Габриэль Гарсиа Маркес

Скандал столетия

Gabriel Garcia Marquez EL ESCÁNDALO DEL SIGLO

Textos en prensa y revistas (1950–1984)

© Gabriel García Márquez, and Heirs of Gabriel García Márquez, 1981,1982, 1983, 1974–1995, 1991–1999

© Перевод. А. Богдановский, 2022

© Перевод. А. Миролюбова, 2022

© Перевод. О. Светлакова, 2022

© Перевод. Д. Синицына, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

От издателя

Габриэль Гарсиа Маркес не уставал повторять, что журналистика – «лучшее ремесло в мире», и считал себя скорее журналистом, чем писателем: «Я прежде всего журналист. Всю жизнь работал журналистом. И свои книги я писал как журналист, даже если это не бросается в глаза».

Настоящая подборка пятидесяти текстов, напечатанных в газетах и журналах с 1950 по 1984 год и взятых из монументальной «Публицистики» в пяти томах, собранной Жаком Жиларом[1], представляет читателям художественной прозы Гарсиа Маркеса плод его работы для прессы – работы, которую сам он всегда считал основополагающей для своего творчества в целом. Во многих из этих текстов читатели узнают авторский голос, увидят, как повествовательная манера рождалась внутри публицистики.

Желающие больше узнать об этой теме могут обратиться к антологиям Жилара, переизданным издательством Random House. В его предисловиях читатель найдет необыкновенно интересные и исчерпывающие пояснения, касающиеся истории и тем маркесовской публицистики. «Журналистика была для Гарсиа Маркеса прежде всего школой стиля, постижением оригинальной риторики», – пишет Жилар. В не предназначенном для продажи издании «Габо-журналист», опубликованном при поддержке Фонда новой ибероамериканской журналистики и Национального совета по культуре и искусству Мексики (CONACULTA), представлена иная подборка, составленная выдающимися коллегами-публицистами, а также подробная хронология сотрудничества Гарсиа Маркеса с прессой.

Некоторые рассказы автора предшествуют первым его газетным заметкам, но именно журналистика позволила молодому Гарсиа Маркесу прекратить учебу на юридическом факультете, начать писать для газет «Эль Универсаль» (Картахена) и «Эль Эральдо» (Барранкилья), а также отправиться в Европу в качестве корреспондента столичного издания «Эль Эспектадор» (после скандала, последовавшего за публикацией его первого большого репортажа о моряке, выжившем в кораблекрушении[2]). По возвращении, благодаря помощи друга и коллеги-журналиста Плинио Апулейо Мендосы, Гарсиа Маркес работал в венесуэльских изданиях «Элит» и «Моменто», а потом стал корреспондентом кубинского информационного агентства Пренса Латина в Нью-Йорке, где прожил несколько месяцев, после чего переехал с женой Мерседес и сыном Родриго в Мексику, где временно отказался от журналистской работы, чтобы с головой уйти в написание романа «Сто лет одиночества», предыстория которого прослеживается в одном из текстов настоящей антологии – «Дом Буэндиа». И хотя писательство в дальнейшем занимало большую часть его жизни, Гарсиа Маркес неизменно возвращался к любимой журналистике и даже основал шесть периодических изданий, в том числе «Альтернатива» и «Камбио». «Я хочу, чтобы меня помнили не как автора «Ста лет одиночества» или лауреата Нобелевской премии. Я хочу, чтобы меня помнили как основателя газеты», – писал он.

В качестве общего заглавия антологии – «Скандал столетия» – выбрано название ключевого репортажа, написанного в Риме и опубликованного в тринадцати сентябрьских номерах «Эль Эспектадор» в Боготе в 1955 году. В этих двух словах – и концентрированная броскость газетного заголовка, и присущая литературе склонность к гиперболе. А подзаголовок – и вовсе фирменный маркесовский шедевр: «Мертвая Вильма Монтези идет по свету».

Среди текстов антологии – заметки, колонки, комментарии, очерки, репортажи, аналитические статьи, портреты. Также читатель найдет здесь художественные тексты, публиковавшиеся в прессе и толстых журналах.

Выбор основывался на личных критериях и стремлении избежать любой академической, стилистической или исторической категоризации. Как читатель и издатель Гарсиа Маркеса, я выбрал тексты, в которых подспудно присутствует повествовательное напряжение между журналистикой и литературой, где швы реальности растягиваются под безудержным творческим натиском, и читателям вновь предстает Гарсиа Маркес в своей восхитительной ипостаси «рассказчика историй».

В художественной прозе Гарсиа Маркес тоже применял журналистские навыки, о чем сам говорил в интервью: «За этими книгами – столько разведывания, столько проверки фактов, исторической точности, верности событиям, что фактически это большие романизированные или фантастические репортажи, а методы изучения информации и фактов и обращения с ними всегда берутся из журналистики».

Читатель найдет в антологии юношеские газетные заметки, в которых начинающий автор пытается нащупать путь к художественному письму – это, например, открывающий книгу юмористический комментарий о президентском парикмахере, – ранние фрагменты, где впервые упоминаются Аракатака или семейство Буэндиа, римские очерки о гибели молодой итальянки, в предполагаемом убийстве которой замешана политическая и культурная элита страны; очерки, где автор пробует силы в жанре детективного повествования и светской хроники в духе феллиниевской «Сладкой жизни», репортажи с открытым вопросительным финалом о торговле женщинами между Парижем и Латинской Америкой, заметки, переосмысляющие «горячие» новости разных стран, размышления о писательском ремесле (таковы, в частности, многие колонки, написанные для «Эль Паис» на последнем и весьма плодотворном этапе в 1980-е годы) и десятки других текстов, где перед нами вновь появляется тот Гарсиа Маркес, по которому мы так скучаем. Перефразируя Жилара, это тексты «колумбийского журналиста, отпущенного в большой мир».

Я в неоплатном долгу перед Кармен Бальсельс и Клаудио Лопесом де Ламадридом, которые доверили мне как издателю этот проект. К тому времени я уже успел поработать с Гарсиа Маркесом над изданием его воспоминаний и часто навещал его в Педрегале[3], где мы вместе составляли книгу «Я здесь не для того, чтобы говорить речи». В долгу перед Мерседес, Родриго и Гонсало, чьи подсказки и советы помогали мне все те годы, что я читал и перечитывал тексты Гарсиа Маркеса. Я навечно благодарен им за их огромную щедрость. Наследие маркесовской публицистики, подборку которой вы найдете в этой книге, продолжает сегодня расширяться благодаря Фонду новой ибероамериканской журналистики имени Габриэля Гарсиа Маркеса под руководством Хайме Абельо. Фонд организует семинары и мастер-классы, ставшие прекрасной школой для сотен журналистов со всей планеты, и ежегодно присуждает профессиональную премию имени Гарсиа Маркеса. И наконец, больше всех я благодарен самому Габо за доверие к моей работе и, в особенности, за дружбу.

Кристобаль Пера

Президентский цирюльник

Несколько дней назад в правительственной газете появился портрет Его Превосходительства сеньора Президента Республики, Мариано Оспины Переса, на церемонии открытия пункта прямой телефонной связи между Боготой и Медельином. Глава исполнительной власти был окружен на снимке десятком телефонных аппаратов; казалось, что именно они причина его серьезного, сосредоточенного и озабоченного вида. Хороший снимок: ничто с таким успехом не создает образ человека, полностью поглощенного решением чрезвычайно срочных и важных вопросов, как небольшое стадо телефонов рядом с ним (надеюсь, читатели встретили аплодисментами эту сюрреалистически-пошлую метафору). Оттого, что человек на фотографии словно бы намерен звонить по телефону, кажется, что все эти аппараты предназначены бесперебойно передавать соответствующим абонентам в Медельине информацию государственной важности, а сеньор президент по двенадцать часов в сутки будет дистанционно управлять этим информационным потоком из своего далекого кабинета. Но вот что интересно: при всей своей неимоверной занятости сеньор Оспина Перес имеет на фото вид человека вполне ухоженного – он прекрасно одет, его снежные седины тщательно причесаны, подбородок безукоризненно выбрит. Это говорит нам о том, что сеньор президент с должной частотой прибегает к услугам парикмахера, без сомнения доверенного и весьма квалифицированного. Вот мы и подошли к сформулированной в заголовке главной теме, навеянной созерцанием фотографии Первого лица Республики и самого гладковыбритого представителя власти в Америке: кто бреет президента?

Сеньор Оспина – человек умный, ловкий, предусмотрительный, и уж конечно, хорошо прорабатывает кадровые вопросы, особенно в отношении людей, которые служат ему непосредственно. Надо полагать, своим министрам он доверяет безусловно; это люди, которые не согрешат против его благорасположения ни словом, ни помышлением. Дворцовый повар, если во дворце есть свой повар, должен быть досконально проверенным, идеологически выдержанным кадром, который готовит изысканные и питательные блюда, представляющие собой важный фактор государственной безопасности, поскольку они служат Первому пищеварению Республики, а оно должно происходить гладко и беспроблемно. Далее, не исключено, что даже в самое сердце дворца, то есть в кухню, тайно проникают вражеские агенты политической оппозиции, злонамеренные и коварные. Значит, необходим надежный человек, который будет пробовать все блюда до того, как их отведает президент. И если все это верно в отношении министров, работников кухни, лифтеров, то что же, спрашиваю я вас, надо сказать о парикмахере – единственном избирателе, да что там, единственном смертном, который каждый день приближается к президенту с хорошо наточенной бритвой в руке? Каким же должен быть этот несравненный, этот особо доверенный, этот вельможный кабальеро, проводящий с сеньором Оспиной каждое утро? Ведь именно ему поверяют детали ночных кошмаров и заботы дня прошедшего и дня грядущего, именно он и есть тот приближенный мудрый советчик, которыми всегда бывают истинные цирюльники.

И если, по выражению поэта, судьба гениев часто лежит в руках акушера, то подумаем, как часто судьбы государства держал в руках цирюльник. Уверен, что сеньору Оспине эта истина известна. Поэтому я так и вижу, как перед церемонией открытия пункта прямой связи между Боготой и Медельином Первое лицо, полностью полагаясь на своего брадобрея, прикрывает глаза, устало вытягивает вперед ноги и отдается наслаждению чувствовать, как холодно-иронически скользит бритва вдоль яремной вены, в то время как в сознании плотными рядами маршируют пункты его сегодняшнего рабочего графика. Возможно даже, что президент рассказал парикмахеру о предстоящем открытии новейшего пункта связи, которое так украсит его президентство. «Кому бы позвонить в Медельин», – подумал вслух президент, в то время как идеально наточенная бритва легко двигалась вверх по его шее; парикмахер же – отец семейства, спортсмен и турист, человек благоразумнейший – воздержался от ответа, сохранив мудрое и многозначительное молчание. Потому что на самом-то деле (думал парикмахер), будь я не парикмахер, а президент, то на открытии пункта связи я с озабоченным видом взял бы трубку и властным тоном приказал оператору соединить меня с общественным мнением Колумбии.

16 марта 1950 года, «Эль Эральдо», Барранкилья

Отсутствие темы как тема

Некоторые умудряются сделать темой журналистского материала даже бич нынешней журналистики – тотальное бестемье. Этот прием граничит с абсурдом: ведь мир, в котором мы живем, задыхается от событий, одно интереснее другого. Но люди, которые решились писать ни о чем, особо не утруждаются. Достаточно бесцельно пролистать сегодняшние газеты, скользя по ним скучающим взором, как положение дел изменится на противоположное: тематики будет предложено столько, что некуда девать и неизвестно, какую предпочесть. Вот, например, первая полоса первой попавшейся газеты: «Два подростка получили ожоги, играя с летающими тарелками». Вы закуриваете. Медленно опускаете глаза на клавиатуру своего «Ундервуда» и созерцаете буквы. С той, которая понравится вам больше других, начинаете печатать. Перечитывая заметку, размышляете о прискорбном положении дел с летающими тарелками – как быстро минула мода на них! Сколько было шума еще два года назад, когда какой-то арканзасский фермер увидел их первый раз, а что теперь? Они стали самой обычной детской игрушкой, пусть даже и небезопасной. Вы размышляете о печальной судьбе летающих тарелок; невзирая на инопланетное происхождение, их постигла участь призраков: человечество отказало им в почитании. Ко времени раскуривания второй сигареты вы уже понимаете, что тема не катит. Нестойкая, быстро увядшая тема.

Следующая полоса. Международное положение: «В Бразилии в нынешнем году урожай кофе ожидается меньше обычного». Да кого это волнует! Дальше: «Необыкновенное происшествие на реке Караре». «Освоение Мирового океана: юридические аспекты». Скучая, вы переходите к передовицам. Каждая густо покрыта шрамами от беспощадного цензурного вмешательства, нет ни одного живого предложения, ни одного уцелевшего прилагательного. (Вот бы взглянуть, что именно вычеркнуто). А подходящей темы так и не нашлось. Что делать? Само собой, переходить к комиксам. Беднягу Панчо не выпускают из дома. Дядя Барбас участвует в дуэли, чернеют вороненые стволы. Кларк Кент борется с Суперменом, Супермен борется с Кларком Кентом. Тарзан теперь торгует черепами. Авивато что-то привычно крадет, на сей раз связку рыбы. Пенни сидит на занятии по философии. Жуть. Теперь хроника светской жизни. Надо же, жизнь на глазах дорожает, климат все хуже, а эти двое решили пожениться. Дочь генерала Франко выйдет за кабальеро, который будет теперь его превосходительством зятем диктатора. Один умер, шестеро родились. Вы закуриваете третью сигарету. Газета просмотрена, а темы нет. Глядите на фотографию жены и детей. Они ждут вас дома голодные и будут голодать дальше, если не найдется подходящей темы. Кошмар. Неужели эмоции выйдут из-под контроля? Нет, нет, осталась еще киноафиша! Но материал о кино был вчера, а после этого – хоть потоп.

Четвертая сигарета оказывается, к вашему ужасу, последней в пачке. Как, и спичка тоже была последняя! И за окном уже ночь, и стрелки на часах в зловещей пляске времени несутся, как сказал бы Калибан [Калибан – псевдоним Э. Монтехо, знаменитого колумбийского журналиста, «Пляска времени» – название его колонки]. Ну так что? Выбрасывать полотенце на ринг, как боксер-слабак? Ничто так не похоже на бокс, как журналистика, только у них в боксе можно выбросить на ринг полотенце в знак проигрыша, а у нас нельзя. У нас всегда побеждает печатный станок. Сегодня останетесь без жирафы. Воображаю, сколько людей будут по этому поводу ликовать. Однако я припоминаю одну истертую в прах от давнего употребления мудрость: «как начнешь, так и закончишь». Иначе говоря, главное – хорошо начать. Что ж, повторим поиск темы – без сигарет, без спичек – с самого начала. «Некоторые умудряются сделать темой журналистского материала даже бич нынешней журналистики, тотальное бестемье. Прием граничит с абсурдом…» Карамба! Вот тема и нашлась!

11 апреля 1950 года, «Эль Эральдо», Барранкилья

Простительная ошибка

В городе Кали был вторник. Некий кабальеро, который провел конец недели так бурно, что ничего о нем не помнил, пытался найти в памяти хоть какие-то следы ушедших трех дней. Но невозможно так элегантно, а главное, так настойчиво надираться с субботы до полуночи понедельника без последствий. Утро вторника застало его в комнате, до потолка наполненной головной болью. Кабальеро попытался открыть глаза и определиться во времени и пространстве. Поначалу ему показалось, что пил он вчера, а сегодня утро воскресенья. Но уверен не был. Он вообще ничего не чувствовал, кроме самого похвального раскаяния. Грех его был страшен, хотя в точности сказать, в каком именно из семи смертных грехов он раскаивается, кабальеро не мог. Это было раскаяние как таковое – безусловное, неподкупное, яростное и самоуглубленное.

Пожалуй, кабальеро мог бы с уверенностью утверждать, что он находится в городе Кали; по крайней мере здание напротив его окна было гостиницей «Альферес Реал», следовательно, тезису о Кали имелось неопровержимое, можно сказать, онтологическое доказательство. Не могли же они за субботнюю ночь перенести гостиницу в другое место. Глаза удалось наконец полностью открыть, и головная боль уже не заполняла всю комнату, а сгустилась и осела где-то в изголовье постели. Кто-то позвал кабальеро по имени, но тот не обратил внимания, лишь подумал, что в соседней комнате переговариваются два каких-то незнакомца. Время лежало перед ним как гладкое озеро: берег слева – вечер субботы, берег справа – безотрадное настоящее, посередине – ровно ничего. Он осторожно спросил себя, кто он такой, на самом-то деле. Вспомнив свое имя, он понял, что из соседней комнаты кто-то звал именно его, но сразу отвлекся от этой ерунды.

Вдруг в воздухе блеснуло что-то маленькое и плоское – оно влетело в окно, упало возле кровати и забилось на полу. Кабальеро подумал, что это ветер внес листок бумаги, и продолжил опасливое наблюдение за потолком, который шел волнами, покачивался и опускался, как туман, причиняя ужасную головную боль. У кровати что-то по-прежнему шлепало по полу. Кабальеро смог дотянуться головой до края подушки и увидел, что на полу посередине комнаты бьется маленькая серебристая рыбка. «Ну привидится же, – подумал кабальеро, злобно скаля зубы, – рыба! Рыба в тысяче километров от моря, в Кали, на третьем этаже, на полу в моей комнате. Чушь». Продолжая ехидно посмеиваться, он отвернулся к стене.

Но в следующий же момент в ужасе подпрыгнул в постели. «Рыба! – завопил он. – Рыба, рыба у меня в комнате!» Задыхаясь в отчаянии, он кинулся в угол и прижался к стене. Раскаяние поднималось над ним, торжествуя. Он всегда насмехался над теми, кто допивался до розовых слонов или скорпионов под зонтиками. А теперь с ним самим то же самое! В его собственной комнате, на полу, зеркально сверкая, подпрыгивает маленькая рыбка!

Кабальеро прикинул расстояние, сжал зубы и, закрыв глаза, ринулся навстречу судьбе: головокружение, пустота, приближающийся тротуар. Он выбросился в окно.

Когда наш кабальеро открыл глаза в больничной палате, чувствовал он себя куда лучше, все помнил; под бинтами, правда, было неизвестно что, но оно не болело. На тумбочке лежала газета. В приливе энергии кабальеро дотянулся до нее, развернул и прочел:

«Кали, 18 апреля. Сегодня утром на одной из улиц нашего города неизвестный мужчина в состоянии сильного алкогольного опьянения выбросился из окна третьего этажа. Он госпитализирован, угрозы жизни нет».

Кабальеро узнал себя в герое заметки. Он был спокоен, безмятежен, его клонило в сон. Вчерашний кошмар казался далеким и неважным. Он лениво перевернул лист и продолжил читать городские новости. В следующей заметке мелькнуло слово «рыба». Чувствуя, что головная боль снова кружит где-то недалеко от больничной койки, кабальеро прочел:

«Кали, 18 апреля. Удивительный природный феномен наблюдали сегодня жители Валье-дель-Каука и ее столицы Кали. На улицы города выпали вместе с дождем тысячи мелких серебристых рыбешек, не более ладони величиной. В редакцию продолжают поступать сообщения о рыбках, захваченных смерчем и упавших с дождем на землю».

20 апреля 1950 года, «Эль Эральдо», Барранкилья

Убийца одиноких сердец

Когда Рэймонд Фернандес и Марта Бек познакомились в Нью-Йорке (было это несколько лет назад), на свет родилась очередная сумасбродная иллюзия из тех, что обитают во второсортных отельчиках и подпитываются как долгими поцелуями, так и вставленными в рот дулами пистолетов. Марта и Рэймонд – эти имена отлично подойдут для следующего романа дона Артуро Суареса[4], – по всей вероятности, достигли состояния духовной чистоты, в котором их и накрыла полиция, путем тщательной проверки взаимных чувств, общих предпочтений и общих способностей. Жизнь не была к ним благосклонна. Она представлялась им чем-то вроде псины, привязанной в коридоре многоквартирного дома, где они жили: днем скалила сверкающие зубы, грозя жестокостью и голодом, а ночью выла, не давала спать и норовила сорваться с цепи. Вот как вела себя жизнь с Мартой и Рэймондом, влюбленными, которые, надо думать, в отличие от героев романтических книжек, повторяли пресловутое «любит – не любит», не гадая на трогательных ромашках, а выпуская в стену дома пулеметную очередь.

Позже, переехав в квартирку с цепным псом в общем коридоре, они нашли способ подбросить живительных дровишек в костер любви, которая, если бы не это спасительное средство, остыла бы, как всегда остывает, если людям не хватает горячего супа в сердце. Рэймонд и Марта обнаружили слабость некоей вдовы, миссис Джэнет Флэй, записанной в одно из печальных сообществ, известных под поэтическим названием «Клуб одиноких сердец». По-видимому, миссис Флэй в избытке обладала тем, чего Марте с Рэймондом недоставало для победы над псом, и была лишена того, чем изобиловали их ночи, во тьме которых они делили ложе и кошмары.

Дело приняло серьезный оборот, когда Рэймонд связался со вдовой и предложил ей обмен. С нее – деньги, с него – не менее одной из бесчисленных влюбленных струн души, начинающих коченеть без чашки согревающего бульона. Идеальный – по крайней мере, с точки зрения Рэймонда, – план медленно развивался, в ход пускались все новые тайные детали, но однажды что-то пошло не так, застопорило безупречный механизм, и Рэймонд с Мартой, сами толком не понимая как, оказались за решеткой – вместе со своей любовью, обкусанными дулами пистолетов, псом и все остальным.

На том бы и завершилась эта сентиментальная история, если бы самоотверженной Марте не передался заразный недуг одиноких сердец и она не начала флиртовать с охранником тюрьмы Синг-Синг. Уильям Ритчер, адвокат Фернандеса, добился, чтобы федеральный судья Сильвестр Райан выдал, в соответствии с правилом «хабеас корпус», разрешение на перевод заключенного в Нью-Йорк, поскольку внезапно вспыхнувшие чувства Марты к тюремщику оказались для Рэймонда «психологической пыткой», а такого наказания ему никто не назначал.

Однако перевод, если верить поступающим сведениям, не помог горю Рэймонда. Замечали, что он бродит по камере, разговаривает сам с собой и мучается воспоминаниями о ночах во второсортном отельчике, ночах, которые, как теперь ему кажется, были исполнены счастья, несмотря на пса и на крыс, дравшихся за газетный лист прямо под ложем любви. «Убийца одиноких сердец», как его окрестила пресса, сам стал в нью-йоркской тюрьме членом злополучного клуба и попросил о самом действенном лекарстве от своей хвори. Высоковольтном лекарстве, которое, без сомнения, превратит Рэймонда печального в Рэймонда ликующего, как только служащие тюрьмы приведут в действие безотказное приспособление – электрический стул.

27 сентября 1950 года, газета «Эль Эральдо», Барранкилья

Смерть – дама, которая любит опаздывать

Читая сообщение, пришедшее из Миддлсборо, Кентукки, я вспомнил красивую притчу о рабе, который бежал в Семару, потому что встретил на базаре смерть, и та ему вроде бы погрозила пальцем. Через пару часов хозяин раба, кажется, близкий приятель смерти, тоже встретился с ней и спросил: «Зачем ты грозила моему рабу, встретив его сегодня утром на базаре?» И смерть ответила: «Я не грозила ему, я просто удивилась. Меня удивило, что он все еще здесь, в то время как вечером у нас с ним свидание в Семаре».

Эта притча в некотором роде противоположна тому, что случилось два дня назад в Миддлсборо, Кентукки, где у человека на утро было назначено свидание со смертью, но по причинам, до сих пор не выясненным, именно смерть на него не явилась. Зато Джеймс Лонгворт, шестидесятидевятилетний горец, встал так рано, как никогда не вставал, помылся и приготовился будто бы в далекий путь. Потом лег в постель, закрыл глаза и принялся твердить все молитвы, какие знал, в то время как снаружи, за окнами, больше двухсот человек дожидались, когда свершится объявленное, приплывет невидимый корабль и навсегда унесет обреченного.

Ожидание длилось уже три дня, с того самого утра, когда горец за завтраком заговорил о своих снах и сообщил, что в одном из них к нему явилась смерть и пообещала прийти за ним в восемь часов двадцать минут 28 июня 1952 года. Весть распространилась по городку, затем по району, а затем и по всему штату Кентукки. Рано или поздно каждый житель городка, района и штата должен будет умереть. Но смертность Джеймса Лонгворта с того самого дня стала отличаться от смертности его соседей, ведь ему был назначен срок, он мог делать все, что угодно, даже разработать себе диету на основе сулемы, будучи уверен, что смерть сдержит слово, столь торжественно данное, и не пойдет на попятный после столь четкого и громогласного объявления. С того самого дня Джеймса Лонгворта называли на улицах Миддлсборо, в районе и в штате Кентукки просто «человеком, который должен умереть».

Так что позавчера, проснувшись, жители района вспомнили, что настало 28 июня и что через два часа смерть явится на свидание к Джеймсу Лонгворту. Утро, которое должно было стать скорбным, превратилось до какой-то степени в праздничное: любопытствующие горожане опаздывали на работу, делали крюк, чтобы присутствовать при свидании со смертью. В действительности люди вряд ли думали, будто Джеймс Лонгворт умрет какой-то особенной смертью. Но, так или иначе, в данном случае в игру вступило нечто, интересовавшее смертных с самого начала времен: а именно, держит ли смерть свое слово. И мужчины, женщины и дети явились, дабы убедиться в этом, в то время как Джеймс Лонгворт прощался с ними, лежа в постели, так, как будто уже поднимался по трапу того незримого судна, одну из бесчисленных миллионов кают которого ему дано было разглядеть три года назад, когда была назначена дата его отправления в нескончаемый путь.

Вдруг, трепеща всем сердцем, наблюдатели убедились, что на часах ровно восемь двадцать, а смерть не приходит. Горделивую скорбь, поруганную надежду отразили две сотни лиц, прижимающихся к стеклу. Но минута прошла. Прошла еще одна, и ничего не случилось. Тогда Джеймс Лонгворт, придя в замешательство, сел в постели и сказал: «Если я сейчас не умру, это меня сильно огорчит». И возможно, что в этот час двести человек, которые встали ни свет ни заря, долго тащились пешком, изнывая от зноя ясным утром палящего лета, собрались все вместе на площади и призывают смерть. Не затем, чтобы она их унесла с собой, а затем, чтобы ее линчевать.

1 июля 1952 года, «Эль Эральдо», Барранкилья

Странное идолопоклонство в Ла-Сьерпе

Экстравагантное поклонение Исусику. Профсоюз идолов. Святая Доска и святая Почка. Пача Перес.

Идолопоклонство приобрело в Ла-Сьерпе необычайный размах с той далекой поры, когда одной женщине показалось, будто она обнаружила сверхъестественную силу в кедровой доске. Когда эта женщина несла ящик с мылом, одна доска отломилась, и тщетными оказались все усилия прибить ее на место: гвозди гнулись, не желая проникать в мягкую на вид древесину. Наконец женщина пристально вгляделась в брусок и, по ее словам, узрела в его неровностях образ Пресвятой Девы. Освящение свершилось в тот же миг, канонизация осуществилась прямо тут, на месте, без метафор и лишних рассуждений: Святая Доска, кедровый брусок, творящий чудеса, который носят в крестном ходе, когда зима угрожает урожаю.

Эта находка положила начало экстравагантному и многочисленному списку святых предметов: в нем числятся копыта и рога скотины, которым молятся, желая отвести чуму от стада; тыквенные бутыли, отгоняющие от путников диких зверей; куски металла или домашняя утварь, доставляющие девицам каких-то невероятно замечательных женихов. Между ними – Святая Почка, канонизированная мясником, которому говяжья почка показалась поразительно похожей на лик Иисуса в терновом венце; к ней прибегают при болезнях внутренних органов.

Исусик

Непременной принадлежностью праздников, которые ежегодно справляют в селениях, близких к Ла-Сьерпе, является крохотный алтарь, который устанавливают где-нибудь в углу площади. Мужчины и женщины подходят к нему, подают милостыню и молят о чуде. Это – ниша из листьев королевской пальмы, посередине которой, на коробочке, обернутой в яркую цветную бумагу, находится идол, самый популярный в регионе, имеющий больше всего почитателей: черный человечек, вырезанный из дерева, двух дюймов в высоту, сидящий верхом на золотом кольце. Зовут его просто, по-домашнему: Исусик. Обитатели Ла-Сьерпе призывают его в любых чрезвычайных случаях, клятвенно обещая положить к его ногам изделие из золота, в память о чуде. Вот почему ныне на алтаре Исусика – настоящая куча золотых фигурок, которые стоят целое состояние: золотые глаза, дарованные слепцом, который прозрел; золотые ноги от паралитика, который встал и пошел; золотые ягуары, положенные путниками, которые избежали опасности быть съеденными; и бесчисленные золотые младенцы, разных размеров и очертаний, ведь к образу черного человечка, сидящего верхом на золотом кольце, чаще всего обращаются роженицы Ла-Сьерпе.

Исусик – старинный святой, неизвестного происхождения. Он передавался из поколения в поколение и долгие годы доставлял средства к существованию своим разнообразным владельцам. Исусик подвластен закону предложения и спроса. Этот вожделенный предмет приобретается путем честной сделки и неукоснительно компенсирует покупателю затраты. Согласно традиции, владелец Исусика присваивает себе и милостыню, и принесенные по обету золотые вещицы, но не скотину, которую дарят идолу, увеличивая его личное достояние. В последний раз, когда Исусик был продан, три года тому назад, его купил скотовод с изрядной коммерческой жилкой: он решил сменить род занятий, избавился от стад и земель и пустился странствовать по деревням, таская с праздника на праздник свою благоденствующую лавку чудес.

Ночь, когда был похищен Исусик

Восемь лет тому назад Исусика похитили. Это случилось в первый раз и определенно в последний, ибо совершившего подобное деяние знают и сострадают ему все, кто тогда находился за болотами Ла Гуарипы. Это произошло 20 января 1946 года в Ла Вентуре, в ночь, когда отмечался праздник Сладчайшего Имени. На рассвете, когда энтузиазм начинал уже оскудевать, всадник на полном скаку ворвался на деревенскую площадь и опрокинул помост, где расположились музыканты, под звон разбитой посуды, грохот падающих рулеток и крики танцоров, сбитых с ног. То была мгновенно промчавшаяся буря. Но когда она пролетела, Исусик исчез со своего алтаря. Напрасно искали его среди разбросанных вещей, рассыпанной еды. Напрасно разобрали нишу, перетрясли тряпки и тщательно обыскали впавших в смятение жителей Ла Вентуры. Исусик исчез, и это послужило не только поводом для всеобщего беспокойства, но и признаком того, что идолу не пришелся по нраву праздник Сладчайшего Имени.

Через три дня всадник с чудовищно распухшими руками проскакал по длинной, единственной улице Ла Вентуры, спешился у отделения полиции и вручил инспектору крошечного человечка, сидящего верхом на золотом кольце. У него не осталось ни сил, чтобы снова сесть на коня, ни мужества, чтобы противостоять ярости толпы, которая собралась у дверей. Единственное, что было ему нужно, чего он просил, вопя благим матом, – чтобы привели ювелира, который срочно изготовил бы пару золотых рук.

Потерянный святой

В предыдущий раз Исусик потерялся на год. Его искали не покладая рук триста шестьдесят пять дней и ночей все жители округи. Обстоятельства, при которых он пропал тогда, были сходными с кражей в ночь Сладчайшего Имени в Ла Вентуре. Известный в округе шалопай, не имея на то никакой причины, внезапно схватил идола и забросил его в соседний огород. Не поддаваясь замешательству и противостоя смятению, верующие тотчас же принялись вычищать огород, сантиметр за сантиметром. Через двенадцать часов там не оставалось ни травинки, но Исусик так и не нашелся. Тогда они стали скрести землю. И тщетно скребли ее неделю, потом вторую. Наконец через пятнадцать дней поисков решили, что участие в данном предприятии приравнивается к покаянию, а обнаружение Исусика означает искупление грехов. С тех пор огород превратился в место паломничества, чуть позже – во всеобщий базар. Вокруг него установили прилавки, и мужчины и женщины из самых отдаленных уголков Ла-Сьерпе приходили скрести землю, копать, перелопачивать почву, многократно перелопаченную, в надежде найти Исусика. Сведущие люди утверждают, будто пропавший Исусик продолжал творить всякие чудеса, кроме чуда своего появления. То был скверный год для Ла-Сьерпе. Урожай сократился, качество зерна ухудшилось, и доходов не хватило, чтобы покрыть потребности региона, многочисленные, как никогда.

Умножение Исусика

Существует богатый репертуар очень живописных анекдотов про скверный год, когда пропал Исусик. В каком-то доме в Ла-Сьерпе появился поддельный Исусик, вырезанный насмешником-антиокийцем, что вызвало взрыв народного возмущения и чуть не привело шутника к плачевному концу. Этот случай положил начало целой серии подделок, широкомасштабному производству апокрифических Исусиков, которые возникали повсюду, что, наконец, настолько смутило умы, что в определенный момент люди задались вопросом, а не скрывается ли настоящий идол среди внушительного числа поддельных. Чутье, с помощью которого обитатели Ла-Сьерпе отличают поддельное от подлинного, было вначале единственным средством, к которому прибегал обладатель очередного Исусика, чтобы идентифицировать имевшуюся у него фигурку. Люди рассматривали статуэтку и попросту говорили: «Нет, не та». И обладатель выкидывал ее, ведь даже если то и был настоящий Исусик, какой в нем толк, если почитатели уверяют, будто он из поддельных. Но с какого-то момента по поводу идолов стали возникать споры. Через восемь месяцев после пропажи ценность Исусика начала подвергаться сомнению. Вера почитателей пошатнулась, и кучу идолов сомнительного происхождения сожгли дотла, поскольку кто-то заявил, будто подлинный Исусик в огне не горит.

Профсоюз идолов

Когда проблема многочисленных поддельных Исусиков была решена, воображение фанатиков измыслило новые способы обнаружить идола. Святую Доску, Святую Почку, всю пеструю вереницу рогов, копыт, обручальных колец и кухонной утвари, которая составляет благоденствующее воинство святых Ла-Сьерпе, доставили в огород и устроили шествие, чтобы все они, в знак профессиональной солидарности, оказали помощь в утомительных поисках Исусика. Но и это ни к чему не привело.

Ровно через год после ночной пропажи кто-то сведущий в требованиях и недовольствах Исусика высказал счастливую мысль: единственное, чего хотел Исусик, – это большой корриды.

Местные скотоводы вложили деньги, предоставили быков и оплатили работникам пять праздничных дней. Такого многолюдного, насыщенного и шумного праздника не помнят в Ла-Сьерпе, но пять дней миновало, а Исусик не появился. Окончилась последняя ночь, наступило утро, и когда работники возвращались к своим трудам, а фанатики региона придумывали новые средства и экстравагантные покаяния, чтобы Исусик появился, женщина, проходившая в шести милях от огорода, нашла черного человечка, валявшегося посреди дороги. Во дворе ближайшего дома разожгли костер и бросили туда фигурку. Когда огонь догорел, идол лежал среди золы, подлинный Исусик, совершенный в своей целости и сохранности.

Личное хозяйство Исусика

Тут и стало прирастать личное богатство Исусика. Хозяин огорода передал ему свои права, с условием, что земля будет считаться личной собственностью образа, а не его владельца. С той поры Исусик получает от своих почитателей скот и земли с хорошими пастбищами и проточной водой. Конечно, распоряжается этими благами владелец идола. Но до настоящего времени никаких злоупотреблений в управлении хозяйством не отмечено. В такой форме Исусик владеет огородом, двумя домами и хорошо ухоженным выгоном, где пасутся коровы, быки, лошади и мулы, отмеченные его личным клеймом. Что-то подобное имеет место в случае статуи Христа из Вилья де Сан-Бенито, относительно которой несколько лет назад было предпринято предварительное следствие по делу об угоне скота, ибо обнаружилась чужая скотина, помеченная клеймом Господа Бога.

Бдение над усопшим в Ла-Сьерпе

Домохозяйки в Ла-Сьерпе идут за покупками всякий раз, когда кто-нибудь умирает. Бдение над усопшим – важное событие в коммерческой и общественной жизни региона, жители которого не имеют другого случая встретиться, собраться вместе и развлечься, чем тот, что время от времени предоставляет им смерть знакомого человека. Поэтому бдение над усопшим – праздничное, живописное зрелище, настоящий ярмарочный балаган, где мертвое тело – самый незначительный, случайный и анекдотичный предмет.

Когда в Ла-Сьерпе кто-то умирает, двое отправляются в путь в противоположных направлениях: один к Ла Гуарипе – купить гроб, второй – в глубь болот, чтобы распространить новость. Приготовления в доме начинаются с того, что подметается двор и убираются подальше все предметы, какие могут в эту ночь и восемь последующих помешать передвижениям гостей. В самом дальнем углу, где он точно не может никому помешать, где на него никто не наткнется, лежит мертвец, на двух досках, брошенных на пол. Народ начинает сходиться к вечеру. Все направляются прямо во двор и устанавливают у изгороди прилавки с разным скарбом, жареной едой, дешевыми лосьонами, керосином, спичками. К ночи двор превращается в общий базар; посередине стоит гигантский чан, до краев наполненный местной водкой, и в нем плавают многочисленные сосудики из маленьких зеленых тыкв. Этот чан и повод, предоставленный покойником, – единственный вклад семьи.

Коллегия любви

В сторонке, за самым широким столом, рассаживаются девушки, чтобы сворачивать табачные листья. Не все: только горящие желанием заполучить мужа. Предпочитающие в ближайшее время не рисковать, могут делать на поминках все, что угодно, только не сворачивать сигары. Хотя чаще всего девушки, которые не горят желанием заполучить мужа, не приходят на праздник.

Для мужчин, которые горят желанием заполучить жену, тоже имеется особое место, у кофейной мельницы. Женщины Ла-Сьерпе испытывают неодолимое влечение, довольно объяснимое, но также и символическое, к мужчинам, которые способны за невероятно короткое время намолоть огромное количество кофе. Участники этого изнурительного соревнования один за другим подходят к столу с мельницей, где их ожидает двойная задача: пронзить сердца девушек, сворачивающих сигары, и стереть в порошок немереное количество поджаренных кофейных зерен, которые беспристрастный судья, пользуясь случаем, все подсыпает и подсыпает в мельницу. Больше, чем прилежные кавалеры, на этом почти всегда выгадывают владельцы кафе: много дней они ожидали, чтобы покойник, с одной стороны, и питающий радужные надежды влюбленный, с другой, решили самую важную и настоятельную задачу, какая возникает в его заведении.

Разбившись на группы, другие мужчины говорят о делах, спорят, обсуждают и заключают сделки, а заодно отмечают успехи или сглаживают противоречия, периодически наведываясь к огромному чану с водкой. Есть место и для праздных людей, тех, кто ничего не продает и не покупает: они рассаживаются группами, вокруг керосиновых ламп, играть в домино или в «девятку» испанскими картами.

Пача Перес

Оплакивать мертвеца – занятие, которое на Атлантическом побережье обрастает самыми любопытными и невероятными подробностями, – среди уроженцев Ла-Сьерпе никак не касается семьи покойного, а возлагается на женщину, которая по призванию и вследствие богатого опыта стала профессиональной плакальщицей. Соперничество в этом ремесле куда опаснее и имеет куда более мрачные последствия, чем веселое соревнование кавалеров, мелющих кофе.

Гениальной плакальщицей, превосходившей всех других в Ла-Сьерпе, была Пача Перес, женщина властная и изможденная: говорили, будто она дожила до 185 лет, а потом дьявол превратил ее в змею. Как Маркеситу, Пачу Перес поглотила легенда. Ни у кого больше не было такого голоса, и не родилась в болотистых зарослях Ла-Сьерпе женщина, обладающая обольстительной, сатанической способностью вместить всю историю покойного в один-единственный вопль. Пача Перес всегда была вне конкуренции. Когда заходит о ней разговор, нынешние плакальщицы вроде как оправдывают ее, в то же самое время оправдывая себя: «Просто Пача Перес заключила договор с дьяволом».

Театр плакальщиц

Плакальщицы выступают не для того, чтобы оплакать мертвого, но для того, чтобы воздать должное почетным гостям. Когда гости замечают присутствие человека, который по своему экономическому положению может считаться в округе почетным гражданином, об этом сообщают той плакальщице, чей черед выступать. Засим следует чисто театральная сцена: коммерческие сделки приостанавливаются, девушки перестают сворачивать сигары, а их ухажеры – молоть кофе; те, кто играет в «девятку», и женщины, присматривающие за очагами и за прилавками, умолкают и поворачиваются, ожидая чего-то, к центру двора, где плакальщица, воздев руки и скорчив драматическую гримасу, уже готова рыдать навзрыд. В длинном, пронзительном вопле вновь пришедший слышит целую историю, перед ним предстает, с хорошими и плохими мгновениями, с доблестными и дурными поступками, с радостями и горестями вся история мертвеца, который гниет в углу, среди свиней и кур, положенный навзничь на две доски.

То, что вечером казалось веселым, живописным базаром, к утру приобретает трагические черты. Чан наполнялся несколько раз, и несколько раз выпивалась паленая водка. И вот возникают заминки в беседах, игре и любви. Завязываются свары, жестокие, неразрушимые, которые навсегда испортили бы отношения между отравленными скверным алкоголем людьми, если бы в этот миг не всплывало во всей своей ужасной мощи до той поры всем мешающее, а теперь вдруг первостепенное присутствие мертвеца. Перед самым рассветом кто-то вспоминает, что в доме лежит покойник. Такое впечатление, будто это для всех новость, ибо гости тотчас же замирают, и группа пьяных мужчин и усталых женщин, отогнав свиней и кур, перетаскивает доски, на которых лежит покойник, на середину комнаты, чтобы Панфило прочитал молитву.

Панфило – мужчина колоссального роста, могучий, как дерево, и немного женственный; ему сейчас около пятидесяти лет, и в течение тридцати из них он присутствовал на всех поминках в Ла-Сьерпе и читал молитвы над всеми мертвецами. Достоинство Панфило, благодаря которому его предпочитают другим чтецам, состоит в том, что его молитвы, его тайные заклинания придуманы им самим: тут своеобразное, путаное прочтение католической литературы смешалось с суевериями, распространенными в Ла-Сьерпе. Свой собственный молитвослов Панфило называет «Молитва Господу нашему всяких сил». Панфило, который не имеет постоянного места жительства, а находит приют в доме последнего покойника до тех пор, пока не приходит известие об очередном, встает перед мертвым телом и по пальцам правой руки начинает отсчет таинств. Наступает момент главного диалога между молельщиком и присутствующими, которые отвечают хором: «Забери его к себе», – каждый раз, когда Панфило произносит имя святого, почти всегда им самим придуманное. Завершая «Молитву Господу нашему всяких сил», чтец смотрит наверх и произносит: «Ангел-хранитель, забери его к себе». И указывает пальцем на потолок.

Панфило едва исполнилось пятьдесят лет, он здоров и могуч, как сейба, но – как это случилось в свое время с Маркеситой и Пачей Перес – увяз в легенде по самую шею.

28 марта 1954, «Воскресный журнал», «Эль Эспектадор», Богота

Он приходит во время дождя

Не в первый раз она так вздрагивала, сидя и слушая дождь. Скрипнула железная решетка, прошелестели шаги по выложенной кирпичом дорожке, подошвы зашаркали перед тем, как ступить на крыльцо. Вечер за вечером она ждала, что мужчина постучится в дверь. Но потом, научившись распознавать бесчисленные звуки дождя, пришла к мысли, что воображаемый гость никогда не переступит порога, и привыкла не ждать. Окончательное решение было принято бурной сентябрьской ночью пять лет назад, когда, размышляя над своей жизнью, она сказала себе: «Я того гляди превращусь в старуху». С тех пор звуки дождя изменились, и шаги на кирпичной дорожке были вытеснены другими голосами.

Разумеется, несмотря на ее решение больше не ждать, время от времени железная решетка поскрипывала, и подошвы шаркали перед порогом, как раньше. Но дождь уже дарил ей новые откровения. Она снова слышала, как Ноэль, пятнадцатилетний, учил попугая катехизису; и доносилась издалека грустная мелодия граммофона, который продали старьевщику, когда умер последний мужчина в семье. Из шума дождя она научилась извлекать чистые трогательные голоса прошлого, некогда звучавшие в доме. Стало быть, этой бурной ночью новым, волшебным и удивительным явилось то, что мужчина, столько раз открывавший железную решетку, прошел по дорожке, выложенной кирпичом, кашлянул на пороге и дважды постучал в дверь.

С лицом, потемневшим от неодолимого волнения, она взмахнула рукой, повернулась туда, где сидела другая женщина, и сказала:

– Вот он и здесь.

Другая женщина сидела за столом, положив локти на грубые неструганые дубовые доски. Услышав стук, она устремила взгляд на лампу, вздрогнула от какой-то смутной тревоги и спросила:

– Кто бы это мог быть в такой час?

А она, вновь безмятежная, уверенно произнесла фразу, отточенную за столько лет:

– Неважно, кто. Кто бы то ни был, он промок до нитки.

Другая, под ее пристальным взглядом, встала. Она видела, как та взяла лампу. Как исчезла в коридоре. Услышала, из полутемной комнаты, сквозь шум дождя, усилившийся в темноте, как шаги той, другой, удаляются, запинаясь о выбитые выщербленные кирпичи прихожей. Услышала, как лампа стукнулась о стену, как в проржавевших пазах завизжал засов.

Какое-то время она не слышала ничего, кроме далеких голосов. Счастливый, затерянный в прошлом голос Ноэля, который, сидя на бочке, провозглашал попугаю Благую весть. Слышала скрип колес во дворе, когда папа Лаурель открывал ворота, чтобы впустить повозку, запряженную двумя волами. Слышала, как Хеновева, как всегда, кричит на весь дом, потому что «всегда, всегда этот чертов сортир занят». И потом снова папа Лаурель, ругается на чем свет стоит, сыплет солдатскими словечками, сбивая ласточек из того же пистолета, из которого в последнюю гражданскую войну перестрелял, в одиночку, целую дивизию правительственных войск. Она даже подумала, что и на этот раз все ограничится стуком в дверь, как раньше ограничивалось шарканьем подошв у порога, и подумала, что другая женщина, открыв дверь, увидела только горшки с цветами под дождем да улицу, печальную и пустую.

Но потом начала различать в темноте голоса. И услышала знакомые шаги, и увидела тени, протянувшиеся по стене прихожей. И поняла, что после долгих лет подготовки, после многих ночей колебаний и раскаяния мужчина, который открывал железную решетку, наконец-то решился войти.

Другая женщина возвратилась с лампой и за ней – вновь пришедший; она поставила лампу на стол, а он – не покидая орбиты света – снял плащ, повернув к стене лицо, исхлестанное бурей. Тогда-то она и увидела его в первый раз. Вначале как следует на него посмотрела. Потом разобрала с ног до головы, изучая все члены взглядом упорным, старательным и серьезным, так, будто разглядывала не человека, а птицу. Потом, отвернувшись к лампе, подумала: «Так или иначе, это он. Хотя я воображала, что он немного повыше».

Другая женщина придвинула стул к столу. Мужчина уселся, положил ногу на ногу и принялся развязывать шнурки на ботинке. Другая села рядом и непринужденно заговорила о чем-то, чего она с кресла-качалки не могла расслышать. Но даже не слыша слов, только наблюдая жесты, она чувствовала, как отступает одиночество, и замечала, что в сухом и пыльном бесплодном воздухе снова пахнет, как раньше, словно вернулись те времена, когда мужчины, все в поту, входили в спальни, и Урсула, хлопотливая, полная забот, каждый вечер в пять минут пятого бежала к окну посмотреть, как отходит поезд. Она следила за жестами незнакомца и радовалась, что он так ведет себя; понимает, что после тяжкого пути, многократно повторенного, наконец нашел дом, заблудившийся в бурю.

Мужчина начал расстегивать рубашку. Снял ботинки и нагнулся над столом, над лампой, чтобы обсохнуть от ее тепла. Тогда другая женщина встала, прошла к шкафу и вернулась к столу с наполовину опорожненной бутылкой и стаканом. Мужчина схватил бутылку за горлышко, выдернул зубами пробку и налил себе полстакана густого зеленого ликера. Потом выпил единым духом, с преувеличенной жадностью. И она, наблюдая за ним с кресла-качалки, вспомнила вечер, когда решетка заскрипела в первый раз – это было так давно!.. – и она тогда подумала, что в доме нет ничего для гостя, кроме этой бутылки мятного ликера. Она тогда сказала подруге: «Надо поставить бутылку в шкаф. Когда-нибудь кому-нибудь она понадобится». Другая спросила: «Кому?» А она ответила: «Кому угодно. Лучше всегда быть готовыми к тому, что кто-то придет под дождем». И теперь мужчина, как она и предвидела, наливал еще ликеру в стакан.

Но на этот раз мужчина не выпил. Когда он поднял стакан, глаза его устремились в полутьму, поверх лампы, и она впервые ощутила теплое прикосновение его взгляда. До этого момента мужчина не догадывался, что в доме есть еще одна женщина, поняла она, и начала потихоньку раскачиваться.

Какое-то время мужчина разглядывал ее до нескромности пристально. Нескромность, возможно, была нарочитая. Она вначале смутилась, но потом заметила, что и взгляд этот ей знаком, и что, несмотря на его пытливое, даже до дерзости, упорство, много в нем есть от беспечной доброты Ноэля и кое-что от терпеливого добросовестного тугодумия попугая. Поэтому она снова стала раскачиваться, думая про себя: «Хотя, может быть, и не он открывал железную решетку, это, в сущности, все равно». И продолжая раскачиваться, под его взглядом, подумала: «Папа Лаурель позвал бы его в огород пострелять кроликов».

Перед полуночью буря усилилась. Другая придвинула стул к креслу-качалке, и две женщины сидели молча, не двигаясь, и наблюдали, как мужчина сушится у лампы. Ветка миндального дерева, росшего возле дома, стукнула несколько раз в плохо закрепленное окно, и влажное дыхание бури наполнило комнату. Колючий град, залетевший с порывом ветра, коснулся ее лица, но она не пошевелилась, пока не увидела, как мужчина выливает в стакан последнюю каплю мятного ликера. Ей показалось, что в этом есть нечто символическое. И она вспомнила, как папа Лаурель сражался в одиночку, запершись в сарае, валя солдат правительственных войск из пистолета, предназначенного для стрельбы по куропаткам и ласточкам. И вспомнила письмо от полковника Аурелиано Буэндиа, и чин капитана, который папа Лаурель отверг со словами: «Скажите Аурелиано, что я воевал не ради войны, а просто чтобы невежи не переели моих кроликов». С этим воспоминанием и она как будто бы вылила последнюю каплю прошлого, остававшуюся в доме.

– Есть еще что-нибудь в шкафу? – спросила она хмуро.

И другая, в том же тоне, вполголоса, так, чтобы мужчина не услышал, ответила:

– Нет, ничего нет. Помнишь, мы с тобой в понедельник съели последнюю горстку фасоли.

И потом, боясь, как бы мужчина не услышал их, снова взглянули на стол, но увидели только тьму – ни стола, ни мужчины. Но они знали, что мужчина – там, невидимый, рядом с догоревшей лампой. Знали, что он не покинет дом, пока не кончится дождь, и что в темноте комната съежилась, и нет ничего странного в том, что он их услышал.

9 мая 1954 года, «Эль Эспектадор», Богота

Дом Буэндиа

(наброски к роману)

В доме свежо, влажно по ночам, даже летом. Он стоит на севере, в конце единственной улицы селения, на высоком, крепком бетонном фундаменте. Крыльцо приподнятое, лестницы нет; видно сразу, что в просторной зале мало мебели; два окна от пола до потолка выходят на улицу, вот единственное, что выделяет этот дом среди прочих домов селения. Никто не припомнит, чтобы двери в течение дня бывали закрыты. Никто не припомнит, чтобы четыре плетеных кресла-качалки стояли в других местах или в другом положении: они расставлены квадратом, посередине залы, утратив, кажется, способность предоставлять отдых и став теперь простым бесполезным украшением. Теперь в углу стоит граммофон, рядом с увечной девочкой. Но раньше, в первые годы века, дом был тихим, скорбным; возможно, самым тихим и скорбным в селении, с этой огромной залой, занятой лишь четырьмя […] (теперь над шкафчиком для кувшинов – фильтровальный камень, замшелый) в углу, противоположном тому, где сидит девочка.

По одну и другую сторону от двери, ведущей в единственную спальню, висят два старинных портрета, перетянутых траурной лентой. Сам воздух в зале несет в себе некую суровость, холодную, но элементарную и здоровую, как узелок с подвенечным платьем, что раскачивается над дверью в спальню, или сухая ветка алоэ, украшающая изнутри входную дверь.

Когда Аурелиано Буэндиа вернулся в селение, гражданская война уже закончилась. От тяжкого паломничества новоиспеченному полковнику вроде бы ничего не досталось. Разве что военное звание и смутное неосознанное чувство беды. Но также и половина смерти последнего Буэндиа, и полный голодный паек. Еще тоска по домашнему быту и желание иметь жилище спокойное, мирное, без войны, чтобы через высоко поднятое крыльцо проникало солнце, а в патио висел гамак между двух столбов.

В селении, где находился дом предков, полковник и его супруга нашли только пеньки от сожженных дотла столбов и высокую насыпь, чисто выметенную изо дня в день дующими ветрами. Никто не узнал бы места, где раньше стоял дом. «Так было светло, так чисто», – молвил полковник, припоминая. Но среди пепелища, там, где раньше был задний двор, все еще зеленел миндаль, словно воскресший Христос среди обломков, рядом с деревянным домиком отхожего места. С одной стороны дерево было тем же, что затеняло двор старых Буэндиа. Но с другой, с той, что была обращена к дому, простирались траурные ветви, обугленные, будто половина миндаля жила в осени, а другая половина – в весне. Полковник припоминал разрушенный дом. Припоминал ясный свет, беспорядочную музыку, сотворенную из излишков всех тех звуков, которые переполняли его, выплескиваясь наружу. Но припоминал также резкий, пронзительный запах нужника подле миндаля и внутренность каморки, насыщенной глубокой тишиной, разделенной на полосы древесной тенью. Среди обломков, разгребая мусор, донья Соледад нашла гипсового святого Рафаила со сломанным крылом и резервуар от лампы. Там они и построили дом, лицом на закат, в направлении, противоположном тому, какое имел дом Буэндиа, погибших на войне.

Строительство началось, едва прекратились дожди, без подготовки, без заранее обговоренного порядка. В яму, куда будет вкопан первый столб, сунули, не церемонясь, гипсового святого Рафаила. Возможно, полковник ни о чем таком не думал, когда чертил план на земле, но подле миндаля, там, где стоял нужник, в воздухе задержалась та же плотная свежесть, какая была на этом месте, когда оно представляло собой задний двор. Стало быть, когда выкопали четыре ямы и сказали: «Таким вот и будет дом, с просторной залой, чтобы дети играли», лучшее уже проявило себя. Будто бы люди, снявшие мерку с воздуха, начертали границы дома в точности там, где заканчивалась тишина двора. Ибо когда поднялись четыре столба, огороженное пространство стало уже чистым и влажным, как сегодняшний дом. Он включил, заключил внутри себя свежесть дерева и глубокую, таинственную тишину отхожего места. Снаружи осталось селение, его жара и шум. И через три месяца, когда воздвигли крышу, когда побелили стены и навесили двери, внутри дома осталось – до сих пор остается – что-то от двора.

3 июня 1954 года, «Ревиста Кроника», Барранкилья

Литературщина

Есть люди, которые негодуют по поводу кровожадности махровых бульварных драм, в которых льется больше крови, чем натыкано героев на квадратный километр, и чьим читателям или зрителям следует быть начеку, чтобы кровавая стихия их не затянула. Однако реальная жизнь порой оказывается более жестокой.

Случай, произошедший в округе Сан-Рафаэль, Антиокия, любой литературный критик признал бы преувеличением, ничуть не похожим на реальную жизнь. Во-первых, речь идет о вражде между двумя семьями, повороте сюжета, который в литературе уже дисквалифицирован, ведь мало кто готов придавать ему то же значение, какое он имел два века назад. И все же кровавая бульварщина в Сан-Рафаэле произошла из-за соперничества двух семей, а кому эта ситуация покажется надуманной, остается только осудить саму жизнь за скудость воображения и пристрастие к шаблонам.

Как и следовало ожидать, произошло преступление. Но не абы какое, а работающее на публику: убийца для начала выстрелил в жертву из пистолета. И тут литература отдыхает – выпустив весь заряд в тело, убийца стал рубить его мачете и наконец, в припадке нечестия, заставляющего думать, что некоторые колумбийцы происходят от татар, отрезал язык, даже не подумав, что он станет с ним делать, и в самом деле не сделав ничего.

Новость удостоилась – при нынешнем распределении полос – всего двух колонок на странице новостей из департаментов. Кровавая разборка, как всякая другая. Разве что в наше время в ней нет ничего чрезвычайного, ведь как новость она чересчур обычная, а как роман – чересчур кровавая.

Следовало бы посоветовать реальной жизни проявить побольше сдержанности.

23 июня 1954 года, «Эль Эспектадор», Богота

Предтечи

Без сомнения, первой сенсационной новостью – после сотворения мира – было изгнание Адама и Евы из Рая. Какая бы незабываемая первая полоса получилась: АДАМ И ЕВА ИЗГНАНЫ ИЗ РАЯ (на восемь колонок). «Будешь добывать хлеб в поте лица своего, – сказал Бог. – Ангел с огненным мечом вчера исполнил приговор и сторожит ворота Эдема. – Яблоко – причина трагедии».

Сколько лет тому назад эта новость была актуальной? На данный вопрос так же сложно ответить, как и предугадать, когда наступит момент готовить репортаж о последней великой сенсации: о Страшном суде, который, по сути, предъявит окончательный счет деяниям человечества. Но до того как пробьет последний час, кто знает, какие новые формы примет журналистика, этот изнурительный род деятельности, начало которому было положено, когда один сосед рассказал другому, чем занимался третий минувшей ночью, и который приобретает весьма любопытный облик в наших селениях, где человек, ежедневно читающий газеты, письменно комментирует каждую новость, создавая серьезную редакционную статью или заметку в легком тоне хроники текущих событий, и читает их тем же вечером в аптеке, ибо общественное мнение там высказывается за то, что кто-то должен направлять его в нужную сторону.

Этот комментатор обыденной жизни – а таких можно найти, по меньшей мере, в сорока процентах наших селений – журналист без газеты, верный своей профессии наперекор тому неумолимому и неустранимому обстоятельству, что у него нет даже ротапринта, чтобы излагать свои мысли, и он излагает их устно, прямо на улице, и весьма успешно: вот оно, неопровержимое доказательство того, что журналистика – биологическая потребность человека, а потому способна пережить даже и сами газеты. Всегда найдется человек, вслух читающий свою статью у дверей аптеки, и всегда – в этом-то вся и соль – найдется группа граждан, готовых его слушать, хотя бы для того, чтобы, смакуя свои демократические права, выразить несогласие.

10 августа 1954 года, «Эль Эспектадор», Богота

Почтальон звонит сто раз

Посещение кладбища забытых писем

Какова судьба никогда и никому не врученной корреспонденции. Письма человеку-невидимке. Учреждение, издавна привыкшее к человеческой глупости. Три человека в нашей стране, имеющие законное право вскрывать чужие письма.

Однажды было написано письмо, которое никогда не дошло до адресата и никогда не вернулось к отправителю. Когда его написали и положили в конверт, все было в полном порядке – адрес правильный, марок сколько нужно, имя получателя написано четко. Почтовые служащие обработали письмо по всем правилам. Ни в одной инстанции не было ни одного сбоя. Сложный механизм почтовых отправлений вовремя доставил по назначению и это письмо, и тысячи других, отправленных в тот же день.

Почтальон с этим письмом в сумке позвонил несколько раз, сверил адрес, спросил соседей. Оказалось, получатель адрес сменил. Новый точный адрес узнали у соседей, а письмо было передано в отдел рассылки, где получатель при желании мог забрать его в течение тридцати дней. Тысячи людей, ежедневно спрашивающих на почтах о письмах, которые никогда не были написаны, с горечью наблюдали там письмо, которое написано было, но никто не пожелал его прочесть.

Потом письмо вернули отправителю. Но теперь адрес сменил и он. Еще тридцать дней его возвращенное письмо ждало в отделе доставки, а он, возможно, спрашивал себя, где оно и почему нет ответа. Наконец это короткое послание из четырех строк, которые могли быть совершенно пустяковыми, а могли и перевернуть всю жизнь получателя, положили в специальный мешок вместе с другими неопознанными и анонимными отправлениями и отправили в дом номер 567 на Восьмой улице, пыльное и захудалое строение. Там находится кладбище потерянных писем.

Эпистолярный детектив

Миллионы невостребованных писем прошли через этот низенький одноэтажный дом с облупленными стенами, выдающими, что здесь никто не живет. Некоторые из этих писем обошли весь мир, прежде чем вернуться сюда и ждать, чтобы кто-нибудь о них спросил – кто-нибудь, кто, возможно, умер, так этого письма и не дождавшись.

Кладбище для писем похоже на кладбище для людей. Здесь спокойно, тихо, длинные темные коридоры ведут к глубоким полкам, заполненным кипами невскрытых писем. Правда, в отличие от человеческих кладбищ, на кладбище эпистолярном надежда потеряна далеко не всегда. Шесть почтовых работников там делают свою, слегка тронутую ржавчиной рутины, работу: методично и тщательно обрабатывают письма в надежде найти их неизвестного получателя.

Из этих работников трое облечены законным правом вскрывать чужие письма. Но даже эта крайняя мера в большинстве случаев не помогает: текст письма не дает сведений, необходимых для доставки или возврата отправителю. Но вот что совсем странно: в каждой сотне писем есть два-три, которые были оплачены и доставлены по ошибочному адресу, но не содержали ничего: письма без писем, пустой конверт.

Где живет невидимка?

Смена адреса у получателя или отправителя, хотя и кажется чем-то запутанным, на самом деле случай заурядный. Служащие отдела невостребованных отправлений – так официально называется кладбище писем – потеряли счет разнообразным ситуациям, которые возникают в лабиринтах затерянных посланий. Десять процентов невостребованных писем, поступающих сюда, – это письма, скрупулезно оплаченные и вследствие этого попавшие на сортировку, но совершенно без всякого текста на конверте. «Письма для невидимок» – так называют их на почте. Кто-то написал и опустил в почтовый ящик письмо тому, кто не существует и нигде поэтому не живет.

Адресовано Юфемии

Одно из невостребованных писем прибыло сюда в конверте с надписью: «Богота. Хосе». Конверт был вскрыт, внутри оказался сложенный листок бумаги, исписанный от руки и подписанный «Диогеном». Единственной информацией, намекающей на получателя, было обращение: «Мой дорогой Энрике».

Писем, которые попали в невостребованные потому, что на конверте было только имя или фамилия, тысячи. Тысячи писем для Альберто, для Исабель, для Гутьеррес-и-Медина и для Франсиско Хосе. Самый частый случай.

Даже здесь, где человеческая глупость знакома давно и хорошо, слегка удивились письму в траурном конверте без адреса и имени получателя, зато с надписью: «конверт с черной каемкой это чтоб быстрей дошло».

Кто есть кто

Абсурдных отправлений самого разного рода очень много, и количество их не уменьшается; нормальному человеку от этого впору обезуметь, а вот нервная система тех шестерых, что каждый день по восемь часов имеют с ними дело, в полном порядке. Они методично ищут возможностей вручить адресатам тысячи сбившихся с пути писем. Например, из лепрозория Агуа-де-Дьос, особенно под Рождество, прибывает множество писем без имени адресата, зато с завуалированной просьбой о помощи: «Сеньору, который владеет лавочкой на 28-й Южной ул., через два дома после мясника», – гласит надпись на конверте. Почтальон обнаруживает, что 28-я Южная тянется 50 кварталов подряд, что лавочек там не счесть, а вот мясника как раз нет ни одного. Другое письмо из Агуа-де-Дьос адресовано «Сеньоре, которая каждое утро ходит в Египетскую церковь к мессе в 5.30». Вы не поверите, но настойчивое расследование работников отдела невостребованных писем завершилось успехом: письмо было вручено анонимному получателю.

Несмотря ни на что

Писем совсем «мертвых», безнадежно осевших в отделе невостребованных, относительно немного. Дон Энрике Посада Укрос, седой и педантичный человек, говорит, что после пяти лет руководства этим отделом его мало что может удивить и что теперь он натренирован на поиск адресата по еле заметным намекам, не сразу в письме заметным. Он настоящий фанатик дисциплины, и образцовый порядок в его отделе как бы уравновешивает тот адский, беспредельный хаос, который царит в поступающей сюда корреспонденции. «Никто не прочтет писем, адресованных до востребования, пока есть надежда найти адресата», – говорит начальник отдела «мертвой» корреспонденции. Нашедшиеся адресаты составляют лишь малую часть тех неизвестных, кому приходят письма просто без адреса. Отдел писем до востребования почтамта Боготы целый день осаждают люди, страстно ожидающие письма. Так или иначе, из 170 писем с ошибочным адресом только шесть не нашли получателя.

