Евгений Красницкий, Андрей Посняков

Сотник. Не властью единой

© Евгений Красницкий, 2022

© Андрей Посняков, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

ЦИКЛ Евгения Красницкого

ОТРОК

Внук сотника

Бешеный лис

Покоренная сила

Перелом

Ближний круг

Женское оружие

Стезя и место

Бабы строем не воюют

Богам – божье, людям – людское

СОТНИК

Беру все на себя

Уроки Великой Волхвы

Так не строят!

Позиционные игры

Не по чину

Кузнечик

В ответе за всех

Не властью единой

Глава 1

Ратное, июль 1128 г.

На заливном лугу у Горыни-реки лениво паслись коровы. Черные, с белыми пятнами, пегие, рыжие – разные. У каждой на шее колокольчик – ботало. Вроде бы все боталы одинаковы, в одной кузне у дядьки Лавра деланы, однако – по-разному звучат. Хозяйки их на слух различают: под вечер ведут пастухи стадо, мычат коровушки, колокольчики звенят – и каждая хозяйка буренку свою отличает по звуку, выбегает – встречать. У кого две коровки, у кого – дюжина, у иных богатеев и полсорока – целое стадо! А есть и такие, у кого только одна. Бедолаги, чего уж. И все же недаром сказано: коровушка богатств не прибавит, но и с голоду помереть не даст. Молоко, творог, сметанка… А если кроме коровы еще и куры, и утки есть, да еще жито-хлебушек ежели уродится – то и совсем милое дело!

– Да, жито – это славно, – щурясь от яркого солнышка, лениво потянулся тощий белоголовый парнишка – пастушок. Звали его Белян, а напарника – Хвалом. Только Хвал на волос темненьким был, и не тощим, а этак вот, в теле, по малому детству даже жирнягой кликали, и детство то недалече осталось, обоим пастушкам едва минуло по десяти лет. Для серьезных дел еще маловаты, а вот стадо пасти – самый раз. Не то, конечно, стадо, что на ближних лугах – те коровенки людей нарочитых, лучших – тех взрослые пастухи пасут, знающие да умелые… А вот это вот, на дальнем лужку, – это уж с бору по сосенке собрано беднотой, и не за деньги пастушата трудятся – за еду. И то – славно!

– Да уж, не худо, что хлебушек уродился, – погладив желтую, с подпалинами, собаку, важно согласился Хвал. – А ведь, помнишь, по осени-то не хотели сажать? Тетка Брячислава громче всех верещала: что за озимые такие, я сама хозяйка – что хочу, то и сажаю. А уж по осени-то – ни в жисть! Ты почто ржешь-то?

– Да так… Больно здорово ты тетку Брячиславу изображаешь! Похоже, ага…

Посмеявшись, Белян тоже погладил собаку:

– Горой, Гороюшка… хороши-ий… у-у-у…

Не молод уж был пес, прямо сказать – старенький. Да где ж бедным-то пастушатам хорошую-то собаку взять?

– А теперича – эвон! – ухмыльнулся Хвал. – Кто эти самые озимые посадил, как Михайло-боярич советовал, тот уже и с хлебушком! А остальные лебеду жрут. Как тетка Брячислава.

– Не-е, – Белян шмыгнул носом. – Тетка Брячислава лебеду жрать не станет. Есть у нее припасы-то. Да телку стельную недавно купила… Двух!

– Так второй-то – нетель!

– Все равно. Не с молоком, так с мясом, ага… – искоса глянув на стадо – всего-то коровенок с дюжину, – Белян сглотнул слюну. – А вот, друже, хорошо бы нам в Михайлов городок, а? К бояричу в младшую стражу. Уж мы бы тогда…

– Рановато еще, – махнул рукой Хвал. – Малы, скажут. Да и хозяин отпустит ли?

– Меня тоже навряд ли…

– От, то-то и оно! Кому воевати, а кому вона – коровенок пасти.

– Ну, тоже дело. Зато не голодаем!

Таких вот отроков, как Хвал с Беляном, хватало в Ратном да и по всему Погорынью после знаменитого мора, случившегося не так и давно. Иные семьи полностью вымерли, да что там семьи – целые селения, та же Нинеина весь, от которой и людишек-то осталось – раз-два и обчелся. Это если саму колдунью Нинею считать и Красаву, девчонку-волхвицу. Приблуды – так вот таких, как Хвал-Белян, – обзывали. Своей семьи нет – померли все, – вот к дальней родне и прибились, а уж у тех-то не забалуешь – горбатиться будешь от зари до зари.

– Говорят, в землях Журавля-боярина тоже по осени озимые сеять собрались, – задумчиво промолвил Белян. – Слышь, Хвале! А мы с ними друзья или нет?

– Да пес их знает, – Хвал пожал плечами. – Боярин у них сгинул, кто там посейчас за главного – бог весть. Да они и сами не ведают – кто им друг, а кто враг. Лешаки еще эти… Подползут – не увидишь, вот уж умеют ховаться. Слыхал, Ждан из младшей стражи сказывал – мол, от лешаков этих всего ждать можно. Одни старосте своему служат, а иные – бог знает кому…

Подул легкий ветерок, от реки потянуло прохладой.

До того кротко дремавший пес вдруг встрепенулся, потянул носом воздух. Не залаял, правда, но – забеспокоился.

– Эй, Горойко! Ты что? Унюхал чего?

– Да, верно, дичь в камышах почуял! Тю, тю, Горой… Эх, и жарит, – Белян вытер со лба пот. – Может, купнемся?

– На стремнине-то? Так в омут живо затянет. Да и Вирея, деда Коряги телка – та еще! Сам знаешь – не доглядишь, живо к болоту сбежит, там и сгинет. Кого потом плетьми? Нас! С Коряги станется. Да и – единственная коровеха, да…

– Трусоват ты, Хвале! Ну, как хочешь, а я побегу…

Отрок живо стянул с себя рубаху…

И тут вновь вскинулся пес! На этот раз залаял, ощерился да с грозным рыком ринулся к речке – видать, и впрямь почуял кого-то чужого…

– Горой! Горой-ко!

Переглянувшись, ребята пустились следом. Первым – Белян, напарничек же его поотстал, замешкался… да и не больно-то любил бегать.

Обогнув заросли малины, мальчик выскочил почти к самой реке, как вдруг… Словно бы сама земля вздыбилась! Впереди, в десятке шагов поднялся, вскинулся, не хуже Гороя, травяной ком! И руки у него оказались, и ноги, и голова… И все это в траве, в ромашках и в васильках даже!

Хоп! Что-то прошелестело – Горой, словно нарвался на какую-то невидимую преграду, вдруг заскулил и упал на передние лапы, а затем и вообще повалился на бок… Неведомое травяное чудовище тут же затянуло на шее собаки аркан!

Вот тут-то Белян все и понял. Обернулся, закричал:

– Лешак! Хвале, бежи-им!

Резко повернув, отрок бросился к малиннику, от него же сразу к реке. Хвал же побежал – уж как мог – к болотине, уж пастушки-то ведали там тайные тропы! Куда там лешакам. Лишь бы добежать…

Не глядя по сторонам, Белян с разбега бросился в воду, поплыл… Знал – там, на той стороне, – сенокосы, полно людей, да и стража… Там – свои. Там и…

Лешак между тем тоже спустился к реке. Кажется, не особо и поспешал – но вышло так, что добрался быстро. В воду не нырнул, как Белян, с брызгами, а словно бы стек, тихо и незаметно. Нырнул и… так и не вынырнул! Во всяком случае, отрок, обернувшись, никого не увидел.

Значит – лешак за Хвалом погнался! Эх, Хвале, Хвале…

Только так подумал Белян, как вдруг кто-то схватил его за ноги! Схватил, потащил вниз неумолимо и быстро. Мальчишка и вскрикнуть не успел. Вот только что был, плыл – и нет его…

Выбравшись из воды, лешак тут же зашагал к болоту. Тоже вот так, вроде бы и не бегом – а быстро! К одежке его – к рубахе, штанам, к круглой суконной шапке, похожей на нурманский шлем, – были пришиты зеленые и бурые ленточки, в шапку же вставлены трава да цветки разные. Так вот спрячется на лугу – в двух шагах не увидишь. Одно слово – лешак.

Хвал уже подходил к твердому берегу, уже и совсем немного осталось. Выдохнув, паренек обернулся – уж теперь-то никто чужой не догонит. Обернулся… Какое-то чудище – леший? – махнуло рукой…

Что-то блеснуло… и острое стальное лезвие пронзило грудь, разрубив сердце… Нелепо взмахнув руками, Хвал рухнул в трясину…

Проследив за ним взглядом, лешак вернулся к стаду. Подобрав валявшийся под кустами кнут, щелкнул, погнал коровенок к болоту. Тягучая глубокая топь, с виду же – зелененькая такая лужайка, и трава там, верно, сочная-сочная, вкусная-вкусная… Коровенки-то туда, почитай, сами и пошли…

Про собаку убитую тоже не забыл лешак – подхватил, бросил в болото… Где уже бились, стараясь выбраться, захваченные гиблой трясиной буренки! Бились и жалобно мычали.

На покосе нынче было людно. Не так, конечно, как до лихоманки, до мора, бывало, но все же… Середина лета выдалась жаркой, но с дождиками – трава вымахала по пояс, коси – не хочу! Вот и косили, заготавливали сено на зиму, на две общины. Все молодежь. С одной деревни парни и девушки, и с другой. Любили молодые покосы, там и работа, там и любовь складывалась – пару себе подбирали. Потому и наряжались на покос соответственно – просто, но нарядно, никто не хотел замарашкой-неряхой выглядеть!

С утра на покосе – вся молодежь! Кто косит, кто граблями сено ворошит, кто стога мечет – всем дело есть. С чужими-то девками работать весело! Чай, не свои – сестры да прочие близкие родичи. Тут каждый покрасоваться рад! Тут и песни, и шутки, и смех… А потом можно и выкупаться сбегать… С девками-то чужими на речку… Ночевать в шалашах… А уж по осени засылать и сватов!

– А ну, раззудись! Щас метну… Ловите!

– Ох, и ловок ты, паря!

– Так а вы думали! Мы, Ратные, – парни хваткие. Вот как тебя посейчас схвачу, голубица!

– Ой, схвати, схвати! Поймай сначала.

– А вот и поймаю! Догоню!

Невдалеке, у рябиновой рощицы, звонко ударил подвешенный к ветке колоколец. Однако обед! Обедали всяк по-разному. На иных покосах – каждый со своей едой приходил, здесь же – нанимали повара, верней сказать – повариху. Все продукты – ей, ну и рыбки ежели кто вечером наловит…

– Обед у них! – услыхав донесшийся звон, улыбнулся стражник. Несмотря на жару – в короткой серебристой кольчужице, с самострелом, с мечом, еще и короткое копье – рогатина к березе прислонена. Листовидный наконечник, толстое древко из ясеня – такое копье и метать можно, и медведя брать.

Правда, судя по стражнику, на медведя ему еще рановато было – слишком уж юн, безусый и по виду – шалопай! Веснушки, рыжие непокорные вихры – шлем с подшлемником валялся рядом, в траве, – щербатая улыбка – одного из передних зубов у парнишки-то не хватало, видать, в драке выбили… Хотя не-ет… не в драке, напарник – стражей-то было двое – это прекрасно знал. Тоже – тот еще напарничек, пожалуй, даже помладше рыжего. Такой же тощий, волосы – как солома, к тому ж суетлив безмерно, словно в детстве ежа проглотил. Вот и сейчас без нужды суетился – то снимет шлем, то наденет, то погладит арбалет, потом вдруг спохватится – пощупает мешочек с болтами-стрелами – на месте ли?

– Хорошо сейчас на покосе, а, Велька?

– Не Велька, а урядник Велимудр, – важно отозвался рыжий.

– Так я и говорю ж!

– Нет! Ты, Глузд, не так все говоришь, а с подвохом.

– Я? С подвохом? – Глузд суетливо замахал руками: – Да ни в жисть!

– Вот зачем, скажи, нас с тобой в один караул поставили? – рыжий Велимудр-Велька важно надул губы.

– Так то десятник…

– Верно, десятник, – Велимудр сделался еще важнее, по крайней мере – в собственных глазах, синих, как лесное озеро. – А почему? Чтоб я на тебя влиял! Это Михайлы-боярича придумка!

– Сотника? – хлопнул глазами Глузд. – Слышь, Вель… Велимудр… А правда вы с бояричем в Царьграде много повоевали?

– Было дело, – рыжий пригладил вихры. – Так ведь не я один. И Ермил, дружок мой, там был, и много кто из наших еще. Даже сестрица моя беспутная – Горька.

– Та, что тебе – зуб?

– Она-а… Замужем теперь, за гостем торговым из Ладоги.

– Ладога? А где это? Там же, где и Царьград?

– Ну… маленько в другую сторону.

– А Царьград красивый, большой? – не отставал Глузд.

А Велька и рад – ишь, как слушает!

– Большой – да. Как десять Туровов. А насчет красоты, тут уж – кому как. Мне так на приволье лучше. Эвон, глянь-ко кругом – река, озера, лес, луга вон, поля, покосы… Красота и есть! А в Царьграде – одни камни.

– Что значит одни камни?

– Дома все из камня, стены, улицы – тож.

– И улицы даже? Ну, дела-а!

– Та-ак! – водрузив на голову шлем, вдруг спохватился Велька. – Ты что это на посту болтаешь, унот Глузд? Устав гарнизонной и караульной службы забыл? Часовому запрещается… А ну, как дальше?

– Э-э-э…

Вообще-то, унот Глузд был парнишка умный… правда, ленился иногда, особенно в тех делах, которые требуют внимания и усидчивости.

– Вот! – хмыкнув, юный урядник Велимудр наставительно поднял вверх большой палец… да так и замер, увидев вдалеке какую-то дымку.

Пост младшей стражи, где сейчас несли службу ребята, располагался на поросшей редколесьем круче, спускавшейся к самой реке, и таким уж дальним не считался. Впрочем, как и ближним тоже. Участок считался спокойным, граничил с землями боярина Журавля. Боярин хоть и сгинул, однако отношения с тамошней властью оставались вполне добрососедскими, и пакостей от «журавлей» никто в Ратном не ждал…

– Вон-вон, смотри! – урядник показал рукою. – Костер, что ли, на покосе жгут? Во дурачины-то! Вот что, друже Глузд, а сбегай-ка…

– Не, на костер не похоже, – невежливо перебил унот. – Вон, дыму-то уже… Может, поджог?

– Да кому там поджигать… Хотя… Оставайся здесь, а я сам смотаюсь, гляну.

Оставив рогатину и щит, Велька перекинул за спину арбалет и опрометью помчался к покосу. Про шлем, конечно, забыл, только кудри рыжие колыхались.

Бежать было недолго, урядник и устать не успел… А пламя-то уже та-ак разгорелось! Казалось, все поле горит, весь луг, весь покос!

Косари уже спохватились, а как же! Тушили вовсю – таскали шапками воду, пытались сбить пламя одежкою… Да что уж там было спасать! Недаром пословица – горит, как сухая солома. Вот и горело…

– Пожню, пожню поливайте! – подбежав, распорядился Велька. – Эх, что ж у вас тут…

Провозившись с полчаса, пожар все же потушили. Сгорела пара стогов да разложенное для просушки сено…

– Похоже, отсюда и вспыхнуло, – Велимудр задумчиво склонился над гарью. – Вон, как выгорело-то, ага. Тут и полыхнуло. А потом пламя к стогам побежало… Не спохватились бы вовремя – сгорело бы все!

– Так оно и так – немало, – из собравшейся на пожар толпы молодежи вперед вышла худощавая девушка, светлоглазая, волосы цвета солнца и ржи заплетены в тугую косу.

– Звеня, ты? – узнав, обрадовался Велимудр. – То-то я и смотрю – знакомая.

Еще б не знакомая. Звеня, Звенислава (Елена в крещении) была одной из тех похищенных девушек, за которыми как раз и хаживали в Царьград ратнинский сотник Михайла Лисовин и его люди, в том числе и Велимудр-Велька. Выручили тогда дев, не всех, правда. И некоторых своих потеряли.

Звенислава тогда показала себя девушкой смелой и мудрой, именно она оставляла на всем пути условные знаки – то височное кольцо на ладейной стоянке, то надпись «Ратное». Умная – что уж тут скажешь, да. Из небогатой семьи… даже лучше сказать – из бедной. Смерды. Батюшка в лихоманку помер, «большаком» и остался один старый Коряга, дед – сто лет в обед, хозяйствовать в таком вот семействе особо некому, хорошо хоть община поддерживала, а так бы… Смерды-то смерды, но из тех смердов, которым до обельных холопов – один маленький шаг![1]

Хотя при такой-то жизни и в холопы пойдешь! Вон, Звениславу взять – лет пятнадцать уже, а замуж никто не зовет, хотя парни-то хороводятся. Девка-то красивая… однако – бедная, из тех, кто голь-шмоль и без приданого никому не нужна! Разве что так… полюби́ться… Не так давно, на Ивана Купалу, так многие парни с ней… Правда, до чего уж там дело дошло – неизвестно. Однако если б до чего и дошло, так парни бы и не выдержали, расхвастались бы уже, раззвонили… Тьфу, хуже баб!

– Ты что плюешься-то, Веля?

– Так… Думаю, отчего загорелось-то? Может, костры жгли?

– Костры жгли, да, – тут подошли и парни. – Ночью. Однако все потушили – понимаем, не дурни! Да и на стерне-то не жгли, на бережку…

– На бережку! – передразнил урядник. – Угольки-то, видно, остались, шаяли. А утром ветерок раздул – вот и…

– Тихо! – Звенислава вдруг насторожилась, прислушалась, а следом за ней – и все. – Что это, слышите?

– Будто стонет кто…

– Да нет же! Это ж коровки наши мычат… Да громко как, жалобно! Что, не слышите, что ль? Оглохли?

– Да, – согласно кивнула некрасивая мосластая девица с вытянутым плоским лицом. – Там наш выпас.

– Бежим! – ахнула Звеня. – Вдруг да там что?

Она и побежала, не дождалась ответа. Рванула так, что попробуй угонись – только коса по спине билась! Ну и с полдюжины человек тут же сорвались за ней. Верно, те, у кого коровки…

Подумав, Велька почесал голову и, махнув рукой, побежал следом. Сказать по правде, Звенька ему глянулась. Вот только с приданым как быть? Сам голь-шмоль, и невеста такая же будет. Да и не отдаст ее дед Коряга. Скорее, продаст какому-нибудь богатому купцу – в холопки, или отдаст в закупы… Эх, Звенька-Звенька! Предлагал тебе Михайла-сотник – в школу девичью, к мудрым наставницам в Михайлов городок. Глядишь, что бы и вышло. Не согласилась! Горда больно. Да и семейство-то кому кормить – деду? А там – мал-мала… Хорошо, коровенка…

Бежали напрямки – через излучину, через реку. Звенислава, не раздеваясь, так с разбегу в реку и бросилась, переплыла, дальше побеждала – мокрая. Остальные – такие же… Хозяева коровенок… стада…

Велька по пути замешкался – покуда кольчугу снимал, – когда подбежал к болотине, уже все в голос выли, утонувших своих коровушек поминали!

– Ой, Белка, Бедушка-а-а…

– Буренушка…

– Рогатинка моя… Да как же мы теперь без тебя будем?

– Виреюшка-а-а-а…

От всего стада осталось три коровенки. Точно – не Звениславы, та убивалась в голос…

– А ну, цыц! – громко приказал Велимудр. – Говорю, прекратили выть, живо! Надо тут все осмотреть…

Важно говорил отрок, да и держал себя соответствующе – деловито и строго. Нынче он был не просто рыжий Велька, а урядник младшей стражи Велимудр – полномочный представитель власти! Именно таким мудреным словом объяснял господин сотник. И еще говорил умное – «делегирование полномочий». Велька запомнил – умней не скажешь!

– Ты почто тут разорался-то, а? – неожиданно наехала на рыжего та самая мосластая девка с вытянутым лицом. – По какому такому праву?

– По праву доверенной мне власти! – отрок грозно сверкнул очами. – Вы меня тут многие знаете… Но сейчас с вами говорит урядник Велимудр! Так, как если бы это был сам сотник… и воевода! Приказываю… все здесь внимательно осмотреть. Внимание обращать на каждую мелочь… Да, пастухи где? Они хоть были или тут у вас так, на вольном выпасе?

Рыжий окинул всех таким взглядом, что даже плосколицая дева стушевалась, за паренька какого-то спряталась.

– Были у нас пастухи, Вель, – несколько придя в себя, перестала рыдать Звенислава. – Отроков двое, небольшеньких. Хвал с Беляном. И собака с ними – Горой.

– Ой, тот еще псинище! – невесело хохотнула плосколицая. – Он, Звеня, еще и постарше твоего деда будет, ага.

– Так, где они все? – спокойно осведомился урядник. – Пастухи эти где? Собака?

– Так, верно, испугались, что за стадом не уследили. И – в бега! – вслух предположила Звенислава.

– Ну да, так и есть, – плосколицая высунулась и закивала. – Хвал – он тот еще соня. Задремали, вот коровки-то к болотине и ушли. А с Гороя какой толк?

– Так что же они его, с собой забрали? Горой, Горой! Эй!

Велимудр громко позвал собаку и, не услыхав лая, махнул рукой:

– Вижу, не дозовешься. Ладно, приступаем к осмотру. В одну шеренгу… становись!

– Куда становись? – захлопала глазами Звеня.

– Ах, – урядник отмахнулся и смилостивился. – Забыл, вы ж не из стражи. А то бы знали! В линию вот так выстройтесь… ага… Теперь вот что. Идем от болота к пастбищу. Внимательно все смотрим. Увидите что – немедленно докладайте мне. Ясно?

– Угу…

– Не угу, а – так точно! Вперед.

Выстроив пять девчонок и двух парней цепью, урядник и сам встал на левом фланге, буравя взглядом траву и кустарники. Какое-то время все сосредоточенно сопели, неспешно продвигаясь к пастбищу… а уже от него пошли к речке… И вот тут-то уже и обнаружили кое-что.

– Ой, рубаха! – Звенислава подняла серенькую сермяжку. – Это точно – пастушонка.

– Беляна это сермяжица, – глянув на рубаху, подтвердила плосколицая… звали ее, кстати, Добровоя, или попросту – Войка.

Умная, кстати, дева – Велимудр для себя отметил. Умная и упорная. Не очень-то красивая, правда, судя по лицу – явно в родне степняки были.

– Как раз на него рубаха-то… на Беляна. На Хвала не налезет, мала.

– Хорошо, – задумчиво покивал рыжий. – И зачем он ее снял? А не на речку ли побежал? Искупаться. Жара-то… А ну, пошли, глянем…

Войдя по колено в воду, урядник остановился – задумался. Ребята тоже встали – ждали, чегой-то надумает?

– А теченье-то здесь ого-го! – поцокав языком, Велимудр потрогал воду рукою. – И водица – не парное молоко. Вполне могло ноги свести. Там у нас что – излучина? Вот и поглядим. Может, чего и вынесло?

Мертвое тело пастушонка обнаружила Войка. Ойкнула, закрестилась, позвала остальных.

Выброшенный течением труп застрял меж камнями. Из одежки – одни порты…

– Ну, да – его рубаха…

Мертвеца быстро осмотрели, но ничего подозрительного не обнаружили. Ни ран, никаких видимых повреждений, только что лицо – одутловато-синюшное. Ну, так и понятно же – захлебнулся. Ногу свело да затянуло стремниною в омуток.

– Воя… Он как, хорошо плавал?

– Да не знаю я. Не приглядывалась. Верно, как все.

– А вы что скажете?

Ребята – и парни, и девушки – дружно пожали плечами.

– Как он плавал и как жил, надо деревенскую мелкоту спросить, – покусав губы, Звенислава высказала очень здравую мысль. Так ведь правда и есть – кому из подростков есть дело до десятилетних? До всякой этой мелочи-скелочи… Никому. Неинтересно просто. – Обязательно спросим! – покивал Велимудр. – Молодец, Звеня. Ну, что? Обратно к болоту пойдем? Еще разок все посмотрим.

Если и побывали тут чужаки, то… Искать следы на мятой траве, после того как там прошло стадо… Ну-ну! Много отыщете.

– Ой, ромашка… – наклонившись, Звенислава подобрала сорванный кем-то цветок. Несколько лепестков оказалось оторвано, верно, пастушки гадали. На суженую? Бог весть… Вряд ли – возраст уж больно юн. Хотя… Самой погадать, что ли? Было бы, на кого…

– Там вон малинник примят, – обратила внимание Добровоя. – Верно, бежал кто-то…

– Так Белян и бежал. К речке.

– А зачем ему малинник мять? Ягод поесть захотелось? Хм… ну, может, и так…

Девушка сорвала с куста блекло-красную ягоду, пожевала и выплюнула:

– Тьфу! Недозрелая…

Так же вот, шеренгой, зашагали дальше к болоту.

– Какая-то телка могла туда забрести, – вслух предположил рыжий. – Пастушонок… как его?

– Хвал.

– Да, Хвал… Хвал заметил – побежал… да и сгинул в трясине! Пока второй купался… на голову свою.

Покачав головой, Звенька сверкнула глазами:

– Ой-ой-ой! Не больно ли подозрительно? Оба пастушка – и сгинули. Один в реке, другой – в трясине. Собака еще куда-то пропала…

– Так, может, и собака – в трясине? – снова предположил Велимудр.

Войка скептически скривилась:

– Ага! Как же! Так собака в трясину-то и пойдет! Разве что – за кем-то…

– Так за коровой же! Ну, или за Хвалом.

– И все ж подозрительно, чтоб собака…

* * *

Вечером, после караула, оба часовых – урядник Велимудр и унот Глузд – докладывали обо всем господину сотнику. Вернее, говорил-то один Велька, его напарнику по данному вопросу сказать было нечего.

– Ладно, Глузд, ступай. А ты, Вель, останься. С тобой мы еще договорим. Да ты садись, не стой уже.

Ратнинский сотник Михайла-боярич заслушивал часового у себя в замке, в Михайловом городке, где все было сделано так, как сотник того хотел, чтоб было красиво, удобно и вместе с тем величественно.

Задумал все Миша, а воплотил в жизнь – старшина плотницкой артели Кондратий Епифанович по прозвищу Сучок, мастер от Бога, вместе с помощником, родным своим племянником Питиримом (в просторечии – Пимкой, или просто – Швырком). Они вот с артельщиками-плотниками и выстроили здания для управления в Михайловом городке, а по сути – на выселках, в воинском лагере младшей стражи. Собственно, так выселки и прозвали, еще в те, не столь уж и далекие времена, когда парень не был сотником, однако уже имел невиданный для подростка авторитет. Нынче же, с Мишиной подачи, считалось, что «сей малый городок назван в честь тезоименитства духовного пастыря нашего иеромонаха Михаила, в успении вошедшего в сонм праведников, стоящих пред Горним Престолом».

«Хоромы» вышли ничуть не хуже боярских, а может, даже и княжеских. Строили хорошо, с размахом, чтобы можно было совет созвать, пир устроить, да еще было где писарей посадить, и казну держать, и с возвышенного места приказы объявлять. С высокого, почти что княжеского, крыльца. Так и задумано было – на крыльце сразу видно бывает, кто из бояр к князю ближе, а кто дальше. Когда князь по каким-то торжественным случаям на крыльце восседает, то бояре на ступенях стоят – ближние повыше, остальные пониже.

В сенях устроили большие окна, не только для света, но и для воздуха, иначе на пиру так надышат, что в волоковые окошки этакий дух не пролезет! На ночь и в непогоду окна закрывались ставнями. В сенях располагалась «прихожая», а следом – горница сотника, так сказать – рабочее место для всяких «бюрократных дел», с коими Михайла управлялся не один, а с целым «взводом» писцов во главе со старшим – Ильей, дальним своим родственником.

Все кругом блестело чистотой и казенным комфортом: выскобленный до белизны пол, покрытый четырехугольным светло-серым войлоком с красными узорами. Бревна сруба скрывали гладко струганные доски светлого дерева, дощатый потолок был тщательно выбелен, правда, местами прокоптился уже от свечей, однако все равно в парадных сенях было непривычно светло.

Посередине, прямо на войлоке, стоял длинный стол, накрытый белой льняной скатертью, а вокруг стола – двенадцать резных полукресел из ясеня и граба. На стеллажах виднелась парадная, раскрашенная под хохлому посуда.

На столе, между двумя пятисвечниками, имелся поднос, тоже раскрашенный под хохлому, на котором стоял кувшин с квасом и лежал небольшой ковшик. Все это придавало помещению яркий, праздничный вид, а отсутствие стоящих вдоль стен лавок и сундуков добавляло простора… чем Миша и пользовался: любил, когда думал, – ходить. Сейчас, впрочем, не ходил – уселся в кресло, усадив пред собой Вельку.

– Ну, давай-ка еще разок… Еще раз тебя выслушаю – может, что-то новое уловлю, так оно частенько случается, – сотник усмехнулся и тут же похвалил: – Что быстро все организовал – молодец! А вот за покос хвалить не стану – осмотр кое-как провел.

– Так ведь, господин сотник! – огорченно подскочил Велимудр. – Мы ж сразу, как коров услышали, – на пастбище побегли. А там – пастушонок мертвый…

– Ладно, ладно, не дергайся… Квасу вот испей… Вкусен, квасок-то! Особенно – в такую-то жару… Побегли они… Ишь ты… Значит, думаешь, второй пастушок от страха в лесу спрятался?

– Или в трясину попал!

– Или – в трясину… Собаки вот нет – да, – Миша потянулся к кувшину. – Значит, и впрямь – в болоте… Ладно. Завтра поутру заново все поглядим, на свежую голову… Ну, как квас?

– Вкусен, господин сотник.

– То-то! Говоришь, о пастушатах мелочь лучше расспросить? Молодец, сообразил.

– То не я, – отрок неожиданно сконфузился. – То девы подсказали.

– Что еще за девы?

– Звенислава… ну, та самая… И еще – Добровоя с выселок. Она тоже умная. Только страшная!

– Что? Что ты сказал? Страшная? – Михайла захохотал в голос. – Запомни, умник. Не бывает страшных дев. Бывает мало… Впрочем, рано тебе еще о спиртном.

Хмыкнув, сотник поднялся на ноги и подошел к окну. Уж, конечно, уряднику Велимудру, коему едва-едва пошло четырнадцатое лето, о спиртном еще думать рано. Как и самому Мише, коему не так и давно стукнуло семнадцать… Хоть он и выглядел старше своих лет. Зеленые, как у матушки, боярыни Анны Павловны, глаза смотрели жестко, цепко, создавая образ весьма недоверчивого и хмурого парня, чему способствовал и раздвоенный ямочкой упрямый подбородок… как у покойного отца. Губы, правда, еще остались почти что детскими, пухлыми, зато растительность на лице полезла уже давно. Светлая небольшая бородка, усы… мозоли на нижней челюсти, натертые подбородочным ремнем из-за постоянного ношения шлема. И еще – мозоли, набитые упражнениями на костяшках пальцев. Вечные синяки и царапины, постоянный, несмотря на ежедневные купания, запах пота, въевшийся в войлочный поддоспешник…

Семнадцать лет… Это здесь – семнадцать, этому, так сказать, телу… Впрочем, не только телу – тут имел место быть симбиоз. Средневековый мальчишка из села Ратного – и вполне себе матерый мужчина, управленец из высших слоев, бывший депутат Госдумы (и много кто еще) Михаил Андреевич Ратников из города Санкт-Петербурга, перемещенный силой науки в тело юного отрока. Раньше это как-то напрягало (не только других, но и самого Михаила) – уж слишком мудро рассуждал и действовал двенадцати-тринадцатилетний пацан, ну, а теперь, когда семнадцать, а по виду – и все двадцать, уже не так напрягает, чего ж…

Что и говорить, адаптация прошла успешно, однако ж с тех самых – первых – пор появилась у Михайлы привычка к внутренним монологам или диалогам с язвительным Михаилом Андреевичем, иронично обращающимся к Мишке «сэр Майкл». Зачастую Мишка легко побеждал Михаила Андреевича Ратникова, и тот на некоторое время как бы засыпал, но когда выпадала спокойная минутка, мысли, отнюдь не детские, начинали литься многоводной рекою, захватывая сознание безраздельно.

Кроме самого Миши, таким вот «перемещенным» еще был Тимка, Тимофей Кузнечик, а еще – сгинувший (скорее всего, вернувшийся обратно в свое тело и время) боярин Журавль, отец Тимки Дамир (может быть) и – тоже может быть – братец Тимофея Юрий, и поныне проживающий в землях боярина Журавля, где после исчезновения боярина стало твориться что-то не очень понятное. Кто-то что-то крутил, мутил воду – зачем? Для чего? И кто этот – «кто-то»? А может, и показалось все… К слову, Юрий прямым родичем Тимофею не был, но два боярина – Сан Саныч Журавль и Данила-мастер – были дружны с самой юности и почти никогда надолго не расставались, так что и Тимка почитал сына Журавля за старшего брата. Да их частенько так и называли промеж собой – Старший и Младший.

– Так, Велимудр! Младших в Ратном опросить! Что они о Хвале и об этом, как его…

– Белян, господин сотник!

– …о Беляне скажут. Умели ли плавать, могли ли в болоте утонуть, да и вообще – как к делу порученному относились и по жизни как? В таких вопросах все важно! Долго не тяни, в свободное от службы время – сделай.

– Могу спросить, господин сотник? – встав, Велька выпятил грудь, видать, хотел спросить что-то такое, не очень дозволенное. Не пакость, конечно, но…

– Ну, изволь – спрашивай.

– Могу себе помощников взять? – Рыжий скромно потупил взор. – Чтоб быстрее.

– Дружка своего, Ермила, попроси. Думаю, не откажет.

– Да нет, надо бы кого из Ратного… Ну, с ближних выселок хотя бы. Чтоб всю мелочь знали.

– Ага, – усмехнулся Михайла. – Небось, у тебя и на примете кто есть? Такой вот знающий…

– Да дева одна, Звенислава… Ну, которая в Царьграде…

– Помню я Звениславу – умна.

Сотник прищурился: вот, оказывается, чего этот рыжий пройдоха скромничал! Небось, понравилась девка… А что? Красивая, умная… Правда – бесприданница. Да и семейство – увы…

– Ладно, зови, коль дед Коряга ее отпустит…

– Так вы бы, господин сотник, того… Спросили бы деда!

«Нет, вы слышали, сэр Майкл? Вот уж поистине наглость – второе счастье. Прогнать его, что ли? Пущай сам с дедом сговаривается… С другой стороны, дед его пошлет, черт тот еще! А Звенислава девочка и впрямь умная. Как она тогда знаки подавала… на пути из варяг в греки. Височные кольца подкидывала – “бусины” дреговичские, весточку подавала – догоняющие на верном пути. Умная, да, но несчастливая. Дед Коряга ее в черном теле держит, ни на покос лишний раз не отпустит, ни на праздник какой. Да и вообще, как бы не продал заезжим купцам! Может ведь и продать, в своем праве – глава семейства, “большак”. Скупа на радости у Звениславы-Звеньки жизнь… Так пусть хоть немного развеется, надо ее потихоньку к общественным делам привлекать. Опять же, заступник какой-никакой появится – рыжий…»

– Ладно! Записку деду отпишу. Сам же и отнесешь!

– Слушаю, господин сотник!

Ух, как обрадовался парнишка! Как засиял, как дернулись, колыхнулись рыжие непокорные вихры!

Пойдя к полке с «хохломской» посудой, Миша протянул было руку к стопке желтоватой бумаги с собственной ратнинской мельницы, да передумал. Чай, не князю письмо, дед и берестой обойдется!

Для таких вот обыденных надобностей писцы с утра пополняли в «кабинете» запас берестяных грамот, аккуратно нарезанных острым ножом и отскобленных от лишнего слоя. Можно было их еще в кипятке подержать, ну, да сойдет и так…

Взяв бересту и писало, сотник уселся за стол…

«Игнату Коряге из рода Лисовина Михайло-сотник челом бьет…»

Схватив написанную грамотцу, Велька улетел, словно на крыльях!

Михайла же собирался сегодня проверить караулы, этак неожиданно, без всякого распорядка. Выбрать наугад два-три секрета… даже четыре можно. Полусотника Демьяна с собой взять, он, с тех пор как получил повышение по службе, готов траву с корнями рвать… Еще бы! Было ведь и без него их кого выбирать! Одначе против Демьяна никто и слова не сказал – все видели, знали, как он командовал младшей стражей, когда Миша отправился в Царьград. Так сказать – и. о. сотника. Справился ведь! Без всяких крупных косяков, мелкие – да, были, так у кого их не бывает-то?

Или не брать Демьяна? Самолично прокатиться… И не на коне, а на лодке! Парочку воинов с собой – гребцами, и так, для почтения к власти. Это ж разве дело, когда сам сотник – на веслах? Нет, не дело. Сегодня сам – на людях! – гребет, завтра – канавы роет… Какое уж тут уважение к власти?

Выйдя на крыльцо, Миша едва не споткнулся о сидевшую на ступеньках девчонку. Верно, из девичьей школы посланная кем-то из наставниц.

– Эй, девица-краса! Ты по какому делу тут?

Девушка встрепенулась, вскочила на ноги… Мосластая нескладная дылда, почти без всякого намека на грудь – такой бы в баскетбол играть. Плоское, ничего не выражающее лицо, вытянутое, словно лошадиная морда, узкие бесцветные глаза, волосы – паклей. Давно в бане не мылась? Или просто такие вот волосы и есть – ломкие, редкие. Короче, как иногда напевал-шутил наставник Тимофей: «…и ненакрашенная страшная, и накрашенная страшная». А-а-а, так вот про кого только что говорил Велька! Про Звеньку и вторую девушку… Добронегу? Доброславу? Так как-то…

– Осмелюсь доложить, господин сотник! Я тут это… по делу, ага…

– Понятно! По покосу и пастбищу. Ты, верно, Доброслава?

Девчонка потупилась:

– Добровоя я. Иные Воей кличут.

Воя! Хм… Какой вид, такое и прозвище.

Девка говорила басом, горбилась, а руки – не знала, куда девать. Вся одежка – длинная рубаха, девичья запона – что-то типа покрывала с отверстием для головы, выглядела на Вое, как на вешалке. Хотя вроде все добротное, с красной вышивкой оберегом по вороту и рукавам и подолу, а все же… Несуразность какая-то! Однако именно такие вот «вешалки» в модных домах Милана и Парижа – нарасхват! Именно они по подиумам и ходят.

«Так что, сэр Майкл, на вкус да цвет товарищей нет! Зря тебе девка не глянулась. Да-да. Именно дева – незамужняя, о чем красноречиво свидетельствовала та же запона, и невзрачная – паклей – коса безо всякой ленты. Была бы лента – все бы знали, девушка замуж собралась, можно сказать – помолвлена. У замужней же женщины – хоть и в четырнадцать лет – две косы! Да и платок, или широкая лента с бисером. У этой вот тоже лента, узорчатая, голубая… Вроде и красиво, а все как-то не то! С другой стороны, можно ведь сказать не дылда, а – статная! Хорошее же слово, да…»

– Воя, говоришь? Ты там, на покосах, все знаешь?

– И на покосах, и на дальнем пастбище, господин.

– Молодец! Сейчас с тобой туда и отправимся. Покажешь, а по пути – расскажешь.

Девчонка в ответ закивала, бесцветная коса ее дернулась, словно хвост мокрой собаки, забилась по мосластым плечам.

– Ты сама-то чьих будешь? – поманив пальцем попавшегося на глаза десятника, Миша вновь посмотрел на девушку.

– Унятины мы, – прогнусавила-пробасила Воя. – Унята – так большака зовут. Мы в Ратном живем, у околицы.

– Это такой большой дом, с садом?

– Еще птичник у нас, два хлева, конюшня…

Еще не так и давно половина домов в Ратном не имела печных труб и топилась по-черному. Многие даже имели земляные полы, и, входя в них, приходилось не подниматься на крыльцо, а спускаться на три-четыре ступеньки вниз, так как эти дома – а скорее, полуземлянки, – по старинному обычаю, были почти на треть заглублены в землю.

Окошки в домах служили скорее для вентиляции, чем для освещения, и либо затягивались бычьим пузырем, либо просто задвигались дощечкой.

За последнее время, правда, в Ратном много чего появилось, в том числе – и роскошные, по здешним меркам, дома! В одном из таких как раз и жила Добровоя, девушка, похоже, далеко не бедная. А чего ж тогда на общем покосе? Так они все на покосе! С каждого двора – по одному, по двое… Богатые, бедные – все равно.

Унятины, Унятины… А!

Егор Унятин – старшо́й! Из свободных крестьян, кои никогда никому не кланялись – из «людей», не из смердов. Воин! Из тех, кто верой и правдой батюшке воеводе деду Корнею служил, что от князя надел земли получил именно что за службу. Так что можно считать, и не крестьянин уже вовсе, а дворянин, рыцарь! Правда, это пока понятие «западное»… Но ведь по сути-то!

Ратное носило такое название не зря. Около ста лет назад, повелением князя Ярослава, прозванного за морем варягами Ярислейбом Скупым, а позднейшими историками – Мудрым, сюда, на границу бывших древлянских и дреговических земель, определили на жительство сотню княжеских воинов с семьями. С тех пор, по первому призыву князя киевского, а позже туровского, все, способные носить оружие, жители Ратного нацепляли на себя кольчуги с шеломами и садились в седла. Село было богато и многолюдно, так как по жалованной княжеской грамоте не платило никаких податей, рассчитываясь с князем за землю и привилегии воинской службой. Да и землю эту никто не мерил, как, впрочем, лесные, рыбные, бортные и прочие угодья, которыми пользовались жители Ратного. Пользовались по праву сильного, поскольку отвоевали эти угодья с оружием в руках у местных, поощряемых на сопротивление языческими волхвами.

Все это в прошлом уже… Однако не в столь уж и дальнем.

– Слушаю, господин сотник! – подскочив к крыльцу, вытянулся десятник, старый Мишин знакомец, Златомир, в крещении – Евтихий. Красив молодец, хоть куда! Чернобров, черноок, до женского пола жаден. Пожалуй, не слишком умен, зато верен, и вообще – по жизни упертый. Чего захочет – добьется обязательно. Недостатки – ну вот, опять же – девки… Очень уж до них охоч, не одну юбку… то есть запону не пропустит! Даже и на поневу – замужних! – западет, бывали случаи. Одно слово – бабник. А на Добровою вот взглянул да тут же скривился, хорошо – не сплюнул. Не глянулась!

И это неправильно! Не бывает некрасивых дев. В каждой – своя красота, с первого взгляда, может быть, и не очень-то видная. И не нужно девушек обижать. Никогда. Десятнику Златомиру, к слову сказать, нужно не забыть объявить замечание, поставить на вид – чтоб с таким постным лицом на девушек не смотрел бы!

– Двух унотов к пристани подошли, Злат. Как сам-то? Как дева твоя? Не скоро еще до свадьбы?

Десятник расцвел – как же, сам господин сотник его помнит и про все его дела знает! Ну так а как же? Чай, Златомир-то хоть и недавно десятником, а не просто так – храбрость и верность свою делом доказал, все в том же Царьграде.

Вполуха слушая ответы воина, Михайла все поглядывал на Добровою. Ей бы переодеться не худо для лодки-то… Хотя времени-то уже и нет.

– Удачи тебе, Златомир! Пусть помогает тебе Господь и все святые.

Едва только сотник и сопровождающая и его дева успели спуститься к пристани, как тут же подскочили двое лохматых мальчишек, хоть и без кольчуг, однако с кожаными поясами, при мечах и с ножами. Чтоб видно было – не какие-нибудь там закупы или смерды, а уноты, воины младшей стражи!

– Унот Благослав!

– Унот Гостята!

Похожи были, словно пресловутые братья из ларца – одинаковые с лица. Оба худощавые, юркие, сероглазые. Только волосы у Благослава – темные, у Гостя-ты же вихры белые, словно лен.

Пристань в Ратном уже была выстроена шикарная. Собственно, не сама пристань, а то, что рядом, так сказать – инфраструктура. От села к главному – грузовому – причалу шла вымощенная булыжниками дорога, вдоль которой располагались торговые рядки и склады, у самой же пристани, на самом бережку, местные богатеи выстроили в складчину постоялый двор, естественно – с корчмой, где варили пиво, медовуху и бражку не только по праздникам, но и во все иные дни, периодически – чтоб было. Тем более что разлитый по запечатанным глиняным кувшинчикам (местное производство) хмельной товар в сезон расходился быстро, как и горячие пирожки. Так же влет уходили «пивные» плетеные баклажки – из лыка и липы. Собственно говоря, сезонов было два – зимний и летний. Зимой реки использовались в качестве санных путей, в межсезонье же, когда только становился лед или, наоборот, в ледоход – никаких проезжих путей не имелось практически повсеместно. В свое время римляне до этих мест не дошли и дорог не построили.

Когда-то не так и давно Михайла задумал было своими силами вымостить-починить зимник (чтоб был и летником) в сторону Нинеиной веси и дальше, на выселки, да дед Корней на пару со старостой Аристархом вовремя отговорили юного сотника от этой дорогостоящей и пропащей затеи. Ну, собственно, при почти полном господстве натурального хозяйства дороги как-то не очень-то и нужны. Строго говоря, и в летний-то сезон прибыль от продажи алкоголя, пирогов, свечек и прочего исходила лишь от торговых караванов, ладей, идущих по пути из варяг в греки и обратно. Караваны, конечно, в сезон появлялись периодически… но не слишком-то и часто. Соседям же здесь, в Погорынье, ни пиво-бражка, ни пирожки были как-то не очень нужны – сами пекли-варили. Правда, в голодное время – меняли пирожки на свежую рыбу, кою ратнинцы нынче брали из милости: мол, рыбы-то мы можем и сами наловить, а вот вы где до конца лета-осени муку возьмете? Сами ратницы нынче были с хлебом – те, кто посадил озимые, как и советовал Миша.

– Хо, это кто еще? – положив весла в лодку, белоголовый Гостята обернулся с мостков.

Сотник с Добровоей и другим унотом, Благославом, дружно повернули головы, полюбопытствовали. И немудрено: с косогора вниз, к речке, бежал абсолютно голый мужик лет сорока, лысоватый, с растрепанной бородою, круглым брюхом и кривоватыми волосатыми ногами. Бежал вовсе не потому, что за ним кто-то гнался или, наоборот, кого-то хотел догнать. Просто бежал. Что-то орал и пытался затянуть песню, да не простую, а про древнего жесткого бога Ящера:

– Сиди, сиди Яш-ша! Под ракитовым кустом! Сиди, сиди…

Оп! Запнувшись о кочку, голый певец нелепо взмахнул руками и кубарем скатился в омут.

– Мефодий. Новгородский торговый гость, – со знанием дела пояснила Добровоя, похоже, ничуточки не смущенная видом голого мужчины. – Вторую седмицу на постоялом дворе сидит. Все запасы браги выпил, гад ползучий, – мои на него за это ругались.

– Торговый гость… – Миша уселся в лодку, на резную корму, как и положено должностному лицу, облеченному немаленькой властью. – Купец, значит. Так он торговать должен, а не днями напролет бражку пьянствовать! Э-э! Не утоп бы! Уноты, братцы, – помогите-ка…

– Да вынырнул уже!

И правда – вынырнул, встал на мели, воду из уха вытряс, заругался:

– Ох, черт, чертушко! И когда только на Руси-матушке дороги будут?

– Какой же он новгородец? – дождавшись, когда Добровоя проберется на нос, сотник махнул рукою гребцам – поплыли. – Новгородцы все «цокают». Зацэм, поцэму, цто… И черта они бы «цортом» прозвали! Да и не помянули б его в ярости, скорей – того же Ящера-Яшу или вообще – волховского коркодила.

– Кого-кого? – заинтригованные до глубины души, уноты позабыли про весла.

– Ну, крокодила, – хмыкнув, пояснил Михаил. – Зверь такой зубастый, рептилия. Ну, песни еще поет… Я играю… на гармошке… у прохожих на виду-у!

– Песни поет?! Коркодил?!

– Да шучу я про песни.

– Коркодил этот, говорят, страсть как много народу в Волхове поел! – поудобней устроившись на носу лодки, вскользь заметила Воя. – А Мефодий этот не с самого Новгорода, откуда-то с дальних пятин. То ль с Обонежья, то ли с Двины-реки.

«А девочка и вправду не дура! – улыбнулся сотник. Много чего знает, ведает. Ну так девчонка же! По воду к колодцу пошла – тут и «женсовет» местный, «желтая», можно сказать, пресса в лице особо говорливых особей типа той же Варвары. Сплетни, слухи, скандалы! Просто кладезь информации, была б еще она проверенной, или, говоря по-научному, – верифицированной, цены б такой инфе не было!»

– А гулеванить он тут с дядькой Сучком остался! Правда, Сучок уж проспался давно… А это, вон, оладьи свои в Туров отправил, да велел там торговать, его дожидаться…

Ах вон оно что. Сучок, значит, собутыльник-то, ага! Ах, Кондратий Епифынович, – седина в бороду, бес в ребро? Хорошо еще, не по девкам пошел, а по пьяной стежке.

– А вон и Пимка идет! – Добровоя указала на появившегося на берегу парня – родного племянника Кондратия Епифановича – Питирима, попросту – Пимку или Швырка.

– Здрав будь, гость торговый! – подойдя к реке, ухмыльнулся Швырок. – Дядюшка к завтрему долг требует. Меня вот послал.

– Какой еще долг? – Выйдя из воды, бесстыдный купчина похлопал себя по бокам. – Уфф! Не худо это я искупался.

– Две ногаты! – гнул свое Пимка. – Дядюшка сказал, ты вчера еще отдать обещался.

– Две ногаты, горишь? Мх! А на что он вторую баклагу пьянствовал?!

Глядя на все это безобразие, Добровоя с осуждением покачала головой и неожиданно предложила «хорошенько наподдать» купцу, чтоб не выпендривался. Что ж… в принципе, оно б и неплохо – успокоить буяна, – да вот толок со временем…

– Ничего, Швырок и сам справится, – сотник спрятал усмешку. – Если что, на подмогу-то прибегут, чай, не в лесу. Давайте-ка, парни, гребите швыдче!

Получив приказ, отроки заработали веслами. Резко прибавив ходу, лодка вылетела на середину реки и быстро поплыла вниз по течению, так что уже через полчаса вся команда оказалась на месте – на заливном лугу. Здесь все так же паслось стадо, правда, уже куда меньшее, из тех коров, что остались, да еще кое-кто из бедноты подогнал пару нетелей. И пастушки были другие – долго ли мелочь-скелочь нанять? И недолго, и недорого. Эти вон двое – точно за еду работают.

– Здорово, парни! – подойдя ближе, улыбнулся сотник.

Босоногие пастушата – рыжеватый, с конопушками, и чернявенький, смуглый, – тут же принялись кланяться:

– Здрав буди, господине!

Мелкие совсем… Детский сад – старшая группа.

– Вам сколько лет-то, отроци?

– Мне – восемь! С половиною!

– А мне – десять скоро.

– А собаки у вас, я смотрю, нет…

– К завтрему дед Коряга обещался собаченьку… Стельная-то коровка-то у него в болотине утопла, нынче дед нетеля дал, – чернявенький грустно вздохнул. – Да сказывал, коли не уследим – лично плетьми выдерет!

– Ясно все с вами. Удачи!

Махнув рукой, Миша обернулся к девушке:

– Ну, что, Воя-Добровоя… Показывай, где тут болото.

Болото как болото – коварное. По краям – чавкающая коричневатая жижа, по середине – зелено, будто лужайка. Так и тянет прилечь, растянуться… или вот – пожевать свежей травки… ежели ты – корова.

Михаил задумался, принялся рассуждать вслух:

– Ладно, пастухи проспали. А что ж пес-то коров от трясины не отогнал? Не залаял, пастушат не разбудил?

– Да пес-то у них, господине, старый. Все на трех лапах ковылял.

– Все равно, мог ведь залаять. Впрочем, не спали пастухи. Даже если и подремали, так потом один купаться побег. Нешто напарника не толкнул бы: мол, за стадом пока присмотри? Ты вот, Войша, что думаешь-мыслишь? Как тут все могло быть?

Отойдя в тень, в перелесок, сотник уселся на поваленный буреломом сосновый ствол и махнул рукой Добровое – садись, в ногах правды нет. Отроки же – воины младшей стражи – встали недалече по обе стороны да бросали по сторонам зоркие настороженные взгляды. Типа – охраняли господина сотника, на самом же деле – перед пастушками выпендривались… ну, и перед Добровоей.

Девушка неожиданно зарделась, покусала губу – видать, не очень-то часто ее мнение спрашивали. А тут вон – сразу сотник! И то – интересуется.

– Ну-у… не знаю я…

– А ты подумай! Вот представь: зной, дрема… коровушки в тень прячутся, травку щиплют… Красота! Что пастухи делают?

– Ну-у… задремали, бывает. Потом Белян проснулся, выкупаться захотел. Он плавает-то славно!

– Ага. Ты, значит, его знаешь.

– Тако в одном селе живем. А Беляна родичи – у нас в закупах частенько бывали. Знаю Беляна, ага… Знала. Завтра хоронить будут. Хм… не, не мог он просто так утонуть! Он завсегда тут купался.

– Ну, всякое же бывает.

– Бывает. Однако – подозрительно, – упрямо набычилась Воя. – Сразу вся! И пастушки вместе с собакой сгинули – разом! И коровы в трясину ушли… Тут же и пожар на покосе!

– А могли все это специально устроить?

– Могли… – девчонка задумалась, помолчала… дернула шеей. – Ну да, могли. Беляна в омутке утопили, Хвала – ножом или на стрелу, потом – в болото. Тако же и пса.

– А пожар?

– А пожар, господине, проще простого устроить! Загодя к стогам подобраться – потемну еще… Не! Даже и подбираться не надо – кто стога охраняет-то? От кого? Просто подойти да тлеющий трут в стоге оставить. Ночь-то спокойной была. А потом ветерком потянуло – вот и разгорелся трут, вот и пожар. Запросто!

– А кто у стогов ночью мог… Неужто не миловался никто? Это на покосе-то? Ни в жизнь не поверю!

Скептически свистнув, Миша, прищурясь, посмотрел на прячущееся за палевым облаком солнце.

– Может, и миловались, – покивала дева. – Да токмо мне то неведомо.

Спокойно так покивала, с деланым равнодушием – мол, и совсем мне глупости эти не интересны, вся эта ваша любовь-морковь.

Ага, не интересны, как же! Просто миловаться-то не зовет никто… А уж кабы позвали…

– Вот что, Войша, – сотник посмотрел на собеседницу с самым серьезным видом. – Кто в ту ночь в стогах миловался – это надо узнать. Узнать быстро… и тайно. Сможешь?

Девчонка сглотнула слюну.

– Коли надо, так сделаю, господин сотник.

Вот это разговор. Вот это правильно!

– И вот еще думаю… – негромко протянула Воя. – Кто бы это такой ловкий мог быть, чтоб к пастушкам подобраться – а они ни ухом ни рылом? Ладно, за стогами никто особо не смотрит, но пастухи-то – стадо пасут! Опять же, собака у них. Пусть и стара, но все-таки…

Михаил хмыкнул: Добровоя рассуждала сейчас в точности, как и он сам. Что ж, пусть возвращается на покос, самому же там делать нечего. Пожарище что толку осматривать? Коли б и было там что подозрительное, так заметили бы давно… или затоптали.

Оставив Войшу на покосе, сотник заглянул по пути на пару постов – караульные ничего подозрительного не замечали, а коли заметили бы, так давно уже б доложили, уж в этом-то смысле служба в младшей страже была поставлена правильно. Так что и караулы Михайла сейчас проверял чисто так для порядку. Чтоб знали!

Пока то да се – уже полдень, пора было возвращаться в Михайлов городок, отобедать, да, в ожидании вестей, заняться рутинными делами службы. Молодой человек так и поступил, да после обеда прилег на часок вздремнуть… Тут-то его и разбудили!

Явился с докладом Велимудр, да не один, а с девушкой, Звениславой. Вместе ж должны были выспрашивать…

– Ну? – Миша кивнул на лавку. – Садитесь, рассказывайте.

– Не мог Белян утонуть, – шмыгнул носом Велька. – Очень хорошо плавал.

– А те, кто не плавает, те и не тонут. – Сотник задумался… ничего нового: то же самое говорила и Добровоя. Ну, подумаешь, пастушок хорошо плавал. И что? Мало ли и с хорошими пловцами несчастных случаев? Тем более – ребенок…

– И Хвал – парень серьезный, не из озорников, – между тем продолжал рыжий. – Да и пес Горой – не такой уж старый. Нет, старый, но вполне себе бодренький, да и лает еще звонко!

Что ж, все это пока было как-то… косвенно, что ли… Да, на пастушков вполне могли и напасть… но и сами они точно так же могли и накосячить! Как говорила Добровоя – запросто.

– Тут Звеня еще… Звеня, скажи!

Ага! Хитрый отрок не просто так притащил с собою девчонку! Знал – господин сотник любит все сведения из первых рук получать. Чтоб чужие доклады не пересказывали.

– Ну? Говори, говори, Звенислава, – сотник ободряюще улыбнулся… и вдруг заметил, что с девушкой что-то не так!

Ну да – не так. И глаз правый заплыл, и щека опухла. Синяк, правда, белилами замазан тщательно, но…

Девушка заметила пристальный взгляд и опустила очи долу. Миша встал, подошел, взял деву за подбородок:

– Дед. За корову.

Не спросил, скорей – утвердил.

Звенислава грустно кивнула.

Ну да, избил. А что? В своем праве! Большак в крестьянской семье – хозяин, что хочет, то и воротит. Формально – прав, и не придерешься. Разве что… неформально как-то… Ладно, припомним!

– Ты говори, говори, Звеня…

– Я там, на лугу, цветочек нашла… Ну, ромашку… Выкинула потом…

– Так-так!

Михайла знал: Звенислава – девушка умная и зря болтать не будет. Коль уж сама с докладом явилась, значит, что-то ее растревожило, подозрительным показалась.

– Ну, вот. Вроде ромашка как ромашка. Только высохшая. Гладенькая вся, словно ее специально высушивали… а потом на одежку пришили. Я понимаю, коли венок, но…

– Ну, ну! Говори, что думаешь.

– Лешаки это, больше никто. У них такая одежка, и лоскутки-ленточки, и трава, и цветы. Чтоб незаметно было!

Лешаки… А ведь и правда! Невидимые воины из земель Журавля! Сейчас – себе на уме, некоторые кому служат – непонятно. Лешакам незаметно подобраться, бесшумно, невидимо, – раз плюнуть. Могли? Вполне. Но зачем им это? Вернее – кто бы их мог послать?

Тут и Велька свое словечко вставил:

– Лешаков-то и наши могли пропустить. Не заметили.

А ведь прав! Прав, черт рыжий. Эх, нехорошо все это… нехорошо…

– Ладно, Звенислава-краса. Спасибо! На вот тебе ногату – к глазу приложи…

Сотник протянул девушке серебряную арабскую монету – дирхем, из тех, что ходили на Руси-матушке под именем кун да ногат.

– Благодарствую, господине, – встав, дева поклонилась в пояс.

– А с дедом твоим я…

– Ой! – Звенислава повалилась на колени. – Не надо ничего с дедом… Не надо, чтоб знал… Да и не дед он мне – большак просто.

– Хорошо, хорошо, поднимайся… Не буду, – похлопав девушку по плечу, тут же пообещал сотник. – А ты не пропадай, к нам вот, в городок, заглядывай. Знай, мы тебя тут помним и всегда ждем. Ежели вдруг беда какая – не молчи, приди.

Едва успели уйти эти, как пришла Добровоя. Стражники долго не хотели девчонку пускать – не глянулась, да и не из городка – чужая, ни воинов, ни матушек-наставниц не знает. Не пускали. Однако не на ту нарвались! Добровоя – девчонка упрямая, уж коли чего захочет – добьется не мытьем, так катаньем. Вот и сейчас…

Михайло вышел на шум, на крыльцо, – глядь, а Воя-то уже стражника опрокинула наземь! Этак ловко ему подсечку… на себя потянула и… Вот он, страж-то, в пыли! Совсем еще молодой отрок, первогодок, из отряда наставника Филимона… Ну, и что, что молод? С девчонкой не справился! Надо будет Филимону сказать.

Однако на дворе все еще только зачиналось! Увидев такое дело, второй страж с возмущенным воплем подскочил от ворот, грозно подняв над головою рогатину.

Подбежал, замахнулся:

– Ах ты ж змеища!

И получил удар под дых! Не кольчуга бы – уж точно пополам бы сломался, да и так удар вышел хоть куда: Добровоя, подпрыгнув, хлестко ударила ногою – Брюс Ли отдыхает! Подол-то подрезан оказался… все предусмотрела. Правда, про кольчугу забыла… не подумала как-то… Сама же и поранилась, упала… Оба унота вскочили, выхватили мечи…

И все это как-то быстро – секунд десять – пятнадцать, вряд ли больше!

– А ну хватит! – раздался с крыльца грозный начальственный рык. – Хватит, я сказал!

Погрозив кулаком, Миша велел юным стражникам помочь девчонке подняться…

– Господин сотник? Ее в подвал велите?

– На крыльцо!

– Да отстаньте вы, чучелы стоеросовые! – заругалась Воя. – И без вас пойду. Руки убрал, кому сказала?!

Махнув рукой отрокам, Михайла повысил голос:

– Все! Свободны. На пост! На пост, я сказал!

– Слушаюсь, господин сотник! – хором отозвались уноты.

Отошли, недобро посматривая на Добровою, перешептывались:

– Вот ведь вобла чертова! Ничо, еще повстречаемся…

Подойдя к сотнику, Воя вежливо поклонилась:

– Про прелюбодеев вызнала, господин.

– Каких еще прелюбодеев?

– Тех, что в стогах…

– А! – вспомнил Миша. – Ну, заходи, заходи, поднимайся. Ты как, не очень зашиблась?

– Да не очень, – девушка повела плечом и, оглянувшись на юных стражников, усмехнулась. – Кабы не кольчуги бы…

– Тебя кто так драться научил? – пропуская деву в дверь, полюбопытствовал Миша.

– Егор Унятин, старшой наш, – Добровоя ответила глухо и как-то не очень охотно. – Воин, он тогда с тобой… с ляхами… Руку потерял, хорошо Юлька-лекарка выходила!

– Помню Егора – славный воин. Много тогда погибло… Ну, заходи, заходи, не стой. Садись вон, на лавку… Кваску? По жаре-то?

Не дожидаясь ответа, сотник лично плеснул кваску из плетеной баклаги в деревянную, с хохломой, кружку:

– Пей.

– Благодарствую.

Гостья тут же опростала полную кружку. Пила с жадностью, одним махом. Так же, как только что дралась! Вот это девка. Не смотри, что на лицо… увы… Да и на фигуру – тоже. Хотя – а что фигура? Ну – вешалка… Так ей сколько годков-то? Поди, не больше пятнадцати… Пока еще в тело войдет…

– А ты у наших наставников поучиться не хочешь? – как бы между прочим поинтересовался Михайла. – Борьбу подучить… и все такое прочее…

– Не, не хочу. Некогда. На подворье дел много, а мужиков в семье почти что и нет. Да и рядок на пристани открываем.

– Так там уж рядков-то полно!

Сотник не выдержал, хмыкнул. Собеседница тоже улыбнулась, но этак кривовато, видно, ухмылка Миши ее все же задела.

– Там рядки – да не те, – Воя дернула шеей. – Пиво-мед, пироги, сласти. А мы станем доски ладейные продавать, уключины, взвар-смолу да пеньку – конопатить, и все вот такое!

– Понятно. Все для ремонта судов. А что? Идея хорошая. Ну, что, Войша-краса, давай, рассказывай!

При слове «краса» девушку передернуло:

– Господин сотник! Можно попросить… Я ведь знаю, что некрасивая… Так что… ну это… не надо…

– Не бывает некрасивых дев! – Михайла пристукнул ладонью по столу. – Я всех так зову. Но! Просьбу твою запомнил.

– Благодарствую, господине…

Вскочив с лавки, девушка поклонилась.

– Да не кланяйся ты по сто раз, – отмахнулся Миша. – Ой… про подол спрошу. На пуговицах? На булавках?

– На бечевочках. Сама придумала, – Добровоя потупилась, зарделась. – Ну это… Я же – девушка, у меня ноги сильные, а руки – так себе. Руками-то я отпор знатный дать не смогу, а вот ногами – другое дело!

– Видел я твое дело. Молодец! Так что там у нас со стогами?

– Есть у нас на покосе отрок красной, Баженом кличут. А с другой деревни, с Василькова, – Сияна, девица. Коса без ленты – жениха нет. Чего б и не миловаться? Так и до ленты, до жениха… На то и покос ведь.

Ну да, ну да – покос не только хозяйственное дело, но и социальное – молодежь судьбу свою строит. Как на комсомольских стройках, на БАМе том же…

– Так вот, господине, – так и не усевшись, продолжала девушка. – Оба они видели ночью здоровенного лешачину!

– Лешака?! – Миша вскинул глаза.

– Нет, господине, – покрутила головой Добровоя. – Не лешака, а лешачину. Лешаки – это люди, из земель Журавля-боярина. Лешачина же – не человек, а леший – хозяин леса. Здоровенный, весь в траве-мураве, на голове – оленьи рога! Да еще хвост, как у коровы.

– И все это они рассмотрели?

– Рассмотрели… Месяц как раз вышел. А он, леший-то, из реки и вышел. Как раз по берегу шел, пробирался за кустами. В стогу слышно было, как кряхтел. Сиянка-то других своих повлюбленков боялась, хоронилася… Вот и прислушивалась. Как услыхали шаги – тут же в траве и схоронились. А уж потом увидали – леший! Говорят, страшный такой… с рогами!

– И что этот страшный с рогами делал?

– А ничего не делал. Походил возле стогов да ушел, а куда ушел – того милованцы не видели, к своим убегли. Испугалися.

– И ничегошеньки никому не рассказали? – не поверил сотник. – Да быть такого не может, чтоб не похвастались! Как же – лешего увидали. Такое уж не каждый раз.

Добровоя скривила тонкие губы. Не улыбка вышла, скорей – гримаса, отчего плоское лицо ее стало еще более некрасивым, страшненьким даже.

– Они б и похвастались. Кабы не боялись. У Бажена дева есть, у Сияны – парень, почти жених… Вот и испугались. Что уж тут говорить, трусоваты оба.

Леший… Михаил Андреевич Ратников ни в каких таких леших и прочих русалок не верил напрочь, как и во все, что противоречило диалектическому материализму. Михаил-то Андреевич не верил… а вот Миша Лисовин – так очень даже! Да мало ли кто в этих чащобах языческих жил, людям потихоньку гадил? Леший, водяной, русалки… Гнусный кровавый морок – Морена, Мара, кикимора, что выходит по ночам из своих поганых туманных болот, пьет кровь и людские сердца выедает! По крайней мере, именно так утверждала тетка Нинея, ведьма и жрица, – а с чего бы ей врать-то? Внучка еще ее, Красава… Красава-краса… Вот уж точно краса, не зря Юлька ее недолюбливает!

«Ну, что скажете, сэр Майкл?»

Выпроводив Добровою, сотник развалился в резном полукреслице и, вытянув ноги, принялся разговаривать сам с собою – думал.

«Итак, сэр Майкл, что мы имеем? Имеем предположительно нескольких лешаков – воинов-невидимок из земель Журавля. Кому они там сейчас починяются, Бог весть. Кто-то – местным, а кто и свою игру ведет. Могли лешаки все это непотребство спроворить – и на покосе, и на кладбище? Если им надо – запросто. Иное дело, что раньше они как-то ничем подобным не грешили, вели себя смирно и по чужим землицам не пакостили. Так-то оно так. Но ведь все могло измениться! Кто-то мог лешакам – тем самым, что себе на уме – что-то пообещать, подкупить, наконец… На эту тему надо бы лучше с Кузнечиком, с Тимофеем… Он ведь оттуда – больше про лешаков знает.

Да, лешаки… больше некому! На пастбище пробрались незаметно, а на покосе их – его! – совершенно случайно заметили. Совершенно случайно… Что, что, сэр Майкл? Говорите – леший? Ну-у, батенька! Эдак до чего угодно договориться можно. С нечистой силой нам как-то бороться не с руки, так будем пока считать, будто ее и не было. А были лешаки, воины-невидимки… Впрочем, не такие уж и невидимки – здоровенный, с хвостом и оленьими рогами! Ну, это все можно легко приделать… опять же – для маскировки. В леших здесь верили все, такое уж было мировоззрение – полухристианское-полуязыческое… Религиозное! В Средние века иного ни у кого не имелось!»

Кузнечика сотник лично навестил в мастерской.

– Здорово, брат Тимофей!

Друзья обнялись, хотя последний раз встречались всего-то день назад.

– И вы… ты… День добрый!

– Кому добрый, а кому и не очень, – усаживаясь рядом с токарным станком, посетовал Миша.

На станке, в струбцине, была закреплена какая-то хитрая деталь – то ли для сеялки, то ли для какого иного комбайна. Станок приводился в действие не ногами и не крутящей ворот лошадкой, а верхнебойным мельничным колесом, расположенным на быстром ручье неподалеку. Энергии падающей со специального желоба воды хватало даже на пресс и тяжелый кузнечный молот, не говоря уж о станках. Миша, впрочем, в технические подробности особенно не вникал, оставив сие Кузнечику и дядьке Лавру. Все же Михаил Лисовин был больше воин, именно ратное дело ему и нравилось, именно там – во главе младшей стражи – он и чувствовал себя на своем месте.

– Лешаки? – выслушав, задумчиво протянул Кузнечик.

Там, в будущем, ему – Димке! – было девятнадцать лет, и он быстро умирал от саркомы. Но все же – девятнадцать, здесь же – тринадцать всего. Соответственно парень и выглядел… в отличие от осанистого и уже заматеревшего Миши.

– Лешаки, они да – когда-то и нас с тобой охраняли… Напасть и вредить? Ну-у… хватает и в землях Журавля гадов. Тех, что себе на уме. Не много, но такие есть, встречаются. Эти могли, да… Подробнее? Подробнее надо спросить у Юрия. Да и вообще, хорошо бы навестить, давно не были.

– Навестим, – задумчиво покивал сотник. – Только чуть позже… Пока же я вот что мыслю. Если предположить – пока только предположить! – что все случившееся не случайность, а сознательная диверсия, то… что мы увидим?

– А что мы увидим? – глаза Тимки азартно вспыхнули.

– А увидим мы, брате, что не все там у них гладко прошло. Если по военной науке судить… по Клаузевицу, Триандафилову и прочим светилам… то всякая диверсия должна иметь тактическую и стратегическую цель. Стратегическая цель – запугать, ослабить, тактическая же – вполне конкретная. В данном конкретном месте устроить конкретную пакость. И что мы видим? Какова была тактическая цель на пастбище?

– Так ясно же – уничтожить скот, – Кузнечик повел плечом, совсем еще детским, мальчишеским. – Вот они его и… в болоте.

– Не весь, да. Но – большую часть. Еще и пастухов убили. Ну, по моим предположениям.

