было и в помине, однако от неё исходила какая-то несказанная тишина, и её сдержанность скрывала под собой огромную человеческую открытость. Её старший брат был прокурором и по своей должности имел достаточно малоприятных дел, в частности, с евреями. На следующий семестр после моего отъезда из Йены туда приехали учиться двое моих друзей из “Jung-Juda”, Шломо Кролик и Беньямин Фройнд, и Катарина Гентц «унаследовала» их от меня. Знакомство с этим сионистским кружком, с которым она свела брата, решительно изменило его отношение к евреям. После войны Катарина обручилась с одним из этих двух друзей, который через год после меня приехал в Израиль с обручальным кольцом на правой руке. Ни о чём не догадываясь, я спросил: «Ну и кто же она?» Ответ был: «Катарина». Она была на девять лет старше него, но согласилась приехать и жить с ним в Израиле. В дальнейшем всё сложилась иначе, но взаимная дружба соединяла их всю жизнь и крепка по сей день, после шестидесяти прошедших лет.

Эти насыщенные событиями осень и зима ознаменовались также началом моей дружбы с Вернером Крафтом, с которым я через посредничество Вальтера Беньямина начал переписываться ещё во время моей службы в армии. Крафт невыносимо мучился от происходящего вокруг в то время, да ещё и в низком положении санитара гарнизонной службы в Ганновере. Беньямин писал мне, что они с женой очень беспокоятся о нём, тогда двадцатиоднолетнем юноше. И действительно, как свидетельствуют его мрачные, глубоко меланхоличные письма, в те месяцы он был близок к самоубийству, и стихи его также были пронизаны отчаянием. Я помню, как в письмах всеми силами заклинал его воздержаться от этого шага. Однажды, в ноябре 1917 года, он на два-три дня приехал пожить у меня в Йене, где познакомился с Тони Халле, своей будущей свояченицей, поскольку ему предстояло жениться на её младшей сестре. Мы вели увлекательные беседы, в основном о самых высоких сферах религии и литературы, так возникла наша дружба.

Крафт был настроен совершенно иначе, чем я. Еврейская тема его в то время совершенно не интересовала, и несколько позже он написал мне, как глубоко обрадован знакомству с таким человеком, как я, ставящим иудаизм столь высоко. При этом он совершенно забыл, что ещё осенью 1916 года написал письмо Вальтеру Беньямину, где неприязненно отозвался об иудаизме, в ответ на что Беньямин, который уже тогда по моему наущению прочёл Ахад ха-Ама (на немецком), написал ему о своей твёрдой приверженности иудаизму и упомянул, что рассматривает возможность поездки в Палестину после окончания войны. Крафт ответил ему в декабре того же года: иудейское исповедание Беньямина чрезвычайно его поразило, и он не может объяснить это иначе как влиянием женщины. У меня перед глазами до сих пор берлинская картина: Беньямин, читая это письмо, многозначительно подмигивает, Дора, сидящая рядом, весело смеётся. Кумирами Крафта в литературе – а жил он исключительно в литературном мире – были уже тогда Карл Краус и Рудольф Борхардт. О том и другом он писал Беньямину и сочинял статьи, долго потом пролежавшие ненапечатанными, – всё это за сорок или даже пятьдесят лет до того, как он выпустил свои книги о них, привлёкшие всеобщее внимание. Мне довелось прочитать некоторые из его ранних работ. В них я увидел двух евреев, напрочь отвернувшихся от иудаизма по совершенно разным причинам: Борхардт – националист, больше того, по военному времени аннексионистски настроенный представитель традиционного культур-консерватизма, Краус – самый что ни на есть фанатичный, красноречивый и громогласный представитель антивоенных кругов Австрии и Германии. Подобными материалами он насыщал выпускаемый им в одиночку журнал “Fackel”. Самым поразительным в этом журнале, на грани чуда, было то, что он вообще выходил в свет. Я впервые увидел красные тетради “Fackel”[98] благодаря Зигфриду Вейцману, деятельному сионисту, знатоку языка, работавшему в бюро Еврейского национального фонда. Он не только отозвался с похвалой об их содержании, но и посоветовал мне изучать по ним немецкую прозу; с тех пор я читал их регулярно, пока Краус был жив, и это был единственный немецкий журнал, который я выписывал, живя в Палестине.

После моего отъезда в Швейцарию наша с Крафтом порой весьма лихорадочная переписка приняла более размеренный вид. Когда в 1922 году Вернер Крафт женился на Эрне, сестре Тони Халле, то я, как и на свадьбе Беньямина, оказался, пожалуй, единственным другом, не состоящим в родстве с семьями жениха или невесты, хоть и был приглашён обеими сторонами. Церемонию бракосочетания провёл раввин Лео Бек, почитавшийся одной из главных фигур берлинского раввината. Это была наша с Крафтом первая встреча, за которой последовали многие другие, продолжавшиеся вплоть до его кончины.

Пятого ноября мне исполнилось двадцать лет. Я, задумавшись о чём-то своём, сидел у себя в комнате в полном одиночестве. В дверь позвонили. Это почтальон доставил срочное письмо от Вальтера Беньямина, подобных которому я больше никогда от него не получал. Там было несколько строк в ответ на мой отзыв о его статье об «Идиоте» Достоевского[99] и поздравление с днём рождения. Я истолковал эту статью как эзотерическое высказывание о его покойном друге Фрице Хайнле. Картина моей юности будет неполной, если я не приведу здесь эти несколько строчек, начатых даже без приветствия, так как они сыграли большую роль в наших отношениях.

После получения Вашего письма меня часто охватывает чувство торжества. Ощущение такое, будто я вступил в праздничную полосу и остаётся лишь благоговеть перед Вашим открытием, а вернее – откровением. Ибо не иначе как то, что явилось Вам, было предназначено именно лишь Вам, и теперь заново на какой-то миг пришло в нашу жизнь. Я вступил в новую эпоху моей жизни, и то, что с космической скоростью оторвало меня от всех людей и обратило в тень мои ближайшие отношения, кроме как с моей супругой, неожиданно всплывает в другом месте, обретая связующую силу.

Ничего сверх сказанного я в этом письме, хоть неизбежно поздравительном, добавить не хочу.

Ваш Вальтер Беньямин

В первых числах января 1918 года я получил повестку на переосвидетельствование в Веймаре, где меня, не осмотрев и даже не взглянув на меня, на основании одних лишь документов квалифицировали как «безусловно негодного к военной службе, более не подлежащего контролю» и, таким образом, исключили из списка личного состава. И поскольку армия мною больше не интересовалась, это создавало реальный шанс попасть в Швейцарию. Я пригласил свою мать навестить меня в Йене, описал ей сложившуюся ситуацию и рассказал о намерении поехать в Берн, к чему меня давно побуждали Беньямин и его жена. Я спросил, не сможет ли она добиться от отца согласия на мой переезд в Берн – «для поправки здоровья» и с целью продолжить образование. Мать, прекрасно понявшая моё положение, ответила: «Предоставь это дело мне, я поговорю с отцом; но это займёт какое-то время». В конце февраля она добилась отцовского одобрения. В Швейцарии мы с матерью во время каникул 1913 и 1914 годов познакомились с курортным врачом д-ром Карлом Мейером. Еврей из Ленгнау, одной из всего двух швейцарских деревень, где евреям разрешалось жить на протяжении уже многих поколений, Мейер был очень образованным просвещённым человеком, мы подружились. Я знал, что он не питает симпатий к Германии и особенно не сочувствует немцам в этой войне. Как многие евреи обеих деревень, он не упускал из виду, что своим гражданским равноправием швейцарские евреи обязаны усиленному давлению французов двумя поколениями раньше (в пятидесятые и шестидесятые годы XIX столетия). Я написал Беньямину письмо с просьбой поговорить с Мейером, и действительно, д-р Мейер написал свой отзыв и присовокупил, что в случае моего приезда в Швейцарию он готов будет поддержать меня материально. Вооружившись этим письмом и военным билетом, я отправился к окружному врачу в Йене и получил подтверждение, что ничто не препятствует моему отъезду в Швейцарию. Без подобной бумаги получить паспорт было невозможно. Дело затянулось на несколько недель, но в конце концов было сделано.

Тем временем произошёл ряд событий, которые заслуживают упоминания. Через некоторое время после моего окончательного освобождения от военной обязанности меня пригласил в Цвиккау Залман Шокен, и я провёл там два очень интересных дня. Звезда Шокена среди сионистов тогда только начинала восходить. Он обратился к сионизму в то же время, что и я, но когда я с ним познакомился, ему было сорок лет и он владел региональной сетью универмагов, которой сам и управлял. Под влиянием Курта Блюменфельда и Мартина Бубера он все чаще обращался к сионистской деятельности, в основном к её культурному аспекту. На весьма многолюдной конференции Сионистской организации в конце 1916 года (во время Рождества или чуть позже), после речи Шокена, выступившего на эту тему, был создан специальный комитет по делам культуры, я тоже там присутствовал, но не знал, во что это может вылиться. Членом этого комитета был и Макс Штраус, о котором я уже рассказывал. Через него Шокен узнал обо мне и захотел поближе ко мне присмотреться. Мы заинтересовались друг другом. Он рассказал мне кое-что о себе и о том, как сделался «капиталистом». В рассказе об этапах его пути было многое, что потом нашло подтверждение во время нашей сорокалетней дружбы. Он был на удивление глубоко и разносторонне образован как в общих, так и в собственно еврейских предметах, причём знания свои приобрёл самостоятельно. (В Германии, прежде чем заняться своими делами, он каждый день по часу изучал иврит у своего библиотекаря – в основном по первоисточникам.) Разговор его был экстравагантен, и мы с ним забрасывали друг друга сентенциями одна другой острее. Скоро я раскусил, что он любитель всяческих провокаций: хотел проверить, проглотит ли его собеседник очередной парадокс или начнёт возражать.

Залман Шокен с женой Лилли. 1910-е

Филантроп и меценат, он помогал многим, но и у многих возбуждал негодование – тем, что мог оскорбить обидным словом или оттягивал исполнение плана, который сам же наметил, но не торопился осуществить. Вдобавок он крайне недоверчиво относился ко всем, кто с ним сталкивался, подозревая их в намерении его использовать, и это очень затрудняло людям общение с ним. За долгие годы нашего с ним знакомства я знал совсем немного таких, кто не пострадал бы от этой его недоверчивости. В общем, могу сказать: это была блестящая личность, исполненная множества каверз. Я наслаждался беседой с ним не меньше, чем его знаменитой библиотекой, куда он меня допустил уже при первом знакомстве и где я рылся часами, свободными от обсуждения с ним моих дел, планов и намерений. Я сказал ему, что собираюсь как можно скорее ехать в Швейцарию и потому не смогу работать в его комитете, и кроме того, желание моё было – учиться, а не учить. Как бы то ни было, я уезжал воодушевлённым, ибо встретил в его лице крупную личность.

Была и другая поездка, оставившая след в моей жизни. В конце января – начале февраля 1918 года я провёл дней десять в Гейдельберге. В декабре пришло письмо от Эрнста Толлера (позднее приобретшего известность как писатель и глава Баварской Советской республики). Толлер услышал обо мне от Грете Лиссауэр и пригласил меня вступить в межуниверситетскую пацифистскую студенческую ассоциацию, которую мечтал основать[100]. Он прислал ко мне одного из своих единомышленников, Бернхарда Шоттлендера из Бреслау (члена сионистской студенческой организации), который посетил меня во время Рождественских каникул. Между нами в присутствии нескольких друзей произошла бурная сцена, так как я отказался вступать в какую-либо политическую организацию в Германии и пацифистом по существу тоже не был (не исключено, что письмо Толлера ещё лежит затерянное где-то среди моих бумаг). Грете Лиссауэр пригласила меня к себе пожить несколько дней в Гейдельберге, и я навестил её, захватив с собой письмо от моей приятельницы Валерии Грюнвальд к одной из её ближайших подруг, изучавшей в Гейдельберге медицину. Так я познакомился с Эльзой Бурхардт, девушкой из строго благочестивой семьи, хоть и далеко ушедшей от ортодоксии, всё же сохранившей твёрдую внутреннюю связь с традицией. Я отметил не только свойственное ей изящество и суховатый тип юмора, но и то, что она разделяет мою позицию в борьбе за понимание иудаизма и сионизма. Мы с ней много общались, и когда я заметил фотографию солдата на её столе, она сказала, что это её жених. В то время мне не могло и присниться, что я говорю с девушкой, которой предстоит стать моей первой женой, но в её обществе и в пёстром кругу её друзей я чувствовал себя очень уютно. Кое с кем из них я часто встречался в последующие годы, с некоторыми – на Земле Израиля. Эша, так называли её друзья и знакомые, говорила, что изучение медицины доводит её до отчаяния, и она решила уехать в Мюнхен, чтобы посвятить себя там философии и ивриту. Так она и сделала.

Залман Шокен (слева) и Менахем Усышкин. Сионистский конгресс. Нач. 1930-х

Через несколько недель после моего возвращения семестр в Йене подошёл к концу. Я попрощался со своими друзьями и со своим учителем Паулем Линке, который сожалел о потере симпатичного ему аспиранта. Все поздравляли меня и завидовали моей удаче. (Кто же в то время не хотел попасть в Швейцарию?) Я съездил на несколько дней в Берлин, чтобы подготовиться к поездке. Свою библиотеку, которая изрядно разрослась со времени моего изгнания из родительского дома, я перенёс к дяде, вызвавшемуся сохранить её для меня, ведь я знал, что не вернусь в Германию, пока идёт война.

Эрнст Толлер во время заключения в крепости Нидершененфельд. Бавария. Нач. 1920-х

В эти последние дни я посещал собрания сионистского кружка «Цфат», который, насколько помню, был основан Бубером и Залманом Рубашовым (Шазаром) и нёс на себе их благородный духовный отпечаток. Он насчитывал двадцать или тридцать членов, включая лучших интеллектуалов и сионистских деятелей Берлина, которые склонялись к «Ха-Поэль ха-Цаир» или «Поалей Цион» (то есть к двум кандидатам в будущий МАПАЙ) и обсуждали, как должно выглядеть общество, которое возникнет в обновлённой Эрец-Исраэль после войны. Наконец, это было время принятия Декларации Бальфура, и оно вселяло надежду. Волнение ощущалось и в Германии. Сегодня, конечно, кажется странным, что во многих сионистских кругах того времени, равно как в только что упомянутом, царил дух сопротивления индустриализации страны. Одна речь, произнесённая на эту тему, отпечаталась в моей памяти. Выступавший говорил, что строительство фабрик в Анатоте[101] приведёт к скандалу, и это надо предотвратить. Однажды вечером, когда я тоже присутствовал, обсуждалась концепция справедливости. Не помню точной причины, но то, что там было сказано, буквально вывело меня из себя. За два дня до отъезда я в последний раз обедал в качестве постояльца в пансионе Штрук и попрощался также и с ним.

VII

Берн

(1918–1919)

4 мая 1918 года я пересёк границу во Фридрихсхафене. Не описать словами блаженство, охватившее меня, когда я, стоя на палубе пароходика, плывущего по Бодензее на Романсхорн, бросал прощальные взгляды на Германию. Война для меня закончилась. В восемь вечера Вальтер Беньямин ждал меня на вокзале в Берне.

Я пробыл в Берне чуть меньше полутора лет и потому воспринял великие события того времени – конец войны, немецкую революцию, слишком громко так названную, и всё, что из этого последовало, как бы со стороны, без глубокого участия. Только лишь прекращение огня, само собой разумеется, стало для меня по-настоящему важным переломным событием. Об этом швейцарском периоде моей жизни, точнее, о взлётах и падениях наших с Беньямином отношений, для меня определяющих, я подробно написал в своей книге, посвящённой истории нашей дружбы[102]. Здесь я хочу рассказать о некоторых аспектах, которые там не нашли себе места. Пока я учился в университете, всё развивалось тихо, по мелкобуржуазному, и большого интереса не представляло. На философском факультете нашего университета совершенно выдающуюся роль играли студенты из России, это сложилось ещё до войны, продолжалось в её ходе вплоть до русской революции, но потом их присутствие свелось к ничтожному минимуму. Кто-то ушёл добровольно, но многих выслали из страны за поддержку большевиков. Я изучал почти исключительно математику, теоретическую физику и философию. Впрочем, помимо этого я начал учить и арабский у известнейшего тогда библеиста Карла Марти. Вокруг последователя Марти д-ра Моссинсона и его учения разгорелся известный спор между Еврейской гимназией в Яффо и её одесскими спонсорами, которые выступали против введения библейской критики в школьную программу[103]. Марти не скрывал своих симпатий к евреям. Я участвовал в его семинаре по Книге Иова, все участники которого должны были по очереди читать определённый стих из этой книги. Когда очередь дошла до меня, Марти сказал: «Герр Шолем, читайте помедленней». В том году я был единственным евреем на этом семинаре, и скорость чтения моих соучеников, готовивших себя к деятельности протестантских пасторов, была действительно несравнима с моей быстротой.

Математиков калибра берлинских здесь было не сыскать. И всё же один математик прочёл превосходную лекцию по некоторым сложным разделам теории чисел. Приват-доцент по фамилии Берлинер был русским евреем, которого я месяцами по пятницам встречал в синагоге, где он читал кадиш (траурную молитву) по своим родителям. В последнем семестре я посещал лекции по теоретической физике, которые читались четыре раза в неделю с семи до восьми утра. Между тем огни в квартирах швейцарцев гасли в полвосьмого вечера, и на улицах после этого можно было встретить лишь иностранцев (в годы войны весьма многочисленных).

Гимназия «Герцлия». Тель-Авив. 1916

Беседы с Беньямином да и мои собственные интересы часто побуждали меня просматривать, а порой внимательно изучать различные материалы. В Швейцарской национальной библиотеке порой можно было неожиданно наткнуться на какое-нибудь философское сокровище либо на учёный труд по библеистике. Было и много диссертаций по иудаике, защищённых учащимися-евреями из Восточной Европы, подчас уже немолодыми людьми, в швейцарских университетах. Но самый большой сюрприз ждал меня где-то в промежутке между двумя смысловыми полюсами. Одной из крупнейших фигур в современной ивритской литературе был Михей Йосеф Бердичевский, интеллектуальный антипод Ахад ха-Ама, предвестник еврейского модерна. Он и сегодня остаётся одним из влиятельнейших ивритских авторов, в котором наиболее ярко кристаллизировался конфликт между традицией и абсолютно новыми ценностями. Я уже был знаком с его сочинениями на иврите, в которых он первым у нас проповедовал Ницше. Уже были опубликованы три тома его большого (и великолепного) труда «Предания евреев», который, как и все его научные сочинения, изданные на немецком языке, он подписывал как «Миха Йосеф бен Горион», бесспорно, один из самых ценных иудаистских первоисточников на немецком языке. (Кстати говоря, эти «Предания» были основным внебиблейским источником для Томаса Манна при написании романа «Иосиф и его братья».) Этот автор, как будто выстроивший две раздельные рабочие области, на немецком и на иврите, очень меня заинтересовал. Лишь однажды мне довелось увидеть этого человека (говорят, он очень щепетильно блюл своё достоинство) в антикварной книжной лавке Луиса Ламма[104], в Берлине, где тот шепнул мне: «Это доктор Бердичевский». Только в Берне я, как член философского семинара, просматривая коллекцию тамошних диссертаций, наткнулся на его работу, которая всегда как-то от меня ускользала, а я её очень искал. Это был пятидесятистраничный проект философской системы!

Здание Швейцарского национального архива, в правом крыле которого располагалась Национальная библиотека в нач. ХХ в. Берн. 1910-е

Что касается моего дальнейшего еврейского образования, за него я должен благодарить одного студента-медика, который – редкая птица среди студентов восточно-европейского еврейства – к тому же строго соблюдал еврейский закон. Давид Шклар был блестящим талмудистом и к тому же прекрасно говорил на иврите. Он предложил мне дважды в неделю учить вместе с ним Талмуд, и я с большим удовольствием без малого год учил вместе с ним некоторые главы трактата Бава Меция (на иврите)[105]. Он обладал острым умом, но был тяжёл в общении и слегка безумен. (Сорок лет спустя, в продолжение которых я не имел о нём никаких вестей, он уже как врач приехал в Израиль из Канады, поселился то ли в Ашдоде, то ли в Ашкелоне и бывал у меня в гостях.) Как я уже писал, я застал в Берлине лишь тесно спаянную и довольно замкнутую группу еврейских студентов российского происхождения, с некоторыми из них я встречался довольно часто. Несколько человек перенесли чахотку или ещё страдали от неё. Самый симпатичный среди них, д-р Брамсон, скончался от этой болезни вскоре после моего отъезда. Вообще же я мало с кем тесно общался, кроме Вальтера Беньямина, его жены Доры и моей кузины. К моему кругу принадлежало также очень благочестивое семейство Вальдхаус из Восточной Галиции, с которым я охотнее всего встречал исход субботы: они пели еврейские и арамейские гимны на красивейшие хасидские мелодии, особенно хорошо на слова Исраэля Моше бен Найара «Йа рибон олам ве-альмайа»[106]. Приходила и племянница моего врача Карла Мейера, которая во время моего там пребывания вышла замуж за одного из очень немногих «автохтонных» швейцарских сионистов г-на Боллага, еврея, происходившего, как и она сама, из какой-то из двух еврейских коммун Швейцарии, Эндингена или Ленгнау, о которых я уже упоминал. Мне понадобилось тридцать лет, чтобы свести знакомство также и с другими «автохтонными» семьями и найти среди них друзей.

И не в последнюю очередь должен упомянуть мою кузину Леонию Ортенштайн, которую я отыскал в месте, неожиданном для этого повествования: в немецком посольстве в Берне. Она родилась от смешанного брака в семействе Пфлаум, о котором я упоминал вначале. Мы, конечно, были знакомы с детства, но в девятнадцать лет она заразилась тяжёлой формой туберкулёза и в 1916 году, когда все потеряли надежду, была отправлена в Давос. Но всё же она выздоровела – ко всеобщему и моему удивлению, смогла покинуть Волшебную гору[107] и устроилась в Берне на вновь созданную должность, связанную с закупкой жиров, секретарём руководителя. Пока я жил вблизи от Беньямина в обширной мансарде домика почтальона в деревне Мури, расположенной тогда за городской чертой, мы с ней виделись редко. Но осенью, когда я перебрался в город и поселился неподалёку от неё, мы стали видеться чаще и очень подружились.

Часовая башня. Берн. 1910-е

Берн на фоне Альп. Нач. XX в.

Лони, всего лишь годом старше меня, во всём была почти полной моей противоположностью. Чистая эстетка по натуре, она, сколько могла, экономила на еде, но тратилась на изящную элегантную жизнь и такую же одежду. Убеждений она практически не имела: трудная юность, раннее сиротство и жизнь бедной родственницей у богатых дядюшек – все это не оставляло для них места. Ещё до Первой мировой войны она больше года прожила в Вильно у своей состоятельной тётки и там научилась говорить по-русски. Сам её скептический и наблюдательный характер также, по-видимому, препятствовал формированию у неё твёрдых убеждений. Мои неколебимые убеждения она восприняла с интересом, но вполне сдержанно. Она была весела, но не насмешлива, дружелюбна, но не очень доверчива, охотно позволяла за собой ухаживать, однако, за двумя исключениями, всерьёз эти ухаживания не воспринимала. Не сказать, что она была особенно хороша, но отличалась изяществом и, сколько могу судить, по-настоящему любила только цветы, музыку и книги. Передавали, будто на свадьбу Мейер и Боллага я явился с большим букетом роз, продержал его в руках всё время торжества, и с ним же и ушёл, и будто бы это было всеми замечено и вызвало общее веселье. Если этот случай действительно имел место, в чём я не вполне уверен, – этот букет был предназначен для Лони.

Это было время, когда все, а женщины особенно, читали объёмный литературно-претенциозный бестселлер Агнес Гюнтер «Святая и её шут», и Лони не оставляла меня в покое, пока я не прочёл этот толстенный роман[108]. Сегодня, если не ошибаюсь, он считается классическим примером гламурного китча, если о нём вообще кто-то помнит. Я не вполне уверен в справедливости этого суждения. При таком ошеломляющем успехе, когда точно не знаешь, по какую сторону высокой литературы лежит данное произведение, критическое суждение о нём слишком явно зависит от господствующего настроения и тенденции. Схожий эффект произвёл роман Андре Шварц-Барта «Последний из праведников», опубликованный почти через двадцать лет после Холокоста и увенчанный Гонкуровской премией, – мало кому удавалось прочесть его, не роняя слёз[109]. Со своей стороны, будучи одержим еврейской тематикой, я одолжил ей почитать роман Агнона «И кривое станет прямым» в переводе Макса Штрауса, чтобы дать ей представление о том, что я считал действительно великой литературой (и великим переводом). Книга ей понравилась, и в знак благодарности она попросила дочь моего профессора Марти переплести мой экземпляр в чудесный пергамент, и он до сих пор в таком виде стоит у меня на полке.

Для меня Лони была идеальным дополнением к Вальтеру Беньямину. С Беньямином у нас случались глубокомысленные дискуссии, обмен мнений, борьба убеждений, между нами так и бегали искры. Лони была идеальной восприемницей, или, лучше сказать, чистым образцом слушателя. Она внимательно выслушивала мои излияния, причём я никогда не ожидал он неё малейших возражений. Вальтер и Дора, к которым я иногда её приводил, тоже были ею очарованы. Одним словом, ей каким-то образом удавалось жить вне этого мира, но она действительно жила: её присутствие всегда было ощутимо. Однажды она пригласила меня к себе в компании двух музыкантов, исконных швейцарцев, которые оба к ней сватались. Вскоре после того, как я покинул Швейцарию, она обручилась с одним из них, тем, что моложе, одарённым капельмейстером из базельской семьи, по-берлински выражаясь, piekfeine[110]. Но помолвка их встретила яростное сопротивление. «Еврейку ты в наш дом не приведёшь», – мать жениха отказалась её принять, брак не состоялся.

В феврале и марте 1919 года Эша Бурхардт приехала в Берн, и у меня появился новый очень живой собеседник. Мы сблизились, она подружилась с Беньямином и с Лони. Сама Лони впоследствии переселилась в Рим, где жила до своей смерти, случившейся за десять дней до занятия Вечного города союзниками. Она поддерживала с нами тесную связь вплоть до начала Второй мировой войны и в 1934 году даже приезжала к нам в Иерусалим. Она была секретарём немецкого делегата в Международном сельскохозяйственном институте (основанном американским евреем!) и имела в Риме немало друзей, которые помогли ей выжить в дни гонений. Кем она была? Немкой? Еврейкой? Думается, она и сама этого не знала. Во время войны, когда все связи оказались разорваны, она познакомилась с неким католическим священником, который увлёк её в объятия Церкви.

В марте 1919 года в Берне было много евреев, встречались среди них и такие, что привлекали меня своим обликом и интересным разговором. После распада Габсбургской империи возникли новые государства, которые победителями во Второй мировой войне рассматривались как союзники. В результате евреи, недавно воевавшие в австрийской или венгерской армии, стали гражданами уже существовавших государств, аннексировавших значительную часть Венгрии, или гражданами государств новых (Югославии, Польши, Чехословакии и Румынии с её новыми территориями). Они получили паспорта, дававшие им право ехать на мирную конференцию в Париж или Лондон как представителям еврейского меньшинства, и большинство из них остановились в Берне, чтобы дождаться там французской визы. Целью их было потребовать национальных прав для еврейских меньшинств, и до известной степени они в этом преуспели – во всяком случае, на некоторое время.

Так я познакомился с Хуго Бергманом, библиотекарем Немецкого университета в Праге, видным сионистом школы Ахад ха-Ама и Мартина Бубера, а также одного из основных сотрудников журнала “Der Jude”. Он обладал разносторонним и поистине удивительным умом. Как философ он был последователем Антона Марти и Франца Брентано. Оба они были готовы обеспечить ему университетскую карьеру – лишь нужно было заплатить за это небольшую цену, то есть креститься. «Какое значение имеет этот чисто формальный и показной шаг для такого современного человека, как вы?» – говорили они ему. Он сделал себе имя книгами по философии, мне приходилось читать его работу о Бернарде Больцано, одном из великих основоположников математики. Вместе с тем он испытал сильное влияние Рудольфа Штайнера, теософа и, позднее, основателя мистической школы под именем антропософии, к которой я отнюдь не принадлежал. Убеждённый сионист, Бергман выучил иврит и зашёл в нём так далеко, что опубликовал в журнале «Ха-Шилоах» статью об учении Анри Бергсона, первую на иврите. Это был скромный человек с безграничной тягой к познанию[111]. Когда он приехал в Берн, на нём была полная форма австрийского офицера (хотя и без знаков различия!). Он сказал мне, что по окончании своей миссии, вероятно, уедет в Лондон, где займёт место одного из руководителей культурного отдела Лондонского сионистского исполнительного комитета, куда Хаим Вейцман[112] пригласил многих интеллектуалов из упомянутых новых государств. Хотя я весьма критически относился к его статьям в “Der Jude”, его живая личность мне очень нравилась и приятно меня удивила. Между нами возникли непосредственно-доверительные отношения, чему немало способствовало то, что как раз в эти месяцы я подумывал посвятить окончание учёбы в университете изучению каббалы. Я рассказал ему о своих колебаниях между математикой, философией и каббалой (или иудаизмом в целом), что вызвало у него жаркий отклик. Большую часть своей жизни Бергман сохранял диковинную привычку: во время разговора он доставал маленький блокнот и записывал всё, что говорит собеседник, как слова учения какого-нибудь мудреца. Через много лет я узнал, что он обращался так со всеми, даже и со своими университетскими студентами, но тогда, в Берне, я был просто поражён, что кто-то стенографирует мои речи, ведь, в конце концов, я был всего лишь двадцатиоднолетним юнцом, а мой собеседник – взрослым человеком с репутацией большого мыслителя. Особенно его интересовало, как я «перевариваю» проблему сфирот в каббале.

Хуго Бергман, первый директор Еврейской национальной и университетской библиотеки, с сотрудниками библиотеки. Иерусалим. 1935

Хаим Вейцман на борту «Роттердама». Штат Нью-Йорк. Апрель 1921

«Никогда не мог этого понять», – вздыхал он и вытаскивал свой блокнот! Мы с Эшей приглашали его по пятницам на ужин и говорили часами. Память об этих разговорах продолжала жить в нас, когда мы приехали в Израиль.

Мой интерес к каббале пробудился ещё в 1915 году, и у меня до сих пор сохранились первые пометы и записи о книгах, которые я тогда прочитал. В том же году я купил книгу Арона Маркуса «Хасидизм» (1901), первую немецкоязычную монографию на эту тему, написанную немецким евреем, который жил в Польше, стал хасидом и последователем адмора Р. Шломо из Радомска[113], одного из великих цадиков.

Эта книга составляла полную противоположность книгам Бубера, вышедшим несколькими годами позже, и неудивительно, что именно произведения Бубера захватили рынок и сердца многих читателей. Книга Маркуса, не привлёкшая в своё время никакого внимания, была довольно странной: она охватывала широкий диапазон знаний, порой сообщала весьма своеобразные сведения, изобиловала главами совершенно посторонней тематики и привносила много радикальных нововведений в трактовку каббалы и литературы о ней, что в основном, как я понял только годы спустя, было лишено всяких оснований. Тем не менее книга эта источала энергию и отнюдь не была лишена смысла, и действительно, она определила моё представление о хасидизме на несколько лет вперёд. Спустя десятилетия я написал длинную критическую статью (которая появилась в журнале «Бехинот» Института Бялика) об искажённом переводе этой книги на иврит.

В 1915 году я также купил трёхтомник «Зоара», в котором ещё мало что понимал. Что пробудило мой интерес к этой области? Я не могу дать окончательный ответ на этот вопрос, который мне часто задавали на протяжении многих лет, – мотивы, думается мне, тут были очень разные. Возможно, как сформулировали бы это каббалисты, я самим «корнем моей души» был родствен этому царству, а возможно, ещё бо2льшую роль сыграло моё стремление понять загадку еврейской истории. Ведь само существование евреев на протяжении тысячелетий остаётся загадкой, несмотря на все многочисленные, но малоубедительные «разъяснения» на эту тему.

Грец, чья «История евреев» так меня восхитила, питал, как и (почти) все основатели «еврейской науки» прошлого века (Цунц, Рапопорт, Луццатто, Гейгер и Штейншнейдер), величайшее отвращение ко всему, что связано с религиозным мистицизмом. Классическую книгу испанской каббалы «Зоар» он называет книгой лжи, а когда заговаривает о каббалистах, то, совершенно в своём духе, использует весь богатый репертуар бранных слов. Не могу определить причину, но мне казалось невероятным, чтобы каббалисты были такими шарлатанами, дураками и клоунами, какими он их изображал. Казалось, за всем этим всё же скрывается нечто, чему я не мог найти доказательств, но оно меня влекло. Разумеется, можно сказать, что это «нечто» – не что иное, как дух романтизма, который во мне говорил и который я привнёс в мои суждения, но можно и возразить, что это объяснение ребяческое и выдвинуто под влиянием сегодняшней моды на подобные объяснения. Не хочу выносить окончательного решения – кому дано проследить пути духа? (Уж точно не марксистам и не каким-либо их фракциям!) Безусловно, сыграло свою роль и впечатление, произведённое на меня первыми двумя книгами Бубера о хасидизме, которые были написаны ещё вполне в стиле венской школы и модерна, романтически преображая свой предмет и прибегая к цветистой метафорике[114]. Поначалу робко я стал пробовать свои силы на оригинальных текстах каббалистической и хасидской литературы, таких как «Кетер Шем Тов» (самая ранняя антология изречений Баал-Шем-Това)[115] и книга «При хаарец» Менахема Менделя из Витебска[116]. Мне стало ясно, что без знания каббалистических понятий и символов понять что-либо там невозможно. Но где мне было взять эти знания? В Германии того времени это было сопряжено с большими трудностями. Ибо хотя всегда можно было найти учёных талмудистов, знавших, что такое лист Гемары, не находилось таких, кто мог бы направить человека в этой области (а если они и были, то держали свои знания при себе, как я понял десятилетия спустя).

Мартин Бубер. 1940-е

Как-то раз я попросил д-ра Бляйхроде почитать с нами знаменитый трактат XVI века по каббалистической этике «Рэшит Хохма» Элияху де Видаса[117]. Через несколько часов он сказал: «Вы будете смеяться, но ничего не выйдет. Я не понимаю цитат из «Зоара», которыми полна книга, и не смогу объяснить вам её содержание должным образом». Так и вышло, что мне пришлось самому вчитываться в эти источники. В конце концов «Зоар», хотя и написанный на арамейском языке, не более головоломен, чем сочинения Гамана, несколько томов которого лежали у меня в комнате. Как было сказано, я купил (русское) издание «Зоара», на нём и попытал счастья. Я прочитал четыре тома «Философии истории, или O традиции» Франца Йозефа Молитора, где в действительности речь идёт о каббале. В 1916 году три тома, выпущенных до 1857 года, как выяснилось, ещё можно было купить за копейки у издателя, что я и поторопился сделать (недостающий том я купил на аукционе шесть лет спустя). Мне стало ясно, да и нельзя было этого не заметить, что христологические интерпретации этого автора, ученика Шеллинга и Баадера, совершенно ошибочны, и всё же он разбирался в своём предмете лучше, чем его современники – корифеи иудаизма. Я прочитал также труды Гилеля Цейтлина, те, что вышли на иврите до Первой мировой войны, и ивритские сочинения Ш. А. Городецкого о хасидизме, которыми в то время исчерпывалась вся новоивритская литература о великих адморах и святых хасидизма. В Берне я узнал, что Городецкий тоже живёт там, и нанёс ему визит. Он был старше меня на двадцать пять лет, принял меня очень любезно и тут же предложил перевести на немецкий несколько глав из его ивритской рукописи для готовившейся книги «Религиозные течения в иудаизме», что я и сделал. Вскоре, однако, я понял, что с этими вещами не всё ладно и что их автор – довольно поверхностный панегирист.

В период между 1915 и 1918 годами я исписал немало тетрадей выдержками, переводами и размышлениями о каббале, которые были ещё далеки от научных трудов и изысканий. Но бацилла уже начала размножаться, и в феврале 1919 года череда событий, которую я попытался здесь описать, привела к решению: перенести фокус моих занятий, осуществив это и на практике, от математики к иудаистике, и по крайней мере на несколько лет посвятить себя научному изучению каббалы. В то время я не мог и подумать, что работа, рассчитанная на несколько лет, станет делом всей моей жизни, в голове моей роились и другие замыслы касательно иудаики, скажем, написать книгу о литературе, функциях и метафизике кинот[118] в иудаизме. Я уже проделал и подготовительную работу, перевёл несколько кинот и написал ряд статей. Летом 1919 года я опубликовал в “Der Jude” перевод, до сих пор мною любимый, средневековой элегии «Шаали сэруфа баэш» («Вопрос, сожжённый в огне») о сожжении Талмуда в Париже в 1242 году[119].

Моё решение определило и выбор университета после моего возможного возвращения в Германию. До этого я склонялся к тому, чтобы продолжить изучение математики в Геттингене, тогдашней математической Мекке. Теперь же речь могла идти только о Мюнхене, где находится самая большая в Германии коллекция древнееврейских манускриптов, в том числе и богатейшая коллекция каббалистических рукописей. Мой выбор облегчался ещё и тем, что Эша Бурхардт тем временем также перебралась в Мюнхен.

Не могу сказать, что четыре года моих занятий математикой прошли впустую или не повлияли на моё мышление. Хотя с математикой я распрощался, она оставила во мне важные следы в виде точной дисциплины, которая твёрдо предостерегала меня от противоречий и капризов воображения. Мой пятидесятилетний опыт общения с некоторыми историками и литературоведами убедил меня, что методы, принятые в этих науках, не дают защиты от необузданных фантазий на историческую тему.

Надо сказать, что изучение иврита в университете в ту пору не поощрялось. Сегодня, когда в Германии почти не осталось евреев, убийство которых тяжко отозвалось на немецких университетах, все они учреждают профессорскую должность по иудаике. Во времена, когда в Германии кипела живая еврейская жизнь, ни одному университету, ни одному министерству немецких земель не было до этого никакого дела. За сто предыдущих лет не было недостатка в попытках образованных евреев чего-то добиться в этом направлении, и ни одна не имела успеха. Место лектора на какой-то курс или внештатная профессорская должность – это максимум, на что можно было рассчитывать. Пусть идут и изучают свою историю в своём кругу, в раввинских семинариях, а у нас им не место! Как писал Генрих Гейне: «Если бы в мире существовал только один еврей, весь мир сбежался бы поглазеть на него. Но теперь, когда их стало много, никто на них и смотреть не хочет».

Я был очень далёк от каких-либо симпатий к раввинату. Но хотелось разобрать эти загадочные тексты, их диковинную символику и сделать их понятными – для себя и для других. В раввинских семинариях на такие опыты смотрели косо. Летом 1919 года я напал на тему, очень мне созвучную, которая была подсказана всем моим чтением этой литературы и казалась не только плодотворной в позитивном смысле, но и философски актуальной, – говорю о лингвистической теории каббалы. Это был юношеский азарт, если не сказать амбициозность. Но стоило мне посерьёзнее вникнуть в предмет, как я понял, что знаний моих совсем не хватает для научно ответственного исследования этой темы, и что самое лучшее – подойти к делу методично, начав с малого. В результате работу по языковой теории каббалы я в 1920 году отложил, а написал её гораздо позже, через пятьдесят лет.