Гомес, Лопес, Перес, Сантос

Невежество, небрежность, глупость, безответственность, непривычка к общественной жизни – вот главные причины того, что множество писем не доходят до адресата. Среди колумбийцев почти нет тех, кто сообщает в почтовое отделение о смене своего адреса. Как бы ни старались работники отдела невостребованных писем, их усилия будут напрасны, пока эта ситуация не изменится. В самом деле, что можно сделать с письмом, уже несколько лет невостребованным, адрес которого таков: «Вам от Вашей невесты». А рядом две комнаты битком набиты невостребованными пакетами со всего света – в них газеты, журналы, репродукции картин, академические дипломы и довольно много предметов неясного назначения. Их адресаты так и не были установлены. Пакеты адресованы просто Альфредо Лопесу, Эдуардо Сантосу, Густаво Рохасу, Лауреано Гомесу, и вряд ли это те Лопесы и Гомесы, кого вы знаете лично, скорее всего другие. Между прочим, я видел там толстый пакет с философскими журналами для социолога и адвоката с нашего Карибского побережья, доктора Луиса Эдуардо Ньето Артесы, который сейчас находится в Барранкилье.

Почтальон звонит сто раз

Не всегда отправление оседает среди невостребованных из-за неверного адреса. Часто адресат просто не желает его получать. Люди сейчас делают много покупок по почте, потом охладевают к этой покупке и отказываются ее забирать в почтовом отделении, утверждая, что не получали квитанции. Почтальону они указывают на порог. Сеньору Посаде Укросу, который им звонит по телефону и просит срочно получить пакет из Германии, отвечают индифферентно или не отвечают. Опытный почтальон, не первый раз вручающий квитанцию упрямому получателю, знает несколько приемов, позволяющих получить его подпись на уведомлении о вручении. Правда, в большинстве случаев все эти усилия напрасны. И пакет, частенько также и без обратного адреса, находит вечное упокоение в отделе невостребованных отправлений.

Схожими случаями надо считать задержанные таможнями товары, запрещенные к пересылке, и товары легальные, но упорно не получаемые, потому что пошлина превышает цену посылки. В последней кладовой «кладбища писем» лежат девять свертков, задержанных на таможне в Кукуте и в конце концов присланных сюда. Девять свертков разнообразных дорогих вещей, которые кто-то отослал с нарушением правил, не заполнив документов при отправке, и которые вследствие этого юридически не существуют. Дорогостоящий товар, посланный ниоткуда и прибывший в никуда.

В большом и чуждом мире

Иногда что-то сбоит в сложном механизме международных почтовых связей, и в отделе невостребованных отправлений почтамта Боготы оказывается письмо, которое должно было преодолеть 100 километров, а реально путешествовало за 100000. Теперь, после того как первые контингенты колумбийских солдат вернулись из Кореи, стали часто приходить письма из Японии. Многие из них любовные, написанные непонятным языком, похожим на испанский, в котором латиница смешана с японскими иероглифами. «Капралу № 1. Гавана», – было адресовано одно из них.

И совсем недавно, меньше месяца назад, отсюда вернули в Париж письмо с безупречно четко написанным подробным адресом одной далекой деревушки в Итальянских Альпах.

1 ноября 1954 года, «Эль Эспектадор», Богота

Тигр из Аракатаки

Аракатака, селение, расположенное в банановой зоне департамента Санта-Марта, имеет мало шансов появиться в печати, и не потому, что в наборных кассах закончились буквы «а», но потому, что селение это погружено в рутину мирного существования с тех пор, как над ним пронеслась зеленая банановая буря. На днях это название снова появилось в газетах, где пять его повторяющихся, трепещущих гласных связываются с односложным словом «тигр»: возможно, это один из трех грустных тигров из известной скороговорки, проникший сегодня в столь же труднопроизносимую Аракатаку.

Хотя она и правдива, в чем не возникает сомнения, новость о тигре в Аракатаке таковой не кажется. В Аракатаке нет тигров, и утверждающий это знает, что говорит, по многим причинам. Тигры в округе были истреблены, а шкуры их распроданы по всему миру, чтобы стелить их на пол, много лет назад, когда Аракатака была многонациональным селением, где никто не слезал с коня, чтобы подобрать купюру в пять песо. Потом, когда закончилась банановая лихорадка, и китайцы, русские, англичане и прочие эмигранты со всего мира разъехались по другим местам, здесь не осталось и следа былого блеска, но не осталось и тигров тоже. В Аракатаке не осталось ничего.

Все-таки хорошо бы, если бы рассказ о тигре подтвердился, чтобы наборщики снова много раз ставили в строку одну и ту же букву, и кто-нибудь опять вспомнил бы об Аракатаке – стране Радрагаса, как сказал однажды профессиональный юморист, – и задумался бы о ее судьбе, как рано или поздно задумываются о судьбе всех колумбийских городков, даже если у них и не такие незабываемые названия.

Надо бы вспомнить об Аракатаке, пока ее не сожрал тигр.

1 февраля 1955 года, «Эль Эспектадор», Богота

Его святейшество взял отпуск

(фрагмент)

Папа ушел в отпуск. Сегодня, ровно в пять часов, он сел в частный «Мерседес» (гос. номер SCV-7) и, выехав из ворот своей резиденции, направился в замок Кастель-Гандольфо в 28 километрах от Рима. Два высоченных швейцарских гвардейца отсалютовали ему. У того, что выше ростом и смуглее, – белокурые волосы и юношеское лицо, а нос расплющен, как у боксера: последствие автоаварии.

Немногочисленные туристы ожидали, когда папа проедет по площади Святого Петра. Католические газеты сдержанно сообщили об этом событии, но указали, что оно произойдет не в пять, а в половине седьмого. Папа Пий XII по своему обыкновению спешит: его коллективные аудиенции, его поездки и благословения туристам с балкона всегда начинаются немного раньше назначенного часа.

Тридцать пять в тени

Путешественник ехал в своем лимузине один – разумеется, на заднем сиденье. Водитель в форменной тужурке безучастно воспринимал приветствия римлян и туристов, изъявлявших свои симпатии и преданность, когда автомобиль проезжал по площади Джанкарло мимо статуй Гарибальди (малость смахивающего на пирата из Сальгари) и его жены, сидящей верхом по-мужски.

Впервые за этот год понтифика могли видеть дети – за поднятым стеклом машины. Внутри, наверное, было сущее пекло, потому что лимузин не снабжен кондиционером. Тем не менее папа вроде бы не страдал от жары, хотя одет был, так сказать, не по-каникулярному. Меж тем по улицам на своих мотороллерах проносились плотные работяги – голые до пояса и в шортах. А его святейшество в герметически закупоренном лимузине раздавал направо и налево благословения и не обращал внимания на зной.

Экономка

За папским «Мерседесом» следовали два точно такие же. В одном из них находилась сестра Паскуалина, бессменная и энергичная домоправительница Пия XII. Эта германская монахиня, крепкая телом и духом, лично ведет хозяйство папы, заботится о его одежде и следит за питанием, властвуя над ним безраздельно. Она как никто иной, включая и личных врачей его святейшества, знает, в каком настроении он проснулся. И это она помогла ему оправиться от болезни, продлившейся несколько месяцев. Благодаря ее усилиям папа прибавил в весе, снова может двигать руками и вернулся к нормальному рабочему ритму. На первой странице «Оссерваторе Романо» сегодня появилось объявление:

«Мажордом его святейшества настоящим уведомляет, что во время своего пребывания в Кастель-Гандольфо Святой Отец будет удостаивать аудиенциями верующих и паломников дважды в неделю – по средам и субботам, в шесть вечера. Желающие принять участие в аудиенциях благоволят получить билет установленного образца в канцелярии двора его святейшества».

Это объявление было воспринято как доказательство того, что здоровье папы улучшилось. Кроме того, известно, что в третьем лимузине ватиканские чиновники везут целый чемодан документов, которые папе предстоит изучить во время своего отпуска.

Дорожные происшествия

Когда папа в последний раз проезжал по красивой автостраде на Кастель-Гандольфо, многие думали, что это и в самом деле будет последний раз. Это было в прошлом году, в конце лета, и здоровье понтифика в ту пору внушало серьезные опасения. Тем не менее сегодня он вновь ехал той же дорогой и из-за стекол машины время от времени показывал свое изможденное, зеленовато-бледное лицо, чтобы благословить многочисленных итальянцев, ожидавших вдоль обочин его кортеж.

Однако не все ждали его у автострады. Большинство собралось на узкой площади Кастель-Гандольфо, обсаженной деревьями, заполненной магазинчиками, которые выставили у дверей свои яркие товары, совсем как у нас в Хирардо. Папа приехал в замок в начале восьмого. В пути у него произошла десятиминутная задержка – огромный трейлер, груженный кирпичом, застрял при въезде на Новую Аппиеву дорогу, перекрыв движение. Когда появился папский лимузин, огромный шофер в одних трусах стоял посреди магистрали и последними словами крыл все вокруг на чем свет стоит.

Суббота в толиме[5]

Никто не заметил, через какие ворота попал Пий в свою летнюю резиденцию. А вошел он с запада, через парк, примыкающий к проспекту, обсаженному столетними деревьями. Площадь была запружена людьми с флагами – точь-в-точь как у нас на площади в Эспинале в Петров день. Сходство усиливалось еще и тем, что на одной деревянной эстраде стояли представители городской власти, а на другой – музыканты. Опять же, как в Эспинале перед корридой. Когда разнесся слух, что папа уже в замке, оркестр – типичная такая сельская самодеятельность – во всю мочь грянул… только вопреки ожиданиям не колумбийский бунде, а прочувствованный гимн «Белый папа». Школьники младших классов, взмокшие в своих форменных шерстяных костюмчиках, замахали бело-желтыми флажками – цвета Ватикана. В тот субботний вечер они не смогли предаться каникулярной праздности, потому что их согнали праздновать прибытие его святейшества на отдых.

Голова женщины

По традиции, папа начинает свой отдых в первые дни июля. На этот раз – почти на месяц позже, и нет недостатка во многих и многообразных версиях этой отсрочки. Одна из версий имеет отношение к криминальной хронике. Двадцать дней назад на берегу озера Кастель-Гандольфо обнаружили обезглавленное тело женщины. Полиция доставила его в морг. Там его исследовали тщательнейшим образом и сопоставили результаты с данными 300 женщин, пропавших в последние дни. Женщины эти в конце концов были найдены – постепенно, одна за другой. Попутно удалось раскрыть и причины их исчезновения – супружеская измена, насилие и просто побеги из дому. Однако отсеченную голову нигде обнаружить так и не удалось, хотя водолазы, несколько дней работая круглосуточно, обшарили дно озера миллиметр за миллиметром.

Завтра, в первый день своего отпуска, папа появится в окне летнего дворца, и его взору откроется синяя гладь прекрасного озера Кастель-Гандольфо. И хотя мы не располагаем сведениями о том, что его святейшество интересуется скандальной криминальной хроникой римских газет, он едва ли сможет не заметить полицейские катера и водолазов. И быть может, он окажется единственным человеком, который из окна, откуда открывается вид на всю поверхность озера, увидит, как из пучины Кастель-Гандольфо рано или поздно извлекут пропавшую голову, столько времени не дававшую покоя всем римлянам.

8 августа 1955 года, «Эль Эспектадор», Богота

Скандал столетия

Мертвая Вильма Монтези идет по свету

Вечером 9 апреля 1953 года плотник Родольфо Монтези сидел дома и ждал свою дочь Вильму. Жил он в Риме, в доме № 76 по улице Тальяменто со своей женой Петти Марией, 16-летним сыном Серджо и еще одной дочерью – незамужней Вандой. Огромный трехэтажный дом в 400 квартир был выстроен в начале века и стоял вокруг красивого внутреннего двора, засаженного цветами и с маленьким фонтаном в центре. Вход в здание один – гигантский подъезд со стеклянными дверьми, частично битыми, частично запыленными. Слева от него прилепилась к фасаду привратницкая, а над ней, озаренный электрической лампадкой, – образ Сердца Христова. С шести утра до одиннадцати вечера консьержка бдительно следит за всеми, кто входит в подъезд.

Родольфо Монтези ждал свою 21-летнюю дочь, Вильму, до половины девятого утра. Ожидание было тревожным, потому что девушка ушла еще засветло. Утомившись, плотник направился сначала в ближайшую больницу, где ему сообщили, что никаких несчастных случаев за ночь не отмечено. Потом он двинулся в Лунготевере и там на протяжении двух часов искал дочь. В 10:30, томимый дурным предчувствием, Родольфо Монтези явился в полицейский комиссариат на виа Салариа, в нескольких кварталах от своего дома, и попросил содействия в поисках Вильмы.

«Такие фильмы мне не нравятся»

Дежурному офицеру Андреа Ломанто плотник рассказал, что сегодня после обеда, приблизительно в час дня, он, как всегда, пришел домой из своей мастерской на виа Себино, 16. Все семейство его было в сборе, но дочь Ванда сообщила, что Вильма так и не возвращалась. По словам дочери, они с матерью отправились в кинотеатр «Эксельсиор» на соседней площади Леги смотреть фильм «Золотая карета». Из дому они вышли в 16:30, но Вильма с ними не пошла, заявив, что ей такие фильмы не нравятся.

Через час – так сказал Родольфо Монтези в комиссариате – консьержка видела, как из дому выходит Вильма с черной кожаной сумкой. Причем вопреки обыкновению не надела ни серьги, ни жемчужное ожерелье, подаренные ей несколько месяцев назад женихом – Анджело Джулиани, полицейским из Потенцы.

Звонок от неизвестного

Поскольку дочка вышла из дому неприбранная, чего раньше никогда не случалось, а также – без денег и документов, отец высказал предположение, что она покончила с собой. По его словам, у нее был для этого мотив – ее приводила в отчаяние перспектива разлуки с семьей и переезда в Потенцу после неминуемого брака с Джулиани.

Меж тем ее сестра Ванда придерживалась другого мнения: она заявила, что Вильма не прихорошилась как раз потому, что не успела. Ей пришлось опрометью выскочить из дому после какого-то телефонного звонка.

Имелась и третья версия: Вильма сбежала с женихом и в тот же вечер уехала в Потенцу. Чтобы прояснить это обстоятельство, плотник 10 апреля в семь утра позвонил Джулиани. И получил от будущего зятя обескураживающий ответ: Джулиани не получал от Вильмы никаких вестей за исключением письма, которое пришло накануне во второй половине дня и не наводило на след – это было самое обычное любовное письмо.

Встревоженный исчезновением невесты, Джулиани собирался немедленно отправиться в Рим. Однако он не мог внезапно уехать, оставив работу, без уважительной причины. И потому он позвонил Родольфо Монтези с просьбой вызвать его телеграммой. И драматическая телеграмма была отправлена и получена. Она состояла из трех слов, извещавших, что Вильма покончила с собой.

Труп на пляже

Ночью 10 апреля семейство Монтези и римская полиция продолжали безрезультатные поиски. К ним около полуночи присоединился жених Вильмы, примчавшийся из Потенцы. Так продолжалось до тех пор, пока утром 11 апреля, каменщик Фортунато Беттини не приехал на велосипеде в полицейский участок и не заявил, что на пляже в Торваджанике, в 42 км от Рима, обнаружил тело женщины.

Беттини рассказал, что по дороге на работу увидел труп, лежавший почти параллельно береговой линии: голова была склонена к правому плечу, правая рука приподнята так, что пальцы приходились на уровень подбородка. Левая рука вытянута вдоль туловища. Мертвая женщина была боса и без юбки – на ней оставались комбинация цвета слоновой кости, белые пикейные трусы, отделанные кружевом, и легкий свитер под застегнутым на одну пуговицу темно-желтым жакетом с узором из зеленых шестиугольников. Жакет был почти полностью засыпан песком, а одна пола его распахнута в сторону моря.

Мертвецы меняют положение

Показания Беттини были записаны дежурным инспектором Андреоцци Джино. В 9:30 к месту жуткой находки уже явились карабинер Амадео Тонди, сержант Алессандро Кардуччи и местный врач Агостино ди Джорджо. Они обнаружили, что тело изменило местоположение: теперь оно лежало не параллельно берегу, а почти перпендикулярно, причем – головой в сторону моря. Это объяснили не ложью каменщика, а воздействием прилива.

После краткого осмотра доктор ди Джорджо пришел к следующим выводам:

а) тело находится в состоянии трупного окоченения;

b) внешние признаки позволяют заключить, что смерть наступила около 18 часов назад и последовала от утопления;

с) по состоянию одежды и кожных покровов можно судить, что жертва длительное время находилась в воде.

«Это она!»

В 11:30 сержант Кардуччи послал телеграмму прокурору республики с описанием случившегося. В семь вечера, не получив никакого ответа, решил позвонить по телефону. Через полчаса поступило распоряжение доставить тело к римскому амфитеатру. Туда они добрались к полуночи.

На следующий день, в воскресенье, в 10 утра Родольфо Монтези и Анджело Джулиани пришли на опознание тела. И немедленно подтвердили, что погибшая – Вильма Монтези.

Читатель должен помнить:

a) консьержка в 17:30 видела, как Вильма выходила из дому, о чем сообщила отцу, а тот – полиции;

b) вечером 9 апреля никто в семействе Монтези не говорил, что девушка собирается ехать в Остию;

c) сестра Вильмы говорила о таинственном телефонном звонке.

В своем рапорте от 12 апреля сержант Кардуччи на основании выводов доктора Ди Джорджо высказал свое мнение: смерть Вильмы Монтези наступила вследствие утопления; на теле не имеется следов физического насилия. Исходя из этого, можно выдвинуть три гипотезы – несчастный случай, самоубийство, убийство. Также он предположил, что тело на какое-то время оказалось в море, а потом было возвращено на сушу, и произошло это ранним вечером 10 апреля. И заявил, что в этот вечер в указанном секторе Остия бушевал сильный шторм, и даже после его окончания на море было волнение, поскольку ветер продолжал дуть в сторону северо-востока.

Решающие полчаса

В свою очередь комиссариат полиции общественной безопасности в Саларии сообщил данные о семействе плотника Монтези. Оно пользовалось хорошей репутацией, а о Вильме все отзывались как о девушке строгих правил, по характеру – сдержанной и замкнутой, официально обрученной в сентябре 1952 года с полицейским агентом Джулиани, за несколько месяцев до трагического происшествия переведенным по службе из Марино в Потенцу.

Собранные сведения позволяют судить о том, что у Вильмы всегда были превосходные отношения с родными. Она часто писала своему жениху, и последнее письмо (от 8 апреля), скопированное ею в дневник, который был изъят следствием, свидетельствует о безмятежно-спокойном и нежном характере их отношений.

Консьержка утверждает, что видела Вильму Монтези 9 апреля в поезде на Остию. А 9 апреля поезд на Остию ушел ровно в 17:30.

Ключи от дома

Доктор Пассарелли, узнав из газет о гибели Вильмы и увидев ее фотографии, в понедельник 13 апреля рано утром явилась к Монтези и рассказала, что в четверг оказалась с Вильмой в одном купе. Девушку никто не сопровождал. Никто не приближался к ней, никто с ней не разговаривал за все время пути. По словам попутчицы, Вильма неторопливо сошла в Остии, как только поезд остановился.

Полиция выяснила, какие еще предметы туалета (помимо обнаруженных ранее) имелись на теле Вильмы – эластичный пояс с подвязками и чулками и туфли из оленьей кожи на высоких каблуках. Короткая шерстяная юбка – из того же материала, что и жакет. Родные подтвердили, что она оставила дома не только все украшения, подаренные женихом, но и его фотографию. Подтвердились и слова консьержки: у Вильмы была при себе сумочка кубической формы из черной кожи с позолоченным металлическим замком. Внутри находились белый гребешок, зеркальце и белый носовой платок. А также – ключ от дома.

Никто ничего не знает

По первому же пресс-релизу полицейского управления стало ясно, что невозможно найти причину для самоубийства. И в письме, накануне отправленном жениху, ничто не указывало на то, что покойная собиралась принять роковое решение. Проверка показала, что никто в роду – ни с отцовской стороны, ни по линии матери – никогда не страдал расстройствами психики. Вильма была совершенно здорова. Однако одна дата могла бы помочь следствию – 9 апреля у Вильмы завершился менструальный цикл.

Так и не удалось установить, знала ли семья Вильмы о ее предполагаемой поездке в Остию. Отец настойчиво искал ее в Лунготевере, думая, что она упала в реку, но не мог объяснить ход своих мыслей или предчувствий. Зато выяснилось, что у девушки не было в Остии знакомых. Родители уверяли даже, что она не знала ни дороги, ни того, на какой автобус или трамвай садиться, чтобы доехать до вокзала Сан-Пауло, откуда отправляются поезда на Остию.

Загадка для экспертов

14 апреля в Институте судебной медицины в Риме профессора Фраче и Карелла произвели вскрытие Вильмы Монтези. Полиция запросила экспертизу судмедэкспертов, чтобы определить дату и точные причины смерти. И особо попросила обратить внимание, захлебнулась ли Вильма в воде или ее бросили в море уже мертвой. А также – обнаружились ли какие-либо анатомические деформации и есть ли во внутренностях следы отравляющих или усыпляющих веществ.

Экспертов также попросили уточнить (в том случае, если смерть последовала в результате утопления), на каком расстоянии от берега Вильма оказалась в воде. И установить, была ли гибель девушки следствием каких-либо особых физиологических условий или в ходе дефекации. Последнее обстоятельство было важно, поскольку могло быть связано с тем, что погибшей захотелось вымыть ноги в море.

Шесть пунктов, которые надо запомнить

2 октября 1953 года судебно-медицинские эксперты дали на поставленные вопросы следующие ответы.

1. Смерть Вильмы Монтези наступила «девятого апреля» через четыре-шесть часов после последнего приема пищи. Это (вероятней всего, обед) было в интервале между 14 и 15:30 часами, поскольку процесс пищеварения был полностью завершен. Незадолго до смерти Вильма съела мороженое.

2. Смерть наступила вследствие асфиксии, вызванной полным погружением в воду, а не от обморока, случившегося в море. Во внутренних органах отравляющих или снотворных веществ не обнаружено.

3. В момент смерти Монтези находилась в самом конце менструального цикла, то есть была наиболее чувствительна к неожиданному воздействию холодной воды на нижние конечности.

4. Наличие песка в легких и в желудочно-кишечном тракте доказывает, что асфиксия произошла в непосредственной близости от пляжа, поскольку возле берега морская вода содержит значительное количество песка в виде взвеси. Вместе с тем железистое содержание этого песка отличается от состава песка на пляже Торваджаника, но идентично тому, которое находится в песке другого прибрежного участка.

5. На боковой поверхности правой ляжки и на передней поверхности верхней трети левого бедра отмечены небольшие кровоподтеки почти правильной округлой формы. Они носят прижизненный характер, но в плане судебно-медицинском значения не имеют.

6. Никаких следов, позволяющих определить смерть как «результат несчастного случая», убийство или самоубийство, не обнаружено. Первая версия базируется исключительно на том предположении, что Вильма Монтези потеряла сознание на мелководье, пребывая в специфическом физиологическом состоянии.

Пресса бьет тревогу

Через четыре дня после опознания тела Вильмы Монтези – 16 апреля – следствие было закрыто, а гибель девушки квалифицирована как «несчастный случай». Семья погибшей, представившая в день ее исчезновения достаточные аргументы для того, чтобы поддержать версию убийства, после опознания сама способствовала отклонению этой версии.

Вопреки всему, что было сказано в первый день, Ванда Монтези заявила дознавателям, что покойная сестра утром 9 апреля пригласила ее в Остию исключительно ради того, чтобы «ополоснуть ноги». По словам Ванды, сестра натерла себе пятки и надеялась, что морская вода смягчит раздражение. В доказательство Ванда в последнюю минуту вспомнила, что в то утро по просьбе сестры зашла в отцовскую мастерскую за более удобными туфлями. И что ранее обе они страдали от раздражения и пытались вылечить его йодом. Затем, убедившись, что ни йод, ни спирт-денатурат не помогают, решили «как-нибудь на днях» съездить на пляж в Остию, чтобы натуральный йод, содержащийся в морской воде, принес им желанное облегчение. Однако больше к этому разговору не возвращались. И лишь утром 9 апреля Вильма вспомнила о поездке. Ванда отказалась сопровождать сестру, потому что хотела посмотреть «Золотую карету».

Вопреки сказанному

Получив отказ, Вильма больше не заговаривала о поездке, но сказала, что в таком случае посидит дома, покуда Ванда с матерью будут в кино. Вопреки своим первоначальным показаниям Ванда объяснила, что Вильма оставила дома золотые украшения, уступив настоятельным просьбам матери, которая боялась, что ее ограбят. Фотографию жениха Вильма, по словам сестры, не взяла с собой, потому что вообще не имела привычки выносить ее из дому. И наконец, Ванда сообщила два обстоятельства, ставящие под сомнение версию самоубийства: во-первых, утром 9 апреля Вильма пребывала в полном спокойствии. А во-вторых, перед выходом выстирала свое белье и надела чистое.

Загадочный пояс

В ходе опроса близких, родных и знакомых Вильмы выяснилось одно важное обстоятельство – девушка не умела плавать. По этой причине год назад, отдыхая со всей семьей в Остии, она оставалась на берегу, а в воду заходила лишь по щиколотку.

Отец Вильмы отверг свою первоначальную версию – что дочь покончила с собой. Родольфо Монтези нашел очень удобное объяснение своей убежденности в версии самоубийства: отправившись вечером 9-го на ее поиски, он якобы не знал, что Вильма звала с собой в Остию сестру Ванду. И пояснил, что паническую телеграмму Джулиани он отправил по его же просьбе, высказанной по телефону – в менее драматических обстоятельствах полицейскому не разрешили бы в ту же ночь выехать в Рим.

Оставалось выяснить мнение Родольфо Монтези по поводу еще одного обстоятельства: на теле его покойной дочери не было обнаружено пояса с подвязками – предмет, можно сказать, интимного туалета, – который совершенно необязательно снимать, чтобы зайти в воду. Отец объяснил это тем, что Вильма была девушка пышнотелая, и тугие подвязки лишали ее необходимой свободы движений.

Пара перчаток

Синьора Монтези, мать погибшей, тоже была уверена, что это не самоубийство. Она привела сильный довод: Вильма взяла с собой ключи от дома, то есть собиралась вернуться. Но мать не соглашалась на версию несчастного случая, настаивая на том, что ее дочь убили. Она считала, что Вильма стала жертвой насильника, который во исполнение своих гнусных намерений должен был стащить с нее эластичный пояс. И чтобы показать, насколько это трудно, она на своей дочери Ванде продемонстрировала дознавателю устройство этого пояса, который не был обнаружен на трупе. Изделие из черного сатина имело двадцать сантиметров длины и застегивалось на металлические крючки, что требовало усилия. Мать обратила внимание полиции на то, что пропали не только пояс, юбка и туфли, но и черный кожаный бумажник.

Читатель должен помнить:

a) дневник, куда Вильма скопировала свое письмо жениху, был изъят полицией;

b) в докладе комиссариата полиции Саларии утверждалось, будто консьержка видела, как Вильма выходила из дому в пять часов вечера, а не в пять тридцать, как говорил Родольфо;

c) эксперты заметили кровоподтеки на теле покойной, но не выдвинули предположение, что девушку удерживали на месте силой;

d) следы отравляющих или снотворных веществ искали только во внутренностях покойной;

e) показания доктора Пассарелли;

f) синьора Монтези прибавила к описи вещей, найденных на погибшей, еще черные «мушкетерские» перчатки и часы на браслете из позолоченного металла.

Безмолвный поклонник

Тем не менее доводы синьоры Монтези не убедили дознавателей, которые обратили больше внимания на аргументы Ванды, опровергающие версию убийства. Она объяснила, что, рассказывая полиции о том, что ее сестра спешно вышла из дому после телефонного разговора, забыла указать два обстоятельства – разговор о поездке в Остию и то, что вся жизнь Вильмы была ей известна досконально. И припомнила недавний случай, произошедший за пять дней до трагедии. Вильма рассказала, что какой-то молодой человек на машине следовал за ней от площади Куадрата до самого дома, но не попытался даже заговорить с ней. По мнению Ванды, девушка больше не видела своего безмолвного поклонника, иначе непременно рассказала бы о новой встрече.

Никто не посылал ей цветы

Проведя четырехдневное дознание, полиция пришла к выводу, что Вильма была девушкой исключительно строгих правил, замкнутой и серьезной и что в ее жизни не было возлюбленных, кроме Джулиани. Было установлено, что на улицу она выходила только в сопровождении матери или сестры, хотя обе они признали, что в последние месяцы (после того, как жениха перевели служить в Потенцу) она все же выходила одна, причем – почти ежедневно и всегда в одно и то же время: с половины шестого до половины восьмого.

Консьержка Адальджиза Россини сообщила, что никто никогда не передавал ей цветы для Вильмы. И уверенно заявила, что девушка не получала писем ни от кого, кроме своего жениха.

Скандал столетия

Таков был бы печальный финал этой истории, если бы журналисты не откопали в ней еще одного персонажа, относящегося к категории «жирных котов». Все началось в тот самый день, когда был обнаружен труп девушки, и ее жених Анджело Джулиани заметил на ее теле небольшие кровоподтеки, о которых, не придавая этому особого значения, затем сообщила и пресса. Джулиани рассказал об этом журналистам и с полной уверенностью заявил, что его невеста была убита.

Покуда полиция пребывала в уверенности, что Вильма погибла в результате несчастного случая, журналисты продолжали взывать к правосудию. 4 мая неаполитанская газета «Рома» взорвала настоящую бомбу, послужившую сигналом к началу «скандала века»: напечатала статью, где говорилось, что вещи, которых не обнаружили на теле Вильмы, были переправлены в главное полицейское управление Рима и там уничтожены. Доставил их туда молодой человек, который в начале марта преследовал Вильму на автомобиле, увязшем в песке возле пляжей Остии. Назвали имя этого молодого человека – Джан-Пьеро Пиччони. Он оказался ни больше ни меньше как сыном министра иностранных дел Италии.

За дело берется общественное мнение

Громкая публикация в «Рома», газете ультрамонархического направления, была подхвачена, приглажена и с добавлениями напечатана во всех итальянских газетах. Однако полиция направилась в другую сторону. 15 мая карабинеры округа Остия выпустили сообщение о том, что найдены приметы пребывания Вильмы в этом районе. Речь шла о показаниях няни по имени Джованна Капра и Пьерины Шьяно, владелицы газетного киоска на вокзале Остии.

По словам первой, в шесть часов вечера 9 апреля она видела, как в сторону Маречьяро направлялась девушка, похожая по приметам на Вильму Монтези. Однако на цвет ее жакета нянька внимания не обратила.

Пьерина без колебаний заявила, что Вильма Монтези купила у нее почтовую открытку, тут же вывела на ней несколько строк и бросила в ящик. Затем по-прежнему в одиночестве пошла к водохранилищу. Написанная Вильмой открытка была адресована «военному из Потенцы».

Открытка так и не пришла

Дознаватели допросили обеих женщин и сопоставили их показания. Если первая не могла припомнить, как выглядела девушка, которую она видела в Остии на пляже, то вторая без колебаний сказала, что та была в белом свитере. Киоскерша подтвердила, что открытка была адресована «военному из Потенцы», но никаких данных по адресу сообщить не смогла.

Снова допрошенный Джулиани подтвердил, что никакой почтовой открытки не получал. Мать и сестра Вильмы заявили, что в сумочке та не носила ручки. Наконец выяснилось, что от того места, где нянька могла в шесть часов видеть Вильму, до газетного киоска на вокзале Остии – три с половиной километра.

Девушка в автомобиле

Покуда полиция уничтожала вещественные доказательства, журналисты продолжали раздувать скандал. Им удалось выяснить, что 14 апреля, спустя два дня после обнаружения тела девушки, в полицию явился механик из Остии по имени Марио Пиччини и рассказал о том застрявшем в песке автомобиле, который фигурировал в сенсационной публикации «Ромы». По его словам, в первой декаде марта, когда он был на работе на вокзале Остии, его на рассвете вызвал какой-то юноша и попросил отбуксировать заглохший автомобиль. Пиччини сообщил, что охотно согласился помочь, и, вытягивая машину, заметил внутри какую-то девушку. Она была очень похожа на Вильму Монтези, чьи фотографии через месяц были опубликованы в газетах.

Прознать про знать

Римская полиция не выказала ни малейшего интереса к неожиданному заявлению механика. Зато органы судебного следствия провели стремительное дознание и выяснили нечто иное. Оказалось, что 9 или 10 апреля в шесть часов вечера по этому самому месту проезжал автомобиль, который вел отпрыск знатнейшего итальянского рода князь Маурицио Д’Ассиа. Удалось установить, что юного аристократа сопровождала некая девушка, и девушка эта была не Вильма Монтези. Указанный автомобиль видели полицейский Анастасио Лилли, карабинер Литури и рабочий Цилианте Триффелли.

Это бомба!

Полиция Остии признала свое поражение в поисках вещей, исчезнувших с тела Вильмы. Адвокат Скапуччи, 30 апреля оказавшийся с сыном в окрестностях Кастельпорциано, нашел пару женских туфель. И полагая, что они принадлежали Вильме, доставил их в полицию. Однако родные погибшей заявили, что в последний раз она выходила из дому не в них.

Генеральная прокуратура, столкнувшись с полным отсутствием прогресса в расследовании, собиралась уже закрыть дело, то есть подтвердить версию несчастного случая со смертельным исходом. Но тут малотиражный, но скандальный журнальчик «Аттуалита» заложил под следствие еще один динамитный заряд. За подписью своего редактора журнал опубликовал сенсационный материал «Правда о смерти Вильмы Монтези».

Редактор – дерзкий 30-летний Сильвано Муто, смахивающий на киноартиста – шелковый шарфик, темные очки. Его журнал, как говорили, был самым малочитаемым во всей Италии и, следовательно, самым захудалым и бедным. Муто в одиночку заполнял его от первой полосы до последней. Он же добывал рекламу и вцеплялся в нее зубами и когтями ради чистого желания иметь свой журнал.

Читатель должен помнить:

a) Ванда Монтези лишь через несколько дней после трагедии вспомнила о том, что Вильма пригласила ее в Остию;

b) полиция не допросила механика Марио Пиччини;

c) показания карабинера Литури относительно машины князя Маурицио Д’Ассиа;

d) имя Андреа Бизаччиа.

Однако после событий октября 1953 года журнал превратился в настоящего монстра. Ежемесячно к дверям его конторы толпами стекались читатели, жаждавшие купить экземпляр.

Этой неожиданной популярностью журнал был обязан скандальной статье о «деле Монтези», всколыхнувшей общественное мнение и заставившей правосудие все же установить истину.

Без собственного имени

В своей статье Муто утверждал, что:

a) в смерти девушки виновен юный музыкант, сотрудник итальянского радио, сын весьма заметной политической фигуры;

b) влиятельные лица сумели сделать так, что следствие замедлилось, а потом и вовсе ушло в тень;

c) стали известны подтасовки в результатах вскрытия;

d) власти не пожелали найти виновного;

e) гибель Вильмы связана с наркотиками; в Кастельпорциано и Капакотте регулярно устраивались оргии, где присутствующие употребляли наркотики, от передозировки которыми девушка и скончалась;

f) тело погибшей, чтобы избежать скандала, вывезли на пляж в Торваджанике.

Дело закрыто

24 октября 1953 года Сильвано Муто вызвали в прокуратуру Рима по поводу его статьи. Он хладнокровно заявил, что вся статья – сплошная ложь, от первого до последнего слова, а написана она была исключительно для того, чтобы поднять тираж газеты, что и удалось блистательно. После такого сокрушительного отречения Муто попал под суд за «распространение заведомо ложных и тенденциозных сведений и нарушение общественного спокойствия». А в январе 1954 года «дело Монтези» было закрыто и сдано в архив по распоряжению прокуратуры.

Все сначала?

Но когда Сильвано Муто пришлось отвечать перед судом за свою скандальную статью, он повторил все факты, содержавшиеся в ней, и прибавил новые. И впервые назвал имена фигурантов: сообщил, что материал для статьи предоставил ему Орландо Триффелли, по словам которого его брат узнал Вильму Монтези в автомобиле, задержанном 9 или 10 апреля в Капакотте. Муто сообщил также, что получил конфиденциальные свидетельства от двух участников этих оргий, где пили и принимали наркотики. Это Андреа Бизаччиа и актриса Ана Мария Кальо.

Бал начинается

Ану вызвали для дачи показаний. Находясь почти на грани нервного срыва, она заявила, что ничего не говорила Муто. И что вся эта фантастическая история придумана ради того, чтобы разрушить ее роман с Джан-Пьеро Пиччони, сыном министра иностранных дел и известным автором поп-музыки. И добавила, что бредни журналиста так потрясли ее, что 9 января она предприняла попытку самоубийства.

После этого Сильвано Муто должен был прямым ходом отправиться в тюрьму, а дело Вильмы Монтези – на пыльную полку судебного архива. Но 6 февраля Ана Мария Кальо явилась в полицию и поставленным дикторским голосом поведала драму своей жизни.

Тайная встреча в министерстве

Ана Мария Кальо была любовницей Уго Монтаньи, персоны известной, дружившей с еще более знаменитыми личностями и прославленной своими любовными приключениями. Его знали под именем «маркиза ди Монтанья» в разных кругах римского общества. Ана Мария Кальо сообщила полиции, что не была знакома с Вильмой Монтези. Но по фотографиям в газетах вспомнила черноволосую статную и нарядную девушку, которая 7 января 1953 года вместе с Монтаньей выходила из его квартиры (в Риме у него их было несколько). Затем оба сели в машину, которую повел маркиз.

И добавила, что в тот же вечер, когда ее возлюбленный вернулся домой, закатила ему грандиозную сцену ревности.

«Вот где собака зарыта»

Прочитав статью в «Актуалитта», она без труда определила, кто фигурировал в ней под именем «синьора Х» – это был ее любовник, маркиз ди Монтанья. И сообщила автору, что все в его статье – правда. Вечером 26 октября она ехала с маркизом в его машине и (по ее словам) потребовала объяснений. Взбешенный маркиз пригрозил выкинуть ее из автомобиля.

Чтобы немного успокоить маркиза, Ана пригласила его к себе и попросила спокойно прочитать статью. Монтанья прочел – и ничего не сказал. Ана Мария, пряча журнал в ящик ночного столика, заметила там пачку, где оставались еще две золотые сигареты, и отделанную драгоценными камнями пепельницу. Это навело ее на подозрения о том, что ее любовник связан с какой-то бандой наркоторговцев.

Таинственная встреча

Кальо настаивала, что 7 апреля уехала в свой родной Милан, а вернулась только 10. Ее возлюбленный, встречая ее, очень нервничал и был явно недоволен ее скорым и несвоевременным возвращением. Тем не менее он отвез ее к себе домой, где вечером поговорил по телефону с сыном министра иностранных дел Джан-Пьеро Пиччони, который готовился к какой-то поездке.

Впоследствии Ана Мария узнала, что в ноябре прошлого года некая «Джиобен Джо» в Капакотте проиграла в карты 13 миллионов лир. Партнерами ее были Монтанья, Пиччони и высокопоставленный полицейский чин.

Вечером 29 апреля

Ана Мария Кальо ужинала со своим возлюбленным в его роскошной квартире: они собирались в кино. За несколько дней до этого он сказал ей, что «бедному мальчику Пиччони надо помочь – он серьезно влип». В тот вечер, уже надевая пальто, она услышала телефонный разговор: звонил Пиччони и просил Монтанью немедленно переговорить с начальником полиции Рима. Монтанья буквально вылетел из дому и встретился с Пиччони в министерстве внутренних дел.

Читатель должен помнить:

a) про заявление Аны Марии Кальо о том, что Монтанья и Пиччони 29 апреля 1953 года побывали в министерстве внутренних дел;

b) записку следующего содержания: «Еду в Капакотту, проведу там ночь. Чем все это кончится?»;

c) историю с проигрышем 13 млн лир.

«В полет!»

Спустя полтора часа Монтанья подъехал туда, где ждала его Ана Мария, и сказал, что они пытались притормозить следствие по делу Вильмы Монтези. Актриса сказала, что это подлость, потому что виновник убийства должен ответить, пусть даже он приходится сыном министру. Монтанья ответил, что Пиччони ни в чем не виноват и у него есть алиби – в день убийства он находился в Амальфи.

– А когда он вернулся в Рим? – осведомилась Ана Мария.

Монтанья в негодовании не ответил на этот вопрос и, глядя ей в глаза, сказал:

– Девочка моя, ты слишком много знаешь. Лучше тебе будет сменить климат.

«Брошу тебя в море»

И Ана Мария устроила так, что на следующий день ее послали в Милан с письмом к директору одного телеканала. В Рим она вернулась 22-го, чтобы отпраздновать первую годовщину встречи с Монтаньей. 27 июля они разъехались, но продолжали иногда встречаться в квартире на виа Дженнардженту. В конце ноября расстались окончательно, и причиной разрыва были происшествия, вызванные статьей Муто.

Ана Мария Кальо заявила в полиции, что пребывала в те дни в постоянном ужасе. Ее бывший возлюбленный вел себя с каждым днем все таинственней. Он получал странные телефонные звонки и, судя по всему, ввязался в какие-то темные дела. Однажды вечером, сама не своя от непрестанного нервного напряжения, она о чем-то спросила маркиза и услышала в ответ угрожающее:

– Будешь дурить – брошу тебя в море.

Завещание

Ана Мария Кальо в своем исполненном драматизма рассказе упомянула, что с того вечера пребывала в уверенности, что будет убита. 22 ноября после ужина в ресторане «Матрициана» ей показалось, что ее отравили. Тем более что она припомнила, как ее любовник лично отправился на кухню, чтобы участвовать в приготовлении кушаний.

Вне себя от ужаса она на следующий же день уехала в Милан. Нервы ее были расстроены. Она не знала, что ей делать, но отчетливо понимала – что-то предпринять необходимо. Поэтому Ана Мария отправилась к священнику-иезуиту Далль’Олио и все ему рассказала. А тот, потрясенный этой исповедью, пересказал ее министру внутренних дел. А девушка, у которой началась настоящая мания преследования, укрылась в монастыре на виа Люччези. Было, однако, нечто такое, о чем она не сказала полиции: перед своим поспешным отъездом в Милан она отдала хозяйке своего пансиона запечатанное письмо со словами: «Если со мной что-нибудь случится, доставьте это в генеральную прокуратуру».

«Чем это все кончится?»

Хозяйка пансиона Адельмира Бьяджони, которой Ана Мария вручила письмо, была вызвана в полицию. Она предъявила три собственноручных письма своей постоялицы и клочок бумаги, который та подсунула ей под дверь 29 октября 1953 года перед тем, как выйти на улицу. Там было написано: «Еду в Капакотту, проведу там ночь. Чем все это кончится?»

От Адельмиры Бьяджони стало известно, что в тот вечер, когда Ана Мария предположила, что «маркиз» отравил ее, она написала письмо-завещание и перед своим отъездом в Милан на следующий день передала его хозяйке пансиона с просьбой в случае своей смерти доставить его в прокуратуру. Хозяйка несколько дней держала письмо при себе, но потом, не желая нести такую ответственность, вложила его в другой конверт и переслала в монастырь, где скрывалась Ана Мария.

Полиция изъяла письмо и вызвала Ану Марию, чтобы та подтвердила, что это писала она. Помимо много другого, в письме говорилось:

«Хочу, чтобы все знали: я никогда не имела отношения к тому, чем занимался Уго Монтанья… Но совершенно твердо уверена, что виноват именно он (при участии многих женщин…). Он – мозг этой организации, а Пьеро Пиччони – просто убийца.

Развеселые празднества с участием Алиды Валли

Драматичное завещание Аны Марии всколыхнуло общественное мнение как землетрясение. Пресса – особенно оппозиционная – повела огонь из тяжелых орудий по судебным и следственным органам, полиции и вообще по всему, так или иначе относящемуся к государству. После этих залпов Уго Монтанью и Джан-Пьеро Пиччони вызвали на допрос.

Маркиз в элегантном костюме (темном в тонкую полоску) отвечал следователям с улыбчивой серьезностью. Заявил, что никогда не знал Вильму Монтези. С жаром отрицал, что именно с ней 7 января 1953 года видела его в машине Ана Мария у подъезда его дома. Что в Капакотте происходили пресловутые «празднества наслаждения». Что Пиччони звонил ему вечером 10 апреля. И под конец очень спокойно, уверенно и убедительно заявил, что не виделся с начальником римской полиции, как утверждает Ана Мария Кальо, и что сведения о его контактах с наркоторговцами – суть лживые измышления. Заметил мимоходом, что Пиччони и начальник полиции – старые друзья, а потому не нуждались в его посредничестве: это просто нелепо.

Дата смерти

Джан-Пьеро Пиччони, одетый менее официально – в спортивном стиле – и, как все римляне, звучно раскатывавший «р», держался не так уверенно и спокойно, но тоже заявил, что не имеет к делу Вильмы Монтези никакого отношения. В день ее смерти он отдыхал в Амальфи, откуда на машине вернулся в Рим и был там 10 апреля в 15:30. Тут же сообщил, что вечером того же дня слег с тяжелой ангиной. И в доказательство обещал представить рецепт профессора Ди Филиппо, посетившего его с врачебным визитом.

По поводу своей предполагаемой встречи с начальником римской полиции (вместе с Монтаньей) Пиччони заявил, что Ана Мария передергивает: да, он несколько раз один и вместе с Монтаньей бывал у него, но исключительно, чтобы попросить воздействовать на прессу, пятнавшую его доброе имя в связи с делом Вильмы Монтези. «Эти нападки преследовали только одну цель и цель политическую – скомпрометировать моего отца».

В архив!

Поскольку эти версии показались бесперспективными и недостаточно убедительными, чтобы разрушить версию несчастного случая, дело Вильмы 2 марта 1954 года было вторично отправлено в архив. Пресса, однако, и не думала сдаваться. Процесс журналиста Муто продолжался, и каждое новое свидетельское показание снова и снова ворошило дело Монтези.

Читатель должен помнить:

a) дату возвращения Пиччони из Амальфи (с его слов);

b) рецепт профессора Ди Филиппо, который Пиччони обещал предъявить следствию.

В числе многих других был допрошен некий Франчимеи, художник, около недели живший с Андреа Бизаччиа – одной из двух женщин, которых Муто назвал источником своих сведений. Франчимеи рассказал полиции впечатляющую историю. По его словам, Андреа страдала от ночных кошмаров и во сне разговаривала. Однажды она принялась вскрикивать в ужасе: «Вода!.. Нет-нет!.. Не топите меня!! Я не хочу такой же смерти!.. Отпустите!»

В то время как художник давал показания, из окна третьего этажа отеля в Александрии выбросилась женщина, находившаяся в наркотическом опьянении. При ней полиция обнаружила записанные на клочке бумаги номера двух телефонов, которые не значились в списке абонентов Рима. Номера этих телефонов принадлежали частным лицам. Один – Уго Монтанье. Другой – Пьеро Пиччони.

Вся жизнь

Женщину, пытавшуюся покончить с собой, звали Коринна Версолато: она была явной авантюристкой и менее чем за год перепробовала себя на самых разных поприщах. Работала медсестрой в респектабельной клинике, гардеробщицей в ночном клубе «Пикколо Слэм», вскоре закрытом полицией, а в свободное время подрабатывала подпольной проституткой.

К моменту своей попытки суицида Коринна была личной секретаршей Марио Амелотти – бродяги родом из Венесуэлы, подозреваемого в употреблении и распространении наркотиков. Ненадолго придя в себя, Коринна в присутствии врача и представителя алессандрийской полиции сделала заявление для прессы – сообщила, что в последнее время впала в немилость у Амелотти, поскольку отказывалась принимать участие в его темных делах. «Это все, что я могу сказать. Марио церемониться не станет. Он подкупил полицию и водит дружбу со многими влиятельными людьми».

Под конец она заявила, что среди друзей ее шефа был человек, куривший сигареты с марихуаной. И при содействии своего приятеля-фотографа изготовлял порнографические открытки.

Это похоже на кино

Пресса меж тем не унималась. И полиция продолжала получать анонимные доносы. Когда дело Вильмы Монтези было вторично сдано в архив, число их превысило 600. Одно письмо, подписанное явно вымышленным именем Джанна ла Росса («Красная Джанна»), гласило следующее:

«Я в курсе событий, произошедших в апреле 1953 года и имевших непосредственное отношение к гибели Вильмы Монтези. Потрясена жестокостью Монтаньи и Пиччони, которые пытаются связать ее с наркоторговцами в провинции Парма (если точнее, то в Траверсетоло). Я немедленно известила об этом полицию Пармы, но там на мое сообщение не обратили внимания.

Несколько месяцев назад оставила второе письмо настоятелю церкви в маленьком городке возле Траверсетоло. Я поступила так из опасений, что меня может ждать судьба Вильмы Монтези.

Настоятель церкви передаст письмо тому, кто предъявит половину прилагаемого здесь билета. Вторая половина – у него.

Далее Джанна ла Росса снова объяснила, по каким причинам не желает называть свое настоящее имя. И завершила свое письмо так: «Моя шкура ничего не стоит, но так уж вышло, что другой у меня нет».

Откуда ветер дует?

Полиция быстро расследовала оба случая. В отношении самоубийцы выяснилось, что Коринна посещала в Риме клуб «Виктор», а в отеле, где проживала, устраивала буйные «празднества наслаждения», на которые собирались известные люди. Среди них была и киноактриса Алида Валли.

Полиция произвела обыски в алессандрийском отеле, где Коринна жила и где совершила попытку самоубийства. В ее номере обнаружили две газетные вырезки: одну – про закрытие клуба «Пикколо Слэм». Другую – о деле Монтези.

«Давайте посмотрим, падре»

Полиция быстро установила, что упомянутого в письме Красной Джанны настоятеля зовут Тоннино Оннис, он служит в приходе Банноне ди Траверсетоло и учился на инженерном факультете. Клирика посетили, предъявив ему половинку билета за пятьдесят лир на Выставку древностей, устроенную министерством просвещения. Оннис показал письмо с надписью на конверте, сделанной его рукой: «Вручено мне в собственные руки 16 мая 1953 года для передачи тому, кто предъявит вторую половину прилагаемого билета AN 629190». На обороте имелась еще одна надпись: «Запечатано мною собственноручно. Имя и адрес лица, написавшего это письмо, мне неизвестны».

Письмо вскрыли и прочли сенсационный текст.

Разоблачения свидетелей

В датированном 16 мая письме, которое настоятель отдал полиции, среди прочего было написано:

«Когда вы прочтете это письмо, меня уже не будет в живых. Хочу, чтобы вы знали – я умру не своей смертью. Меня вывели из игры маркиз Монтанья и Пьеро Пиччони… Последние месяцы превратились для меня в кошмарное ожидание того, что я разделю судьбу Вильмы Монтези… Я привожу в исполнение свой замысел – разоблачить банду наркоторговцев… Если он провалится, меня ждет участь Вильмы… Это письмо должно попасть только в руки того, кто назовет пароль…

Ловушка

Но падре Оннис, не довольствуясь тем, что передал письмо полиции, воспользовался случаем и поведал историю, напоминающую гангстерский боевик. В августе 1953 года, в среду, когда он на своем мотоцикле уже собирался уезжать из Пармы, рядом затормозил автомобиль с французскими номерами, из которого вылезли и подошли к нему двое. Имитируя иностранный акцент – сквозь него падре явственно различал южноитальянский выговор, – они попросили его захватить с собой некий сверток. Оннис отказался, завел мотоцикл и поспешно уехал. Однако в соседнем городке был остановлен полицией и препровожден в комиссариат. Полицейские реквизировали радиоприемник, который священник на заднем сиденье вез в ремонт.

После этого ему показали анонимное письмо, полученное несколько часов назад, – там указывался номер его мотоцикла, час, когда он должен был проехать через этот городок, и сообщалось, что падре Оннис контактирует с бандой наркоторговцев.

У телефона Алида Валли

Следствие немедленно обратило внимание на одно важное обстоятельство – письмо было датировано 16 мая, а в этот период имя Пьеро Пиччони еще никак не связывалось с именем Монтанья. Признания Аны Марии Кальо были сделаны в октябре.

В это самое время газеты вплотную занялись другим важным эпизодом в деле Монтези: Алида Валли позвонила из Венеции Пьеро Пиччони, с которым по-прежнему была в близких отношениях. Алида была в Амальфи вместе с Пиччони, и тот предъявил это как свое алиби. Затем актриса уехала в Венецию на съемки. Через два дня после этого грянул скандал с Монтези. Журналист, актер, режиссер и депутат в один голос подтвердили, что Алида звонила Пиччони из табачной лавки. Сама актриса этот разговор отрицала.

Сомнениям места нет

Согласно показаниям свидетелей, Алида Валли пребывала в сильнейшем волнении и говорила Пиччони:

– Что ты там натворил?! Что у тебя было с этой девчонкой?

Актриса вела диалог в полный голос, потому что это был междугородный разговор.

Читатель должен помнить:

a) Алида позвонила Пиччони из Венеции;

b) результаты первого вскрытия Вильмы Монтези (приведенные во второй новелле этой хроники);

c) показания, которые семья Монтези дала после того, как на берегу в Торваджанике было обнаружено тело Вильмы;

d) какая одежда была найдена на ней.

Газета «Унита», орган итальянской компартии, занялась таинственным телефонным разговором. По ее данным, он имел место 29 апреля 1953 года. Актриса написала письмо в газету, протестуя против той «легкости, с какой она распространяет фантастические и тенденциозные легенды». И заявила, что в этот день находилась в Риме. Однако полиция установила, что звонок все-таки был.

Черные истории

Журналист Муто попал под суд из-за показаний Джобен Джо, согласно которым Ана Мария Кальо проиграла в карты 13 млн лир: дело было в Капакотте, а партнерами актрисы выступали Монтанья, Пиччони и высокий полицейский чин. Джобен Джо заявила, что ее знакомый, некий Джанни Кортессе, эмигрировавший не так давно в Бразилию, откуда пишет, что «очень хорошо устроен», несколько лет назад был в Генуе известным наркоторговцем. И поставлял одному из друзей актрисы, стоматологу, крупные партии кокаина. Этот зубной врач, друживший с Монтаньей, и представил ему Джобен Джо.

Другой свидетель в конце концов признался, что несколько лет назад был в гостях у Монтаньи. Их общий приятель, адвокат, злоупотреблял наркотиками, от чего у него бывали даже приступы белой горячки. По словам свидетеля, в апреле или в июне 1947 года Монтанья, его друг-адвокат и неизвестная женщина явились к нему домой совершенно голыми и разбудили его непристойными словами.

Кому же верить?

Процесс Муто превратился в зверя о многих лапах. После того как вызывали свидетеля, обязательно приходилось вызывать других, чтобы установить истинность его показаний. Постоянно возникали новые имена. Пресса в свою очередь вела спонтанные расследования и каждое утро обрушивала на читателей очередную сенсацию. Среди выступавших на процессе был и Витторио Ферольди де Роза, который, по его словам, в июле или августе 1953 года предпринял путешествие на автомобиле из Рима в Остию в компании друзей – в том числе и Андреа Бизаччиа. Ферольди заявил, будто она рассказывала соседу, что на побережье Остия-Торва занималась доставкой наркотиков; что была знакома с Вильмой Монтези, принимавшей участие в одном из «празднеств наслаждения» в Кастельпорцано, и что видела ее пояс в руках «другого человека».

Сильвана Изола, тоже ехавшая в этой машине, сообщила на допросе, что крепко спала всю дорогу и ничего не слышала. Но еще один из спутников – Гастон Преттенари – подтвердил, что в самом деле Андреа Бизаччиа разоткровенничалась. И среди прочего сказала, что Монтези на вечеринке дали покурить «какие-то сигареты», и у нее случился коллапс. Ее сочли мертвой и оставили на берегу.

Еще один свидетель – Франко Маррамей – показал, что однажды вечером в маленьком баре на виа Бальбуино слышал, как Андреа Бизаччиа сказала: «Вильма не могла погибнуть в результате несчастного случая – я очень хорошо ее знала».

Второе явление князя

С учетом невероятной газетной шумихи и явного недовольства со стороны общественного мнения апелляционный суд Рима затребовал у генеральной прокуратуры дело, уже дважды отправленное в архив. 29 марта 1954 года – почти через год после гибели Вильмы – надзорный отдел принял разросшееся дело к своему производству и возобновил расследование.

В течение целого года тучный и улыбчивый Рафаэль Сепе работал день и ночь и распутал этот клубок противоречий, ошибок и лжесвидетельств. Ему пришлось все начинать сначала. Тело Вильмы Монтези было эксгумировано и направлено на повторное вскрытие. Рафаэль Сепе, фигурально выражаясь, стасовал колоду и разложил карты рубашкой вниз.

Сутки, пропавшие из жизни Вильмы

Поскольку, как уже было сказано, Сепе начал с самого начала, он прежде всего попытался точно установить, когда именно Вильма 9 апреля вышла из дому. Имелись два свидетельских показания: одно – отца погибшей, который вечером заявил в полицию, что консьержка Адальджиза Россини видела Вильму в 17:30; второе – от полицейского в Саларии, в своем первом рапорте от 14 апреля указавшего, что та же консьержка указывала ранее иное время: ровно пять вечера.

Следователь вызвал консьержку, и та без колебаний подтвердила: Вильма вышла из подъезда не ранее 17:15. У Адальджизы имелись основания утверждать это столь категорично. Как раз в те дни, когда произошла трагедия, в доме работала бригада ремонтников, оканчивавших работу ровно в пять. Затем они умывались во дворе, что занимало не более десяти минут. 9 апреля, когда они завершили работу, Вильма еще не появилась. Не было ее и после того, как рабочие ушли. Консьержка видела, как она покинула дом спустя еще несколько минут. То есть после 17:15.

Крепкий орешек

На этом допросе консьержка из дома 76 по улице Тальяменто дала показания, заставившие следствие усомниться в безупречности семейства Монтези. И в самом деле – поведение родителей Вильмы решительно изменилось с того дня, как было обнаружено ее тело. Адальджиза Россини сообщила, что несколько дней спустя мать стала настойчиво уговаривать ее изменить показания и сказать, что Вильма вышла из подъезда в половине шестого. Консьержка отказалась. Тогда мать спросила:

– Каким же образом тогда доктор Пассарелли в это самое время оказалась с ней в одном вагоне?

По словам Адальджизы, она ответила:

– Доктор просто невнимательно взглянула на часы.

И в негодовании от этого давления воскликнула:

– Не на такую напали! Я врать не стану!

Синьора доктор

Опять-таки для того, чтобы все начать сначала, доктор Пассарелли была вызвана на повторный допрос. Она появилась у следователя в состоянии беспокойства и возбуждения и на этот раз не заявляла так уверенно, что видела в поезде Вильму Монтези. «Мне так показалось», – повторяла она. И снова описала девушку – лет 28–30. «Волосы взбиты надо лбом, по бокам – локоны, на затылке собраны в большой узел. Без перчаток. На ногах – мокасины. Одета в жакет зеленоватого цвета».

Между тем Вильме несколько месяцев назад исполнился 21 год, а по общему мнению выглядела она еще моложе. В тот вечер она вышла из дому не в мокасинах, а в нарядных туфлях с золотыми пряжками. Не совпадали и прически, поскольку Вильма опять же несколько месяцев назад стала коротко стричься.

Хватаясь за соломинку

Следователь предъявил синьоре доктору жакет, обнаруженный на теле Вильмы Монтези. Увидев его, свидетельница растерялась – он был желтого цвета, броский и запоминающийся. Она даже вывернула жакет наизнанку, словно надеясь, что изнутри он окажется зеленым. И потом категорически заявила, что это не тот жакет, что был на ее попутчице в поезде.

Сепе выяснил, что Пассарелли не привлекали к опознанию тела Монтези. Вернее, оно свелось к тому, что ей предъявили остатки одежды. Следователь счел нужным поглубже изучить поведение Пассарелли. Выяснилось, что она получила ученую степень по филологии, служит в министерстве обороны, приходится дочерью высокопоставленному военному и принадлежит к респектабельному римскому семейству. При этом обнаружилось, что она страдает близорукостью, но очки не носит, и что по характеру – импульсивна, нерассудительна и склонна к фантазиям. Сепе удалось установить, откуда взялись деньги, на которые, сделав свое первое и неожиданное признание, свидетельница купила квартиру за 5 600 000 лир.

«Отсюда – в вечность»

Признав показания Пассарелли несостоятельными, следователь решил установить, сколько времени занимает путь от виа Тальяменто, 76, до железнодорожного вокзала. В эксперименте участвовали двое карабинеров, чиновники департамента муниципального транспорта и министерства обороны.

От подъезда до входа в здание вокзала – 6301 метр (самым коротким путем). Чтобы преодолеть это расстояние (без учета светофоров и пробок), такси требуется ровно тринадцать минут. У пешехода, идущего неспешным шагом, это займет от 1 часа 15 минут до 1 часа 21 минуты. Скорым шагом – 50 минут. Если воспользоваться трамваем (маршрута В) – 24 минуты. Если предположить, что Вильма добиралась до вокзала именно этим способом, следует прибавить еще как минимум три минуты – именно столько нужно пройти от подъезда дома № 76 до остановки автобуса, находящейся в двухстах метрах.

Однако сколько-то времени потребуется, чтобы купить билет и дойти до своего вагона по платформе, расположенной в трехстах метрах от касс. В итоге был сделан важный вывод: Вильма Монтези не могла ехать в Остию на поезде, отправляющемся в 17:30. С высокой вероятностью можно предположить, что она не сумела бы сделать это, даже если бы вышла из дому в пять часов.

Час смерти

Дознаватели, делавшие первые выводы, не приняли в расчет одно очень важное обстоятельство: доктор Ди Джорджо, первым обследовавший тело на пляже Торваджаники, указал, что идет трупное окоченение. Судебный эксперт отметил «частичное окоченение», но имел все основания указать, что этот процесс идет. Окоченение наблюдалось в области челюстей, шеи и верхних конечностей. Правило Нистена[6] гласит: «Трупное окоченение начинается с челюстных мышц, переходит на шейные и на мускулы верхних конечностей». На основании этого Ди Джорджо сделал вывод – смерть наступила за 18 часов до осмотра, который проводился в субботу 11 апреля в 9:30 утра.

С чего началась ошибка

Тело Вильмы целый день пролежало на солнце. Когда же наконец вечером из Рима пришли инструкции, его еще через несколько часов переместили в амфитеатр. К тому времени, как на опознание прибыли Родольфо Монтези и Анджело Джулиани, прошло уже более суток. В акте судебно-медицинской экспертизы указывалось, что смерть наступила вечером 9 апреля, о чем можно судить по начавшемуся разложению тканей и т. н. «гусиной коже». Спустя год после смерти группа профессоров медицинского факультета после тщательного изучения останков сделала новый вывод: разложение могло быть спровоцировано долгим пребыванием тела на солнце и во влажной среде; напомним, что погибшая пролежала на пляже Торваджаники весь день 11 апреля.

В отношении «гусиной кожи» было заявлено, что это – характерная примета погибших от утопления, однако может возникать и при жизни в результате сильного испуга или длительной агонии. В случае Вильмы Монтези это объясняется и тем еще, что тело до вскрытия долго пролежало в холодильнике. Тем не менее первое заключение доктора Ди Джорджо было основополагающим: окоченение носило частичный характер. И вывод был неоспорим – смерть девушки наступила вечером 10 апреля, спустя сутки после того, как она, по словам консьержки, выходила из подъезда.

Что же она делала в течение этих двадцати четырех часов?

Сутки, пропавшие из жизни Вильмы

Предстояло установить истину в еще одном важном вопросе – найти место гибели Вильмы Монтези. Поскольку вполне вероятной считалась версия того, что девушка мыла ноги у самого берега, потеряла сознание, упала, захлебнулась, и волны выбросили ее в двадцати километрах от этого места – на пляж Торваджаники.

Доказывая правдоподобие этой версии, полиция Остии сообщила, что ночью 10 апреля в этом секторе бушевал неистовый шторм и дули сильнейшие северо-западные ветры. Доктор Сепе обратился к профессорам метеорологии с просьбой подтвердить этот факт. В ответ на запрос специалисты, приложив данные за весь апрель 1953 года, сообщили, что в указанное время в секторе Остия-Торваджаника никаких ураганов не было. Самый заметный природный катаклизм случился 11 апреля и ровно в тот час, когда был обнаружен труп Монтези: тогда действительно со скоростью 13 км/час задувал норд-вест.

Разоблачительный лак

Повторное вскрытие, произведенное крупнейшими специалистами, определило, что на теле погибшей нет следов от зубов рыб или морских животных, как нет и следов укусов насекомых, которые водятся на побережье Торваджаники в неимоверном количестве. Из этого следователь сделал вывод, что Вильма перед тем как захлебнуться, провела в воде, как и на берегу, не слишком много времени. Эти факты укрепили сомнения в том, что тело Вильмы было доставлено к месту обнаружения волнами, за двадцать километров.

Имелись и более важные признаки: на ногтях покойной сохранился лак. Эксперты подтвердили, что он стоек к воздействию морской воды. Однако проверили плотность песчаного слоя на отрезке Остия – Торваджаника и убедились, что ни один лак не выдержит трения о песок на пространстве в 20 км, тем более что путь этот был не только долгим, но и преодолевался стремительно.

О пуговице

Следователь Сепе был единственным, кто заинтересовался тем, что жакет покойной был застегнут у нее на шее. Когда Вильма была обнаружена, карабинер Аугусто Тонди понял, что жакет помешает нести труп, а потому он дернул за пуговицу и без особого труда оторвал ее.