– А стога, значит, так толком и не сожгли?

– Вовремя пожар заметили.

– Значит, явится снова, – убежденно кивнул Тимофей. – И не обязательно сюда. Ищи, Михаил. Где тонко, там и рвется.

– Вот и я о том, – хмуро покивал сотник. – Вот и я о том… А нельзя будет с этими твоим лешаками переговорить?

– Можно, – Кузнечик ласково погладил закрепленную на станке деталь. – Только вряд ли помогут. Не забывай – в землях Журавля давно уже порядка нет, а лешаки все-таки – каста. И я так думаю, кто-то их в этом убеждении постоянно поддерживает. Кое-кто мог и польститься на чужой приказ – не все, но… так сказать, левые.

– Это уж так… Ладно, поглядим. Бывай пока, Тима.

– Да, Миша, – уже попрощавшись, Тимофей нагнал боярича в дверях. – Думаю, вражины не так просто пришли. Не нахрапом. Если лешаки – есть у них в Ратном свои глаза и уши. Обязательно есть!

Сотник вернулся в «хоромы» уже затемно. Отворив окно, уселся на лавке, вытянув ноги. Слышно было, как за рекой, в Ратном, голосили петухи, с пристани же доносились обрывки разухабистых песен – продолжал гулеванить новгородский торговый гость. Вот же неугомонный! Что называется, попала вожжа под хвост. Ишь, орет-надрывается:

Сиди-сиди Яша под калиновым кустом!

Кушай-кушай, Яша, орешки каленые!

А ведь прав брат Тимоша! Есть, есть у «левых лешаков» в Ратном и глаза, и уши. Отыскать их быстро вряд ли получится… А тогда, значится, что? Правильно – нельзя отыскать, так можно использовать. Можно и нужно…

Что-то просвистело за окном, и Михаил машинально пригнулся – пуганый все же уже, воин!

Пригнулся, сполз с лавки, откатился по полу в сторону… И, осторожно поднявшись на ноги, недобро прищурился – в простенок меж полками впилась – дрожала – стрела! Длинная, с черными вороньими перьями.

Глава 2

Погорынье, июль 1128 г.

Осторожно подобравшись к стене, Миша протянул руку, вытащил аккуратно стрелу, все еще дрожавшую и казавшуюся живой, ядовитой, злобной! Однако не глубоко и вошла. Лук – слабый. Из такого детишкам только стрелять. Да и вообще, как можно гарантированно попасть в человека, сидящего в темной комнате? Ни светильников, ни свечей сотник не зажигал. Просто прилег на лавке – думал. И вот те нате – стрела!

Откуда стреляли? С пристани очень даже могли. Правда, там даже сейчас людно… Вон, у корчмы гомонят, все никак бедным не успокоиться.

Да, могли с пристани… Только зачем? Напугать. Так Миша пуганый и не такое видал. Подумаешь, стрела… Хиленькая, к слову сказать… и отцентрована плоховато. Господи! Да ведь точно такие в торговых рядках продают по ромейской медяхе десяток! Столько пирог-рыбник стоит… ну, пусть полпирога.

Пристань… Корчма… Крики… А ну-ка…

Сотник оказался на пристани минут через десять. И впрямь – у корчмы гомонили. Тот самый толстобрюхий пропойца-купец, как его… Мефодий! И с ним еще двое, лет примерно по тридцати, одеты небедно… Да, верно, купцы с причалившей вечерком ладейки! Даже при луне видать было – пьяные, а уж если речи послушать…

– Верно, робяты! Так оно… оно и есть…

– У кого есть? У тебя?

– И у меня есть… А у вас – нету!

– А… А… А чего у нас нету, друже?

– Того! А ну-ка, еще стрельнем… Дай-ко стрелу… Ща на спор! Вон в то дерево…

– Так ты и первый раз не попал!

– Дак эт я того… Это я в луну целился!

Сотник сжал кулаки и сплюнул. Вон тут что, оказывается! Питухи-пианицы на спор из лука бьют. Куда Бог пошлет… В луну он целился, паразит! Ишь, разорались. Надо бы стражу послать – утихомирить. Хотя… Стражу, даже младшую, на такие пустые разборки посылать – слишком много чести! Пущай корчмарь с ярыжками своими утихомиривает разошедшихся постояльцев.

– А! А это ты кто?

Изрядно шатающийся купец углядел, наконец, Мишу.

– Конь в пальто!

Проходя мимо, сотник толкнул купчину плечом. Однако же пьяница на ногах удержался, да мало того, полез в драку – с неожиданной ловкостью и силой ухватил Михайлу за плечо… И – тут же получив в ухо! – кубарем скатился к реке, потеряв по пути и лук и стрелы.

– Вот! – один из собутыльников горе-купца одобрительно хмыкнул.

– Так ему и надо, – поддержал второй. – А то затеял тут – пойдем, постреляем! Стрелок чертов. Сидели б себе как люди…

– Так и идите, – Михаил поднял потерянный лук… не такой уж и детский. Тетива, правда, плохо натянута… – Лук заберу от греха. Скажете, пусть за ним завтра в Михайлов городок, в крепость, заглянет. Как проспится.

– Скажем, господине. А вы, никак, воевода?

– Сотник.

– А-а! То-то я и смотрю. А мы – волыняне. В Киев на торжище плывем. Эвон, лодейка наша. «Фелицатой» зовется. Корабль добрый!

– Как-как вы сказали? – закинув лук за плечо, удивленно переспросил сотник. – Фелицата?

– Этак жену нашего кормчего звали, гречанку.

Снизу, от реки, послышался шум: сопение, плеск воды…

Похоже, купчина приходил в себя. Что-то вполголоса бурчал, умывался… однако обратно к корчме не шел, боялся, наверное…

– Вы там служкам скажите, чтоб присмотрели…

– Ага, мил человек. Скажем!

Вернувшись в хоромы, Миша развалился на лавке. Так просто прилег, не раздеваясь, лишь сапоги снял да кожаный наборный пояс с мечом, ножом и калитой-сумкою. Все равно не уснуть уже – стерла сон эта чертова троица, буяны-пьяницы… тем более уже начинало светать, алел над дальним лесом край неба. Тихо было кругом – питухи успокоились, видать, продолжили пить в корчме… или вообще уснули. А Мише вот не спалось… зато хорошо думалось. На утренней-то зорьке да в тишине! Даже петухи еще не кукарекали… но вот-вот…

«Кому ж понадобилось пакостить? Лешаки сами по себе не станут – кто-то же их настропалил! А кто? Зачем? Быть может, кто-то из соседей, просто из зависти, так бывает, и гораздо чаще, чем многие думают. Завидовать-то ведь есть чему…»

После возвращения Михайлы и его друзей из Царьграда Ратное жило мирно, и даже можно сказать – богато. Кроме воеводы Корнея Агеича и его дружины каждодневный покой ратнинцев оберегала младшая стража. Имелись и школы, в том числе и девичья, «бумажные» мельницы, самострелы с прицелами, греческий огонь, а с самых недавних пор и первая типография! Примитивная, конечно, но лиха беда начало! Под чутким руководством Тимофея Кузнечика в мастерской отлили шрифт – «полуустав». Чтоб и красиво, и понятно. Задумали печатать учебники, для начала – «Азбуку» и «Математику»; Миша составлял макеты вместе с Тимофеем, и еще к делу сему хотели привлечь Юрия из земель Журавля. Подумывали и о периодической печати, благо редакция уже была: дьяк Илья – секретарь, плюс бойкие девчонки из Ратного – Евдокия, Добромира, Любава, те самые, которых Миша и раньше использовал для формирования «общественного мнения».

Кроме того, в Ратном заново оборудована пристань с торговыми рядками и гостевым домом с корчмой… будь она неладна! Появились первые мануфактуры – большие предприятия с наемным трудом – «бумажная», «сукновальная» и «стрелометная» – для арбалетных «болтов». Многие хозяева еще в прошлом году перешли к трехполью и уже к июлю дождались озимых. Народ потихонечку богател, заводил скот – коровушек, молочное и «навозное» скотоводство.

Авторитет Михайлы-сотника возрос почти до небес – ляхов разбил да еще освободил своих в далеком Царьграде! Соседи же недоумевали – как, откуда все эти новшества, зачем?

Завидовали, да. Вот и пакостили… Эх, знать бы точнее! А про засаду Кузнечик правильно сказал. Подумать только надо – где ее устроить да как.

«А еще Кузнечик говорил про некоего князя Юрия. После того как сгинул боярин Журавль и его друг Данила-мастер, лешаки дурь почуяли, стали искать, кому уменье свое продать подороже. Тут и объявились людишки князя Юрия из Ростово-Суздальской земли… Будущего Долгорукого. Правда, какое дело ростовскому князю до Погорынья, какие у него тут могут быть интересы? Где Ростов, и где Ратное? Север и юг. Лед и пламень.

Правда, князь – тот еще черт! И надо бы поискать надежных друзей? Только вот найдутся ли? У всех соседушек голод, а Ратное – с озимыми. Вот и завидуют. А где зависть – там и война. «Лешаков» же, скорее всего, Юрий к себе переманил… в Ростов или в Суздаль. Такие воины всякому нужны, лишними не будут. За тем и людишек сюда посылал – вербовщиков.

У нас же все… Где тонко, там и рвется… А где у нас тонко, сэр Майкл? На дальних покосах да пастбищах? Хм… вряд ли вражины снова туда придут – были ж уже, напакостили. Что еще остается? Что-то такое, что было бы непривычным и вызывало бы зависть… Мануфактуры! Ну да… Только они все здесь, рядом – тут и дружина, и стража, и народу полным-полно. Не-ет, вряд ли… Вот ежели б что подобное подальше было где-нибудь в Нинеиной веси, в Василькове…»

Рассуждая, Миша и сам не заметил, как уснул, и проснулся лишь ближе к полудню, когда выкатившееся на небо солнышко весело било в глаза!

Вообще-то, долго спать в те времена считалось делом предосудительным, но – уже только среди бедного населения городов – посадских людишек – и в крестьянской среде, среди всяких там смердов, закупов и прочих холопов. Людям самостоятельным, тем, кто при власти, долго спать было не только можно, но иногда и нужно – чтоб знали, чтоб власть да положенье свое показать! Мол, мы не какие-нибудь сиволапые, нам ни свет ни заря вставать не надо. Сами себе день планируем, в полях горбатиться не ходим и канавы не роем! Так-то вот.

Проснувшись, Миша тотчас же поднялся на ноги и вышел во двор – умываться. Подозвав слугу, облился студеной водой из колодца да, разгоняя кровь, принялся махать руками. Потом отжимания, пробежка…

– Э-эй, стража! Отворяй ворота́!

Хорошо! Правда, жарковато – все же не утро уже. А что, если выкупаться? Добежать до излучины, нырнуть с обрыва и… Хм… чья это лошадь у ворот? Уж точно не стражников.

– Здрав буди, господин сотник.

– И тебе не хворать, друже Питирим! Почто явился? Неужто по мою душу?

Юный племянник мастера Сучка Питирим, в просторечии Пимка или просто Швырок, спешился и, бросив поводья коня подбежавшему служке, вежливо поклонился:

– Дядюшка мой, Кондратий Епифаныч, да продлит Господь его годы, кланяться велел! И зовет нынче с обеда в баню.

– В баню, говоришь?

– Корней Агеич обещался прийти, тако же дядь-ко Аристарх. Еще Андрей Немой будет и молодой наставник Макар.

– Ого! Неплохая компания. Всенепременно буду!

– Тако и передам.

Швырок вскочил в седло, однако сотник перехватил поводья:

– Что, и квасу не изопьешь?

– Да я б, господин сотник… Да некогда. Вот так работы! – парень провел ладонью по шее. – Кузнечик… Тимофей… помочь звал – что-то со станками у него в этой… в типа… типу…

– В типографии, – усмехнулся Миша. – Ну, дело важное. Неволить не буду. Удачи, друже Питирим. И мастеру Тимофею – поклон.

Проводив взглядом всадника, Миша поднялся в хоромы, где выпил кваску, переоделся, и снова задумался.

«Ишь ты – в баню… Дед Корней Агеич – боярин и воевода, староста Аристарх Семеныч, знатный воин Андрей (умный, хваткий, авторитетный… хоть и немой, да). Еще молодой и перспективный наставник Макар, именно он рано или поздно сменит и Филимона, и старого Гребня. Да уже и сейчас – в авторитете… несмотря на некоторые прошлые косяки.

Вот это компания! Дед Корней – считай, военный губернатор, Аристарх – глава администрации поселения, Сучок – заместитель главы по АХЧ, Макар – начальник общего отдела, ну и Немой…»

Этому эквивалентную должность Миша не сумел подобрать – пусть будет как представитель общественности. Ну и он сам, сотник Михайла, – зам. по безопасности, так сказать. И вот его-то – зама – и будут заслушивать! Баня – это так, прикрытие, на самом же деле – закрытое заседание администрации. Тех, у кого власть.

* * *

Перед тем как ехать к Сучку, Михайла заглянул домой, к матери, боярыне Анне Павловны. Обнялись, поговорили, жаль, сестер дома не было – занимались наставническими делами в школе.

– Вот так вот, – мать – красивая и совсем еще не старая дама – сверкнула зелеными, как у Миши, глазами. – Вроде б и живем рядом, а видимся… от разу раз. Ты уж, Миша, в воскресенье-то заходи, после церкви.

– Зайду. Обязательно зайду, мама.

Сотник наклонился, поцеловал мать…

– Какой ты у меня стал… – Анна Павловна погладила сына по заросшей щетиной щеке. – Высокий, сильный… с бородкою… Ох… Как с Юлией-то дела?

– Да как обычно, мама… Все, побежал – ждут.

Эх, не хотел Михайла этого разговора! О нем самом, о жизни его… о личной жизни. Понятно, мать хотела оженить сына… И кандидатуру Мишиной зазнобушки Юльки в этом плане воспринимала как-то не очень. Ну кто она такая? Лекарка… Еще и кочевряжится – «думает»… Не-ет, не такая невеста нужна, не такая… А какая? Ну нет здесь на примете подходящих дев. То есть девы-то есть, и красавицы писаные… Только вот – незнатные. А зачем бояричу такие? Разве что Красава, Нинеина внучка…

Именно так, прощаясь, думала матушка – и Миша это прекрасно знал.

Перед баней Миша все же нашел немного времени, заглянул к Юльке. Домик тетки Настены-лекарки – матери Юльки – стоял на отшибе, за пределами защищающего село тына. В низине возле реки, окруженный деревьями, с дороги он был совершенно незаметен. Настена всегда жила одна, и от кого прижила дочку – никто не знал. У ведуний, у лекарок всегда так. Такая уж традиция, чтоб ее…

– Здрава будь, Юля! – Зазнобушка копалась в огородике, и сотник заметил ее еще издали. Спешился, привязал коня к изгороди… и невольно залюбовался девушкой: ловкой, стройненькой, изящной, как солнечный лучик! Уж конечно, по здешним меркам подобная стройность почиталась за худобу и красотой никак не считалась… А вот в Царьграде – да! Там именно такие девушки и ценились – аристократические «фам рафинире», на каких посмотришь и скажешь словами Александра Вертинского, великого русского актера и шансонье: «Вас воспитали чуть-чуть по-странному, я б сказал – европейски: фокстрот и пляж».

Ну, к Юльке ни фокстроты, ни пляжи не относились. Остро чувствуя свое предназначение, девушка всегда была в работе, лечила, заговаривала и отворяла кровь, многих просто спасала от лихоманки. За то ее и ценили в Ратном. Как и Настену.

Нет, ну право же, красива! Экая стройняшка. Тонкий стан, закатанные рукава, подобранный выше колен подол не скрывал стройные бедра. Забранные широкой лентою волосы падали по плечам… Чувственные розовые губки, большие, с поволокой, глаза, личико и тонкая шея тронуты первым загаром…

– Ты что так смотришь? – Юлька, наконец, оторвалась от грядки, выпрямилась.

– А что, нельзя? – улыбнулся сотник.

Девушка пригладила волосы:

– Да ведь ты так смотришь, что даже не знаю… можно ли иль нельзя?

– Как «так»-то?

– Да вот так!

– Юль… у меня дело к тебе, – молодой человек хитро прищурился и схватил подошедшую к забору девушку за руку. – Очень-очень важное дело.

– Да сейчас работы полно! И в огороде, и вон… сейчас тетка Гастела внука своего приведет – клеща выковыривать буду.

Юлия вроде бы как отпрянула… но руку из ладони парня не выдернула. Миша чувствовал, как билась под тонкой нежною кожей жилка… и сердце его тот час же забилось вот так же – в унисон!

– Так ты что спросить-то хотел?

– А?

– Ну, говорил про какое-то дело…

– А пойдем вечерком погуляем! – без всяких реверансов рубанул сотник. – Там, у реки, говорят, так соловьи поют – заслушаешься.

– Соловьи – это хорошо, – пушистые девичьи ресницы дрогнули. – Но…

– Не пойдешь?

– Почему? Пойду. Только давай не сегодня. У нас тут с матушкой… дело одно… Давай завтра!

– Ага… – тут Миша вспомнил про баню. Мало ли, может, и до поздней ночи затянется… Не сама банька – совет.

Просторная банька Сучка, естественно, топилась по-черному, по-иному тогда в банях и не признавали. С трубой – что за жар? Нынче натопили на совесть – камни от жара трескались. Миша пар любил, но не вот этот вот, когда уши в трубочку сворачиваются… особенно когда Андрей водицы на камни подбросил. Целый корец! Вот паразит же!

– Эй, эй, – молодой наставник Мирон замахал руками. – Ты что, друже, уморить нас хочешь?

Немой в ответ оскалился, замычал да потянулся за веником. Веников тут запарили много – дубовые, березовые, вересковые – на любой вкус, парься – не хочу. Вот и Андрей взгромоздился на полку да принялся охаживать себя по спине. А весь жар-то – на Мишу с Мироном. И вот же черт – на улицу-то выбежать вроде б как стыдно! Хорошо, Немой первым выбежал – с разбега сиганул в реку, в омуток, возле которого баньку и выстроили. Нырнул… вынырнул – поплыл, улыбаясь. Хорошо!

Хорошо – дверь за собой не прикрыл, воздух вечерний в баньку зашел – все полегче. Тут и остальные гости пришли – дед Корней, Аристарх-староста, а с ними и хозяин, Сучок – Кондратий Епифановича.

– Здоров, внучок! – дед быстро скинул одежду. – Что это вы тут сидите, мерзнете? А ну-ко, Мишаня, поддай-ко! Эхх… вот ведь славно-то!

– А говорят, в иных местах такой баньки не ведают! – прикрыв за собой дверь, староста Аристарх тоже схватился за веник. – Как там, Миша, в Царьграде-то? Бани-то есть?

– Да есть, рассказывал же. Правда, не такие…

– А какие?

– Потом расскажу… Мирон, друже, идем-ко – кваску…

– Слыхал, Аристарче? Кваску им! – бросив веник, расхохотался дед. – Еще и не погрелись-то.

Про царьградские бани сотник нынче так и не рассказал. Не успел – беседа пошла иная, серьезная. Воеводу и старосту интересовало все: кто напал, что пожгли, какие вообще убытки – слухи-то по селу расходились быстро.

– Рыжий твой, говорят, всех там расспрашивал. И девка еще, как доска – плоская.

– Войша, Унятина внучка, – пояснил староста Аристарх. – Ну, того, что без руки. Юлька выходила.

– А, того, что с выселок! – Мирон покивал и потянулся к кружке – все никак не мог напиться после парной. – Изба-то у них справная.

– Да там не изба – там хоромы цельные, Егор-то – хозяин. Ни своим, ни дворне спуску не дает. Вот и в прибытке.

Староста захохотал, почесав округлый, поросший седоватым волосом живот.

– Так что, Миша, скажешь? – напомнил дед.

Сотник рассказал, как было. Вернее, как он полагал, что было. Всю информацию, и даже мысли свои изложил. Тут вместе и думать стали…

С тем, что в само Ратное лешаки не полезут, были согласны все. Как и с тем, что и на покосе, и на пастбище имели место диверсии, а не странное стечение обстоятельств. Мужики-то в бане собрались мудрые и многократно битые жизнью – в пустые совпадения не верили напрочь и со всеми Мишиными доводами согласились вполне.

– Рога да хвост – это сноровку так, – хохотнул староста. – Чтоб подумали, вроде как – черт!

Дед Корней согласился:

– Да уж, хвост да рога прицепить недолго и большого ума не надо. А вот тот, что на пастбище был, – хитер. Ишь ты, ни пес его вовремя не почуял, ни пастухи не заметили.

– Так, может, и не было никаких лешаков, Корней Агеич? – вдруг усомнился наставник Мирон. – Один пастушонок утоп, второй за ним побежал – хотел помочь, вытащить… Тем временем стадо в болото ушло, увязло… Вот пастух и испугался, убег. До сих пор по лесам хоронится. Так ведь тоже может быть, а?

– Может, – неожиданно для всех сотник подлил масла в огонь.

Хитрый Миша прикинул – чем больше версий будет предложено и разбито, тем лучше, тем быстрее все приблизятся к истине – на то он и «мозговой штурм»!

– А ну, деда, найди-ко тут изъян? Почему могло быть… да все ж таки не было?

– Да вот потому! – воевода отозвался с азартом, да и все остальные засверкали глазами – интересную вещь придумал Михайла. Кто кого переспорит, фактами перешибет.

– Ну, во-первых, с чего бы коровы в болото ушли? – начал перечислять Корней Агеич. – Что они, дуры, что ли? Да и пес не пустил бы…

– Так пса же…

– О! Вот он – первый изъян! – дед поднял вверх указательный палец. – А вот и второй. Отрок-то, пастушонок, ну, который не утоп. Ты. Мирон, говоришь – испугался, сбежал, хоронится где-то. А где? Что-то младшая стража о нем не докладывает, а они ведь по всему лесу, по границе всей. Не докладывали ведь, а, Мишань?

– Нет, – сотник отрицательно покачал головой.

– Да и одному в лесу… Чего жрать-то? Разве что ягоды…

– Ну, огниво-то у пастухов имелось, завсегда можно костер разжечь.

– Ага! И попасться – дым, пламя…

– Ну-у…

– Да и зверья дикого в лесу полно. Медведи, волки… Так-то они к людям не подойдут, но к одинокому отроку… Чего б его и не прибрать-то? Не-ет, господа мои, в болотине второй отрок. Вместе с собакой и коровушками.

– Да и лешака с хвостом и рогами все-таки видели! – поддержал приятеля староста Аристарх Семеныч. – Не просто ж так он там объявился, на покосе-то.

Так вот, в споре, и пришли к выводу: считать, что лешаки были и диверсии учинили. И поджог, и убийство отроков, и загон скота в трясину – их подлых рук дело. Даже Мирон с этим всем согласился. А вот зачем это лешакам надо – тут мнения разошлись.

Староста считал – из вредности. Власти твердой в землях сгинувшего боярина Журавля нет, вот и озорничают – отбились от рук.

Тут, впрочем, возразил дед:

– Озорничают? Ишь ты, озорники… Делать им больше нечего. Не-ет! Ясно – подбил кто-то, деньгу хорошую дал или еще чего обещал. А значит, человек этот богат и при власти.

– А мы ему зачем?

– А вот тут всяко может быть. Может, и ни зачем – из зависти просто. А может – дело хуже! Может, задумал сей гад нас всех, ратнинцев, навеки извести! Чтоб и не было. Уж больно независимы мы. Сильны, богаты…

Вот тут все замолчали. Мишу тоже проняло – а ведь по большому счету прав дед. Ой как прав! Извести хотят… кто только? Ладно, найдем, вызнаем…

Дискуссию прервал Немой: замахал руками.

Наставник Мирон засмеялся:

– Эвон, баня-то остыла вся! А ну-ко…

После второго захода перешли ко второму вопросу: что делать? Как вражин выявить да выловить?

Тут уж поначалу Михайла солировал: надо, мол, подставить, организовать что-то такое… что бы выглядело неохраняемым, но с уничтожением сего причинился бы большой ущерб.

– Непонятно говоришь, Миша, – посетовал дед. – Однако я-то тебя понял.

– И я понял, – староста Аристарх повел плечом. – А ну-ка, Мироне, поддай… Ага… Ухх! Так вот – чего тут непонятного? От, к слову, Корней Агеич пасеку расширять собрался… Вот пусть на выселках и расширит. Подале от завидущих глаз!

– Чего? – не сразу понял воевода. – Это мне – да на выселки?!

– Ну да, – Михайла тут же закивал, пряча довольную усмешку. – Тебе, тебе, деда! На выселках ульи поставим… амбар – вроде как с медом да воском… Недешевый товар!

* * *

«Шустрых» девчонок сотник решил проинструктировать лично. Собрать всех в тайности, на дальнем лугу. Вроде и пустой лужок-то – а никто чужой не забредет, по всем кустам – стража. Известить девушек Миша поручил человеку проверенному, умному и ни в коем разе не болтуну – Ермилу.

– Как будешь действовать – продумай сам, но чтоб ни одна живая душа не знала, не ведала, что это я их зову.

– Хорошо, господин сотник. Сделаю.

Иного ответа Михаил и не ждал. Знал, еще по Царьграду, а впрочем, и не только – уж кому-кому, а Ермилу из рода старого Хотобуда можно поручить самое ответственное дело. И результат будет такой, какой надо.

– Разрешите идти, господин сотник?

– Что ж, Ермиле, ступай. Вернешься – доложишь, если что не так.

Четырнадцать лет минуло Ермилу. Смуглый, жилистый, тощий. Узкое лицо, обрамленное длинными темными волосами, делало паренька похожим на список с какой-нибудь ромейской иконы. Держит себя спокойно, перед начальством не заискивает, не суетится. Серые глаза смотрят по-взрослому, цепко. Сам – из Нинеиной веси, последыш после знаменитого мора, когда весь вымерла почти полностью – и никакие ведьмины потуги не помогли. Дружок Ермила – Велимудр, Велька, – кстати, тоже из тех же краев…

Из прежних «шустрых» девиц (как называл их Миша) остались лишь три подружки-хохотушки – Ладислава, Добромира, Любава, они же – Евдокия, Ирина и Ксения. Ну, это если по-христиански, здесь, в глуши, еще сильны были старые верования и те, кто их яростно исполнял – та же Нинея Всеславна. Подружки же старых богов не любили – страшны́е все, корявые, еще и жертвы им приносить нужно, задабривать. Ишь, погань какая! Куда уж лучше добрый и всепрощающий Иисус! Тем более на иконах да на распятии он весь такой красивый-красивый…

Еще с год назад, выбрав в качестве «информационного оружия» молодых незамужних дев, Миша преследовал несколько целей. Во-первых, на них было легче влиять. Господина сотника они просто боготворили, слушали с благоговением и все поручения исполняли если и не в точности, то уж со всем своим прилежанием.

Во-вторых, девушки имели куда больше влияние на молодежь, нежели, скажем, жена старосты и прочий пожилой «женсовет»! Да и что и говорить – Миша и сам иногда заглядывался на симпатичных девушек-хохотушек, что он, не человек, что ли?

А подружки-то все разные, всякая на особицу красива! Ладислава, в крещении Евдокия, – статная, черноглазая, чернобровая, сильная. Врежет кулаком промеж глаз – мало не покажется! Некоторые из младшей стражи – тому свидетели… пробовали… получали… Добромира, в крещении Ирина, – маленькая, худенькая, выглядевшая куда младше своих пятнадцати лет. У нее даже и грудь еще не выросла, не оформилась, волосы темно-русые, остричь – вылитый мальчик.

А вот Любава, в крещении Ксения, – пухленькая, востроглазая, глазками так и стреляет, ну, такой себе живчик – ни секунды спокойно не посидит!

И все эти девы одно дело делали, иногда – под присмотром старшего писца Ильи, а чаще – по поручению самого сотника…

* * *

В село отрок пошел пешком, хотя мог бы и верхом отправиться. Да только верхом – лишнее внимание. Куда поскакал, зачем? А-а-а, это ж из младшей стражи урядничек! Видать, Миша-сотник послал по какому-то важному делу. По какому? Куда поскакал, у чьего двора спешился?

Не-ет, конь в таком деле – помеха.

А так… идет себе отрок, весь из себя задумчивый… в церковь, наверное, куда же еще? Ермил-отроче – известно всем – набожный, да еще и книжник. Вот как свободное время выпадет – так и ходит в задумчивости, даже девок, бывает, и не заметит, хотя они-то к нему льнут.

О! У колодца уже собрался «женсовет» – тетушка Варвара, Марья и прочие… ага, и тетка Алена здесь – голос зычный издалека слыхать.

– Будьте здравы, хозяюшки, – проходя мимо, отрок вежливо поздоровался, кивнул.

Женщины повернулись:

– И тебе здравия, отроче! Видно, от службы ныне свободен. Поди, в церковь?

– Туда тоже зайду, – иконописное лицо Ермила озарилось улыбкой. – Да и так пройтись – в радость. Бывайте, хозяюшки.

– И тебе не хворать.

Пошел Ермил дальше, не торопясь, да что-то под нос себе нашептывал, верно – молитвы читал или вспоминал-пересказывал какую-то ученую книжицу.

Тетушки проводили его взглядом аж до самого поворота – ну да, к церкви…

– Сурьезный отроче, – шмыгнув носом, одобрительно покивала старостиха. – И набожный. Вот повезет кому-то с зятем.

– Так им, в младшей страже, жениться покуда нельзя, – авторитетно заявила Алена. – Хотя их ведь и этому учат.

Марья хмыкнула:

– Эт мы знаем. И Ермила этого знаем немножко. Парень сурьезен, пригож. Одно спрошу – избу он сможет поставить? Или, там, забор, баньку сложить?

– Ну-у, один-то навряд ли. Так и наши-то мужики…

– Ему избу ставить не надо – на то, чай, плотники есть.

– Так что ж он, не рукастый?

– Зато мозговитый, ага.

– А вот что лучше, бабоньки, – рукастый или мозговитый?

– Ну-у… что и сказать, не знаю! Хорошо ж так, всего понемногу… Неплохо б и чтоб на лицо пригож был!

– Да парень ж не девка – с лица воду не пить!

– А мне темненькие не по нраву. Я светлоликих люблю!

– Знаем, знаем, кого ты любишь!

– А что это вы знаете? А? Наболтали уже? Мхх…

– Та-ак! Марья, положь коромысло!

– Тетка Алена, отстань!

– Кому сказала – положь!

В церковь Ермил заглянул ненадолго. Пообщался с отцом Симоном, помолился да поставил две свечки за упокой рабов Божьих Варвары и Пресмысла, в крещении – Павла. Пуще всего было жаль Варвару. Хоть она и из гулящих дев, а добрая была и такой лютой смерти не заслужила… Эх, Константинополь-Царьград… Сотник до сих пор переживает, себя корит – видно…

Уже вовсю разгорался день, теплый, летний, никто праздно по улице не шатался. Кто на покосе, кто в полях, кто на усадьбе – все по хозяйству, да мало ли дел? Летний денек год кормит – такое присловье было.

Обойдя выросшую на перекрестье улиц березу, Ермил подошел к полуоткрытым воротам, заглянул во двор:

– Здрав будь, дед Титок. Все ли по добру?

– Твоими молитвами…

Возившийся у коновязи дед лишь оглянулся, не отрываясь от дела. Что-то там подвязывал, ремонтировал…

– Ладислава-краса дома ли? Мне б на пару слов… Яблочный спас скоро – уговориться бы.

– Ну-у, скоро – сказанул… Хотя… как посмотреть.

Присвистнув, дед махнул рукой:

– На гумне Ладислава твоя… Или на риге – молотит…

– Так я пройду… ненадолго.

– Ну, коль ненадолго – пройди… Погодь! Пса приберу… Карай, Карай… свои.

Громыхнул цепью здоровенный кобель бурой, с желтыми подпалинами, масти. Заворчал, покосился на чужака, однако ж не лаял – хозяин-то вот он, рядом.

– Эвон рига-то, за птичником, за амбаром…

Пройдя по двору, отрок свернул за амбар и увидел просторный молотильный сарай – ригу – с распахнутыми настежь воротами. Из сарая доносились ритмичные звуки… будто кого-то били, этак невозмутимо мутузили…

– Х-хэк!

Ах, как Ладислава управлялась с цепом! Не хуже иного мужика. И вся из себя – сильная, статная. Грудь – ого-го! Мускулы так и ходят…

– Здрав будь, Лада.

– А-а-а! Ермиле…

Девушка была в одной рубашке с подвернутым выше колен подолом… да тонкая льняная ткань и так почти ничего не скрывала. Вот и отрок невольно залюбовался…

– Слюни-то подбери, – поведя черной бровью, беззлобно хохотнула красавица. – Коли пришел – срочное что?

– После вечерни – на дальний луг, – оглянувшись по сторонам, Ермил понизил голос. – Ну, там, где чучело по весне сжигали. Господин сотник ждать будет.

– Приду.

Похожую на мальчика Добромиру отрок отыскал на мостках – девчонка стирала белье и тоже разделась – в одной рубашке. Маленькая, стройненькая… темно-русая коса с вплетенной красной лентой – ишь ты, жених уже есть! Ермил невольно улыбнулся – гляди-ка, титек почти нет, а жених уже есть! Быстро девки растут. Одна-ако…

– На дальний луг? А, где чучело сжигали… Приду.

– Корзинку-то тебе не помочь донести?

– Корзинку-то? – девушка улыбнулась, щурясь от яркого солнца. – Не-е… Есть кому помогать.

Ну, понятно – коли лента в косе… Жених! Оттого, видно, Добромира такая улыбчивая.

Пухленькая востроглазая Любава встретилась Ермилу у пристани – спешно бежала к рядку, как тогда называли небольшую торговую лавку.

– Ой, Ермиле, здрав будь. Как там господин сотник? Небось не зря прислал? Небось понадобились? Ой, а я все такая заработанная, такая, что ой прям… Говорят, ладьи должны вот-вот подойти. Из Киева, а то – и из самого Царьграда. Вот я и бегу… пироги, квас… да мало ли чего тем корабельщиком надо? Все продадим, пусть только купят! Ах? Что-что? На дальний луг… где чучело… Конечно, приду! Сам господин сотник зовет – чего же не прийти-то? Не-не, с делами пока братец управится, он у меня востер, не смотри, что двенадцать осенью только. Хочет в младшую стражу. Возьмут, как мыслишь?

– Мыслю, возьмут, – прощаясь, улыбнулся отрок.

У этой ленты в косе не было – наверное, женихи еще только намечались. Да и такую болтушку замуж… ой-ой-ой!

* * *

– Скажете всем, как бы между прочим, мол, воевода Корней Агеич хочет пасеку свою расширить, для чего в васильковском урочище землю расчистил уже. Не сам – люди его, холопы да закупы. Ульи поставит, начнет свечки лить.

Как всегда, Михайла проводил инструктаж быстро и четко. Как в армии. Девушки благоговейно внимали, знали уже – перебивать сотника не полагается, а все вопросы – потом.

– Охраны пока что там почти нет, так, пара отроков из челяди. Так и что охранять-то? Однако – это отдельно отметите, – мол, люди видели, как два воза с воском со старой пасеки воевода туда пригнал – для свечек. Еще уже и ульи завез и кое-что построил. Так что вообще-то – есть чего охранять. Вдруг да кто пограбит, пожжет? Оттого воеводе большой убыток будет. На это и напирайте. Понятно ли все, девоньки?

Чернобровая Ладислава махнула рукой:

– Да, господин сотник, понятно. Сегодня у колодца о том разговор и затеем. Ну, когда народишко подойдет…

– Молодцы, – одобрительно покивал Михаил. – Правильно.

– На околице, на посиделках, вечерком – там тоже будем, – худенькая Добромира закинула на грудь косу – словно бы невзначай, – чтоб все видели ленту!

– А еще в церкви, на вечерне… не на самой вечерне, там батюшка, а и до, и после, ага, – затрещала Любава. – И я еще на покос сбегаю – родичей проведать…

– У Архиповых нынче беседа, – припомнила Ладислава. – Хозяин из Турова вернулся, всех на беседу зовет. Вот и мы заглянем.

Вернувшись к себе на базу, Миша вызвал Илью, и оба тотчас же занялись «газетой». Именно так Михаил гордо именовал небольшой – размера А3 – информационный листок, нечто среднее между армейским «боевым листком» и стенгазетой. Первый номер, выпущенный дней десять назад в количестве пятидесяти пяти экземпляров, произвел небывалый фурор не только среди жителей Ратного, но и среди соседей, и даже среди проезжих корабельщиков – на ладьи «газету» занесли тоже. Название придумал лично Миша, простое и без всякого выпендрежа – «Летопись Погорынья». Чтоб не только ратнинцам было интересно читать. Сотник давно уже не удивлялся тому, что грамотных людей в это, казалось бы, дремучее время было не так уж и мало. Конечно, не среди воинов – больше купцы, мастеровые и церковные деятели.

В первом номере печатали прогнозы на новый урожай, кое-что из агрономического труда Колумеллы, очерк о Царьграде и все местные новости – про купцов, про озимые, ну и – на обороте – кто с кем подрался-помирился-поскандалил. Именно с оборота «газету» обычно и начинали читать, в охотку обсуждая все сплетни.

– На обороте про дальнюю пасеку и напишем, – разложив на столе берестяные «статейки», прикидывал Михаил, исполняя обязанности верстальщика. – Вот, между «пегая корова едва не забодала мальца» и «ссора из-за старого веника». Кто там хоть ссорился-то?

– Да девицы две, Палашка с Евдоксей, – старший писец Илья потеребил бороду и улыбнулся. – Да там не ссора была, а целая драка! Носы друг другу расквасили. Ругались, ругались, потом Палашка – за кочергу… Ну, а Евдокся – девка справная, кулак что моя голова! Да девок этих все Ратное знает… и в Нинеиной веси…

– Знают – значит, прочтут. Вот, перед ними и про пасеку…

– Сделаем… Михаиле… – вдруг замялся Илья.

– Ну? – сотник поднял голову. – Говори, говори.

– Мы нынче с обратной стороны начали. Вроде все подобрали… А что на первой-то стороне будет?

– Хм… – Миша задумался. – О школе девичьей можно. Что у них там за занятия да кто ведет. Ну, чтоб слухов разных не было. Еще про Царьград можно. Про Туров – мол, князь охоту устраивает.

– А он устроит?

– Устроит. Не сейчас, так позже. Как без охоты-то?

* * *

Дальнее урочище – овраги, буераки да дикий – с буреломами – лес – на первый взгляд, не очень-то располагало к пчеловодству. Однако кроме непроходимой чащобы да болотины, по берегам впадающего в Горынь ручья зеленела веселенькая травка, во множестве росли лесные фиалки, ромашки, купавницы, пахучий иван-чай и сладкий розовый клевер. Другое дело, что добраться сюда было трудновато – по узкой охотничьей тропке, что шла от полузаброшенной деревни Васильково. И так-то деревушка – три дома, а уж после мора и вообще одна усадьба осталась. От Василькова до урочища – верст пять, и те – по самой неудоби. На телеге никак, только пешком да верхом… или сани-волокуши – две привязанные к лошади жердины с настилом, волочившиеся прямо по земле сзади, – такие сани использовали круглый год, по грязи, да по траве, да через неглубокие ручьи – милое дело!

На таких вот волокушах и доставили в урочище все необходимое для засады. Ульи, доски – наскоро сколотить сараи, чаны, корзины да большие корчаги для воска и меда. Даже немножко пчел взяли, уж пришлось уломать деда Корнея. Ну а как же! Не считать же врага глупее себя. Чай, не дурни – прежде чем напасть, присматриваться будут… а какая пасека без пчел?

Еще взяли припасы на пять дней и дюжину воинов. Для засады – с избытком, лешаки во множестве не являлись: один-два, много – пять. Подберутся незаметно, натворят дел и тут же скроются, растворятся в лесной чаще – ищи их, свищи.

Воинов сотник выбрал самых проверенных, которых хорошо знал и доверял лично – из «царьградцев».

Десятником – Архип, жилистый, коренастый, замом – друг его закадычный Трофим, высок, сухопар даже, однако ловок, силен. Они – самые старшие, опытные, оба в Киеве зимовали, кода искали пропавших дев. Нашли! Сами, без всякой указки сотника. С ним тогда и Ждан был – вот он и здесь, а с ним – приятель. Дарен, которого когда-то предателем Жердяем заменили. Ну и дальше – знакомые все лица: златокудрый красавец Велебуд, парень серьезный, дотошный, даже, пожалуй, слишком. Любое дело доведет до ума, да не раз еще уточнит, переспросит. Недаром Михаил его в десятники прочил – по осени можно будет еще один младший десяток набрать… Чернобровый и черноокий Златомир, верный, упертый. Чего захочет – добьется обязательно… Кареглазый блондин Вячко, один из лучших в стрельбе. Из арбалета белку в глаз бьет. И – по-простому, и с прицелом, что Кузнечик сделал. Ну и Велька с Ермилом – как без этих-то? Если уж кому и доверять… Еще одного паренька не из младшей стражи взяли – костлявого неприметного Ратко, вечно угрюмого охотника-молчуна с дальних выселок. Ратко – местный, с Василькова, – все стежки-дорожки здесь знал. Ну и – Добровоя. Эта сама напросилась – кто да куда и зачем идет. Смекнула, да сразу к сотнику. Мол, если уж засада, так как это так – мирные люди, пасечники, и без женщин вообще? Подозрительно это.

Подумал-подумал Миша да махнул рукой. В конце концов, лишней не будет – вон как ногами управляется, не хуже, чем заправский каратист… Да и варить-кашеварить кто-то же должен. Тем более на такую-то точно никто не польстится, даже известные бабники – Златомир с Вячко. Так и случилось: оба, как на Вою взглянули, так поперхнулись и старались близко не подходить. Впрочем, девушка держала себя скромно, с достоинством: и кашу варила, и всю мужскую работу наравне со всеми делала. А работы было много: сколотить-поставить сараи, устроить шалаши, расставить ульи, устроить коновязь, забор опять же, с воротами – что сложилось полное впечатление, что все здесь делается всерьез и надолго.

Воины четко следовали всем инструкциям сотника. Ходили в «гражданской одежде» – рубахи, порты да кожаная обувка на ремнях – поршни. Никаких наборных воинских поясов – кушаки узорчатые. Так же по первости обрядилась и Добровоя, однако Михайла строго погрозил ей пальцем да отправил домой – за платьем хорошо, выехать еще не успели.

– Сама ж сказал – подозрительно будет без женщин. Так что самую красивую свою одежку возьми. И это… косметику не забудь тоже.

– Что не забыть, господин сотник?

– Ну, это… румяна там, белила… Тебе лучше знать.

Работали целый день – упарились к вечеру, устали, как черти, но все основное сделали. Осталось лишь доделать забор и ворота. Частокол решили не ставить – слишком уж хлопотно, вместо него сладили плетень. Издалека – да и вблизи тоже – все уже смотрелось как обычная пасека в богатой усадьбе. К встрече врагов все было готово, теперь лишь оставалось ждать.

Оружие провезли тайно, в мешках – кольчуги, мечи, рогатины, арбалеты – ну, как же без них! И запас болтов – стрел. По дюжине выстрелов на каждый. Щиты взяли «нурманские», круглые – такие удобней в лесу, нежели тяжелые миндалевидные «ромейские», за которыми только прятаться можно. Впрочем, под каждый щит – своя система боя. Под «нурманский» – одна, под «ромейский» – совсем другая.

Пока занимались работой, Ермил с Велькой занялись прицельными метками – там кору с приметной елки содрали, веточку сломали на клене, камень перетащили чуть-чуть… Каждый уже знал свою дислокацию, особенно – на ночь. Дежурить стали по очереди, шесть на шесть. Хоронились в буреломах, в кустах, в овражке – там целых двое. Именно оттуда лешаки, скорее всего, и могли явиться. Если они вообще придут.

Придут, придут! Слишком уж лакомый кусочек для очередной безнаказанной «проказы». Обязательно придут.

– Войша! Смотри, чтоб завтра утром накрасилась. Чтоб вся из себя была!

– Слушаюсь, господин сотник.

Первая ночь прошла спокойно. Впрочем, Михайла спал вполглаза, как когда-то на корабельной вахте – да, да, бывало, и там вздремнешь. Утром встал первым, умылся у ручья…

– Похоже, нет пока супостатов, господин сотник, – подойдя, склонился над ручьем десятник Архип.

Миша обернулся:

– А я так полагаю – здесь они уже. И внимательно за нами наблюдают. Так что всем скажи, чтоб не расслаблялись.

– Сказал уже.

– Добро. Собери всех. В караул днем и троих хватит. Остальные… – сотник ненадолго задумался. – Остальным я скажу, что делать.

За сараем собрались все, кроме вновь выставленных часовых, возившегося с ульями и пчелами Ратко и Добровои, по приказу командира наводившей красоту в шалаше.

– Ермил, Велимудр! Громко собираетесь на рыбалку. Чтоб слышно было на весь лес. Ясно?

– Так точно, господин сотник!

– Пройдетесь вдоль ручья, опять же – громко. Пусть вас слышат. Наблюдайте, осмотрите все берега. Вперед!

– Есть!

– Так… – Михайла подозвал охотника Ратко. – Как там с пчелами?

– Славно все, господине. Жужжат.

– Тогда – на охоту. Возьмешь с собой… кто там у нас поголосистей будет?

– Так у Вячко язык без костей!

– У кого без костей?! А вот у тебя, Ждане…

– Упокоились оба! Значит, Вячеслав. Пойдете на охоту с Ратко. Овраг, буреломы – все на ваш глаз. И тоже громко!

– Громко не выйдет, господине, – неприметное, несколько осунувшееся лицо охотника озарилось легкой улыбкой. – Дичь шума не любит. Да и эти… сразу поймут.

– Понял… – сотник покивал. – Собираетесь громко. И тихо уходите.

– Есть!

– Архип – с остальными. Потихоньку тут колупайтесь и будьте готовы ко всему.

– Ой! – урядник Ждан, сидевший на корточках прямо напротив Миши, удивленно хлопнул глазами. Лица всех остальных вытянулись…

Сотник тотчас же оглянулся… и едва сдержал смех!

Девица Добровоя дотошно исполнила его приказ. Накрасилась, да так, что…

– К лошадкам только близко не подходи, Воя, – мимоходом бросил Вячко. – Напугаешь к ляду всех!

Все грохнули хохотом…

Добровоя обиженно закусила губу…

– Отставить смех! – подойдя к девушке, Михайла взял ее за руку. – Молодец, Войша. Все правильно сделала. Теперь издалека видать – есть тут у нас дева-краса!

И впрямь, издалека видно! Только вот насчет красы… Плоское лицо Добровои казалось посмертной маской от неумело наложенных толстенным слоем белил. Ярко краснели румянами щеки, а подрисованным сурьмою бровям позавидовал бы и сам Леонид Ильич Брежнев! Что ж, девушка постаралась на славу. Уж как смогла…

– Войша – к костру. Управляйся – пусть видят. Песню какую-нибудь знаешь?

– Ой… господине… Да не умею я петь!

– А петь тебе и не надо. Напевай! Ну там… ля-ля-ля… Только громко и весело!

– Добро… – девушка со вздохом кивнула. – Попробую и громко, и весело… Только лошади бы не разбежались, ага.

Миша довольно прищурился: а она и впрямь молодец! С чувством юмора. Вот уж не ожидал.

Между тем все шло по плану.

– Эй, а крючки где? Мы что, крючков, что ли, ставить не будем, а? – сверкая рыжими вихрами, голосил Велька. – А сеть? Сеть ты не забыл?

– Сеть? Так ты ж ее и забыл! – Ермил отвечал столь же громко. – Ты ж собирался брать. И вот… Хорошо, голову не забыл.

– Я забыл? Я?

Тут и «охотнички» подлили масла в огонь. Вернее, «охотничек» – Вячко:

– Ай, вай, стрелы-то – что? Вдруг да белка? Чем бить будем? А, понял, белок не берем. Только дичь. Эх, коли повезет, так и тетерева запромыслим!

– Идем уже… тетерев.

Гомон стоял, что надо, на всю округу, глухой не услышит! И тут еще от костра послышалось нечто ритмично-гнусавое:

Дождь, дождь

На бабкину рожь,

На дедову пшеничку

Да на девкин лен

Поливай ведром![2]

Вообще-то, по большому счету Михаил Андреевич Ратников к музыке был равнодушен. Нет, на танцы-то в свое время хаживал, и даже битловскую «Облади-облада» иногда напевал – ее как раз на танцах-то играл местный ВИА. Ну а чуть позже свой вклад внес и Коля, судовой радист-«маркони». Миша особо-то с ним не корешился, но все же на одном судне ходили. Выпивали под музыку из Колькиного «Шарпа», под всякие там «Бони-М» да «АББА».

Впрочем, то, что сейчас выкрикивала Добровая, пением назвать было нельзя. Скорее – рэп, этакий бодрый речитативчик:

Дождь, дождь

На бабкину рожь…

Что ж, наверное, кому надо – услышали.

После полудня явились с докладом рыбачки-охотнички. Следуя всей серьезности дела, сотник заслушал отдельно каждого – вместе-то не хочешь, а соврать можешь, этак для красного словца.

– Ну, обычно все, – поплевав на ладони, рыжий Велька пригладил вихры. – Ручей как ручей. Ну, трава намята – так звери на водопой ходят, бобры, лоси… Рыбаки тоже заглядывают – чужие верши приметили.

– Рыбаки, говоришь? Ага…

То же самое подтвердил и куда более серьезный Ермил. И про намятую траву, и про верши – так в Погорынье называли рыбацкие сети.

– А так, господин сотник, да – ничего такого. Никто за нами не следил, в лесу никого не видели. Разве что верши…

– А что с ними не так? – насторожился Миша.

– Да вроде все так… – отрок задумался, почесал заросший затылок. – Но больно уж их много.

– Много… Много – не мало. Поглядим.

Выслушав «рыбачков», сотник задумчиво пожевал сорванную травинку. Ну и что с того, что сетей много поставили? Он что – рыбнадзор, что ли? Значит, есть в ручье рыба – и много.

– А рыбы-то наловили много?

– Да уж немало, господин сотник, – хмыкнул Ермил. – Только рыба-то – сорная почти вся. Окунье, уклейки, подлещики… Налимов – и тех мало, да две форельки всего.

– А сети-то эти далеко?

– Да далече, в заводи. Верст… пять… – подняв к небу глаза, отрок прикинул расстояние. – Нет, шесть все-таки. Да – шесть.

– Ладно, добро. Понадобишься – позову.

Охотники тоже ничего толкового не сообщили. Лес как лес – чужих следов не заметили. Лишь Ратко немного встревожился:

– А дичь-то здесь пуганая, господине.

– Так селенье рядом – Васильково. Да и от Ратного – бешеной собаке двадцать верст не крюк.

– Может, оно и так, – задумчиво покивал охотник. – Только больно уж хлопотно сюда переться. Болота кругом, буреломы… Одна слово – урочище! Какая тут, к черту, дичь?

– Так запромыслили что-нибудь?

– Да как не запромыслить-то, господине? – пригладив реденькую бородку, Ратко хитровато улыбнулся. – Мы охотники али кто? Двух тетеревов на стрелу взяли – здоровущие! – да рябчика… тоже немаленький – на котел. Однако ж пришлось попотеть. К Ратному ближе, чай, и побогаче леса имеются. А тут не охота, а так – тьфу! Говорю же – урочище.

Отпустив охотников, сотник уселся за сколоченным вчера сараем на старый пень. Здоровенный, в три обхвата – выкорчевывать его не стали, себе дороже, уж лучше использовать как стол или верстак.

Думал Михаил недолго. Минут через пять уже подозвал Ермила… Хотел сперва Вельку – тот поэнергичнее, – да тут же и передумал, Ермил все же серьезнее, да и дотошный – до полного занудства иногда.

– Сейчас дам тебе кого-нибудь… Снова по ручью пройдете, по тем же местам. Пусть свежим взглядом… может, чего и как.

– Понял, господин сотник. А с кем идти-то?

– А вот…

Тут взгляд сотника упал на Добровою. Девушка уже не пела, просто помешивала что-то в котле…

А что? Чем не пара? Если и попадутся кому на глаза – так просто гуляют, милуются. Парень-то с девкой! Уж чего подозрительного?

– Войша… Подойди-ка, дева-краса…

– Да, господине?

– Это вот – Еримол, ты знаешь. Ермил, это Добровоя. Мало, позабыл… – пряча улыбку, сотник быстро поставил задачу. – Пройдете сейчас вдоль ручья… типа как влюбленные. Вести себя будете соответственно… Где приобниметесь, а где и поцелуетесь – не грех. На самом же деле – внимательно осмотрите все подозрительные места. Ермил – еще разок, а ты, Войша, – свежим незамутненным взглядом. Ну, что? Цели наши ясны, задачи – понятны. За работу, товарищи. Вперед и с песней…

– Господин сотник… А какую песню петь? Опять про дождик?

Вот вроде бы Добровоя просто-напросто уточнила задачу, а глаза-то при этом – такие хитрые-хитрые… и улыбка по губам бродит.

– Ах, Войша, Войша…

– Шучу я, господин сотник. Шучу!

– Да ступай уж… шутница.

Спустившись к ручью, Ермил с Добровоей зашагали по топкому берегу.

– Тут сыро – водица, – обернувшись, предупредил отрок.

Девушка хмыкнула:

– Ну, ясен пень! Раз уж ручей да рядом – болотина. Подожди-ко… обувку тут оставлю…

Сняв кожаные, с ремнями, поршни, Воя оставила их у тропинки и дальше пошла босиком. Заходя в ручей, девчонка высоко задирала подол. Впрочем, Ермил этого не видел – шагал впереди. Только пару раз обернулся…

– Ой!

– Что ойкаешь-то? Девичьих ног не видел?

– Не видел, – хлопнув глазами, Ермил несколько смутился.

К его удивлению, смутилась и Добровоя, старательно игравшая роль этакой разбитной девки, прошедшей огонь, воды и медные трубы.

Никакая она не разбитная! – сразу понял Ермил. Вон, покраснела уже…

– Ты это… как устанешь – скажи.

– Ясен пень… Да еще поглядим, кто из нас раньше устанет!

Так вот дошли до примятой травы…

– Водопой, – пояснил отрок. – Вон, видишь, на том берегу кусты да травища смята.

– На обратном пути поглядим, – хмыкнув, заявила дева. – Давай, веди к вершам.

– Ну, до них версты три еще…

– Добро… Руку дай мне!

– Че-го? – Ермил немного опешил. Нет, девчонки на него, конечно, посматривали… Но отрок всегда был сама серьезность и на всякие глупости не отвлекался.

– Руку, говорю, дай, – зло прошептала Войша. – Больно уж чаща на том берегу густая – легко спрятаться, следить. Да и смородина там… вон ветки шевельнулись… А ветра-то нет!

– Может, птица…

– Может. А может, и нет.

Ладонь у Добровои оказалась теплой и нежной, Ермилу было приятно ее сжимать… так, слегка… чуть-чуть… Хотя, конечно, смущался, чего уж… И вот еще что показалось… что совершенно напрасно парни так вот предвзято отнеслись к этой деве… Ну да, могла быть, конечно, и покрасивше… Раз уж все так считали…

– Ну, ты это… не молчи, говори что-нибудь, – Добровоя ткнула парня локтем в бок. – Вдруг да кто за нами…

– А что говорить-то? – говоря по правде, Ермил еще не очень-то знал, как вести себя с девушками. Даже на занятиях по «домоводству» смущался, вызывая веселье всех дев.

– Ну-у… я не знаю… Что-нибудь говори.

– Могу историю какую-нибудь рассказать.

– Давай! Страсть как люблю всякие истории слушать.

Чуть помолчав, отрок собрался с духом:

– Эта – греческая… Пойдет?

– Да любая пойдет, ясен пень! Говори уж.

– Был в старые времена в Грецкой земле остров Минос. И жило там чудище – Минотавр.

– Чудище с телом человека и головой быка, – перебив, с усмешкой дополнила Добровоя. – Знаю я это. Читала. Не помню, правда, где. Там еще про китовраса…

– Да-а! – Ермил сверкнул глазами. – Так мы не одну ли книгу читали? В нашей же библиофеке? Красная кожа, и застежки такие…

– Верхняя западает…

– Ну да!

– Так ясен пень – это та книга и есть!

Дальше беседа пошла куда веселее – оба ж, оказывается, были книжниками! По тем временам – очень большая редкость, если ты не монах или не какой-нибудь князь.

Тут же вспомнили и Колумеллу, и Блаженного Августина – «О граде земном и о граде Божием», и даже Аристофана… Вдоволь посмеялись над комедией «Птицы», после чего стали относиться друг к другу с куда большей симпатией.

– Меня еще покойный отец Михаил к чтению приохотил, – осторожно ступая по топкому бережку, рассказывала Войша. – Я тогда еще совсем малой была. Потом, когда мор был, на деревню редко выходили – и я весь «Псалтырь» прочла. А когда библиофека появилась… Не оттащить было. И посейчас.

– И меня… О! Пришли. Вон они, верши-то. В омутке, где ива.

– Вижу, ага… Проверим?

– Так чужие ж!

– Да мы просто посмотрим, и все.

Не дожидаясь ответа, Добровоя подоткнула подол к бедрам и пошла по холодной водице. На середине ручья обернулась:

– Ты б порты-то снял – замочишь.

– Ну-у…

– Да шучу! Там стой. Я сама тут… Ага…

Вернувшись, девушка протянула Ермилу руку:

– Помоги… Ага…

– Что скажешь? – нетерпеливо спросил тот.

– Ты улыбайся, – девчонка растянула губы. – Мало ли, смотрят, ага…

– Понял… ты что ржешь-то?

– Больно уж улыбка у тебя… Как у лошади!

– Сама ты…

Сама ты лошадь – хотел было сказать Ермил, да вовремя удержался. Впрочем, Войша все поняла и так… Обиделась, замолчала… Потом, шагов через полсотни, все же снизошла пояснить:

– Верши слишком уж часто стоят. Рыбаки так не ставят – этак всю рыбу за один присест. А дальше что?

– Рыбаки не ставят… – негромко повторил подросток. – А кто ставит?

– Чужаки! – Добровоя хмуро набычилась. – Да не случайные, а те, кто с каким-то делом пришел. Им бы хоть чем пропитаться – хоть и сорной рыбой, – а дальше и трава не расти.

– Интересная мысль, – задумался отрок. – Ну да, так и есть… наверное. Только поверит ли господин сотник? Доказательства спросит. Эх… нам бы этих чужих увидеть бы.

– Если лешаки – вряд ли увидим, – дернув шеей, девушка неожиданно улыбнулась. – Хотя… если не лениться присматриваться… Ну, пошли к тропе. Посмотрим, что там за водопой?

На взгляд Ермила – водопой как водопой. Обычная звериная тропа, которой иногда пользовались и люди – охотники, рыбаки.

– Травища какая густая, – выйдя из ручья, восхитилась Войша. – Глянь-ко, и камыши тут, и рогоз. И лютики – вон. Глянутся они мне – желтенькие такие, веселенькие.

– Веселенькие… – Ермил передернул плечом и сплюнул. – Ты не про цветочки, ты по делу скажи!

– По делу, говоришь… – голос девушки сделался вдруг тихим и серьезным. – Сам подумай – кто бы мог такую тропу намять?

– Так олени ж!

– Олени? На буреломах? В болотине? Уши мои не смеши!

– Ну-у, тогда – бобры… – неуверенно заметил отрок.

– А ты плотину видел? Или деревья погрызенные?

– Н-нет…

– То-то и оно, что нет. Значит – не бобры…

– Кабаны?

– Вот эти да – могут. Давай-ка поднимемся, поглядим…

Выйдя из ручья, подростки поднялись на пологий берег, густо заросший ивой, красноталом и вербою.

– Хороший краснотал! – потрогав ветки, Добровоя одобрительно пощелкала языком. – Из такого лапти выйдут – ого-го! На два дня хватит. Если осторожно носить… Ага…

Девушка неожиданно насторожилась:

– Вон, на кусты глянь! Видишь?

– Ветка сломана… – сузил глаза Ермил. – Вроде как… Вроде как самострел удобно пристроить, так? Если на кабана…

– Ага! А вон и кабаний помет…

– А ветку-то ломали недавно. Излом-то – свежий.

– Да ясен пень! Надо здесь все внимательно… Так! Обними меня!

Добровоя вдруг перешла на шепот:

– Быстро!

– Это еще…

Было в этот момент в светлых глазах девушки что-то такое, что напрочь отбило мысли о всяких глупостях. Не-ет, о глупостях сейчас речи не шло. Скорее – о чем-то очень серьезном, опасном… Воя явно что-то заметила… но пока сказать не могла.

Ермил неумело приобнял девушку, ощутив под тонкою тканью жаркое тепло тела… Парня бросило в жар – сквозь одежду прощупывались все косточки… позвоночник… лопатки…

И снова яростный шепот:

– Целуй!

– Я не умею…

– Я тоже. Целуй, тебе говорят!

Поцелуй неожиданно вышел жарким. Поначалу неумелый, робкий, он вдруг затянул обоих, бросил, словно в омут, в жар растопленной до углей печи! Добровоя покраснела… или это были румяна?

– Все… идем… медленно… За руку возьми… вот так… Если ткну в бок – падай или беги…

Опытный воин, Ермил ничего сейчас не расспрашивал – делал, что сказано. Чувствовал – что-то пошло не так. Или, скорее, наоборот – так, как надо. Так, чего все и ждали… или точнее – кого…

– Ты славно целуешься, славно! Хочу еще! – Добровоя повысила голос до крика. Повисла у Ермила на шее, повалила, утянула в траву…

И снова шепот:

– Целуй… Все… Поднимаемся… Руку! Уходим…

– Да что там такое-то? – выйдя на берег, наконец поинтересовался Ермил.

– Они могли нас… на стрелу… – усевшись в траву, Войша, ничуть не стесняясь, натянула на ноги поршни, заплела ремни. – Вот, только что. Прямо сейчас… Слава богу, ушли. Я видела их глаза, их ухмылки. Когда мы с тобой…

– Да где же, где!

– В краснотале. Там, ближе к орешнику.

– Но я ничего…

– Ты не туда смотрел, – девушка вздохнула. – И я б не заметила. Если б просто смотрела. Но я нарочно высматривала. Ведь был приказ!

– И белил на себя ведро вылить – тоже приказ? – облегченно выдохнул отрок.

– Ну ясен пень, конечно!

– И это вот твое – ясен пень – тоже?

– Нет, – Добровоя широко улыбнулась. – Это я сама додумалась. Ну, мол, люди мы простые, с выселок…

– А… а можешь больше так не говорить?

– А тебе не по нраву?

– Нет!

– Тогда не буду… Да, там, в траве… Смотри, что нашла!

На узкой девичьей ладони лежала бурая ленточка. Именно такие нашивали на свою одежку лешаки, чтоб быть незаметными в траве и лесной чаще.

Выслушав ребят, сотник не поленился, обошел всех своих людей, напомнил еще раз – как действовать, предупредил каждого. Со стороны казалось, все по-прежнему занимаются своими делами: ставят ограду, вкапывают столбы для будущих построек. Ульи же поставили еще вчера – если близенько подползти овражком, слышно, как жужжат пчелы! Миша даже не сомневался – подобрались уже, углядели, услышали…

К приему незваных гостей все уже было готово: подготовлены арбалеты с «болтами»-стрелами, мечи, рогатины. Кольчуги, щиты и шлемы – эти тоже имелись под рукой… только вот – нужны ли? Против лешаков не силой – ловкостью да хитростью действовать надо. И еще – внезапностью. Враги ж не знают, что их тут ждут, по крайней мере Мише все же казалось, что его люди ничем себя не выдали.

Что ж, коли явились вражины, так нападут не сегодня-завтра. Впрочем, скорее, сегодня – ближе к ночи или под утро – в сумерках. Могут и ночью – луна нынче полная, яркая…

– Эх, раз-два – взяли! – отроки дружно потащили только что отесанное бревно.

Наверное, Кондратий Епифанович Сучок за такой отес по первое число выдал бы, и все больше – матом. Ну, так издалека-то не видно – как там отесано?

– Раз-два… Понесли-понесли…

Весь вечер Миша ходил напряженный: казалось, чувствовал кожей чужие злые взгляды, ждал ежесекундно – вот-вот нападут, вот-вот просвистит стрела, найдет – обязательно найдет! – жертву. Всех ведь не спрячешь, а напасть первым – на кого, где?

Подошел к парням у ограды, напомнил сквозь зубы:

– Не стоим, не стоим, двигаемся.

В движущуюся цель труднее попасть…

Ой весна, ой весна-красна…

Кто-то затянул песню, хорошо – не строевую, не советскую – ну, о том были предупреждены.

Были-то были, так ведь парни-то молодые – по четырнадцать-шестнадцать лет всего. Ну, некоторым только – семнадцать. По здешним меркам – взрослые, а ТАМ, в будущем, – подростки голимые, никто им никакого важного дела на доверил бы!

К ночи пошел дождь, именно дождь, а не ливень – такой вот, скорее осенний даже, пусть и не холодный – теплый. Обложили небо плотные серые тучи, ветер утих, ясно стало – дождик этот надолго, уж точно – до утра. Если нападать, то…

– Приготовиться! – шепотом, по цепочке, передали приказ. Отроки напряглись – и сотник это почувствовал, тут же приказал: – Песни – продолжить.

Продолжили…

На Ивана, на Купалу, выходили девки в круг…

Смеркалось. Ожидание нападения превратилось в муку! Скорей бы… Ну, давайте же! Вот-вот… вот…

Когда совсем стемнело, Миша скомандовал отбой. Уже ясно стало – ночью никто не придет. Темно – собственной руки не видно. Враги, даже те же лешаки, – не кошки, в темноте не видят, прожекторов у них тоже нет, а факелами светить – себе дороже, это сразу – на стрелу.

Сейчас не пришли, значит, не ночью… значит, под утро явятся, лишь начнет светать.

– К утру всем быть наготове!

Уж конечно, выставили ночную стражу: у ручья, у оврага, со стороны леса… Там, где легче всего подобраться. В ночной дозор парни вызвались крепкие, опытные – Златомир, Велебуд, Вячко… Этих учить не надо – научены давно.

Тишина повисла над лесом. Лишь слышно было, как шумел дождь. Не отсырели бы тетивы – хоть и смазаны салом да конопляным маслом, вощеной бумагой промотаны, а все же…

Не спалось Михайле – ворочался у себя в шалаше, поглаживал самострел по ложу…

– Господин сотник, – кто-то подполз с докладом… Велебуд. – Там ветка шевельнулась… А ветра нет!

– Ты как заметил?

– Светает уже…

– Всех будить! Быть готовыми.

Казалось, напряжение достигло предела. Все ждали нападения… И все же оно случилось внезапно!

Светало. Дождь кончился, небо над дальним лесом заалело зарею. Скоро пора было «просыпаться», выходить – долгий сон выглядел бы весьма подозрительно.

Урядник Дарен высунулся из шалаша… И тут же отпрянул, едва не напоровшись на нож!

Да ведь и напоролся бы, кабы не кольчуга – острое лезвие скользнуло по железным кольцам!

– Тревога!

Тут же запел боевой рог!

Отроки выскочили наружу… Уже были готовы, уже не надо было никому ничего объяснять. Каждый точно знал, что делать.

Ермил, Велька, Ждан, а с ними – и Добровоя, – схватив арбалеты, повалились в траву, посылая стрелы во все, что движется. Ветер-то был слабый: значит, все, что движется, – враг!

Остальные взялись за мечи и рогатины. Это только кажется, что лешаки – местные ниндзя – непобедимые и голыми руками с любым ратником справятся. Не-ет! Не тут-то было!

– Готовсь! – укрывшись за большим серым камнем, командовал сам себе Ермил.

Приготовился, поднял арбалет… и всадил стрелу во внезапно вскинувшийся перед самым носом куст! Куст захрипел и тяжело завалился навзничь… Не куст, конечно же, – лешак!

А вот еще один! И еще… Эх, некогда перезарядить самострел… Нож! Мечи младшим отрокам еще не давали – тяжелы.

Приподнявшись, Ермил кинул нож… опять же, в метнувшийся рядом куст…

Не попал! Лешак оказался ловчее – яростью сверкнули глаза, просвистело лезвие… Да отрок того не дожидался, бросился, упал в траву… И почувствовал, как кто-то навалился на него сзади, ударил под лопатку ножом… Не рассчитывал на кольчугу! Хотя от острого и тонкого, как штык, ножа – кончара – никакая кольчуга не спасет… Но здесь-то нож был обычный…

Значит – по горлу…

Силясь вырваться, Ермил подставил руку… И вдруг почувствовал, как вражина резко обмяк… упал, повалился…

Кто-то его…

Добровоя! Камнем! Молодец…

– Воя!

– Бежим, поможем!

Сообразив, что внезапное нападение не удалось, лешаки уже больше не таились, нашлись у них и мечи, и рогатины, вот только ни кольчуг, ни шлемов не было, не говоря уже о щитах. А у младшей стражи – было!

Увидев несущегося на него бугая в посконной рубахе с лоскутками, сотник встал в боевую стойку: выставил вперед левую ногу, чуть наклонил тело, прикрылся круглым «нурманским» щитом почти что до подбородка, меч же отвел вверх и назад – поза, удобная для обороны и внезапной атаки.

В руках у врага оказалась рогатина – толстое короткое копье – на медведя. Куда хуже меча!

Хорошо, круглый щит почти не сковывал движения. От первого натиска Миша просто увернулся, повернулся боком, пропустив противника вперед… Жаль, последующий удар пришелся впустую – противник оказался ловок, несмотря на весь свой вес! Проскочив мимо, бугаинушка тут же повернулся и ударил рогатиной… Сотник подставил щит, чувствуя, как трещит крепкое дерево основы. Острие рогатины застряло в щите! Но копье – не стрела, его ведь можно и вытащить…

Только вот времени на это Мишаня врагу не дал. Хищное лезвие меча словно само собой сорвалось сверху и чуть наискось – в шею! Рубящий удар, короткий и очень сильный… Спасибо деду – научил! Срубленная с плеч голова, подскакивая, покатилась по кочкам, словно капустный вилок. Какое-то время она еще жила, вращала глазами… Или так просто казалось?

Из разрубленной шеи фонтаном хлынула кровь – сотники едва успел отпрыгнуть. Обезглавленное тело еще сделало по инерции пару-тройку шагов и упало… рухнуло прямо в кострище…

Михаил осмотрелся, подставив щит под пущенную стрелу…

Уже совсем рассвело, заголубело над головами небо. Уже можно было рассмотреть…

Врагов оказалось не так и много – всего-то с дюжину. Понятно – собрались, как обычно, напакостить да уйти. Не ожидали нарваться на воином… А вот вам!

– Бейте их, парни!

Бились, как и было приказано, без всяких «рыцарских» правил. Так и не на турнире! Пользуясь небольшим численным преимуществом, отроки младшей стражи нападали вдвоем на одного, метали рогатины, били из арбалетов… Тут главное было – не попасть в своих…

Бой очень быстро кончился. Всего-то и длился минут пять, много – десять. Поняв, что все здесь пошло как-то не так, часть лешаков просто сбежала, растворилась в лесу.