Весной 1919 года я встретил доктора Карла Мейера, моего медицинского ангела-хранителя, на свадьбе его племянницы, о которой я уже упоминал. Он взглянул на меня, отвёл в сторону и сказал: «Герхард, что с вами происходит? Ваш вид мне не нравится. Приходите ко мне завтра в обед, пока я не уехал обратно в Лезен. (Во время войны он был призван в армию и заведовал санаторием для тяжелораненых русских военнопленных, подлежащих обмену между Германией и Россией, их лечили во франкоязычной Швейцарии. Здесь также проявился его талант к языкам, и он отлично освоил русский за поразительно короткое время.) Намётанный глаз врача его не обманул. Я путём суровой экономии откладывал из своего месячного бюджета пару сотен франков на покупку книг, теряя порой чувство меры и расплачиваясь за это авитаминозом – зимой на протяжении многих недель я питался в дешёвом ресторанчике одной только швейцарской тёртой картошкой с яичницей. В итоге мой благодетель написал в письме моим родителям, что я плохо питаюсь, и к моему ежемесячному содержанию было добавлено пятьдесят франков. Я стал питаться лучше, да ещё и смог откладывать больше денег. Отныне я сытно обедал в одном пансионате, где все гости сидели за одним столом. Там я познакомился с одной набожной дамой лет пятидесяти с лишком, протестанткой из хорошей бернской семьи. Это было время, когда в Венгрии развернулась коммунистическая революция, в которой евреи сыграли очень заметную роль. Среди гостей пансионата находился и глава венгерского посольства в Швейцарии, который, как и все остальные члены посольства, явно был на стороне «белой» военной оппозиции большевикам. Кто-то упомянул Белу Куна[120], в ответ раздалось несколько замечаний, разгорелась дискуссия, которая покатилась по привычным рельсам. Я в ней, естественно, отстаивал сионистскую точку зрения. Упомянутая дама заинтересовалась моими речами и пригласила меня к себе домой на вечер, желая получить разъяснение по некоторым вопросам сионизма. Это был единственный случай за время моего пребывания в Берне, когда меня пригласили в нееврейский дом.

До сих пор я не упоминал, что у меня был родственник в Цюрихе по имени Артур Хирш, двоюродный брат моей матери, профессор математики в Швейцарском федеральном технологическом институте. Он был одним из первых учеников великого математика Давида Гильберта, вызвал большой интерес уже своими первыми работами и считался восходящей звездой математики. По рекомендации Гильберта ему прислали вызов в Цюрих, тогда – престижный перевалочный пункт для многих великих учёных от Теодора Моммзена до Альберта Эйнштейна. Однако творческая сила дяди, прекрасного и добросовестного преподавателя, рано угасла. Он до старости оставался жить в Цюрихе, где помог начать карьеру многим математикам нового поколения. Он был холостяком и очень замкнутым человеком. Я знал его с детства, потому что он часто навещал мою мать, и всякий раз, когда мы с ней бывали в Швейцарии, заезжали в Цюрих, где дядя всегда водил нас в одно и то же кафе, из которого открывался прекрасный вид на город и озеро. Когда я снова оказался в Швейцарии, я его посетил. Он мне сказал: Защити уже диссертацию по математике, становись моим ассистентом и получишь возможность проявить свой научный талант в области дифференциальных уравнений. Меня, однако, отвращал его крайний немецкий шовинизм. Я, как мог, держался от него подальше, чтобы избежать бурных и безнадёжных дискуссий. Только на старости лет он протрезвел и «сдался» в швейцарское гражданство.

VIII

Мюнхен

(1919–1922)

В середине сентября 1919 года я вернулся в Берлин и оставался там почти месяц до праздника Суккот. Ещё в Швейцарии я обменялся с Агноном несколькими письмами после того, как послал ему сонет на его книгу «И кривое станет прямым», принятый им дружелюбно. Теперь мы встретились в Берлине, и я узнал, что он помолвлен с Эстер Маркс.

Это была прекрасная утончённая женщина, родом из семейства, принадлежащего, я бы сказал, к высшему аристократическому кругу еврейской ортодоксии Германии. Она, тем не менее, стала твёрдой атеисткой и сионисткой, но из уважения к Агнону скрывала от него свои убеждения, хотя от них не отказывалась. При нашей первой встрече я сразу попал под обаяние её мягкого и мелодичного голоса, но не меньшее впечатление производило и её умение сосредоточенно слушать. Насколько помню, в Берлине мы встретились только один раз, когда она возвращалась в Баварию. Агнон свёл меня ещё с двумя людьми, с которыми я впоследствии близко общался. Один из них был его шурин Мозес Маркс, оптовый торговец текстилем, выдающийся знаток книг на иврите, о нём я ещё расскажу. В одну из суббот он привёл меня также к Элиэзеру Меиру Липшютцу. Тот недавно оправился от болезни и ещё не вставал с постели. Липшютц в то время разъезжал по Европе, чтобы собрать “Гет шель меа рабаним”, разрешение о разводе от ста раввинов, оно позволило бы ему развестись и снова жениться даже без согласия жены – сложное галахическое дело, связанное с очень печальными личными обстоятельствами. Я знал его имя, так как во время войны прочитал его книгу на иврите о Раши: мой учитель и наставник д-р Блейхроде высоко её ценил и рекомендовал на своих уроках. Также я был знаком с его интересными, хотя и вызывающими критику статьями о современном иврите, которые публиковались в немецком переводе в “Der Jude”, и мне было любопытно познакомиться с ним. По дороге Агнон рассказал мне, как они с Липшютцем общались в годы, когда жили в Галиции (Львов) и в Земле Израиля, при этом он всячески превозносил ум, зоркую проницательность и остроумие этого человека (не умалчивая, впрочем, и о его задиристом характере). Чтобы по-настоящему понять Липшютца, надо, конечно, иметь в виду, что он состоял в Мизрахи и был весьма властолюбив. Агнон сказал: «Сейчас ты увидишь выдающегося человека, учёного галисийского покроя». Разговор между ними легко перепрыгивал с одного предмета на другой, и всё время касался слухов, в которых я ничего не понимал. Беседа вращалась в основном вокруг Бялика, его самого и его творчества. Агнон отзывался о нём с большой похвалой и восхищением, но, похоже, допускал и замечания, двусмысленность которых от меня ускользала. Я очень удивился, когда Люпшитц заметил: «Как я понимаю, вас не всё устраивает в его поэзии». «Как вы догадались?» – поразился Агнон. На обратном пути Агнон спросил: «Вы обратили внимание, как он проницателен?»

Захватив свои сбережения, сделанные в Швейцарии, я сходил в два еврейских антикварных книжных магазина в Берлине и накупил каббалистической и хасидской литературы. Среди них был французский перевод «Зоара», изданный в шести толстых томах в Париже в 1906–1912 годах. Его автор, который сначала называл себя по-немецки Иоганном фон Павли, затем по-французски Жаном де Поли и выдавал себя за албанского дворянина, несомненно, был крещёным евреем из Восточной Галиции, личность которого ещё предстоит установить: эта удивительная, если не сказать патологическая, фигура вызывает любопытство. Когда я покупал эти тома, я ещё ничего о нём не знал, но серьёзное изучение «Зоара» на языке оригинала наряду с этим переводом вызвало во мне реакцию, граничившую с шоком, – и не только потому, что я понял, что2 несёт в себе этот перевод, но и потому, что осознал, в каком состоянии находилось научное исследование каббалы в то время, когда я только приступал к этой работе. Этот перевод получил награды, похвалу и восторженные отзывы. На него полагались как на надёжный источник и часто цитировали в исследованиях по истории религии – но за все эти годы не нашлось никого, кто бы проверил качество перевода и несколько тысяч научных цитат в нём. В моих планах как раз лежала такая проверка, и мне стало ясно, что этот человек, очень неплохо знакомый с данной книгой и при этом благочестивый католик, мало того что не пожалел сил, чтобы протащить в «Зоар» христианские догматы о Троице, Воплощении и рождении Мессии путём непорочного зачатия, так ещё и доставил себе удовольствие, добавив к переводу чуть не целый том примечаний без малого в пятьсот (печатных) страниц, состоящий сплошь из выдуманных цитат, которые – во что трудно поверить – были напечатаны практически без проверки. Я пришёл в ужас от массовой фальсификации цитат из книг, в которых либо ничего подобного не говорилось, либо этих книг и вовсе не существовало. Переводчик, искусный изобретатель и аферист, умер в Лионе в конце 1903 года, сумев в течение трёх с половиной лет обманывать своего покровителя – почтенного, известного и благочестивого католика, бумажного фабриканта Эмиля Лафума-Жиро. Тогда я ещё не знал, что десять лет спустя будут опубликованы многочисленные письма этого переводчика, которыми доверчивый редактор хотел почтить его память. В действительности эти письма – лишь уникальные свидетельства наглости и систематического мошенничества. Когда я впервые заговорил о своих находках в этом мутном источнике, мне никто не хотел верить. Почему вы уверены, что этих книг не существует и что ни в одном издании «Эц Хаим» Хаима Витала[121] не приведены эти несколько сот цитат, о которых вы утверждаете, будто они суть плод помешательства? – так меня спрашивали.

На самом деле г-н Лафума ещё во время работы над переводом заметил, что, возможно, у де Поли не всё ладится, и объявил, что перевод будет проверен раввином. Этот пересмотр действительно состоялся, и раввин консистории многое изменил и улучшил, однако он (Ш. Бек) хорошо знал Талмуд и мидраш, но не был знатоком Каббалы. Поэтому в переводе осталось много ошибок и искажений, а комментарии и примечания Бек вообще не трогал, поскольку, надо думать, не подозревал, что имеет дело с шарлатаном и аферистом. В итоге исправленный текст и том непроверенных примечаний были напечатаны на прекрасной бумаге, изготовленной специально для одной этой книги. На ней были нанесены водяные знаки в виде ивритских литер, образующих слово «истина» внутри треугольника и слово «Зоар» по-французски. Этот труд, который я приобрёл, едва ступив в мир каббалы, открыл мне, что2 ждёт человека, пытающегося бороться с шарлатанством в этой области. И даже сегодня, спустя семьдесят лет после публикации этого труда, он остаётся для меня предостережением от чрезмерных ожиданий, возлагаемых на эффективность научной работы: всего несколько лет назад в Париже вышло факсимильное издание названного опуса в полном объёме с новым предисловием, автор которого воспевает ему хвалу и начисто опровергает все критические замечания на его счёт – даже не упоминая, от кого они исходят!

Годы, проведённые в Мюнхене, Берлине и Франкфурте вплоть до иммиграции в Палестину, ознаменовали, по сути, конец чаемого мною внутреннего развития в сторону конкретизации бытия. За эти четыре года я уже понял, куда должен повернуть, но искал лишь способов подготовиться к этому, и девизом моей жизни стало: Учиться!

В октябре 1919 года я приехал в Мюнхен. Город всё ещё будоражила революционная авантюра, принявшая форму Баварской советской республики, провозглашённой в апреле и павшей на Первомай[122]. Она рухнула по причине собственного бессилия и под ударом войск, сохранивших верность «легальному» правительству, бежавшему в Бамберг. Суть трагедии заключалась в том, что это правительство было социал-демократическим, а армия – правой, и число жертв «белого террора» восставшей армии во много раз превышало число жертв вполне умеренного террора красного правительства. Реакция не заставила себя ждать: на летних выборах в городской парламент победили некоммунистические левые, но почва для усиления правых была подготовлена.

Разрешение на жильё в Мюнхене было трудно получить даже для учёбы, а без такого разрешения нельзя было снять комнату более чем на месяц. С помощью хитроумных манёвров Эши Бурхардт я получил необходимую бумагу. Мне удалось найти большую комнату на Тюркенштрассе, 98, недалеко от университета возле Ворот Победы и прямо напротив Академии художеств, у хозяйки, оставившей себе во всей большой квартире только одну комнату, все остальное она сдавала внаём. Там же я нашёл комнату для своего двоюродного брата Хайнца Хаима Пфлаума, он тогда начал изучать романские языки и литературу и примкнул к сионистам, а комнату напротив него уже занимала художница Том Фрейд, о которой я расскажу позже. У нас образовалась маленькая сионистская колония, и вечерами по пятницам моя комната заполнялась гостями. В этой комнате оставалось также довольно много места для книг, часть из которых была привезена из моей берлинской библиотеки, другая потихоньку росла благодаря щедрым и потрясающе дешёвым букинистическим лавкам Мюнхена.

Статуя Баварии на фоне Зала славы. Мюнхен, луг Терезы. 1910

Я посетил ещё последнюю лекцию знаменитого математика Альфреда Прингсхайма, вообще же, отныне и без остатка, предался философии и семитологии, которую взял как второй факультативный предмет. Я планировал защититься по уже упомянутой теме «Лингвистическая теория каббалы». В лице Клеменса Боймкера я встретил авторитетного историка средневековой философии, среди заслуг которого числился важный вклад в иудаистику: он инициировал научное издание «Fons Vitae» Шломо Ибн Габироля[123], сочинения, полностью доступного лишь в латинском переводе (поскольку арабский оригинал, равно как его компендиум на иврите были утеряны в конце XIII века). Мне удалось снискать его благосклонность на семинаре по “quaestio de anima”[124] Фомы Аквинского[125]. Как это произошло? На первом заседании семинара Боймкер познакомил нас с библиографией и спросил, кто таков Мориц Штейншнейдер.

Я оказался единственным, кто смог ответить на этот вопрос и перечислить заслуги Штейншнейдера. После этого случая он стал относиться ко мне с уважением и всегда давал возможность отличиться. Ещё со времён работы над Ибн Габиролем он стал интересоваться средневековой еврейской мыслью и поощрил меня, когда узнал о моих занятиях. В марте1920 года я пришёл к нему после окончания семинара, он встретил меня любезно и выразил готовность принять у меня докторскую диссертацию в этой области каббалы, которую он сам называл научной «terra incognita»[126].

Как было упомянуто, я к тому времени поумерил свои амбиции (во всяком случае мне так казалось) и вызвался предпринять издание, перевод и комментарии древнейшего из сохранившихся каббалистических текстов, книги Бахир[127], в которой непонятного гораздо больше, чем понятного. К счастью, старейшая рукопись тринадцатого века находилась в Мюнхене. Боймкер охотно согласился, однако от него я узнал, что в Мюнхене докторскую степень по философии можно получить только при условии, что в качестве обязательной второй дисциплины вы выберете психологию, предмет, к которому я испытывал острую неприязнь. «Пустяки, герр Шолем, я поговорю с коллегой Бехером». Но в том-то и дело, что именно коллега Бехер, который работал над проблемой взвешивания мозга, был мне абсолютно невыносим. Моя неприязнь к этому предмету как таковому только усугублялась изучением феноменологического анализа психологических проблем, который тогда вошёл в моду. Я вообще в то время порвал с гуссерлианской феноменологией, к которой ряд лет испытывал сильную симпатию под впечатлением «Логических исследований». А отвратили меня от подобного образа мыслей, причём полностью, лекции Вильгельма Пфендера, ученика Гуссерля. Он умудрился – и я присутствовал при этом – продемонстрировать существование Бога (в коем я никогда и не сомневался) на публичной лекции: внезапно остановился, закрыл глаза и погрузился в глубокое молчание. Для меня это было чересчур. Его семинар, где часами, со смертельной серьезностью, при участии тонких умов (помню Максимилиана Бека, еврея из Богемии, которого я весьма уважал несмотря на наши яростные споры), обсуждался вопрос о том, является ли жареная рыба рыбой, – этот семинар сам по себе способствовал вытеснению меня из их круга. Должен признаться и в том, что сам образ мыслей Беньямина, с которым я в эти годы тесно общался и который был максимально далёк от того, что2 принято называть университетской философией, также мешал мне всерьёз отнестись к университетским преподавателям философии, если они не были историками.

Мориц Штейншнейдер за рабочим столом. Ок. 1905

В итоге по совету Боймкера я переключился на другой основной предмет, семитологию, и в первом же семестре принял участие в занятиях по арабистике под руководством Фрица Хоммеля, отнёсшегося ко мне очень любезно, хотя прежде за всю его долгую карьеру ему случилось принимать диссертацию по иудаике лишь один раз. Боймкер и Хоммель, обоим за 65, один неумолимый католик, другой столь же неумолимый протестант, отнеслись ко мне очень искренне и даже с большой симпатией. Основной сферой научных интересов Хоммеля была ассириология, однако он великодушно освободил меня от этой отрасли семитологии и лишь потребовал, чтобы в дополнение к ивриту и арамейскому/сирийскому языкам, которыми я владел свободно, я взял арабский и эфиопский в качестве основных. В своей академической жизни он всегда оказывался в средоточии разных интересных дискуссий. Не без иронии он рассказал мне о своей единственной поездке в Северную Африку, где хотел попробовать на деле свой устный арабский: «Все, кто слышал мой баварский выговор, подбор слов и синтаксис, заливались смехом». Как известно, знатоки древнеегипетского, ассирийского, шумерского или хеттского языков не знают подобных проблем, им не приходится подвергать своё произношение проверке! (Однажды я слышал, как выдающийся востоковед в весьма патетической манере с искусственным произношением зачитывал длинную ассирийскую надпись в зале, полном слушателей, знавших тот или иной семитский язык – это было единственное в своём роде выступление моего покойного друга Пауля Крауса, который приезжал в Иерусалим в начале сороковых годов.) В действительности правильным произношением литературного арабского языка не владел в то время ни один его преподаватель в Мюнхенском университете. Исключение составил еврей Карл Зюсхайм, внештатный профессор, несколько лет проработавший переводчиком германского посольства в Турции. Он читал с нами суфийские тексты Ибн Араби, а мы безуспешно пытались ему подражать. Однако Хоммеля (равно как никого другого) совершенно не тревожили недостатки собственного произношения, как не беспокоила слабость произношения и преподавателей иврита где бы то ни было. Во всяком случае, могу сказать, что два с половиной года, что я у него учился, мы были в прекрасных отношениях.

Чтение доисламской арабской поэзии свело меня с однокурсником-евреем, весьма привлекательным собеседником. Рудольф Халло, родом из Касселя, был очень серьёзным и симпатичным человеком, который под влиянием Розенцвейга (тоже выходца из Касселя) вернулся к иудаизму, желая приобщиться к его истокам. Его основным предметом была классическая археология, но горизонт его интересов простирался шире. Это он впервые познакомил меня с Розенцвейгом, у которого я к тому времени прочитал только брошюру «Время действовать», обращенную к старику Герману Когену, где был разработан новый и оригинальный план совершенствования еврейского образования[128]. Теперь же я познакомился с его переводами молитв и религиозной поэзии. Халло рассказал мне о готовящемся к выходу философском труде Розенцвейга «Звезда избавления»[129], тем возбудив моё любопытство.

В первом мюнхенском зимнем семестре библеист Гётсбергер объявил тему семинарских занятий: «Чтение Вавилонского Талмуда». Мы с Халло и ещё одним еврейским студентом пошли послушать, как католический священник будет толковать лист Гемары. Остальные слушатели были семинаристы-католики. Текст Талмуда, как известно, не имеет знаков препинания, и один из навыков при изучении Талмуда – умение различать, что перед вами: утверждение или вопрос. В самом начале профессор допустил грубую ошибку. Я поднял руку: «Профессор, это не утвердительное предложение, а вопрос». «Откуда вы знаете?» – спросил профессор. «Так сказано у Раши», – сказал я. «Раввинская софистика», – завершил дискуссию профессор. Так мы поняли, что учиться у этого джентльмена нечему.

Впрочем, в Мюнхене был и другой замечательный и знаменитый талмудист. Д-р Хайнрих Ханох Эрентрой, выходец из Венгрии (как и многие раввины в Германии), был раввином небольшой ортодоксальной синагоги «Охель Яаков»[130] и знать ничего не хотел ни об органе в Большой синагоге, расположенной недалеко от Штахуса[131], ни о либеральном раввине – антисионисте профессоре Вернере, за которым стояло большинство прихожан. Сам я, как уже говорилось, отдавал предпочтение ортодоксальной редакции литургии перед либеральной. А этот раввин и великий знаток Торы был избран вторым раввином общины лишь в 1919 году! Вскоре по приезде в город я узнал, что он каждый день (кроме праздников) по часу читает трактат о брачных контрактах, один из самых интересных и по содержанию насыщенных трактатов, имеющий по этой причине ходячее наименование «малый Талмуд», потому что в нём, так сказать, «есть всё». Я обратился к раввину Эрентрою и попросил разрешения присутствовать на его уроке. Я объяснил, откуда я родом, что изучал и как велико моё желание ознакомиться с источниками. Он пошёл мне навстречу. Нас была всего небольшая горстка студентов, которые зимними днями ходили заниматься в его квартиру, а летом после утренней молитвы – в синагогу. Всё время, что я провёл в Мюнхене, я с большим удовольствием у него учился. Рабби Эрентрою было хорошо за шестьдесят, и выглядел он, как и должны выглядеть мудрецы-талмудисты. Превосходный учитель, уравновешенный и миролюбивый человек. Этим он резко выделялся на фоне молодого поколения еврейских ортодоксов, особенно участников «Агудат Исраэль», настроенных чрезвычайно воинственно и пылко. Многие представители этого поколения уезжали на год-два в венгерские и литовские иешивы радикально антисионистской ориентации для изучения Талмуда и часто возвращались очень изменившимися. Эрентрой, весьма мне благоволивший, знал, что я не ортодоксален. Однако один из его сыновей, учившийся в Галанте, не подал мне руки и упрекнул отца: как он мог допустить к изучению Талмуда такого человека, как я. Отец же поступил по известному изречению Талмуда: «Свет Торы приведёт его к добру». Оба раввина, Бляйхроде и Эрентрой стали учителями моей юности, и я храню о них благодарную память.

Синагога «Охель Яаков». Мюнхен. 1891

В синагоге «Охель Яаков». Мюнхен. 1938

В первую свою мюнхенскую зиму я познакомился с Лео Вислицким, который, как и я, учился у Эрентроя и в то время начал изучать медицину. Выходец из благочестивой семьи, он провёл детство в Катовице и Бреслау, очень заботился о соблюдении заповедей и симпатизировал Мизрахи. В свои восемнадцать лет он обладал уже вполне сформированным характером. Я явно пришёлся ему по душе, мы подружились и остаёмся друзьями по сей день. Он теперь профессор фармакологии в Иерусалиме. Живя в Мюнхене, мы с ним и с Эшей Бурхардт прочитали много глав из «Путеводителя растерянных». Буквальное подражание структуре арабского предложения, свойственное еврейскому переводу Ибн Тиббона, вообще говоря, довольно сильно мешает пониманию текста. Но для меня, к счастью, задача облегчалась тем, что арабский синтаксис как раз и был основным предметом моей специальности. И в это же время я впервые читал «Тиккуней-Зоар»[132], книгу, сложную не из-за своего синтаксиса, а потому что вызывает очень далёкие цепочки ассоциаций. Одновременное чтение обеих книг стало чем-то наподобие интеллектуального приключения, дававшего много случаев удивляться поляризованности средневекового еврейского мира.

Бо2льшую часть времени я, естественно, проводил в отделе рукописей Баварской государственной библиотеки, где мой стол украшали еврейские книги, печатные и рукописные. Рабочие условия в читальном зале были хороши, а библиотекари (в моё время их было всего трое!) любезны и благожелательны. Новейшей литературы по иудаизму в библиотеке не хватало, зато было много ценных печатных ивритских изданий шестнадцатого и семнадцатого веков, в том числе много каббалистических сочинений. За соседним столом, где горой громоздились немецкие рукописи, располагался необыкновенно худощавый человек лет на десять старше меня с безошибочно узнаваемым, острым и напряжённым лицом еврейского интеллектуала. Обыкновенно он являлся в зал одновременно со мной, сразу после открытия. Очень скоро мы познакомились. Д-р Эдуард Беренд из Ганновера был одним из самых авторитетных исследователей Жан Поля. Он готовил критическое издание моего самого любимого автора среди немецких классиков. Однажды я признался ему в этой своей любви, на что он ответил: «Раз так, вы могли бы при случае снабжать меня сведениями о раввинистических сюжетах Жан Поля». Жан Поль и Пауль Шеербарт были единственными немецкими авторами, чьи полные собрания сочинений я взял с собой в Израиль. В одном справочнике по современной литературе 1905 года, который мой друг Вернер Крафт показал мне за пару дней до того, как я пишу эти строки, я прочитал в статье о Шеербарте, увы, слишком правдивую фразу: «Весьма значимый современный автор, практически нечитаемый, поскольку единственный, у кого отсутствуют эротические мотивы». И написал это не кто иной, как Ханс Хайнц Эверс, автор, который в своём поколении теснее всех приблизился к порнографии! Поскольку Шеербарта никто не читал, я смог приобрести многие его сочинения, в том числе великолепные и малодоступные, в мюнхенских букинистических лавках за сущие копейки.

В Мюнхене я встретил двух знакомых девушек из моего йенского кружка, Тони Халле и Кэти Оллендорф. Короткий брак Кэти с Йоханнесом Р. Бехером тогда только что распался[133]. Встретил и знакомого, даже друга из моих армейских времён, единственного, кому мог доверять в те тяжкие штормовые дни. Мы служили с ним в одном взводе, и я обсуждал с ним свои дела и планы. Густав Штейншнейдер был внуком Морица Штейншнейдера, крупнейшего ивритского библиографа и знатока рукописей прошлого века, одного из великих представителей науки об иудаизме. Агностик, если не атеист, Мориц Штейншнейдер был общепризнанным корифеем в этой области. Он полагал неизбежным, что светское (нехристианское) общество непременно поглотит иудаизм. В начале своей академической карьеры он был с теми, кто отстаивал план создания еврейского государства, выработанный в 1840-х годах. Вскоре, однако, он очнулся от протосионистских мечтаний, и когда в возрасте уже за восемьдесят стал свидетелем возникновения сионистского движения, то нашёл его совершенно чуждым. В старости он видел смысл изучения иудаизма в том, чтобы достойно похоронить это явление, которому посвятил всю жизнь. Я был издавна начитан в его трудах, источавших аристократический дух, и испытывал лишь презрение к попыткам научной популяризации, главным представителем которой Штейншнейдер считал Греца. Его незаурядная личность, отчасти заслонённая педантичным стилем его прозы, находила-таки выражение в иронических, язвительных и насмешливых замечаниях, которыми он перемежал свои учёные выкладки.

В то время я уже внимательно присматривался к этим учёным-ликвидаторам и в 1921 году собирался написать очерк о самоубийстве иудаизма в так называемой «Науке об иудаизме» для будущего журнала Беньямина “Angelus Novus”, так и не созданного. Несмотря на огромную дистанцию, которую я ощущал по отношению к этим учёным, я был большим поклонником его огромного ума, за чьими большими и маленькими книгами и бесчисленными статьями следил всю свою жизнь. Я мог бы увидеть его девяностолетним старцем, сидящим на скамейке в парке Фридрихсхайна, если бы в детстве ходил играть туда, а не в Бранденбургский парк.

Густав происходил из семьи, очень похожей на мою. Его отец был одним из ведущих членов Берлинского «Союза монистов», вероятно, самой известной организации левых атеистов того времени[134]. (Конечно, было немало и традиционных атеистов, но они не объединялись в организации, потому что видели в атеизме тайное учение, которое по социальным причинам не должно предаваться огласке.) Монисты же, отрицавшие дуализм души и тела, духа и материи, Бога и мира, отправляли сыновей в молодёжную организацию своего Союза под названием «Солнце», где дети известных социалистов жили бок о бок с детьми прогрессивной буржуазии. Когда я познакомился с тремя братьями, каждый из них уже следовал своей дорогой. Старший брат Густава вступил в компартию и принял участие в восстании спартаковцев в январе 1919 года, младший Карл был стойким сионистом и одним из первых халуцим из Германии, приехавших в Эрец-Исраэль. Сам же Густав, который был на полтора года моложе меня, колебался между лагерями, впрочем, весьма покойно и раздумчиво. Вернувшись из Швейцарии, я навестил Густава, не видев его с тех пор, как уволился из армии и уехал в эту страну. Тогда же я познакомился и с его братьями. Густав и Карл отличались природным благородством и большой музыкальностью, вот только Густав был совершенно не от мира сего и не способен ни на что «практическое». Говорил весьма замедленно, мелодично растягивая слова. Во время армейской службы в Ольштыне я жил с ним (и многими другими) в одной комнате. Общеизвестно, что уже тогда самым употребительным словом в солдатском жаргоне было «дерьмо». Густав – первый и единственный произносил его так неподражаемо, словно оно принадлежало к высшему стилю немецкого языка и составляло элемент культового языка поклонников Стефана Георге.

Он был склонен к ипохондрии, и его узкое как бы усталое лицо выдавало потенциального философа. Он читал книги, о которых я никогда не слышал, и на протяжении многих лет рекомендовал мне труды философа-экспрессиониста Адриена Туреля (швейцарца), который был частым гостем в семье Штейншнейдеров. В книгах Туреля я не понимал ни слова. Я очень любил Густава, хотя подчас он писал мне длинные глубокомысленные письма, наполненные упреками за то, что я что-нибудь не так сказал или вовсе не сказал накануне вечером, и за многое другое. Все четыре года до моей эмиграции мы были очень дружны. Не исключено, что нас сближала именно диаметральная противоположность наших характеров. Когда я убедил его переехать в Мюнхен, первый год он провёл там со мной и Эшей Бурхардт. Мы уговаривали его – разумеется, безуспешно – начать учиться чему-либо на каком-нибудь систематическом курсе. В Берлине во время каникул я познакомил Густава с Вальтером Беньямином, который тогда вернулся в Германию и печатал в типографии моего отца свою диссертацию. Беньямину тоже понравился Густав, и до прихода к власти Гитлера они часто виделись и вместе посещали философские лекции. Затем Карл увёз его в Палестину, предвидя опасность, с которой его брат может столкнуться из-за своих связей с левыми, особенно с семьей Либкнехтов. В Израиле трудно было найти место для такого человека, как Густав. Понадобилась, наконец, самая что ни на есть высокая протекция, точнее, обращение моего друга Залмана Рубашова (тогда сотрудника ежедневной газеты “Davar”[135]) к мэру Тель-Авива Меиру Дизенгофу, чтобы тот, при множестве просителей – докторов и художников всех мыслимых жанров, с одной стороны, и простого люда, с другой, – нашёл-таки для него местечко подметальщика улиц[136]. Эта работа очень его устраивала, поскольку он и в Германии привык днём спать, а вставать по ночам. Работа в ночную смену позволяла ему днём философствовать или (через некоторое время) играть в четыре руки с моей тёткой Хедвиг, ученицей пианиста Конрада Анзорге, которая в 1938 году эмигрировала в Палестину с дядей Теобальдом и привезла с собой превосходный рояль. Надо сказать, что как дворник он пользовался известностью и большим уважением среди коллег. Кроме того, это была одна из профессий, в которой знание иврита не играло никакой роли.

В конце коридора квартиры на Тюркенштрассе, куда – после отъезда моей кузины в Гейдельберг в конце семестра – переехала Эша Бурхардт, напротив её комнаты жила рисовальщица и иллюстратор Том Фрейд, племянница Зигмунда Фрейда, тоже одна из незабываемых фигур тех лет. Она была почти живописно уродлива в отличие от своей ненамного старшей сестры Лили Марле, жены актёра Арнольда Марле, которая часто к ней приходила. Супруги Марле были участниками труппы Каммершпиле и часто выступали в качестве чтецов, особенно на еврейских мероприятиях. Как и многие в семье Фрейдов, они были сионистами. Лили была красавицей высшей пробы и походила на заглавную героиню библейской книги Руфь, какой её любили изображать современные живописцы и офортисты. Том была почти гениальным иллюстратором детских книг, а также автором некоторых из них. И по сей день коллекционеры охотятся за её книгами, исчезнувшими с рынка. Агнон провёл ту первую зиму в Мюнхене, так как его невеста Эстер Маркс была в Штарнберге, и они оба готовились сыграть свадьбу весной 1920 года.

Он нередко заходил к нам. Годом раньше он написал детскую книгу на иврите, в которой каждая буква алфавита была описана и прославлена в длинных стихах на основе агадических сюжетов. Книга готовилась к изданию крупным тиражом Сионистской организацией Германии под председательством Залмана Шокена, а иллюстрировать её было поручено Том Фрейд[137]. В связи с этим Агнон приходил довольно часто, чтобы обсудить с Том её иллюстрации. Том, можно сказать, жила сигаретами, и её комната почти всегда была насквозь прокурена, что нимало не беспокоило Агнона и других посетителей, не то что меня: чем старше я становился, тем меньше мог выносить комнаты, наполненные дымом. На деле это моё отвращение было одной из причин, почему я не мог присоединиться к некоторым сообществам и группам, чьи собрания были насквозь пропитаны дымом. Требовался очень большой интерес, чтобы заставить меня хоть на какое-то время остаться в такой комнате, но с Том Фрейд, которой я восхищался, был именно тот случай. У неё было немало знакомств среди художников и писателей, и в её комнате у меня состоялся горький разговор о сионизме, – тема, которую я в то время вообще не любил обсуждать, тем более с гоями вроде жившего недалеко от нас очень известного (тогда) писателя Отто Флаке. Флаке, очень стройный, прекрасной внешности элегантный мужчина, был известным немецким левым либералом и в то время (по крайней мере) сторонником тотальной ассимиляции евреев в Германии, от которой он ждал больших благ, в частности для немцев. С этим он обратился ко мне, считавшему ассимиляцию серьезным самообманом, так что обращение вышло не по адресу, и разговор развернулся соответствующим образом. Позднее, если не ошибаюсь, этот предмет уже не казался ему столь очевидным. У Том Фрейд я также познакомился с поэтессой Паулой Людвиг, в которую в то время была влюблена большая часть мюнхенских литературных знаменитостей. Она происходила из крестьянской семьи и во время войны работала в Мюнхене прислугой. Оттуда и началось её восхождение в литературный мир. Она была красива, её поэзия тоже прекрасна, и почему-то её тянуло к евреям. Она часто бывала у Том, приносила нам свои стихи, и мы все вместе ходили поесть в вегетарианский ресторан на Тюркенштрассе. Хайнц, мой двоюродный брат, тоже пал жертвой её женственного и поэтического обаяния. Одним словом: иногда в нашей квартире дым стоял коромыслом.

Обложка сборника детских стихов Хаима Бялика «Книга вещей». Иллюстрации – Том Фрейд (Peregrin Verlag, 1922)

Иллюстрация Том Фрейд к сборнику детских стихов Н. Бялика «Книга вещей»

Когда мы с Агноном гуляли вдоль Изара или в Английском саду недалеко от его квартиры, он иногда с гордостью показывал мне присланные Эстер открытки из Штарнберга, каллиграфически безупречные и на почти столь же безупречном иврите. За это время я перевёл на немецкий язык целый свод рассказов Агнона, иные из них достались мне в рукописи, среди них наиболее совершенные его творения, которые затем появились в “Der Jude”, прежде чем были опубликованы на иврите. Неутомимый собеседник, Агнон объяснял, что привлекает и что отталкивает его в еврейской литературе, особенно в современной. Список его возражений и оговорок был довольно велик. К моему удивлению, выяснилось и подтвердилось позднее, когда вышел роман Бреннера «Утрата и неудача»[138], что Агнон, всегда отзывавшийся o кристальной личности Бреннера с преклонением, если не с благоговением, отнюдь не ценил его как писателя.

Паула Людвиг в образе японки. 1920

Что до меня, я был под сильным впечатлением от книги «Со всех сторон»[139], на которую я набрёл ещё в Берлине у мелкого книготорговца (а заодно и ивритского писателя) вблизи большой синагоги. Книга без прикрас описывала атмосферу в Эрец-Исраэль и в этом отношении стала одним из самых впечатляющих произведений, какие я знал. Так же и с позднее прочитанной книгой «Разрыв и утрата», купленной мною ещё в студенческие годы в Мюнхене. Мрачная картина ишува, в ней нарисованная, избавила меня (уж не знаю, насколько справедливо) от всяческих иллюзий ещё прежде моей иммиграции. Переезжая в Палестину, я вёз с собой слова Бреннера в своём внутреннем «багаже». Агнон остался равнодушен к моим живым похвалам этой книге – и даже не потому, что считал саму нарисованную в ней картину неадекватной. Он просто не признавал литературный талант этого человека, личность которого ставил так высоко. В наших беседах он очень хвалил мне книгу «Хемдат ямим»[140] как литературное произведение, которому мало равных, и которое я, по его мнению, непременно должен был прочитать, ибо это тайное каббалистическое сокровище, с литературной точки зрения далеко превосходившее «Зоар». К «Зоару» он в этом отношении имел много претензий, а эту книгу сравнивал (в ущерб «Зоару») с подлинными мидрашами. Он убеждал меня во что бы то ни стало попытаться добыть полноценный экземпляр одного роскошного издания «Хемдат Ямим», и в 1921 году я-таки нашёл его во Франкфурте. Но каково же было моё изумление, когда лет через десять Агнон стал отзываться об этой книге более неопределённо, смешивая похвалу с порицанием. В те месяцы мы уже говорили на иврите, для чего в Мюнхене у меня почти не было возможностей.

Другим неординарным человеком был Ариэль Авигдор, сын основателя Гедеры[141]. Он был женихом, а потом и мужем Лизы Руппин (сестры Артура Руппина), очень милой и добросердечной женщины, жившей тогда в Мюнхене. Авигдор, инженер-гидротехник на крупной электростанции под Мюнхеном, готовился тогда поступить на работу в Израиле и много рассказывал нам о жизни в мошавах страны до Первой мировой войны.

У меня установилось не так уж много прочных контактов с мюнхенскими еврейскими семьями, и неудивительно, что те немногие, кого я знал, принадлежали к сионистскому меньшинству. Естественно, я имел возможность вплотную познакомиться в университете с зарождавшимся национал-социализмом. Атмосфера в городе была невыносимой, и антисемитизм, по большей части ещё в консервативных формах грубого баварства, был налицо. (Это сегодня часто упускают из виду и изображают его в более приглушённых тонах, чем он был на самом деле.) Невозможно было не заметить огромные кроваво-красные плакаты со столь же кровожадным текстом, приглашавшим людей на выступления Гитлера; большими буквами на них было выведено: «Приветствуем расово близких немецких товарищей. Евреям вход воспрещён». Меня самого это мало трогало, так как я давно принял решение покинуть Германию, но слепота евреев, не желавших ничего ни видеть, ни слышать, внушала настоящий ужас. Они воспринимали всё это как некое преходящее явление. Мюнхенские евреи, лишь только всплывала эта тема, становились колючими и злыми, и это весьма отягощало наши с ними отношения. Так и сложилось, что моё общение с евреями ограничилось узким кругом людей, настроенных так же, как я. Среди них был д-р Август Шелер, мировой судья и в течение нескольких лет председатель Мюнхенской сионистской организации. Один из выдающихся философов своего времени, мыслитель Макс Шелер был тогда на устах у всех, интересующихся духовной жизнью. Он считался главным представителем современной католической философии и делал, дьявол разберёт зачем, всё, чтобы максимально затушевать своё еврейское происхождение. Всякий, кому пришлось говорить с Шелером, понимал объяснительные слова мэтра по-своему, и его небылицы повторяют в Германии по сей день. Порой его мать объявлялась еврейкой, зато уж отец – протестантом; иногда отец оказывался протестантского происхождения, но семья будто бы обратилась в иудаизм из-за еврейской невесты; иногда отец назначался евреем, а мать – дочерью родителей-христиан, тут раз на раз не приходился. Судья Шелер был похож на своего знаменитого однофамильца, хотя и без отблеска гениальности. Я спросил его, что вообще означают эти россказни и что ему обо всём этом известно. Д-р Шелер рассмеялся: «Он же мой кузен, и, разумеется, я прекрасно знал его родителей. Оба они были добрыми евреями из старых баварских и франконских еврейских родов, а все подробности его происхождения можно найти в общинных книгах. Шелер получил хорошее еврейское воспитание. Его патологические выкрутасы очень забавны».

Вечерами по пятницам в моей комнате собирался небольшой кружок, человек десять, а иногда к нам присоединялись студенты, юноши и девушки из разных мест (не из Мюнхена!), в том числе потомки евреев из деревень и городов Франконии, где ещё сохранились традиции и еврейские обычаи, так что я узнал кое-что об упорной жизнестойкости фольклора. Так, я читал, что существовал обычай в дни солнцестояний и равноденствий (так называемых «Текуфот»[142]) не пить воду – тема, которая впервые появляется в респонсах гаонов[143] и со временем обросла чудесными легендами. Упоминается также способ, каким можно предотвратить порчу: надо набрать воду в бочку и прикрепить к ней кусок железа, иначе «гвоздь-Текуфа». И вот, один из наших гостей, студент юридического факультета, рассказал нам, что евреи из деревни, откуда он родом, до сих пор придерживаются этого «обычая, унаследованного от наших отцов».