Сепе пересчитал нитки, которыми была пришита пуговица – их оказалось семнадцать. Эксперты доказали, что эти семнадцать ниток не выдержали бы морской прогулки, когда волны били по ткани жакета, раз уж карабинер с одного рывка легко оторвал пуговицу.

Эти и другие соображения (неудобоваримо-научные) позволили отказаться от версии о перемещении тела Монтези от пляжа Остии до пляжа Торваджаника. Другие эксперты пришли к выводу, что по химическому составу песка, обнаруженного в легких покойной, невозможно с точностью определить, откуда он, то есть где именно Вильма потеряла жизнь. Она захлебнулась в нескольких метрах от того места, где ее нашли.

Вдобавок

Однако в этом месте глубина не составляет и полуметра. Конечно, Вильма вообще не умела плавать. Но ведь невозможно даже для человека, не умеющего плавать, захлебнуться на полуметровой глубине потому лишь, что он не умеет плавать. Причины гибели должны быть иные. И следователь Сепе принялся их отыскивать.

Было заказано новое исследование. Врач безупречной репутации и пять профессоров судебной медицины искали песок и планктон в легких и в желудке погибшей. И пришли к выводу, что такая смерть в естественных обстоятельствах произойти не могла. От первого глотка воды до момента смерти прошло максимум четыре минуты.

Вскрытие доказало, что Вильма Монтези захлебывалась медленно и довольно долго – от десяти до двадцати минут прошло после первого контакта с водой. И это объясняло, как можно было утонуть на полуметровой глубине: она начала захлебываться, когда была уже совершенно обессилена.

Самоубийство исключено

Придя к этому важному заключению, Сепе принялся анализировать три гипотезы:

a. Самоубийство.

b. Несчастный случай.

c. Убийство.

Речь, конечно, в первую очередь шла о том, что Вильма покончила с собой вечером 9 апреля, когда отец отправился искать ее в Лунготевере, а потом явился в полицию и послал телеграмму Джулиано. Родольфо Монтези заявил, что его дочь хотела покончить с собой в преддверии неизбежного замужества и разлуки с родителями, ибо ей пришлось бы переехать в Потенцу, где служил ее жених. Однако Вильму никто силой не тянул под венец: она пользовалась достаточной независимостью, была совершеннолетней и – захоти только – могла бы расторгнуть помолвку. Так что объяснение отца никуда не годилось.

Зато аргумент матери разбивал версию самоубийства: Вильма взяла с собой ключи от дома, что делала не всегда. Добавила и сестра: Вильма перед уходом замочила в тазу свое только что снятое белье. И наконец, всякий, кто знакомился с истинными обстоятельствами ее гибели, не мог не заключить: «Для того чтобы в течение четверти часа захлебываться в воде на метровой глубине, следовало побороть до сверхчеловеческих пределов инстинкт самосохранения». Самоубийство не предполагает таких титанических усилий.

Следы крупного животного

Итак, Сепе отказался от версии суицида и принялся отрабатывать другую – убийство. Он признал результаты первого вскрытия: Вильма умерла не от того, что вошла в воду в процессе пищеварения, поскольку этот процесс уже завершился. А если бы даже и не завершился, маловероятно, что она потеряла сознание, погрузив ноги в воду после еды.

А вот то обстоятельство, что у покойной только что завершился менструальный цикл, вполне могло бы объяснить коллапс. Недомогание, которое она испытывала в этих особых обстоятельствах, не могло помешать ей проползти по пляжу какое-то расстояние, – таково было мнение экспертов. Они же после повторной аутопсии отвергли любую другую причину внезапной слабости – Вильма была совершенно здорова. Правда, у нее (по отношению к росту и сложению) сердце и диаметр аорты были маленькие.

Следователь все же счел нужным точно установить, откуда взялась гипотеза о том, что Вильма мыла ноги в море. Гипотеза возникла спустя много дней после смерти девушки, когда Ванда Монтези «вспомнила», что сестра говорила о поездке в Остию. Это было уже после похорон, и вся семья искала объяснения трагической гибели. Поведение родных породило подозрения – семья Вильмы Монтези постоянно и всячески отстаивала версию Ванды. Ее заявление сыграло не последнюю роль в том, что дело закрыли, а гибель девушки признали «следствием несчастного случая». Тем не менее удалось выяснить истину: семейство Монтези не знало о поездке дочери в Остию и соответственно о том, что она мыла ноги в море.

Здесь пройдем

Между тем эксперты установили, что на пятках Вильмы не имелось ни ранок, ни ссадин, ни потертостей. Как не имелось мозолей или натоптышей. Сепе тщательно и детально проанализировал поведение родных. Отец Вильмы, со странной настойчивостью отстаивавший версию «несчастного случая», утверждал, что его дочь сняла эластичный пояс, потому что он сковывал ее движения. Но при этом осталась в жакете. Логично предположить, что человек, собирающийся вымыть ноги в море и обрести большую свободу движений, сперва снимет жакет, а уж потом – пояс. Не говоря уж о том, что от пояса удобней избавиться, когда уже снят жакет.

И наконец, плохо верится, что Вильма Монтези прошла 20 км от станции Остия до пляжей Торваджаника, чтобы вымыть ноги, хотя это можно было сделать в нескольких шагах. Сепе не принял на веру ни гибель в результате несчастного случая, ни это загадочное омовение – и продолжал разбираться.

Теперь у него имелись важные данные – малые размеры сердечной сумки Вильмы Монтези, что могло объясняться воздействием наркотиков.

Ее, бесчувственную, бросили в море

Полицейский Анджело Джулиани заметил на теле своей невесты (на руках и на ногах) следы, которые наводили на мысль о том, что это было убийство. Так он, выходя из амфитеатра, сказал журналисту. Первое вскрытие подтвердило наличие пяти кровоподтеков, но никак не квалифицировало их с точки зрения судебной медицины.

Повторный осмотр тела – более тщательный и с детальным рентгеновским исследованием – установил, что все кости целы. Были отмечены поверхностные царапины на лице – главным образом на носу и надбровных дугах, появившиеся, судя по всему, от трения: уже безжизненное тело тащили по песку. Но было признано, что пять кровоподтеков получены при жизни. Эксперты сошлись во мнении о том, что время их возникновения – в диапазоне от начала агонии до 5–6 часов перед смертью.

Насилия не было

Из-за отсутствия других характерных примет версию изнасилования отклонили. Два кровоподтека были обнаружены на левой руке, два – на внутренней поверхности левого бедра и один – на голени. По местоположению, количеству и глубине повреждения тканей было установлено, что возникли они от крепкого сжатия (не от ударов) неподвижного тела.

Было очевидно, что кровоподтеки появились не в ходе борьбы и на теле, не оказывавшем никакого сопротивления. При сексуальном насилии характер повреждений – их расположение, количество и глубина – был бы иным.

Внутренностей недостаточно

Как помнит читатель, после первого вскрытия был произведен химический анализ внутренних органов для того, чтобы установить наличие наркотических веществ. Результат был отрицательный. Год спустя эксперты заявили, что «бесчувственное состояние, предшествующее смерти, не может быть несовместимо с отсутствием следов наркотиков во внутренних органах и тканях». Первоначальное исследование было неполным, поскольку не затрагивало вопрос о наличии наркотиков в кровеносной системе, в тканях головного или спинного мозга. И следовательно, хотя химический анализ внутренностей дал отрицательный результат, его никак нельзя счесть однозначно исчерпывающим. То, что анализ не выявил во внутренних органах наличия наркотиков, это не значит, что Вильма Монтези не могла стать их жертвой.

Прокладывая себе дорогу

С другой стороны, это могли быть алкалоиды, не оставляющие следов в крови. Они исчезают либо неузнаваемо трансформируются – при жизни или в результате посмертных изменений. Подобное утверждение было бы актуально, если бы речь шла о летучих или быстро разлагающихся веществах.

При таких обстоятельствах руководство сочло, что вопрос о том, принимала ли Вильма Монтези определенные дозы наркотиков или нет, лежит за рамками судебной медицины. И следовательно, результат исследования, установившего, что во внутренностях отсутствуют следы наркотиков, был не отрицательным, а бесполезным. Следы эти могли быть обнаружены в других органах, но также и во внутренностях, но несколько ранее.

«Твое маленькое сердечко»

Внимание следователя Сепе привлекли относительно малые размеры сердечной сумки Вильмы Монтези. Он осведомился у экспертов, могло ли это обстоятельство привести к обмороку в тот миг, когда девушка зашла в воду. Эксперты ответили: «Нет – гипотеза того, что при специфических физиологических условиях девушка из-за малого размера своего сердца могла потерять сознание, абсолютно недоказуема».

Но при этом они сказали и кое-что еще: «Употребление наркотических веществ при малом размере сердечной сумки могло спровоцировать обморок».

Тщательное обследование тела позволило установить, что Вильма обладала пониженной сексуальностью. Сепе пришел к выводу, что этим и объяснялось то, что ее пичкали наркотиками, – каждый мог применить это средство, чтобы вызвать возбуждение, отсутствовавшее в обычных обстоятельствах. Или чтобы сломить сопротивление жертвы.

Напротив и направо

Следовало решительно отказаться от версии, по которой часть одежды сорвало с Вильмы волнами. Для того чтобы это произошло, тело должно было подвергнуться такому сильному и длительному воздействию волн, что не выдержали бы семнадцать ниток, державших пуговицу на жакете. Помимо этого на трупе не обнаружилось пояса – эластичного, как мы помним, и столь туго прилегающего к телу, что, по словам домашней работницы, Вильма, чтобы снять его или надеть, должна была прибегать к ее помощи.

Приходилось признать, что кто-то еще снял с девушки эти предметы туалета – может быть, силой, может быть, воспользовавшись действием наркотиков. Но вызывало недоумение, что девушка лишилась эластичного пояса и при этом осталась в жакете, снять который было во стократ легче.

Почему бы не предположить самое логичное? Вильма лишилась чувств, когда была уже полностью раздета. Ее неизвестный спутник, пребывая в понятном волнении и стараясь уничтожить следы своих действий, принялся торопливо одевать ее. Именно поэтому на девушке был жакет – его легче всего снять, но также и надеть. По этой же причине на ней не оказалось пояса.

Определение

Следователь Сепе, изучив все эти и иные подробности (их нет надобности перечислять), пришел к выводу, что бессознательное состояние, в которое впала Вильма Монтези перед смертью, явилось результатом чьих-то действий. Следовало определить, совершались ли эти действия с прямым умыслом умертвить ее. Убийство с заранее обдуманным намерением доказывалось тем, что виновный бросил Вильму на берегу, хотя она была еще жива, с явной целью избавиться от тела. Примечательно, что один из первых свидетелей показывал, что Вильма принимала участие в одном из «празднеств наслаждения», упала в обморок от передозировки наркотиков и была оставлена на пляже.

Два связанных между собой вопроса

В таких ситуациях на помощь приходит действующий в итальянском правосудии принцип: в том случае, если есть сомнение, какое преступление совершено – более тяжкое или менее тяжкое, – обвинение предъявляется по второму. Часть 1-я статьи 83-й итальянского уголовного кодекса гласит: «Если в процессе совершения преступления по ошибке или по другой причине достигнут результат, отличный от желаемого (в данном случае – сокрытие трупа), виновный несет ответственность именно за него». В соответствии с этим следователь Сепе квалифицировал дело как непреднамеренное убийство.

Центральный персонаж

В ту пору он еще не мог назвать имена. Однако располагал важными данными: по пяти кровоподтекам можно было уверенно утверждать, что Вильма оказалась в воде у пляжа Торваджаника уже будучи в бессознательном состоянии. Иными словами, само преступление было совершено в другом месте, а тело потом перемещено туда, где его впоследствии обнаружили. Там, на берегу моря, на расстоянии более двенадцати метров от шоссе, и должен был остановиться автомобиль, в котором привезли бесчувственную девушку. Между шоссе и морем тянется труднопроходимая песчаная полоса. С учетом веса покойной и расположения кровоподтеков, Сепе пришел к выводу, что Вильму тащили по пляжу как минимум два человека.

«Кто же эти двое?» – должен был спрашивать себя Сепе, почесывая лысый сверкающий затылок. До сих он держал в руках только одну ниточку – возможность того, что Вильма Монтези могла быть связана с наркоторговцами. И должно быть, именно тогда следователь, как поступают его киноколлеги, подскочил на стуле и задал себе вопрос, который до сих пор никому не приходил в голову: «Кто такая Вильма Монтези?»

Развенчание мифа о девушке-простушке

Еще с самых первых полицейских пресс-релизов в обществе создалось впечатление, что семья Монтези – это образец скромности, деликатности и простодушия. Газеты внесли немалый вклад в создание такого имиджа, живописуя Вильму как наивную неискушенную девушку, бесконечно далекую от всякого коварства, ни в чем не виноватую и павшую жертвой беспощадных наркодилеров. Тут и выявилось вопиющее противоречие: как могла барышня, одаренная такими душевными свойствами, общаться с людьми подобного сорта и, более того, принимать участие в «празднествах наслаждения», что в итоге и стоило ей жизни?

Следователь Сепе понял, что пребывал в плену иллюзий, и решил поглубже разобраться в том, что на самом деле происходило в семействе Монтези и что представляла собой потаенная жизнь Вильмы.

Поверженный кумир

«Мать Вильмы, – написал Сепе в своем рапорте по окончании следствия, – не пользовалась среди соседей хорошей репутацией и мало занималась воспитанием дочери, не приучая девочку к опрятности, но зато прививая ей любовь к роскоши, никак не соответствовавшей их материальному достатку и социальному положению. Под воздействием хладнокровного и беспристрастного расследования образ наивной девочки, попавшей в сети наркомафии, рассыпался на глазах. Мать постоянно подавала ей дурной пример страстью к аляповатым и пышным нарядам дурного вкуса. Она помыкала мужем, тиранила всю семью, позволяя себе оскорбительные выходки даже по отношению к собственной матери и во время частных семейных скандалов осыпая домочадцев площадной бранью и оскорблениями», – говорится в докладе.

Таинственная сумка

Подобное воспитание до такой степени повлияло на личность Вильмы, что в недавнем конфликте с соседкой она обрушила на нее залп непечатных выражений (дословно зафиксированных в докладе). Вскоре после ее гибели владелец магазина Ди Крема на виа Национале слышал, как две девушки, личности которых установить не удалось, но несомненно относящихся к числу ее знакомых, сказали так: «Чего другого и ждать было – при такой-то жизни?»

Дневной заработок Родольфо Монтези не превышал полутора тысяч лир. Тем не менее в последние дни у Вильмы появилась сумка из настоящей крокодиловой кожи, которая, по оценке специалистов, стоит не менее 80 000 лир. Происхождение сумки не установлено.

Звучные слова

Судя по всему, быстро забылся один из самых первых фактов, установленных полицией: после того как жениха Вильмы перевели по службе в Потенцу, девушка взяла за правило ежедневно под вечер выходить на улицу. Впрочем, она никогда не возвращалась позже половины восьмого. Впрочем, некий не установленный врач, проживающий в доме № 76 по Тальяменто, рассказывал аптекарю с улицы Себацио, а тот сообщил в полицию, что однажды вынужден был отпереть Вильме подъезд после полуночи.

Пять месяцев кряду Аннунциата Джионни работала в доме Монтези прислугой. И рассказала полиции нечто совершенно противоположное тому, что говорили родные Вильмы: в отсутствие отца часто возникали перепалки и выяснения отношений на повышенных тонах, и однажды мать выкрикнула по адресу дочери слова, которые относятся к экспрессивной лексике и в сильно смягченном варианте означают «распутная ничтожная тварь».

Две сестрички

Было доказано, что каждое утро, около восьми, после того как отец уходил на работу, Вильма и Ванда уходили из дому и возвращались к двум часам. Прежняя прислуга подтвердила это, но оговорилась, что не придавала этим выходам особого значения, полагая, что девушки уходят на работу.

Во второй половине дня, даже после обручения с Джулиани, Вильме часто звонили по телефону. Прежде чем ответить, она прикрывала дверь в свою комнату и вела разговор вполголоса и лаконично. Однако никто не в силах уточнить, говорила ли она всякий раз с одним и тем же человеком и были ли это междугородные разговоры. Если так, то ее собеседником не мог быть жених, потому что к моменту смерти Вильмы Монтези прямой телефонной связи между Римом и Потенцей не было.

Сомнительное поведение

В отношении родных покойной Сепе удалось выяснить, что мать Вильмы извлекала определенную выгоду из шумихи, устроенной прессой по поводу гибели ее дочери. Она лично получила несколько сотен лир за предоставленные сведения и «однажды сетовала на скудость вознаграждения и подбивала журналистов написать что-нибудь более пикантное». На основании разнообразной информации можно было прийти к заключению, что Вильма Монтези вела двойную жизнь. Привыкшая с раннего детства к тратам, несоразмерным с доходом семьи, выросшая в атмосфере, которую никак нельзя счесть чересчур строгой в плане нравственности, Вильма мечтала о лучшем будущем и пользовалась полной свободой – в частности, могла выходить на улицу утром или днем.

Не кажется невероятным, что Вильма истинная – очень не похожая на ту девушку, образ которой сконструировали газеты, – контактировала с наркодилерами и принимала участие в «празднествах наслаждения».

Телефон

Следствие, оглянувшись назад, вернулось к первому, впоследствии исправленному заявлению Ванды Монтези: «Вильма выскочила на улицу неприбранная, чуть ли не в чем была. Без сомнения, она так заторопилась после какого-то телефонного звонка». Эти слова позволяют думать, что Ванда не сомневалась в том, что сестру кто-то вправе вытребовать к себе срочным телефонным звонком, как и в том, что у той есть какие-то таинственные связи, о которых так и не узнали ни семья, ни полиция.

У Родольфо Монтези, единственного человека, который мог бы держать семью в строгости, не было времени выполнять свои родительские обязанности. Он работал с утра до ночи и с трудом выкраивал время на обед дома.

Что сделал князь?

Прежде чем двигаться дальше, следовало проанализировать свидетельские показания: под вечер 9 апреля неподалеку от того места, где было совершено преступление, видели князя Д’Ассиа в светлом автомобиле, где сидела еще какая-то девушка. Некий адвокат, узнав об этом, ввел в курс дела коллегу – поверенного Уго Монтаньи, который и устроил грандиозный скандал: переговорил со свидетелем, и тот подтвердил свои показания. Когда же об этом узнала его жена, она сказала ему: «Ты – идиот! Я же велела тебе молчать! Эта девушка в машине была Вильма Монтези».

На допрос был вызван князь Д’Ассиа, юный итальянский аристократ ростом сто восемьдесят семь сантиметров, тонкий как хлыст. Он отрицал, что в его машине была Вильма Монтези. Но имя своей попутчицы назвать отказался, поскольку считал своим долгом оградить ее от неприятных расспросов.

Что ж, посмотрим

Рыцарство, впрочем, пришлось на время отставить, поскольку подобные алиби следователь Сепе в расчет не брал. Так всплыло имя одной изысканной барышни из высшего римского общества, которая на допросе подтвердила показания князя относительно его поездки в Капакотту 9 апреля. Кроме того, нашелся чек, подтверждавший, что в тот день Д’Ассиа залил в бак двадцать литров бензина.

Обвинения против Д’Ассиа оказались несостоятельными. Зато возникла необходимость проверить данные об Уго Монтанье и Пьеро Пиччони. Но прежде чем двинуться дальше, пришла наконец пора сообщить читателю сведения, которые он, без сомнения, давно уже хочет получить: Вильма Монтези была девственницей.

Разоблачения Пиччони и Монтаньи

Удалось выяснить следующие подробности из жизни Пьеро Пиччони.

На виа Ачерузио, 20, ему принадлежала холостяцкая квартира, где он устраивал вечеринки для своих друзей и подруг. Причем квартира не значилась в списке, имевшемся у консьержа. Актриса Алида Валли призналась, что несколько раз побывала там, чтобы «послушать пластинки».

По словам нескольких свидетелей, Пьеро Пиччони «обладал изысканным вкусом в любви». Выяснилось также, что он в качестве стимулятора принимал наркотики.

Кроме того, как и Монтанья, был завсегдатаем маленького бара на виа Бабуино, где, как мы помним, кто-то сказал Андреа Бизаччиа: «Вильма Монтези не могла погибнуть в результате несчастного случая – я отлично знал эту девушку». Заведение было закрыто полицией в связи с тем, что «стало прибежищем экзистенциалистов, людей, склонных к употреблению наркотиков или, по крайней мере, сомнительной нравственности».

Маркиз

О жизни Уго Монтаньи, известного также как маркиз ди Сан-Бартоломео, человека элегантного и с большими связями, было установлено следующее (цитируется буквально):

«Родился в Гротте, провинции Палермо, 16 ноября 1910 года в семье со скромнейшим достатком и низким социальным положением, причем иные члены ее отбывали срок тюремного заключения и имели приводы в полицию. Его отец Диего 1 апреля 1931 года был задержан в Пистойе «по приказу свыше» и отпущен 27-го числа того же месяца. Его брат был осужден на несколько лет тюрьмы за вымогательство и укрывательство.

В 1930 году Уго Монтанья переехал в Пистойю, но потом вернулся в Палермо, где и был арестован впервые за выдачу подложных векселей. Отпущенный под залог, 23 мая 1936 года 28 числа того же месяца он был выслан в Рим.

Муж и отец

«Уго Монтанья в 1935 году в Риме, – говорится в документе далее, – оформил брак с Эльзой Анибальди. В 1937 году был вновь взят под стражу за то, что выдавал себя за бухгалтера, но по амнистии в том же году вышел на свободу.

После недолгого супружества, в результате которого родился ребенок, супруги расстались. Супруга обвинила Уго в изменах и скупости: тратя все свои деньги на женщин легкого поведения и на увеселительные прогулки, он отказывался обеспечивать жене хотя бы самое скромное существование.

В мае 1941 года после неоднократных протестов и жалоб соседа полиция рекомендовала ему воздержаться от шумных вечеринок с танцами и песнями, которые регулярно происходили в его квартире в квартале Фламинио далеко за полночь в присутствии многочисленных гостей обоего пола». В настоящее время Уго Монтанья – мультимиллионер.

Свидетели

Механик Пиччини, который в прошлом году поспешил с полной уверенностью заявить полиции, что девушка, в первой декаде марта сидевшая в застрявшей машине возле Капакотты, была именно Вильма Монтези, был теперь вызван для дачи показаний по всей форме. Пиччини показал, что спутник девушки был примерно с него ростом – около 169 см, – лысеющий, элегантный, с непокрытой головой и говорил он по-итальянски правильно, с легким римским акцентом.

На этот раз выяснилось, что не один Пиччини помогал неизвестному. С ним вместе был его товарищ по работе – некий Ди Франческо, который подтвердил показания Пиччини за одним исключением: по словам Ди Франческо, тот говорил с легким иностранным акцентом. Свидетелям устроили очную ставку. Механик стоял на своем и под протокол опознал Пьеро Пиччони из трех других мужчин со сходным физическим обликом. Впрочем, нельзя не учитывать, что к этому времени фотография Пьеро Пиччони много раз появлялась в газетах.

Тот, кто говорил по телефону

В числе прочего механик Пиччини вспомнил, что вышедшему из машины человеку надо было срочно позвонить по телефону – так срочно, что это казалось подозрительным. Следователь связался с Ремо Бильоцци, хозяином табачной лавки на вокзале в Остии, и попросил описать человека, звонившего оттуда. Бильоцци напряг память и припомнил черноволосого, уже лысеющего мужчину со смуглым продолговатым лицом, которому просто позарез как надо было позвонить по телефону. На предъявленных ему фотографиях хозяин узнал в Пьеро Пиччони человека, звонившего из его лавки в первой декаде марта.

Если допустить, что в автомобиле сидела именно Вильма Монтези – а описание, сделанное обоими свидетелями, совпадало, – то приходилось усомниться в показаниях ее родных, утверждавших, что она всегда возвращалась домой не поздно. Однако то, как на самом деле вела себя семья (не следует забывать, как мать Вильмы уговаривала консьержку изменить показания), позволяет думать, что они были посвящены в какую-то тайну, впутаны в какую-то историю, огласки которой их дочь любой ценой старалась избежать. По этой причине показания родных не были приняты в расчет, поскольку ясно просматривалось намерение доказать, что девушка в автомобиле – не Вильма Монтези.

Любопытных не оказалось?

С другой стороны, следствие решило заслушать показания еще нескольких человек, у которых явно имелось что сказать, – это были зеваки, прибежавшие на пляж Торваджаники взглянуть на мертвое тело. Раньше никто не вспомнил о них – конкретно об Анне Сальви и Джале Баллели. Вызванные на допросы, они в один голос заявили, что узнают в погибшей Вильме Монтези ту самую девушку, которая в 5:30 10 апреля 1953 года проезжала мимо их домов в Торваджанике в темном автомобиле, которым управлял какой-то мужчина. Совпали и их описания его наружности. Они заявили, что пришли на берег взглянуть на обнаруженное тело, а потом из газет узнали, что девушка погибла (была утоплена или утонула сама) 9 апреля, и потеряли к этому происшествию интерес.

Концы с концами…

…не сходились никак, и было их довольно много. Имелось сомнительное свидетельство еще одного человека, видевшего на берегу труп. Накануне он с женой проходил недалеко от Капакотты мимо черного автомобиля, где сидела какая-то девушка. Жена еще сказала ему: «Бесстыдник, пялишься на девушек». На следующий день, увидев тело погибшей на пляже, он сейчас же отправился к жене и сказал: «Знаешь, та самая девушка, которую мы с тобой вчера видели, сейчас лежит мертвая». Жена однако отказалась подтвердить его показания в полиции. Но Сепе это обстоятельство нисколько не обескуражило. Чтобы рывком продвинуть дело, он задумал следующий шаг. И шаг решающий – очную ставку между Аной Марией Кальо и Уго Монтаньей.

Полиция уничтожила одежду Вильмы Монтези

На очной ставке Ана Мария держалась с полным самообладанием. И подтвердила все обвинения, перечисленные в завещании. И сообщила новые факты. В частности – что видела у подъезда дома Пьеро Пиччони «Альфу 1900» и вспомнила, что читала в газетах о черной машине, застрявшей в песке в первой декаде марта (свидетельство механика Пиччини). Она якобы попыталась прочесть номер, но Монтанья разгадал ее замысел и очень ловко воспрепятствовал его осуществлению. Ана Мария настаивала на своих предыдущих показаниях – Пиччони и Монтанья посетили начальника римской полиции, а она ждала их в машине. Пиччони отверг это обвинение. Но потом все же признался, что в самом деле этот визит имел место.

Злоба ни при чем

Рассмотрев показания Аны Марии Кальо, многие из которых подтвердились, следствие пришло к следующему выводу: «Исходя из того, что показания свидетельницы, сообщенные ею на формальном допросе без малейших колебаний, убежденно, искренне и горячо, даже в столь острых ситуациях, как очные ставки с Монтаньей и Пиччони, по существу совпадают с показаниями, данными ранее до второго закрытия этого дела и по делу Муто, а потому по праву могут и должны быть признаны истинными».

«Следует признать, – говорилось далее, – что Кальо была движима злобой на Монтанью, который после продолжительного периода близости оставил ее, нанеся ей тем самым глубокую душевную рану, о чем можно судить по ее письмам», однако тут же отмечалось, что недоброе чувство могло быть побудительным мотивом для показаний, но ни в коем случае не как плод необоснованной ревности или необдуманной мстительности.

Скверное кино

Актриса Алида Валли, отрицавшая в газетных интервью факт телефонного звонка, на допросе призналась, что звонок все же был, но в корне отличался от интерпретации свидетелей. Она сказала, что разговор с ее стороны заключался в том, что она читала вырезки из газет, касавшиеся Пиччони. Эти вырезки были присланы ей домой из миланского агентства «Л’эко делла Стампа». И в доказательство предъявила эти вырезки: одну из «Нотте» от 6 мая, другая – из «Милано Сера» от того же числа, третья – из «Моменто Сера» от 5-го, и еще одна – из «Унита» за то же число. Однако Алида Валли забыла упомянуть очень важное обстоятельство: телефонный звонок произошел 29 апреля. То есть за неделю до появления газетных сообщений, вырезки из которых она пыталась представить как алиби.

«Амальфитанский тонзиллит»

Оставалось разобраться в том, чем заболел Пиччони. Как уже было сказано, молодой поп-композитор уверял, что находился в это время в Амальфи вместе с актрисой Алидой Валли и вернулся в Рим 10 апреля. Вечером они должны были идти в гости. Выяснилось, что Пиччони там не было. Он объяснил это тем, что в тот самый день слег с острым воспалением миндалин, и в доказательство предъявил рецепт от доктора Ди Филиппо, бережно хранимый целый год. А также – анализ мочи.

Прошло уже много времени, и врач не мог точно вспомнить, когда он выписывал этот рецепт. Следователь, однако, сумел установить, что в списке его консультаций не значился визит к Пиччони.

В связи с этим подозрительным несовпадением представленный Пиччони рецепт был отдан на экспертизу, и графологи установили, что дата на нем переправлена.

Второе падение

Тогда решили проверить подлинность анализа мочи. Профессор Сальватторелли, сотрудница института бактериологии, которая якобы делала анализ, заявила, что подпись на нем ей неизвестна. Кроме того, она полистала свой ежедневник и убедилась, что ни в нем, ни в каких-либо документах, имеющих отношение к лабораторным исследованиям, не значится имя Пьеро Пиччони. Эксперты-графологи, пытаясь идентифицировать подпись, пришли к выводу, что она принадлежит доктору Кардуччи, сотруднику того же института. Кардуччи признал, что это его подпись, но не смог ни вспомнить, ни найти в своих записях результаты анализа на имя Пьеро Пиччони. Доктор, проявив готовность к сотрудничеству, предположил, что анализ – подложный и был написан на бланке с его подписью или поверх стертого текста.

«Вечера наслаждений»

Наконец следователь посетил то заведение в Капакотте, где Джобен Джо проиграла, по ее словам, 13 млн лир. По многочисленным свидетельствам, именно там устраивались «вечера наслаждений», а размещалось оно совсем неподалеку от того места, где был обнаружен труп Вильмы Монтези.

Удалось установить, что там собирались Монтанья и его друзья и что время от времени они выходили на соседний пляж и купались в голом виде. А также и то, что, как было написано в заключении, «там, несомненно, не раз бывали Монтанья и Ана Мария Кальо, по крайней мере, однажды – Монтанья и Джобен Джо, а также – все тот же Монтанья, его приятель и две девушки».

Безмозглые марионетки

В неустанных и напряженных поисках истины Сепе изучил также одно из самых тяжких нарушений, допущенных в деле Монтези, – уничтожение в полиции ее одежды. Когда начался суд над Муто, в редакции его газеты провели обыск и изъяли у редактора Джузеппе Парлато блокнот, где имелась запись о том, что в ходе разговора с неким синьором ди Дукой последний, сославшись на одного полицейского, рассказал, что в мае 1953 года, в тот день, когда было найдено тело Вильмы Монтези, Пьеро Пиччони явился к начальнику полиции и отдал ему вещи, отсутствовавшие на трупе девушки. После кропотливого расследования удалось установить «синьора ди Дуку». Его и в самом деле звали Наталь ди Дука.

Тот не только подтвердил сказанное, но и добавил новые подробности: одежда Вильмы довольно долго была спрятана, а потом с разрешения семейства Монтези – уничтожена. Дука назвал имя того полицейского агента, от которого слышал это. Агента вызвали на допрос. И в конце концов в свете вновь открывшихся обстоятельств возникло новое обвинение – уничтожили не только одежду: предметы туалета, найденные на теле, были заменены другими (опять же с согласия родных), чтобы доказать, что покойная вышла из дому не при полном параде, как будто собиралась на свидание.

И ты тоже?

Получив в свое распоряжение такие ужасающие факты, следователь отправил на анализ одежду, чтобы быть вполне уверенным, что именно она находилась на теле погибшей. Анализ показал, что на ткани жакета содержание хлорида натрия (в просторечии – поваренной соли) существенно выше, чем в других вещах. Эксперты сделали вывод: кроме жакета, все остальные вещи либо не подвергались воздействию морской воды, либо были выстираны или обработаны иным способом, уничтожившим концентрацию хлорида. Помимо этого было отмечено, что все эти вещи были явно не новые, сильно ношенные, потертые и местами испачканные. Следователю показалось странным, что Вильма Монтези переоделась перед выходом из дому и надела это старье. Поэтому он снова вызвал тех, кто видел тело на пляже, и спросил, в чем была погибшая. Все ответили одно и то же. Описание одежды не совпало с характеристиками тех вещей, что прошли экспертизу.

Сепе выдвинул предположение, что тело было переодето (опять же с согласия членов семьи Вильмы). Ответ за это пришлось держать комиссару римской полиции Северо Палито. За это, а впоследствии – и за другое.

32 человека привлечены к суду!

Бывший комиссар Северо Полито начал свою защиту с того, что якобы на самом деле никогда не проявлял особенного интереса к делу Монтези. Следствие обревизовало архивы квестуры и обнаружило материалы, опровергающие это заявление, и среди прочего – копию пресс-релиза, подписанного Северо Палито 5 мая 1953 года. В этом бюллетене, который не был опубликован ни в одной газете, комиссар писал:

«Анонимное, но явно злонамеренное сообщение о сыне высокопоставленного сотрудника полиции совершенно безосновательно». В тот же самый день, 5 мая, было обнародовано новое заявление для прессы, в котором утверждалось, что «никакие расследования, проведенные после обнаружения тела, не являются достаточно весомыми, чтобы изменить результаты самых первых выводов, сделанных органами правосудия». Именно тогда появлялись и отчаянно отстаивались версии о том, что Вильма Монтези погибла в результате несчастного случая, когда мыла ноги на мелководье.

Новые доказательства

Тем не менее появилось еще одно доказательство, что Северо Полито был лично заинтересован в исходе дела. Было доказано, что 15 апреля он направил шефу полиции докладную записку, где еще раз подтвердил версию смерти от несчастного случая. Там для начала сообщалось, что девушка вышла из дому ровно в пять и что, когда ее видели в поезде, она была «в спокойном и совершенно нормальном состоянии». Затем объяснялась пропажа нескольких предметов туалета: «Девушка разделась, чтобы зайти в воду примерно по колено, как всегда делала в прошлом». Следствие установило, что доклад содержит три лживых утверждения – «в прошлом» Вильма никогда не снимала белье, чтобы вымыть ноги: она переодевалась в купальный костюм. Она не заходила в воду по колено, но оставалась у самого берега. И наконец, она вышла из дому не ровно в пять.

В Милане?

На этом этапе разбирательства был вызван репортер Валерио Валериани, сотрудник «Джорнале д’Италия», который должен был удостоверить подлинность интервью Северо Полито, напечатанное в этой газете. Там экс-квестор, в частности, утверждал:

a) После обнаружения трупа он лично руководил следствием.

b) В результате расследования на основании убедительных аргументов подтвердилась версия несчастного случая.

c) Покойная Вильма Монтези, страдавшая экземой на пятках, решила, что морская вода принесет ей облегчение.

d) Обвинения, выдвинутые против Пьеро Пиччони, были опровергнуты, поскольку он доказал, что в тот самый день находился в Милане.

«Я не знаю этого человека»

На вопрос о том, в каких отношениях экс-квестор состоял с Уго Монтаньей, обвиняемый ответил, что познакомился с ним после гибели Вильмы Монтези. Тем не менее имеются многочисленные свидетельства, что их связывала давняя дружба. Северо Полито не знал, кроме того, что телефонные разговоры Монтаньи прослушивались, и он вел с тогдашним квестором беседу, характер которой опровергал данные о недавнем знакомстве. Разговор состоялся 3 июля 1953 года, как раз после того, как Монтанья в первый раз вызвали на допрос. В ходе этого разговора Северо Полито сказал Монтанье буквально следующее:

– Ты свободный гражданин и волен делать, что захочешь. Ты видишь, что сам Помпеи исключил вопрос о наркотиках и вопрос о квартире. И скоро увидишь еще, что…

Монтанья, вероятно, человек более изворотливый, чем Полито, ответил ему:

– Ладно, ладно… Можем с тобой увидеться сегодня вечером, в одиннадцать?

– Нет, давай лучше пораньше. Встретимся в девять и поужинаем.

– Прекрасно, – отвечает квестор Северо Полито.

Скандал

Помимо этого следствие установило, что в изъятом полицией дневнике, куда Вильма Монтези переписала письмо, отправленное жениху 8 апреля, не хватает нескольких страниц – они явно были вырваны полицией после изъятия. Однако не представлялось возможным установить, кто это сделал, когда и с какой целью.

Северо Полито никак не смог объяснить свои показания относительно пребывания Пиччони в Милане. Пиччони не был в Милане и, что еще хуже, никогда не пытался отвести от себя обвинения, заявляя, что находился там.

«Вслед за этим последовала длинная череда серьезных упущений, сфальсифицированных описаний никогда не происходивших событий, искажения событий реальных, сознательно и намеренно допущенных ошибок, причем все это было направлено на развал уголовного дела и на изменение истинного характера гибели Монтези и связано с желанием отвести любые подозрения от человека, с первой же минуты ставшего наиболее вероятным виновником преступного деяния, и сделать так, чтобы тот ускользнул от наказания…»

Это не конец

11 июня 1955 года, когда прошло уже около двух лет с того дня, как Вильма Монтези вышла из своего дома, чтобы никогда не вернуться туда, начался суд над Пьеро Пиччони и Уго Монтаньей. Первому было предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве, второму – пособничество. Бывший квестор Северо Полито должен был ответить за вышеперечисленные преступления.

Однако за два года следствий и переследствий, преодоления препятствий, закрытия и возобновления дела «по вновь открывшимся обстоятельствам» к списку прибавились новые люди – под суд попали еще около двадцати человек, главным образом за лжесвидетельство.

Сепе в итоге своих неустанных разысканий установил непреложно, что Вильма Монтези ушла из дому за сутки до гибели. Где провела она эти двадцать четыре часа? В заключении не нашлось ответа на этот вопрос. Ни один из тех двадцати человек, которых судили за дачу заведомо ложных показаний, не захотел раскрыть эту тайну; никто не подтвердил, что был с девушкой, и не назвал имя того, кто был с ней вечером 9 апреля, пока отец безуспешно искал ее в Лунготевере. На следующий день, когда Анджело Джулиани получил телеграмму о том, что его невеста покончила с собой, Вильма еще была жива. Она по крайней мере дважды принимала пищу. Однако никто не сообщил, где она ела. Не нашлось никого, кто решился бы хотя бы намекнуть, что видел, как во второй половине дня 10 апреля она ест мороженое. Возможно, в следующем месяце в ходе судебных слушаний завеса этой тайны приподнимется. Но очень возможно, что мы никогда не узнаем подробностей этой гибели.

Из «Римских хроник», опубликованных 17, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29 и 30 сентября 1955 года в «Эль Эспектадор», Богота

Не в Каракасе ли объявятся женщины, пропавшие в Париже?

Жанна Казальс, молодая элегантная дама, супруга богатого французского промышленника, в семь вечера вышла из ателье своего модельера в новехоньком норковом манто и в драгоценностях, которые располагались по всему телу и тянули миллионов на пятнадцать. Она смешалась с толпой, заполнявшей улицу Фобур-де-Сент-Оноре – вероятно, самую фешенебельную и людную в Париже, – и направилась к месту встречи с мужем. Встреча эта так и не состоялась. Мадам Казальс исчезла бесследно, не оставив ни малейшей зацепки, которая позволила бы определить, куда же она пропала. Полиция, почти отчаявшись от бесплодных поисков, ухватилась за признание, которое Жанна незадолго до этого сделала близкой подруге: «Я влипла и, боюсь, не выберусь». Эти слова мало что объясняли. Мадам Казальс вела совершенно нормальный образ жизни. Репутация ее была безупречна. Но в таком городе, как Париж, где каждый год таинственно пропадает множество людей, нельзя пренебрегать никакой версией.

Каракас, рынок № 1

Случай с Жанной Казальс раскрутил в газетах смежную проблему – торговлю белыми женщинами. Об этом говорят много и часто. Полиция уверена, что она существует. Все газеты сходятся на том, что главный южноамериканский центр торговли людьми – это Каракас.

Всколыхнуть общественное мнение оказалось весьма непросто, хотя факты, казалось бы, свидетельствовали убедительно: за последние годы около 30 тысяч девушек были похищены в Париже и проданы в кабаре и бордели всего мира. Основные рынки, согласно этим сведениям, находятся в Северной Африке и Южной Америке.

И впервые с тех пор, как стали просачиваться сведения о существовании этой ужасной торговли живым товаром, французское общество взволновалось и запротестовало. Днем я побывал на собрании, где присутствовали в основном матери семейств, требовавшие у правительства энергичного вмешательства в эту проблему. Французское правосудие уже зафиксировало множество случаев. Но, к сожалению, раньше, всякий раз, как журналисты затрагивали эту тему, общество расценивало это как очередную журналистскую спекуляцию. Теперь, однако, все изменилось. Депутат Национального собрания Франсина Лефевр собрала воедино все международные и внутренние аспекты этого дела и поставила вопрос ребром. Никаких сомнений – торговля белыми женщинами существует, руководится мощными организациями с агентами и клиентами по всему миру и действует во всех крупных столицах. Особенно активно – в Париже.

Француженки по две тысячи долларов

Для начала полиция установила тщательный контроль за газетными объявлениями невинно-соблазнительного содержания: «Легкая работа для девушек 18 лет. Заработок – 40 000 франков». Девушке в таком возрасте нелегко побороть искушение. Во многих случаях речь идет о нормальной работе. Однако есть и исключения: претенденток подцепляли на крючок контракта, сажали в самолет, доставляли в Северную Африку и там продавали как товар. Этот бизнес приносит 100 процентов прибыли.

Манера, в которой работают агенты-вербовщики, кажется эпизодом боевика. В начале года перед огромной, ярко освещенной витриной магазина на Елисейских Полях затормозил автомобиль. Оттуда выскочил человек, схватил за руку проходившую мимо студентку, силой втолкнул ее в машину и увез. Никто с тех пор ее не видел.

Впрочем, при первых контактах чаще применялось хитроумие, нежели грубая сила. В одном журнале рассказывается история Ивонн Венсан, которая в дремотный воскресный вечер сидела дома одна, не считая горничной. Мать отправилась в кино. Когда стемнело, какая-то сердобольная монашка позвонила в дверь и сообщила дурную весть: мать попала под машину. Ивонна выбежала из дому, возле которого уже стояла машина – за рулем сидел сообщник лжемонахини. Ивонна Венсан пропала бесследно.

Еще одна девушка – имя ее не называется, – проведя весь день в компании друзей в Венсенском лесу, направлялась к станции метро. Она ждала на переходе, когда зажжется зеленый, и тут к ней обратилась слепая старушка с просьбой перевести ее через дорогу. Никто не знает, что произошло на другой стороне улицы 18 сентября в четверть седьмого вечера, но домой девушка так и не пришла. Полиция с полным основанием считает, что две эти жертвы – из 30 000 пропавших за последние годы – находятся в какой-то точке земного шара, и их добром или силой принуждают к проституции.

Механика тут несложная: девушек увозят в Африку или в Латинскую Америку. Молодая, хорошенькая и покладистая француженка может стоить до полумиллиона франков, то есть две тысячи долларов. Но тот, кто готов выложить такую сумму, получает право эксплуатировать приобретение до тех пор, пока инвестиция не оправдает себя. Девушке, попавшей меж шестерен этого механизма, редко удается выбраться и вернуться домой. Преступники будут преследовать ее неотступно. Впрочем, некоторым счастливицам все же хватает мужества и удачи ускользнуть. Одна такая – Сюзанна Сельмон, 21 года – несколько месяцев назад поведала по телевидению о своих невероятных приключениях. Она была певичкой в скромном кабаре и однажды встретила свою судьбу в образе элегантного импресарио. Он предложил ей выступать в Дамаске, получая по 2000 франков за вечер. И Сюзанна лишь на месте осознала, что ей придется далеко не только петь. Не теряя хладнокровия, она сумела связаться с французским консулом и была репатриирована. Интерпол благодаря этому случаю размотал целый клубок и отправил за решетку нескольких лже-импресарио.

Был задержан только один экспортер

Но фасад был настолько благопристоен, агенты так умелы и ловки, что полиции не удалось вскрыть нелегальный характер их деятельности. Потребовалась случайная удача – подарок судьбы, приведшая в тюрьму Франсиса Рабана, самого на первый взгляд респектабельного и законопослушного француза. Однажды вечером в аэропорту Орли, когда он в обществе какой-то дамы, с которой не состоял в браке, собирался вылететь в Южную Америку, некий детектив, повинуясь наитию, вздумал повнимательнее проверить их документы. Выяснилось, что у его спутницы они поддельные.

Эта мелочь позволила установить личность человека, выдавшего себя за Рабана, крупного парижского экспортера, время от времени получавшего чеки на крупные суммы из Венесуэлы. Сейчас его обвиняют в том, что он на протяжении нескольких лет занимался поставками живого товара.

Журналисты называли Каракас главным рынком Южной Америки, но не ссылались на конкретные факты. Но вот один популярный журнал недавно сумел связать случай Рабана с историей некой молодой женщины, похищенной в Париже и проданной в Венесуэлу. По сведениям источника, ее пригласили работать официанткой в баре. Она, однако, наотрез отказалась «быть с клиентами поласковей». И в наказание была отправлена за 800 км от Каракаса, на удаленную ферму в глуши. С помощью двух французских исследователей, по чистой случайности оказавшихся там, ей удалось выбраться оттуда. Но сколько таких случаев можно прямо сейчас насчитать в Венесуэле?

12 января 1957 года, «Элит», Каракас

«Я еду в Венгрию»

20 августа Янош Кадар – председатель совета министров Венгрии – появился на публике по случаю годовщины конституции, на стадионе в Уйпеште, в 132 км от венгерской столицы. Послушать его выступление собрались шесть тысяч крестьян. На той же трибуне, что и Кадар, сидел и я – член первой после октябрьских событий делегации западных наблюдателей.

Десять месяцев Будапешт был закрытым городом. 6 ноября 1956 года с его аэродрома взлетел последний самолет – австрийский двухмоторный, – арендованный журналом «Матч» для эвакуации своего спецкора Жана-Пьера Педраццини, который был смертельно ранен в уличном бою. Запретная Венгрия стала доступна для нас лишь десять месяцев спустя – в преддверии Московского фестиваля его подготовительный комитет добился от венгерского правительства приглашения 18 наблюдателей. Среди них было два архитектора, немецкий адвокат, норвежский чемпион мира по шахматам и, кроме меня, еще один журналист – бельгиец Морис Майер, рыжеусый, чертовски симпатичный любитель пива и глупых анекдотов, начавший свою карьеру еще на гражданской войне в Испании и раненный в Льеже во время германской оккупации. Я не был раньше знаком ни с кем из них. После того как венгерские пограничники три часа изучали наши документы, переводчик собрал нас в вагоне-ресторане, представился и произнес краткий приветственный спич. Затем огласил программу на ближайшие две недели – музеи, обеды в молодежных организациях, спортивные соревнования и неделя отдыха на озере Балатон.

Морис Майер от имени всей делегации поблагодарил хозяев, но дал понять, что туристические досуги интересуют нас очень мало. Нам нужно совсем другое, а именно: понять, что происходит в Венгрии, по-настоящему, без политических мистификаций, составить собственное представление о нынешней ситуации в стране. Переводчик ответил, что правительство сделает все возможное, чтобы мы остались довольны. Это было 4 августа, в три часа дня. А в половине одиннадцатого мы прибыли на пустынный будапештский вокзал, где нас ожидала группа энергичных мужчин, сопровождавших нас все пятнадцать дней и делавших все возможное, чтобы мы так и не сумели понять, что же все-таки происходит в стране.

Мы еще не успели выгрузить наш багаж, как один из них – он представился переводчиком – вытащил список с указанием наших фамилий и гражданства и произвел перекличку, живо напомнившую мне школьные годы. Потом нас пригласили занять места в автобусе. Две вещи привлекли мое внимание: количество наших сопровождающих (их было одиннадцать – на нашу-то небольшую делегацию) и то, что все они представлялись переводчиками, хотя большинство не говорили ни на каком языке, кроме родного мадьярского. Мы прошлись по городу, по темным безлюдным улицам, будто опечаленным дождем. И вскоре оказались в отеле «Свобода» – одном из лучших в Будапеште – за банкетным столом во всю ширину зала. Ножом и вилкой, как оказалось, умели пользоваться не все присутствующие. Обеденный зал с зеркалами, люстрами и мебелью, обитой красным плюшем, был сделан из современных материалов, но явно стилизован «под старину».

За ужином растрепанный человек с неким романтическим пренебрежением во взоре произнес речь, которую синхронно переводили на три языка. Вслед за кратким и абсолютно корректным приветствием по случаю нашего появления в Венгрии пошли конкретные инструкции. Нам рекомендовалось не выходить на улицу, всегда носить при себе паспорт, не разговаривать с незнакомыми людьми, оставлять ключ у портье, покидая отель, и помнить, что «в Будапеште объявлено военное положение, а потому фотографировать здесь запрещено». В этот миг возникли еще семь переводчиков. Все они бесцельно двигались вокруг стола, очень тихо переговаривались между собой по-венгерски и были чем-то встревожены, как мне показалось. Да и не мне одному. Через полминуты Морис Майер наклонился к моему уху и шепнул: «Они же умирают со страху».

Перед тем как мы разошлись по номерам, у нас забрали паспорта. Утомленный долгой дорогой, я не мог заснуть, чувствовал себя не в своей тарелке и попытался увидеть из окна моего номера ночную жизнь города. Серые дома на проспекте Ракоши казались необитаемыми. Вполнакала горевшие уличные фонари, мокнущая под дождем пустынная улица, скрежещущий трамвай, который разбрасывал из-под дуги голубые искры, – все это лишь усиливало тягостную атмосферу. Уже ложась в постель, я заметил на стенах номера следы пуль. И мне долго не давала заснуть мысль, что из этой пропахшей дезинфекцией, прячущейся за желтыми гардинами комнаты со старой мебелью в октябре вели огонь. Так окончилась моя первая ночь в Будапеште.

Очереди за лотерейными билетами длиннее, чем за хлебом

Утром город казался уже не таким печальным. В намерении обмануть бдительность переводчиков, которые должны были явиться не раньше десяти, я сунул ключи в карман и спустился по лестнице, а не на лифте. Потому что он располагался прямо напротив стойки портье, и выбраться из отеля незаметно не удалось бы. Застекленная вертящаяся дверь выводила прямо на проспект Ракоши. Не только отель, но и все здания по проспекту – от украшенного цветами вокзала до берега Дуная – были в лесах. Очень непривычное впечатление производит оживленная торговая улица, сплошь покрытая деревянными скелетами. Непривычное, но мимолетное, потому что я не сделал и двух шагов от гостиницы, как кто-то взял меня за плечо. Это был один из переводчиков. И держа по-дружески крепко, привел меня обратно в отель.

Все прочие члены делегации спустились, как и ожидалось, в десять. Последним появился Морис Майер. Он вошел в ресторан в элегантном спортивном пиджаке, раскинув руки, как для объятия, и распевая гимн демократической молодежи. С преувеличенной сердечностью он переобнимал одного за другим всех переводчиков, отвечавших ему радостно, но растерянно. Потом уселся рядом со мной, заткнул за воротник салфетку и толкнул меня коленом под столом.

– Я еще вчера понял, – пробормотал он сквозь зубы. – Они все с оружием.

С этой минуты мы поняли, куда влипли. Наши ангелы-хранители сопровождали нас в музеи, к памятникам старины, на официальные приемы, бдительно следя, чтобы мы не общались с людьми на улице. Однажды – это было на четвертый день нашего пребывания в Будапеште – мы отправились смотреть прекрасную панораму города, открывающуюся с Башни Рыбаков. Там поблизости стоит старинная церковь, некогда превращенная турками в мечеть и до сих пор украшенная арабесками. Мы, несколько делегатов, отделились от основной группы и вошли внутрь – в огромный запущенный неф с маленькими окошками под самым куполом, из которых лились потоки желтого летнего света. На одной из передних скамеек сидела в глубоком раздумье старушка в черном и ела хлеб с копченой колбасой. Два переводчика появились в церкви миг спустя. Они издали молча следили за нами, но старушку выставили.

На пятый день ситуация стала невыносимой. Мы были сыты по горло старинными зданиями, намозолили себе глаза реликвиями и не могли больше ощущать, что город и люди, стоящие в очереди за хлебом или на трамвайной остановке, недостижимы для нас и проплывают мимо за автобусными стеклами. Решение я принял после завтрака. Попросил у портье ключ от номера, предупредил, что очень устал и буду спать до вечера, потом поднялся на лифте, а спустился по лестнице.

Сел в первый попавшийся трамвай. Он был набит битком, и скученные в вагоне люди смотрели на меня как на пришельца с другой планеты, и в глазах у них не было ни любопытства, ни удивления, а одно лишь отчужденное недоверие. Рядом со мной пожилая дама в ветхой шляпке с искусственными вишенками читала том Джека Лондона на венгерском. Я обратился к ней по-английски, потом по-французски, но она даже не взглянула на меня. Протиснувшись к дверям, она сошла на первой же остановке, и мне показалось: не на своей – раньше, чем ей было нужно. Должно быть, боялась и она.

Кондуктор что-то сказал мне по-венгерски. Я показал, что не понимаю, и в свою очередь спросил, не говорит ли он по-немецки. Это был тучный старик с носом, какие бывают у любителей пива, в очках, перетянутых проволокой. Когда я сказал, что говорю по-английски, он несколько раз повторил невнятную для меня фразу. И похоже, потерял надежду объясниться. На конечной остановке, когда я уже вылезал, он протянул мне листок бумаги с надписью по-английски: «Боже, храни Венгрию».

Минул уже почти год после тех событий, что всколыхнули весь мир, но Будапешт словно бы не оправился от них. На обширных пространствах до сих пор не были восстановлены трамвайные пути. Плохо одетые люди с печально-сосредоточенными лицами стоят в бесконечных очередях за предметами первой необходимости. Разрушенные и разграбленные магазины все еще не приведены в божеский вид.

Западные газеты желчно расписывали ужасы, творящиеся в Будапеште, но я не верил, что ущерб столь велик. Очень немногие здания в центральной части города не пострадали. Потом я узнал, что засевшие там горожане четверо суток отбивали атаки русских танков. Советские войска – 80 000 человек, получивших приказ подавить восстание, – применяли простую и эффективную тактику: ставили танки перед фасадами и разрушали их огнем. Но им оказывали героическое сопротивление. Дети выбирались на улицу, вскакивали на броню и швыряли в открытые люки бутылки с зажигательной смесью. По официальным данным, за эти четыре дня были убиты пять и ранены двадцать тысяч человек, однако масштаб разрушений заставляет думать, что количество жертв многократно превосходит эти цифры. Советский Союз число своих потерь не назвал.

Рассвет 5 ноября занялся над растерзанным городом. Страна в буквальном смысле провела пять месяцев в параличе. Горожане выживали благодаря продовольствию, которое эшелонами приходило из СССР и стран «народной демократии». Сейчас «хвосты» стали не такими длинными, начинают открываться магазины, но население Будапешта еще переживает последствия катастрофы. У лотерейных киосков – лотереи обеспечивают немалый доход режиму Кадара – и у ломбардов – здесь они принадлежат государству – выстраиваются очереди длиннее, чем за хлебом. Один правительственный чиновник сказал мне, что вообще-то лотереи при социализме – явление недопустимое. «Но пока нам приходится смириться с этим. Лотерея каждую субботу решает нашу проблему». То же самое – и с ломбардами. Перед входом в один из них я видел женщину с детской коляской, заполненной кухонной утварью.

Повсюду – и у населения, и в правительстве – чувствуются недоверие и страх. Есть довольно много венгров, живших до 1948 года за границей: они и их дети говорят на всех языках мира. Однако с иностранцами разговаривать не станут. Они думают, что если сейчас в Будапешт и занесет иностранца, то наверняка – по приглашению властей, а потому с ним лучше не откровенничать. Повсюду – на улицах, в кафе, в тихих парках на острове Маргарита – люди опасаются власти и тех, кого она зовет в гости.

Власти же, в свою очередь, чувствуют, что несогласие осталось в народе. На фасадах и стенах появляются крупные надписи: «Скрытый контрреволюционер; бойтесь власти народа». Другие обвиняют Имре Надя в октябрьской катастрофе. Это, можно сказать, официально принятая навязчивая идея. Покуда Имре Надь пребывает в Румынии, куда попал не по своей воле, правительство Кадара пишет лозунги на стенах, печатает листовки и организует манифестации против него. Но все, с кем мне удалось поговорить – рабочие, служащие, студенты и даже кое-кто из коммунистов, – ждут возвращения Надя. К концу дня, после долгого блуждания по всему городу, я оказался на берегу Дуная, перед взорванным немцами мостом Елизаветы. Там высилась статуя поэта Петефи, отделенная от университета небольшой площадью в цветах. Десять месяцев назад – 28 октября – группа студентов пересекла площадь, требуя, чтобы советские войска были выведены. Один из них вскарабкался на постамент с национальным флагом и произнес двухчасовую речь. А когда спустился, весь проспект был запружен жителями Будапешта, под деревьями, с которых близкая осень уже стрясла листву, распевавшими гимн на слова Петефи. С этого и началось восстание.

В километре от острова Маргариты, вниз по реке, расположены густо заселенные рабочие кварталы, где в страшной скученности живут и умирают пролетарии Будапешта. Там, в тесных, дымных, душных кафешках и барах посетители перемежают огромными порциями пива неумолчную пулеметную трескотню, которая называется разговором на венгерском языке. 28 октября они занимались тем же самым, когда разнеслась весть, что студенты подняли мятеж. И тогда они отставили кружки, поднялись по берегу Дуная до маленькой площади и присоединились к восставшим. Вечером я обошел эти бары и убедился, что, несмотря на чрезвычайное положение, советское вторжение и на видимость спокойствия, установившегося в стране, мятежный дух жив. Когда я входил в бар, пулеметное тарахтение сменялось глухим ропотом. Никто не хотел говорить. Но когда люди молчат, надо зайти в сортир – там узнаешь, что они думают. И я нашел там то, что искал: на стенах среди порнографической классики, одинаковой во всех странах мира, красовались надписи с именем Кадара, исполненные анонимного, но чрезвычайно многозначительного протеста. Эти надписи красноречиво и достоверно свидетельствуют об особенностях текущего момента: «Кадар – убийца народа», «Кадар – предатель», «Кадар – цепной пес русских».

15 ноября 1957 года, «Моменто», Каракас

Самый знаменитый день в году

1957 год в международной жизни начался не первого января. А девятого, в среду, в шесть вечера, в Лондоне. В этот час британский премьер-министр, чудо-ребенок мировой политики, самый элегантный человек на свете сэр Энтони Иден открыл дверь своей резиденции на Даунинг-стрит, 10, в последний раз в своем прежнем качестве. На нем было черное пальто с плюшевым воротником, в руке – цилиндр, надеваемый по торжественным случаям. Энтони Иден только что вернулся с бурного заседания кабинета министров, которое стало для него опять же последним – в его должности и его политической карьере. В тот день в течение двух часов сэр Иден совершил больше важных поступков, чем может позволить себе человек его масштаба, его статуса, его образования за столь ничтожный срок: он прервал отношения с министрами, в последний раз посетил королеву Елизавету, попросил и получил отставку, собрал чемоданы, освободил резиденцию и удалился в частную жизнь.

У сэра Энтони Идена, как ни у кого другого, понятие «Даунинг-стрит, 10» было прочерчено по линиям руки, запечатлено в душе. Тридцать лет кряду он завораживал гостей всех европейских салонов, министерства иностранных дел всей планеты и играл очень заметную роль в самых значительных событиях мировой политики. Он слыл образцом элегантности физической и нравственной, имел репутацию человека с неколебимыми нравственными принципами, политически отважного – и все это скрывало от широкой публики его слабохарактерность, капризную вздорность, распущенность и тенденцию к нерешительности, которая в иных обстоятельствах могла привести к скоропалительности решений: к склонности принимать их слишком поспешно, слишком радикально, вопреки мнению коллег, на свой страх и риск. Три месяца назад – 2 ноября 1956 года – сэр Энтони Иден, получив тайное предложение Франции занять Суэцкий канал, так долго колебался, что когда принял наконец решение, то принял его – да! – слишком поспешно, слишком радикально, вопреки мнению большинства министров и архиепископа Кентерберийского, прессы и даже народа, устроившего самую крупную манифестацию протеста, какую видала когда-либо в этом веке Трафальгарская площадь. Как следствие этого решения (торопливого и принятого в одиночку) пришлось в эти два невеселых часа 9 января – и на этот раз с одобрения своих министров и огромного большинства британских граждан – совершить самый судьбоносный поступок в своей жизни: подать и уйти в отставку.

В тот же самый вечер, когда сэр Энтони Иден в сопровождении супруги, леди Клариссы, племянницы Уинстона Черчилля, вылезал из длинного черного автомобиля у своего особняка в одном из лондонских предместий, некто, не уступающий ему ни ростом, ни элегантностью, перешел из дома № 11 по Даунинг-стрит в дом № 10. Новому премьер-министру Гарольду Макмиллану потребовалось пройти всего пятнадцать метров, чтобы приняться за сложные дела Британской империи.

Эта новость, торпедой взорвавшаяся на первых полосах всей мировой прессы, тем не менее показалась лишь бессмысленным шумом четырехтысячной толпе, которая несколько часов спустя собралась на другом берегу Атлантического океана, перед небольшой протестантской церковью в Лос-Анджелесе, чтобы проводить в последний путь Хамфри Богарта – тот скончался от рака пищевода в воскресенье 6 января. «Поверьте, – сказал он как-то раз, – у меня больше поклонников от восьми до шестидесяти лет, чем у кого бы то ни было в этой стране, и потому я получаю по 200 000 долларов за картину». За несколько часов до смерти самый обожаемый голливудский гангстер сказал старому другу Фрэнку Синатре: «За исключением банковского счета, все плохо».

Великий актер был третьим заметным человеком, скончавшимся в январе: в этом же месяце не стало чилийской поэтессы Габриэлы Мистраль и итальянского дирижера Артуро Тосканини – одного из самых знаменитых и, кроме того, самых богатых людей в истории музыки. Тем временем польский народ бросал бюллетени в урны, выражая поддержку Владиславу Гомулке, а французские автомобилисты выстраивались в очереди на заправках. Суэцкая авантюра в душах французов оставила жгучее разочарование, а страну – без бензина. Из-за хаоса, вызванного нехваткой горючего, вовремя и строго по расписанию прибыли 23 января только 3,025 кг Каролины Луизы Маргариты, принцессы Монако, дочери Ренье III и Грейс Келли.

В феврале пропала новость года

Лондонская молодежь за месяц раскупила миллион дисков «Rock Аround the Сlock» – после «Третьего человека» это мировой рекорд. Королева Елизавета села в самолет и отправилась в Лиссабон. Мотивы встречи со скромным патерналистом-президентом Португалии Оливейрой Салазаром столь загадочны, что все решили: королеве просто был нужен предлог, чтобы повидаться с мужем, герцогом Филиппом Эдинбургским, вот уже четыре месяца бороздящим на яхте последние моря Британской империи в чисто мужском обществе. Вся неделя была полна новостями, тайный смысл которых не поддавался расшифровке, несбывшимися прогнозами, погибшими надеждами журналистов, уповавшими на то, что произойдет наконец главное событие года в сфере чувств – разрыв королевы Елизаветы и принца Филиппа. В лиссабонском аэропорту – чистеньком и извилистом, как лабирин, – куда Филипп прибыл с пятиминутным опозданием – поскольку, во-первых, не англичанин, а грек, а во-вторых, потому что перед поцелуем с женой должен был сбрить бороду – долгожданного события не произошло, а ведь в 1957 году это могло бы стать самой ошеломительной новостью. Могло бы, да не стало.

Зато в том же самом феврале Брижит Бардо на карнавале в Мюнхене опустила линию декольте до пределов невероятных, а французский премьер-министр Ги Молле пересек Атлантику, чтобы после суэцкого позора наладить отношения с Америкой, Москва же преподнесла первый сюрприз, на которые столь богат будет этот самый эффективный, хлопотный и обескураживающий год Советского Союза. Сюрпризом («Правда» сообщила об этом вскользь как о событии незначительном) стала отставка шестого министра иностранных дел Дмитрия Шепилова и замена его на Андрея Громыко, нового вундеркинда мировой дипломатии.

Шепилов, некогда главный редактор «Правды», стал главой внешнеполитического ведомства в июне 1956 года и побил рекорд краткосрочности пребывания на этом посту: все его предшественники занимали его в среднем по восемь лет, а он – восемь месяцев. Западные аналитики, отчаявшись разгадать мудреные комбинации кремлевских политических шахмат, имеют основания предполагать, что его преемник Громыко продержится восемь дней.

В 8:33 утра – туманного и холодного утра, свойственного нерешительной вашингтонской весне, – Ричард Никсон, вице-президент Соединенных Штатов, отправился в 17-дневное путешествие по странам Африки. Так начался март, третий месяц года, месяц поездок. Несколько дней назад госсекретарь США Фостер Даллес, в три этапа покрыв 15 000 километров, отделяющие Австралию от Нью-Йорка, завершил свои турне по миру: находясь в этой должности, Даллес накрутил 380 000 км, что равно 16 кругосветным путешествиям. А его президент Эйзенхауэр на этой неделе отправился на борту крейсера «Канберра» на Бермуды, идиллическое британское владение, для встречи со своим британским же коллегой Гарольдом Макмилланом, который совершит прыжок через Атлантику, чтобы попробовать уладить все то, что разладилось при его предшественнике Идене.