– Теперь уж их и не сыщешь, – сняв шлем, рыжий Велька пригладил непослушные вихры, выбившиеся из-под подшлемника… и вдруг удивленно вскрикнул.

– Ой! Там… – он указал рукой за ручей.

Миша обернулся… и сердце его екнуло.

За ручьем, на пригорке, стояла кованая рать! Сверкали островерхие, с личинами-забралами, шлемы. Серебрились кольчуги, длинные, усиленные стальными пластинами. Алели большие «ромейские» щиты, злобно дрожали наконечники опущенных для атаки копий. Хищно покачивались секиры, золотом отсвечивали рукояти мечей.

– Две дюжины… – пересчитав врагов, прошептал Велька. – Две с половиной…

Кованая рать! Это вам не лешаки, это народ серьезный. Но… откуда они здесь?

Чьи? Зачем явились?

Сражаться с ними? Хм… исход боя известен заранее.

Глава 3

Погорынье, июль 1128 г.

В схватке с лешаками младшая стража потеряла двух ратников: Трофима с Дареном – убитыми и еще был серьезно ранен охотник Ратко. Нехорошо – в грудь, пока кровь удалось остановить, а уж как там дальше… Впрочем, никакого такого «дальше» уже могло и не быть…

На заливном лугу, за ручьем, вдруг сверкнули кольчуги и шлемы «кованой рати», красным огнем вспыхнули щиты.

Однако – откуда? и кто?

Враги… Кто ж еще-то?

Послышалась команда:

– Вперед!

Опустились копья. Хищно сверкнули мечи…

В намерениях чужаков больше не оставалось сомнений – перейдут ручей, сомнут, перебьют…

Тут нужно было решать быстро, вот прямо сейчас!

Сотник сглотнул слюну:

– Отря-ад… слушай мою команду… Ермил, Велимудр. Берите охотника, и – в буреломы. Архип – ты тоже. Старшим!

– Есть!

– Воя и Вячеслав – туда же. Будете прикрывать отход.

Молча кивнув, Добровоя и Вячко – один из лучших стрелков – ринулись в чащу следом за Ермилом и Велькой, тащившими раненого Ратко на плаще сотника – уж какой на глаза попался. Передвигались парни шустро – да и Ратко-охотник маленьким был и щуплым, весил мало.

– Ничего, Ратко! К Юльке отнесем – выживешь, – утешал на бегу рыжий.

– Выживу, – охотник усмехнулся, превозмогая боль. – Коли уйдем… Там тропка есть, я знаю. Покажу…

Всех остальных сотник повел за собою в овраг. Да и кто там оставался-то? Златомир, Велебуд, Ждан… Все ратники опытные, не первогодки… Однако прямого удара кованой рати не выдержат – слишком уж их мало.

– Упали все! – на бегу, бросил парням Михайла. И, показывая пример, сам первым бросился в траву…

– За-ря-жай!

Сдернул с плеча самострел, взвел тетиву, наложил стальную стрелу-болт – умели это и лежа, тренировались не зря!

– Товсь… Цель видим?

– Так точно!

– По первой шеренге… Прицельно… Пли!

Неслышно пронеслись стрелы… Схватившись за грудь, враги тяжело повалились в воду, да так там и остались, не встали больше. Три стрелы – три цели – три трупа. Недаром учились, чего ж… Да и кольчуга с такого расстояния от арбалетной стрелы не спасет.

– Меняем позицию… перекатом… заря-жай… Целься…

Вражины замешкались… Кто ими командовал, было не определить – командир не стоял отдельно, не выделялся… Но был, точно! И все команды исполнялись четко.

Оп! И чужаки отошли от ручья… И пошли снова, перегруппировавшись в колонну по трое, выставив перед собой большие миндалевидные щиты, именовавшиеся на Руси ромейскими.

– Пли!

На этот раз результат стрельбы оказался куда хуже. Стрелы, конечно, щиты пробили… но и почти совсем потеряли при этом всю свою боевую силу. Да и кольчуги оказались усилены стальными пластинками. А еще – шлемы, стальные маски-забрала с чеканными хищными мордами – «личинами». Попробуй таких на стрелу возьми!

Нет, вот один схватился за предплечье…

– По-пластунски… к оврагу… – оценив ситуацию, негромко скомандовал сотник. – Марш!

И ползать в младшей страже тренировались изрядно. К примеру, наставник Прокоп так и вообще любил загнать первогодков в самую грязищу, особливо – в дождик… Вчера как раз дождь и прошел, а сегодня – гляньте-ка! – солнышко. Хороший денек зачинался, вёдряный. С утра уже начинало парить, с росной травы вставал-поднимался туман, правда, не очень-то густой нынче.

Оказавшись в овраге, сотник и его люди живенько выбрали удобные для стрельбы места. Зарядили арбалеты, устроились – ждали команды.

Между тем кованая рать уже подходила к воротам. Выстроившись в две рассыпные шеренги, воины шли медленно, прятались за щитами… Позади всех появились лучники… вспыхнули, запылали стрелы, зажглись огнем! Полетели, впиваясь в ограду, в недавние постройки, в улья…

Рать замерла, ощетинилась копьями…

– Вот ведь гады, – выбирая цель, выругался Миша. – Теперь пожгут здесь все. Не поторопились ли? А как же добра пограбить?

О чужом-то добре, видно, вражины и вспомнили – словно их старшой подслушал Мишины мысли. Видно было, как из строя вылилась, словно капля, ватажка с полдюжины человек. Штурмовая группа, ага. Вот и бросились прямо в ворота…

– Внимание… По лучникам… целься… Пли!

Выпущенные стрелы на этот раз нашли цель! Хоть и прятались лучники за щитами, а все ж не убереглись – высунулись, стрелять-то надо было…

Из-за ограды послышался крик – как видно, враги просекли, что птички уже улетели! Первая шеренга тут же втянулась в ворота… Прочие остались прикрывать. Что и говорить – действовали грамотно. Только вот грабить в недавно выстроенной усадьбе было совсем нечего! Но пока это раскусят, поймут…

– Уходим, – закинув самострел за спину, отрывисто скомандовал Михаил.

Пригнувшись, ватажка побежала по дну оврага к буреломам, к лесу… Нужно было нагнать своих. Жаль, пришлось бросить щиты – в лесу-то от них одна морока.

– Может, засаду? – нагнав сотника, высказал мысль Ждан.

Михайла лишь хмыкнул:

– К чему? В буреломы они не пойдут – тяжелы, да и мест, скорее всего, не знают. А вот лешаков опасаться надо. Так что повнимательней, парни.

Начет лешаков сотник оказался прав: когда догнали своих, у тех оказались потери. Убили белокурого красавца Велебуда, разбившего не одно девичье сердце. Нет теперь Велебуда – не одна девчонка всплакнет…

Просто кто-то метнул из чащи нож – да угодил парню в горло! А кто метнул, откуда точно? Бог весть… Ну, лешаки, ясно. Не повезло Велебуду, не повезло.

– На руках у меня и умер. Быстро, – скупо пояснила Добровоя. – Тело мы в буреломах спрятали… Так ведь зверье-то – сожрет. Похоронить бы по-христиански… Да понимаю – некогда.

– Правильно понимаешь, – вглядываясь в заросли, Михайла поднял настороженный самострел и пустил стрелу в малинник… что-то ему там не понравилось. Может – зря?

– Ничего, молебен по ним проведем. И обязательно вернемся – похороним, уж что останется. Иначе-то как?

– Думаю, можно и раньше вернуться, – Добровоя упрямо сжала губы. – Вряд ли эти, кованые, за нами погоняться. Лешаки разве что… Так и тех немного осталось.

– Я тут такие места знаю – ни один лешак не найдет, – усмехнулся на плаще Ратко.

Наскоро перевязанный, он все же почувствовал себя лучше и даже порывался встать, однако наткнулся на непреклонный взгляд командира.

– Рано тебе вставать. А дорогу и с плаща покажешь. Так… Архип – ты и еще двое здесь останьтесь. На всякий случай.

– Слушаюсь, господин сотник! – сверкнув кольчугой, Архип выпятил молодецкую грудь. – Ждан, Златомире – со мной.

Оставив засаду, сотник повел людей, руководствуясь указаниями Ратко. Раненый охотник прекрасно ориентировался в здешней, казавшейся такой непроходимой чаще.

– Здесь вот, за ракитой – налево, ага… Видите, тропка… Кабаны ходили, на водопой… Так, стойте все!

Ратко резко повысил голос, и все удивленно переглянулись – чего это он раскомандовался?

Один Миша знал – с чего. Прищурился одобрительно:

– Я так полагаю, где дичь – там и охотники.

– Верно! – тут же закивал раненый. – Тут и самострелы настороженные, и ловушки могут быть. Я-то их знаю… А вот те, что в засаде… Надо потом за ним сходить.

– Велька, Ермил… – сотник соображал быстро. – Все ловушки запоминайте. Вам потом за парнями идти.

– Да как же мы их запомним-то? – удивленно переспросил Велимудр. – Коли кругом ничего не видать!

– Так на то у нас и охотник! Верно, Ратко? Дай Бог здоровья бы…

– Благодарствую, господин сотник… Тут на пути сосенка должна быть приметная…

– А! Вижу, вижу – с двумя верхушками, – приметную сосенку первым узрел Велимудр.

– Так ее обойдите не по тропе… Там самострел на оленя налажен! Добрый такой самострел…

– И олень, я смотрю, – добрый…

Сделав пару шагов, идущая впереди Добровоя наткнулась на пораженное стрелою тело в рубахе с нашитыми бурыми ленточками и с капюшоном…

– Лешак! – любопытствуя, наклонилась девушка. – А мертвяк-то – свежий! Вот прям только что…

– Тихо всем! – сотник настороженно повел арбалетом. – И впрямь – свежий… Мог бы нас поджидать. И не факт, что других нет…

Все присели, выставив самострелы и в любую секунду готовые к атаке врагов… Затихли, слушали тишину, прерываемую лишь птичьими трелями да долбением дятла.

– Спокойно все, – приподнявшись на локте, заверил Ратко. – Если был кто – дичь бы его почуяла. Лешаки – они тоже люди, не черти. Самострел бы заново насторожить… А, господин сотник?

– Вячеслав! – Миша скосил глаза.

– В един миг, господине. Где самострел, Ратко?

– Старый пень видишь? Стрелу мою возьми… вот…

Зарядив охотничий самострел, ратники дошли до болота и, руководствуясь указаниями охотника, ступили на шаткую гать.

– В старые времена тут волхвы были, – вполголоса пояснил раненый. – Там небольшой такой островок, а кругом – дрягва. Зимой-то не всегда пройдешь, а уж летом… Ой, не спеши, дева. Не торопись!

– Да я и не тороплюсь, – Добровоя с сомнением глянула на качающийся шаткий настил из гниловатых, позеленевших от времени бревнышек. – Ой, сомневаюсь я…

Охотник вдруг рассмеялся, показав редкие зубы:

– А ты? дева, не сомневайся – иди. Только упаси тебя боже по гати ступать. Левей на три шага бери – и все хорошо будет.

– Как это? – снова усомнилась девчонка. – Прямо по дрягве идти?

– Прямо по дрягве. Ну, коли сомнительно – можешь слегу взять.

«После споем с тобой, Лизавета», – неожиданно вспомнилось Михаилу. Вот выполним приказ и споем.

Утонувшая вот в таком же точно болоте Лиза Бричкина из бессмертного фильма «А зори здесь тихие»…

Черт! И вспомнится же! Тем более – в такой вот момент.

– Так что, идем, господине? – не решаясь ступить прямо в трясину, Воя все же обернулась, вопросительно глядя на сотника.

Тот махнул рукою:

– Идем… Вячеслав! Здесь, у гати, останься. Схоронись за деревьями – мало ли? Как на остров идти – запомнил?

Юноша молча кивнул, снял с плеча самострел… и сгинул! Пропал, как и не было, спрятался за деревьями, не хуже всяких там лешаков. А что? Почему хуже-то? Наставники младшей стражи свой хлеб ели не зря!

По болоту шли минут сорок, по самой дрягве, лишь поглядывая в сторону гати.

– Волхвы так устроили, – пояснил Ратко. – Чтоб чужаки не прошли и дружинники княжьи. На острове-то волхвы требы свои и творили. Себя рекли – Даждьбожьи внуки. И сильны были, и боялась их вся округа.

– А потом куда они делись? – рыжий Велька пригладил вихры. – Раз такие сильные.

– Кто к богам ушел… а кого и убили. – Охотник повел плечом. – Давно это было, за сотню лет еще. Старики говорили – в те времена и примучили волхвов черторыйские князья. Они ведь в ту пору куда главней туровских были. Одначе прокляли их волхвы, успели. С тех пор где Черторыйск? А где Туров? Кто кому подчиняется? Кто кого главнее?

Идущая впереди Добровоя вдруг обернулась и фыркнула:

– Ну, ясен пень – Туров!

– Вот! – раненый поднял вверх указательный палец. – А мог бы – и Черторыйск. Коли б не волхвы. Даждьбожьи внуки. Говорят, проклятье их и по сю пору на черторыйцах живет.

– Ну уж, – Добровоя все же вела себя как истинная христианка, воспитанная еще отцом Михаилом, в честь которого – и Михайлов городок. – Скажешь тоже – волхвы. У нас и свои волхвы есть… Вон, хоть Нинея… или Настена-лекарка… Да та же Юлия! Скажете, не волхвица? Ой…

Девчонка вдруг осеклась, глянув на Михайлу. Тот шел позади всех, прикрывая отряд от возможной атаки. Если не справится оставленный в засаде Вячко.

Отношения сотника и Юльки-лекарки тайны ни для кого в Ратном не составляли. Все думали-гадали – даже заключали пари: станет ли Юлька женой Михаила Лисовина, нареченной боярышней, или все же останется лекаркой и волхвою? И тут было одно из двух, все знали – совместить и то и другое никак не выйдет.

Миша, впрочем, не обратил никакого внимания на слова Добровои. Как раз задумался о Даждьбоге и о его жрецах – «внуках». Как говорила когда-то та же Нинея Всеславовна, Велесова жрица: Даждьбог, Хорс и Ярило – три сына Свароговых, которые солнце по небу водят, но каждый в свое время. Хорс – от зимнего солнцеворота до весеннего равноденствия, Ярила – от весеннего равноденствия до летнего солнцеворота, а Даждьбог – от летнего солнцеворота до осеннего равноденствия. Как раз вот сейчас! Даждьбог, Сварожич, бог солнечного дня и податель благ. Каких благ, кому и за что – про то разное говорили. Священники – одно, а та же Нинея – совсем-совсем другое. Солнечные лучи – стрелы Даждьбога. А его внуками называли не только волхвов, но и князей, праправнуков Владимира Красное Солнышко, Владимира Святого.

– А вот вам и остров! – раненый вдруг указал на маячившие впереди заросли. Заросли вполне себе серьезные – не какие-нибудь чахлые болотные кусточки, а могучие дубы, грабы, рвущиеся к солнцу липы.

– Вот это лес! – Рыжий Велька восхищенно прищелкнул языком.

– Так ты, друже Ратко, говоришь – чужим сюда ходу нет? – задумчиво уточнил сотник.

– Нет, господине. Даже если б и очень захотели. Сам видел – до дрягвы и самострелы, и ямы, а уж про гать и молчу.

Охотник говорил искренне, со всей убежденностью, даже перекрестился и поклялся Христом… и Сварожичами. Ну, чтоб клятва оказалась более действенна. Один бог – хорошо, а много – лучше. Так многие делали… и не только в те незатейливые времена.

– Тут вот липы, дубрава… А дальше что? – вглядываясь в лес, поинтересовалась Добровоя.

– Дальше снова болото… ну и камни.

– Что еще за камни? – сотник напрягся – что-то не очень-то понравилось ему выражение лица раненого. Тот словно бы не хотел говорить. Немного рассказал об островке… а еще что-нибудь интересное?

– Камни как камни. Старые, – неохотно пояснил Ратко. – Капище тут было в стародавние времена.

– Даждьбога капище? – Войша с любопытством рассматривала приближающийся остров.

– Его… – буркнул раненый. – А может, еще и иных чьих… Знаешь, мы, охотники, туда не заходим. К камням этим чертовым – была нужда. Если приспичит, в дубраве переночуем. Там и ключи бьют, да рядом, в камышах, уток полным-полно.

– А, так вы сюда за утками… – догадался Велька. – Ой! Что-то тут и дна…

Отрок едва было не выпустил плащ, да вовремя удержался, застыл в опасной дрягве!

– Вправо, вправо уходи! Дальше еще! Еще дальше… – охотник закричал, спохватившись. – Вот так, да… Забыл ведь сказать, заговорился – у самого островка от гати резко направо надо. Так от чужих сделали.

– Туда? – несмело оглянулся рыжий.

Раненый усмехнулся:

– Туда, туда. Шагай смело!

Сделав шаг, другой, Велимудр сразу же почувствовал себя гораздо уверенней – по крайней мере, почва из-под ног не уходила. Вернее сказать, не почва, а все та же трясина, дрягва.

Ратники расположились на отдых на уютной опушке, у самого края болота. Опушка оказалась вполне обустроенной – березовые туеса возле бьющего ключа, повешенные на ветке старой березы, обложенное камнями кострище. Даже шалашик и тот отыскался, правда, если б Ратко не показал, навряд ли б его углядели, слишком уж неприметен, невысок. Да и травища кругом – в пояс. Цветы еще – лютики, купавницы, кашка…

– Славно-то как! – выбравшись на берег, Добровоя обернулась и развела в сторону руки. – Так бы сейчас в траву и повалилась.

– Так вались! – осматриваясь, добродушно расхохотался сотник. – Можешь даже одежку сбросить да позагорать. Мы смотреть не станем.

– Ой, господин сотник… скажете тоже…

Девушка заметно сконфузилась – выходит, не такая уж и была оторва. Вся ее грубость – напускная, оборонительная… а что еще остается, коли не красавица, мягко сказать?

Все же по лужайке Добровоя прошлась, нарвала травы – лечить раненого.

– Отвар бы сварить, господине.

– Отвар… Да и перекусить бы оно неплохо, – Миша задумчиво почесал бородку. – Костерок небольшой разведем – деревья тут высокие, дымок не так и заметен. Ну, а заметят – милости просим в трясину! Ратко, друже, тут, кроме уток, еще какая-то дичь есть?

– Перепелов полно, господин сотник. И всякой другой птицы.

– Парни! Слыхали? А ну-ка…

Отроков уговаривать нужды не было. Переглянулись, усмехнулись, прихватили самострелы да деревянные охотничьи стрелы. Вернулись минут через двадцать – не только с перепелами, но и с дюжиной пестрых перепелиных яиц.

Тут же сварганили костерок, в шалаше отыскался и котел, и деревянные ложки, и даже берестяная коробочка с солью – богатство великое, если что.

Михаил усмехнулся:

– Запасливый народ – охотники. Вон, как себя балуют – солью.

– С зимы осталось, – кривясь от боли, пояснил Ратко. Добровоя как раз меняла пропитанную отваром повязку. – Зимой тут от волков – самое место! Мало ли вдруг… сюда не пройдут – дрягва-то и зимой не вся промерзает.

Перекусив, послали ребят обратно – привести оставленных в засаде парней. Отдавая приказ, Михайла даже не уточнил – помнят ли отроки все опасные места, не забыли ли дорогу… Сотник прекрасно знал – спрашивать об этом не имелось никакой надобности. Знали все парни, помнили. Иначе и быть не могло! И не только потому, что оба – из младшей стражи. Чтоб средневековый человек да вдруг забыл дорогу, по которой только что шел?! Да вы белены объелись?

Проводив отроков, они остались втроем – Михаил, Добровоя и раненый Ратко, уже устроенный в тени, под деревьями.

Затушив костер, девушка уселась в траве, вытянув ноги и задумчиво глядя перед собой.

– Поспи, – зевнув, предложил сотник.

Он не предлагал осмотреть остров – знал, если б что-то было не так, мальчишки заметили бы, донесли бы…

– Не хочу я спать. Выспалась, – Добровоя тряхнула головой и поднялась на ноги. – Можно, господине, посмотреть на те камни? Ну, про которые Ратко…

– Никак на капище языческое взглянуть захотелось? – с притворной суровостью глянул на девушку сотник. – А помолиться не захотелось? Нет?

– Ну-у… Раз нельзя…

Девчонка всерьез растерялась, побледнела, бедная, и не знала, куда деть руки. Стояла на ветру, простоволосая плоская нескладуха. Мише даже жалко ее стало. В конце-то концов, не всем же писаными красотками быть! Зато она много чего умеет – вон как ногами машет, Брюс Ли обзавидуется! К тому ж и умница – не отнимешь.

– Все ты правильно сказала – капище осмотреть нужно, – Михайла понизил голос. – Я тоже о том думал. Надо! Только вот – подождать парней. Придут – потом и осмотрим. Ну? Что хмуришься?

– Пока они, господине, придут, темнеть начнет. И что мы там насмотрим? А вдруг в камнях прячется кто?

А вот девчонка была права! Вообще надо, надо бы… Хотя бы одним глазком пока глянуть.

Иногда – очень-очень нечасто – та, вторая Мишина ипостась, средневековая, все же брала верх, проявляясь лишь на глубинном уровне, в привычках и смутных сомнениях. А также – в неумеренном любопытстве, более приставшем шестнадцатилетнему подростку, нежели солидному, уже много чего повидавшему в своей непростой жизни мужу, Михаилу Андреевичу Ратникову. Между прочим – депутату, вот так!

Некстати вдруг вспомнилось бессмертное: «Же не манж па сис жур! Пода-айте бывшему депутату Государственной думы…» Вспомнив, Михайла не выдержал – расхохотался. Добровою тут же бросило в краску:

– Опять я что-то не так сделала, господин сотник?

– Все так! – встав, сотник протянул девушке руку. – Идем, Войша-душа. Глянем! Минут за двадцать успеем. Сюда уж точно за это время никто не явится… Да! А куда идти-то – знаешь?

– Знаю – по берегу. Я Ратко спрашивала.

– По берегу так по берегу, – хмыкнув, молодой человек решительно зашагал по траве. Даже песню вполголоса затянул: – По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…

– Чтобы с бою взять Приморье – белой армии оплот! – треснувшим дискантом потянула дева. Ой! Лучше бы не подтягивала! Коли уж слуха нет… Так ведь и Мише тоже медведь на ухо наступил, если честно.

Капище открылось неожиданно – вот только что была целая стена деревьев, непроходимая чаща, и сразу за ним вдруг – камни! Большие серые камни, мегалиты, стоявшие полукругом вокруг старого дуба. Откуда они здесь, кто и зачем их принес? Язычники… Поклонники Даждьбога. В стародавние времена…

Над дубом кружили-каркали вороны…

– Стоунхендж! – непроизвольно вырвалось у Михаила.

И действительно, было очень похоже. Правда, камни поменьше, зато дуб – толстый, с раскидистыми ветвями и густою листвой, среди которой…

Сотник тряхнул головой, словно прогонял наваждение, и искоса посмотрел на Добровою:

– Там… мне не кажется?

– На ветках кто-то висит… – округлив глаза от ужаса, негромко промолвила дева. – Тела… Похоже, что нагие…

– Пойдем-ка поближе. Взглянем.

Поближе стало еще ужаснее… И как-то… противно, что ли. На ветвях старого дуба, на высоте примерно три человеческих роста от земли, в строгом порядке были развешены трупы. Женские. Обезглавленные. Нагие. Из распоротых животов свисали кроваво-сизые кишки, уже изрядно поеденные вороньем…

– Жертвы… – Войша осенила себя крестным знамением. – Это все язычники, волхвы… Знаю, они есть, много. Но вот про такое я никогда не слышала. Чтоб вот так… на ветках…

Потревоженное воронье, недовольно каркая, закружило над дубом. Порыв ветра принес запах тлена и смерти…

– Интересно, давно они тут? – снова перекрестилась девушка.

Сотник дернул шеей:

– Да уж точно не с давних времен. Свежие! Навскидку дня три – неделя, вряд ли больше. Иначе б давно расклевали все.

– Их бы похоронить… по-человечески, по-христиански… – Добровоя вдруг зажала рот ладонью и побежала к кустам, склонилась, извергая из себя остатки пищи и желчь.

Вырвало… Что ж, было с чего. Мишу вон тоже немного мутило, хоть и привычный к смертям человек, воин.

– Ой! Тут кувшины какие-то… Горшки… – Войша указала на кусты, росшие вокруг толстенного ствола дуба. Сред кустов виднелись кувшины… нет, скорее – корчаги, довольно большие горшки с широким горлом, в каких хранили муку, сушеный горох и все такое прочее. Горшки были плотно закрыты такими же глиняными крышками.

– Там что-то есть, господин… – заглянув в первую попавшуюся корчагу, девушка тут же скривилась и отпрянула. – Фу! Ну и запах. Гниет что-то, ага…

– Не смотри. Лучше поищи какую-нибудь палку.

Сотник уже догадался, что было в этих поганых сосудах… и оттого стало еще омерзительней!

Догадка его подтвердилась сразу же, как только Войша принесла хворостину. Откинув крышку, Михайла пошуровал в горшке… вытащил что-то тухло-кровавое…

– Печень…

Самого едва не вырвало – еле сдержался, не хотел показывать свою слабость. Ни к чему это, подчиненные всегда должны видеть начальника бодрым и уверенным в своей правоте.

Миша специально вспомнил один из постулатов теории управления – чтоб успокоиться, отрешиться на миг от всего. Он не был хирургом или мясником… Но печень узнал – видел. Все корчаги были наполнены гниющими внутренностями развешанных на дубе жертв!

– Это сделали не люди, нет… – несколько придя в себя, прошептала Воя. – Это оборотни! Вурдалаки. Надо их найти и… осиновым колом!

Сотник покачал головой: надо же, здесь знают про оборотней и осиновые колья… Так, может, и правда – оборотень! Или – оборотни… С этой языческой мистикой все может быть, чем черт не шутит, когда Бог спит.

А может быть, и не оборотни! Следы надо искать… пока не затоптали. И хорошо бы все записать, чтоб потом – на досуге – обдумать.

– Войша! Давай, беги к раненому – проведай, как он. Там береза – коры нарежешь на грамотцы, и сюда. Да, хорошо бы что-нибудь острое найти… гвоздь или…

– Так писало же есть, господине! – неожиданно улыбнулась девчонка.

Вот уж и впрямь – неожиданно…

– Писало? У тебя?

Дева повела плечом:

– Раз на мне пояс – так на нем много чего есть.

Ну да, а как же! Карманов в эти времена не было, все носили в котомках, в поясных сумках – калитах или «кошках» – или вот – самое простое – привешивали к поясу, чтобы нужные вещи всегда были бы под рукой. А что? Удобно…

Правда, Михайла к такому удобству как-то не очень-то привык и приказал пришить карманы к верхней рубахе и к теплому кафтану, что носил по осени и зимой. Идея эта, в отличие от многих прочих, у местных жителей понимания не нашла. Что поделать – сила привычки. Да и вещи-то все были массивные, для карманов – большие. Всякие там ложки и прочее…

На кожаном поясе Добровои тоже висело много всего. Раньше-то Миша не особо приглядывался, а теперь вот заметил, разглядел, кроме серебряных оберегов-подвесок, еще и писало, и узорчатый гребень, и какой-то затейливый, средних размеров, ключ. Наверное, от личного сундука или от какого-нибудь амбара. Добровоя – девчонка не бедная, скорей, так сказать, из кулацкой семьи.

Девушка вернулась быстро, принесла аккуратно нарезанную бересту…

– Вот… А с Ратко все хорошо. Выспался, за костром следит. Я велела ждать наших.

Глаза Добровои уже не казались бесцветными, как у снулой рыбы, о нет – сияли жемчугом, придавая лицу выражение какого-то восторженного и самого искреннего интереса.

Быстро она оправилась… Впрочем, средневековые люди привычны к смерти. Слишком уж она частая гостья в эти суровые времена. Если не голод, так мор, не мор, так набег вражеский, и это еще не считая всякого рода стихийных бедствий. Да что там бедствия – даже обычная гроза чревата пожаром и гибелью.

– Что ж, бери писало, грамоту, вон, на пне разложи… Устроилась? Удобно?

– Ну, ясен пе… Ой! Удобно, господин сотник.

– Ну, пиши тогда… что диктовать буду.

– Сокращать можно?

– Ну да. Иначе как же ты за мною успеешь-то? Да… ты умеешь сокращать-то? Поймем потом?

– Да ясен же пе… Конечно умею, господин сотник. Раз уж грамотна.

Девушка фыркнула и приготовила писало…

Миша не зря спросил про сокращения. До изобретения скорописи еще оставалось несколько веков, да и то, скоропись – это гусиным пером… даже не по дорогому пергаменту – по бумаге. По березовой-то коре заостренной железной палочкой-писалом не больно-то быстро попишешь и затейливые кренделя не выведешь. Как ни пиши, а все буквицы выходят угловатыми, четкими. А вот сокращать слова – сам бог велел. Правда, потом вполне могло так случиться, что только тот, кто писал, и мог разобрать, что накарябал! Гласные вообще игнорировались напрочь, так что слово «береста» писали «брст» или «брт», а «серебряное» спокойно могли сократить до «ср». При этом сверху, над словом, ставили особую черточку – титло. Если такое титло стояло над одной буквой, то буквица означала цифру. «А» – «Аз» – «1», «Б» – «Буки» – «2» и так далее.

– Ну, начнем, помолясь… Пиши – осмотр производится в солнечную погоду, при естественном освещении, начат в… Сейчас примерно около пяти пополудни… Пиши – в семнадцать часов…

Как составлять протокол осмотра места происшествия, Михаил знал. В старой своей, ТОЙ, жизни приходилось понятым быть. Да что там понятым, у самого в кабинете два раза обыски проводили по облыжному обвинению!

Вспомнив про обыски, молодой человек усмехнулся:

– Ну, сэр Майкл, хватит рефлексировать. Давай-ка, соберись и действуй.

– Что, господине?

– Пиши – дуб, диаметром ствола у основания… хм… в семь обхватов, расположен в полста шагах к востоку от края болота. Вокруг дуба, среди кустов… Что за кусты, Войша?

– Барбарис, кажется. И еще – можжевельник.

– Вот так и отметь… Среди кустов располагаются керамические кувшины типа корчага, размерами… три локтя в высоту и полтора локтя – диаметром. Расстояния между кувшинами… два локтя. В кувшинах имеются… органические останки, подверженные гнилостным изменениям. На ветвях дуба, на расстоянии от земли… две с половиной косых сажени… друг от друга – по два аршина. Всего трупов – шесть.

Здесь Миша прекратил диктовку и, поплевав на руки, вмиг забрался на дуб, разогнав всех ворон. Подобрался, как мог, к повешенным, тщательно все осмотрел и быстро спустился обратно.

– Ну что, Войша-душа? Пиши далее… Все трупы обезглавлены и подвешены за ноги на льняных веревках. Животы распороты. Наружные половые органы сформированы по женскому типу. Предполагаемое время смерти… хм… от трех дней до недели. Возраст…

Обдумывая следующую фразу, сотник усмехнулся.

– Трупам на вид… от четырнадцати до шестнадцати лет.

Ну, пусть будет так. При составлении протоколов осмотра места происшествия как только не пишут! Как рассказывал Михаилу один знакомый следователь, этот протокол – единственный документ, составляемый до возбуждения уголовного дела. Его может и участковый написать, и опер… Вот и пишут – «жена трупа пояснила», «тело лежит головой на север, ногами к бане»…

– А где головы, интересно? – Добровоя все же не осталась пустым статистом – любопытничала, как и положено девушке.

– Головы где? – хмыкнув, переспросил сотник. – Думаю, там же, где и внутренности – в какой-нибудь из корчаг. Мы их сейчас осмотрим… Как положено – слева направо… Сколько корчаг? Шесть. По числу трупов. Тогда логичней было бы…

Ну да! Не обращая внимания на вонь и карканье слетевшихся со всей округи ворон, Миша внимательно осмотрел корчаги. Каждую, одну за другой. И обнаружил – в каждой – и кишки, и внутренности… и головы! Правда, с выколотыми глазами.

Сотник все же надеялся обнаружить хоть какие-то украшения. Лучше – височные кольца, у каждого племенного народа – разные. У местных, дреговичей, – в виде трех бусин, у радимичей – с семью лучами, а у северян – спиральками.

– Кто-то ведь их сюда привел… – отвлекаясь от «протокола», задумчиво молвила Добровоя. – Кто-то дорогу знает. Через болота, ага! Вдруг да еще явятся?

– Заметим издали, – Михайла успокоительно улыбнулся. – Ратко сказал – на остров одна дорога и есть. По гати… вернее, рядом с ней.

– Как бы вражины нас тут не заперли…

Умница! Хорошо мыслила дева – стратегически.

– Слова твои учтем… Да и не будем мы тут долго. Завтра дев похороним – уйдем. Пока же… следы посмотрим… Я первым пойду… А ты за мной – следом.

– А зачем – следом?

– Так, может, у меня глаз замылился… Да и вообще, каждый ведь по-разному смотрит.

– Ну, ясен пень.

Говоря про «замыленный глаз», сотник все же лукавил. Не в «глазе» было дело, а жизненном опыте средневекового человека. Они ведь смотрели на мир куда внимательнее, нежели современные люди, – ведь от этого часто зависела жизнь! Все видели, даже самую мелочь, все помнили – один раз увидят человека, могут припомнить и через год!

Добровоя и обнаружила следы крови – бурые подтеки на большом плоском камне.

– Похоже, здесь их и убивали, – покачав головой, Михаил глянул на девушку. – Ну? Что еще заметила?

– Еще следы… Ну, под дубом…

– Правильно. Я тоже заметил. Там стояли те, кто поднимал тела на веревках… так сказать, развешивали. Что о следах скажешь?

– О следах… – девушка ненадолго задумалась. – А то и скажу – что вижу, господин сотник. Трое их было… или четверо – иначе б больше травы намяли. О сапогах ничего почти не скажу – дождь прошел недавно. Но – сапоги, да, не поршни, – видно. Вон, носок на глине отпечатался.

– Половцы?

– Нет, на половецкие не похожи. У тех носок поострей будет.

– Четверо, говоришь…

– И еще двое у камня стояли – вон. Верно, волхвы. Язычники!

Слово «язычники» девушка произнесла с непритворным презрением, что было нехарактерно не только для этой эпохи, но и для последующих. Пережитки прежней веры сохранялись на Руси еще очень долго. Как и во многих странах Европы…

К вечеру явились бойцы. Первым – оставленный у самой гати Вячеслав-Вячко, в крещении – Юрий. Яркий блондин, карие глаза с поволокой. Один из лучших стрелков. Пришел сам – строго в соответствии с инструкциями. Уселся к костру – голодный. Жарил перепелов в глине – чтоб не ощипывать. Добровоя потчевала парня пестрыми вареными яйцами да украдкой вздыхала – бывают же красавцы на свете! Какой-то деве повезет… не ей, не Вое… Хотя – как сказать, повезет? Такой вот на многих девок заглядываться будет – что ему жена?

Примерно через час-полтора явились Велька и «команда» десятника Архипа, оставленная «на стороже». Успели до темноты. Ермил же сменил у болота Вячко.

– Как там? – осведомился сотник.

– Спокойно все, – Архип почесал бородку и пришурился. – Никого не видали… Однако по тропе хаживали людишки… Следы, трава, кусты смяты… Не так и давно – дня три-четыре…

– Что значит – хаживали? – насторожился Михайла. – Примерно сколько их было, в какую сторону шли?

Парни – Архип, Златомир, Ждан – переглянулись.

– Шли в обе стороны. И к болоту – и от него, обратно, – ответил за всех Архип – старший, десятник. – Судя по следам, по шагам, – примерно с дюжину. Мужчины и женщины… или отроки. Точней не сказать – дождь был недавно.

– Так… – сотник напряженно посмотрел на парней. – И откуда они могли прийти? И куда вернуться? К Горыни-реке?

– До Горыни пожалуй что неудобно, – задумался Архип. – А вот до Припяти-реки – в самый раз. Ежели вдоль ручья да по звериным тропам.

– Да, – раненый охотник внимательно вслушивался в беседу. – По звериным да охотничьим тропам – можно и к Припяти. С дюжину верст будет.

С дюжину верст. Всего-то! Припять… Вот откуда явились волхвы… с жертвами! Девок же они с собой привели. На ладье явились. Оставили корабль на реке, дальше пешком – к капищу. Сладили свое кровавое дело – и обратно к ладье. А там – поминай как звали! Явятся ли еще на болотный остров? Обязательно! Волхвы же… капище! Послать туда засаду? Далековато. Дюжину воинов накладно держать, даже полдюжины – накладно. Да и не лишние они в Ратном. Оставить же одного-двух – что толку? Если волхвы и объявятся – как сообщить? Нет, не успеть перекрыть дорогу, никак не успеть. Даже до ладьи не добраться – все ж не ближний свет.

Ладья… Так, может, и рать кованая по реке явилась? Самый простой путь… Хотя эти могли и на лошадях. Просто оставили коней где-то рядом… А может быть, это одни и те же люди – волхвы и кованая рать? Ну, тут только гадать остается. Маловато данных… пока маловато. Эх… комарья-то!

Вернувшимся рассказали все. И о капище. И о повешенных девах. Парни порывались было бежать глянуть, так стемнело уже, глаз выколи. Потому и решили обождать до утра, до рассвета. Погасив костер – мало ли кого привлечет, накличет! – улеглись в траву, уснули под трескучие трели сверчков и отдаленное кукованье. Вот послышался дятел… а вот – хлопанье крыльев и писк… А вот за болотом резко вскрикнула выпь. Два раза. То подавал условленный знак оставленный на сторо́жу Ермил. Два крика. Чужаков нет. Все спокойно. Если бы было три, то… То нужно было бы объявлять тревогу. Но трех не было… было два. Спокойно все… спокойно…

Утром стали хоронить дев. Подошли к капищу с рассветом. Росная трава намочила порты и обувь. Поднимаясь к светло-синему небу, на глазах таял белый ночной туман. Радостно приветствуя солнышко, в зарослях краснотала запели жаворонки.

– Ого!

Парни невольно вздрогнули, заметив висевшие на дубу трупы. Ну, правильно, одно дело рассказы, и совсем другое, когда вот так – воочию. Хоть и привычны к смерти, но тут…

Сменившийся с ночной стражи Ермил и Велька ловко забрались на дерево, перерезали веревки… Один за другим трупы упали в траву, как перезревшие груши.

Архип, Златомир, Вячко рыли могилы. Чуть в отдалении, у болота, земля оказалось мягкой – песок. Рыли подручными средствами – палками, ножами, руками… Управились за пару часов, упрели – солнышко выглянуло, уже стало жарко.

Одно за другим тела поднесли к могилам, положили… Выстроились напротив шеренгой. Страшно было – обезглавленные тела, с распоротыми животами…

– Сволочи эти волхвы, – угрюмо прошептал рыжий. – Гады!

Ермил лишь перекрестился:

– Господи Иисусе… Господин сотник, пора молитвы честь?

– Обождите… – Миша нагнулся к убитым. – Осмотрите внимательно всех. Что-нибудь скажете?

Ну и смрад же стоял, господи!

И все же, ратники – народ не брезгливый. Сказано осмотреть – осмотрели.

– Это рабыни, скорее всего… холопки-челядинки, – обернулся склонившийся над телами Ермил.

Сотник подошел к парню:

– Сие из чего следует?

– Из рук, господин сотник. Ладони-то заскорузлые, к работе привычные. Да и пятки натоптаны. Босиком девы хаживали, не в сафьяновых сапожках красовались.

– Кто-то за долги продал… или так… – вслух предположил Велька.

– Господин сотник! Взглянул бы…

Голос десятника Архипа изменился – стал как-то выше, более нервным, что ли…

– Что такое?

– Вон, на спине…

Спина мертвой девушки была вскрыта, словно кубышка отмычкой! Ну, не отмычкой, конечно, – мечом! Темнела запекшаяся кровь. Белели вывернутые наружу ребра…

– Красный орел, – тихо промолвил десятник. – Была такая казнь у нурманов. Жесткая казнь! Ударом меча вскрывают спину, вытаскивают ребра и легкие… Легкие, видно, вороны склевали… а ребра – вот. Боль – жуткая. Представляю, как она должна была кричать!

– И здесь вся спина исполосована! Но тут похоже – плетьми.

– И у этой – спина…

– И у той…

– А тут… не знаю как и сказать… Причинное место растерзано!

– И у этой тоже…

Господи… хорошо, Добровоя с Ратко осталась. Однако же это кем надо быть, чтобы учинить такое? Точно – оборотнем, вурдалаком. Нелюдем, да!

– Их не сразу в жертву… Сначала поиздевались. Вдоволь, ага…

– Бедные девы…

– Закапывайте! – сухо приказал сотник. – Корчаги – тоже в могилы. Уж не важно, где там чье…

Закопав дев, насыпали над могилами холмики, вырубили из тонких деревьев кресты. Встали вокруг, опустив головы… Ермил прочел молитву…

Миша не беседовал сам с собой – не тянуло. Пусто стало в душе, как тогда, в Царьграде, после смерти Варвары. Как она мучилась… как просила убить…

Но это – Варвара. А здесь – совершенно незнакомые девы, рабыни, которых специально купили и привели сюда, чтобы жестоко замучить и убить. Принести в жертву… Даждьбогу? Или кому-то еще, куда более кровавому?

– Господи Иисусе Христе, прими в Царствие Твое несчастные души…

Их надо найти и убить! Всех, кто это сделал. Кто бы они ни были. Найти обязательно – ибо такие уроды просто не должны жить.

К вечеру ратнинцы похоронили убитых. Тех, кто остался «на пасеке» и рядом, в лесах. Нет, не забыты Трофим, Дарен, Велебуд. Трое парней, ратников, подававших большие надежды.

Их погребли за оврагом, на лесной опушке, близ ельника. Срубили, поставили кресты. Земля пухом… Мы отомстим! Обязательно отомстим. И лешакам, и кованой рати…

Ни те, ни другие, кстати сказать, так и не объявились. Да и зачем? Лешаки, верно, уже поняли, что их тут ждали. Что же касается вражеских ратников, то пока Мише было как-то не очень понятно – зачем они вообще явились? Показать свою силу? Очень может быть! В эти времена такое практиковалось часто.

Ничего! Вернемся в Ратное, в Михайлов городок, – там решим. Там вышлем экспедицию, отборный отряд из младшей стражи. Лучших воинов, лучших стрелков. И не дюжину – больше, гораздо больше!

Раненый Ратко был еще слаб – отроки так и несли его на плаще, сменяя друг друга. Охотник показывал дорогу, он единственный ориентировался в здешних гиблых болотных местах. Впрочем, и без него бы не заплутали, вышли бы, куда надо, просто провозились бы дольше.

– Здесь недалеко заброшенная деревня, – указывал Ратко. – Там можно заночевать. Клочьево, хорошая деревня была… Ну, а потом сами знаете – ляхи, да пуще того – мор. Вот все и вымерли. Кого ляхи не успели убить. Но дома-то еще остались…

Дома… Одно название. Вросшие в землю бревенчатые полуземлянки, похожие на партизанские блиндажи времен Великой Отечественной! Пяток таких «домов» уже заросли густыми кустами смородины и малины. Не сразу и заметишь – холмики какие-то кругом.

– Пять домов, – осматриваясь на околице, покачал головой Ермил. – Большая деревня была. Жаль, сгинула.

– Дак как и наша, – рыжий Велька грустно усмехнулся, пригладив выбившиеся из-под подшлемника вихры. – В Нинеиной-то веси тоже многонько людей жило… До мора!

– Да, если б не мор…

Да уж, от мора, от эпидемий и всякой заразной болезни спасения не было. Если появлялся кто-то зараженный – в городе на ярмарке хворь подцепил или еще где, – то заболевали все. И почти все умирали. Спасало лишь то, что деревенские жители выбирались куда-то очень и очень редко, один-два раза за всю свою жизнь. Так и где им бывать-то? Если они не воины, не купцы, не паломники? Вот на одном месте всю жизнь и сидели, куда еще-то крестьянину податься? И самое главное – зачем? Ясно ж, что незачем.

Чужих боялись, убивали даже – опять же, из-за опасения мора. Да что там мор, эпидемии, любая простудная болезнь – уже смертельно опасна. Обострившийся бронхит или – уж тем более – пневмония…

Спасения нет! Травки да варенья хороши, когда есть еще антибиотики. Да надо еще знать – какие именно травки. Юлька-лекарка – знала. Как и матушка ее, Настена…

Ночевать решили в самых неприметных домишках. Один располагался у самой околицы, с краю. Прохудившаяся, крытая сгнившей соломою крыша никого не пугала – дождя вроде не ожидалось, да и всего-то одну ночь ночевать.

Вторая изба выглядела побогаче, поосновательнее. Да, сложенный из обмазанных глиной камней очаг, а не печь, зато крытая дранкою крыша! И в маленьких подслеповатых оконцах – слюда, а не бычий пузырь!

– Чего ж не прибрали слюду-то? – спускаясь в заброшенное жилище, подивился сотник. – Вещь-то ценная.

– Мора боятся, – философски заметил охотник. – Да и кому тут бродить-то? Только таким, как я. Раз-два и обчелся. Иное дело в прежние времена, до того проклятого мора…

Круглый очаг, открывавшаяся вовнутрь дверь, широкие лавки вдоль стен, объемистый сундук, стол. На сундуке тоже можно было спать – да и спали. Старинный тип жилища… Даже не старинный – древний.

Усевшись на сундук, Миша хмыкнул и покачал головой:

– Спрашивается, почему бы нормальную избу не выстроить, не сложить печь?

– Да вы ж не знаете деревенских, господине! – усмехнулась Добровоя. Она сама решила, где ночевать – сотник не стал неволить. – Не из большого села, как Ратное. Из таких вот деревень, Богом и людьми забытых. Здесь все надо как в старину. По старине жить – правильно. Вот в таких вот норах. А поставить избу… Скажут – умнее всех быть хочешь? Да еще сожгут. Обязательно сожгут, такой уж этот деревенский народец.

– Господин сотник! – заглянул в дверь взволнованный Велька. – Там это… нашли!

Все обернулись разом.

– Да что нашли-то? – переспросил сотник. – Говори толком!

– Так я и говорю… Ну, в соседней избе… мы проверили… Сухари нашли, дичь… Недавно ночевал кто-то!

– Ну, поглядим…

И правда, в соседнем доме – такой же полуземлянке – обнаружились следы пребывания нескольких человек. Остатки сухарей уже растащили мыши, а вот обглоданные мелкие косточки никто пока не тронул…

– Утка, – пояснил Златомир. – Вон, во дворе – перья. Там и ощипывали.

– Вот еще что нашли, господин сотник, – смуглоликий Ермил протянул… бурую ленточку. Видать, за занозистый косяк зацепилась или так, порвалась.

– Лешаки! – Михайла покусал губу. – Ну да, здесь они и ночевали. Не худо бы сторо́жу сюда отправить. Но прежде – земли Журавля навестить. Чувствую, после того как боярин сгинул, черт-те что там творится!

Ночь прошла спокойно. Никто не напал, никто не шатался по лесу рядом, разве что пару раз волки повыли, да и то – далеко.

Предупредив, чтоб помалкивал о капище, раненого Ратко оставили дома, в Василькове, специально туда завернули. Раньше была деревня, а после недавнего мора уже можно считать выселки, хутор. Одна усадьба всего и осталась, правда – не бедная. В полуземлянках там только холопы жили да челядь, «люди» же занимали справную бревенчатую избу, целые хоромы с высоким крыльцом и многочисленными пристройками. Хозяин-«большак» Семен Василькович – старый, но еще вполне крепкий дед с седой бородищей лопатой – вообще-то уже не крестьянином мог бы считаться, а младшим боярином или, на западный манер, рыцарем. С землицы своей он кормился и – по зову воеводы – десяток ратников выставлял. Сам не пахал, не сеял – на то холопы имелись да закупы. Охотник Ратко приходился деду Семену племянником, и еще одна племянница имелась – внучатая, и то по тетке – Горислава, та самая, что вышла замуж за ладожского купца Рогволда. Рыжий Велимудр тоже мог считаться родичем, правда, весьма отдаленным – даже не седьмая вода на киселе, а, скажем, двадцатая…

Богатая была усадьба – конюшня, птичник, амбары, гумно… Сразу за домом – большой огородище, холопки как раз пропалывали грядки да подвязывали яблони – различие между огородом и садом в те времена не делали.

Невдалеке от усадьбы, за кленовой рощицей, виднелись поля – пшеница, овес и синий клин льна – как будто небо упало! Народу везде хватало, после мора многие стали изгоями, потеряв всех своих родичей. Кто-то подался в Ратное, а кто-то – и к деду Семену, в закупы. Такие вот дела.

Миша, конечно, поинтересовался насчет озимых… Дед Семен довольно кивнул – есть, мол, посадили, нынче в середине лета уже и с хлебушком, с рожью… не то что старая дура Нинея! И что с того, что волхва? Никакая волхва хлебушка себе не наколдует… А вот новому противиться – не от большого ума это.

– Ох, не в уме тут дело, Семен Василькович, – покачал головой сотник. – Не в уме – в людях. После мора-то откуда их взять? Ты вот смог привлечь… А Нинея Всеславна растерялась. Правда и есть – колдовством тут не поможешь, хозяйственная хватка нужна! Увы, не у всех таковая имеется.

– Уж да, – дед усмехнулся в бороду. – Все одно, заедете ежели к Нинее – поклон.

– Передадим, а как же…

К волхве нужно было заехать обязательно, спросить про болотное капище да о кровавых жертвах. Знает что-нибудь Нинея Всеславна или нет. Должна бы знать, не так уж и далеко от ее землицы. Однако волхва – женщина своенравная, даже если что и знает, так может и не сказать.

Нинея встретила незваных гостей как всегда – с бесстрастным лицом половецкой каменной девы. Рада была, не рада – черт ее поймет! Глаза сузила – ну точно идол степной, глянула на ватагу с крыльца…

Сотник поклонился первым:

– Рад тебя видеть, Нинея Всеславовна!

– И я…

Особой радости в голосе колдуньи что-то не было слышно.

– Заходи в дом, Михаил Фролович, чего у крыльца встал? Людей твоих велю накормить… Красава!

Нинея обернулась… Да и сотник давно уже заметил выглядывавшую из приоткрытой двери девчонку – юную волхвицу Красаву. Красотка – глаз не оторвать, как с картинки, правильно деву прозвали вполне. К Мише Красава всегда дышала неровно, за что Юлька-лекарка ее терпеть не могла…

– Ой, Михаил!

Бегом спустившись с крыльца, девушка, словно бы невзначай, коснулась Мишиной руки ладонью, скосила глаза на ватажников… Взгляд ее задержался на Добровое… всего лишь на миг…

– Хм…

Ну, правильно хмыкнула, что и говорить – не конкурентка.

– Прошу, дорогие гости, за мной. Вон у нас там летний очаг… скамеечка, стол. Не стесняйтесь! Тебя как звать-то, дева?

– Добровоя я… Из рода Унятиных…

– А, дед Егор Унятин! Знаю… Да проходи, садись… Кваску с дороги?

Сотник вошел в горницу вслед за волхвою. Пригнулся – притолоки в дверях были низкие, берегли тепло.

Ничего не изменилось в доме старой колдуньи древних боярских кровей. Все те же черные стены, пучки сушеных трав, бычий череп в углу, у светца и кадушки с водою. Печь, пожалуй, что побелили, да на полу, на столе – свежее пахучее сено.

– Садись…

Хозяйка кивнула на широкую лавку, застеленную волчьей шкурой. Гость послушно сел.

– Дед Семен Васильков тебе кланяться велел, Нинея Всеславна.

– А, сосед… – волхва скривилась. – Всех людишек к себе сманил, гад хитроглазый… Да я не сильно в обиде, все одно не мои людишки. Эх, кабы не мор…

В глазах колдуньи проскочили грозные синие искры, не проста была Нинея Всеславна, ох не проста. Поговаривали, от древлянских бояр тянутся ее корни, а бояре те сбежали сюда от князей киевских, спрятались, укрылись в болотах-дрягве, но прежнюю силу свою не забыли.

Выскользнувшая служанка-челядинка неслышно поставила на стол кувшин, большие деревянные кружки, пироги и прочие яства, впрочем – весьма скромные.

– Ты ведь не просто так заглянул, верно?

– Узнать хочу… Про Даждьбоговых внуков.

– Про каких таких Дажьбоговых внуков?

Если волхва и врала, то весьма умело, такое впечатление, что и впрямь не знала, не ведала.

– Даждьбога у нас не особо и почитали, – Нинея подвинула гостю кружку. – Больше Велеса да Мокошь. Перуна еще – но это те, кто из Киева бежал. А Даждьбога… Знаешь, Миша, этот бог – как княжеский плащ-корзно, который не всем дозволено носить… Ты пей, Миша, пей – бражка свежая, черничная.

– Да я вижу, – искоса взглянув на волхву, гость осторожно хлебнул…

– Пей, пей, не отравлю! – засмеялась хозяйка. – И сама с тобой выпью. Ну, за встречу! Давненько не захаживал.

– За встречу… – поставив кружку на стол, сотник поднял глаза. – Так что значит – не всем дозволено? А, Нинея Всеславна? Начала, так уж договаривай.

– А то и значит… Не всякого к почитанию пустят. Даждьбог – вера княжеская! И то в стародавние времена.

– А сейчас?

– А сейчас – нет! – Встав, волхва нахмурила брови. – Говорю тебе – нет у нас никакого Даждьбога и жрецов его! Были когда-то, а ныне – нет. Я ничего такого не чую. Мокошь чую, Перуна – самую малость… Ну, Велеса-отца – само собой… А вот Даждьбога не чувствую.

– А как же старое капище?

– И это знаешь? – недобро прищурилась Нинея. – То-то и оно, что старое. Знаю, было там в давешние времена… и требы творили, и приносили жертвы…

– Человеческие?

– Да чур тебя, чур! – изменившись в лице, хозяйка замахала руками. – Что ты такое речешь-то? Даждьбог – светлый бог, ему крови человечьей не нужно! Это тебе не Перун-громовержец! Ну и сказал же…

– Просто спросил…

Сотник думал – рассказать ли Нинее о том, что произошло в старом капище, что видел своими глазами, что до сих пор лежало на душе тяжелым камнем. Светлый бог, говоришь? Крови не любит? Ну-ну… А сама-то ты не при делах, часом?

Так они и расстались, не очень довольные встречей. Михайла никаких внятных ответов не получил – лишь усугубились подозрения. Нинея же ждала конкретных вопросов… да так и не дождалась. Осторожничал Миша, мало кому верил, такие уж мрачные наступали времена. Впрочем, а когда они были иными?

Юная Красава проводила сотника до ворот. Улыбнулась, склонив голову набок. Ах, красива же, красива девка! Ресницы долгие, глаза с поволокой, а уж взгляд… Ох, как смотрит, как смотрит… Права Юлька, права!

– Ну, прощай, Красава-душа! Еще свидимся.

– Конечно свидимся, – девушка облизала губы, совсем не по-детски, томно. Ах, Красава, Красава, быстро же ты подросла! Осознала свою красоту, власть над мужчинами… – Рада была видеть тебя, Михаил. Жаль, редко заглядываешь в наши места.

– И я рад… – улыбнулся сотник.

Прощаясь, девушка, словно бы невзначай, перекинула на грудь косу. Грудь, конечно, еще плохо просматривалась в силу юного возраста, а вот коса была хороша – толстая… и без ленты. Знать, не нашла еще себе жениха. Да искала ли? И вообще, можно ли волхвицам жениться? Может, им, как и лекаркам, только на каких-то особых людях, каких сами выберут.

– Да, чуть не забыл, – уже уходя, вдруг обернулся сотник. – Спросить хочу… но только тсс… дело тайное…

Девчонка чуть ли не вприпрыжку вернулась к воротам:

– Да ты ж знаешь – я ж никому!

– Знаю. Потому и прошу… – сотник понизил голос. – Если что вдруг услышишь про Даждьбогово капище… Далеко, за Васильковом…

– Я поняла, – скосив глаза на избу, так же тихо отозвалась дева. – Узнаю – скажу.

– Умница! Ну, ступай, Красава…

Девушка зарделась от похвалы, несмело дернулась, подалась вперед – быть может, хотела поцелуя? Хотела… но знала, что нельзя. Тем более – здесь, на глазах… Ну да ничего, если она вдруг Мише поможет… то… долг платежом красен, ведь так?

А сотник-то был уверен, что это он использует Красаву, а не она его! Использует в своих целях, важных и весьма опасных. Но ведь эта красивая девочка – волхва и много чего может вызнать. И Нинее, прабабке своей, ничего не скажет – отношения между ними были весьма своеобразные, о полном доверии речи не шло. По крайней мере, так считал Михайла.

О лешаках и кованой рати сотник рассказывать разрешил – в этом не было ничего тайного. А вот что касаемо капища и принесенных в жертву дев – о том велено было молчать. Отдавая такой приказ, Миша точно знал – парни его выполнят. Он был уверен в каждом, даже в рыжем балаболе Вельке.

Деревенскому «начальству» – воеводе деду Корнею, старосте Аристарху и старшине плотницкой артели Кондратию Епифановичу по прозвищу Сучок – Миша о капище рассказал, но так, вскользь, мол, заброшено. Уж пришлось рассказать кое-что – не утаишь, первых двое про всю округу знали.

– Капище? А, это которое за Васильковом-то? – переспросил воевода. – Где каменюки?

– Именно так, деда. Где каменюки.

– Там еще болотина кругом, – вспомнил староста.

– Да-да, Аристарх Семеныч, болото. Но лешаки там не ночевали… и кованая рать – тоже. Рядом обретались.

Дед хохотнул:

– Уж понятно! По дрягве-то не пройдешь, гати не ведая. Вам-то кто показал?

– Ратко. Охотник из васильковских…

– А! Худой такой. Знаю…

Особой заинтересованности сообщение о старом капище у начальства не вызвало, тем более что Миша упомянул об этом вскользь, когда рассказывал о кованой рати. А вот это вызвало самый неподдельный интерес.

– Кованая рать, говоришь? – Корней Агеич потер руки. – Ну-ка, ну-ка, Мишаня, рассказывай. Как они выглядели? Чем вооружены? Что за кольчуги-брони?

– Вот именно, что не простые кольчуги, а брони. На груди железными полосами усилены.

– Этак я у свеев видел! – хлопнул себя по коленкам Сучок.

Все четверо собрались на усадьбе старосты, типа как в баньку, да, дожидаясь, покуда протопится, сидели на дворе, за столиком под старой березой, попивая пахучий квасок.

Сотник подробно рассказал и про кольчуги, и про миндалевидные щиты, и про шлемы с забралами-личинами.

– Так кольчуги-то длинные, Миша?

– Длинные. И по подолу и рукавам – вроде как иное плетение, кольца пошире.

– Понятно – подзор, стало быть, – задумчиво покивал дед. – Щиты червленые?

– Червленые. Каплей вверх. Большие.

– Ромейские… Ляхи их нурманскими называют. Мы же нурманскими зовем щиты круглые.

Сучок хлопнул себя по коленкам:

– Вот ведь, поди пойми! Корней Агеич, почему так?

Миша тоже посмотрел на деда, тоже стало интересно – почему ж так? Два разных вида щитов называются одинаково. Правда, у ляхов.

– А потому! – старому воеводе явно льстило всеобщее внимание. – Потому, братие, что нурманы – оне не только на севере да у нас. Оне – и на острове италийском, и в земле франков. Часть нурманов, тех, что на севере, свеями прозываются, а часть – данами, ну, те до нас не доходят. А те, что у франков, так зовутся – нурмандцами. Вождь их, Вильом или Гильом, Англию захватил и сам там стал княжити. А их прежнего короля дочка, Гита, за нашего князя Владимира замуж вышла. Ну, да вы знаете.

Дед довольно прищурился – такого внимания он даже не ожидал! – и продолжил, пряча улыбку в усах:

– Так вот, о щитах. Те, что мы зовем ромейскими, ляхи же называют нурмандскими – от тех нурманов, что у франков.

– Ага, – глубокомысленно покивал Аристарх Семеныч, староста. – Теперь понятно все. А то – путаница.

– А что на щитах нарисовано-то? – воевода перевел взгляд на внука.

– Да узоры какие-то. Типа цветы…

– Цветы… – Корней Агеич хмыкнул. – Безликие какие-то щиты.

– Так, может, специально таятся!

– Ладно, – махнул рукой дед. – Про шеломы давай.

– Так я уже говорил!

– Еще раз! Вдруг да ты, Мишаня, чего упустил, а мы не заметили.

– Островерхие шлемы, как и у нас, правда – с личинами. Рожи разные.

– То есть лиц вы не видели…

– Лиц не видели. Бороды – да, торчали.

– Из оружья что?

Сотник повел плечом:

– Как обычно. Копья, мечи, палицы, секиры… луки еще – не у всех. Копья – сажени в две. Длинные.

– То есть не рогатины?

– Рогатины тоже были. Но – меньше.

– Та-ак… – глубокомысленно покряхтев, Корней Агеич решил-таки подвести итоги: – Длинные кольчужки, тяжелые, шлемы с личинами, ромейские щиты, копья… длинные… Что скажете, други?

– Всадники это, – махнул рукой староста. – Ясное дело. Оружны так, что понятно – на лошадях надо. С длинным-то копьем по лесу не побегаешь.

– И дорого все, – Кондратий Епифанович пощелкал пальцами. – Вся эта оружная красота немало серебришка требует. Не, не абы кто это…

– Думаешь, княжеская дружина? – насторожился сотник.

Воевода вдруг хохотнул:

– Дружина – да. Но не обязательно княжеская, Мишаня. Нынче не старые времена, когда все за князьями бегали. Возьмет в поход – будешь сыт и богат, коли голову в сече не сложишь. Не возьмет – так в нищете и подохнешь. Нынче не то! Нынче князья землицы боярам своим пораздали – и всяк с той землицы кормится, богатеет. Есть такие богачи-бояре – куда там иным князьям! Им кованую рать содержать – раз плюнуть.

– А я вот еще слыхал, – вставил свое слово староста. – Будто иные князья да бояре дружины свои в наем сдают. Ну, не всю, конечно, дружину – отрядец. Так их любой может нанять. У кого серебришко водится.

– Этих-то лиходеев кто нанял?

– Тот, кому надобно нас разорить!

– И кому сие надобно?

– А вот тут, други мои разлюбезные, думать надо. Пошли-ко пока в баньку – созрела.

В баньке, конечно, не думали – парились, так что Миша едва выполз. Вот уж любили старики парок, куда там молодым. Потом снова под березу уселись, с кваском…

Воевода с хитрецой глянул на внука:

– Кому Ратное не любо, спрашиваешь? Да всем! Завистников, знаешь, много. Мельницы в Ратном, избы справные, эти… как их…

– Мануфактуры, дед… Ну – мастерские.

– Вот. С озимыми еще ты хорошо придумал… Богатеет Ратное! Кому от того хорошо?

– Так – туровскому князю!

– Правильно. Мы ж его ратники, – одобрительно покивал дед.

– И киевскому князю Мстиславу хорошо, – Кондратий Епифанович потянулся к кружке. Красный, распаренный, веселый… Впрочем, как и все. – Наш-то князь его завсегда поддержит. Брат все же.

– Пока – да. Одначе брат на брата иногда хуже самого лютого ворога! – помрачнел дед. – Брат, не брат… Святополка помните? Тот, что братьев своих, Бориса и Глеба… Только – он ли? Ярославу-то куда как выгоднее пришлась их смерть.

– Понимаю, деда, – от вдруг нахлынувших мыслей своих сотник поежился, словно от зябкого ноябрьского ветра. Больно уж мрачные то были мысли. Да не раз уж об этом думал – полагалось по должности, да и так… Так уж выходило, что врагов у ратнинцев нынче было куда больше, чем друзей. Да и друзья… Что, князя другом считать? Да нет, он, говоря ТАМОШНИМ словом, – губернатор, начальник. А друзья кто? Раньше можно было боярина Журавля за друга считать, а сейчас что? Сгинули боярин Журавль и Данила-мастер. Кто теперь тамошними землями рулит? Да кто придется… у кого сила да хватка есть. Юрик там… Так от мал еще – подросток, а поддержки да советников мудрых рядом, похоже, нет. Навестить бы Юрика, обязательно навестить – и в самое ближайшее время! Он ведь Тимофею Кузнечику словно брат. Вот с Тимкой-то и поехать. Малую стражу взять, чтоб видели – не ссориться едут, а в гости. А стражу так – для почета. Не дело бояричам с одними только слугами путешествовать, будто шпыням каким ненадобным! Правильная мысль… Поедем, проведаем. Опасно, правда, – лешаки, они ж из земель Журавля, оттуда. Кто их послал, зачем? Вот и прояснить через того же Юрика, пока, кажется, мир в Погорынье.

– Так вот, о князьях… – Корней Агеич огляделся, словно бы кто-то здесь мог его подслушать… Хотя – да, могли! Подкупили дворовых – и пожалуйста…

– Нынче не каждый князь киевского слушает… хоть все и братья, – негромко продолжал дед, словно бы откликаясь на мрачные Мишины мысли. – Слишком уж много Рюриковичей стало, а свободных земель – нет. Пока Мстислав – князь сильный, пока и мир, да и тот хиленький… Даже ближайшие земли возьмите. Черниговские князья, переяславские, полоцкие… Всяк в свою чашу глядит! Мыслю, будут еще усобицы, будут.

– Я так понимаю, переяславцы, черниговцы, половчане – эти все могли рать послать, – подытожил Миша.

Дед покивал:

– Могли. Запросто. Чтобы киевскому князю нагадить… или нашему, да. Ослабнем мы – ослабнет и князь, это всяк понимает. Могли, могли, да-а… Кто вот только из них? Тут только гадать пока что.

– Окромя князей, еще и бояре есть, – напомнил Аристарх Семеныч. – Чарторыйские, Дорогобужские… Пинские! Все куда уж ближе. И на князя мнози обижены. Причин много. Того не поддержал, другого не позвал на пир, на третьего посмотрел не так… Все ж у нас нынче обидчивы.

– Это потому, что от князя уже мало кто из сильных бояр зависит, – Сучок – Кондратий Епифанович – махнул рукой. – Нет, зависят, конечно, и дружбы княжеской ищут. Но так… Все одно наособицу каждый норовит. Потому как сильному и богатому мужу нынче и без князя прожить можно! Особенно – в сильном и богатом городе.

– В Чернигове, например, – невесело усмехнулся сотник.

– В Переяславле, Владимире, Полоцке… Да хоть где! – чуть помолчав, Сучок понизил голос: – И в Турове, кстати, тоже.

– Вот интересно, а мы без князя проживем? – тихо спросил Михайла. Спросил и сам же ответил: – Думаю, проживем. И князь это знает. И… если вдруг кто облыжно донесет, что, мол, сами хотим по себе быти… Князь ведь может и поверить!

– Мысли мои читаешь, внуче, – воевода покачал головой. – Я вот тоже об этом думал… А что, если так? Что князь будет делать, что – мы?

– Выяснять станет…

– Или – не станет, – хмыкнул дед. – Дружину пошлет, и все дела. Вот она и будет – усобица-замятня. На радость половцам да ляхам. Погоди-ка, и эти еще придут!

О лешаках и о капище Миша говорил с Тимофеем. Специально заглянул к нему в мастерскую, фальшиво насвистывая «Катюшу». Эту песню и Тимка знал, и это был знак – пошептаться бы вдали от чужих ушей и глаз.

– Подожди, сейчас дам указания… Арбалеты, вон, чиним да делаем новые болты… ну и еще кой-чего по мелочи.

Кузнечик кивнул на работающие станки, приводимые в движение энергией верхнебойного водяного колеса, установленного на бурном ручье – притоке Горыни. Хорошая вышла мастерская, там многие с удовольствием трудились, не только закупы, но и смерды – кого отпустили из семьи, – и вольнонаемные «люди» тоже.

– Пимка, присмотришь тут… Савушка, Митяй! Смотрите, его слушайтесь!

– Да будем, наставник Тимофей! Мы ж завсегда!

– Ну вот – смотрите!

Они спустились к реке, два друга, люди из будущего. Миша – Михаил Андреевич Ратников, узник и депутат, и Тимофей, ТАМ – девятнадцатилетний, смертельно больной, с саркомою, Димка. Жив ли он ТАМ? Бог весть…

– Пошли, вон, к камню, – совсем по-мальчишески улыбнулся Кузнечик. Так он и был мальчишкой, ЗДЕСЬ ему не исполнилось еще и четырнадцати.

Несмотря на мальчишеский внешний вид, все в Ратном Кузнечика уважали – за большие знания, за умения, а пуще того – за то, что мог передать свое уменье другим.

– Лешаки, говоришь? Да их кто угодно мог подослать. А также нанять – проще простого. Тем более ходят слухи, власть там взял некий Тороп… Боярин Сан Саныч Журавль про него говорил – та еще гнида.

– Значит, Юрик в опасности? – встрепенулся сотник.

Тимофей тряхнул челкой:

– Не думаю. Там еще много хороших людей осталось. Те же лешаки не все дурны. Многие сгинувшего боярина помнят. Если что, поддержат Юру, помогут. Да и мы…

Тут Кузнечик замолк, вопросительно глянув на Мишу:

– Мы-то как? Поможем?

– В этом не сомневайся, – решительно заверил сотник. – Если что – обязательно подмогнем, за нами не заржавеет. Навестить бы Юрика надо.

– Да! Я давно уже хотел предложить съездить.

– Вот и поедем. На днях. Твои тут без тебя справятся?

– А как же! Пимка приглядит. Да и Савушка, и Митяй, и прочие уже много чего умеют. А не сумеют, так на исправленье к Бурею, в обоз! Но это в крайнем случае. Парни учатся быстро, куда там колледжу!

– В мое время называли – ФЗУ, – неожиданно улыбнулся Михайла. – Фабрично-заводское училище. Потом ПТУ стали – профессионально-технические…

Миша посмотрел на девчонок, что чуть вдалеке, на мосточках, со смехом полоскали белье… Хорошо, когда мир! Эх, сохранить бы. Может, зря все эти нововведения – трехполье, мануфактуры и прочее… Ну, пусть бы беднее жили, зато спокойно – никто бы и не завидовал! Спокойно? Вот уж вряд ли. Бедный – значит, слабый. А на слабого всегда нападают! Всегда.

– Слушай, Тим, тут вот еще такое дело…

Понизив голос, сотник рассказал приятелю про капище, про обезглавленных дев. Во всех кровавых подробностях рассказал, ничего не утаивая.

– Да уж, – Кузнечик передернул плечами. – Не Даждьбога внуки, а какие-то изуверы. А с чего ты вообще взял, что это святилище именно Даждьбога? А не Перуна, не Хорса, не Велеса… да мало ли богов?

– Ратко сказал, охотник местный. В стародавние времена славили там именно Даждьбога.

– Вот-вот – в стародавние времена! – недоверчиво хмыкнул Тимка. – А сейчас что? А чуть раньше, скажем, лет десять назад – тоже там жертвы приносили?