Однажды Кэти Бехер, которая тем временем подружилась с кем-то из семьи Фейхтвангеров, очень уважаемой и отчасти традиционно набожной, сказала, что в доме дяди её друга, известного в то время коллекционера, хранится великое и бесценное сокровище: первое, мантуанское, издание «Зоара» (1558–1560), и все три тома великолепно напечатаны на пергаменте. Какое событие, «Зоар», напечатанный на пергаменте, в частном мюнхенском доме! Я спросил у Кэти, не разрешит ли мне её друг взглянуть на это сокровище своими глазами. Не помню, был ли ещё жив тогда Зигмунд Фейхтвангер (дядя), но думаю, что к тому времени он уже умер[144]. Как бы то ни было, меня приняли очень любезно, и я насладился созерцанием этих знаменитых страниц, источающих сияние. Я обратился к библиотекарю общины, старику книгочею г-ну Хиршингеру, и он сказал, что, насколько ему известно, в Париже есть ещё только один экземпляр этой книги. Книга, виденная мною в Мюнхене, позднее попала в собрание Сассуна в Лондоне, а оттуда через аукцион по изрядной цене, благодаря великодушию одного известного мецената перекочевала в Иерусалимскую национальную библиотеку и сегодня является одним из самых драгоценных её сокровищ [145].

Титульный лист мантуанского издания «Зоара». 1558–1560

Меня часто приглашали на субботнюю трапезу к д-ру Эли Штраусу, убеждённому сионисту и вице-президенту еврейской общины Мюнхена. По профессии он был адвокатом, а его жена Рахель – врачом. Эта весьма энергичная женщина под старость лет, живя в Иерусалиме, написала чрезвычайно интересные мемуары о жизни в Германии[146] два-три поколения тому назад некоего благочестивого семейства. Эта пара, Эли и Рахель, пребывала в религиозном законопослушании, но без фанатизма, и детей своих старалась воспитывать в том же духе. Штраус читал мои первые статьи, переводы и с интересом относился ко мне и моим научным штудиям. Причина этого была поистине удивительная: он приходился правнуком одного прямо-таки мистического деятеля немецкого иудаизма, чьё имя, овеянное легендой, оставалась чрезвычайно популярным в среде южногерманских евреев моего поколения. Это был не кто иной, как рав Зекель Вормсер, широко известный на юге Германии как Бааль Шем из Михельштадта, небольшого городка в Оденвальде. У Эли Штрауса и его брата Рафаэля, историка, которого я тоже часто навещал по пятничным вечерам, сохранилось несколько рукописей и документов о Бааль Шеме, чьи славные деяния составляют теперь несколько красивейших страниц «Следов» Эрнста Блоха как предмет серьёзных размышлений автора[147].

В семье Штраусов перед тем, как начать благословение, пели еврейские субботние песни и Псалом 23 на мелодии, которые были мне особенно приятны. Хозяин дома знал о моём страстном библиофильстве. Однажды он сказал: «Недавно мне звонил наш великий антиквар Эмиль Хирш[148]. У него есть экземпляр “Разоблачённого иудаизма” Йоханна Эйзенменгера 1700 года выпуска[149], он прорекламировал его в Биржевом бюллетене немецкой книготорговли. И сразу же получил заказ на открытке, украшенной большой свастикой, от Немецкого народного союза обороны и наступления. Ему стало немного не по себе, как-никак он еврей и совсем не имел желания продавать такие книги антисемитам. Он спросил, не могу ли я рекомендовать ему надёжного еврейского покупателя. Заработать на этой книге он не рассчитывает. Может быть, вас она заинтересует?» Меня она, безусловно, интересовала, ведь эти два сочинённых Эйзенменгером устрашающе толстых тома in quarto представляли собой знаменитейший, учёнейший и вместе глупейший шедевр антисемитской литературы своего времени, приобрести который в обычных обстоятельствах я с моими средствами не имел бы никакой надежды. Поэтому я прямо от субботнего стола, не теряя времени, отправился к Хиршу на Каролиненплац и представился, откуда я родом и кто я такой. Он сказал: «Мне, знаете ли, важно только, чтобы книга попала в нужные руки. Я заплатил за неё 50 марок». В то время это было равно примерно одному доллару.

Как-то раз Штраус рассказал мне, что на одной достопримечательной вилле в зажиточном районе города есть большая библиотека на иврите, владелец которой умер, и наследники ещё не решили, что с ней делать. Он говорил со мной от имени д-ра Эрнста Вильмерсдорфера, сына покойного. Последний в своё время был авторитетным членом еврейской общины и любителем книг. Мне разрешили порыться в библиотеке несколько часов, и я нашёл там предметный указатель к «Зоару», напечатанный в Венеции около 250 лет назад и представлявший большую ценность для моей работы. Я рассказал об этом Эли Штраусу и через несколько дней (это было летом 1920 года) получил эту книгу в подарок.

Возвращаясь в Швейцарию, я благоразумно выбрал не романтический путь мимо Боденского озера, а «скучный» маршрут через Базель и Франкфурт. В Хеппенхайме я прервал своё путешествие, чтобы навестить Мартина Бубера, который с большим сочувственным интересом отнёсся к моему решению: обратиться к изучению Каббалы. (Он и поощрил меня написать мои первые статьи в этой области и напечатал их в своём журнале год или два спустя.) Конечно, я также сообщил ему, что собираюсь в Мюнхен. «Но у меня есть для вас кое-что, о чём вы, скорее всего, ещё не знаете», – и он достал из своих бумаг буклет на восемь страниц. Это был статут «Общества Иоганна Альбрехта Видманштеттера по изучению каббалы» со штаб-квартирой в Мюнхене, датированный 5 ноября 1918 года, с приложенным к нему бланком заявления о приёме. Удивительный документ, что и говорить!

Параграф второй статута (единственный сохранившийся экземпляр которого, подаренный Бубером, лежит сейчас передо мной) гласил: «Целью общества является содействие исследованию каббалы и её письменных памятников, доселе пренебрегаемому вследствие ложных предрассудков и случайных обстоятельств, далёких от науки». Мало того, председателем и заместителем председателя формируемого правления Общества объявлялись не кто иные, как мои будущие научные руководители д-р Фриц Хоммель и д-р Клеменс Боймкер, которые мне ни словом не обмолвились об учреждении сего Общества! Бубер познакомил меня с увлекательными подробностями этого дела, а теперь мы имеем ещё и несколько сохранившихся писем к Буберу. По его словам, Общество Видманштеттера существует лишь благодаря д-ру Роберту Эйслеру, его «секретарю» и единственному действующему члену. Я был ещё юнцом, плохо ориентировался в историко-религиозной литературе, и это имя ничего мне не говорило. Однако Бубер меня просветил, и позднее я с Эйслером познакомился.

Сын венского миллионера-еврея, Эйслер, по собственным его словам, был воспитан в духе пренебрежения к еврейству. В результате приблизительно двадцати лет от роду он крестился в католическую веру. Это был человек разнообразно одарённый, столь же деятельный, сколь и амбициозный, с широчайшим кругом интересов и немалым литературным даром. В 1909 году, неполных тридцати лет, он выпустил весьма содержательный двухтомный труд под интригующим названием «Плащ мира и шатёр небес»[150], представивший автора как оригинального, невероятно образованного историка религий, склонного к смелым гипотезам. Правда, надо сказать, что его свободно парившая фантазия несколько ему мешала и воспрепятствовала созданию истинно основательного сочинения. Специалиста, который мог бы надёжно судить об этой книге, не существовало, поскольку в ней были затронуты все уже сложившиеся дисциплины, однако многие из тех, кто достаточно глубоко изучил некоторые источники или внимательно прочёл какую-нибудь отдельную главу книги, находили недостатки в его изложении или сомневались в его выводах. (Так произошло и со мной, когда я углубился в его комментарии к каббале, которые, к моему удивлению, занимали в этой книге значительное место.) Он также ухитрился провести редчайшую комбинацию: дважды получить докторскую степень в Венском университете на одном и том же факультете – первую, в свои двадцать лет, по философии, вторую, семь лет спустя, как историк искусства. Никому тогда и в голову не пришло, что оба Эйслера были одним и тем же человеком.

Роберт Эйслер. 1930-е

При всём его подвижном уме и разносторонней квалификации Эйслер не преуспел в построении своей академической карьеры, и даже принятие христианства не пошло ему на пользу. Попытка получить лицензию на преподавание в Мюнхенском университете была сорвана некоторыми весьма влиятельными персонами, которые не доверяли его методам. Положение его между разными лагерями тоже не внушало больших надежд. Недоверию коллег способствовало и то, что в обществе выкреста с ярко выраженной еврейской внешностью христиане чувствовали себя не очень уютно, а евреи относились к нему с подозрением.

Он погрузился в изучение Каббалы под влиянием французского перевода «Зоара», о котором я уже упоминал. Он часто пользовался этим переводом, хвалил его и строил на нём какие-то воздушные замки. Его деятельность по созданию упомянутого мною Общества началась, очевидно, в 1916 году, и, несомненно, требовала от него больших затрат энергии. Несомненно и то, что он прекрасно разбирался в методологии исследований Каббалы, хотя иврит его был ограниченным, а арамейского он вообще не знал. Он обращался, письменно или навещая их лично, к выдающимся иудейским учёным, евреям и неевреям, о которых знал, что по разным причинам они интересуются каббалой.

Иные на его письма никак не реагировали, другие, узнав, что он обращённый еврей, оставляли его просьбы без ответа, но были и такие крупные учёные, кто ему отвечал. Как, например, директора большой Мюнхенской библиотеки, которые надеялись, что подобная деятельность оживит интерес к драгоценным каббалистическим рукописям, принадлежавшим по большей частью И.А. Видманштеттеру, востоковеду и дипломату шестнадцатого столетия, именем которого и было названо упомянутое Общество[151]. Даже сын Генриха Греца, всей душой презиравшего каббалу, вошёл в состав временного комитета с целью наглядно продемонстрировать стремление к желаемой объективности. Эйслер обладал богатым воображением и умел воодушевлять или хотя бы убеждать. В этом отношении его письма к Буберу 1917–1919 годов действительно очень поучительны. Поскольку научное целеполагание, принятое Обществом, было вполне обоснованным, некоторые известные раввины также высказали готовность присоединиться к комитету, и неудивительно, что такой человек, как Бубер, заинтересовался подобным проектом. Эйслер послал ему свою статью на эту тему для размещения в “Der Jude”. Бубер же, зная о крещении Эйслера, ответил, что, вообще говоря, готов печатать в своём журнале статьи о живом иудаизме любых авторов, евреев и неевреев, неважно, однако статьи евреев-отступников он публиковать не будет, какими бы мотивами крещение ни было вызвано. Эйслер написал, что давно уже решил вернуться к иудаизму, поскольку за последнее время ближе с ним познакомился и понимает, насколько он отличается от того иудаизма, который он отверг в молодые годы. На это решение, писал он, в значительной мере его натолкнули такие люди, как Бубер, а также труды Бубера, поэтому теперь он готов на этот шаг – возвращению в мюнхенскую иудейскую общину. Ответ Бубера был: «Господин доктор, я велю отдать в набор Ваше сочинение, но не смогу его опубликовать, пока Вы не известите меня о сделанном Вами шаге». Позднее Бубер рассказал мне, что больше никаких писем от Эйслера не получал, разве что буклет с уставом, где наряду с другими членами комитета стояло и его собственное имя. Буберу оставалось лишь предположить, что Эйслер остался в прежнем своём состоянии, так что он послал мне эту неопубликованную статью, полагая, что она может меня заинтересовать. Гранки этой статьи до сих пор у меня хранятся. Как бы то ни было, чтобы составить мнение обо всём произошедшем, я должен был повидаться с д-ром Эйслером (который жил тогда в Фельдафинге на озере Штарнберг).

Я последовал совету Бубера, немедленно приобрел «Плащ мира и шатёр небес» и под впечатлением прочитанного внёс в расписание лекций «Университета Мури», основанного мною и Беньямином[152], пункт: Лекция «профессора Роберта Эйслера» – «Дамский плащ и пляжная кабинка в свете истории религии». Таким образом, я оказался вовлечён в самые что ни на есть нелепые отношения. Эйслер пригласил меня в свой маленький особняк на озере Штарнберг, построенный ещё в годы его миллионерства. (Во время инфляции он, как большинство, потерял всё, кроме этого дома, и жил доходом от сдачи в аренду комнат платежеспособным представителям образованного среднего класса Англии.) На несколько минут он завёл меня в библиотеку, до потолка наполненную учёнейшей литературой на тему Бога и мира. Мой взгляд упал на переплетённый в сафьян десятитомник in quarto[153] под названием “Erotica et Curiosa”. Я, не поленившись, вытащил первый попавшийся том и обнаружил, что это муляж, скрывающий коньячные бокалы и бутылки. Эйслер заключил меня в широкие объятия. Я был принят как ангел, посланец небес, долженствующий вдохнуть дух каббалистической жизни в его бумажное собрание. Возможно ли было представить себе лучшую встречу на его жизненном пути?! Слова Бубера о нём оказались справедливы. Я видел перед собой совершенно необычного человека, авантюриста и учёного в одном лице, и в первый же час нашего общения твёрдо решил поближе изучить этот человеческий феномен.

Титульный лист книги Роберта Эйслера «Плащ мира и шатёр небес» (München, 1910)

Красноречие Эйслера было столь же фантастичным, как его образование: то и другое производило впечатление одинаково сильное, но не вполне серьёзное. Я, во всяком случае, никогда не встречал столь гениально-пленительного и в то же время подозрительно блестящего учёного субъекта. Кстати, что мне больше всего нравилось в нём – он не ожесточался, когда ему возражали, особенно во время беседы. Серьёзные пробелы в его иврите стали мне очевидны довольно быстро. Собственные исследования в области каббалы привели его к великому «открытию» истинного автора книги «Йецира»[154], вероятно, самого древнего сжатого спекулятивного текста на иврите, восходящего к талмудическому периоду и заимствованного каббалистами в качестве своей основополагающей книги. Эйслер был убеждён, что автором её был не кто иной, как рабби Элиша бен Абуя, отпавший от веры и тем «разоривший райские угодья». В упомянутом уставе он объявил о научном издании книги с переводом и комментариями, которую намеревался опубликовать, но его доказательства, как он их формулировал, обнаружили свою полную беспочвенность, а его каббалистические гипотезы в книге «Плащ мира и шатёр небес» заставили меня, как-никак подчинявшегося строгой филологической дисциплине, лишь скептически поёжиться, как бы от сквозняка. «Вы, наверное, считаете меня дрянным филологом», – сказал он мне как-то раз, нимало не выказывая обиды. Его изобретательная фантазия преодолевала любые препятствия, воздвигаемые исторической критикой. Его нельзя было заподозрить в нехватке идей, весьма впечатляющих, притом в самых разнообразных областях, как протосемитские надписи на Синайском полуострове, греческие мистерии, происхождение цыган, происхождение христианства – последнему сюжету он посвятил многие годы. Эти и многие другие темы объединяло одно: все они изобиловали нерешёнными вопросами, что давало его изощрённому гению широчайший простор. Слушатели его лекций бывали потрясены его ораторским искусством. Чтение его трудов, наполненных цитатами и ссылками на самые невообразимые и отдалённые источники, повергало вас в немоту. В жизни я больше не встречал такого виртуозного манипулятора от науки. Вместе с тем у него были влиятельные поклонники даже среди учёных, такие как Саломон Рейнах[155] в Париже или Гилберт Марри[156] в Оксфорде. Недоброжелатели отзывались о нём с налётом едва прикрытого антисемитизма как о спекулянте от науки. Одним словом, он был в своём роде абсолютно уникален. При этом ни один издатель, напечатавший его книгу, не хотел больше иметь с ним никаких дел, и по вполне конкретным причинам: внося корректуру, он всякий раз увеличивал объём книги вдвое, и все его публикации заканчивалась крахом.

От Эйслера я узнал о том, что в Гамбурге образовался некий круг около Аби Варбурга (старшего брата двух известных банкиров Макса и Феликса) и его библиотеки по искусствознанию и истории культуры[157], где в начале 1920-х годов Эйслер прочёл лекцию о дионисийских мистериях, очень воодушевившую слушателей. Печатное издание этой лекции заняло четыреста страниц. То, что Эйслер рассказал мне о Варбурге, этом круге, их новых представлениях об остатках античной культуры в Средние века, а также об их исследованиях в области истории религий и связи религии с астрологией и магией, пробудило мою живую симпатию к новым многообещающим перспективам. В 1926 году и позднее мои собственные исследования стали вызывать большой интерес в этом кругу, и сам я, особенно после двух моих наездов в Гамбург в 1927 и 1932 годах, установил там немалое количество профессиональных связей и дружеских отношений.

Библиотека Аби Варбурга в Гамбурге. Ок. 1930

Эта группа выдающихся, первоклассных учёных в течение примерно четверти века состояла почти исключительно из евреев, чья заинтересованность в еврейской тематике постепенно от умеренной симпатии всё больше сходила на нет. Лишь один из них был сыном крестившихся родителей, и именно он-то и интересовался еврейскими сюжетами. В числе нескольких талантливых студентов он перебрался из Израиля в Лондон, куда в гитлеровскую эпоху была переведена эта библиотека и весь институт. К этому же кругу принадлежал крупнейший тогда специалист по историческому развитию магии от греко-римской античности до средневековья. Он был добропорядочным австрийским евреем, пока в одно прекрасное утро не сделался набожным католиком и пришёл к выводу, что сюжеты, которым он посвятил свои замечательные исследования, на самом деле суть дьявольское наваждение, как он сам однажды объяснил мне. (Еврейская магия и особенно разработки в области демонологии были моей тайной страстью в течение шестидесяти лет.)

Я выделял тогда в немецком еврействе три наиболее яркие общности, три «еврейские секты»: одну, сконцентрированную вокруг библиотеки Варбурга, другую – группировавшуюся в Институте социальных исследований Макса Хоркхаймера[158] и третью – метафизических магов Оскара Гольдберга[159]. Слышать такое нравилось не всем.

Лично мне Эйслер виделся как еврей из евреев, своё крещение он представлял как что-то несерьёзное да и оставленное в далёком прошлом. Его репертуар еврейских шуточек и анекдотов был поистине неисчерпаем, и вполне понятно, что, глубоко пряча своё еврейское сердце от окружающих неевреев, он свободно изливал его в общении со мной. Здесь не место входить в авантюрные подробности его дальнейшей научной и личной судьбы. Я поддерживал с ним связь вплоть до 1938 года, когда после ужасных недель, проведённых в австрийском концентрационном лагере, он смог уехать в Англию. В 1946 году на меня, как снег на голову, свалилась – «с сердечными пожеланиями» – английская рукопись в 250 страниц, содержащая окончательное решение палестинского вопроса, для которой он искал (так и не найдя) подходящего издателя. Там Эйслер, который в течение многих лет был настроен твёрдо просионистски и ещё в 1920-е годы написал мне, что завещает свою библиотеку Иерусалимскому университету, сделал действительно оригинальное предложение, и это посреди разливанного моря антисионистских настроений, когда в Белом доме заправлял Эрнест Бевин, пытавшийся ликвидировать сионизм[160]. Так вот, Эйслер предлагал создать комиссию из трёх англиканских теологов и трёх ортодоксальных раввинов, которая выносила бы суждение о каждом еврее, и тем, кто признан недостаточно кошерным, чтобы благочестиво проживать на Святой Земле, предстояло бы выбрать: либо вернуться в страну происхождения, либо, если они захотят жить в еврейском государстве, переселиться во второй район Вены (Леопольдштадт) и Франкфурт-на-Майне, места, которые освобождаются от немцев и передаются во владение евреям. После всего, что они натворили, немцы теряют право жаловаться, если у них отнимут Франкфурт с самой знаменитой на всю Германию еврейской общиной, и объявят его еврейским государством. Тогда на всё снизойдёт порядок – и мир Израилю! Он предлагал использовать для транспортировки евреев английский флот. Я отослал ему рукопись обратно с краткой пометкой «Прекратите». Эйлер умер в Оксфорде в 1949 году, часть его наследия хранится в Институте Варбурга в Лондоне.

Всё же мои первые две книги, вышедшие в Германии в 1923 и 1927 годах в виде двухтомника под общим титулом «Источники и исследования по истории еврейского мистицизма. Общество Иоганна Альбрехта Видманштеттера по изучению еврейской мистики. Издатель Роберт Эйслер», стали единственным признаком жизни, поданным этим вымышленным обществом.

Как-то раз Эйслер передал мне, что, будучи в Штарнберге, рассказал Густаву Майринку о моих каббалистических штудиях и тот выразил желание пригласить меня к себе, чтобы послушать разъяснения касательно некоторых мест в его книгах. Мне такая его просьба показалась, конечно, довольно странной. Майринк был незаконнорождённым сыном вюртембергского дворянина, государственного деятеля и актрисы-еврейки. К тому времени он был уже знаменитым писателем, умевшим сочетать выдающийся талант к антибуржуазной сатире («Волшебный рог немецкого обывателя») с не менее явно выраженным мистическим шарлатанством, сказавшимся более всего в наводящих жуть коротких рассказах, иногда очень впечатляющих, но не вполне серьёзных. Что касается их литературного качества, оно лишь сегодня оказалось превзойдено Х. Л. Борхесом. Вслед за этими рассказами, имевшими читательский успех, Майринк успел опубликовать два мистических романа, настоящих бестселлера, «Голем» и «Зелёный лик». Я прочитал их, пожимая плечами из-за явных случаев фальшивой каббалы.

Итак, насколько помню, весной или летом 1921 года я не без некоторого любопытства отправился в Штарнберг, где и свёл знакомство с человеком, в котором глубокие мистические убеждения неразрывно сочетались с литературным шарлатанством. Он показал мне несколько страниц из своих романов: «Я хоть и написал это, но не знаю, что оно значит. Может быть, вы объясните». Сделать это было не так уж трудно, если разбираться не только в каббале, но и в фальсификациях и искажениях, свойственных оккультным и теософским писаниям авторов из окружения мадам Блаватской. Мои же занятия каббалой нередко побуждали меня критически взглянуть на подобную литературу. И тем не менее эта встреча помогла мне понять, каким образом авторы достигают псевдомистических эффектов воздействия. Приведу лишь два примера.

В глубоко мистической главе «Страх» из «Голема» герой, художник в поисках себя, переживает каббалистическое видение, в котором появляется фигура со светящимися непонятными иероглифами на груди. Она спрашивает героя, может ли он их прочитать. «И когда я <…> ответил отрицательно, он протянул мне ладонь, и буквы засветились на моей груди, сперва латинские: “CHABRAT ZEREH AUR BOCHER”[161], – потом медленно обратившиеся в совершенно мне незнакомые». Конечно, каждый читатель почувствует здесь скрытое мистическое послание, таково и было намерение автора. Я объяснил Майринку, что здесь не что иное, как название мистической ложи, что-то вроде «Ложа зачатков рассвета» и его следует перевести обратно на иврит. Существовала ли такая ложа когда-либо или это выдумка, не знаю. Я попросил разрешения посмотреть теософскую литературу в его библиотеке, немного там порылся, и вдруг мне на глаза попалась надпись в англоязычном теософском словаре, без толкования слов, но с замечанием, что речь шла о названии «мистического ордена» или «мистической ложи» (не помню точного слова). Лишь пятьдесят лет спустя я узнал, что это не что иное, как обратный перевод названия так называемой Франкфуртской еврейской ложи, известной в истории масонства со времен Наполеона, а именно «Ложа Аврора, или Утренняя заря в восхождении», которое на иврите превратилось в «Chevrat sarach ‘or boqer». Так это имя, неправильно транслитерированное невеждой, попало в книгу Майринка.

Второй пример взят из романа «Зелёный лик». Герой видит во сне накрытый для субботней трапезы стол и на нём две зажжённые шабатные свечи. Является пророк Илия, и герой осознаёт, «что он переставил во мне всеобымающие огни макифим» – будто бы субботние свечи по-еврейски называются макифим[162]! Этот сновидец, или визионер толкует данную сцену так, будто речь идёт о каббалистическом предвестии его смерти. Но откуда взялось такое символическое толкование шабатных свечей? – спросил меня Майринк. Я объяснил ему, что шабатные свечи не имеют такого значения, и что он спутал исходящий от них свет с двумя совершенно другими источниками света, о которых говорится в учении о душе лурианской каббалы. Каждое духовное существо или нечто одушевлённое имеют в себе наполняющий внутренний свет и озарены внешним светом. Но за некоторое время перед смертью человека внешний свет исчезает. Майринк, прочитав, вероятно, немецкую или английскую статью на эту тему, смешал в своей фантазии (или в своей памяти), а скорее всего в своём немецком языке, оба эти светильника, освещающие душу, и сопряжённое с ними возвещение о смерти человека – с шабатными свечами, поскольку в немецком языке и то и другое обозначается одним и тем же словом. После визита к Майринку я стал искать материалы на эту тему в оккультистской литературе и нашёл искомое в (абсолютно никчёмной) книге какого-то французского оккультиста о каббале в переводе на немецкий. Как я убедился без труда, именно эта книга находилась в библиотеке Майринка!

Потом, когда мы вместе пили кофе, Майринк, чья невзрачная внешность мелкого буржуа плохо ассоциировалась с его фантасмагорическими новеллами, рассказал мне о собственном опыте, о том, к примеру, как он с помощью магических практик избавился от спинальной дистрофии, диагностированной у него в цветущем возрасте, когда он легко мог от неё умереть. Рассказы его действительно захватывали. Неожиданно без всякого перехода он спросил: «А вы знаете, где живет Бог?» На этот вопрос, если только не повторять вслед за знаменитым рабби Менделем из Коцка[163]: «Он там, куда его впускают», – ответить было непросто. Майринк, пронзив меня взглядом, проговорил: «В спинном мозге». О таком я слышал впервые, и так произошло моё первое знакомство со знаменитым йогическим сочинением «Змеиная сила» Артура Авалона[164] (литературный псевдоним почтенного английского судьи), которое было опубликовано накануне Первой мировой войны и, вероятно, Майринк тогда владел единственным его экземпляром в Германии.

Я побывал у Майринка в гостях ещё раза два и не уставал поражаться. Им владела идея опубликовать художественные биографии оккультистов и мистагогов, и он спросил у меня, не хочу ли я написать такую книгу об Ицхаке Лурии, главе цфатских каббалистов. Он сам планировал написать нечто подобное об Элифасе Леви[165]. Мне же такая работа была совершенно не с руки, я выбрал путь научного познания, а не сочинительства каббалистических романов. Нельзя отрицать, конечно, что фигура Элифаса Леви вполне подходила для этой серии. Всякий знает, что писателей, скрывающих свои добрые еврейские имена под псевдонимами, было не счесть. Но Альфонс Луи Констан был редким, если не единственным автором, кто пошёл против этой тенденции: он продавал, и продавал небезуспешно, свои шарлатанские измышления как “grand kabbaliste” именно под еврейским псевдонимом. Последняя книга Майринка, «Ангел западного окна», была основана на той же идее – описать в насквозь мистическом романе жизнь известного учёного и оккультиста времён королевы Елизаветы, доктора Джона Ди. Я считал эту книгу его лучшим произведением, пока не обнаружил, что Майринку принадлежал лишь превосходный её замысел, а между тем его сосредоточенность и писательское мастерство постепенно гасли, и столь же превосходным художественным воплощением она обязана совершенно необычайному человеку, соседу Майринка в Штарнберге. Альфред Шмид-Ноерр был оригинальным, теперь совершенно забытым писателем, также философом и подлинным мистиком. Имя его в книге не упомянуто. (Сам я узнал о нём спустя тридцать с лишним лет после прочтения этого эффектного романа.)

Как можно видеть из этих записок, в Мюнхене я оставался далёк от литературных и финансовых кругов, которые в те времена галопирующей инфляции всё ускоряли свой лихорадочный хоровод вокруг золотого тельца. Так называемый «мюнхенский стиль жизни» совершенно от меня ускользал, и уроки раввина Эрентроя притягивали меня больше, чем знаменитое литературное кабаре «Одиннадцать палачей», в которое, хотя оно было недалеко от моей квартиры, я даже ни разу не заглянул[166]. Пару раз в Мюнхен приезжал Бубер со своей женой. Я походил с ним по книжным магазинам, убеждая Бубера, что его долг перед такими читателями, как я, состоит в том, чтобы снабдить библиографическим приложением его книгу «Великий Маггид и его последователи», которая тогда как раз готовилась в печати. Он и сам не знал, к чему склониться в этом тонком вопросе, но пообещал серьёзно подумать над моим предложением, так что в известном смысле я всё же своего добился. К этому времени относится ещё одно литературное знакомство, хотя и не имевшее особых последствий. У Эли Штрауса был брат Исаак Штраус, тоже пылкий сионист. Перед войной он уехал в Англию или Соединенные Штаты, где стал доверенным лицом и помощником Хаима Вейцмана. Его дом в Штарнберге теперь служил приютом выходного дня для всей семьи Штраусов; и особенно в воскресные дни у него собирался большой круг друзей и знакомых. Там я познакомился с писателем Арнольдом Цвейгом, который сделал себе имя как прозаик, драматург, эссеист и в то время был знаменит. Он был убеждённым сионистом и только что опубликовал книгу «Лицо восточного еврея», в которой восхвалял польское еврейство в укор ассимилированным евреям Германии. Бесспорно, он был одним из самых активных ревнителей сионизма среди писателей тех лет. Мне казалось, что в нём соединились все достойные качества, вызывавшие у меня желание с ним познакомиться. Но его высокомерная и претенциозная манера держаться вызывали во мне острую неприязнь, и единственный разговор с ним в парке так меня расстроил, что после 1921 года я по возможности избегал всяких личных контактов с ним. Даже наши случайные встречи в Палестине в 1930 году не изменили неприятного впечатления, которое произвело на меня его надменное поведение. В 1949 году я некоторое время провёл в Берлине в рамках моей миссии по спасению остатков еврейских библиотек, и Совет еврейских общин устроил в нашу честь своего рода небольшой приём, но меня не в первый уже раз задели его гневные излияния в адрес Израиля и его политики (доводы были приведены спорные), а также по поводу недостаточного уважения, проявленного к нему ишувом (причиной которого был он же сам).

Когда Вальтер Беньямин – за четыре года до меня – учился в Мюнхене, он был под сильным впечатлением от лекций Вальтера Лемана, большого знатока мексиканской религии и культуры, который преподавал в университете в качестве частного лектора. Наслушавшись его рассказов, я тоже пошёл послушать, как Леман говорит о религиозной поэзии майя, предшественников ацтеков. Тем временем Леман был произведён в профессора и уже не начинал своих лекций с грамматических изысков и лингвистических преамбул, а раздавал стихи на языке оригинала, разбирал их слово за словом и вслух читал их нам, примерно двенадцати слушателям. Эти занятия были исключительно интересными, но через год мне пришлось их оставить. При этом один из гимнов на языке оригинала до сих пор не выветрился из моей памяти. Что до Вальтера Беньямина, он приезжал к нам дважды, а в 1921 году некоторое время жил у нас. Мы тогда перебрались в квартиру, оставленную нам одним добрым знакомым Эши, уехавшим в Берлин. Это был молодой гений д-р Эмиль Форрер, исследователь Древнего Востока. Знакомством с ним я обязан Эйслеру. Он сделал себе имя, доказав, что хеттский язык, расшифровкой которого тогда занимались языковеды, несомненно принадлежит к индоевропейской группе. Швейцарец Форрер и его жена, выходцы из организации «Свободной немецкой молодёжи»[167], будучи неевреями, сочувствовали сионизму. У этой молодой пары было всё – и сердце, и образование, и общаться с ними было сущим удовольствием. Они часто приглашали нас с Эшей к себе в гости, и я не уставал удивляться могучей работоспособности Форрера. Квартира, которую они нам оставили, располагалась на Габельбергерштрассе напротив Технического университета. Каждое утро по дороге в университет или библиотеку я проходил мимо роскошного дворца, который занимал профессор Прингсхайм[168], еврейский тесть Томаса Манна, и размышлял о бесчувственности богача, возведшего такое помпезное здание в центре города, не задумываясь о реакции прохожих, отзывы которых иногда доносились до моих ушей.

Дворец математика Альфреда Прингсхайма. Мюнхен. 1920-е

Два года я сидел над диссертацией и уже начал один за другим читать классические труды ранней каббалы, доступные мне в печатном или рукописном виде. В Мюнхене было несколько рукописей Авраама Абулафии, и я стал их тщательно изучать, пытаясь даже осуществить некоторые его указания на практике и замечая, что они производят изменения в сознании. При этом я понимал, что надо распознавать цели различных каббалистических методов и нельзя сваливать их все в одну кучу. Читал я также «Зоар», хотя без комментариев[169]. Я пытался понять, что, собственно, лежит передо мной, и до времени не задавался историко-критическими вопросами, тем более что сразу понял: начинать нужно с чтения мидрашистской литературы. И конечно, нужно понимать, что в те первые годы я находился под глубоким впечатлением от слов Ахад ха-Ама о «еврейском национальном духе», столь действенном в анонимной и плевдоэпиграфической литературе (так, во всяком случае, я понимал слова Ахад ха-Ама).

Я закончил диссертацию к концу 1921 года и привёз её в Берлин одному своему приятелю, который начисто её переписал и вычитал. В конце января я сдал её и сообщил Хоммелю, что готовлюсь к устному экзамену. Он сказал: «Господин Шолем, две недели перед экзаменом даже не открывайте ни одной книги. Ходите гулять в Английский сад и делайте всё только в своё удовольствие, а про экзамен забудьте. Это важнее всякой зубрёжки». Мудрый человек. По математике, как непрофильному предмету я был приписан к Фердинанду Линдеману, что очень меня воодушевило. Как-никак знаменитый человек, который за сорок лет до этого окончательно разрешил проблему «квадратуры круга». Я должен был представиться экзаменатору, чтобы дать ему понятие о пройденном курсе и о тех областях, в которых я наиболее сведущ. Линдеман как ректор университета, лекций почти уже не читал. Он принял меня очень любезно и сказал: «Судя по тому, что вы, насколько мне известно, учились математике уже девять семестров, вы должны знать очень много». Я сказал, что специализируюсь на алгебре.

На экзамене 3 марта он доставил себе удовольствие, попросив меня повторить ход мысли Шарля Эрмита, доказавшего трансцендентность числа е (иначе: что оно не может быть корнем алгебраического уравнения). Хитрость состояла в том, что принадлежащее самому Линдеману доказательство трансцендентности числа π было, собственно, лишь остроумным использованием и развитием эрмитовского доказательства трансцендентности числа е. И потому если я обнаружу понимание проблемы е, следовательно, это знак того, что мне известен и «шедевр», принёсший бессмертие Линдеману! Напротив, Боймкер, который хорошо меня знал, использовал отведённые полчаса, чтобы попросить меня прокомментировать теорию суждений Германа Лотце и высказать критическое мнение о ней. Так полчаса и пролетели. Хоммель, который экзаменовал меня по основному предмету, сказал: «Иврит и арамейский вы знаете лучше меня. Так зачем же я буду экзаменовать?» (С логической точки зрения, всё верно, но сказать такое на экзамене?!) Однако же Хоммель был влюблён в южно-арабские надписи и показал мне маленькую сабейскую надпись, попросив прочесть несколько стихов из знаменитой касыды Имру аль-Кайса[170], которую я помню наизусть и по сей день.

Два моих главных учителя, Хоммель и Боймкер (последний пользовался большим влиянием на факультете) пригласили меня встретиться на следующий день и предложили, если я представлю соответствующую работу по теме каббалы, защитить диссертацию в Мюнхене с дальнейшей перспективой устройства приват-доцентом для преподавания иудаики и в особенности древних еврейских рукописей. Подобное, как уже упоминалось, для немецких университетов того времени считалось новшеством. Не задумываясь всерьёз над этим предложением, я всё же надеялся предъявить такой вариант завершения учёбы как козырную карту моему отцу – в видах подготовки к эмиграции в Израиль.

С одним из сотрудников факультета мы так подобрали день сдачи экзамена, чтобы я успел телеграфировать родителям известие о своём успехе как раз накануне дня рождения отца. Однако назавтра после наших приятных расчётов у моего отца случился тяжёлый сердечный приступ. Меня по телеграфу вызвали в Берлин. Несколько дней отец балансировал между жизнью и смертью, и врачи почти оставили надежду. Всё же он как-то преодолел этот кризис и стал выздоравливать, хотя и очень медленно. Отныне ему приходилось беречь себя. Два моих старших брата вошли в бизнес и приняли на себя всю ответственность за него. Когда опасность для отца миновала, я вернулся в Мюнхен, чтобы отправить обратно в Берлин свои книги и вещи. Отец же уехал отдыхать на курорт и вернулся в Берлин только в середине апреля, незадолго до Песаха. Только теперь я смог поговорить с ним, рассказать о своих новых планах и добиться его согласия. Из Мюнхена я отправился во Франкфурт, невдалеке от которого, в Бад-Хомбурге, тогда поселился Агнон со своей женой. Я уже был у него за год до этого, в мае 1921 года, когда Агнон ещё жил в Висбадене, а также я провёл несколько дней во Франкфурте, где искал каббалистические книги у букинистов. Там же я впервые лично познакомился с Францем Розенцвейгом, который ещё не страдал от своей неизлечимой болезни. Его «Звезда искупления», одно из центральных творений еврейской мысли последних двух поколений и, можно сказать, аутентичная еврейская версия (или параллель) позитивной философии позднего Шеллинга, была опубликована в конце 1920 года[171], и Рудольф Халло привез мне её экземпляр, когда вернулся в Мюнхен после рождественских праздников. Ещё прежде чем я углубился в эту трудную книгу, Розенцвейг прислал мне брошюру с благодарственными молитвами, которые он перевел на немецкий язык, и мы стали переписываться по вопросам перевода с иврита. Вся сложность этой проблемы стала мне открываться, поскольку я изведал её на собственном опыте. Розенцвейг слышал обо мне от разных людей, в основном от Халло, и ему, очевидно, стало любопытно со мной познакомиться лично. Наша первая встреча продолжалась полтора дня и произвела на меня исключительно хорошее впечатление. Разговор шел – так мне показалось – о еврейских предметах, которые имели для нас обоих важнейшее значение. Конечно, наши взгляды не совпадали. Я был сионистом, он – нет. В первый же вечер он позвал меня назавтра пойти вместе с ним на урок Гемары, который будет вести раввин д-р Нехемия Нобель у себя в квартире. Нобель в то время славился как наиболее глубокий мыслитель консервативного раввината. Настроенный открыто просионистски, он не стеснялся на своих многопосещаемых лекциях цитировать Гёте и – боже правый – «Зоар»! Насколько знаю, Нобель был единственным раввином своего поколения в Германии, кто в то время публично упоминал «Зоар», и более того – отзывался о нём с похвалой. Визит к Нобелю оказал на меня освежающее действие. Нобель очень обрадовался, когда узнал, что я изучал Гемару у Эрентроя, и даже показал мне издание «Зоара», которым сам пользовался. К моему удивлению, это была книга, вышедшая из ливорнской типографии[172], с квадратными буквами и диакритикой (причем с диакритикой, принятой в Северной Африке и далёкой от грамматики арамейского языка). Мы вернулись к Розенцвейгу и почти весь остаток дня провели за разговором. Я также познакомился с его женой, и мы попрощались в надежде снова увидеться в ближайшее время. Для меня было несомненно, что я повстречал гениального человека огромного личностного масштаба, но не менее очевидна была и его склонность к диктаторству. Наша решимость, его и моя, была сконцентрирована в противоположных направлениях.

Он стремился, как бы сказать, реформировать или революционизировать немецкое еврейство изнутри; выражая то же самое по-хасидски – произвести тиккун[173] от самых корней этого еврейства. Я же не возлагал никаких надежд на амальгаму, именуемую немецким еврейством, и надеялся, что обновление еврейства произойдёт лишь вследствие его нового рождения в Земле Израиля. Мои читатели по праву спросят меня, по-прежнему ли я и теперь, спустя шестьдесят лет, держусь своей надежды. После всего, что произошло, ответа у меня нет, есть лишь надежда, но как сказал мудрец: надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце[174].