Премьер-министр Израиля Голда Меир приняла участие в этом массовом забеге против часовой стрелки, вылетев из Тель-Авива в Вашингтон, где собирается напомнить Фостеру Даллесу, что пора бы уж начать выполнять американские обещания – «гарантировать, что зона Газы не будет вновь оккупирована египетскими войсками и что США не допустят, чтобы вновь был закрыт Аляскинский пролив». Во всей этой чехарде путешествий по миру, прилетов и отлетов президент Филиппин Магсайсай взошел на борт нового и исправного самолета С-47, который через несколько часов рухнул на землю, объятый пламенем. Эта катастрофа – никто не может сказать точно, не была ли она подстроена – единственное событие за месяц, где всего лишь из-за отказа двигателей история человечества могла бы двинуться вспять (или вправо). Филиппинский политик Нестор Мато, находившийся в том же самолете и чудом спасшийся, сообщил, что несчастье произошло из-за сильного взрыва на борту лайнера. Покуда спасательные экспедиции безуспешно искали тело президента, а в политических кругах западных стран твердили о коммунистическом заговоре, президент Эйзенхауэр, сложив чемоданы для полета в Нассау, снял пиджак у открытого окна и простудился. А Никсон в истоме африканской весны перемалывал крепкими зубами зернышки диких злаков, доказывая этим симпатию своей страны к лоснящимся, украшенным перьями гражданам Уганды.

Педро Инфанте уходит. Батиста остается

Эта, как сказал поэт, охота к перемене мест, так не вовремя обуявшая политиков, имеет целью как-то урегулировать последствия суэцкой авантюры, которая и спустя четыре месяца после своего бесславного завершения продолжает доставлять Западу головную боль, хотя Египет и Израиль разъединены войсками ООН, а со дна канала уже начали поднимать суда, затопленные в ноябре по приказу Насера. На самом деле, если вице-президент США Никсон взял на себя труд слетать в Африку и там отведать множество диковинных яств и напитков, которыми потчевали его первобытные монархи Черного континента, то уж подавно не упустил возможности принять в Марокко из рук киногеничного Мулая Хасана мятный чай – одну из трех основ арабского мира. Гарольд Макмиллан в свой черед пытался убедить президента Эйзенхауэра, что не стоит целиком вверять ООН решение восточных проблем. Президент выслушал его очень внимательно, невзирая на простуду и несмотря на то, что – по причинам, так и необъясненным службой протокола – уши у него были заткнуты ватой.

Совсем невдалеке от места встречи, на Кубе, президент Батиста потерял сон из-за нарушений общественного порядка в восточной провинции, где на ежегодном балу зазвучала музыка, менее чем за три месяца отравившая молодежь всего мира: от Парижа до Токио, от Лондона до Буэнос-Айреса, – и допустил первую свою оплошность: запретил показывать рок-н-ролл по столичному телевидению. «Поскольку речь идет, – говорилось в постановлении, – о танце аморальном и упадочническом, под музыку которого выполняются странные телодвижения, оскорбляющие добропорядочность и нравственность». По странному совпадению, на той же неделе во время вечеринки на Палм-Бич шведская актриса Анита Экберг и ее муж Энтони Стил нанесли оскорбление действием кубинскому скульптору Йозефу Доброни, поскольку тот изваял «ню», моделью для которой, как утверждают, служила Анита Экберг. Отстаивая мораль и добропорядочность, та и поколотила скульптора. Другая шведская актриса, Ингрид Бергман, тоже фигурировала на этой неделе в хронике мировых событий – ей был вручен «Оскар» за исполнение роли Анастасии. Этот факт был истолкован как примирение актрисы с американской публикой, которая в течение восьми лет подвергала ее остракизму за брак с итальянским режиссером Роберто Росселини.

Полярный исследователь Ричард Бирд скончался за несколько дней до французского политика Эдуарда Эррио. Франции, захлопотавшейся с алжирской войной и подготовкой к визиту королевы Елизаветы, едва хватило времени на 24-часовой траур.

Молодой кубинский адвокат, который однажды в Мексике истратил последние двадцать долларов на издание некой речи, высадился на Кубе вместе с группой единомышленников – противников президента Батисты. Адвоката этого зовут Фиделем Кастро, и в стратегии он разбирается лучше, чем в кодексах и уложениях. Президент Батиста, которому никак не удается объяснить толком, почему его войска не могут вышвырнуть Фиделя Кастро с острова, произносит взволнованные речи, пытаясь убедить, что «на фронте без перемен», однако факт остается фактом: спокойствие не воцарилось и в апреле. Враги правительства появлялись повсюду – в Гаване, в доме 3215 по Кальсада-де-Пуэнтес-Грандес обнаружили целый склад современного оружия, на востоке страны есть серьезные признаки, что население поддерживает сторонников Кастро – так же, как в Майами, в Мехико и во всех ключевых пунктах мятежного карибского пояса. Однако общественное мнение этого крошечного и чреватого конфликтами уголка Земли, никогда не остававшегося безразличным к политическим интригам, позабыло о кубинских проблемах и содрогнулось от известия о том, что в авиакатастрофе погиб мексиканский певец Педро Инфанте.

Скандал столетия исчерпан. Результат нулевой

В 11 000 км от того места, где разбился самолет, в котором находился поп-идол, долгая и сложная драма обретала явственные черты фарса: слушавшееся в Венеции дело Монтези с полным комплектом обвиняемых и свидетелей, судей и адвокатов, репортеров и простых зевак, в гондолах направлявшихся на заседания, растаяло и растворилось в бессмысленных словопрениях.

Меж тем парижане, бросая вызов последним ветрам холодной весны, в порыве монархического восторга вышли на улицу приветствовать королеву Елизавету Английскую, которая перелетела Ла-Манш на личном «Вайкаунте», чтобы по-французски сказать президенту Коти, что их страны после общего провала под Суэцем близки, сплочены и едины как никогда. Французы, любящие королеву почти так же сильно, как президента Коти, хоть и утверждают обратное, давно уже не подвергали себя унизительному четырехчасовому стоянию на улице за полицейским оцеплением. Но теперь они на это решились, и приветственные возгласы почти на трое суток заставили их позабыть о сильнейшем экономическом кризисе, с которым премьер-министр Ги Молле безуспешно пытался справиться как раз в ту минуту, когда английская королева сходила с трапа самолета, где оставила зонтик.

И когда открытый автомобиль королевы ехал по Елисейским Полям, люди на улицах испытывали тайный ужас, о котором не решались даже намекнуть друг другу – боялись, что алжирские мятежники, проникшие во все щели, у себя дома вступающие в бой с парашютистами, а в Париже играющие в прятки с полицией, бросят бомбу в королевский лимузин. И это стало бы самым ярким эпизодом той безымянной и почти подпольной войны, которая идет уже три года, а в нынешнем, 1957-м, снова не получит завершения и решения, столь нетерпеливо ожидаемых всем миром.

Граждане Боготы свергают Рохаса

Наши столичные жители – многие в пижамах – 10 мая в четыре утра вышли на улицы отпраздновать падение генерала Густаво Рохаса Пинильи, правившего страной с 13 июня 1953 года. Три предшествующие дня – с 7 мая – страна была практически парализована протестными акциями, которые начались в ответ на президентский маневр: Рохас хотел созвать Национальное собрание и переизбраться на новый срок. Семьдесят два часа были закрыты двери банков, магазинов, промышленных предприятий в знак пассивного сопротивления, поддержанного всеми силами страны. Когда же 10 мая в четыре утра жители Богогы вышли на улицы, ликуя по случаю падения Рохаса, который находился в своем дворце «Сан-Карлос» вместе с вернейшими из своих приверженцев и, наверно, спрашивал их, что же творится в городе. На самом деле Рохас Пинилья, улетевший в Испанию с 216 чемоданами, отрекся лишь четыре часа спустя – в восемь утра. В тот же день пало и правительство Ги Молле, продержавшееся пятнадцать месяцев – дольше, чем любое другое со времен Пуанкаре. Хотя французский премьер указывал на «экономические причины», политические обозреватели знали, что истинная причина кроется в алжирской войне, обескровившей экономику и приведшей к двум кризисам 1957 года.

В Риме в память об актере Джеймсе Дине, погибшем в прошлом году в автокатастрофе, возник клуб подростков, гонявших на машинах без тормозов со скоростью 120 км/ч даже после того, как в мае полиция по просьбе родителей закрыла его. Никто из членов клуба ни разу не попадал даже в легкую аварию, меж тем как французская писательница Франсуаза Саган, которую бесит, когда ее называют «Джеймсом Дином от литературы», разбилась на автомобиле в окрестностях Парижа. Целую неделю 22-летняя писательница, сорок месяцев назад шокировавшая добропорядочных обывателей своим первым романом «Здравствуй, грусть», находилась между жизнью и смертью. Когда же месяц спустя он выписалась из больницы, уже печаталась ее новая книга – «Через месяц, через год». Она стала бестселлером: первое издание разошлось еще до падения нового кабинета министров во главе с Буржем Монури. В эти две недели события нарастали так стремительно, что многие поклонники Джеймса Дина решили пойти в парикмахерскую и без пересадки перейти в стан бритоголовых подражателей Юла Бриннера.

Лучшая шутка Мао

Однажды утром, в июне, у ворот посольства США на Формозе[7] появилась ничем не примечательная женщина по имени Лю Ши-Жан. В руке она держала написанное по-английски и по-китайски письмо, где сержант американской армии Роберт Рейнольдс объявлялся убийцей, а жителей острова призывали к протесту против решения трибунала признать его невиновным. За несколько недель до этого жена Рейнольдса, которого Лю Ши-Жан обвинила в убийстве, принимала душ в своем доме в Тайбэе. Внезапно она подняла крик, поскольку, по ее словам, какой-то мужчина подсматривал за ней через окно. Сержант, читавший газету в гостиной, выскочил во двор с револьвером, чтобы, как он заявил, «задержать злоумышленника до прихода полиции». Наутро в саду был обнаружен труп, изрешеченный пулями из револьвера Рейнольдса. Убитым оказался муж Лю Ши-Жан. Военный суд в составе трех сержантов и трех полковников рассмотрел дело и вынес вердикт: «Законная самооборона».

Демонстрации и митинги протеста, спровоцированные этим приговором, который многим показался просто итогом судебного фарса, стали первым серьезным конфликтом между республиканским Китаем и Соединенными Штатами за весь тот период, что Чан Кайши, его президент, изгнанный с континента коммунистами, обосновался на Формозе с согласия и при поддержке – финансовой и политической – Вашингтона. По Формозе прокатилась настоящая буря антиамериканских выступлений, которыми не преминул воспользоваться премьер-министр «красного Китая» Чжоу Эньлай. Убежденные, что отношения между Формозой и Вашингтоном не наладятся, руководители КНР предложили Чан Кайши: он остается на острове вместе со своим населением, своей армией и своими 92 автомобилями, но – в качестве губернатора, подчиненного правительству Мао Цзэдуна. Чан Кайши, который, надо полагать, расценил это предложение как шутку дурного тона, даже не счел нужным отвечать на него. Мао пожал плечами. «В любом случае, – сказал он, – со временем проблема Формозы решится сама собой: армия Чан Кайши стареет. Через десять лет его солдатам в среднем перевалит за сорок пять. Через двадцать – за шестьдесят пять. Коммунистический Китай терпелив и предпочитает выждать, пока престарелые войска республиканского Китая не умрут от старости».

Хрущев – американская телезвезда

Американские телезрители едва успели досмотреть репортаж о событиях на острове Формоза, как на экране возникла совершенно лысая голова и полился поток непонятной русской речи, которую диктор лишь через мгновение начал переводить на английский. Этой никому не ведомой телезвездой оказался человек, о котором в 1957 году говорили больше всего – истинный «человек года» – Никита Хрущев, глава компартии Советского Союза. Проникновение этого персонажа в квартиры американских обывателей вовсе не объяснялось виртуозной работой советских шпионов. Этого добилась, потратив год на сложную дипломатию, телерадиокомпания Си-би-си. Снимали советского лидера в Кремле, в его собственном кабинете, а сам Хрущев выполнил все просьбы американских журналистов за исключением одной – он отказался гримироваться. «Не нужно этого, – заявил его представитель. – Товарищ Хрущев бреется ежедневно и после бритья использует тальк». В американских семейных гнездах зазвучал его призыв начать всеобщее разоружение, положивший начало масштабной кампании, которая будет продолжаться целый год и станет сутью и сердцевиной дипломатической и политической деятельности СССР в 1957 году.

После этого интервью внимание всего мира поневоле переключилось на социалистическое полушарие. В пору подготовки к празднованию 40-й годовщины революции загадочный Хрущев – дня не проходило, чтобы на Западе не раздавался его голос – развил поистине бешеную деятельность как внутри страны, так и на мировой арене. За один день после бурного заседания Центрального комитета партии были выведены из игры четверо высших руководителей СССР – Молотов, Маленков, Шепилов и Каганович. Еще несколько дней спустя, когда премьер-министр Туниса Бургиба в свой черед сверг с престола дряхлого и немощного монарха и провозгласил самую юную в мире республику, представители четырех великих держав собрались в Лондоне обсудить основы всеобщего разоружения. Мистер Стассен, представитель Соединенных Штатов, вынужден был пропустить заседания, чтобы присутствовать на свадьбе сына. Он только пригубил первую порцию виски, как ему доложили, что встреча в верхах зашла в тупик, а Хрущев огорошил партнеров крупнокалиберной новостью: у СССР имеется «абсолютное оружие» – ракета, способная преодолевать огромные расстояния и поражать любую точку на планете. Запад был слишком занят скорым появлением на свет первенца Джины Лоллобриджиды, чтобы принять эту новость всерьез. Тем не менее это оказалось правдой. С этого момента превосходство советского наступательного оружия стало несомненным. Запад заел эту горькую пилюлю утешительным известием о том, что Лоллобриджида разрешилась от бремени здоровенькой девочкой весом 6 фунтов 99 граммов.

«Азиатский»: у мира – тридцать девять

4 мая низкорослый рыжеватый Джон Хейл, профессор Малайского университета в Сингапуре, сидел, несмотря на сорокаградусную жару, склонясь над своим микроскопом, рассматривая пробы, полученные в то же утро из Гонконга. Пять минут спустя взволнованный профессор позвонил в авиакомпанию ВОАС и узнал, что через четверть часа вылетает самолет на Лондон. Этим рейсом Хейл отправил тщательно закрытый стеклянный цилиндрик доктору Кристоферу Эндрюсу, директору международного центра по изучению гриппа. В колбе находились образцы редчайшего микроба, только идентифицированного сингапурским исследователем, который и сам был не рад своему открытию: несмотря на все предосторожности, микроб вызвал болезнь года – так называемый азиатский грипп. Когда самолет приземлился в Лондоне, у нескольких моряков с судна, двое суток назад вышедшего из Сингапура, началось недомогание. Они расчихались, через час их стало ломить. Через пять – температура поднялась до 40 градусов. Один скончался. Другие, госпитализированные на Формозе, заразили врачей, сестер и других пациентов. Когда Лондонский научный центр поднял тревогу, азиатский грипп уже пришел в Европу. Спустя четыре месяца, в тот вечер, когда в Лондоне устроили премьеру последней картины Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке», болезнь уже охватила весь мир.

Президент Эйзенхауэр был слишком занят в эти дни, чтобы размышлять об опасности микробов. Ему приходилось в те дни изучать проблему пороховой бочки, в которую превратился Ближний Восток; придумывать такое компромиссное решение, которое позволило бы остаться в дружбе с арабским миром, не испортив при этом отношений с европейскими союзниками; расшифровывать невнятицы непредсказуемого советского лидера – так что он едва сумел выкроить три дня, чтобы отправиться в Новую Англию поиграть в гольф в своей летней резиденции. Не успел он сойти по трапу своего личного «Колумбайна III», как секретарь Хагерти доложил, что в Литтл-Роке, штат Арканзас, где губернатор Фобус сопротивлялся совместному обучению чернокожих и белых детей, ситуация принимает весьма опасный оборот. Все дело началось неделю назад: вопреки решению Верховного суда США губернатор Фобус блокировал вход в школу нарядами национальной гвардии под предлогом того, что присутствие нескольких чернокожих может вызвать волнения в городе. Расисты – их было явное и незначительное меньшинство – собрались у школы, криками и порой даже агрессивными действиями выражая поддержку губернатору. Президент Эйзенхауэр, не любящий силовых решений, всеми средствами пытался убедить мятежного губернатора, но тот – даже после личной встречи – продолжал упорствовать. Толки о нерешительности президента разлетелись по свету стремительней, чем азиатский грипп. Социалистический лагерь воспользовался ситуацией. «В Белом доме не хватает Трумэна», – говорят в Америке, особенно – на севере, где еще свежа память об энергии, динамизме и решительности бывшего президента. Под давлением обстоятельств, осознавая, что его авторитет под угрозой, Эйзенхауэр распорядился 24 сентября, во вторник, в 12:30 ввести в Литтл-Рок тысячу элитных коммандос, поручив им исполнить постановление Верховного суда. В 15:15 проблема была решена: под защитой спешно присланных из Вашингтона солдат пятнадцать чернокожих сели за парты вместе с белыми – и мир не перевернулся.

Спутник: мир учится аэронавтике

21 сентября Софи Лорен в павильоне Голливуда надевала подвенечный наряд, когда в 5000 км оттуда, в Мексике, был заключен «брак по доверенности» между ней и итальянским продюсером Карло Понти, который в этот самый миг в Лос-Анджелесе разговаривал по телефону с нью-йоркским импресарио. Этот брак, имевший в себе нечто футуристическое и кое-что от историй о межпланетных путешествиях, не вызвал в Италии ожидаемого интереса. Как и в Америке, где актрисе не удалось отвлечь любителей бейсбола. К 4 октября, когда фанаты из Нью-Йорка локтями прокладывали себе путь на трибуны, чтобы увидеть самый долгожданный матч сезона, все уже забыли споры о том, законен был брак Софи Лорен или нет. В этот самый миг «где-то в Советском Союзе» неведомый ученый нажал кнопку и запустил на орбиту первый советский искусственный спутник Земли. Шар, сделанный из неизвестного пока материала, способного выдержать огромную температуру, возникающую от высокой скорости запуска, весит 83,4 кг, имеет 58 см в диаметре, четыре антенны и два радиопередатчика, выведен на орбиту на высоту 900 000 метров со скоростью 28 800 км/ч с помощью ракеты-носителя, которая управлялась с невероятной точностью. Благодаря тому, как это событие – одно из самых значительных в истории человечества – освещалось в печати с точки зрения науки, читатели всего мира за четыре дня прошли полный и интенсивный курс астронавтики. Помимо материала, из которого был изготовлен спутник, неизвестно также, какое топливо использовалось при запуске и точный час вывода на орбиту. Русские с полным основанием держат эти сведения в секрете: зная время старта, американские ученые смогут точно определить место старта.

«Эта железка не имеет никакого значения», – заявил один американский военный, узнав, что наша планета обзавелась искусственным спутником. Однако она, эта железка, чья научная ценность не поддается исчислению, демонстрирует помимо этого, что Хрущев говорил правду, утверждая, что СССР располагает ракетой, способной поразить любую цель в любой точке земного шара. Если русские смогли запустить спутник, то, значит, у них имеется и мощная суперракета, которой Хрущев грозил Западу два месяца назад.

Последняя партия Кристиана Диора

Один человек умудрился пройти курс астронавтики, не оставляя свои прочие разнообразные занятия: это модельер Кристиан Диор, который в своем огромном заведении на авеню Монтень в преддверии ежегодного отпуска работал по пятнадцать часов в день. 18 октября он объявил, что труды окончены, и в сопровождении 17-летней Мари Колле и своей ближайшей помощницы Раймендо Занекер отправился на машине на итальянский курорт Монтекатини. Багаж его состоял из семи чемоданов, а самым драгоценным грузом была сумка с лекарствами, которые модельер, заработавший больше всего денег именно в 1957 году, должен был принять в случае острой надобности. 23 октября, в половине одиннадцатого вечера после партии в канасту в компании нескольких друзей в отеле Диор почувствовал, что устал, и ушел в свой номер. Через час мадам Занекер, проснувшись от дурного предчувствия, трижды постучала ему в дверь. Но было слишком поздно. Врач-француз, живший в том же отеле, появился в пижаме в 23:23 и удостоверил, что Кристиан Диор, человек, который одиннадцать лет назад не умел делать ничего, а потом стал самым известным и самым богатым модельером в мире, умер от острой сердечной недостаточности.

В Москве, где полгода назад ответственные за моду товарищи решили сделать все возможное, чтобы советский народ – чрезвычайно плохо одетый – был одет лучше, ждали Кристиана Диора к началу наступающего года. Известие о его смерти пришло в те дни, когда в СССР готовились отмечать сороковую годовщину революции. Западный мир в свою очередь готовился к поражающему воображение открытию. Было известно, что запуск первого спутника был лишь репетицией, бесплатным миниатюрным образчиком того таинственного и грандиозного события, которое приберегали на 4 ноября. Покуда длилось ожидание, советские, словно бы для того, чтобы подогреть мировой интерес, на неопределенный срок предоставили отпуск маршалу Жукову, министру обороны, полководцу, взявшему Берлин, и личному другу президента Эйзенхауэра. «Я только что видел Жукова, – помирая со смеху, сказал в тот вечер Хрущев на приеме в посольстве Турции. – Мы подыскиваем ему должность сообразно его способностям и возможностям». Спустя семьдесят два часа под гром военных маршей, звучавших в преддверии октябрьской годовщины, второй спутник – большой и тяжелый, как автомобиль, – совершил первый виток вокруг Земли.

Айк теряет «Вэнгард», но не чувство юмора

В США, которым хватило времени отреагировать на смятение в обществе, порожденное запуском первого спутника, на этот раз парировали хрестоматийно – почти официально, но притом так, что никто не гарантировал подлинность, выпустили сообщение, что 4 ноября, в полдень, советская ракета достигнет поверхности Луны. Этот пропагандистский маневр удался, и покуда в этот день каждые девяносто шесть минут собачка Лайка – первое живое существо – совершала виток вокруг Земли, Запад испытывал легкое разочарование – возникало ощущение, что ничего особенного не произошло.

5 ноября в розовом кабинете Белого дома президент Эйзенхауэр в строгом сером костюме принял американских ученых. На этой встрече, продолжавшейся один час и сорок три минуты, говорил в основном создатель первой баллистической ракеты Вернер фон Браун, немец, натурализовавшийся в США. В 1932 году, всего двадцати восьми лет от роду, он по заданию Гитлера создал примитивную ракету, предшественницу легендарного Фау-2 и бабушку русского спутника. Этот лысый восторженный господин с круглым брюшком, разделявший с Эйзенхауэром пристрастие к детективным романам, убедил его, что американская система обороны и нападения гораздо более совершенна и современна, нежели советская, причем превосходит ее именно по баллистическим ракетам. Однако успокоить президента не сумел. Спустя несколько недель, когда Ингрид Бергман и Роберто Росселини по обоюдному согласию расторгли непрочные узы брака, президент, возвращаясь с аэродрома в Вашингтоне, где встречал короля Марокко, потерял сознание. В Париже целая бригада агентов ФБР обследовала каждый квадратный сантиметр во дворце Шайо, пока не убедилась, что никто не откроет огонь по Эйзенхауэру из-за бесчисленных бледнотелых статуй во время предстоящей сессии НАТО. Когда разнеслась весть о болезни президента, агенты вернулись домой в уверенности, что даром потратили время. Президент, окруженный лучшими врачами, мечтающий поскорее оправиться, чтобы присутствовать на сессии НАТО, пережил еще один удар. На этот раз – не в мозг, а в сердце – в самое сердце американского народа: маленький американский спутник, металлический жаропрочный грейпфрут, фотография которого была напечатана во всех газетах мира, печально покатился по каменистым пустошам мыса Канаверал после того, как баснословно дорогой и пышно обставленный запуск ракеты «Вэнгард» разлетелся на кусочки, рассеялся дымом беспримерного разочарования и провала. Через несколько дней наделенный сверхъестественным даром выдерживать любые удары президент Эйзенхауэр с широкой улыбкой удачливого игрока, не менее широким уверенным шагом Джонни Уокера ступил на парижскую землю, чтобы открыть саммит стран НАТО – последнее международное событие уходящего года.

3 января 1958 года, «Моменто», Каракас

Двенадцать часов на спасение

Вторая половина этого субботнего дня выдалась особенно тяжкой. В Каракасе начиналась жара. На проспекте Лос-Илюстрес, обычно немноголюдном, было невыносимо – завывали клаксоны, рычали мотороллеры, лучи палящего февральского солнца, отражаясь от мостовой, слепили глаза, и напрасно искали прохлады в этот день толпы женщин с детьми и собаками. Одна такая женщина в 3:30 вышла из дому на небольшую прогулку и вскоре вернулась совершенно разбитая. На следующей неделе она должна была родить. От шума и жары у беременной разболелась голова. Ее старший полуторагодовалый сын, гулявший с ней, постоянно плакал, потому что увязавшаяся за ними игривая назойливая собачонка слегка укусила его в правую щеку. Вечером щеку смазали йодом. Мальчик нормально поел и лег спать в хорошем настроении.

Тем же вечером, в своем тихом пентхаусе в здании Эмма, сеньора Ана де Гийен узнала, что ее собака укусила ребенка на проспекте Лос-Илюстрес. Она сама растила и дрессировала своего Тони и знала, что он ласков и безобиден. А потому не придала значения происшествию. В понедельник, когда ее муж вернулся с работы, пес выбежал ему навстречу. И вместо того чтобы завилять хвостом, набросился на него с необычной агрессивностью и даже порвал ему брюки. Спустя несколько дней ей сообщили, что Тони на лестнице пытался укусить соседа. Сеньора Гийен списала поведение своего пса на жару. Она заперла его на день в спальне, чтобы избежать проблем с соседями. В пятницу, без всякого повода, собака пыталась укусить и ее. Перед сном, не придумав ничего лучшего, она заперла его на кухне. Пес всю ночь скребся в дверь и скулил. Но наутро горничная, войдя в кухню, увидела, что он тихо и смирно лежит на полу, и раскрытая пасть у него вся в пене. Собака околела.

6:00. Мертвый пес на кухне

Субботний день 1 марта для большинства жителей Каракаса ничем не отличался от других. Но для нескольких людей, даже не знакомых друг с другом, не веривших в приметы и далеких от суеверия, людей, которые проснулись в то утро, чтобы прожить обычный день в Каракасе, Чикаго, Маракайбо, Нью-Йорке и даже в грузовом самолете, пересекающем Карибское море в направлении Майами на высоте 12 000 футов над уровнем моря, он станет одним из самых беспокойных, мучительных и напряженных. Супруги Гийен, узнав от горничной о гибели Тони, в спешке оделись и вышли из дома, не позавтракав. Муж отправился в магазинчик на углу и, торопливо пролистав телефонную книгу, позвонил в Институт гигиены в Университетском городке, где, как он слышал, исследуют мозг собак, умерших по неизвестным причинам, на предмет выявления бешенства. Было еще очень рано. Сонный голос охранника ответил, что никого не будет до 7:30.

Сеньоре Гийен, чтобы добраться до цели, предстоял долгий и сложный путь. Прежде всего в этот час на проспекте Лос-Илюстрес, где уже появились мирные трудолюбивые горожане, не имевшие никакого отношения к ее волнениям, она должна была вспомнить, кто сказал ей в прошлую субботу, что ее пес укусил ребенка. Около восьми в продовольственном магазине она встретила служанку-португалку, которая вроде бы слышала историю о собаке от соседки. Это был ложный след. Но позже ей все же удалось разузнать, что укушенный мальчик предположительно живет недалеко от церкви Сан-Педро в Чагуарамос. В девять утра фургон местной санитарной службы забрал труп собаки для исследования. В десять часов, обойдя один за другим все дома поблизости от церкви Сан-Педро и выясняя, не знает ли кто-нибудь о ребенке, укушенном собакой, сеньора Гийен нашла новую подсказку. Итальянские каменщики, строившие здание на проспекте Съюдад-Университария, слышали об этом на днях. Семья мальчика жила в ста метрах от места, которое взволнованная сеньора Гийен пядь за пядью исследовала с утра: дом Макуто, квартира № 8. На двери висела табличка, оповещавшая, что обитательница квартиры дает уроки музыки. Оставалось нажать кнопку звонка справа от двери и спросить у служанки-галисийки, здесь ли живет сеньор Реверон.

Кармело Мартин Реверон вышел из дома в эту субботу, как всегда по будням, в 7:35 утра. Сев в свой голубой «Шевроле», припаркованный у подъезда, он направился на проспект Веласкеса. Там находилась молочная компания, в которой он работал уже четыре года. Реверон – тридцатидвухлетний уроженец Канарских островов, с первой минуты подкупающий своей искренностью и приятными манерами. В то субботнее утро ему совершенно не о чем было беспокоиться – он занимал хорошую должность в компании, пользовался уважением коллег. Два года назад он женился. Его полуторагодовалый первенец Роберто отличался отличным здоровьем. В минувшую среду в жизни Реверона произошло радостное событие: жена родила дочку.

В качестве научного консультанта Реверон проводит большую часть дня в городе, посещая клиентов. Он приходит в лабораторию в восемь утра, разбирает самые срочные дела и возвращается только на следующий день, в то же время. В этот день, поскольку это была суббота, он в виде исключения вернулся в лабораторию в одиннадцать утра. Через пять минут ему позвонили.

Срывающийся голос незнакомой женщины произнес несколько слов – и этот мирный субботний день превратился для Реверона в сущее бедствие. Звонила сеньора Гийен. Мозг собаки уже был исследован, и результат не оставлял сомнений: бешенство. Мальчик был укушен семь дней назад. Это означало, что вирус бешенства поразил его организм. У него было время для инкубации, тем более что ранка оказалась в самом опасном месте – на лице.

С того момента, как сеньор Реверон повесил трубку, он вспоминает свои действия как ночной кошмар. В 11:35 доктор Родригес Фуэнтес из Центра здоровья осмотрел ребенка и ввел ему вакцину против бешенства, но не стал сильно обнадеживать. Вакцина против бешенства, которая производится в Венесуэле, показывает очень хорошие результаты, но начинает действовать только через семь дней после применения. Есть опасность, что в следующие сутки у ребенка разовьется бешенство, болезнь, против которой наука все еще не нашла лекарства, хотя существует она столько же, сколько сам род человеческий. Единственное средство – применение морфина для облегчения ужасных болей, предшествующих смерти.

Доктор Родригес Фуэнтес был откровенен: вакцина может оказаться бесполезной. Оставался один вариант – до истечения суток найти 3000 единиц «Иперемуна», антирабической сыворотки, производимой в Соединенных Штатах. В отличие от вакцины, антирабическая сыворотка начинает действовать с момента введения. 3000 единиц занимают не больше места и весят не больше, чем пачка сигарет. И стоят не дороже 30 боливаров. Но почти во всех столичных аптеках давали один и тот же ответ: «У нас нет». Некоторые врачи даже не слышали об этом препарате, хотя он впервые появился в каталогах производителя в 1947 году. У Реверона было двенадцать часов, чтобы спасти сына. Спасительное лекарство находилось на расстоянии 5000 километров в Соединенных Штатах, где учреждения уже собирались закрываться.

12:00 Виктор Сауме подает сигнал SOS

Неунывающий телеведущий Виктор Сауме прервал свое «Шоу в полдень» на Каракастелевисион, чтобы передать срочное сообщение. «Пожалуйста, – сказал он, – если у кого-то есть ампулы с антирабической сывороткой «Иперемун», срочно позвоните по следующему телефону. Речь идет о спасении жизни ребенка полутора лет». В то же время брат Кармело Реверона отправил срочную телеграмму своему другу Хусто Гомесу в Маракайбо, полагая, что какая-нибудь из нефтяных компаний может располагать препаратом. Другой брат вспомнил про друга, живущего в Нью-Йорке, мистера Роберта Хестера, и послал ему срочную телеграмму на английском языке в 12:05 по местному времени. Мистер Роберт Хестер собирался выйти из мрака нью-йоркской зимы, чтобы провести уик-энд за городом, у друзей. Он был уже на пороге своего кабинета, когда сотрудник Американской телекоммуникационной компании по телефону зачитал ему телеграмму, прибывшую в этот момент из Каракаса. Получасовая разница во времени между двумя городами сыграла на руку тем, кто устроил эти гонки со смертью.

Телезритель из Ла Гуайры, который обедал перед телевизором, вскочил со стула и связался со знакомым врачом. Спустя две минуты он дозвонился до телекомпании Каракаса, и за его сообщением последовало четыре срочных телефонных звонка за пять минут. Кармело Реверон, не имея домашнего телефона, поехал с ребенком в дом № 37 по улице Лекуна, где проживал один из его братьев. Там в 12:32 он получил сообщение из Ла Гуайры: из санитарной службы этого города сообщили, что у них есть «Иперемун». Неожиданно подъехавшая машина дорожной полиции доставила его туда за двенадцать минут, сквозь оживленное полуденное движение, проскакивая светофоры на скорости 100 километров в час. Но двенадцать минут оказались потрачены впустую. Флегматичная медсестра, дремавшая перед вентилятором, сообщила, что это недоразумение.

– «Иперемуна» нет, – сказала она. – Зато вакцины против бешенства сколько угодно.

Таков был единственный ответ на сообщение по телевидению. Невероятно, что во всей Венесуэле не оказалось антирабической сыворотки. То, что произошло с младшим Ревероном, чьи часы были сочтены, могло повториться в любую минуту. Согласно статистике, ежегодно фиксируются случаи смерти от укусов бешеных собак. С 1950 по 1952 год более 5000 собак укусили 8000 жителей Каракаса. Из 2000 обследованных животных 500 оказались заражены.

В последние месяцы санитарные службы, обеспокоенные участившимися случаями бешенства, активизировали кампании по вакцинации. Официально проводится 500 процедур в месяц. Доктор Брисеньо Росси, директор Института гигиены, имеющий международный авторитет в этом вопросе, в течение двух недель наблюдал собак с подозрением на бешенство. 10 процентов оказались заражены. В Европе и США на собаку, как и на автомобиль, нужна лицензия. Их вакцинируют против бешенства и прикрепляют к ошейнику алюминиевую пластинку, где записан срок действия приобретенного иммунитета. В Каракасе, несмотря на усилия доктора Брисеньо Росси, не существует никаких нормативных актов на этот счет. Бродячие собаки дерутся на улице и передают вирус другим собакам, а потом и людям. Невероятно, что в этих обстоятельствах в аптеках не оказалось антирабической сыворотки и что Реверону, чтобы спасти своего сына, пришлось прибегнуть к добровольной помощи людей, которых он даже не знал и не знает по сей день.

«В понедельник будет слишком поздно»

Хусто Гомес из Маракайбо получил телеграмму почти одновременно с мистером Хестером в Нью-Йорке. В тот день из всей семьи Реверонов спокойно пообедал только мальчик. Он казался совершенно здоровым. Его мать в клинике даже не подозревала о происходящем. Но когда муж не пришел во время, отведенное для посещений, ей стало не по себе. Час спустя появился один из ее деверей и с напускным спокойствием сообщил, что Кармело приедет позже.

Шестизвенная цепочка телефонных звонков навела Хусто Гомеса из Маракайбо на след лекарства. У нефтяной компании, которой месяц назад потребовалось доставить «Иперемун» из США для одного из своих сотрудников, осталась 1000 единиц. Этой дозы было недостаточно. Количество вводимой сыворотки зависит от массы тела человека и тяжести заболевания. Ребенку весом 40 фунтов достаточно 1000 единиц в течение двадцати четырех часов после укуса. Но маленький Реверон, который весил 35 фунтов, был укушен семь дней назад, причем не в ногу, а в лицо. Врач полагал необходимым применить втрое бо́льшую дозу. При нормальных обстоятельствах это доза для взрослого весом 120 фунтов. В любом случае нельзя было отказываться и от 1000 единиц, безвозмездно предоставленных нефтяной компанией, но нужно было вовремя доставить их в Каракас. В 13:45 Хусто Гомес сообщил по телефону, что отправляется на аэродром Грано-де-Оро, Маракайбо, чтобы отправить ампулу. Один из братьев Реверона выяснил расписание самолетов, которые должны были прибыть в тот день в аэропорт Майкетия, и узнал, что в 17:10 приземляется самолет L7 из Маракайбо. Хусто Гомес на скорости 80 километров в час отправился на аэродром, надеясь передать лекарство с кем-нибудь из знакомых, летевших в Каракас, но никого не нашел. Поскольку в самолете оставались места и нельзя было терять ни минуты, он купил билет и полетел сам.

В Нью-Йорке мистер Хестер не закрыл офис. Он отменил поездку за город, связался с главным санитарным управлением Соединенных Штатов в Чикаго и получил всю необходимую информацию об «Иперемуне». Но и в США нелегко было получить сыворотку. В этой стране, благодаря централизованному контролю властей, с этой напастью почти удалось справиться. Уже много лет не регистрировалось случаев бешенства у людей. В прошлом году было зарегистрировано лишь 20 случаев бешенства у животных на всей территории США, а именно в двух окраинных штатах на границе с Мексикой: Техасе и Аризоне. Поскольку этот препарат не пользуется спросом, аптеки не закупают его. Его можно найти в лабораториях, которые производят сыворотку. Но лаборатории закрылись в двенадцать. Из Чикаго перезвонили и сообщили мистеру Хестеру, где он может найти «Иперемун» в Нью-Йорке. Он получил 3000 единиц, но самолет, отправлявшийся напрямую в Каракас, вылетел четвертью часа ранее. Следующий регулярный рейс – Дельта 751 – отправлялся в воскресенье вечером и должен был приземлиться в Майкетии только в понедельник. Тем не менее Хестер передал вакцину капитану самолета и отправил срочную телеграмму Реверону со всеми подробностями, включая номер телефона представительства «Дельта» в Каракасе, чтобы тот мог связаться с сотрудниками авиакомпании и получить лекарство в Майкетии утром, в понедельник. Но оно могло опоздать.

Потеряв два драгоценных часа, запыхавшийся Кармело Реверон вошел в офис Пан Американ на проспекте Урданета. Его принял дежурный сотрудник Карлос Льоренте. Было 14:35. Узнав, о чем речь, Льоренте отнесся к этому случаю как к своему личному делу и решил во что бы то ни стало доставить сыворотку из Майами или Нью-Йорка менее чем за двенадцать часов. Он сверился с расписаниями и доложил о происшествии своему начальнику Роджеру Джарману, который дремал после обеда в своем кабинете и собирался спуститься в Ла Гуайру к четырем. Мистер Джарман также принял проблему близко к сердцу, по телефону проконсультировался с врачом из медицинского отдела компании в Каракасе, доктором Хербигом – и в трехминутной беседе по-английски узнал про «Иперемун» все, что возможно. Доктор Хербиг, типичный европейский врач, говоривший со своими ассистентами по-немецки, как раз обеспокоился проблемой бешенства в Каракасе еще до того, как узнал про случай с сыном Реверона. Месяц назад он лечил двух человек, укушенных животными. Две недели назад у дверей его клиники умерла собака. Доктор Хербиг обследовал ее из чисто научного любопытства, и у него не оставалось сомнений, что причиной ее гибели стало бешенство.

Джарман перезвонил Карлосу Льоренте и сказал: «Сделайте все возможное, чтобы доставить сыворотку». Это было распоряжение, которое ожидал Льоренте. По специальному каналу, зарезервированному для самолетов, терпящих бедствие, в 14:50 он передал телеграмму в Майами, Нью-Йорк и Майкетию. Это было сделано с превосходным знанием маршрутов. Каждый вечер, кроме воскресенья, из Майами в Каракас летит грузовой самолет, который прибывает в Майкетию в четыре пятьдесят утра следующего дня. Рейс 339. Три раза в неделю – в понедельник, четверг и субботу – рейс 207 вылетает из Нью-Йорка и прибывает в Каракас на следующее утро в шесть тридцать. И в Майами, и в Нью-Йорке было шесть часов на то, чтобы найти сыворотку. Аэропорт Майкетия был проинформирован, чтобы там следили за ходом операции. Всем сотрудникам Пан Американ было приказано следить за сообщениями, поступающими в этот день из Нью-Йорка и Майами. Грузовой самолет, летевший в Соединенные Штаты, получил сообщение на высоте 12 000 футов и передал его на все аэродромы Карибского побережья. Полностью уверенный в своих возможностях, Карлос Льоренте, дежуривший до четырех часов дня, отправил Реверона домой с единственным указанием:

– Позвоните мне вечером в 10:30 по телефону 718750. Это мой домашний номер.

В Майами Р. Х. Стюард, дежурный сотрудник отдела полетов, почти мгновенно получил сообщение из Каракаса по телетайпу в офисе. Он позвонил домой доктору Мартину Мангельсу, начальнику медицинского отдела латиноамериканского подразделения компании, но ему пришлось сделать еще два звонка, прежде чем он обнаружил доктора. Доктор Мангельс взял дело в свои руки. В Нью-Йорке через десять минут после получения сообщения нашли ампулу в 1000 единиц, но в 20:35 потеряли надежду найти остальные. Доктор Мангельс в Майами, перебрав почти все возможности, отправился в больницу Джексон Мемориал, откуда немедленно связались со всеми больницами в регионе. В семь часов вечера доктор Мангельс, ожидающий у себя дома, еще не получил ответа из больницы Джексона. Рейс 339 улетал через два с половиной часа. Аэродром был в двадцати минутах езды.

В последнюю минуту: температура 39

Карлос Льоренте, 28 лет, венесуэлец, холост, в четыре часа сдал дежурство Рафаэлю Каррильо, оставив ему точные инструкции о том, что следует делать, если придут телеграммы из Соединенных Штатов. Он поехал помыть свою черно-зеленую машину, размышляя о том, что в это время в Нью-Йорке и Майами ради спасения ребенка Реверона запущена целая система. С автомойки он позвонил Каррильо, который сказал, что новостей пока не поступало. Льоренте начал беспокоиться. Он отправился домой, на проспект Флореста, где жил со своими родителями, поел без аппетита, думая, что через несколько часов позвонит Реверон, а ему нечего будет сказать. Но в 20:35 Каррильо позвонил ему из офиса, чтобы прочитать телеграмму, только что полученную из Нью-Йорка: рейсом 207, который должен был прибыть в Майкетию в воскресенье, в половине седьмого утра, везли 1000 единиц «Иперемуна». В это время брат Реверона встретил Хусто Гомеса, который бегом сбежал по трапу самолета, прилетевшего из Маракайбо с 1000 единиц сыворотки, которые были введены ребенку в тот же вечер. Не хватало 1000 единиц помимо тех, которые абсолютно точно должны были прилететь из Нью-Йорка. Поскольку Реверон не оставил номера телефона, Льоренте не мог держать его в курсе событий, но все же, немного успокоившись, вышел в девять часов по личному делу, оставив матери записку: «Сеньор Реверон позвонит в десять тридцать. Пусть немедленно перезвонит сеньору Каррильо в офис Пан Американ».

Перед отъездом он сам позвонил Каррильо и сказал, чтобы тот по возможности не занимал главную линию после 22:15, поскольку будет звонить сеньор Реверон. Но в это время Реверон чувствовал, что мир вокруг рушится. Мальчик после первой дозы сыворотки не хотел есть. В этот вечер в нем не было обычной живости. Когда его укладывали спать, у него была небольшая температура. Иногда антирабическая сыворотка дает определенные побочные эффекты. Доктор Брисеньо Росси из Института гигиены не решался изготовить сыворотку, не будучи абсолютно уверенным, что человеку, получившему ее, ничего не угрожает. Производство обычной вакцины не представляет сложности: для животных это живой вирус в курином эмбрионе, который при однократном применении дает иммунитет на три года. Для людей вакцина делается из мозга ягненка. Производство сыворотки сложнее. Реверон знал это. Когда он понял, что у его ребенка жар, он решил, что надежда потеряна. Но врач успокоил его, сказав, что это может быть нормальной реакцией.

Не теряя надежды, Реверон в 22:25 позвонил домой Льоренте. Он не сделал бы этого, если бы знал, что из Майами все еще не было получено никакого ответа. В 20:30 из больницы Джексон Мемориал доктору Мангельсу сообщили, что в соседнем городе получено 5000 единиц сыворотки. Доктор Мангельс сам забрал ампулы и как можно скорее поехал с ними на аэродром, где DC-6-B готовился отправиться в ночной полет. На следующий день самолета в Каракас не было. Если доктор Мангельс не прибудет вовремя, придется ждать до вечера понедельника. Тогда будет слишком поздно. Капитан Джиллис, ветеран Корейской войны и отец двоих детей, лично получил ампулы и инструкции, написанные от руки доктором Мангельсом. Они пожали друг другу руки. Самолет взлетел в 21:30, как раз, когда у малыша Реверона в Каракасе поднялась температура. Доктор Мангельс видел через обледенелое окно галереи идеальный взлет самолета. Затем через две ступеньки взбежал по лестнице в диспетчерский пункт и продиктовал сообщение для передачи в Каракас по специальному каналу. На проспекте Урданета, в пустом кабинете, где пульсировали цветные отражения неоновых огней с улицы, Каррильо посмотрел на часы – 22:20. Он не успел ни о чем подумать. Почти тут же телетайп спазматически задергался, и Каррильо прочитал буква за буквой, мысленно расшифровывая внутренний код компании, телеграмму доктора Мангельса: «Отправляем капитаном Джиллисом рейсом 339 пять ампул сыворотки регистрационный номер: 26–16–596787 тчк получена больнице Джексон Мемориал тчк если необходимо больше сыворотки надо срочно запросить лаборатории Ледерле в Атланте, штат Джорджия». Каррильо выхватил телеграмму, подбежал к телефону и набрал номер 718750, домашний номер Льоренте, но телефон был занят. Кармело Реверон говорил с матерью Льоренте. Каррильо повесил трубку. Минуту спустя Реверон набирал номер авиакомпании из магазина в Ла Флорида. Соединение было моментальным.

– Алло! – ответил Карильо.

С тем спокойствием, какое бывает на грани нервного истощения, Реверон задал вопрос, который он не помнит дословно. Каррильо прочитал телеграмму слово за словом. Самолет приземлится в четыре пятьдесят утра. Метеоусловия прекрасные. Никакой задержки не будет. Последовало короткое молчание. «У меня нет слов, чтобы поблагодарить вас за это», – пробормотал Реверон на другом конце провода. Каррильо не нашел, что ответить. Повесив трубку, он почувствовал, что у него подгибаются колени. Он был так потрясен, словно только что была спасена жизнь его собственного сына. В отличие от него, мать ребенка мирно спала: она ничего не знала о драме, пережитой ее семьей. Не знает и по сей день.

14 марта 1958 года, «Моменто», Каракас

6 июня 1958: Каракас без воды

Если завтра вдруг пройдет дождь, этот репортаж лжет. Но если дождя не будет до июня, прочитайте его…

Прослушав в семь утра сводку новостей, Самуэль Буркарт, немецкий инженер, живший один в пентхаусе на проспекте Каракас в Сан-Бернардино, отправился в продовольственный магазин на углу за бутылкой минеральной воды, чтобы побриться. Это было 6 июня 1958 года. Не в пример тому, как бывало на протяжении последних десяти лет, проведенных Самуэлем Буркартом в Каракасе, утро этого понедельника казалось мертвенно спокойным. Шум машин и тарахтение мотороллеров не доносились с близлежащего проспекта Урданета. Каракас казался городом-призраком. Пылающий зной последних нескольких дней немного спал, но на высоком пронзительно-синем небе не было ни облачка. В палисадниках, на островке Пласа-де-ла-Эстрелья, кусты были мертвы. Деревья на проспектах, в это время года обычно покрытые красными и желтыми цветами, тянули к небу голые ветви.

Самуэлю Буркарту пришлось постоять в очереди, прежде чем его обслужили два продавца-португальца, говорившие с напуганными покупателями только о том, что было единственной темой в последние сорок дней, а в это утро грянуло из радиоприемников и с газетных страниц: Каракас остался без воды. Прошлой ночью было объявлено о существенных ограничениях, наложенных Государственным санитарным управлением, на последние 100 тысяч кубометров, оставшихся в водохранилище Ла-Марипоса. Утром, как следствие небывалой за последние семьдесят девять лет жары, водоснабжение было приостановлено. Последние резервы предназначались для самых неотложных нужд. Уже сутки правительство принимало срочные и чрезвычайные меры, чтобы предотвратить гибель населения от жажды и обеспечить общественный порядок: из волонтеров-студентов и профессионалов были созданы особые бригады. Газеты, сократившие свой объем до четырех страниц, печатали официальные инструкции – как действовать в целях преодоления кризиса и предотвращения паники.

Буркарт оказался менее предусмотрителен, чем его соседи, которые варили кофе на минеральной воде и за час опустошили окрестные магазины. Предвидя развитие событий в ближайшие несколько дней, он решил закупить фруктовые соки. Но продавец-португалец объяснил, что продажа фруктовых соков и газировки ограничена по распоряжению властей. Вплоть до дальнейших распоряжений «в одни руки» отпускали по банке фруктового сока и бутылке газировки в день. Буркарт купил банку апельсинового сока и бутылку лимонада, которым решил заменить воду для бритья. И только приступив к этой процедуре, обнаружил, что в лимонаде мыло не мылится и не дает пены. Тогда он окончательно счел положение чрезвычайным и побрился с персиковым соком.

Первый звонок катастрофы: сеньора поливает сад

Самуэль Буркарт со своим по-немецки безупречно выстроенным мышлением и военным опытом сумел заранее просчитать развитие событий. И принял меры за три месяца до описываемых событий, а именно 28 марта, когда прочитал в газете следующую информацию: «В водохранилище Ла-Марипоса воды осталось только на сорок дней».

Расчетная вместимость водохранилища Ла-Марипоса, которое обеспечивает водой Каракас, составляет 9 500 000 кубометров. В последнее время, несмотря на неоднократные рекомендации Санитарного управления по экономии воды, запасы сократились до 5 221 854 кубометров. В неофициальном интервью один метеоролог заявил прессе, что до июня дождя не будет. Недели две спустя подача воды была сокращена до 130 000 кубометров в день, что уже могло вызвать беспокойство, хотя население и не придавало этому большого значения.

Направляясь на работу, Самуэль Буркарт поздоровался с соседкой, которая сидела в саду с восьми утра, поливая клумбу. Однажды он уже говорил с ней о необходимости экономии воды. Соседка, облаченная в шелковый халат в красных цветах, только пожала плечами. «Газеты все врут, чтобы напугать людей, – сказала она. – Пока есть вода, я буду поливать свои цветы». Немец подумал, что нужно бы заявить в полицию, как он сделал бы на родине, но не решился, сочтя, что у венесуэльцев совершенно иной менталитет. Он всегда удивлялся, что Венесуэла – единственная страна в мире, где на монетах не указан их номинал, и полагал, что здешняя логика, вероятно, непостижима для немецких мозгов. И лишний раз убедился в этом, обнаружив, что некоторые городские фонтаны – пусть и не самые большие – продолжают работать, хотя в апреле газеты сообщили, что подача воды ограничена до 150 000 кубометров в сутки. Неделю спустя было объявлено, что в верховьях Туя – главной водной артерии Каракаса – были вызваны искусственные дожди, что внушило властям определенные надежды. Но в конце апреля осадки не выпали. Бедные кварталы остались без воды. В более фешенебельных подача воды была ограничена одним часом в день. На работе от нечего делать Самуэль Буркарт с помощью логарифмической линейки подсчитал, что если все пойдет прежним порядком, воды хватит до 22 мая. Он оказался не прав, возможно, из-за того, что газеты привели недостоверные данные. В конце мая подача воды все еще была ограничена, но некоторые домовладелицы упрямо поливали свои клумбы. В одном саду, спрятанном за кустами, он даже увидел крошечный фонтанчик, который включали на тот час, когда подавалась вода. И в доме, где он жил, соседка хвасталась, что не обходится без ежедневной ванны. Каждое утро он набирал воду во все возможные емкости. Теперь, как гром средь ясного неба, хотя все было известно заранее, новость прогремела на всех первых полосах газет. Запасов в Ла-Марипоса хватит на двадцать четыре часа. Буркарт, который привык к ежедневному бритью, не мог даже почистить зубы. Он отправился на работу, размышляя, что, пожалуй, даже во время войны, даже посреди пустыни, по которой он отступал в составе Африканского корпуса, угроза смерти от жажды не ощущалась так явственно.

Крысы на улицах умирают от жажды. Правительство призывает к спокойствию

Впервые за десять лет Буркарт пошел в свой офис, расположенный в нескольких шагах от министерства связи, пешком. Он не решился ехать на машине, опасаясь, что она перегреется. Не все жители Каракаса были столь предусмотрительны. На первой же бензоколонке он увидел очередь автомобилей и шумную группу водителей, спорящих с владельцем. Они заправились бензином, рассчитывая, как всегда, залить и воду в радиаторы, но ожидания их не оправдались – воды для машин просто не было. Проспект Урданета невозможно было узнать: в пиковые девять утра там было не больше десятка автомобилей. Посреди улицы стояло несколько перегревшихся машин, брошенных владельцами. Бары и рестораны были закрыты. На металлических жалюзи висели таблички: «Закрыто из-за отсутствия воды». Хотя утром было объявлено, что в часы наибольшей загруженности автобусы будут ходить регулярно, на остановках с семи утра очереди выстраивались на несколько кварталов. Остальная часть проспекта выглядела как обычно, но в офисах никто не работал, все стояли у окон. Буркарт спросил коллегу, что делают все эти люди, и получил странный ответ:

– Наблюдают за отсутствием воды.

В двенадцать часов на Каракас обрушилась жара. Только тогда начались волнения. Все утро грузовики Санитарной службы развозили по жилым кварталам воду 20-тонными цистернами. Нефтяные компании после соответствующей подготовки предоставили для этого три сотни машин. Каждая из них, согласно официальным расчетам, могла совершать до семи рейсов в день. Но помешали непредвиденные обстоятельства: подъездные пути были забиты уже с десяти утра. Страдающее от жажды население, особенно в бедных кварталах, осаждало автоцистерны, и для наведения порядка потребовалось вмешательство полиции. Отчаявшиеся обитатели «верхнего города», боясь, что грузовики до них просто не доберутся, ринулись в поисках воды вниз. Паники удалось избежать благодаря университетским бригадам, курсировавшим на фургонах с громкоговорителями. В 12:30 председатель совета министров по Национальному радио – только его вещание не было ограничено – в четырехминутной речи призвал население сохранять спокойствие. Затем очень кратко выступили политические лидеры, президент Университетского фронта и президент Патриотической хунты. Буркарт, пять месяцев назад ставший свидетелем того, как народная революция попыталась сместить, а вернее смести, Переса Хименеса, уже оценил дисциплинированность столичных жителей. И особенно сильное воздействие на них оказывают кампании, организованные на радио, в прессе, на телевидении. У него не было ни малейшего сомнения, что и эту чрезвычайную ситуацию люди сумеют воспринять правильно. Вот почему по-настоящему беспокоила его в тот момент только жажда. Спускаясь по лестнице старого здания, где находился его офис, Буркарт обнаружил на лестничной площадке дохлую крысу, но не придал этому никакого значения. Однако в тот же день, выйдя на балкон в своем доме, чтобы подышать свежим воздухом, а предварительно использовав тот литр воды, который в два часа получил из цистерны, подъехавшей к его дому, он увидел толпу на Пласа-де-ла-Эстрелья. Люди наблюдали за страшным зрелищем: из всех домов выходили обезумевшие от жажды животные. Кошки, собаки, мыши метались в поисках воды. В десять вечера был введен комендантский час. Тишину раскаленной ночи теперь нарушал только шум мусоровозов, занятых необычным делом: сначала с улиц, а затем и из домов вытаскивали трупы животных, погибших от обезвоживания.

На пути в Лос-Текес множество людей погибло от солнечного удара

Через сорок восемь часов безводье достигло своего пика и полностью парализовало город. Правительство Соединенных Штатов направило из Панамы целый караван самолетов, загруженных бочками с водой. Военно-воздушные силы и коммерческие авиакомпании Венесуэлы переключились со своей обычной деятельности на срочную доставку воды. Аэродромы Майкетия и Ла-Карлота были закрыты для международных перевозок и использовались исключительно для этой спасательной операции. Но когда в городе началось наконец распределение, выяснилось, что 30 процентов привезенной воды испарилось из-за сильной жары. В Лас-Мерседес и Сабана-Гранде ночью 7 июня полиция конфисковала несколько пиратских грузовиков, которые тайно продавали воду по 20 боливаров за литр. В Сан-Агустин-дель-Сур народ обнаружил еще два грузовика и, соблюдая образцовый порядок, распределил их содержимое среди детей. Благодаря дисциплине и солидарности людей в ночь на 8 июня не было зарегистрировано ни одной гибели от нехватки воды. Но к вечеру улицы города заполнил резкий запах, который с наступлением темноты стал невыносимым. Самуэль Буркарт в восемь вечера спустился на угол с пустой бутылкой и отстоял получасовую очередь, чтобы получить из автоцистерны свой литр воды, которую распределяли бойскауты. Он заметил еще, что его соседи, еще совсем недавно воспринимавшие ситуацию несколько легкомысленно и пытавшиеся превратить кризис в подобие карнавала, теперь заволновались всерьез. Этому способствовала стоустая молва. После полудня, опережая волну смрада, весь район захлестнули панические слухи. Говорили, что из-за ужасной засухи на окрестных холмах и в парках Каракаса появились очаги возгорания, и остановить распространение огня будет невозможно: пожарным частям попросту нечем бороться с ним. На следующий день Национальное радио объявило, что газеты выходить не будут. Поскольку радиостанции приостановили вещание и в эфир ежедневно выпускали только три сводки Национального радио, город некоторым образом оказался во власти слухов. Они передавались по телефону, и в большинстве случаев источник их был неизвестен.

В этот день Буркарт услышал, что целые семьи покидают Каракас. Поскольку средств передвижения не было, уходили пешком, направляясь главным образом в сторону Маракая. Из уст в уста передавалось, что в этот день на старой дороге в Лос-Текес множество перепуганных людей, пытавшихся бежать из Каракаса, погибли от солнечного удара. Говорили, что неубранные трупы и стали источником смрада. Буркарт не счел это объяснение правдоподобным, но отметил, что, по крайней мере, в его районе начиналась настоящая паника.

Фургон Студенческого фронта остановился рядом с автоцистерной. Любопытные бросились к нему, желая узнать новости. Студент влез на крышу и предложил ответить на все вопросы по очереди. По его словам, известие о погибших на шоссе Лос-Текес – абсолютная ложь. Кроме того, абсурдно было считать их источником смрада. Трупы не могли разложиться до такой степени за четыре-пять часов. Он заверил, что леса и парки патрулируются, что общественный порядок поддерживается, граждане героически сотрудничают с властями и что в течение нескольких часов со всей страны в Каракас поступит достаточно воды для обеспечения санитарных нужд. Эти новости просили распространять по телефону с предупреждением, что панические слухи были посеяны сторонниками Переса Хименеса.

В полном молчании, за минуту до последнего часа

В 18:45 Самуэль Буркарт вернулся домой со своим литром воды, собираясь прослушать семичасовую сводку Национального радио. По дороге он встретил соседку, которая весь апрель поливала цветы в своем саду. Она возмущалась, что Санитарное управление не предусмотрело такую ситуацию. Буркарт подумал, что безответственность этой соседки просто безгранична.

– Во всем виноваты такие, как вы, – ответил он с негодованием. – Санитарное Управление заранее предупреждало о необходимости экономить воду. Вы не слушали. Теперь мы все расплачиваемся за последствия.

Информационный бюллетень Национального радио ограничился повторением информации, предоставленной студентами. Буркарт понимал, что ситуация приближается к критической точке. Хотя власти пытались избежать деморализации населения, было ясно, что положение не столь обнадеживающее, как его представляют. Проигнорировали важный аспект – экономику. Город полностью парализован, подвоз продуктов ограничен, и в ближайшие несколько часов обнаружится нехватка продовольствия. У населения, захваченного кризисом врасплох, не было наличных денег. Склады, компании, банки закрылись. Местные магазины перестали торговать, потому что исчерпали запас товаров. Выключив радио, Буркарт понял, что для Каракаса наступает последний час.

В девять вечера наступила мертвая тишина, а жара стала невыносимой. Буркарт открыл двери и окна, но чувствовал, что задыхается от сухого воздуха и усиливающегося смрада. Он тщательно рассчитал свой литр воды, оставив пять миллилитров на утро, чтобы побриться. Для него не было ничего важнее ежедневного бритья. От еды всухомятку недостаток влаги в организме стал пагубно сказываться на его самочувствии. По рекомендации Национального радио он постарался не есть ничего соленого, но чувствовал, что на следующий день ему станет совсем скверно. Он разделся догола, сделал глоток воды и лег ничком на раскаленную кровать, слыша, как от мертвой тишины звенит в ушах. Лишь временами где-то вдалеке сирена «Скорой помощи» разрывала оцепенение комендантского часа. Буркарт закрыл глаза и увидел, как на черном корабле с ослепительно-белой полосой по борту входит в порт Гамбурга. Лайнер пришвартовался, и тотчас стал слышен отдаленный гул доков. Тут Буркарт внезапно проснулся. И не услышал, а почувствовал, как люди со всех этажей устремляются на улицу. Порыв ветра, напоенный теплой и чистой влагой, ворвался в окно. Буркарту потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходит: дождь лил сплошным потоком.

11 апреля 1958 года, «Моменто», Каракас

Писательские невзгоды

Писать книги – занятие самоубийственное. Ничто другое на свете не забирает столько времени, не требует таких усилий и такой беззаветной самоотдачи, особенно в сопоставлении с сиюминутными выгодами. Не думаю, что много найдется читателей, которые, закрывая книгу, спросят себя, скольких мучительных часов, скольких домашних бедствий стоили автору эти двести страниц и сколько он получил за свой труд. Чтобы покончить с этой темой, сообщим – к сведению несведущих в этом деле, – что автору достается лишь десять процентов того, что покупатель платит за книгу. То есть если читатель покупает книгу за двадцать песо, его вклад в укрепление благосостояния писателя составляет два песо. Остальное забирают издатели, рискнувшие напечатать его сочинение, распространители и книготорговцы. Это кажется совсем уж вопиющей несправедливостью, если вспомнить, что лучшие писатели – это те, что пишут мало, а курят много, и потому вполне естественно, что на книгу в двести страниц они тратят два года жизни и двадцать девять тысяч двести сигарет. Знакомые с четырьмя правилами арифметики без труда подсчитают, что с их дымом уходит сумма бо́льшая, чем они получат при расчете. И неоспоримая правота звучит в словах одного моего приятеля, заметившего, что все издатели, дистрибьюторы и книготорговцы богаты, а мы, писатели, – бедняки.

Еще хуже обстоит дело в развивающихся, а вернее сказать, в недоразвитых странах, где книготорговля вообще пребывает в зачаточном состоянии, однако не только в них. Даже в Соединенных Штатах – истинном раю для успешных писателей – на каждого автора, который однажды утром проснулся богачом, потому что вытянул счастливый билетик в лотерее покетбуков, приходятся сотни приличных литераторов, что обречены вечно сидеть на цепи и получать на бритую макушку ледяную капель пресловутых десяти процентов. Последний по времени показательный случай внезапного и законного обогащения – романист Трумен Капоте, который за свою книгу «Хладнокровное убийство» только за первые недели продаж получил полмиллиона долларов в виде роялти и примерно столько же – за продажу прав на экранизацию. Зато Альбер Камю, чьи книги будут продаваться, когда уже никто и не вспомнит блистательного Трумена Капоте, зарабатывает себе тем, что сочиняет (под псевдонимом) киносценарии ради возможности по-прежнему писать для души. Нобелевская премия, которой он был удостоен за несколько лет до смерти, стала всего лишь кратким затишьем в его домашних бурях и неурядицах, хотя и принесла с собой тысяч сорок долларов и позволила купить дом с садом для детей. Жан-Поль Сартр, от премии отказавшийся, совершил, пусть и неосознанно, более удачную сделку – своим поступком он по справедливости стяжал себе лавры независимости, значительно увеличившей спрос на его книги. Многие писатели стремятся завести себе меценатов – богатых и щедрых покровителей, которые содержат их, позволяя творить ради собственного удовольствия. Меценаты – или как их теперь называют «спонсоры» – не перевелись и в наше время, хотя и сменили обличье. Крупные финансовые корпорации ради того, чтобы получить налоговые льготы или чтобы отрешиться в глазах общества от репутации «акулы капитализма», а зачастую – и для того, чтобы успокоить свою совесть, выделяют весьма значительные средства на поддержку творческих людей. Творческим натурам, однако, нравится делать то, что нравится, и мы – быть может, без достаточных на то оснований – подозреваем, что спонсор, пусть и невольно воздействуя на независимость суждений и способ их выражения, подвигнет творцов на нежелательный компромисс. Вот я, к примеру, предпочитаю писать безо всяких финансовых вливаний, и не только потому, что страдаю сильнейшей манией преследования, а потому, что, начиная работу, совершенно не представляю себе, на чьей стороне окажусь по ее окончании. И согласитесь, несправедливо, непорядочно будет с моей стороны вдруг пойти вразрез с идеологией спонсора (а ведь это очень даже возможно, если учесть, сколь силен в писателях дух противоречия), точно так же, как будет в высшей степени аморально по случайности согласиться с нею.