– Да, пожалуй, что нет… – сотник покусал губу. Молодец, Тимка! Как же он сам-то не додумался расспросить? – Да точно – не приносили. Такое кровавое дело – ну, знали бы все. Впрочем, на всякий случай спрошу. Осторожненько так, через особо доверенных лиц…

– Через девчонок, что ли? – улыбнулся Кузнечик.

– Все-то ты знаешь!

Нет, не было никаких кровавых жертв! Ни десять лет назад, ни даже чуть раньше. Если б были – знал бы, такое не утаишь, точно в памяти у многих осталось бы. У той же Нинеи, у деда, у старосты, у стариков…

«Значит, не было там никаких волхвов все это время, сэр Майкл! А явились они незадолго до пакостей лешаков и нападения кованой рати. Совпадение? Ой вряд ли. Значит, и волхвов тоже кто-то послал. Впрочем, волхвы ли это вообще?»

– Миш… бежит кто-то, – Тимофей кивнул на быстро приближающегося парня в длинной посконной рубахе, в каких обычно тренировались ратники младшей стражи. – Кажется, из твоих…

– Ну так… Ха! Это же Глузд! Что скажешь, дружище?

– Господин сотник, осмелюсь доложить… – парнишка начал во здравие, как учили наставники, кончил же… – Там это… ладья пришла… и гонец… От князя грамота! Господин полусотник велел вас позвать срочней некуда!

Глава 4

Погорынье – Туров, июль–август 1128 г.

В Туров Михайла выехал вместе с дедом, Корнеем Агеичем. Старого воеводу князь Вячеслав Владимирович никогда не забывал, приглашал ко двору часто. Правда вот, своенравный дед не всегда и ездил… Сейчас вот поехал, не отпускать же одного любимого внука – как еще там, при дворе, встретят? Князь ведь не просто так на охоту звал – прислал в Ратное гонца с грамотой! – обычно вопросы разные решал, а то и сыск правил. Вот и сейчас – поди знай, зачем вызвал? Просто на охоту – честь оказал? Можно подумать, туровскому князю охотиться не с кем! Как бы бока от такой охоты не заболели.

Уж конечно, воевода да сотник не в одиночестве – одвуконь – ехали, прихватили свиту – с дюжину из младшей дружины. Отроков взяли представительных, из себя видных: о кольчугах все, оружны, на копьях флажки разноцветные – прапорцы – на солнышке ярком играют. Щиты взяли ромейские, длинные – те покрасившей: звери разные да узорочье. При плащах все, в сапожках сафьяновых, да ножны на поясах – красные, синие, зеленые – любо-дорого посмотреть! Издалека видать – не какие-нибудь шильники едут, шпыни ненадобные, а люди солидные, имеющие власть и силу.

Вячеслав Владимирович, пятый сын Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской, до того, как ступить на туровский трон, уже успел покняжить в Смоленске, а потом был переведен поближе к Киеву – в Туров.

– Первым делом на княжий двор заедем, – подгоняя коня, поучал на ходу дед. – Князю покажемся. А уж потом, коли будет время, родичей навестим. Дядьку твоего, Никифора с семейством. От Аннушки поклон передадим да подарки.

Миша молча кивнул – понятно, что сначала нужно показаться князю, свое почтение да уважение выказать. А как же! Ну-ка, не заедешь – тут же и доложат, мол, ох уж эти ратнинцы, совсем потеряли и честь и совесть.

В город въехали днем, уже собиралась перед церквами толпа, колокола благовестили к обедне. Не худо бы и в церковь, да ведь опять же – князю показаться сперва!

Въехав в восточные ворота, Лисовины и сопровождавшие их воины свернули на широкую Фроловскую улицу, названную так по видневшейся на углу большой деревянной церкви Фрола и Лавра. Многолюдная, мощенная дубовыми плашками, улица шла мимо рынка и, никуда не сворачивая, выводила прямо к детинцу, где и располагался княжеский двор с дружиной.

После рынка улица брала круто вверх, забираясь на холм, и ратники придержали коней – народу здесь хватало. Нестись во весь опор с криками «Побер-ре-гись!» никто не собирался – торопливость разве солидным людям к лицу?

Вот и ехали себе спокойно, простолюдины сами собой расступались, с любопытством поглядывая на вооруженных воинов, некоторые даже кланялись – так, на всякий случай.

У ведущего к детинцу мостика путь заступила стража – четверо дюжих бородачей в длинных кольчугах и шлемах, поясах – мечи в ножнах, в руках рогатины и секиры. Что и говорить, серьезные парни!

– А ворота-то заперты! – спешившись, негромко промолвил Корней Агеич. – Ох не к добру, чую… Здравы будьте, вои! Как это куда? Нас сам князь ждет! На охоту… Миша, дай-ко грамотцу…

– Хорошо, – один из стражей прочитал грамоту и с поклоном вернул ее сотнику. – Только вот князя-то в детинце нет!

– Как это – нет? – неприятно удивился дед. – А что ж мы тогда…

– Третьего дня пресветлый князь туровский Вячеслав Владимирович отъехавши в Черемихино на заимку. Со женой и со детищами. И со всем двором своим.

– Та-ак… – воевода покачал головой. – Значит, на заимку… Так стало быть – там и охота?

– Стало быть, там, – кивнув, улыбнулся в бороду страж. – Коли званы – туда и поезжайте. Как добраться-то, знаете?

Корней Агеич махнул рукой:

– Да уж знаем… Поехали, Миша, коли уж тут так… Припозднились, похоже.

Ничего не ответив, сотник молча заворотил коня. На заимку так на заимку, что ж…

– Поехали, братцы!

– Может, к Никифору завернем? – тут же предложил сотник. – Теперь уж куда спешить-то?

– Не-е, Мишаня! – дед все же был куда как искушенней в интригах! – Если сперва к Никифору – увидят, найдется кому. Слухи пойдут нехорошие: мол, к родичам приехали, а потом уж, опосля, – к князю. Так, не первым делом, ага…

– Ну, к князю так к князю, – Миша махнул рукой. – Ты дорогу-то знаешь, деда?

– По Волынскому шляху… Эвон, направо сейчас…

Широкая наезженная дорога – Волынский шлях – тянулась меж полей и лугов, залезала на холмы, спускалась вниз, местами ныряла в зеленые перелески и рябиновые да кленовые рощицы. Везде – тут и там – попадались деревни в два-три двора и большие – с нарядными церквушками – села. Паслись на заливных лугах тучные стада буренок, колосились золотом нивы. Юг! Богатая земля, что уж скажешь. Эх, если б не враги, не усобицы да набеги…

– Дед! А далеко до этого Черемихина?

– Да с десяток верст.

– А-а… А я думал привал устроить. Коней напоить, да и самим…

– Коней напоить-то не худо бы, – согласно кивнул воевода. – Тут место одно по пути будет – дуб, да рядом – ключ. Там все останавливаются. Вот и мы… Ненадолго. Эх, опоздали… – Корней Агеич почмокал губами. – Эх… Нехорошо это, Мишаня. Нехорошо.

– Так а что опоздали-то? – встрепенулся сотник. – Наша-то в чем вина? Гонец когда явился – вчера. Вот мы прямо с утра и выехали. А князь на заимку уехал еще третьего дня. Не мы виноваты, деда! Князь поздновато вспомнил… Или кто там у него распорядитель-тиун…

– То еще хуже, – угрюмо сдвинув брови, воевода сплюнул в дорожную пыль. – Коли нас так специально оповестили – поздно. Чтоб уже виноваты были. Значит, что-то собираются предъявлять! Такое у меня чувство.

– Ой, деда! Вечно ты… Может, просто забыл про нас князь, запамятовал – мало ли у него дел? Княжеством управлять, чай, штука не простая. Это только кажется, что легко. Все ли упомнишь? Вот, подсказали… тот же тиун. Пусть и поздно, но… все-таки… В чем же наша вина?

– Твои б слова да богу в уши, Мишаня, – вдруг рассмеялся дед. – Может, и да – прав ты, а я-то, старый дурень, каркаю, на воду дую.

Прибавив ходу, обогнали обозы с душистым сеном, проехали рощицей, дальше же, на пути вновь обоз, на этот раз – встречный. И такой же пахучий, даже, пожалуй, слишком. Навоз!

Парни носы не затыкали, но отворачивались, коней подгоняли…

А Мише вот радостно было! Навоз – удобрение… Значит, не только Ратное по «агрикультуре» сеяло!

Впереди, за орешником и малиной, показался высоченный дуб даже не в три, а, пожалуй, в десять обхватов! Настоящий патриарх, он был виден издали, заслоняя собой небольшую церквушку… даже, скорее, часовенку.

– Ильинская часовня, – перекрестившись, скупо пояснил дед. – А то – Перунов дуб.

Миша усмехнулся: Перунов дуб, Ильинская часовня – какой-то сюрреализм! Хотя если подумать – чему удивляться-то? Видно, дубу-то поклонялись издавна, наверняка и капище рядом было… или не было – такого-то дуба за глаза хватит! А потом выстроили часовню – Ильинскую, в честь святого Ильи. Перун – грозный бог-громовержец, и Илья Пророк тоже с громом и молнией связан, так сказать – ответственный! Переход смысла с одного на другого – с языческого Перуна на христианского Илью. Был Перун – стал Илья Пророк! По всей Европе так было… Где-нибудь в далекой Ирландии была богиня Бригитта – стала святая Бригитта… да везде…

И правильно! Древнюю веру, язычество, вовсе не просто искоренить… так хоть так – подогнать под христианство.

– Гляньте-ка, господин сотник! – обернулся выехавший вперед Велька-Велимудр. – На дубу-то висит что-то!

– Скорее, кто-то! – свернув к дубу, сотник прикрыл ладонью глаза – от солнца. Всмотрелся…

Ну да, так и есть! На ветках висели тела… точнее сказать – трупы. Нет, не жертвы, не вниз головой, не за ноги, вполне себе правильно повешенные – за шеи.

Заметив повешенных, отроки невольно перекрестились – все разом:

– О господи!

Воевода нахмурился: нехорошая была примета – висельники.

– Интересно, за что их?

– Видно, язычники, дуб-то – Перунов!

– Так а что ж не сняли тогда? От Турова, чай, не далеко! А тут – язычники…

Все вопросы разрешились, когда подъехали ближе и спешились у бьющего рядом с часовней ключа. На дубе висела берестяная грамотца, растянутая на деревянной дощечке, – табличка!

Во, и сюда технологии дошли!

– «Се за воровство казнити по указу пресветлаго князя Вячеслава Володимировича», – вслух прочел Велимудр.

Сотник лишь головой покачал. О как – за воровство! Однако. В те времена – как и много позже – понятие сие означало вовсе не воришек, те назывались татями, а их занятие – татьбою. Эти висельники – вовсе не воришки, не разбойники даже, а воры! По местной терминологии, вор – государственный преступник! Шпион, диверсант или особа, покушающаяся на князя и аппарат управления. Террористы, короче!

– Однако – за воровство, – спешившись. Михайла погладил рукою табличку. – Это вам не мелочь по карманам тырить!

Напоив коней, напились сами, да, наскоро помолившись в часовне, продолжили путь.

Уже совсем скоро показалась княжеская заимка – ров, солидный частокол и видневшиеся за распахнутыми настежь воротами хоромы.

Дежурившие у ворот воины беспрекословно пропустили новых гостей, как только услышали, кто они. Видать, уже получили соответствующие указания – и это было приятно!

– Вовремя вы, – ухмыльнулся в седые усы старый страж, оказавшийся добрым знакомым деда Корнея. – Посейчас князь на соколиный лов собирается. Давайте вон, во двор… Там уж, на охоте, и отдохнете малость…

Спешившись, ратнинцы отдали коней враз подбежавшим слугам. Туровский князь Вячеслав Владимирович уже стоял на крыльце вместе с супругой, милостиво выслушивая поджарого седовласого мужчину в синей недешевой рубахе, похоже – главного ловчего.

По здешним меркам, князь был уже далеко не молод – за сорок, и выглядел, как и всегда, неважно: почти совершенно седой, под глазами мешки, лоб в морщинах, опущенные плечи, да еще эта нездоровая полнота – дородство.

Княгиня же выглядела куда как моложе мужа. Стояла позади, полная достоинства, в длинной ромейской тунике с разрезами – специально для верховой езды. Видать, и впрямь охотиться собрались. Не самое скучное развлечение! Рядом, за княгинею, – княжичи. Маленькая Анна Вячеславовна – чистый ангелочек – и квелый княжич лет четырнадцати. Одутловатый – в отца – и взгляд какой-то потухший… Может – больной?

– А! Воевода и сотник! – кривовато улыбаясь, подскочил к гостям княжеский тиун – кругленький чернобородый, чем-то похожий на грека… может, и в самом деле – грек? – Сейчас, сейчас, доложу о вас… Сами видите – князь сейчас занят… Но вы ждите, ага…

Подойдя к Вячеславу Владимировичу, тиун что-то быстро прошептал ему на ухо… Князь скривился, но кивнул… Глянув на ратнинцев, тиун махнул рукою…

– Ну, пошли, – тихо сказал дед.

– Челом бьем, княже! Явились по твоему зову и…

– А, воевода Корней, – не дослушав, перебил князь. – И сотник здесь – вижу, вижу. Что ж, рад. Давайте на охоту, о делах – потом.

По княжескому знаку утробно затрубил рог! Все кругом засуетились, побежали к лошадям, привязанным у коновязи…

– Вы вот его держитесь, – не забыв про ратнинцев, тиун подвел к деду невысокого парня лет двадцати пяти с косой рыжеватой бородкою. Ромейская туника с шелковыми вставками, зеленого сафьяна сапоги, наборный пояс, на поясе – с золотой рукоятью кинжал. Не из простых паренек, видно. Однако могли б и постарше кого приставить – почета больше.

– Борис, третий сокольничий, – спокойно представился парень.

Что ж, хоть так. Третий сокольничий – должность при дворе не последняя. Правда, и далеко не из первых… Как раз для провинциалов, сойдет.

– Мы – на левом крыле, – поглядывая на бегающего главного ловчего, быстро пояснил Борис. – Давайте в седла и потихоньку за мной… Повезет – так и князя на охоте увидим. Ну, а не случится – значит, на сей раз не судьба.

Сокольничий рассуждал со спокойствием древнегреческого философа, какого-нибудь стоика, перипатетика или, скорей, даже киника, – и это понравилось Мише. По крайней мере, без суеты.

– Ну, поедем…

– Там избушка есть – отдохнете, ежели что.

Снова затрубили рога. Поехали. Выбравшаяся со двора процессия вытянулась сверкающей кавалькадой.

Впереди, на белых конях, князь со княгинею. Князь – в узорчатой зеленой тунике, княгинюшка – в ярко-желтой. Красные плащи, парчовые шапки. У князя перчатка сокольничья на левой руке… Странно – вроде бы птичья охота, а где-то рядом собаки лают. Ну, мало ли какие обычаи…

– Это для князя с княгинею охота нынче соколиная, – обернувшись, пояснил Борис. – Для всех остальных – псовая.

– Эх, надо было своих собак взять, – Корней Агеич со вздохом подогнал лошадь.

Сокольничий скривился:

– Зачем? Лишня морока только. И здешние псы хороши, тем более – им загонять только. Вон тропа… туда поворачивайте… Кого выгонят, уж не знаю. Оленя или вдруг – кабана…

– Да кого б ни выгнали… Лишь бы не зайца, – засмеялся сотник.

Зайца и в самом деле не нужно, летом-то серый весь в паразитах, в клещах – вполне можно и отравиться.

Борис улыбнулся – понял:

– Зайца пусть княжичи бьют – на шапки. А наш – олень да кабан. Ловчие тут хороши – выгонят. Там вон, за озерком, встанем… Запромыслим кого, а уж потом – с князем… А то без добычи-то неловко как-то…

Прав сокольничий – неловко без добычи! Так ведь не зря с собой рогатины прихватили… да и арбалеты есть. Правда, с арбалетом на оленя – не интересно как-то. Тем более с прицелом еще.

Прицелом, кстати, Борис тут же заинтересовался. Как только в кустах за озерком встали. Прямо как дитя удивлялся!

– Ой, что это у вас такое? А посмотреть можно? А выстрелить? Целиться-то как?

– Вот тут вот мушку с целиком совместим мысленно… и с мишенью… ну – с оленем, что ли…

Не было оленя. Была косуля! Ловкая, стремительная… выскочила из кустов у озерка…

Борис не замешкался, выстрелил – болт ударил дичь в шею. Животное еще пробежало чуть-чуть и завалилось на бок в кустах, истекая кровью… Подбежавший сокольничий тут же добил его кинжалом. Обернулся – довольный:

– Вот это я понимаю – охота! Славные у вас самострелы.

Где-то недалеко, за деревьями, призывно протрубил рог.

– Давайте-ка, господа мои, цепью, – понизил голос сокольничий. – Посейчас ловчие дичь гнать зачнут. Эта-то, – он кинул на косулю, – сама по себе выскочила, случайно. А посейчас уж… уж да! Вот и охота – увидите…

Понятно все было. Растянулись цепью. Миша и дед Корней – на почетных «охотничьих» местах, куда дичь выгонять и будут, отроки же в полсотне шагов схоронились – на подхвате, дичь освежевать и все такое прочее. Все правильно: чай, не для простолюдинов охота – княжеская!

– Сидеть тихо, не болтать, – Борис быстро предупредил парней. – Не шептаться даже.

Те разом кивнули – знали все и так, не впервой на охоте. Ратному – общине – вся лесная округа принадлежала, а лично боярам Лисовиным – целая дубовая роща. Уж можно было охотиться – все кругом свое!

Кругом встала тишина, казавшаяся изначальной, кондовой. Высоченные деревья – грабы, липы, ясень – смыкались кронами в небе, внизу рос густой подлесок, так что кругом царила зеленая полутьма. Пахло желудями и – несмотря на жаркий день – какой-то прелой сыростью, влагой. Звериная тропа, на которой стоял Миша, терялась в зарослях уже через десяток шагов, хоть все глаза просмотри – ни черта не увидишь. Да уж, девственный широколиственный лес – пуща – это вам не парк культуры и отдыха. Не так и далеко сотник отошел от своих, а казалось – в полном одиночестве очутился на другой планете. Как-то сурово было кругом, неприветливо, хмуро. Испокон веку текла в пуще своя жизнь, и человек там был лишний.

Михаил невольно поежился, поудобней перехватив легкий охотничий лук, специально прихваченный для охоты. С арбалетом-то и всякий дурак дичи набьет, да только вот потом обязательно пойдут всякие обидные слухи…

«Да уж, сэр Майкл! Тут уж клювом не щелкай».

На тропе, за кустами вдруг послышались чьи-то острожные шаги… Кто-то крался, осторожно ступая мягкими лапами… явно какой-то хищник – волк? Одичавший пес? Или кто тут еще водится? Псы, кстати, еще опаснее волка – людей не боятся совсем…

Ага… идет. Идет – крадется… Вот дернулась ветка… Ага – человек! Борода черная, косая… Вот сверкнул глазами… Что-то вскинул… лук? Самострел?

Сотник уже не думал, привычно бросившись в траву – коли уж целятся, так думать потом будем! Пока же…

Упал. Откатился. Бросив рогатину, наложил на тетиву стрелу…

Ну, конечно, промазал… Чай, не самострел с прицелом. Хотя… нет! В куста кто-то явно вскрикнул…

– А ну, стой!

Выхватив нож, молодой человек бросился в заросли… За которыми оказалась широкая тропа с хорошо видимыми следами…

По следам-то Миша и рванул… Рванул бы… Коли б не выскочивший наперерез парень!

– Не ходи, господине! Левей, левей…

Только один шаг и успел сделать Миша. Под ногами – под ногой – разверзлась бездна! Хорошо, незнакомец толкнул его в заросли можжевельника, иначе бы…

– Охотничья яма, – кивнув на торчащие в «бездне» заостренные колья, флегматично пояснил парень. – Для дичи ловушка…

– Что же они, в ловушку дичь гонят? – встав, сотник с подозрением взглянул на своего спасителя.

Тот пожал плечами:

– Забыли, видать. Да и кто тут знает, куда зверь побежит? На то он и зверь. А кругом – непролазная чаща. Для зверя-то – дом родной, человеку ж… а-а! – незнакомец махнул рукой и улыбнулся: – Меня Коротой кличут. Ляксей Корота. Короста как-то по всему лицу была. Потом спала… и буквица куда-то сгинула. Так и стал – Корота.

Парень как парень. На того, с косой бородой, не похож. Жилистый, роста среднего, светло-русый. Нос картошкой, борода… не, скорей, бороденка – светлая… На вид – лет двадцать. Одет – посконная рубаха с вышивкой-оберегом, порты, котомка на левом плече, на ногах – лапти. Уже поизношенные, ну да до вечера хватит. Бедновато одет, прямо скажем. На княжьего ловчего никак не похож, и на загонщика тоже.

– Ты откуда тут? – сотник, наконец, опустил нож. Правда, в ножны не убрал, так и держал наготове.

– Я-то? – парень неожиданно улыбнулся, показав желтые зубы. – Да мимо шел, господине. Думаю, дай сверну в лесок, может, чего запромыслю. Рога слышал, да… Да, думаю, далековато.

– Так лес-то – княжий. Не знал? – ухмыльнулся Миша.

– Э, княжий… – Корота покачал головой. – Десять ден идти будешь – никуда не доедешь. Пуща! Где-то она и княжья, а где-то – ничья.

– Вот повесят тебя ловчие… или в плети возьмут, – недоверчиво прищурился сотник. – Говоришь, мимо проходил, а о ловушке знаешь!

– Так она ж помечена! – парень махнул рукой. – Чтоб никто не попался.

– Помечена?

– Ну да. Там… Видать, с твоей-то стороны, господине, никто и не ходит.

– Значит, мимо шел, говоришь…

– Так я ж изгой, бобыль – иди куда хочешь. Не закуп, не холоп – никому не должен. – Корота неожиданно погрустнел. – Только и мне не должны. Думаю, в Турове в артель какую наняться. Я по плотницкому делу – мастак.

– С таким делом не пропадешь! Да… ты мужика на пути не встречал? Такой… кособородый…

– А и встретился! – изгой хлопнул себя по ляжкам. – Мимо проскочил – глаза выпучены, в руке лук… Лошадь там у него… привязана. Вскочил в седло – да и на тропу… Только я его и видел. Тут Волынский шлях недалече.

– Знаю…

Никакой агрессии новый знакомец не проявлял, улыбался как-то даже немного заискивающе, виновато, – в общем, держал себя так, как и принято держаться простолюдинам перед владетельным князем… ну, пусть перед боярином, да.

И да, этот парень ведь только что спас господина сотника от страшной смерти! Рухнул бы сейчас в яму, на колья… брр!

– Плотник, говоришь?

– Так, господине…

Плотники в Ратном были нужны. К тому же Сучку можно приставить… а там – поглядим.

– Со мной пойдешь, – приняв решение, заявил Миша. – Я – Михаил Лисовин, сотник и боярич из Ратного. Слыхал?

– Н-нет! – Корота растерянно заморгал и поклонился.

– Ну, значит, услышишь. Или – увидишь. Коль ты бобыль, так тебе все равно, где плотничать.

– То так, господине. Еда бы была… и где прикорнуть.

– Будут тебе и еда, и жилье, – обнадежил сотник. – Еще и серебришка себе заработаешь.

– Ой… господине-е-е!!!

Обрадованный парень вновь принялся кланяться, едва на колени не пал. Да и пал бы, коли б не поднявшийся невдалеке шум! Снова пропел рог… загонщики заорали, забили в бубны, заулюлюкали – гнали дичь…

Кабан выскочил неожиданно, откуда-то справа, из ореховых кустов. Мелькнул бурой пулей, да, завидев на пути людей, застыл, рассерженно кося желтым глазом. Небольшой, но и не маленький, не подсвинок, но и не трехлеток – что-то между. Уверенный в себе зверь, молодой и злобный, он склонил крупную голову и тут же понял… сверкнули клыки… Издав утробное хрюканье, зверь бросился на людей!

Сноровисто отскочив в сторону, Корота бросил Мише рогатину – подобрал в траве… Сотник тоже отпрыгнул – не принимать же грудью несущуюся на тебя клыкастую щетинистую торпеду! Отскочил… изогнулся… и тут же нанес удар. Рогатиной… чуть снизу… прямо в брюшину!

По инерции кабан пронесся и дальше… фонтаном текла кровь, упали в траву дымящиеся сизые кишки… Но зверь все еще был опасен! Развернулся…

Подскочив, Корота ударил его в шею ножом… и тут же бросился в заросли. Кабан рванулся было за ним… и, наконец-то, упал, забился в конвульсиях…

– Господин сотник, как тут у вас? – показалась из кустов озабоченная физиономия Ермила. – Ого! Вот это добыча! У Корней Агеича – тоже кабан, только поменьше… Ой! А это…

– Это – Корота, плотник, – обернулся Михаил. – С нами пойдет. К делу приставим.

– Славно, господин сотник! Плотники нам нужны. А… – подросток замялся. – А не скажут потом, что, мол, сманили?

– Не скажут. Корота – бобыль, изгой. Никому не нужен.

– И все же…

И все же проверить стоило. Может, и впрямь, из холопов – беглый?

– Давайте-ка, свежуйте дичь!

– Есть, господин сотник!

Отойдя в сторону – чуток охолонуть, – Михайла тут же припомнил «Русскую правду»: «Аще холоп бежит, а заповесть господин, аже слышав кто, или зная и ведая, оже есть холоп, а дасть ему хлеба или укажет ему путь, то платити ему за холоп пять гривен, а за рабу шесть гривен».

За помощь, оказанную беглому рабу, полагается выплачивать штраф в пять гривен, за рабыню же чуть дороже – шесть. Правда, имелась еще одна статья: «А если уведет чужого раба или рабыню, то он платит за обиду двенадцать гривен». То есть хозяину компенсирует стоимость холопа, раба[3].

«Ну, что скажете, сэр Майкл? Ежели соврал парень – придется хозяину заплатить… ну, не двенадцать гривен – пять. Однако тут не в серебре дело – потом позору не оберешься. Ладно, проверим! Не гнать же спасителя к чертовой матери, в конце-то концов! Не по-людски это. Не по-людски…»

– Эка добыча! Вот добыча так добыча! Да ты, Михаил Фролыч, хват.

Сотник быстро обернулся, увидев выехавшего из зарослей всадника в богатой ромейской тунике и темно-красном. Худой, с редкой рыжеватой бородкою и узким лицом, он чем-то напоминал строгого школьного учителя-педанта. Еще б очки!

– Аникей Федорович! – узнав боярина, Михайла почтительно поклонился. Доверенное лицо самого князя – это вам не хухры-мухры!

– Знатный, знатный зверь… – боярин не спешивался, так и оставался в седле, словно бы ждал кого-то.

Кого-то? Так ратнинского воеводу и ждал! Правда, тот долго себя ждать не заставил.

– А вот и Корней Агеич! – боярин Аникей пригладил бороду и поворотил коня. – Идемте-ка, други, перекусим, чем Бог послал. Тут теперь и без вас управятся. Да можете и пешком – тут недалече.

Улучив момент, дед Корней обрадованно подмигнул внуку. О, как дела-то пошли! Доверенное лицо князя далеко не каждого трапезу разделить приглашает.

Миша же почему-то дедову радость не разделял. Что-то неправильное было во всей этой охоте, в запоздалом приглашении… Да и недавнее покушение еще! Рассказать деду? Конечно. Правда, не сейчас – чуть позже…

Идти и впрямь оказалось недалеко. Следуя за конным боярином, ратнинцы выбрались на широкую натоптанную тропу, больше напоминавшую зимник, и, выйдя на лесную опушку, оказались у небольшой заимки. Маленький бревенчатый домик с крытой серебристой дранкою крышей, невысокая изгородь – больше от зверья, не от людей, – призывно распахнутая калитка. Внутри избенки дымился очаг, пахло чем-то вкусным…

– Сейчас вот дичины отведаем!

Подскочивший слуга помог боярину спешиться и взял коня под уздцы.

– Ступай, Изота. Дальше мы уж сами… – Аникей Федорович повернулся к гостям. – Ну, проходите в избу… там и перекусим…

В избе они оказались втроем – сам боярин и ратнинцы. Томленное в глиняном горшке мясо – тетерев или рябчик – просто таяло во рту, а еще имелись и пироги, и разные вкусные заедки, и квас – хмельной и обычный. Хмельным, впрочем, не увлекались.

Пока ели, беседа шла ни о чем. Боярин – известный в Турове книжник – с искренним интересом расспрашивал про ратнинскую «библиофеку» – часто ли заходит молодежь, да какие книги есть, да что больше читают?

Дед Корней все больше пил квас, Миша же отвечал обстоятельно:

– Книг у нас, Аникей Федорович, пока что немного. Однако у нас печатный двор открылся. Что надо – перепечатаем!

– Что у вас открылось?

– Да вы, Аникей Федорович, приезжайте, увидите. И первую же новую печатную книжку мы вам подарим обязательно! Блаженного Августина.

– Блаженного Августина? – изумился боярин. – «О граде земном и граде Божием»?

– Точно так!

– Вот уж не откажусь от Блаженного Августина, не откажусь! Ловлю на слове.

– А потом у нас еще Боэций!

– Надо же! Боэций у них… Вижу, не зря ты, Михаил Фролыч, в Царьград съездил… – Аникей Федорович вдруг помрачнел. – Правда, о Царьграде том у меня и другое присловье будет.

«Присловье» и впрямь оказалось невеселым… Зато, наконец, разъяснилось все – зачем приглашение, охота…

– С глазу на глаз переговорим, – понизил голос боярин. – И чтоб никто ничего…

– Само собой, господине…

– Вот письмо, – Аникей Федорович вытащил из-за пазухи свиток. Печати там, конечно, уже были сорваны, но судя по пергаменту и остаткам шелковых нитей – непростое то было письмо, непростое…

– Князя Мстислава Владимировича послание, – скупо пояснил боярин. – По твою, Михаил, душу…

– По… мою?

Молодой человек удивленно моргнул – и что могло быть общего между великим киевским князем Мстиславом и простым сотником? Как говорится, весовые категории разные.

– На вот, прочти…

Миша прочел вполголоса, вслух… не таким уж и длинным письмо оказалось. Не длинным, но важным!

Киевский князь Мстислав (он считался на Руси главным) просил своего младшего брата, туровского князя Вячеслава, срочно отправить в Киев «некоего сотника Михайлу» для дачи важных показаний. К этому приказу – «явиться как можно скоро» – еще был приложен список с «подметного письма», в котором Мишу – да, да, именно его! – обвиняли в сговоре с полоцким князем Давыдом Всеславичем. Мол, сотник, в обход своего князя, обещался помочь Давыду вернуть трон.

Вот так вот! Ни больше ни меньше.

Прочитав, Михаил аж поперхнулся. Еще бы, обвинения-то были очень даже серьезные.

Полоцкий князь Давыд был давним врагом Мстислава. Еще в прошлом, 1127 году полочане выгнали Давыда из Полоцка, без всякого разрешения Мстислава взяв князем молодого Рогволода (в крещении – Василия). Надо же – кинули! Киевскую власть в то время полочане не признавали. Вот и вмешался великий князь Мстислав Владимирович в междоусобную борьбу, двинув на полоцких князей большие силы.

Туровский, волынский, городенский и клецкий отряды осадили Изяславль, чернигово-северские отряды были направлены под Стрежев. Киевский воевода Иван Вышатич с чёрными клобуками – к Борисову. Смоленский отряд – под Друцк.

Вторжение было запланировано одновременно со всех направлений в августе. Изяслав Мстиславич Курский пришёл под Логойск на день раньше намеченного, захватил в плен Брячислава Давыдовича и присоединился к группе, осаждавшей Изяславль.

Затем в Полоцкую землю вошло и новгородское войско во главе с Всеволодом Мстиславичем.

Видя такое дело, хитрые полочане проявили запоздалую, но вполне удачную инициативу – привезли Рогволода-Василия к Мстиславу и убедили утвердить его на полоцком престоле вопреки праву старшинства. Ну, конечно, кого надо «подмазали», не без этого…

Давыд был вынужден уехать в Изяславль. Рогволод-Василий же признал верховную власть Киева.

– Еще и смоленские, и курские князья воду мутят, – напомнил Аникей Федорович, пояснив, что князь Мстислав после смерти отца в 1125 году получил только окрестности Киева. Его сын Всеволод княжил в Новгороде, в остальных русских землях княжили собственные династии, либо младшие Мономаховичи. Когда Всеволод Ольгович выгнал из Чернигова своего дядю Ярослава Святославича, он дал Мстиславу за невмешательство Курск, и тот посадил в нём своего сына Изяслава. А кроме Ольговичей еще имелись и разные там Святополчичи, тоже отнюдь не агнцы.

И род-то Лисовиных был к этим хитрованам более чем причастный!

– Потому сюда не один Михайла позван, а и ты, Корней Агеич! Ну, что скажешь, воевода?

– Лжа то есть! – грохнув деревянной кружкой, вскинулся дед.

Боярин замахал руками:

– Тихо, тихо, Корней Агеич, не грохочи! Как оправдываться думаете?

– Ах, мы еще и оправдываться должны? А ты что молчишь, внучек?

– Думаю, деда. Думаю.

А думать было над чем!

Неведомый автор «подметного письма» голословен не был, а, наоборот, приводил весьма веские доказательства того, что Михайло-сотник в прошлом году ездил не в Царьград, выручать своих людей, а в Изяславль, к Давыду Всеславичу, где и обещал ему воинскую помощь в обмен на будущее признание его, Михайлы, в качестве самостоятельного ратнинского князя! Ратнинского – это пока, а в перспективе – и Туровского. Независимого от Киева, да! Такое вполне могло быть, ведь род Корнея Агеича и Миши – Лисовины – дальние родичи Рюриковичей!

Чистой воды сепаратизм… или лучше сказать – феодальная раздробленность. Правда, Миша таких мыслей пока не имел…

Тем не менее уже обвинен был! Приведены доказательства, имена свидетелей, к примеру, конкретно в Изяславле…

Лжесвидетелей сотник постарался запомнить: Вторак Глотов – кузнецкий староста, Здебор Корята – дьякон церкви Петра и Павла, Колос Иванов – хозяин заезжего дома… И еще какая-то вдовица Преслава, боярыня, о как!

– В Изяславль надо кого-то послать… или самому… – негромко промолвил сотник. – Посмотреть, что там за свидетели такие.

– Они тебя, Михайла, видели якобы при встрече с Давыдом-князем, а кое-кто – даже присутствовал при ваших беседах.

– Вот ведь суки лживые! И не боятся же ничего…

Покачав головой, Аникей Федорович дал понять, что туровский князь Вячеслав вполне мог бы арестовать Мишу прямо сейчас и доставить в Киев в цепях. Но все же решил, что Михайла, как благородный человек, явится в Киев сам. Чего зря неволить? Князь все же тоже – человек благородный.

Ага, решил…

Дед с внуком переглянулись. Оба прекрасно поняли, что ни о каком благородстве князя туровского речи сейчас не шло. Скорее, Вячеслав Владимирович просто-напросто испугался возможного мятежа в Ратном, ведь за Мишу вступились бы младшая дружина, воевода – родной дед. Да было, было кому вступиться-то! Тот же немой Андрей, воин не из последних, Бурей с обозниками… и прочие.

Что ж, все приличия соблюдены. Вызывает ведь не туровский князь, а Мстислав – в Киев. Вот пусть Миша явится да все объяснит. Когда-то в древности Понтий Пилат тоже просто умыл руки… Как нынче – князь Вячеслав.

После окончания охоты Миша размышлял всю дорогу до Турова. На пир, конечно, остались – неприлично было бы просто взять и уехать. Но долго за столом не сидели…

И снова – Волынский шлях. Потянулись по сторонам поля, луга, перелески… Тот же дуб с висельниками… государственными преступниками – ворами. Глянув в их сторону, Миша невольно поежился.

«Ну, что скажете, сэр Майкл? В хорошенькое же дерьмецо вы нынче угодили! Интриги, мать их… Как в лучших домах Лондо́на! А Вячеслав-то туровский хорош… Что ж, по большому-то счету князя понять можно. Зачем ему с Мстиславом ссориться? Тем более из-за какого-то сотника. Но и мятеж в Ратном князю туровскому ни к чему. А что же Мстислав? С чего б такое отношение? Может, донос? Очень может быть, кстати… Соседушек-то завидущих – полным-полно. Лешаки еще эти… кованая рать… капище…»

Еще чего странного? Так тот чертов купец, как его… Мефодий! Вечно пьяный, торговыми делами не занимается, скандалит, пьет… Так, может, притворство все? Соглядатай этот Мефодий… и на кого-то работает! Проверить бы надо, ага… И еще – в Турове кое-кого поспрошать… посоветоваться…

Вот уже показался и город. Ворота, мощенные дубовыми плашками улицы, рынок… Проехав по Волынской, свернули на Торговую, перекрестились разом на купола большого и красивого каменного храма – собора Петра и Павла, оглянулись на детинец – глубокие рвы, валы земляные, укрепления из толстых дубовых бревен – стены и башни. Крепкие ворота, подъемный мост.

Прилегающие к детинцу улицы с домами и храмами – Окольный город – тоже были окружены стеною, но город быстро разрастался, имелось уже и поселение за стеною – посад, ничем пока что не защищенный.

На ночлег остановились у родного Мишиного дядьки Никифора, младшего брата матушки, Анны Павловны, не просто купца, а почтенного туровского негоцианта, ведущего обширную торговлю с Новгородом, Киевом, Волынью, Царьградом… Лес, пенька, пшеница, воск, мед, железные оковки – крицы, надежные, новгородской работы, замки – чем только не торговал Никифор Палыч, даже работорговлей, говорят, не брезговал. Да никто не брезговал в те времена! Цена за красивую молодую рабыню иногда и до тысячи серебряных ромейских монет доходила! А если девку еще и обучить танцам да искусству любви…

Никифор с домочадцами, конечно, расспрашивал об охоте – любопытно было. Миша рассказывал во всех подробностях – и про дичь, и про соколов, и про ловчих. О боярине, ясно дело молчал, а дед Корней и вообще не произнес ни слова – все больше пил. Ой, не жаловал ратнинский воевода Никифора, едва терпел… Потому и спать ушли рано.

– А отрокам вашим я велел в людской постелить…

В людской так в людской – для младшей стражи дело привычное. Где бы ни ночевать, лишь бы покормили.

Новый слуга Алексей Корота тоже в людской лег. Спали на полу, постелив свежей соломы – славно! За Коротой Ермил с Велькой приглядывали – на то им сотник наказ дал. Мало ли – беглый!

– А что Ходок, корабельщик? – уже пожелав всем доброй ночи, вдруг вспомнил сотник.

Ловкий пройдоха и зубоскал Авраамий по прозвищу Ходок служил кормчим на одной из ладей Никифора и много чего знал – не только про туровских. Поговорить с ним было бы очень даже неплохо. Однако ж…

– Так в Новгороде опять! – Никифор Палыч рассмеялся. – Кого еще послать-то? И сыны мои с ним – на торжище новгородское поглядеть напросились.

Наутро все парни отправились с дедом Ковнем на рынок – гостинцев городских накупить. А то что же – зря ездили?

На рынке много чем торговали: ленты шелковые, аксамитовая ткань, кушаки атласные, кольца да перстни златые, серебряные подвески… Из чего попроще – браслетики витого стекла – новгородские, синие и коричневато-желтенькие – киевские. Вот уж девичья услада! Главное, все время покупать можно, бьются ведь часто – стекло!

Велька тут же подначил:

– Бери, друже Ермиле, с полдюжины! Войше-деве подаришь – та рада будет!

Услыхав про Добровою, отроки – в хохот:

– А! Так вот кто жених у нее!

– Ну а что? Девка справная. Ка-ак даст промеж глаз – закачаешься. А с лица воду не пить.

– Из богатой семьи Войша… К тому ж говорят – книжница.

– Кто говорит-то?

– Так она сама же и хвастала!

– Но!

– Вот те и но! Рот-то закрой, паря, – муха залетит.

– Да ну вас к черту! – отмахнулся Ермил. – Девка как девка. Чего пристали-то?

Но подарок все же купил. Правильно парни напомнили. Неудобно без подарка-то, да. Долго выбирал, приценивался, наконец выбрал, на что глаз лег. Резной – из рыбьего зуба – гребень да браслетик серебряный, дорогой. Зато красивый – не оторвать глаз! На гребне – зверь дивный, шерстистый слон с бивнями, а браслетик в виде змейки с синими сапфирами-глазками.

Расплачивался за подарки сам воевода – у него казна была.

– Дома потом отдадите… аль отработаете, коли отдавать нечем. А с тебя, Ермиле, еще и книжка для правнучек. С этой, как его… с печатни!

Между тем Михаил Фролович вышел на широкую Пробойную улицу, что вела от детинца и до Нижних ворот. Так по ней и пошел, никуда не сворачивая, до самой реки, до пристани, где толпился самый разный люд. Корабельщики и заморские гости-купцы, артельные, приезжие из ближних и дальних деревень, рыбаки, мелкие торговцы…

– А вот рыбка свежая – налетай!

– Налимы! Налимы! На уху! Знатная выйдет ушица!

– Сбитень, сбитень кому? Вкусный.

– Квас-квасок – раскрывай роток!

– Налимы! Налимы! Купи налима, господине. Ухи наваришь – пальцы оближешь, ага.

У пристани покачивались на темной воде большие торговые ладьи и юркие рыбацкие лодки. Одна из ладей, увешанная круглыми «варяжскими» щитами, показалась Мише знакомой… Неужто «Огненный конь», ладья ладожского купца варяга Рогволда? Ну, а почему бы и нет? Чего купцу сидеть у себя без дела? Эх, жаль, не рассмотреть, далековато… Ну да ладно – потом.

– Да не нужен мне налим, – хмыкнув, сотник искоса глянул на торговца – этот рыжий и щербатый парень частенько на пристани ошивался и явно не только налимами торговал.

Брошенный взгляд пройдоха понял совершенно правильно. Ухмыльнулся, прищурился, бросив по сторонам быстрый настороженный взгляд:

– А что надобно, господине? Серебришко немецкое есть… Или, может, девок? Есть хорошие – молодые, сговорчивые.

– Девок – в следующий раз обязательно, – хохотнув, Миша понизил голос: – Мне бы Антипа. Дело к нему есть.

– К нему много у кого дела есть…

Парень ненадолго задумался, исподволь рассматривая сотника… и, похоже, осмотром остался доволен. Длинная рубаха из тяжелой ромейской ткани, синий плащ, наборный пояс с мечом… Хоть и молод, да явно человек бывалый… И не бедный. Не смерд какой-нибудь там, не шпынь.

– Эвон на углу бочку видишь?

– Но!

– Там рядом корчма.

– Понял… Благодарствую, мил человек.

Бросив торговцу медяху, сотник быстро направился к корчме…

Наверное, в каждом городе были такие хитромудрые, себе на уме, людишки, как Антип, коего в Турове знали и побаивались все купцы. Официально Антип надзирал за соглядатаями для княжеских верных людей – мытника и вирника. Поймает на каком-нибудь грешке купчишку мелкого, торговца или еще кого, кто на торгу или у пристаней постоянно обретается, но не наказывает, а велит все, что замечают, ему рассказывать: кто какой товар привез, почем продает, не укрыл ли чего от податей, не торгует ли запрещенным – много всякого. А потом мытник или вирник со стражниками налетят да либо виру возьмут разорительную, либо вообще весь товар в княжью казну заберут. А Антип с помощниками потом отнятый товар распродают на торгу. В амбаре у Антипа много чего имелось, если какого товара на торгу не нашел, ступай к Антипу – у него запросто может оказаться. Только дорого все: ему же и князю доход принести нужно, и себя не обидеть. Так сказать – тайная налоговая полиция и торговля конфискатом плюс разветвленная агентурная сеть.

Что и было сейчас надобно!

Нужного человека сотник обнаружил сразу – Антип сидел себе скромненько в дальнем углу, за столом, да потихоньку потягивал что-то из большой деревянной кружки. То ли сбитень, то ли квас, то ли бражицу – пиво-то варили только по праздникам. Со стороны глянешь – ничего такого особенного. Ну, сидит себе мужичок, зашел вот попить – на улице-то жарко, умаялся.

Однако ж если присмотреться, заметно было – не просто так сидит Антип, «работает», дела решает. То один человечек подсядет… потом другой, третий… Так и сновали!

Конечно же, нового посетителя Антип заметил сразу. Да Миша и не скрывался, почти сразу к Антипу и подошел.

– А! – тот поставил кружку. – Какие люди! Михаил Фролыч! Что, Ратное на произвол судьбы бросил? Да ты садись, садись, дорогой. Кваску вот выпьем… Эй, служка! Неси…

– И ты здрав будь, Антипе, – сотник уселся на лавку.

В те времена приличия требовали не приступать сразу к делу, а сперва поговорить о том о сем – о видах на урожай, о погоде, о каких-нибудь всем известных событиях…

Однако Антип был человек деловой, время ценил – и свое, и чужое, – поэтому тут можно было обойтись без прелюдий.

– О человечке одном знать хочу, – негромко промолвил Михайла. – Зовут Ляксей Корота, говорит, изгой, из бобылей… Село Травкино, по Волынскому шляху…

– Ляксей Корота из Травкина, – так же тихо повторил Антип. – Запомнил. Подожди, Михаил Фролыч, к вечеру ближе.

– Понял, – Миша потянулся к висевшему на поясе кошелю…

– Мм! – нахмурился собеседник. – Потом оплата. Знаешь же – задаток с уважаемых людей не требую.

– Добро… – сотник поднялся на ноги.

– Артемию Лукичу – поклон, – осклабясь, бросил вослед пройдоха. – Он нынче у Грека обедать изволит.

Сказал как припечатал! Уел.

Рядович Артемий Лукич Ставрогин был хорошо известен в Турове тем, кто хоть немного касался закона… точнее, чего-то противозаконного, ибо не кто иной, как Артемий Лукич, исполнял обязанности княжеского дознавателя и лично знал всех представителей местного преступного мира.

Да-да, в те времена уже была преступность, в том числе – экономическая, правда только в городах. Чем больше город, чем больше в нем крутится товаров и денег, тем больше желающих половить рыбку в мутной воде!

Ставрогин знал всех… И его все знали. И всех его знакомцев-друзей, в том числе – Мишу.

Вот к нему-то, к Артемию Лукичу, и направился сейчас сотник. С кем и советоваться, как не с ним?

Да, рядович – человек зависимый, почти крепостной. Подписывает со своим господином ряд – грамоту, личный договор на какое-то время. А в этом договоре все что угодно можно прописать! Тот же ненормированный рабочий день – работать без выходных и праздников, а об отпуске и не заикаться даже.

Это простой рядович, Ставрогин же был отнюдь не простым. Не кто-нибудь – княжеский дознаватель!

Единственное, что смущало сейчас Мишу, это Варвара, лучший агент Ставрогина, умная и красивая дева, погибшая страшной смертью в Царьграде. Сам же Миша ее и убил, по ее же просьбе – чтоб не мучилась. И тем теперь терзался! Все никак не мог себе простить, что не уберег тогда деву. Молился, свечки ставил… однако вот…

Заезжий дом Галактиона Грека – местный «Гранд-отель» – располагался на прилегающей к Торговой улочке с платанами и рябиной. Улочка была небольшая, но вовсе не тихая. Как всегда, тянулись возы, сновали туда-сюда люди, всадники… Переругивались, кричали…

Войдя в призывно распахнутые ворота на обширный двор, сотник недолго постоял перед сложенной из толстых бревен «гостиницей», соображая, где именно может находиться Артемий Лукич.

Два этажа, серебристая крыша из осиновой дранки, на первом этаже – корчма. Наверное, там… Хотя дознаватель мог и в «номерах» обедать, особенно если встречался с агентами…

Оглянувшись, сотник перекрестился на видневшуюся за деревьями церковную маковку и решительно направился в корчму.

Длинные столы, лавки, горевший в глубине «зала» очаг, на стенах – поставки для тарелок, полочки с кувшинами, пучки пахучих трав, на дощатом полу – свежее сено.

В уголке скромненько притулился со счетами седоватый дед – старший приказчик. Стучал четками-счетами да записывал на распаренной бересте буквы с пририсованными сверху черточками – титлом.

– Здоров, Христофор Кузьмич, – подойдя, улыбнулся Миша.

Оторвавшись от расчетов, старик поднял голову:

– А! Михаил Фролыч! Ищешь кого али так, с дороги перекусить?

Не так и часто видел приказчик Мишаню, однако вот – запомнил. Еще бы, такие расчеты вести – тут память нужна ого-го какая! Конечно же, в корчме о Ставрогине знали, и сотник таиться не стал:

– Мне б Артемия Лукича… Говорят, у вас где-то…

– Там, – приказчик кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж, в «гостевые» покои.

Поблагодарив, молодой человек быстро поднялся наверх, не переставая в очередной раз дивиться всему этому великолепию и поразительному отличию города от деревни.

Ну вот, взять любую деревню, обычную, не модернизированное Ратное или Михайлов городок. Полуземлянки эти, очаги первобытные, без всяких уборных и прочего… И – город! Эвон, «заезжий дом» – двухэтажный, просторный, и для каждого гостя – отдельные «номера». Однако прогресс! Словно не двенадцатый век на дворе, а по крайней мере конец девятнадцатого. И все это – сами местные, горожане… Бизнес – он и двенадцатом веке бизнес. Одно слово.

Наверху было темновато, и Миша едва не столкнулся с какой-то женщиной в длинном варяжском платье…

– Осторожней! – буркнула та.

Голос вдруг показался знакомым. Сотник всмотрелся…

– Горислава?

– Ну я…

Не женщина – юная девушка! – быстро обернулась… и бросилась Мише на шею!

– Господин сотник! Умм!

Тонкий нос, чуть припухлые губки, ресницы пушистые, черена бровь. А уж волосы – чисто золото, и в глаза – глубокая весенняя синь.

– Ах, Горька, Горька…

Михайла был рад этой встрече, к слову сказать – не столь уж неожиданной: муж Гориславы купец Рогволд Ладожанин всегда останавливался именно здесь. Так и ладья его – «Огненный конь» – у причала стояла! Значит, не показалось…

– Ты как здесь?

– С мужем. Он сейчас у торговых амбаров. Взять вот уговорила… Чего мне дома сидеть?

– Что к нам не заглянули?

– Да мы только два дня тут. Успеем еще. Да и… – девушка вдруг запнулась. – Да и тетку Брячиславу раздражать лишний раз не след. Знаете ведь, какая она…

– Да уж знаю…

После знаменитого мора и смерти родных Горислава вынуждена была покинуть родную деревню Васильково и податься к дальней своей родственнице вдове Брячиславе, использовавшей девушку по полной! Как рабу и холопку. Когда Горислава, с разрешения властей Ратного, все же вышла замуж, вдовица долго ругалась, это ж ей был прямой убыток! Ругалась, проклинала и обещалась отомстить. Ну, мало ли кто кого ругал…

– Еще загляну к вам, – пообещал сотник. – Даже сегодня… если уж совсем вечерком, как?

– Конечно, приходите.

Ах, Горислава-краса… Как же тебе повезло-то! Что не убили, в рабство не продали, что замуж удачно вышла – вырвалась из-под опеки властной тетки!

Ставрогина Миша отыскал в крайнем «номере», рядович сидел за столом, вытянув ноги, и что-то выводил на бересте острым стальным писалом.

– Здрав будь, Артемий Лукич! Потревожить можно?

– Потревожил уже… Входи.

Дознаватель как-то вовсе не удивился Мишиному визиту, и это всерьез настораживало.

– Садись. Вон, в кувшине, квасок, наливай…

Рядович был все такой же стройный, подтянутый и еще довольно молодой – недавно исполнилось тридцать. Впрочем, по здешним меркам – зрелость. Лицо простецкое, круглое, светлая борода, волосы подстрижены в кружок… А взгляд не прост, ох не прост – пристальный такой, цепкий. Одет как и всегда – длинная туника по византийской моде, изумрудно-зеленого цвета, с оплечьем и кожаным поясом. На поясе кожаная сумочка – калита – и кинжал в красных сафьяновых ножнах, на ногах – легкие башмаки – поршни.

– Ну, как там у вас, в дэревне?

Слово «деревня» рядович всегда произносил через «э» и с крайним презрением, и в этом отношении явно сквозила какая-то давняя личная обида.

– Да как всегда… – Миша не стал вдаваться в подробности, справедливо полагая, что собеседник спросил это чисто из вежливости.

Однако чужое время сотник тоже ценил, не хуже околоуголовного дельца Антипа, потому и время зря не тратил. Да Ставрогин, конечно же, понял, что Миша не зря пришел. Отложил бересту и писало:

– Боярин Аникей Федорович про тебя говорил…

– Так ты все знаешь! – со Ставрогиным сотник давно уже был на «ты». Хотя с некоторых пор отношения их стали сложными – из-за гибели Варвары Мише стыдно было смотреть рядовичу в глаза…

Что ж, дело прошлое. Хоть и свербит до сих пор.

Дознаватель дернул шеей:

– Знаю, но без подробностей. Вот их и поведай.

– Да кабы самому все эти подробности знать!

Сотник рассказал все, что помнил, рассказал, в чем его обвиняют и чего хотят… Ставрогин слушал внимательно, не перебивая, и видно было – многое он уже знал. Выслушав же, покачал головой:

– Кто бы ни были твои враги, Михаил, но они – люди могущественные. Я б посоветовал тебе на время исчезнуть… Затаиться где-нибудь, если это возможно вообще.

– То-то и оно, что невозможно. Не поеду, скажут – виновен, ага.

– Именно так и скажут, – подтвердил Артемий Лукич. – Но и в Киеве ты не оправдаешься – не успеешь. Тебя просто казнят, не дадут сказать и слова. Или умрешь под пытками. Все уже решено без тебя твоими врагами… Вернее, не только твоими. А чтоб ты доехал, за тобой должны следить… Мне так кажется.

Михайла вскинул глаза:

– Следить?

– Ну да. Людей своих к тебе приставить. А лучше – твоих подкупить. Самых надежных.

– Да мои люди не…

– Э-э, Михаил, – дознаватель погрозил пальцем. – Слабое место есть у любого. Главное – это место найти. А дальше – любого можно заставить. Не купить, так запугать, или властью поманить, будущим богатством…

«Система управления во всей красе! – неожиданно подумал Миша. – Так сказать, поиск мотиваций».

– Ты что скривился-то? – Ставрогин вдруг усмехнулся. – Зуб болит? Так я коновала хорошего знаю.

– Зуб… если бы… Понимаешь, Артемий Лукич, я все прощенья хочу просить – за Варвару… Не уберег…

Сотник поник головою.

– Что уж теперь, друже… – тихо промолвил сыскарь.

Помолчал немного и так же тихо спросил:

– Как она погибла? Ты не рассказывал…

– Ты не спрашивал. Но хочешь знать – знай. Враги отрубили руки и ноги, выкололи глаза… Она сама попросила убить. Я – убил. Врагов – тоже.

Михаил говорил коротко, бросая хлесткие рубленые фразы. Выслушав, Ставрогин сглотнул слюну…

– Да уж… Что ж… Пожалуй, это единственное, что можно было для нее сделать – подарить смерть… Так случается, да, когда смерть – это лучший выход. Зайду сегодня во храм… помолюсь…

– Ты сказал – соглядатаи? Если не мои, то… кто и как?

Рядович пригладил бороду:

– Да всяко бывает. Это ж целое искусство – соглядатая к человеку приставить. Вот припомни, не случалось ли с тобой в последнее время чего необычного?

– Так случалось, конечно. Ну, на охоте… когда меня… я ж только что говорил.

– А этот… беглый…

– Корота?

– Ты его проверь!

– Проверяю уже… Ладно, Артемий Лукич, бывай. А над словами твоими я очень хорошо подумаю, да.

– Погодь, – гость уже было собрался уйти, да рядович удержал его за руку. – О кособородом твоем…

– Ой! А я уж про него и забыл, – честно признался Миша. – Нет, ну наглый – прямо на княжьей охоте напасть! Хорошо, стрелок он неважный…

– Ну а почему б и нет? – дознаватель неожиданно улыбнулся. – Охотятся ведь в лесу, а лес… Лес – это не город. Лет пять тому завелась у нас целая лесная шайка. Все беглые, едва выловили, да. Как раз на охоте! На ловчих нападали, на загонщиков… Убьют, ограбят, да в чащу – ищи-свищи.

– Ну, с лесом понятно – чащоба, мать ее ити! – заинтересовался сотник. – А что с загонщиков-то взять?

– А много чего, друже Михаил! Хороший нож, рогатина, наборный пояс… да те же сапоги! Уж такая шайка была… Через Антипа поймали. А примета эта твоя – борода косая, это не просто так! Такие у нас тоже были. Кособородых татей ищем – а нет их! На дело он бороду косо подстрижет, а вернется – прямой сделает или вообще сбреет – долго ли? Люди на косую бороду больше внимание обращают, чем на разрез глаз, на нос, на уши, на все. Так что не ищи кособородого, Михаиле! Нормальная уже у него борода. Разве что коротка малость.

В те времена в русских землях еще не распространилось дурацкое (якобы православное) поверье, что бороду брить – грех. Кто-то брады свои лелеял, в косы заплетал, а кто-то и подстригал аккуратненько, брил. Бритые лица такой уж невидалью не были, особенно в городах.

Ляксей Корота оказался чист. По крайней мере, именно так заверил Антип, взяв за работу полгривны. Полгривны, ага! Вот ведь тип – своего не упустит никогда.

– Был такой в Травкине, да. Бобыль, не смерд, не холоп тем паче, – все так же, сидя за столом, деловито пояснил воротила. – В закупах и рядовичах тоже не значится. Свободный – изгой. Ушел на волочь… или в артель какую. Плотничал – да.

– Понятно все, – покивал Миша. – Ну, что ж…

Вернувшись на подворье дядьки Никифора – хозяин был в городе, на складах, – сотник уединился в гостевой горнице – прикорнуть. Так и сказал – мол, хочу выспаться и чтоб не мешали! Ну, мешать ему никто и не собирался. Рябая челядинка только квасу кувшин принесла. Проснется гость дорогой, ясное дело – со сна-то попить захочет.

Рябая, хм… Наверное, чтоб хозяин невзначай не увлекся.

Хмыкнув, сотник снял пояс и сапоги да улегся на ложе…

«Ну, что скажете, сэр Майкл? Похоже, подставили вас, да еще как! Прав Ставрогин, тысячу раз прав – нельзя в Киев ехать, не убьют, так под пытками можно все что угодно наговорить. И ехать нельзя… и не ехать нельзя тоже. Однако – когнитивный диссонанс. Дилемма!

Почему его просто не убьют, подослав убийцу? Это же проще… Или не проще? Вон, подослали же, а толку? Хм… Да нет. Тут опять же дознаватель прав! Не тот это убийца – просто случайный разбойник. Иначе б не убежал просто так.

Не-ет! Значит, кому-то очень нужно, чтоб сотник умер в Киеве да под пыткой, оговорив себя… Даже если и не оговорит – все равно нужный слух пустить можно. Обвинить в сепаратизме и желании провозгласить себя князем! Можно себе представить, как затянут по площадям глашатаи: “Мишко Лисовин, подлый пес, князя свово предавши, сам захотел княжити и всем владети!” Как-то так…

Но почему именно он, Миша? А, скажем, не дед Корней, не староста? Ну, тут, положим, понятно – те стары уже, и здоровье уже не то. А вот я – молод, амбициозен, удачлив! Чем не кандидат в заговорщики? Поверят? Вполне.

Ну, думайте же, сэр Майкл! Мозгами ворочайте.

Да, ехать – нельзя. Но и не ехать – нельзя, подставишь своего князя, и последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до ратной схватки.

И что ж делать? Ехать – не ехать…

Так ехать же! Но… не доехать!

Так-так-так… А ну-ка, ну-ка, сэр Майкл… Хватай-ка мыслю за хвост, пока не исчезла.

Перво-наперво – отъехать торжественно, чтоб все видели, знали! Сотник Мишко Лисовин ко князю Мстиславу во Киев уехамши, помолясь!

Выехать… отплыть… А по пути – исчезнуть, мало ли людей пропадало? Пробраться тайно в Погорынье, к себе, и спокойно выявить всех врагов. Выявить и восстановить справедливость.

Так? Так. Почему бы и нет-то? Коли ничего другого, по здравом размышлении, не остается. Эх, хотя бы знать бы, кто враг? Пока же – одни только предположения.

Кстати, насчет поездки, это надо с Рогволдом сговориться, варяг – парень надежный. По крайней мере, был… Ну, да выбирать особо не из кого… если вспомнить слова Ставрогина о том, что заставить можно любого.

Любого? А как же пионеры-герои? Комсомольцы, партизаны, подпольщики? Их-то и самыми страшными пытками предать не заставили! А что вы на это скажет, сэр Майкл? Плохо заставляли? Да нет. Просто фашистята попались дурацкие и самоуверенные. Тонкой и хитрой работы не любили… Те, кто любил да умел, те – да, многого добивались. А эти извращенцы… Пытать да убить – много ума не надобно».

Рогволд встретил старого приятеля с радостью:

– О, друже Михаил! Мне уж супружница рассказала… А я в Киев собрался плыть, думал и к тебе в Ратное – по пути.

– В Киев? – изумился Миша. – Так… а вернуться-то потом как? Ведь зима скоро.

– Да не скоро еще… До ноября в Ладогу всяко успею, – варяг пригладил холеную, заплетенную в две косички бородку. – О зиме пусть ромейские гости-купцы думают. Те, что в Киеве. И перед отплытием в свой Царьград хорошо цены скинут.

– А, вон ты с какой целью, – сотник, наконец, понял весь бизнес-интерес торговца. – Но ведь к ноябрю можешь и не управиться. Риск!

– Торговля – всегда риск, друже Михайле! Особливо – выгодная.

– Ну да, ну да. Ты же у нас удачлив.

За окном уже начинало темнеть. Сели ужинать, заказав внизу, в корчме, ромейское вино и яства. Лично Горислава спускалась – хозяйка.

Миша аж цокнул языком, посмотрев ей вослед: высокая, стройная – даже третий месяц беременности со спины не очень заметен. Светло-желтое платье с короткими плиссированными рукавами, поверх него – длинная приталенная туника на лямках, темно-голубая, застегнутая золотыми фибулами с изображениями неведомых зверей. Что-то типа варяжского сарафана. Кольца… золотые браслеты на тонких руках, волосы цвета меда и солнца уложены в затейливою прическу.

Ну кто б узнал в этой варяжской принцессе простую сельскую девочку?

– Ну, как супруга-то? – улыбнулся сотник.

Рогволд же, наоборот, вдруг стал совершенно серьезен, согнав с лица всякий намек на улыбку. Так заговорил, будто обсуждал важное торговое дело:

– Благодарствую, друже, за Горю. И благодарность моя велика есть! Уж и не думал, что счастье свое встречу… А вот – встретил же! Мы с Горькой нынче как единое целое. И как только раньше жил? Ах, Миша, без тебя бы и не случиться нашему счастию.

– Ну уж, ладно, – засмущался гость. – Вы ведь сами по себе, без меня встретились… Горька еще тебе все лицо расцарапала…

– Было дело, – варяг согласно кивнул. – Но ведь дальше-то – ты! Кабы Гориславу с собою не взял… Когда б мы с ней потом еще встретились? Нет, конечно, встретились бы, ибо никто не избегнет норн приговора.

Норны – варяжские девы судьбы. Сидят в небесных чертогах, плетут ниточки – людские судьбы. Оборвалась невзначай ниточка – был человек, и нет человека.

– А ты, я смотрю, фаталист!

– Хорошо, киником не назвал, – хмыкнул купец.

Сотник хохотнул:

– Да ты и циник – тоже.

Как в латинских и греческих словах читать буквицу «С» – «К» или «Ц», – никто особо не ведал, да и не парились – с тех древних времен столько уже времени прошло, что читали, как хотели: киники – циники, Киклады – циклады, кентавр – центавр…

Хорошо было с Рогволдом, этот расчетливый торговец, в меру циничный и всегда себе на уме, как-то не сильно поминал высшие силы. Хотя и верил в судьбу, однако сам ее и делал. Михайле всегда такие люди нравились. Особенно если они были друзья. И хорошо, что циник – мало ли, что полезное присоветует? В таком-то опасном деле…

– Кой о чем тебе расскажу, друже, – теперь уже серьезным стал гость.

Варяг скривился и помотал головой:

– Если что важное – подождем Горю. Она в некоторых делах поумней меня будет. Правда, бесшабашная, да… Ну, да тут я ее поправлю.

– Важное, Рогволд, важное…

Сотник замолк и даже позавидовал собеседнику – эвон как у них сложилось-то! Вот уж правда: муж да жена – одна сатана, не нами сказано.

Вот бы и с Юлькой так… Эх, Юлька, Юлька…

За дверью послышались шаги. Вошла Горислава. Уселась на ложе рядом с супругом… Спинку прямо держит, осанка – царственная! Королевна, а не как прежде – Горька – горе луковое…

– Рассказывайте, господин сотник…

Михайла вскинул глаза:

– А ты почто решила, что я… Хотя да. Умная. Ну, так слушайте… супруги…

Сотник рассказал им все, как и недавно Ставрогину, ибо очень надеялся на помощь. То, что он задумал, уж никак нельзя было спроворить одному. Помощники требовались, да не какие-нибудь, а верные! И чтоб не дураки. А так – согласно теории управления – очень редко бывает. Умные – обычно не верные, всегда блюдут свою выгоду. Верные – дураки… Да, так часто выходит. Или это от начальства все? Специально дураков верными делают да к себе приближают, чтоб на их фоне блистать. Да и не подсидит дурак… разве что, по дурости своей, порученное дело загубит. Да это ж ничего, черт-то с ним, с делом! Гораздо хуже, если – опять же, по дурости своей – перед начальством высшим подставит. Вот тут и призадумаешься, кто лучше? Умная сволочь или глупый да верный клеврет… Оба хуже, наверное. Что-нибудь бы посерединке, да…

– Все правильно ты решил, Миша, – выслушав, согласно кивнул варяг. – Ехать нельзя… и не ехать нельзя тоже!

– Я прям в восхищении! – выдала вдруг Горислава, причем вполне искренне. – Это ж надо, удумали – ехать, но не доехать! Кто еще так мог выдумать? Только вы, господин сотник, да!

Гость усмехнулся и пригладил бородку:

– Перестань «выкать» уже, сколько раз сказано! Мы ж почти родня.

– Вот! – радостно осклабился Рогволд. – Вот и крестный будущему ребенку нашелся!

– Ой-да! – сверкнув синими глазищами, Горислава всплеснула в ладоши, выражая высшую степень удовольствия. Выражение «ой-да!» в те времена заменяло пресловутое дурацкое «вау».

– Вот тебе и ой-да! – хохотнув, купец прищурился. – Что ж, давайте-ка думать, как твои, Миша, мысли в дело воплотить. Для этого ладья нужна – раз!

Рогволд загнул на руке палец – научился от Михайлы еще во время царьградского плавания.

– Люди верные – два, – подсказала Горислава. – Много их быть не должно – сложно уследить да проверить, но и мало – подозрительно. Думаю, с полдюжины самое то и будет.

Торговец кивнул:

– Да, полдюжина – сотнику как раз по чину. Миш! Столько верных найдешь? Чтоб в огонь и воду, да не из болтливых?

– Ты что такое спрашиваешь-то? – Горька ткнула супруга кулаком в бок. – Неужель не найдет – Царьград вспомни.

– Тут дело вот еще в чем… – неприятно замялся Рогволд. – Чтоб тебе чисто исчезнуть, ну, типа как сгинул, утоп, – так и пару-тройку твоих нужно будет предъявить убитыми… Тому, кто будет искать… а искать будут!

– Еще – соглядатаи, – девушка покусала губу. – Князь Вячеслав, верно, приставит – а как же! Я бы приставила… чтоб душа в спокое была.

– Приставит – выявим, – уклончиво отозвался сотник.

Тут как раз принесли яства, расставили на невысоком – в ромейском стиле – столе, инкрустированном различными породами дерева.

Жареная и печеная рыба, разных видов кисели, ушица налимья, ушица стерляжья, ушица «простая» – из белорыбицы. Калачи. Пироги с визигой, с капустой, с ревенем, с форелью… Каша ячневая, каша овсяная на конопляном масле… квас, сбитень, хмельной ставленый мед. И слабенькое ромейское вино – как раз для беременной Гориславы. Маловато, конечно, всего для хорошего застолья – так и день нынче постный, пятница!

– Ты про ладью говорил, – хлебнув квасу, напомнил гость. – Что присоветуешь?

– Можно и нанять… а можно – и с кем-то, – Рогволд опустил ложку в черничный кисель, подцепил кусочек синего дрожащего желе, губами причмокнул… – Тут все зависит от того, как исчезать будешь. С большой кровью или с малой.

– А совсем без крови нельзя?

– Нельзя, друже, – покачал головою варяг. – Недостоверно все будет, слишком уж подозрительно.

– А если… если ему наших людей нанять? – Горислава потянулась к вину, пригубила из высокого – синего стекла – бокала.

Миша уже давно перестал удивляться тому, насколько изящные вещи умели делать в то, казалось бы, совершенно дикое время!

Зернь – узоры, спаянные из мелких металлических зерен – меньше миллиметра! Скань – золотая и серебряная проволочки – без микроскопа почти и не разглядишь! Эмаль перегородчатая, опять же… Даже в двадцатом веке такое повторить не смогли, хоть и, говорят, пытались! Секрет утерян…

– Наших? – непонятливо моргнул купец. – То есть как это – наших?

Горька лишь хмыкнула:

– Ну, ведь разбойников-то изображать мы будем… Ведь так? Ведь кому же еще-то? Придумаем, как устроить так, чтоб случайно не узнали…

– Ну, это-то сладим…

– А люди наши потом с нами же и уйдут. Ты ведь в Киев собрался – забыл? Только надо сразу после нападения – быстро-быстро…

– Быстро-быстро! – передразнил Рогволд. – Да само собой! Ты что, забыла, что у нас за корабль? Да за «Огненным конем» ни одна ладья местная не угонится! Тем более – ромейский торговый навус!

– Что ж, друзья, – потерев руки, Миша плеснул в чарки стоялого медку, крепкого – градусов двадцать! – В основном все и решили. Теперь только детали обговорить. Ну и выпить за будущую удачу.

– За удачу! – поднял чарку варяг.

– За удачу!

Звякнул синий бокал.

Глава 5

Погорынье, август 1128 г.

– А ну-ко, поддай, Мишаня!

Миша и рад стараться: зачерпнул полный ковшик водицы со смородиновым листом, плеснул на раскаленные камни…

От духовитого пара на миг захватило дух!

– От и хорошо, – дед Корней Агеич махнул веником. – От и славно!

Парились нынче вдвоем с дедом – дело было тайное и пока что касалось только их двоих. Со всеми доводами сотника – ехать, но не доехать – Корней Агеич согласился, правда, при этом тяжко вздохнул:

– Трудно тебе придется, Мишаня.

– Так а куда денешься-то? – взяв веник, сотник хохотнул. – Жизнь – она вообще трудная.

– Ну-ко, давай-ка еще!