Одного мне тогда не приходило в голову: что Розенцвейгу всё это представлялось совершенно иначе. Я не знал, что он счёл меня нигилистом или человеком, для которого иудаизм – нечто вроде монастыря, причём траппистского, ибо, как ему представлялось, я всё время молчу, в речевую коммуникацию не вступаю, а если что и выражаю, то только жестами – жестами полного принятия либо отрицания. Так он написал Рудольфу Халло после нашей встречи, упомянутой выше. Лишь через пятнадцать лет я обнаружил эти письма в его переписке. Меня спросили, не буду ли я возражать против их публикации, и я, разумеется, не возражал, так как не захотел темнить, но моё удивление от этого не улеглось. Теперь я понимаю, что случившееся во время второго моего визита к нему было неизбежным. Тогда, во время нашего долгого ночного разговора о немецком еврействе, которое я отвергал и за идеализацию которого его порицал, и произошёл наш окончательный разрыв. Я бы никогда не стал затрагивать эту деликатную тему, которая глубоко волновала нас обоих, до крайности обостряя наши чувства: само её звучание для гордого еврея было оскорбительным, – если бы знал, что Розенцвейг уже тогда испытывал первые проявления бокового склероза, болезни, в конце концов сведшей его в могилу. Осенью 1921 года у него случился первый приступ, ещё окончательно не диагностированный, а если и определённый, то от нас его всё равно скрывали. Мне сказали, что он уже понемногу выздоравливает, а некоторая невнятность речи – лишь остаточное явление. Так я оказался втянут в один из бурных споров моей юности, последствия которого уже непоправимы: мы с Розенцвейгом разорвали навсегда. Но годом позже Бубер и Эрнст Симон[175] попросили меня принять участие в создании сборника рукописей на свободно выбранную тему, чтобы преподнести их в особом бюваре уже парализованному и не способному говорить Розенцвейгу, который в свои 40 лет чудом оставался в живых. Ещё не зная, как он охарактеризовал меня пятью годами раньше – как безмолвствующего человека – я написал «отчёт о нашем разговоре»!

Когда в августе 1927 года я впервые выехал из Палестины во Франкфурт, Эрнст Симон сказал: «Розенцвейг будет очень рад, если вы его навестите». Я пришёл к неизлечимо больному человеку, который только и мог, что двигать одним пальцем, с помощью которого перемещал специально сконструированную иглу по дощечке с алфавитом, а его жена интуитивно расшифровывала сказанное, – пришёл и рассказал ему о своей работе, о том, чем увенчались мои поездки по библиотекам, о тех новшествах, которые мне удалось из них извлечь. Это были незабываемые, душераздирающие часы. Он сам создал в эти годы очень впечатляющие работы, участвовал в инициированном Бубером переводе Библии и вёл интенсивную переписку, ставшую живым воплощением его биографии, которая в известном смысле является символом, вобравшим в себя величие и гибель немецкого еврейства, неразрывно переплетённые. Когда в 1929 году Розенцвейг умер, я произнёс в его честь поминальную речь в Еврейском университете.

IX

Снова Берлин и Франкфурт

(1922–1925)

По возвращении в Берлин я зарегистрировался для сдачи государственного экзамена по математике, и мне задали работу, связанную с эйлеровой характеристикой поверхностей, имеющей прямую связь с теорией конических сечений. Я купил себе ивритский учебник по математике д-ра Метмана-Коэна, принятый в гимназии Тель-Авива, чтобы ознакомиться с математической терминологией, необходимой мне как будущему учителю (с тех пор математический язык сильно изменился). Мой отец, воодушевлённый известием о моей грядущей защите, решил, что это излечит меня от «юношеского недомыслия», и сказал мне: «Если ты вооружишься терпением, мы напечатаем твою работу (о книге Бахир[176]) в нашей типографии – нужно только, чтобы наборщик освободился на час-другой от более срочной работы». В те времена, на пике инфляции, это было по-настоящему благородным и великодушным предложением. Докторские диссертации уже давно не печатались, правила, требующие это делать, были отменены. В наборном цехе имелась касса с буквами иврита, и названная книга была готова для печати уже через год. Узнав о таком чудесном развитии событий, Эйслер весьма воодушевился и предложил напечатать её в солидной типографии «Другулин»[177] в Лейпциге, директор которой был приверженцем Эйслера и членом вышеупомянутого фиктивного комитета. Вся экспрессионистская литература, издаваемая в то время Куртом Вольфом, печаталась в «Другулине». (Кто не знал тогда злободневного стиха Карла Крауса:

«…ибо всё, что лишь мельком до слова коснётся,

у Другулина в Лейпциге вмиг издаётся.

О Вольф благородный, о том я скорблю»!)

Между тем я и в этом году продолжал свою подготовку в области каббалистики и еврейской философии. Это был единственный раз, когда я был зачислен в берлинскую Высшую школу иудаики, которая функционировала по сути как либеральная раввинская семинария, чей преподавательский состав был сформирован из известных учёных того времени, таких как Эдуард Банет, Гарри Торчинер (Тур-Синай), Лео Бек, Юлиус Гутман и Исмар Эльбоген. Но я пошёл туда лишь затем, чтобы послушать курс Гутмана по книге Хасдая Крескаса «Свет Господень»[178]. Это были очень интересные занятия, причём как для преподавателей, так и для студентов. Гутман как философ отличался образцовой ясностью изложения и всеобъемлюще-строгим анализом проблематики, возникающей при работе с весьма глубоким философским текстом, к тому же искажённым при печати. Его аналитические выкладки так и побуждали к размышлению и вызывали оживлённую дискуссию среди студентов. Я никогда, ни прежде, ни впоследствии не встречал столь прекрасно скомпонованной аудитории. Там присутствовали Фриц Ицхак Бер, Давид Хартвиг Банет, Цви Войславский, Хаим Бородянский (Бар-Даян), Фриц Бамбергер и другие молодые люди, впоследствии сделавшие себе имя в иудаике или еврейской литературе. Было видно, что наш преподаватель получал удовольствие от общения с этой изысканной публикой и ему отвечали тем же. Юлиус Гутман был почти двадцатью годами старше меня, а через десять лет мы стали коллегами на факультете иудейской философии и каббалы Еврейского университета, и я стал уважать и любить его как прекрасного учёного, скромного и набожного человека.

Титульный лист книги Бахир, переведённой на немецкий язык Г. Шолемом и с его же комментариями. Отпечатано в типографии Артура Шолема, 1923

Стремясь углубить свои познания в еврейской литературе, я проводил бесконечные часы, преимущественно ночные, в замечательной библиотеке Мозеса Маркса, шурина Агнона. С ним я познакомился по возвращении из Швейцарии. Это был необычный человек, совладелец текстильной компании на площади Шпиттельмаркт, но сердце его оставалось не там, а тянулось к еврейской типографии и библиографии, хотя он едва ли мог понять содержание книг, о которых заботился с такой преданностью и любовью, и которые были прекрасно переплетены самым лучшим переплётчиком Берлина. (Образ этого книгопродавца представлялся Агнону, когда он писал свой рассказ «История книжника Азриэля Моше».) Маркс среди многих других пал жертвой пагубной иллюзии, порождённой инфляцией: он полагал себя очень богатым, тогда как на самом деле потерял всё. Он был весьма щепетилен, легко раним и при этом обладал решимостью и яркостью иудейского чувства.

Порвав с ортодоксией, он примкнул к сионизму. Но в нём была также немалая примесь прусского характера. Я знал ещё нескольких человек подобного типа, в том числе среди выходцев из Германии, однако Маркс был самым ярким его воплощением. Мы часто ездили с ним на верхнем ярусе автобуса от его бюро, расположенного на Шпиттельмаркт, недалеко от нашей квартиры, до Хельмштедтер штрассе, что рядом с Байеришер Платц. Там мы закусывали, и с 7 вечера до 7 утра я проводил в его библиотеке, где заворожённо один за другим просматривал многие тысячи томов.

Площадь Шпиттельмаркт. Берлин. Нач. XX в. Почтовая открытка

В собрании Маркса среди всего прочего находился полный экземпляр «Kabbala Denudata» немецкого учёного и поэта Христиана Кнорра фон Розенрота[179]. Этот написанный в 1677–1687 годах важнейший латинский текст объёмом 2500 страниц, посвящённый каббале, включающий переводы каббалистических книг, исследования и комментарии к ним, был мне совершенно недоступен. Но однажды днём Маркс зашёл ко мне в квартиру на Нойе Грюнштрассе в пяти минутах от его бюро, чтобы ознакомиться с моим пополняемым уже три года собранием каббалистических книг. Моя мать, обладавшая богатым лексиконом, как-то выразилась: «Ну и что вы надеетесь исхитить друг у друга своим восхищением?» В самом деле, он нашёл небольшой, чрезвычайно редкий каббалистический том, напечатанный в Салониках в 1546 году, в оригинальном турецком кожаном переплёте. Это был «Беер маим хаим»[180], каббалистическая книга о застольной молитве, купленная мною в начале года во Франкфурте за тогдашние сто марок (полдоллара). Маркс спросил: Что вы за неё хотите? Я ответил: Каббалистические книги я ни на что не меняю, тем более такие редкие. Он: А всё же? Я: Бог мой, если уж вы так настаиваете, я кое-что вам скажу, хотя вы всё равно не согласитесь. Дайте мне за неё вашу «Kabbala Denudata». Маркс пожал плечами и ничего не ответил. Но когда я был у него в следующий раз, он неожиданно выпалил с раздражением (уж не знаю, естественным или наигранным): «Забирайте. Эту “Kabbala Denudata” всегда можно купить, а вашу книжонку ни за какие деньги не раздобудешь». Так я стал обладателем драгоценных книг, и лишь через пятнадцать лет я смог снова приобрести ту «салони-кийскую» книжку на аукционе в Амстердаме, и понадобилось ещё тридцать лет, чтобы владелец оригинала, который попал в другие руки в Иерусалиме, согласился вернуть его мне на моё восьмидесятилетие в обмен на второй экземпляр.

В Берлине я продолжил изучение Гемары (по трактату Гиттин[181]) у д-ра Бляйхроде и нашёл трёх товарищей, выразивших готовность пройти со мной главу «Зоара» о сотворении мира. Моими первыми «учениками» были Гарри Хеллер, Лео Вислицкий (оба врачи) и Артур Рау, юрист, с которым мы в своё время состояли в «Агудат Исраэль». Все трое перебрались в Палестину во времена Гитлера. У меня тогда было только два комментария к «Зоару», оба – в русле лурианской каббалы и потому имевших очень ограниченное применение для понимания «буквальных смыслов» мистического текста «Зоара». Поэтому я быстро понял, что критическое прочтение этой книги растянется очень надолго. Приёмы подобного чтения я начал вырабатывать на материале другой книги. Я получил её на время летом 1922 года после встречи, столь же вдохновляющей, сколь и странной.

Хартвиг Давид Банет, сын талмудиста Эдуарда Банета, с которым (Давидом) я познакомился на занятиях у Гутмана, рассказал мне, что либеральный раввин из Познани, профессор Филипп Блох, переехал в Берлин после того, как провинция Познань стала частью нового польского государства и большинство евреев покинули её. Блох был блестящим учеником Греца и, несомненно, одним из последних, ещё остававшихся в живых. Он был автором известных работ по истории евреев в Польше, по средневековой еврейской философии, а также по каббале. В поколении моих родителей он признавался авторитетом в области каббалы, правда, его авторитет лежал в русле подходов Греца. Он опубликовал обзор и несколько специальных статей по этой теме. Свою значительную библиотеку, которую он как раз тогда каталогизировал, Банет передал в дар Академической ассоциации, о которой я расскажу позже. Банет предложил мне посетить Филиппа Блоха, которому шёл 82 год, но он сохранял бодрость духа и жил в одном доме со своей библиотекой. Он был единственным еврейским учёным в Германии, кто смог собрать богатую коллекцию каббалистических гравюр и рукописей. Принял он меня очень дружелюбно, как младшего коллегу, если позволено так выразиться. «Мы же оба “Meschuggoim”, помешанные, – сказал он и показал мне своё каббалистическое собрание. Меня восхитило всё, а особенно рукописи, в большинстве своём авторства учеников Лурии. Охваченный энтузиазмом, я воскликнул совершенно наивно: «Как прекрасно, господин профессор, что вы всё это изучили!» На что старик: «Что-что? Я ещё должен читать всю эту абракадабру?» Это был великий момент моей биографии.

В библиотеке Блоха я обнаружил книгу “Кетем пас” рабби Шимона Лави, который сочинил популярнейшую из всех каббалистических песен “Бар Йохай, нимшахта, ашреха”[182]. Блох по моей просьбе одолжил мне на время эту книгу, которая представляла собой комментарий к «Зоару», очень точно толкующий буквальный смысл текста, во всяком случае, гораздо точнее, чем любой печатный комментарий, доступный для покупки в Иерусалиме.

В период между 1919 и 1923 годами, когда мне приходилось жить и бывать в Берлине – на каникулах, пока я учился в Мюнхене, или в год после окончания учёбы – я свёл знакомство с несколькими молодыми учёными, которые были немного старше меня и тогда же или впоследствии составили научный штат организации, ставившей своей (так в полной мере и не осуществлённой) целью основание Академии иудаики. Решающим здесь оказался не великий призыв Розенцвейга «Пора…», который тогда уже отзвучал, а дух великого историка Ойгена Тойблера, представившего очень впечатляющую программу для этого учреждения, но уехавшего из Берлина после получения преподавательской должности в Гейдельберге [183]. С самим Тойблером я познакомился лишь спустя десять лет, но слышал похвалу в свой адрес от Бен-Циона Динура и Фрица Ицхака Бера, двух его лучших учеников. Эта организация была очень серьёзным начинанием. Дело там шло не об обучении раввинов и тем самым не о теологически твёрдом выборе того или иного направления или партии в иудаизме, а об образовании чисто исследовательского центра, где люди, заинтересованные в познании иудаизма – благочестивые и не слишком, а возможно, и атеисты, могли бы работать бок о бок без помех, не связанные никакими внешними обязательствами.

Ойген Тойблер (слева, на заднем плане) и Лео Бек, на первом плане – Ариэль Гутман. Цинциннати. Ок. 1948

Некоторые из этих здравомыслящих учёных были сионистами, другие – вовсе нет, но все оставались высокоодарёнными исследователями, чьи имена и научные достижения до сих пор на слуху. Это Фриц Ицхак Бер, Хартвиг Давид Банет, Лео Штраус, Сельма Штерн и Ханох Альбек.

После возвращения из Берна я много общался со своим братом Вернером. Он сразу после войны бросился в политику, тогда ещё – на стороне НСДПГ. По пути в Берлин я завернул к нему в Галле, где он занимал должность редактора местной политической газеты. Вполне логично, между нами разгорелась дискуссия, может ли такой человек, как он, выступать действительным представителем пролетариата. Химический завод в Лойне был тогда настоящим оплотом НСДПГ. Я сходил с ним на одно собрание, где у него было выступление, осмотрелся и послушал, что говорят вокруг. Демагог из моего брата был неплохой. Главное, не слишком обольщайся, – сказал я ему. – Они тебе хлопают и, не исключено, на следующих выборах выдвинут тебя кандидатом в депутаты (таковы были амбиции брата). Но за твоей спиной всегда будут помнить, кто ты есть. «Отлично выступил еврей», – донеслась до меня фраза одного рабочего. Именно «еврей», не «товарищ».

Когда в 1922 году я приехал в Берлин, Вернер уже вернулся туда депутатом прусского ландтага от компартии и жил в задней части дома на изысканной Клопштокштрассе, во множестве населённой состоятельными евреями, зачастую родственными нам посредством всевозможных брачных союзов. После раскола НСДПГ в октябре 1920 года Вернер присоединился к Коммунистической партии Германии вместе с минимальным большинством участников, которые проглотили сенсационные «21 условие», выдвинутые для желающих присоединиться к Коминтерну[184]. (Даже левое крыло «Поалей Цион» попытало счастья в этом направлении, но было отвергнуто из-за своего сионизма!) Всё это было началом, тогда ещё замаскированным марксистской терминологией, процесса сдачи партий под руководство Москвы. Процесса, который очень скоро стал вполне очевидным. Кто кочевряжился, мгновенно вылетал. Линию партии проводил какой-нибудь посланник Коминтерна, проживавший в Германии под вымышленным именем и известный лишь узкому кругу лиц, и горе всякому, кто ему сопротивлялся.

Мой брат был тогда одним из ярких трибунов КПГ в Берлине. Я ни разу не смог себя заставить пойти на его выступления, но наши споры носили очень бурный характер, при том, что мы всегда оставались друзьями. Вернер не без юмора рассказывал мне о закулисных манипуляциях присланных из Москвы функционеров, из которых особо губительную роль для партии в последующие три года сыграли Радек и Гуральский[185]. Как и многие коммунистические благочестивцы в те времена, мой брат разделял принцип «революционной необходимости» (читай: беспощадного террора), который в период после раскольнического партсъезда в Галле играл центральную роль в тогдашних дебатах. Правда, как это было тогда принято, а быть может, по собственному убеждению – я так и не узнал – мой брат, как и сам Зиновьев в своей пресловутой речи в Галле, попросту отрицал большинство фактов, хотя и принимал их теоретическое обоснование. Для меня всё это было абсолютно неудобоваримым. Вскоре брат стал самым молодым депутатом Рейхстага и сразу оказался в самом ядре чёрного списка у нацистов. В то время в КПГ бушевали чрезвычайно ожесточённые фракционные бои, и руководящие органы менялись в мгновение ока. Мой брат очень рано оказался вовлечённым в эти дискуссии, что позволило ему в 1925 году возвыситься до членства в руководящем органе партии, но и привело к его исключению из партии уже в апреле 1926 года. Он оставался коммунистом – и даже был депутатом Рейхстага до очередных выборов – но уже вне партии, окончательно впавшей в сталинизм. Я встречался с ним в Берлине во время двух моих поездок в Европу в 1927 и 1932 годах, и он рассказывал мне о своей деятельности в этот период. Тяжёлый экономический кризис, разразившийся в 1929 году, заставил его вновь поверить в германскую революцию «слева», и он ожидал её, когда я посетил его в Берлине в октябре 1932 года. Либо придёт революция, говорил он мне, либо воцарится варварство. Так он ещё понимал ситуацию, но к своей собственной судьбе, ожидавшей его в этом последнем случае, он оставался слеп.

Вернер Шолем. 1930-е

Вернер Шолем. Нач. 1930-х

Я не поверил своим ушам, когда он с наивностью, превосходящей всякое разумение, уверял меня: «Они в любом случае ничего мне не сделают, ведь я инвалид войны». Поэтому когда Гитлер пришёл к власти, Вернер, вместо того чтобы немедленно бежать, всё продолжал колебаться. Его арестовали в ночь поджога Рейхстага и каким-то чудом, а возможно, по ошибке, выпустили через несколько дней. Всё же он продолжал медлить, поскольку хотел обеспечить надёжное убежище жене и двум своим дочерям, пока в конце концов через два месяца его опять не арестовали, на этот раз окончательно. Более семи лет он провёл в концлагере, после чего в июне 1940 года был расстрелян в Бухенвальде.

Между 1921 и 1923 годами я соприкоснулся, хотя и не впрямую, с той странной группой, сложившейся вокруг Оскара Гольдберга, которой я посвятил несколько страниц в своей книге о Вальтере Беньямине. Гольдберг (1887–1951)[186] был необычной фигурой среди берлинских интеллектуалов. В кругах модных и ультрамодных писателей и художников, заполнивших кофейни и клубы берлинского запада, где зародилось экспрессионистское движение, он был евреем par excellence. Он хорошо знал Библию, мог даже считаться «книжником», если попытаться определить его статус, и выборочно соблюдал заповеди – по списку, видимо, продиктованному ему свыше. Он едва ли не магнетически воздействовал на небольшой кружок еврейских интеллектуалов, его приверженцев, уверенных, что он имеет доступ к аутентичным откровениям. Каждое его слово было непреложным законом. И если спрашивали любого из его адептов, почему он одни заповеди соблюдает, а другие нарушает, следовал ответ: «Так нам сказал Оскар», – на этом разговор заканчивался. Добыть достоверные биографические сведения о Гольдберге было очень трудно, поскольку, как я выяснил, многое из того, что о нём говорили (и что нашло отражение даже в справочной литературе) оказалось выдумкой. Нельзя исключить некоторой его шизоидности, но, несомненно, он иногда впадал в некое сумеречное состояние, когда его одолевали разные видения и фантазмы. Об упомянутом кружке я впервые узнал из письма Вальтера Беньямина, который весьма высоко ценил философа Эриха Унгера, одного из виднейших учеников и последователей Гольдберга. Гольдберг произошёл из благочестивого семейства; уже в 1908 году он опубликовал тонкую брошюру «Пятикнижие Моисеево, числовое строение», основанную на числовых спекуляциях, связанных с каббалистической доктриной, согласно которой вся Тора в конечном итоге соткана из имени Бога. Другие свои теории о значении ритуала он распространял лишь в рамках очень коротких курсов среди избранных и верных слушателей, а напечатаны эти его выкладки были, наконец, в 1925 году под вводящим в заблуждение названием «Реальность евреев». Я был знаком с двумя его последователями, пусть и не совсем из круга истинно посвящённых. Одним из них был Вольфганг Оллендорф, младший брат нашей подруги Кэти Бехер. Другим – один из друзей моей юности, состоявший в “Jung-Juda”, по имени Карл (которого мы между собой называли по-ашкеназски Кохос) Тюркишер, весьма разносторонний, талантливый отпрыск богатого и благочестивого еврея родом из Галиции, создавшего финансовый фундамент небольшой синагогальной ассоциации, сложившейся вокруг Бляйхроде. Мы с Тюркишером в своё время вместе учились у Бляйхроде и поддерживали связь друг с другом вплоть до 1918 года. После этого наши контакты ослабли, но до него дошли сведения, что я посвятил себя изучению каббалы. В начале 1918 года он заинтересовался этим кругом, о чём я узнал из письма Беньямина, познакомившегося с ним на лекциях Эриха Унгера, посвящённых политике и метафизике. Этим лекциям предстояло составить первый выпуск серии философских публикаций, сделанных учениками Гольдберга.

Беньямин считал книгу Унгера «самым важным сочинением о политике того периода» (всего за несколько лет до того, как он перенёс эту высокую оценку на Карла Шмитта), но к Гольдбергу как создателю версии иудаизма, культивируемого сектой его почитателей, у него возникло отвращение из-за «нечистой ауры», от него исходящей, – столь сильное, что он физически не мог пожать ему руку. Тюркишер рассказал им обо мне и моих каббалистических изысканиях. Каббала и без того была там в большой чести – но не столько благодаря своим религиозным и философским аспектам, привлекавшим меня, как из-за магических импликаций, о которых Гольдберг, единственный в этом кругу истинный знаток иврита, имел самые экстравагантные представления. (В его писаниях встречаются любопытные рассуждения о значении каббалы, и, как я слышал от разных людей, он оставил после себя книгу о каббале.)

В августе 1921 года мы с Беньямином, навещая Вехтерсвинкель, маленькую франконскую деревушку, познакомились с Максом Хольцманом, женившемся на Лени Чапски, моей давнишней приятельнице из Йены[187]. Хольцман, кузен Гольдберга, хорошо знавший его со времён своей берлинской юности, когда жил с ним в одной комнате, подробно рассказал нам о своих тогдашних переживаниях, о патологическом безумии и властолюбии Гольдберга. Было во всём этом нечто демоническое.

Эрих Унгер. Лондон. 1940-е

Вскоре после нашего визита, когда я уже был в Берлине, было предпринято несколько попыток вовлечь меня в этот круг, но я оставался к ним глух. В сентябре 1921 года мне позвонила по телефону Дора Хиллер, молодая симпатичная женщина, кузина Курта Хиллера. Она прочла некоторые мои статьи и теперь хотела поговорить со мной. Она неплохо подготовилась к этому разговору, прочитала мои статьи и переводы в “Der Jude” и сделала мне весьма лестные комплименты, прежде всего о моём уже упомянутом переводе весьма значительной статьи Хаима Нахмана Бялика «Галаха и Агада». Она сказала примерно следующее: то, чего взыскует Бялик да и вы как его переводчик, есть подлинный авторитет. Здесь в Берлине живёт человек, воистину обладатель такого авторитета. Вы должны свести с ним знакомство. Я спросил, кто же это? Ответ был: Оскар Гольдберг. Я ответил, уязвленный и, вероятно, с чрезмерным раздражением: «Мадам, я прекрасно знаю, кто таков Оскар Гольдберг, и считаю его кем-то вроде представителя дьявола в нашем поколении (на иврите я обозначил бы его как С[а]М[аэль][188]). Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Фройляйн Хиллер, весьма внушительная видом, поднялась с места и заявила, что всё сказанное ею берёт теперь обратно и весь наш разговор считает не бывшим. После этого она устремилась к двери, и лишь потом я узнал, что она была помолвлена с Гольдбергом и вскоре стала его женой. Примерно через полгода я вновь увиделся с Тюркишером, и мы заговорили о Гольдберге. Он слышал, что я крайне негативно настроен к нему, и поинтересовался, по какой причине. Я предупредил его от сближения с этим человеком, грезившем о магической власти. Будучи не в состоянии стяжать её в действительности, он пытался заменить её порабощением и вампирским высасыванием человеческих душ. После этого я уже больше не встречался с этим своим другом, наши пути разошлись, и я лишь косвенно что-то слышал о нём. Я увидел его снова только уже в гитлеровские времена, когда он иммигрировал в Израиль. Густав Штейншнайдер также находил интересными философские лекции и дискуссии, организованные кружком Гольдберга, на которые он иногда ходил вместе с Вальтером Беньямином, но лично с Гольдбергом не общался.

Ещё во время моего пребывания в Мюнхене усилиями этой группы в печати стали появляться небольшие сочинения, авторы которых отличались весьма высоким уровнем интеллекта – это были, прежде всего, Эрих Унгер, Эрнст Френкель и Иоахим Каспари. Тогда же была анонсирована книга самого Гольдберга, не имевшая прямого отношения к его библейским изысканиям, но она так и не вышла. Всё же в 1922 году Унгер опубликовал метафизическую диатрибу против сионизма под красивым названием «Безгосударственное образование еврейского народа», в которой было нечто странно-неожиданное и много разнообразной литературной новизны. Это был не только лекционный материал для студенческой сионистской организации, он содержал в себе метафизическую критику, целью которой было обновление магической силы, отчасти уже утраченной нашим народом. Бичуемый в этой лекции дефицит «метафизики», которой столь недоставало упадническому эмпирическому сионизму, был на деле нехваткой не столько метафизики, сколько магической силы (совсем не в метафорическом смысле), которая, по теории Гольдберга, пристала метафизически нагруженным «биологическим цельностям». Сионисты, вместо того чтобы практиковаться в подлинной магии, распыляли свои силы на строительство деревень, поселений и прочей бессмыслицы, которая не могла способствовать развитию «магических способностей» евреев, ответственных за метафизический сионизм. В элегантной словесной драпировке, облекающей эту лекцию, всё это ещё не просматривалось вполне ясно, но от интеллигентного читателя едва ли могла ускользнуть ключевая мысль этого замечательного сочинения, – и она нашла полное и радикальное выражение в главном творении Гольдберга, вышедшем тремя годами позже. Но куда более едко и агрессивно эта же мысль была высказана в другой его книге, полемически заострённой против Маймонида, ведь это он, по мнению Гольдберга, учинил разложение и искажение иудаизма.

Во время Первой мировой войны эта группа, или секта, действовала тайно (если вообще действовала), и даже Бубер, и тот ничего об этом не знал. Но когда я во время его визита в Мюнхен рассказал ему о Гольдберге и Унгере, он сказал: «Да, это напоминает мне одну историю, которая произошла со мной в начале 1916 года». Тогда к нему в Целендорф приехал некий господин Унгер, чтобы поговорить с ним по срочному делу. Он объяснил Буберу, как важно прекратить войну, и что для этого есть единственный способ – установить контакт с высшими силами, управляющими человечеством через Индию, и склонить их к вмешательству. Таковыми владыками считались махатмы далёкого Тибета, то есть знаменитые, придуманные мадам Блаватской мудрецы «Белой ложи» в Гималаях. Так вот, на свете существует человек, способный установить подобную связь, и необходимо вывезти его из Германии, чтобы он мог отправиться в Индию через Швейцарию, и человек этот – доктор Гольдберг, о котором Бубер впервые слышал. Бубер признался, что совершенно поражён, и спросил Унгера, как можно или должно приступить к этому делу. Унгер, к ещё большему удивлению Бубера, ответил, дескать, он, Бубер, имея прекрасные связи в Министерстве иностранных дел, мог бы употребить их, чтобы добиться для д-ра Гольдберга разрешения выехать из страны. «Похоже, эти люди действительно верили, что я как-то связан с Министерством иностранных дел». В доказательство сверхобычных способностей Гольдберга Унгер предъявил Буберу его брошюру о числовом строении Торы. Так рассказывал об этом Бубер. В его архиве имеется письмо, написанное им Унгеру по этому поводу.

Пять лет спустя я близко познакомился с Эрнстом Давидом, который принадлежал к ядру этой секты и в то время финансировал издание трудов её членов, а также главного труда Гольдберга «Реальность евреев», потом, однако, пресытился всем этим, «дезертировал» к сионистам и переехал в Израиль. О своих переживаниях периода пребывания в секте он не распространялся (об этом говорила его жена), но он рассказал, что его наставник в действительности долгое время оставался в числе последователей мадам Блаватской, так что и он в своё время читал книги «Теософического общества», которые мне довелось видеть в его шкафу.

Сионисты в Германии составляли тогда небольшое, но очень активное и широко известное меньшинство. Во всяком случае, в 1920 году из примерно 60 000 евреев 20 000 приняли участие в выборах делегатов в Сионистскую федерацию Германии, что, учитывая возрастной избирательный ценз, свидетельствует о серьёзном росте влияния этого движения сравнительно с довоенными годами. В своём подавляющем большинстве его участники разделяли настроения средне-буржуазного слоя, и лишь несколько сотен из них всерьёз задумывались о подготовке к переселению в Эрец-Исраэль. Мои симпатии были на стороне радикальных кругов, социальный идеал которых воплощало зарождающееся кибуцное движение, но в отличие от них я положительно оценивал религиозный фактор, влиятельный в сионизме. Я не был религиозен в общепринятом смысле, но мечтал о некоем сочетании секулярного и религиозного, о чём свидетельствуют мои статьи (и некоторые письма) тех лет. Анархический элемент, характерный для нескольких, отнюдь не второстепенных группировок в Израиле, очень близко соответствовал моей тогдашней позиции, о чём я уже упоминал. В 1921 году я прочёл в одном австрийском сионистски ориентированном журнале статью Меира Яари, одного из лидеров подобных группировок, ставшего впоследствии влиятельнейшим марксистским доктринёром сталинского чекана, и его определение сионистского общественного идеала как «свободного объединения анархистских конфедераций» показалось мне вполне уместным. К этому нужно добавить, что когда кто-то уезжал из Германии в Эрец-Исраэль в начале 1920-х годов, то лишь в редчайших случаях такое решение принималось по политическим причинам, в большинстве же случаев – по соображениям морали. И принималось оно в знак протеста против того, что воспринималось как нарочито созданный сумбур, или недостойная игра втёмную. Это было твёрдое решение начать всё сызнова, и принималось ли оно из религиозных или чисто житейских соображений, оно диктовалось скорее соображениями социальной диалектики, чем политики, как бы странно это сегодня ни звучало. Диалектика преемственности и бунта, о которой я писал выше[189], в то время ещё не была нами освоена. Естественно, мы не ведали тогда о скором приходе Гитлера, зато мы знали, что в плане задачи решительного, даже радикального обновления иудаизма и еврейского общества, о котором мы мечтали, Германия представляла собой вакуум, в котором мы бы задохнулись.

Переселенцы осваивают новые земли. Эрец-Исраэль. 1916

Вот так и возникла у меня и моих друзей тяга к новой жизни на древней земле. В те годы многие питали надежду на то, что новое общество принесёт на Землю Израиля религиозное обновление, преобразит религиозную жизнь и даже выявит новый облик Шхины, ибо мы ещё не увидели перед собой той бездны, которой предстояло разверзнуться между разными трактовками всех этих общих устремлений, когда мы попытаемся провести их в жизнь.

Но прежде чем окончательно вступить на путь иммиграции, мне пришлось ещё немного потрудиться. В Берлине существовал Еврейский образовательный центр, и зимой 1922/23 годов они пригласили меня прочесть у них курс «История еврейского мистицизма», который собрал на удивление много слушателей. То была моя первая проба сил в качестве преподавателя в данной области, и если вспомнить, что я к тому времени лишь три года как всерьёз в неё погрузился, станет понятно, что я теперь с содроганием вспоминаю те мои глубоко незрелые лекции. (Впрочем, не так ли и всегда выглядят первые шаги молодых учёных?) Среди моих слушателей встречались самые экзотические персоны, как, скажем, одна взыскующая душа, очень известный в Берлине скрипичный мастер, еврей, убеждённый в том, что Гомер тоже был евреем (причина: «Гомер» звучит похоже на «омер», но это слово означает то же, что маггид![190]). Другой – юноша, впоследствии настоятель буддийского монастыря и одновременно научно-просветительского центра на Цейлоне, написал мне 35 лет спустя, что он прочёл мою толстую книгу и всё время вспоминает мои первые лекции, которые необычайно его вдохновили. Он долгое время присылал мне один за одним свои тексты и аналитические материалы по буддийской тематике на английском языке, из которых почти ничего не представляло большого интереса.

Совсем другого рода, далёкого от научной работы, была моя публицистическая деятельность перед отъездом из Германии. Еврейская туристическая ассоциация “Blau-Weiß” – которой я, как было рассказано, полемически противодействовал пять или шесть лет назад[191] – тогда, находясь под руководством такой сильной личности, как д-р Вальтер Мозес (позднее директор тель-авивской сигаретной фабрики “Dubek”), поддалась существенному влиянию смежных ветвей немецкого молодёжного движения и поменяла свою позицию на такую, которую мы сегодня не можем назвать иначе как полуфашистской. “Blau-Weiß” приняла для себя «закон», который, если позволено процитировать себя, был провозглашён в окрестностях некой баварской деревни «под синайский гром ландскнехтских песен». Это произошло летом 1922 года, и в течение нескольких месяцев в органе немецкого сионизма “Jьdische Rundschau”, уже выходившем под редакцией Роберта Вельча, с которым я впоследствии очень подружился, не появлялось ни слова об этих и связанных с ними событиях. Я написал резкое письмо, обличающее подобную эволюцию. Оно было подписано пятнадцатью членами халуцианского движения и передано в “Rundschau” для публикации. Это движение формировалось именно тогда под руководством члена кибуца «Эйн Харод», Хаима Моше Шапира, прибывшего в Германию в качестве эмиссара и ничего не смыслившего в происходящем. Вельч категорически отказался печатать это письмо, возможно, ещё и потому, что оно обличало трусость, заставившую его газету в течение нескольких месяцев молчать обо всех этих событиях. Мы потребовали решения от председателя Сионистской организации. Вместе с моим другом Хеллером мы были приглашены к невозмутимо спокойному Феликсу Розенблюту (впоследствии он стал первым министром юстиции Израиля) и представили ему наши требования. Между тем Вельч объяснял, почему он не желает их выполнять: потому что наше заявление должно, по его мнению, привести к тяжёлым разногласиям и расколу внутри сионистского лагеря. Помедлив минуты две, Розенблют объявил своё решение: наше заявление будет напечатано, но под новой рубрикой: «Письма читателей. Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов». Публикация произвела настоящий фурор. Поднялись волны полемики как по существу дела, так и по поводу содержащихся в ней резких формулировок, поэтому неудивительно, что мне пришлось вытерпеть известное количество малоприятных нападок, поскольку моё авторство было легко узнаваемо по страстному стилю, которым я писал в то время (а в разнообразных дискуссиях многие годы даже и на иврите).

Роберт Вельч. 1935

Именно эта полемика положила начало дружбе между мною и Эрнстом Симоном. Мы познакомились на исходе декабря 1922 года на собрании по поводу упомянутых событий и почти сразу понравились друг другу. Симон происходил из ещё более ассимилированной семьи, чем моя, и прошёл путь, мало чем отличавшийся от моего, пусть и обусловленный совершенно другими факторами, а именно его опытом службы в немецкой армии во время войны, куда он пошёл добровольцем в шестнадцать лет из патриотических чувств. Постепенно он стал любимым учеником выдающегося раввина Нобеля, жившего во Франкфурте-на-Майне, этой крупной и своеобразной личности в германском раввинате, человека, который, как уже было отмечено, произвёл сильное впечатление и на Франца Розенцвейга. Симон, полутора годами младше меня, не только обладал прекрасной внешностью, но и был невероятно тонким, остроумным и блестящим собеседником. И позднее он не менее блестяще защитил у Германа Онкена докторскую диссертацию по книге «Ранке и Гегель». Не будучи ортодоксальным в узком смысле, он всё же решил придерживаться иудейского закона. Он также рассказывал мне о кружке, образовавшемся вокруг основанной Розенцвейгом Свободной еврейской семинарии[192], и о прогрессирующей неизлечимой болезни Розенцвейга.

Эти разговоры побудили меня, который и без того хотел ознакомиться с каббалистическими рукописями во Франкфуртской городской библиотеке, выразить Симону свою готовность ещё прежде моего отъезда из Германии съездить на несколько месяцев во Франкфурт, чтобы в Свободной еврейской семинарии пусть и не читать лекции, но поразбирать некоторые тексты с ним и, возможно, с теми, кто проявит к этому интерес. Во Франкфурте царила очень живая атмосфера, и нашлось немало людей, желавших получить доступ к еврейским источникам – с ними было о чём поговорить. Эти месяцы оказались очень плодотворными в моей жизни.

Ещё прежде моего переезда во Франкфурт в апреле 1923 года я предпринял первые шаги к эмиграции из Германии и устройству своей жизни в Эрец-Исраэль. Когда я вернулся в Берлин после защиты докторской диссертации, Эша Бурхардт осталась в Мюнхене, но мы с ней виделись несколько раз то у неё, то у меня. В начале января 1923 года я побывал у неё, и мы решили пожениться после иммиграции. В то время в Мюнхене, её родном городе, жила также Густа Штрумпф (Рехев), постоялица пансиона Штрук с 1917 года.

Она иммигрировала в Израиль уже в 1921 году, поселилась в Иерусалиме и работала в компании “Solel Boneh”. Она была из галисийской семьи и приходилась внучкой раввину Хаиму Брайту, известному в своё время знатоку Торы. Мы встретились с ней, поделились своими планами и обсудили, каким образом можно въехать в страну, не пользуясь удостоверениями, предназначенными для халуцим. Густа сказала, что оформить иммиграцию Эше не составит труда, ведь это было время фиктивных помолвок: кто-то из иммигрантов, ещё не женатый, просил разрешения на иммиграцию для своей невесты. Эша обещала заняться этим сразу по возвращении в Израиль. И действительно, она сообщила нам, что «женихом» будет Абба Хуши (позднее – председатель Рабочего совета Хайфы, затем мэр Хайфы).

Через некоторое время Эша получила визу. Она покинула Мюнхен во второй половине марта и перед Песахом приехала в Иерусалим, где Хуго Бергман, знакомый с нами ещё по Берну, предложил ей остаться у них. Я написал длинное письмо доктору Моше Змора (впоследствии первый председатель Верховного суда Израиля), который иммигрировал годом ранее и попросил меня, когда я уезжал из Берлина, сообщить ему о времени моей эмиграции, чтобы он мог мне помочь. Змора, по происхождению литовец, выглядел в среде немецких сионистов редкой птицей – настолько хорошо владел ивритом[193]. Жена его приходилась кузиной Залману Рубашову, который и познакомил меня с этой молодой парой. Моё письмо было написано на очень стилизованном иврите, Змора же зачитал его вслух нескольким людям в Иерусалиме, по большей части из числа основателей профсоюза и “Solel-Boneh”, где Змора начинал адвокатскую карьеру. Один оборот в моём письме привлёк общее внимание и вызвал взрыв смеха. Я написал, что прибуду в Израиль в конце лета «путём корабля среди моря», как сказано в “Книге Притчей”[194], при том что первоначальный смысл этих слов был далёк от тогдашней моей ситуации. Через полгода после этого во второй половине августа я посетил Залмана Рубашова, приехавшего в Берлин из Карлсбада после тринадцатого сионистского конгресса. В его комнате я впервые встретил Берла Кацнельсона. Услышав моё имя, Берл спросил: «Так это вы тот самый человек, кто написал Моше Змора, что направляется в Израиль “путём корабля среди моря”»? С этого вопроса и началась наша дружба, которая закончилась лишь с его смертью, случившейся в 1944 году, через несколько часов после одного достопамятного вечера, проведённого им в нашей квартире.