Такого рода покровительство, типичное для капиталистического патернализма, выглядит как ответ на стремление социалистов рассматривать писателя в качестве служащего, которому платит государство. В принципе этот социалистический вариант правилен, поскольку освобождает литератора от ярма посредников. Однако на практике выходит так, что до сих пор – и неизвестно, до каких пор это будет, – система порождает риски более опасные, чем несправедливость, против которой она направлена. Недавняя история с двумя весьма посредственными советскими писателями, отправленными в Сибирь на каторгу не за то, что плохо писали, а за то, что вступили в конфликт со своим патроном-спонсором, показывает, как опасно заниматься литературой в стране, режим которой в силу своей еще недостаточной зрелости не может признать вечную истину: мы, писатели, хуже уголовников, потому что догмы, доктринерство и даже просто юридические нормы жмут нам, как тесные башмаки. И у писателя только одно обязательство перед революцией – хорошо писать. И при любом строе и режиме его нонконформизм есть главное и непременное условие творчества, ибо писатель-конформист – это, весьма вероятно, бандит и уж совершенно точно – скверный писатель.

В свете этих невеселых размышлений сам собой напрашивается вопрос: «А для чего пишут писатели?» Ответ прозвучит столь же мелодраматично, сколь искренне. Ты родился писателем, как кто-то рождается евреем, а кто-то – чернокожим. Успех пьянит, любовь читателей окрыляет, но это все – дополнительно и второстепенно, потому что хороший писатель будет писать, даже если башмаки у него рваные, а книги не продаются. Это ведь некое психическое отклонение, социальное уродство, ибо как иначе объяснить, почему многие мужчины и женщины предпочитают подыхать с голоду, но не бросать занятие, от которого, если говорить совсем уж всерьез, проку – ни малейшего.

Июль 1966 года, «Эль Эспектадор», Богота

Не нахожу слов для заголовка

До революции в этой стране я не интересовался Кубой. Для латиноамериканцев моего поколения Гавана всегда была местом двусмысленным и скандальным – борделем для гринго, где культивировали самую высокопробную порнографию, которая вышла на публичную арену раньше всех в христианском мире. Там всего за доллар вам открыто показывали на театральной сцене половой акт. Этот рай безумных увеселений создал свою дьявольскую музыку, свой сокровенный язык соблазнов, свой стиль в одежде и поведении, – словом, целую субкультуру сладкой жизни, мощно влиявшую на индустрию отдыха и повседневную жизнь во всем Карибском бассейне.

Впрочем, люди более информированные знали и другое: что Куба – самая цивилизованная испанская колония и единственная у нас на континенте просвещенная страна. Литературные вечера и поэтические турниры здесь такая же традиция, как в иных странах Латинской Америки десант североамериканских моряков, что так любят мочиться на статуи наших героев, или вооруженные налеты президентских гвардейцев на здания судов для похищения досье с компроматом. На Кубе наряду с сомнительным журнальчиком «Семана Комика», который семейному мужчине можно листать только тайком от жены в туалете, печатались поистине авангардные издания по искусству и литературе – самые утонченные и самые авторитетные в Латинской Америке. Нескончаемые мелодраматические радиосериалы, способные утопить в слезах весь континент, порождались на свет божий где-то по соседству с феерическим пожаром подсолнухов на полотнах Амалии Пелаэс и алхимической магией гекзаметров Хосе Лесамы Лимы. Подобные разительные контрасты многим мешали понять подлинную реальность этой полумифической страны, чья рискованная борьба за национальное освобождение была отнюдь не закончена и чей политический возраст еще невозможно было определить в 1955 году.

Именно в тот год, в Париже, я впервые услышал имя Фиделя Кастро. Услышал от поэта Николаса Гильена, мучительно переживавшего свое безнадежное изгнание с родины в дешевом пансиончике «Гранд отель Сен-Мишель». Место, впрочем, было наименее гнусным из всех на той улице, где мы, целая орава латиноамериканцев и алжирцев, дожидались всякого рода разрешений, питаясь дешевой брынзой и вареной цветной капустой. Комната Николаса Гильена, как и почти все остальные в Латинском квартале, представляла собой четыре стены, выцветшие занавески, два потертых плюшевых пуфика, рукомойник, переносное отхожее место и холостяцкое ложе, на котором последний раз мрачно вкусила наслаждение, а затем совершила самоубийство чета любовников из Сенегала.

Сейчас, спустя двадцать лет, я не могу представить себе поэта в той комнате, зато почти воочию вижу его в обстановке, в которой на самом деле никогда не встречал. В плетеном кресле-качалке, обмахивающегося веером в час сиесты, на веранде какого-нибудь огромного дома, вроде тех зданий сахарных заводов, которые так любили изображать прекрасные кубинские живописцы XIX века. Помнится, Николас Гильен даже в самое холодное зимнее время сохранял кубинскую привычку вставать очень рано, с петухами (при полном отсутствии в округе петухов). Читал газеты при свете газовой горелки, пока готовил себе кофе, слушая в полудреме сладостный шум, словно доносившийся до него из утреннего родного Камагуэя: монотонный скрип прессов, дробящих сахарный тростник, и гитарные аккорды. Потом он всегда выходил на свой балкон, опять же как дома, в Камагуэе, и будил спящую улочку, оглашая свежие новости из Латинской Америки, переведенные с французского языка на кубинский жаргон.

Ситуацию на континенте в ту пору выразительно иллюстрировала официальная газетная фотография глав правительств, собравшихся годом раньше в Панаме. Среди агрессивного сверкания мундиров и военных орденов едва виднелся один-другой робкий штатский. Даже генерал Дуайт Эйзенхауэр, который в Соединенных Штатах обычно появлялся на людях, прикрыв свою воинственную душу дорогим костюмчиком с Бонд-стрит, отображен на том историческом фото при всех регалиях отставного военного.

Так вот, Николас Гильен открыл балкон и прокричал единственную новость:

– Его свергли!

По спящей улице прошла конвульсия: каждый надеялся, что свергли именно их «его». Аргентинцы думали о Хуане Доминго Пероне, парагвайцы – об Альфреде Стресснере, перуанцы – о Мануэле Одриа, колумбийцы – о Густаво Рохасе Пинилье, никарагуанцы – об Анастасио Сомосе, венесуэльцы – о Маркосе Пересе Хименесе, гватемальцы – о Кастильо Армасе, доминиканцы – о Рафаэле Леонидасе Трухильо, а кубинцы – о Фульхенсио Батисте. Как оказалось, это был Перон. Позже, в разговоре, Николас Гильен описал нам безотрадную картину политической ситуации на Кубе. «На будущее не было бы никаких надежд, – заключил он, – если бы не один парнишка, который сейчас энергично действует где-то в Мексике. – Он выдержал паузу, достойную восточного прорицателя, и изрек: – Его зовут Фидель Кастро».

Через три года, в Каракасе, было уже трудно поверить, что потребовалось так мало времени, чтобы это имя из полной безвестности взошло на самую вершину континентальной славы. Но даже тогда никто еще не подозревал, что в горах Сьерра-Маэстры готовится первая в Латинской Америке социалистическая революция. Мы-то были уверены, что она начнется и уже начинается в Венесуэле, где народ, усилиями разветвленной сети заговорщиков, в одни сутки подорвал мощный репрессивный аппарат, созданный генералом Маркосом Пересом Хименесом. Для стороннего наблюдателя венесуэльская акция была неправдоподобно простой, быстрой и совершенно потрясающей по своему разрушительному эффекту.

Населению был брошен единственный призыв: в полдень 23 января 1958 года нажать на клаксон своего автомобиля, что и послужит сигналом бросить работу и выйти на улицы, чтобы вместе со всеми свергнуть диктатуру. Даже мы, журналисты хорошо информированного издания, многие из которых непосредственно примкнули к заговору, втайне считали выдумку несколько инфантильной. Между тем в назначенный час одновременно взревели в унисон гудки автомобилей – и город, без того знаменитый своими легендарными автомобильными пробками, намертво встал в гигантском, невиданном доселе заторе дорожного движения, а многочисленные группы университетской и рабочей молодежи выходили на улицы, отбиваясь камнями и бутылками от правительственных войск. С окрестных холмов, утыканных яркими хижинами, похожими на игрушечные рождественские вертепы, вдруг хлынул невообразимый поток нищих крестьян, яростно крушивших все на своем пути, и город превратился в настоящее поле боя.

Уже ночью, когда автоматные очереди постепенно сменялись завываниями сирен «Скорых», по газетным редакциям со вздохом облегчения передавали слух, что семья Переса Хименеса спаслась на танке и теперь скрывается в одном из посольств. Но уже на рассвете, после короткого предрассветного затишья, город взорвался ликующими криками мятежной толпы, звоном церковных колоколов, автомобильными и заводскими гудками, а из всех окон слышались креольские песни, хоровое исполнение которых беспрерывно продолжалось еще два года, покуда были живы наши беспочвенные иллюзии.

Перес Хименес бежал, бросив награбленное, включая власть, и прихватив ближайших сообщников. Он улетел в Санто-Доминго на военном самолете, который с разогретым мотором ждал его начиная с полудня в аэропорту Ла-Карлота, в нескольких километрах от президентского дворца Мирафлорес. В панической неразберихе никому не пришло в голову заранее подкатить к этому самолету трап – к несчастью для беглого диктатора, преследуемого по пятам вооруженными людьми на нескольких такси. Преследователям не хватило буквально нескольких минут – и Перес Хименес, похожий на гигантского толстого младенца в своих очочках в черепаховой оправе, был не без труда втянут в самолет на веревке. В процессе этой спасательной операции он выронил портфель, который так и остался лежать на земле. Обычный портфель из черной кожи, в котором лежали деньги на карманные расходы: всего-то тринадцать миллионов долларов.

Весь 1958 год Венесуэла была самой свободной страной в мире – поистине свершилась настоящая революция. Всякий раз, когда правительство усматривало какую-нибудь для себя опасность, оно обращалось непосредственно к народу, и народ выходил на улицы, чтобы немедленно подавить любые проявления и признаки реакции. Все официальные вопросы, включая самые деликатные, обсуждались публично. Ни одно сколько-нибудь значимое государственное дело не решалось без участия всех крупных политических партий, с коммунистами во главе. И в этих партиях знали – во всяком случае, первые месяцы, – что их политическая весомость прямо зависит от воли и настроения уличной толпы. Если события в Венесуэле не стали первой в Латинской Америке социалистической революцией, то вовсе не потому, что для этого не было социальных предпосылок. Нет, революцию погубили ловкие манипуляции политических чернокнижников.

Между правительством Венесуэлы и Сьерра-Маэстрой быстро установились открытые и дружественные отношения. Люди из Движения 26 июля, командированные своими соратниками в Каракас, вели масштабную пропаганду на телевидении и в прессе, собирая по всей стране средства для Движения и посылая их кубинским партизанам при явном попустительстве властей. Венесуэльские университетские активисты, массово участвовавшие в военном движении против диктатуры, послали почтой в Гавану, кубинским университетским коллегам, женские трусы. Гаванские интеллектуалы достойно стерпели этот наглый триумфальный жест – и менее чем через год, когда победила кубинская революция, отослали их отправителям обратно без каких-либо пояснений. Венесуэльская пресса, больше по объективно сложившимся условиям, чем по желанию владельцев, была открыто и легально на стороне Сьерра-Маэстры. Складывалось впечатление, что Куба не какая-то отдельная страна, а ставшая свободной часть Венесуэлы, которую теперь оставалось освободить до конца.

Новый, 1959 год был одним из очень немногих в истории Венесуэлы, которые она встречала без диктатуры. Мы с Мерседес, поженившись как раз в те радостные месяцы, на рассвете 1 января возвращались домой в Сан-Бернардино. Лифт оказался неисправен, и мы пошли на свой шестой этаж по лестнице, делая передышки, а когда вошли в квартиру, меня вдруг охватило абсурдное чувство возвращения на год назад, в такой же январский день. Вновь ревела ликующая толпа, откуда-то появившаяся на только что спавших улицах, вновь били церковные колокола, вновь гудели фабричные гудки и автомобильные клаксоны, а из окон рвались танцевальные ритмы хоропо, музыки, славящей каждым гитарным аккордом народную победу. Словно время обратилось вспять, словно Маркоса Переса Хименеса свергали во второй раз. Забыв о существовании радио и телефона, мы гигантскими прыжками помчались вниз по лестнице, в испуге спрашивая себя, чего это мы такого напились в гостях, что бредим сразу оба. А на залитой утренним солнцем улице пробегавший человек добил нас последним совпадением: Фульхенсио Батиста бежал, бросив все награбленное, включая и власть, и, прихватив ближайших сообщников, улетел на военном самолете в Санто-Доминго.

Через две недели я впервые в жизни прилетел в Гавану. Такая возможность представилась мне раньше, чем я того ждал, и в самых неожиданных обстоятельствах. 18 января, вечером, когда я собирался идти домой и наводил порядок на письменном столе, в почти опустевшую редакцию ворвался, задыхаясь, представитель Движения 26 июля в поисках журналиста, который согласится немедленно – этим же вечером – вылететь на Кубу. Самолет, специально высланный с Кубы для этой цели, ждал в аэропорту. Выбор пал на самых рьяных сторонников кубинской революции – Плинио Апулейо Мендосу и меня. Едва хватило времени заскочить домой за чемоданом, причем я даже не подумал о паспорте – настолько привык к мысли, что Венесуэла и Куба – одна страна. Кстати, он и не понадобился: в аэропорту чиновник, настроенный более прокубински, чем любой кубинец, попросил у меня любой документ, на котором написано мое имя, и я нашел в кармане квитанцию из прачечной, которую он и проштемпелевал на обороте, заразительно хохоча и осыпая меня добрыми пожеланиями.

Нежелательную серьезность он обрел лишь под конец, когда оказалось, что журналистов больше, чем мест в самолете, и с их багажом тоже плохо – перегруз. Разумеется, никто не отказался лететь, и никто не пожелал расстаться ни с какими вещами, так что чиновнику пришлось решать вопрос о вылете перегруженного самолета. Сам он был готов разрешить взлет, но пилот – невозмутимый, пожилой, усатый, в синей с золотом форме старых кубинских Вооруженных сил – битых два часа бесстрастно выслушивал наши аргументы и не двигался с места. Наконец кто-то придумал, чем его достать.

– Да ладно, капитан, не будьте трусом! – сказал он летчику. – «Гранма» тоже шла перегруженной.

У пилота дрогнуло лицо, и он оглядел нас с немым бешенством во взгляде.

– Есть разница, – сказал он наконец. – Среди вас нет Фиделя Кастро.

Но было поздно, рана оказалась смертельной. Протянув руку к стойке, он схватил полетный лист и яростно скомкал его.

– Ладно, – сказал он, – только я не оставлю никаких доказательств, что вылетел перегруженным.

Бумажный комок он сунул в карман, нам же кивнул, чтобы поднимались по трапу.

Пока мы забирались в самолет, я, раздираемый на части врожденным ужасом перед полетами и страстным желанием видеть Кубу, спросил его нетвердым голосом:

– Как думаете, капитан, – долетим?

– Может, и долетим, – ответил он мне, – если нас сохранит Пресвятая Дева де ла Каридад дель Кобре.

Это был видавший виды двухмоторный самолет. Среди нас прошел слух, что его угнал один пилот, дезертировавший из армии Батисты, и что этот экспонат истории авиации так и стоял где-то в горах под открытым небом, покуда не возникла необходимость перевезти группу журналистов-самоубийц из Венесуэлы на Кубу. Кабина пилота была узкой и душной щелью, сиденья кресел порваны в клочья и невыносимо воняли мочой. Мы устроились как сумели, главным образом на полу в проходе, обложившись кино- и фотоаппаратурой. Я приткнулся к иллюминатору где-то в хвосте, хватая ртом воздух и стараясь успокоиться, тогда как все вокруг изображали из себя бывалых путешественников. И вдруг кто-то прошептал мне на ухо, стараясь сдержать дрожь в голосе: «Как я тебе завидую, что ты не боишься летать!» Вот тогда-то я пережил момент настоящей паники, потому что вдруг понял, что все испуганы не меньше моего, и все, как и я сам, имитируют хладнокровие.

В самом центре самолетофобии есть такое тихое и пустое место, вроде глаза урагана, в котором ты вдруг обретаешь бесстрастный фатализм. Только он и позволяет летать, не умирая от ужаса. В моих бесчисленных и бессонных ночных перелетах я достигал этого благодатного состояния, когда находил в иллюминаторе маленькую сиротливую звездочку: она одна разделяет одиночество самолетов в полете над океанами. Но напрасно я искал ее во время проклятого рейса над Карибами на том дьявольском двухмоторнике, который подпрыгивал на тучах, как на каменистой дороге, пересекал потоки дождя и ветра, скользил над пропастями, открывавшимися под нами в свете молний, и прокладывал себе путь на ощупь, держась в воздухе только силою дружных ударов наших перепуганных сердец. На рассвете мы вошли в полосу жестоких ливней. Самолет круто лег на крыло и с невыносимым, нескончаемым скрипом, с каким, должно быть, садится на мель парусник, приземлился наконец на запасном аэродроме в Камагуэе, лихорадочно сотрясаясь всем корпусом и утопая в наших слезах. Зато, как только кончился ливень, сразу начался весенний день. Воздух стал прозрачней стекла, и от Камагуэя мы скользили на бреющем полете над зарослями тростника, почти обгоняя их, над мелкими морскими заливами, в которых сновали яркие рыбы, над цветами, которые могут только присниться. Еще до полудня мы приземлились в районе вавилонских башен – жилищ гаванских богатеев, в аэропорту Кампо Колумбия, в свое время переименованном в Сьюдад Либертад. В этой павшей крепости Батисты, где за несколько дней до нашего прилета стоял лагерем Камило Сьенфуэгос со своим крестьянским войском, совершенно ошалевшим от вида города. Наши первые впечатления были скорее комическими. Представители старых кубинских Военно-воздушных сил, которые должны были нас встречать, перешли на сторону революции в самый последний момент и теперь, как выяснилось, стыдливо отсиживались в казармах, дожидаясь, чтобы у них на лицах выросла щетина, достаточная, чтобы им тоже сойти за «барбудос».

Нам, людям, которые прожили последний год в Каракасе, была хорошо знакома лихорадочная, творческая и бесшабашная атмосфера Гаваны начала 1959-го. Было и различие: в Венесуэле революция имела форму городского восстания против деспотической камарильи, поднятого союзом разнородных политических партий и поддержанного широкими армейскими слоями, а на Кубе долгая и трудная крестьянская война сокрушила наемную армию, по сути своей оккупационную. Это глубокое различие, возможно, определившее различное будущее двух этих стран, в тот ясный январский день ощущалось с первого взгляда.

Пытаясь внушить союзникам-гринго уверенность в будущем и в прочности своей власти, Батиста превратил Гавану в подобие футуристического сна. Крестьянские революционные патрули, впервые в жизни получившие обувку, – эти крепко пахнущие гуахиро, с древними ружьями на плечах, в великоватой для них, почти мальчишек, военной форме бродили, как сомнамбулы, среди головокружительных небоскребов и таинственных опасных машин и шалели от женщин-гринго, которые почти нагишом приплывали на пароме из Нового Орлеана, привлеченные волнующим мифом о революционерах-бородaчах. У главного входа в пятизвездочный отель «Гавана Хилтон», открывшийся как раз накануне, стоял белокурый гигант в пугающе яркой маршальской форме, изобретенной специально для него, с плюмажем на фуражке. Объяснялся он на смеси кубинского жаргона и английского сленга Майами, без страха и упрека исполняя незавидную роль цербера. Одного журналиста из нашей делегации, венесуэльского негра, он не пропустил в гостиницу, попросту схватив за грудки и швырнув на тротуар. Кубинским коллегам пришлось объяснять руководству отеля, что проходить в гостиницу имеют право все приглашенные, люди с разных концов Земли, без каких бы то ни было ограничений. В тот же первый наш вечер группа ребят из повстанческой армии, сгорая от жажды, вошла в первый попавшийся бар, а это был бар отеля «Гавана Ривьера». Они всего лишь попросили по стакану воды, но бармен вежливейшим образом выставил их на улицу. Оказавшиеся там члены нашей делегации – что тогда кое-кому показалось позерством – немедля вернули парней и посадили за свой стол. Кубинский журналист Марио Кучилан, узнавший об этом инциденте, позднее говорил нам со стыдом и яростью:

– Истребить подобное под силу лишь истинной революции, и я вам клянусь, что мы ее совершим!

Январь 1977 года, «Ревиста де Каса де лас Америкас», Гавана

Сандинистский переворот. Хроника штурма «Свинарника»

План был прост, как само безумие. Речь шла о том, чтобы захватить Национальный дворец в Манагуа среди бела дня силами всего двадцати пяти человек, взять в заложники членов палаты депутатов и вынудить диктатора освободить всех политических заключенных. Национальный дворец занимал целый квартал – старое и несуразное двухэтажное здание монументального вида, с множеством окон, портиком с колоннами и всегда безлюдной площадью Республики перед ним: истинный банановый Парфенон. Кроме Национального конгресса на первом этаже и палаты депутатов на втором, здесь размещались департамент налогов и сборов, счетная палата, министерства финансов и внутренних дел, так что это было одно из самых густонаселенных и посещаемых общественных зданий в Манагуа. Поэтому у каждого входа всегда дежурили вооруженные винтовками полицейские, стояла охрана и на втором этаже у лестниц, да еще у министров и парламентариев имелись собственные вооруженные телохранители. В рабочее время в офисах, коридорах и подвальных этажах здания находится обычно около трех тысяч человек – служащих и посетителей. Тем не менее руководство СФНО (Сандинистского фронта национального освобождения) решило, что штурм этой бюрократической крепости не простое безумие, а безумие стратегически выверенное и оправданное. На самом деле опытный ветеран движения Эден Пастора предлагал этот план еще в 1970 году, но осуществить его удалось лишь нынешним жарким августом, когда стало очевидно, что Соединенные Штаты решили помочь Сомосе остаться на его кровавом троне до 1981 года.

«Есть люди, желающие порассуждать о моем здоровье, но как бы им не промахнуться со своим прогнозом, – заявил диктатор после своего визита в Вашингтон. – У других оно еще хуже», – добавил он с характерным для него гонором. А немного погодя пришли три североамериканских займа – в сорок, пятьдесят и шестьдесят миллионов долларов. Чаша терпения переполнилась, когда Картер прислал личные поздравления Сомосе по поводу «улучшения положения с правами человека» в Никарагуа. Подгоняемое волной общественного негодования, руководство СФНО поняло, что необходимо срочно дать всему этому решительный отпор, и приказало готовиться к осуществлению плана Пасторы, который за прошедшие восемь лет неоднократно откладывался. Поскольку предстояло захватить в заложники парламентариев режима, операции присвоили кодовое название «Свинарник». То есть штурм здания, где обитают свиньи.

Ноль, один, два

Операцию готовили трое испытанных бойцов. Первым был тот, кто эту операцию задумал и ею должен был руководить, чье подлинное имя больше походило на поэтический псевдоним, во вкусе его соотечественника Рубена Дарио: Эден Пастора. Это мужчина сорока двух лет, из которых двадцать он беспрерывно воевал, за легким характером и всегда хорошим настроением которого безошибочно угадывается железная воля. Воспитанный в очень консервативной семье, он получил степень бакалавра у иезуитов, затем три года учился медицине в Мексике, в университете Гвадалахары. Трехлетний курс он проходил пять лет, потому что все время возвращался в Никарагуа, чтобы воевать в разных партизанских отрядах, и лишь когда те были разбиты, возвращался к учебе. Его первым детским воспоминанием стала смерть отца, убитого Национальной гвардией Анастасио Сомосы Гарсиа. Поскольку он командовал операцией, ему было присвоено, по обычаю СФНО, имя Ноль.

Вторым командующим операцией был назначен Уго Торрес Хименес, ветеран движения тридцати лет от роду, чья политическая подготовка была столь же блестящей, как военная. Он участвовал в знаменитом похищении родственников Сомосы с одного празднества, заочно был приговорен к тридцати годам тюрьмы и с тех пор жил в Манагуа в глубоком подполье. Его боевой псевдоним был тот же, что в операции похищения: Первый.

Номер Второй – единственная женщина в команде – Дора Мария Тельес, двадцати двух лет, очень красивая, застенчивая, погруженная в себя девушка, – обладала умом и здравомыслием, которые могли бы обеспечить ей успех в обычной жизни. Она также изучала три года медицину в Леоне. «Я ушла из профессии в полном отчаянии, – рассказывала она. – Мы с огромным трудом вытаскивали с того света дистрофичных детей, спасали их от смерти, лечили, выписывали, а через три месяца они возвращались в клинику в еще худшем состоянии от постоянного недоедания». Она прибыла из северной организации фронта «Карлос Фонсека Амадор» и жила в подполье с 1976-го.

Никаких бород, никаких длинных волос

В отряде было еще двадцать три человека, все юноши. Руководство СФНО строго отбирало их из самых решительных и обстрелянных бойцов во всех региональных отделениях Никарагуа, и самое в них удивительное – это возраст. Кроме Пасторы, все в отряде были примерно двадцати лет от роду, а трое вообще восемнадцатилетними.

Все двадцать шесть членов отряда впервые собрались вместе в одном надежном доме в Манагуа всего за три дня до намеченной даты операции. До этого все бойцы, за исключением троих руководителей, не были знакомы друг с другом и не имели понятия о сути предстоящей акции. Их только предупредили, что речь идет о деле крайне рискованном и опасном для жизни, и все дали согласие.

Единственным из участников, кто когда-либо бывал внутри Национального дворца, был команданте Ноль: он мальчиком заходил туда с матерью, которой надо было уплатить налоги. Дора Мария, то есть Вторая, имела некоторое представление о Голубом зале, где заседает палата депутатов, потому что видела его по телевизору. Остальные не только никогда не видели Национального дворца даже снаружи, но и в Манагуа большинство из них оказалось впервые. Но у командиров имелся точный план здания, тщательно, со щегольской, почти чертежной точностью выполненный одним врачом – членом СФНО, и перед операцией все несколько недель изучали детальный план дворца и в конце концов знали его так, словно в нем выросли.

Операция была назначена на вторник 22 августа, когда должен был обсуждаться бюджет, что предполагало максимальное присутствие депутатов. В девять тридцать утра, когда пришло подтверждение, что заседание палаты депутатов состоится, двадцать три бойца отряда были посвящены во все секретные детали плана, и каждый получил точные инструкции. Их разделили на шесть групп по четыре человека, что было заранее тщательно продумано, и каждому бойцу был присвоен номер, позволявший быстро ориентироваться, кто к какой группе принадлежит и что именно в ней делает.

Самая остроумная часть плана касалась того, как попасть внутрь дворца, – под видом патруля элитного военно-пехотного училища, готовившего кадры для Национальной гвардии. Бойцы переоделись в оливковую форму, тайно сшитую для них по размеру портнихами, сторонницами движения, и надели форменные ботинки, заранее купленные в разных магазинах. Каждому была выдана полевая сумка, с платком в цветах флага СФНО, черном и красном, и двумя чистыми платками для перевязки в случае ранения, а также: карманный фонарик, очки и маски на случай газовой атаки, пластиковые мешки для запаса и хранения питьевой воды, сода для промывания глаз, если будет применен слезоточивый газ. В набор входили еще десять прочных нейлоновых веревок по полтора метра, чтобы связать заложников, и три цепи с замками, чтобы запереть изнутри все входы в здание. Медицинских принадлежностей с собой не брали, зная, что в Голубом зале всегда дежурит врач и имеется все необходимое для неотложной помощи. Между собой распределили оружие, которое ничем не отличалось от оружия Национальной гвардии, поскольку было трофейным, добытым в боях с ней. Это были две винтовки УЗИ, одна G3, одна М3, одна М2 и двадцать винтовок Гаранд, а также браунинг и пятьдесят гранат. Каждый боец мог произвести до трехсот выстрелов.

При подготовке к штурму встретилось лишь одно препятствие: бойцы возмутились и протестовали, получив приказ коротко остричь волосы и сбрить бороды, выращенные в партизанских отрядах. Но что было делать – ни один курсант училища Национальной гвардии не имеет права носить бороду или длинные волосы, и только офицерам позволяются усы. Пришлось бриться и стричься, причем самим, поскольку никаких парикмахеров в СФНО не было. Стригли друг друга. Подруга Доры Марии, решительно щелкнув ножницами, отрезала ее роскошные косы, чтобы те не выдали ее, вывалившись из-под черного берета.

В одиннадцать пятьдесят, с опозданием, как обычно, в Голубом зале началось заседание палаты депутатов. В нем участвовали только две партии: Либеральная, то есть партия Сомосы, и Консервативная, которая как бы играла роль парламентской оппозиции. За большими стеклянными дверями на входе в Голубой зал расположены и хорошо видны скамьи с либералами справа, скамьи с консерваторами слева, и вдали на подиуме – длинный стол президиума. На боковых стенах имеются еще балконы, отведенные для сторонников партий и для журналистов, но балкон консерваторов пустует и давно закрыт, а либеральный – всегда открыт и постоянно заполнен продажными клакерами режима. В тот вторник на нем было не протолкнуться, не менее двадцати человек заняли места для журналистов. Присутствовали шестьдесят семь депутатов, двое из которых были для СФНО на вес золота: Луис Пальяйс Дебайле, кузен Анастасио Сомосы, и Хосе Сомоса Абрего, сын генерала Хосе Сомосы и сводный брат диктатора.

Дорогу вождю!

В половине первого произошло два события одновременно: начались дебаты по бюджету и у двух боковых входов во дворец остановились два «Форда»-грузовика защитного цвета, с брезентовыми крышами и деревянными скамьями сзади для перевозки личного состава. У каждого входа, как и следовало, дежурил полицейский с винтовкой; ни один из них в привычной рутине дня не заметил, что грузовики Национальной гвардии слишком уж яркие, словно недавно выкрашены. Быстро, под резкие команды, из каждого грузовика высыпали солдаты.

К восточному входу подъехал Ноль со своими тремя группами, одной из которых командовала Вторая – Дора Мария. Едва соскочив на землю, Ноль властным командирским голосом гаркнул: «Расступись! Дорогу вождю!» Полицейский тут же отступил в сторону, Ноль поставил одного из своих людей на дежурство рядом с ним, а с остальными поднялся по широкой лестнице на второй этаж, пугая всех встречных варварски зычными выкриками, которыми всегда предварялось появление Сомосы, и подошел ко второму посту, где дежурили двое полицейских с револьверами и дубинками. Ноль разоружил одного, а Вторая – другого, все под те же парализующие всех крики «Дорогу вождю!». Их место заняли двое бойцов.

К этому времени толпа в коридорах обратилась в повальное бегство, слыша крики и видя появление большого числа военных. В Манагуа это безусловный социальный рефлекс: заслышав о приближении Сомосы, все живое прячется. У Ноля была задача проникнуть в Голубой зал и взять на прицел депутатов, не забывая, что все либералы и многие консерваторы вооружены. Миссия Второй состояла в том, чтобы прикрывать его действия, заняв место у двустворчатых дверей из полированного стекла на входе в зал. Оттуда можно было контролировать как зал, так и главный вход в здание. По обе стороны от дверей, как ожидалось, должны стоять два полицейских с револьверами. Внизу, у главного входа с кованой железной решеткой, должны находиться еще два вооруженных человека – с винтовкой и с пулеметом-автоматом. Один из них окажется капитаном Национальной гвардии.

Ноль и Вторая со своими бойцами прошли сквозь оцепеневшую от страха толпу прямо к входу в Голубой зал. К своему удивлению, обнаружили в руках у одного из двух полицейских еще и винтовку. «Дорогу вождю!» – проорал Ноль, вырывая у него из рук винтовку. Номер Четвертый разоружил другого. Но те, почувствовав подвох, неожиданно вырвались и, сбежав по лестнице вниз, выскочили на улицу. Когда двое постовых, охранявших главный вход, схватились за оружие, люди Второй ответили им ураганным огнем. Капитан Национальной гвардии был убит на месте, другой был ранен. Главный вход остался на какое-то время без охраны, и Вторая отправила к нему нескольких бойцов, которые залегли и держали его на прицеле.

Всем лечь!

В соответствии с планом при звуке первых же выстрелов сандинисты, оставленные дежурить у боковых входов в здание, обратили в бегство разоруженных полицейских, заперли двери изнутри на цепи с висячими замками и побежали сквозь толпу, обезумевшую от паники, поддержать товарищей.

Вторая тем временем повела своих бойцов мимо Голубого зала по коридору к бару для депутатов. Приготовившись стрелять, она толкнула дверь винтовкой М1, но увидела только множество мужчин, лежащих на синем ковре лицом вниз. Это были депутаты, зашедшие сюда подкрепиться и попадавшие на пол при первых выстрелах. Их телохранители, поверив, что прибыл отряд Национальной гвардии, сдались без сопротивления.

А Ноль, открыв сверкающие широкие двери Голубого зала дулом своего автомата, нашел за ними депутатов, совершенно парализованных ужасом. К нему были повернуты шесть с лишним десятков бледных полумертвых лиц. Не желая быть узнанным кем-то из бывших соучеников по иезуитской школе, Ноль выпустил из автомата очередь по потолку и зычно рявкнул:

– Гвардия! Всем лечь на пол!

Депутаты дружно повалились на пол между скамьями с пюпитрами, кроме одного Пальяйса Дебайле. Тот разговаривал по телефону, сидя за столом президиума, и словно окаменел. Позднее депутаты объясняли причину своего ужаса тем, что подумали – это Национальная гвардия решила свергнуть Сомосу и их расстреляют теперь прямо в зале.

Первый действовал в другом крыле дворца. Он услышал выстрелы, когда полицейские на втором этаже уже были разоружены, и направился в глубь здания в сторону министерства внутренних дел. В отличие от бойцов Ноля, его подчиненные успели пройти военную подготовку и теперь четко выполняли поставленные им задачи, делая обход здания. Группа, которой командовал Третий, ворвалась в министерство внутренних дел как раз в тот момент, когда послышалась очередь из автомата Ноля в потолок Голубого зала. В дверях приемной министерства бойцы столкнулись с капитаном и лейтенантом из Национальной гвардии, охранявшими министра и бросившимися к двери, услышав стрельбу. Столкнувшиеся лоб в лоб с ними люди Третьего не дали им шанса воспользоваться своим оружием. За письменным столом в кабинете с мягкой мебелью и кондиционированным воздухом бойцы увидели человека пятидесяти двух лет, очень высокого и чем-то напоминающего покойника. Он поднял руки, не ожидая приказа. Это был агроном Хосе Антонио Мора, а теперь министр внутренних дел, который по решению Конгресса должен был когда-нибудь сменить Сомосу. Он сдался, не зная, кому сдается, хотя носил на поясе браунинг, а в карманах четыре полные упаковки патронов. Первый тем временем добрался до Голубого зала, перепрыгивая через мужчин и женщин, лежавших на полу коридора лицом вниз. То же самое сделала и Вторая, которая привела под конвоем депутатов из бара в Голубой зал. На мгновение даже ей показалось, что зал пуст, поскольку все лежали на полу между скамьями.

В этот момент на улице послышалась перестрелка. Ноль выбежал из зала и увидел патруль Национальной гвардии под командой капитана, стрелявшего по его бойцам, оставленным на посту перед Голубым залом. Ноль швырнул в них гранату, тем самым положив конец первой попытке штурма. В огромном здании, закрытом изнутри на крепкие цепи с висячими замками, где не меньше двух тысяч людей лежали лицом вниз, не зная, что с ними случится в следующую минуту, наступила бездонная тишина. Вся операция, как было запланировано, длилась ровно три минуты.

За дело берутся епископы

Анастасио Сомоса Дебайле, четвертый в династии, которая более сорока лет угнетала Никарагуа, узнал шокирующую новость за завтраком в прохладной столовой на первом этаже его личной крепости. Первой реакцией диктатора был приказ обстрелять Национальный дворец, не жалея боеприпасов.

Приказ начали выполнять, но Национальная гвардия не смогла приблизиться к зданию, потому что сандинисты, действуя по плану, открыли шквальный огонь по ней из окон со всех сторон здания. Через четверть часа пролетел вертолет, обстреливая крышу и окна, и один из бойцов Второй был ранен в ногу.

Через двадцать минут после того, как Сомоса приказал штурмовать Дворец, ему оттуда позвонили. Звонил его кузен Пальяйс Дебайле, который передал требование СФНО прекратить огонь, или начнутся казни заложников, которых будут расстреливать по одному каждые два часа, пока требование сандинистов не будет выполнено. Сомоса приказал отложить штурм.

Вскоре поступил еще один звонок от Пальяйса Дебайле, который сообщил Сомосе, что СФНО предлагает в качестве посредников в переговорах трех никарагуанских епископов: монсеньора Мигеля Обандо Браво, архиепископа Манагуа, который уже работал на переговорах с сандинистами во время их нападения на торжества сомосовцев в 1974 году; монсеньора Мануэля Саласара и Эспиносу, епископа Леона; монсеньора Леовихилио Лопеса Фиториа, епископа Гранады. Все трое оказались в Манагуа по случаю одного из церковных собраний. Сомоса принял это предложение. Позднее, также по настоянию сандинистов, к епископам присоединились послы Коста-Рики и Панамы. Со своей стороны бойцы СФНО возложили тяжкое бремя переговоров на Вторую, рассчитывая на ее редкостную выдержку и ясный ум.

Первое, что она сделала, это ровно в два часа сорок пять минут отправила пакет их требований епископам. В него входили: немедленное освобождение политических заключенных, список которых прилагался; трансляция средствами массовой информации сводок с мест ведения боевых действий; оглашение ими обширного политического заявления сандинистов; отход Национальной гвардии на триста метров от дворца; немедленное удовлетворение требований бастующих работников гостиничной отрасли; а также десять миллионов долларов и гарантии вылета в Панаму всем участникам штурма дворца и освобожденным политзаключенным. Переговоры начались в тот же вторник, продолжались всю ночь и достигли предельного накала к шести часам вечера в среду. На протяжении этого времени посредники пять раз появлялись в Национальном дворце, первый раз в три часа утра среды, но за первые сутки переговоров не было достигнуто даже намека на соглашение.

Огласить по радио сводки о военных действиях правительства против партизан и политическое заявление СФНО, заранее ими подготовленное, – такое требование было для Сомосы совершенно неприемлемо. А другое требование, об освобождении заключенных по прилагаемому списку, и вовсе невозможно. Дело в том, что в список были намеренно включены фамилии сандинистов, уже наверняка убитых или замученных под пытками, в чем правительство упорно не желало признаваться.

Наглость Сомосы

Сомоса послал в Национальный дворец три ответа, безупречно отпечатанных на электрической пишущей машинке, но по сути коварных – составленных в намеренно двусмысленных выражениях и без какой-либо подписи. Он не делал никаких предложений со своей стороны и только старался увильнуть от исполнения требований сандинистов. С самого начала было ясно, что его цель – тянуть время в расчете на то, что двадцать пять юношей не смогут долго удерживать под прицелом две тысячи людей, страдающих от страха, голода, жажды и лишенных сна. Поэтому в своем первом ответе, данном в девять вечера во вторник, он с олимпийским бесстрастием нагло сообщал, что намерен обдумать ситуацию на протяжении двадцати четырех часов.

Однако уже во втором ответе, в восемь тридцать утра в среду, высокомерие сменилось угрозами, а требования начали приниматься. Причина была очевидна: посредники прошли по дворцу в три утра и засвидетельствовали, что Сомоса ошибается в своих расчетах. Партизаны по собственной инициативе отпустили из дворца немногих оказавшихся там детей и беременных женщин, передали сотрудникам Красного Креста раненых и тела убитых, во всех помещениях царили спокойствие и порядок. На первом этаже, где помещался в основном технический персонал, в кабинетах люди спокойно спали в креслах и на столах или занимали себя кто как умел, не проявляя ни малейшей враждебности к ребятам в форме, которые каждые четыре часа делали обход помещения. Наоборот, выказывали им поддержку, проявляли симпатию и солидарность, о чем были даже составлены соответствующие письменные заявления. В некоторых кабинетах сандинистов угощали кофе. Многие заявляли, что останутся в качестве заложников добровольно до конца акции.

В Голубом зале, где содержались «золотые» заложники, наблюдатели засвидетельствовали такую же спокойную обстановку, как и на первом этаже. Никто из депутатов не оказал сопротивления, все позволили себя разоружить, а с течением времени еще и начали высказывать недовольство тем, что Сомоса затягивает переговоры. Сандинисты вели себя выдержанно, корректно, но слабости не проявляли. Ответ на попытку взять их измором был категорическим: или через четыре часа они получат окончательный ответ, или начнутся казни заложников.

Сомоса вынужден был понять, что ошибся в расчетах. К тому же в разных районах страны появились явные признаки народного недовольства, грозящего перейти в восстание. Так что в среду, в половине второго пополудни, он принял самое неприятное из требований – оглашение по радио и телевидению политического документа СФНО. В шесть часов вечера его передали на всю страну.

Сорок пять часов без сна

Хотя формально никакие соглашения еще не были достигнуты, во второй половине дня в среду стало ясно, что Сомоса готов капитулировать. Именно тогда политзаключенные получили указание готовиться к освобождению и собирать вещи. Большинство из них, находясь в разных тюрьмах, узнали о событиях от самих надзирателей, нередко втайне симпатизирующих политическим. Из других городов в Манагуа заключенные были перевезены даже раньше, чем удалось достичь формального соглашения об этом.

В то же время панамские службы безопасности информировали генерала Омара Торрихоса, что один никарагуанский руководитель среднего звена спрашивает, не захочет ли он послать самолет за политзаключенными и участниками штурма Национального дворца в Манагуа. Торрихос захотел. Через несколько минут ему позвонил президент Венесуэлы, Карлос Андрес Перес, который выразил озабоченность судьбами сандинистов и желание согласовать с панамским коллегой действия по их депортации из страны. Тогда же панамское правительство арендовало у компании СОРА пассажирский самолет «Электра», а Венесуэла прислала огромный «Геркулес». Оба воздушных судна, готовых к взлету, стояли в аэропорту Панамы, дожидаясь конца переговоров.

А те после пяти вечера подошли к своей кульминации. Сомоса всячески хотел отложить вылет победителей еще на три часа, но те, по очевидным причинам, намертво отказались вылетать ночью. Десять миллионов долларов превратились в пятьсот тысяч, но СФНО предпочло с этим согласиться. Потому что деньги изначально были вопросом не столь важным, но еще более потому, что члены штурмового отряда стали проявлять опасные признаки крайнего нервного истощения после двух суток без сна под сильнейшим эмоциональным напряжением. Первые опасные симптомы обнаружил у самого себя команданте Ноль, когда понял, что не может вспомнить, в каком городе находится Национальный дворец. Первый ему признался, что у него была галлюцинация – он слышал, как по площади Республики проходят несуществующие железнодорожные составы. Затем Ноль заметил, что Вторая непроизвольно клюет носом и в какой-то момент выпускает из рук свой карабин, провалившись в сон. Тогда он понял, что надо как можно скорее сворачивать и завершать операцию, длившуюся к тому времени уже сорок пять часов.

Прощание и ликование

В четверг в половине десятого утра двадцать шесть сандинистов, пятеро посредников и четверо заложников покинули Дворец и выехали в аэропорт. Заложников взяли только самых важных: Луиса Пальяйса Дебайле, Хосе Сомосу, Хосе Антонио Мору, депутата Эдуардо Чаморро. К этому времени семьдесят политзаключенных, собранных из тюрем по всей стране, уже находились на борту двух самолетов из Панамы, где через несколько часов все они попросили политического убежища. Среди освобожденных, разумеется, не хватало тех двадцати, которых никому уже не спасти и не воскресить.

Сандинисты выдвинули условие, чтобы на всем маршруте их движения в аэропорт не было ни военных, ни транспорта. Этот пункт не был выполнен, потому что режиму пришлось вывести на улицы весь наличный состав Национальной гвардии, чтобы сдержать народное ликование. Старались они напрасно. Школьный автобус, который вез в аэропорт сандинистов, народ на обочинах провожал нескончаемой овацией. Весь город вышел на улицы, празднуя победу, а за автобусом следовал все растущий и все более разгоряченный эскорт из автомобилей и мотоциклов. Депутат Эдуардо Чаморро удивился такому взрыву народного ликования. На что сидевший рядом команданте Первый, которого отпустило наконец напряжение двух последних суток, насмешливо сказал ему:

– А это, видите ли, как раз то единственное, чего нельзя купить за деньги.

Сентябрь 1978 года, «Альтернатива», Богота

Кубинцы перед лицом блокады

В тот вечер, когда началась блокада, на Кубе было 482 560 автомобилей, 346 300 холодильников, 549 700 радиоприемников, 303 500 телевизоров, 352 900 электроутюгов, 286 400 вентиляторов, 41 800 стиральных машин, 3 510 000 наручных часов, а также 63 локомотива и 12 морских судов. Все это, кроме наручных швейцарских часов, прибыло на Кубу из Соединенных Штатов.

Должно было пройти некоторое время, прежде чем кубинцы осознали, что будут значить для их жизни эти поистине убийственные цифры. Куба неожиданно оказалась перед фактом, что с экономической точки зрения она не суверенная страна, а один из придатков Соединенных Штатов. Мало того что сахарная и табачная индустрия целиком находилась в руках североамериканских консорциумов – абсолютно все, что потреблялось на острове, производилось янки, на их территории или на кубинской. Гавана и еще пара городов Кубы производили впечатление богатых и счастливых, но на деле в них не было ничего своего – все было чужим, от зубных щеток до двадцатиэтажных зеркальных отелей на набережных. Куба импортировала из Штатов почти тридцать тысяч видов продукции – вещей, необходимых каждый день, вещей не самых необходимых и вещей, вовсе не нужных. Более того, самыми активными потребителями этого иллюзорного рынка были сами же североамериканцы, туристы, прибывающие паромом из Уэст-Палм-Бич или Нового Орлеана, которые предпочитали покупать без налога продукцию их же собственного производства. Местные папайи, найденные на Кубе еще Христофором Колумбом в его первом плавании, продавались в кубинских магазинах охлажденными, упакованными и с этикеткой «Произведено на Багамах». Фабричные яйца, столь презираемые хорошими хозяйками за их жиденький желток и отсутствие запаха, привозились из Северной Каролины. Наиболее предприимчивые торговцы смывали с них фабричную печать растворителем и немножко пачкали куриным навозом и пухом, что позволяло продать их как местные, то есть много дороже.

Словом, не было ни одной области производства и потребления, которая не контролировалась бы Соединенными Штатами. Те немногие фабрики, которые сами производили на Кубе кое-что по мелочи, были оборудованы устаревшими, списанными в других странах станками и существовали исключительно потому, что владельцев привлекала дешевизна местной рабочей силы. Квалифицированные работники прежде были в основном североамериканцами, а те немногие, что имели кубинское происхождение, охотно принимали заманчивые предложения от иностранных хозяев и эмигрировали в Штаты. Складов запчастей и расходных материалов не существовало: вся иллюзорная кубинская промышленность строилась на том, что ее материальная база находится всего в девяноста милях от острова, и достаточно телефонного звонка, чтобы все недостающие материалы немедленно прибыли ближайшим самолетом без пошлин и таможенных досмотров.

Хотя всем было известно об этой полной зависимости, обитатели больших городов продолжали свое безоглядное потребление и тогда, когда блокада сделалась жестокой реальностью. Многие из тех кубинцев, которые искренне были готовы умереть за Революцию – а некоторые и умерли, – продолжали проедать все оставшееся с инфантильной беззаботностью. Больше того, самым первым шагом революционного правительства было неотложное увеличение покупательной способности у беднейших слоев населения, где люди еще не знали счастья большего, чем радости материального достатка. Мечты, которые семья лелеяла полжизни, а то и всю жизнь, вдруг сбывались. Только вот те вещи, которые исчезали под напором возросшего спроса с рынка, уже не восполнялись, ни немедленно, ни через годы. И вот стали гаснуть витрины магазинов, еще вчера ослепительные, полки уже не ломились от товаров, а пустели, пока от праздника потребления не остался один голый скелет.

Куба в те первые годы революции была местом, где царили беспорядок и импровизация. Поскольку до новой жизненной философии людям было еще как до неба – для ее формирования требовались многие годы, – в наступившем моральном климате немедленных действий и срочных решений возобладал наш старый карибский мачизм. Национальные чувства были так обострены и взбудоражены в неудержимом полете революции, автономность в истории была еще столь новым ощущением, а угрозы обозленной реакции – такими нешуточными и близкими, что многие революционеры путались в мыслях и, похоже, думали, что недостаток молока тоже относится к проблемам, которые решаются вооруженным путем. То впечатление, которое Куба тогда производила на иностранцев, впечатление неслыханного и безумного праздника, было в целом правильным. Праздник в душе кубинцев был искренним и наивным, но опьянение революцией привело их на грань катастрофы.

В самом деле, когда я вернулся в Гавану в начале 1961 года в качестве международного корреспондента Пренса Латина, я сразу заметил, что город с виду почти не изменился, зато подспудное социальное напряжение дошло до критической черты. Я летел из Сантьяго в Гавану изумительным мартовским вечером, глядя из иллюминатора на укромные бухты, пыльные деревни и дивные поля этой безводной и любимой земли, и повсеместно видел следы войны. Большие красные кресты в белом круге, нанесенные на крыши строений, обозначали больницы, школы, церкви и дома престарелых, чтобы уберечь их от бомбардировок. Гражданские аэропорты Сантьяго и Камагуэя охранялись противовоздушной артиллерией времен Второй мировой, стволы были прикрыты брезентом, снятым с крытых грузовиков, а побережья патрулировались быстроходными катерами, когда-то прогулочными, а теперь готовыми отразить высадку врага. Повсюду бросались в глаза следы недавних диверсий и саботажа. Поля сахарного тростника, сожженные зажигательными бомбами с самолетов, прилетевших из Майами; развалины подорванных местными саботажниками фабрик; появившиеся военные лагеря в различных частях острова, где орудовали контрреволюционные группировки – все они поддерживались и снабжались из-за рубежа самым современным вооружением. В аэропорту Гаваны, где признаки военного положения тщательно маскировались, вдоль карниза во всю длину главного здания висела гигантская надпись: «Куба, свободная территория Америки». В службе охраны аэропорта теперь преобладали не героические бородачи, а молодые солдатики в оливково-зеленой форме, встречались среди них и девушки, но оружие у всех по-прежнему было из арсеналов свергнутой диктатуры. Другого пока не нашлось. Первый груз современных вооружений, который революционное правительство смогло купить, невзирая на противодействие США, прибыл из Бельгии 4 марта прошлого года на борту французского корабля «Ле Кубр», и этот корабль в порту Гаваны взлетел на воздух вместе с грузом – семьюстами тоннами оружия и боеприпасов. Тогда погибли семьдесят пять и были ранены двести человек, работавших в порту. Никто не взял на себя ответственности за взрыв, и правительство Кубы обвинило ЦРУ. Именно на похоронах жертв того теракта Фидель Кастро произнес лозунг, которому стало суждено превратиться в главный девиз новой Кубы: «Родина или смерть!» В первый раз я увидел его начертанным на стенах Сантьяго и с тех пор видел бесконечно: намалеванным грубой малярной кистью на огромных щитах, рекламирующих североамериканские авиакомпании и зубную пасту на пыльном шоссе, ведущем в аэропорт Камагуэя; он бесконечно повторялся на каждом квадратном дециметре любой поверхности, на самодельных картонках в витринах туристических магазинов в аэропорту Гаваны, на прилавках и в вестибюлях; он мог быть написан белилами на зеркале в парикмахерской или губной помадой на заднем стекле такси. Он так глубоко вошел в общественное сознание, что не осталось ни одного места, где бы не реяло это яростное утверждение, повторяясь повсюду – от мельницы, дробящей сахарный тростник, до заключительных слов официальных документов. Радио, пресса и телевидение твердили его целыми днями из месяца в месяц без пощады и передышки, пока он не сделался самой сутью кубинской жизни.

В Гаване праздник был пока в апогее. Прекрасные женщины пели на балконах, повсюду звучала музыка, над морем сверкали оперением птицы, но в глубине веселья уже шла борьба, уже зрели творческие и конфликтные преобразования одного образа жизни, обреченного на гибель, в совершенно другой, быть может, наивный, но вдохновенный и гордый. Город все еще оставался вертепом наслаждений, с его лотерейными машинами даже в аптеках, сверкающими автомобилями, слишком большими для узких колониальных улочек, но внешность и поведение людей менялись грубо и необратимо. Все, что тихо копошилось на городском дне, теперь мощной, густой, остро пахнущей волной человеческой лавы вышло на поверхность, распространилось, не признавая никаких границ, по всем закоулкам освобожденного города вплоть до самых дальних. Наиболее замечательным в этом зрелище была естественность, с которой бедняки усаживались в кресла богачей в общественных местах. Они наводнили вестибюли роскошных отелей, ели руками на террасах кафе в Ведадо и загорали у бассейнов с ярко подкрашенной водой в старинных аристократических клубах Сибонея. Белокурого цербера, всегда дежурившего у входа в «Гавана Хилтон», ныне «Гавана Либре», сменили услужливые военные, которые целыми днями уговаривали на улице крестьян войти внутрь и убедиться, что им за это ничего не будет, показывая, как пользоваться дверью, и убеждая, что чахотка никому не угрожает даже в том случае, если они войдут в прохладный кондиционированный вестибюль потными от жары. Один темно-коричневый красавчик из Луйяно, стройный и изящный, в рубахе, разрисованной яркими бабочками, и лаковых туфлях на каблуке, как у андалусского танцора, попытался войти, не разобравшись в направлении, через стеклянную вращающуюся дверь в отель «Ривьера» в ту самую секунду, когда с обратной стороны захотела через нее выйти пышненькая и нарядная жена какого-то европейского дипломата. Ее муж в порыве паники принялся толкать дверь в одном направлении, а подоспевшие на выручку военные-охранники толкали ее снаружи в противоположном. Белая и негр оказались невольно прижатыми друг к другу в стеклянной клетке, рассчитанной на одного человека, пока дверь не прокрутилась, наконец освободив обоих. Женщина, красная и испуганная, бросилась в ожидавший ее лимузин и тут же уехала, даже не обернувшись на мужа. Негр, не вполне понимая, что с ним сейчас произошло, был взволнован до дрожи.

– Сдохнуть можно, – шептал он. – Она пахла цветами!

Такие казусы происходили теперь на каждом углу. Они были закономерны, потому что покупательная способность городского и сельского населения за год значительно увеличилась. Тарифы на проезд, электричество, телефон и все коммунальные услуги снизились до социально приемлемого уровня. Цены в отелях и ресторанах резко упали, государство организовывало ознакомительные экскурсии горожан на село, а крестьян в город – чаще всего бесплатные. Одновременно быстро исчезала безработица, росли зарплаты, среднее образование и школьные принадлежности стали бесплатными. Двадцать километров ослепительно-белого песка пляжей Варадеро, ранее принадлежавших только их хозяину и предназначенных для отдыха самых богатых богачей, теперь были в распоряжении всех – включая и богачей. Кубинцы, которые, как и все на Карибах, искренне полагают, что деньги существуют, чтобы их тратить, первый раз в своей истории получили такую возможность.

Полагаю, нас было немного – нас, понимавших, что происходит, понимавших, что тихо и необратимо приближается разруха и нехватка всего необходимого. Даже после Плайя-Хирон продолжали работать казино, и оголодавшие без туристов шлюшки все еще кружили вокруг них в надежде подцепить какого-нибудь везунчика, который выиграет в рулетку и спасет им вечер. Было очевидно, что в новых условиях эти ночные бабочки будут все угрюмей и дешевле. И все же ночи Гаваны и Гуантанамо по-прежнему были длинными и бессонными, и наемные музыканты по-прежнему играли до утра. Эти осколки старой жизни поддерживали иллюзию нормального и привычного изобилия, которую не способны были подточить ни ночные взрывы, ни слухи и разговоры о подлых военных нападениях исподтишка, ни реальная неотвратимость войны. Но за иллюзией уже давно маячила пустота.

Когда в ресторанах после полуночи не бывало мяса, мы на это едва обращали внимание, довольствуясь цыпленком. Когда не было жареных бананов, мы ели бататы. Музыканты из соседних клубов и крутые бесстрастные красавцы, коротавшие рядом с нами ночь за стаканом пива, казалось, не больше нас думают о необратимом процессе распада нормальной жизни.

В больших магазинах появлялись первые очереди, а черный рынок, едва народившийся, но уже очень активный, быстро брал под контроль распространение промышленных товаров, а нам все еще не приходило в голову, что это происходит из-за нехватки вещей: мы полагали, что это эффект изобилия денег. В то время мог произойти такой, например, случай. После кино одному из нас понадобился аспирин, которого мы не обнаружили в трех аптеках подряд. Аспирин оказался в четвертой, причем аптекарь без тени тревоги заметил, что аспирина уже три месяца как не хватает, и не только аспирина, многого другого, также совершенно необходимого. Никто не думал тогда всерьез, что это необходимое может закончиться реально и полностью. Когда через год США объявили полное эмбарго на торговлю с Кубой, жизнь еще долго шла без заметных перемен – правда, не столько в реальности, сколько в нашем ее переживании.

Что блокада наступила, мне открылось в опыте жестоком и одновременно несколько лирическом – мне вообще свойственно так воспринимать жизнь. Я провел всю ночь за работой в редакции Пренса Латина, по окончании вышел и побрел куда-нибудь перекусить. Светало. Море было спокойным, на горизонте его отделяла от неба оранжевая полоска. Я шел по пустынному проспекту, дыша соленым ветром с Малекона, и искал какое-нибудь местечко под каменными и влажными арками старого города, где уже открыто и дадут поесть. Наконец нашел маленькую гостиницу, металлическая штора на которой была не закрыта на замок, а только приспущена, и попробовал ее поднять – там внутри горел свет, а мужчина за стойкой перетирал стаканы. Не успел я взяться за штору руками, как услышал за спиной звук, который ни с чем нельзя спутать, – щелчок взводимого курка. Женский голос, мягкий, но решительный, велел мне стоять смирно и поднять руки вверх.

Она была как видение в утреннем тумане. Красивое лицо, волосы, стянутые на затылке в «конский хвост», военная рубашка, раздуваемая ветром с моря. Конечно, она была испугана, но расставленные ноги твердо и уверенно упирались в землю, а ружье лежало в руках как влитое. Чувствовалась солдатская выучка.

– Я голоден, – сказал я.

Возможно, сказал слишком эмоционально, и она только тогда поняла, что я не пытаюсь взломать дверь. Ее недоверчивость сменилась жалостью.

– Уже слишком поздно, – сказала она.

– Наоборот, – ответил я, – слишком рано. Мне бы позавтракать.

Тогда она постучала в стекло и убедила мужчину, чтобы он меня покормил, хотя оставалось еще два часа до открытия. Я попросил яичницу с ветчиной, кофе с молоком, хлеб с маслом и свежий сок из любых фруктов. Мужчина ответил мне с подозрительной точностью, что яиц и ветчины нет уже неделю, молока – три дня и что он может дать мне черный кофе и хлеб без масла, а если я захочу, разогреет вчерашние макароны. Удивленный, я спросил его, что же происходит с продуктами, и мой вопрос, должно быть, показался ему таким наивным, что теперь удивился он сам.

– Да ничего не происходит, – сказал он мне. – Просто в этой стране все пошло к чертовой матери.

Он совсем не был врагом революции, как мне показалось вначале. Напротив, когда вся его семья, одиннадцать человек, дружно бежала в Майами, он остался. Он так решил и остался навсегда. Просто его жизненная практика позволяла ему видеть будущее более реально, чем не проспавшемуся после работы журналисту. Он полагал, что не пройдет и трех месяцев, как придется закрывать гостиницу из-за отсутствия продуктов, что, впрочем, его не особенно волновало – он уже спланировал свое личное будущее.

Прогнозы моего утреннего кормильца оказались точны. 12 марта 1962 года, на триста двадцать второй день блокады, было введено жесткое нормирование продуктов питания. Каждому взрослому на месяц полагалось полтора килограмма мяса, полкило рыбы, полкило куриного мяса, два с половиной килограмма риса, килограмм жира, семьсот граммов фасоли, пять яиц и пятьдесят граммов сливочного масла. Рацион рассчитывался исходя из норм суточного потребления калорий. Для детей, в соответствии с возрастом, делались особые расчеты, все кубинцы младше 14 лет имели право на литр молока в день. Прошло еще немного времени, и из продажи исчезли гвозди, стиральный порошок, электролампочки и другие необходимые в хозяйстве вещи. Задачей властей стало не распределять их, а где-то добывать. Удивительно, до какой степени эта скудость жизни, навязанная врагом, способствовала обновлению морального климата в стране. В тот же год, когда ввели рационирование, произошел октябрьский, или так называемый Карибский, кризис, который английский историограф Хью Томас назвал самым серьезным в истории человечества. Огромное большинство кубинского народа в течение месяца пребывало в боевой готовности, не покидая своих постов, пока опасность не миновала, каждую минуту готовое выступить со своими ружьями против атомной бомбы. Именно во время этой всеобщей мобилизации, способной расшатать самую крепкую экономику, производство промышленной продукции у кубинцев достигло неслыханных цифр, почти прекратились дисциплинарные нарушения на фабриках, вообще делалось то, что в обычных, спокойных обстоятельствах казалось невозможным. Одна телефонистка из Нью-Йорка сказала в те дни своей кубинской коллеге, что в Соединенных Штатах все очень боятся того, что может произойти.

– А мы не боимся, – ответила кубинка. – В конце концов, атомная бомба – это не больно.

В стране тогда производилось столько обуви, что каждый кубинец мог получить не больше одной пары в год; распределялась она через школы и центры занятости населения. Только в августе 1963 года, когда все магазины и склады опустели окончательно и закрылись, была введена карточная система распределения носильных вещей. Сначала ему подлежали девять товаров – такие как мужские брюки, нижнее белье, мужское и женское, кое-какой текстиль, – но не прошло и года, как пришлось увеличить список до пятнадцати товаров.

То Рождество было первым после революции, которое прошло без туррона на десерт и новогодних «поросят»; игрушки тоже покупались по карточкам. С другой стороны – и как раз вследствие системы распределения, – это было первое Рождество в истории Кубы, когда все без исключения дети на острове получили в подарок хотя бы по одной игрушке. Несмотря на обширную советскую и не меньшую китайскую помощь – КНР в то время была к Кубе очень расположена, – несмотря на работу многочисленных специалистов из социалистических стран и Латинской Америки, блокада стала неотъемлемым фактором кубинской жизни. Она вошла во все ее поры, пропитала собой повседневность и необратимо развернула историческую жизнь страны в новом направлении. Сообщение с внешним миром сошло на нет. Пять ежедневных рейсов на Майами и два в неделю в Нью-Йорк, которые совершала «Кубана де Авиасьон», после октябрьского Карибского кризиса прекратились. Те немногие авиалинии, что связывали Кубу со странами Латинской Америки, переставали действовать по мере того, как с ними прерывались дипломатические и торговые отношения. Остался один-единственный рейс на Мехико, который много лет служил пуповиной, связывавшей Кубу с остальной Америкой и одновременно помогавший спецслужбам США засылать на Кубу своих агентов. «Кубана де Авиасьон» со своим машинным парком, сведенным к эпическим «Бристоль-Британия» – единственным судам, которые все еще обслуживались по существовавшему с английскими производителями договору, – проложила совершенно акробатический маршрут в Прагу через Северный полюс. Письмо из Каракаса, который находится менее чем в тысяче километров от Кубинского побережья, должно было облететь всю планету, чтобы попасть в Гавану. Вся телефонная связь с внешним миром осуществлялась через Майами и Нью-Йорк под полным контролем спецслужб США, по доисторическому кабелю, проложенному по дну залива; однажды его оборвало кубинское судно, нечаянно зацепив якорем. Единственным источником энергии были пять миллионов тонн нефти, которые советские танкеры ежегодно доставляли на Кубу за двенадцать тысяч километров из балтийских портов – каждые пятьдесят три часа прибывал корабль с топливом. Корабль ЦРУ «Оксфорд», экипированный всеми средствами современного шпионажа, беспрерывно патрулировал кубинские территориальные воды, следя, чтобы ни одно капиталистическое государство не посмело нарушить волю Соединенных Штатов; осмеливались очень немногие. Присутствие «Оксфорда», кроме прочего, было хорошо просчитанной провокацией на глазах у всего мира. С Малекона в Гаване и с вершины холмов Сантьяго ночью был прекрасно виден светящийся силуэт этой плавучей провокации в территориальных водах Кубы.

Думаю, немногие кубинцы помнят, что три века назад по другую сторону Карибского бассейна, в Картахене де Индиас, разыгралась очень похожая драма. Английская армада из ста двадцати кораблей под командованием адмирала Вернона осадила этот город силами тридцати тысяч отборных вояк, многие из которых происходили из тех самых колоний, которые впоследствии назовутся Соединенными Штатами. Брат Джорджа Вашингтона, будущего освободителя этих английских колоний, командовал войсками, осадившими Картахену, которая славилась крепостью своих фортификационных сооружений и жутким количеством крыс в сточных канавах. Город сопротивлялся свирепо и непоколебимо, хотя его обитателям пришлось съесть всю кору с деревьев, все кожаные изделия, вплоть до обивки мебели. Через несколько месяцев обозленные на непокорных осажденных и ослабевшие от желтой лихорадки, дизентерии и жары, англичане сняли осаду и удалились несолоно хлебавши. А обитатели города остались живы и здравы, хотя и подъели всех крыс до единой.