– Ох, деда! Любишь ты жару наддать. Уши уж в трубочку завернулись…

– Так на то она и баня! Не в холоде же сидеть. А жарко – так охолонись в речке.

Миша так и сделал – выскочил, распаренный, красный, да с разбега нырнул в речку, в омуток – ох, и хорошо же!

Поплавал, выбрался, уселся в предбаннике на скамейку, да – кваску!

Тут и дед:

– Квас пьешь? А ну, дай-ко… Эх, Миша, Миша…

Поставив крынку на пол, Корней Агеич сумрачно глянул на внука и снова вздохнул:

– Да поможет тебе Господь! Ишь, вороги какое дело удумали. В предательстве Лисовиных обвинить! Эх, знать бы кто…

– Узнаю, деда. Обязательно узнаю, – заверил сотник. – Вопрос времени. А его у нас мало. Коли уж взялись, так не отстанут.

– Я так мыслю, лешаков мог и главный их послать, Тороп, – дед уселся рядом, вытянув ноги. – Кузнечик говорил – гнида та еще!

– Да уж, – согласно кивнул Михаил. – Только главным-то Торопа никто не выбирал. Просто, когда боярин Журавль уехал, Торопа в охрану поставили. Вот он и заважничал, тихой сапой всю власть к рукам прибрал… Да, Тороп мог лешаков навострить, запросто. Власть свою показать да и нам подгадить. Тимка много про него рассказывал… все больше – недоброго. Эх! Так ведь Юрика так и не навестили! Как-то он там?

Дед повернул голову:

– Ты о ком? А! О парнишке-то убогом…

– Не убогий он! – взяв крынку, Миша мотнул головой. – Просто ходить не может.

– О-от! Я и говорю… Сожрет его Тороп! Съест и не подавится.

– Не, деда! – неожиданно улыбнулся сотник. – Не съест! Не так-то это просто. Многие в землях Журавля Торопа недолюбливают, Юрика же – наоборот. Гадить Тороп будет, но сожрать… не-е! Кишка тонка. Недругов своих побоится.

– Ну, хорошо б, коли так.

С Кузнечиком Миша переговорил еще утром. Конечно же втайне от всех, в том числе и от деда. Не надо, чтобы все знали… И так косятся: и Миша, и Тимка Кузнечик – парни необычные, и это бросалось в глаза. У Миши, правда, уже не особо, все же в возраст вошел. Шестнадцать годков – не шутка, да и выглядел сотник старше своих лет. Тимка же…

Про Юрика Тимофей тоже сожалел – что не съездили, не навестили. Собирались же в самое ближайшее время – и вот на тебе!

– Может, я один его навещу?

– Нет! Если только с дедом. И вообще, с Торопом этим осторожнее надо. Скользкий тип.

– Да знаю, что скользкий.

С тяжелым сердцем прощался со своими Михайла. Еще сам толком не представлял – как оно там сложится? Вроде бы продумано все неплохо… Но как пойдет? Всего ведь не предусмотришь.

Ладью Миша нанял еще в Турове. Точнее сказать, взял в аренду по протекции Рогволда. Скорее, это была просто большая лодка на дюжину весел – насада, однодревка с набойными бортами. На реке оно самое то, а по морям Миша ходить не собирался. Да и по реке-то недалеко, уж точно не до Киева!

С собою сотник взял полдюжины воинов – свиту. Все люди проверенные, верные. Десятник Архип, Златомир, Ждан, Вячко… и Велька с Ермилом. Опасно, конечно, ну да кому еще доверять, как не этим? Так всех и предупредил – честно и откровенно: мол, задание опасное, могут и не вернуться.

Кроме того, наняты были воины – гребцы, дюжина, по количеству весел, плюс один кормщик. Восемь гребцов и кормщик – люди Рогволда, еще четверых взяли с пристани – никому не надобных шпыней, за которых, ежели что, никто и не спросит. Взяли таких специально – чтоб потом убить. Для правдоподобности, при инсценировке налета. Миша хмурился, но понимал – так надо, иначе просто нельзя, не прокатит! Такие уж времена, человеческая жизнь ничего не стоит.

Дюжина гребцов, дюжина весел – по гребцу на весло. Ладейка небольшая – не ромейский дромон! С нанятыми оказалась морока еще по пути в Ратное: грести не умели совсем, хотя божились, что могут. Пришлось учить в пути.

Миша усмехнулся: хорошо хоть, своих, если что, можно посадить на весла, научились грести, еще когда в Царьград ходили.

Ночевал Миша у матушки, Анны Павловны. Ей про большую опасность намеченного плавания, уж конечно, не сказали, в тонкости не посвятили – так она ж сердцем почуяла! Ведь мать…

За ужином смурная сидела, понимала все, да с лишними расспросами не лезла – не женское это дело, в мужские дела встревать. Так тогда было. Впрочем, бывали и исключения.

Утро выдалось пасмурным, нежарким. Правда, и тумана особого не было – висел за пеленой перламутровых облаков золотистый шарик солнца. Пахло медом, навозом и какими-то пряными травами – ветер дул с луга.

Безымянная ладейка покачивалась у причальных мостков, на берегу уже собрались провожающие – почти все село! Еще бы – сотник Михайла Фролович едет в Киев по приглашению самого великого князя Мстислава Владимировича! Честь-то какая! Не шутка.

Зачем именно едет… Вот об этом были пущены самые разные слухи. И через «шустрых» девчонок, и через только что напечатанную газету. Вон, уже читают вслух у колодца…

– Князь киевский Мстиславе похоще… похоче… Короче – желает!

– Так что желает-то?

– Желает заставы богатырские усилить… Что на границе самого Дикого поля.

– С половцами, что ли?

– Ну да.

– Он бы лучше переяславских князей унял!

– Так, может, и уймет. С нашей-то помощью! Не зря ведь сотник едет.

– Не! Не потому господина сотника в Киев позвали! Торговлишку хотят вести.

– Так ведут же!

– Так поболе!

– Да нет! Не торговлишку. Мастерскими нашими князь великий заинтересовался. Такие же хочет и у себя! А Михайла ему в том поможет. Не за так, конечно.

– Гляди-ко! Не худое дело.

– Вот и я говорю – не худое.

Такие вот слухи и пошли. Неопределенные…

– Вон, вон! Едут!

Сотник пешком не шел – верхом на белом жеребце ехал. Пусть и недалеко, до пристани, а все ж не пешком. Пешком пусть простолюдины ходят, а тут все видеть должны – боярич! Сам киевский князь – на Руси главный! – его вниманьем своим жалует.

Выглядел Миша соответствующе. Серебристая кольчуга блестела на тусклом солнце, из-под кольчуги виднелся подол синей верхней рубахи из тяжелой ромейской ткани с золотой вышивкой. Тонкие коричневый порты, сапоги зеленого сафьяна, наборный – с серебряными бляхами – пояс. На поясе – меч в червленых ножнах, через левое плечо – темно-голубой, с белым подбоем, плащ, заколотый изящной золотой фибулой с изображением неведомого лютого зверя. Шапка на голове – соболиным мехом оторочена, жемчугом расшита… Этакий вот красавец-молодец! Что поделать, по одежке встречают. Особенно в те времена. Одежда – социальный знак.

Мишины люди выглядели не хуже: кольчужки, шеломы, рогатины да небольшие круглые щиты. Не подкачали и Рогволдовы вои-гребцы, впрочем, их из-за высоких бортов и не видно было… как и нанятых шпыней.

У самой пристани, на пригорке, сотника ожидали представители местной власти и прочие «лучшие люди». Воевода, староста, наставники из Михайлова городка, строитель-зодчий Сучок, боярышни во главе с Анной Павловной… Все остальные растянулись по всему берегу, заглядывая друг другу через плечо.

Там же где-то стояли и Юлька с Настеной. С юной своей зазнобой Миша простился еще вчера днем, правда, толком так и не поговорили – некогда, кругом неотложные дела. Ничего, вот разберемся с делами… Вот тогда и поговорим. Тогда и можно будет, наконец, спросить напрямик – да или нет? Сколько ж можно ожиданием мучить? Хотя да, возраст Юльки еще не того… тринадцать лет всего. Однако по здешним меркам – вполне состоявшаяся невеста!

Никаких речей сотник перед собравшимися не произносил – никогда не любил весь этот дешевый пафос. Спешился, поцеловал матушку и сестер, обнялся с дедом, со старостой… Поклонился в пояс на все четыре стороны – «обществу», перекрестился на церковную маковку… и пошел себе к ладейке. «Дружина» – за ним.

Народ загудел – прощался, слышны были благие пожелания и просто призывы к помощи Господа и святых.

Вот и ладья… Скрипнули затянутые на суденышко сходни. Михайла уселся на корме, рядом с кормщиком, и махнул рукой:

– Поехали!

Сказал и сразу же усмехнулся – вот уж точно, пафосно получилось. Как Гагарин почти…

Ладейка медленно отвалила от мостков, выбралась на середину реки, развернулась… и ходко пошла к излучине – только весла мелькали!

– Ну, в добрый путь, – сняв шапку, перекрестился Миша.

Его спутники тоже осенили себя крестным знамением. Все, кроме кормщика и гребцов – те были заняты делом.

Мерно шумело течение. Покачивалась на легких волнах ладья. Сотник обернулся, бросив последний взгляд на скрывшееся за излучиной селение, церковь, на мощные крепостные стены Михайловского городка. Прощайте, родные… Удастся ли свидеться?

– Господин сотник! – вдруг закричал с носа Велимудр-Велька. – Кто-то плывет!

– Кто плывет?

Михайла покрутил головой, но ни ладьи, ни челна не увидел. Даже плота и того не было.

– А! Вон оно что…

Был пловец! Одинокий, он не так и хорошо держался на воде, загребая как попало руками… Плыл прямо наперерез ладье… Доплыл бы?

– Табань! – приподнявшись, негромко приказал сотник. – Пловца – на борт. Посмотрим, чего он от нас хочет?

Останавливая судно, вспенили воду весла. Потерявшая ход ладья медленно дрейфовала по течению… Пловец уже виднелся рядом…

Оп!

Свесившись с борта, Ермил протянул руку:

– Давай!

Миг – и пловец оказался в ладейке. Растрепанный, в мокрых портах и рубахе – в одежде и плыл!

Завидев Мишу, повалился на колени:

– Не прогони, господине…

– Господи! Корота! – узнал сотник. – Ты как здесь, зачем?

Да, это был Ляксей Корота, изгой и Мишин спаситель, приставленный нынче в плотницкую артель под пригляд Пимки Швырка.

– Ой, господине… едва ж не убили…

Михаил с юности не любил обезличенных глаголов. Все эти «ругали, убили, кормили» обязательно требовали уточнений. Даже обычное – «кормят хорошо» – немедленно вызывало вопросы. Кто кормит? За чей счет? И главное – с какой целью?

– Кто тебя едва не убил? Швырок? Или сам Сучок-мастер? – недоуменно вопросил Михайла. – Что ж ты такого натворил-то?

– Не, не, господине! – пловец замахал руками. – Не они, не.

Светлая бороденка его намокла и походила на паклю.

– Так кто же?

Корота затравленно оглянулся…

– Говори, говори, – с усмешкой скривился сотник. – Тут чужих нет. Да и спрятаться нам негде с тобой.

– Мефодий, новгородский гость, всерьез убить грозился, – парень истово перекрестился. – С ножом бросился. Едва убег! Сказал – достанет меня везде. И в Ратном, и в Турове… Вот я и…

– Мефодий? – Миша с удивлением вспомнил подозрительного буяна-купца. Этот вообще-то мог… – А с чего он к тебе привязался-то? Или ты чего натворил? Ну, говори, говори – чего я из тебя клещами вытягиваю? Сейчас прикажу обратно в реку сбросить ко всем чертям!

– Не надо в реку, господин! – Корота пал ниц. – Нет мне ныне убежища, окромя как при тебе. Прогонишь – сгину.

– Сгинешь, – согласно кивнул сотник. – Ну, так я жду рассказ. Да хватит уже на коленках стоять! Сядь, вон, на палубу. А рубаху можешь на борту развесить – просохнет. Солнце-то – вон.

Налетевший по реке ветер разогнал облака, в чистом ультрамариновом небе заблестело солнышко, и на душе сразу стало куда веселей.

– Сели мы с ним играть, – между тем поведал Корота. – Ну, с Мефодием… Он же и предложил… я в корчму заглянул, кваску испить с устатку. Костяшки бросили. Мне-то везло… я вообще – везучий. Вот, раз за разом и выигрывал… А купчина, когда дюжину монет проиграл, взъярился да на меня с ножом и бросился.

– Дюжину монет, говоришь? – Михайла взглянул на пловца с интересом. – И выигрывал, говоришь, несколько раз подряд… Да ты не шулер ли?

– Что, господине?

– Да честно ли ты играешь?

– Вот те крест! Ей-богу!

Парень истово перекрестился, но взгляд его вдруг вильнул, глазки забегали, так что Миша сразу и понял – врет! Точно – шулер. Ну, тогда уж тем паче – деваться ему некуда. Что ж… пусть будет здесь… Под приглядом.

– Ты, кроме как в кости играть да плотничать, что еще можешь-то?

– Готовить могу! – с надеждой отозвался Корота. – В артелях кашеваром, бывало, ставили. В корчмах подвизался тож.

– Повар, говоришь? Ладно. Вечером поглядим, какой ты повар.

– Я и на веслах могу!

– А вот это сейчас и проверим.

Почему сотник взял Короту, почему не прогнал? Наверное, из благодарности за собственное спасение. Да и так – нынче каждый человек был на счету. Тем более Короту уже проверили… да и под постоянным приглядом будет. Пусть… Особенно если повар… если не врет. А что шулер – так это его дело. Лишь бы своих не обыгрывал.

– Увижу в руках кости – лично удавлю!

– Спаси тя Господь, господине! Так я – за весло?

– Давай, марш.

Обрадованный парень тут же сменил одного из нанятых – невзрачного мужичка с рыжеватой бородкой. Да все нанятые казались какими-то невзрачными и на одно лицо. Впрочем, сотник к ним особенно не приглядывался, все нанятые уже были приговорены к смерти. Чтоб запланированный налет выглядел как по правде. Мерзко, но… иначе просто нельзя. Не поверят.

И все равно Михаил чувствовал себя виноватым перед этими несчастными людьми, старался меньше разговаривать с ними… Зачем? Когда знаешь, что их обязательно надо убить.

А Корота и впрямь ловко управлялся с веслом! Сразу вписался в темп, загребал сноровисто, без брызг и лишних усилий – любо-дорого было смотреть! Не соврал… хотя бы в этом.

Кстати, при нужде его тоже можно будет… того… Для пущего антуража.

Прищурясь, сотник глянул на солнышко… потом посмотрел вперед. Там, прямо по курсу судна, показался поросший редколесьем мысок.

Михайла повернулся к кормщику:

– Мыс видишь?

– Где кривая сосна?

– Ну да. Сейчас давай туда. Причалим.

Молча кивнув, кормщик – соплеменник Рогволда, хмурый варяг из Ладоги по имени Атли, – зычно прокричал команду:

– Левое плечо… загребай! Правое – табань. На мыс держим.

Что сразу же привлекло Мишу в парнях Рогволда – те никогда не задавали лишних вопросов. Получили приказ – выполнили. Или умерли, погибли. Настоящие воины, мать их. Варяги. Тимка как-то рассказывал, именно про таких боярин Журавль и говаривал – «правильные пацаны». Эх, Журавль, Журавль… Сан Саныч… Не привел Господь с тобой встретиться… ну, хоть с Юрком…

Мыс быстро приближался, уже можно было разглядеть кусты черной смородины, вербу, клонившиеся к самой воде ивы… и корявую сосну на пригорке.

– Туда вон держи… в камыши…

– Суши весла!

Зашуршали по бортам ладьи камыши и рогоз. И тут же выскочил вдруг из осоки странного вида отрок:

– Здрав будь, господин сотник. Ну наконец-то!

– И тебе не хворать, Войша… Залезай!

Добровоя быстро забралась в ладью… В мужских портах и рубахе – вылитый парень! Тем более редковолосая, с плоскими лицом и маленькой грудью… Некрасивая… Хотя кое-кто ее уже такой не считал.

– Воя! – узнав, обрадованно воскликнул Ермил. – Ты… ты с нами?

– С нами, с нами… – Михайла хохотнул и приказал тотчас же отчаливать.

Что тут и делать-то? Кого надо – забрали.

Парни из младшей стражи встретили старую знакомую радостно – эта девчонка давно заставила всех себя уважать. Да все и знали – обузой не будет.

Аккуратно положив котомку на палубу, Добровоя сверкнула глазами:

– Ну, кого на веслах сменить?

А ведь, похоже, гребцы и кормщик так и принимали ее за парня!

Сотник покачал головою – не дело! Все равно ведь узнают…

– Это – Добровоя, а для кого-то – Войша. Девица справная, умная, работящая. И ратному делу – способная.

– Так что с веслом-то?

– Не, Войша, отдыхай пока. Вон, на нос, к Ермилу с Велькой иди. По сторонам поглядывайте.

– Слушаюсь, господин сотник!

Старая морская примета: женщина на корабле – к беде, в эти суровые времена еще не вошла в правило. Да и женщины были разные… иные, как Добровоя, – ничем не хуже парней. Верная, умная, испытанная… Из вполне зажиточной и влиятельной семьи – не какая-нибудь там побирушка!

Только вот как раз в семье-то начались нелады в последнее время! Как вошла девица в женскую силу, так и решили ее замуж отдать. А что? Самое время! Тем более работящая девка, справная. А лицо… с лица воду не пить. Да и титьки со временем вырастут… наверное… может быть… Короче, пора женить.

Как раз и жених объявился. Немолод, правда, уже, лысоват, толст… Так и невеста-то – не красавица! Стерпится – слюбится, кто когда молодых спрашивал? Сказано замуж – пойдешь. А не хочешь – заставим. Тут главное дело – не отдельная личность, и даже не большая семья – род! Жених-то хоть и вдовый, однако ж богат! Рощица у него – князем подарена, еще и заливные луга, и стада. Луга-то как раз к землям Унятиных примыкают. Породнится б да земельки вместе свести – то-то было удачно!

Сказано – сделано. Вот и снюхался старшак, дед Егор Унятин, с женихом-вдовцом, Гостятой Укрюповым сыном Синювиным. Две дюжины дойных коров у Гостяты! Еще нетели, телки. Быки… Большое солидное стадо. Дюжина лошадей. Козы с барашками есть, птицы всякой бессчетно, опять же – земля. Да, и людишки – тоже! Холопов обельных – с пол-сорока душ, челяди обоего полу – с дюжину да закупов – окрестных селян – сорок и два! Завидный жених, чего уж.

Вот молодую и сговорили. Без нее, конечно, – с глазу на глаз. Дело решили побыстрей спроворить – на неделе уже и сватов ждать, а уж по осени свадьба.

Вот с такой вот бедой и пришла к сотнику Добровоя. Знала уже о предстоящем походе, вот и попросилась в ватажку:

– Не нужен мне этот чертов старик! Лучше руки на себя наложу…

– Ну, ну, Войша… ты уж не переживай так-то…

Ссориться с влиятельным кланом Унятиных Мише тоже было не с руки. Тем более – в столь сложное время. Вот и сговорились – пусть Добровоя приходит, на время от сватовства скроется, а там… а там видно будет. Может, жених от старости помрет, может, дед Егор передумает… Всяко бывает!

Добровоя – своя! А своих бросать нельзя. Наоборот – всячески помогать надо…

Вот сотник и решил – помочь. Об отказе речи не шло вообще!

– Ты, Воя, вроде как сама убеги… А мы уж тебя приветим. Мысок с корявой сосной знаешь?

Уселась на носу Добровоя, глазами по сторонам – зырк! Слева от нее – рыжий Велька, чуть впереди – Ермил.

Вот к Ермилу-то Войша и придвинулась, шепнула:

– Мне подарок твой глянулся дюже.

Отрок покраснел. Хорошо – смуглый, не так и заметно. Да и ветер – весь жар сгонит.

Резной – рыбьего зуба – гребень висел у Добровои на поясе, браслетик же – на руке. Все – подарки. На гребне – зверь дивный, шерстистый слон с бивнями, а браслетик в виде змейки с синими сапфирами-глазками.

– Хорошо, коли глянулся-то, ага… – смущенно заметил Ермил.

На ночлег пристали к берегу рано, часов в пять – еще солнце жарило-светило вовсю, правда, уже заметно клонилось к закату. Встали на приметной излучине – дожидаться попутный караван, ибо одной ладейкой дальше было плыть весьма небезопасно. Именно так рассуждали бы обычные путешественники… А вот Михайло думал иначе. О попутном караване думал – тот должен был выйти из Турова как раз сегодня, а завтра к вечеру уже быть в этих местах. Так что Рогволду и его людям оставалась одна только ночь.

Ладью ладожанина сотник не высматривал – все уже было заранее обговорено. Здесь, на излучине, и было условленное место. Вообще-то, для корабельщиков неудобно – мели кругом, да и до родников-ключей далековато. А пить воду прямо из большой реки только кипяченую можно, это уже и тогда знали. Если хоть бы кто-то из нанятых на убой мужичков хотя бы раз в здешних местах на ладьях хаживал, так уж точно заподозрил бы сразу неладное, насторожился бы.

Эти же – нет! Наоборот, радовались – выкупались, натаскали для костра хворост да улеглись кверху пузом в траве – до ужина дрыхнуть. Рыбу воины-гребцы и сами ловили с удовольствием, так что пришлых никто не дергал.

Ляксей Корота возился у костра, точнее – у большого котла, куда уже закидал только что пойманную рыбью мелочь. Ну, так – с локоть. Все, что покрупнее, оставлялось для запекания на углях.

– Вот вам сомики! – хвастаясь, рыжий Велимудр бросил на траву добычу. – У парней там налимы еще, голавли, язи! У одного Ермилки – ха-ха – щучки!

– И что? Щука нынче не рыба, что ль? – обиделась за Ермила хлопотавшая у костра Добровоя.

Хлопотала девчонка не зря – чистила рыбу, нарезала кусками, – заодно приглядывала за Коротой. Сказали приглядывать, вот она и приглядывала, силясь понять – какой-то он еще кашевар-повар? На самом ли деле умеет или так, врет?

– Ха! – тряхнув рыжим чубом, расхохотался Велька. – Нашла рыбу – щуку! Чай, и повкусней есть.

– Это как приготовить, – обернулся Ляксей. – Можно ведь в горшке полдня потомить, как форельку, вот тогда… О! Еще рыбачок! Как рыбка?

Подошедший к костру Ермил вывалил из подола рыбу – форель, щуки, налимы, много всего.

Украдкою глянул на Добровою, улыбнулся:

– Еще сейчас принесу. Там парни многонько наловили…

– Неси! А мы, Добровоюшка, уж приготовим… Почисти да на досточке разложи… ага…

Парни ушли к реке, Корота же, помешав закипающее варево, уселся на корточки рядом с помощницей. Посмотрел, как та сноровисто чистит рыбку, да, одобрительно кивнув, вытащил нож…

– А ну-ко…

На каждой приготовленной для запекания рыбине Ляксей сноровисто сделал несколько разрезов.

– Это зачем это? – вскинула глаза Войша.

Кашевар улыбнулся, пояснил с охотой:

– В глине будем печь, вон ее тут сколько. А в разрезы жар войдет, все косточки мелкие пропарит, да так, что мы их и не заметим.

– А! Вон оно что. Ну, правильно…

Ага, ага… как будто Добровоя не знала – не ведала, для чего на рыбе разрезы делают! Ну, понятно, речная рыба – костистая, так что уж приходилось крутиться, мягче сделать костье. А то ведь каждую мелочь выбирать – запаришься!

Хитра, хитра девица – старательно дурочкой прикидывалась, задание сотника исполняя!

Сам же господин сотник прогулялся до родника и далее – версты две. Погода хорошая, чего б и не прогуляться-то? Тем более еще и смеркаться не начинало – на ночевку-то нынче встали рано.

Гулял Миша, природой окружающей любовался да думал – приводил в порядок мысли. Добровоя сказала – в ссоре с купцом Мефодием сам Корота и виноват: первый заспорил, в драку полез. Ну, понятно – кто ж себя шулером-то признает? Тут другое главное – все ж была ссора, все ж было чего опасаться Ляксею. Изгой тут почти не соврал.

Дойдя до родника, сотник снял с росшей рядом рябины березовый туесок, напился студеной водицы – аж зубы свело! Повесив туес, оглянулся… и негромко три раза свистнул… Прислушался… Услышал такой же свист…

– Ну, здрав будь, друже! – из ракитовых зарослей, хрустя ветками, выбрался Рогволд. В посконной рубахе, со спутанной бородой и увесистой секирою за спиной, он больше напоминал разбойника, нежели добропорядочного купца. Впрочем, варяги – они такие. Сегодня купец, завтра – разбойник. Сегодня разбойник, завтра – купец. Как пойдет. Всяко.

– И ты будь здоров!

Приятели обнялись и уселись невдалеке от ключа, на ствол поваленной бурей сосны.

Встретились наконец. Теперь обговаривали детали…

– Ты новеньких в караулы поставь, – посоветовал варяг. – Скажи только где. Мы их и…

– Зачем? – с видимым безразличием Миша повел плечом. – Уж лучше во сне… Пусть умрут спокойно.

– Ну, как скажешь, – согласно кивнув, Рогволд расслабленно потянулся. – Хорошо-то как! Птички поют, слышишь?

– Жаворонки?

– Не! Это вот – слышишь – фьи-фьи-фьи – коростель… А вот это уже – жаворонок. А вот и малиновка! Ах, как выводит, ах… Знаешь, Миша, вот у нас в Ладоге… выйдешь, бывало, рано утречком на реку, а там! Так поют – заслушаешься!

Сотник едва подавил в себе удивление. Лицо Рогволда выглядело сейчас таким одухотворенным, какие бывают разве что у поклонников Баха, Моцарта или даже скорее – Рахманинова. Да-да, Михаил ходил как-то в консерваторию на камерный концерт – именно такие лица и были у слушателей!

Вот ведь – Рогволд, Рогволд Ладожанин. Расчетливый купец и – если надо – безжалостный убийца, а как слушает птиц! Как каждая поет – знает. Однако любитель… Сам-то Михаил в этом смысле был – м-да-а… Ну, «Аббу» от «Лед зеппелин» еще мог отличить, но вот от «Бони-М» или «Тич-Ин» – это уже навряд ли.

– Да! – варяг повернул голову. – Верно, тогда уж лучше, чтоб наймитов твоих мои, кто у тебя, убрали… Им-то сподручнее будет.

– Ну да…

– Ты Атли скажи, кормщику, он все устроит. Ладно, пойду я… Как явимся – покричим кукушкой.

Назад, к костру, Михайла тоже возвращался в раздумьях. Вот сейчас, только что, они с Рогволдом сговорились, как половчее убить совершенно невинных людей! И ведь хоть и понятно было, что их, людишек этих, ну вот совершенно обязательно надо убить, и все же, все же… Все же на душе у сотника скребли кошки.

От дурного настроения не спасла и душевная песня, затянутая гребцами уже в сумерках, ближе к ночи, ни вкуснейшая налимья уха, ни тающая во рту форелька… Ляксей Корота не обманул – все ж оказался неплохим кашеваром. Впрочем, не только кашеваром…

Он подошел к Мише в начале ночи, когда все полегли спать. Кто в ладье, кто в шалашике, большинство же – просто в траве, под звездным бездонным небом.

Сотнику не спалось – сидел на бережку, смотрел на отражающиеся в черной воде звезды…

– Господине…

Услыхав тихие шаги и шепот, Михаил резко обернулся:

– Ляксей? Ты…

Кашевар повалился на колени:

– Господин сотник… Не убивай!

– С чего ты… – Миша не закончил фразу, замолк, не зная, что говорить дальше.

– Я ж кашеваром хаживал на ладьях, – между тем продолжил Корота. – И в здешних местах хаживал. Знаю – тут место и куда лучше есть. Зачем тогда здесь встали? Потому что безлюдно, никого лишних нет? Да и видел я, господин сотник, как вы все на наемников смотрите… Как на пустое место. Словно б и нет их. И никогда не было. Так на живых не смотрят, не-ет… Не убивай, господине! Я отслужу, пригожусь! И тайну тебе свою поведаю!

– Про то, что соглядатай? – сотник равнодушно посмотрел в небо.

– Да! – истово зашептал изгой. – Да, господине, да. Я ведь и взаправду изгой, не соврал. А за тобой последить настропалили в Турове. Через Антипа… Ну, того, что на пристани…

– Знаю…

«Ай да Антип! Так а не вы ли, сэр Майкл, доверили ему проверку Короты? Нашел, блин, проверяльщика».

– Я в Турове на пристани подвизался… ну там – принести чего, погрузить… Тут и Антип с каким-то чернобородым – мол, работника ищет. Сказал и ушел, Антип-то… А чего ему в чужие дела лезть?

Миша заинтересовался:

– Дальше! Дальше давай.

– Ну, переговорили мы с чернявым… Он меня в лес и послал. Мол, там охоты будут, там и человек с косой бородой… Ну, а далее вы, господине, знаете.

– Что за чернявый? Грек?

– Может, и грек… но по-нашему говорит чисто.

– Подробненько опиши!

– Ну-у… – похоже, Корота не врал – припоминал приметы. – Ликом смугл, нос – обычный такой нос… Бородища косматая. Глаза… вроде карие… или черные – не упомню. Роста как я, но в плечах пошире будет, не молод – лет сорока. Ни шрамов, ни родинок – ничего такого… Хотя нет… на левой щеке, вот здесь, – Корота показал пальцем. – Небольшой такой… то ли шрамик, то ли ожог. Белесый, с ноготь. Сразу и не увидишь, ага.

– Одет?

– Как все посадские… или из купцов. Рубаха… не посконина, но и не дорогая, обычная, крапивой крашенная… пояс кумачовый, поршни. Котомка еще… Все.

– Кольца, браслеты?

– Браслетов, господине, не приметил… А кольца… да, были кольца. Серебряные. Два или три.

– Так… – сотник покачал головой. – Значит, внедрение успешно прошло. Молодец! Что со связью?

– Не понял, господине.

– Ну, обо мне кому докладывать должен?

– А… – догадался Корота. – Да никому. Записки на бересте писать да в старый пень закладывать. Он, пень-то, на бережку, у крайней баньки. Я вот перед отплытием и заложил…

– А дальше?

– А дальше, видно, сами найдут, коли надобен буду.

– Все сказал?

– Все… Не убивай, господине! Не уби…

– Помолчи! – сотник дернулся, словно от резкой боли. – Подумать дай…

Похоже, и впрямь выдавший сам себя соглядатай может оказаться полезным. Кто-то ведь должен на него выйти, по логике вещей… Еще чернявый этот… Попробовать потом прижать Антипа? Тяжеловато. Ставрогин на это не пойдет – Антип, хоть и прощелыга себе на уме, да человек княжий. Ладно, поглядим…

– Награда тебе какая обещана?

– Две ногаты от смуглявого получил, – смущенно признался Ляксей. – Больше пока ничего не дали.

– Хорошо… Ступай покуда к костру.

– Но, господине…

– Я распоряжусь, чтоб не трогали.

Когда – уже ближе к утру – где-то рядом послышался тройной крик кукушки, люди Атли уже управились со своим недобрым делом. Всех четверых наймитов прирезали спящими – профессионально, без всякой боли и лишних терзаний – ножом в сердце. Словно бы сделали обычную работу – сноровисто и быстро.

Выйдя из лесу, Рогволд присел к таявшему костру и, выслушав Атли, кивнул:

– Молодцы. Надеюсь, у господина сотника претензий к вам нет?

– У господина сотника претензий к ним нет, – желчно отозвался Миша. – Сделали все быстро и справно.

Варяг потер руки:

– Ну, вот и славненько! Сейчас рассветет – обставляться будем. Под ляхов.

– Почему именно под ляхов?

Михаил спросил просто так, лишь бы что. На самом-то деле ему было абсолютно все равно, на кого свалить выдуманное нападение… и совершенно конкретные трупы…

Дожили, блин! Уже и трупы не трогают, и никаких эмоций не вызывают… Убили и убили. Мало того, теперь их еще нужно как-то так расположить… и еще что-то с ними сделать для вящего правдоподобия. Ну, Рогволду виднее…

– Потому что половцы так далеко не пойдут… разве что большой ватагой, но об этом все бы знали, – охотно пояснил ладожанин. – А ляхи – они как раз тут кругами ходят, рядом… все их ватажки разбойные. Король Болеслав хоть еще и не стар, да паны на него не очень-то смотрят, сами на себя разбойничают. Кто-то с королем делится, кто-то и нет. Ляхов на Волони много, и на Черной Руси, и у нас. Много их просто. Поди разбери. Кто-то к нашим князьям нанимается, кто-то сам по себе… Много. Да и…

Варяг неожиданно улыбнулся и жестом подозвал проходившего мимо воина:

– Эйнар, а ну-ка, постой. Давай-ка сюда котомочку…

Воин молча исполнил приказ. Подмигнув Мише, Рогволд развязал мешок… и высыпал к костру какой-то железный хлам. Помятые ведра, что ли…

Подмигнул, глянул на сгоравшую от любопытства Добровою:

– А ну-ка, дровишек подкинь!

Вспыхнувшее пламя отразилось в тусклом железе желтыми приглушенными сполохами…

– Это вот – персидский шлем, – усмехнувшись, варяг взял в руки коническое «ведро». – Такой каждый богатый лях мечтает иметь… и имеет. Видишь, тут вот заклепки, втулка для перьев… Обычно золотым листом все оттягивалось… Тут вот – медный…

– Помятый он какой-то, – подозрительно протянул Михаил.

Ладожанин сверкнул глазами:

– Так и хорошо! Ясно, почему не забрали, бросили… Тут вот еще панцирь кожаный… на бляшках чего написано?

– Крков, – тут же прочла Войша. – И зверь какой-то… Дракон!

– Правильно! Краков – это столица ляшская. А герб его – дракон. Кольчужку эту и шлем мы на одного из ваших убитых наденем. А ну-ка, давайте, парни! Хватит бездельничать – светает уже.

В призрачном утреннем свете люди Рогволда Ладожанина яро взялись за дело. Перво-наперво разложили вокруг костра трупы. В какой-то еще дополнительно всадили стрелу, другим же добавили раны – безжалостно покромсали мечом. Тот, что в кольчуге и шлеме, утащили ближе к реке и аккуратно положили в воду, на мели, в песочек – чтоб не уплыл.

– Так! – любуясь сотворенным, Рогволд довольно потер руки. – Теперь – ладья. Миш, дружище! Откуда видно, что эта ладейка именно из Турова?

– Так там надпись же! Ну, на корме… «Людоты крмчего»… Как-то так.

– А! Так ты ж ее у Людоты нанял. Славно, славно! Людота, если что, подтвердит… Так, парни! Давайте-ка, порубите ладейку… Но не сильно. Чтоб можно было опознать… и чтоб с реки видно. Да и Людота потом заберет, подлатает…

Так все и сделали. Порубили ладью, кое-что пожгли, разбросали стрелы – такое впечатление: ну точно, была схватка. Короткая, но ожесточенная, с убитыми. Нападавшие быстро убрались – даже не забрали своего. Видать, спугнул кто-то… небольшая шайка была. Точно – ляхи, больше некому.

Перед тем как проститься с ушлым варягом, Михайла написал послание в Царьград. На бересте накарябал – уж что было! Другу своему написал, следователю Демиду Евпатору, – чтобы хоть какое-то официальное лицо подтвердило, что в указанное время Михаил был именно в Царьграде, а не в Изяславле с кем-то там сговаривался! Рогволд обещался отправить письмо с первым же караваном из Киева… Тогда осенью уже может быть ответ.

– Осенью… – Миша зябко поежился. – Вот хорошо бы…

Ладожская ладья «Огненный конь» к самому берегу не подходила – мелко. Варяги так и пошли по колено в воде… как в старой сказке – «и с ними дядька их морской»! Забравшись на борт, Рогволд обернулся, помахал на прощанье.

– Осенью свидимся, Миша! А бог даст, и раньше. Как пойдет.

– Куда пойдет? Кто?

Налетевший ветер уносил слова, трепал короткий плащ Гориславы. Девчонка стояла на корме и тоже махала рукою.

Встрепенулись весла. Разом упали в воду… дернулись… Красивый и быстрый корабль, словно живой, развернулся и величаво поплыл вниз по реке, скрываясь за близкой излучиной.

– Ну, что ж, – осматривая своих, тихо промолвил сотник. – Вот и сладили все. Теперь, други мои, нам осталось одно – стать невидимками. Не хуже лешаков, в самом прямом смысле.

Род Горынки Коваля завсегда занимался ножами, оттого и прозвище. Коваль – кузнец, от слова «ковать». Так-то оно так, да ведь кузнецы разные бывали! У каждого – свое. Одни из болота руду добывают, железо плавят, куют – получается «крица». Другие эту крицу еще несколько раз прокуют-переплавят, и выйдет «уклад» – это уже куда крепче крицы, это уже почти сталь. Третьи эти крицы да уклады покупают – и всякое из них производят, куют. Кто подковы, кто замки, кто ножи да мечи, а кто и проволоку для кольчуги вытягивает.

Так что, если уж по правде сказать, не просто Ковалями надо было Горынкиным зваться, а Ножевыми или хотя бы Кинжаловыми. Ну, да уж как прозвали, так и прозвали, как пристанет прозвище – по всей округе так и зовут.

Вот вроде бы и неплохое дело – ножи: нож – он всякому в хозяйстве нужен, он у любого если не на поясе, так в сапоге. Он и в работе, он на пиру – мясо да хлеб порезать, он и от зверя дикого защитит, и – при нужде – от лихой людины. Нож не кинжал, он всем нужен, кинжал же – иное дело, то – кровь.

Так вот, делали Ковали ножи – на загляденье! Сначала стальную основу выковывали, к ней железные кромки приваривали, с таким расчетом, чтобы по мере использования кромки бы потихоньку снашивались и нож сам собой вострел. Возни много, да, но ведь и вещь какая – штучная! Цены такой вещи нет, прямо сказать – дорого. И работа не простая, и материал недешев. Пуще – работа, чем материал.

Ковалей в земле Журавля все знали, с давних времен еще. Кому нож хороший надобен, приходил в кузню – кланялся да сговаривался, так вот, на заказ, и делали. Раньше. Еще лет десять назад. Ныне же другое время пришло. Ныне ножи другие, да и не на заказ уже – на рынках продают. Возьмут железную крицу, пару раз молотком стукнут – блям-блям, – вот и готов ножичек! Плохой, мягкий, тупится быстро да толком и не наточишь никак. Зато дешево! На медяху – «пучок». Раз в двадцать хорошего ножа дешевле. Ну, ладно, не в двадцать – в десять, но тоже ведь!

И зачем нынче кому-то по кузням ездить, заказывать? Надо тебе – завернул на рынок, на ярмарку, в торговый рядок, да купил. Плевое дело! Сточился нож – выкинул, купил новый. Стоит-то – почти что и ничего.

Еще тятенька покойный Горынки удивлялся – вот ведь времена-то пришли, все вещи на один раз нынче!

Хотели было и Ковали по-новому хозяйство вести, да соседушки-кузнецы раньше их опомнились, все крицы скупили. Понаделали этих ножей – нате, ешьте! Так что и самим в убыток теперь. Совсем ковалевская кузня в непорядок пришла. Да еще мор этот чертов! В землях Журавля – половина перемерла, а то и больше. Не миновала сия скорбная чаша и Ковалей, даром что жили на выселках, всем семейством и заболели. Выжил лишь один Горынко. Один, аки перст. Ни денег, ни помощи… Совсем наоборот даже.

Взял в долг крицы, а отдавать нечем – ножи-то в городе на рынке лежат, еще не проданные. Пришлось кузню продать – не себя же в рабство!

Да и что делать, раз уж изгоем остался? Понятно, одно – подаваться в город. В подмастерье наняться, в рядовичи. Пожил уж для себя – хватит, едва с голодухи не помер. Хотя и руки есть, и умение… Одного нет – везения, счастья. Так ведь тоже частенько случается.

В город так в город! Горынке нынче собраться – подпоясаться. Тем более молод, едва шестнадцать – целая жизнь впереди! Кинул в котомку репы да мешочек муки – на похлебку, да пару ножей с собой прихватил – старой работы, добрых, – может, по пути удастся кому продать? Вот и будет серебришко на первое время.

Шел Горынко, горюнился, все старые времена вспоминал. Шел не поспешая, но быстро – раньше частенько охотничал, все тропки лесные знал. Вот и прикидывал: от кузни до болотного капища – два дня пути, от капища до реки – полдня, а там вдоль реки – еще дня четыре. Если какая оказия не случится, может, лодочник мимо плывущий в Туров подкинет? Не за так, конечно, – за ножик. Ага… вот Малое лесное озерко прошел. Теперь на пути – вымершие от мора выселки, а уж там недалеко и река. Шагай, шагай, Горынко! Вдруг да навстречу своему счастью?

Ставшая на утреннюю стражу Добровоя заметила чужака еще издали. Больно уж громко шел – вся округа трещала. Странный такой парень, как будто не от мира сего. Сам весь лохматый, глаза серые – в одну точку, ноги тощие, длинные, а руки большие. На охотника-рыбака не похож. Кто такой? Может, паломник? А идет-то прямо к выселкам. Ой, не надо б ему туда, не надо…

Другой бы чужака сразу убил, от греха подальше, но Добровоя решила чуток подождать. Да и что сказать, может, он с бывшего Журавлева дворища? Господин сотник сказал – языки нужны. В смысле – те, кто хоть что-то о землях сгинувшего боярина Журавля поведать может.

Выбралась Войша из кустов на тропинку – в мужской рубахе, в портах – ну парень и парень!

– Эй!

Путник сразу же обернулся – да так ловко! Девушка и слова сказать не успела – а у того уже в руке нож! Сейчас ведь метнет…

Еще какое-то мгновение, и Воя нырнула б в траву, откатилась бы в кусточки, а уж оттуда сама метнула б кинжал – да чужаку прямо в сердце! Уж не промахнулась бы.

Не промахнулась бы. Да не успела.

Правда, странный парень не набросился и нож не метнул, а просто упал на колени:

– Купи ножик, мил человек! Недорого прошу, всего-то десяток гривен!

И так он был весь из себя смешон да жалок, что девушка решила не спешить – убить всегда ведь успеется. А если невзначай не того убьешь? Назад ведь родить не получится.

– Десять гривен? Да ты с ума, что ль, сошел? Это раба можно купить, молодого и здорового холопа… Вот, вроде тебя.

– В холопы я не пойду, – неожиданно набычился парень. – А вот к кузнецу какому в рядовичи – это пожалуй. Я ведь и сам кузнец.

– А! – догадалась Войша. – Этот нож, значит, ты и сделал?

– Ну да, я. Кто же еще-то? Так возьмешь? Уступлю пару гривен.

– А ты вообще куда идешь-то?

– Так в Туров…

– В Туров? – девчонка округлила глаза. – Так до него тебе еще топать и топать.

– Думаю, может, на лодочке кто подвезет…

– Ну, ясен пень – подвезет! – не удержалась, съязвила Войша. – Такого-то молодца – да как же! Только не просто так, а за гривны… или, вот, за ножик. Вот что! Надо бы тебя к старшому нашем отвести. Ты из земель Журавля топаешь, нет?

– Из земель. С выселок дальних. Умерли мои все от лихоманки…

– От лихоманки много кто помер. У нас, в Ратном, тоже…

– Так ты из Ратного?! – незнакомец удивленно сверкнул глазами. – А что так далеко забрел?

– Надо – вот и забрел, – Добровоя вполголоса выругалась. Не на парня, на себя – за то, что невольно проговорилась. Что ж, теперь пареньку этому одна дорога… Для начала – к сотнику. А там… как костяшки лягут.

– Ну, вставай уже. С мной пойдешь.

– Пойдем, – сунув нож за пояс, парень покладисто поднялся на ноги.

– Только ножик мне дай! На время… Да отдам, отдам, ясен пень! Сказала ж…

Для тайного лежбища Михайла выбрал заброшенные выселки, или, как он говорил, – хутор, каких много осталось после недавнего мора. Кто помер – тех схоронили, немногие, кто в живых остался, – ушли. Землицу-то обрабатывать надобно – люди нужны. А если нет людей, мало? Вот и приходится уходить, искать покровительства сильных.

Сотнику же и его «малой ватажке» заброшенный «хутор» пришелся сейчас как нельзя более кстати. Главное, здесь спокойно можно было скрываться от чужих любопытных глаз – и весьма продолжительное время. Места-то глухие! В те времена и так-то плотность населения была, мягко говоря, очень и очень небольшой, а уж после мора…

Да и не собирался Миша сиднем здесь сидеть! Отлежаться, вызнать кое-что – да начинать проверку. Выяснить, кто оставил кровавый след в заброшенном капище, откуда взялась кованая рать, – это ведь не так и далеко от здешних мест происходило. Кто-то да мог бы и знать.

Усевшись на широкий сундук – остатки прежней крестьянской «роскоши», – сотник вытянул ноги, поглядывая сквозь приоткрытую дверь на деловито возящихся во дворе отроков. Те освежевывали косулю, забитую часа полтора назад Архипом и Вячко. Повезло парням – косуля прямо на них выскочила, вот ребята и не растерялись! Молодцы – с мясом теперь, жаль, что очаг можно было растопить только ночью – демаскировать себя раньше времени Мише совсем не хотелось.

На всех полузаросших тропках первым же делом выставили часовых, очередь нынче выпала Вельке и Добровое. Пока что все было спокойно… И очень бы нужны были хоть какие-то новости!

– Ну, иди, иди… Топай! Господин сотник…

В избу заглянула Добровоя.

– Ты почему пост оставила? – нахмурился Михаил.

– Так там рыжий… Я же его предупредила! Я ж… – девушка растерянно заморгала и даже чихнула от волнения.

– Будь здорова!

– Ага… Я ж, господин сотник, языка привела!

Услышав такое, Миша немедленно соскочил с сундука:

– Вот с этого б и начинала! А ну-ка, давай его сюда… Побеседуем.

Пленник (или все-таки – гость?) Мише неожиданно понравился. Немногословен, правда несколько суетлив – но это, видимо, от волнения. На все вопросы отвечал четко и ясно, без всяких двусмысленностей, да и вообще видно было, что судьбина-то парня потрепала. Судя по мозолистым рукам с характерными опалинами – точно, кузнец, или по-местному – коваль.

– Что в землях боярина Журавля творится, господине, сказать могу. Правда, с того времени прошло уж две недели и три дня. Как раз тогда я в Журавлево селение и ходил – сговаривался продать.

– С кем сговаривался?

– Есть там один… с серебришком. Зовут Клещ. Раньше в лешаках был, нынче свой бизнес затеял…

– Чего затеял?! – сотника словно оглоблей ударило, уж никак он не ожидал услыхать от деревенского средневекового паренька такое слово!

– Иначе сказать – дело, – как ни в чем не бывало пояснил Горынко. Да, именно так он и представился – Горынко Коваль. – Одначе бизнес – это не то дело, что руками делают, – между тем продолжал паренек. – А, скажем, артель собрать, мастерскую… Еще что-нибудь по-крупному продавать. Вот у гостей торговых – бизнес.

– Понял, понял, – Миша сдержал улыбку. – Иноземное, видать, словцо.

– Боярин Журавль и Данила-мастер так говорили. Нынче уж нет обоих – сгинули, неведомо куда.

Сотник покачал головой:

– О как! Неведомо куда. Что, так и не объявились?

– Нет, господине, – покусав губы, Горынко тяжко вздохнул. – Недобрые дела у нас в Погорынье творятся. Как сгинул боярин – Тороп почти что всю власть под себя подмял. Часть лешаков – за него, иные же – против. Лешаки – это такие воины, они всегда в лесу воюют и прятаться горазды. Одёжа у них из лоскутков, как из листиков, сшитая, крапивой крашена да луковой шелухой. В двух шагах пройдешь – не заметишь.

– Ну, лешаки не только у вас известны, – нетерпеливо перебил Михаил. – Значит, говоришь, главный – Тороп?

Парнишка кивнул:

– Его нынче старостой выбрали. Клещ с ним, лешаки… Не все, некоторые. Иные же открыто не против. Но – себе на уме.

– Это откуда ж тебе известно? – полюбопытствовал Михаил.

– Так это всем известно, – Горынко пожал плечами. – Не велик секрет. Кто от Торопа землицу получил, кто у него в дружине – тот и за него. Остальные же – сами по себе будут. Там тоже много кого есть.

– А Юрик как? – этот вопрос давно уже вертелся у сотника на языке. – Ну, парнишка такой… в кресле с колесами…

– А! – догадался Горынко. – Вон вы про кого… Юрик Торопа не поддерживает. Но и против не выступает. Хотя Тороп его ненавидит, шибко, говорит, умный. Юрик ныне в мастерских заправляет. Мастерские – это вроде как моя кузня, только куда больше… Шлемы куют, брони, наконечники для стрел да копий… Все на продажу, но могут и на заказ – если сразу много. Юрик в мастерских не то что за главного, но… уважают его там, по многим вопросам – советуются. Кабы не это да не дядько Медведь, Тороп давно бы Юрика скушал. Он, Тороп-то, не любит, когда кто-то сам по себе. Такой уж человек.

Сотник махнул рукой:

– Да таких много. А дядько Медведь жив, значит?

– Да жив. Хороший человек, справедливый, хоть и из лешаков. Многие его в старосты прочили… И Тороп это не забыл.

– А ты откуда так хорошо про Торопа знаешь? – снова засомневался Михаил.

Парень развел руками и скривил губы в улыбке:

– Ну, господине, как же не знать? Не знал бы – и жив бы не был. Я ж недалече от селенья Журавлева живу. Заказчики ко мне – немного, но наезжали. Вот и рассказывали. Я-то сам говорить не очень люблю – больше слушаю. А люди ведь любят, чтоб их слушали, иные только затем и беседы заводят.

– Умный ты человек, как я посмотрю, – искренне похвал сотник. – Философ!

– Данилы-мастера слово, – Горынко улыбнулся еще шире. – Хочу спросить… ты, господине, кто? Или мне знать того не надобно?

Вот тут Миша задумался. Что дальше делать с этим парнем? С одной стороны, умен и много чего про местные дела знает, а с другой – лишний свидетель. Отпустишь – слухи пойдут разные. Кто-нибудь сопоставит факты, скумекает…

Уфф… неохота убивать-то… зря.

Да уж, к этим вот бытовым убийствам «на всякий случай» Михаил никак не мог привыкнуть – противился всей душой. Да, с распространением Христовой веры поменьше стало всего этого паскудства, но все же, все же продолжалось, особенно в дальних лесных деревнях, где еще чтили да помнили старых жестоких богов, где от любого чужака ничего доброго не ждали и все дороги считались ведущими в загробный мир, в мир мертвых.

Что же делать с Горынкой?

– Эй, Войша! – встав, сотник выглянул в дверь. – Накормите парня. Ну и пусть он с вами тут, во дворе, посидит.

– Сделаем, господине…

– Иди вот, поешь… да отдохни малость с дороги, – похлопав по плечу, Миша выпроводил парня и нервно заходил по горнице, довольно просторной, но темненькой, с маленькими волоковыми оконцами, очагом и широкими лавками вдоль стен. Да, сундуки еще были и стол, сколоченный из толстых дубовых досок. Нет, если б нормальную печь сложить, так вроде и ничего было б. Слава богу, не какая-нибудь полуземлянка – изба! Да на высокой подклети – так всегда строили жители болот, чтобы меньше было сырости. Ну да, ну да – дрягва, болота кругом, какие уж тут землянки?

Однако что ж с этим парнем делать-то? Самое безопасное, конечно, – убить. Нет человека – нет и проблемы. Скорее всего, так и придется сделать… хоть и не очень хочется. Так и тех, наймитов, не хотелось, да пришлось… Отпусти грехи, Господи!

Походив, Михайла малость подуспокоился и уселся на лавку.

«Ну, что скажете, сэр Майкл? Опять позволите средневековым нравам проявить свою зверскую сущность? А если – нет? Если этого Коваля в ватаге оставить? Ведь без местного помощника ориентироваться в округе сложно, а парень он, похоже, неглупый. Тем более – под присмотром будет. Да… Есть уже один под присмотром – Корота. Будет еще один? Не слишком ли это все хлопотно, а, сэр Майкл?

С другой стороны, вот – Корота. Сам во всем признался, жизнь себе вымолил – теперь будет стараться, проявляя себя с самой выгодной стороны. И присмотра особого не надобно – здесь вот совсем некуда Короте идти. Ну да… Но он ведь знает самую важную тайну – тайну пропавшего сотника и его ватаги! А если сбежит да доложит обо всем врагам? Тем вот своим доброхотам… Э, сэр Майкл, а не проявили ли вы излишнюю мягкотелость? Которая вполне может обернуться смертью. Еще и вторую проблему хотите вот прямо сейчас создать! Думать, думать нужно. Ладно – Корота. Пока что не сбежит. А когда сбежит – если сбежит, – так с чем он к своим доброхотам явится? Мол, видел сгинувшего сотника – и что? Как говорил когда-то герой Арнольда Шварценеггера: “Каковы ваши доказательства?” Кто на слово-то поверит? Тем более какому-то простолюдину, изгою – тьфу!

Что же касается Горынко… Ну и имечко, черт возьми! Что, дети-то его Горынычами будут? А вот возьмет да назовет сына – Змей! Ха-ха… Смешно. Так что делать-то?

Господи, сэр Майкл! Да вспомни-ка, что ты не просто средневековый боярич из диких болотных мест, а человек с высшим образованием, просвещенный, бывший Государственной Думы РФ депутат! И, черт побери, – управленец. Ну, манипулятивные технологии управления людьми припомни, мать ити! Ты ж на это учился… Да мало того – практик. На проблему с другой сторон взгляни, а то сразу – убить! Эх, сэр Майкл, сэр Майкл, кровушку-то людскую вы здесь лить привыкли. Правда, не сказать чтоб почем зря…

Итак, вспоминаем теорию управления. Социальное действие, а именно – принцип экономического рационализма, теория Хоманса и Блау. А принцип сей гласит, что каждый человек в процессе любого общения стремится получить наибольшую выгоду при минимальных затратах. Социальное поведение такого вот конкретного человека характеризуется несколькими чертами…

Молодец, сэр Майкл! Давай теперь по порядку. Итак…

Первое. Наличие или отсутствие вознаграждения за поступок влияет на частоту его повторения. Ляксей Корота предал – да, предал – своих поручителей, то есть совершил положительный с точки зрения Михайлы и его ватажки поступок. Что за это получил? Жизнь! Допустим, то же, что и Горынко за свой откровенный рассказ. Ладно…

Второе. Если в определенной ситуации поступок привел к успеху… А ведь привел – у обоих! Оба пока живы… Так вот, если привел, то в похожих условиях человек будет действовать аналогично. То есть снова все откровенно расскажут? Если жизни будет угрожать опасность… Расскажут! Только уже не вам, сэр Майкл… А кому? Бог весть… Значит, здесь можно поставить минус. Или лучше сказать плюс – если голосовать за смерть!

Так… Третье. Вероятность действия зависит от ценности вознаграждения. Привычка к определенным вознаграждениям уменьшает их ценность. Хм… Ну, допустим, еще не привыкли. К смерти – минус.

Ну и четвертое – отсутствие ожидаемого вознаграждения может вызвать агрессию и гнев. Тут тоже как-то не вяжется – если жизнь отнять, то тут уж никакого гнева не будет.

Думай, сэр Майкл, думай! Голову ломай – на то ты и руководитель, старшой. Это только обыватели, эксперты мамкины, думают, что руководить легко. Знай воруй да указывай, деньги лопатой греби. Ага… Ты поди – поруководи попробуй! Здесь хоть полегче – своры начальников над тобой нет, никто по пять раз на дню отчетов не требует, да все “важно! срочно!”.

Что ж, другую теорию посмотрим. Теорию справедливого обмена Адамса и Уолтера. Человек всегда стремится к получению наибольшей выгоды, что обусловлено его эгоистической природой. Тут все так. Дальше…

Объединение людей увеличивает их коллективные выгоды, люди в группах добиваются “справедливых” отношений. И здесь все понятно. Еще…

Если человек обнаруживает, что участвует в несправедливых отношениях, у него возникает психологический дискомфорт, и чем он сильнее, тем интенсивнее попытки восстановить справедливость.

Что отсюда возьмем? Правильно – справедливость. И вознаграждение тоже».

Хмыкнув, сотник выглянул во двор:

– Горынко! Зайди.

Парню было предложено стать соглядатаем – разведчиком, шпионом. Не навсегда – на короткое время, и не за так – за вознаграждение. Средства у Михайлы имелись: и серебро, и золото – браслеты, кольца и прочее. Чай, не нищий – мануфактуры не зря работали, а Миша там имел пай!

– Мы здесь пробудем неделю, может – две, – кратко объяснил сотник. – Нужно выяснить, сами ли по себе лешаки и тот же Тороп – или за ними кто-то стоит, поддерживает? Тогда – кто и с какой целью? Ты местный, всех здесь знаешь, никаких подозрений не вызовешь. А я вот, скажем, к тебе в подмастерье пришел наняться, изучить всю ковальскую науку. Не знал, что ты разорился уже. Вот, вместе сейчас и странствуем, лучшей доли ищем – в Туров бредем. Сестрица моя с нами, малолетка – не оставлять же одну?

О Добровое Михайло вспомнил прямо сейчас и сразу же решил взять с собой в рейд. Девок тогда за людей особенно не считали, так что никаких подозрений Войша не вызовет, наоборот даже. А подмога – отличная! Девчонка умна, сметлива, оружьем да рукопашным боем владеет не хуже парней. К тому ж не красавица писаная, никто не позарится, и это тоже неплохо. Лишние заморочки к чему? Что же касается самого Миши, так его никто в здешних землях в лицо не знал. Разве что какие лешаки, из тех, что присматривали за Тимкой Кузнечиком, случайно видали. Запомнили? Вряд ли. Это ж им ни к чему. Ну, ходит по Ратному какой-то сотник, и черт-то с ним. К тому же Миша театр устроить задумал… такой… небольшой… К исчезновению готовились основательно, много чего было припасено.

– За помощь свою получишь вознаграждение и помощь… Кузницу свою в Турове хочешь?

– Господин… – Горынко захлопал глазами. – Ты и это можешь?

– Я не только это могу!

– Да я уж смекнул, что человек не простой…

– А вот об этом забудь! И не вздумай кому брякнуть, – сотник окатил парня таким ледяным взглядом, что бедняга поежился и вздрогнул.

– Да я… Да я готов, господине, вот те крест! Все что угодно сделаю, коли, говоришь, поможешь. Все одно – спешить-то мне особенно некуда.

– Ну, вот и славненько!

Потерев руки, сотник позвал Добровою:

– Ну вот, друже Горынко… Я – подмастерье Иван, а это сестрица моя – Марьюшка. Войша, все поняла?

– Ясен пень!

– Ну-у-у…

– Так точно!

– Тогда давай, тащи одежонку – выбирать будем. Да, и Архипа кликни. Пришел он уже?

Действовали быстро, без нужды кота за хвост не тянули. И полчаса не прошло, как Михаил с Добровоей преобразились – родная мать не узнала бы! Войша напоминала попрошайку – длинная залатанная рубаха на несколько размеров больше висела на ее плечах балахоном, лицо было испачкано сажей, ноги – босы, заплетенные в жиденькую косу давно немытые волосы торчали паклей.

Миша посмотрел – хмыкнул: да уж… Да и сам-то он выглядел немногим лучше: сермяжная рубаха, куцые порты, поршни, лохматая башка да за плечами – сиротская котомочка.

– Звали, господин…

– А, Архип! Звал.

На время «исчезновения» запрещено было обращаться по званию, никакого там «господин сотник», просто – «господин».

– Остаешься за старшего, друже Архип. На тебе вся служба. Смотрите во все глаза, чужаков отваживайте… Ну, а ежели забредет кто на двор – что делать, знаете.

– Не забредет никто, – подал голос Коваль. – Места тут плохие, дичью небогатые, да и за рыбой далековато идти. Одно слово – болото. Вот и не ходит никто. Я вот только – путь до реки спрямить.

Тут же и вышли – а чего сидеть-высиживать? Горынко сказал, до темноты всяко к селению успеем. Вот и пошли, обходя краями болота. Потащились по лесным и тропкам, по буреломам да неудобям, по врагам да весям. Лес кругом тот еще был – настоящая чаща!

– Войша, ты как босиком-то? – на ходу обернулся Михайла. – Лапти-то в котомке найдутся.

Девушка отмахнулась:

– Да пока не надо. А в деревне надену, да.

В те времена летом в селах почти все ходили босиком, даже вполне зажиточные люди. А к чему зря обувь трепать? Вот если праздник какой, ежели на ярмарку, в гости – вот тогда да, а так босиком и бегали. Закаленные были. И пятки – что наждак.

Обогнули болото, пересекли неширокий ручей, пошли краем озера.

– Вот уже и места Журавлиные потянулись, – пояснил проводник. – Скоро уже и дойдем.

Да уж и впрямь, местность вокруг изменилась – стала более радостной, что ли. Угрюмые ели сменились высоченными желтовато-прозрачными липами, зашумели на старых вырубках березы, разрослись по краям тропы рябины и клены, тут же и смородина, и малина, и… А как птицы-то пели! Малиновки, жаворонки… соловьи! Рогволд бы точно заслушался, да…

И все же во всей этой благости что-то было не так! Что-то тревожило, заставляя оглядываться, всматриваться в зеленое кружево до боли в глазах. Мишу почему-то никак не покидало ощущение, что за ним следят. Ну… вот там – ветка качнулась, хотя ветра вроде и нет, а вот тут, в кустах, птицы слишком уж быстро вспорхнули – кто-то спугнул? Показалось? Ну-у…

– Не знаю, правда, у кого бы заночевать, – останавливаясь на развилке, невдалеке от старого пня, задумчиво промолвил Коваль. – Ладно, придем – посмотрим. Домов много – знакомцы есть.

– У меня можешь заночевать! – вдруг произнес пень человеческим голосом. Промолвил – и прямо на глазах превратился в доброго молодца, молодого веселого парня, одетого в камуфляжную «лешачью» куртку!

Страж! А как же!

– Здоров, брат Горын! Кто это с тобой-то?

– Здоров и ты, друже Кикиморник! Подмастерье мой новый – Иван. А это сестрица его – Марья.

Иван да Марья (Миша с Добровоей) вежливо поклонились.

– Так ты, говорят, кузню-то свою продал! – прищурился лешак.

– Продал. Вашему вот – Клещу, – Горынко непритворно вздохнул. – Теперь ищем – куда.

– В Ратном, говорят, не худо… – заметил Кикиморник, с подозрением оглядывая спутников юного кузнеца. – А Клещ – он не наш. Он сам по себе Клещ. С Торопом ныне… Тьфу!

– А ты, друже Кикиморник, с кем?

– А я сам по себе! – хмыкнув, лешак покусал губы. – Пока что. А там погляжу. Времена нынче смутные – кого-то выбирать надо. С Торопом, сам знаешь, я как-то не того… Да и с Клещом не сдружился… Иное дело – дядько Медведь! Только ведь он нынче не в силе. Эх! Вернулся бы боярин Журавль! Так вы это… ко мне на двор и идите. Жене скажете – она рада будет.

– А у кого б про работу спросить? Ну, может, в кузню кому на первое время помощники нужны будут? Или в эти ваши… мастерские? Юрий же там за главного, боярина Журавля сынок?

– Вечером приду – поболтаем, ага. К Юрию покуда не суйтесь.

– Ну, тогда до вечера, друже Глеб! А за приют – благодарствуем.

– До вечера…

Лешак снова обратился в пень… или скрылся за пнем – как-то так, однако…

– Как-как ты его назвал? – немного пройдя, негромко спросил сотник.

Паренек улыбнулся:

– Его вообще-то Глебом зовут, а Кикиморник – ватажное прозвище. Там много кикиморников, и болотники есть, и водяники… да кого только нету. А Глеб – славный парень! Много чего у нас на заказ брал.

Супруга лешака-кикиморника Глеба оказалась особой приветливой и многодетной, хотя и выглядела довольно молодо – лет на шестнадцать. Зато детей кругом было – мал-мала меньше! Двое мальчишек-близнецов лет по пяти, белобрысые – в маму, еще девочка лет трех-четырех – у этой волосики потемнее, папины, и еще один малыш деловито пускал слюни в зыбке из дубовой коры. Если старшим и вправду – пять (а примерно на этот возраст близняшки и выглядели), то тогда выходит, вовсе не шестнадцать лет Глебовой женушке, а уж по крайней мере девятнадцать-двадцать. Что, в принципе, то же самое, шестнадцать – двадцать – какая разница-то? Это в будущем в шестнадцать еще школьница, а в двадцать – возможно, уже и супруга, и мать, а здесь свои резоны.

Звали многодетную мамочку Спиридоной…

– Дьячок наш так окрестил, – с улыбкой поведала юная женщина. – Питирим. Хороший был человек, жаль – умер.

– Так мы у вас заночуем?

– Конечно! Посейчас, детей покормлю – на стол спроворю. А то покуда еще Глеб придет.

Невысокого роста, худенькая, Спиридона являла собой тот тип маленьких русских женщин, что до самой старости кажутся подростками, едва кончившими школу. Вздернутый носик, веснушки, обаятельная, немного смущенная улыбка, белые как лен волосы забраны затейливо повязанным платком из узорчатой ткани. Забраны не до конца – пряди на лоб спадали, и видно было, что сделано так сноровку, чтоб и волосы красивые показать, и соблюсти какие-никакие приличия – негоже замужней даме без головного убора!

– Да вы, голубушка, занимайтесь своим делом, а мы пока на дворе посидим. Да на село посмотрим.

– Ну, как знаете…

Крынку холодного молочка Спиридона все же поставила гостям сразу, не поленилась, сбегала на ледник, устроенный во дворе за амбаром. Холодненькое-то в жару – самый раз.

Испив, гости поблагодарили хозяйку и вышли во двор. Уселись под старой ветлою, в теньке, так чтоб через плетень видно было почти все селение, аж до самой церкви. Жаль, нельзя было просто пройтись – в те времена так не поступали, негоже, чтобы чужаки по селу шлялись безо всякого дела. Больно уж подозрительно: явились черт знает кто, черт знает зачем и черт знает откуда, бродят везде, что-то высматривают. А может, им промеж глаз? За ушко – да на солнышко, на правеж? Вдруг да что дурное умыслили?

Так что не выходили, сидели, ловили на себе косые взгляды проходящих мимо плетня людей.

Вообще-то не худо было б навестить сына боярина Журавля Юрия… о котором Миша пока знал только со слов Тимофея Кузнечика.

Юрий прямым родичем Тимофею не был, но два боярина – Сан Саныч Журавль и отец Тимки Данила-мастер – были дружны с самой юности и почти никогда надолго не расставались, так что и Тимка почитал сына Журавля за старшего брата. Да их частенько так и называли промеж собой – Старший и Младший. Вот только с Юрием приключилась беда страшная. Раньше еще. Родился он далеко, так далеко отсюда, что Тимофей, даже зажмурившись, не мог представить, где это. Далёкое Булгарское царство на широкой Итиль-реке, где шумят большие богатые города, где делают плоское оконное стекло – невидаль! – где много всего… Именно оттуда родом были и Тимкина мать, и дед, и ещё мастер Дамир. Почему оттуда пришлось быстро уносить ноги, они не рассказывали, но вот во время этого побега упал с коня и покалечился совсем еще тогда маленький Журавлёв Юрка. Матери же его уйти не удалось…

Как понял Миша из бесед с Тимкой и вот сейчас – с Горынкой, – после исчезновения боярина Сан Саныча Журавля и Данилы-мастера здесь, в Погорынье, установилось классическое двоевластие. Совсем как в России весной и в начале лета 1917-го. Временное правительство (еще князя Львова, пресловутый Александр Федорович Керенский тогда был просто министром юстиции) и – Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов (в то время еще в основном эсеро-меньшевистский). Как тогда говорили: Временное правительство – власть без силы, а Совет – сила без власти. Михаил невольно усмехнулся, вспомнив своего преподавателя истории КПСС и обязательный реферат о социальной сущности двоевластия. По работе Ленина, само собой…

Вот не зря вспомнил! В том-то и дело, что эпоха двоевластия имеет свойство очень быстро заканчиваться, и тут уж – кто смелей, у кого штыков больше, кто не боится кровушку проливать.

Юрий еще ребенок, по сути – наследный принц в вотчине отца, если уж так-то. Власть без силы. Подтянувший к себе большую часть лешаков Тороп – сила без власти. Полномочия старосты с наследным принцем равнять не будем!

Глеб явился домой уже в сумерках, когда невдалеке, на околице местные юные девы затянули песни. То и дело доносились оттуда раскаты бурного хохота да залихватский посвист свирели. Веселилась молодежь, чего уж! Хоть какие времена на дворе.

Уложив детей, сели вечерять. Пареная репа, огородная зелень, огурцы, похлебка из щавеля со ржаным квасом. Вкусно – не оторвать. Мяса на столе не было – пятница, постный день.

Неспешно текла беседа. Главный гость и хозяин беседовали о своем, остальные лишь робко поддакивали, как и должно быть.

– Тот нож, что ты мне подарил, друже, до сих пор у меня. Не стачивается!

– Ну, так ведь!

Сотник незаметно – под столом – пнул Коваля в ногу. Тот вздрогнул и сразу же переменил тему:

– Ой… спросить хочу – вот есть сила, а есть власть…

Вопрос о социальной сущности двоевластия в одном отдельно взятом селении вызвал у хозяина нешуточный приступ хохота:

– Ой, уморил, Горынко! Поди разбери, у кого тут власть, а у кого сила? Примерно поровну все – вот так! Тороп, может быть, чего б и хотел, да дядьку Медведя боится. А Медведь – с Юрком вместе правят! Тороп-то лишь староста. Сегодня он, завтра – другой…

Ну да, ну да – вот они, перипетии выборной власти!

– Ну-ко, други, давайте-ка бражицы!

Глеб потянулся к кувшину… Тут вдруг во дворе вскинулся, залаял пес. Днем-то его держали за баней, в будке, а вот на ночь сажали на цепь у самых ворот. Опасались. Значит, и впрямь – спокойствие в селе было лишь кажущимся.

– Гле-еб! Глебушко! – позвали со двора, когда пес успокоился – видно, кого-то признал.

– Свои, – вставая, улыбнулся лешак. – Макар Карасев сын, сосед, мужик справный… Заходи, заходи, Макар. Откушаешь с нами? Ого! Да на тебе лица нет! Случилось что?

– Случилось, Глебушко… – Макар – сутулый мужик лет тридцати с лишком – со вздохом снял шапку. – Ох случилось… Юрия нашего убитым нашли! С ним и дядько Медведь – тоже.

Глава 6

Земли Журавля, август 1128 г.

– Побегу посмотрю! – тут же засобирался Глеб. – А вы тут сидите. В Журавлевы хоромы чужих сейчас не пустит никто.

Сказал, подпоясался – ушел. Вместе с соседом, Карасевым Макаром. Во дворе жалобно заскулил пес.