После Песаха я поехал во Франкфурт. Седер я встретил с Мозесом Марксом в компании с приглашёнными по моей просьбе Вальтером Беньямином и Дорой, которые интересовались этим ритуалом, а также моим братом Вернером, членом Ландтага от коммунистов. Мои франкфуртские друзья нашли мне приятную комнату напротив входа в еврейскую больницу. Маклершей выступила очаровательная сестра – хотя все принимали её за невесту – Альфреда (Авраама Хаима) Фреймана, с которым я в те месяцы близко сошёлся.

Берл Каценельсон выступает на молодёжном митинге «Из города в деревню». Палестина, мошав Бен-Шемен. 1934

Наша дружба продолжалось вплоть до его гибели 13 апреля 1948 года в результате кровавого нападения у горы Скопус на автобусный конвой. Молодой Фрейман, уже тогда отличный учёный, человек твёрдого характера, вызывал во мне большую симпатию. Он строго соблюдал иудейский закон, имея при этом открытое сердце. Будучи студентом юридического факультета, он обладал всеми качествами, отличающими великого судью. Его старший брат работал врачом в местной больнице. Они тогда начали по часу в день изучать трактат Насим и пригласили меня принять в этом участие. Я присоединялся к ним при любой возможности, когда отпускали другие дела, и очень любил у них бывать, потому что Фрейман объяснял всё чётко и аккуратно.

Коль скоро я рассказал об Альфреде Фреймане, который в свои семнадцать лет, будучи учеником познанской гимназии, уже публиковал исследования по иудаике, будет уместно вспомнить и о его дяде, одном из самых известных учёных-иудаистов своего времени. Во Франкфурте я провёл немало часов в городской библиотеке на Шёне Аусзихт, хранившей в своих стенах самую важную коллекцию ивритских текстов в Германии – несравненное сокровище, которое было сожжено во время Второй мировой войны вместе с большей частью всей этой библиотеки. Директором отдела иврита и иудаики был профессор Арон Фрейман[195]. По сути, он и собрал эту коллекцию, далеко превосходившую любую другую библиотеку еврейских учреждений в Германии, за те двадцать лет, что он там работал, и именно в это время я сидел там в читальном зале. Фрейман словно бы сошёл со страниц романа Анатоля Франса. Он был из тех библиотекарей, которые берегут книги и ненавидят читателей, и был похож на родного брата своего коллеги, столь впечатляюще изображённого Франсом в его романе «Восстание ангелов». Те, кто пользовался его благосклонностью, – а я принадлежал к числу таких счастливчиков, возможно, по той причине, что восхищался его учителем Штейншнейдером, гигантом среди еврейских библиографов[196], – тот получал доступ к некоторым великим редкостям и необычайным диковинам. Тем же, кто не принадлежал к кругу избранных, было не позавидовать: дело в том, что каталог ивритского собрания находился не в открытом для всех каталожном зале, а в комнате Фреймана, и каждый заказ проходил через его руки, и уж он сам решал, стоит ли выдавать ту или иную книгу в чужие руки – если, конечно, она не была посвящена лесному или сельскому хозяйству. Мне случалось быть свидетелем очень неприятных сцен, порой возникающих вследствие этого. Для таких книгочеев, как Агнон или я, сердце его было открыто настежь, жаловаться нам было не на что. Однако и меня он близко не подпускал к хранилищу сотен и сотен рукописей, пока ещё не включённых в (печатный) каталог, содержавший четыре сотни рукописных единиц хранения, поступивших в библиотеку из наследия великого собирателя, мюнхенского банкира Абрахама Мерцбахера[197]. Фрейман, ортодоксальный еврей, изучал еврейскую библиографию у отъявленного еретика Штейншнайдера. Во мне он увидел олицетворение многообещающей молодой силы, тянущейся даже к такой неизведанной области, как каббала, и заслуживающей поощрения. Поэтому он нередко приносил мне что-нибудь из прежде неведомых и, так сказать, потаённых сокровищ: «Возможно, это вас заинтересует». Таким образом, мне довелось лицезреть некоторые манускрипты, впоследствии уничтоженные большим пожаром. Фрейман располагал также огромным запасом любопытных анекдотов на тему научного иудаизма, нередко – о франкфуртских учёных мужах. От него, свято блюдущего еврейский закон, я услышал фразу Рафаэля Кирхгейма, непреклонного реформатора, от которого благочестивцы шарахались как от дьявола, так как он «учился» лучше, чем они: «Ничто не сравнится с удовольствием, которое испытываешь днём в шабат, сидя с хорошей сигарой над листом Гемары (Талмуда)».

После того как Розенцвейгу из-за болезни пришлось оставить вдохновляющее руководство Семинарией, эти обязанности на 1923 год взял на себя его ученик и мой мюнхенский однокашник Рудольф Халло, отсюда и понятно, что он очень обрадовался моему приезду. Настоящей звездой Семинарии был, вопреки ожиданию, не столько Мартин Бубер при всех его переполненных слушателями курсах, как – великая находка Розенцвейга – химик Эдуард Штраус, с которым если кто-то и мог сравниться, то не в еврейских кругах, а разве что среди приверженцев какого-то движения христианского Пробуждения. На его библейских занятиях было не протолкнуться, это были не уроки «книжника» в традиционном понимании, а некие проповеди Пробуждённого, произносимые через него самим Духом. На сектантском языке христианства это можно было бы назвать пневматической экзегезой, и я до сих пор не могу сказать, записывал ли кто-то его речи, поскольку говорил он всегда очень спонтанно. Слушателей его речь гипнотически охватывала магическим кругом, и атмосфера была соответствующей. Кто не поддавался этой магии, тому оставалось держаться в стороне. Так произошло и со мной. Штраус, который не говорил на иврите и не был знаком с еврейской традицией толкования, тем не менее представлял редкий случай еврейского пиетиста, хоть и не связанного с еврейской традицией. Он воспринимал иудаизм как некую духовную церковь, и именно этот аспект, нашедший отражение в его вышедшей сразу после войны книге «Иудаизм и Сионизм», направленной против сионизма, я находил неудобоваримым. Непосредственное знакомство с этим сочинением сразу же вынесло меня за пределы подобного рода сектантского иудаизма.

Мои собственные курсы, если возможно дать им какое-то определение, почти во всём были полной противоположностью подходу Штрауса. Я читал в ограниченном кругу слушателей самые значительные места, выбранные внутри однозначно интерпретированных оригиналов. Это были мистические, апокалиптические и повествовательные источники – такого рода, которые в первую очередь наталкивают на экзегезу в пневматическом ключе. По утрам с восьми до девяти, пока д-р Френкель не начинал свой врачебный приём, мы читали «Мидраш ха-Неелам» – пояснения «Зоара» на Книгу Руфи. Среди моих учеников были Шломо Дов Гойтейн, Нахум Норберт Глатцер, Эрнст Симон и Эрих Фромм, который в то время был ещё правоверным сионистом и членом студенческой сионистской организации. С несколькими другими я читал библейскую Книгу Даниила, этот первый дошедший до нас апокалипсис в еврейской литературе, и несколько рассказов Агнона. Самому Агнону это доставило огромное удовлетворение. В то время он ещё не привык к тому, что его труды читают в школах.

Помимо еврейской Семинарии в среде молодых учёных было на виду ещё одно замечательное учебное заведение. Это был еврейский санаторий в Гейдельберге, прозванный острословами «торапевторий», детище твёрдого психоаналитика Фриды Райхман, кузины Мозеса Маркса и Эстер Агнон[198]. Здесь культивировалась Тора в сочетании с терапией фрейдовской парадигмы. Некоторые из моих лучших учеников и их ровесников из кругов сионистской молодёжи, как Симон, Фромм и Лео Лёвенталь, наиболее острые мыслители с понятными амбициями проходили анализ у знаменитой Фриды Райхман. Сам я об этом знал немногое, так как наши дружеские беседы вращались, естественно, вокруг других предметов – мы говорили о будущем иудаизма, о перспективах еврейского возрождения на Святой Земле или в диаспоре, о наших возможных взаимоотношениях с галахой, отношениях, которые в те дни заботили многих и меня в том числе, несмотря на мои сомнения и отрицание каких-либо перспектив иудаизма в диаспоре. Уже после иммиграции я узнал, что все, кроме Симона, а с ними и сама фрейдистка-аналитик, вдоль и поперёк проанализировали ортодоксальный иудаизм, что в конце концов и привело к закрытию торапевтория. Фромм женился на своём психоаналитике и стал одним из первых, кто сделал попытку соединить учения Фрейда и Маркса. От сионизма он отказался, и когда четыре года спустя я снова встретил его в Берлине, впервые выехав тогда из Палестины для изучения каббалистических рукописей, он был восторженным троцкистом и с высоты своей новой веры выражал сожаление, что я впал в мелкобуржуазный сионистский провинциализм. На этом наши отношения закончились, и я не следил за его многочисленными трансформациями в течение следующих пятидесяти лет. Наша последняя встреча в 1949 году также оказалась неудачной.

Агнон жил тогда недалеко от Франкфурта в Хомбург-фор-дер-Хёэ, городе, привлекавшем его не только своим живописным видом, но и, как он часто говорил, старинными ивритоязычными книгами, появившимися там 300 лет назад (“po, Homburg le-gabei H”h[199]”, как стояло на титульных листах). В те времена великой инфляции Хомбург и правда был одним из крупнейших центров ивритской литературы. Из-за инфляции жизнь в Германии, и особенно в маленьких городках, стала невероятно дешёвой для людей, которым начисляли гонорары в твёрдой валюте, что прямо или косвенно повлияло на виднейших израильских писателей, поэтов и мыслителей, поселившихся там на два-три года, если не меньше. Там я встретил Хаима Нахмана Бялика, этого ещё непревзойдённого светоча еврейской поэзии, абсолютно гениального собеседника, стареющего Ахад ха-Ама и Натана Бирнбаума, который отвернулся от сионизма и вступил в «Агудат Исраэль» (став престраннейшим членом, каких только знала эта клерикально-политическая организация). Вокруг этих людей собрались выдающиеся умы российского еврейства, их окружила заботой Шошана Персиц, дочь банкира, жена банкира и видная покровительница ивритской культуры, основательница издательства «Оманут»[200]. Таково было блестящее общество, которое можно было застать сначала лишь в довоенной России, а потом в Израиле.

Рыночная площадь в Хомбург-фор-дер-Хёэ. Нач. ХХ в. Почтовая открытка

Агнон чувствовал себя в этом кругу как дома, и три года, проведенные им в Хомбурге, были из самых счастливых в его жизни. Это был человек, открытый миру, полностью поглощённый своей работой. Рассказы и повести следовали друг за другом, и он много рассказывал мне о своём великом романе «Би церор хе-хайим» («В сонме живых»)[201], его художественной автобиографии, где он подводил итог своей юности. Никогда больше я не видел его со столь распустившимся сердцем, столь лучистым и переполненным своей гениальностью, как в те дни. Особенно близко он сошёлся с Бяликом, таким же, как он сам, великим мастером беседы, так что оба они взаимно вдохновляли друг друга. Агнон часто уезжал во Франкфурт, чтобы купить старые книги на иврите, которые были доступны в большом количестве, и я также часто ездил в Хомбург трамвайным маршрутом 25, сохранившимся и по сей день, теперь под номером А2, и проводил с ним вечернее время. Агнон познакомил меня с людьми этого круга и водил меня на прогулки с Бяликом за несколько вёрст, и Бялик отнёсся ко мне, единственному «йекке» в этой компании, очень дружелюбно. Немецкий еврей, владеющий ивритом и читающий каббалистические книги, – такого он ещё не встречал и потому до самой смерти сохранял дружеский интерес ко мне и к моим занятиям каббалой. В его тель-авивском доме мне всегда были рады, когда я порой приезжал к ним по пятницам к ужину. Там собирались его знакомые и друзья и говорили на идише. Когда я входил, он говорил: «Вот пришёл йекке, теперь могу говорить на иврите».

Хаим Бялик. Берлин. 1910-е

Во время наших прогулок с Агноном и Бяликом я любил вслушиваться в их оживлённую беседу, и это того стоило. Они говорили только на иврите (во всяком случае, при мне). Агнон, всегда произносивший мою фамилию по-галисийски, обычно обращался к студентам: «Не забывайте записывать услышанное в тетрадь». Что до меня, я слушал во все уши, но тетради у меня не было, так что я ничего не записывал.

Костяк хомбургского общества не смог надолго пережить стабилизацию марки в 1924 году. Большинство из этих людей я двумя или тремя годами позже встречал уже как израильских иммигрантов. Тем, кто сам не пережил эту эпоху инфляции, трудно себе представить, что творилось, когда курс валюты обновлялся по два раза на день. Деньги, не потраченные к полудню, к вечеру теряли до половины своей стоимости. Многие просто не понимали, что происходит, потому что никогда с таким не встречались. Когда я получал деньги за часы в Семинарии, то напрямую их не брал, а частью переводил в английскую валюту, чтобы иметь хотя бы несколько фунтов стерлингов, когда попаду на Святую Землю, а на другую часть покупал каббалистические книги. Помню, как в мае я зашёл в антикварный книжный магазин, где продавался прекрасный экземпляр «Эц Хаим», основной книги лурианской каббалы[202], лучшее издание, вышедшее в Варшаве в 1891 году. Книготорговец сказал: «Это будет для вас дорого, 50 000 марок». Он ещё не понимал, какие это пустяки! То была шестая часть моего пособия, которое я получил ещё утром, и я сказал себе: ну так буду есть немного поменьше, зато куплю себе «Эц Хаим». Цена, которую я заплатил в тот день, составляла около доллара. Когда четыре месяца спустя я ненадолго задержался в Мюнхене по дороге в Эрец-Исраэль и заказал копии нескольких каббалистических рукописей, которые были особенно важны для моей работы, доллар стоил несколько сотен миллионов марок.

В эти последние месяцы Вальтер Беньямин также провёл некоторое время во Франкфурте и предпринял решительные шаги к получению габилитации в тамошнем университете, в чём его поддерживали некоторые преподаватели, но в итоге из этого ничего не вышло. В феврале он уже знал о моём решении к концу лета уехать в Палестину и понимал, что в дальнейшем мы сможем общаться в основном лишь по переписке, так как вопрос о его иммиграции больше не стоял в повестке дня или, по крайней мере, потерял для него всякую актуальность. С другой стороны, в эти годы (1921–1923) его еврейское сознание обострилось, и это подвигло его посетить Розенцвейга в конце 1922 года. Во время своего пребывания во Франкфурте он свёл меня кое с кем из своих новых знакомых, но ближе всего с Зигфридом Кракауэром из редакции “Frankfurter Zeitung”, весьма талантливым критиком, сыном историка, написавшего историю франкфуртских евреев. Он был первым, кто горячо спорил со мной о метафизических тенденциях в философии Беньямина, тенденциях, которые он начисто отвергал, – это перед тем, как в последующие годы все ближе и ближе с ним подружиться.

Мои ученики упрашивали меня провести с ними Тиккун лель Шавуот в ночь праздника Шавуот (во Франкфурте это стало обычаем под каббалистическим влиянием)[203] и вместе прочесть главу «Зоара», посвящённую этой теме. Я уступил, и мы просидели в одной из синагог в восточной части города в просторной комнате всю ночь до утренней молитвы и учили тиккун. Насколько помню, это был единственный случай, когда я учил «Зоар» в порядке религиозного обряда. Живя на Земле Израиля, я никогда не давал на это своего согласия. Я сказал своим друзьям: на самом деле, лучше бы вам не учить мистический язык «Зоара», а уяснить смысл знаменитого арамейского гимна “Akdamuth millin”, который поётся при чтении Торы на утренней службе праздника Шавуот, но при всей простоте его буквального значения остаётся по большей части непонятен.

Я долгие годы ходил в синагогу вечером по пятницам, но лишь во Франкфурте случилось так, что кто-то привёл меня в синагогу, чтобы составить миньян[204], и там, следуя обычаю отцов, между дневной и вечерней молитвой псалмов не произносили и «Леха доди» не пели[205], ибо всё это считалось результатом каббалистических реформ, а некоторые прихожане возражали против изменений, привнесённых под влиянием каббалы Цфата. Мне не удалось выяснить, возникла ли эта радикальная оппозиция только в XVIII веке на волне споров о каббале и саббатианстве или она имела более древние корни. В целом, положение каббалы во Франкфурте было очень стабильным с XVII до конца XVIII века, времён Вольфа Хейденхайма.

Тем летом при посредничестве Эши, об иммиграции которой я уже упоминал, я снова установил отношения с Хуго Бергманом. Количество «сертификатов», предоставляемых мандатным правительством Сионистской организации, на основании которых их обладатели получали иммиграционную визу от английского консула, в тот год было очень ограничено, и приходилось искать другие пути. Один из надёжных и простых способов состоял в том, чтобы получить конкретную и осязаемую работу по профессии в каком-либо известном правительству учреждении.

Именно так повезло моему другу (он же – мой ученик при чтении “Midrasch ha-ne elam”) Фрицу (Шломо Дову) Гойтейну, который был отпрыском известной моравско-венгерской раввинской семьи и правнуком автора “Kessef niveсhar”, классического труда о Талмуде. Я останавливался у него во время двух моих поездок во Франкфурт по пути к Агнону и Розенцвейгу и очень хорошо с ним ладил. Он получил прекрасное еврейское образование – его отец был сельским раввином в одном из районов Нижней Франконии – и, кроме того, тем летом он только что защитил докторскую диссертацию у первоклассного арабиста Йозефа Горовица. Гойтейн, всего двумя годами младше меня, был уникально разносторонен: одарённый поэт, сочинявший стихи в лирическом и драматическом роде; учёный, сотворивший своими всеобъемлющими и оригинальными трудами целый мир, в основу которого были положены документы Каирской генизы, отвергнутые учёными, но им положенные во главу угла; и кроме того, у него был врождённый талант преподавателя. Последнее сразу же понял д-р Артур Бирам, основатель и директор Хайфского реального училища, одного из самых авторитетных учебных заведений в стране, когда летом 1922 года он приехал в Берлин, чтобы подобрать учителей для своей школы. Он нанял Гойтейна в штат с осени 1923 года, когда тот уже должен был защитить докторскую диссертацию. Он и меня хотел было привлечь в качестве учителя математики, однако, как сказали бы сегодня, мы с ним не попали в резонанс.

Школа «Реали». Хайфа. 1916

Другой вариант заключался в том, чтобы получить фиктивное свидетельство о приёме на работу в учреждение, чья нужда в иностранных специалистах была известна правительству. Я списался с Бергманом, и Эша разъяснила нам подробности этой процедуры. Итак, в июле 1923 года я получил письмо с назначением на должность заведующего ивритским отделом Еврейской национальной библиотеки в Иерусалиме, которая также должна была служить университетской библиотекой для планируемого, но ещё не существовавшего университета. Г-н Штибель, религиозный сионист и богатый фабрикант, мой знакомый, настоял на том, чтобы оплатить расходы на визу и иммиграцию – четвёртым классом, на промежуточной палубе корабля. Я договорился с Гойтейном, что мы вместе переправимся из Триеста после того, как я улажу свои дела в Берлине.

Когда я прощался с Эрнстом Симоном – а он последовал за мной через пять лет – то обронил фразу, которую Симон часто мне напоминал. Я будто бы выразился запросто, на чистейшем берлинском диалекте: «Вы будете проповедовать соблюдение заповедей, а я – преподавать вокабулы. Поглядим, кто достигнет большего».

В августе я вернулся в Берлин и сообщил отцу, что собираюсь эмигрировать в начале сентября, и таким образом расчёт на габилитацию – чистая иллюзия. Он ответил кратко: «Сын, я полагаю, ты понимаешь, что в этом случае рассчитывать на финансовую помощь от меня тебе не приходится». – «Само собой разумеется», – ответил я. Больше мы с ним этой темы не касались, но он отрядил работника из своего магазина, чтобы тот помог упаковать мою библиотеку, которая насчитывала уже 2000 томов и отправлялась через Гамбург на грузовом пароходе. По какой-то непонятной причине на таможне у меня потребовали машинописный каталог этих книг, хотя мой багаж никто не проверял. Этот список до сих пор у меня хранится. Мать сходила со мной в компанию, которая специализировалась на тропической одежде и дорожных принадлежностях для тропических регионов. Единственной вещью, по-настоящему пригодной в Палестине, оказалась москитная сетка, всё остальное совершенно не пригодилось. Мать, любительница путешествовать, нашла в моей иммиграции положительную сторону: она пообещала навестить меня как-нибудь в тот прекрасный день, «когда станет полегче». Мой брат Вернер сказал: «Жаль, что такой молодой человек, как ты, тратит силы на всё вот это, вместо того чтобы встать на службу мировой революции, которая уже на пороге».

Весь мой дорожный капитал состоял в пятнадцати фунтах стерлингов, и, задержавшись в Мюнхене на новогодние праздники, я потратил пять из них на копирование многочисленных рукописей, которые служили мне долгие годы.

X

Иерусалим

(1923–1925)

В середине сентября я встретился с Гойтейном в Триесте. В то время не было морских рейсов непосредственно до Палестины, потому что корабли компании «Ллойд Триестино» доплывали только до Александрии. Мы плыли на «Хелуане» в прекрасную погоду, на средней палубе, как тогда почти все иммигранты. Из Александрии в Эрец-Исраэль вели только два пути. Кто не хотел ехать железной дорогой через Синай, Эль-Ариш и Газу, построенной британцами во время войны, и глотать пыль пустыни, которая проникала через все окна и покрывала всё, даже лица и глаза, те могли сесть на небольшой прибрежный пароход, переправлявший грузы и немногочисленных пассажиров в различные порты между Александрией и Стамбулом, в том числе в Яффо и Хайфу. Я обещал Эше, что мой корабль прибудет в Яффо утром накануне Йом-Кипура, но в Порт-Саиде мы отстали от расписания на целый день, поэтому ночь Кол Нидрей[206] мы провели в этом городе, сходили в синагогу и добрались до Яффо лишь утром на Йом-Кипур. Эша ждала меня там, а на корабль поднялся Иешуа Гордон, тогдашний представитель Еврейского агентства и глава иммиграционного бюро в Тель-Авиве, в обязанности которого входило встречать новых иммигрантов.

Гордон, прекрасный сердечный человек, с тонким чувством юмора и пониманием искусства, через несколько лет переехал в Иерусалим и оставался другом нашего дома до самой своей смерти в 1941 году[207]. Его мать была родственницей знаменитого адмора рабби Цадока из Люблина, и Гордон, выросший в доме цадика после его смерти, сохранил обильные воспоминания, связанные с той атмосферой.

Гойтейн остался на корабле, доплыл до Хайфы и сошёл там на берег после молитвы Неила[208], завершающей Йом-Кипур. Желания его осуществились: в течение пяти лет он успешно преподавал, а когда в Иерусалиме открылся факультет гуманитарных наук, его назначили ассистентом на кафедру исламоведения. Вместе со мной высадилось около десятка «халуцим» и «халуцот», которых также ждали у ворот порта их друзья, – всё это после того, как Гордон в целости и сохранности провёл нас между Сциллой Яффо и Харибдой подмандатной бюрократии. (Так я и убедился в справедливости первой фразы заметок Артура Холичера «Путешествие по еврейской Палестине» (1921)[209], которая была у всех нас на устах и всегда вызывала смех: «Скалы Яффо – отнюдь не метафора». Выговоренная по-берлински, она приобретала особенно прелестное и остроумное двойное звучание[210].) Длилось это много часов, только к вечеру мы добрались до отеля в Тель-Авиве в экипаже, и до конца праздника бродили по улицам города, бесконечно всё разглядывая и непрерывно беседуя о разном.

Вид на Яффо с моря. Нач. ХХ в.

Мы пробыли в Тель-Авиве два-три дня, а затем поехали в Эйн-Ганим, что недалеко от Петах-Тиквы. Там мои знакомые и друзья из группы Маркенхоф, в которую входили члены “Jung-Juda”, занимались сельским хозяйством вместе с приехавшими из Германии, Буковины и Галиции, впоследствии – основателями кибуца Бейт-Зера в долине реки Иордан[211]. Некоторые из них до сих пор живут среди нас, например, Элиэзер Бурхардт (брат Эши) – в Пардес-Хана, Беньямин Фройнд и Циппора Дойч (Кармель) – в Бейт-Зера, Меир и Мета Флантер – в Иерусалиме и Шломо Кролик – в Тель-Авиве. Большинство из них иммигрировали за год до меня, и другие друзья рассчитывали присоединиться к ним в следующие два года. Чтобы привыкнуть к условиям страны и подготовиться к заселению в кибуце, они работали с крестьянами мошавы, особенно с семействами Рааб (Бен-Эзер)[212] и Ашбель, которые принадлежали к числу основателей Петах-Тиквы. «Немцы» среди них ещё говорили на жалком иврите, но галичане (в том числе три великолепные молодые женщины), происходившие из семей видных талмудистов, владели языком в совершенстве.

Рыночная площадь. Петах-Тиква. 1916

Среди свежих и влиятельных сил этого квуца была Шейн-дель Кахана из Кракова, самая красивая и способная женщина, прославившаяся в кибуцном движении. Она вышла замуж за моего друга детства Беньямина Фройнда и была убита снарядом во время Войны за независимость 1948 года в Бейт-Зера. Все те, кто удостоился её знать, хранят память о ней в своём сердце.

Гершом Шолем изучает книгу «Зоар» в праздник Суккот. Иерусалим.

Октябрь 1925

Старый город за Яффскими воротами. Иерусалим. 1915–1920

Мы провели в этом кругу дни Праздника кущей[213] и много узнали о ситуации в стране и о том, что пережили наши друзья после иммиграции. Они поводили нас по окрестностям, и мы могли составить представление об этой местности, какой она была за шестьдесят лет до этого, до прихода в Шарон[214] поселенцев. Арье Кармель из Кракова, координатор группы по культурным мероприятиям и знаток литературы, сказал нам, что в субботу доктор Иосиф Клаузнер[215] будет читать лекцию в Петах-Тикве, и мы решили остаться на это время в Эйн-Ганиме, а в Иерусалим отправиться на следующий день через Тель-Авив. Теперь я уже не вспомню тему той лекции, но кажется, речь шла о Переце Смоленскине. Я, понятно, тогда впервые услышал Клаузнера, и должен признаться, мне не понравилась ни сама лекция, ни её уровень, и я вспомнил уничижительные замечания об этом авторе, которые слышал от Бялика в Хомбурге.

30 сентября мы приехали в Иерусалим на грузовике, вместе со мной приехали и мои чемоданы. Поездка из Тель-Авива занимала тогда не меньше трёх часов, так как дорога была почти в том же состоянии, что и в турецкие времена, без тех серьёзных улучшений и перепланировки, что были произведены с тех пор. Незадолго до ночи Хошана Рабба[216] мы остановились в центре Иерусалима, и Хуго Бергман, который тогда жил у д-ра М. Абу-Шедида (на сегодняшней улице А-Хавацелет), уже нас ждал. Он предложил мне пожить у него, пока мы с Эшей не найдём квартиру и поженимся.

В первый же вечер пришёл первый гость, пожелавший взглянуть на меня, доктор Лео Ари Майер, арабист и археолог, который стал моим близким другом более чем на тридцать лет[217]. Майер, выходец из Восточной Галиции, всегда был элегантно одет и тщательно заботился о своей внешности. Характер его и манера поведения были сдержанны, этим он отличался от раскованного Бергмана, однако был не менее того образован и сведущ в языках. По его внешнему виду я решил, что он намного старше меня, и как же я был поражён, когда узнал, что отстаю от него всего на три года. Но у него уже сложилась интересная биография. Он происходил из семьи известного цадика раввина Меира из Перемышля, но уже его дед отвернулся от хасидизма, а его родители, выросшие на хуторе близ Станиславова[218], принадлежали к «Ховевей сфат евер» («Общество любителей еврейского языка»). Его мать много лет была нашей соседкой, и мне редко доводилось слышать столь чистый и ясный еврейский язык, как у неё. В годы войны Майер входил в группу талантливых молодых галичан, учившихся в консервативной (ортодоксальной окраски) «Израильской школе теологии» в Вене, признанной австрийским правительством как учебное заведение для подготовки «духовенства», так что его студенты были освобождены от военной службы. После войны многие из них оставили раввинат и пошли своим путём, среди них и Майер, который к тому времени получил высшее образование в области исламского искусства и археологии. Многих из этого круга я встречал потом и в Эрец-Исраэль и в США, но Майер приобрёл там одно необычное для него качество: он ненавидел свойственное ортодоксам лицемерие, которое в различных аспектах и проявлениях мог наблюдать во время своего обучения. Лишь один из тамошних преподавателей пользовался его любовью и уважением – раввин профессор Виктор Аптовицер, и Майер оказал ему великолепный приём, когда престарелый учёный бежал в Израиль после аннексии Австрии Гитлером. Сам Майер иммигрировал за три года до меня.

Совершенно другой фигурой был библиограф Арье Таубер, с которым я вскоре познакомился и потом работал в течение ряда лет. Он тоже был родом из Галиции, но имел за плечами совершенно другое прошлое. Это был изощрённый знаток Торы, который много лет учился в различных университетах, хотя не получил диплома ни в одной конкретной области. Во время «языковой войны» в Эрец-Исраэль представители «Эзры» привезли его в Иерусалим для преподавания предметов, связанных с Торой, в их школе[219], поэтому он немало пострадал, когда школы «Эзры» были закрыты после оккупации Иерусалима[220]. Лишь через два года с лишним он нашёл место в Национальной библиотеке, соответствующее его обширным знаниям. В годы войны от жил в очень надёжном финансовом достатке и сумел приобрести драгоценный кладезь книг и рукописей. Узнав от Бергмана о моём приезде в Иерусалим, он принёс мне пергаментную рукопись крошечного формата, содержащую совершенно необыкновенный рассказ некоего каббалиста школы Авраама Абулафии о том, что с ним приключилось, когда он попытался воплотить учение Абулафии в жизнь. Автор принадлежал к тем немногим в мире каббалы, кто не умалчивал о своих переживаниях, но раскрывал их в своих писаниях. Рукопись меня буквально восхитила, и Таубер разрешил мне скопировать и опубликовать эту захватывающую историю – прекрасное начало моей исследовательской деятельности в Израиле. Как было сказано, Таубер обладал обширными знаниями, но острота его ума шла в ущерб его учёности (как выразился Авраам Яари, много лет с ним сотрудничавший), и было нелегко извлечь из неё ту капитальную пользу, на которую хотелось надеяться.

В первую же неделю по прибытии в Иерусалим мне пришлось принять важное для себя решение. Одно за другим мне поступили предложения о двух должностях, причём не фиктивных, а вполне действительных, прямо соответствовавших моему многолетнему образованию и квалификации. Д-р Иосиф Лурье, руководитель отдела образования Сионистской организации в Иерусалиме и ответственный за школьное образование на иврите, сразу узнал о моём приезде в Иерусалим и пригласил меня для неотложного разговора. Причина оказалась проста: в феврале 1923 года Альберт Эйнштейн во время своего визита в Эрец-Исраэль познакомился с математиком Иерусалимской учительской семинарии доктором Песахом Хеврони, талантливым и поистине удивительным человеком, о юности которого, прошедшей в старом ишуве, и о его подступах к науке написана увлекательная книга. Д-р Хеврони имел оригинальные идеи в области теории матриц, идеально подошедшие как раз для математического представления теории относительности. Эйнштейн взялся раздобыть для Хеврони стипендию, чтобы тот смог заняться дальнейшей разработкой математической теории[221], основатель которой профессор Ханс Хан жил в Вене. Летом 1923 года Хеврони действительно получил стипендию и уехал из Израиля, чтобы продолжить образование. Потому и возникла необходимость кем-то его заменить с 1923/24 учебного года, и положение было затруднительное. Доктор Лурье хотел знать, действительно ли я изучал математику, имею ли диплом или что-то подобное и смогу ли преподавать математику на иврите. На все эти вопросы я ответил утвердительно. Тогда он произнёс примерно следующее: «Я предоставлю вам это место, если вы приступите к работе в ближайшую неделю. В качестве жалованья вам, вообще говоря, следует пятнадцать фунтов в месяц – фунтов египетских, на два процента более дорогих, чем английские, однако эти суммы, разумеется, не будут выплачиваться вам наличными, поскольку, как вам хорошо известно, сионистское руководство деньгами не располагает». Вместо этого мне, как и всем учителям и служащим, выдавали бы кредитные чеки для потребительского кооператива «Хамашбир», где я и получал бы необходимое питание. В те дни зарплату выдавали с семимесячным опозданием, и никому не приходило в голову объявить из-за этого забастовку. Все знали, что у сионистов денег нет, а если что-то и есть, они нужны им для поселенческих целей. Я обещал подумать над этим предложением.

Одновременно с этим Хуго Бергман, подтвердивший моё фиктивное трудоустройство и много тогда со мной общавшийся, предложил мне настоящую должность библиотекаря в отделе иврита Национальной библиотеки. Он сказал: «Я уже всё обдумал. Ты именно то, что нам нужно. Ты знаешь всё о еврейских книгах, и ты знаешь, где и что искать. Ты дисциплинирован, умеешь распоряжаться своим временем и разбираешься в еврейских делах. Я могу предложить тебе десять фунтов в месяц, которые, конечно, не будут выплачиваться…» – и так далее, см. выше. К этому надо, конечно, добавить, что Бергман был однокашником и старым другом Франца Кафки по Пражской гимназии.

Слева направо: Бенцион Мосинзон, Альберт Эйнштейн, Хаим Вейцман и Менахем Усышкин. Нью-Йорк. 1921

Когда я впервые оказался у него в Иерусалиме, моё внимание привлекла очень живая фотография человека с меланхолическим взглядом, сидящего за роялем. Я спросил: «Кто это?» Бергман ответил: «Франц Кафка». В те годы я был одним из первых читателей его рассказов. Бергман же, как я упоминал, был к тому же большим поклонником ведущего мыслителя антропософов Рудольфа Штайнера (чего я про себя сказать не могу), и мои научные занятия каббалой, которые я надеялся продолжить в Израиле, в высшей степени его привлекали. Он сказал, что я могу приступать к работе хоть завтра. Рабочий день с полвосьмого до двух, что оставляет мне время для изучения каббалистической литературы. «Я напишу в сионистскую администрацию, чтобы тебя включили в платёжную ведомость как учёного библиотекаря Национальной библиотеки. Исполнительный директор никогда не отвечает на письма, так что всё будет в порядке».

Я обдумал оба предложения: учитель математики или библиотекарь ивритской литературы? Мы с Эшей собирались жениться, и она зарабатывала шесть фунтов, чего на скромную жизнь вполне хватало. Стань я учителем, мне пришлось бы ещё после работы проверять тетради, и кто знает, не станут ли ещё ученики посмеиваться над моим берлинским произношением? В кругах ашкеназских сионистов, составлявших в Иерусалиме значительное большинство нового «ишува», говорили на иврите, в котором преобладал славянский и отчётливее всего русский язык. О себе могу сказать, что с юности и до преклонного возраста у меня была отличная, даже необыкновенная память, – но чисто зрительная. Я видел слова как бы написанными перед собой и почти не делал орфографических ошибок в словах изучаемых языков. Моя слуховая память, напротив, не давала мне такой большой свободы. Добавлю к этому, что я не видел достаточных оснований, чтобы менять мой иврит, впитавший берлинские интонации и акцент – в нём, к примеру, почти не звучала буква реш, а про выговор гласных вообще умолчим! – на русский акцент, очевидно столь же неадекватный. Если бы все, как, скажем, евреи арабского Востока, говорили с ярко выраженным семитским акцентом, я бы, конечно, приложил больше усилий в этом направлении, по примеру упражнений в арабском у профессора Карла Зюсхайма в Мюнхене. Такой акцент, впрочем, был очень нехарактерен для ашкеназских евреев (хотя имелся, например, у Давида Йеллина или д-ра Ицхака Эпштейна), между тем я различал русский акцент у Менахема Усышкина и его товарищей, у всех лидеров и интеллектуалов Гистадрута, таких как Бен-Гурион, Бен-Цви, Берл Кацнельсон, Залман Шазар или Бен-Цион Динур – и это только те, с кем мне довелось разговаривать. Во всяком случае, мои дела обстояли далеко не так плохо, как у знаменитого д-ра Артура Руппина, главы отдела сионистской организации, занимавшейся поселенческим движением. Его языковая бесталанность вошла в поговорку. Когда президент Немецкого общества мира генерал фон Шёнайх посетил Израиль и попал на лекцию Руппина на иврите, он почти сразу восторженно воскликнул: «Но ведь он тоже из Магдебурга!»[222]

Было и другое соображение: в библиотеке мне приходилось иметь дело с книгами, в которых меня интересовало практически всё (поступление новой художественной литературы обеспечивал сын д-ра Иосифа Могилевера, директора Еврейской гимназии в Иерусалиме[223]), а мне оставались дневные и вечерние часы, чтобы погрузиться в свои занятия, если не хотелось никуда выходить. Итак, я предпочёл хуже оплачиваемую работу, и на этом моя математика закончилась, хотя многочисленные математические сочинения оставались на моих полках ещё около шести лет, пока я не отдал их двум коллегам в этой области, д-ру Биньямину Амира и д-ру Маркусу Райнеру, которые заинтересовались ими.

Через четверть года вакансию в учительской семинарии занял Шмуэль Самбурский, впоследствии – один из моих самых близких друзей и коллег. Ему не приходилось беспокоиться о своём акценте: хотя вырос он в Кёнигсберге в среде йекке, но усвоил превосходный иврит от своего отца, выходца из России, говорившего без особого акцента.

Иосиф Хазанович. 1900-е

Как было сказано, Бергман отправил письмо в сионистскую администрацию, и – о чудо, о знамение! – через три дня пришёл ответ: «Просим немедленно уволить д-ра Шолема; разве вам неизвестно, что у сионистской администрации нет денег, чтобы содержать ещё одного библиотекаря?» Бергман показал письмо мне. Я спросил: «Так сразу?» Он сказал: «Напишем ещё письмо». – «А пока суд да дело?» – «Пока будем платить тебе из “загашника”». Так у них назывался фонд, состоявший из наличности в твёрдой валюте или чеков, оставляемых туристами из Англии, Америки, Южной Африки и других стран после разъяснения Бергманом того парадоксального положения, в котором находилась Национальная библиотека, предназначаемая для будущей Университетской библиотеки, – при полном отсутствии бюджета для покупки книг и прочих неизбежных нужд. Так благодаря отрицательному решению сионистского руководства я стал одним из тех немногих, кто получал зарплату наличными.

Библиотека оказалась в странной правовой ситуации. Более двадцати лет, вплоть до Первой мировой войны, её ведение целиком составляло ответственность одного человека, полностью преданного делу. Это был уважаемый врач д-р Иосиф Хазанович (1844–1919) из Белостока, который с помощью своих сторонников-энтузиастов собирал книги и тысячами отправлял их в Иерусалим. Иерусалимская ложа «Бней-Брит» взяла на себя их хранение и позаботилась об их сортировке и каталогизации, поручив это дело г-ну Аарону Коэну, иерусалимскому библиофилу и интеллектуалу. (Коэн и в моё время иногда заходил в библиотеку, чтобы проследить ход дел. Он был честным пунктуальным человеком и составил семитомный алфавитный каталог названий книг!) Многие годы вопрос правообладания библиотекой оставался крайне запутанным, и это при том, что была создана «Библиотечная комиссия» с переменным составом, в которой были представлены различные институции. В 1920 году библиотека (неоднократно менявшая своё название) была передана Исполнительному комитету, из которого впоследствии вырос Исполнительный комитет Сионистской организации, однако упомянутый Комитет продолжал существовать, и его члены, представители Исполкома Сионистской организации и представители ложи «Бней-Брит», не всегда находили друг с другом общий язык. Великую пользу Библиотеке принесло назначение председателем этого Комитета писателя и банкира Мордехая Бен-Гиллеля Хакоэна, который поддерживал деятельность Бергмана и благоразумно руководил Комитетом вплоть до официального открытия Еврейского университета и его регистрации как учебного заведения, после чего библиотека перешла в собственность университета, а Комитет был распущен. Мордехай Бен-Гиллель как-то пришёл в библиотеку, долго и испытующе беседовал со мной и потом сказал Бергману: ваш молодой учёный молодец, я буду вам помогать, пока мы не решим проблему.