Может быть, кубинцы и помнили об этой истории, но врожденное историческое чутье подсказывало им, что она не может повториться. Никто и представить себе не мог при наступлении тревожного 1964-го Нового года, что впереди ждут самые худшие времена наступившей блокады, что она беспощадна и еще доведет их своей костлявой рукой до того, что во многих жилых домах и в большинстве общественных мест не будет даже питьевой воды.

Ноябрь-декабрь 1978 года, «Альтернатива», Богота

Призрак бродит по Европе: Нобеля вручают

Каждый год в эти дни крупных писателей посещает некий призрак – присуждают Нобелевскую премию по литературе. Хорхе Луис Борхес, один из самых замечательных писателей нашего времени и к тому же – многолетний непременный претендент, как-то раз пожаловался в интервью, что по милости этих авгуров по два месяца в году мается томительным ожиданием. Дело такое, дело неизбежное: Борхес – художник высочайших достоинств, самый выдающийся из тех, кто пишет по-испански, а потому не может не фигурировать в ежегодных прогнозах, куда его включают просто из пиетета. Плохо лишь, что финальный результат зависит не от достоинств кандидата и не от справедливости богов, но лишь от непостижимой воли членов Шведской Академии.

Не припомню я, чтобы хоть раз дали верный прогноз. Лауреаты в большинстве своем сами удивляются больше всех. Когда ирландскому драматургу Сэмюэлу Беккету сообщили по телефону о премии (дело было в 1969 году), он воскликнул в непритворном смятении: «Господи, какое несчастье!» Пабло Неруда (1971) узнал о своей победе за трое суток до официального оглашения результатов – ему конфиденциально сообщили об этом из Академии. И на следующий день в Париже, где Неруда в ту пору был послом Чили, он устроил ужин для нескольких друзей, причем мы догадались, по какому поводу собрались, только после сообщения в вечерних газетах. «Потому что пока своими глазами не увижу, ни за что не поверю», – со своим неповторимо обаятельным смехом объяснил мне потом Неруда. Спустя несколько дней, ужиная в шумном ресторанчике на бульваре Монпарнас, он спохватился, что еще не сочинил речь, которую предстояло произнести через сорок восемь часов на церемонии вручения награды. Тогда он перевернул меню и с ходу, без передышки, не обращая внимания на гомон и гул голосов, так же естественно, как дышал, теми же неизменными зелеными чернилами, какими писал, а вернее – вырисовывал свои стихи, изложил на бумаге великолепную тронную речь.

Среди литераторов и критиков бытует мнение, что шведские академики приходят к единому мнению в мае, когда начинает таять снег, а творчество немногих финалистов изучают в летнюю жару. И в октябре, еще не потеряв обретенного под южным солнцем загара, выносят свой вердикт. По другой версии, Хорхе Луис Борхес в 1976 году вошел в майский шорт-лист, но в ноябрьском голосовании уже не фигурировал. И в самом деле лауреатом тогда стал спешно выдвинутый в последнюю минуту чудесный и тяжкий Сол Беллоу, которому не помешало и то, что премии в других областях тоже достались американцам.

Но одно сомнению не подлежит: 22 сентября того года – за месяц до голосования – Хорхе Луис Борхес совершил поступок, не имевший ничего общего с его магистральным путем в литературе, а именно – побывал на аудиенции у генерала Аугусто Пиночета. «Удостоив меня приемом, вы оказали мне, сеньор генерал, незаслуженно высокую честь, – сказал он в своей злосчастной речи. – Лидеры Аргентины, Чили и Уругвая сейчас спасают свободу и восстанавливают порядок, – продолжал он, хотя никто его об этом не просил и не спрашивал. И невозмутимо добавил: – И это происходит на континенте, который коммунисты пытаются ввергнуть в стихию безначалия и хаоса». Нетрудно понять, что подобную чушь можно было произнести исключительно, чтобы поиздеваться над Пиночетом. Однако шведы не поняли специфики аргентинского юмора. И с того дня имя Борхеса перестало упоминаться в прогнозах. Теперь, когда эта несправедливая епитимья снята, оно появилось вновь, и мало что способно так порадовать нас, ненасытно-пылких его почитателей и столь же пламенных политических противников, чем известие, что он наконец освободился от своего ежегодного томления.

Самые опасные его соперники – два англоязычных романиста. Первый, раньше не стяжавший себе особой известности, ныне удостоился специальной раскрутки в журнале «Ньюсуик», 18 августа представившем его на обложке как крупнейшего мастера прозы – и с полным на то основанием. Его полное имя – Видиадхар, вообразите только, Сураджпрасад Найпол, ему 47 лет, родился он тут неподалеку от нас, по соседству, на острове Тринидад, от индуса-отца и матери-карибки, и некоторые весьма суровые критики считают его величайшим из современных авторов, пишущих по-английски. Второго кандидата зовут Грэм Грин, он на пять лет моложе Борхеса, заслугами не уступает ему, да и эти старческие лавры ждал не меньше.

Осенью 1972 года в Лондоне Найпол вроде бы не в полной мере причислял себя к карибской литературе. Я припомнил ему это в кругу друзей, и он немного смутился, потом на минуту задумался, а потом невеселое лицо осветилось улыбкой: «Good claim»[8], сказал он мне. Зато Грэм Грин, родившийся в Беркхемстеде, на вопрос репортера, может ли он считать себя латиноамериканским писателем, ответил без малейших колебаний: «Разумеется. И я очень этому рад, потому что лучшие книги создаются сейчас в Латинской Америке, и лучший из лучших авторов – Хорхе Луис Борхес». Несколько лет назад, в разговоре, где был затронут широкий круг тем, я признался Грину, что безмерно огорчаюсь и злюсь, вспоминая, что писателю с таким обширным и оригинальным творческим наследием не досталась Нобелевская премия.

– И не достанется, – сказал он мне совершенно серьезно. – Потому что меня не принимают всерьез.

Шведскую академию, которая и присуждает Нобелевскую премию по литературе (и только ее одну), основали в 1786 году, имея в виду всего лишь создать подобие Французской академии[9]. В ту пору никто и представить себе, разумеется, не мог, что со временем она станет авторитетнейшим в мире экспертным сообществом. Она состоит из 18 членов – как правило, это люди почтенного возраста, – избираемых пожизненно из числа самих академиков, достигших наибольшей известности на ниве словесности. Там два философа, два историка, три специалиста по германским языкам – и всего одна женщина. Кстати, это не единственное проявление мужского шовинизма: за восемьдесят лет существования премии ее получили только шесть женщин, тогда как мужчин-лауреатов – 69. В этом году решение будет принято нечетным числом голосов – один из самых видных академиков, профессор Линдрот Стен, скончался две недели назад, то есть 3 сентября.

Как они обсуждают кандидатуры, как приходят к единому мнению, какими мотивами руководствуются, на какие компромиссы идут, – все это остается одной из самых сокровенных и тщательно оберегаемых тайн нашего времени. Критерии оценки непредсказуемы, противоречивы, непостижимы, а решения принимаются солидарно, пересмотру не подлежат и держатся в секрете. Не будь дело столь серьезно, можно было бы подумать, что это проказы академиков, воодушевленных перспективой поглумиться над любыми прорицаниями. И – знаете, что я вам еще скажу? – мало что так похоже на смерть.

Столь же тщательно оберегается тайна того, где же хранится капитал, приносящий столь щедрые дивиденды. Альфред Нобель (ударение на «е», а не на «о»[10]) в 1895 году создал премиальный фонд в 9 200 000 долларов, с тем чтобы годовые проценты ежегодно, не позднее 15 ноября делились между пятью лауреатами. И сумма, следовательно, меняется год от году в зависимости от конъюнктуры. В 1901-м, когда премию присудили в первый раз, каждый лауреат получил 30 160 шведских крон. В тучном 1979-м – уже по 160 000 крон (2 480 000 песет).

Злые языки утверждают, будто капитал вложен в золотодобывающие шахты Южной Африки и, следовательно, Нобелевская премия оплачена кровью чернокожих рабов. Шведская академия, которая никогда не выступает с публичными разъяснениями и не отвечает ни на какие обвинения, могла бы в свою защиту сослаться, что деньгами распоряжается не она сама, а Банк Швеции. А у банков, как явствует из самого значения этого слова, сердца нет.

Третья загадка – это те политические критерии, которые в конечном итоге доминируют в лоне Шведской академии. Порою выбор лауреатов заставляет думать, что академики все поголовно – либералы-идеалисты. Самым крупным и самым почетным препятствием стал для них Гитлер, в 1938 году запретивший немцам получать премию под тем вздорным предлогом, что ее основатель был евреем. И Рихард Кун, удостоенный Нобеля по химии, был вынужден отказаться от награды. В годы Второй мировой войны премию не присуждали, руководствуясь то ли убеждениями, то ли осторожностью. Но как только Европа оправилась от потрясений, Шведская академия пошла на едва ли не единственный в своей истории тягостный компромисс, удостоив сэра Уинстона Черчилля премии по литературе – прежде всего потому, что заслуги этого авторитетнейшего человека своего времени невозможно было отметить ни в какой другой области и уж подавно – за укрепление мира между народами.

Вероятно, самые сложные отношения были у Шведской академии с Советским Союзом. В 1958-м, когда премию присудили замечательному поэту Пастернаку, тот отказался от нее, опасаясь, что не сможет вернуться на родину. Советские власти расценивали премию как провокацию. Тем не менее в 1965-м премии был удостоен Михаил Шолохов, официознейший из официозных советских писателей, и это событие вызвало у руководителей СССР ликование. Тем не менее, когда пять лет спустя лауреатом стал самый главный советский диссидент Александр Солженицын, советское правительство потеряло, как у нас говорят, оба стремени и принялось утверждать, что Нобелевская премия есть орудие империализма. Тем не менее – опять же! – я помню, что Пабло Неруда получал самые горячие поздравления именно из Советского Союза, причем многие поступали с самых верхов государства. «Для нас, – с улыбкой сказал мне мой советский друг, – нобелевка хороша, когда ее дают тому, кто нам нравится, и плоха, когда происходит обратное». Это объяснение не так примитивно, как может показаться. В глубине души мы все руководствуемся тем же критерием.

Единственный член Академии, читающий по-испански, и притом хорошо, – это поэт Артур Лундквист. Это он знакомится с творчеством наших писателей, выдвигает их кандидатуры и в глубокой тайне ведет за них сражения. А потому – совершенно помимо и даже против собственной воли – превратился в некое загадочное, далекое божество, от которого в немалой степени зависят судьба нашей словесности и перспектива ее мировой известности. А меж тем в жизни – это жизнерадостный старец, с чувством юмора, напоминающим наш, латиноамериканский, а живет академик в таком скромном доме, что и в голову не приходит, будто он вершит чьи-то судьбы.

Несколько лет назад, угостив нас типично шведским ужином – жареное мясо, подогретое пиво, – академик предложил кофе пить у него в библиотеке. Я был просто поражен. На полках теснилось неимоверное количество книг по-испански – хорошие вперемежку с плохими, – и почти все были с дарственными надписями от авторов живых, мучительно ожидающих и… тех, кто не дождался. Я попросил у хозяина разрешения прочесть некоторые инскрипты, и он с добродушной улыбкой сообщника позволил. Бо́льшая часть была трогательно-сердечной, а иные так брали за душу, что я, подписывая ему свои книги, боялся, что и одну лишь фамилию вывести будет нескромностью. Комплексы, комплексы, так их и так, куда от них денешься!

8 октября 1980 года, «Эль Паис», Мадрид

Телепатия без проводов

Как-то вечером один известный французский невролог, full-time[11] исследователь, рассказал мне, что открыл некую новую функцию головного мозга, имеющую, судя по всему, огромную важность. Беда лишь в том, что он пока не может определить, для чего именно она предназначена. Преисполнившись надежд, я осведомился, не может ли эта функция регулировать предчувствия, вещие сны и передачу мыслей на расстояние. Вместо ответа он лишь взглянул на меня с жалостью.

Этот взгляд я уже видел восемнадцать лет назад, когда задал тот же вопрос моему дорогому другу, который тоже занимается исследованиями мозга в университете Мехико. А я уже и в ту пору считал, что телепатия и различные ее производные не имеют отношения к колдовству, как уверены люди недоверчивые: это просто органические способности человека, отвергаемые наукой потому лишь, что она не верит в них, как не верила когда-то, что Земля круглая. Сколько помнится, мой друг допускал, что досконально и во всей полноте изучены функции лишь крайне ограниченной зона мозга, однако отказывался признавать, что где-то там, во мраке, может таиться участок, способный провидеть будущее.

Мои примеры телепатии он отметал, объясняя их простым совпадением и чистой случайностью, хотя кое-какие были просто вопиюще очевидными. Однажды я позвонил ему по телефону и пригласил домой поужинать и лишь потом спохватился, что в доме еды-то маловато. Я снова позвонил и попросил прихватить бутылку вина той марки, какая обычно была у нас не в ходу, и кусок колбасы. Мерседес крикнула мне из кухни, чтобы он заодно прихватил и жидкость для мытья посуды. Однако я его уже не застал. Но в тот миг, когда я повесил трубку, у меня возникло необыкновенно отчетливое ощущение, что он меня услышал и просьбу мою воспринял. Тогда я для чистоты эксперимента записал все это и в угоду своей поэтической натуре добавил еще и розу. Вскоре они с женой пришли и принесли все, о чем их просили, включая именно ту моющую жидкость, какой мы пользовались. «Супермаркет случайно оказался открыт, вот мы и решили купить», – сказали они едва ли не извиняющимся тоном. Не хватало только розы. В тот вечер мы и начали наш диалог, который до сих пор не окончен. Когда мы виделись в последний раз – полгода назад, – он сообщил, что полностью посвятил себя важной проблеме – установить, в каком месте мозга помещается совесть.

И тайна эта расцвечивает нашу жизнь – и в значительно большей мере, чем принято считать. Накануне убийства Юлия Цезаря его жена с ужасом увидела, как все окна в ее доме разом распахнулись – причем бесшумно и при полном безветрии. По прошествии веков писатель Торнтон Уайлдер вложил в уста Цезарю слова, которых нет ни в его «Записках», ни в захватывающих хрониках Светония и Плутарха, но которые позволяют лучше представить себе, каково было condition humaine[12] императора: «Я – властелин несчетного количества людей, но должен признать, что сам я нахожусь во власти птиц и раскатов грома». История человечества – еще с тех пор, как юный Иосиф растолковал фараону его сны, – полна такими вот невероятными сближениями. Я знаю двух близнецов, у которых одновременно начинал болеть один и тот же зуб, притом что они находились в разных городах, а когда были вместе, чувствовали, как передают друг другу свои мысли. Много лет назад в приморской карибской деревне я видел знахаря, который брался вылечить корову на расстоянии, если ему подробно опишут ее и скажут, где она находится. Я убедился в его могуществе собственными глазами, когда из ран заживо гниющей коровы полезли черви, покуда знахарь в нескольких десятках миль от нее творил какую-то особую молитву. Впрочем, в современной истории могу припомнить лишь одно событие, позволяющее всерьез отнестись к таким сверхъестественным способностям. Военно-морской флот США, потеряв связь с атомными подводными лодками, которые шли под полярными льдами, решил попробовать телепатию. Двое моряков – один в Вашингтоне, другой на борту субмарины – попытались установить систему для обмена мысленными сообщениями. Ничего из этого, как и следовало ожидать, не вышло, потому что телепатия – дело спонтанное и непредсказуемое, не терпящее никакой систематизации. В этом ее защита. Любые предсказания, от утренних предчувствий до «Столетий» Нострадамуса, поступают к нам в виде шифровок и становятся понятны, лишь когда сбываются. В противном случае они заранее обрекают себя на поражение.

Я рассуждаю об этом с полным правом, потому что моя бабушка по материнской линии была истинным светочем в науке предсказаний. Католичка старого закала, она отвергала как недостойное и низкое все, что тщилось отгадывать будущее методически, – будь то гадание на картах или по линиям руки или заклинание духов. Помню, как на кухне нашего дома в Аракатаке она искала тайные знаки на душистых хлебах, которые вынимала из печи.

Однажды ей почудились цифры 09 на рассыпанных остатках муки, и она разбилась в лепешку, чтобы раздобыть лотерейный билет с таким номером. Не удалось. Тем не менее через неделю по билету, который дедушка купил накануне и позабыл в кармане пиджака, выиграла кофеварку. А номер билета был – 09. К семнадцати внебрачным детям своего мужа бабушка относилась как к своим собственным. Хотя жили они вдалеке друг от друга вдоль всего побережья, она знала о здоровье каждого и была так превосходно осведомлена о том, как идут у них дела, словно состояла с ними в мгновенной и тайной почтовой связи.

В те давние времена неожиданный приход телеграммы сеял в доме панику. Не осмеливаясь прочесть, телеграмму передавали из рук в руки до тех пор, пока кто-нибудь, осененный счастливой мыслью, не просил самого младшего из детей вскрыть телеграмму, как если бы сила его невинности была способна совладать со злом недоброй вести.

Как-то раз подобное случилось у нас в доме, и растерянные взрослые решили отложить дело до приезда главы семьи. И только бабушка не смутилась и сказала: «Это Пруденсия Игуаран извещает о своем приезде. Видела нынче во сне, что она уже в дороге». Когда же вернулся дед, то и телеграмму вскрывать не пришлось, потому что он случайно повстречал на станции Пруденсию Игуаран в длинном платье с разбросанными по ткани птицами: в руке у нее был огромный букет, а в душе – твердая уверенность, что дед оказался на платформе благодаря неодолимой магии ее телеграммы.

Бабушка умерла почти в сто лет, больше ничего не выиграв в лотерею. Перед смертью она ослепла и начала заговариваться, так что следить за нитью ее рассуждений было невозможно. Она отказывалась раздеваться на ночь при включенном радио, как мы ни объясняли ей, что диктора в доме нет. Она была уверена, что мы ее обманываем, потому что никак не могла поверить в дьявольскую машину, позволяющую слышать человека, который находится в другом городе.

25 ноября 1980 года, «Эль Паис», Мадрид

Новая древнейшая профессия

В этом году осень в Париже наступила поздно и как-то вдруг – студеный ветер сдул с деревьев последние золотые листья. В полдень закрылись террасы кафе, помутнели стекла, и сияющее лето, продлившееся дольше, чем предполагали, сделалось причудой памяти. Казалось, что за считаные часы прошло несколько месяцев. Сумерки ранние и угрюмые, однако никто не сетует всерьез, потому что эта туманная пора свойственна Парижу, неотъемлема от него и очень ему подходит.

Самая красивая из «девочек по найму», привычно несущих службу на улочках вокруг Пляс-Пигаль, была ослепительной блондинкой, и при встрече в менее очевидном месте вы приняли бы ее за кинозвезду. Ходила она в ультрамодном в том сезоне черном брючном костюме, а когда задувал ледяной ветер, куталась в шубку из натуральной норки. В тот вечер она стояла, как всегда, у отеля на улице Дюпер, предлагая себя за двести франков, когда рядом с ней затормозил автомобиль. И сидевшая за рулем женщина – она тоже была красива и отлично одета – всадила в нее семь пуль. Ближе к вечеру, когда полиция разыскала убийцу, эта «драма в предместье» уже вовсю обсасывалась в газетах, обрастая все новыми и новыми подробностями. Помимо прочего читателям поведали, что и убитая, и убийца оказались вовсе не белокурыми красавицами, а вполне себе мужчинами, причем оба были из Бразилии.

Новость всего лишь подтвердила то, что и так хорошо известно в Европе: уличная проституция в крупных городах стала теперь делом мужчин, а самые желанные, самые дорогие и лучше всех одетые проститутки – это молодые латиноамериканцы, переодетые женщинами. По сведениям прессы, из двухсот уличных трансвеститов, имеющихся сейчас во Франции, по крайней мере, половина приехала из Бразилии. В Испании, Англии, Швейцарии и Западной Германии, где бизнес этот развит лучше и, соответственно, приносит больший доход, число их значительно больше, а национальный контингент разнообразней. В разных странах – разные причины этого феномена, который присутствует везде, знаменуя радикальные перемены в самой древней и консервативной профессии.

Когда лет двадцать пять назад я впервые побывал в Европе, проституция была процветающей и упорядоченной индустрией с четкими категориями и очень тщательно поделенными территориями. Во мне еще сильны были в ту пору воспоминания об идиллических карибских борделях – этих танцевальных площадках-патио, где на ветвях миндальных деревьев висели разноцветные гирлянды, а невозмутимые куры похаживали по двору, поклевывали зернышки, не обращая внимания на гром музыки и шальных красавиц-мулаток, которые занимались своим ремеслом больше из любви к веселой разгульной жизни, чем к деньгам, и даже порой, впадая в совершенно уж несуразное девическое простодушие, совершали от несчастной любви самоубийства. Иногда можно было остаться с ними до утра – и не столько, чтобы охальничать, как говорила моя мать, сколько ради того, чтобы слушать, как они дышат рядом во сне. Обеды здесь были совсем как дома, а настоящий праздник начинался часов в одиннадцать утра, под погасшими гирляндами фонариков.

И меня, выпускника столь человечной школы, не могла, разумеется, не пришибить жесткая деловитость европеянок. В Женеве они бродили по берегу озера и отличались от безупречно респектабельных замужних дам лишь разноцветными зонтиками, которые в дождь и в ведро, утром и вечером держали над собой, подобно некой цеховой эмблеме. В Риме я слышал их птичий посвист среди деревьев Виллы Боргезе, в Лондоне они становились невидимыми в тумане и должны были включать нечто вроде навигационных огней, чтобы можно было определить их курс. Парижские проститутки, идеализированные «проклятыми поэтами» и скверным французским кинематографом 30-х годов, были самыми неотзывчиво-суровыми. Впрочем, в бессонных барах на Елисейских Полях поворачивались они порой и человеческой своей гранью: плакали, как барышни на выданье, от деспотизма своих котов, недовольных ночными заработками. И трудно было понять, откуда берется подобная кроткая покорность в этих женщинах, выдубленных своим жестоким ремеслом. Мое любопытство было столь сильно, что спустя сколько-то лет я спросил у одного знакомого сутенера, как удается ему добиваться беспрекословного послушания от таких неукротимых созданий. «Любовью», – невозмутимо ответил он мне. Больше я ничего спрашивать не стал из опасений, что начну понимать еще меньше.

Нашествие трансвеститов в этот мир эксплуатации и смерти не удалось бы, если бы не сделало его еще гнуснее. Они совершили переворот, научившись совмещать две профессии – быть и проститутками, и самим себе сутенерами. Они совершенно независимы и свирепы. Они силой – и даже силой оружия – завоевывают себе территории ночного промысла, столь опасные, что женщинам, которые там не выживали, пришлось оттуда уйти. Однако куда чаще происходит так, что они вытесняют женщин и их сутенеров и с помощью дубинок завоевывают лучшие перекрестки в европейских городах. Но то обстоятельство, что в этом апофеозе мужского шовинизма участвует много латиноамериканцев, славы нам не прибавляет, но и не убавляет. Это всего лишь доказывает, что мы переживаем серьезные социальные пертурбации.

Разумеется, большая часть этих людей – гомосексуалисты. У них великолепные силиконовые бюсты, и многим в конце концов удается осуществить золотую мечту и сделать радикальную операцию, которая навсегда причислит их к полу слабому и прекрасному. Но многие из них не принадлежат к сексуальным меньшинствам; они выходят на панель, одолжив или силой отняв у кого-нибудь оружие, потому что на панели на этой очень опасно. Есть среди них и степенные отцы семейств, которые днем отправляют какую-нибудь богоугодную должность, а вечером, когда дети засыпают, надевают воскресное платье жены и выходят на промысел. Есть и бедные студенты, которые таким образом достигают пика своей карьеры. Самые ушлые в удачную ночь зарабатывают до пятисот долларов. Так что, по мнению моей жены – вот она, тут, рядом со мной, – это занятие намного прибыльней писательства.

2 декабря 1980 года, «Эль Паис», Мадрид

Ностальгия не унимается

Это стало мировой победой поэзии. В наше-то время, когда победителями неизменно становятся те, кто крепче бьет, кто набирает больше голосов, кто забивает больше голов – в ворота и всякой чушью, – когда верх берут самые богатые мужчины и самые красивые женщины, очень трогательно то волнение, которое охватило весь мир при известии о смерти человека, который всю жизнь свою не делал ничего другого, как пел о любви. Это апофеоз тех, кто неизменно проигрывает.

Двое суток кряду только о том и говорили. Три поколения – наше, наших детей и наших внуков – впервые ощутили, что переживают общую катастрофу, причем – по одним и тем же причинам. Телерепортеры спросили на улице восьмидесятилетнюю даму, какая песня Леннона нравится ей больше всего, и она ответила: «Счастье – это теплый ствол». И паренек у телевизора отозвался на это: «А я все люблю». Мой младший сын спросил свою сверстницу, почему убили Леннона, а та ответила с умудренностью 80-летней: «Потому что мир кончается».

Да, это так: у нас и наших детей единственный общий повод для ностальгии – песни «Битлз». У каждого – свои резоны, и боль, как это всегда бывает с поэзией, у каждого своя. Никогда не забуду тот памятный день в Мехико, в 1963-м, когда я впервые сознательно услышал песню «Битлз». Тогда-то я и понял, что они заразили собой Вселенную. У нас дома, в Сан-Анхеле, где и повернуться было негде, имелось только две пластинки – прелюдии Дебюсси и первый альбом битлов. А по всему городу с утра до ночи слышался многоголосый крик: «Help, I need somebody». В ту пору кто-то опять поднял старую тему того, что имена всех самых замечательных музыкантов начинаются со второй буквы алфавита – Бах, Бетховен, Брамс и Барток[13]. И кто-то, разумеется, отпустил дурацкую шутку, что, мол, Боцарта забыли. Альваро Мутис, который как великий знаток музыки питает слабость к симфоническим «кирпичам», настаивал еще и на Брукнере. Еще кто-то в очередной раз готов был ввязаться в битву за Берлиоза, против которого выступаю я, поскольку не могу совладать с суеверием насчет oiseau de malheur, то есть насчет зловещей птицы. Зато с тех самых пор я упорно протаскиваю «Битлз». Эмилио Гарсия Риера, кинокритик и историк кино, наделенный прозорливостью чуть более чем сверхъестественной, особенно после второго стакана, сказал мне тогда: «Я слушаю их не без опаски, потому что чувствую, что буду вспоминать их до конца дней своих». Кстати, это единственный известный мне случай, когда кто-то, обладающий достаточным даром ясновидения, сознавал, что присутствует при зарождении своей ностальгии. Ваш покорный слуга, войдя в кабинет Карлоса Фуэнтеса, обнаружил в густом облаке дыма писателя, который, как всегда, печатал на машинке одним пальцем одной руки и был отделен от всех ужасов нашего бытия музыкой «Битлз», включенной на полную громкость.

Как всегда происходит, мы, в ту пору полагавшие, что до счастья нам бесконечно далеко, думаем теперь совсем наоборот. Это обычные уловки ностальгии, которая сдвигает с привычного места горькие эпизоды, окрашивает их в другие цвета, а потом ставит туда, где уже не болит. Как на старинных портретах, словно озаренных отблеском давнего счастья, мы с удивлением отмечаем, как молоды мы были молодыми, да и не только мы, а и дом, и деревья в глубине, и даже стулья, на которых сидим. Че Гевара как-то раз, когда на войне выдалась спокойная ночь, заметил, сидя со своими людьми у костра, что ностальгия начинается с еды. Да, это так, но лишь в том случае, если ты голоден. На самом деле наше персональное прошлое начинает удаляться от нас в ту минуту, как мы появляемся на свет, но ощущаем мы это, лишь когда кончается пластинка.

И когда сегодня я, проживший уже полвека, но так и не уяснивший в полной мере, кто я такой и какого хрена делаю на этом свете, думаю обо всем этом у окна, за которым падает снег, у меня возникает впечатление, что мир был неизменен от моего рождения и до тех пор, пока «Битлз» не начали петь. И тогда все преобразилось. Мужчины стали носить длинные волосы и бороды, женщины научились непринужденно оголяться, изменилась манера одеваться и любить, началась сексуальная революция, пошли в ход иные средства забвения. Это были бурные годы вьетнамской войны и студенческих волнений. Но прежде всего – годы, когда отцы и дети принялись постигать трудную науку новых взаимоотношений, когда между ними начался диалог – новый и прежде на протяжении веков казавшийся немыслимым.

Символом всего этого стал Джон Леннон. После его нелепой гибели нам остался целый мир – мир, не похожий на прежний и населенный прекрасными образами. В «Lucy in the Sky», одной из самых очаровательных его композиций, возникает конь из газетной бумаги с галстуком из кусочков зеркала. В «Eleanor Rigby» – где так настойчиво рокочут басы барочных виолончелей – оборванная девочка собирает рис в приделе церкви, где только что состоялась свадьба. «Откуда берется одиночество?» – звучит вопрос без ответа. Священник Мак-Кинси пишет проповедь, которую никто не будет слушать, и моет руки над могилами, а девочка, прежде чем войти в дом, снимает свое лицо и прячет его в банку у дверей, чтобы снова надеть его, когда пойдет обратно. Эти существа дают понять, что Джон Леннон был сюрреалистом: это определение мы с чрезмерной легкостью применяем ко всему, что кажется нам необычным, – и не так ли называли Кафку те, кто не сумел его прочесть? А для кого-то он – провозвестник нового, лучшего мира. Человек, заставивший нас понять, что старики – это не те, кто долго живет, а кто не успел вовремя вскочить в поезд своих детей.

16 декабря 1980 года, «Эль Паис», Мадрид

Ужастик новогодний

Мы приехали в Ареццо незадолго до полудня и убили два с лишним часа на поиски средневекового замка, который писатель Мигель Отеро Сильва купил в этом идиллическом уголке тосканской долины. Дело происходило в воскресенье, в начале знойного и шумного августа, и нелегко было отыскать на запруженных туристами улицах того, кто хоть что-нибудь бы знал. После многих неудачных попыток мы вернулись в машину и выкатились из города по шоссе без дорожных знаков, и тут престарелая погонщица гусей точно указала нам путь к замку. Прежде чем распрощаться, она осведомилась, собираемся ли мы ночевать там, и мы, введя ее в курс наших первоначальных планов, ответили, что, мол, намереваемся только пообедать. «Тогда еще ничего, – сказала она, – а то в этом замке привидения водятся». Мы с женой посмеялись над таким простодушием, поскольку не верим в пришельцев из загробного мира да еще средь бела дня, на ярком солнце. Однако детей перспектива знакомства с призраком привела в восторг.

Мигель Отеро Сильва, который с писательским талантом сочетает редкостное гостеприимство и свойства взыскательного гастронома, угостил нас незабываемым обедом. Мы припозднились и потому до того, как сесть за стол, не успели осмотреть замок, однако ничего уж такого жуткого не заметили, и малейшее беспокойство должно было рассеяться при взгляде на панораму города, открывавшуюся с террасы, где мы обедали. Не верилось, что в этом сбегающем по склону городке, где жило всего-то 90 000 человек, родились некогда такие немеркнущие светочи, как Гвидо де Ареццо[14], изобретший музыкальную нотацию, или великолепный Вазари, или невоздержанный на язык Аретино, или папа Юлий II и Кай Клиний Месенас, два выдающихся покровителя искусств и словесности. Однако Мигель Отеро Сильва со своим неизменным чувством юмора сообщил нам, что не только и не столько этим славен Ареццо. «Самое важное, – сказал он, – это Лудовико». Да, вот так, просто Лудовико, без фамилии: великий меценат и воин, построивший на свое несчастье этот замок.

И покуда длилось застолье, Мигель Отеро Сильва рассказывал нам о Лудовико. Рассказывал о его беспредельном могуществе, о несчастной любви и об ужасной смерти. О том, как в миг краткого умоисступления он зарезал свою возлюбленную прямо на ложе, где они только что предавались любви, а потом науськал на самого себя своих свирепых бойцовых псов, и те его растерзали. Отеро на полном серьезе уверял нас, что в полночь тень Лудовико бродит в полутемных переходах замка, пытаясь найти хоть мгновение покоя своей страдающей душе. Надо сказать, что белым днем, после прекрасного обеда, когда утроба удовлетворена, а душа умиротворена, подобные россказни иначе как очередную шутку Отеро воспринять нельзя.

А замок в самом деле был громадный и мрачный, в чем мы смогли убедиться после сиесты. Череда сменяющих друг друга владельцев подвергла разнообразным перестройкам два верхних этажа и 82 комнаты. Мигель Отеро Сильва полностью восстановил его нижнюю часть, пристроил современную спальню с мраморными полами, сауной и тренажерным залом и ту самую террасу, где мы обедали среди цветов. «Эти штучки из Каракаса должны сбить Лудовико со следа», – сказал он. Да мне и самому приходилось слышать, что запутать призрака могут лишь лабиринты времени.

Второй этаж остался не тронут. Веками используемый больше всех прочих помещений, теперь он представлял собой анфиладу безликих комнат, обставленных мебелью разных эпох. Верхний этаж был самым запущенным, но там сохранялось в первозданной неприкосновенности некое помещение, где время остановилось. Это была спальня Лудовико. Кровать под балдахином с затканными золотом занавесками была застелена покрывалами – истинным чудом серебряного шитья, – на которых еще виднелась кровь принесенной в жертву возлюбленной. В камине лежали заледенелый пепел и последнее поленце окаменевшего хвороста, в шкафу хранилось на славу смазанное оружие и доспехи, на стене висел писанный маслом портрет задумчивого рыцаря, принадлежавший кисти кого-то из флорентийских мастеров, которому не посчастливилось пережить свое время. Однако самое сильное впечатление оказал на меня запах свежей земляники, непостижимым образом сохранившийся в воздухе.

В Тоскане летние дни долги и невозмутимо тихи, а горизонт остается на своем месте часов до девяти вечера. Проведя нас по всему замку, Мигель Отеро Сильва повел смотреть фрески Пьеро делла Франчески в соборе Святого Франциска; потом мы сели пить кофе на площади под приятный разговор и под густым плющом, ожившим от первой вечерней прохлады, а когда вернулись в замок за чемоданами, оказалось, что там уже накрыто к ужину. Ну и как же тут было не остаться. Покуда мы ужинали, дети взяли на кухне факелы и отправились исследовать потемки на верхних этажах. Сидя за столом, мы слышали, как топочут они, будто дикие кони, по лестницам, как распахивают угрюмо скрипящие двери в заброшенные комнаты, как радостно вопят, призывая Лудовико. Это им не в добрый час пришло в голову, что надо заночевать. Мигель Отеро Сильва с восторгом поддержал их, а нам не хватило гражданского мужества сказать «нет».

Несмотря на то что было страшно, спали мы превосходно: мы с женой – в спальне на первом этаже, дети – в соседней комнате. Уже засыпая, я отсчитал двенадцать бессонных ударов, пробитых часами с маятником, и на мгновение вспомнил старушку, пасшую гусей. Но мы так устали, что тут же погрузились в сон – плотный и непрерывный, а разбудило нас уже в восьмом часу великолепное солнце. Рядом со мной Мерседес во сне безгрешных покачивалась на волнах безмятежной неги. «Как можно, – сказал я, – как можно в наше-то время верить во всякую чушь о призраках?!»

И только тогда вдруг осознал – и ужас обуял меня, – что проснулись мы не в той комнате, где ложились спать вчера ночью, а покоимся в спальне Лудовико, на кровавом ложе. Кто-то во сне поменял нам спальню.

30 декабря 1980 года, «Эль Паис», Мадрид

Волшебные Карибы

Не всем известно, что Суринам – это независимое государство в Карибском море, не так давно бывшее нидерландской колонией. Площадь его составляет 163 820 квадратных километров, а население – 384 000 жителей самого разного происхождения: индийцы из Индии, местные индейцы, индонезийцы, африканцы, китайцы и европейцы. В столице под названием Парамарибо (это слово в наших испанских устах произносится с ударением на предпоследнем слоге, а в местных – на третьем с конца), в городе довольно унылом и шумном, проникнутом духом скорее азиатским, нежели американским, говорят на четырех языках и многочисленных диалектах, не считая официального языка – нидерландского, – и исповедуют четыре религии – индуизм, католицизм, ислам и расцветшую в Нидерландах разновидность лютеранства – т. н. «моравскую церковь». В настоящее время островом правят молодые военные, и об их режиме известно очень мало даже в соседних странах, а об этом острове вообще никто бы и не вспомнил, если бы раз в неделю там не приземлялся голландский самолет, совершающий рейс из Амстердама в Каракас.

Я-то слышал про Суринам еще в детстве: не про сам Суринам, который тогда назывался Нидерландская Гвиана, – а про то, что он граничит с Гвианой Французской, и про то, что в ее столице, Кайенне, еще недавно помещалась печально знаменитая тюрьма, известная под названием Остров дьявола. Те немногие – будь то отпетые душегубы или идеалисты-политики, – кому удавалось сбежать из этого ада, расселялись по бесчисленным островам Антильского архипелага, ожидая возможность каким-то образом вернуться в Европу либо с поддельными документами осесть в Венесуэле или на Карибском побережье Колумбии. Самым знаменитым из этих беглецов стал Анри Шарьер[15], автор «Мотылька», который подвизался в Каракасе в ресторанном бизнесе и в других, не столь невинных сферах деятельности. Он умер несколько лет назад на гребне своей славы – мимолетной, но столь же достойной его, сколь и незаслуженной. Слава эта со всем, что она включает в себя, больше подобает другому беглому каторжнику, который за много лет до «Мотылька» описал ужасы Острова дьявола. Этот человек по имени Рене Бельбенуа пока не получил пожизненный срок – а за что, никто теперь уже не может вспомнить, – был журналистом в Париже и остался им в Нью-Йорке, где получил убежище и благопристойно скончался от старости.

Кое-кто из беглых нашел приют в том городке на Карибском побережье Колумбии, где я появился на свет в эпоху «банановой лихорадки», когда сигары прикуривали не от спичек, а от ассигнации в пять песо. Кое-кто ассимилировался и стал добропорядочным обывателем, отличавшимся от прочих лишь тем, что говорил с акцентом, а о своем прошлом хранил непроницаемое молчание. Один из них, по имени Роже Шанталь, прибыл к нам, владея лишь ремеслом драть зубы без наркоза, и молниеносно сделался миллионером безо всяких объяснений такой странности. Он закатывал вавилонские пиры – и это в невероятном городке, которому почти не в чем было завидовать Вавилону, – напивался до полусмерти и кричал в ликующем умоисступлении: «Я богаче всех на свете!» В этом упоении ему померещились однажды лавры благотворителя, каких от него никто пока не ожидал, и он подарил местной церкви гипсовую статую святого в натуральную величину, после чего устроил трехдневный загул. В один прекрасный вторник одиннадцатичасовым поездом прибыли трое агентов – прибыли и немедленно направились к нему домой. Шанталя они не застали, но произвели доскональный обыск в присутствии его жены – местной уроженки, – которая послушно выполняла все требования, пока агенты не попросили открыть огромный застекленный шкаф в спальне. Тогда они разбили стекло и обнаружили в тайнике за рамой миллион фальшивых долларов. Больше о Роже Шантале никто с тех пор не слышал. Потом прошел слух, что миллион ввезли в страну в этой самой гипсовой статуе, которую ни один таможенник не додумался проверить на этот счет.

Все это внезапно припомнилось мне незадолго до Рождества 1957 года, когда мне пришлось на час приземлиться в аэропорту Парамарибо, представлявшем собой земляную утрамбованную взлетную полосу и крошечное зданьице вокзала, где имелся телефон, будто взятый напрокат из какого-нибудь вестерна, – и чтобы добиться результата, ручку следовало крутить долго и сильно. Жара стояла испепеляющая, а в неподвижном пыльном воздухе отчетливо пахло спящим кайманом, с которым неизменно у прибывших из иных частей света ассоциируются Карибы. Рядом с телефоном стояла молодая, очень красивая и очень пышнотелая негритянка в разноцветном тюрбане, какие носят женщины в иных африканских странах. Она была не то что беременна, а просто-таки на сносях, и при этом курила в манере, какую я видел только на Карибах, – сунув сигару зажженным концом в рот и выпуская дым, как из пароходной трубы. Во всем аэропорту это было единственное живое существо.

Через четверть часа подкатил, вздымая клубы раскаленной пыли, обшарпанный джип, откуда вылез чернокожий малый в коротких штанах и в пробковом шлеме: он привез документы для отправки самолета. Покуда я выполнял необходимые формальности, он что-то вопил в телефон по-голландски. Двенадцать часов назад я сидел в Лиссабоне на террасе с видом на необозримый португальский океан, смотрел на стаи чаек, прятавшихся от ледяного ветра в портовом ресторанчике. Земля дряхлой Европы тогда была покрыта снегом, световой день длился часов пять, не больше, и невозможно было даже представить, что где-то есть мир наподобие того, в который мы приземлились, – мир, залитый отпускным солнцем и пропитанный запахом подгнивших гуайяв. Тем не менее единственное, что сохранила память в полной неприкосновенности, была невозмутимая красавица-негритянка, сидевшая с корзиной имбиря на продажу.

А недавно я снова летел из Лиссабона в Каракас, и, когда приземлился в Парамарибо, мне показалось сначала, что по ошибке мы сели не там. Терминал аэропорта теперь – это сверкающее здание с огромными стеклянными окнами, с кондиционированным воздухом, едва ощутимо припахивающим какой-то детской микстурой, с консервированной музыкой, которая немилосердно повторяется в общественных местах всего мира. По изобилию и разнообразию товаров магазины беспошлинной торговли не уступают японским, а в бурлящем вареве кафетериев и ресторанов встречаются семь рас этой страны, шесть ее религий и неисчислимое множество языков. Все переменилось так основательно, что кажется – прошло не двадцать лет, а двадцать столетий.

Мой учитель Хуан Бош, помимо прочего написавший монументальную историю Карибов, сказал мне однажды, что наш магический мир подобен тем непобедимым росткам, что пробиваются сквозь бетон, заставляя его трескаться и ломаться, и расцветают на том же самом месте. Лучше, чем когда-либо, я понял это, когда вышел не в ту дверь в аэропорту и обнаружил шеренгу невозмутимых старух – все были чернокожие, в разноцветных тюрбанах, с горящими сигарами во рту. Они продавали фрукты и местные кустарные поделки, причем не прилагали ни малейших усилий к тому, чтобы как-то завлечь покупателей. Имбирем же торговала только одна из всех – не самая древняя. И я моментально вспомнил ее. Не зная, с чего начать и как потом распоряжусь приобретением, я купил у нее сколько-то корешков. А покуда покупал, вспомнил еще, что при первой нашей встрече она была, что называется, в положении, и без околичностей спросил, как поживает ее сынок. Даже не взглянув на меня, она ответила: «Не сынок, а дочка. Ей двадцать два года, и она только что подарила мне первого внука».

6 января 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Поэзия, доступная детишкам

Учитель литературы в прошлом году предупредил младшую дочку одного моего закадычного друга, что на экзамене ее будут спрашивать о романе «Сто лет одиночества». Девочка, понятное дело, испугалась – мало того что она не читала эту книгу, но и вообще голова ее была занята вещами более важными. По счастью, папаша ее, получивший весьма основательное филологическое образование и обладающий редкостным поэтическим чутьем, стал натаскивать ее так усердно и рьяно, что на экзамен она пришла, зная предмет лучше преподавателя. Тот, однако, все же исхитрился задать ей каверзный вопрос – что означает перевернутая буква в заглавии этой книги? Он имел в виду аргентинское издание, оформленное художником Висенте Рохо, который таким образом желал показать, насколько волен и ни от чего не зависим полет его вдохновения. Девочка, само собой, затруднилась с ответом. Висенте Рохо, когда я рассказал ему об этом, – тоже.

В том же году мой сын Гонсало на вступительных экзаменах имел дело с вопросником по литературе, разработанным в Лондоне. И один из вопросов потребовал определить, что символизирует собой петух в «Полковнику никто не пишет». Гонсало, которому отлично знаком стиль родного дома, не справился с искушением щелкнуть по носу заморского ученого и ответил так: «Этот петух носит… несет золотые яйца». Потом мы узнали, что высший балл получил ученик, ответивший в соответствии с уроками учителя, что полковничий петух есть символ подавленной народной силы. Услышав об этом, я в очередной раз обрадовался своему редкостному политическому везению, потому что в первоначальном и в последнюю минуту измененном финале полковник сворачивал петуху голову и варил из него протестный суп.

И я уже довольно давно коллекционирую эти перлы, отравляющие юношество по воле скверных учителей словесности. Лично знаю одного добросовестнейшего педагога, который в тучной, алчной и бездушной бабушке, использующей безответную Эрендиру для получения долга, усматривал символ ненасытного капитализма. Другой – из католического колледжа – уверял, что поднявшаяся в небеса Прекрасная Ремедиос – это поэтическая метафора вознесения Девы Марии, вселившейся в ее тело и душу. Другой открыл, что персонаж моего рассказика Эрберт, решающий любые проблемы для всех и каждого и раздающий деньги направо и налево, – опять же «прекрасная метафора Бога». Два барселонских критика удивили меня, обнаружив, что «Осень патриарха» имеет ту же структуру, что и 3-й концерт для фортепьяно с оркестром Белы Бартока. Хотя это доставило мне огромное удовольствие, потому что я восхищаюсь этим композитором и особенно – этим его произведением, аналогии этих критиков не сделались яснее. Один профессор литературы из Гаванского университета, посвятив много часов анализу «Ста лет…», пришел к выводу – одновременно обескураживающему и обнадеживающему, – что роман не предлагает никакого выхода. И тем самым окончательно убедил меня, что мания толковать и трактовать все на свете в итоге порождает новую форму вымысла, порой заходящего в тупик полной чуши.

Я, должно быть, читатель простодушный и наивный, потому что никогда не думал, что писатели хотели сказать больше, чем сказали. Когда Франц Кафка говорит, что Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаружил, что превратился в огромное насекомое, мне не кажется, что это – символ чего-то там, и мне только всегда хотелось знать, что же это было за насекомое такое. Я верю, что в самом деле были времена, когда ковры летали, а в сосудах томились заточенные там джинны. Я верю, что валаамова ослица заговорила – как рассказывает Библия, – и жалею, что не удалось записать ее голос, я верю, что Иисус Навин обрушил стены Иерихона звуками своих труб, и опять же жалею, что не дошла до нас исполняемая ими мелодия. Я, наконец, верю, что сервантесовский лиценциат Видриера в самом деле был из стекла, как полагал он в безумии своем, и всем сердцем верю в ту радостную истину, что Гаргантюа, помочившись, затопил парижские соборы. Мало того, я убежден, что происходили и другие аналогичные чудеса, и лишь рационалистическое мракобесие скверных учителей словесности не дает нам их увидеть.

Я с огромным уважением и даже с нежностью отношусь к профессии учителя, и оттого мне особенно больно, что и они стали жертвами системы образования, принуждающей нас говорить глупости. К тем, кого я не забуду никогда, относится моя первая учительница. Она была красива и умна и не делала вид, что знает больше, чем может, а кроме того, была так юна, что со временем стала моложе меня. Это она прочла нам первые стихи, которые с тех пор навсегда гвоздем засели у меня в голове. С такой же благодарностью я вспоминаю учителя литературы в старших классах – скромного и осторожного человека, который сумел провести нас лабиринтом хороших книг, не пускаясь при этом в их головоломные толкования. И благодаря этому методу участие его учеников в чуде поэзии стало более личным, более свободным. Подводя итог, скажу, что задача курса литературы – всего лишь быть проводником по миру книг. Любая претензия на нечто иное только отпугнет детей. Так я полагаю втихомолочку.

27 января 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Река жизни

Вернуться в детство мне хочется по единственной причине – чтобы снова проплыть по реке Магдалене. А кто не плавал в те годы, тот и представить себе не может, каково это было. Мне-то вот, покуда я шесть лет учился в школе и два года – в университете, приходилось отправляться в это путешествие дважды в год – туда и обратно, – и каждый раз я узнавал о жизни больше, причем такое, чему ни в какой школе не научат. Когда вода стояла высоко, пять суток занимал путь вверх по течению из Барранкильи в Пуэрто-Сальгар, где надо было пересаживаться на поезд до Боготы. В засушливый сезон, который был и дольше, и интересней для путешествия, – до трех недель.

Поезд из Пуэрто-Сальгара целый день будто карабкался по скалистым отрогам. На самых крутых участках разгонялся, набирая скорость, а потом снова сопящим драконом упрямо полз вверх, и для уменьшения его веса пассажирам порой приходилось выходить из вагонов и одолевать очередную кручу пешком. Поселки по дороге были промерзшие, печальные, и продавцы всякой всячины совали в окна крупных желтых кур, зажаренных целиком, и печенную с сыром картошку, напоминавшую больничную пищу. В Боготу приезжали в шесть вечера, и это время суток с тех самых пор стало для меня самым скверным. По выстуженным угрюмым улицам грохотали трамваи, рассыпая на поворотах искры, и перемешанный с копотью дождь лил нескончаемо. Люди в черном, с черными шляпами на головах, шагали, будто по срочнейшему делу, торопливо и спотыкливо, и на улицах не было ни единой женщины. И вот там нам предстояло остаться на целый год, делая вид, будто учимся, хотя на самом деле только и ждали, когда же наступит декабрь и можно будет пуститься по реке Магдалене в обратный путь.

То были времена трехпалубных двухтрубных пароходов, которые оставляли за собой музыку и несбыточные мечты, проплывая, как целый освещенный город, мимо сонных прибрежных поселков. В отличие от пароходов, ходивших по Миссисипи, у наших колеса были не по бортам, а на корме – нигде и никогда я больше таких не встречал. Носили они названия простые и незамысловатые – «Алантико», «Капитан де Каро», «Медельин», «Давид Аранго». Их капитаны, подобные персонажам Конрада, были добросердечны и властны, ели как варвары и одни в своих каютах не спали никогда. Члены команды именовали себя «моряки», словно ходили по морям-океанам. Однако в кабаках и притонах Барранкильи, где они сидели вперемежку с морскими моряками, их называли «речники».

Путь был неспешен и познавателен: мы, пассажиры, сидели на палубе, наблюдали жизнь, проплывавшую мимо. Видели похожих на прибитые к берегу древесные стволы кайманов – они лежали, разинув пасти, ждали, когда добыча сама туда свалится. Видели, как взмывают в воздух тучи цапель, спугнутых струей от колеса, видели стаи диких уток, водящихся на болотах в глубине страны, видели нескончаемые косяки рыбы и ламантинов, иначе называемых «морскими коровами», которые кормили свое потомство и вопили так, словно распевали на лугах. Порою сиесту нарушал тошнотворный смрад – это по течению медленно плыла огромная туша утонувшей коровы с одиноким грифом на брюхе. И каждый день мы просыпались на рассвете от гомона уистити и перебранки попугаев.

В самолетах теперь редко знакомятся. А под конец плаванья по Магдалене пассажиры становились едва ли не родственниками, потому что каждый год подгадывали так, чтобы совпасть. Братья Эльях поднимались на борт в Каламаре, братья Пена и Дель-Торо – земляки «человека-крокодила»[16] – в Плато, Эсторинос и Винас – в Маганге, Вильяфаньес – в Банко. Чем дольше плыли, тем веселей становилось. Жили мы тогда даже не одним днем, а просто одной минутой, но минуты эти были незабываемы, и когда на стоянках сходили на берег, для многих из нас это оказывалось судьбоносным. Студент-медик Висенте Эскудеро незваным явился на свадьбу в Гамарре, потанцевал, не спросясь мужа, с первой красавицей города и был мужем этим застрелен на месте. Зато Педро Пабло Гильен на гомерической пьянке посватался к первой же приглянувшейся ему барышне из Барранкабермехи и до сих пор благоденствует с ней и девятью детьми. Неукротимый Хосе Паленсия, прирожденный музыкант, принял участие в конкурсе барабанщиков в Тенерифе и выиграл корову, которую, не сходя с места, продал за пятьдесят песо – очень немалые по тем временам деньги. Пароход иной раз по две недели сидел на мели. Но никого это не заботило, потому что праздник шел своим чередом, а письмо от капитана, скрепленное гербовой печатью, принадлежащей какому-то его приятелю, служило опоздавшему к началу занятий студенту оправдательным документом.

В 1948 году, во время моего последнего плавания меня разбудил долетавший с берега душераздирающе жалобный плач. Капитан Климако Конде Абельо распорядился включить прожектор и установить источник странных звуков. Оказалось, что это пресловутая морская корова запуталась в ветвях поваленного дерева. Матросы прыгнули в воду, обвязали животное канатом и с помощью якорной лебедки сумели вызволить. Зверюга оказалась вида столь же фантастического, сколь и трогательного – почти четырех метров длины, со светлой, гладкой кожей, женским торсом с крупными грудями любящей мамаши, с огромными печальными глазами, из которых струились совершенно человеческие слезы. Впервые тогда услышал я из уст капитана Конде Абельо, что мир этот погибнет, если в нем будут по-прежнему убивать речных животных, а потому он запрещает стрелять с борта своего судна. «Кому охота убивать – пусть дома у себя убивает! – крикнул он. – А не на моем корабле». Никто, впрочем, не внял его словам. Спустя три года – 19 января 1961-го – приятель позвонил мне в Мехико и сообщил, что на пароходе «Давид Аранго», стоявшем в порту Маганге, вспыхнул пожар, и судно сгорело дотла. Я выслушал и повесил трубку с ужасным ощущением того, что в тот день кончилась моя юность и последнее, что еще оставалось от нашей ностальгической реки, пошло к известной матери.

Да, в самом деле, именно туда и пошло. Река Магдалена мертва, ее воды отравлены, ее животные уничтожены. Восстановительные работы, о которых заговорило правительство после того, как группа сосредоточенных журналистов сделала эту проблему модной, – суть не больше чем фарс и отвлекающий маневр. Возрождение Магдалены возможно будет лишь в результате постоянных и упорных усилий четырех, по крайней мере, сознательных поколений – то есть на это потребуется целый век.

На словах восстановление окрестных лесов пройдет легко и просто. А в реальности это значит, что надо будет посадить по берегам Магдалены 59 110 000 деревьев. Повторяю прописью – пятьдесят девять миллионов сто десять тысяч деревьев. Но тут дело даже не в том, сколько их будет посажено, а где. Потому что едва ли не вся пригодная под лесонасаждения территория находится в частном владении, а для полного восстановления леса понадобится 90 процентов ее. С чувством законного любопытства спросим – где это видано, чтобы землевладельцы любезно отдали 90 процентов своих угодий для того лишь, чтобы насадить деревья и тем самым отказаться от 90 процентов своих реальных доходов.

А загрязнение поражает не одну только Магдалену, но и все ее притоки. А они несут с собой и собирают, кроме того, и все отходы промышленного и аграрного производства, равно как и жизнедеятельности людей и животных, и все это низвергают в реку, внося свою лепту в огромное, общенациональное свинство Пепельного Устья. В ноябре минувшего года двое геррильеро, уходя от преследования военных, бросились в реку Богота возле Токайны. Они выплыли и спаслись, но, побывав в воде, отравились едва ли не смертельно. И по этой самой причине обитатели бассейна Магдалены, особенно те, что живут в низменной его части, давно уже не пьют чистую воду и не едят здоровую рыбу. Как выражаются тамошние дамы, у нас там сплошное дерьмо.

Итак, задача беспримерная по масштабам, и, вероятно, это лучшее, что в ней есть. Полный проект того, что надлежит сделать, – все тридцать его томов, – несколько лет назад разработанный смешанной комиссией Колумбии и Нидерландов, спит сном неправедных в архивах Института гидрологии и метеорологии. Заместителем руководителя этого грандиозного проекта был Хайро Мурильо, молодой инженер из Антиокии, отдавший ему полжизни, а в конце концов – и то, что еще осталось: он утонул в этой реке своих снов и мечтаний. В отличие от него за последние годы ни один кандидат в президенты не рискнул погрузиться в ее воды. Жители прибрежных поселков и городов – те самые люди, которым в ближайшие дни доведется в первых рядах исполнять общенациональный замысел под названием «путешествие Караколы», – должны отдавать себе в этом отчет. И помнить, что от Онды и до Бокас-де-Сениса найдется достаточно голосов, чтобы выбрать президента республики.

25 марта 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

«Мария моей души»

Года два назад я рассказал мексиканскому кинорежиссеру Хайме Умберто Эрмосильо некий эпизод из моей жизни в надежде, что он превратит его в фильм, но мне не показалось, что история заинтересовала его. Однако спустя два месяца он безо всякого предупреждения объявил, что уже набросал вчерне первый вариант сценария, а теперь мы вместе будем доводить его до готовности. Прежде чем приступить к разработке двух главных ролей, мы договорились о том, что лучше всего их сыграют Мария Рохо и Эктор Бонилья. И это позволяло нам надеяться, что оба примут участие в написании диалогов, причем мы даже оставили кое-где лакуны, чтобы на съемках у актеров был простор для импровизации.

Много лет назад услышав в Барселоне эту историю, я сделал лишь несколько отрывочных записей в школьной тетрадке и придумал вариант названия – «Нет, я буду говорить только по телефону». Но когда пришло время регистрировать сценарий, нам показалось, что оно не вполне годится, и придумали другое, временное и условное – «Мария, любовь моя». Позднее Хайме Умберто Эрмосильо дал еще одно, окончательное – «Мария моей души». Оно больше подходило к этой истории – и не только по сути, но и по стилю.

Картина делалась, можно сказать, вскладчину. Творческий состав и технический состав – все мы вкладывали в производство наш труд, а денег у нас было два миллиона песо, полученных от университета Веракруса, что равнялось примерно восьмидесяти тысячам долларов, – по кинематографическим понятиям, не бюджет, а слезы горькие. 93 каторжных дня снимали на цветную 16-мм пленку в лихорадочном квартале Порталес, который мне представляется одним из самых характерных для Мехико. Я хорошо знал эти места, потому что за двадцать лет до этого работал в тамошней типографии и по меньшей мере раз в неделю после смены отправлялся со своими закадычными друзьями-наборщиками в местные кабачки, где мы пили все, кроме разве что спирта для заправки ламп. Нам казалось, что это самая естественная среда для «Марии моей души». Кино я увидел уже готовым, смонтированным и озвученным, и порадовался, что не ошиблись тогда. Хорошее получилось кино, одновременно и жестокое, и нежное, и при выходе из зала меня просто захлестнула сильнейшая ностальгия.

Главная героиня Мария в реальной жизни была девушкой лет двадцати пяти, недавно вышедшей замуж за государственного служащего. Однажды, под вечер, в проливной дождь, когда она ехала по шоссе, ее машина заглохла. Целый час она тщетно пыталась остановить проезжавшие мимо автомобили, пока наконец какой-то водитель автобуса не сжалился над ней и обещал отвезти к ближайшему телефону, чтобы она смогла позвонить мужу и попросить его приехать за ней. Марии даже в голову не могло прийти, что в этом автобусе, целиком занятом группой безмолвных женщин, начнется для нее абсурдная и незаслуженная ею драма, которая перевернет ее жизнь.

Уже в темноте и под нестихающим ливнем автобус въехал во двор какого-то огромного мрачного здания посреди природного парка. Женщина, которая вроде бы руководила остальными пассажирками, велела им вылезать, причем обращаясь к ним как к девчонкам-школьницам. А между тем это были взрослые тетки – и вид у них был изможденный и отсутствующий, и двигались они так, словно были не от мира сего. Последней выбралась наружу Мария, уже не обращая внимания на дождь, потому что и так промокла до нитки. Старшая отправила ее к остальным и скрылась в автобусе. Только тут Мария поняла, что женщины эти были душевнобольные, тихо помешанные, которых доставили сюда из какого-то другого города, и дело происходит в психиатрической клинике.

Когда вошли, Мария отделилась от группы и спросила служительницу, где телефон. Медицинская сестра вернула ее в строй, приговаривая ласково: «Здесь телефон, моя хорошая, здесь телефон». И вместе с другими Мария двинулась угрюмым коридором и оказалась в дортуаре, а сестры принялись указывать новоприбывшим, где чья кровать. Позабавленная этим недоразумением, Мария стала объяснять, что ее машина сломалась на шоссе и ей необходимо связаться с мужем, предупредить его. Сестра, делая вид, что внимательно слушает, вновь подвела ее к кровати, стала успокаивать: «Конечно-конечно, милочка, если будешь хорошо себя вести, сможешь позвонить куда захочешь. Но не сейчас, а утром».

Внезапно осознав, что попала в смертельный капкан, Мария опрометью выскочила из палаты. Но до дверей на улицу добежать не успела – ее перехватил здоровенный охранник, а двое других помогли ему натянуть на нее смирительную рубашку. Потом – поскольку она продолжала кричать – ей сделали укол снотворного. На следующий день, видя, что она не успокаивается, ее перевели в палату для буйных и подвергли мучительным процедурам – вроде обливания ледяной водой под сильным напором.

А муж Марии забеспокоился накануне ночью, после того, как убедился, что ни у кого из друзей ее нет. Брошенный и ободранный ворами автомобиль обнаружили наутро. Через две недели полиция закрыла дело об исчезновении, приняв версию, что Мария, разочаровавшись в своем кратком супружестве, убежала к другому.

К этому времени она хоть и не приспособилась к больничной жизни, но все же покорилась ему. Она по-прежнему не желала участвовать в играх на свежем воздухе, но ее к ним и не принуждали. В конце концов, рассудили врачи, все поначалу так себя ведут, а потом постепенно входят в жизнь этого сообщества. К третьему месяцу своего пребывания в клинике Марии удалось снискать расположение социального работника, и та согласилась передать весточку мужу.

И в следующую субботу тот пришел ее навестить. В комнате для посетителей директор клиники в доступных выражениях объяснил ему, в чем проявляется болезнь Марии и чем именно он может способствовать выздоровлению жены. И предупредил о ее навязчивой идее – непременно позвонить кому-то – и рассказал, как следует себя вести, чтобы не спровоцировать очередной приступ возбуждения. Главное для нее – покой.

Хотя муж старался неукоснительно выполнять эти рекомендации, первое свидание было ужасным. Мария во что бы то ни стало хотела уйти с ним, так что опять пришлось, как говорят психиатры, «ограничить» ее. Постепенно она становилась послушнее, и муж еженедельно навещал ее, каждый раз принося по фунту шоколадных конфет, пока врачи не сказали ему, что это – не лучшая передача, потому что Мария прибавляет в весе. После этого он приносил уже только розы.

5 мая 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Как грешные души

Прошло уже много лет с тех пор, как я впервые услышал историю про старого садовника, покончившего с собой в Финке-Вихии, красивом доме под высокими деревьями, стоявшем в предместье Гаваны, где почти постоянно жил писатель Эрнест Хемингуэй. И с тех пор слышу ее часто и в разнообразных версиях. По самой ходовой и распространенной, садовник пошел на такую крайность, когда ему дали расчет за то, что подстригал деревья вопреки хозяйской воле. Я надеялся, что подлинная история разъяснится в мемуарах Хемингуэя (если он писал их) или еще в каких-нибудь обнаружившихся посмертно материалах. Но таковых, судя по всему, не нашлось.

Впрочем, все варианты совпадают в том, что садовник, ухаживавший за участком еще прежде, чем писатель купил этот дом, исчез внезапно и без малейших объяснений. Через четверо суток по безошибочным приметам – хищным птицам, кружившим над колодцем, который снабжал питьевой водой Хемингуэя и его тогдашнюю жену, красавицу Марту Геллхорн, – на дне был обнаружен труп. Однако кубинский писатель Норберто Фуэнтес, скрупулезно исследовавший жизнь Хемингуэя в Гаване, недавно опубликовал иную и, судя по всему, более убедительную версию этой загадочной гибели. Ее поведал бывший управляющий, и в соответствии с ней воду оттуда брали не для бытовых нужд, а для бассейна. И хотя в нее регулярно добавляли дезинфицирующие таблетки, их явно не хватило бы, чтобы справиться с целым мертвым телом. Во всяком случае последняя версия опровергает предыдущую (и самую литературную), согласно которой супруги Хемингуэй пили воду из-под утопленника в течение трех дней. Передают, будто писатель сказал: «Никакой разницы мы не заметили – разве что вода показалась слаще».

Это одна из многих и многих захватывающих историй – написанных или изустных, – которые запечатлены навсегда, причем не в памяти, а в душе, и которыми полна жизнь всех и каждого. Я бы назвал их неприкаянными ду́хами литературы. Встречаются среди них жемчужины подлинной поэзии, которые я запомнил когда-то на лету, даже не задумавшись, кто их автор, – потому ли, что показалось, будто никогда не забудем его имя, или потому, что, услышав впервые, не осведомились, чьи они, а через какое-то время и сами не могли бы поручиться, что они нам не приснились. Без сомнения, самая из всех прелестная и самая известная – про новорожденного мышонка, который, впервые выйдя из норки, увидел летучую мышь и ошеломленно вскричал: «Мама! Я видел ангела!» Другая – истинная, но перекрывающая любой вымысел – про одного никарагуанского радиолюбителя, который на рассвете 22 декабря 1972 года пытался связаться с кем угодно, чтобы сообщить, что землетрясение уничтожило город Манагуа. Он бился целый час, покручивая ручку настройки, но из приемника доносились лишь астральное посвистывание, пока наконец коллега, глядевший на вещи более реалистично, не сказал ему: «Брось, все впустую, наверно, весь мир накрыло». Третья история – такая же истинная, как две предыдущие, – случилась с одним симфоническим оркестром, который лет десять назад едва не прекратил свое существование – и по причине, достойной пера Кафки: в том доме, где проходили репетиции, имелся только один гидравлический лифт с кабиной на четырех человек, так что восемьдесят музыкантов начинали подниматься в восемь утра, а через четыре часа, когда все наконец-то оказывались в сборе, пора было уже спускаться на ланч.