– Вот ведь, – глянув в оконце, покачала головой Спиридона. – Псинище, а понимает – недоброе что-то случилось, да… Ну, я пойду, детушек уложу, а вам постелю на зини́.

«На зини», с ударением на последний слог, означало – на полу. На случай припозднившихся гостей у каждой хозяйки имелась пара-тройка матрасов, сшитых из старой сермяги и накропанных свежей соломою. Их вот обычно на пол и стелили.

– Ну, мы, верно, хозяина дождемся все же, – сотник пригладил бородку. – Узнаем все новости, а уж потом и спать.

Горынко согласно кивнул.

– Так вы его и до утра прождете, – обернулась склонившаяся над зыбкой хозяйка. – Ложитесь. Как Глебушко придет – разбужу.

Вообще-то, наверное, хорошо бы было самим на все посмотреть. Только вот уже не сегодня – темно, не видно ни зги, что там, в темноте, разберешь? Тем более в чужих незнакомых местах. А на место происшествия – Глеб правильно сказал – чужаков не пустят.

Интересно, кто там сейчас? Парни Медведя, старосты Торопа людишки… Тиун да с ним пара писцов для разбора дела. Простых зевак пустят вряд ли…

Миша покусал губу – что остается? Хозяюшку разговорить.

– Разговорим, – улыбнулась Добровоя. – Она, похоже, женушка разговорчивая. Как те, что у колодца у нас…

Дети уснули почти сразу, не капризничали, видать, умаялись за день. Спиридона достала с полатей матрасы, постелила – горница сразу же наполнилась вкусным запахом просушенного на летнем солнышке сена.

– А вы, хозяюшка, мужа ждать будете? – тихо, чтоб не разбудить детей, осведомился Миша.

Хоть и просторная горница, а всего одна – не хоромы боярские! Если в такой большая семья живет – а так почти повсеместно случается, – то тут от своих никаких тайн нет. В том числе – сексуальных. Чем мамка с папкой да свояк со свояченицей в постелях занимаются – ни для кого не секрет. Так еще и в девятнадцатом веке крестьяне жили, да что там в девятнадцатом – еще и в двадцатом, в шестидесятых годах. Тогда тоже никаких перегородок в горнице не было – ну, шкаф там поставят или легкие занавески повесят. Потому как ежели дом на комнаты перегородить – как тепло-то пойдет? Печь-то одна, в крайнем случае две – еще круглая, «голландка».

– Давайте-ка на ночь сбитню, – постелив, Спиридона поставила на стол крынку. – И киселька…

Большая деревянная миска с синим черничным желе – «киселем» – уже была наполовину съедена, что никого из присутствующих ничуточки не смущало. Хозяйка взяла нож, разрезала кисель на квадратики, вручила каждому по ложке – естественно, деревянной.

– Вкусно, – заедая кисель калачом, похвалил Горынко. – Тут ведь почти все или под Торопом, иль под Медведем ходят? А Юрий?

– Юрий и Медведь – вместе, – Спиридона облизала ложку. – Юрий – боярич, наследник. Все земли тут – его. Ну, почти. Старосту же – сам помнишь – общество выбрало… Ну, когда боярин Журавль пропал.

– А теперь что будет? – поставила кружку Добровоя. – Староста всю власть под себя возьмет?

– Он-то бы, может, и взял – да кто ж ему даст? – в синих глазах юной женщины явственно промелькнуло глубокое презрение. – Тороп кто? Староста. Никакой не боярин и даже не служилый человек! А земли боярина Журавля нынче, после смерти Юрия, – это выморочное имущество!

Вот тут Михайла едва киселем не подавился! Выморочное имущество – да откуда это барышня слова-то такие знает?

– Батюшка мой покойный тиуном был, судьей, – заметив смущение гостя, скромно пояснила Спиридона.

Скромно-то скромно… но так сверкнула глазищами. Плечи расправила – мол, знай наших! Не все щи лаптем хлебаем, кое-что и знаем, ага.

– Понятненько, – сотник быстро покивал, прикрыв веками внезапно заблестевшие глаза. А ведь эта девочка много чего знать может! Может, и хорошо, что муж-то ушел – посмелей в речах будет. Особенно если разговорить правильно…

Точка зрения управленческой науки насчет «разговорить» была изложена еще в бессмертном фильме «Место встречи изменить нельзя» Глебом Жегловым. Проявляй искренний интерес к людям! Найди тему, которая человеку интересна. Дай ему выговориться.

А тут – один к одному! Тут интересную тему и искать не надобно. Ай Спиридона, Спиридона, молода ты еще, юна, не умеешь мысли в тайне держать – все на личике красивом написано. Как только речь о выморочном имуществе зашла – вон как глазенки-то засверкали.

– Так что же, кроме Юрия, прямых наследников у боярина Журавля нет?

Хозяйка повела плечом:

– Не только прямых, вообще никаких нет. Я ж и говорю – имущество выморочное. Князю туровскому Вячеславу Владимировичу отойдет, а он уж управляющего назначит. Или пожалует кому за верную службу.

– Значит, старосте-то не очень выгодна эта смерть… вернее – смерти.

– Ну, дядьку Медведя Тороп, положим, не жаловал и вполне себе мог… Но вот Юрий! Юрия – вряд ли. Торопу лишние заморочки – к чему? Он и так уж дев юных к Юрию засылал… своих, чтоб в жены кого-нибудь потом отдать…

– Брак, значит… И земли потом – ясен пень, – Добровоя присвистнула. – Ну и хитер же ваш староста!

– Хитер? – презрительно хмыкнула хозяйка. – Да вся его хитрость на лбу написана! Про девок да про планы на брак все селение знает. Нет, не стал бы Тороп Юрия убивать – тут иные планы имелись. К Юрию Тороп привык… да и к Медведю тоже. А тут – новый боярин появится! Или княжий огнищанин, тиун, что еще хуже!

– Так что же, – Горынко хлопнул глазами, – выходит, самому князю Вячеславу смерть Юрия выгодна?

– Не, невыгодна, – отмахнулась Спиридона. – Мороки больше. И боярин Журавль, и Юрий, и дядько Медведь – они ведь все верны князю туровскому… были… А тут теперь нового человека искать? Да и сыщешь ли? На словах-то все верны, а вот вдалеке от княжьего взгляда?

Во дворе, за окном, вдруг залаял пес. Залаял радостно, заурчал, заскулил преданно. Явился хозяин, Глеб. Вымыл в рукомойнике руки, уселся за стол:

– Налей-ка, Спиря, медку! А то что это сбитень… За упокой боярича Юрия да дядьки Медведя выпьем…

Выпили. Стоялая медовуха ожгла горло. Несильно – не водка же, но все же – забористая.

Хозяин самолично налил еще.

– Я не буду больше, – Добровоя накрыла ладонью кружку.

Кикиморник хмыкнул:

– Тебе больше и не налью. Не женское пойло. Эхх… Кого-то теперь князь пришлет? Кому отойдут земли?

– А Тороп, староста? – удивился Горынко. – Ему-то – никак?

– Мог бы, Горынушко, мог бы, – спокойно кивнул Глеб. – Верные люди у него есть, и много. Собрал бы своих лешаков, одел бы в кольчуги-шлемы, да к князю! Там бы еще при дворе кого подмаслил… В поход бы с князем сходил… или сам – по воле княжей. Морока – да, но можно ведь… Было бы можно!

– Почему – было? – Добровоя с Михайлой спросили разом. Спиридона тоже глянула на мужа заинтересованно – что тут еще за интрига?

– А потому, милые мои, что, похоже, люди Торопа к убийству сему причастны! Есть такой Илмар, десятник у лешаков… Тех, что при старосте…

Кикиморник говорил глухо, цедил слова, видно было – переживал. За Юрия. За Медведя… и – за кого-нибудь еще?

– Да, да, у Торопа и свои лешаки имеются, я уж говорил как-то… Мы вот под дядькой Медведем хаживали, под Юрием… А под кем теперь будем? Ну, пока сами по себе, а там поглядим… Кого князь пришлет? Эх, лучше б, по крайности, Тороп тут стал главным. Все ж свой… хоть и та еще гнида.

– Но Торопу ж невыгодно Юрия убивать! – вскинула глаза Спиридона.

Глеб тут же оборвал жену:

– Откуда ты знаешь? Было невыгодно, стало выгодно. Знаешь – у Торопа серебришко вдруг появилось. Откуда? Говорят, и лешаки его куда-то в тайности хаживали с Илмаром во главе… Отрабатывали чужое серебро? Не все вернулись! Где были – молчат, язык за зубами. Но кто коня, кто корову после похода того на ярмарке прикупил. Кто-то ведь им заплатил. Вернее – Торопу, а уж тот – им.

Вот тут сотник насторожился! Незаметно, под столом, наступил на ногу Добровое – у той уже готов был сорваться с языка вопрос… А выдавать себя нынче никак не надобно! Не пришло еще время. Не пришло…

– Илмара я знаю, – Горынко покивал. – Здоровый парень… А что, его там видали, в хоромах-то у Журавля?

– Да видали… хотя… – Глеб неожиданно сверкнул глазами. – Как можно лешака увидать?! Тем более бабы какие-то… Ну, ежели завтра под присягой подтвердят… Но главное-то другое – скрылся Илмар! А в горнице, где убийство, – серьгу его нашли. Приметную такую, нурманскую – с молотом Тора, это бог такой.

– Все помнят – Илмар серьгой своей хвастал, – покусала губу Спиридона. – У купцов, гостей нурманских, купил.

– Молот Тора, – тихо прошептала Добровоя. – Тор – грозный бог…

Никто шепота ее не услышал. Никто, кроме сотника…

– Их как убили-то? – тихо поинтересовался Горынко.

– Собак и дядьку Медведя – на стрелы взяли, боярича Юрия – ножом… – тряхнув головой, Глеб с ненавистью сверкнул глазами. – Врасплох взяли. Видать, следили, выбрали момент… Да Илмар-то – свой! Здешний. Зашел с кем-то будто бы по какому делу… Эхх!

Когда все легли, Миша задумался, и мысли его были горьки. Жаль было Юрия – так ведь и не съездили к нему с Кузнечиком! А ведь собирались, да вот опоздали. Нет больше Юрия, сына боярина Журавля, имеющего право на погорынские земли… Судьба – злодейка… Сотник заворочался, зашуршал соломой…

«А насчет тайного похода лешаков старосты Торопа что скажете, сэр Майкл? Похоже, это именно они и пакостили! И на сенокосе, и на пастбище. Пастушков убили, гады… Тороп и приказал… или просто выполнил чей-то приказ за толику серебра? Чей приказ? Кто ему дал серебро, кто с ним общался? Черт его знает. Пока – потемки. А хорошо бы знать наверняка!

Эх, Юрий, Юрий… Предполагаемый убийца – десятник Илмар, лешак. Видели его в хоромах как раз в тот самый момент… Серьгу еще обронил – неосторожно! Приметная серьга – молоточек Тора! Тор – грозное скандинавское божество. Откуда Добровоя о нем знает? Да бог весть. Откуда угодно! Слышала от заезжих гостей-нурманов… да она все ж-таки книжница, вполне могла где-то прочесть…

Надо искать Илмара. Самим. Уходить из селенья на базу – здесь все равно развернуться не дадут, чужаки всегда на подозрении. Хоть и с Горынкой пришли, а все ж – веры нет. Потому что чужие».

Поутру простились с Глебом и его гостеприимной женушкой. Оба выглядели хмурыми – еще бы, всем ясно было, не сегодня, так завтра в землях Журавля начнется замятня, борьба за власть. Двоевластие, похоже, закончилось. Был ли тут Тороп при делах, не был ли – какая теперь разница? Юрия и дядьку Медведя уже не вернешь, а эти люди были друзьями Кузнечика, с ними-то можно было договориться. Тороп же – враг, гнида. Кровь ратнинцев он уже пролил – его людишки убили пастушков, не посмотрели, что дети… Напакостили!

С Илмаром бы на эту тему поговорить… вдумчиво… Чтоб точно знать. По всему выходит – он тем походом командовал…

Да, найди теперь Илмара… Если это он Юрия с Медведем убил, да еще по приказу старосты, – хорониться будет, хрен найдешь! Да и очень может быть, что его уж и в живых-то нет. Как там у Шекспира? «Мавр сделал свое дело…»

Мавр…

– Здравы будьте!

– И вам мира!

– Что, уходите уже?

Местные собирались на площади перед одноглавой деревянной церковью. С гостями здоровались вежливо, как и всегда было принято в деревнях. И, как и всегда, все уже про гостей знали: мол, пришел Горынко Коваль, по делам, к Кикиморнику Глебу, с ним – подмастерье с сестрой. Ничего они тут не нашли и решили уйти в Туров. Ну и правильно – чай, город-то не деревня, работы хватит на всех. Тем более кузнецам-то! А тут… тут и свои кузнецы есть. Целая «мастерская»…

Заунывно-тревожно ударил колокол… Сотник невольно вздрогнул. Что, уже сегодня и хоронить будут? Ну так а чего ждать? Цивилизация еще только нарождается, судебно-медицинской экспертизы нет…

Тяжко вздохнув, Михайло обошел быстро растущую толпу и прибавил шагу. На похороны оставаться было нельзя, вдруг да кто опознает? Слухи-то о сгинувшем Михайле Лисовине уже пошли, стараниями Рогволда и его людей. Правда, до этих мест известия добирались долго… Однако все могло быть. Вчера Мишу так и подмывало спросить о «ратнинском сотнике»… Едва удержался – слишком уж подозрительно было б. Нет, наверняка здесь еще ничего об этом не знали, не ведали. Вот через пару недель – да. Кто-то на рынок съездит, какие-то купцы заглянут – вот слухи-то и пойдут.

Что же касается похорон – чужих туда бы и не пустили…

– Горынко, друже… Хоромы Журавля где? – завернув за угол, негромко осведомился Михайла.

– Да эвон…

– Тсс! Рукой-то не показывай, ага… Словами говори.

– Понял… Вторая повертка направо. Вон, где новый забор.

– Вижу. Идем…

– Здравы будьте!

– И вам, бабоньки, не хворать!

Прохожих на пути попадалось мало – уже почти все были у церкви, остались одни припоздавшие – и те поторапливались, вон, женщины даже приподняли подолы!

Пыльная улица у забора казалась безлюдной. За запертыми воротами возвышались хоромы – бревенчатое строение с башенками, украшенными затейливою резьбой. Красиво, богато… и, в случае нужды, вполне приспособлено для обороны от внезапного нападения. Вон какие бревнища! Ворота железными полосами обиты. Тараном не сразу пробьешь – постараться придется. К чему такие ворота в родном селении? Ну так Тороп же! И вообще – сложно здесь все.

– Нас туда не пустят, – почесал бородку Коваль.

– Понятно, что не пустят, – сотник быстро осмотрелся вокруг. – Там что – ельник?

– Ага…

– Пойдем-ка… глянем…

А трава-то примята! И в можжевельнике кто-то намял тропу, когда пробирался к елкам… Ели хорошие, высоченные. Если вон на ту влезть, хоромы как на ладони. Не все, конечно, видно, но многое. Двор, ворота, крыльцо…

– Стрела! – вдруг вскрикнула Добровоя. – Вон… видать, из колчана выпала… Когда на елку лезли. Лезли, лезли! Вон – оборвыши…

– Вижу.

Сотник сорвал зацепившиеся за иголки обрывки ленточки, выкрашенной луковой шелухой. Такие нашивали на свои рубахи лешаки, для маскировки.

– Что за стрела? Дай-ко…

Девушка протянула стрелу…

Стрела как стрела – обычная, для лука. Только у наконечника зигзагобразная буквица – руна. Варяжская! Ну так Илмар-то – варяг… по батюшке… или по матери… Варяги, они вообще на Руси много где. Да и не только на Руси. На родине еды на всех не хватает, вот и шастают по всему миру на своих драккарах! На Руси – варяги да нурманы, в Царьграде – варанги, норманны и аскманы (ясеневые люди) – в Европе… Где только этих варягов нет! Да что там далеко ходить – тот же Рогволд Ладожанин и его парни. Да и самого Рюрика взять… Что ж, выходит, и род Лисовиных по происхождению – варяжский? Впрочем, а какая разница-то? Не в крови дело, а в почве, в земле, что родной стала. Взять вон Святослава. По крови – варяг, а в славянских богов верил и действовал как славянский князь. Да все князья так… Рюриковичи, мать их… Лисовины тоже Рюриковичи. Потому-то Мишу и подставили – легко обвинить, и обвинению поверить – легко!

– «Сиг» – руна победы… Коль ты к ней стремишься, вырежи их на меча рукояти… – вдруг прошептала Добровоя.

Михайла хмыкнул:

– Ты и Тора знаешь, и руны…

– Бабушка из нурманов была, – призналась дева. – Потом ее за деда высватали… Но сначала – украли.

– Не бабушка, а кавказская пленница! – Миша тихонько посмеялся и тут же со всей серьезностью покусал губу. – Стрела-то, похоже, Илмара… Раз уж он из варягов. Так?

– Да, его, – отрывисто кивнул Коваль. – Илмар как-то у меня нож заказывал. С такой же руной.

– Что ж они еще-то таких стрел не нашли? – сам себя спросил Миша. – Или – найдут еще? Наверное…

Свои встретили сотника радостно, даже Ляксей Корота заулыбался, прям почти что от чистого сердца! За время отсутствия командира никаких происшествий в округе не случилось. Никто в заброшенную деревню не забредал, разве что медведица с медвежатами – да и ту отогнали прочь.

– Здоровенная такая медведица, господин сотник! – рыжий Велька показал руками. – В малиннике, тут недалече… Мы-то поначалу вздумали – вот бы ее на рожон! Эт сколько ж мяса… А потом еще подумали и решили – нет.

– Мясо-то протухнет – жарко ведь, – подхватил ушлый Корота. – А съесть не успеем, потому как…

– Правильно подумали, – переодев рубаху, покивал Михайла. – Ты, Велимудр, всегда так и поступай. Сначала подумай, а потом уже – делай. Так… Что еще интересного?

– А мы киселя черничного наварили, господин сотник! Отведаете?

– Хм…

Сотник обвел взглядом собравшуюся у схрона ватажку. Все – кроме Короты, естественно, – достойные люди, проверенные, умелые воины. Ну, молодые – и что? Тем более молодость – это такой недостаток, который очень быстро проходит. Архип, Златомир, Велька с Ермилом, Добровоя и – в сторонке – Горынко Коваль. Еще двое – Ждан и Вячко – в сторо́же, на посту. Если кто чужой – знак подадут условный.

Десятник Архип, жилистый, коренастый, сильный. Он из всех самый старший, опытный, авторитетный. Рядом – черноокий Златомир, верный, упертый. Чего захочет – добьется обязательно… Рыжий Велимудр-Велька… смуглый, похожий на ромея Ермил – младшенькие, но, пожалуй, самые верные.

В карауле – Вячко, стрелок от Бога, из арбалета белку в глаз бьет, с ним Ждан – опытный, неприметный, такого в разведку хорошо посылать – никто толком и не запомнит.

Ну и Добровоя. Войша… Ишь, уселась на бревно, гребень вытащила… Ермил на нее украдкой этак посматривает – гребень-то он и подарил. И подарок – глянулся.

Вот она, золотая молодежь, иначе не скажешь! Хоть с ватажкой повезло… Хотя как повезло? Сам же всех и подбирал – тщательно.

Эх, еще Трофим, Дарен, Златомир… Всех погибших вспомнил? Этих бы, оставшихся, сохранить… Хоть здесь и говорят, что главное – дело, а не люди, однако сотник так никогда не считал. Дело делом, а люди… Ну, куда ж без людей-то?

– Так, парни! Значится, все спокойно?

– Точно так, господин сотник, – со всей серьезностью покивал Архип. – Кроме медведицы, никаких происшествий.

– И в ближайшей округе – никого? Ни в малиннике, ни там, где черники много… Миша спрятал улыбку – говорил вполне серьезно: – За малиной даже медведи, вон, приходят, а чернику – вы сами берете… А что, местные-то о ягодных местах не знают, не ведают? А, Горынко, друже?

Сотник обернулся на Коваля, скромненько сидевшего в сторонке, привалясь спиной к покосившемуся плетню.

– Дак как не ведают-то? – улыбнулся парень. – Ведают. Очень даже. Просто поначалу где поближе берут. Но вот должны бы уже и сюда… Пожалуют еще. Если уже не пожаловали…

– Вот и славно! – Михайла потер руки. – Что смотрите, парни? Мне местные девки нужны. То есть не мне – всем нам… Но не для того, о чем кое-кто, верно, подумал… Так! Всем слушать внимательно, чтобы знали.

Как управленец, Михаил был полностью согласен с теорией, говорившей о том, что исполнитель всегда должен четко знать поставленную задачу. Даже в мельчайших подробностях – если это нужно для дела. Сейчас было нужно, и сотник подробно рассказал своим людям о том, что случилось в землях боярина Журавля.

– Итак, убийца вроде бы Илмар – и приказал ему Тороп. Но нам бы нужно точно все знать. Вдруг да здесь еще какая-то неведомая сила? Журавли – соседи, и сами знаете…

– Все понятно, господин сотник, – задумчиво отозвался Архип. – Нам, стало быть, нужно этого Илмара-лешака отыскать да хорошенько спросить.

– Ну ясен пень, спросить! – Добровоя неожиданно рассмеялась, показав крупные желтоватые зубы. – И за Юрия, и за наших пастушат. Ни одно злое дело не должно остаться неотомщенным!

– Правильно мыслишь, – одобрительно кивнув, Михайла пригладил бородку. Права была Добровоя. Никакой гнилой гуманизм-либерализм в эту эпоху не канал и воспринимался исключительно как слабость. А на слабого не грех и напасть! Скушать… Так вот, чтоб не скушали, надо было не бояться мстить и лить кровушку. Чужую, но если надо, то и свою.

– Взво-од… слушай боевую задачу! – приглушенным голосом скомандовал сотник.

Все подтянулись, кто сидел – вскочил, даже Горынко с Ляксеем, приблуды, как их за глаза прозвали.

– Разделиться по парам. Архип – Велимудр, Златомир – Ермил. Задача: дежурить у малинника и там, где черника… Во все глаза смотрите! Заметите девок – тут же доложить. Всем ясно? Отвечать тихо!

– Так точно! – шепотом отозвались отроки.

– Тогда – вперед. А вы… – Миша взглянул на приблуд. – Вы пока – по хозяйству.

– Господин сотник… А я? – проводив глазами ушедших парней, растерянно молвила Добровоя.

Михаил хмыкнул:

– А вот для тебя, голубушка, самая важная задача и будет… Венки плести умеешь?

– Ну… да-а…

– Ну вот и плети пока… А я с гостем нашим поговорю… Господин Коваль!

Горынко на все вопросы отвечал толково, насколько вообще был в теме. Да, девки по ягоды точно пойдут – не ходи к бабке! Илмар… ну да… сильный красивый парень, еще не женат, девкам нравился… Зазноба – да, наверное, есть… и не одна. Только он же лешак – все в тайности делает.

– Слышала, Войша?

– Ага…

– А венок сплела?

– Ну ясен пень. Вот, из ромашек…

– Пышный какой. Красиво! – заценил сотник. – Вот в нем и пойдешь. Так… туес бы еще надо, корзинку-то долго плести…

– Да я туес – враз! – обрадованно вскочил Корота. – Могу и корзинку сплести – но то подольше будет.

– Подольше не надо. Туес делай, – Миша вновь посмотрел на Добровою. Долго так посмотрел, внимательно… Девчонка даже покраснела, смутилась…

– Славно! Вот в венке и пойдешь… и с туесом… по ягоды, вестимо. Девки тебя не убоятся, их-то много, а ты – одна. Скажешь – с ладейки, на ярмарку в Туров плывете. Из… Из Ясенева, скажешь.

Сотник припомнил название села, что располагалось вниз по реке, верстах в пятидесяти отсюда. Так далеко Журавлевы жители хаживали нечасто, но о селе таком знали.

– Да, и песню… песню какую-нибудь припомни… ты ведь пела как-то…

– Да не умею я петь, – стеснительно пробасила дева. – Хоть и люблю…

Однако сотник остался неумолим:

– А ты постарайся! Только не про ящера… другую какую-нибудь, веселую… Знаешь?

– Ну-у… про венки знаю, – еще больше засмущалась Добровоя. Вот ведь, кто бы ожидал!

– Про венки? А хорошо про венки… Пусть будет!

– Так мне сейчас петь?

– Нет, – Миша дернул шеей. – Потом, в малиннике… или где черника… Ну, чтоб девы тебя первыми услыхали… не испугались чтобы… Заговоришь с ними… ну и…

– Я поняла, господин сотник. Об Илмаре тихонько расспрошу.

На этот день Журавлевы девки за ягодами не явились. Пришли на следующий – да еще прямо с утра. Ну, так и правильно – покуда не жарко. Хорошо! Облака в небе палевые – дымкой, птички ласково так поют, солнышко еще нежаркое… правда вот, комары, оводы, слепни! Ну, то не страшно – против каждого летучего кусачего гада своя травка есть. Для всех, окромя комаров – от них никакой травки нет, ну, так можно и привыкнуть. Ну, зудят, кусают – куда деваться-то? Платок поплотней завязать…

Плохо, что у Добровои платка нет – у нее – веночек! Утром снова сплела, новый. Славный такой – фиалки, васильки, ромашки… Только управилась, тут как раз и караульщики с докладом:

– Господин сотник, девки! За черникой явились.

– Ну, Воя… удачи тебе! И нам всем…

Девушка поспешно надела на голову венок, туес березовый прихватила – пошла… К болотцу, к черничнику подошла – песню запела. Или завыла – уж как получалось. Мотив не всегда вытягивала, зато – громко! Старалась – издалека слыхать…

Пойдем, девочки,

Завивать веночки!

Завьем веночки,

Завьем зеленые![4]

Вот и журавлевы девчонки услыхали…

Всего их было пятеро. Старшей девочке – лет двенадцать, вся из себя ладненькая, пригожая: в рубашке льняной, с вышивкой, да коса – девичья краса! – цвета меда и солнца, да наборный поясок, да поршни летние – не босиком! И браслетики не из стекла – серебряные. Не из простых девочка, сразу видать. Остальные – чуть проще, лет по десять-восемь, тоже в одних рубашонках льняных – жарко, – в платках белых, в поршнях, а кто в лапоточках – в лесу-то, по буеракам, болотам много босиком не находишь.

– Ой, девоньки… Ягод-то! Давно надо было сюда.

– Ага, давно. Говорят, тут медведицу с медвежатами видели.

– Так, девы, – уперев руки в бока, распорядилась старшая. – Черницу берем, потом – за малиной. Я знаю где.

– Ой, славненько! Киселя навари-и-им…

Кинулись девчонки к ягодам… а тут и песня! Не поймешь откуда – вроде как и далеко, а вроде уже и рядом:

Ты не радуйся, зелен дуб!

Ой, не радуйся, зелен дуб!

Мы идем гулять к березе,

Мы идем гулять к березе!

– Белуша, слыхала? – одна из младших девочек подбежала к старшой. – Песню поет кто-то…

– Слышу, что поют… – насторожилась Белуша. – И песня-то хорошая… Только вот поют как-то коряво… Да зато с душой – громко. Ты не радуйся, зелен дуб! Ты не радуйся, зелен дуб! Оп-оп! – старшая – а следом за ней и подружки – разом хлопнули в ладоши.

Доносившаяся из-за берез песня резко смолкла.

– Кто здесь? – настороженно прокричала Белуша. – Если чужая кто – выходи. Отроци наши тут, рядом.

– Я пою, – Добровоя с венком на голове вышла из-за деревьев. Поклонилась, придерживая венок: – Из Ясенева мы… Может, слыхали? На ладейке в Туров плывем, на ярмарку. Тут вот, невдалеке стали – отдохнуть да водицы испить. А зовут меня – Марья.

– Ясенево? – Белуша наморщила носик. – Как же, слыхала… Это ж далекое далеко!

– Ну, не так-то уж… Ой… – Добровоя смущенно поморщилась. – Я вот петь люблю, да не умею. А тут запела – думала, не слышит никто.

– А мы услышали! Ты от души поешь, громко. Одна здесь?

– Одна. Наши все у ладейки… Ой, пора мне. Сейчас отдохну да…

– Да погодь! Ягод-то набери. Матушка сказывала – с ясеневскими мы завсегда дружбу водили. Хоть и далеко.

– И хорошо, что далеко, – улыбнулась во весь рот Войша. – Делить-то нечего.

– И правда, нечего… Марья, говоришь? А меня Белославой кличут. Или просто – Белуша. А девы – сестрицы мои. Гремислава, Дарина, Любица… И младшая вот – Предслава.

– Сестрицы? Ну да! Вы ж похожи все. Я ягод ваших поберу, можно?

– Да бери, жалко, что ли?

– Слушайте… А давайте вместе песни петь!

Белослава-Белуша разулыбалась:

– Давайте! Только я – запевала, а вы все подпевалами будьте… И-и… начали!

Ты не радуйся, зелен дуб!

Ты не радуйся, зелен дуб!

Не к тебе идем мы…

Не к тебе идем…

– Во дают девы! – восхищенно присвистнул прятавшийся в можжевельнике Велька. – Ишь как наяривают… Ты не радуйся, зелен дуб! Ноги так сами в пляс и идут.

– Тихо, – поморщился старший по караулу – десятник Архип, парень весь из себя серьезный и ни к каким глупостям не склонный. – Но песня да – славная. Надо будет попросить потом Добровою, чтоб спела.

– Н-не! – Велька закашлялся, тряхнул рыжими вихрами. – Вою мы петь просить не будем. Мало ли у нее дел?

– И то верно.

Песен попели. Ягод насобирали. Сели на поваленный бурей ствол – отдохнуть. Девчонки котомочку, с собой прихваченную, распотрошили: тут и лук, тут и рыбка печеная, и репа, и редька, а в баклажке плетеной – квас.

– Поснедай с нами, Марьюшка! Да не журись – тут всем хватит.

Сели… Ноги вытянули, разулись… Тут и разговор – беседа девчоночья. О парнях – о чем же еще-то?

– Ой, ты такая ж краса, Белуша! Верно, от парней-то отбоя нет?

– Да есть парни… – Белослава немного застеснялась… так, в меру.

– Эх, а у меня пока нет никого. Был один… да в походе дальнем сгинул.

– Это бывает. На то они и парни, чтоб в походы ходить. Видать, воин был?

– Воин. Дед его был из нурманов.

– Нурманы? И у нас такие есть. Ну, дети их, внуки… Девы, помните, боярин Журавль еще нурманов ближних называл – правильные пацаны? Не помните? Ну да, где вам – малы были.

– Высок был, статен, ух… Одно слово – нурман.

– И у нас есть нурман! – Белуша, наконец-то, ку-пилась. – Илмар звать. Высоченный такой, сильный… А дев у него, у-у-у! Он ко всем тайно шастает, думает, никто не знает. Не, взрослые-то не знают… а мы – да!

– Что, прямо вот так, к нескольким и шастает? Да не поверю! Таких ведь парней и не бывает, поди.

– Ага, не бывает… Наш Илмар – как раз такой и есть. Одно слово – бабник! Хочешь, расскажу?

– Ну ясен пень – интересно.

Этому приему Добровою научил сотник: всегда слушать нужного собеседника с неподдельным интересом, не перебивать, лишь иногда направлять разговор в нужное русло.

– Расскажи, расскажи! – заканючили-замолили девчонки. – Мы тоже послушаем.

– Вам о таком рано еще!

– Ну, Белуша… ну-у-у…

– Ладно уж, так и быть. Слушайте!

Недолго упиралась Белослава, так, для виду больше. Всеобщее внимание ей очень даже нравилось, да и привычным было – девочка красивая, поговорить любит… Опять же – парням косточки перемыть, милое дело!

– Вот… Милослава ее зовут – такая чернявенькая… фи… Зато пироги печет – позавидуешь! А еще есть – Ирина. Эта вся из себя – фифа! Красавица – не оторвать глаз. Правда, та еще дурища. Еще Костомара есть, вдовица. Та вообще уже старая – тридцать лет! А все по парням, туда же! Ах… да! Зарку, Светозару, забыла. Она у нас на заболотье, у черта на куличках, живет. И не лень же Илмару туда бегать? Ой! Еще же забыла. Люди говорят, Илмар боярича нашего убил!

– Как убил?

– Да так! И с ним – воеводу, дядьку Медведя. Ой, девочки! Мыслю, это из-за какой-то женщины все. Вот помяните мое слово!

Посидели, еще побрали ягод да стали прощаться.

– Пора мне, – демонстративно глянув на солнышко, улыбнулась Добровоя. – А то наши долго дожидаться не станут. Уплывут без меня – и что?

Белуша расхохоталась и махнула рукой:

– Да и ничего страшного – пожила бы какое-то время у нас. Чай, не прогнали бы! У нас знаешь как весело?

– И у нас весело… Ой, девы! Рада как я, что с вами вот…

– И мы рады!

– Ну, прощевайте…

По очереди обняв и расцеловав всех своих новых подружек, Добровоя деловито зашагала по едва заметной тропе… Остановилась, обернулась, махнула… и скрылась за деревьями…

Михайла ожидал ее возвращения с нетерпением. Если удастся что-нибудь вызнать… Если же не удастся, тогда – в следующий раз… Но лучше бы… Ага! Вот, наконец, и дева!

– Ну, как?

– Хорошие девы, добрые!

– Рад за них. А с Илмаром что?.. Как-как, говоришь? Ага-а…

Поиски решили начать с зазнобушек дальних, с тех, кто жили на выселках, за болотами, за лесами. Если где беглецу и скрываться – так только там!

Вдовица Костомара… и Светозара-Зарка – девица на выданье из глухих заболотных мест.

Вот этих двоих и нужно было как можно скорей навестить. Но сначала подумать.

Для дум сотник уединился на ближайшей опушке. Вытянул ноги, привалясь спиной к старой березе…

«Ну, что скажете, сэр Майкл? Где у него тут может быть любовь с интересом, лежбище? Эх, знать бы о девчонках всех поподробнее! Но уж что есть, то есть. Хорошо хоть, это узнали…

Итак, сэр Майкл, если подозреваемый в убийстве Илмар навострил лыжи, то, конечно, будет прятаться. То есть просто так на виду маячить не будет – даже в дальних урочищах, нет. Тогда надо будет прямо на ходу, или, как говорят ресторанные лабухи-музыканты, «с волос», выяснять самое тайное место… или места. Какой-нибудь амбар, гумно дальнее, сторожка… Оттуда и начинать. С наблюдения. Да! Не худо б еще Горынко порасспросить. Он хоть и с выселок, а все ж людей Журавлевых знать должен, не так уж их тут и много».

– Светозару знаю, – выслушав сотника, покивал юный кузнец. – Не знал только, что она с Илмаром-лешаком крутит… Хотя Зара – девка такая, что со многими крутит. Был отец жив – стегал, бывало, вожжами… Ну а как от лихоманки помер, так Зарке воля пришла.

Коваль хмыкнул и продолжил воспоминания:

– Я-то, правда, особо часто ее не видал… как и всех прочих. Она, девка-то, из Заринкиных будет, их род завсегда за Гнилым ручьем проживал. Тоже, как я, на выселках.

– От села далеко?

– Да верст семь будет. С гаком.

– А что эти Заринкины, много их? – быстро уточнил сотник.

Собеседник махнул рукой:

– Было когда-то много, а нынче… После мора-то – какое там! Раз-два и обчелся. Но хозяйство держат, да, – коровы, козы… Как же без этого?

– Ну да, ну да, – задумчиво помычав, Михайла вскинул глаза. – А какая она из себя эта Светозара-Зарка?

– Красивая! – не задумываясь, отозвался Коваль. – Волос темен, черна бровь, глаза… как воды в Гнилом ручье – бурые.

– Может, карие? Как у Ермила нашего?

– Ну, так я ж, господине, и говорю – карие. Однако смотришь – в ленте коса красная… потом оп – синяя… или какая другая. Значит, парня сменила. От так…

– Та-ак… – сотник поскреб затылок. – Давай теперь о вдовице.

Вдовица Костомара, по словам кузнеца, моральным своим обликом (вернее, аморальным) ничуть не уступала, правда, при всем при этом была в своем праве. Кто ей запретит-то? Вдова, в отличие от всех прочих женщин, полноправный член общества. Никому не принадлежит – ни семье, ни мужу, сама по себе. Имеет права и сделки имущественные заключать, и землицей владеть, и людишками – холопами да челядью.

После мора и гибели старших мужиков Костомара сама являлась главой рода, причем не особо-то и захудалого. С десяток снаряженных ратников выставить могли на раз – и боярин Журавль, и Тороп-староста, и покойный дядько Медведь с Костомарой завсегда считались.

Уж конечно, если рассуждать категориями бандитов и ментов из все того же фильма «Место встречи изменить нельзя», то именно у Костомары у Илмара и было лежбище, так сказать – любовь с интересом. Все остальные его «полюбовницы» – глупые малолетки, с которыми миловаться-то хорошо, однако вот насчет покровительства – проблематично весьма. К юным-то девкам у Илмара интерес один, а вот вдовушка – совсем иное дело.

– Ведь так? – Миша все же высказал свои мысли вслух.

– Не так! – мотнула головой Добровоя. – Совсем не так, господине.

Сотник удивленно посмотрел на девчонку:

– А ты-то откуда знаешь? Чай, не местная.

– Я не знаю. Я – думаю.

– Думает она… мыслитель роденовский… Ладно, не обижайся! Говори, что надумала.

– Костомара – сама всеми командовать привыкла, – чуть сконфуженно пояснила девушка. – И этого Илмара в случае чего – запросто сдаст. Тут ведь не она у него в игрушках, а он у нее. Так ведь, Горынко?

– Так, – кузнец сухо кивнул. – Костомара – женщина властная. Людишек своих в кулаке держит.

– Значит, тогда – Зарка? – приняв решение, сотник потер руки. – Хорошо. Чуть отдохнем, да прямо к ней и двинем. Друже Коваль! Снова с нами пойдешь. Покажешь, где этот чертов Гнилой ручей.

– Скорей уж – Заручевье.

В Заручевье Михайла прихватил с собой все тех же – Добровою и Горынку Коваля. Горынку – в качестве проводника, а Добровоя пригодилась бы для «девичьих» бесед. Вон у нее как ловко с юными ягодницами-то вышло! Кроме того, сотник прихватил и лучшего своего стрелка – Вячко. Так, на всякий случай. Все остальные должны были дожидаться на выселках, или – как именовал Миша – «на базе».

Шли быстро, проводник знал здешние места очень даже неплохо. Все ж родина, что уж тут говорить. Вообще, без Горынки ватажке пришлось бы действовать в куда более сложных условиях – все самим! Конечно, справились бы, но гораздо медленнее все бы вышло. На чужой-то земле.

Через пару часов шедший впереди кузнец остановился перед каменистым, почти пересохшим руслом, полным коричневой грязи и острых камней.

– Ну, вот он – Гнилой ручей. Там вон, слева, – на пастбище тропка. А там, – Горынко показал рукой, – к усадьбе.

– Так, говоришь, эта Светозара-Зарка самолично коз пасет?

– Так, господине, больше у них и некому. Народу-то мало – при деле все.

– Собаки?

– Вряд ли. Волки там не ходят. Места пустынные – дичи почти нет.

– Ладно. Поглядим…

Добровоя хмыкнула:

– Так мы на пастбище, что ли?

– Ну да…

– Там верно, щалашик какой должен быть.

Он там и был. Шалаш, даже скорее – целая будка из косо поставленных жердей, крытых от дождя лапником и соломой. Была бы собака – давно бы учуяла незваных гостей, выскочила бы с лаем… Однако нет. Прав оказался Горынко. Ну, ему лучше знать – местный. Вообще-то, если б собака… если б заметили, легенда оставалась прежней: кузнечный подмастерье с сестрицей хотел наняться на кузницу Коваля, да вот беда, кузницы-то уже и не было. Хорошо хоть, кузнеца встретил – Господь помог.

– Да, собаки нет… – Миша осторожно выглянул из ореховых зарослей… и тут же обернулся, приложив палец к губам. – Тсс!

Из будки-шалаша доносились какие-то звуки… Шлепки, стоны… истошный девичий визг!

– Пытают, что ли, кого? – удивилась Воя. – Поглядим?

Сотник кивнул:

– Ну, раз уж явились… Вячко! Найди-ко позицию.

– Так, господин сотник, нашел уж, – пряча улыбку, парень снял с плеча самострел. Хороший, дальнобойный, с прицелом. – Вон тот дуб. С него – как ладони.

– Хорошо. Вы пока ждите…

Михайла осторожно подобрался к шалашу. Сначала – кусточками – шел, а затем и пополз, прячась в высоких стеблях таволги и рвущихся к небу цветов: одуванчиков, лютиков, черноголовки…

Вот снова стон! Уже совсем близко… Сотник приподнялся, выхватывая из-за пояса нож… И тут же ухмыльнулся, сплюнул, подавив смех… Стоны-то повторились… Ритмично! А вот и снова визг… Довольный такой…

Секс так секс, чего уж! Видать, изголодался Илмар… или эта его краля, Зарка. Что ж, сейчас намилуются, тогда и… Впрочем, похоже, уже!

Хмыкнув, Миша нагло заглянул под навес:

– Ну, здравствуйте, что ль! До села далеко ли?

– Дак это… верст семь… – хлопнула глазами девчонка. Юная дева, темноволосая, белокожая, стройненькая, с большой упругой грудью, обернулась в объятиях столь же юного любовника – темноволосого, смуглого, чем-то похожего на Ермила. Оба – голенькие, счастливые… и – слегка удивленные. Даже, можно сказать, не слегка…

Ну и колоть их, пока тепленькие, покуда не соображают почти ничего!

– Вообще-то я Илмара ищу, – сотник по-хозяйски уселся у входа, скрестив ноги. – Он мне куну должен… Две! Где Илмар-то? Люди сказали – здесь…

Чернявенький отрок как-то потускнел взглядом и, оставив девушку, потянулся к одежке. Зарка же ничуть не стеснялась – да перед каждым незнакомцем стесняться, была нужда! – потянулась бесстыдно, показывая гибкое красивое тело – будто хвасталась… Так ведь и хвастаться было чем! Усмехнулась, сверкнула глазищами карими:

– А пес его знает, где Илмар. Давно уж мы с ним не дружимся. И сюда он не приходил.

Ни страха в голосе, ни удивления… Скорее, легкая досада – мол, мужик, что ты пялишься-то? Получил ответ, так ступай!

– Это Илмар-лешак, что ли, с тобой хороводился? – натянув рубаху, скучным голосом осведомился чернявенький.

Девица вмиг скрестила на груди руки – с видом оскорбленной невинности:

– Да, было. Но – давно. И я тебе о том говорила сразу.

– Правду она говорит. Ну, было и было, – поднимаясь на ноги, усмехнулся Михайла. – Подумаешь, с кем не бывает? Тем более до тебя еще… А ты, если любишь, так принимай, какая есть!

– Во! – Зарка аж подскочила. – Слышал, что люди умные говорят? Странники… Вы, дядечка, может, пить хотите? Так у нас квасок есть…

Миша закашлялся. Да, конечно, он выглядел старше своих шестнадцати, но вовсе не настолько, чтобы молоденькие девчонки называли его дядечкой!

– Ладно… давайте ваш квас!

Девчонка поднесла крынку лично… едва не уперлась грудью. Не одевалась, бесстыдница, наоборот, дрожала вся. Как молвила бы сейчас Добровоя: ясен пень – хотела еще!

– Ну, не буду вам мешать…

Возвратив крынку, сотник вновь осведомился об Илмаре. Похоже, слухи о том, что лешак подозревается в убийстве боярича и его ближнего воеводы, до сих мест еще не дошли и дойдут еще не скоро. Если только кто-то невзначай забредет… Или – люди Торопа будут искать специально.

– За квасок – благодарствую! Пойду, пожалуй. Говорите – семь верст?

– Да, тут прямо по тропке. Через ручей.

Простившись, Михайла зашагал к тропе – прямо по лугу, мимо пасущихся коз, заботливо привязанных к обглоданным кусточкам. Дул теплый летний ветерок. Средь терпкой зелени трав желтели рассыпным золотом одуванчики, купавницы, лютики. Пах сладким сиропом ярко-розовый клевер, прятались в землю зеленые медвежьи ушки, рядом колыхались высокие желто-синие соцветия – иван-да-марья. Все «иваны» – синие, все «марьи» – желтые. А вон, чуть ближе к лесу – фиолетово-пурпурный кипрей. А бабочек вокруг сколько! Пестрые, белые, лимонно-желтые… Словно бы вспорхнули да поднялись вдруг в воздух все луговые цветы. Ну надоело им в траве хорониться – вот и взлетели! Поближе к солнышку, к высокому бирюзовому небу.

– Дядечка!

Мишу нагнал парнишка. Тот самый – любовничек.

– Я это… Я про Илмара кое-что ведаю.

– Ну так и мне поведай, мил человек!

– Вот! Так и Зара велела…

«Велела»! О как… Не попросила – велела. И парень бегом бросился исполнять. Ох, женщины, женщины… что ж вы с мужиками делаете?

– Тебя звать-то как?

– Митрием кличут. Из рода…

– Ну, Дмитрий, выкладывай, – быстро перебил сотник. – Что ты там хотел рассказать?

Ага! Оказывается, любвеобильный лешак хороводился и с родной сестрой Дмитрия. Правда, встречались они не долго, расстались, после того как Илмар в запалке обозвал полюбовницу «русалкой»… или «кикиморой»… Как бы то ни было, девица оказалась обидчивой и лешака враз прогнала, несмотря ни на какие достоинства. Как, в принципе, и должна бы поступать каждая уважающая себя женщина.

Должна бы… Однако немногие на это отваживаются. Еще там, в своей родной эпохе, собрались в кубрике у радиста, на судне. По чуть-чуть выпили, зашел разговор… О чем говорили? О чем мужики говорят? Тем более в плавании? О работе, конечно… ну, а затем и о них – о бабах, о женщинах… Еще неженатого радиста все занимал вопрос о женской привязанности. Ну ведь посмотришь – вполне симпатичная, не старая еще, ухоженная вся… а рядом кто? Да какой-то чертов нищеброд-алкоголик, который эту вот раскрасавицу еще и бьет! Да ладно бы в сексе был дока – так ведь нет! Импотент почти – один-два раза в месяц, и то со скрипом, ага. И зачем с таким жить? Чтоб не остаться одной? Или потому что «его, дурака, жалко»? А себя-то не жалко, а? Вот уж поистине, женская душа – потемки.

– Так вот, – между тем продолжал Митрий. – Сестрица Илмара прогнала, когда узнала, что тот с Костомарой-вдовицей какие-то шашни водит. Он и посейчас у нее, у вдовицы-то.

– Илмар у вдовы? – Михайла тут же насторожился. – А ты откуда знаешь?

– Видал, как он по ручью пробирался. А в ту сторону одна тропа – на усадьбу Костомары.

Собрав своих у старого дуба, сотник обвел всех веселым взглядом:

– Ну что, парни? Хм… и девушки… Навестим вдовицу!

– Тут вдоль ручья тропка, – пояснил Горынко Коваль. – Если напрямик – пять верст, восемь с гаком – по зимнику. Ну а по дороге, где лошадь пройдет, – верст с полсорока будет.

Та еще оказалась дорожка! Грязный, почти пересохший ручей, кругом – замшелые камни да буераки, того и гляди споткнешься да поломаешь ноги.

– Тут версты две так, – обернувшись, пояснил проводник. – Дальше – лесом, полегче будет.

Когда свернули в лес, и впрямь идти стало легче – по крайней мере, солнце в глаза не било да слепни с оводами пропали… зато появились комары, хорошо хоть – не очень много.

– Чу! – Добровоя вдруг застыла, подняв вверх указательный палец. – Слышите?

Где-то позади, за ручьем, послышался собачий лай… а затем – и ржание лошадей.

– Верст пять-шесть, – определил по звуку Вячко. – Если конные – в буреломах им нас не догнать. А собак – перестреляем!

Кроме самострела с кузнечиковским прицелом, за плечами у молодого воина висел еще саадак с луком и стрелами. С луком Вячеслав управлялся с детства, чем в Погорынье могли похвастаться очень даже немногие. Смердам-крестьянам вкалывать почти круглый год надо, руку ставить-набивать некогда. А Вячко – из рода воинов. Три деревеньки у рода имелось. По европейским меркам, захудалый, но – рыцарь, шевалье. Или, как у ляхов, загоновый пан. Ну, тем не менее…

– Что не догонят – не сомневаюсь, – Миша отвел ветку от глаз. – Только лай этот – отнюдь не по нашу честь.

– Тороп послал людей искать Илмара, – сообразил Горынко. – Он хитрый, Тороп. Додумался до того же, до чего и мы – расспросил девчонок.

– Может, Тороп, – сотник задумчиво посмотрел вверх, в высокое летнее небо, синевшее меж вершинами могучих грабов и золотисто-зеленых лип. – А может, и не Тороп… Тут у вас так, с ходу, не разберешься. Однако согласен, скорее всего, за Илмаром, да. Если так, то уже очень скоро они будут у наших юных друзей. А у вдовы… А, друже Горынко?

– У вдовы к вечеру будут.

– Тогда поторопимся… Покуда еще там сообразим, что да как…

До усадьбы вдовы Костомары путники не дошли. Едва вышли из лесу на луга, как вдруг со всех сторон выскочили, понеслись всадники с копьями в руках! Человек двадцать – целая ватага! Окружили, загарцевали вокруг – и так все быстро произошло, что сотник и его люди не смогли сразу же среагировать, спрятаться, скрыться – а теперь уж было и поздно.

Что ж…

Труса никто не праздновал. Вячко скинул с плеча арбалет, Воя вытащил нож из-за пояса… то же самое сделал и Горынко Коваль… и Миша… Никаких шансов у них, казалось бы, не было. Разве что жизни свои подороже продать…

Всадники… Трое бородатых здоровяков, остальные все – молодые парни, типа как у Миши в младшей страже. Здоровяки одеты богато – туники из тяжелой ромейской ткани, плащи. Парни же – в обычных рубахах… ну, конечно, не нищие, не в сермягах каких. Все без шлемов, без кольчуг, щитов не видать тоже – знать, не воевать собрались. Оружие… Рогатины у всех, луки, ножи… Мечей даже с собой не прихватили! Так-так-так… Миша просчитывал ситуацию быстро – от этого сейчас зависела жизнь!

Луки, рогатины… красивая одежда… на шапках – перья… В гости собрались? Если на охоту – то где же псы? Псов нет… Но есть перчатки у бородачей! Характерные такие… для хищных птиц! Охота – да! Только, не псовая – соколиная. Вон в небе – соколы! Тогда и собачки нужны – хоть пара – дичь из кустов таскать… Ага, вот и они – лают…

Охотнички!!!

– Ножи в ножны! – убирая оружие, хрипло распорядился сотник. – Вячко – за спину самострел. Поклонитесь все… Вежливо!

Остановился Михайла. Распрямил плечи. Поклонился с достоинством, приложив руку к сердцу:

– Дай вам Господь всего, добрые люди.

– И вы здравы будьте! – один из бородачей подъехал ближе. – Кто такие? Куда?

– Здрав будь, господине Егор Акинфеевич, – неожиданно улыбнулся Горынко. – Как сами? Как сестрица ваша, госпожа Костомара? Все ли по добру?

– Кузнец? – узнав, здоровяк обернуся, махнул своим. Те сразу же остановили свою карусель, убрали оружие… Кто-то из парней затрубил в рог. – Кузнец! Так я ж тебя знаю.

– Еще б не знаешь. Нож-то тебе кто ковал? – рассмеялся Горынко.

Егор Акинфеевич тоже хохотнул – вполне доброжелательно:

– А говорят, кузня твоя закрылась? Врут?

– Да закрылась, не врут, – непритворно вздохнув, Коваль и поник головою. – Эти вон, ко мне… – он кивнул на Мишу и его людей. – Да выходит, зря явились… Идем вот, к реке…

– Что-то вы буераками…

– Так решили к вам сперва заглянуть, на усадьбу. Может, кто из ваших в Туров собрался, так мы б с ними, ага…

– Хм… – здоровяк задумчиво взлохматил бурую бородищу. – Нынче навряд ли кто… В городе на Яблочный спас были, не так и давно. Хотя… об этом не худо б сестрицу спросить. Вон она, сейчас и подъедет.

Миша повернул голову: из-за ореховых зарослей показалась конная процессия, человек шесть, с двумя псами. Впереди, на белом коне, похожая на прекрасного отрока дева в мужском платье – рубахе и портах. Рубаха из дорогой ромейской ткани, с богатой вышивкой, цвета первой весенней травки. Изумрудного цвета порты, изящные сафьяновые сапожки, темно-голубой плащ, застегнутый на правом плече золотой фибулой. Белокурые пряди выбились из-под охотничьей шапочки, украшенной длинным фазаньим пером.

– Ну, вот она, наша госпожа.

Ничего себе! Сотник удивленно моргнул: уж совсем не так представлял он себе хозяйку здешних мест. Было чему удивляться – вместо властной осанистой Кабанихи этакая вот фитюлька! Хрупкая блондиночка, худенькая, и рост – метр с кепкой. Ручки-ножки тоненькие, талия – сейчас на ветру переломится! Впрочем, не анорексичка, нет – этакая городская девочка-моделька с тоненькими ручками-ножками и почти без груди. Такая же «вешалка», как и Добровоя, только поизящней… Что же касается возраста… на тридцатник вдовица точно не выглядела, так, лет на пятнадцать…

– Здрава будь, госпожа! – дождавшись, когда Костомара подъехала, Михайла поклонился, а следом за ним – и все его люди.

– И ты будь здоров, путник.

Милое личико, тронутое золотистым загаром, сурьмяные брови, тонкий породистый нос, губки… пожалуй, чуть тонковаты, но это красотку ничуть не портило. А ресницы какие! Глазищи большие, серовато-зеленые, с этакими золотистыми искорками. Да уж – красива, ничего не скажешь… В такую влюбиться можно… Запросто! Что ж до сих пор замуж никто не позвал? Хм… Может, кто и звал – да оно ей надо? Так она – полновластная хозяйка, что хочет, то и воротит, а будет муж? Не-ет, есть такие женщины, для которых свобода – превыше всего. Похоже, вдовица-то как раз из таких. Зачем ей муж? Стеснять только будет. Уж куда лучше любовник… или даже любовники… Такой-то красотке стоит только перстом поманить.

Между тем подъехавший ко вдовице бородач – братец – что-то негромко ей говорил, время от времени кивая на путников. Выслушав, Костомара перевела взгляд на Горынку:

– Кузнец! А я тебя и не узнала сперва. Что, говорят, продал ты свою кузню?

– Продал, госпожа, – грустно улыбнулся Коваль. – Люди Торопа-старосты и купили. За две дюжины гривен.

– Ну-у, это ты, братец, продешевил… Я бы больше дала. Правда, ненамного.

Вот вроде бы улыбалась вдовица, а глаза остались серьезными: холодными, цепкими. Ой не нравился Мише такой взгляд, ой не нравился!

– Так ты, мил человек, говоришь – подмастерье? – закончив беседу с Ковалем, Костомара внимательно посмотрела на Михайлу. – А ну-ка, покажи-ка ладони!

– Пожалуйста, моя госпожа, – повел плечом сотник. Подошел поближе, показал…

– Цыть! – кто-то из свиты утихомирил собак.

Вдовица прищурилась:

– Вижу, вижу – мозоли… Только больше похожи на те, что от рукояти меча! Как у братьев моих, у воинов… Да и взгляд твой… это не взгляд простолюдина! Говоришь, из Ясенева? В Туров? Ну, коли в Туров – иди. А на моей земле такие подозрительные люди без надобности. Время до вечера вам, чтоб отсюда убраться. Потом пускаю псов… и воинов.

Сурово! Хотя… могла бы ведь и просто убить. Так, от греха подальше. Ясенево далеко, за подозрительных чужаков вряд ли кто спросит. Единственное – Горынко Коваль. Он-то вроде как не чужой… Ну, значит, просто парню не повезло бы.

– Я понятно изложила?

– Вполне.

Ишь ты, какой слог! Вероятно, не только требник читала… А люди-то, люди ее – как подобрались все! Даже бородачи – братья. Боятся свою хозяйку, слушаются.

– Правда, сразу вы не уйдете – все новости мне расскажете.

– Ну, это завсегда пожалте! – сотник пригладил бородку и, посмотрев прямо в глаза сидевшей в седле вдовице, продолжил уже гораздо тише: – Только новости-то у нас дурные… Такие, что хорошо бы – с глазу на глаз.

– Дурные? Егор, братец, лучников – вон к той опушке! – тут же распорядилась Костомара. – Остальным тут ожидать.

Вот теперь голос ее звенел вполне по-командирски: со стальными нитками, уверенно и грозно. Да что там голос, вся свита так была выдрессирована – достаточно пальчиком шевельнуть!

– Ты про лучников понял? – красотка спешилась ловко и быстро, без всякой посторонней подобострастной помощи.

Насчет лучников Михайла молча кивнул. Уж понял, не дурак. Лучников – к опушке… Стало быть, там и разговор. И ежели что…

На опушку пошли прямо по лугу, по высокой траве, подернутой седоватой пеной пастушьей сумки и золотисто-желтой россыпью лютиков. Трава расступалась неохотно. Бил по рукам кипрей. Сотник шел первым… за ним – Костомара. Где были лучники? Наверняка уже выбрали удобное место.

На лесной пушке, в тенечке под старой разросшейся ивой, лежал поваленный бурей ствол. На него и уселись.

Длинные ресницы вдовицы нетерпеливо дернулись:

– Ну?

– Вчера убили боярича Юрия. С ним погиб дядька Медведь, – буднично сообщил сотник.

– Ну-у… – свое удивление Костомара не выказала никак. – Следовало ожидать… И что, убийц поймали?

– Ловят. Убийцу.

– Вот как? Значит, знают – кто?

– Илмар-лешак.

– Кто-о? – вот тут глаза вдовушки округлились. – Илмар – убийца? Нет, он, конечно, может… Но против Юрия и дядьки Медведя не пошел бы ни за что. Слишком опасно. Так-так-та-ак… Значит, теперь у Торопа вся власть… Ну, это мы еще поглядим… Ты про Илмара-то не врешь, часом?

– Да честное слово!

А вот это сотник сказал зря! Собеседница вновь усмехнулась:

– Знаешь, в древние времена был у греков театр. Представления там давали… комедии, драмы… Один Аристофан – вот умора-то. Правда, про женщин мне у него не очень нравится. А вот про птиц – да! Впрочем, я сейчас не о том. О тебе! Плохой ты актер, чужак! Играешь простолюдина, а слово чести даешь! Откуда у простолюдина честь? Честь смерда – страх, честь купца – прибыль. Никакая это не честь.

– Да вы, Костомара Акинфеевна, прямо философ! – непритворно восхитился Михайла. – Да, я не из простых. Я воин и, смею думать, не из простых. Ищу себе князя!

– Значит, изгнали, – ресницы снова дрогнули. – Не скажешь ли, за что?

– Верил в старых богов…

Вдовица махнула рукой:

– Пустое! В старых-то богов много кто верит.

– И часовню развалил! – поспешно сымпровизировал сотник. – Там, на развалинах часовни, и взяли, ироды!

– А вот это уже хуже, – склонив голову набок, красавица глянула на собеседника с искренним интересом. Да и, кроме интереса, еще проглянуло в ее тягуче-зеленоватом взгляде что-то такое… что, если бы не спрятавшиеся где-то рядом лучники…

Или Мише это просто показалось? Да нет…

Придвинувшись ближе, Костомара накрыла Мишину длань своей сухой и узкой ладошкой и прошептала:

– Ты часовню-то… зачем?

– Так она ж на месте старого капища стояла! Как же Даждьбогу такой позор терпеть?

– Даждьбог, говоришь… Все с тобой ясно! – красавица облизала губы и вдруг улыбнулась. – Ты что так смотришь? Будто съесть меня хочешь, а?

Вот тут и Миша заулыбался во весь рот:

– А что б и не съесть? Уж больно ты хороша, Костомара Акинфеевна! Я таких утонченных красавиц только в Царьграде видел.

– Ничего… Скоро меня и здесь… смогут оценить. Ладно. Давай теперь об Илмаре. Что там да как?

Ага! Девушка заинтересовалась… расслабилась – сработала лесть! С рафинированными особами всегда так – чем грубей, тем вернее. Вот теперь и можно было переходить к главному.

– Сначала предупрежу, – тихо промолвил Миша. – То, что Илмар-лешак у тебя, знают. К вечеру люди Торопа будут здесь. Полсорока всадников. Кольчуги, мечи… Рать!

– К вечеру, говоришь?

– Честное благородное слово!

– Ну, так что Илмар? – усмехнувшись, переспросила вдова.

– Так что… На мой взгляд – подставили его, вот что!

Сотник рассказал очаровательной собеседнице все, что знал об убийстве, не забыв упомянуть и об оставленных на месте преступления уликах, прямо указывающих на незадачливого лешака: стреле с руной победы и сережке в виде молота Тора.

– Грубо сработали, – выслушав, недобро прищурилась Костомара. – Но для тамошнего мужичья сойдет и это! Вот ведь Илмар… дурак!

– Мне бы с ним перемолвиться хоть словечком! – Миша погладил вдовушку по руке и заглянул прямо в глаза. – Понимаешь, он в Ратном бывал. А там, говорят, много чего… И воины умелые требуются.

– Умелые воины всем нужны. Только немногие им платить могут. Я, например, – не могу. А то бы тебя не пропустила… После испытаний, конечно. А то ведь языком молоть мы все мастера… Да, благодарю за предупреждение! Я о рати.

– Так как с Илмаром? Мне б про Ратное… Заодно б и поняли – кто ж его все ж подставил?

– А вот это бы надо… Ладно! Так тому и быть. Илмар так Илмар. Однако предупреждаю, сей муж красив и силен в любви, однако глуп, как корова! Мне вот его разговорить не удается… Попробуй ты. Удастся прояснить про убийство – уйдешь спокойно со своими людьми. Торопить погоней не буду.

– Вот спасибо тебе, благодетельница!

– Не поняла! Ты издеваешься, что ли?

– Да боже меня упаси!

– Тогда ждем…

Приподнявшись на бревне, красотка махнула рукою. Тотчас же из росшего рядом малинового куста возникла человеческая фигура – лешак!

– Илмара ко мне, живо, – тут же распорядилась вдова. – Да, и квасу пусть принесут – что-то душно.

Миша спрятал улыбку: в каком тоне разговаривать с этой особой, он теперь точно знал:

– Душно, так сняла бы рубашку…

– Я бы сняла… Да слишком уж много вокруг лишних глаз.

– Так ты ж сама же их и расставила!

– Ну а ты как думал? Я так тебя вижу в первый раз. Хотя… – тонкие губы тронула загадочная улыбка. – Может, заедешь как-нибудь…

– Может, и заеду. Хотелось бы…

Илмар появился неожиданно. Впрочем, не так неожиданно, как было положено хорошему лешаку. Просто вышел из зарослей краснотала. Не один – в сопровождении двух дюжих бородачей – Костомаровых братьев.

Ну-у… примерно таким Миша Илмара и представлял. Высоченный детина с широкой грудью и надменно-красивым лицом, обрамленным белокурыми – даже белей, чем у красотки-вдовушки – волосами. А вот усы и тщательно ухоженная бородка у парня были темные. То ли выкрасил, то ли от природы так. Говорят, случается.

– Звала, моя госпожа? – подойдя, лешак поклонился, бросив беспокойный взгляд на Михайлу.

– Звала, звала, – Костомара хищно прищурилась, словно играющая с мышью кошка. – Давай-ка, расскажи, что спрошу…

– А… – Илмар снова посмотрел на сотника.

– Это гость мой. Из дальних мест, – сквозь зубы пояснила вдовица. Пояснила с таким видом, будто делала большое одолжение и вообще-то могла б и не пояснять. Да ничего и не объяснила толком, просто велела: – О селе говори. Когда и где серьгу свою потерял. И второе – стрелу твою кто бы мог взять?

– И где вечером вчерашним был? – напомнил Михайла.

Илмар засопел, на Мишу он теперь не смотрел – затеребил бородку, пытаясь вспомнить хоть что-то:

– Ну, это… Эт самое, серьгу… наверное, у Глота потерял. Мы с ним боролись. А, нет… эт самое – у Кота. У Кота мы, эт самое, были, вот… А стрелу… дак Кот же и Глот – могли, эт самое…

Если очистить речь Илмара от многочисленных «э-э-э, б-э-э, м-е-е, эт самое» и прочих слов-паразитов, то картина вырисовывалась следующая. За пару дней до убийства Юрия и Медведя Илмар со своим дружком-напарником Глотом были в гостях у еще одного лешака – Кота. Тяпнули бражки, потом стали бороться на руках – кто кого переборет, – а потом Кот предложил – в обхватку, кто кого наземь? Ну, Илмар посильнее Глота – повалил, однако повозиться пришлось – упарился. Пришел домой – глядь, серьги-то и нет! Ценная сережка-то – оберег. Вернулся обратно к Коту, стали искать. С лучинами – уж стемнело давно. Не нашли, ну да решили на следующий день. А на следующий день, с утра, Кот в сторо́жу отправился…

– А без него Котовы меня на двор не пустили. Ну а стрелу, эт самое, кто угодно мог взять. Хоть Глот, хоть Кот.

– Так ты что же, – удивилась вдовушка, – со стрелами в гости приперся?

– Я и лук взял! – лешак гордо выпятил грудь. – Мы, эт самое, у Кота всегда в мишень стрелами бьем… Ну, как подвыпьем немножко.

– И в тот день били?

– Ну а как же?

Судя по вспыхнувшим глазам Костомары, ей уже все стало ясно. В отличие от Миши, к слову сказать…

– Кот, значит… Кот – не Тороп, в иную сторону смотрит, – тихо, про себя, прошептала вдовица.

И, словно спохватясь, глянула на Мишу, милостиво разрешив:

– Спрашивай!

Сама ж не отошла – так на бревне и сидела, слушала… и думала о чем-то своем.

– Ратное? Какое Ратное? А, эт самое… Эт самое – да! Были. Про хозяйство? Не… эт самое… про хозяйство ничего не скажу… Э-э… на пристани не был. Покос знаю – там был… – лешак неожиданно улыбнулся. – Меня Кот научил – я ночью ветки к голове привязал – рога будто. И веревку сзади на пояс… эт самое – хвост.

– Напугал кого?

– Ну, верно так… Эт самое… когда стога поджигал – никого не увидел. А так там же, эт самое… да… любятся.

– А на реке, на пастбище? Тоже ты?

На этот раз у лешака хватило ума вопросительно посмотреть на Костомару. Явно занятая какими-то своими мыслями, та рассеяно кивнула:

– Ну сказала же уже – рассказывай.

– Так я, эт самое… и говорю. На реке – не, не был. Там, эт самое – Глот. Они ж с Котом и на болоте… Мальцов каких-то перебили, собаку… Коров в болотину загнали.

– Значит, Глот с Котом… – тихо протянул сотник. – Ага-а… Ну, все, пожалуй. Все, что надо, – узнал. Благодарствуйте!

– Ступай пока, – глянув на лешака, вдовушка махнула рукой. А сама все думала… точнее сказать, придумывала что-то, замышляла…

Михайла тоже подумал. Про лешака этого… и так, как он. Нет, на девичий взгляд – красив, конечно, собака! Но ведь двух слов связать не может, при этом весьма самонадеян и, кажется, глуп. Ну-у, насчет этого переживать не надо! Есть такие девки, к которым как раз самый простой подход и действует. Подойдет такой вот Илмар где-нибудь в клубе на танцах, грудь полапает, по попе шлепнет – глядь, и познакомились, и очень скоро обоим – хорошо. Чего тут мудрствовать-то? Простые девки – это ж не какие-нибудь там фифы, к которым без букета и шампани не подходи.

А ведь все же нашел! Отыскал гадов, пакостников. Илмар, Глот, Кот. Все – лешаки старосты Торопа. Ну, Тороп еще ответит… И Глот с Котом – обязательно. А вот Илмар… Пусть отвечает уже сейчас! Ну и что с того, что лично не убивал. Просто не попался никто. Если б попался – не думал бы. Значит – месть. И это – правильно. Иначе не поймут. Ни свои, ни – тем паче – чужие. Последние – обнаглеют вконец.

– А что, Костомара Акинфеевна, Илмара-то этого от тебя заберут…

Красотка встрепенулась и фыркнула, словно рассерженная рысь:

– Да пусть забирают! Надоел. Первым парнем себя мнит на деревне… Мной… Мной!!! Командовать вздумал, прыщ! Пусть пытают теперь…

– Тороп его пытать особо не будет, – тихо промолвил сотник. – Скорее, просто убьет. Но то, что Илмар был у тебя, это он хорошо запомнит… Мало ли что этот парень тебе рассказал?

– Согласна, – покусав губу, вдовушка исподволь глянула на Михайлу. – А ты откуда так в интригах сведущ? Будто в Царьграде жил…

– Да я… Нет! В Царьграде не был. Но хотел бы побывать.

– Я б тоже хотела, – мечтательно прикрыв глаза, промолвила Костомара. – И не только в Царьграде… Много где. Однако увы… Так что Илмара я, пожалуй, в яму – чтоб сгинул и без следа.

– Не надо, чтоб без следа, – резко возразил Миша. – Его ведь все равно искать будут. Пусть лучше найдут… мертвого…

– Понимаю… Думаю вот сейчас – где?

– Камней, что ли, мало в Гнилом ручье? – сотник протянул таким скучным голосом, что едва не свело скулы. – Шел вот куда-то, да оступился – и головой. Пьяный, наверное.

– Вот! Точно! Пьяный… Эх… может, останешься?

– Не в этот раз.

– Тогда не держу. Скатертью дорога.

– Прощай…

Кто именно из Тороповых людей обнаружил тело незадачливого лешака Илмара, сам ли или с чьей-то подачи, сотник так толком и не узнал. Да это было и неважно, куда важнее другое – в землях боярина Журавля он неожиданно обнаружил… не то чтобы потенциального союзника, но – человека, с помощью которого можно было бы раскрутить интригу против старосты и его лешаков. Костомара-вдовица – умна, беспринципна, властна. И – не боится лить кровь. Идеальный правитель! Правительница… Ей бы силы побольше, людей… Торопа с ее помощью вполне можно свалить… Только вот что дальше? А дальше придется бороться уже с самой вдовой. Надо ли это, не надо – Миша пока не знал, лишь только держал сию мысль про запас. Думал.

Глава 7

Погорынье, август–сентябрь 1128 г.

По здравом размышлении, открыто действовать в селении боярина Журавля, осиротевшем после гибели наследника, могли только Михайла, Добровоя и Горынко Коваль, коего членом ватаги можно было считать весьма условно. Как и Короту, от которого хотя бы был толк – он и кашеварил, и рыбу ловил, да под присмотром собирал грибы-ягоды. Горынко же – не кашевар, не воин, не добытчик вообще. Он – кузнец, коваль, специалист своего дела. Очень хороший специалист, насколько мог судить сотник. Такому чем-то еще заниматься – без надобности. Правда, этот «хороший специалист» нынче испытывал плохие времена, но это уже другая история.