Здание библиотеки «Бней-Брит» после переезда с ул. Бней-Брит. Иерусалим, ул. Эфиопии. 1912

И действительно: в Исполнительном комитете Сионистской организации стали происходить новые чудеса и знамения, правда, не в Иерусалиме, а в лондонской штаб-квартире. Через пять-шесть месяцев после начала моей работы пришло письмо от д-ра Лео Кона, секретаря д-ра Вейцмана по университетским делам, в котором содержалось важное сообщение для Бергмана: Исполнительный комитет принял решение приобрести в Будапеште для будущего Института арабского языка при университете знаменитую библиотеку ещё более знаменитого, чтобы не сказать всемирно известного, исламоведа, профессора Игнаца Гольдциера, который умер два года назад. Предполагалось, что деньги на покупку соберут женщины-сионистки из Южной Африки. Необходимо было подыскать сведущего в арабистике работника на должность библиотекаря, так не предложит ли Бергман подходящую кандидатуру? Бергман показал мне это письмо. «Отлично, – сказал я. – Это идеальное место для моего друга Давида Цви Банета, который подходит по всем своим качествам. Ему тридцать лет, он с ранних лет проявил способности к семитским языкам, владеет ивритом и арабским, невероятно точен во всём и к тому же закоренелый сионист. Библиотечную технику он выработал, каталогизируя библиотеку раввина Филиппа Блоха, о котором я писал в предыдущей главе. Банет – выраженный интроверт, однако он так и горит желанием приехать сюда. Ему только что предложили должность библиотекаря в Цинциннати, но твоё предложение затмевает все остальные. Если позволишь, я немедленно напишу ему об открывающейся перед ним перспективе». Бергман написал в Лондон, что кандидат у него нашёлся в Берлине, это доктор Банет. «Прекрасно, – ответил Лео Кон. – Так я знаком с Банетом по Германии ещё с довоенных лет.

Почему только мы сразу на него не напали! Какое жалованье, Вы полагаете, мы должны ему предложить? Двадцать пять фунтов выглядит разумно?» Бергман торжествовал: «Наша взяла! В Иерусалиме для тебя не нашлось десяти фунтов, а лондонцы спрашивают, хватит ли двадцати пяти фунтов для Банета! Я отчитаю их хорошенько и напишу, что Банет и ты должны получать одинаково, именно по пятнадцать фунтов в месяц». Так я перешёл на легальное положение и избавил «загашник» от своих притязаний.

Я оказался в числе тех немногих иммигрантов, кому посчастливилось преодолеть период адаптации к санитарным и климатическим условиям страны в наилучшем физическом состоянии. Малярия, дизентерия, тиф, москитная лихорадка, ничто меня не взяло, а многие из моих товарищей подхватили кто одну, а кто и несколько этих поветрий. Меня же эти напасти обошли стороной то ли благодаря моей осмотрительности и крепкому телосложению, то ли просто повезло. Почти два года кряду я пил только кипячёную воду и спал под москитной сеткой.

А вообще в Иерусалиме были районы, где большинство жителей заразились малярией – возможно, из-за множества строительных площадок, привлекавших комаров. Я тогда не страдал и от пустынного ветра и только через два-три года начал понимать людей, изнывавших от него.

Эша и Гершом Шолемы. Иерусалим. 1924

Мы поженились в ноябре 1923 года на крыше Учительской семинарии Мизрахи. Я передал Элиэзеру Меиру Липшютцу, директору Семинарии, привет от Агнона; о моём посещении, четырьмя годами прежде, Липшютца в Берлине я уже писал. Он принял меня очень благосклонно, был очень обрадован моему визиту на исходе субботы и проявил себя очень приятным и увлекательным собеседником. Он любил высказывать своё мнение о разных людях и обстоятельствах. Диапазон простирался от хасидских цадиков (о многих из них он судил вполне критически и беспристрастно) до современных лидеров мнений и писателей, которых он беспощадно разбирал по косточкам. Когда я представил ему Эшу, он настоял, чтобы хупа[224] была установлена в его семинарии, и чтобы бракосочетание совершал раввин Симха Асаф, преподававший там Талмуд. Асаф, прекрасный преподаватель, неисчерпаемый кладезь едких шуток, анекдотов и историй о великих израильтянах, стал одним из моих первых друзей в Институте иудаики два года спустя. Даже когда наша связь с Липшютцем начала ослабевать, отношения мои с Асафом оставались прежними, он был покладистым и снисходительным человеком, – качества, Липшютцу отнюдь не свойственные: со временем мне становилось всё яснее, что интерес Липшютца ко мне проистекал из его намерения вернуть меня к соблюдению заповедей, а по мере того как наши разговоры на эту тему теряли содержание и осмысленность, он ко мне охладевал, чаще спорил и наконец стал находить другие объекты внимания.

Ещё осенью мы нашли двухкомнатную квартиру в арабском доме, который семья Будейри сдавала евреям. Крупнейшим агентом по продаже жилья в то время был г-н Шапира, крещённый в протестантской миссии еврей, который чувствовал себя как дома в смешанных кварталах между Меа Шеарим и улицей Яффо и говорил на всех языках. Дом был построен в турецкие времена, как и все дома на Абиссинской улице (сегодня улица Эфиопии), и все девять лет, что мы там жили, эти дома выглядели неизменно по-прежнему, равно как и тамошняя грязь в дождливые дни. Стены нашего дома, как ни трудно в это поверить, достигали в толщину 1,20 метра. На самом деле они состояли из двух слоёв, разделённых прогалом в 80 сантиметров, заполненным всевозможными материалами, кирпичами и тому подобным. Это создавало отличную изоляцию, сохраняя в доме прохладу летом и известное тепло зимой. Водопровода, электричества и телефона не было, зато и счета за них не приходили.

Улица Еврейского квартала Старого города. Иерусалим. 1920

Других развлечений, на которые можно было бы потратиться, практически не существовало: на весь город один кинотеатр, в Кикар Ционе, и прошло немало времени, пока мы стали туда ходить, и то всего пару раз в месяц. Воду в доме брали из большой цистерны. Она возвышалась над незастроенным участком земли, граничившим с другим подобным участком – тоже арабской собственностью, – где стоял дом, в котором среди прочих жил наш друг Моше Змора[225], потом ортопед д-р Йосеф Трой, оба – сионистские иммигранты из Германии. В засушливые годы сотню ослов нагружали водой из огромных цистерн, купленных у арабов в старом городе.

Улица Абиссинская ответвлялась от главной улицы Меа Шеарим напротив венгерских домов[226], оплота фанатичных Шомрей ха-Хомос (Стражей стен), и заканчивалась, обогнув абиссинскую церковь, широкой и местами даже мощёной улицей Пророков. Последнюю занимали больницы Бикур холим, Хадасса (ранее Больница Ротшильд) и немецкий госпиталь, но также христианские учреждения и иностранные консульства, поэтому её принято было называть Улица консулов. Лишь на другой стороне этой большой улицы начинались новые еврейские кварталы. Но даже и наша песчаная улочка, почти вся заселённая сионистами, знаменитыми уже тогда или в скором будущем (такими как Бен-Йехуда[227], д-р Руппин, д-р Файгенбаум, директор «Хадассы» проф. Dolschenski, архитектор Рихард Кауфман[228]), сама была чем-то вроде сионистского центра и в то же время вполне «мирской» улицей, если только забыть, что прямо напротив нас жил тогда раввин Давид Коэн, духовный первопроходец, блестящий ученик рава Кука[229], известный во всём ашкеназском Иерусалиме по прозванию Назорей. Каббалой он занимался в направлении, если позволено так выразиться, противоположном моему. Я впервые услышал о нём, когда мы оба были в Швейцарии. Он тогда опубликовал немецкую статью в дюжину страниц, в которой представил идею, позднее развитую им в трёхтомном сочинении «Голос пророчества – еврейская логика слышания». Этот труд он опубликовал пятьюдесятью годами позже, незадолго перед концом жизни. Мои усилия постичь его взгляды во всей их глубине успехом не увенчались. Но было у нас и общее: мы оба находились под сильным впечатлением от трудов мыслителя XIII века Авраама Абулафии. Кроме того, мы были соседями, я дважды был у него в гостях и передал ему привет от Залмана Рубашова (Шазара), который до войны учился с ним в Петербурге и первым рассказал мне о нём и его возвращении к ортодоксии. Но обсуждать пути исследования и понимания каббалы с человеком, вернувшимся к ортодоксальному иудаизму, вообще говоря – занятие безнадёжное, в этом мне пришлось убедиться на собственном опыте.

Наша квартира находилась во втором доме по другую сторону ортодоксального квартала Меа Шеарим («сто ворот»), стена которого ещё сохранилась в его обращённой к нам части. Когда после 1870 года этот квартал был построен посреди каменистой пустыни, он действительно имел только четверо ворот, глядящих на четыре стороны света, поскольку изначально он лежал вдалеке от других иудейских кварталов, построенных за чертой старого города и по соображениям безопасности был окружён стеной. Название «Mea Шеарим» происходит от стиха об Исааке в недельном разделе «Берешит» Торы – той недели, когда был заложен краеугольный камень: «и получил в тот год ячменя во сто крат»[230]. Можно сказать, что за стеной этого ортодоксального рая мы жили почти аллегорически. Пройдя пару минут, попадаешь на главную улицу квартала, где теснились антикварные книжные магазины. Их владельцы, по счастью, мало что понимали в сокровищах, на которых они нередко сидели, приобретя их за бесценок у вдов умерших жителей. Да, они могли читать благочестивые книги, учить Мишну, и один из них, Моше Аксель, принадлежал к брацлавским хасидам, чей «штибль[231]» помещался на верхнем этаже первого дома, огороженный стенами, которые были видны с улицы, – всё так, но с еврейской библиографией они были вовсе незнакомы. Если рабочее моё место располагалось наверху, то здесь было место для моих прогулок.

Итак, Иерусалим, каким я его застал, был словно самим Небом предназначен или уж точно создан для меня, и я почувствовал себя здесь как дома. Вместе с тем он был весьма удачно расположен по отношению к еврейским деревням и новым поселениям, где готовились осесть мои друзья, чему способствовали и тогдашние условия транспортного сообщения. Из Эйн-Ганима эти люди переселялись, на время или навсегда, в посёлок Руб аль-Назра, что напротив Тель-Адашима по дороге из Афулы в Назарет, и там делили землю и движимое имущество с насельниками квуцы Мизра, которая как раз была образована иммигрантами третьей алии[232], собственно, галисийскими евреями.

Вид на кибуц Дегания-Бет. Иорданская долина, южный берег озера Кинерет. 1920

Мы регулярно ездили навестить их на Песах и Суккот. Через некоторое время выяснилось, что земли для обеих квуцот не хватает, ведь они росли по мере расширения семей. По этой причине мои друзья в конце 1920-х годов отправились в Иорданскую долину, в окрестности деревни Умм-Джуни, что за кибуцем Дегания-Бет[233], а группа Маркенхоф стала кибуцем Бейт-Зера[234], с основателями которого мы оставались в дружеских отношениях долгие годы. Но Иерусалим пленил не только святостью – насколько абсолютной, можно спорить. После Первой мировой войны он был «пропитан» старинными книгами на иврите как губка водой. Евреи всегда во множестве стекались в Иерусалим со всех уголков мира, захватив свои книги, чтобы молиться, учиться и умереть здесь. В годы войны, особенно в 1916 году, здесь разразился ужасный голод, вспыхивали эпидемии, погибла масса людей. Их книги повсюду валялись в большом количестве, особенно в еврейском квартале Старого города Меа Шеарим, и в них преспокойно селились жучки.

Авраам Ицхак Кук. 1924

Стены домов в этом районе были обклеены бесчисленными прокламациями, в основном проклятиями в адрес ведущих сионистов, их учреждений, школ и других творений сатаны. Что бы ни предприняли сионисты, новые проклятия им были гарантированы. Взять хотя бы открытие Еврейского университета на горе Скопус[235] – так уж было со времён визитов в Палестину Мозеса Монтефиоре и открытия школы имени Лемеля[236]. Да что там, даже главный раввин Святой Земли Авраам Ицхак Коэн Кук, один из великих, выдающихся деятелей национального обновления, не избежал проклятий и угроз фанатиков[237]. Так что он был вполне диалектическим раем, этот Меа Шеарим, как это, вероятно, и свойственно природе всякого рая. Но кто же представлял змея? Проклинающие и анафематствующие – или мы, кто вскарабкался на стены этого рая снаружи, как показано на старинных изображениях Эдема и его стен? Вот в чём вопрос.

Книгами, вообще говоря, торговали широко, но рынка каббалистических книг практически не было. Последние каббалисты «Бейт-Эль» и других иешив, таких как «Шаар ха-Шамаим» и «Порат Йосеф», всё ещё действовали в Иерусалиме. «Бейт-Эль» был центром притяжения для приверженцев почти двухсотлетней непрерывной традиции, целиком посвящённой погружению в лурианскую каббалу и мистическую молитву, как это было изложено в мельчайших деталях медитативной практики раввином Шаломом Шараби, который в середине XVIII века стал руководителем иешивы и авторитетом для всех мистиков, отданных молитве. Но ни одну другую каббалу, кроме лурианской, они не признавали. В их глазах всякая другая каббала была недостойна ни доверия, ни серьёзного изучения. Поэтому они отвергали все каббалистические книги, не соответствующие их взглядам, и уж тем более произведения хасидской литературы, в которых видели род популярной каббалы, не соразмерной их духу. Лишь спустя годы я узнал, что некоторые из них тайно обращались к писаниям Авраама Абулафии и копировали их для себя, но эти книги в печать не попали. Вышло так, что я стал одним из немногих покупателей на этом рынке, и будь у меня побольше денег, я бы стал его хозяином ещё прежде, чем другие собиратели – как Агнон, д-р Исраель Мельман[238], Залман Шокен и рабби Иегуда Лейб Фишман (Маймон)[239]составили мне конкуренцию. Одним словом, моя растущая страсть к собирательству книг, ограниченная лишь размерами моего тощего кошелька, получила великое развитие. У меня скопилось множество каббалистических книг самых разных родов и видов. Каким праздником – а заодно и первым случаем войти в долги – стал для меня день, когда рабби Йосеф Гершон Горвиц, раввин Меа Шеарим, один из самых уважаемых и почтенных местных деятелей, противник всякого фанатизма, продал свою замечательную библиотеку, чтобы дать своей дочери достойное приданое! По юношеской своей глупости я как-то раз опубликовал «негатив» своего книжного собрания, т. е. список каббалистических и хасидских книг, которых у меня не было. Тем самым я вручил остальным собирателям чудесное средство обойти меня на книжном рынке. Но у такой поспешности была причина. До этого я поведал Агнону об этой своей неординарной идее, и он сказал: Могу предложить два названия для подобной брошюры, пока ещё не использованные ни для одной еврейской книги. Назови её «Я ищу книги мои» (по ассоциации с Быт. 37:16[240]) или «Идите с миром» (ср. Быт. 44:17[241]) [что можно понять и буквально как «Приидите к Шолему». (В иврите всегда придавалось большое значение неоднозначности заглавий.)] Второй заголовок очень меня позабавил, и я выбрал его. Да и можно ли было придумать для моего буклета более подходящее название?

Надо сказать, что мне пришлось доплачивать лишнее за своё упрямство по части использования иврита и только иврита в разговоре с книготорговцами. Я, вообще говоря, читал на идише и даже рассказал выше историю моего перевода книги «Изкор» с идиша на немецкий, но говорить на нём у меня практически не было случаев, да я их и не особо искал. Разумный покупатель говорил с продавцами Меа Шеарим на идише, и тогда переговоры проходили в спокойной атмосфере, а книги обходились дешевле. Но мой ивритский фанатизм, проявленный именно здесь, обходился мне довольно дорого.

Сефардские раввины. Иерусалим. 1916

Хуго Бергман поддерживал многочисленные связи с людьми самых разных кругов: с рождёнными в Земле Израиля сефардами и ашкеназами, с иммигрантами второй алии, иммигрантами из Чехословакии и т. д. Я и сам за два года познакомился со многими из них. В первые же месяцы у меня сложились дружеские и взаимно уважительные отношения, скажем, с известным офтальмологом Альбертом Тихо и его женой Анной, художницей, очень щедрой и гостеприимной парой. Разговоры в их доме о событиях в стране и культурной жизни были очень содержательны, а рассказы хозяина дома о его богатом опыте общения с еврейскими и арабскими пациентами свидетельствовали о большой мудрости и прекрасном чувстве юмора[242].

Строительство больницы Шаарей-Цедек. Иерусалим. 1900–1901

Эша была дочерью очень набожного человека, врача, который учился вместе с д-ром Моше Валахом, основателем больницы Шаарей-Цедек, и впоследствии оставался с ним дружен[243]. После нашего брака д-р Валах нередко приглашал нас по субботам и разным праздникам на общую трапезу, и мы привыкли почитать этого превосходного человека, который при всём своём религиозном рвении по праву пользовался уважением иерусалимцев всех сословий и даже своих политических противников. Этот странный холостяк был редким примером безграничной преданности своей врачебной профессии, и слухи о его характере и поступках ходили по всему городу. Мы несколько раз обедали у него с доктором Якобом Исраэлем де Хааном за год до убийства последнего. Де Хаан, адвокат, поэт и пылкий борец с сионизмом, против которого он стал выступать после иммиграции в Эрец Исраэль[244]. Д-р Валах никоим образом не поощрял обсуждений этого государственного вопроса за своим столом, но де Хаан, узнав, что мы с Эшей сионисты, не стал сдерживать свой язык и обрушил на наши головы поток пылающей серы и напророчил нам плохой конец. Не в силах разрядить царившее напряжение, Валах затянул субботние гимны, призывая всех нас «присоединиться к прекрасным мелодиям и искусному пению». Де Хаан переночевал в больнице, так как идти до дому, да ещё в такой жаркий день ему было далеко. Когда же сцены, подобные описанной, повторились трижды, д-р Валах стал приглашать нас, только будучи уверенным, что де Хаан не придёт.

Бергман познакомил меня также с Бен-Ционом Динуром (Динабургом), преподавателем еврейской истории в учительской семинарии и последователем правого, немарксистского крыла «Ахдут ха-авода». Проницательный историк, трудолюбивый как пчела, всегда полный больших и малых замыслов, Динур был инициатором создания библиографического ежеквартальника «Кирьят-Сефер». Он часто приходил в библиотеку, беседовал с Бергманом и со мной. Очевидно, я ему понравился: в 1924 году он предложил издавать в библиотеке ежеквартальный журнал и упомянул меня как представителя свежих сил, которые смогут осуществить этот план. Состоялось несколько встреч с людьми, заинтересованными в этом проекте. Профессор Хаим Пик, представитель Мизрахи в Иерусалимском исполкоме Сионистской организации, обещал финансовую поддержку, поскольку сам он много лет проработал в библиотечном совете Прусской государственной библиотеки. Поэтому было решено, что Бергман и Пик станут редакторами ежеквартального издания, так как они обладают профессиональным статусом, а раввин Асаф, Динур, Таубер, Л. А. Майер и я будем постоянными авторами первой полосы. Учёт и редактура возлагалась на нас с Динуром и входила в мои библиотечные обязанности. Майер собирал и редактировал арабские материалы, Бергман и Пик, насколько позволяло время, помогали с корректурой, а постоянный персонал должен был публиковать библиографические исследования, подборки из библиотечных фондов и тому подобное. Так возникло наше с Динуром тесное сотрудничество. Благодаря его профессиональному мастерству и настойчивости «Кирьят-Сефер» вышел в свет и постоянно совершенствовался, так что сегодня (1981 год), когда опубликовано 56 томов, журнал является старейшим научным периодическим изданием на иврите. Первый том появился на Песах в 1924 году, в нём помещена моя первая статья на иврите, за которой последовали многочисленные статьи и рецензии на книги, вызвавшие мой интерес или мой гнев на протяжении долгих лет. Технической работой по составлению библиографии и корректурой я занимался всего три года, и весной 1927 года она перешла в надёжные руки д-ра Иссахара Йоэля, который занял моё место в библиотеке.

С того времени я стал писать на двух языках, иврите и немецком, – за исключением периода с 1937 по 1949 год, когда я публиковался только на иврите и английском. Нельзя сказать, что в первые годы эта работа давалась мне легко и без колебаний. Однако мои упорные занятия ивритом, о которых я рассказывал, выровняли мой путь к осмыслению свободных ассоциативных связей, свойственных мышлению и образному миру еврейских источников, а они только и делают возможными высказывания на иврите, энергичные, риторические (когда есть нужда) и плодотворные. Высказаться на иврите по научной тематике для меня не составляло никакого труда, об этом свидетельствуют сотни страниц, мною тогда написанных, однако по-настоящему освоиться в еврейской литературе на иврите я смог лишь пятью годами позже. Мои статьи и очерки, опубликованные между 1929 и 1937 годами, иллюстрируют стадии моего развития. Я бы сказал, что немецких евреев моего поколения, прошедших с известным успехом примерно тот же путь, было не более десяти. Что до меня, то при некоторой одарённости мне также сопутствовала большая удача.

С этого времени я начал в разных местах читать лекции на каббалистические темы. В одном из зданий в начале нашей улицы по субботам собирались участники «Халуцей ха-Мизрах», объединения молодых сефардов среднего класса, говоривших на ладино и иврите, хотя я не знал, много ли халуцим породила их среда. Всего через несколько месяцев лидеры этой ассоциации нашли меня и обратились с просьбой выступить перед их товарищами, что я и сделал несколько раз, так как хотел познакомиться с ними поближе. Я надеялся, что основываясь на вопросах, задаваемых в конце лекции, смогу лучше понять, как они мыслят. К сожалению, надежда не оправдалась, хотя должен признаться, что сама их ивритская интонация казалась мне более приятной, чем манера ашкеназская. Что касается новаторского духа, то я нашёл его гораздо больше у Хуго Бергмана, который не зря считался одним из столпов партии «Ха-Поэль ха-Цаир». Свою задачу на посту директора Национальной библиотеки он понимал как первопроходческую: не отдавал «приказов» и не уклонялся от любой работы. Когда один из сотрудников отказался помогать при распаковке ящиков: «Не для того я здесь, в библиотеке, работаю», Бергман сказал: «А я для того», и сам стал переносить книги, пока окружающие не пришли в смущение и не стали ему помогать.

Хуго Бергман. Иерусалим. 1964 (см. также фото на с. 219)

Бергман ввёл библиотечное обслуживание по субботам. Чтобы читальный зал оставался открытым в субботние дневные часы для тех, кто не мог приходить по будням, но хотел почитать отечественную и зарубежную прессу, уже разложенную там в определённом порядке, мы все дежурили по очереди, и сам Бергман тоже не освобождал себя от этой обязанности. И действительно, довольно многие читатели пользовались новой возможностью. Иногда, вручая читателю газету, нам приходилось вежливо просить его не зажигать сигарету в помещении библиотеки в уважение субботы, и я не помню, чтобы кто-то отказался выполнить эту просьбу. Среди постоянных посетителей – как независимо настроенных, так и тех, кто соблюдал субботу, – был доктор Йозеф Фрейд, заведующий рентгеновским отделением «Хадассы» и он же – её первая жертва. Он постоянно читал венскую “Neue Freie Presse”. Это была уникальная личность. Он изучал философию, психологию и медицину и приехал в Эрец-Исраэль в 1921 году, после того как Венский университет отказал ему в профессорской должности. Учёный совет университета принял это решение, поскольку в последний момент выяснилось, что Й. Фрейд не выполнил маленькую «формальность» – не крестился. Был он из числа галисийских родственников Зигмунда Фрейда, при этом дядей моей второй жены, Фани Фрейд, о чём я узнал уже позднее. Вообще же этот импозантный, красивый и тонко мыслящий человек был немногословен, но во время беседы очень оживлялся, как я заметил, встречаясь с ним в доме доктора Тихо, его друга. У д-ра Тихо я познакомился и с его давним близким другом, известным педиатром Хеленой Каган, которая, наряду с Тихо и д-ром Валахом, была одной из самых заметных фигур в среде иерусалимских врачей. Й. Фрейд умер в конце 1925 года от внутренних ожогов, полученных в результате воздействия рентгеновских лучей.

Я никогда не забуду его похороны, потому что в один день были похоронены два выдающихся человека, он и Шломо Шиллер, один из великих просветителей сионистского движения и соучредитель Еврейской гимназии в Иерусалиме. Мы едва успели перебежать от одних похорон к другим. Умершие были халуцим в точном смысле этого слова, и новый Иерусалим изобиловал такими людьми, если принять во внимание, что в новом ишуве города людей было относительно немного. Старый ишув практически оставался в прежних своих границах, и его огни наружу не выбивались. Каждый, кто проходил какой-то из улиц Меа Шеарим, мог, помимо чтения Торы в иешивах и религиозных школах, услышать крики безудержной ненависти в публичных проповедях рабби Бенциона Ядлера на площади перед иешивой Меа Шеарим, которые всегда собирали большую аудиторию, потому что сила его языка притягивала (Агнон возвёл ему литературный памятник в лице рабби Иеронима в романе «Вчера-позавчера»). Я тоже в первые свои годы в стране ходил его послушать, но сегодня и сам не знаю, для того ли, чтоб насладиться его сочными проклятиями, или чтобы разведать, что нас ждёт, если они когда-нибудь падут на нашу голову. Я вспомнил о нём, когда в начале работы над этими главами услышал по телевидению обличительную клевету раввина Э. Шаха, главу Поневежской иешивы, который был живым воплощением Бенциона Ядлера в наши дни и слова которого звучали не на площади в Меа Шеарим, но в Центре «Биньяней Ха-Ума»[245], воздвигнутом в честь Государства Израиль, – звучали перед тысячами, встречавшими его возгласами ликования.

В первую зиму нашей иммиграции я навестил поселения Изреельской долины, возникшие в результате третьей алии. Я также побывал в кибуце Бейт-Альфа, где разместились две квуци, которым нелегко было привыкнуть жить под одной крышей: квуца Хефци-Ба иммигрантов из Чехословакии, среди которых было много молодых друзей и учеников Хуго Бергмана из Праги, и квуца Бейт-Альфа, основанная примерно за два года до моего визита, первое поселение «Ха-шомер ха-Цаир» из Галиции. Там я познакомился с Иегудой Яари, в чьей палатке я останавливался дважды, и у нас сложились отношения, которые с годами всё углублялись и продолжаются по сей день[246]. Йудка, как мы его называли, был тонкая поэтическая душа, он хронометрировал все потрясения в истории нашего поколения и мечтал о слиянии воедино многих поколений – от эпохи Баал-Шем-Това и рабби Нахмана из Брацлава, когда зародился хасидизм, до эпохи третьей алии. Утопическое единство, которое не устояло перед нашей реальностью, перенасыщенной проблемами, зато нашло выражение в языковых нововведениях, завещанных Йудкой современному ивриту. Ведь это он ввёл термин «кибуц» в его новом и теперь общеупотребительном значении, которое было им заимствовано из традиции брацлавских хасидов. Согласно этой традиции, в надписи на могиле рабби Нахмана в Умани упомянут «кибуц» хасидов этого рабби. Йудка был потомком цадика рабби Моше из Пшеворска и жил наследием рабби Нахмана, в духе которого он также сделал свой вклад в антологию «Кехилатену»[247] (1922), соредактором которой он был и которая стала классическим документом «Ха-шомер ха-Цаир» в начале его жизненного пути в Израиле. Йудка предложил мне выступить перед членами двух кибуцев во второй вечер, так я сделал первый в этой стране доклад о каббале Цфата, которая, без сомнения, поразила большинство моих слушателей.

Пахарь. Кибуц Эйн-Харод. Изреельская долина. 1916

Так началась моя «карьера» как оратора в разных кибуцах, что вызвало немало парадоксов за следующие четверть века, но и принесло мне большой успех на ниве рабочего движения: те двенадцать часов, что я, по инициативе Берла Кацнельсона, рассказывал о саббатианстве в рамках «месяца просвещения», устроенного Гистадрутом в 1941 году между Пуримом и Песахом в честь своего двадцатилетия, – принадлежат к счастливейшим временам моей жизни в стране.

Во время этого визита ко мне обратился член квуцы Хефци-Ба, устроивший себе там некое подобие кельи. Звался этот человек Хатуль[248], соответственно переводу на иврит его природного имени Кац. Он сказал: «А ведь я семь лет назад учился у вас в Берлине! Я уже заканчивал школу, а вы давали мне частные уроки математики, по которой я плохо успевал. Благодаря вам я сдал экзамен, но учёбу в университете потом бросил и начал профессиональное образование». Я вспомнил его: он был наследником богатой семьи родом из Галиции или Австрии, жившей на западе Берлина рядом с Курфюрстендамм. Они очень хорошо платили мне за уроки. Итак, за время своего маленького путешествия я встретил ещё нескольких своих сверстников из среды берлинской, лейпцигской или мюнхенской сионистской молодёжи. Теперь они осели в Хадере, Геве, Мерхавии, Эйн-Хароде или Тель-Йосефе[249], и пока я находился в столовой, они подходили ко мне.

Моё путешествие – это начало двадцатых годов – пришлось на кульминационный момент сионистского движения. В страну приехала, как бы это выразить, пылкая молодёжь, ожидавшая от работы в Палестине всего самого высокого, и усилия по созданию еврейского общества, которое обещало начать жить плодотворной и ярко производительной жизнью, были очень интенсивными. Это были важные, замечательные годы, невзирая на тучи, которые постепенно затягивали небо и вскоре дали о себе знать.

Приведу отрывок из письма, которое я написал своему приятелю и другу через год с лишним после моей иммиграции в конце 1924 года[250] и которое снова попало ко мне в руки несколько лет назад: «Я живу теперь очень спокойно. О ситуации внутри страны мне написать особенно нечего, я не настолько её постиг. Я решительно принадлежу к секте тех, кто придерживается самых апокалиптических взглядов на судьбу здешнего сионистского движения. Ты и представить себе не можешь, какие миры здесь соприкасаются: жизнь в этих краях открыто приглашает думающего человека свихнуться, во всяком случае, богословский опыт теперь абсолютно необходим даже для самого нелепого образа жизни, если только ты не хочешь всего лишь “выставиться” – в виде мессии или в качестве профсоюзного лидера, а порой в ещё более зловещих, гораздо более зловещих нарядах. На самом деле, если ты меня понимаешь, о новой Палестине можно сказать что угодно, и особенно что-нибудь плохое (а как может быть иначе при невообразимом столкновении высвобожденной продуктивности шести континентов и сил верхнего мира?), но приходится признать, что происходящее здесь всё же превышает всё, что творится в других уголках мира».

Мы общались по большей части в довольно узком кругу, поскольку людей рядом было не слишком много. Когда я приехал, в стране насчитывалось в общей сложности 80 000 евреев, и всё же от этих молодых людей, которые были преданы делу сионизма как своему собственному, исходил словно бы какой-то сильный импульс. У этой молодёжи – а никогда не надо забывать, что сионизм по сути был молодёжным движением – было некое неотъемлемое достояние, которого полвека спустя катастрофически не хватало столь многим молодёжным движениям на Западе, где само понятие сионизма даже воспринималось как бранное: оно заключало в себе историческое сознание. Мы уже обсуждали, какая диалектика таилась в этом историческом сознании сионистов, которое я разделял всем сердцем и всей душой: диалектика преемственности и бунта.

Верблюды, несущие морской песок к строительной площадке. Тель-Авив. 1916

Новый рабочий квартал. Тель-Авив. 1916

Но никому из нас не пришло бы в голову отрицать историю нашего народа, раз уж мы признали или заново открыли его как народ. Она уже вошла в нашу плоть и кровь, независимо от того, к чему конкретно мы стремились. Возвращаясь снова в русло нашей истории, мы – во всяком случае, большинство из нас – хотели её изменить, но никак не отринуть. Такой моды мы ещё не знали. Без этой «religio», то есть «привязки к прошлому», эта авантюра была и остаётся безнадёжной, обречённой на провал с самого начала. Но не здесь таилась проблематика, вышедшая на свет в последующие годы (говорить о которых мы уже не будем): кто мы, собственно, секта или авангард? Желали евреи принять и развернуть (и тем самым вскрыть!) свою историю или нет? Каким могло быть их существование в той исторической среде, куда они попали? На каком твёрдом фундаменте может быть построена их жизнь – вместе с арабами, без них, в противостоянии им? Когда я приехал в Эрец-Исраэль, эти вопросы вносили раздор в умы, и они же продолжают разделять их сегодня.

Мои друзья расселились по новым кибуцам, но основали ещё один кибуц для внедрения социалистического образа жизни и производства. Другие участники третьей алии остались в городах в качестве учителей, чиновников и торговцев. В последующие годы к ним присоединились и выходцы из кибуцев, приехавшие в силу самых разных личных обстоятельств, а также вследствие идеологических кризисов, в которых не было недостатка. Итак, два года спустя Йудка Яари переехал в Иерусалим, стал работать в Национальной библиотеке и начал новую жизнь. Появились также спекулянты землёй, учредившие бизнес, который, если запастись терпением, можно было считать вполне надёжным. Он составил предмет ожесточённых споров между земельными реформаторами, то есть деятелями, кто следовал учению Генри Джорджа и Франца Оппенгеймера, с одной стороны, и «капиталистами», с другой. Среди последних я научился уважать интеллектуально благородных и проницательных людей, притом твёрдых сионистов, обладавших цепкой предприимчивостью. С одним из них я сдружился в 1925 году. Д-р Людвиг Пиннер, специалист по выращиванию пшеницы, служивший в сельскохозяйственной опытной станции в Нес-Ционе, был влиятельнейшим сторонником создания в стране некрупных поселений. Яркая личность, выделявшаяся отменной интеллектуальной чуткостью, склонностью к спорам и внятным формулировкам, он был скептиком, но лишь в речах, не в делах. Самоотверженный сионист, носивший маску циника, короче говоря, человек, по натуре независимый в своих суждениях и отношении к людям, – наша с ним близкая связь продолжалась более пятидесяти лет.

Разные населённые пункты взаимодействовали очень интенсивно, хотя технические возможности для этого были весьма несовершенны. Гостеприимство приняло потрясающие размеры: прошли годы, пока я, наконец, научился пользоваться гостиницей. Где бы вы ни оказались, вы обязательно находили место для ночлега. Каждый мог появиться у любого другого. Было время, когда в Иерусалиме или Тель-Авиве дома редко запирались на замок – в самом буквальном смысле этого слова. Нам и в голову не приходило, что можно что-либо украсть. И правда, в нашем кругу тоже не было ни одного случая кражи, хотя, возвратившись домой, мы вполне могли обнаружить в своей постели какого-то человека, например, друга нашего друга, который раздобыл наш адрес и почему-либо решил у нас переночевать.

Когда мы переехали в нашу квартиру в доме Будейри на улице Эфиопии, то обнаружили в других комнатах дома д-ра Вальтера Пройса, члена «Ха-Поэль ха-Цаир» (позднее МАПАЙ), главу статистического отдела Гистадрута, и его жену Беллу, а также сестёр Кон. Все они вошли в число первых иммигрантов, кто прибыл из Берлина после Первой мировой войны вполне легальным путём, тогда как первые иммигранты нынешней алии как таковой пересекли границу нелегально, когда въезд в страну всё ещё был запрещён для обладателей немецкого паспорта: некоторые записывались матросами на немецкие грузовые суда, заходившие в порты страны, затем ночью прыгали в море и плыли к берегу.

Вальтер Пройс пытался говорить на иврите, но столь жалком и неказистом, что нам так и не удалось завести разговор, который заслуживал бы так называться. Через год или два эта семья покинула дом и перебралась в Тель-Авив, оставив нас и сестёр (предпочитавших говорить на своём шустром и точном немецком) одних хозяевами дома. Когда с деньгами у нас стало получше, мы с Эшей присоединили к квартире третью комнату. Сестёр Кон, которые всю жизнь оставались незамужними, я знал ещё со времён Берлина как активисток Сионистской ассоциации гимнастики и как подруг моей тёти-сионистки, которая была ровесницей двух сестёр. Их отцом был д-р Бернхард Кон, известный врач и один из первых сионистов, поддержавших Герцля: уже в своей небольшой брошюре «Перед бурей», опубликованной в Берлине в 1896 году, Кон предсказал, что грядущие бури заставят евреев Германии покинуть свою страну. Их старший брат, раввин Эмиль Кон, также был хорошо известен в Германии как один из немногочисленной группы либеральных сионистских раввинов, ставший жертвой ненависти к сионизму, которую питали лидеры большой еврейской общины Берлина. Пользовавшийся репутацией великолепного проповедника, Э. Кон был призван общиной на эту должность, но в 1907 году снят с неё за публичное выступление в пользу сионизма. Под давлением прихожан ему пришлось уйти в отставку. Этот скандал привлёк широкое общественное внимание и вызвал бурную реакцию. Все члены этой семьи были закоренелыми сионистами. Брат уехал в Тель-Авив, а три сестры, Хелена, Роза и Лотта в 1920 году переселились в Иерусалим. Лотта, самая младшая, стала известным архитектором, какое-то время работала с Рихардом Кауфманом над планированием новых поселений, позже переехала в Тель-Авив и до сих пор живёт с нами. Роза была секретарём Еврейского национального фонда и отвечала за переписку Менахема Усышкина и остальных директоров Национального фонда. Старшая, Хелена, умная и проницательная женщина, была тем не менее склонна к истерии. Она обладала очень практическим разумом и живым воображением, умела приспосабливаться к насущным велениям жизни, когда дело шло о заработке. Она побывала лаборанткой, швеёй, держала портновское ателье в нашей квартире – пока, наконец, после прихода к власти Гитлера, не стала владелицей пансиона для многочисленных гостей из Германии, желавших поездить по стране и поближе с ней познакомиться.

Уинстон Черчилль сажает дерево на месте будущего Еврейского университета. 1921

За без малого десять лет мы привыкли сохранять домашний мир, вести общие дела по дому и совместно платить за аренду. Она держала огромного пса, а мы – славного кота по имени Велиар, названного так в честь «Велиара, повелителя демонов», которому я посвятил свою первую исследовательскую работу, написанную на иврите. Я до сих пор сохраняю дружбу с Лоттой Кон, женщиной, обладавшей гармоничным характером и большими профессиональными знаниями, но главное – чувством юмора и практическим чутьём ко всем перипетиям здешней жизни. В доме, который сёстры построили в Рехавии в начале 1930-х годов, я живу со своей второй женой Фаней, урождённой Фрейд, с 1936 года и по сей день.

В 1926 году мандатное правительство приняло закон о гражданстве в Земле Израиля, который значительно облегчил натурализацию, ставшую возможной после двух лет постоянного проживания, и явился отчётливым жестом навстречу сионистам. Я отправился в консульство Германии, которое находилось в Иерусалиме, чтобы отдать наши паспорта. Шеф бюро сказал, что у него образовался уже список отказов такого типа, в который вошли четверо, подписавшиеся до нас: д-р Артур Руппин, руководитель Палестинского еврейского бюро, и три сестры Кон!

В конце лета 1924 года состоялось торжественное открытие Библиотеки Гольдциера. Там я познакомился с доктором Хаимом Вейцманом, прибывшим, чтобы произнести вступительную речь. Помню, как мы стояли в комнате Бергмана перед церемонией открытия. Вейцман спросил Бергмана, обязательно ли говорить на иврите, или достаточно английского или французского. Ответ был: нужно говорить на иврите. Никогда не забуду, как Вейцман чисто «по-идишски» вздохнул и неожиданно произнёс: «Святой язык меня погубит!»

Я работал в учреждении под названием Национальная и университетская библиотека, но кроме одного строящегося института биохимии, для которого др. Вейцман, сам биохимик, и собрал деньги, никаких признаков университета не наблюдал. Предыстория университета между 1882 и 1912 годами – это чистая литература. В разных изложениях истории Университета всегда говорится, что план был официально представлен в 1902 году в брошюре, которую Вейцман написал вместе с Мартином Бубером и Бертольдом Файвелем. На самом деле документ был написан Файвелем от начала до конца – рукопись сохранилась! – но Бубер и Вейцман телеграфировали ему своё желание поставить под текстом и их имена. Решение о создании университета было принято «единогласно» на Венском сионистском конгрессе в 1913 году (после бурных закулисных дискуссий), и Вейцман, несомненно, был движущей силой этого решения. Никаким «бюджетом» никто не располагал, и всё же несколько состоятельных сторонников этой идеи из числа русских сионистов собрали сумму, достаточную для покупки земельного участка на горе Скопус. Земля эта досталась в наследство и принадлежала англичанину Грей-Хиллу, проживавшему там несколько лет[251].