Среди историй написанных, которые завораживают с первого чтения и заставляют перечитывать снова и снова, при каждом удобном случае, первое место, на мой взгляд, держит «Обезьянья лапа» У. У. Джейкобса. Могу припомнить лишь два рассказа, показавшиеся мне просто совершенством, – этот и «Дело доктора Вальдемара» Эдгара По. И странное дело – если об авторе второго известно решительно все, включая качество его нижнего белья, о первом мало кто слышал. Немногие эрудиты смогут расшифровать его инициалы, не заглянув лишний раз в энциклопедию, как сделал это я, узнав, что имя его – Уильям Уаймарк. Он родился в Лондоне и там же скончался в 1943 году в пристойном возрасте восьмидесяти лет, а полное собрание его сочинений в восемнадцати томах занимает на книжной полке – хоть энциклопедия о том умалчивает – 64 см. Однако славой своей он обязан пятистраничному шедевру.

И под конец мне хочется вспомнить – и уверен, что какой-нибудь сердобольный читатель непременно скажет мне о том, – вспомнить, кто же сочинил два рассказа, которые в юности моей вызвали такую литературную лихорадку. Первый – про человека, который, отчаявшись, выбрасывается с десятого этажа и, пока летит, видит в окнах потаенную жизнь своих соседей – маленькие домашние трагедии, беззаконную любовь, краткие мгновения счастья, все то, о чем никогда не было известно на общей лестнице, – и вот, когда до мостовой остается всего ничего, самоубийца полностью меняет свое мировосприятие и приходит к выводу, что напрасно, пожалуй, покидает он жизнь не через ту дверь, а верней сказать, окно, и что она сто́ит того, чтобы прожить ее до конца. В другом рассказывается про двух путешественников, которые трое суток блуждали по заснеженной равнине и наконец набрели на хижину. Еще через три дня один умер. Второй вырыл могилу метрах в ста от дома и опустил в нее тело товарища. Однако наутро, впервые за долгое время выспавшись безмятежно, он обнаружил, что покойный, превратившийся в кусок льда, чинно сидит у его кровати. Он снова хоронит его, на этот раз – подальше от хижины, но наутро все повторяется. И он сходит с ума. Из дневника, который он вел до последнего, можно установить истинность этой истории. Среди множества объяснений этой загадки одно кажется мне самым правдоподобным: выживший так страдал от одиночества, что во сне выкапывал труп, который хоронил наяву.

Сильней всего потрясла меня самая жестокая и вместе с тем самая человечная история, которую Рикардо Муньос Суай в 1947 году услышал в камере тюрьмы Оканьи, провинция Толедо, Испания. Реальная история пленного республиканца, казненного в первые дни гражданской войны в тюрьме А́вилы. Ранним, льдисто-студеным утром расстрельная команда вытащила его из камеры и повела через заснеженное поле к месту исполнения приговора. Жандармы, покуда шли, дрожали от стужи, хоть и были в шинелях, треуголках, перчатках. Несчастный республиканец в одном истертом пиджачке совершенно одеревенел и вслух жаловался, как ему нестерпимо холодно. В какой-то момент командир взвода потерял терпение и крикнул ему:

– Да что ты мученика из себя строишь! Кончай причитать! Тебе-то хорошо, а нам еще назад возвращаться.

12 мая 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Кое-что еще о литературе и действительности

Самая серьезная проблема, которую наша безмерная действительность ставит перед литературой, – это проблема, так сказать, словесной недостаточности. Когда мы говорим о реке, самое большее, что под силу представить европейскому читателю, – это нечто сравнимое по величине с Дунаем, протяженность которого 2700 км. И если не дать описания ему, невозможно будет вообразить Амазонку длиной 5500 км. На уровне Белен-де-Пара не виден другой берег, а ширина превосходит ширину Балтийского моря. Когда мы употребляем слово «гроза», европейцы думают о громах-молниях, но имеют в виду совсем не то, что мы тщимся им представить. То же самое и со словом «дождь». В урочищах Анд, если верить описаниям, которые оставил для французов их соотечественник Хавьер Маримье, бури могут длиться по пять месяцев кряду. «Кто не видел эти грозы, – пишет он, – не может представить себе всю их неистовую ярость. Целыми часами беспрерывной чередой блистают молнии, подобные кровавым каскадам, и воздух содрогается от постоянных раскатов грома, отдающихся эхом в необъятном пространстве гор». Описание это – далеко не литературный шедевр, но и оно способно привести в ужас даже не самого доверчивого европейца.

И потому нужно было бы создать новую словесную систему, подходящую размерам нашей действительности. Примеров того, что надобность такая есть, множество. Ф. В. Ап де Грааф, голландский исследователь[17], в начале века побывавший в провинции Альто-Амасонас, говорит, что встречал ручьи с кипящей водой, в которой за пять минут яйца на завтрак варились вкрутую, и что проходил по таким местам, где говорить надо было вполголоса, иначе немедленно начинались поистине тропические ливни. Где-то на Карибском побережье Колумбии я видел, как человек творил какую-то особую молитву перед коровой, у которой в ушах завелись черви, после чего оттуда они посыпались уже мертвыми. Человек этот уверял, что может исцелять на расстоянии, если только ему опишут корову и укажут ее точное местонахождение. 8 мая 1902 года вулкан Мон-Пеле на острове Мартиника в считаные минуты уничтожил порт Сен-Пьер, убив и похоронив под лавой всех его жителей – около 30000 человек. Всех до одного, а этим одним стал Лудгер Сильварис, единственный заключенный местной тюрьмы, спасшийся благодаря особо прочным стенам камеры-одиночки, которую для него построили, чтобы не смог сбежать.

Чтоб рассказать о невероятной реальности одной только Мексики, мне пришлось бы написать многие тома. Проведя там почти двадцать лет, я мог бы проводить целые часы, как столько раз делывал там, за созерцанием миски с прыгающими бобами. Благодушные националисты объяснили мне, что это происходит оттого, что там внутри имеется еще живая личинка, но мне это объяснение представляется очень уж убогим: чудо не в том, что бобы прыгают оттого, что внутри у них личинка, а в том, что у них внутри – личинка, позволяющая прыгать. Еще одно диковинное впечатление я получил от аксолотля[18]. Хулио Кортасар в одном рассказе вспоминает, как увидел это существо в парижском Саду растений, когда пришел в тамошний небольшой зверинец посмотреть на львов. Но проходя мимо аквариумов и мельком взглянув на обычных рыб, неожиданно заметил аксолотля. «И замер перед ним на целый час, а потом ушел, уже ничего больше не в силах видеть». Нечто подобное случилось и со мной в Патцкуаро[19], только застыл я не на час, а на целый вечер, да еще потом несколько раз возвращался туда. Однако куда сильней, чем само это чудо природы, поразило меня объявление на дверях дома: «Продается аксолотлевый сироп».

Эта невероятная реальность достигает своей максимальной плотности на Карибах, которые, строго говоря, тянутся в одну сторону до самого юга Соединенных Штатов, а в другую – до Бразилии. Вы не думайте, что это бред экспансиониста: нет-нет, Карибы – это не только географическое понятие, как полагают географы, но и культурное, причем очень однородное, пространство.

Там, на Карибах, первобытные верования и магические обряды, возникшие задолго до открытия американского континента, присоединились к разнообразию иных культур, так что в последующие годы возник волшебный синкретизм, оказавшийся неиссякаемо плодородным и невероятно интересным в художественном отношении. Африканский вклад в него был и насильственным, и возмутительным, но поистине благословенным. И на этом мировом перекрестке выковалось ощущение свободы без границ, реальность, не знающая ни Бога, ни закона, реальность, в которой каждый чувствовал, что волен делать все, что захочет, не ведая никаких препон, реальность, где лесные разбойники поутру просыпались королями, дезертиры – флотоводцами, проститутки – губернаторшами. И – наоборот.

Я родился и вырос на Карибах. Я знаю их все досконально, я изучил страну за страной, остров за островом – и оттого, наверно, проистекает разочарованное сознание, что ни со мной не может произойти, ни сам я не в силах буду сделать ничего более удивительного, чем реальность этого края. И самое большее, что мне доступно, – это переложить ее на язык поэзии, но ни в одной моей книге нет ни единой строчки, которая не брала бы начало в действительности. Одно из таких переложений – стигма поросячьего хвостика, столь тревожившая род Буэндиа из «Ста лет одиночества». Я мог бы выбрать любой другой образ, но думал в ту пору, что у страха произвести на свет ребенка с поросячьим хвостиком – наименьшие шансы совпасть с реальностью. Тем не менее, когда книга обрела какую-то известность, в разных частях обеих Америк зазвучали признания мужчин и женщин, имевших нечто подобное этому хвостику. В Барранкилье какой-то молодой человек написал в газету, что, мол, родился и жил с этим и никому об этом не говорил, пока не прочел «Сто лет…». А его объяснение выглядело еще диковинней, чем его хвостик: «Никогда об этом не говорил, потому что стыдился, но теперь, прочтя роман и послушав людей, которые его прочитали, понял, что это – вполне естественно». Вскоре после этого один читатель прислал мне фотографию девочки из Сеула, столицы Южной Кореи, – девочка эта тоже родилась с хвостиком. Вопреки тому, о чем я думал, когда сочинял, кореянке его отрезали, а она выжила.

Однако самым тяжким писательским испытанием стала для меня подготовка к «Осени патриарха». В течение почти десяти лет я прочел все, до чего смог дотянуться, о диктаторах – латиноамериканских вообще и о карибских – в частности и в особенности, преследуя при этом цель – сделать так, чтобы книга, которую я планировал, была как можно дальше от реальной действительности. И разочарование поджидало меня на каждом углу. Интуиция Хуана Висенте Гомеса[20] превосходила способность предвидеть, что дана человеку от природы. Доктор Дювалье[21], правивший Гаити, распорядился истребить в своей стране всех собак черной масти, потому что один из его врагов, спасаясь от преследования тирана, избавился от своего человеческого статуса и облика и превратился в черного пса. Доктор Франсиа[22], чей престиж философа был так высок, что привлек внимание самого Карлейля, закрыл Республику Парагвай, словно двери в собственном доме, оставив окошечко для получения почты. Антонио Лопес де Санта-Анна[23] с почестями похоронил собственную ногу. Отрубленная рука Лопе де Агирре[24] плыла по течению несколько дней, и видевшие ее содрогались от ужаса, думая, что даже в таком виде эта рука-убийца способна взмахнуть кинжалом. Анастасио Сомоса Гарсия[25] устроил у себя во дворе зверинец: клетки были перегорожены железной решеткой, в одной половине сидели хищники, в другой – политические противники никарагуанского диктатора.

Мартинес, диктатор Сальвадора и теософ, приказал заклеить красной бумагой все уличные фонари в стране, борясь таким способом с эпидемией кори, и изобрел особый маятник, с помощью которого удостоверялся, что поданные ему кушанья не отравлены. Памятник Морасану[26], еще и поныне стоящий в Тегусигальпе на самом деле, – статуя маршала Нея: специальная комиссия, посланная в Лондон, сочла, что дешевле будет купить это изваяние, забытое на каком-то складе, нежели заказывать подлинное изображение Морасана.

Подводя итог, скажу, что мы, писатели Латинской Америки и Кариб, должны честно, положа руку на сердце, признать – реальность сочиняет куда затейливей, чем мы. Наша судьба и, быть может, наша слава – попытаться смиренно подражать ей, стараясь, чтобы вышло как можно лучше.

1 июля 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Мой Хемингуэй

Я сразу узнал его – той дождливой весной 1957 года: вместе с женой Мэри Уэлш он прогуливался по бульвару Сен-Мишель. Он шел по другой стороне по направлению к Люксембургскому саду в истертых джинсах, в рубашке из шотландки, в бейсболке. Странновато смотрелись на нем только круглые маленькие очки в металлической оправе – в них он был похож на какого-то доброго дедушку. А ведь ему в ту пору было всего 57 лет, он был так огромен, что поневоле бросался в глаза, но не производил впечатления (явно вопреки его желанию) телесной мощи, потому что был узок в бедрах и немного тонконог. И там, среди лотков букинистов и толпы сорбоннского юношества, он казался таким живым, что задним числом невозможно было представить, что до смерти ему оставалось всего четыре года.

На долю секунды (как всегда это со мной случается) я стал разрываться между двух моих соперничающих профессий. То ли взять у него интервью, то ли просто подойти и выразить свое восхищение. Для достижения обеих целей имелось одно, но существенное препятствие: мой английский был тогда (как, впрочем, и сейчас) в зачаточном состоянии, а в его корридном испанском я не был уверен. И потому я не сделал ни того ни другого и, по счастью, ничем не испортил эту минуту, а сложил ладони рупором на манер Тарзана в джунглях и крикнул: «Ма-э-э-э-стро-о!» Эрнест Хемингуэй догадался, что, кроме него, маэстро в студенческом половодье едва ли отыщется, а потому вскинул руку и крикнул мне по-испански (причем голос его показался мне немного детским): «Адьос, амиго!» Ни до, ни после я его больше не видел.

У меня, двадцативосьмилетнего репортера, к тому времени был уже опубликован один роман, удостоенный в Колумбии литературной премии, а по Парижу я шатался неприкаянно, без цели и смысла. Учителями своими я считал двух американских романистов, и общего у них, на первый взгляд, было немного. Я прочел все, что они опубликовали к этому времени, причем не в качестве дополнительного чтения, а совсем наоборот – как две разные и порой взаимоисключающие формы постичь литературу. Один – Уильям Фолкнер, которого я никогда не видел вживую и только по знаменитому портрету Картье-Бретона мог вообразить себе фермера, почесывающего себе руку рядом с двумя белыми собачками. Второй – тот мимолетно встреченный мной человек, только что крикнувший мне через дорогу «Прощай!» и оставивший во мне впечатление, будто в моей жизни что-то произошло и это «что-то» пребудет со мной всегда.

Не знаю, кто сказал, что мы, романисты, читаем романы других авторов, исключительно чтобы понять, как они написаны. Это верно. Не удовлетворяясь секретами мастерства, ясно видными на лицевой стороне страницы, мы переворачиваем ее и смотрим с изнанки, расшифровывая портняжные секреты. Если это оказывается невозможно, разбираем книгу на первичные элементы, а потом собираем вновь, уяснив себе таинственный ход ее шестеренок. По отношению к книгам Фолкнера эти попытки проваливаются, потому что он, по всему судя, не вырабатывал органичной системы, а брел вслепую по своей библейской вселенной, как отара овец, загнанных в посудную лавку. Разобрав его страницу, понимаешь, что остается много лишних деталей – пружинок и болтиков, – и вернуть ее в первоначальное состояние не получится. Хемингуэй же, обуреваемый меньшим вдохновением, меньшей страстью и меньшим безумием, однако с осмысленной и сознательной тщательностью, оставляет свои болтики на виду, снаружи, как на корпусах железнодорожных вагонов. Может быть, поэтому Фолкнер имеет самое прямое и непосредственное отношение к моей душе, тогда как Хемингуэй, как никто иной, – к моему ремеслу.

И не только своими книгами, но и своим удивительным пониманием того, насколько важен в писательском искусстве элемент мастеровитости, ремесленной умелости. В достопамятном интервью, взятом у него Джорджем Плимптоном для «Пэрис Ревью»[27], он внушил раз и навсегда – вопреки романтической концепции творчества, – что обеспеченное существование и крепкое здоровье способствуют писательству, что едва ли не самое трудное – правильно расставить слова, что, когда работа не клеится, хорошо и полезно перечитывать собственные книги, чтобы вспомнить – трудно бывало и раньше, и всегда, что писать можно где угодно, лишь бы только не было визитеров и телефонных звонков, и что неверно расхожее мнение о том, что якобы журналистика убивает писателя, – нет, совсем наоборот, если, конечно, вовремя ее бросить. «Едва лишь писательство становится главным пороком и величайшим наслаждением, – сказал он, – только смерть способна положить ей конец». Открытием для меня в этой его лекции прозвучали слова, что ежедневную работу следует прерывать лишь в том случае, когда ты точно знаешь, с чего продолжишь наутро. Не думаю, что кто-нибудь давал более толковый совет. Это – не больше и не меньше – вернейшее средство от писательского кошмара – утренних терзаний над чистым листом бумаги.

Все творчество Хемингуэя доказывает, что при всей своей гениальности он был бегуном на короткие дистанции. И это вполне объяснимо. При таком внутреннем напряжении, какое он испытывал в своем бескомпромиссном стремлении к техническому совершенству, невозможно, невыносимо находиться в обширном и потому рискованном пространстве романа. Таково было свойство его таланта, а ошибкой его – попытка расширить свои границы. И потому ненужность крупных форм заметней у него, чем у других писателей: его романы напоминают непомерно растянутые рассказы – там всегда слишком много лишнего. Тогда как лучшее в его рассказах – ощущение, что в них чего-то не хватает, что-то недосказано, и сообщает им магическую прелесть. Хорхе Луис Борхес, один из великих писателей нашего времени, по природе своего дарования ограничен такими же рамками, но у него хватает мудрости не выходить за них.

Один-единственный выстрел Френсиса Макомбера по льву стоит целой лекции по искусству охоты, но также и краткого курса литературного мастерства. В каком-то рассказе Хемингуэй написал, как бык, задев по касательной грудь тореро, развернулся, «как кот, заворачивающий за угол». Возьму на себя смелость заметить, что это наблюдение принадлежит к числу гениальных глупостей, доступных только самым блистательным писателям. И все творчество Хемингуэя полно подобными простыми и ослепительными находками, показывающими, до какой степени сковывало писателя его собственное сравнение литературы с айсбергом – текст имеет ценность лишь в том случае, если опирается на семь восьмых своей массы, скрытых под водой.

И эта литературная установка, без сомнения, объясняет, почему ни один роман Хемингуэя не получил славы, сравнимой с самыми строгими его рассказами. Говоря о романе «По ком звонит колокол», он сам признался, что никогда не составляет подробный план повествования, но ежедневно развивает его по мере писания. Он мог бы и промолчать – это заметно и так. Зато его рассказы, созданные в приливе спонтанного вдохновения, неуязвимы. Вроде тех трех, что он написал вечером 16 мая в мадридской гостинице, когда из-за внезапного снегопада пришлось отменить бой быков. По его собственному признанию Джорджу Плимптону это были «Убийцы», «Десять индейцев» и «Сегодня – четверг», и все три – магистральные.

На мой вкус, рассказ (притом – один из самых коротких), где нагляднее всего представлены достоинства его прозы, – это «Кошка под дождем». Тем не менее, хоть это и может показаться иронией судьбы, самое красивое, самое человечное его произведение «За рекой в тени деревьев» – самое неудачное. Как он сам говорил, оно задумывалось и начиналось как рассказ, но, сменив направление, двинулось в сторону романа. Трудно понять, отчего такой высокотехничный писатель допустил там такое множество структурных зияний, и столько нарушений литературной механики, и такую искусственность в диалогах, при том, что искусством диалога он владел как мало кто в истории мировой словесности. Когда в 1950 году роман вышел в свет, критика встретила его сурово, чтобы не сказать «свирепо». И задетый за живое Хемингуэй прислал из Гаваны в свою защиту пылкую телеграмму, недостойную, в сущности, писателя такого масштаба. Это не только его лучший роман, это самый его роман, ибо написан в преддверии неверной осени и проникнут неисцелимой тоской по прожитому и печальным предчувствием того, как мало осталось прожить еще. Как ни в одну другую книгу Хемингуэй вложил в этот роман всего себя, как ни в одной другой сумел передать с такой нежностью и красотой основное чувство всего своего творчества и своей жизни – осознание бесполезности победы. И смерть главного героя, по видимости столь естественная и тихая, – это зашифрованное предвестие собственного самоубийства.

Когда столько времени живешь с книгами любимого писателя, непременно в конце концов начнешь сопоставлять его творчество с его реальной жизнью. Много часов многих дней я провел в кафе на площади Сен-Мишель, где, по его мнению, хорошо работалось, потому что в этом заведении было чисто, любезно, тепло и симпатично, и всегда ожидал, что вот сейчас с продуваемой ледяными ветрами улицы снова войдет очень красивая, лилейно-нежная девушка с волосами цвета воронова крыла, подстриженными по диагонали. «Ты моя, и Париж – мой», – писал он ей с той непреклонной мощью присвоения, столь свойственной его книгам. Все, что он описал, каждое мгновение, принадлежавшее ему, – таковыми и оставались навеки. Я не могу пройти мимо дома № 112 по парижской улице Одеон, не увидев в очередной раз, как Хемингуэй в книжном магазине (сейчас он давно уже не тот) коротает время в разговоре с Сильвией Бич, дожидаясь, когда в шесть часов туда, быть может, заглянет Джеймс Джойс. Единожды взглянув на саванны Кении, он стал властелином их буйволов и львов и обладателем самых головоломных тайн охоты. Он был повелителем тореро и боксеров, художников и наемных убийц, чье бытие длилось лишь ту секунду, пока они принадлежали ему. В Италии, в Испании, на Кубе – да и где только нет?! – множество мест, которыми он завладел безраздельно благодаря лишь мимолетному упоминанию. В Кохимаре, городке неподалеку от Гаваны, в котором жил одинокий рыбак из истории про «Старика и море», в память его подвига стоит нечто вроде часовенки с бюстом Хемингуэя, покрытым золотым лаком. В Финка-де-Вихиа, его кубинском убежище, где он жил перед самой своей смертью, в неприкосновенности стоит среди тенистых деревьев его дом с разнообразными изданиями его книг, с его охотничьими трофеями, с конторкой, за которой он писал, с его огромными башмаками, с бесчисленными мелочами и безделушками со всего мира, принадлежавшими ему при жизни и продолжающими существовать после смерти, ибо одна лишь магия его могущества вдохнула в них душу. Несколько лет назад я сел в автомобиль Фиделя Кастро – одержимого любителя литературы – и обнаружил на сиденье маленькую книжку в красном кожаном переплете. «Маэстро Хемингуэй», – сказал он мне. И в самом деле Хемингуэй – и спустя двадцать лет после смерти – оказывается порой в самых неожиданных местах, и его присутствие одновременно так же непреложно и так же мимолетно, как это утро – майское, кажется, – когда с другой стороны бульвара Сен-Мишель он сказал мне: «Адьос, амиго».

29 июля 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Призраки на автострадах

Четверо молодых людей – две девушки и два парня – около полуночи подсадили в свой «Рено-5» женщину в белом, «голосовавшую» на обочине. Видимость была отличная, а все четверо – как потом надоказывались до одури – находились в здравом уме и твердой памяти. Дама, устроившись на заднем сиденье, молча проехала с ними несколько километров, а когда до моста Катр-Кано оставалось всего ничего, ткнула вперед указующим перстом и крикнула: «Осторожно, впереди крутой поворот!», после чего исчезла.

Это произошло 20 мая на трассе Париж – Монпелье. Комиссар местной полиции, которого эти четверо разбудили, чтобы поведать об удивительном случае, хоть и склонен был даже допустить, что это не шутка и не галлюцинация, однако дело закрыл, поскольку не знал, что с ним делать дальше. В последующие дни историю прокомментировала едва ли не вся французская пресса, а многочисленные парапсихологи, оккультисты и репортеры-эзотерики двинулись к месту происшествия, чтобы изучить все его обстоятельства и измучить рациональными версиями четверку, выбранную женщиной в белом. Но уже несколько дней спустя все позабылось, а журналисты вместе с учеными удалились для разгадывания секретов полегче. Склонные к широте мышления готовы были поверить, что произошло взаправду, но и они, раз уж не смогли объяснить явление, предпочли позабыть о нем.

У меня – как у твердокаменного материалиста – нет сомнений, что это был очередной и один из самых прекрасных эпизодов в богатейшей истории материализации поэзии. Единственную погрешность я усматриваю лишь в том, что это все произошло ночью, да не просто ночью, а незадолго до полуночи, как в самых низкопробных фильмах ужасов. За исключением этой банальщины все прочие элементы прекрасно соответствуют метафизике перекрестков, которую мы все ощущаем, минуя их на своем пути, и перед которой мы, столкнувшись с ее ужасной истиной, отказываемся капитулировать и признавать ее. Мы в конце концов приняли чудо летучих голландцев, бороздящих моря в поисках утраченной самости, но отказываем в праве бродить по обочинам стольким бедным неприкаянным душам. В одной только Франции за несколько последних лет было зарегистрировано около двухсот смертей в самые оживленные летние месяцы, и потому что уж тут такого удивительного в столь объяснимом эпизоде, как появление женщины в белом, – в эпизоде, который, без сомнения, будет повторяться до конца времен и в обстоятельствах, непостижных лишь косным и бессердечным рационалистам.

И я, столько поколесив по длинным дорогам всего мира, всегда думал, что большинство нас, людей, – это выжившие на крутом повороте. Ибо каждый поворот – это вызов судьбе. Достаточно лишь машине, идущей впереди, немного замешкаться, притормозив на выходе из поворота, как мы навсегда лишимся шанса рассказать об этом. На заре автомобильной эры англичане приняли закон – так называемый Locomotive Act, – в соответствии с которым перед каждым автомобилем должен был идти человек с красным флажком и звонить в колокольчик, чтобы пешеходы успевали посторониться. И очень часто, прибавляя газу, чтобы погрузиться в непостижимую глубь поворота, я сетовал в глубине души, что это мудрое английское правило отменено, – а особенно горько жалел о нем лет пятнадцать назад, когда на ста километрах в час вез Мерседес с детьми из Барселоны в Перпиньян и внезапно испытал неодолимое и необъяснимое искушение сбросить скорость перед поворотом. Машины, шедшие следом, нас, естественно, обошли. Мы никогда этого не забудем – белый минивэн, красный «Фольксваген», синий «Фиат». Я помню даже золотистые кудри надменной голландки за рулем фургона. В идеальном порядке миновав нас, все три автомобиля скрылись за поворотом, а через мгновение вновь возникли перед нашими глазами – но уже в виде груды искореженного дымящегося металла, впечатанного в потерявший управление встречный грузовик. Выжил в этой катастрофе только шестимесячный ребенок голландской четы.

Мне много раз приходилось проезжать мимо этого места, и я неизменно думаю об этой красивой женщине, с которой страшный удар сорвал всю одежду, а тело превратил в бесформенное розовое месиво, и вижу ее прекрасную голову римского императора, облагороженную смертью. И неудивительно, что кто-то встречал ее иногда на месте катастрофы, – а она, целая и невредимая, махала рукой, как та дама в белом из Монпелье, прося подвезти, чтобы хоть на миг ее вывели из смертельного столбняка и позволили выкрикнуть предупреждение: «Осторожно, впереди крутой поворот».

Тайны автострад не так известны, как тайны морей, потому что нет никого беспечней автомобилистов-любителей. Зато шоферы-профессионалы, как древле погонщики мулов, – это неиссякаемый кладезь фантастических историй. В мотелях, как когда-то – в придорожных тавернах, они, водители-дальнобойщики, выдубленные нелегким ремеслом, не верящие, кажется, ни во что, без устали рассказывают невероятные случаи из практики, особенно – те, что происходят средь бела дня и на самых загруженных магистралях. Летом 1974 года, путешествуя с поэтом Альваро Мутисом и его женой в тех самых местах, где сейчас появилась женщина в белом, мы заметили, как от вереницы машин, стоявших в бесконечной пробке, отделился маленький автомобильчик, развернулся и помчался как угорелый по встречной полосе прямо на нас. Я едва успел уклониться, но нашу машину занесло и выбросило в кювет. Несколько очевидцев успели заметить злодейскую машину – это была белая «Шкода», – и три разных человека запомнили номера. Мы подали заявление в полицию Экс-ан-Прованса, и через несколько месяцев французы сумели установить, что белая «Шкода» с такими-то номерами существует на самом деле. Впрочем, оказалось также, что во время дорожного инцидента она стояла в гараже на другом конце Франции, а ее владелец и водитель загибался в местной клинике.

После этого и многих других случаев я стал относиться к автострадам почти с благоговейным уважением. Тем не менее самый тревожный эпизод из всех, что приходят на память, произошел в самом центре Мехико средь бела дня. Я минут тридцать безуспешно ловил такси и был уж готов отказаться от этого намерения, как вдруг увидел машину – мне показалось, что она свободна, тем более что флажок был поднят. Однако вблизи увидел, что рядом с водителем сидит еще кто-то. И лишь когда такси подъехало вплотную, убедился, что никого, кроме шофера, в нем нет. По дороге я рассказал ему об этом забавном оптическом обмане, и водитель, выслушав меня, сказал очень непринужденно: «Бывает. Иной раз целый день колесишь по улицам – никто не останавливает, потому что все видят это привидение рядом со мной». Когда же я поведал эту историю дону Луису Бунюэлю, она ему показалась такой же реальной, как и таксисту: «Хорошее начало для фильма», – отозвался он.

19 августа 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

Богота 1947

В ту пору все были молоды. Мало того – несмотря на нашу невероятную молодость, неизменно находились те, кто был еще моложе, и это вселяло в нас тревогу и неотложное стремление поскорее разделаться с разнообразной докукой, не дававшей нам спокойно наслаждаться нашей законной юностью. Поколения налезали друг на друга и друг друга отпихивали – особенно поэты и преступники, – и не успевало одно сделать что-нибудь, как тотчас появлялось другое, грозя сделать это лучше. Когда порой я случайно наталкиваюсь на фотоснимок тех времен, мне трудно совладать с трепетом жалости – мне кажется, что там запечатлены не мы сами, а дети нас самих, нас нынешних.

Богота была тогда унылым захолустьем, которое с начала XVI века безжалостно поливал дождь. Эту горечь я впервые испытал в траурно-печальный январский день – самый грустный день в моей жизни, когда я в неполные тринадцать лет приехал туда с побережья в черном костюмчике-тройке, перешитом из отцовского плаща, в шляпе, с металлическим чемоданом, в блеске которого было нечто от Гроба Господня. Моя счастливая звезда, так редко меня подводившая, оказала мне неоценимую услугу, сделав так, что никто не сфотографировал меня в тот день.

И прежде всего я обратил внимание на то, что на улицах этой угрюмой столицы оказалось неимоверное количество торопливых мужчин: все сплошь, как и я, – в черных костюмах и в шляпах, но зато совсем не видно было женщин. Привлекли мое внимание и огромные тяжеловозы, под дождем тащившие фуры, груженные пивом, и трамваи, под дождем высекавшие на поворотах россыпи искр, и постоянные заторы, образовывавшиеся оттого, что машины под дождем пропускали бесконечные похороны. Ничего на свете не было унылее этих похорон с их престолоподобными катафалками, с лошадьми в черном бархате попон и в султанах траурных перьев, с респектабельными покойниками, которые лежали в гробу с таким видом, будто это они изобрели смерть. Под упорным дождем в похоронной процессии, которая выходила с площади Ньевес, я впервые увидел на улицах Боготы женщину – статную, таинственную и величавую, как королева в трауре, но навсегда оставившую мне лишь половинку иллюзии, потому что лицо было скрыто непроницаемой вуалью.

И до сих пор волнующий меня образ этой женщины – одно из очень немногих воспоминаний, окрашенных в тона светлой ностальгии, об этом грешном городе, где было возможно почти все, кроме любви. Потому-то я и сказал однажды, что быть молодым в Боготе того времени – истинный героизм со стороны моей и ровесников моих. Самым разнузданным развлечением тогда было в воскресенье сесть в трамвай с голубыми стеклами и за пять сентаво безостановочно кружить по городу от площади Боливара до проспекта Чили, проводя в вагоне пустые томительные воскресные вечера, которые, казалось, тащат за собой нескончаемую вереницу других таких же. И во время этого странствия по заколдованному кругу я был занят лишь тем, что книжку за книжкой читал стихи, стихи, стихи, желая, быть может, чтобы на каждый квартал приходился свой катрен, читал до тех пор, пока в неизбывной мороси не зажигались первые городские огни, а потом начинал обход сумрачных кафе, ища добрую душу, которая проявит милосердие и поговорит со мной об этих только что прочитанных мною стихах, стихах, стихах. Порою находил кого-нибудь – неизменно мужчину, – и мы сидели за полночь, пили кофе, и докуривали хабарики собственных же недокуренных сигарет, и говорили о стихах, стихах, стихах, покуда в остальной части мироздания человечество занималось любовью.

Однажды вечером, когда я возвращался с моих одиноких поэтических фестивалей, впервые произошло со мной нечто, достойное рассказа. На одной из остановок северной зоны в трамвай вошел фавн. Я не оговорился – фавн. По словарю Королевской испанской академии – «второстепенное божество лесов и полей». Всякий раз, перечитывая это убогое определение, я жалею, что его автора не было в тот вечер в том трамвае, куда вошел фавн из плоти и крови. Он был одет в соответствии с требованиями времени, на манер сеньора министра иностранных дел, возвращающегося с церемонии похорон, но природу его выдавали бычьи рожки и козлиная борода и копыта, тщательно спрятанные под полосатыми брюками. В воздухе повеяло только ему присущим ароматом, но никто бы, наверно, не угадал, что это запах лаванды, потому, скорей всего, что тот же словарь отвергает слово «лаванда» как галлицизм, предлагая вместо него наше исконное «espliego».

Из всех друзей о подобных вещах я рассказывал только Альваро Мутису, ибо они ему нравились, хоть он и не верил в них, и Гонсало Мальярино, ибо он знал, что это – правда, пусть и не вполне чистая. Как-то раз мы трое заметили на паперти церкви Святого Франциска женщину, которая торговала игрушечными черепахами, с пугающей естественностью двигавшими головами. Гонсало Мальярино спросил – они пластмассовые или живые, и получил ответ:

– Пластмассовые, но живые.

Однако в тот вечер, когда в трамвае я встретил фавна, ни того, ни другого моего друга дома не оказалось, а я буквально задыхался от желания рассказать эту историю кому-нибудь. И написал рассказ – рассказ о фавне в трамвае, – и послал по почте в воскресное приложение «Эль Тьемпо», редактор коего, дон Хайме Посада, так никогда его и не напечатал. Единственный сохранившийся экземпляр 9 апреля 1948 года, в день «Боготасо»[28], сгорел в пансионе, где я жил, и тем самым отечественная история оказала услугу сразу двоим – мне и колумбийской словесности.

Я не мог не вспомнить все это, читая очаровательную книгу, только что изданную Гонсало Мальярино в Боготе. Мы с Гонсало вместе учились на юридическом факультете Национального университета, но сидели не столько на лекциях, сколько в кафетерии, где избавлялись от морока кодексов и уложений, читая друг другу стихи, стихи, стихи из обширной сокровищницы мировой поэзии. После занятий он отправлялся домой, а стоявший под эвкалиптами дом его был просторен и спокоен. А я шел в свой убогий и мрачный пансион на улице Флориана, где проводил время среди друзей с побережья, среди книг, взятых почитать, а по субботам – на шумных и бурных вечеринках. Мне никогда и в голову не приходило спросить, чем, черт возьми, занят Гонсало Мальярино в свободные часы, что делает он, когда я кружу по городу в трамвае, читая стихи, стихи, стихи. Мне потребовалось тридцать лет, чтобы узнать это благодаря его чудесной книжке, где он так тепло и человечно открывает нам вторую половину своей жизни в те времена.

21 октября 1981 года, «Эль Паис», Мадрид

«Дорожные истории»

Много лет назад белым днем я ловил такси в самом центре Мехико и вдруг увидел одно, однако останавливать его не стал: мне показалось, что рядом с водителем сидит пассажир. Когда оно подъехало ближе, я понял, что стал жертвой оптического обмана: такси было свободно.

Через несколько минут я рассказал таксисту об этом, а он с полнейшей непринужденностью заверил, что я тут совершенно ни при чем. «Всегда происходит одно и то же, особенно по вечерам: иногда я часами кручусь по городу – и все впустую: люди думают, что уже везу кого-то». Мерещится, что на этом удобном и опасном месте, которое кое-где называют «место для покойника», потому что при авариях чаще всего страдает именно тот, кто сидит рядом с водителем, и которое в данном случае как никогда заслуживает это название.

Когда же я рассказал эту историю Луису Бунюэлю, он воскликнул с большим воодушевлением: «Это может быть завязкой превосходного сюжета!» До сих пор считаю, что он прав. Потому что эпизод хорош не сам по себе, а как чудесный отправной пункт для рассказа или фильма. Разумеется, с одним большим недостатком – все, что произойдет потом, должно быть лучше. Может быть, поэтому я его и не использовал до сих пор.

Но сейчас, по прошествии уже стольких лет, мне интересно уже другое – кто-то снова рассказал мне эту историю, причем случилась она с ним и в Лондоне и совсем недавно. Это тем более любопытно, что лондонские такси – не такие, как во всем остальном мире. Они больше похожи на катафалки – с кружевными занавесочками на окнах, с фиолетовыми коврами в салоне, с мягкими кожаными креслами, на которых (считая откидные сиденья) могут разместиться семь пассажиров, с царящей внутри тишиной, напоминающей похоронное безмолвие. Однако на «месте мертвеца», расположенном не справа, а слева от шофера, кресло не предусмотрено, а на его место складывают багаж. Однако мой приятель, рассказывая все это, уверял, что именно там видел несуществующего пассажира, хотя водитель в отличие от своего мексиканского коллеги счел, что это галлюцинация. Ладно. Вчера я поведал эту историю приятелю-парижанину, а тот обвинил меня в брехне, заявив, что все это было с ним. Да еще и похуже: он описал таксисту наружность призрака, не позабыв упомянуть ни фасон шляпы, ни цвет галстучка-шнурка, и таксист признал в призраке своего брата, убитого нацистами во время оккупации Франции.

Не думаю, что кто-то из моих друзей врет, как не врал и я, рассказывая это Луису Бунюэлю, однако хочется отметить, что есть истории, бродящие по всему свету в одном и том же виде, причем никто не скажет точно, правда это или вымысел, и не сумеет расшифровать их потаенный смысл. Самую из них старую и самую, должно быть, ходовую я впервые услышал в Мексике.

Это вечный сюжет о том, как в одном семействе, проводящем отпуск у моря, умирает бабушка. А мало что стоит таких усилий, трудов и денег, беготни, хлопот и бумажной волокиты, как доставка покойника из одной страны в другую. Мне рассказывали даже, что в Колумбии мертвеца посадили на заднее сиденье меж двух живых и даже сунули ему в рот зажженную сигарету, чтобы на посту дорожной полиции избежать изнурительной проверки законности ввоза. Семейство же, о котором я веду речь, закатало покойницу в ковер, перетянуло веревками и крепко привязало к багажнику на крыше автомобиля. Покуда семейство обедало в придорожном ресторанчике, машину угнали – вместе с бабушкой, разумеется – и она пропала бесследно. Объяснить такое исчезновение можно тем, что воры похоронили труп на каком-нибудь пустыре, а автомобиль разобрали по винтикам, чтобы избавиться от улик.

Было время, когда этот анекдот гулял по всей Мексике – причем имена всякий раз назывались разные. Все версии, впрочем, имели кое-что общее: рассказчик неизменно был закадычным другом персонажей. По прошествии многих лет я снова услышал это уже в самых дальних уголках планеты – во Вьетнаме, например, где мой переводчик клялся, что случилось это с его другом во время войны. Обстоятельства всех версий одинаковы, и если слушатель настаивает, ему укажут имена и адреса.

Третью легенду я услышал позднее, чем остальные, и те, у кого хватает терпения дочитывать мои еженедельные колонки до конца, наверно, вспомнят ее. Это леденящая кровь история о четверых молодых французах, на дороге в Монпелье подсадивших в свою машину женщину в белом. Внезапно она уставила грозно указующий перст и вскричала: «Осторожно! Впереди крутой поворот!» – после чего исчезла. Об этом случае я узнал из газет и под сильным впечатлением написал заметку. Меня удивило, что французские власти не уделили должного внимания истории, столь совершенной с литературной точки зрения, и, более того, не найдя делу рационального объяснения, сдали его в архив. Впрочем, несколько дней назад приятель-журналист объяснил мне, что причина такого безразличия – в другом: во Франции история пересказывается уже много лет кряду, и даже – задолго до изобретения автомобиля, когда бродящие по дорогам привидения любезно подсаживали в дилижансы. Тут я вспомнил, что среди других легенд о покорении Дальнего Запада бытует и история об одиноком ковбое, который всю ночь ехал в почтовой карете в обществе престарелого банкира, молодого судьи и прекрасной барышни-северянки в сопровождении гувернантки, а наутро вместо него обнаружилось лишь пустое место. Но больше всего меня удивило, что Маноло Васкес Монтальбан, самый плодовитый из всей нашей братии, в одной из тех немногих книг, которые я не читал, – в романе «Одиночество менеджера» – передает историю о даме в белом точно так же, как во французской прессе, и как она излагается здесь. Я узнал о таком совпадении благодаря ксероксу, присланному мне одним приятелем, уже давно знавшим легенду, причем из разных источников.

Проблема авторских прав в отношении Монтальбана меня не беспокоит: у нас с ним – один литературный агент, и он получит разрешение распоряжаться этим как сочтет нужным. Беспокоит меня другое: еще одна случайность – третья по счету. Я всегда знал одно выражение, которое теперь не могу отыскать ни в одном из многочисленных и бесполезных словарей, стоящих у меня на полках: выражение это – «Это все дорожные истории». Тут плохо то, что оно употребляется в значении «брехня, выдумки», а меж тем все три истории, преследующие меня, суть чистая правда, беспрестанно повторяющаяся в разных местах и с разными героями, словно бы для того, чтобы мы не забывали: есть свои неприкаянные души и у литературы.

27 января 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Мое второе «Я»

Не так давно, проснувшись в своей постели в Мехико, я узнал из газеты, что накануне вел литературную конференцию, проходившую в Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, на другом берегу океана, и дошлый журналист не только во всех подробностях описал это событие, но и дал увлекательное изложение моего вступительного слова. Несказанно польстило мне, что это резюме затрагивало темы, которые мне бы и в голову не пришли, а раскрыты они были с блеском, который мне бы и не приснился. Имелось лишь одно «но»: я не был в Лас-Пальмасе ни накануне, ни вообще в последние двадцать два года и никогда не председательствовал ни на каких литературных конференциях, в какой бы части света они ни проходили.

Довольно часто случается так, что сообщается о моем присутствии там, где меня не было. Я твердил не раз, что не принимаю участия в публичных мероприятиях, не вещаю с амвона или кафедры, не свечусь на телеэкране, не хожу на презентации своих книг и вообще избегаю любых проектов, грозящих превратить меня в шоумена. И причина тут вовсе не в скромности, а гораздо хуже – в застенчивости. И отказываться не составляет мне ни малейшего труда, потому что самое важное, чему я научился за сорок лет, – говорить «нет», если надо сказать «нет». Тем не менее неизменно найдется некий назойливый устроитель и через прессу ли, или через личные приглашения оповестит свет, что в следующий вторник в шесть вечера я буду присутствовать на некоем действе, о котором понятия не имею. В час истины организатор извинится перед публикой за необязательность писателя, пообещавшего прийти, да не пришедшего, обрызгает несколькими каплями желчи сыновей телеграфистов, чье слабое темечко не выдержало славы, а под конец, завоевав симпатии аудитории, сделает с ней то, что захочет. Поначалу, на заре моей творческой жизни, от таких нечистоплотных трюков у меня начиналось колотье в боку. Однако я утешился, прочитав, как Грэм Грин в последней и самой забавной главе своих мемуаров жалуется на это же самое, и понял, что средства спасения от такой напасти нет, что никто не виноват и что существует моя вторая ипостась, гуляющая по свету вольно и бесконтрольно и совершающая все, что должен был сделать я, да не осмелился.

Раз уж у нас зашла речь об этом, скажу, что самый забавный случай вышел со мной не на выдуманной конференции на Канарах, а несколько лет назад, когда авиакомпания «Эр-Франс» получила от меня письмо, которое я и не думал писать. Туда поступила за моей подписью громогласная и пышущая праведным гневом жалоба на отвратительное качество сервиса, жертвой которого я стал в такой-то день и час во время рейса Мадрид – Париж. Проведя тщательное расследование, авиакомпания наложила на стюардессу взыскание, а их PR-отдел прислал мне в Барселону очень любезное и покаянное письмо с извинениями, приведшее меня в полное замешательство, поскольку я никогда этим рейсом не летел. Более того – в полете я пребываю в таком ужасе, что не обращаю внимания на качество обслуживания, а все силы свои устремляю на то, чтобы, вцепясь в подлокотники кресла, помогать самолету держаться в воздухе, или унимать детей, чтобы от их беготни по салону не провалился бы, не дай бог, пол. И единственный нежелательный инцидент произошел, когда я летел из Нью-Йорка в таком перегруженном и тесном самолете, что трудно было дышать. В самый, так сказать, разгар полета стюардесса преподнесла каждому пассажиру красную розу. Я был так напуган, что сказал девушке от всей души: «Чем розы дарить, сдвинули бы лучше кресла на пять сантиметров, чтобы коленями не упираться». Хорошенькая стюардесса, явно ведущая родословную от неустрашимых конкистадоров, ответила мне невозмутимо: «Не нравится – можете сойти». Я и не подумал, разумеется, строчить кляузу в авиакомпанию, названия которой не желаю упоминать, а вместо этого съел преподнесенную розу – съел ее лепесток за лепестком, неспешно пережевывая и наслаждаясь нежным ароматом, столь помогающим от аэрофобии, – и лишь после этого перевел дыхание. Короче говоря, получив письмо от «Эр-Франс», я почувствовал такой стыд за то, чего не делал, что лично явился в офис разъяснить дело, и мне показали жалобу. Я бы не смог доказать, что это фальшивка – и не только из-за стиля, но еще и потому, что мне самому стоило труда определить, что подпись подделана.

Это письмо написал тот же человек, который вел конференцию на Канарах и наделал еще множество всякого другого, о чем я узнаю совершенно случайно. Часто, приходя в гости, отыскиваю на книжных полках свои романы и незаметно от хозяев делаю дарственные надписи. Однако раза два замечал, что иные книги уже подписаны, причем – моим почерком, черными чернилами, которыми я всегда пользуюсь, и в моем же легкомысленном стиле, и фамилия моя там выведена так, что совсем моя была бы, будь она мною написана.

Не меньшее удивление охватывает меня, когда читаю в каких-то немыслимых газетах интервью, и, хоть никогда ничего подобного не говорил, открещиваться от них не могу, потому что моим мыслям и взглядам они соответствуют в точности. Скажу вам больше: самое лучшее мое по сию пору интервью, интервью, точнее и полнее всего передающее самые затейливые изгибы не только в жизни моей, но и в политике, дающее наилучшее представление о моих личных пристрастиях, о сомнениях, о том, что томит душу и что ее радует, – было опубликовано года два назад в Каракасе, в каком-то захудалом журнальчике и было выдумано все, от первого до последнего слова. Оно очень меня обрадовало – и не тем лишь, что оказалось столь достоверным и правдивым, а еще и тем, что подписано было именем женщины – женщины неведомой мне, но, вероятно, очень сильно любящей, если уж сумела в таких тонкостях постичь меня, пусть всего лишь через мое второе «я».

Нечто подобное происходит у меня с восторженными и ласковыми людьми, которые встречаются мне по всему свету. Непременно найдется такой, кто был со мной там, куда меня сроду не заносило, и сохранил о нашей встрече самые отрадные воспоминания. Или же он крепко дружит с кем-нибудь из членов моей семьи, которого на самом деле знать не знает, потому что у другого «я» родни столько же, сколько у меня, хотя она тоже – не настоящая, а всего лишь – дубликат моей.

В Мехико я довольно часто встречаюсь с человеком, который рассказывает мне, как роскошно он кутил в Акапулько в компании моего брата Умберто. При последней нашей встрече он поблагодарил меня за оказанную ему – разумеется, через братнино посредство – услугу, и мне ничего не оставалось, как промямлить что-то вроде: «Да ладно, старина, не за что…», ибо никогда бы мне не хватило духу сознаться, что нет у меня брата Умберто, живущего в Акапулько.

Года три назад, не успел я позавтракать, как в двери моего дома в Мехико позвонили, и один из сыновей, хохоча, сообщил: «Отец, там к тебе пришел ты сам». В волнении я вскочил, подумав: «Наконец-то! Наконец!» Но нет, вошедший оказался не я, а молодой мексиканский архитектор Габриэль Гарсия Маркес, человек сдержанный и аккуратный, стоически переносивший несчастье своего присутствия в телефонном справочнике. Он был так любезен, что выяснил мой адрес и принес корреспонденцию, адресованную мне, доставленную ему и скопившуюся у него за несколько лет.

А недавно кто-то, оказавшись в Мехико, нашел в телефонной книге наш номер, позвонил, но ему сказали, что мы все – в клинике, ибо сеньора только что разрешилась от бремени ребеночком женского пола. Что может быть желаннее! Надо полагать, супруга архитектора получила роскошный и более чем заслуженный ею букет роз по случаю благополучного пришествия в этот мир дочки – неосуществившейся мечты всей моей жизни.

Нет. И молодой архитектор оказался не моим вторым я, а кое-чем гораздо более солидным – моим однофамильцем. Второе я никогда мне так и не встретится, потому что не знает, ни где я живу, ни кто я такой, и никогда не сможет уразуметь, сколь мы с ним розны. Он и дальше будет наслаждаться своим воображаемым существованием – воображаемым, завораживающим и чужим: будет плавать на своей яхте, летать на личном самолете, жить во дворцах, и купать в шампанском своих блаженствующих любовниц, и трубно торжествовать над монархами-соперниками. Он по-прежнему будет кормиться моей легендой – богатый до невозможности, вечно юный, прекрасный и счастливый до последней своей слезинки, а мне суждено без сожалений стареть над моей пишущей машинкой, чуждаясь его восторгов и бесчинств, встречаться по вечерам с давними друзьями, чтобы хлопнуть с ними всегдашнюю рюмочку и поплакать безутешно по запаху гуайявы. И ничего нет на свете несправедливей такого положения вещей – тот, другой, наслаждается жизнью, а меня эта жизнь дрючит без устали.

17 февраля 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Бедные хорошие переводчики

Кто-то сказал, что переводить – это наилучший способ читать. Я бы еще добавил – наитруднейший, неблагодарнейший и хуже всего оплачиваемый. «Traduttore, traditore», – гласит итальянская поговорка, имея в виду, что кто нас переводит, тот и предает. Морис-Эдгар Куандро, один из самых умных и любезных переводчиков во Франции, раскрывая в своих устных воспоминаниях кое-какие секреты переводческой кухни, заставляет думать совершенно иначе. «Переводчик – обезьяна автора», – говорит он, перефразируя Мориака и имея в виду, что переводчик должен повторять все гримасы, ужимки и позы автора, нравятся они ему или нет. И сделанные самим Куандро переводы американских писателей, в ту пору молодых и безвестных – Уильяма Фолкнера, Джона Дос Пассоса, Эрнеста Хемингуэя, Джона Стейнбека, – не просто образовали круг чтения, но ввели в культурный обиход французов целое литературное поколение, очень сильно повлиявшее на своих европейских современников, включая Сартра и Камю. Так что был Куандро не предатель, а совсем наоборот – гениальный сообщник. Как и все великие переводчики всех времен, чей персональный вклад в достоинства оригинала остается незамеченным, а недостатки списываются на его счет и раздуваются.

Когда читаешь книгу не на своем языке, возникает вполне естественное желание перевести ее на свой. Это понятно, потому что одно из удовольствий, даруемых чтением – как и музыкой, кстати, – это возможность разделить его с близкими. Не тем ли объясняется, что Марсель Пруст умер, не успев осуществить одно из своих заветных желаний – перевести с английского труды Джона Рескина, который как мало кто был так непохож на него самого. Я и сам бы из чистого удовольствия перевел бы Андре Мальро и Антуана де Сент-Экзюпери, тем более что оба не пользуются сейчас должным успехом у своих нынешних соотечественников. Однако дальше намерения дело не пошло. А вот «Песни» Джакомо Леопарди я перевожу уже давно – малыми порциями, втайне от всех и в немногие свободные часы, ясно притом сознавая, что на этой стезе ни Леопарди, ни его переводчик лавров не пожнет. Я делаю это исключительно для времяпрепровождения, схожего с тем, что отцы-иезуиты когда-то называли «одиноким самоуслаждением». Впрочем, хватило и одной попытки, чтобы оценить, каких трудов это стоит, и как самонадеянно с моей стороны – пытаться отбивать хлеб у профессионалов.

Маловероятно, чтобы писателя удовлетворил перевод его книги. В каждом слове, в каждой фразе, в каждом сюжетном повороте почти всегда скрыты второй смысл, потаенное намерение, известные одному лишь автору. И потому весьма желательно, чтобы он сам по мере возможности участвовал в переводе. Весьма примечательный опыт по этой части представляет собой исключительный перевод джойсовского «Улисса» на французский. Первый, черновой вариант единолично и полностью и сделал Огюст Морель, который потом дошел до окончательной версии в сотрудничестве с Валери Ларбо и самим Джойсом. В результате получился настоящий шедевр, не превзойденный – по мнению людей понимающих – ничем, кроме перевода на португальский (в бразильском изводе), выполненный Антонио Оуайссом. Зато существует единственный перевод на испанский, да, по правде говоря, не очень-то и существует. Хотя история его создания в известной степени служит ему оправданием. Его сделал для собственного удовольствия аргентинец Х. Салас Субират, в обыденной жизни – страховой агент. Издатель из Буэнос-Айреса Сантьяго Руэда не в добрый час обнаружил перевод и выпустил в свет в конце 40-х годов. Через несколько лет я познакомился с переводчиком в Каракасе, где он прозябал в акционерном страховом обществе, и мы провели прекрасный вечер в беседе об английских романистах, чьи книги он знал почти наизусть. А последняя наша встреча больше напоминала сон – будучи уже весьма преклонного возраста и одинок как никогда, он отплясывал на карнавале в Барранкилье. Все это выглядело так странно, что я не решился его окликнуть.

Вошли в историю и переводы Джозефа Конрада, сделанные французом Гюставом Жан-Обри и Филипом Нилом. Великий писатель – его настоящее имя Теодор Юзеф Конрад Коженевский – родился в Польше, а его отец, кстати, переводил английских авторов и среди прочих – Шекспира. Конрад, с детства владевший английским и французским, начал писать на обоих языках. И сегодня – уж не знаю, правомерно или нет, – считается одним из виднейших представителей англоязычной словесности. Рассказывают, что его неумолимая взыскательность и страсть к совершенству изводила переводчиков, но сделать автоперевод так и не решился. Любопытно, что вообще очень немногие двуязычные писатели делали это. Самый близкий пример – Хорхе Семпрун, который пишет и по-испански, и по-французски, но – разные произведения. И никогда не переводит сам. Еще причудливей поступал ирландец Сэмюэл Беккет, лауреат Нобелевской премии, одну и ту же книгу сочинявший на двух языках и утверждавший, что это – не перевод книги с одного языка на другой, а два самостоятельных произведения.

Несколько лет назад, знойным летом, в Пантеларии выпал и на мою долю загадочный переводческий опыт. Граф Энрико Сиконья, до самой своей кончины переводивший мои книги на итальянский, в то лето работал над романом кубинца Хосе Лесамы Лимы «Парадиз». Я – преданный поклонник его поэзии, я восхищался и его личностью, хоть и видел его лишь несколько раз в жизни, а в ту пору как раз хотел получше узнать этот герметичный роман. А потому немного помог Сиконье – не столько с переводом, сколько с расшифровкой этой неподатливой прозы. Тогда и убедился, что переводить – это не то же самое, что читать. Среди прочего в «Парадизе» нам встретилась фраза, в которой на протяжении десяти строк подлежащее несколько раз меняло род и число, так что к концу было решительно непонятно, кто действует, когда действует и где. Зная стиль Лесамы, можно было предположить, что этот хаос устроен им сознательно, но точно сказать это мог он один, спросить же его было никак невозможно. Сиконья спрашивал, должен ли переводчик сохранить и на итальянском всю эту рассогласованность или же следует привести в соответствие со строгими правилами грамматики. Я считал, что – надо, что произведение должно возникнуть на другом языке не только со своими достоинствами, но и с недостатками. Это – обязанность переводчика, его долг перед читателем, не знающим оригинала.

Нет для меня ничего более угнетающего, чем читать свои книги на тех трех языках, которыми худо-бедно владею. Я узнаю себя только по-испански. Однако должен сказать, что иные пассажи в книгах, переведенных на английский Грегори Рабассой, мне понравились больше. Возникало впечатление, что он выучил испанский текст наизусть, а потом изложил его целиком по-английски – и его верность тексту полнее и глубже обычной буквальности. Он никогда не унижается до подстрочных примечаний, не прибегает к этому средству – негодному, но, к сожалению, очень ходовому у плохих переводчиков. Один из них, бразилец, дал, например, такую сноску к слову «астромелия» – «Несуществующий цветок, выдуманный Гарсиа Маркесом». Самое скверное – что, как я потом узнал, астромелии не только вполне существуют на Карибах, что известно всем и каждому, но и само это слово – португальское.

21 июля 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Самолет спящей красавицы

Эта красивая и стройная девушка с нежной кожей цвета ржаного хлеба и глазами, подобными зеленым миндалинам, с черными гладкими волосами, лившимися по спине, с чем-то неуловимо древневосточным во всем облике могла с одинаковым успехом быть и уроженкой Филиппин, и гражданкой Боливии. Она была одета с изысканным вкусом – жакет из меха рыси, шелковая блузка в едва заметный цветочек, льняные брюки, угловатые – по нынешней моде – туфли цвета бугенвиллеи. «В жизни не видывал такой красавицы», – подумал я, когда в парижском аэропорту «Шарль де Голль» увидел ее в очереди на посадку в самолет до Нью-Йорка. Я пропустил ее вперед, а когда добрался до своего места, оказалось, что она усаживается в соседнее кресло. И с замиранием сердца спросил себя, кого из нас двоих одарила злая судьба таким жутким совпадением.

Она устраивалась так, словно прожила в этом кресле много лет, и в идеальном порядке раскладывала все свои вещи по местам, так что ее личное пространство вскоре выглядело как обихоженный дом, где все удобно и под рукой. Меж тем стюард по случаю радостного прибытия на борт самолета предложил нам шампанского. Она попыталась объяснить на крохах французского, что не хочет. Стюард заговорил по-английски, и она, одарив его улыбкой, попросила воды и – не будить ее, пока не приземлимся. Потом раскрыла у себя на коленях большой квадратный несессер, обитый по углам кожей, как бабушкин дорожный сундук, а из коробки со множеством разноцветных таблеток достала и приняла две золотенькие. Все это она делала так методично и аккуратно, словно с рождения не случалось в ее жизни ничего непредусмотренного.

Наконец она пристроила подушечку к краю иллюминатора, укуталась пледом по пояс, свернулась, не сняв туфли, в кресле калачиком, чтобы не сказать – приняв позу эмбриона, и проспала без единого вздоха и перерыва, ни разу не сменив позу, те страшные семь часов и десять минут, что длился наш перелет в Нью-Йорк.

Я всегда был уверен, что нет в природе ничего красивей красивой женщины. Так что мне ни на миг не удалось освободиться от чар этого сказочного существа, спавшего рядом. Спавшей так крепко и сладко, что я даже в какой-то момент заподозрил, что таблетки свои она приняла не чтоб уснуть, а чтоб умереть. Я вновь и вновь, сантиметр за сантиметром обследовал взглядом лицо соседки, но единственным признаком жизни были только тени снов, скользившие по ее челу, как облака по воде. На шее у нее висела золотая цепочка – такая тонкая, что почти сливалась с ее золотистой кожей, на мочках безупречно вычерченных ушей не было дырочек для серег, а на пальце левой руки блестело гладкое кольцо. Соседка выглядела не старше двадцати двух лет, и я утешал себя мыслью, что кольцо – не обручальное, а в знак помолвки с каким-то эфемерным счастливцем. Она была не надушена – от кожи исходил едва уловимый запах, который не мог быть не чем иным, как естественным благоуханием ее красоты. «Скользишь с мечтою в воздухе ночном, а в море парусников вереница», – думал я на высоте 20 000 футов над Атлантическим океаном, стараясь припомнить, в каком порядке расположены строки незабываемого сонета Херардо Диего[29]. Мне показалось, что это – до такой степени про меня, что через полчаса я припомнил все стихотворение до конца: «…безумен я от горя в неволе острова, на скалах, ты – с мечтой, и вереница парусников в море». Однако через пять часов полета я так насмотрелся на спящую красавицу, причем – с таким смутным и неопределимым желанием, что понял: мое блаженное состояние описано не в сонете Херардо Диего, а в другом шедевре современной литературы – в романе японца Ясунари Кавабаты «Дом спящих красавиц».

Этот прекрасный роман попал ко мне длинным и сложным путем, который тем не менее завершается спящей красавицей в самолете. Несколько лет назад в Париже писатель Ален Жуффруа по телефону сообщил, что хочет познакомить меня с несколькими японскими писателями, сейчас сидящими у него в гостях. К тому времени мои представления о японской литературе сводились (если не считать печальных хайку, читанных в университете) к нескольким рассказам Юнихиро Танидзаки в переводах на испанский. И о японских писателях я твердо знал только, что все они рано или поздно совершают самоубийство. О Кавабате я впервые услышал в 1968 году, когда ему присудили Нобелевскую премию, и несколько раз брался за его сочинения, но неизменно и скоро засыпал. Вскоре после этого он выпустил себе кишки самурайским мечом, как в 1946 году после нескольких неудачных попыток поступил другой видный романист Осаму Дадзаи. За два года до гибели Кавабаты и тоже не с первого раза Юкио Мисима, вероятно, самый известный на Западе писатель, совершил харакири по всем правилам, предварительно обратившись к солдатам императорской гвардии с патриотическим призывом. В свете всего вышеизложенного после звонка Жуффруа я прежде всего вспомнил о том, что японские писатели культивируют смерть. «Да с удовольствием приду, – сказал я ему, – но при том условии, что никто не будет вспарывать себе живот». Никто и в самом деле не самоубился, и мы провели чудесный вечер, в ходе которого я со всей непреложностью убедился, что все они сумасшедшие. Японцы согласились с моим мнением и сказали: «Мы потому и хотели с тобой познакомиться». И в конце концов им удалось убедить меня, что японские читатели ни на йоту не сомневаются: Маркес – японский писатель.

Силясь осознать все, что они хотели сказать мне, я наутро отправился в специализированный книжный магазин и купил всех представленных там японских авторов – Сусако Эндо, Кендзабуро Оэ, Ясуси Иноуэ, Акутагаву Рюноске и, разумеется, вышеупомянутых Кавабату и Мисиму. Едва ли не целый год я ничего другого не читал и убедился, что у японских романов в самом деле есть что-то общее с моими. Вещь необъяснимая, не прочувствованная мной во время моего единственного визита в Японию, но тем не менее совершенно очевидная.

И все же единственное, что мне по-настоящему захотелось бы написать самому, был «Дом спящих красавиц» Кавабаты, где рассказывается история о некоем странном особняке в предместье Киото, где престарелые богачи платят неимоверные деньги, чтобы насладиться последней любовью в самой утонченной форме – провести ночь с самыми красивыми девушками города: голые и одурманенные наркотиками, они спят в той же постели. Клиенты не могут ни разбудить их, ни прикасаться к ним, ибо самое чистое наслаждение в этих старческих утехах заключается в том, что они могут спать с ними рядом.

Подобное наслаждение выпало и мне в самолете, летевшем в Нью-Йорк, однако оно меня не обрадовало. Напротив – в последний час полета я мечтал лишь, чтобы стюард разбудил мою соседку, а я бы обрел свободу, а с ней, возможно, и свою молодость. Нет, ничего такого не произошло. Она проснулась, лишь когда самолет уже приземлился, собралась и поднялась, не удостоив меня взглядом, и первой вышла из самолета, и навсегда пропала в людском множестве. А я полетел дальше – в Мехико, любовно пестуя первую ностальгию по этой красоте, чувствуя в соседнем кресле тепло ее пригревшегося во сне тела, и не в силах был выбросить из головы слова, сказанные о моих книгах безумными парижскими писателями. Перед посадкой нам раздали иммиграционные анкеты, и в своей я написал с горечью: «Профессия? – Японский писатель. Возраст? – 92 года».

20 сентября 1982 года, «Просеко», Мехико

Требуется писатель

Меня часто спрашивают, что мне больше всего в жизни нужно, и каждый раз я отвечаю совершенно искренне: «Писатель». Ответ не так глуп, как кажется. Если бы когда-нибудь я столкнулся с неотложной необходимостью сочинить к вечеру рассказ такого-то объема, то обратился бы к своим несчетным заметкам и, уверен, поспел к сроку. Может быть, рассказ этот был бы из рук вон плох, но обязательство было бы выполнено, а в конце концов, не это ли главное в приведенном мною кошмарном примере? Зато я не могу с ходу смастерить поздравительную телеграмму или письмо с выражением соболезнования, а должен целую неделю корячиться. И вот для этих нежеланных обязательств – а их и им подобных в нашей жизни хватает – большинство известных мне писателей хотели бы прибегнуть к добросовестным услугам других писателей. Вот эти мои еженедельные колонки, которым как раз в эти октябрьские дни исполнятся два года одиночества, – это прекрасный тест на почти варварское чувство профессионального достоинства. Я только раз не появился на этой газетной полосе, да и то – не по своей вине, а из-за технического сбоя, случившегося в последнюю минуту. Я сочиняю их по средам с девяти до трех с той же охотой, с той же ответственностью, с той же радостью и – довольно часто – с тем же вдохновением, с какими работал бы над каким-нибудь шедевром. Если у меня нет четко определенной темы, я плохо сплю в ночь на четверг, однако опыт учит, что драма разрешится сама собой во сне и выльется на бумагу в ту минуту, как я усядусь за письменный стол. Впрочем, у меня всегда в запасе имеются несколько заранее обдуманных тем, и я постепенно собираю и упорядочиваю данные из разных источников, тщательнейшим образом проверяю их, потому что есть ощущение, что к моим просчетам и ошибкам читатели будут не так снисходительны, как к другому писателю, которого мне так не хватает. Моя ближайшая цель – чему-нибудь научить обычных читателей, ибо меня интересуют именно они, а не всезнающие интеллектуалы – им-то эти еженедельные поучения покажутся очевидными и даже ребячески наивными. Вторая, более отдаленная и труднодостижимая цель – сделать так, чтобы эти заметки были написаны настолько хорошо, насколько это возможно без посторонней помощи: я всегда считал, что хороший текст – это едва ли не единственное самодостаточное счастье.

Я навьючил на себя это ярмо, потому что заметил – между одним романом и другим я слишком долго не пишу и теряю форму, как борец, не выходящий на ковер. Чуть позднее это искусственное решение превратилось в обязательство перед читателями, а потом – в зеркальный лабиринт, откуда я не могу выйти. И не выйду, если только судьба не пошлет мне писателя, который сделает это за меня. Боюсь, правда, что уже слишком поздно – трижды принимаемое мной решение не писать больше с непререкаемой властностью всякий раз отменялось маленьким внутренним аргентинцем.

Впервые это было, когда я после более чем двадцатилетней паузы вновь попробовал написать колонку и мне потребовалась неделя поистине каторжной работы, чтобы завершить ее. Во второй раз – чуть больше года назад, через несколько дней после того, как мы с генералом Торрихосом отдыхали на военной базе в Фаралльоне, и день был так прозрачен, а океан – так спокоен, что хотелось купаться, а не писать. «Пошлю-ка я телеграмму редактору, что завтра колонки не будет – и баста», – подумал я со вздохом облегчения. Однако от угрызений совести мне за обедом кусок в горло не лез, и потому в шесть вечера я заперся у себя, полтора часа писал обо всем, что пришло в голову, а потом передал текст адъютанту генерала Торрихоса, чтобы по телексу передал в Боготу с просьбой переправить в Мадрид и Мехико. И только на следующий день я узнал, что генералу пришлось посылать военный самолет в аэропорт Панамы, а потом – вертолет в президентский дворец, чтобы по каким-то официальным каналам доставить текст по назначению.

А третий раз был полгода назад, когда проснувшись, обнаружил, что уже вызрел замысел любовного романа, вынашиваемый столько лет, и теперь надо выбирать – либо уже никогда не написать его, либо погрузиться в работу немедленно и с головой. Тем не менее даже в такую судьбоносную, можно сказать, минуту не хватило мне духа отказаться от моего еженедельного оброка, и вот теперь я делаю то, что прежде всегда считал чем-то немыслимым: каждый день, буква за буквой пишу роман – так же терпеливо и, бог даст, так же удачливо, как куры клюют зернышки во дворе, – и слышу, как все ближе подкрадывается неумолимая зверюга-среда. Однако же мы выкрутились, как всегда, и, надеюсь, навсегда.

Я подозревал, что никогда не вырвусь из этой клетки, с того дня, как у себя дома, в Боготе, начал сочинять эту заметку, которую окончил уже в мексиканском посольстве, предоставившем мне убежище; я продолжал подозревать это на телеграфе острова Крета, в прошлом июле, во вторник, когда сумел уговорить дежурного передать испанский текст. Продолжал подозревать в Монреале, когда пришлось срочно покупать новую пишущую машинку, потому что в гостиничной электросети – не то напряжение. И наконец перестал подозревать – и уже навсегда – всего два месяца назад, на Кубе, когда все пишущие машинки вдруг отказались понимать меня. Наконец мне принесли электронную – и до того продвинутую, что пришлось писать в буквальном смысле собственноручно в тетрадке с листочками в клеточку, как в те далекие блаженные годы, когда я ходил в Аракатаке в начальную школу. И каждый раз, как со мной случалось что-нибудь из вышеперечисленного, я все горячей мечтал завести писателя, который бы помог мне в этой юдоли.

Но никогда не испытывал я этой надобности сильнее, чем в тот день, когда приехал к Луису Алькорису в Мехико, чтобы вместе с ним работать над сценарием. В десять утра коллега был уже в полном изнеможении, потому что его кухарка попросила написать письмо в страховую компанию. Алькориса, превосходный писатель и, кроме того, человек, обогащенный опытом банковского кассира, автор самых умных сценариев для Луиса Бунюэля, а потом и для собственных фильмов, решил поначалу, что делов тут – на полчаса. Однако я обнаружил его в дикой ярости, перед грудой разорванных и скомканных листов бумаги, на которых не было ничего, кроме бесчисленных вариантов начальной фразы: «…беру на себя смелость обратиться к вам с настоящим письмом по следующему поводу…» Я пришел к нему на помощь, и три часа спустя мы все еще рвали и комкали бумагу, напились джина с вермутом, до отвала наелись испанскими копчеными колбасками-чорисо, но дальше первых строчек так и не продвинулись. Никогда не забуду, какое участие отразилось на добром лице кухарки, когда в три часа дня она пришла за письмом, а мы без стеснения сказали, что не смогли его написать. «Но это же так просто, – сказала она при всем своем уважении. – Смотрите». И стала импровизировать так бегло, точно и четко, что Луис Алькориса еле поспевал печатать то, что она произносила. В тот день я подумал – и сейчас еще думаю, – что эта женщина, бесславно состарившаяся в кухонных эмпиреях, и была тем тайным писателем, которого мне не хватало в жизни для счастья.

6 октября 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Обрегон, или Непомерность призвания

Много лет назад кто-то из друзей Алехандро Обрегона попросил его помочь в поисках хозяина баркаса – бедолага утонул под вечер, когда они ловили двадцатифунтовых тарпонов в заливе. Оба всю ночь обшаривали заводь – этот огромный рай зацветшей воды, – полосовали лучами мощных фонарей самые заповедные ее уголки, следили за тем, куда течение несет все, что плавает на поверхности, надеясь, что оно приведет их в те пруды, где вечным сном спят утопленники. И внезапно Обрегон заметил труп в сидячем положении, почти по макушку погруженный в воду, так что на виду оставались только пряди волос. «Он был похож на медузу», – сказал мне Обрегон. Обеими руками ухватившись за них изо всех сил – а силы у него, певца быков и бурь, было в избытке, – он вытащил из воды и, как дохлого тарпона, бросил на дно лодки огромное тело, облепленное илом. Глаза утопленника были открыты, в волосах запутались анемоны.

Этот эпизод, который Обрегон неизменно пересказывает мне по моей просьбе, когда мы с ним напиваемся, и который, кстати, лег в основу моего рассказа, – вероятно, больше всего схож с его искусством. Он пишет так, словно вылавливает утопленников во тьме. С его полотен, где на горизонте полыхают молнии, мокрыми водорослями стекают минотавры тавромахии, державные кондоры, похотливые козлы, барахтающиеся барракуды. И в окружении этого буйного зверинца, порожденного его собственной мифологией, шествует увенчанная флорентийскими гирляндами женщина, – всегда одна и та же и неизменно разная – шествует, переходя с картины на картину, ибо в действительности она и есть то невероятное существо, ради которого этот железобетонный романтик отдал бы жизнь. Потому что он таков, как все мы, романтики, и таков, каков должен быть, то есть слово «стыд» ему неведомо.

Впервые я увидел эту женщину в тот самый день, когда познакомился с самим Обрегоном, а было это тридцать два года назад, в его мастерской на улице Сан-Блас в Барранкилье. Студия представляла собой две большие пустые комнаты, и в разинутых проемах ее окон бушевало вавилонское столпотворение этого города. В особом углу, между последними пикассообразными натюрмортами и первыми орлами, столь милыми его сердцу, опершись душой на руку, стояла она с грустной зеленью своих болотных лядвенцев. Обрегон, только что вернувшийся из Парижа и пока еще одурелый от аромата гуайявы, уже тогда был примерно такой, как на автопортрете, который смотрит на меня сейчас со стены и в который однажды после безумной ночи модель попыталась всадить пять пуль крупного калибра. Тем не менее при знакомстве наибольшее впечатление произвели на меня не его прозрачные корсарские глаза, заставлявшие млеть всех рыночных геев, а крупные огрубелые руки – когда однажды в борделе случился мордобой, я видел, как он раскидал шестерых шведских матросов. Это были руки испанца старых времен, нежного и дикого одновременно, какого-нибудь дона Родриго Диаса де Вивара, откармливавшего ловчих соколов голубками своей возлюбленной.

И эти руки – совершенные орудия его вдохновенного труда, не дающего ему ни минуты покоя. Обрегон начал писать раньше, чем вошел, что называется, в разум, и пишет всегда и везде и тем, что попало под руку. Однажды вечером, еще в адвокатские времена, мы отправились в еще не достроенную таверну речников. Столы были составлены в углах между мешками с цементом и штабелей досок, из которых должны были изготовить двери. На Обрегона запах олифы подействовал как наркотик, и, схватив баночку краски, он в один присест размашисто изобразил на голой стене зеленого единорога. Нелегко было убедить хозяина, что один этот мазок кисти стоит дороже, чем все его заведение. Однако все же удалось. Безымянная харчевня с того вечера стала называться «Единорог» и служила приманкой для туристов-америкосов и испанцев-обалдуев до тех пор, пока неумолимые ветры времени не сдули его к соответствующей матери.

В другой раз Обрегон в автоаварии сломал обе ноги и пролежал в больнице две недели, причем с помощью одолженного у сестры скальпеля мастерил своих тотемных зверей. Но пальма первенства все же принадлежит не ему, а хирургу, которому пришлось снимать с обеих ног гипс, ставший материалом для скульптур, ныне хранящихся в США в частном собрании. Один журналист, посетив его, спросил, почему это его пуделек места себе не находит, и Обрегон ответил: «Волнуется, потому что знает – я буду его писать». И разумеется, он написал его, как писал все, что попадало в поле зрения, потому что думает: все в мире существует лишь для того, чтобы стать предметом изображения. В его доме – во дворце вице-короля Картахены-де-Индас, – где все Карибское море вмещалось в одно окно, можно найти его повседневную жизнь, а рядом – другую жизнь, написанную на чем угодно: на лампах, на крышке дезодоранта, на поверхности зеркал, на картонной упаковке холодильника. Многое из того, что для других художников – недостатки и слабости, для него превращается в достоинства – сентиментальность, символика, жар патриотизма, лирическая невнятица. Живы остаются даже его неудачные работы – вроде женской головы, которую, хоть она и обгорела в печи для обжига, Обрегон до сих пор хранит на почетном месте: половина лица обуглилась, на лбу – царский венец.

Иногда, созвав гостей, Обрегон сам занимается стряпней. Одно удовольствие видеть, как сноровисто он орудует разделочными ножами, хлопочет над кабаньей ли мордой с еще не вынутым из носа кольцом, телячьим ли окороком, зелеными бананами из Архоны, юккой из Сан-Хасинто, ямсом из Турбако. Одно удовольствие наблюдать, как он готовит, нарезает, раскладывает сообразно формам и цветам и ставит на сильный огонь так же вдохновенно, как пишет. «Это – то же, что поместить весь пейзаж в кастрюлю», – говорит он. Потом, когда закипает, он пробует бульон деревянной ложкой и вливает в него бутылку за бутылкой ром «Три угла», так, чтобы он постепенно заменял испаряющуюся воду. Наконец становится понятно, почему надо было столько ждать, соблюдая подобный церемониал, достойный папы римского, это санкочо[30] времен палеолита, которое Обрегон подает на платановых листьях, – не кушанье, но съедобная живопись. И он все делает так, словно пишет, потому что иначе не умеет. Нет, сказать, что он живет ради того, чтобы писать, нельзя. Но живет он, только когда пишет. Неизменно босой, в футболке, которой в иные времена, вероятно, вытирали кисти, в штанах, собственноручно обрезанных по колено мясницким ножом, и в каждом движении сквозит та спокойная уверенность мастера, какой сам Господь испокон веку желает для чад своих.

20 октября 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Литература без боли

Не так давно я по легкомыслию обмолвился перед группой студентов, что всю мировую литературу можно выучить за один вечер. И одна девочка – исступленная любительница изящной словесности и сама подпольная поэтесса – немедленно поймала меня на слове: «Когда же нам прийти, чтобы вы нас обучили?» И они пришли в следующий вторник в три, и до шести мы говорили о литературе, но дальше германского романтизма не продвинулись, потому что опять же по легкомыслию пообещали быть на свадьбе у друзей. Я им, разумеется, сказал, что тот, кто желает выучить всю литературу за один вечер, не должен принимать одновременно с этим приглашения на свадьбу: это, мол, первое и главное условие, ибо для женитьбы и счастья в супружестве времени нужно больше, чем для познания поэзии. Все это с шутки началось, шуткой продолжилось и завершилось, но все же впечатление у нас у всех осталось одно и то же: если даже за три часа не выучить литературу, то, по крайней мере, получишь о ней приличное представление, даже не читая Жана-Поля Сартра.

Когда слушаешь музыку или смотришь фильм, которые тебе нравятся, немедленно возникает побуждение поделиться этим с кем-то. Так произошло со мной, когда случайно открыл для себя «Концерт для квартета струнных и фортепьяно» Белы Бартока, в ту пору еще не слишком известный, и повторилось, когда в машине услышал по радио очень красивый и редко исполняемый «Грегорианский концерт для скрипки с оркестром» Отторино Респиги. Оба произведения трудно найти, и даже мои друзья-меломаны не могли подсказать, так что я буквально перевернул все вверх дном, чтобы добыть эту музыку и с кем-нибудь послушать. Нечто подобное было у меня задолго до этого с романом Хуана Рульфо «Педро Парамо»: я, кажется, скупил чуть ли не весь тираж, чтобы всегда были под рукой экземпляры для друзей. Я раздариваю их с единственным условием – как можно скорей встретиться снова и обсудить эту книгу.

Разумеется, прежде всего я сформулировал моим милым студентам собственную концепцию преподавания литературы, хотя, признаюсь, концепция эта может показаться чересчур субъективной и упрощенной. Я и в самом деле всегда считал, что хороший курс истории литературы должен быть всего лишь путеводителем по хорошим книгам, которые надлежит прочесть. И в каждой эпохе главных книг намного меньше, чем считают учителя, получающие удовольствие от запугивания учеников, и обо всех этих книгах можно успеть поговорить за день, если, конечно, никто не торопится на свадебное торжество. Читать эти книги с удовольствием и без спешки – само по себе прекрасное времяпрепровождение, а если молодым людям повезет не только читать, но и дочитать их до конца, то они в конце концов будут знать о литературе столько же, сколько самый ученый из их наставников. Следующий шаг опасней – это специализация. Хуже третьего шага вообще ничего нет на белом свете: это приобретение эрудиции. Однако если молодые люди стремятся к тому, чтобы блистать познаниями в гостях, им не надо проходить ни через одно из этих чистилищ, а следует лишь приобрести два тома ниспосланной провидением книги под названием «Тысяча книг». Ее где-то в сороковых написали Луис Нуэда и дон Антонио Эспина, и там в алфавитном порядке приводится краткое содержание тысячи с лишним произведений мировой литературы с толкованием и полезными сведениями об авторах и эпохе написания. Книг, необходимых для однодневного курса литературы, разумеется, гораздо больше, однако эти обладают тем неоспоримым преимуществом, что их не надо читать. И стесняться тут нечего: два эти спасительных тома уже много лет лежат на моем рабочем столе и не раз выводили меня из серьезных затруднений в райских чертогах интеллектуалов, и я могу с полной уверенностью утверждать, что ими владеют и пользуются многие жрецы-первосвященники, играющие заметнейшую роль в светской жизни и на газетных полосах.

По счастью, того, что можно назвать «книги жизни», не так много. Недавно журнал «Плюма», выходящий в Боготе, опросил нескольких писателей, какие книги оказали на них решающее воздействие. Не упоминая Библию, «Одиссею» и «Дон Кихота» – само собой, что без них не обойтись, – называли не больше пяти. В мой список вошли «Тысяча и одна ночь», «Царь Эдип» Софокла, «Моби Дик» Мелвилла, «Лес испанской лирики» – антология, которая составлена доном Хосе Мария Блекуа и читается как детективный роман, и «Словарь испанского языка», причем, как нетрудно догадаться, – не тот, что издан Королевской академией. Этот список, как и любой другой, вызывает вопросы и дает тему для многочасового разговора, однако мои резоны просты и искренни: если бы я прочел только эти пять книг – об очевидных не говорим, – их было бы мне достаточно, чтобы написать то, что я написал. Иными словами, этот список носит профессиональный характер. Впрочем, мой путь к «Моби Дику» был тернист. Поначалу я хотел заменить его «Графом Монте-Кристо» Александра Дюма, романом, на мой взгляд, безупречным, но исключительно в смысле структуры, а в этом отношении его с успехом заменяет «Царь Эдип». Потом я раздумывал, не включить ли в перечень «Войну и мир» Толстого, лучший роман в истории этого жанра (опять же – по моему мнению), но он настолько совершенен, что мне показалось справедливым внести его в ряд очевидных книг. Тогда как от «Моби Дика» с его анархической структурой – едва ли самым пленительным кошмаром всей мировой литературы – исходит дуновение мифа, без которого я не в состоянии был бы писать.

В любом случае как однодневный курс литературы, так и список пяти книг заставляют нас снова думать о многих и многих незабываемых – и забытых новыми поколениями – книгах. Всего двадцать лет назад три из них стояли в самом первом ряду: это «Волшебная гора» Томаса Манна, «История Сан-Мишеля» Акселя Мунка и «Большой Мольн» Алена Фурнье. Интересно знать, сколько студентов-филологов, даже самых пытливых, дали себе труд хотя бы задуматься – а что там, на страницах этих книг, вытесненных на обочину? Создается впечатление, что жизнь их была прекрасна, но коротка – как у романов Эсы де Кейроша и Анатоля Франса, как у «Контрапункта» Олдоса Хаксли, которым мы все в юности переболели, как корью; как у «Человечка с гусями» Якоба Вассермана (впрочем, тут сильней играет ностальгия, нежели поэтичность как таковая); или у «Фальшивомонетчиков» Андре Жида, оказавшихся еще более фальшивыми, чем полагал автор. И в этом узилище отставных книг особняком стоит удивительный случай Германа Гессе, получившего в 1946 году Нобелевскую премию и после этого ослепительного момента направившегося прямиком в забвение. Однако в последние годы книги его вновь стали востребованы, как прежде, как в давние времена, новым поколением, которое нашло в них метафизику, совпадающую с их собственными сомнениями.

Истина же, на мой взгляд, состоит в том, что не надо обзаводиться книгами по обязанности или в виде епитимьи, и в том, что самый плодотворный метод знакомства с литературой – бросать чтение на той самой странице, где оно сделалось невыносимым. Тем не менее людям, склонным к мазохизму и предпочитающим вопреки всему все же продираться сквозь текст дальше, пригодится еще одна верная формула – нечитаемые книги следует складировать в уборной. И тогда при хорошем пищеварении через несколько лет, глядишь, и можно будет благополучно дочитать «Потерянный рай» Мильтона.

8 декабря 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Из Парижа с любовью

Впервые я оказался в Париже в выстуженный декабрьский вечер 1955 года. Поезд из Рима прибыл на вокзал, празднично иллюминированный к Рождеству, и внимание мое прежде всего привлекли влюбленные парочки, целовавшиеся на каждом шагу. Везде и всюду: в поезде, в метро, в кафе, на эскалаторах – первое послевоенное поколение со всей энергией юности ринулось к демонстративному потреблению любви, которая тогда, после военного лихолетья, была единственным доступным удовольствием. Целовались посреди улицы, не смущаясь тем, что мешают прохожим, а те обходили их, не глядя и не обращая на них внимания, как в наших краях не замечают бродячих собак, которые устраивают случку на мостовой и производят потомство прямо на площади. В Риме – первом в моей жизни европейском городе – такие выставленные на всеобщее обозрение поцелуи были редкостью, не говоря уж о туманной и стыдливой Боготе, где в ту пору даже и в спальнях-то поцелуи были не в ходу.

Времена были смутные, в Алжире шла война. Над ностальгическими переливами аккордеонов на углах, над окутывавшим улицы запахом жареных каштанов нависала тень ненасытно свирепых репрессий. Полиция внезапно перекрывала выход из кафе или арабского бара на бульваре Сен-Мишель и выволакивала оттуда всех, кто не похож был на христианина. К таковым неизбежно относили и меня. Объяснения были бесполезны: людей хватали не только за внешний облик, но и за чужестранный выговор. Впервые попав в камеру с алжирцами в полицейском участке на Сен-Жермен-де-Пре, я испытал острое унижение. Это был типично латиноамериканский предрассудок – тюрьма тогда считалась позором, потому что в детстве мы не умели отличать политические причины от всех прочих, а консервативные взрослые упорно делали все, чтобы мы и дальше пребывали в этом заблуждении. Мое положение было еще опасней: полицейские приняли меня, приняв за алжирца, сокамерники же заподозрили неладное, когда убедились, что, хоть на вид я – вылитый уличный торговец домотканым полотном, не понимаю ни слова на их тарабарщине. Впрочем, со временем и они, и я стали такими завсегдатаями каталажек, что начали без труда объясняться. Однажды вечером кто-то из них сказал мне, что если все равно сидеть – так лучше уж сидеть за дело, и я начал работать на Фронт национального освобождения Алжира. Этот «кто-то» был врач Амед Теббаль, в ту пору – один из самых близких моих друзей в Париже; смерть, впрочем, он принял не в бою и уже после того, как его родина обрела независимость. Спустя четверть века, когда меня пригласили на торжество по случаю этой годовщины, я сообщил журналисту такое, во что трудно было поверить, – алжирская революция была единственная, из-за которой я сидел в тюрьме.

Впрочем, не одной лишь алжирской войной жил тогдашний Париж. А еще и самым массовым в истории Латинской Америки наплывом эмигрантов. И неудивительно: в Аргентине правил Хуан Доминго Перон (правда, он был еще не вполне таким, как впоследствии), в Перу – генерал Рохас Одрия, в Колумбии – генерал Рохас Пинилья, в Венесуэле – генерал Перес Хименес, в Никарагуа – генерал Анастасио Сомоса, в Санто-Доминго – генерал Рафаэль Леонидас Трухильо, а на Кубе – генерал Фульхенсио Батиста. И столько было нас, беглецов от такого множества одновременно воцарившихся патриархов, что поэт Николас Гильен каждое утро выходил на балкон своего номера в «Гранд-Отеле Сен-Мишель» на улице Кюжа и выкрикивал по-испански только что вычитанные из газет новости из Латинской Америки. Однажды он оповестил: «Он загнулся!» Загнулся, разумеется, лишь кто-то один из всех, но каждый из нас проснулся в надежде, что этот загнувшийся был главой именно его государства.

Именно в Париже я перестал быть сыромятным карибом. И больше всего я благодарен этому городу, с которым у меня такие давние счеты и еще более давняя любовь, за то, что он открыл мне новую и ясную перспективу Латинской Америки. Там, за столиком кафе, мне с полнейшей отчетливостью предстало, что все мы – единое целое и что, хотя живем в разных странах, все мы – команда одного корабля. Можно было совершить путешествие по всему континенту, встретиться с художниками и писателями, с политиками, пребывающими в опале или в забвении, – и для этого достаточно было всего лишь пройтись по кафе Сен-Жермен-де-Пре. Кое-кого я не встретил там – как, например, Хулио Кортасара: я восхищался им с того дня, как прочел его чудесные рассказы из «Бестиария» и в течение целого года поджидал его в кафе «Олд Нейви», куда, по слухам, он захаживал. Встретились мы лет пятнадцать спустя и тоже в Париже, и он еще был таким, как я представлял его, – самым высоким человеком на свете, решившим не стареть никогда. Точная копия того описанного им и незабываемого латиноамериканца, который в предутренней дымке любил наблюдать, как людей казнят на гильотине.

Песнями Брассенса дышали как воздухом. Красавица Тачия Кинтана, шалая басконка, превращенная латиноамериканцами всех стран в изгнанницу наподобие нас, вершила чудо, умудряясь в пьяном застолье разделить аппетитную паэлью на десять порций. Поль Куло, еще один из французов, обращенных в нашу веру, нашел название для такой жизни – «золотая нищета». Я-то не вполне отчетливо сознавал свой статус до тех пор, пока однажды вечером не оказался возле Люксембургского сада, причем с утра во рту у меня не было маковой росинки, а в перспективе – места для ночлега. Я довольно долго бродил по бульварам в надежде, что встречу патруль и он загребет меня на правах араба в теплую камеру, однако, сколько ни искал, так и не нашел. Под утро, когда в редеющей туманной дымке стали проступать очертания дворцов над Сеной, я большими решительными шагами, с выражением лица честного работяги, который недавно встал и теперь спешит на свой завод, направился к Сите. На мосту Сен-Мишель понял, что я в тумане – не один, потому что раздались четкие шаги – кто-то шел мне навстречу. Шел с той же скоростью, что и я, и по тому же тротуару, и вот я уже мог разглядеть его пиджак из красно-черной шотландки, а в тот миг, когда мы поравнялись на середине моста – взлохмаченные волосы, висячие «турецкие» усы на унылом лице того, кто плохо спит и мало ест, и глаза, полные слез.

Это ярчайшее воспоминание былых времен воскресло во мне с небывалой силой, когда на обратном пути из Стокгольма я вновь оказался в Париже. Город не изменился. В 1968-м мне было любопытно взглянуть, что же происходит там после чудодейственной майской вспышки, и я обнаружил, что влюбленные больше не целуются на людях, а с мостовой убрали брусчатку и стерли со стен самые прекрасные лозунги, какие когда-либо появлялись там: «Вся власть воображению! Под тротуаром – пляж! Люди, возлюбите друг друга!» Вчера, побывав в тех местах, которые когда-то принадлежали мне, я заметил только одно новшество: муниципальные служащие в зеленых спецовках курсировали по улицам на зеленых мотоциклах и с помощью каких-то космических приспособлений убирали с тротуаров какашки, которыми миллион собак каждые двадцать четыре часа заполняют прекраснейший в мире город.

29 декабря 1982 года, «Эль Паис», Мадрид

Возвращение в Мехико

Как-то раз я сказал в интервью: «От Мехико, где у меня столько дорогих моему сердцу людей, у меня осталось воспоминание лишь об одном немыслимом дне, когда одновременно сияло солнце и лил дождь, и я был так очарован этим чудом, что заблудился и долго кружил под дождем в парке Чапультепек, не зная, как оттуда выбраться».

Спустя десять лет после этого заявления я отправился в этот зачарованный лес и обнаружил, что от зараженного воздуха деревья в нем гниют, и струи дождя никогда больше не польются меж высыхающих стволов. Эта картина открыла мне внезапно, сколько же моей жизни и жизни моих близких осталось в этой люциферовой обители, в городе, который сейчас стал одним из самых протяженных и густонаселенных в мире, и как же переменились мы с ним с тех пор, как 2 июля 1961 года без ключей в кармане, без имени, ступили на пыльную платформу центрального вокзала.

Если бы даже этой даты не стояло на страничке моего паспорта, я все равно бы запомнил ее навсегда, потому что на следующий день рано утром меня разбудил телефонный звонок и друг сообщил мне, что умер Хемингуэй. Да, он разнес себе череп выстрелом в рот, и этот ужас остался в моей памяти вехой, знаменующей начало новой эпохи. Мы с Мерседес, женатые к тому времени два года, и наш годовалый Родриго до этого прожили несколько месяцев в отеле на Манхэттене. Я работал корреспондентом в кубинском новостном агентстве в Нью-Йорке и не ведал до той поры более удачного места для насильственной смерти. В одной комнате угрюмого и полупустого офиса в старом здании Рокфеллер-центра стояли телетайпы, а в другой – размещалась редакция; единственное окно выходило в унылый и пропахший сажей внутренний двор-колодец, со дна которого вечно доносилась возня крыс, оспаривавших право на объедки в мусорных баках. Когда жить там стало совсем невыносимо, мы положили Родриго в корзину и сели в первый же автобус, шедший на юг. Весь наш капитал составлял триста долларов, да еще сотню Плинио Апулейо Мендоса прислал нам из Боготы в колумбийское консульство в Новом Орлеане. Идея была столь же прекрасна, сколь и безумна – попасть в Колумбию через хлопковые плантации и негритянские городки США, имея в качестве путеводителя лишь недавно прочитанные романы Уильяма Фолкнера.

С точки зрения литературы это было волшебно, но реальность – притом что мы были еще так молоды – обернулась настоящим кошмаром. Четырнадцать дней мы колесили по выжженным и унылым проселочным дорогам, ели в жутких забегаловках, ночевали в мотелях по соседству с опасным сбродом. В супермаркетах южных городов впервые познали всю мерзость расовой дискриминации: один автомат с напитками предназначался для белых, другой – для чернокожих, и на каждом имелась соответствующая табличка. В Алабаме мы целый вечер пытались найти номер в отеле, и везде нам отвечали, что мест нет, пока один ночной портье не выяснил случайно, что мы – не мексиканцы. Тем не менее и как всегда, мучило нас больше всего не бесконечные перегоны под нестерпимой июньской жарой, не тяжкие ночи в придорожных мотелях, а скверная еда. Осатанев от гамбургеров из папье-маше и солодового молока, мы в конце концов попросили нашего ребеночка поделиться своим консервированным детским питанием. И по завершении этой одиссеи лишний раз убедились, что литература – это одно, а действительность – другое. Незапятнанной белизны особняки посреди хлопковых полей, работяги, присевшие передохнуть и подкрепиться в холодке под навесами придорожных харчевен, бараки чернокожих, бьющихся в лютой нищете, белые наследники Гейвина Стивенса, идущие к обедне об руку с томными женами в муслиновых платьях, – вся эта ужасная жизнь округа Йокнапатофа проплывала у нас перед глазами за окнами автобуса и была так же верна и человечна, как в романах старого мастера.

И однако же все эти ощущения пошли известно куда, когда мы добрались до мексиканской границы, в грязный и пыльный Ларедо, уже знакомый нам по бессчетным фильмам про контрабандистов. И перво-наперво мы кинулись в харчевню, чтобы поесть не всухомятку. И для начала, в качестве первого блюда нас попотчевали желтым рассыпчатым рисом, приготовленным иначе, нежели у нас на Карибах. «Хвала Господу, – сказала Мерседес, отведав. – Только ради этого риса я бы осталась тут навсегда!» Невозможно было и представить, с какой буквальной точностью исполнится ее желание. И дело тут как раз не в этом блюде поджаренного риса – судьба решила выкинуть номер почище и шуточку отпустить позамысловатей: рис, который мы едим дома, нам доставляют из Колумбии едва ли не контрабандой, в чемоданах друзей, потому что мы научились обходиться без каких угодно кушаний нашего детства, но только не без этого патриотического риса – белоснежные зернышки, одно к одному и каждое отдельно, хоть пересчитывай их на тарелке.

Мы приехали в Мехико-сити в лиловатых сумерках, с двадцатью долларами в кармане и с полным отсутствием перспективы. У нас имелось там лишь четверо друзей. Один – поэт Альваро Мутис, проведший в Мексике юность и еще не встретивший зрелость. Другой – Луис Висенс, каталонец, очарованный культурой Мексики и несколько лет назад перебравшийся туда из Колумбии. Третий – скульптор Родриго Гарсия Бетанкур, заставивший циклопическими головами все пространство этой бескрайней страны. Четвертый – писатель Хуан Гарсия Понсе: мы с ним познакомились в Колумбии, когда он был членом жюри на конкурсе живописи, но едва припомнили друг друга из-за того, что чересчур высока оказалась концентрация этилового спирта в вечер нашей первой встречи. Это он, едва узнав о нашем приезде, позвонил мне и закричал на своем цветистом наречии: «Козлина Хемингуэй расхреначил себе черепушку». Именно тогда – а не в шесть вечера накануне – я в самом деле приехал в Мехико, толком не зная, как, зачем и насколько. С той поры минул двадцать один год, я так этого и не уяснил, но мы продолжаем тут жить. Как я сказал недавно по одному достопамятному случаю, здесь я написал свои книги, здесь я вырастил своих сыновей, здесь я посадил свои деревья.

И пережил это прошлое – слегка разреженное ностальгией, разумеется – сейчас, в очередной раз вернувшись в Мехико, но теперь обнаружил себя в совсем ином городе. В парке Чапультепек не видно больше влюбленных парочек, и никто, кажется, не верит в сияние январского солнца, потому что оно и вправду стало в эту пору редким гостем. Никогда, никогда еще не чувствовал я такой смуты в душах друзей. Возможно ли такое?

26 января 1983 года, «Эль Паис», Мадрид

Ну, поговорим о литературе

В одном давнем интервью Хорхе Луис Борхес сказал, что нынешние молодые писатели, создавая книгу, думают о том, ждет ли ее провал или успех. Тогда как он в начале пути писал исключительно для самого себя. «Свою первую книгу я напечатал в 1923 году тиражом в триста экземпляров и раздарил их друзьям, не считая тех ста, которые отвез в редакцию «Носотрос». Один из редакторов, Альфредо Бьянчи, в ужасе спросил Борхеса: «Вы что – хотите, чтобы мы продали все эти книги?» Тот ответил: «Да нет, разумеется. Я не настолько безумен, хоть и написал их». Впрочем, интервьюер, Алекс Х. Сисман, перуанец, в ту пору учившийся в Лондоне, замечает на полях, что Борхес предложил Бьянчи класть экземпляры в карманы пальто, висевших в гардеробе, и таким образом редактор и автор сумели получить сколько-то рецензий.

Раздумывая над этим эпизодом, я припомнил другой – быть может, слишком широко известный, – когда жена знаменитого в ту пору писателя Шервуда Андерсона повстречала молодого Уильяма Фолкнера, который писал карандашом на листе бумаги, прикнопленном к картонке. «Что пишете?» – спросила она. «Роман», – ответил Фолкнер, не поднимая головы. «О Господи!» – только и смогла воскликнуть миссис Андерсон. Тем не менее несколько дней спустя Шервуд попросил жену сообщить Фолкнеру, что готов передать издателю его сочинение и ставит единственное условие – что его самого не заставят читать роман. Вероятно, речь шла о «Солдатской награде», напечатанной в 1926 году, через три года после дебюта Борхеса, – и Фолкнер выпустил еще четыре романа, прежде чем добился известности, а издатели стали без уверток покупать его рукописи. Сам он как-то заявил, что после пяти книг был просто вынужден написать сенсационный роман, потому что на гонорары от предыдущих было не прокормить семью. Не лишне напомнить, что эта вынужденная книга называется «Святилище», и это как нельзя лучше показывает, чем руководствовался Фолкнер, создавая свой сенсационный роман.

Я припомнил эти начальные эпизоды из жизни великих писателей вчера, во время четырехчасового разговора с Роном Шеппардом, одним из редакторов журнала «Тайм», готовившим статью о литературе Латинской Америки. Два момента порадовали меня в этом интервью. Во-первых, Шеппард сам говорил и меня расспрашивал исключительно о литературе, причем выказал отличное знание предмета. Во-вторых, он очень внимательно прочел все мои книги и изучил их не только каждую по отдельности, но и в их совокупности и взаимосвязи, а кроме того, взял на себя тяжкий труд ознакомиться с многочисленными интервью, чтобы не повторять всегдашние вопросы. Этот последний пункт заинтересовал меня не тем, что польстил моему тщеславию – качество, которым, впрочем, не стоит пренебрегать в разговоре с писателем, каким бы скромнягой он ни тщился выглядеть, – но потому, что позволил мне лучше объяснить на собственном опыте мои личные представления о ремесле литератора. И каждый писатель, у которого берут интервью, мгновенно, по какой-то неуловимой примете, понимает, что интервьюер не читал то, о чем спрашивает, и с этого самого мига журналист – даже если это от него ускользнуло – оказывается в крайне невыгодном положении. Впрочем, я сохранил отрадные воспоминания о юном испанском журналисте, подробнейшим образом расспрашивавшем о моей жизни и полагавшем, что именно я автор песни про желтых бабочек – она звучала тогда повсюду, – однако даже не подозревал, что музыка ее берет исток в некой книге и, более того, что книга эта сочинена мной.

Шеппард не задавал никаких конкретных вопросов, не пользовался диктофоном, а только через равные промежутки времени делал краткие пометки в школьной тетради; его не интересовало, какие премии вручали мне раньше или теперь, каковы были условия договора, сколько экземпляров продано и сколько денег я заработал. Я не стану пересказывать наш разговор, потому что все сказанное мной принадлежит теперь не мне, а ему. Но не могу не уступить искушению поведать о том, что окрылило меня во взбаламученной реке моей нынешней частной жизни, заполненной почти исключительно ответами (по нескольку раз в день) на одни и те же всегдашние вопросы. Мало того – на одни и те же всегдашние вопросы, с каждым днем имеющие все меньшее отношение к моему ремеслу. А вот Шеппард так же естественно, как дышал, погружался в самые потаенные глубины литературного творчества, так что после его ухода меня охватила ностальгия по тем временам, когда жизнь была проще и нам доступно было наслаждение тратить многие часы на разговоры о литературе.

И все же из всего, о чем говорено было тогда, мне врезалась в память фраза Борхеса, что, мол, нынешние писатели думают о провале или успехе. Эти же самые и иные слова я без счета повторял молодым писателям, встречавшимся мне в этом мире. И у многих, хоть, по счастью, и не у всех, видел я идиотическое стремление дописать роман к сроку очередного конкурса. Видел, как легко падают они духом, получив неприязненный отзыв в прессе или отказ в издательстве. Однажды я услышал от Марио Варгаса Льосы такое, что совершенно сбило меня с толку: «Садясь писать, всякий писатель решает, будет ли он хорошим писателем или плохим». Между тем спустя несколько лет ко мне в Мехико пришел паренек двадцати трех лет от роду, который за полгода до этого выпустил свой первый роман, а накануне вручил издателю второй и оттого в этот вечер чувствовал себя триумфатором. Я высказал легкую озабоченность по поводу скорости, с какой совершался этот карьерный взлет, а он ответил мне с цинизмом, который, как мне хочется сейчас верить, был невольным: «Это тебе приходится долго думать перед тем, как написать что-нибудь, потому что все, затаив дыхание, ждут, что́ же ты напишешь. А я могу писать быстро – меня еще очень мало кто читает». И тут во внезапном озарении я постиг смысл того, что имел в виду Льоса: этот паренек решил быть плохим писателем, захотел стать плохим писателем – и был им до тех пор, пока не нашел себя в торговле подержанными автомобилями и решил, что больше не станет тратить время на бумагомарание. А теперь я думаю, что судьба его могла бы сложиться иначе, если бы перед тем, как научиться писать, он бы научился говорить о литературе. В наши дни в ходу такое выражение «Поменьше дела – побольше слов». Выражение это применяется главным образом по адресу бесчестных политиканов. Однако и для писателей сгодится.

Несколько месяцев назад я сказал Хоми Гарсии Аскоту, что лучше самой музыки могут быть лишь разговоры о музыке, а сегодня вечером был готов уже повторить это и в отношении литературы. И тотчас одернул себя. Потому что лучше разговоров о литературе может быть только творить ее.

9 февраля 1983 года, «Эль Паис», Мадрид

Новостное табло

С третьего по четвертое десятилетие нашего века существовала в Боготе газета, подобной которой, кажется, не знала история. Дважды в день на балкон редакции «Эспектадор» выставлялось некое подобие классной доски, на которой школьным же мелом записывались новости последнего часа. Этот угол проспекта Хименеса де Кесады и Карреры Септимы – на протяжении многих лет считавшийся лучшим в Колумбии перекрестком – был самым оживленным местом в городе, особенно в часы, когда появлялась доска с новостями – в полдень и в пять вечера. В нетерпеливом ожидании последних известий собиралась такая толпа, что трамваи едва могли проехать, а то и вовсе останавливались.

Кроме всего прочего, у этих уличных читателей имелась возможность (которой мы теперь лишены) бурными рукоплесканиями встречать появление новостей отрадным свистом – тех, что им не нравились, и градом камней – тех, что шли вразрез с их интересами. Это была отличная, активная и спонтанная форма соучастия, благодаря чему «Эспектадор» – утренняя газета, патронировавшая табло, – получала верный термометр и могла узнавать, до какого градуса накалилось общественное мнение.

В ту пору телевидения еще не существовало, а выпуски новостей хоть и были исчерпывающими, но звучали в строго определенные часы, а потому, прежде чем идти обедать или ужинать, человек ожидал появления доски, чтобы получить ясное и полное представление о том, что происходит в мире. Однажды так было получено – и встречено ропотом изумления – известие о том, что в результате столкновения двух самолетов погиб в Медельине Карлос Гардель. Когда новости были такого масштаба, доска обновлялась в неурочное время, чтобы этими чрезвычайными бюллетенями утолить снедавшую граждан жажду информации. Почти всегда такое проделывалось во время выборов или когда Конча Венегас совершал свой знаменитый перелет Лима – Богота, все перипетии которого час за часом отражались на доске. 9 апреля 1948 года в час дня был убит на месте тремя меткими выстрелами популярный политик Хорхе Элиэсер Гайтан. Никогда еще за всю бурную историю доски событие такого масштаба не касалось ее так непосредственно и прямо. А отозваться на него уже не было никакой возможности: «Эспектадор» к этому времени переехал в другое здание, изменились информационные технологии и обычаи, и лишь мы, замшелая кучка, со сладкой тоской вспоминали времена, когда мы по доске, появлявшейся на балконе, узнавали, что пробило полдень или пять.

Сейчас в редакции «Эспектадора» никто уже не помнит, кто же все-таки первым в угрюмом захолустье тогдашней Боготы додумался до такой прямой и потрясающей версии современной журналистики. Известно, впрочем, что обязанности ответственного редактора исполнял паренек двадцати с небольшим лет, которому суждено было стать одним из лучших колумбийских журналистов – притом что он окончил лишь начальную школу. Сегодня, когда исполняется полвека его профессиональной деятельности, все мы, его земляки, знаем, что звали его – и звать продолжают – Хосе Сальгаром.

Как-то вечером, на редакционном чествовании, он сказал – скорее всерьез, чем шутя, – что по поводу своего юбилея услышал при жизни те похвалы, какие обычно причитаются только покойникам. Он, наверно, не услышал все же, что самое поразительное в его творческой жизни не то, что она длится уже пятьдесят лет (подобное происходит со многими стариками), а как раз наоборот: то, что вступил он на эту стезю в этой самой газете в 12 лет, а до этого почти два года пытался устроиться репортером. Да, в том далеком 1939 году Хосе Сальгар, возвращаясь из школы, подолгу застревал перед окном, за которым на педальном типографском станке печаталась «Мундо аль Диа», газета в свое время весьма популярная, причем самый читаемый ее раздел был чистой журналистикой. Он назывался «Своими глазами» и состоял из рассказов и наблюдений самих читателей. За каждую такую заметку редакция платила по пять сентаво, а в ту эпоху почти все стоило пять сентаво – экземпляр газеты, бутылка газировки, пачка сигарет, чашка кофе, услуги уличного чистильщика обуви, билет на трамвай или в кино на детский сеанс и многое другое из предметов первой и второй необходимости. Ну, и вот десятилетний Хосе Сальгар начал посылать свои заметочки – и не столько в рассуждении заработать пресловутые пять сентаво, сколько в надежде – напрасной, кстати, – увидеть, что напечатают, и ни разу ожидания его не сбылись. И надо добавить – к счастью, потому что в этом случае полувековой юбилей журналиста случился бы еще два года назад, а это уж, согласитесь, ни в какие ворота не лезет.

Он начал, как положено – с самых низов. Друг его родителей, работавший в типографии «Эспектадора» (где в ту пору, вообразите только, печатался «Эспектадор»), устроил его туда на работу, начинавшуюся в четыре утра. Хосе Сальгару выпала тяжкая доля плавить металлические литеры для линотипа, и благодаря своему ответственному отношению к делу был замечен главным линотипистом (теперь таких уже нет), который, в свою очередь, обратил внимание своих коллег на два выдающихся достоинства новичка – во-первых, он был похож на президента республики дона Маркоса Фиделя Суареса как брат-близнец, а во-вторых, был не менее сведущ во всех секретах испанского языка, причем до такой степени, что даже баллотировался в Академию словесности. Юнца, поработавшего полгода на буквоотливной наборной машине, отправили на ускоренные курсы, а потом произвели в редакционные курьеры. С той поры вся его карьера шла в редакции «Эспектадора», где он – ныне старейший работник газеты – дорос до нынешней своей должности заместителя главного редактора. В ту пору, когда он начал писать новости на доске, кто-то запечатлел его на фотоснимке – в черном костюме с широкими остроугольными лацканами и в широкополой шляпе набекрень по моде, введенной Карлосом Гарделем. На нынешних своих фотографиях он уже не похож ни на кого, кроме самого себя.

Когда в 1953 году я поступил на службу в «Эспектадор», Хосе Сальгар был бессердечным заведующим редакцией, сформулировавшим мне золотое правило журналистики: «Сверни лебедю шею». Для провинциального новичка, готового отдать жизнь за литературу, подобный призыв был почти равносилен оскорблению. Но едва ли не главный дар Хосе Сальгара заключался в умении приказывать, не оскорбляя, потому что распоряжения он отдавал, не напуская на себя властную начальственную важность. Уж не знаю, в том ли было дело, но я не оскорбился, а поблагодарил его за совет, и с тех пор (и доныне) мы с ним сообщники.

Пожалуй, больше всего мы друг другу благодарны за то, что мы и работали вместе, и не прекращали работать даже в минуты отдыха. Помню, как не расставались мы с ним ни на минуту три недели кряду – исторические недели, когда на папу Пия XII напала икота, и мы с Хосе несли бессменную вахту, ожидая, когда положение разрешится одним из двух возможных и противоположных вариантов – папа перестанет либо икать, либо жить. По воскресеньям мы колесили по дорогам, вслушиваясь в радио, чтобы постоянно следить за ритмом папской икоты, причем не слишком отдалялись от редакции – надо же было оказаться там, как только выяснится исход. Я вспоминал это на прошлой неделе, на юбилейном вечере, и полагаю, что до тех пор не понимал, что эту профессиональную бессонную бдительность привила Хосе Сальгару доска с новостями.

21 сентября 1983 года, «Эль Паис», Мадрид

Возвращение к истокам

Не в пример многим хорошим и плохим писателям всех эпох я никогда не идеализировал городок, в котором родился и прожил первые восемь лет. И мои воспоминания о том времени, как я уже столько раз говорил, самые отчетливые и яркие из всех и до такой степени, что я, словно вчера это было, не только помню каждый дом, но и могу сказать, какой трещины на стене не было во времена моего детства. Так уж получается, что деревья живут дольше, чем люди, и мне всегда казалось, что и они нас помнят – и, может быть, лучше, чем мы их.

Я размышлял об этом и еще о многом другом, шагая по раскаленным и пыльным улицам Аракатаки, городка, где родился и куда вернулся ненадолго через 16 лет после того, как побывал там в последний раз. Немного ошалелый от встречи со старыми друзьями, ошеломленный при виде целой толпы детей, среди которых, казалось, видел самого себя – такого, каким пришел в цирк, я все же сохранил достаточно спокойствия, чтобы удивиться тому, что ничего не изменилось в доме генерала Хосе Росарио Дурана (где, впрочем, не осталось уже никого из членов этой славной семьи) и что пыль, покрывающая дорожки на площадях, как и раньше, жаждет влаги, что все так же печальны ореховые деревья над нею и что даже часы на колокольне, как ни красили и ни перекрашивали ее за последние полвека, остались прежними. «Да это что! – уточнил кто-то. – Что часы! Даже тот, кто смотрит за ними, тоже – прежний».

Я много – пожалуй, даже слишком много – писал о разнице между Аракатакой и Макондо. И в самом деле, каждый раз, попадая в реальный городок, я обнаруживаю, что он все меньше похож на вымышленный – ну, за исключением кое-каких деталей вроде нестерпимого зноя в два пополудни, обжигающей белой пыли и ореховых деревьев, еще кое-где оставшихся на улицах. Да, географическое сходство имеет место, но – не более того. Для меня больше поэзии в истории animes, чем все, о чем я пытался рассказать в своих книгах. Само это слово исполнено тайны, не дающей мне покоя с тех самых пор. Словарь Королевской академии объясняет, что так называется дерево и его смола. Так же, но только более пространно и со множеством уточнений определяет его превосходный словарь колумбийской лексики Марио Аларио де Филиппо. Падре Педро Мария Револьо в «Колумбийских костеньисмос» его даже не упоминает. Зато Зунденхайм в своем «Вокабуларио костеньо», изданном в 1922 году, а ныне, по-видимому, навсегда забытом, посвящает ему обширную статью, из которой я приведу интересующий нас фрагмент: «Аниме у нас – это нечто вроде мелкой нечистой силы, помогающей своим подопечным в трудные для них минуты».

У нас в Аракатаке аниме – это крошечные, не больше дюйма ростом, существа, обитающие на дне больших кувшинов для вина или масла. Иногда их путают с гусарапо или сарапико, которые на самом деле представляют собой личинки москитов, живущие на дне резервуаров с питьевой водой. Однако знатоки нечисти их никогда не перепутают: аниме обладает способностью выбираться из своего убежища, даже если кувшин плотно закрыт крышкой, а развлекаются они, устраивая в доме разнообразные пакости и шкоды. И не более того; это существа проказливые, но безобидные и благодушные: от них скисает молоко, меняется цвет глаз у младенцев, ржавеют замки, снятся замысловатые сны. Да, конечно, бывало раньше, что они доводили людей до сумасшествия и забрасывали камнями их дома. Был такой случай с доном Антонио Даконте, итальянцем-эмигрантом, внедрившим у нас последние достижения прогресса – немое кино, бильярд, прокат велосипедов, граммофон, радиоприемник. Как-то вечером разнесся слух по всему городку, будто аниме швыряются камнями в дом Даконте, и все, конечно, побежали смотреть. Вопреки ожиданиям это оказался не фильм ужасов, а скорей водевиль, хотя ни единого целого стекла в доме не осталось. Не видно было, кто это делал, но камни летели со всех сторон, причем колдовским образом не задевали людей, а попадали прямо в цель, то есть – во все стеклянное. И долго еще после этой волшебной ночи мы, дети, обязательно забирались к дону Антонио, чтобы снять крышку с кувшина и увидеть аниме – тихих и почти прозрачных, – скучающих под водой.

Самый, наверно, известный дом в городке стоял на углу рядом с тем, где жили мои дед с бабкой, и все называли его «дом мертвеца». В нем несколько лет провел приходской священник Франсиско Ангарита, окрестивший все наше поколение и знаменитый своими леденящими кровь проповедями. О падре Франсиско, подверженном приступам дикой ярости, шепотком говорили много чего – и хорошего, и дурного, но лишь много лет спустя я узнал, что, когда началась забастовка, а потом убийства сборщиков бананов, он занял очень твердую и последовательную позицию.

Я часто слышал, что дом получил свое название потому, что там якобы по ночам бродит призрак человека, на спиритическом сеансе представившегося Альфонсо Морой. Падре пересказывал эту историю с таким реализмом, что у нас мурашки бежали по спине. По его словам, этот человек – коренастый и плотный, с коротко остриженными густыми волосами, с безупречными, белоснежными, какие бывают у негров, зубами – ходил без пиджака, в сорочке с закатанными до локтя рукавами. Каждую ночь, как только било полночь, он, обойдя дом, исчезал под тыквенным деревом, росшим посреди двора. Разумеется, почва под ним была много раз перерыта в поисках закопанного в корнях клада. Однажды белым днем я погнался за кроликом и оказался в соседнем дворе: кролик юркнул в сортир и притаился там. Я толкнул дверь со всей силы, но вместо кролика увидел человека, скорчившегося над очком с тем меланхоличным видом, какой в этих обстоятельствах бывает у каждого из нас. Я узнал его немедленно – и не только по закатанным рукавам, но и по сверкавшим в полутьме африканским зубам.

Этот и многие другие случаи вспоминал я несколько дней назад в раскаленном городке, а мои старые друзья, и новые друзья, и те, с кем только что подружился, – все были вроде бы очень рады, что мы после столь долгой разлуки снова вместе. Это был тот самый родник поэзии, рокот которого звучал мне по всему свету и на всех языках – и притом, казалось мне, существовал он скорее в памяти, чем в действительности. Трудно представить себе место более забытое, более заброшенное, более удаленное от Божьих дорог. И как же тут было от чувства протеста не всколыхнуться душе моей?

21 декабря 1983 года, «Эль Паис», Мадрид

Как пишется роман?

Этот вопрос, без сомнения, чаще всего задают писателю. Ответ дается в зависимости от того, кто спрашивает. Более того – на такой вопрос отвечать полезно, ибо хотя удовольствие – не только в разнообразии, как говорится, но и в том, что оно предоставляет возможности найти истину. И несомненно одно – сдается мне, что чаще всего этот вопрос задают себе сами романисты. И самим себе всякий раз мы отвечаем по-разному.

Имею в виду в первую очередь тех писателей, которые считают, что литература призвана улучшать мир. А те, которые полагают, что она призвана округлять банковские счета, знают формулы успеха – выверенными так же точно, как в математике. Издатели это знают. Один из них с удовольствием рассказывал мне недавно, как просто было ему получить Национальную литературную премию. Прежде всего необходимо проанализировать состав жюри, узнать биографию каждого из его членов, его пристрастия и вкусы, его собственные произведения. Издатель думал, что сумма всех этих элементов даст представление о вкусе всего жюри в целом. «На то и существуют компьютеры», – сказал он. Определив, какого сорта книга имеет наибольшие шансы получить премию, следует действовать методом противоположным тому, что применяется в жизни: вместо того чтобы искать такую книгу, стараются понять, какой писатель (хороший или бездарный) сможет лучше других ее изготовить. После этого остается лишь подписать с ним контракт, чтобы засадить автора за написание книги, которая на будущий год получит Национальную премию. Тут тревожит лишь, что автор доверится компьютерам, а те дают вероятность попадания лишь в 86 %.

Так что проблема не в том, чтобы написать роман – или пусть даже рассказ, – а в том, чтобы написать это всерьез, а иначе он не продастся и не получит никакой награды. Нет решения этой проблемы, и уж кому лучше знать это, как не человеку, пишущему сейчас эту колонку с тайным замыслом самому отыскать разгадку. Так что я вернулся в свой кабинет в Мехико, где ровно год назад оставил несколько неоконченных рассказов и начатый роман, и почувствовал, что не могу найти кончик нити и распутать весь клубок. С рассказами сложностей не возникло: они лежали в мусорной корзине. Перечитав их с безопасной дистанции в один год, я готов был поклясться – не кривя при этом душой, – что их написал не я. Они были частью старого проекта – шестидесяти с лишним рассказов о жизни латиноамериканцев в Европе, но имелся у них один существенный дефект, дававший основания разорвать их: я сам не верил тому, что написал.

Мне не хватит самонадеянности заявить, что у меня не дрожали руки, пока я рвал их, превращая сперва в серпантин, а потом в конфетти, чтобы уж точно нельзя было восстановить. Еще как дрожали! И не только руки, потому что, покуда уничтожал рукописи, я вспоминал одну историю, которая могла бы поднять мой дух, а вместо этого только ниже его уронила. Воспоминание относилось к июлю 1955 года, когда накануне поездки в Европу в качестве спецкора «Эспектадор» поэт Хорхе Гайтан Дуран явился в мою квартиру в Боготе и попросил что-нибудь для публикации в его журнале «Мито». Я как раз просматривал свои рукописи: откладывал те, что считал достойными хранения, а прочие выбрасывал. Гайтан Дуран, неутолимо вожделевший к литературе и особенно – к возможности отыскать скрытые сокровища, начал перебирать в корзине разорванные листы и вдруг наткнулся на нечто, привлекшее его внимание. «Ну, вот это вполне годится в печать», – сказал он. Я объяснил, почему выкинул – это была целая глава, изъятая из моего первого романа «Шалая листва» (ныне уже опубликованного), а потому иной участи не заслуживающая. Гайтан Дуран не согласился. Он признал, что в романе эта глава лишняя, но сама по себе известную ценность представляет. Я, не столько убежденный им, сколько желая ему потрафить, разрешил скрепить обрывки скотчем и опубликовать главу под видом отдельного рассказа. «Как назовем?» – спросил он, употребив на редкость уместное здесь множественное число. «Не знаю, – ответил я. – Ведь это же всего лишь монолог Исабель, которая смотрит на дождь в Макондо». И Гайтан Дуран написал на верхнем поле первой страницы почти слово в слово: «Исабель смотрит на дождь в Макондо». Так был воскрешен мой рассказ, удостоившийся наибольших похвал критиков и – что особенно важно – читателей. Тем не менее этот опыт я отчасти усвоил и, хотя продолжал рвать рукописи, которые, как мне казалось, никогда не станут книгами, однако все же старался с той поры рвать их так, чтобы можно было склеить.

Рвать рассказы – дело неизбежное, потому что писать их все равно что месить цемент. А вот писать роман – как укладывать кирпичи. Я хочу сказать, что если рассказ не получился с первой попытки, то лучше не настаивать. С романом проще – можно начать заново. Именно это и произошло тогда. Для романа, брошенного на середине, не подходили ни тон, ни стиль, ни характеры персонажей. Этому тоже существует единственное объяснение, хоть я и сам в него не верил. Пытаясь найти решение, я перечел две книги, подумав, что они могут оказаться полезными, – «Воспитание чувств» Флобера, которая не попадалась мне в руки со времен бессонных ночей в университете, но теперь помогла всего лишь избежать подозрительных аналогий. Проблему она не решила. А вторая – «Дом спящих красавиц» Ясунари Кавабата, ударившая меня в самое сердце года три назад и оставшаяся при этом чудесной книгой. Но на этот раз она мне ничем не помогла, потому что я искал что-нибудь о сексуальной жизни стариков, а старики там попадались исключительно японские, а японские старики, как и все японцы, – существа особенные, и, следовательно, их секс с сексом карибским ничего общего не имеет. Когда за обедом я рассказал домашним о моих заботах, мой сын – тот, что щедрей наделен практической сметкой, – ответил: «Подожди несколько лет – и все узнаешь из первых рук». Однако второй сын – художник – высказался определенней: «Перечти «Страдания юного Вертера», – предложил он совершенно серьезно. И я в самом деле попробовал – и не потому лишь, что я отец удивительно послушный, а потому, что подумал – знаменитый роман Гёте может мне пригодиться. Но на этот раз я не рыдал над сценой его убогих похорон, как случилось при первом чтении, а еле дополз до восьмого письма, где юный страдалец повествует своему другу Вильгельму, что уже счастлив в одиночестве в своей хижине. На этом месте, как со мной время от времени бывает, я прикусил язык, чтобы не спросить у всего, что мне встретилось: «Брат, ты мне одно скажи: как же все-таки писать злодолбучий роман?»

Не помню, то ли в книжке прочел, то ли в кино увидел, то ли кто-то рассказывал, клянясь, что это истинное происшествие, такую историю: один флотский офицер контрабандой провел возлюбленную на свой военный корабль, к себе в каюту, и там, средь давящих стен этого приюта любви, они предавались безудержной страсти на протяжении нескольких лет. Того, кто знает автора этой прелестной новеллы, убедительно просят срочно сообщить мне его имя, потому что я столько спрашивал об этом, не получая ответа, что теперь начинаю сомневаться – а не сам ли я ее когда-то придумал, а потом забыл. Заранее благодарен.

25 января 1984 года, «Эль Паис», Мадрид

Примечания

1

На русском языке вышли два тома в изд-ве АСТ; т. 4 под названием «Территория войны» и т. 5 – «Территория слова».

2

На русском языке повесть опубликована под названием «Рассказ человека, оказавшегося за бортом корабля».

3

Район Мехико.

4

Имеется в виду Артуро Суарес Деннис (1887–1956), популярный колумбийский беллетрист.

5

Один из департаментов в Колумбии.

6

Нистен, Пьер-Юбер (1771–1818) – бельгийский физиолог и педиатр, описавший нисходящий порядок развития трупного окоченения, который получил впоследствии название «правило Нистена».

7

Формоза – историческое название острова Тайвань.

8

«Справедливое притязание» (юридический термин).

9

Остальные четыре премии присуждаются: по физике и химии – Королевской академией наук; по медицине или физиологии – Нобелевским комитетом Каролинского института; премия мира – Нобелевским комитетом парламента Норвегии. – Примеч. авт.

10

Ошибка автора.

11

Здесь: штатный (англ.).

12

Здесь: состояние (франц.).

13

Или с 26-й: Шенберг, Шнитке, Шопен, Шостакович, Шуман, Шуберт. – Примеч. пер.

14

Гвидо д’Ареццо, Гвидо Аретинский (ок. 990 – ок. 1050) – монах-бенедиктинец, один из крупнейших итальянских теоретиков музыки.

15

Анри Шарьер (1906–1973) – французский писатель, осужденный за убийство, автор автобиографического романа «Мотылек», повествующего о его аресте и последующем побеге из колонии во Французской Гвиане.

16

Имеется в виду легенда о некоем рыбаке, который любил подсматривать за купальщицами и был за это превращен в чудовище с туловищем крокодила и головой человека.

17

Неточность автора – Фритц В. Ап де Грааф (1873–1927) был американцем.

18

Земноводное (личиночная форма) семейства амбистомовых отряда хвостатых. Ее еще называют водным монстром или водяной саламандрой.

19

Зоологический сад в Мехико.

20

Гомес Хуан Висенте (1857–1935) – венесуэльский диктатор, правивший страной в течение 26 лет.

21

Дювалье Франсуа (1907–1971) – бессменный диктатор Гаити с 1957 года.

22

Доктор Хосе Гаспар Родригес де Франсия и Веласко (1766–1840) – парагвайский политик и государственный деятель, многолетний диктатор страны.

23

Антонио Лопес де Санта-Анна (1794–1876) – генерал, крупнейший политический деятель Мексики, первый и многолетний президент республики.

24

Лопе де Агирре (1510–1561) – испанский конкистадор, известный своей крайней жестокостью; был четвертован.

25

Анастасио Сомоса Гарсия (1896–1956) – фактический глава Никарагуа с 1936 по 1956 г.

26

Франсиско Морасан (полное имя Хосе Франсиско Морасан Кесада) (1792–1842) – государственный и военный деятель Центральной Америки, президент Центральноамериканской федерации, в разные годы президент Гондураса, Сальвадора и Коста-Рики.

27

Английский ежеквартальный литературный журнал, основанный в 1953 году Джорджем Плимптоном (1927–2003) и др.

28

Вооруженное восстание в колумбийской столице Боготе. Толпа осадила президентский дворец, на улицах жгли машины, автобусы и дома. Восставшие выпустили на свободу заключенных. Правительство для подавления восстания прибегло к силе. В результате беспорядков погибли около 3000 человек, 20 000 были ранены.

29

Херардо Диего (1896–1987) – испанский поэт, представитель т. н. «поколения 27-го года». Перевод Е. Калявиной.

30

Похлебка из мяса с овощами и приправами.

Content

Габриэль Гарсиа Маркес
Скандал столетия

От издателя

Президентский цирюльник

Отсутствие темы как тема

Простительная ошибка

Убийца одиноких сердец

Смерть – дама, которая любит опаздывать

Странное идолопоклонство в Ла-Сьерпе

Он приходит во время дождя

Дом Буэндиа (наброски к роману)

Литературщина

Предтечи

Почтальон звонит сто раз

Тигр из Аракатаки

Его святейшество взял отпуск (фрагмент)

Скандал столетия

Не в Каракасе ли объявятся женщины, пропавшие в Париже?

«Я еду в Венгрию»

Самый знаменитый день в году

Двенадцать часов на спасение

6 июня 1958: Каракас без воды

Писательские невзгоды

Не нахожу слов для заголовка

Сандинистский переворот. Хроника штурма «Свинарника»

Кубинцы перед лицом блокады

Призрак бродит по Европе: Нобеля вручают

Телепатия без проводов

Новая древнейшая профессия

Ностальгия не унимается

Ужастик новогодний

Волшебные Карибы

Поэзия, доступная детишкам

Река жизни

«Мария моей души»

Как грешные души

Кое-что еще о литературе и действительности

Мой Хемингуэй

Призраки на автострадах

Богота 1947

«Дорожные истории»

Мое второе «Я»

Бедные хорошие переводчики

Самолет спящей красавицы

Требуется писатель

Обрегон, или Непомерность призвания

Литература без боли

Из Парижа с любовью

Возвращение в Мехико

Ну, поговорим о литературе

Новостное табло

Возвращение к истокам

Как пишется роман?

Примечания