Добровою с Мишей в селении уже видели и знали как людей, прибывших к Горынке Ковалю, своему, местному, пусть и разорившемуся, но известному всем с младых ногтей. Потому и гости его считались уже не вполне чужаками – если что, за них можно было хоть с кого-то спросить. С того же Коваля.

Хотя, конечно, был уже и закон – «Русская правда». Только закон – он там, где сильная власть, где воины, дружина. Он в Ратном есть, в Турове, в Киеве, а здесь же закон другой – неписаный, древний, по которому пращуры жили. По лесам да болотам-дрягве – везде так. Цивилизация – она в городах, в далеких же селеньях – как и тысячу лет назад жили, без всяких писаных законов. А по неписаным любой чужак – потенциальный враг, убить его – достойное для всего рода дело.

Рисковать своими людьми сотник не хотел, вот и в селение вновь пошли втроем, все те же – Горынко, Михайла и Добровоя. Только, не доходя до селения, разделились: Горынко зашел к дружку своему, Глебу, да еще намеревался заглянуть в мастерские – вдруг да понравится, вдруг да и там местечко себе присмотрит?

Прибившийся к ватаге Коваль за время пребывания – пусть и пока что краткое – проникся к сотнику нешуточным уважением и всерьез рассчитывал на помощь. Так Миша и обещал всерьез! Свой человек в Турове был бы весьма кстати! Дядька Никифор и прочие родственники – они ведь себе на уме, да и у княжьего дознавателя Ставрогина своих дел хватает.

Так вот, шагая по узкой тропе, сотник уже продумывал будущее. А шел сейчас – разбираться с прошлым. Как оно там пойдет – бог весть… Добровоя, конечно, девчонка надежная, но… в таких делах лучше всего рассчитывать на себя.

Дело облегчалось тем, что усадьба Кота – Ефрема, Котова сына – располагалась на самой околице, в отдалении от любопытных глаз. Да и жил Кот практически один, бобылем. Как поведал Горынко, года четыре назад отселился Ефрем от родителей, жену молодую привел… Да вот беда, дева-то оказалась бесплодной. В таком разе лучше другую жену взять, никто не осудит – дело женщины деток рожать, обеспечивать продолжение рода. Кот и взял бы другую, да не успел – тут лихоманка, вот Бог супружницу-то и прибрал, а потом покуда все от мора оправились… Вот только с год назад начал Кот присматривать себе невесту, а поскольку было ему уже за тридцать – так на первую встречную не смотрел, очень уж стал переборчив. Очень уж хотелось, чтоб жена была из богатого семейства, чтоб в приданое за собой не только пару коров принесла, но и, к примеру, заливной лужок или мельницу, на худой конец – челядь-рабов или участок земли под поле. Были, были уже такие вот богатые семьи, по-старому – родами – уже не жили даже здесь, посреди лесов и непроходимых топей. Кто побогаче, тот и людишек побольше имел, да и наглости – вот и прибирали потихоньку к рукам бывшие общинные земли: кто озерко, кто лужок, а кто и рощицу.

Кулачье, чего уж! Пятнадцатого партсъезда на них нет с его курсом на коллективизацию…

Хмыкнув, сотник перешагнул через узкий ручей и остановился, глядя на маячившие за деревьями постройки: бревенчатую, средних размеров, избу на высокой подклети, амбар и прочее. Вообще-то, виднелись только крытые дранкой крыши, остальное закрывал частокол, пусть и не очень высокий – метра полтора-два. И все же это был частокол, а не плетень, да и дранка хоть и не тес, но и не солома. Пользуясь революционной терминологией – не кулак Ефрем Котов, но – кулацкий подпевала, середнячок крепкий.

– Горынко сказал, Кот один живет… – осматриваясь, негромко протянул Михайла.

– Да, семьи у него нет, – Добровоя поправила на голове платочек. – Но хозяйство – коровы, козы, – ясен пень, имеется. Да и землица… Ну, землицу можно закупам раздать, коль самому за холопами следить неохота. А хозяйство? Кто за ним присматривать будет? Тем более сам хозяин частенько на службе. Не-ет, пара-тройка челяди у Кота точно имеется.

Все же какая умная девка! – который раз уже восхитился сотник. Ей бы внешности еще хоть чуть-чуть… Ну, так Бог ведь кому внешность дает, а кому мозги. Все вместе тоже, бывает, встречается – но редко. Вот, к примеру, вдовица Костомара…

– Согласен, о челяди забывать нельзя… – Миша кивнул на кусты – целые заросли дикой малины, чертополоха и репейника. – Тут пока посидим…

Оба, обжигаясь разросшейся в изобилии крапивой, юркнули в самую гущу. Тихо, без хруста, как змеи…

Уже рассвело, но все еще было утро, судя по солнышку – часов, наверное, семь-восемь. Люди встали уже, позавтракали – для бедняков это часто была единственная дневная трапеза. Вились над усадьбами сизые дымки – у кого-то имелась печь, но так, очаги больше. Легкий теплый ветерок приносил запах спелых яблок и кислых щавелевых щей. Слышно было, как вдалеке, у колодца, ругались бабы. Незлобиво брехали псы, в ожидании пастухов мычали коровы. Петухов было не слышно – откукарекали.

– А что пастухи-то такие ленивые? – съехидничал Миша. – Любят долго спать?

– Да, верно, многие сами на выпас гонят. Челядь пошлют, а луг у них свой. Или на общий – по ряду.

– А как думаешь…

Сотник не успел спросить – за частоколом послышалось мычанье…

– Слыхала?

– Ага…

Напарница все поняла с полуслова. Дождалась, когда из-за ворот выйдут две телки и нетель, выбралась незаметненько из кустов, догнала пастушка… вернее – пастушку, белобрысую – лет двенадцати – деву, на голове – кое-как повязанный платок, руки да босые ноги – в цыпках.

– Здрава будь, красавица…

Девочка обернулась:

– И тебе… Это вы с Ковалем нашим Горынкой?

– Мы… Я вот к Спиридоне иду… знаешь Спиридону-то?

– Глеба-лешака жену? Знаю.

Девчонка успокоилась – кругом все свои, либо хоть как-то знакомые, не чужаки. Обрадовалась даже:

– До колодца вместях пойдем? Поболтаем! Э, Ляшка! Чур тебя, чур, лярва тупорогая! Куда в кусты-то понесло? На лугу травы не нажраться? Вот тебе, вот!

Пару раз ударив непослушную коровищу увесистой хворостиной, пастушка выгнала скотинку на тропу и, утерев пот, улыбнулась:

– Меня Жданой зовут.

– А я – Марья…

Добровое хватило минут семь для того, чтобы расспросить новую подружку обо всем, что интересовало господина сотника. Да и расспрашивать-то особо не пришлось – юная рабыня-челядинка болтала без умолку.

– У Кота еще три рабыни, – вернувшись, доложила дева. – Одна – ты ее видел – до вечера на пастбище, две – по хозяйству. Еще девица одна ближе к ночи приходит, но та не раба – из местных смердов. Кот дожидается, когда девки-челядинки в возраст войдут – тогда с ними и будет как с женами жить, а девицу прогонит. Уж больно скандальная. Ну, а может, и жену найдет – кто знает?

– Все с ним понятно…

Михаил давно уже привык к местным реалиям, воспринимая их как должное, без всякого удивления. Про себя он давно уже посмеивался над многочисленными любителями приукрасить «родную старину», наделив «дорогих предков» какой-то особой нравственностью, взятой из «Житий святых» и рассказов о них же – «Четьи-Минеи». Но люди-то не святые! Секс никто не отменял, даже и в Средневековье, с их церковной моралью и исключительно религиозным виденьем мира – какого-то иного мировоззрения просто не было, рационализм зародился веке в семнадцатом. Тем более многие – да почти все – наряду с Иисусом Христом не забывали и про старых богов, а в язычестве секс – основа культа плодородия, без которого вообще ничего бы и не было.

Так что никто не осуждал за особые отношения хозяина со своим рабынями, правда – не с совсем уж малолетними. Юных челядинок Ефрем Котов купил у заезжих купцов, как пучок редиски – разом. Малолетки примерно столько ж и стоили. А взять взрослую деву – так ей цена не меньше дюжины гривен! Полкило серебра получается. Дороговато! Вот и схитрил Ефрем – взял девок на вырост. Ну, а с хозяйством можно и в двенадцать лет управляться.

Такой вот портрет Кота вырисовался: скользкий, хитрый, предельно циничный тип, и деньги считать умеет.

Не дурак, выходит, Кот, да… Тем лучше! Это с дураками не договоришься, с ними только нахрапом… Умного – даже умного негодяя – всегда можно использовать. Для того наука управления и есть.

– Ну, что ж. Сначала с Котом справимся, а потом уж и Глота найдем…

– Глот обычно к Коту заходит. Горынко сказал – почти каждый день.

– Вот именно, что – почти… Ну! Пошли, что ли…

Сотник занимался воинскими упражнениями почти каждый день, спутница его тоже была девушкой спортивной и сильной – перемахнуть через частокол обоим никакого труда не составило.

Оказавшись во дворе, первым делом решили вопрос с собаками – достали ножами. Потом – очень быстро – заперли в амбаре двух малолетних дев: обе как раз возились у птичника.

Управились быстро – и пяти минут не прошло.

Еще раз осмотревшись, Миша ткнул пальцем на Добровою, потом – на себя, показал глазами на крыльцо…

Девчонка отрывисто кивнула – ясно. Она идет первой, сотник – сразу за ней. Пошли… Поднялись осторожно краем крыльца – ни одна ступенька не скрипнула.

– Нешка! – неожиданно послышалось из-за приоткрытой двери. – Нешка, мать тя дери! Я квасу дождусь али что? Опять плети хочешь отведать? Так я живо… Ой…

Внезапное появление в горнице двух незнакомцев с ножами в руках поначалу озадачило хозяина… По пояс голый – в одних портах – он развалился на широкой лавке, но при виде незваных гостей быстро вскочил… хитрым финтом поднырнув под Мишину руку, бросился к двери…

Может, и ушел бы, кабы не Добровоя! Расторопная девушка быстро подставила подножку… Кот растянулся на полу, поверх тканой дорожки. Правда, тут же поднялся, оттолкнув Добровою к стене – но тут подоспел и сотник! Убивать лешака сразу он вовсе не хотел…

Черт! Кот дернулся, сорвал со стены шкворень… и выбил из рук Михайлы нож – признаться, довольно ловким приемом…

– Ах ты, гад! – отскочив от стены, отвлекла Добровоя.

Шкворень тут же полетел в девушку, и будь у нее чуть поменьше проворства, угодил бы прямо в голову, но…

Но Кот назад уже не смотрел – выгнулся, прыгнул на пол – словно нырнул. Оп! В правой руке его сверкнул только что выбитый нож, с которым негодяй тут же бросился на безоружного Мишу… Ну, не мог тот взять с собой арбалет или меч – слишком уж подозрительно, если что – и не оправдаешься. Теперь приходилось рассчитывать на ножи да руки, на воинское умение… которым, к слову сказать, лешак владел ничуть не хуже!

И что делать? А быстро все… Дождаться выпада… Оп! Перехватить руку с ножом… А дальше – довольно простой прием, отработанный на тренировках до совершенства – «загиб руки за спину».

Ошалелый Кот и глазом моргнуть не успел, как нож, зазвенев, опять упал на пол… где тут же оказался и сам лешак, завывая от боли – Михаил уселся ему на спину, заломил руку…

– Сдаюсь, сдаюсь… – брызжа слюной, захрипел поверженный хозяин. – Ваша взяла… Все берите… Все…

Похоже, он принял незваных гостей за обычных разбойников, что могли явиться с реки. Целую шайку стража – те же лешаки – не пропустила бы, но один-два супостата вполне могли просочиться.

– Воя, веревку!

Ратнинцы едва успели связать хозяина его же собственным поясом, как снаружи, за воротами, послышался крик:

– Эй, друже Кот! Отворяй. Спишь, что ли?

– Глот? – ткнув Кота ножом в грудь, тихо спросил Миша. – Говори, живо!

– Он… – лешак с ненавистью сверкнул глазами.

Сотник мигнул напарнице:

– Делай… Чтоб не дошел…

Судя по описанию Илмара, Глот был здоровый парень. Слишком здоровый. А еще – вспыльчивый и глупый. Зачем такой?

– Э, че копалась-то? – здоровенный бугай вперся на двор, как к себе домой, и, глянув на Добровою, осклабился. – Новая девка, что ль?

– Челядинка…

– Я и смотрю, что раба… Ну и страшна же! А, с лица воду не пить… А ну-ка, за амбар пойдем-ка…

С этими словами Глот бесстыдно задрал девчонке подол и потащил за амбар, вовсе не скрывая своих гнусных намерений.

– А с Котом потом сочтемся… Мы ж друзья… Ну, че ерепенишься, тля? Щас как дам в морду!

– Да я б и сама… Ты парень пригожий…

– О! Давно б так, ага… Ого, сиськи-то у тебя уже выросли!

Парняга уже лапал Войшу вовсю, этак скоро и до ножа доберется… Господи, как же от этого черта несет чесноком! И еще какой-то дрянью…

– Давай-ка лучше вон там, на травке…

Оттолкнув наглеца, Добровоя задрала подол, показав стройные ноги…

– На траве, говоришь… А ты ниче так… Коли всегда б так… браслет подарю стеклянный!

– Браслетик? Ой! – Добровоя с силой изобразила радость.

– Ну, давай, давай, ложись уже… Коль уж решила на травке…

Хмыкнув, Глот снял пояс и принялся рассупонивать порты… Отвлекся – и Войша уже была рядом… Погладив здоровяка по плечу, заглянула в глаза…

– Какой ты сильный!

– А то ж! Я ж и…

Острое лезвие вошло точно меж ребрами… Прямо в сердце!

Обмякнув, словно мешок, Глот тяжело повалился в травищу… Деловито вытерев нож об рубаху несостоявшегося насильника, Добровоя затворила ворота и быстро вбежала в горницу.

Сотник напряженно обернулся:

– Ну, как?

– Хороший парень этот Глот, добрый… – с нехорошей усмешкою прищурилась дева. – Браслетик обещал подарить… стеклянный… Э-эх! Придется теперь… без браслетика.

– Э, вы что сотворили-то? – пленник забеспокоился, заерзал – и было отчего. – Вы Глота, что ли… Но… как же?

– Так ты же сам сказал – он дурак, – светски улыбнулся Миша. – А зачем нам дураки? Дураки ни к чему… А вот ты, говорят, умный… Коли так – поговорим. Заметь, я про ратнинские земли не спрашиваю – знаю. Тороп-староста послал… И отроков вы там сгубили… и стадо…

– Илмар продал… сука! – Кот злобно сверкнул глазами. – Н-ну, ему не жить!

– Так он уже не живет, – скучно заметил сотник. – Я тебя о другом спрошу – зачем вы с Глотом боярича Юрия убили и дядьку Медведя?

– Что-о? – лешак дернулся и удивленно захлопал глазами. – Это не мы! Не мы же!

– А дружка своего, Илмара, зачем подставили? – продолжая давить, Михаил уже чувствовал – дело пошло, еще чуть-чуть, и поплывет Котяра. Всех сдаст с потрохами, никуда не денется! – Зачем вы стрелу у него украли, серьгу? На княжий правеж захотели?

– Не мы-ы-ы!!!

– Кто?! Кто велел, спрашиваю?

– Странник! – нервно, на взводе, выпалил лешак. И тут же поник головой – понял, что сболтнул лишнее.

А вот теперь, по всем правилам, нужно дать ему надежду! И показать, что он не какой-нибудь там предатель, а просто практичный и умный человек, к тому же – нужный.

– Ну что, Ефрем Котович, – Михайла глянул на пленника уже вполне дружелюбно, словно и впрямь в гости на баньку зашел. – Я так понимаю, на правеж ты не хочешь… А что мне боярину отписать? Он ведь отчет потребует. А на это дело уж серебро потрачено – у-у-у! Целые горы…

– Серебро, говоришь… – ноздри лешака хищно раздулись, маленькие злые глазки погасли… точнее – сам хозяин их и притушил. Не надо раньше времени выказывать никаких желаний, никаких чувств! – Коль видоком пойду… так, может… – еще тише, чем прежде, промолвил Кот.

Ага! Обвиняемым быть не хочет – в свидетели набивается!

Тут уже пора было произнести коронную фразу, и Миша ее произнес, встав и картинно приложив руку к сердцу:

– Сведения будут оплачены! Воя… сколько там у нас есть серебра?

– Ну-у… Еще сорок кун можем потратить…

– Слыхал? Так что за Странник? Войша, руки ему развяжи… ага… У тебя, Ефрем Котофеевич, бражица-то есть?

– Да есть, посейчас девок кликну…

– Не надо, мы сами найдем. Скажи только – где.

– Да эвон, за печкой корчага… И мне налейте… пить что-то захотел… А боярина-то я вашего знаю…

– Ты не о боярине, ты о Страннике говори, друже Кот. Пойми, от этого сейчас и жизнь и богатство твое зависит. Главное ведь – верную сторону принять вовремя. Да! Глота куда деть?

Махнув рукой, лешак цинично хмыкнул:

– Там… в лесочке потом прикопаем.

Как понял сотник, Странник появился в окрестностях где-то в конце июня. Шел из святых мест к себе домой, куда-то на Волынь или Черную Русь, да вот по пути прихворнул немного – и, в том Божье знамение увидев, решил поставить скит в здешних глухих местах. Там, на месте будущего скита, и поселился – у Черного дуба. Место сие у местных издавна считалось нехорошим – много людей пропадало, блудило. Некоторые потом возвращались, но не все. Возвратившиеся рассказывали про кикимор да водяных, про русалок да прочую нечисть. Так с тех пор и повелось – мало кто к Черному дубу хаживал, но вот теперь святой человек объявился – Странник.

Нельзя сказать, чтоб отшельник уж совсем анахоретом жил – были с ним шестеро слуг. Все парни дюжие, молчаливые – один к одному, на воинов боле похожи, нежели на скромных паломников. Ну да ведь всяко бывает. Бывает, и воины в паломничество ко Святым землям идут. Даже целым крестовым походом!

Так его все и прозвали – Странник, имя свое он не называл, обет такой дал. По всему видно – человек знатный. В селение частенько захаживал, не таясь – видали его и у боярича Юрия, и у дядьки Медведя, и у Торопа. Почему-то боярич Странника как-то не шибко привечал, как и Медведь, а вот Тороп – да. У старосты анахорета выдели часто.

По приметам – лет сорока, смуглое лицо, черная борода, небольшой шрам на левой щеке, вроде ожога – Странник сильно походил на того, кто когда-то завербовал Ляксея Короту…

Тут сотник напрягся, попросил еще раз описать, выслушал… и задумчиво посмотрел в оконце. Ну, мало ли – шрам. Время такое – у многих шрамы. Вот если б сам Корота на Странника этого незаметненько посмотрел…

Посмотреть-то можно, только вот – будет ли толк? Короте прямо уж так доверять не стоит, тот, может, и опознает отшельника, да не скажет, а для себя в уме сбережет. Ну, и как же тут быть тогда? Думать надо. Кстати, Черный дуб – не так уж и далеко от тех заброшенных выселок, где скрывался Михайла со своими людьми. Если Странник – тот самый, значит, он и по Мишину душу был, раз уж соглядатая так ловко приставил. Значит, схватить его да на выселки и притащить для вдумчивой беседы! Похоже, что отшельник сей еще и к смерти боярича Юрия руку приложил – раз велел свалить все на Илмара. На него все свалить… и на Торопа! Странную игру ведет – убийство Юрия и Медведя организовал, Торопа подставил… Зачем? Ведь Тороп – «та еще гнида». Что же, среди гнид, выходит, конкуренция? Двум в одном месте не ужиться? Да тут таких гнид… Да вот хоть тот же Кот! Что, не гнида?

Все же Коту пришлось серебришка отсыпать. Не сейчас, уже ближе к вечеру. Сотник снова отправился лично, в этот раз – один.

Подошел, не особо таясь, стукнул в ворота…

Лешак отворил сам, выглянул:

– Ты? Ну, заходи, друже… А вы – цыть! – нетерпеливым жестом Кот прогнал рабынь. Все трех.

Усевшись на лавку, Михайла усмехнулся и высыпал из котомки горсть серебра – на гривну.

– Что-то маловато, – подозрительно прогнусавил хозяин избы. – Мы на больше сговаривались.

– Тяжело больно лишнее серебришко таскать, – сотник вытащил из сумы небольшой мешочек. Высыпал… – Вот. Тут золото, камни, жемчуг.

– Ну, это другой разговор, – явно обрадовался лешак. – Это совсем другое дело! Вижу, мы можем друг другу доверять.

– Ну а как же без доверия-то?

Да уж – на жадину не нужен нож…

– Ты говоришь, Торопу еще какие-то люди деньги давали… ну, кроме Странника.

– Еще? – Кот озадаченно почесал затылок и сделал вид, что вспомнил. – Ну да. Давали. Приезжали какие-то, шептались… Вроде бы как купцы, гости торговые… Однако держали себя как чистые бояре! То Клещ лучше знает – доверенный старосты человек. Но с ним не сговоришься – упертый! Как есть каменный остолоп. Не то что мы с тобой, друже… Как тебя называть-то, мил человек?

– Хм… – Миша на секунду задумался и просиял лицом. – Зови меня просто – Зорро!

– Угу… И не выговоришь толком-то, если честно. Все одно как рычишь!

– Так ты про Клеща говорил и про Торопа… А что, у Торопа же челядь имеется?

– Понял тебя, Зоро, друг, – надо отдать должное, соображал лешак быстро. – Есть, конечно. Мне самому переговорить или…

– Или.

– Понял. Приведу на задворки, к лесу… Могу даже завтра, к вечеру ближе. Чего зря время тянуть? Только…

– Ты же знаешь, дружище Кот! Эта услуга будет оплачена отдельно.

– Как же приятно! Просто приятно иметь дело с таким умным и расторопным человеком, как ты, друг Зоро! Значит, до вечера?

– Пока… Да, ты Глота-то прикопал?

– А как же!

По возвращении на базу сотник принялся думать – что делать со Странником? А что-то делать нужно было, и первым делом просто опознать – он или не он? Если это тот, то сотник не зря сидел в здешних болотах, вникая в смерть Юрия, вместо того чтобы тайными тропами пробраться к Ратному да отыскать там всех своих врагов.

Впрочем, сперва все равно надо дождаться возвращения Рогволда, а сие только по осени будет. И если переданное с варягом письмо дойдет до Царьграда, то ответ воспоследует только следующим летом, с первым константинопольским караваном. А до этого времен надо еще много чего успеть! Не только в Ратном, но и в Изяславле – а до него еще добраться надобно. В Ратном же надобно с самым верным человеком встретиться…

«Что смеетесь, сэр Майкл? Небось, Юльку вспомнили? Ну нет, с ней еще рановато встречаться. С дедом – нужно, со старостой Аристархом, с теми, кто в курсе всего. Ну и с Кузнечиком – обязательно. Он свежим взглядом смотрит, свободным от средневековых шор».

Кот не обманул – на следующий день, ближе к вечеру, привел-таки в условленное место одну из служанок Торопа. Из челяди, но не ближней, а из тех, что прислуживают за столом да с утра до ночи неустанно хлопочут по дому. Рабыня-челядинка оказалась довольно разбитной и юной, лет четырнадцати-пятнадцати – девкой. Веснушки, медно-рыжая коса, волосы перевязаны налобной лентой – венчиком или почелком… значит, еще не замужем… Да какой же дурень рабу замуж возьмет?

Рядом, под кустами черной смородины, виднелись пустые кадки и узорчатое коромысло. Хорошие кадки, дубовые, литров на пятнадцать каждая. Это поди-ко такие потаскай!

– Маланья это, – скупо представил лешак. – Агафьи, рабы моей, подружайка. У старосты Торопа почитай третий год в челяди.

– Так оно и есть, – девушка покивала, не сводя с Михайлы пронзительно синих, чуть прищуренных глаз. Красива девка, не смотри, что рыжая! Наверное, староста с нею и спит… Хотя вряд ли – Тороп женат, а супружница бы живо такую провору выгнала б, заставила бы продать. Да и спать с рыжей – это, знаете ли, та еще забава! Все же знают: рыжая – почти всегда ведьма и с мелкой нечистой силой на короткой ноге, со всякими там домовыми, овинниками и прочими лешими.

– Мы раньше на Гнилом ручье жили, – рыженькая оказалась словоохотливой. – А потом недород – голод. Заняли у соседа зерна – опять неурожай. Вот меня за долги и отдали, а уж потом продали старосте.

– Ну, и как там тебе живется?

– Да всяко… – Маланья вздохнула… и тут же улыбнулась – природная веселость не давала ей унывать. – Зато почти всегда хлебца можно отведать. А по праздникам – и мяса кусочек урвать.

– И все время в трудах, – улыбнулся Миша.

– Да уж, – девушка согласно закивала. – Работы у господина Торопа хватает! И скотина… и по дому, и по двору… Цельный-то день с утра и до ночи, уфф! А не успеешь иль чего не так сделаешь – в плети! Есть там такой дед Карась – так он у старосты вроде тиуна. За всей челядью да холопями смотрит, и коли что не так – самолично! Не смотри, что старик – за сорок уже, – а рука-то тяжелая. Да и плетью управляется… уфф…

Маланья снова загрустила, даже головою поникла… Хоть и хорохорилась на людях, а, видать, не очень-то сладко ей жилось у Торопа. Так в рабстве-то разве хорошо? Хотя кому как. Некоторым как раз и удобно – думать не надо, за всех думает один человек – хозяин. Он и кормит, он и поит, он и накажет, ежели что. Не жизнь, а малина! На вольных-то хлебах поживи – крутиться устанешь!

– Так вот, девица-краса, – сотник ободряюще погладил рабыню по руке. – Ты, я вижу, по воду…

– Да-а… – снова глаза вспыхнули яркой небесной синью. – Пару-тройку раз на родник сбегаю – там водица вкусней, хоть на дворе-то и свой колодец есть. Еще сегодня дров наколоть надо на баню да в поленницу убрать – как раз до темна-то и провожуся.

Таскать воду неподъемными ведрами, дрова колоть – это все, вплоть до начала, а то и середины двадцатого века – обычная женская работа в любой крестьянской семье. Мужики же землю пахали, валили лес, корчевали пни…

– А родник-то…

– Отселя недалеко, – смачно зевнув, пояснил лешак. – Ну, вы тут поговорите, а я во дворе буду.

– Вот что девица, – дождавшись, когда Кот ушел, сотник приступил к главному. – Сразу предупреждаю – про наши с тобой встречи никто знать не должен. Узнают – тебе же хуже будет.

– Да я понимаю, господине.

– Приходить будешь не просто так. Расскажешь, что у Торопа да как. И вот тебе за это…

В узкую девичью ладонь упала маленькая серебряная монетка – новенький арабский дирхем – ногата.

– Ой… господине! Этак я и на выкуп накоплю!

– И как же ты сама-то выкупишься?

– Так у меня ж родичи есть. Серебро им отдам, вот они и…

– Добро. Так что – договорились?

– Ага!

– Только умоляю – тайну соблюдай!

– Да что вы, господине, два раза про одно и то же, – неожиданно возмутилась Маланья. – Я хоть и раба, да не дура же!

– Добро… – снова повторил сотник. – Скажи-ка мне, красавица, что за люди к старосте приходили в последнее время… за месяц, два…

Девушка наморщила лоб:

– Один смурной приходил, все его Странником величают. Пару раз вроде был.

– Еще!

– Еще… Еще важные люди были. По одежке – вроде бы как паломники, а по повадкам – бояре!

– По каким повадкам? – быстро уточнил сотник.

– Ну… это… Привыкли, чтоб их на «вы» да по отчеству величали, чтоб кланялись – уваженье выказывали. Потом это…

Девчонка прищурилась и задумчиво покусала губу – видно, решала, рассказать или нет. И все же решилась:

– Потом эти паломники-бояре у нас ночевали… Так нас, челядинок, – каждому в постель. А разве нужны девки святым старцам? Мне так и вообще совсем молодой достался… Некрасивый, правда, зато важный – будьте-нате! Он-то и требовал по отчеству величать.

– И как же?

– Мм… – потерев переносицу, ненадолго задумалась дева. – Гаврилович! Ну да – Щепа Гаврилович! А другого Гричиным кликали… Они как выпьют, так все хорохорились – мол, мы там, у себя, самые важные люди и под нами, мол, вам – Торопу то есть – будет хорошо.

– Так-та-ак… – протянул Миша. – Значит, под себя перетягивали… Может, и серебра обещали?

– Зачем обещали? Дали. Я сама слышала, как хозяйка хвасталась…

– Так откуда, откуда люди-то важные были? Из каких мест? Не сказывали?

Маланья повела плечом:

– Может, и сказывали, да я не помню. В суматохе все – не до того было. А потом, как эти гости съехали, другие объявились. А хозяин строго-настрого приказал – тем, новым, о старых не говорить. Молчали чтоб все, как рыбы.

Тут Миша еще больше заинтересовался – вот это сюрприз! Значит, еще кто-то был у Торопа, еще кто-то предлагал покровительство и нерушимую дружбу? Ай да ходоки, на глазах княжество Туровское рушат. Решили, значит, потихоньку землицу откусить. С дальней – с «журавлей» – начали… А кто следующий на прицеле? Ратное? Ну ведь так оно и есть! Пакости эти – не зря. И его, Михайлу-сотника, тоже не зря подставили, оговорили…

– Трое их приезжало, верхом, – между тем пояснила рабыня. – Люди ратные. Один – за главного, вроде как воевода, в богатом таком плаще. Другие двое – попроще. Все в кольчужицах, при мечах. Поздно уже приехали, к ночи. Дядько Клещ с ним был. Посидели не до утра – засветло еще разошлися. Дядько Клещ – с ними же и уехал. Он же и со Странником дела вел… Добрый человек.

– Кто добрый человек? – сотник недоумевающе моргнул.

– Так дядько Клещ, говорю же! – Маланья вдруг улыбнулась, голос ее помягчел, словно бы вспомнила она не лютого лешака, а какого-то своего родственника, человека широкой и добрейшей души. – Он, дядько Клещ-то, не чванится, как, бывает, иные. Даже к нам, к челяди, – с ласкою, с добром. Подарки дарит. Мне вот бусинку подарил, зелененькую…

– Хм…

Миша лишь головой покачал – как-то не очень вязался создавшийся в его голове образ упертого лешака Клеща с таким вот добрым дядюшкой. Ну, Маланье, наверное, виднее…

Однако – в кольчужицах и при мечах… А не кованая ли это рать? Та самая, с которой пришлось сразиться?

– Эти тоже серебришко давали?

– Того не ведаю… А токмо деву-красавицу воевода им подарил!

– Ого!

– Тайно подарил, а дядько Тороп ее на старой заимке спрятал. Я уж потом узнала… Теперь еду ей ношу. Девка добрая, сперва все время плакала, а теперь вот подуспокоилась. Клещ мне дорогу показал. Он же и людей своих верных приставил – охранять.

– Та-ак… А ты, стало быть, каждый день на заимку еду носишь?

– Когда я, когда дядько Клещ самолично. То дело тайное… Коли прознает про деву Марфа Ильясовна – ой, не сдобровать хозяину!

– Марфа Ильясовна?

– То хозяйка. Старосты Торопа жена.

– Понятно… А заимка-то где?

– Да недалече, версты три.

То, что Михайла устроил, вернувшись на выселки к своей ватаге, в психологии управления (впрочем, и не только там) именуется «мозговой штурм».

Просто собрал всех, свободных от дозора, в круг, глянул на быстро темнеющее небо и желтые проблески звезд.

– Я вам назову имена, други. А вы скажете – кто это мог бы быть, из каких мест. Готовы?

– Так точно, господин сотник, – ответил за всех Архип.

Златомир с Вячко-стрелком нынче дозорничали, так что собрались Ждан, Велька, Ермил, Добровоя… Ну и Ляксей Корота с Горынкой Ковалем. Что же касается Короты, то Миша поначалу не очень-то хотел его привлекать, однако, подумав, плюнул – все равно подслушает, коли захочет, не в лес же его прогонять на ночь-то глядя? Тем более все одно – Странника-то Ляксею надо было показать. Вдруг и впрямь узнает да не соврет? С чего ему врать-то? Впрочем, предателю особой веры нет.

– Так, слушаем… Щепа Гаврилович, Гричин. Всего-то… Ну? Что скажете? Никто про таких не слыхал?

Парни удивленно переглянулись.

– Не, господин сотник. Не слыхали, – снова отозвался Архип.

– Щепа… Гричин… Гаврилович… – сидя на старой колоде, Ермил едва слышно шептал про себя, что-то пытаясь вспомнить…

– Ну-ну? – заметив потуги парня, сотник уселся рядом. – Слыхал?

– Не слыхал, – отрок тряхнул черною, как у ромея, шевелюрой. – Но – читал, точно! В библиофеке нашей читал, в Ратном…

– В библиофеке?

Примерный список «библиотечных книжиц» Михайла хорошо себе представлял – и сам частенько туда заглядывал «для прояснения мозгов». Теперь вот тоже пытался припомнить – где, в какой книге, подобные имена-фамилии могли бы быть? Ну, не в трактате Колумеллы точно. И не в азбуке. А вот в описании русских земель…

– Да-да, в описании! – вздрогнул Ермил.

– Так! – хлопнув в ладоши, сотник привлек к работе всех. – Вспоминайте – что у нас тут рядом?

– Туров… Пинск…

– Ратное!

– Черная Русь… Володимир… Черторыйск…

– Черторыйск! – Ермил вскочил с колоды. – Черторыйск, точно! Он ведь недалеко – считай рядом. И княжил там Давыд Игоревич… лет тридцать назад он его в княжение и получил…

– Давыд Игоревич…

– Но сейчас там у бояр вся власть! – счастливо засмеялся отрок. – Потому и силы былой у Черторыйска нету. А бояре как раз вот эти – Гавриловичи, Гричинины… Так и написано – лучшие люди.

Черторыйск… Так вот кто тут воду мутит! Ну а что? Рядом. Чего бы к рукам землицу чужую не прибрать? До Турова далеко, пока еще там почешутся… Черторыйск. Ай да молодцы бояре черторыйские! Гребут под себя все, что плохо лежит.

Сотник довольно улыбнулся: с одним вопросом решили. Теперь бы еще узнать о Страннике – похоже, именно он организовал убийство Юрия и Медведя. Зачем? В чьих интересах? Торопа? Гм…

Эх… и кованая рать – кто послал и зачем? Это явно не черторыйцы… какая-то иная сила… или уже третья?

Да! И о старом капище не забыть. Найти тех гнид, кто сотворил там кровавое дело. Найти и покарать. Ибо такие гниды жить не должны вообще. Земля чище будет.

Приняв решение, уже с утра сотник, прихватив с собой почти всех своих ратников и Ляксея Короту, отправился к Черному дубу. Задача казалась предельно простою – тайно опознать Странника. Или – не опознать. В первом случае – сразу же и перебить всех, взяв лишь пару «языков» для приватной беседы, в их числе желательно – и самого Странника.

Шли быстро, по указанной Горынкой тропинке, вдоль неглубокого ручья, так что весь путь занял около часа. Пресловутый Черный дуб оказался не столько высоким, сколько толстым, осанистым – обхватов, наверное, десять, если не того больше.

Выставленный «отшельником» караул обнаружили почти сразу, еще на подходе. Двое дюжих парней негромко переговаривались, обсуждая что-то смешное. Смеялись тихонько… Им казалось, что тихонько, на самом же деле – ржали, что твои лошади, на весь лес. Птиц, конечно же, распугали, по этой примете парней и заметили. Те еще часовые! Ну а кого им бояться-то? Со старостой «журавлей» их старшой – Странник – вроде как в неплохих отношениях, а больше тут никакой власти и нет.

Малолюдство верной «дружины» диктовало свои правила, во многом – мрачные, но такие уж были времена. Часовых просто сняли. Сразу обоих, одновременно – меткими выстрелами из арбалетов. Стреляли Вячко и Архип, положили «болты» точнехонько! Каждому вражине – в сердце. Да, жестоко – но просто иначе никак. Было бы побольше людей, можно было хотя бы одного дозорного взять в плен для последующего допроса… кто-нибудь бы его сейчас сторожил, пока остальные делали свое дело… Ну, не судьба. В конце концов, самый лучший «язык» – Странник.

– Вы – слева, вы – справа, обходим, – показав на возведенную рядом с дубом часовенку, распорядился сотник. Странная была часовенка, выглядела так, будто сляпали ее сикось-накось, на «отвяжись». Ляксей Корота – как плотник – презрительно мыкнул, едва только взглянул:

– Нет, так же нельзя! Тем более – часовню. И сруб, вон, криво поставлен, и венцы наперекос. А дранка? Ну кто так кроет? Это ж до первого дождя… Плотники, мать ити!

– Тихо! – быстро предупредил Миша. – А вот, похоже, и Странник.

Из часовни вышел среднего роста мужчина лет сорока, выглядевший точно так, как описывал когда-то Корота; смуглолицый, широкоплечий, сильный. Борода, правда, вовсе не косматая – стриженая… Так долго ли бороду-то подстричь? Был ли шрам – пока что не видно…

– Эх, ближе бы подойти…

На этот раз Странник был в какой-то длинной черной хламиде с капюшоном, напоминавшей рясу монахов-латинян и подпоясанной простой веревкой. Следом за отшельником на улице показались еще двое: похожие друг на друга здоровяки с тупыми квадратными физиономиями, коим не придавали благообразности даже бороды. Понятно – «пехота», бойцы…

– Где-то еще двое… – сотник отвел ветку от глаз и, услышав двойное кряканье утки, довольно усмехнулся. – Ага! Минус два. Теперь наша очередь.

Оглянувшись, Михайла подмигнул Ермилу и Ждану:

– Ну, пошли поглядим… Осторожненько… Кусточками – вон…

Пробравшись по черноталу, ратницы подошли уже почти прямо к часовне, глядя, как парни сноровисто седлают привязанных неподалеку коней. Куда-то собрались, что ли?

– Он! – всмотревшись, шепнул Корота. – Он, щучий сын…

Даже и отсюда шрама было не разглядеть, но Миша давно уже знал – средневековые люди отличались замечательный памятью, если с кем-то хотя бы недолго общались – могут и через пару лет вспомнить.

– Он, гад… В полон брать будете?

Да уж пора бы!

– Вперед!

Отроки выскочили из леса… Однако вражины и не собирались принимать бой! Просто взлетели в седла, подогнали лошадей и скрылись за кустами орешника…

Не уйдут… По зимникам – а других путей здесь и нет – на лошади особо-то не поскачешь.

Выхватив меч, сотник махнул рукой:

– За ними! Бегом.

Мысли его оказались пророческими, не прошло и десяти минут, как ратнинцы уже нагнали «отшельников». Те спешились и, взяв коней под уздцы, осторожно пробирались сквозь буераки…

– Стоять! Сдавайтесь!

Два выпущеных болта, дрожа, впились в ствол невысокой молодой липы. Выпустившие их бойцы – Ждан с Ермилом – тут же принялись взводить тетивы, и еще парочка самострелов уже была на взводе.

И вновь эти черти уклонились от честного боя! Да и сдаваться они явно не собирались – просто бросились врассыпную, кто куда, в самую непроходимую чащу.

– Архип, Златомир – налево, за первым. Вячко, Ждан – за вторым. Остальные – за мной. Не догоните – стреляйте! Собираемся у Гнилого ручья, позывные – те же.

Все тут же бросились в погоню. Через буреломы, сквозь казавшиеся непроходимыми заросли. Хлестали по лицу ветки, коряги хватали за ноги, острые сучья так и норовили ударить в глаза…

Ах, не продумано все, не додумано… На бегу сотник корил себя. Мог бы ведь и получше все рассчитать, вернее. Так ведь и рассчитывал… А что вышло? Ну, все ж Михаил был не бог весть какой военный гений. Не Наполеон, не Кутузов, не Евгений Савойский… И у тех-то не всегда все получалось…

Эх, главного бы поймать!

– Как скажу – по ногам бейте!

Вот он, впереди – в рясе! Капюшон на голову накинул – от веток, подол подобрал… А быстро гад бежит, марафонец чертов. Вернее – многоборец. Вон как ловко перепрыгивает упавшие деревья – словно спортсмен барьерчики. Ничего, не уйдешь! Догоним…

– Эй, а где он? – недоумевая, огляделся Вячко. – Вот, только что тут был…

Ждан повел самострелом:

– Верно, поляну проскочил да затаился в овраге… Глянем?

– Ага…

Скользнув меж сосенок, Вячко растворился в густом подлеске, в любую секунду готовый сорвать с плеча лук да послать меткую стрелу в супостата… Где вот он только есть, супостат? Неужель упустили?

Где-то впереди, за урочищем, вдруг заржала лошадь. Парень удивленно прислушался – откуда здесь всадники? Или – всадник? Всадник… Черт! Неужели ж…

Чуть позади, слева, вдруг что-то дернулось… послышался слабый крик…

Вячко вмиг обернулся…

– Ждан! Ждане…

Напарник уже падал. Вот прямо на глазах падал в заросли можжевельника, словно кто-то влек бедолагу туда, тянул неудержимо и властно. В груди парня торчала большая, больше похожая на гарпун, стрела! Стрела из засадного охотничьего самострела.

– Ждане… Эх…

Ну, вон он, самострел… на крупного зверя. А Ждан… Ждана уже не вернешь… Как же неосторожно все, глупо…

Михайла вырвался вперед – беглец в черной рясе маячил уже шагах в десяти… Вот остановился, повернулся. Выхватив из ножен сверкающий меч, отбросил капюшон… и торжествующе расхохотался – не таясь, почти на весь лес!

Еще бы… Это был вовсе не Странник! Рыжий румяный парень. Один из охранников, здоровяк, видно, еще там, в орешнике, наскоро переодевшийся в рясу… Эх, надо же – так глупо повестись на подставу. Ну, так не может же все время везти…

– Сдавайся!

– Ага, щас!

Дождавшись, когда сотник подошел ближе, противник первым нанес удар. Разящий клинок едва не разрубил Мише ключицу, хорошо, сотник успел вовремя подставить меч… Отбил вражий клинок. Тут же бросился в контратаку, нанес удар… Враг оказался ловким – уклонился, отпрыгнул. Меч – не легкая шпага, особо не пофехтуешь. Да и подставлять свое лезвие под вражеский удар очень даже не рекомендуется, иначе можно остаться и без оружия.

Вот снова гад лезет в атаку: короткий замах… удар… снова замах… А не слишком ли ты ловок, парень?

– Товсь! – отбив очередной удар, приказал Михайла. – Цель – враг… Пли!

С этим словами сотник нырнул в траву, и сразу пара выпущенных тут же болтов ударила в грудь вражине!

Насмерть, конечно же… Можно было и не смотреть.

Поднявшись, сотник сунул меч в ножны:

– Обыщите его. И заберите трофеи.

Ничего при погибшем не нашли. Разве что меч, нож да наборный пояс. Ну а что там можно было отыскать-то? Бумажник с фотографией семьи, права или загранпаспорт?

Что ж, неудача… Бывает…

– Надеюсь, остальным повезло больше…

Ага, больше… Куда там! Архип со Златомиром тоже вынуждены были взять своего на стрелу, хоть и опытные воины.

– Понимаешь, господин сотник, он к болоту рванул, – сконфуженно пояснил десятник. – Знать, гать ведает, а мы – нет. Вот и стрельнули.

Миша только руками развел:

– Плохо, конечно. Но ладно…

И, конечно, хуже всего дела обстояли со Жданом. Вернее – не обстояли уже никак. Погиб парень. Так вот, нелепо погиб…

– Не кори себя, Вячеслав, не надо. Тут твоей вины нет…

Приказав копать могилу, сотник рассуждал вслух:

– Лошадь, говоришь… да-а… Лошадь, ряса… гать… Пути к отступлению были готовы заранее. Как и весь их план. Не-ет, господа мои други, тут не мы дураки – враг слишком умен оказался. Переиграл нас. Сделал.

– Так, может, он в селении подался, к Торопу?

– Такой-то умник? Нет, – обернувшись, желчно усмехнулся Архип. – Он не знает, кто мы. Но знает, что мы про него знаем. Откуда? Явно – из селения. Может, нас Тороп и послал. Нет, не пойдет он в селение. Скорее, двинет к реке. А там украдет челнок и…

– Ох, друже Архип, – Михайла с сожалением причмокнул губами. – Челноки красть вражине без надобности. Сам же сказал – умник. Коль уж здесь так все предусмотрел, наверняка и на реке есть рыбачок прикормленный. Сидит и ждет. С лодкой. Ох, чувствую, всплывет еще на нашем пути этот чертов Странник. Обязательно всплывет… Ну, что…

Склонившись над убитым, Миша осенил того крестным знамением и поцеловал в лоб и уста:

– Спи спокойно, друг Ждан. Спи и помни – ты навсегда остался в наших сердцах. Навсегда… Прощайтесь и закапывайте! Ермил – читай молитву…

* * *

Ляксей Корота иногда отучался со двора – недалеко ходил, к ручью: котлы помыть, ножи песочком почистить. Поначалу за ним следили, сопровождали даже, а потом махнули рукой – чего уж там выслеживать-то? Как кашевар котлы чистит? Так на то он и кашевар.

Корота и местечко подыскал подходящее, чтоб с песочком и поглубже – с локоть. Да и в теньке под плакучей развесистой ивой.

Оттуда-то как-то и донесся странно знакомый голос:

– Ну, здрав будь, Ляксей. Значит, все же жив господин сотник…

– Кто ты? – выронив в воду котел, Корота затравленно обернулся.

– Тот, кого ты выдал, – глухо донеслось из зарослей.

Кто там скрывался, Ляксей не видел, но голос узнал… и сразу за нож схватился…

Под ивой послышался смех:

– Да уж за нож-то не надо. Не собираюсь я тебе убивать. Понимаю – заставили. Так иногда случается, да.

– Что… Что ты хочешь?

– Успокойся, друже. И повернись к ручью. Котел достань, а то ведь течением унесет – набегаешься…

– Как ты…

– Думаешь, так уж это сложно – вас отыскать? Умение мыслить и делать выводы – больше ничего.

Поежившись, Корота бросился за котлом, выловил, зачерпнул водицы…

В кустах вновь засмеялись:

– Вот так! Молодец. Спрашиваешь, чего я хочу? Да ничего нового. Делай все то же, что и делал. Только повнимательнее… И о сестрице своей помни! Писать не разучился?

– Н-нет… Сестру только…

– Тут от тебя зависит. Сестру не тронем, да еще и серебришка дадим. Ты вот что… – чуть выждав – видимо, к чему-то прислушивался, – продолжал незнакомец… то есть знакомец, и давний, да что уж там говорить – Странник! – Слушай внимательно, о чем сотник со своими людьми говорит. Каких людей отыскать хочет и где. То на грамотке отпиши – и сюда, под иву. Тут камешек есть приметный… Все понял?

– Но!

– Ну, с Богом, Ляксей. С Богом…

Понурый, Корота вернулся обратно на двор, поставил котел да принялся накалывать щепу… Про сестрицу свою, Настену, он сотнику не сказал, побоялся, что тогда ему веры не будет – сразу же тогда и убьют. Так ведь правда и есть – от сестрицы-то Странник первым делом поклон передал, еще когда в первый раз свиделись… Ладно! Даст бог, и в этот раз пронесет… Как все кончится, серебришка взять, забрать сестрицу и…

Впрочем, о том, что будет дальше, Ляксей по-серьезному-то еще не думал, лишь так, в общих чертах себе представлял жизнь светлую, новую и прекрасную…

* * *

Рыжая Маланья не обманула, привела-таки Михайлу и его людей на заимку. Туда, где староста Тороп держал подаренную пинскими боярами деву. Да, да, дева оказалась из Пинска, оттуда же, откуда и кованая рать. Об этом первым делом и доложила рыженькая, узнала – просто спросила девчонку, красавицу писаную… рабыню. Звали ее Лейла, и была она родом из Булгарского царства, что раскинулось на берегах великой реки Итиль. Там ее и купили, да потом еще продавали множество раз, покуда красотка не оказалась в Пинске, а уж пинские взяли ее с собой в земли Журавля – мало ли, кому надо подарить. Подарок-то поистине царский!

Пинск… Ясно все с Пинском. Основанный дреговичами на месте древнего поселения много-много лет назад, на левом притоке Припяти – Пине, город имел все шансы стать главным в княжестве… Да вот не сложилось – главным стал Туров, и многих пинских бояр такое положение дел категорически не устраивало. Когда-то Пинском владел киевский князь Изяслав Игоревич, ныне же… Нет, конечно же, богатый город, но – второй. Вечно второй. Туров – первый.

«И что, сэр Майкл, пинские бояре вот так вот запросто решили против князя Вячеслава Владимировича мятеж поднять? А почему бы и нет? Нашли влиятельного покровителя – Полоцк или Владимир-Волынский… Ну, и сами подсуетились – силу свою показывали! Надо же – кованую рать выставили… Против князя-то сразу – страшно, так они на верном княжеском вассале – ратнинцах – потренировались, суки… Заодно Журавлиным властителям могущество свое показали – мол, думайте теперь, кому вам служить. Подарки, вишь, подарили… ту же красотку… Лейлу. Верно, сперва они на свою сторону боярича Юрия перетаскивали, да не удалось – вот и… За убийством стоят пинские бояре? Хм… Очень может быть. Но тут еще хорошенько разбираться надо, а для того у князя туровского специальные люди есть, тот же Ставрогин… Нет, ну, блин, бочка какая-то с пауками! Худо лежащую землицу всяк под себя загрести норовит. Пинск, Черторыйск… может быть, еще кто-то? Так а что вы хотите-то, сэр Майкл? Как говорили классики марксизма-ленинизма – феодальная раздробленность, объективный исторический процесс!»

На заимку же Михайла и его люди ехали сейчас не любопытства ради – на красотку дареную посмотреть. Им Клещ нужен был, к этому лешаку ниточки сходились, и, главное, он про отморозков со старого капища мог что-то знать. Маланья, увы, пояснила лишь, что каких-то «разбойных людей» на черторыйское серебро нанимал и как-то на пиру хвастал, что те обещались «страху нагнать на соседей». А какие тут ближайшие соседи? Да ратнинцы же! Связывался с «разбойными людищами» не сам Тороп, а Клещ, именно он дела все улаживал, народ-то там собрался уж больно неуживчивый, буйный. Маланья говорила, Тороп уж не раз пожалел, что с таким сбродом связался.

А еще рыженькая поведала, что Клещ к Лейле неровно дышать стал. Наведывался частенько, вместе и ужинали, а что уж потом делали – бог весть, про то пленница Маланье не рассказывала… Зато сама челядинка кое-что важное прознала! О том, что на заимке красотку держат, вдруг стало известно хозяйке. Марфе Ильясовне. Каким уж образом проведала, кто проговорился, да и случайно ли – бог весть. А только староста Тороп приказал от греха подальше отдать девчонку «ватажникам», вместо серебра.

– Что за ватажники?

– Ну, эти… С которыми Клещ…

Вот Клещу-то Тороп это дело и поручил! Как самому верному своему человеку, который и так с «ватажниками» дело имел.

– Так ватажники-то, выходит, и есть «разбойные людишки»?

Маланья лишь плечом повела:

– Может, и так, а может, и нет. Я же говорю, что знаю. Ну вот, пришли… Вон к заимке тропка…

– А стража?

– Да никого там нет. Дядько Клещ еще третьего дня снял всю сторо́жу. Сам стражу держит… А еще – двух коней привел. И я видела, как у колодца о чем-то говорил с Федором, лодочником. Сговаривался, наверное…

– Ну и глазастая ж ты!

– Я еще и умная, – скромно потупилась дева. – Вижу же все. Уж так не хочется дядюшке Клещу Лейлу ватажникам отдавать… уж так не хочется, что прямо ох! Сюда теперь, налево… Ну, пришли.

– Здесь и останетесь!

В зарослях вдруг возник здоровенный лешак! Как полагается, в «камуфляжной» рубахе и портах, в крашенной луком и крапивой шапке с нашитыми бурыми ленточками… Не возник даже – выскочил, махнул дубиною… Был бы сотник менее ловок, тут бы ему и конец! Да и Маланья б под горячую руку попала… но тоже ловка оказалась – вмиг в малинник нырнула – ласточкой!

Лешак снова замахнулся дубиной… больше напоминавшей оглоблю, да к тому же усиленной набитыми гвоздями да шкворнями…

На этот раз Миша даже бровью не повел: его стрелки – Велька, Ермил, Вячко – уже успели рассредоточиться и теперь выцеливали оглоеда, готовые тут же пронзить его арбалетными стрелами по первому же слову сотника.

Впрочем, Михайла с этим не торопился. Наоборот, даже меч из ножен не вытащил. Заложил за спину руки да процедил, словно фельдфебель на плацу:

– А ну-ка, отставить, хорунжий Клещ!

Именно так когда-то и муштровал лешаков боярин Сан Саныч Журавль!

Услышав знакомую команду, Клещ опустил дубину и невольно вытянулся.

– Вот так-то лучше, – вскользь заметил сотник. – Я не драться с тобой пришел, а поговорить.

– А кто сказал, что я с тобой разговаривать буду? – лешак снова заерепенился, видать, справился с удивлением и теперь лихорадочно пытался сообразить – кто перед ним?

– Будешь, – убежденно отозвался Михайла. – Если деву свою спасти хочешь. Иль все же лучше ее лиходеям отдать?

Сверкнув темными глубоко посаженными глазами, Клещ хмуро тряхнул головой:

– Ты все же кто таков?

– Тот, кто имеет право приказывать.

– Я понял уже!

– Так что? Говорим? Имей в виду, времени у нас с тобой мало.

Подумав, лешак все же махнул рукой и, искоса глянув на изготовившихся стрелков, просипел:

– Ладно, идем… Раз уж так поговорить хочешь.

Уломать лешака оказалось не таким уж и сложным делом. Тем более, памятуя слова Кота о том, что Клещ – парень «упертый и верный», Миша сразу предупредил, что под Торопа копать не собирается.

– У меня с отморозками старые счеты, – не стал скрывать сотник. – Ну, с этими вашими, разбойниками-ватажниками. У вас ведь тоже с ним не все ровно-гладко, а?

– Да лучше б этих гадов вообще не было!

– Старое капище, на границе с землями ратнинцев – их рук дело? – сотник пристально посмотрел на Клеща.

– Понимаю, о чем пытаешь… Их! – лешак не отвел глаза. – Но это до нас еще. До того, как мы их наняли. Их старшой хвастал, когда нанимался, да… Нашел чем! Ну так ведь нелюди, что с них взять? С низовского волока ватажка… Одно слово – с волочи. Но воевать умеют. За то и держим. Как псин одичавших – на привязи. Хотя я бы не держал. Да не моя воля.

– Я понял тебя, хорунжий. Ты ведь деву-то не собираешься им отдавать? Тогда давай думать вместе – как все это обставить, чтоб староста тебе ничего не смог предъявить. Обставим, обставим, не сомневайся, господин Клещ! Эх, что ж ты Юрия-то…

– Мы к тому делу ни при чем!

– А кто при чем?

– Сыщем. Не сомневайся.

– Я и не сомневаюсь, – сотник спрятал улыбку – этого упертого лешака все-таки удалось разговорить. А ведь ерепенился поначалу, дубиной махал! – Так что, господин хорунжий? – Михайла склонил голову набок. – Девчонку-то выручать будем? Я так полагаю, ты ее хочешь к реке отвезти, а там… какой-нибудь знакомый лодочник.

Клещ ничего не ответил, лишь сверкнул глазами и сердито засопел, искоса посматривая на выбравшуюся из малинника Маланью.

– Все ты правильно придумал, – между тем продолжал Миша. – Одного только не учел – лиходеев-ватажников. А ну как к старосте кто из них придет? Думаешь, только через одного тебя связь? Да и девчонка… Если сбегла – кто виноват? Ты, хорунжий.

– Хм… – лешак мотнул головой, косматая борода его дернулась. – А с чего б тебе мне помогать? Я и знать-то тебя не знаю… Правда, догадываюсь.

Да уж, Клещ был из тех, кто не боялся резать правду-матку в глаза!

– А я не тебе помогаю – себе, – зло усмехнулся сотник. – Сказал же, счеты у меня с ними. Да и за дев, зверски убитых, кто-то же должен отомстить.

– Так ты что, собрался…

– Верно мыслишь, хорунжий! Некому будет старосте жаловаться. Много их там?

– Десяток, включая главного – Мокрошу.

– Всего-то десяток!

– Но бьются они, как звери!

– Поглядим… Стражу выставляют? Где, в каких местах?

Лешак неожиданно расхохотался:

– Да кого им там бояться-то? Наоборот, все их боятся. Но схрон хорошо устроен, не знаешь – не найдешь.

– И как отыскать?

– Сам покажу.

– Нет. Ты деву спасай. А тут – наше дело.

Как отыскать отморозков, Клещ рассказал в подробностях, засим и простились. Не очень-то друг другу верили, но на данный момент интересы сторон оказались схожими.

– А чего это лешак так вот запросто своих выдал? – по пути на базу поинтересовался Велька.

Сотник хмыкнул, но разъяснил для всех:

– Потому, парни, что никакие они не свои. Представьте только – на черторыйское серебро Тороп нанял шайку “сволочей”, намереваясь использовать их в своих интересах. Верно, использовал, прикормил, только того не вспомнил, что как волка ни корми, а он все равно лес смотрит. Вот и эти… отбились от рук, стали почти неуправляемы. По уму, от них бы избавиться, да вдруг пригодятся? Тем более сейчас, когда времена наступают смутные да мрачные. В столь дальнем углу князь ведь может просто отдать власть самому сильному. Вот Тороп силу свою и покажет. И тут каждый воин важен. Тем более – целый десяток. Я так понимаю, что не все лешаки старосте подчиняются, кто-то ведь и за Юрия, и за Медведя был…

Между Гнилым ручьем и землями ратницев расстилался почти что непроходимый лес, перемежаемый болотными топями. Буреломы, овраги, дрягва – урочища не кончались, переходили одно в другое, и вот в этих-то местах и устроили себе схрон ватажники-лиходеи. До старого капища, к слову сказать, оттуда не так и далеко было. Если что – всегда можно было быстро уйти, скрыться. Не очень-то доверял Мокроша старосте Торопу и пути к отступлению всегда держал открытыми – потому такое место и выбрал.

– Это как же в такой чащобе-то жить? – пригнувшись от лезущей в глаза ветки, посетовал Велька. – Неуютно как-то.

– Ты ж сам слышал – там на болотине островок, ну, как и на старом капище было, – негромко напомнил сотник. – Забыл, что Клещ рассказывал?

– Да не забыл, господине… Просто не все расслышал.

В поход на отморозков сотник взял с собой почти всех, включая Добровою – без нее в задуманном им плане уж никак нельзя было обойтись. Ермил, Велька, Вячко, Архип… Лишь Златомир – по жребию – остался на выселках, присматривать за Горынкой Ковалем и Коротой. Особенно – за последним, Михайла не очень-то ему доверял…

– Господин сотник! Похоже, пришли, – шепотом доложил шедший впереди Ермил.

Да Миша и сам уже видел – за деревьями вдруг резко посветлело, лес обрывался, начиналось безымянное болото, небольшое и не очень глубокое – как сказал Клещ, пара саженей всего. Впрочем, утонуть и этого вполне хватит.

Ратнинцы подобрались лесом почти к самой трясине, подползли, устроились в зарослях орешника и ракиты да принялись наблюдать. Как сказал сотник, «проводить рекогносцировку местности».

Поросший редколесьем островок располагался в полусотне шагов от края дрягвы и из леса просматривался бы довольно хорошо, кабы не чахлые осинки да разросшийся ольховник. Еще и травища была – в пояс!

– А вон и шалаш! – тихо заметил Велька. – Не знал бы – ни за что б не увидел.

И впрямь, случайно заметить крытый травою навес было бы большой удачей. Грамотно сладили, что ж…

Где-то на болоте внезапно завопила выпь, закрякали утки. Налетевший ветер зашуршал осокой и камышами, колыхнул тяжелые венчики рогоза, принося запах дыма и жаренного на вертеле мяса.

– Костер развели, – пригладив рыжие вихры, прокомментировал Велимудр. – Жарят. Ага, вон он дымок-то… За шалашом, с краю. А вот и лиходеи!

Из шалаша выбралось двое парней в длинных рубахах. Посмеиваясь, подошли к краю болотца и, справив малую нужду, вернулись к костру, у которого уже суетился, ломая валежник, еще один деятель.

– Так, чего ждем? А ну, быстро выбрали места для обстрела. Задачу помните?

– Так точно, господин сотник, – шепотом отозвались Велька и Ермил. – Первыми же выстрелами как можно больше целей поразить!

– И прикрывать еще.

– А стрелять только по условному знаку.

– Молодцы… Ну, Добровоюшка… С Богом!

На остров они пошли вдвоем, держа курс от выступающего мыска с одиноким ясенем на большой серый камень. Там и проходила гать. Впереди, одетый в лешачью рубаху и шапку, шел Михаил, за ним – Добровоя в обычной девичьей одеже и с непокрытою головою – чтоб было видно косу. Старую лешачью рубаху Горынко по Мишиной просьбе выпросил у Спиридоны, ленты же на шапку нашили сами. Получилось вполне похоже на Клеща, особенно – издали. Главное сейчас было – оказаться на островке раньше, чем отморозки заметят неладное.

Про «подарок» старосты лиходеи знали и, увидев идущих по гати людей, ничуть не забеспокоились. Наоборот, радостно заорав, выскочили к болотцу… Эх, жаль не все! Всего-то шестеро… Один остался у костра. Еще трое, как видно, дрыхли…

– Здоров будь, дядько Клещ! Это, что ль, и есть обещанная дева? Что-то на красавицу писаную не похожа.

– А вам с лица воды не пить!

– Ох, дядько… Что-о? Да ты и не Клещ вовсе!

– Я за него.

– А ну-ка, паря, заворачивай оглобли, не то…

Сотник поднял вверх правую руку… Условный знак…

Дернулись, полетели во вражин короткие арбалетные болты-стрелы. Велька, Ермил, Архип, Вячко… Ни один не промазал! Четыре стрелы – четыре цели. Не все убиты наповал – кто-то просто схватился за бедро да, упав в траву, катался, крича от боли…

Оставшиеся сообразили тут же – бросились к спасительным зарослям…

– Эй-эй, Мокроша! Чужие на берегу! Чужие! Чу…

Одному из бегущих ударила в спину стрела. На этот раз – длинная, пущенная метким Вячко из лука. Заряжать самострелы – история не очень-то быстрая… Хотя… уже должны быть готовы…

Михайла и Добровоя выбрались на берег, и на сотника тут же напали двое… с дубиной и секирой… Дубинщика сразу же выбили стрелки, второй же оказался куда осторожнее – двигался так, чтоб между ним и болотом всегда находился соперник.

Удар! Секира на длинной ручке едва не угодила Мише по плечу. Плохо… Главное, и меч-то не подставишь, ввиду полной предсказуемости результата – сломается обязательно! Слишком уж велика убойная сила удара. А на расстояние клинка вражина не подпускал – лихо махал топором, залюбуешься! Тебе бы лес валить, паря… Прав был Клещ, когда предупреждал об отменных бойцах. Лиходеи такими и были. По крайней мере, вот этот…

Снова удар… Миша едва успел пригнуться, пропуская просвистевшую над головою секиру. Попытался достать мечом – выпад, укол… Совсем не характерный прием для такого типа оружия, с закругленным концом клинка. Таким мечом только рубить, колоть несподручно.

И снова просвистело…

Да сколько ж можно прыгать? Этак и головенку снесут, рано или поздно. Не уж, как говорил юный Ленин, мы пойдем другим путем. Коль уж от меча толку нынче мало…

Бросив бесполезный клинок в траву, сотник мгновенно выхватил из-за пояса нож и тут ж метнул, словно бы и не целясь… Что-что, а метать ножи Миша научился еще в «здешнем» своем детстве так, что позавидовал бы любой циркач!

Вот и сейчас не сплоховал – выронив секиру, враг пошатнулся, захрипел… Схватился за горло, пытаясь унять хлынувшую потоком кровь, да повалился навзничь… забился…

Михайла не стал его добивать… пусть помучается! Это тебе за погибших страшной смертью дев, гадина! За то самое капище…

А хорошо, в общем-то! Семерых отморозков уже нет. Осталось трое… Ага, вот один погнался за Добровоей. Та – молодец – побежала к берегу, подводя увлекшегося погоней здоровяка под прицельный огонь арбалетов. Недолго пробегал сей черт!

Еще минус один. Осталось двое… И, кстати, где они? Спрятались в шалаше?

– Там у них целое лежбище, – подойдя, промолвила Войша.

Мокрая, раскрасневшаяся… а как глаза горели!

– Ну, пойдем, глянем…

Нет, не шалаш это был, а целый блиндаж, как в фильмах про партизан. Не бревна, скорей – просто жерди, но в три наката, еще и обложены дерном. А навес – он вот тут, рядом. Истинное же убежище – наполовину в земле, и дверь, обитая железными полосами. Закрыта.

– Да и пусть они тут сидят, эко дело! А, господин сотник?

– Нет, Войша. Тут они могут долго просидеть. Хоть до зимы, если припасов хватит. А вот у нас столько времени нет. Давай, покличь наших…

– Ага… Ой… Слушаюсь, господин сотник!

«Блиндаж» обложили хворостом и сухой травой. Принесли и осоки, и камыша, и коры с осинок нарвали, не поленились.

– Эх, бензинчику бы еще, – ухмыльнулся Миша.

Впрочем, бандитское убежище вскоре заполыхало и так – дни-то в последнее время стояли вёдряные, жаркие.

– Не выходят… – зло пробормотала Воя. – Запеклись уже, что ли? А может, у них потайной ход есть?

– Это навряд ли, – покачал головою осанистый десятник Архип. – Землица здесь уж больно худая – болотная, мокрая… Хотя на всякий случай проверить надо. А, господин сотник?

– Давай, проверь. Ермила с собой возьми и Вельку.

– Слыхали? Давай за мной, парни.

Добровоя, не отрываясь, смотрела на огонь, в светло-серых широко распахнутых глазах ее плясали оранжевые отблески.

– Весь остров сожжем, господин сотник?

– Да был б что тут и жечь. Однако часа через три и выгорит все, погаснет…

– А мы ждать будем?

– Да нет, думаю…

Не очень-то хотелось Михайле штурмовать этот чертов «блиндаж», пусть даже и обгорелый. Вышибать дверь, подставляться самому или подставлять своих под удар затаившихся отморозков… Может, враги и выживут, не спекутся… Что-то нужно было придумать… что? Была бы граната – установил бы растяжку…

«Растяжку… А ведь это мысль, сэр Майкл! Это мысль».

– Вячеслав, ты ж у нас охотник…

– Так точно, господин сотник!

– Запасные тетивы у нас ведь в котомочке?

– В котомочке…

– Ну так давай, ставь настороженный самострел! На крупного зверя. Прямо напротив двери и ставь… вон в тех осинках.

Самострелов соорудили два. Один – где показал Миша, и второй – уже в лесочке. Прямо напротив мыска – у выхода с гати…

– Все ж я бы остался, – переживал на обратном пути Архип. – Ежели выживут – обязательно мстить станут.

Сотник весело расхохотался:

– Кому мстить-то – Торопу? Или ты им имя свое сказал? Я – нет. А ты, Войша?

– Ну, ясен-пень, не говорила…

Так вот и возвращались на базу: весело, с радостью и легким сердцем, как всегда и бывает после хорошо выполненного дела. Ну, хорошо ведь! Никто из своих сейчас не погиб, никого не потеряли. А ведь могли б – запросто. Расслабились отморозки-то, затупили. Кстати, тупых людей куда больше, нежели умных, и средь разбойников – примерно в той же пропорции. Да и умные люди иногда тупят, случается. Компьютеры, вон, тоже от многозадачности виснут.

И все же, все же было, чему радоваться! Вроде как начал потихоньку распутываться тот поганый клубок, что сложился в Погорынье: и в землях сгинувшего боярина Журавля, и на границе с Ратным. Черторыйцы, пинские бояре – на этих бы и не подумал даже! А вот поди ж ты… И староста Тороп – и вашим, и нашим… Самое главное – нашли и наказали отморозков, зверски убивших девушек на старом капище, и… и вышли на след убийц Юрия и дядьки Медведя! Эх, Юрий, Юрий… Что же касается убийц… Выйти-то на след вышли, да только след-то этот сразу же и оборвался. Организатор убийств, Странник, оказался слишком умен. К слову сказать, он же приставил к Мише соглядатая, Ляксея Короту, – значит, был прямо причастен к травле самого сотника. Уж конечно, Странник действовал не сам по себе – кто-то им руководил… Кто? Найти да спросить? Ага, поди поищи ветра в поле. Тем более уже буквально на днях следует покинуть здешние места и выйти к Припяти, на место встречи с Рогволдом Ладожанином. Пришла пора подумать об Изяславле. Добраться, отыскать лжесвидетелей… Имена, слава богу, имеются…

Сборы были недолгими. Да и что собираться-то – только подпоясаться, хоть и путь предстоял неблизкий: Припять, затем Изяславль. Да, и по пути Михайла планировал тайно заглянуть в Ратное. Переговорить с дедом, с Кузнечиком… Интересно, знают ли уже там о гибели боярича Юрия? Вряд ли. Могут узнать лишь случайно – от тех же охотников, рыбаков… Если встретятся. А могут и не узнать. Узнают наверняка лишь осенью – на ярмарке в Турове. Там уж будут все.

Одинокий мужчина, закутанный в длинный плащ, появился у ручья в лунную полночь, когда ратнинцы уже покинули свое временное пристанище. В черном бархатном небе таинственно мигали звезды. Стрекотали сверчки. Призрачный свет полной луны заливал уставшую за день землю.

Заглянув под старую иву, мужчина сунул руку под плоский камень… и вытащил оттуда кусочек березовой коры. Выйдя на свет, развернул, прочел нацарапанное послание. Только одно слово там и было – «Изяславль». Что ж, умному – достаточно.

Глава 8

Погорынье – Изяславль, сентябрь–октябрь 1128 г.

Рогволда Ладожанина ратнинцам ждать не пришлось – купец сам уже дожидался их в условленном месте, невдалеке от того самого мыска, где не так давно и произошли некие важные события, предварившие «исчезновение» сотника.

Корабль Рогволда первым заметил Велька – признал сразу;

– А вон и ладейка варяжская – «Огненный конь»! Вон, вон, на носу голова конская…

Да и все увидели уже изящный корпус ладьи, с обшивкой внакрой, такой же, как и на любом варяжском драккаре. Такая обшивка «ходила» на волнах, делая корабль подвижным и словно бы живым, вертким. На носу виднелась резная конская голова, украшенная потускневшей от времени позолотой.