В июле 1918 года, когда война ещё шла, Бергман провёл впечатляющую, хотя чисто символическую церемонию закладки первого камня. В ком не было недостатка, так это в скептиках и откровенных противниках проекта, да и едва ли кто-то у нас мог поверить, что он будет реализован так скоро. В то время у евреев существовал изрядный академический пролетариат, и расхожее восприятие докторской степени как «еврейского имени перед фамилией» отнюдь не льстило её носителям. Так нужно ли ещё больше увеличивать число безработных еврейских учёных, учреждая институцию, которая начнёт раздавать новые дипломы? От такой перспективы многих буквально трясло. Кроме того, как было сказано, у сионистов всё равно не было денег, как бы охотно они ни пропагандировали на разных собраниях идею Еврейского университета в Иерусалиме. И действительно, в 1922 году в Иерусалиме был сформирован комитет из восьми известных персон нового ишува, ведших бесплодные дискуссии о грядущем университете и профессорских должностях, которые будут в нём созданы. Об этом рассказывал мне мой друг Л. А. Майер, член этого комитета. Однако университет получил поддержку и помощь совершенно с другой стороны.

Осенью 1922 года д-р Иехуда Леон Магнес, или Иехуда Лейбуш Магнес, как он стал подписываться после бурных дискуссий pro и contra об учреждении кафедры идиша – поселился со своей семьёй в Иерусалиме. Виднейший деятель еврейской общественной жизни в Соединённых Штатах, Магнес успел сделать весьма пёструю, исполненную драматизма карьеру, хотя приехал в страну в возрасте всего сорока пяти лет. Это была сложная натура огромного обаяния, а его внушающая благоговение внешность лишь отчасти скрывала внутренний разлад, мне же оставалось ещё более двадцати лет, чтобы постичь эту личность[252]. Начал он с того, что был реформистским раввином, затем стал убеждённым сионистом профиля Ахад ха-Ама и некоторое время занимал должность секретаря сионистской организации в США. В возрасте 30 лет он как раввин возглавил богатейшую реформистскую общину Нью-Йорка «Темпл Эммануэль», но через несколько лет разочаровался в реформистском движении, оставил свою должность и вернулся к консервативному образу жизни. Более того, под влиянием, если не ошибаюсь, Соломона Шехтера, лидера этого направления, Магнес стал раввином консервативной общины. Из писем Вейцмана мы теперь знаем, что уже в 1913 году, когда возник замысел основать Еврейский университет, он видел Магнеса как возможного ректора этого учебного заведения (группа единомышленников Магнеса вела ежемесячник «Ха-Шилоах», который издавал И. Клаузнер). Во время Первой мировой войны Магнес отделился от политического направления доктора Вейцмана и стал одним из ключевых деятелей пацифизма, продолжая с большим мужеством отстаивать свои взгляды даже после вступления Америки в эту войну. После войны Магнес на недолгое время влился в ряды защитников большевистской революции в России, сблизился с «Поалей Цион», и фактически в некоторых политических кругах его и трактовали как большевика. Это не должно удивлять, поскольку мы теперь знаем, что и Давид Бен-Гурион одно время тоже симпатизировал большевистской системе правления. Магнеса приняли в стране с большим уважением, в особенности профсоюзные лидеры, и, судя по всему, он подумывал о присоединении к рабочему движению, но по какой-то причине из этих связей ничего существенного не вышло, и он начал проявлять интерес к планируемому университету и даже стал членом вышеупомянутого комитета.

Иехуда Леон Магнес. Иерусалим. 1925

Среди столпов американского иудаизма было несколько влиятельных людей, которые почитали Магнеса как человека с характером и твёрдыми моральными устоями, несмотря на его многочисленные перевоплощения. Среди таких были Луи Маршалл и его жена (свояченица Магнеса), а также Феликс Варбург с женой[253]. Весной 1924 года супруги Варбург под руководством Магнеса, мнение которого они высоко ценили, посетили Израиль, чтобы своими глазами увидеть, что здесь происходит. Они также интересовались университетом и в сопровождении Магнеса посетили библиотеку, осмотрели её фонды и послушали рассказ Бергмана о наших проблемах и трудностях. Варбург родился в Гамбурге, в семье банкира, уважавшей еврейские традиции. Он и его жена разделяли еврейские интересы, хотя и не будучи сионистами. Уезжая, они оставили Магнесу запечатанное письмо неразглашённого содержания, в нём оказался чек на сто тысяч долларов – сумма, по тем временам весьма значительная. Этот вклад в создание Института иудаики в университете бесповоротно сдвинул дело с мёртвой точки, потому что тогда и три других добрых еврея не пожелали оставаться на обочине, и так мечта стала обретать реальные очертания.

Летом того же года в Лондоне состоялся конгресс видных учёных и специалистов по иудаизму. Цель его была – произвести первые назначения в этот институт и подготовить его открытие в конце 1923 года. На конгресс был приглашён и Хуго Бергман. Стечение особых обстоятельств в определённый момент сделало Магнеса ключевой фигурой. Для Вейцмана и его друзей было ясно, что после разгрома русского еврейства финансировать создание института могли лишь те круги, которые, выступая за формирование и благоустройство Израиля, всё же не идентифицировали бы себя с сионистской идеей. Магнес как раз имел связи и влияние в этих кругах. (На протяжении нескольких лет в США даже не существовало организации вроде «Патронажа над университетом», поскольку все полагались на результативность переписки между Магнесом и потенциальными спонсорами!) До открытия университета я знал Магнеса только по его визитам в библиотеку, поскольку я замещал там Бергмана, когда тот отсутствовал. И лишь после моего назначения на должность преподавателя я ближе познакомился с этим человеком и его образом действий. Все последующие годы я колебался между глубоким восхищением его провидческим даром, искренней самоотдачей, энергией – и критическим к нему отношением. Причина этого колебания заключалась в двойственности, которая открыто проявлялась в его характере и действиях: американский «радикал» и народный трибун, с одной стороны, – и не менее американский «босс», с другой. Я подчеркнул первое в своём эссе «Свободный человек», написанном в 1947 году к его семидесятилетию и напечатанном в моей книге «Деварим бего: пелкей мораша»[254]. Оборотная сторона проступала лишь постепенно, о ней можно судить по его председательству на заседаниях университетского учёного совета, по тому, как он резюмировал их итоги, какие пути избирал в академической политике. Но всё перечисленное относится ко времени, лежащему за пределами данного повествования. Его преданность делам Еврейского университета неоспорима, и он, несомненно, отстаивал его интересы в меру своих знаний и способностей. Не мне сравнивать его достоинства и недостатки, но должен признаться, что лучше помню его достоинства.

Церемония открытия Еврейского университета. Гора Скопус. 1 апреля 1925

На Хануку 5685 года (декабрь 1924) Институт был торжественно открыт на горе Скопус, в присутствии академического корпуса в составе трёх профессоров, из которых только один, раввин Сэмюэль Кляйн, принял полное назначение, а двое других, известные учёные, приехали только на год в качестве гостей. Здесь проявилась кадровая проблема Института, о которой я ещё поговорю.

Саул Адлер в лаборатории. 1950-е

Тем временем в Лондоне из других источников были собраны средства на открытие института микробиологии, и мой покойный друг доктор Саул Адлер начал работать там в качестве «research fellow[255]», достигнув там мировой известности в этой сфере[256]. По этой причине в Лондоне было решено, что трёх исследовательских центров достаточно для существования действующего университета[257], и началась подготовка к церемонии открытия, которая и состоялась 1 апреля 1925 года в новом амфитеатре, построенном на горе Скопус, – в присутствии нескольких тысяч людей, жителей Израиля и приехавших со всех концов света. Церемония прошла весьма успешно и вызвала резонанс во всём еврейском мире, к чему можно отнести и призывы к бойкоту со стороны экстремистских ортодоксов в Иерусалиме.

Церемония открытия Еврейского университета. Лорд Бальфур объявляет университет открытым. Иерусалим. 1 апреля 1925

На трибуне восседали престарелый лорд Бальфур, подписавший известную историческую декларацию, великие деятели сионистского движения от Вейцмана и раввина Кука до Бялика и Ахад ха-Ама, а также посланники университетов и академий, приехавшие пожелать новорождённому удачи. Я также присутствовал в этой многотысячной аудитории, наблюдавшей, затаив дыхание, впечатляющее действо. До сих пор вижу перед собой фигуру блистательного лорда Бальфура на фоне заходящего солнца, слышу его хвалу еврейскому народу, рассказ о его достижениях в прошлом и настоящем, пожелания счастья и осуществления надежд.

Попечительский совет, специально созданный для Института, должен был предложить общему попечительскому совету кандидатуры учёных, которые могли бы украсить собой факультет иудаики, имеющий целью изучение всех аспектов иудаизма. Официальная декларация, принятая ещё на конгрессе 1924 года, определила Институт иудаики «как центр по изучению иудаизма – иудейской религии, еврейского и других семитских языков, литературы, истории, права, философии и всех отраслей жизни еврейского народа в целом и изучения Земли Израиля в частности». Подобное определение выглядело вполне приемлемым. Оно было сбалансированным в том, что касается возможных исследовательских направлений, и отчётливо давало понять, что подразумевает не создание раввинской семинарии, а центра свободных исследований, то есть учреждения, не связанного какими-либо религиозными или методологическими предпосылками. Скоро, однако, возникла проблема согласования этого фундаментального определения с действительностью, что породило дискуссии и привело к результатам, противоречащим самой первоначальной формулировке. Речь о библейских исследованиях, области, изначально известной как арена борьбы между традиционными и критическими установками, причём обе стороны были достойны представительства, оставалось лишь найти достойных защитников. Но случившееся на самом деле (и очень скоро!) обернулось позором. Цви Перец Хайес, главный раввин Вены, великий учёный, некогда – светило раввинской семинарии во Флоренции, был знатоком критической библеистики и выразил готовность принять соответствующее назначение в Иерусалиме, но был отвергнут именно из-за своей основной методологической позиции. «И поколебались верхи врат»[258]. Ходили упорные слухи (и я по сей день не знаю, насколько они достоверны), что за сопротивлением академиков стоял один из крупных спонсоров. Но как бы то ни было, такая реакция принесла глубокое разочарование Хайесу, которому оставалось жить всего несколько лет. Библейская критика-таки возникла, но окольным путём, не как критика источников (которой боялись многие годы), а как критика текста, или «низкая критика», как её называли в том поколении.

Сидят слева направо: Вера и Хаим Вейцманы, Артур Бальфур и Нахум Соколов. Подмандатная Палестина. 1925

Согласие было достигнуто в одном: институт (как и весь университет) должен был стать чисто исследовательским центром в первые несколько лет – до каких пор, не уточнялось, – и никто даже не говорил, упаси боже, о дипломах для студентов (которые хотели, чтобы их учили исследованиям их преподавателей). Назначенные преподаватели хотели посвятить себя преподаванию своего предмета как такового, но не совершенствованию своей преподавательской подготовки, поэтому вопрос о соответствии учёного требованиям, предъявляемым к нему как к академическому лектору, даже не ставился в повестку дня. Так, Яаков Нахум Эпштейн, приехавший в Иерусалим где-то к открытию университета в качестве профессора «талмудической филологии» – вообще говоря, сама эта формулировка могла казаться оскорбительной – был первоклассным учёным, но никудышным педагогом. Многие годы он был, на мой взгляд, самой выдающейся академической фигурой среди преподавателей института, и его личные взгляды в области иудаики оказали на меня немалое воздействие. Он прекрасно различал между суррогатом науки и наукой подлинной.

В первый же год работы Института стало ясно, что надежда на то, что туда придут великие иудаисты современности, рухнула. В своей вступительной речи в декабре 1927 года Магнес объявил, что в наступающем году приедут четыре гостевых лектора, – и ни один не явился. Все, в том числе его знакомцы из числа «крупнейших величин поколения», были полны сочувствия, но селиться в Иерусалиме не хотели и в лучшем случае были готовы преподавать семестр или год в качестве приглашённых лекторов. В этой ситуации молодые преподаватели получили возможность, прежде практически им недоступную, содействовать созданию нового института. Магнес и его попечительский совет прекрасно понимали, что научное учреждение не может быть основано на приглашённых лекторах. Поэтому они искали в еврейском мире кандидатов на постоянные должности, и Магнес среди других обратил внимание и на меня.

Гершом Шолем. Иерусалим. 1924

Каббала? Что за странный предмет! Но для факультета, по своей природе академического, он подходит как нельзя лучше! Никому и в голову не приходило выбрать его в качестве цели исследования – о, как ошибались эти господа! Ведь именно как чисто исследовательский проект, в котором, по общему согласию, всего можно было достичь научным методом, она прекрасно ложилась в намеченный план. А между тем некий молодой человек, полностью отдавшийся этому делу, уже сидел в Иерусалиме, и даже не было нужды тратиться на его переезд. Но как выяснить, обладает ли он необходимой научной квалификацией? В Попечительском совете у меня было три ходатая: Хаим Нахман Бялик, Мартин Бубер и Арон Фрейман[259], которые знали меня и поддерживали, однако Бялик был поэт, Фрейман – известный библиограф, но никак не философ и не религиовед, а имя Бубера в кругу еврейских учёных того времени не служило лучшей рекомендацией, хотя во всём, что касалось Еврейского университета в Иерусалиме, вряд ли можно было обойтись без учёта его мнения. Но Сэмюэль Кляйн сообщил Магнесу, что раввин Иммануэль Лёв из Сегеда с большим энтузиазмом отзывался о моей работе. Лёв, один из «великих старцев» иудаизма, был энциклопедически образованным учёным, но прежде всего специалистом по ботанике как она отражена в раввинистической литературе и энтузиастом всех исследований еврейской реальности. Магнес решил посоветоваться с двумя учёными. Одним из них был Юлиус Гутман, глава Высшей школы иудаики в Берлине, о которой я рассказывал выше, и, конечно, авторитет не в каббале, а в еврейской философии, но он, однако, тепло рекомендовал меня, имея в виду моё философское образование и опыт предыдущей работы. Другим был Иммануэль Лёв, автор пятитомного труда «Флора у евреев»[260] – думаю, я был единственным, кто когда-либо смеялся над этим странным названием. Лёв написал, что меня непременно следует принять: «Наконец-то мы нашли человека», способного вести исследования в этой области. Он прочитал мою работу о книге «Бахир» и обнаружил там две примечательные страницы о двуполой природе пальмы в каббалистической литературе. На человека, написавшего такое, можно положиться, считал он. Итак, в сентябре 1925 года меня приняли на должность преподавателя каббалы, сначала на полставки, так как я ещё подрабатывал в библиотеке, а через два года на полную ставку. Началось время моей зрелости.

Я сел за стол и написал свою вступительную лекцию на волнующую меня тему: «Моше де Леон – автор “Зоара”?» В ней я обобщил или заново пересмотрел все тезисы, которые противоречат этому предположению и требуют «заново и систематически исследовать происхождение данной книги и развитие всей Каббалы». Следующие десять или пятнадцать лет я посвятил этому исследованию и постепенно опроверг все тезисы своей вступительной лекции, которые я намеревался доказать. В атмосфере всех этих потрясений я и приобщился к истине стиха: «Истина возникнет из земли»[261].

Глоссарий

Понятия, вошедшие в этот раздел, в тексте выделены курсивом

“Blau-Weiß” [ «Сине-Белые» – нем.] – евр. туристическая ассоциация.

“Der Jude” [ «Еврей» – нем.] – ежемес. журнал, основанный Мартином Бубером и Залманом Шокеном. Выходил на нем. языке в 1916–1928 гг.

“Die blauweiße Brille” [ «Сине-белые очки» – нем.] – журнал, авторами и редакторами которого были Эрих Брауэр и Гершом Шолем. Всего вышло 3 номера; 1915–1916 гг.

“Jung-Juda” [ «Младоиудея» – нем.] – немногочисленная группа (ок. 30 чел.) старшеклассников и студентов, принадлежащих в основном к семьям ассимилированных евреев Берлина. Молодые люди объединились с целью изучения духовного наследия евр. народа. Активная сионистская позиция группы имела влияние на евр. молодёжь Берлина с периода Первой мировой войны до нач. 1920-х.

“Jüdische Rundschau” [также в тексте – “Rundschau”; «Еврейский вестник» – нем.] – ведущая еженедельная газета, издававшаяся в Берлине в 1902–1938 гг. Орган Сионистской Федерации Германии.

Агада [ «повествование» – ивр.] – тексты эпохи Талмуда, не носящие религиозно-юридической регламентации. Включает притчи, легенды, проповеди, поэтические гимны, исторические и философские тексты.

«Агудат Исраэль» [также в тексте – «Агуда»; «Союз Израиля» – ивр.] – движение ортодоксальных евреев за сохранение религии и традиции, распространившееся в кон. XIX – нач. ХХ в. в Европе. Окончательно оформилось на конференции в 1912 г.

После основания государства Израиль движение превратилось в политическую партию.

Адмор [аббревиатура слов: господин, учитель и наставник наш – ивр.] – титул хасидских цадиков (праведников).

«Ахдут ха-авода» [ «Лейбористское единство» – ивр.] – партия, основанная в 1919 г. в Палестине, под руководством Давида Бен-Гуриона.

«Бней-Брит» [ «Дети Завета» – ивр.] – евр. общ. организация, существующая с сер. XIX в., имеющая отделения во многих странах. Её цель – объединить усилия иудеев всех стран в их интересах и в интересах всего человечества.

Бунд [ «союз» – идиш], полное название – «Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России». Возник в 1897 г. в Вильно. В результате раскола в России Бунд самоликвидировался в 1921 г. («правое» крыло было ликвидировано, а «левое» вошло в состав РКП(б)). В Польше действовал до нач. 1940-х.

Галаха [ «принятый путь», «закон» – ивр.] – совокупность евр. религиозных правил и предписаний. Этим термином также называют законоведческие тексты Талмуда и вообще всю нормативную часть иудаизма.

Гемара [ «завершение», «совершенство» – ивр.] – часть Талмуда, свод дискуссий и рассуждений мудрецов II–V вв. по поводу текстов Мишны. Гемара включает и Галаху (закон), и Агаду (предания). В обиходе этим термином часто обозначают Талмуд целиком или его часть.

Гистадрут [ «Всеобщая федерация рабочих Земли Израильской», аббревиатура – ивр.] – созданный в 1920 г. евр. профсоюз.

Ишув [ «население», «заселение» – ивр.] – использовалось, в частности, как название Эрец-Исраэль до возникновения Израэля.

Йекке – евреи из Германии, переселившиеся в Эрец-Исраэль; этимология слова точно неизвестна.

Квуца [ «группа» – ивр.] – сельскохозяйственное товарищество в Палестине, разновидность небольшого кибуца.

МАПАЙ – аббревиатура «Партии рабочих Земли Израильской», которая сформировалась в 1930 г., объединив несколько сионист. раб. движений. Возглавили партию Давид Бен-Гурион и Берл Кацнельсон.

Мизрахи – сионист. религиозное движение; аббревиатура «мерказ рухани» – «духовный центр» (ивр.). Основано в 1902 г. Девиз Мизрахи: «Земля Израиля для народа Израиля, согласно Торе Израиля».

Мишна [ «повторять» – ивр.] – древнейшая часть Талмуда (II–III вв.), содержащая религиозные правила ортодоксального иудаизма.

Мидраши [ «рассуждения», «толкования» – ивр.] – метод изучения библейских текстов, основанный на его восприятии как единого целого. Формировался на протяжении более чем тысячелетнего периода, вплоть до XV в.

Мошав [ «поселение» – ивр.] – сельскохоз. общины с частичным обобществлением труда и кооперацией во многих бытовых сферах, но с сохранением – в отличие от кибуца – индивидуального пользования землёй и потребления.

«Поалей Цион» [ «Трудящиеся Сиона» – ивр.] – движение, возникшее в России в кон. XIX в. и распространившееся в Европе и Америке в нач. XX в. Движение совмещало приверженность социалистическим принципам с сионизмом. В Эрец-Исраэль в 1906 г. оно оформилось в партию.

Талмуд [ «учение» – ивр.] – свод религиозно-этических и правовых положений иудаизма; представляет собой расширенный комментарий к более древнему своду – Мишне.

«Ха-Поэль ха-Цаир» [ «Молодой рабочий» – ивр.] – сионист. движение, переросшее в партию, которая действовала в Палестине в 1905–1929 гг. В дальнейшем влилась в МАПАЙ.

«Ха-Шилоах» [ «Послание» – ивр.] – лит., общ. – полит. ежемесячник на иврите, инициированный Ахад ха-Амом (он же был и первым редактором); выходил в 1896–1926 гг. С 1903 г. журнал редактировал И. Клаузнер, который расширил тематику ежемесячника общенаучными текстами. Журнал был образцом издательской культуры и содержательности. Закрыт по экономическим причинам.

«Ха-шомер ха-Цаир» [ «Юный страж» – ивр.] – сионист. всемирная организация, основанная в 1916 г. в Вене. Целью этого лево-социалистического движения было подготовить молодёжь к переселению в Эрец-Исраэль.

Халуцим (м. р.), халуцот (ж. р.) [первопроходцы, пионеры – ивр.] – слово, пришедшее из Библии, где оно использовалось для обозначения передового вооружённого отряда. В нач. ХХ в. стало применяться к активистам заселения и освоения Эрец-Исраэля.

Хасидизм [ «учение благочестия» – ивр.] – течение в иудаизме, распространившееся в первой пол. XVIII в. в Восточной Европе, в котором основной акцент делается на личном переживании Бога, личной праведности и роли лидеров.

Хехалуц [также – «гехалуц»; первопроходец, пионер – ивр.] – межд. организация, задачей которой было подготовить евр. молодёжь к жизни в Палестине. Идея организации возникла в нач. 1900-х, первая конференция движения прошла в Петрограде в январе 1919-го. Конференция открылась выступлением создателя «Хехалуца» Иосифа Трумпельдора (1880–1920), евр. полит. деятеля, военного. Организация просуществовала до сер. 1950-х.

Примечания

1

Первый камень будущего Еврейского университета в Иерусалиме на горе Скопус был заложен летом 1918 г., но открыть университет удалось лишь в 1925 г. Начало работы Еврейского университета было положено тремя небольшими научно-исследовательскими институтами: по иудаике, химии и микробиологии. Преподавание велось на иврите. В 1925 г. университету была передана Еврейская национальная библиотека (её ядром послужила основанная в 1892 г. библиотека «Бней-Брит», а в 1895 г. фонд значительно пополнился благодаря библиотеке И. Хазановича – об этом Шолем пишет в посл. главе, см. с. 347, 348). Библиотека получила название «Еврейская национальная и университетская библиотека» (в наст. время – Национальная библиотека Израиля; до 1929 г. она оставалась на улице Бней-Брит, затем переехала в новый корпус университета). В 1923–1925 гг. Шолем возглавлял отдел евр. книги Еврейской национальной библиотеки, а с 1925 г. начал читать в университете курс каббалы и евр. мистики.

2

То есть в кон. 1820-х – нач. 1830-х гг.

3

В семье Артура и Бетти Шолем было 4 сына: Райнхольд (р. 1891), Эрих (р. 1893), Вернер (р. 1895) и Герхард (Гершом; р. 1897). Старший, Рейнхард, после Второй мировой войны оказался в Австралии, где и прожил последние 40 лет своей жизни, до 1985 г.

4

Имеется в виду первая синагога в Шарлоттенбурге. Синагога была построена средствами евр. общины на месте, который предоставил Герман Хирш, снеся принадлежавший ему дом. Открыта в 1890 г. Синагога Шарлоттенбурга была реформистской. Разрушена во время погромов 1938 г. Сейчас на этом месте установлена мемориальная доска.

5

Нееврейские радости (идиш); слово «гой» в данном контексте обозначает нееврея.

6

Бедняга, сердешный (идиш).

7

Большая синагога (или второе название, в противовес Старой синагоге (см. примеч. 24) – Новая синагога) была построена в сер. XIX в., так как евр. община Берлина неуклонно росла, гл. образом благодаря иммигрантам, и уже не умещалась в Старой синагоге. В здании проводились публичные концерты. Новой синагоге удалось пережить Хрустальную ночь, но во время Второй мировой войны она понесла существенные утраты. В начале 1990-х гг. восстановлена.

8

Автор вспоминает факсимильное издание атласа Андреэ Бенинкаса – картографический шедевр конца XV в., который включал 5 крупномасштабных карт, выполненных с необыкновенной тщательностью.

9

См. примеч. 3.

10

“Israelitische Wochenschrift” [ «Еврейский еженедельник» – нем.] – журнал, выступавший против радикальных течений в еврействе, выходил в Берлине в 1894–1906 гг., из которых 8 лет его гл. редактором был Макс Клаузнер.

11

Здесь – товаром, продуктом (лат.).

12

Основная нем. энциклопедия, названная по имени своего издателя, Иосифа Мейера (1796–1856). Первое издание (1839–1855) включало 52 тома. У Шолема идёт речь о 6-м двадцатитомном издании энциклопедии (1902–1908). Именно это издание вышло самым большим тиражом из всех изданий энциклопедии.

13

В семье М. А. Клаузнера было четыре дочери: Ирма (1874 г. р., изучала медицину), Гертруда (1877 г. р., стала учителем), Джудит (1878 г. р., художница), Эдит (1879 г. р., стала одной из первых женщин-судей в Германии).

14

Здесь и далее курсивом выделены понятия, не единожды встречающиеся в тексте, которые мы поместили в раздел «Глоссарий».

15

“Die Welt” [ «Мир» – нем.] – еженедельная газета, основанная Т. Герцлем в 1897 г. Кроме информации о сионист. движении и проблемах в евр. поселениях Палестины, газета освещала культурные события.

16

«Бар-Кохба» открылся в Берлине в 1897 г. как один из гимнастических клубов межд. евр. спорт. организации «Маккаби». Именно этот клуб инициировал выпуск первого спорт. период. издания. В 1903 г., на IV Сионистском конгрессе в Базеле среди 35 выдающихся гимнастов различных евр. гимнаст. клубов Европы, участвующих в показательном выступлении, был и Теобальд Шолем.

17

Эта формула прозвучала в речи М. Нордау (1849–1923), врача и писателя, одного из лидеров сионизма, на Втором сионистском конгрессе (Базель, 1898). В ней нашла отражение идея культивирования умственной и физической силы, необходимой, по мнению докладчика, для возрождения евр. народа.

18

Речь идёт о нем. офицере и педагоге Фридрихе Людвиге Яне (1778–1852). Он основал несколько спорт. обществ и целью своей жизни видел поднятие духа нации путём развития физических способностей.

19

“Zeitschrift für die Geschichte der Juden in Deutschland” [ «Журнал по истории евреев в Германии» – нем.] – ежеквартальное издание, выходившее в 1887–1892 гг.

20

Вероятно, имеется в виду позиция, изложенная В. Зомбартом в книге “Die Zukunft der Juden” [«Будущее евреев»], 1912.

21

В 1946 г. Шолем как представитель Еврейского университета в Иерусалиме посетил ряд стран Европы, в том числе и Германию. Целью поездки было найти конфискованные национал-социалистами книжные собрания. О посещении Германии в 1949 г. – см. с. 278.

22

“Neue Rundschau” [ «Новое обозрение» – нем.] – ежеквартальный лит. журнал, основанный в 1890 г. Одно из старейших, с непрерывной историей, изданий Европы.

23

“Sozialistische Monatsheften” [ «Социалистический ежемесячник» – нем.] – журнал, выходивший в Берлине в 1897–1933 гг. силами его издателя-редактора Иосифа Блоха, который предоставлял возможность высказываться по полит. вопросам разным бурж. партиям, но по эконом. вопросам давал слово, в первую очередь, рабочим движениям.

24

Вы полюбите меня, когда меня не будет рядом, и напишете мне об этом (фр.).

25

На самом деле М. Бароль родился в Литве.

26

Термин нем. педагога-реформатора Густава Винекена (1875–1964), автора термина «молодёжная культура». Под влиянием идей Винекена в Германии начала века возникло “ Jugendbewegung” [Молодёжное движение]. Последователи движения, молодые люди из семей среднего класса, стремились уйти от жизни в мегаполисах к естественной жизни на природе.

27

Библиотека была учреждена по решению собрания евр. общины Берлина. Открылась для читателей в 1902 г., находилась на одной улице с Новой синагогой (см. примеч. 5). Существенное влияние на её концепцию и формирование оказал возглавлявший библиотеку почти два десятилетия раввин и историк Мориц Штерн. Он придерживался принципа амер. публичной библиотеки, т. е. совмещал популярные и научные издания. С приходом к власти нацистов библиотека была закрыта, книжный фонд изъят и по большей части утерян. В 1974 году на старом месте на Ораниенбургер-штрассе была вновь открыта Еврейская библиотека.

28

«Накрытый стол» (ивр.) – составленный в XVI в. испанским раввином Йосефом Каро комплекс практических религиозных предписаний, диктуемых иудейским законом.

29

Молитвенник «Уста истины» (ивр.).

30

Здесь автор вспоминает синагогу, построенную в 1890-х для евр. общины Кройцберга. Во время Хрустальной ночи пострадал только интерьер, но зимой 1945-го в результате авианалётов зданию был причинён существенный ущерб, а в 1956 г. оно было снесено.

31

Это название Старая синагога получила только после строительства Новой синагоги (см. примеч. 5. До этого же она называлась Большой, так как до её открытия в самом начале XVIII в. в Берлине были только маленькие частные синагоги. В сер. XIX в. здание было существенно перестроено. Старая синагога, также как и Новая, пережила Хрустальную ночь, но была полностью разрушена в 1942 г.

32

Композитор и исследователь синагогальной музыки Арон Фридман (1855–1923; выходец из Польши, приехал в Германию 20-летним юношей) прослужил кантором в Старой синагоге в Берлине с 1882 по1923. В 1907 г. получил звание «Королевского кантора».

33

Луи Левандовски (1821–1894) был первым евреем, которому было разрешено посещать школу при Берлинской академии. После её окончания он был назначен в 1840 г. хормейстером Старой синагоги (см. примеч. 24), а с конца 1860-х – регентом Новой синагоги. Композитор был сторонником коллективного пения во время синагогальной службы, а наличие органа существенно облегчало эту задачу. Во многом благодаря его сочинениям присутствие органа в синагогах стало привычным явлением.

34

Здесь автор вспоминает о книжном магазине на Ное Фридрихштрассе, 61–63. Лавка “Nathansen & Lamm” была открыта в 1903 г. Луисом Ламмом и Бернхардом Натансеном. С 1905 г. Ламм – единственный владелец, под его началом магазин стал специализироваться на иудаике. Постепенно лавка превратилась в один из культурных центов Берлина, место встречи книголюбов. Один из важнейших издательских проектов Ламма – “Bibliotheca Judaica”. В 1934 г. книжный магазин вместе с владельцем переехал в Амстердам.

35

Раби Шимшон Гирш (1808–1888), осознавая возможность полной ассимиляции евреев в Германии, вёл огромную просветительскую работу для способствования возрождению евр. жизни: организовывал школы, издавал журналы, выпускал тексты по иудаизму с обширными комментариями, обращёнными не к специалистам, а к «сомневающимся». Пять томов Торы, над переводом которой на нем. язык и комментариями он работал много лет, выходили в течение 10 лет; последний том вышел в 1878 г.

36

Уступив настояниям Вернера, родители забрали его из школы в Вольфенбюттеле, не дожидаясь получения им аттестата о среднем образовании, и перевезли его в Берлин.

37

“Vorwärts!” [ «Вперёд!» – нем.] – газета Социал-демократ. партии Германии. С 1891 г. выходила ежедневно.

38

Здесь автор использует нем. слово [die Presse], употребляемое для слегка насмешливого обозначения частной школы, которая в ускоренном порядке готовит слабых учеников к аттестационному экзамену. – Примеч. перев.

39

См. примеч. 3.

40

Полит. деятель будущего Израиля Иосиф Барац (1890–1968) приехал в Палестину из Бессарабии в 1905 г. Вместе с десятком мужчин и двумя женщинами основал в 1910 г. на берегу озера Кинерет первый кибуц – Дгания. Его сын стал первым ребёнком, родившимся в кибуце.

41

Мартин Бубер (1878–1965) родился в Галиции, а его юность прошла в Лемберге (Львов.)

42

В данном случае автора подвела память. Ежемесячник “Der Anfang” [ «Начало» – нем.] выходил в 1913–1914 гг. под редакцией Г. Барбизона и З. Бернфельда, а Г. Винекен (см. примеч. 21) выпускал журнал для юношества “Der neue Anfang” [ «Новое начало»] (1919–1920), в целом следовавший программе своего предшественника.

43

Ср.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы. М.: Grundrisse. 2014. C. 17–19.

44

Оба писателя родились в Галиции: К. Францоз – в Чорткове (жил там первые 10 лет своей жизни), Ш. Агнон – в Бучаче (до 18 лет).

45

Залман (Шазар) Рубашов (1889–1974) – писатель и общ. деятель, третий президент Израиля (1963–1973). Родился в Минской губернии, учился в Петербурге на курсах барона Гинцбурга (см. примеч. 60), в 1912 г. приехал учиться в Германию. В 1924 г. переселился в Эрец-Исраэль, где и «гебраизировал» свою фамилию, составив её из собственных инициалов (Шнеер-Залман Рубашов). Подробнее о Рубашове Шолем пишет в главе «Пансион Штрук».

46

Лев. 19, 16. Синод перевод: «Не восставай на жизнь ближнего твоего». Шолем приводит в тексте перевод М. Бубера: “Stehe nicht still bei dem Blut deines Nächsten!”

47

Народ (ивр.). В наст. время – нееврей.

48

Раши – акроним рабби Шломо Ицхаки (1040–1105), духовный лидер евреев Франции. В течение жизни ему удалось написать комментарии практически ко всем трактатам Талмуда и ко всему Танаху.

49

«Зоар», «Сефер ха-заохар» [ «Книга (свиток) сияния» (арам.)] – лит. памятник евр. народа на арам. языке, комментирующий Пятикнижие в мистическом ключе. Основной источник каббалы. Авторство приписывается палест. раввину Шимону бар-Йохаему (II в.).

50

Сборник самых необходимых в повседневной жизни правил для иудея, составленный раввином Шломо Ганцфридом (1804–1888); впервые вышел в 1864 г., книга выдержала 14 прижизненных изданий автора. По сути – это сокращённая версия свода «Шулхан арух» (см. примеч. на с. 76).

51

Берл. раввинская семинария была создана раввином-просветителем А. Гильдесхаймером (1820–1889) в 1873 г. Помимо традиционных дисциплин будущие раввины в этой семинарии изучали и достижения европейской культуры.

52

Буквально – «вечерний раввин» или «вечер раввина» (ивр.); выражение ассоциируется с бытовым приветствием «Эрев тов» («Добрый вечер»).

53

«Бейт-Яаков», [ «Дом Яакова» – ивр.] – основанная Сарой Шенирер в Кракове в 1917 г. сеть школ для начального и среднего образования девочек из евр. семей, которая давала одновременно религ. и светское образование. Программу для этих школ разработал Лео Дойчлендер. В дальнейшем эта система получила распространение в Израиле и США.

54

«Надежда», «Крепко держитесь за руку, братья» (начало стихотворения Х. Бялика), «Несите знамя к Сиону» (ивр.).

55

Букв. – селёдочный укротитель [der Heringsbдndiger].

56

Речь идёт об издании 1900 г. работы нем. философа Альберта Швенглера (1819–1857) “Geschichte der Philosophie im Umriß” [Общая история философии; первое изд. – 1848]. Это руководство по истории философии долгое время считалось образцом по ясности и краткости изложения, было переведено на множество языков, не единожды переиздавалось.

57

Я – еврей (лат.).

58

Автор вспоминает кн.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы.

59

“Der Neuer Merkur” [ «Новый Меркурий» – нем.] – лит. – полит. журнал, выходивший в Берлине в 1914–1920-е гг. Одним из соучредителей и редактором которого был Эфраим Фриш.

60

Нем. политик Габриэль Рисер (1806–1863) в 30-е годы XIX в. основал периодическое издание под названием “Der Jude”, которое заимствовал М. Бубер для своего журнала.

61

«Средние ворота» (ивр.) – название отражает, что это второй из трёх посвящённых гражданскому праву трактатов, входящих в Мишну.

62

«Новая гимназия» была открыта в 1937 г.; Т. Халле стала первым и многолетним её директором.

63

Этот план не был реализован.

64

Цитату из письма Ф. Бауэр к Ф. Кафке приводим в пер. А. Ярина.

65

“Der jüngste Tag” [ «Судный день» – нем.] – сборники поэзии и экспрессионистической литературы, выходившие в 1913–1921 гг. в Германии.

66

«Выбери жизнь. Библейский призыв к восстанию».

67

«Тело Бога. Первые шаги к антитеологии».

68

«Эзра» – основанная в 1901 г. благотворительная организация, которая настаивала, чтоб преподавание в Эрец-Исраэль велось на нем. языке.

69

Nili – евр. антитурецкая разведывательная служба, действовавшая во время Первой мировой войны в Эрец-Исраэль. Название – акроним цитаты из Библии (Первая книга Самуила, 15:29): «И не скажет неправды Верный Израилев».

70

См. примеч. 37.

71

Хаим Аарон Крупник (1888–1942), экономист и издатель. В 1921 г. в Берлине вместе с Х. Бяликом основал издательства «Двир». К сер. 1920-х переселился в Палестину. Преподавал экономику в Технионе (Хайфа) и был его секретарём с 1926 г. и до конца жизни.

72

“Solel Boneh” – палест. строительная компания, основы которой были заложены в 1920. Главные пайщики – Исполком Сионистской организации и Сохнут (с 1929 г.). Крупнейший подрядчик в сфере жилого и промышленного строительства Эрец-Исраэль. В преобразованном виде компания осуществляла многие нац. проекты и после появления Израиля.

73

Моше Эльяху Жерненский (1883–1949) учился в иешивах пригорода Ковно (Каунас). После учёбы преподавал иврит, в частности – в Одессе. Начал учиться в Сорбонне, но учёба была прервана Первой мировой войной, начало которой застало Жерненского в Берлине, где он проводил лето. В Германии Жерненский занимался журналистикой и переводами («Братья Карамазовы» – среди его переводов). С 1934 г. жил в Эрец-Исраэль.

74

Декларация Бальфура – официальное письмо министра иностранных дел Великобритании А. Бальфура к представителю брит. евр. общины лорду Ротшильду, датированное осенью 1917 г., в котором зафиксировано доброжелательное отношение правительства к сионистским устремлениям евреев, «к восстановлению национального очага для евр. народа в Палестине» и говорится об оказании всяческой помощи для скорейшего достижения этой цели. Декларация была утверждена весной 1920 г., а в 1922 г. включена в текст мандата Великобритании на Палестину.

75

Зима 1916/17 гг., в которую брюква, основной корм скота, заменила населению привычные картофель и хлеб. Голод в Германии был вызван неурожаями в Первую мировую войну и морской блокадой со стороны Великобритании (Германия была крупнейшим в мире импортёром продуктов сельского хозяйства).

76

Машинопись романа А. Kёстлера на нем. языке носила предварительное название «Rubaschow». Но впервые роман был напечатан на англ. яз. под названием «Darkness at Noon».

77

Еврейская академия (Институт еврейских знаний; Курсы востоковедения барона Д. Гинцбурга) была открыта в 1907 г. ориенталистом бароном Давидом Гинцбургом (1857–1910) в Петербурге (занятия начались в 1908 г.). Д. Гинцбург был первым ректором Академии, читал несколько курсов (Талмуд., араб. литературы, семит. языкознание, среднев. философия).

78

Рахель Кацнельсон (1885–1975) родилась в Минской губернии. После окончания курсов барона Д. Гинцбурга училась в Академии иудаики в Берлине. В 1912 г. эмигрировала в Эрец-Исраэль.

79

О возникновении псевдонима З. Рубашова см. примеч. 37.

80

“Jüdische Verlag” [ «Еврейское издательство» – нем.] – издательство, занимающееся популяризацией евр. культуры на нем. языке. Существовало в 1902–1938 гг.

81

Речь идёт о Иехошуа Радлере-Фельдмане (псевдоним – Рабби Биньямин; 1880–1957), писателе и общ. деятеле.

82

Публицист и критик Александр Хашин (1886–1939) вернулся в Россию в 1924 г. Редактировал в Москве газету «Дер Эмес» [ «Правда» – идиш]. Был репрессирован.

83

Виктор Якобсон (1867–1935) отвечал в комитете за связь сионистов с араб. полит. деятелями.

84

“Die Arbeit” [ «Работа» – нем.] – ежемесячная газета сионист. Движения «Ха-Поэль ха-Цаир» (см. «Глоссарий»).

85

Здесь и в далее мы не приводим более длинные отрывки на иврите, которые Шолем перенёс из своей речи «Агнон в Германии» в нем. версию автобиографии. – Примеч. нем. издания (Suhrkamp Verlag 1977).

86

Псевдоним (фр.).

87

Книга, созданная по мнению большинства специалистов не ранее XIII в., представляет собой сборник эзотерич. текстов разных авторов. Известно несколько рукописных списков, состоящих из отдельных трактатов, в которых изложены ангелология, заклинания, методики создания амулетов, анализ смысла слов на основе количества букв, в них входящих, и пр.

88

Имеется в виду историк и переводчик Якобе Нафтали Симхони (1884–1926), автор учебника евр. истории. Среди переводов на иврит – труды Иосифа Флавия.

89

Барух Крупник (Кару; 1889–1972), переводчик и лексикограф. Как и З. Рубашов, учился на Курсах востоковедения Д. Гинцбурга (см. примеч. 61). Выходец из Винницкой обл. в годы Первой мировой войны оказался в Берлине, где в конце 1920-х вошёл в редакционный совет «Эшкол», евр. энциклопедии на иврите. Ему принадлежит перевод на иврит широчайшего спектра авторов – от К. Маркса до Ч. Диккенса.

90

Иехиэль Вайнберг в то время был раввином небольшой общины выходцев из Восточной Европы, которая обосновалась в районе Шарлоттенбург. Современники вспоминают, что он охотно посещал «Клуб иврита». В описываемую пору тесно общался не только с Рубашовым, но и с Агноном (даже был раввином на его свадьбе). Какое-то время проживал в пансионе Штрук.

91

Весной 1918 г. перевод на нем. язык «Истории писца Торы» появился в журнале “Der Jude” (см.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы. C. 121).

92

Вероятно, Шолем имел в виду работу Г. Когена «Логика чистого знания» [Logik der reinen Erkenntnis].

93

Альфреда Керр (1867–1948), театр. критик, писатель.

94

Меа Шеарим, основанный первыми поселенцами ещё в 1880-х, – один из старейших районов западного Иерусалима. Первоначально был смешанным светско-религ. районом, но к 1960-м превратился в ультраортодоксальный.

95

Концерн «Карл Цейсс – Йена», занимающийся производством точной оптики и стекла, вырос из небольшой оптической мастерской, открытой в сер. XIX в. в Йене нем. оптиком-механиком Карлом Цейссом (1816–1888). К. Цейсс в 1880-х предложил сотрудничество молодому физику Эрнсту Аббе (1840–1905) – будущему создателю теории формирования изображений в микроскопе. После смерти Цейса фабрика, руководимая Э. Аббе, объединилась с заводом по производству стекла и превратилась в градообразующее предприятие Йены.

96

Лени (Хелен) Чапски (в замужестве Хольцман; 1891–1968) родилась от брака наполовину немца, наполовину еврея и немки. Все восемь детей семьи воспитывались как христиане. После школы Хелена изучала изобр. искусство; получила диплом преподавателя рисования. В Йене, где Х. Чапски познакомилась с Шолемом, она давала частные уроки рисования. Судьба портрета, о котором идёт речь, неизвестна. Подробнее о полной драматизма жизни Хелены, в которой отразились сполна все невзгоды эпохи, см. её воспоминания: «Этот ребёнок должен жить»: Записки Хелене Хольцман. 1941–1944. М.: НЛО, 2006.

97

Подробнее об этом эпизоде см.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы. С. 40.

98

“Fackel” [ «Факел» – нем.] – сатирический журнал, издававшийся Карлом Краусом в 1899–1936 гг. Первоначально в нём публиковались ведущие писатели и художники (О. Уайльд, Г. Манн, Г. Тракль, А. Шёнберг, Э. Ласкер-Шюлер и др.). С 1911 г. Краус стал единственным его автором.

99

Речь идёт о раннем эссе В. Беньямина «“Идиот” Достоевского» (написано в 1917; опубл. в 1921). На русс. яз.: Беньямин В. Девять работ / Пер. С. Ромашко. М.: Рипол Классик, 2019.

100

Нем. поэт и революционер Эрнст Толлер (1803–1939) создал в Гейдельберге антивоенную организацию «Культурно-политический союз немецкой молодёжи».

101

Анатот – поселение в пустыне, рядом с Иерусалимом, жители которого упоминаются в Библии.

102

Здесь автор опять вспоминает кн.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы. В книге есть глава, которая так и называется: «В Швейцарии. 1918–1919».

103

Еврейская гимназия в Яффо, она же гимназия «Герцлия», была основана в 1905 г. в Яффо и стала первой в мире школой, где преподавание всех предметов велось на иврите. К 1909 г. гимназия переехала на улицу Герцля (Тель-Авив) – так возникло второе название. Преподаватель евр. языка и библиистики Б. Моссинсон работал в гимназии практически с её основания, а в 1912 г. стал её директором.

104

См. примеч. 27.

105

См. примеч. на с. 139.

106

«Бог, владыка вселенной» (арам.) – один из самых попул. гимнов субботней трапезы, написанный плодовитым поэтом и библ. комментатором И. М. бен Найара (1555–1625). Гимн положен на множество мелодий.

107

«Волшебная гора» – название санатория в Швейцарских Альпах для туберкулёзных больных в одноимённом романе Т. Манна.

108

Единственное произведение, ставшее бестселлером, нем. писательницы А. Гюнтер (1863–1911) впервые было опубликовано после смерти автора, в 1913 г. Сентиментальный роман бесконечно переиздавался огромными тиражами, заставлял плакать не одно поколение.

109

«Последний из праведников» – роман-хроника о жизни нем. семьи с XII в. до Холокоста, написанный в 1959 г. на франц. языке А. Шварц-Бартом (сын польских евреев, эмигрировавших во Францию до рождения писателя). В том же году была присуждена Гонкуровская премия. Роман был переведён на многие языки, в том числе и на русский (1978).

110

Шикарной, изысканной (нем.).

111

Философ и лингвист Хуго Бергман (1883–1975) учился в Праге и Берлине. Вместе с Ф. Кафкой – с которым вместе учился – принимал участие в сионист. движении «Ха-Поэль ха-Цаир». В 1919 г. переехал в Лондон, а в 1920 г. эмигрировал в Палестину, где стал профессором Еврейского университета в Иерусалиме (см. примеч. 1).

112

Биохимик и полит. деятель, первый президент Израиля Хаим Вейцман (1874–1952) получил образование в Германии. Переехав в Англию, познакомился с лордом Бальфуром. Роль Вейцмана в принятии Деклорации Бальфура (см. примеч. 47) делает его одним из самых популярных сионист. лидеров. В 1918 г. принимает участие в церемонии закладки камня Еврейского университета (см. примеч. 1). В 1920–1931 гг. – председатель Сионистской организации.

113

Речь идёт о Шломе Рабиновиче (1801–1866), выдающемся хасидском раввине Польши XIX в., благодаря которому, небольшой польский городок Радомско (Радомск) превратился в центр хасидизма.

114

Здесь автор вспоминает «Рассказы раби Нахмана» и «Легеду о Бааль-Шеме» (см. с. 91).

115

«Кетер Шев Тов» [ «Венец доброго имени» – ивр.] – краткие толкования Торы раввина Израэля Шем Баал Шем Това (1698–1760), евр. мистика, основателя хасидского иудаизма.

116

«При хаарец» [ «Плод земли» – ивр.] – текст основателя движения хасидизма в Белоруссии, а в последствии и в Палестине, раввина Менахема Менделя из Витебска (1730–1788).

117

«Рэшит хохма» [ «Начало мудрости» – ивр.] – сборник изречений из основополагающих текстов иудаизма, собранных палест. раввином-кабалистом Элией де Видасом (1518–1587).

118

Кина – причитания, скорбная песня, написанная по поводу какого-то бедственного события. Кинот оплакивали гибель евр. общин и отдельных людей.

119

Кина была написана рабби Меиром из Ротенбурга (1215–1293), который был свидетелем публичного сожжения Талмуда в Париже.

120

Венг. и совет. полит. деятель Бела Кун (1886–1938) родился в евр. семье.

121

Эц Хаим [ «Древо жизни» – ивр.] – гл. текст каббалиста и поэта Хаима бен Иосефа Витала (1543–1620), который служил одним из основных источников изучения каббалы.

122

Последнее сопротивление удалось подавить 5 мая 1919 г., а 1 мая в Мюнхен вошли правительственные войска.

123

“Fons Vitae” [ «Источник жизни» – лат.] – философ. труд евр. поэта и философа Шломо Ибн Габироля (1021–1058).

124

Вопрос о душе (лат.).

125

По всей видимости, семинар был посвящён одному из последних произведений Фомы Аквинского (1225–1274) «Дискуссионным вопросам о душе».

126

Неизвестная земля (лат.).

127

Кига Бахир [Книга сияния – ивр.] – одно из ранних произведений каббал. литературы (первое рукоп. издание – 1176 г.).

128

Именно с лекций Германа Когена (1842–1918) для Ф. Розенцвейга (1886–1929) началось, по сути, знакомство с евр. религ. философией. Программная работа «Время действовать» была написана Ф. Розенцвейгом в 1917 г. под впечатлением увиденной им жизни евреев Восточной Европы во время службы добровольцем на фронте Первой мировой войны. См. также о Когене и Розенцвейге замечательный фрагмент на с. 127, 128.

129

Книга вышла в 1921 г.

130

Шатёр Яакова (ивр.).

131

Строительство синагоги «Охель Яаков» было инициировано наиболее ортодоксальной частью евр. общины Мюнхена, которая не хотела принимать изменения, вносимые в ход богослужений. Среди прочего они отвергали хоровое пение и органную музыку. Поэтому появилась идея построить «собственную» синагогу. Синагога «Охель Яаков» открылась в 1902 г. Хайнрих Эрентрой (1854–1927) был раввином этой синагоги со дня открытия и до своей смерти. Синагога была разрушена в ноябрьские погромы 1938 г. Штахаус – неофиц. название центральной мюнх. площади Карлсплац.

132

«Тиккуней-Зоар» [ «Исправление Зоар» – ивр.] – один из основных текстов каббалы (1558 г. – первое издание).

133

См. также с. 191.

134

Берл. «Союз монистов» основал в 1906 г. нем. философ и естествоиспытатель Эрнст Генрих Геккель (1834–1919).

135

“Davar” [ «Слово» и одновременно «Дело», «Факт» – ивр.] – одна из старейших ежедн. газет Израиля.

136

В 1958 г. Тони Халле (1890–1964), которая также оказалась в Палестине (о ней см. выше с. 140), вышла замуж за Густава Штейншнейдера (1899–1981), предвидя, что её пенсия сможет хоть как-то облегчить ему дальнейшую жизнь.

137

Речь идёт о «Повести писца» (1919).

138

Также встречается название «Бездолье и провал»; довольно объёмный роман Й. Бреннера, вышедший в 1920 г.

139

Название этого одного из ранних небольших романов, который Й. Бреннер написал уже будучи в Палестине (1911), можно перевести и как «Туда-сюда».

140

«Услада дней» (ивр.) – средневековый анонимный трактат нач. XVIII в. о ритуальных обычаях, порядках проведения праздников, многим из которых следуют и сегодня.

141

Посёлок, основанный в 1884 г. в 30 км от будущего Тель-Авива.

142

Времена года, сезоны, по солнечному календарю (ивр.). Согласно галахическим представлениям, в каждый из природных сезонов к воде бывает приставлен отдельный ангел, охраняющий воду от зла и порчи со стороны тёмных сил. Вместе с тем в моменты, так сказать, смены караула ангелов возникают короткие промежутки времени, когда вода остаётся без присмотра. В эти моменты оберечь воду от дурных воздействий может любой железный предмет.

143

Величие, мудрость (ивр.). Здесь – высший духовный автортет, толкователь Торы и Талмуда. Респонсы (ответы) – жанр галахической литературы, объедияющий мнения гаонов по ключевым бытовым и законодательным вопросам, возникающим у правоверных евреев.

144

Зигмунд Фейхтвангер умер в 1916 г.

145

Один из членов богатейшего клана Сассунов, Давид Сассун (1880–1942), был страстным библиофилом и гебраистом. Ему удалось собрать тысячи редчайших книг, периодических изданий и рукописей, преимущественно восточного происхождения. Его сын Шломо Давид Сассун (1915–1885) расширил собрание отца. Часть ценных рукописей этого собрания была приобретена Национальной библиотекой Израиля и Израильским музеем в Иерусалиме.

146

Рахель Штраус (1880–1963) была первой женщиной, изучавшей медицину в Гейдельбергском университете. Активный участник феминистского и сионистского движений. Открыла в Мюнхене гинекологическую практику. Родила пять детей. После смерти мужа, адвоката Элиаса Штрауса, эмигрировала в сер. 1930-х в Палестину. Книга, которую упоминает Шолем, – «Мы жили в Германии. Воспоминания немецкой еврейки. 1880–1933» (Штутгарт, 1961).

147

В ранней работе Э. Блоха «Следы» (1930) устами рава Вормсера излагается идея о минимальном, почти неуловимом изменении, после которого наш мир станет иным: «Чтобы мир воцарился на земле, не следует уничтожать всякую вещь и потом начинать всё заново; нет, нужно лишь немного подвинуть эту чашку, или вон тот куст, или камень, и так всякую вещь. Но оттого, что это немногое столь трудно сделать, а меру его – столь трудно отыскать, люди осуществить такое в целом мире не способны, и к ним для этого придёт мессия» (цит. по кн.: Болдырев И. Время утопии: Проблематические основания и контексты философии Эрнста Блоха. М.: ВШЭ, 2012. С. 241).

148

Эмиль Хирш (1866–1954) после многолетней работы в книжных лавках (от продавца до партнёра) открыл в 1897 г. в Мюнхене собственный антикварный книжный магазин. В 1907 г. стал одним из основателей Мюнхенского общества друзей книги. С 1916 г. постоянно проводил аукционы, торгуя уникальными книгами и гравюрами. В 1938 г. Хиршу удалось эмигрировать в США, там он работал в книжном антикварном магазине на Мэдисон-авеню.

149

Книга «Разоблачённый иудаизм» нем. – австр. востоковеда Йоханна Эйзенменгера (1654–1704) оказала формирующее влияние на антисемитскую полемику и повлекла за собой множество юдофобских сочинений.

150

На самом деле двухтомник вышел в 1910 г. (München: C.B. Beck).

151

Речь идёт о Баварской государственной библиотеке, основанной в сер. XVI в. и ядром которой послужила приобретённая библиотека И. Видманштеттера (1505–1557), в которую входило, помимо печатных изданий, более трёхсот рукописей.

152

Виртуальный «Университет Мури» был «открыт» в 1918 г. в пору совместного пребывания В. Беньямина и Г. Шолема в городке Мури (30 км от Цюриха). Учредители развлекали друг друга сочинением устава учебного заведения, придумыванием лекций, обменом «учёных» записок и пр. «Университет» формировал воображаемую библиотеку, к книгам которой Беньямин сочинял аннотации. Как пишет Шолем: «Мы отводили душу последующие три-четыре года, давая выход нашему задору и подвергая осмеянию академическую рутину» (см. Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы. C. 103).

153

В четвёртую часть листа (лат.) – типографский термин, относящийся к печатным изданиям, страница которых 24,15 Ч 30,5 см.

154

«Книга Творения» (ивр.) – трактат, главная часть которого написана между III и VI вв. н. э.

155

Саломон Рейнах (1858–1932), франц. археолог, исследователь античности. Сделал значительные открытия как в археологии, так и в музейном деле. Разработанный им принцип иллюстрирования фотографиями каждого из памятников музея лёг в основу создания каталогов всех музеев и практикуется и в наши дни.

156

Гилберт Марри (1866–1957), англ. филолог, переводчик; профессор класс. литературы в Оксфорде. Автор исследований по древнегр. эпосу. Прославился также переводами Еврипида.

157

Аби Варбург (1866–1929), нем. историк искусства, культуролог. Из семьи крупного банкира. Уступил права наследования младшему брату в обмен на обещание последнего покупать все книги, которые потребуются А. Варбургу. В результате этой договорённости сформировалась фантастическая по ценности библиотека – скрупулёзно подобранные издания по истории культуры, – которая в дальнейшем превратилась в исследовательский центр. В 1933 г., уже после смерти Варбурга, библиотека была вывезена из его родного города Гамбурга в Лондон.

158

На самом деле Макс Хоркхаймер (1895–1973) возглавил возникший в 1923 г. Институт социальных исследований лишь в 1931 г., но являлся одним из активных его основателей. Наряду с ним к «первому поколению» этой школы принадлежат: Т. Адорно, Г. Маркузе, Э. Фромм, В. Беньямин, Л. Лёвенталь, Ф. Нейман, Ф. Поллок.

159

Оскар Гольдберг (1885–1953), нем. философ, врач. Настаивал на отказе от «просвещённого» иудаизма, видел в эмпирическом методе основу религ. опыта. Основатель берл. кружка «Философская группа». См. подробнее в кн.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы (см. ук. имён). Часть сведений из этой книги приводится далее (см. с. 301–307).

160

Брит. государственный деятель Эрнст Бевин (1881–1951) как член брит. военного кабинета (1941–1945) и министр иностранных дел (1945–1950) считал, что ничего нельзя делать против арабов на Ближнем Востоке, так как именно они составляют большинство на этой территории. Поэтому евреи должны продолжать жить в Европе и способствовать её развитию.

161

«Союз питомцев утреннего рассвета» (ивр.) – пер. Д.И. Выгодского.

162

Огни макифим – трансцендентные эманации Божественного света, которые одновременно пронизывают и обнимают собою каждое конечное существо.

163

Раввин Менахем Мендель Моргенштерн из Коцка (1787–1859) славился в равной степени, как талмудическими знаниями, так и меткими высказываниями. Последние 20 лет жизни провёл в полном уединении. Все свои многочисленные рукописи сжёг перед смертью. Сохранились лишь яркие воспоминания его последователей и собранные ими афоризмы учителя.

164

Артур Авалон – псевдоним англ. востоковеда Джона Вудроффа (1865–1936). Именно он познакомил западный мир с первоисточниками эзотерических традиций индуизма, опубликовав часть из них, в том числе – в собственном переводе.

165

Элифас Леви – лит. псевдоним фр. оккультиста Альфонас-Луи Констана (1810–1975), о котором речь идёт через несколько предложений.

166

Ошибка памяти Г. Шолема, вполне понятная при описании столь давних событий. Одно из первых полит. кабаре в Германии «Одиннадцать палачей» во время пребывания автора в Мюнхене не работало уже без малого двадцать лет.

167

Организация, созданная в 1913 г. с целью координации молодёжных движений Вильгельмовской Германии, желающих самостоятельно формировать свою культуру, свободную от надзора взрослых. Была частью более широкого движения – «Перелётные птицы».

168

Речь идёт о нем. математике Альфреде Прингсхайме (1850–1941). Шолем уже его упоминал на с. 237.

169

Г. Шолем посвятил евр. мыслителю и каббалисту Аврааму Абулафии (1240–1291) 4-ю главу – глава называется «Авраам Абулафия и учение профетической каббалы» – книги «Основные течения еврейской мистики» (1941). В ней же автор сравнивает основные произведения Абулафии с книгой «Зоар».

170

Имру аль-Кайс, араб. поэт VI в., автор самого известного сборника касыд – особой поэтической формы, отличающейся большим объёмом и однозвучной рифмовкой.

171

См. примеч. 106.

172

Евр. община в тосканском городе Ливорно славилась учёностью и состоятельностью. В сер. XVII в. здесь была создана типография для печати книг на иврите, а в самом начале XVIII в. учреждена и ещё одна типография. Из этих двух типографий вышло немалое количество каббалистических текстов.

173

Исправление, исправление мира (ивр.) – одно из понятий каббалы; процесс космического восстановления того, что было приведено в расстройство катастрофой, последовавшей после сотворения мира.

174

У автора нет кавычек, но очевидная цитата. Ср.: «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание – как древо жизни» (Притчи, 13:12).

175

О педагоге Эрнсте Симоне (1900–1988) автор подробно рассказывает в следующей главе (см. с. 313, 314).

176

См. примеч. 104.

177

Типография, возникшая ещё в сер. XIX в. в Лейпциге, находящаяся в руках одной семьи – её фамилия отражена в названии. К нач. XX в. по набору шрифтов с ней мало кто мог соперничать. Типография специализировалась на научных работах и на книгах с высокими требованиями к дизайну. Эти качества заставляли выбирать именно эту типографию такие издательства, как “Insel”, издательства Э. Ровольта, К. Вольфа и мн. др.

178

Хасдай Крескас – лидер испанского еврейства XIV в. «Свет Господень» (опубл. в 1555 г.) – наиболее известный его труд, которому он посвятил последние 10 лет своей жизни. В трактате содержится критика многих концепций Аристотеля. Несмотря на то что работа написана в традициях рационалистической философии, в ней заметно влияние каббалы. Влияние «Света Господня» заметно во многих работах учёных следующих поколений, от Дж. Бруно до Б. Спинозы.

179

Двухтомный труд“ Kabbala Denudata” [Открытая Каббала] нем. философа, христ. мистика и поэта Х. Кнорра фон Розенрота (1636–1689) содержит обзор первоисточников каббалы, переведённых на латынь. Работа имела исключительное влияние в мистических кругах вплоть до нач. ХХ в. Позднее Г. Шолем об авторе этого трактата напишет: «…в течение своей жизни он зарекомендовал себя как наиболее глубокий и мудрый христианский исследователь Каббалы» (Scholem G. Kabbalah. Jerusalem, 1974. S. 416). Кнор ф. Розентрот был одним из активных приверженцев идеи о Божественном происхождении евр. языка.

180

«Беер маим хаим» [ «Колодец живой воды» – ивр.] – труд итал. талмудиста и каббалиста XVI в. Хаима ди Боццоло.

181

Документ, акт (ивр.) – часть Гемары, посвящённая оформлению развода.

182

Книга “Кетем пас” была написана раввином Шимоном Лави (1486–1585). Он был родом из Испании, но в результате изгнания Лави оказался в Марокко, где изучал Тору и каббалу. В дальнейшем он оказался в Ливии. Известен не только своим комментарием к «Зоару», но и гимном, который состоит из десяти строф, каждая из которых начинается со слов «Бар Йохай»; начальные слова гимна – «Бар Йохай, ты помазан, ты прославлен». Песня описывает путь мудреца Симеона бар Йохая к постижению «высшей тайны».

183

Ойген Тойблер (1879–1953) основал общий Архив евреев Германии, издавал его журнал. Он же инициировал создание Академии иудаики и был руководителем её исследовательского института (1919–1922), куда привлёк молодых учёных, среди которых была и его будущая жена Сельма Штерн (о ней Шолем пишет ниже). После 1922 г. он преподавал в Цюрихском (с 1922) и Гейдельбергском (с 1925) университетах. С 1941 г. жил и работал в США.

184

Делегаты Независимой социал-демократ. партии Германии участвовали во 2-м Всемирном конгрессе Коминтерна (Москва – Петроград, июль – август 1920), на котором и были официально приняты условия вступления в него (21 условие). С этими условиями была согласна только часть делегатов НСДП. После горячих споров на съезде партии (Галле, октябрь 1920) было принято решение о вступлении в Интернационал (237 голосов – за, 156 – против). В результате НСДП раскололась. Бо2льшая часть её объединилась с КПГ, образовав Объединённую Коммунистическую партию Германии.

185

Карл Радек (1885–1939) – член Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) в 1920–1924 гг. Абрам Гуральский (Хейфец; 1890–1960) был представителем ИККИ в Германии в 1919–1921 гг.

186

См. примеч. 130. Здесь Шолем ошибается в годах жизни О. Гольдберга.

187

См. примеч. 78.

188

Самаэль – великий злой дух, демон смерти (согласно иудейской этимологии, sam яд + el бог). В некоторых изводах мистической традиции владыка преисподней и хаоса.

189

См. с. 109.

190

Речь идёт о смысловой перекличке двух слов на иврите: «омер» – говорит, «маггид» – проповедник, рассказчик.

191

См. с. 184.

192

Целью образованной в 1920 г. Розенцвейгом семинарии было изучение евр. культуры, образа жизни. В её работе принимали активное участие раввин Н. Нобель, М. Бубер, Э. Фромм.

193

Моше Змора (1888–1961) был основателем и директором первой школы в Берлине, где преподавание велось на иврите. В 1922 г. репатриировался с женой в Палестину. Жил в Иерусалиме по соседству с Шолемом в первые годы его эмиграции.

194

Прит. 30:18–19: «Три вещи непостижимы для меня, и четырёх я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице».

195

Историк и знаток вост. языков Арон Фрейман (1871–1948) стал заведующим отдела иврита Городской библиотеки во Франкфурте-на-Майне в 1897 г. В 1933 г. вынужден был уйти в отставку. В 1938 г. иммигрировал в США, где работал в Нью-Йоркской публичной библиотеке.

196

Здесь речь идёт о Морице Штейншнейдере (1816–1907) – см. с. 247. Ему принадлежат описания евр. рукописей библиотек Германии, обладающих самыми значительными их собраниями.

197

Меценат Абрахам Мерцбахер (1812–1885) спонсировал научное издание Талмуда в 16 томах (1868–1897). Его обширное собрание евр. книг (около 6 тыс.) вошло во Франкфуртскую городскую библиотеку в 1903 г.

198

Фрида Райхман была первой супругой Э. Фромма, друга Ш. Агнона – мужа Эстер Маркс. В то же время Ф. Райхман являлась кузиной для брата и сестры Мозес и Эстер Маркс.

199

<Напечатано> здесь, в Хомбурге-фор-дер-Хёэ (ивр.).

200

Педагог и просветитель Шошана Персиц (1893–1969) открыла вместе со своим мужем в Москве в 1917 г. издательство «Омманут» [ «Искусство» – ивр.], которое выпускало учебные пособия и классическую литературу для юношества на иврите. В 1918 г. издательство переехало в Одессу, а в 1920-м – в Хомбург.

201

Этот неопубликованный роман Ш. Агнона сгорел в 1924 г. во время пожара в его доме; в результате этого пожара Агнон лишился немалого числа рукописей и ценной библиотеки.

202

«Эц Хаим» [ «Древо жизни» – ивр.] – книга, появившаяся в 1573 г., через год после смерти её автора, раввина Ицхака Лурия, благодаря записям его ученика.

203

В эту ночь праздника, связанного с дарованием евреям Торы, мужчины должны бодрствовать и изучать её тексты.

204

Миньян – необходимый кворум для совершения богослужения в иудаизме (не менее 10 взрослых мужчин).

205

В евр. общинах принято петь этот гимн во время вечерней молитвы «Встреча Субботы».

206

«Все обеты» (ивр.) – начальные слова молитвы, открывающей вечернюю службу Йом-Кипура. Эта молитва освобождает молящегося от предыдущих обетов.

207

Иешуа Гордон (р. 1887) – выпускник Колумбийского университета (Нью-Йорк), приехал в 1918 г. в Эрец-Исраэль как активный участник сионистского движения; возглавил отдел безопасности Еврейского агентства. Умер в возрасте 54 года от сердечного приступа.

208

«Запирание» (ивр.) – самая важная, заключительная молитва Йом-Кипура.

209

Книга вышла в 1922 г. (Berlin: Fischer).

210

В оригинале: “Die Klippen von Jaffa sind keine Metaffa”.

211

См. также с. 89, 90.

212

Главой семьи был Иехуда Рааб (1858–1948), который переехал в Палестину в 1876 г. Именно ему как самому молодому члену основателей будущего городка Петах-Тиква было предоставлено право прокладывания первой борозды (1878). В дальнейшем он стал старостой посёлка. Его сын Беньямин выпустил воспоминания отца «Первая борозда» (1956); дочь, Эстер стала первой израильской женщиной-поэтом.

213

Праздник кущей, он же – Суккот (кущи – ивр.), семидневный праздник в память о шалашах (кущах), в которых жили израильтяне после выхода из Египта. Приходится на осень и традиционно связан со сбором урожая.

214

Шарон – равнина центрального Израиля, примыкающая к Средиземному морю, между Кейсарией и Яффой.

215

Один из инициаторов возрождения нац. культуры на иврите, историк, лингвист и литературовед Иосеф Клаузнер (1874–1958) до переезда в Эрец-Исраэль (1919) был активным участником сионистского движения в России и Польше. Редактировал журнал «Ха-Шилоах» (см. «Глоссарий»). Когда открылся Еврейский университет (см. примеч. 1), возглавил кафедру литературы на иврите.

216

Хошана Рабба – последний день Суккота; ночь Хошана Рабба каббалисты проводят в молитвах и чтении священных текстов.

217

Лео Ари Майер (1895–1959) приехал в Эрец-Исраэль в 1921 г., уже имея докт. степень в области востоковедения. При мандатном правительстве работал библиотекарем Управления древностей, а с 1925 г. – преподаватель, а затем и профессор Еврейского университета в Иерусалиме. Искусство, археология и нумизматика стран Ближнего Востока – его гл. интересы.

218

Станиславов – ныне Ивано-Франковск, Украина.

219

«Языковая война» – конфликт в Эрец-Исраэль (1913) между сторонниками школьного преподавания на нем. языке и на иврите. «Эзра» (см. раздел «Глоссарий») была за преподавание на нем. языке, а представители Объединения еврейских учителей – за иврит.

220

Имеется в виду переход в 1922 г. территории истор. Палестины под мандат Великобритании.

221

Песах Хеврони (1888–1963) был первым коренным израильтянином, получившим степень доктора математики (Цюрихский ун-т, 1913); был первым, преподававшим математику на иврите (1913–1923). После отъезда в Вену на исследовательскую работу (1924–1928) вернулся вновь в Иерусалим и продолжил преподавательскую работу.

222

Один из основателей Тель-Авива, учёный и общ. деятель Артур Руппин (1876–1943) родился и жил до 1907 г. в Магдебурге. В 1908 г. решением Сионистского конгресса был направлен на постоянное проживание в Палестину, где он открыл отделение сионист. организации, целью которого было руководство евр. заселением Палестины.

223

Еврейская гимназия в Иерусалиме, она же гимназия «Рехавия» (по названию района, в который в дальнейшем переехала школа), была основана в 1909 г. и стала второй школой в Палестине (после гимназии «Герцлия», см. примеч. 85), где преподавание велось на иврите. С 1924 г. и до конца жизни (1943) директором гимназии был педагог и религ. деятель И. Могилевер.

224

Балдахин (ивр.) – полог, символизирующий дом, под которым стоит пара во время бракосочетания. Саму церемонию также называют хупой.

225

См. примеч. 158 и с. 315, 316.

226

Традиционное место заселения венгерских евреев, возникшее в 1891 г.

227

Элиэзер Бен-Йехуда (1858–1922) – человек, всю жизнь посвятивший возрождению иврита. Приехал в Палестину из Витебской обл. в 1881 г. Основал первое периодическое издание на иврите («Ха-цви»), создал «Комитет языка иврит» (был его председателем до конца жизни). В 1910 г. начал публикацию «Полного словаря древнего и современного иврита» (всего вышло 18 томов; последний – в 1959 г.) В 1922 г. усилиями Бен-Йехуда в Подмандатной Палестине иврит был провозглашён одним из трёх офиц. языков (наряду с арабским и английским).

228

Градостроитель Рихард Кауфман (1887–1958) приехал в Эрец-Исраэль в 1920 г., после работы в Германии и Норвегии. В 1920– 1930-е, когда закладывались основы архитектуры Израиля, Кауфман принимал активное участие в проектировании новых посёлков. Ориентируясь на араб. архитектуру и средневековые монастыри – с оглядкой на функциональные пространственные решения, освоенные им в Амстердаме, – создал будущий язык архитектуры страны, в высокой степени чувствительной к её климат. условиям.

229

Авраам Ицхак Коэн Кук (1865–1935) был назначен гл. раввином Иерусалима в 1919 г., а с 1921 г. был избран первым верховным ашкеназским раввином Эрец-Исраэль. При этом он расходился с большинством раввинов по ключевым вопросам, мечтал о создании обновлённой иешивы. В 1924 г. ему удалось основать такую иешиву в Иерусалиме, резко отличающуюся от традиционных.

230

Быт. 26, 12. На иврите слова со значением «ворота» и «мера, размер» омонимичны.

231

Комнатка, домик (идиш) – помещение, используемое для совместной евр. молитвы.

232

Речь идёт о периоде 1919–1923 гг., в течение которого в Землю Израильскую переселилось ок. 40 тыс. евреев. Этому способствовали Декларация Бальфура (1917; см. примеч. 58) и переход Палестины под управление Британской империей (1922–1948). Кибуц Мизра был основан в кон. 1923 г. на севере современного Израиля как раз иммигрантами третьей алии.

233

В 1920 г., вблизи кибуца Дгания (см. примеч. 32), был основан новый кибуц – Дгания-Бет («бет» – 2-я буква евр. алфавита; с того времени первый кибуц стал называться Дгания-Алеф).

234

Кибуц Бейт-Зера был основан ещё в 1921 г. репатриантами из Германии, но практически не имел возможности развития до 1927 г. (тогда он получил нынешний участок земли) – об этом пишет Шолем на с. 90.

235

Перед официальным открытием Еврейского университета (1925) арабы окружили чёрными флагами единственный на тот момент его корпус и объявили забастовку.

236

То есть Шолем хочет сказать, что так повелось с сер. XIX в. – школа им. Лемеля была открыта в 1858 г., а филантроп М. Монтефиоре посетил Палестину 7 раз – между 1827 и 1875 гг.

237

См. примеч. 189.

238

Израиль Мельман (1900–1989) – педагог и библиофил, обладатель крупнейшей в Израиле частной библиотеки (более 100 тыс. томов). После его смерти собрание было передано библиотеке Тель-Авивского университета.

239

Иегуда Лейб Фишман (1875–1962) – лидер сионист. движения, первый министр религии Израиля, один из авторов Декларации независимости Израиля. В течение всей жизни много и постоянно занимался литературной и издательской деятельностью.

240

Быт. 37:16: «Он сказал: я ищу братьев моих…»

241

Быт. 44:17: «Но Иосиф сказал: нет, я этого не сделаю; тот, в чьих руках нашлась чаша, будет мне рабом, а вы пойдите с миром к отцу вашему».

242

Молодая пара Тихо – Анна (1894–1980) и Альберт (1883–1960) – переселилась в Палестину в 1912 г. из Вены (в которой оба получили образование: Анна изучала живопись, Альберт – медицину). Через 2 года семья Тихо открыла первую в Иерусалиме офтальмологическую больницу (р-н Меа Шеарим). Дом Анны и Альберта Тихо стал местом встречи недавно репатриировавшейся интеллигенции. Альберт Тихо ещё при жизни превратился в легенду – он спас зрение многим жителям Иерусалима, богатым и бедным, независимо от религ. принадлежности. В 1924 г. семья перебралась в особняк XIX в. (центр Иерусалима); в наши дни здесь музей «Дом Тихо».

243

Доктор Моше Валлах (1866–1957) изучал медицину в университетах Германии. На собранные пожертвования купил участок земли в Иерусалиме, рядом со стенами Старого города, и построил больницу Шаарей-Цедек (открылась в 1902 г.). Валлах руководил этой больницей 45 лет, представлял современную медицину пациентам всех вероисповеданий, оказывал помощь неимущим. Позднее открыл единственное в Иерусалиме инфекционное отделение. Преданность своему делу сделала его известным и уважаемым человеком среди самых различных людей.

244

Якоб Исраэль де Хаан (1881–1924) родился и вырос в Нидерландах, изучал право, преподавал. На родине был известен как поэт и журналист. В 1910-х гг. стал интересоваться иудаизмом; переселился в Палестину, желая помогать осуществлению сионистских идей; работал там как корреспондент голл. и англ. период. изданий. Разочаровавшись в сионистском движении, перешёл на сторону антисионистской части. Его харизма и сила слова помогли расширить влияние изолированной группы единомышленников, установить связи с лидерами араб. нац. движения, с зарубежной полит. элитой. Такая полит. активность расценивалась как предательство со стороны сионистской части ишува. В 1924 г. Хаан был расстрелян у порога больницы Шаарей-Цедек.

245

Межд. конференц-центр в Иерусалиме, построенный в 1956 г.

246

Иегуда Яари (1900–1982), изр. писатель, писавший на иврите; гл. тема – трудности жизни евреев третьей алии. В 1926 г., оставив сельское хозяйство, поступил на работу в Еврейскую национальную и университетскую библиотеку (см. примеч. 1). После изучения библ. дела в США вернулся в нач. 1930-х в Эрец-Исраэль. И. Яари – брат А. Яари (см. с. 341).

247

«Наше сообщество» (ивр.).

248

Кошка (ивр.).

249

Автор перечисляет кибуцы Изреельской долины, которые были основаны иммигрантами третьей алии (1919–1923).

250

Речь идёт о письме Г. Шолема к В. Крафту от 17 дек. 1924.

251

Англ. адвокат сэр Дж. Хилл (1839–1914) был заядлым путешественником. С 1887 г. он стал ежегодно путешествовать по Палестине, а с 1899 г. – покупал там земли. В частности, ему принадлежало поместье на горе Скопус. Когда в 1911 г. адвокат заболел, то семья решила его продать. Участок земли на горе Скопус вызвал необходимые аллюзии у основателей Еврейского университета. Была произведена поэтапная покупка (детали обсудили до Первой мировой войны; продажа вступила в силу в 1918 г.)

252

Иехуда Леон Магнес (1877–1948) прибыл с семьей в Эрец-Исраэль в 1922 г. С 1923 г. возглавил подготовку открытия Еврейского университета в Иерусалиме; 1925–1948 – ректор университета (см. примеч. 1). Ещё до открытия университета основал Институт иудаики.

253

Юрист Луи Маршалл (1856–1929) и финансист Феликс Варбург (1871–1937; брат Аби Варбурга – см. примеч. 128) – центральные фигуры евр. амер. элиты; входят в число создателей в 1914 г. благотворительной организации, Американского объединённого еврейского комитета по распределению фондов. Ф. Варбург активно помогал развитию евр. поселений в Эрец-Исраэль, поддерживал Еврейский университет в Иерусалиме. Его жена, Фрида Варбург (1876–1958), активно участвовала в работе Общества американских друзей Университета.

254

«Эпизоды наследия и возрождения» (ивр.) – сборник избранных статей Г. Шолема.

255

Научный сотрудник (англ.).

256

Саул Адлер (1895–1966) получил в Великобритании учёную степень по тропической медицине (1921). По приглашению Х. Вейцмана приехал вместе с женой в 1923 г. в Палестину. Присоединился к штату только что открывшегося Еврейского университета в качестве ассистента на отделении микробиологии. В 1928 г. стал доцентом, а через год профессором паразитологии.

257

См. примеч. 1.

258

Книга пророка Исаии. 6: 4.

259

См. примеч. 160.

260

В действительности специфические интересы учёного раввина И. Лёва отразились в 4-томном труде.

261

Псалмы. 84:12.

Content

Гершом Шолем
От Берлина до Иерусалима. Воспоминания о моей юности

От издательства

I Происхождение, детство (1897–1910)

II Еврейская среда

III Еврейское пробуждение (1911–1914)

IV Студент в Берлине (1915–1916)

V Пансион Штрук (1917)

VI Йена (1917–1918)

VII Берн (1918–1919)

VIII Мюнхен (1919–1922)

IX Снова Берлин и Франкфурт (1922–1925)

X Иерусалим (1923–1925)

Глоссарий

Примечания