На ладье путников тоже заметили, видно было, как корабельщики сноровисто натягивают кольчуги. Да, ждали своих, но кто его знает, кого вот именно сейчас принесло издалече, – не видно. Любой незнакомец мог оказаться врагом, такие уж времена были, неласковые, откровенно мрачные. Потому и готовились… Сверкнули на солнце шлемы и наконечники копий, лучники пригнулись за бортами ладьи…

Сотник оглянулся на свою поредевшую ватажку. Многих уж нет… Зато остались, пожалуй, самые верные. Смуглоликий, похожий на греческого монаха Ермил, дружок его, рыжий балабол Велька, Вячко-стрелок, Златомир, до девок охочий, но верный, упертый… Ну и прямой заместитель Михайлы – десятник Архип, коего уже вполне можно было представить к должности полусотника. Да, говоря о ватаге, не следовало забывать и Добровою, проявившую себя ничуть не хуже парней. Ну и – «приблуды», Ляксей Корота и Горынко Коваль. Куда ж их девать было? Короту сотник предпочитал держать на виду и как-то избавиться от него пока не планировал – а вдруг да через него еще к кому ниточка потянется? Ковалю же было обещано помочь с обустройством в Турове, и Миша вовсе не собирался отказываться от своего обещания. Не только по моральным причинам, еще и свой человечек в Турове явно б не помешал.

Пригнувшись – еще стрелы слать начнут! – Михайла приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца.

– А им-то нас видать… Неужто не узнают? А ну-ка, кто у нас тут самый приметный? Урядник Велимудр! Шлем снимай.

– Что, господин сотник?

– Кудри свои покажи, говорю! Чтоб с ладьи было видно… И Гориславе, сестрице своей, покричи.

– Ох уж и сестрица, – стягивая подшлемник, усмехнулся рыжий. – Седьмая вода на киселе. С такой сестрицей никаких врагов не надобно! Хорошо, замуж ее… А что кричать-то, господин сотник?

– Ну-у… что-нибудь такое… чтоб она тебя сразу признала. Вон, тут и пенек подходящий есть…

– Вижу, ага.

– Да в любой момент будь готов нырнуть в травищу. Мало ли…

– Да знаю.

Взобравшись на пень, отрок замахал руками, заорал на всю реку:

– Горька! Э-ге-гей! Помнишь, как ты мне зуб выбила? Горька-а-а!

Никаких действий со стороны корабельщиков не последовало. В ответ никто рукою не помахал… однако и не стреляли, что обнадеживало.

– Горька-а-а!

– Эй, родич! Чего орешь? – из густых зарослей бузины послышался спокойный знакомый голос.

– Рогволд?! – повернувшись, Миша махнул рукой ратникам. – Не стрелять. Убрать оружие.

Парни еще не успели опустить арбалеты, как сотник уже обнимался с варягом.

– Ну, как? Как вы? Как Горислава?

– Да мы-то неплохо, – пригладив холеную, заплетенную в косицы бородку, улыбнулся купец. – А вот вы-то как?

– Кого-то и потеряли…

– А кого-то и приобрели, – Рогволд подозрительно глянул на Коваля.

– То – наш человек, – поспешно успокоил Михайла. – Не смотри, что молод. Кузнец отменный!

– Кузне-ец?

– Кузницу поставим в Турове – обращайся.

– Кузницу? В Турове? Ишь ты! – хмыкнув, варяг тут же улыбнулся. – Однако что ж мы тут стоим? Добро пожаловать на мой корабль, друже!

Э-эх, видел бы ты корабли! Танкеры, балкеры и разные прочие сухогрузы. Впрочем, «Огненный конь» тоже в своем роде хорош, грех жаловаться.

Спрятав усмешку, сотник жестом позвал своих и зашагал вслед за варягом.

Как обрадовалась Горислава-Горька! Даже рыжего Вельку облобызала. Понятно, все ж земляки, не чужие. Да и не все…

– Ну, располагайтесь, – гостеприимно пригласил торговец. – Места свои знаете. С Царьграда еще!

– Да уж…

Команда «драккара» тоже знала всю ватажку «с Царьграда», так что встретили как родных, разве что изредка косились на некоторых незнакомцев.

– Сейчас водицы ключевой наберем да отчалим, – пояснил Рогволд, отдав распоряжения кормщику. – Чего тут высиживать-то? Пока вёдро-то… По солнышку поплывем, чем по дождю – лучше. Ну, прошу на корму, друже…

Там и уселись на плетеных царьградских циновках. Слуги принесли яства и кувшин с вином…

– Угощайся, друже Михайла… Да обскажи, что можешь – что да как?

Сотник шмыгнул носом:

– Обскажу, обскажу, путь-то не близкий. Ты вот мне только скажи – что здесь-то? Как?

– Был кто-то, осматривал… – погладил бородку варяг. – Рыбаки сказали – важные люди! Осмотрели все внимательно… да, видать, доложили князю. Тому с месяц уже почти. Так что, может, и ищут тебя, Михайла. А может – и нет. Как Всеволод-князь решит – что для него лучше.

– Приготовились… Давай назад помалу! – зычно распорядился кормщик. – Левый борт… Правый! Табань! Вперед… С Богом!

Задавая темп гребле, ударил на корме барабан. Мерно опустились весла…

Сотник рассказал не то чтобы так уж и все, но многое и, пожалуй, главное. О убийствах, о пинских и черторыйских князьях да боярах, о Страннике… И об Изяславле – пора бы уже и туда.

– Да, с Изяславлем тянуть не следует, – одобрил купец. – От Пинска до Менска – ден десять пути, а там уж от Менска и недалече. Рек там хороших нет – быстрее по шляху. Шлях добрый, однако ежели дожди зарядят – размокнет и он.

– Ну, до дождей далече еще!

– Однако ж хмурень-месяц начался! Осень. Покато тепло, да ведь и до грязника недолго. А там, к концу ближе, и дожди. Кто его знает, сколько вы в Изяславле провозитесь?

– Ты прав, друже, – согласно кивнув, сотник потянулся к кружке. – Мм… и вино у тебя хорошее.

– Царьградское! – не преминул похвастать варяг. – В Киеве на ромейском подворье брал. Там и письмо твое с оказией отправил. Не переживай, человек надежный… Да!

Вспомнив что-то важное, Рогволд так взмахнул рукою, что едва не опрокинул кувшин:

– Я в Киеве гостей из Изяславля встречал, разговаривал. Некий Сухарь Малота, друг и ближний боярин младого князя Брячислава, невесту себе ищет! Смотрины, вишь, объявил, будто князь! А Брячислав, а пуще того, батюшка его – Давыд Всеславич, тому потворствуют! Киевскому Мстиславу показывают – вот, мол, какие у нас бояре. Вот! Так а что ты хочешь? Год назад Давыда из Полоцка прогнали… не просто так. И не простой народ. На вече на Мстиславовы подарки орали. Вот и поставили Рогволда, в крещении Василия. Тот молод, сразу же под Мстислава прогнулся… как ты любишь иногда говорить.

– Невесту… – пропустив про князей, сотник сразу же оценил подвернувшийся вариант проникновения в Изяславль.

«А что? Чем черт не шутит, когда Бог спит? Иначе пришлось бы паломниками сказываться – что таки подозрительно. Куда идете-то? В Новгород разве что? Или в Полоцк? Да и девка в ватаге – не очень-то на паломников похоже… Купцы? Купцам товары нужны, телеги, обозы, а где их взять? Воины – в дружину княжескую наниматься? Так в здравом уме никто таких не возьмет – юны больно, молоко на губах не обсохло. Пусть только с виду, но все ж именно с виду и будут оценивать, ибо – по одежке встречают!

Нет, конечно, прикинулись бы и паломниками, и купцами, и воинами – да хоть скоморохами! – за неимением лучшего. Но раз уж тут так подвернулось… почему б не невеста со свитою? Добровоя, вон, чем не невеста? Ну да, не красавица, зато рода знатного – двоюродно-внучатая племянница воеводы Корнея Агеевича Лисовина! Приоденем – вообще хоть куда, ну, а с лица воду не пить.

Ну ведь замечательно же, а, сэр Майкл? В таком разе в Изяславле все дорожки будут открыты. Знатная невеста со свитою! Тем более таких там, верно, много будет. Охотниц…»

– Добровоя ваша – да, пойдет, – Рогволд согласно кивнул. – Однако ж имя Лисовиных всуе трепать не стоит. Забыл, что Давыд-то, отец Брячислава, у Мстислава, киевского князя, в опале?

– А ведь и забыл! – честно признался Миша. – Да уж, вот неудобно бы вышло… Кабы потом прознал Мстислав… Что ж, надо какой-то иной род придумать… ну, чтоб боярский, или даже из князей… из младшей ветви.

– А что тут думать-то? – дотоле молчавшая Горислава усмехнулась, поправив на голове широкую шелковую повязку, расшитую бисером. Повязочка такая – цены немеряной, явно подарок мужа. – Говорю ж – что гадать? Коли ты ж сам, о супруг мой, тоже не из простых.

– О да! – тут же приосанился Рогволд. – Наш род от Атли Длинноусого происходит, а через него – от самих Инглингов. Куда уж знатнее? Атли Длинноусый был хевдингом у Рагнара Кожаные Штаны! О, как они трепали англичан! Как только не трепали…

– А деву вашу я приодену, – поднявшись на ноги, пообещала Горька. – И вести себя научу… Прямо вот сейчас и начнем…

– Эй, эй, стой! – торговец схватил беременную женушку за руку. – Сколько раз говорить – не стоит лишний раз по идущей ладье бегать.

Пристав ближе к вечеру к берегу, для девушек разбили шатер. Горислава и Войша тут же в нем и скрылись, послышался приглушенный смех, затем – восхищенные возгласы…

– Воды нам нагрейте… – выглянув из шатра, попросила Горька. – И принесите золы.

Кто-то из людей торговца тут же бросился исполнять просьбу. Вернее сказать – приказ. Слово супруги вождя – закон, такие тут были правила. Да, да, именно так: ладожские варяги из ватаги Рогволда считали своего господина не столько удачливым купцом, сколько вождем – хевдингом. Да по сути, так оно и было.

– Эта одежда – подарок, – сидя у разгорающегося костра, негромко пояснил Рогволд. – Наш подарок не только этой девочке, Добровое. Но и тебе, сотник! Для твоего дела.

– Это дорого, – Миша покачал головой. – Не то чтобы я не могу принять… Но все же – сочтемся. А что за одежда-то?

– Да сейчас и увидишь, – приосанился варяг. – Все увидят. Это одежда моей бывшей жены, Альстейны, увы, уже три года, как покинувшей этот мир.

Торговец вздохнул с непритворной грустью, вспоминая свою прежнюю любовь. Глаза его затуманились, взор устремился куда-то вдаль… Так вот ладожанин и сидел пару минут, а потом…

Потом вдруг улыбнулся:

– Слышишь? Пеночка поет… А вот – малиновка… Девы, вы там скоро?

– Сейчас… волосы высохнут…

– Просто стемнеет скоро, – напомнил варяг. – А хотелось бы посмотреть. Знаешь, Миша, я думал, эта одежда подойдет Гориславе, однако же – увы. Тесновато в груди, да и подол длинноват. Хотели перелицевать в Киеве, да времени уже не осталось… Ну и хорошо, что не успели. Твоей деве, думаю, будет в самый раз… А! Вот и они, ага!

Взоры всех присутствующих немедленно устремились на девушек… Точнее сказать – на приодевшуюся Добровою, про Гориславу-то и так все знали, что красавица. Тем более – жена хевдинга. Хозяйка.

А тут же…

Охочий до дев Златомир затряс головой, словно отгоняя видение. Стрелок Вячко, а за ним и десятник Архип дружно открыли рты. Ермил округлил глаза, а рыжий Велька восхищенно свистнул:

– Вот это да-а! Вот это я понимаю!

Миша тоже вздрогнул… Это не Добровая сейчас шла к костру. Это с миланского подиума супермодель спустилась! Высокая, стройная, с тонкой талией и пышными волосами, забранными серебряным обручем, сиявшим оранжево-золотистыми отблесками клонившегося к закату солнца.

Да-да – блондинка! Правда, не такая, как златовласая Горислава, о нет, истинная красота девушки раскрылась по-своему. Белокурые волосы мягко спускались на плечи, чуть вытянутое лицо уже не казалось плоским, не выступали скулы… а как сияли глаза! Светло-серые, чуть вытянутые к вискам – и вовсе не узкие…

Немного косметики – чуть подсурьмить ресницы и брови – и вот он, результат! И куда девалась та дылда, тот нескладный подросток, вешалка? Гадкий утенок на глазах превратился в прекрасного лебедя!

Ах, до чего ж красива! Чего ж раньше-то красоты этой не замечали? Где были глаза? Так ведь потому и не замечали, что «все знали»: Добровоя – дурнушка. Так часто бывает, в одной школе считают с детства уродкой, а стоит в другую перейти – там красотка уже! Ну, за собой, конечно, ухаживать нужно – волосы расчесывать, мыть, за одеждой следить – чтоб всегда, если и не богато, то красиво и чисто.

Да, одежда… Длинное – до щиколоток – приталенное темно-голубое платье (туника) из тонкой шерсти пришлось Доборовое как раз впору, словно бы по ней было и сшито. По рукавам и подолу, по краям небольшого выреза на груди платье было украшено затейливым рисунком из тесьмы, поверх же было надето что-то среднее между сарафаном и двойным передником на бретельках, застегнутых овальными серебряными фибулами, к коим крепились тройные нити бус из какого-то зеленоватого и очень красивого камня. Этот вот «сарафан» насыщенного красно-коричневатого цвета был подпоясан тонким кожаным пояском с серебряной пряжкой. К поясу были привешены небольшая сумка и… гребень из рыбьего зуба, с затейливой резьбою в виде дивного, с бивнями, зверя. Подарок Ермила! На левой же руке, на запястье – серебряный браслетик в виде змейки с синими сапфирами-глазками. Браслетик тоже, между прочим. Ермил подарил.

– Это – хангерок, – тихо пояснил Рогволд. – Одежда господ! В старые времена его и не подпоясывали никогда. Благородной госпоже работать не надо, ее дело – приказывать.

От всеобщего восхищенного внимания Добровоя сконфузилась и покраснела – непривычно же! Ну да, ну да… куда привычнее с парнями на равных в одной ватаге бегать да ногами махать…

– Ничего, Войша, не тушуйся! – вступилась за новую подружку Горька. – Пока вместе плывем, я тебя всему научу.

Сказала, и слово свое сдержала, как и положено женщине знатной, себя уважающей. Как только отчалили, дамы тотчас же уединились на корме в небольшой палатке… А уж там, кто сидел поближе, так едва смех сдерживали.

Миша как-то бывал в палаточных походах да на пикниках еще в прежней, той своей жизни. Закрытое от посторонних взглядов помещение – палатка – создает ощущение некоего интима. Ощущение – кажущееся. Что делается в палатке и впрямь не видно… Зато хорошо слышно! Просто отлично, если учесть, что вся компания расположилась у костерка буквально в десятке шагов. Вот – и невольно даже – слушают…

– Ну, давай… это… поцелуемся…

– Отстань!

– Ну… хотя бы разочек… в губки…

– Сказала – отстань уже!

– Ну…

– Счас как двину!.. Да подожди ты… Да застежку-то не порви… Осторожнее…

Они-то думают – вдвоем. Ага, как же! Про компашку-то у костра забыли. А там уже со смеху покатываются, особо наглые еще и комментировать начнут:

– Эй, молодежь, что там делаете-то, а? У-у-х! Вы же комсомольцы!

Так и здесь, на корме, вышло.

– Ступай всегда от бедра, ноги ставь прямо, – учила Горислава. – Голову постоянно с золою мой. Ну, и все места – тоже. Мед по утрам пей, молоко топленое, сырые яйца – от того голос нежнее станет. Румяна, белила, сурьма – этому я тебе научу. Вот здесь, видишь, понюхай… духи аравийские, благовония. От таких благовоний ни один мужчина не устоит!

– Ясен пень!

– Вот! Ты старайся так не говорить больше… Не ясен пень, а скажем – ах, все совершенно с вами понятно! Вроде бы то же самое, но все же как-то получше, изящнее.

– Да, так лучше будет… Мм… Все совершенно с вами понятно!

– Тэ-экс… Ты какие-нибудь латынские или греческие слова знаешь? Ну, ромейские…

– Эго легере латине… кай эпионик ота эллиника…

– Ничего себе! Ты можешь читать по латыни! А также по-гречески… Да прирожденная знатная дама! Главное про ясен-пень не вспоминай, ладно? И чаще вставляй в речь разные чужестранные словечки. Особенно в гостях. Тэ-экс… Теперь – о перемигиваниях и предварительной любовной игре…

Тут ход судна немножко застопорился. Сидевшие у корму гребцы забыли про весла… Дыхание затаили – слушали. Кому ж не интересно про любовную-то игру послушать?

– Эй, вы там! – прикрикнул Олаф-варяг, кормщик. Мигнул барабанщику: – А ну-ка – подбавь!

Загромыхал барабан, все чаще и чаще… Стремительно птицей полетела по волнам ладья – словно встал на дыбы «Огненный конь», пожиратель волн, повелитель ветра…

Сотник, слушая Гориславу, лишь ухмылялся. Вот ведь, откуда и знает-то все это дева? Хм… откуда – вестимо, из Царьграда! Зря, что ли, там больше полугода провела… провели… в прошлом году, да… Эх, Варвара, Варвара…

Призрак девушки, погибшей страшной смертью, вновь встал перед глазами Михайлы. Встал и не уходил, будто бы предупреждал о чем-то… О чем?

В Ратном встали у самых дальних мостков, вдалеке от корчмы, от самого людного места. Ратницам было приказано на берег не сходить и вообще от чужих глаз таиться. Рано еще было показываться, рано.

Сам же сотник общался лишь с Тимофеем Кузнечиком, да и то – вызвал парня запискою. Сам Рогволд в мастерские отправился – мол, надо бы цепь починить да пару уключин.

Тимка поначалу не понял. Почесав затылок, наморщил смешно нос:

– Ну, я сейчас пошлю кого-нибудь. Там и делов-то…

– Тут записка тебе, вьюнош! Глянь.

Так вот и встретились. Вечером. Тайно. На ладье. Обнялись, о многом поговорили. Да обо всем! Очень огорчила Кузнечика смерть боярича Юрия.

– Эх, Юрик, Юрик… брат… Так и не свиделись… Так ты говоришь, его…

– Исполнителей я наказал. Почти всех, – глухо отозвался Михайла. – Возьмем Странника – и на заказчика выйдем.

– Ну-у… нам его еще ловить и ловить… поди-ка еще поищи…

– Искать его, Тима, незачем. Он около меня тереться будет. И рано или поздно проявится. С пакостью какой-нибудь выскочит… Вот тут мы его и возьмем! Да поговорим вдумчиво, порасспросим… Ты же здесь пока за пнем понаблюдай, за людьми, да обо всем расскажи, кому надо. Ну…

– Я понял, – парнишка кротко кивнул и снова вздохнул. – Ах, Юра…

– Мне тоже невесело, Тима… Но что делать? Мстить! Иначе сочтут слабыми. Нападут. Сделают все, чтоб убить. Такие уж тут времена… мрачные, лихие… Да, есть закон – «Русская правда», но, по сути, кто сильнее, тот и прав. Власть и есть закон. Закон сильного да подлого… волчий.

– Ну… думаю, во все времена так. И в наше с тобой – тоже…

* * *

Изяславль оказался большим – тысяч пять, а то и больше, жителей – городом, с белокаменным кремлем-детинцем и мощными стенами, сложенными из толстых бревен. Большой каменный собор о трех златых куполах – Спасский, да с десяток деревянных церквей, из которых самыми важными считались три – Федора Стратилата на Чернице-реке, Петра и Павла у южных ворот и Николая Чудотворца Мир-Ликийского у реки Княгиньки. Как рассказали попутчики купцы, все эти речки были так названы в честь княгини Рогнеды, как и озеро невдалеке от города – Рогнедино. Именно для Рогнеды и ее сына Изяслава и был заложен сей город еще святым князем Владимиром Красное Солнышко во стародавние былинные времена.

С тех пор Изяславль похорошел, став центром удельного княжения, даже забогател было, да вот год назад был разграблен объединенной ратью Мстислава Владимировича. Наказан за вольности да интриги!

До сих пор город еще не совсем оправился от разорения, но постепенно отстраивался – всюду стучали топоры, возводили срубы…

Туровские, волынский, городенские и клецкие рати осадили и разграбили город, с тех пор туровских тут, мягко говоря, не любили, а вот к пинским относились вполне даже радушно. Официальным князем нынче считался молодой Брячислав Давыдович, фактически же городом правил его отец, Давыд Всеславич, изгнанный из Полоцка и ныне жаждавший «восстановления справедливости» в том ее виде, как он это понимал. Все эти хотелки, конечно же, не могли не привести к ному конфликту с верховным сюзереном – Мстиславом.

Судя по подметному письму туровскому князю, сотник Михайла Лисовин как раз здесь вот активно интриговал, естественно – в пользу Давыда, с коим и сговаривался против Мстислава.

Список местных так называемых видоков-свидетелей Михайла помнил наизусть: Вторак Глотов, староста кузнецов (помощник), Здебор Корята – дьякон церкви Петра и Павла у Южных ворот, Колос Иванов – хозяин гостевого дома, и некая вдовица Преслава, боярыня.

В гостевом доме и остановились, едва отыскав место: в связи со смотринами невест для Авдея Нифонтова, ближнего боярина и друга молодого князя Брячислава, народу в город нахлынуло довольно много. Кто-то – как и господин сотник – привез невест, большинство же приехали поглазеть да и просто хотели праздника – ждали выставленных на улицу столов с угощением да бочек с брагой. Стояла середина сентября – самое лучшее для крестьянина время, сытное! Хлеба уже убрали, обмолотили, собрали урожай яблок и груш, запасли на зиму овса да сена… Теперь можно и свадьбы праздновать, гулять!

Правда, нынче гулевание омрачилось трагедией – третьего дня еще трагически погиб Колос Иванов сын, хозяин вот этого заезжего дома. То самый – из фальшивых «видоков».

Ну погиб себе и погиб – дело житейское, никто не застрахован и запасных жизней ни у кого нет. Тем более говорят – пьяный. Тяпнул лишнего, полез по лестнице крышу глянуть – хорошо ли покрыта аль нет… Вот со всей дури с лестницы и навернулся. Насмерть! А незачем было так пить.

Похоронили уже, заезжий дом сыновья поделили. Трое сыновей было у Колоса, вот по-братски и поделили: старшему, Сому, дом с подворьем; среднему, Лещу, пегого мерина с телегой; ну, а младшему, Карасю, кучу навоза да оставшийся хворост – печку топить. Хорошо поделили, по справедливости… по закону-то младшим вообще могли ничего не давать.

Сом, Лещ, Карась… еще дочка была замужем – Уклейка. Любил покойный Колос рыбку половить, так вот детей и назвал. Само собой, у детей-то еще и крестильные имена были – христианские, но их только по большим праздникам вспоминали, в церкви.

С младшим, Колосовым Карасем, сотник и сошелся вполне по-дружески. Тем более искать-то Карася долго не надо было – парень молодой, неженатый, своего хозяйства нет – вот тут, в корчме, и шустрит, за слугами присматривает. Вроде бы и хозяин, а на поверку сам у старшего братца слуга. Обидно! Особенно такому видному парню – кровь с молоком, косая сажень в плечах, кудри златые вьются… Жениться бы, да… Только вот на что потом жить-то?

Слушай внимательно, не перебивай, говори с людьми о том, о чем они сами хотят, чтобы с ними говорили, – золотое правило управления Миша запомнил накрепко. Вот сейчас и применял…

– А вот ежели буквицу киноварью сверху – дивно выйдет, дивно! А еще зеленью… золотым… Так ведь глаз не оторвешь от книжицы!

– Согласен, красиво! Но все же, думаю, главное – это хороший текст.

Книжником Карась оказался – кто бы подумать мог? На этом с Мишей и сошлись. Сотник за парнем наблюдал долго, видел, как тот нет-нет да и присядет в дальнем углу у оконца с большим пергаментным листком… А на листе том – буквицы… Красивые, полным уставом выписанные… Откуда такое здесь?

– Аз-буки-веди… – Миша ближе подошел, похвалил. – Ижица – чудо как хороша!

Не лукавил господин сотник, хорошую работу и хвалить приятно. Так и здесь… Слов за слово – уже и друзья. Вечерком и за стол сели… Тянули пиво-квас, за жизнь разговаривали… О книжицах больше.

– Я, как первый раз писание святое увидел… Думал, сам Господь на меня, убогого, снизошел! Это ж надо, до чего ум людской дошел… Красота-то какая! Потом с дьячком познакомился, он меня буквицам и научил… Вот, пишу, бывало. Сам батюшка Ферапонт, игумен, мне доверяет заставицы писать.

– Игумен Ферапонт, говоришь… А где у вас обитель-то?

– Да в лесу, за Рогнединым озером. Тут недалече… Так вы невесту привезли? Видал, видал краем глаза. Дивно как хороша! Поди, с боярином нашим породнитесь… а считайте – и с молодым князем. Друзья ведь они до гробовой доски.

Поговорив о книгах да буквицах, Михайла перевел разговор на погибшего Колоса. Посочувствовал:

– Да уж, с батюшкой-то твоим эка неладень.

– Да что там неладень! – Карась махнул рукой. – И погиб-то не ладно, так еще и слухи идут – будто пьяный был. Батюшка выпивал иногда, оно конечно… Но не так, чтоб вдруг с лестницы…

– Может, с лестницей что не так? Прохудилась да подгнила…

Не прохудилась и не подгнила. Две верхние ступеньки – подпилены!

– Это как же так? – удивленно моргнул парень. – Как так-то?

– А с чего отца-то на крышу смотреть понесло?

– Так артельщиков нанял перекрыть… А кто-то ему возьми да скажи – мол, дранка-то гнилая.

– А кто сказал-то?

– Да кто-то в корчме, поди сейчас вспомни…

– Надо вспомнить, друже. Ради батюшки твоего, ради… Давай-ка вот вместе вспоминать… С кем он за стол присаживался… или вдруг во дворе говорил? Вдруг да нездешний кто?

– Да тут почти все нездешние. У нас же гостевой дом!

– И все ж таки…

Опросили всех слуг, даже отроков малых, что во дворе подвизались – принеси-подай – и тех. Вот кто-то из них и вспомнил…

– Так да – дядько Колос покойный с кем-то про крышу говорил. Пальцем на нее показывал…

– А с кем, с кем говорил-то?

– Да не упомню… тут много народу ошивалось…

– Может, это лях был?

– Не-а, не лях. И не варяг – из наших, правда – чужой. Верно, гость торговый.

– С чего ты взял – одет богато?

– Да не богато… но и не бедно.

– А! Толстенный такой, высоченный бугаюшко!

– Вовсе нет! Обычный…

– Бородища черная до пупа? Шрам во всю щеку?

Парнишка задумался:

– Не, ничего такого не было… Ой…

– Ну-ка, ну-ка!

– Не то чтобы шрам, но… вот здесь, на щеке, – отрок показал пальцем, – вроде бы как замазано. Ну, румяна с белилами, так, чуть-чуть… Ликом смугл – видно.

– Та-ак… – Миша тут же насторожился и продолжил опрос – «от противного». – Молодой такой парень…

– Не-е! Старый. Лет сорок уже…

«Он или не он?

А? Что скажете, сэр Майкл? По приметам, вроде бы – Странник. Но шрамик-то у него совсем небольшой, почти незаметный… Зачем замазал – только внимание привлек. Перестраховался? Именно так… Глупость сделал – бывает, это и с умными людьми иногда случается, тупят. И чаще, чем многим кажется. Можно все предусмотреть и попасться на какой-нибудь обидной мелочи…

Впрочем, что пока гадать? Бедолагу Колоса и старший сын бы мог… а что? Лицо заинтересованное. Ну, или конкуренты-завистники.

Так что Странник ли это – бабушка надвое сказала. Да, по приметам все сходится, но… Вот если еще кого-то из списка найдут мертвым… Вот тогда – да. Вот тогда другое дело. Надо проверять, и чем скорее, тем лучше».

Уже на следующий день, с утра пораньше, Михайла, прихватив с собой Ермила и Вельку, отправился в церковь Петра и Павла, что располагалась у южных ворот, выходивших на главный – Пинский – шлях. То, что, несмотря на ранний час, у церкви оказалось весьма многолюдно, сотника ничуть не смутило – в ту эпоху почти все поднимались рано, ложились же на закате. Тем более в годе нынче было много приезжих – окрестные крестьяне, купцы, артельщики. Осень – шумела ярмарка! Да и с заутрени народ шел…

Другое насторожило – толпа-то на паперти собралась какая-то не благостная, как должно бы быть после молитвы. Отнюдь! Все кругом казались какими-то нервными, что-то выкрикивали, шумели, а пара черниц тихонько запричитали:

– Ох, Здеборушка… Иоане, брате… На кого ж ты нас поки-инул…

– А ну-ка, парни, посмотрим… – от нехорошего предчувствия у Миши сжалось сердце. Неужто опоздали? Неужели ж…

– Что там? Что там такое-то?

– Дьякон с колокольни упал. Насмерть!

– Свят, свят, свят! Экое худое дело… А почто дьякон на колокольню полез? Он что – звонарь, что ли?

– Так то-то и оно, – мужичок лет сорока, с реденькой бороденкой, одет был нехудо, хоть и не особо богато. Верно – мелкий торговец или артельный староста.

– Звонарь-то наш, Онфиме, прости Господи, напился вчерась пьяным-пьяно… – поправив на голове круглую суконную шапку, мужичок с осуждением покачал головой. – Редко, да с ним такое бывает. Вот и на этот раз… Пришлось брату Иоанну, дьякону, на колокольню лезть. Он вообще-то звонить любит, не хуже Онфима. Как заведет благовест, любо-дорого послушать – душа радуется. Ну, да теперь не послушаем ужо… Ох, Господи-и Иисусе, прими душу безгрешную…

Собеседник повернулся и перекрестился на церковную маковку… То же самое поспешно проделал и Михаил, а вслед за ним – и ребята.

– Ой, горе-то какое, Карп Ефимыч, горюшко! – к мужичку подошли две средних лет женщины в глухих платках и телогреях. – Надо миром собраться да про похороны поговорить… Похороны-то когда?

– Об том скажу, как узнаю, – пригладив бороденку, важно заявил Карп. – Пока же ступайте себе. Антонина, вечерком собери причт. Ну, не всех, конечно…

– Соберу, Карп Ефимыч, ага.

Судя по почтительному отношению, Карп Ефимыч был тут человек не последний… Так и вышло – старостой прихода оказался! Что и говорить – уважаемый человек.

Уважаемый-то уважаемый, однако ж выпить за упокой души новопреставленного раба Божия Иоанна не отказался.

– Хоть и в лавку пора, да уж нынче дело такое… Идем, мил человек.

Так вот, вдвоем, в ближайшую корчму и пошли. Парням же сотник велел остаться. Постоять, побродить, пособирать слухи. Может, кто чего и видел?

Как понял, сам труп тотчас же и унесли – поэтому смотреть тут было не на что. Куда интересней подняться на колокольню… но это не сейчас – позже… Слишком уж людно нынче.

Сказать по правде, в данный момент Мишу сильно интересовал звонарь. С чего бы это он вчера нахрюкался и – самое главное – кто об этом знал? Или – мог узнать.

С парнями сотник встретился в гостевом доме, там, во дворе, под старым вязом и сели, в теньке. Сентябрь сентябрем, а солнце-то пока светило по-летнему, припекало. Да все по-летнему выглядело – и буйная густая трава, и кусты, и деревья… Разве что березки уже были тронуты первыми золотыми прядями. Ну, еще неделя, две – и потянутся на юг птичьи стаи, понесет ветер золотистый лист, и багряные клены зашепчут что-то тайное случайным прохожим…

– А мы на колокольню слазили! – первым делом похвастал Велька. – Я лазил, а Ермиле настороже был. Потом и он…

– Никто не заметил?

Парнишка тряхнул рыжими вихрами:

– Да, может, и видели. Но не прогнали… Не до нас.

А это вот отрок верно подметил! Не до них. Да и вообще: ну, забрались любопытные мальчишки на колокольню – что в этом подозрительного?

– Ладно, докладывайте уже, – оглядевшись, махнул рукой Миша.

Ограждение – перила – на колокольной площадке было довольно высоким, по словам отроков – выше пояса. Упасть случайно… ну, это вряд ли. Никаких повреждений ребята тоже не заметили, хотя все осмотрели тщательно – да в этом сотник и не сомневался.

Видели ли у колокольни чужих, незнакомцев? Да полным-полно – ярмарка же. Кто-то вполне мог прошмыгнуть наверх, затаиться, а потом скинуть звонаря вниз. Тем более дьякон Здебор Корята (в крещении – Иоанн) богатырем не был.

Скинуть-то скинул, да, тут дело нехитрое. А вот как потом сбежать, скрыться?

– Там, под лестницей, ниши есть, – сдув падающую на глаза челку, пояснил Ермил. – Вполне можно укрыться. Потом ведь много любопытного народу наверх побежало… Вот злодей и выскочил, примкнул…

Очень может быть, да.

– Так, парни, молодцы! Ступайте обедать.

– А вы, господин сотник?

– А я… Чапай думать будет!

Проводив парней глазами, Михайла вытянул ноги, посмотрел вверх на синее, невероятно прозрачное небо, какое бывает лишь осенью или ранней весной. Все ж хоть и тепло, а уже не лето. Тени кругом – четкие, черные, холодные, меж ветвей узловатого вяза запуталась серебряная паутинка, а к ней прилип сухой осиновый лист, уже пожелтевший…

«Ну, что скажете, сэр Майкл? – как всегда, сотник мысленно разговаривал сам с собою – так ему лучше думалось. – Что мы имеем? А имеем – кое-что. Звонаря напоили специально – какой-то незнакомый мужик, их вместе вчера многие в корчме видели. Что за мужик? Чужой, верно, купец или артельщик – на ярмарку приехал, нынче таких множество. Не молодой, но и не старый, плечи широкие… Был ли шрам? Не, шрам не заметили. Может, и был, да кто ж приглядывался-то? Тем более – в корчме. Там только давай, наливай да пей.

Пусть так, да… Однако выводы уже можно делать. Когда двое важных свидетелей один за другим отправляются на тот свет – вряд ли это можно назвать совпадением! Скорее, закономерность. Значит, что? Правильно! Надо срочно спасать остальных! Да и не только спасать… а и половить рыбку на живца! А что? Не самое напрасное дело.

Кто у нас там остался-то? Кузнецкий староста Вторак Глотов и некая вдовица Преслава, боярыня, если не врут. Вдовых боярынь в городе не так много, отыскать можно быстро… Как и кузнеца. Тем более, и у самих нехудой кузнец имеется… О, сэр Майкл! А что, если… Ведь они коллеги, получается, – вдруг да и разговорится кузнец? Неплохая мысль, да… вдруг да сработает? Попробовать можно».

Войдя в корчму, сотник отыскал взглядом своих, поманил жестом… Всех озадачив, отпустил, с Горынкой же переговорил отдельно:

– Хочу тебя с человечком одним познакомить, господине Коваль. Он, как и ты, кузнец…

Как и думал сотник, отыскать в городке кузнеца и вдовую боярыню оказалось не так уж и сложно. Кузница Вторака сына Глотова располагалась за городской стеной, на посаде, у неширокой речки Черницы. Там много кузниц было, и правильно – от пожаров, от греха, нехудо бы кузнецов из города выпроводить…

Правда, Вторак уже не был старостой – и, как потом пояснил Горынко, отказался вовсе не сам. Помогли, спровадили. Вот ведь дела-то какие, даже и тут – интриги. Мало того что из старост выгнали, так еще и переманили помощника… Так что Горынко тут пришелся вполне к месту. Сговорились на временную работу за харчи и небольшую плату, в зависимости от количества заказов.

– Вторак – мужик неплохой, – рассказывал уже под вязом Горынко. – Только больно уж невезучий. Три лета назад семья почитай вся в лихоманку сгорела, молотобоец ушел, и все дела в расстройство пришли – так, чтобы кузницы не лишиться, пришлось дочку за купу отдать. Потом вроде дела и пошли, заказов много стало, даже старостой выбрали… Так другая напасть – разорение от ратей князя Мстислава! Кузницы все спалили, весь посад. Со старост прогнали, хорошо – успел дочку выкупить… Так сказали потом – неправильный, мол, договор! Уж не знаю как, а неправильный. Там двое послухов должны быть, а был один, вот купец – кому дочку за купу отдавали – и выступил. Вертайте, мол, девку назад, пущай отрабатывает! А дева хороша, в силу девичью вошла – вот у купца-то и потекли слюни… Но как-то так договорились с купцом, еще в начале лета… Теперь не тревожит, заткнулся. Но как Василиску – так кузнецову дочку зовут – на улице встретит, так ухмыляется да глядит недобро. Это мне сама Василиска и рассказала. Девка добрая. А Вторак – вообще молчун, клещами слова не вытянешь.

Сотник усмехнулся:

– Ну, я смотрю, ты с Василисой общий язык нашел…

– Говорю ж – добрая девка…

При этих словах парень покраснел и замялся – видно было, присох к девчонке! Со страшной силой присох. И вряд ли что против лжесвидетеля, кузнеца Вторака Глотова, сделает! Так и не надо против. Надо – за!

– Ты понимаешь, что кузнеца хотят убить? – по здравом размышлении Михайла все же решил приоткрыть Горынке кусочек тайного ватажного дела, в которое Коваль, конечно же, вовсе не был посвящен, хотя вполне мог что-то слышать, о чем-то догадываться…

Теперь нужно был, чтоб знал. И играл отведенную ему роль, в полном согласии с иногда применяемой в системе управления теорией символического интеракционизма. Как писал основатель теории Джордж Герберт Мид, представитель чикагской социологической школы, исполнение социальной роли – это не игра на пустом месте. Роль всегда предполагает зрителей, участвующих в социальном спектакле, именно на их восприятие и рассчитано ролевое поведение, и оно вообще-то должно соответствовать ожиданиям зрителей, хотя на практике выходит по-всякому. Тем не менее такой вот зритель у Горынки, играющего роль обычного помощника кузнеца, теперь имелся. Василиса! Вот ее-то ожиданиям Коваль и должен был соответствовать, в полном согласии с теорией Мида. Это Михаил припомнил, на этом теперь и сыграл:

– Ты должен уберечь кузнеца… и его дочку. Иначе их обоих…

– Я понимаю, – упрямо набычившись, парень сглотнул слюну. – И сделаю все.

– Все, что услышишь, в точности рассказывай мне, – напутствовал Миша. – А уж мы тут вместе подумаем, как поступить лучше. Лучше для нас, для кузнеца… и для его красотки-дочери.

Кроме Горынки, присматривать за кузнецом были приставлены и свои, проверенные люди – десятник Архип и стрелок Вячко. По придуманной на всякий случай легенде оба – плотники, пришли наняться в артель или просто к хорошему человеку. Это никаких подозрений у жителей Изяславля не вызвало бы – после прошлогоднего разорения город сильно нуждался в рабочей силе. Особенно – в плотниках, каменщиках, землекопах…

Расположились парни невдалеке от кузнецкой слободки, чуть выше по Чернице-реке, на пологом холме, средь зарослей краснотала, бузины и ракитника. Рядом рос и орешник – в случае чего всегда можно было сказать, мол, собираем орехи. Орехов набрали в котомки, улеглись в траве, трескали.

С холма хорошо просматривались и подворье Глотовых, и кузница, и ведущая в город дорога. Даже речка хорошо была видна – мало ли, вдруг да злодей на лодке решится!

Исходя из донесений Горынки, сотник сделал вывод, что кузнеца Вторака Глотова поймали на дочке. На неправильно оформленном договоре, «ряде», о выкупе дочери из долгового рабства. Насколько понимал Миша, на этом вполне можно было сыграть, что и сделали… кто? Чьи интересы представлял Странник? Пока было не ясно…

В гостевом доме, при Добровое, оставалась почти целая свита – Златомир, Ермил (ну, как же при Добровое – и без него-то?), ну и с ним – Ляксей Корота. Главной в этой компании была Добровоя, об этом сотник так прямо и сказал: чтоб слушались и повиновались беспрекословно! И правильно, Войша – дева умная, смелая, решительная, вот пусть и привыкает к руководству!

«Невеста» с двумя недавно нанятыми «для блезиру» служанками заняла целую комнату – летнюю неотапливаемую светлицу. Парни же, включая Короту, жили в общей людской, вернее – лишь ночевали.

Еще до того сходили вместе с сотником на усадьбу к молодому боярину – жениху. Представились да узнали, когда смотрины. Два дня еще до них оставалось.

– Может, ну их? – Добровоя все же выразила свое недовольство. – Главное, мы ж здесь, а со мной и дела быстрее сладим. Ну, ясен же пень, господин сотник!

– Вот как раз и не ясен! – живо осадил Михайла. – Быстро – не быстро, это еще бабушка надвое сказала. А легальность нам нужна!

– Э… Что нам нужно?

– Чтоб никто ничего не заподозрил! Поэтому ты, Войша, будешь строго исполнять все правила. И на смотрины сходишь, и на пир… Ну, а там дальше видно будет.

Пока суд да дело, Ермил старался всегда быть при «невесте», Златомир же с Коротою, с разрешения сотника, по-тихому ловили на дальнем вымоле рыбку. Вялили да продавали из-под полы крестьянам. Без княжьего-то соизволения нельзя было рыбку ловить да торговать. Но многие и ловили, и продавали. Администрация князя еще не полностью оправилась от разорения, да и ярмарка – народу полно. Поди проследи-ка за всеми! Так что ловили парни… Заодно и Корота хоть чем-то занят… А то мало ли что там в его голове за мысли? Хотя да – никаких попыток отстать от ратнинцев Ляксей не предпринимал, что и понятно: одиночка, изгой – никому не нужен, одному не выжить, не прожить, обязательно нужна помощь «богатых да сильных», и иначе – никак.

Вдовую боярыню Преславу окучивал лично Михаил и, как говаривали когда-то на лекциях по истории КПСС, «примкнувший к ним Шепилов». В роли Шепилова нынче подвизался рыжий Велимудр, Велька.

Найти усадьбу вдовицы никакого труда не составило, Изяславль – никакой не мегаполис, так себе городок – мелкий… если мерками двадцать первого века мерить. Располагалась усадебка на углу Ириновской и Петропавловской улиц, невдалеке от приснопамятной церкви Петра и Павла. Все как положено: трехметровый тын из толстых заостренных бревен, наглухо запертые дубовые ворота, обитые толстыми железными полосами. В глубине двора, за яблонями и золотистыми липами, виднелись хоромы, точнее сказать – только третий этаж, терем, над оградою и торчал, остальное все от чужих любопытных глаз скрыто. Средневековые люди не любили жить открыто, больно уж времена стояли мрачные. Любой прохожий запросто мог оказаться вором или разбойником – именно так, на полном серьезе, считали обитатели подобных хором. К слову, точно такое же мировоззрение имели и российские нувориши, также понастроившие хоромы в гнусные полусредневековые времена 90-х годов двадцатого века. Ну, что сказать? Какие времена – такое и мировоззрение.

Странно, но хоромы Преславы казались ничуть не тронутыми – а ведь должны были пострадать во время грабежа города туровской ратью… Странно, но всяко случается, вон, прямо напротив ворот – пустырь, бывшее пепелище. Ныне бурно поросшее лопухами, крапивой и чертополохом. Хотя не все так беспросветно – вон и смородина прижилась, а вон – фиолетовые венчики кипрея.

Невдалеке весело стучали топоры – кто-то отстраивался, жизнь продолжалась.

Вдовая боярыня Преслава Никитична Изюмова принадлежала к древнему знатному роду, правда – роду местному, не претендовавшему на былое величие. Кроме городских хором, боярыня владела родовыми землями по Княгиньке-реке и выше, ей также принадлежали часть пущи, заливные луга на речке Чернице и оборудованные для ловли и переработки рыбы места – тони – на Рогнедином озере, из-за которых вдовица уже не один год с переменным успехом судилась с игуменом тамошнего монастыря отцом Ферапонтом.

Почему Преслава пошла на лжесвидетельство, на чем ее взяли? Вот об этом сотник и думал всю дорогу до хором, и даже еще раньше – вечером. Думал…

Да что тут и думать-то? Тут не думать, тут действовать надо – выяснять. Чтоб наверняка узнать! А потом знание сие использовать в свою пользу, ибо правы были коммунисты – «Знание – сила». Так и научно-популярный журнал когда-то назывался, еще в старые советские времена.

Ясно, надавили на вдовицу… Но это какой же силы должен быть компромат, чтобы владеющие им люди не побоялись пойти против уважаемого древнего рода? И какой же силой и властью должен был обладать тот, кто все это организовал, кто зачем-то выступил против Миши… и против наследников погорынского боярина Сан Саныча Журавля… Который, если вспомнить беседы с Кузнечиком, и не боярин вовсе, а наш российский «браток», правда – перековавшийся.

Про древность рода и про тяжбу вдовушки с монастырем сотник узнал, так сказать, из открытых источников – просто завел разговор в корчме да подкинул нужную тему… А вот что касаемо дел тайных, тут нужно было копать самому, и копать как можно быстрее – скоро октябрь, зарядят проливные дожди, вместо шляха такая грязища будет – танк не пройдет, не то что лошадь. Хотя лошади, говорят, проходимее…

Замедлив шаг возле хором, Михайла прислушался. За воротами тут же залаяли, загремели цепями псы! Что и говорить – Средневековье. Народ неприветливый, просто так с улицы не зайдешь.

Ворота – и двор – располагались чуть выше улицы, так чтоб, когда дождь, вся грязь да вода именно на улицу и стекала. С одной стороны, вроде как неплохая задумка, но с другой – по этой же улице тебе ж самой потом и ходить-ездить.

– Чтой тут вынюхиваете? – из распахнувшейся калитки выглянула чернобородая рожа. Судя по виду – слуга.

– Да мы просто ж идем!

– Ну и проходите себе… Не то посейчас псинищ спущу! Ходют тут всякие…

Вдруг оборвав речь на полуслове, чернобородый быстренько повернулся, позабыв про калитку… прикрикнул на собак:

– Цыть, гадины!

…да принялся униженно кланяться:

– Доброго утречка вам, Преслава Никитична!

– Почто псинищ-то распустил, Прохор? – голос у хозяйки оказался пронзительным, гулким, словно иерихонская труба. – Ужо у меня плети отведаешь! А ну, давай, отворяй ворота! Корчемка! Эй, пес… Возок заложил уже?

– Посейчас, посейчас, матушка!

– И тебе плетей! Проворней давай, ирод. На ярманку поедем… прокатимся.

Прислушавшись, Велька покачал головой:

– Ну и привратник! Сущий разбойник… А хозяйку свою боится – страсть.

– Да уж, – прибавляя шаг, согласился сотник. – Этакой-то прокуре палец в рот не клади. Давай-ко, вон, у березки присядем да поглядим…

Ворота между тем распахнулись, и на дорогу выехал нарядный возок – обитая кожей двуколка, запряженная парой гнедых. За кучера сидел здоровенный лоботряс в красной рубахе и круглой мурманской шапке, с кулачищами с Мишину голову. Позади, в полу-креслице, покрытом волчьей шкурой, вольготно расположилась боярыня – расплывшаяся сорокалетняя старуха… нет, пожалуй, все же лучше сказать – дама, со следами былой красоты на красном обрюзгшем лице. Длинное бархатное платье, нарядный пояс, коралловые – царьградские! – бусы, легкий, расшитый жемчугом плащ. На голове – полукруглая суконная шапка с зеленым шелковым покрывалом, полностью закрывающим волосы. Ну и, само собой, браслеты, кольца… Да, и лицо-то не красное – просто румян наложено – дальше некуда! Жертва косметических фирм.

– Н-но, залетныя!

Молодец дернул вожжи… В возок на ходу заскочили две совсем еще юные девы, похоже – служанки. Тощие, бледненькие, с косами. Встали позади, за полукреслицем, да принялись обмахивать хозяйку дубовыми ветками…

– Веселей, веселей машите! Да кто так машет? Дай-ко сюды…

Повернувшись, боярыня вырвала ветку из рук девчонки и тут же принялась хлестать ею обеих служанок. По лицу, по плечам – куда придется. Хлестала да приговаривала:

– У-у, заразищи! Говорю же – веселей!

Так вот и проехали мимо Михайлы и Вельки, все – при деле.

– Ну и старуха, – отрок повел плечом. – Брр! Прямо как у нас тетка Брячислава… Та злюка такая же… Повезло Горьке – замуж ушла. А этим вот бедолагам… Я про девок, господин сотник.

– Я понял…

Миша задумался. Вдовая боярыня оказалась настоящей Кабанихой, просто классической, точно такой же, как в романе Островского. Так, верно, Островский с натуры писал…

Да уж, такую сложно будет разговорить… Но – можно! К любому человеку всегда свой ключик найдется, надо лишь поискать… Врагов поискать, вот что! Не может такого быть, чтоб столь властная и самолюбивая дама никому на мозоль не наступила. Ну, так да! С кем она судится-то? С игуменом Ферапонтом. Из-за… неважно из-за чего. Важно, что судится.

Игумен Ферапонт… Черт побери! Знакомое имя. Где-то Миша его уже слышал.

«А ну-ка, сэр Майкл, давай, вспоминай – где?»

Игумен Ферапонт… Ферапонт-игумен… Настоятель монастыря на Рогнедином озере…

Ну, так да! Монастырь – книги, буквицы, заставки! А художник-то у нас кто? Буквописец… А Колосов Карась, вот кто! Приятель уже, почти что добрый друг. Именно он про знакомство с игуменом и рассказывал. Кстати, Карася и искать не придется…

– А пошли-ко, Веля, обратно в корчму. Кваску выпьем. Самое оно-то – по жаре-то…

Вообще-то, не так уж и жарко было. Осень. Сентябрь.

Карась Колосов тему про судебную тяжбу поддержал, но как-то неохотно. Да и некогда ему было – на подворье заглянул княжий тиун с помощниками. Опрашивали всех по поводу смерти Колоса Иванова сына, по вновь открывшимся обстоятельствам – подпиленным ступенькам.

Быстро, что и говорить! Так ведь и покойник не из простых смердов – хозяин гостевого дома.

– Ты, Миша, ко мне заходи, – гоняя служек, Карась подошел к сотнику, наклонился, шепнул. – Эдак, сразу после вечерни.

Вот тогда и поговорили по душам. Небольшая избенка Карася притулилась на заднедворье, ближе к колодцу, к бане.

Смеркалось. Шелестели на ветру яблони. Хозяин и гость уселись на земляной завалинке, постелив половичок – циновку из грубой ткани. Прихватили с собой и кружки, и небольшой плетеный жбан с медовухой, и хмельной квасок в кувшинчике. Ну, и заедки – моченые яблоки да горох.

Михаил все же был управленцем и прекрасно понимал – Карась сейчас все, что знает, поведает. Не для того звал, чтоб молчать. А ведь выговориться-то парню надо было, слишком уж много событий произошло за последнее время, слишком. Смерть отца, следствие, ярмарка, гости…

– Ниче, скоро эту чертовку старую батюшка Ферапонт прижмет!

Ну, вот. Тяпнули медовухи – пошла беседа. Накоротке, без лишних ушей. Перед чужим-то человеком, гостем, чего ж не выговориться-то, когда того давно душа просит? Вроде ведь гость – человек неплохой, сразу видно. Да что там говорить: выслушает да уедет, по соседям языком мести не пойдет.

– Там тони на озере, они завсегда монастырские были. Только дальние – изюмовские. А вдовица, вишь, на все рот разинула. Знает – старый князь за нее. Вот как Давыда-князя из Полоцка выгнали, так и обнаглела вдовица. При Брячиславе-то скромненько сидела, помалкивала… у, змеища!

Сотник потянулся к кружке:

– А ты почему ее чертовкой назвал?

– Так чертовка и есть! С волхвами путается – про то многие знают, да сказать не смеют, ага.

– С волхвами? А что за волхвы? Мне вот интересно, друже… К примеру, у нас, в Пинске, никаких волхвов нет. Давно всех повывели!

– И правильно! – с чувством перекрестился Карась. – Одно зло от них, ползучих гадов. Ишь ты, надумали книжки священные жечь! В обитель пробрались…

– Да ты что!

– Да-да! И про это все молчат. Знают: вякнут – язык отрежут. Потому как чертовка-то – за волхвов. А за ней – князь Давыд.

– Так Давыд тоже за волхвов?

– Не, что ты! Он за вдову. Изюмовым многим обязан.

– Ага, понятно…

Не очень-то симпатичный образ вырисовывался. Жесткая волевая самодурка, Кабаниха, да еще и тайная язычница… На этом и нужно будет сыграть! Только как подловить…

– А что, дружище, у них, поди, и капище есть?

– А то нету! – собеседник разволновался, тема явно была ему близка. – В Змеином урочище, на Рогнедином озере. От обители – в трех верстах! В трех верстах, Миша! И всем плевать. Кроме отца Ферапонта да некоторых… Ну, будем! Эх, хороша бражица… Так, говоришь, это «газета» называется. Когда буквицы набором вырезанные.

– Ну да. Только надо наоборот вырезать.

– Эт я понимаю. Ну и здорово ж удумали! Этак можно книжиц… у-ух! Уж мы с отцом Ферапонтом развернемся!

– Так что, игумен-то ваш – книжник?

– Еще какой!

– А когда, говоришь, волхвы на капище собираются?

– На закате обычно. В пятницу видели… Но бывает, что и по средам. Ух, нехристи! Глаза б мои их…

Миша покачал головой:

– Все всё знают. И молчат.

– Ну, не все… А молчат – пока Давыда боятся. Не будет Давыда… ужо!

У Рогнедина озера, на тайной тропе, ведущей в Змеиное урочище, сотник с Велькой и затаились. Как раз была среда, а Карась ведь сказал, что, бывает, и по средам… Однако нынче не случилось – зря всю ночь просидели.

В четверг вечером Михайла все же отправил к озеру Вельку. И тоже – зря. Одна надежда теперь оставалась – на пятницу.

И пятница не подвела!

Первым всадников заметил Велька. Трое мужчин верхом на вороных конях промчались по берегу озера и спешились невдалеке от тайной тропки. Привязав коней, не особо-то внимательно огляделись… да и пошли себе, сбивая прилипшие к кустам паутинки.

– И впрямь – обнаглели, – прячась в зарослях вербы, прошептал Велимудр. – Коней запросто так оставили… Не таятся, не боятся совсем никого!

Сотник повел плечом:

– А чего им бояться? С такой-то поддержкою. Ну, пошли потихоньку…

Помня болотные капища и тайные гати, сотник шел за волхвами след в след, в любой момент ожидая какой-нибудь пакости вроде настороженного самострела или волчьей ямы с кольями. А ничего такого и не случилось! Никаких пакостей. И волхвы-то шли, не таясь и не оглядываясь – беспечно так переговаривались, пересмеивались, шутили… Странные какие-то волхвы…

Ну, так и да – чего им бояться-то? Они ж у себя дома, можно сказать.

Вскоре за деревьями показалось капище – врытые в землю столбики, довольно-таки хилые с виду, с резными изображениями каких-то языческих божеств. Примерно посередине располагался большой плоский камень, на котором… на котором явно кто-то лежал! А вокруг суетились какие-то люди в длинных белых одеждах.

Сделав еще пару десятков шагов, Михайла и Велька затаились в густых зарослях жимолости…

– Интересно, этих-то мы как не заметили? – прошептал рыжий. – Верно, тут еще одна тропа есть… Ой! Привязывают… А девка-та – нагая!

И в самом деле, горячо приветствовав подошедших сотоварищей, волхвы – или кто они там были – продолжили свои дела, за руки и за ноги привязав юную деву к колышкам, вбитым в землю по периметру камня. Завязали тряпицей глаза… Распяли! Нагую красавицу с распущенными волосами… Интересно, что они с ней собрались делать? Неужели…

– А вот и вдова!

Откуда взялась эта грузная фигура, Миша не смог бы сказать – прошляпил, отвлекся на красотку. Боярыня то ли из-за берез выбралась, то ли изначально здесь ошивалась вместе с остальной языческой братией, черт ее знает!

Между тем солнце уже скрылось за деревьями, оставив после себя лишь пламенеющий край неба. Смеркалось, и волхвы сноровисто разложили костер… Никого не боятся! Вот ведь…

Ага! Вот тревожно зарокотал барабан! Звякнул бубен. Словно подавая сигнал, заливисто взвизгнула свирель.

Один из волхвов подошел к распятой на камне красавице и, сбросив себя плащ, встал в изголовье. Нагой, сильный, высокий, с бритой наголо головой и окладистой бородой, он, верно, символизировал образ какого-то бога, Ярила или даже Перуна…

Черт!

В руке волхва зловеще сверкнул нож! Михаил явственно увидел, как отразились в лезвии прыгающие отблески костра…

– Так же ее… сейчас… – с ужасом прошептал Велька.

Сотник же и подумать ничего не успел – как лезвие опустилось… звякнуло…

Кстати, почему звякнуло? Он что же, его в камень воткнул… или просто бросил?

Тут вдруг послышался смех… заливистый женский… точнее сказать – девичий. Смеялась та самая, привязанная… жертва…

Да полноте – жертва ли? Миша все больше в этом сомневался.

Между тем разворачивавшееся на капище действо все больше превращалось в оргию! Вместо того чтобы зарезать жертву, лысый вдруг навалился на нее, совершая акт плотской любви… Затем его сменил другой… третий… Юная красотка то смеялась, то сладострастно стонала… и вообще, похоже, была вовсе не против. Наоборот – ей все это нравилось!

Снова заиграла музыка, волхвы, взявшись за руки, принялись водить хоровод вокруг камня и девы…

– Ой! – от удивления рыжий едва не сорвался в крик. – Старуха-то! Старуха!

Ну да… Место юной девчонки на жертвенном камне заняла боярыня Преслава! Надо сказать, несмотря на возраст, сия сорокалетняя дама выглядела вполне сексуально и чувственно! Светлые волосы по голым плечам, мощная грудь… Некоторая полнота, пожалуй, даже добавляла женщине привлекательности…

Ах, как она стонала, как извивалась в руках лысого и всех прочих!

– Патриции позвали гетер и устроили оргию, – с усмешкой протянул сотник. – Был когда-то такой анекдот…

И тут вдруг появился еще один участник. Высокий, плечистый, в плаще с накинутым на голову капюшоном…

Его, похоже, знали… и ждали… Боярыня Преслава в изнеможении лежала на камне с повязкою на глазах и улыбалась… ожидая приятного продолжения.

Высокий жестом прогнал всех прочь… Встал, склонился над вдовицей, выхватив нож…

Похоже, он не собирался принять участие в любовных игрищах. Не-ет, тут другое задумано было!

– А вот теперь поспешим, друже! – выхватив нож, Миша бросился к жертвеннику. – Эй!

Лжеволхв отпрыгнул от камня и хотел было броситься прочь, однако, поняв, что не уйдет, резко застыл и повернулся, отбросив мешавший капюшон. Смуглое лицо, борода… А вот и шрам на левой щеке! Белесый, небольшой. Ежели не приглядываться, так и не заметишь, особенно – сейчас, в полутьме…

Он! Странник!

Сотник согнал с лица улыбку. Сработала-таки ловушка! Сработала…

Странник сразу же нанес удар – выпад, пытался достать ножом… Не вышло! Отпрыгнув назад, Миша перехватил нож и принялся «вертеть» в воздухе восьмерки – вертикальную – потом, плавно – горизонтальную, потом снова переход… и перехват – с прямого хвата на обратный. Вот только что лезвие смотрело вверх, а теперь – вниз… Было внизу, теперь вверху… слева… справа…

Ага! Вновь вражья атака! Отбив… Элементарно, Ватсон! Что ж ты колешь-то? Это ж тебе не копье и не рапира! Ты б еще рубить вздумал… А! Руку занес? Хочешь попробовать… ну-ну… Оп! Снова отбив. Нож – этот тебе не меч, не топор, не сабля. Им не рубят… им режут… И приемы-то не хитрые – быстрые и плавные перехваты. Все остальное хорошо только в цирке – народ потешать. А еще не забывать о ногах… Ну-ну, подойди-ка поближе… ты ж у нас такой сильный, опытный… Попробуй-ка еще разок достать… Я даже восьмерку покручу медленней… типа – устал. Ну! Давай же! Давай! Оп!

Отбив вражеское лезвие, сотник нанес резкий удар ногой. Прямо под коленную косточку… И затем – тут же – под ребро, под сердце…

Охнув, вражина сразу обмяк и тяжело осел наземь.

– Готов! – радостно выкрикнул Велька. – А я уж собирался…

– Не успел бы.

И правда, не успел – схватка оказалась весьма скоротечной, минуты полторы.

– Где остальные? – склонившись над убитым, Миша вытер нож об подол рубахи.

– Поблизости нет никого, – голос отрока звучал вполне уверенно. – Я все проверил, господин сотник. Верно, ушли или схоронились в лесу.

С жертвенника послышался стон…

– Развяжи, – приказал Михайла. – А с этого сними сапоги, пояс и ножны…

– А суму?

– Ну, конечно же и суму.

Ни капли сожаления не выказал сотник. Ну, не взяли живьем – и что? Как говорится, досадно, но ладно. Это ж не человек – волк! Такой живым бы не сдался.

– Развязал, господине! Ой… ой…

– Что такое?

– Она меня целует, господин сотник!

– Оставить баловство! Собираемся и быстро уходим.

– Есть отставить, господин сотник!

С боярыней Преславой Никитичной все стало понятно. Ясно, на чем ее поймали… и также ясно, как заставить вдовушку сказать правду. Ничего сложного. И необычного – тоже ничего.

– А боярыня молодец, не отказывает себе в маленьких радостях жизни, – уходя, философски заметил Михайла.

По пути, когда рассвело, сотник все же не удержался – на первой попавшейся опушке распотрошил сапоги и пояс. Искал что-то такое, что позволяло Страннику действовать крайне нагло и чувствовать за плечами нешуточную защиту.

Ну, должно что-то такое быть…

– Есть! – радостно воскликнул рыжий. – Монеты в пояс зашиты! О, да тут не серебро – золотишко!

– Хм… золотишко… Оп! А вот это уже куда интереснее!

В подошве была спрятана шелковая записка! Даже не записка, а самая настоящая охранная грамота! «Дана Ляксандру Ильину сыну из Ростова…»

Ага, так вот как его звали! Александр Ильин из Ростова.

«Он говорит – я говорю, он делает – я сделал. По нашему приказанью весьма».

И дальше все как у бюрократов положено – подпись:

«Гюрьги Владмирович, кнз Ростова, Суздаля и Владимира».

Юрий Владимирович, ростово-суздальский князь. Будущий Долгорукий! Так вот кто воду мутил! Вот кто оговор затеял, вот кто истинный убийца Юрия и боярина Журавля! Значит, не зря Тимка Кузнечик рассказывал о каких-то тайных делах Юрия с боярином Журавлем. О том, что не сговорились они и Юрий злое задумал. Откуда Кузнечик это узнал? Отец, скорее всего, рассказал… или покойный Юрик… Эх-х…

По возвращении на гостевой двор сотника ждали недобрые вести! Целых две. Во-вторых куда-то запропастился Корота, ну, а самое главное – и это во-первых – на Добровою положил глаз сам князь Давыд! Да, вот уж поистине – пришла беда, откуда не ждали!

– Он на смотрины с сыном, Брячиславом, приехал… И вот, как Добровоюшку нашу увидал, так словно сам не свой сделался, – взволнованно пояснял Ермил. – После смотрин всех дев на пир оставили – нас, слуг, туда не пускали. До утра гулеванили. А потом и не явилась Войша! Челядин старый сказал – мол, поехала в гости к Давыду-князю. Не одна, еще с какой-то девой. Я так думаю – силком увезли. Подпоили иль чего подсыпали…

– А Корота на двор вечером пошел… с той поры и не видели.

– Ну, с Коротой – черт побери, не особо он теперь и нужен, – усаживаясь под старый вяз, махнул рукой Михайла. – А вот Войша… Девку выручать надобно! Перво-наперво узнать – где она? Изяславль – город небольшой, а Воя – девка умная. Сбежать не сможет, так знак подаст… Да, князь Давыд женат? Или вдовый? Впрочем, это я у местных узнаю…

Местонахождение пропавшей девы ратнинцы узнали через пару дней. В гостевой дом, в корчму, явилась некая дева, судя по одежке, манерам да украшениям – служанка из богатого дома. Явилась она в корчму не просто так – про греческих купцов спрашивала, тех, что торгуют любовным зельем… Никого, конечно, не нашла – тут таких купцов и не было! Делать нечего, вздохнула девица да уселась сбитень пить. Тут-то Ермил ее и углядел… Точнее сказать, не саму деву, а браслетик серебряный в виде змейки да гребень рыбьего зуба узорчатый. Подарочки свои! Те, что Добровое дарил.

– Проследить! – живо распорядился сотник.

Сам же пошел во дворе да уселся под вязом – с другом Карасем «за жизнь» поболтать. Заодно о князе Давыде повыспросил.

– Вдовец князь, вдовец. Но зазноба у него в Изяславле – давняя. Женщина строгая, волевая и на вид недурна. Да ты, друже, ее, верно, знаешь. Преслава Никитична Изюмова. Боярыня вдовая.

Вот так-то! Ну, боярыня… ну что тут скажешь? Только позавидовать можно.

– Строгая, говоришь?

Ну, а дальше все было делом техники. При таких-то данных! Уже к вечеру Добровоя вернулась к своим, вся из себя довольная и даже в чем-то загадочная. По крайней мере, так почему-то показалось Ермилу.

К чести князя Давыда, тот оказался вовсе не старым похотливцем, а вполне галантным кавалером. Да, девушек почти силком увез – опоил на пиру! Однако же сразу не набросился, гуслями да скоморохами развлекал, угощал ромейским вином да всякой разной мальвазеицей.

– Ох, и служанки там у него! Веселые. И все князю преданные. Но профуры еще те! Одна все хотела любовное зелье ромейское… Вот я ей и подсказала, где взять. Да – извини, Ермиле, – гребень с браслетиком подарила. Ну, раз уж в гостевой дом пойдет… к вам…

– Все ты правильно сделала, Дорбровоя, – сотник одобрительно погладил девушку по руке. – Умница наша! И – красавица, да. А гребень с браслетом тебе Ермил еще подарит. Верно, Ермил?

Эпилог

Ратное, ноябрь 1128 г.

– Так, говоришь, Мишаня, Давыд-князь с боярыней Изюмовой тайно встречается? – который раз уже спрашивал дед, воевода Корней Агеич. Очень уж ему эта история нравилась. – Ай да князь! Ай да хват, гуляка! А ну, поддай-ка еще, Аристарх! А то сидим тут… в холоде…

Староста Аристарх и рад стараться! Накидал на раскаленные каменюки так, что уши в трубочку сворачивались!

А дед довольный:

– Вот теперь – хорошо…

– Ну, вы тут парьтесь… А я пока… в место одно забегу… Ждут.

Миша все же свалил, тем более и впрямь ждали. Ждала… Юлька, кто же еще-то? В отношениях их, слава богу, уже подвижки пошли. Не самые, конечно, сладкие, но к тому все клонилось. И правда – Юлька-то заневестилась, в женскую силу вошла. Не девочка уже, как раз таких вот по осени – в свадьбы… Вот до осени и решили подождать, и оттого Мише было радостно. Еще бы… Хотя что еще по осени Юлька скажет? Хотелось бы, чтобы – «да».

Так что личные дела шли, с урожаем тоже все сладилось… А вот политическая ситуация в Ратном, как и в целом в Туровском княжестве, складывалась довольно мрачно.

Нет, что касается лично сотника, то перед князьями он оправдался полностью – и перед туровским Вячеславом, и – самое главное – перед киевским, Мстиславом Владимировичем.

Княжий суд признал подметное письмо поддельным, а «сотника Михайлу Фролова сына Лисовина – правым и не обельным»… Но и на этом – все. Никаких претензий ростово-суздальскому князю Юрию предъявлено не было. Что и понятно – как-то по-семейному порешали, замяли дело – ну не разводить же бучу ради какого-то там сотника? Вот еще!

Что касаемо местных дел, то туровский князь Вячеслав Владимирович направил в Погорынье разыскную комиссию во главе с боярином Аникеем. Естественно, розыском там занимался Ставрогин, а потому хотя бы здесь вышло как надо. Тороп слетел с поста старосты с красивой формулировкой «за нерасторопность», на его место поставили кикимор-ника Глеба. Особое же расположение комиссия выказала вдовице Костомаре, коей «за помощь дознанию» был даже подарен княжеский плащ. Правда, злые языки поговаривали, будто княжий дознаватель Артемий Ставрогин посещал вдовицу почти каждый день… но зачем же верить всяким там слухам? Тем более Ставрогин – рядович, а Костомара – вполне себе свободная женщина, хозяйка.

По поводу пинских и черторыйских бояр сотнику было сказано – не лезть. То княжеское дело! Прикажет князь – полезешь, а нет… Всяк сверчок знай свой шесток, так-то! В том, что с той стороны еще прилетит, Миша нисколько не сомневался. Но вот сделать пока ничего не мог.

Горынко Коваль, кстати, все ж поставил в Турове кузницу, конечно, не сам по себе, а с финансовой помощью Миши и Корнея Агнеича, и теперь, будучи на седьмом небе от счастья, уже подумывал о женитьбе… Как и, к слову, Ермил… Всю красоту Добровои именно он раньше всех и разглядел, увидел! Кстати, в Ратном ее по-прежнему многие за дурнушку держали… но уж теперь-то, конечно, не все… Да, и черта старого, богатого вдовца Гостяту Укрюпова, что в женихи к Войше прочили, сотник отвадил. Просто поговорил.

В самом Ратном все ж таки обнаружился человечек князя Юрия, связной – вдова Брячислава! Именно она посылала служанок к старому пню. На том и попалась. Правда, пока решили оставить все без огласки, тайно. Юрий – тот еще черт, недаром историки его Долгоруким прозвали.

Честно сказать, Миша грешил на купца Мефодия, но этот пропойца уже с месяц как съехал, так что – пустой номер.

Что ж, бывает и так. Во многом сотник ошибся, и ошибки эти обошлись дорого. Но не ошибается тот, кто ничего не делает. Всего не предусмотришь, и на старуху бывает проруха. Даже самый хитрый умник в чем-то – дурак. Нет-нет да и проколется, и чаще – на всякой мелочи. Потому как живые люди все, а человеку свойственно ошибаться – errare humanum est!

Примечания

1

По «Русской правде» смерды – крестьяне, лично свободные, но зависимые от князя. Обельный холоп – полная зависимость от хозяина, по сути – рабство.

2

Цитата по книге Г. С. Беляковой «Славянская мифология» («Просвещение», 1995).

3

По Янину В. Л., «Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода», гривна весила 68,22 г серебра, ногата – 3,41 г, куна – 2,73 г, резана – 1,36 г. По Назаренко А. Г., «Древняя Русь на международных путях», гривна весила 51,16 г серебра, ногата – 2,55 г, куна – 2,047 г, резан – 1,02 г, векша – 0,0341 г.

4

Цитата по книге Г. С. Белякова «Славянская мифология» (М.: Просвещение, 1995).

Content

Евгений Красницкий, Андрей Посняков
Сотник. Не властью единой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания