Алексей Баскаков

«Я не попутчик…»: Томас Манн и Советский Союз

© Баскаков А. И., 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

Предисловие

После рассекречивания архивных материалов широкая публика не без изумления узнала, что ФБР, Государственный департамент и военная разведка США вели непрерывное наблюдение за немецкими политическими иммигрантами. Томас Манн (1875–1955), живший в Америке с 1938 по 1952 год, и члены его семьи входили в их число. В таком надзоре не было, однако, ничего необычного: Томас Манн, лично знакомый с президентом Рузвельтом и вхожий в высшие круги американского общества, был заметной и влиятельной фигурой. Оставался он ею и во время холодной войны между США и СССР.

Неожиданным представляется скорее тот факт, что задолго до прихода к власти Гитлера и начала эмиграции за Томасом Манном так же внимательно наблюдали и компетентные службы Советского Союза. Обстоятельства его жизни и творчества были им хорошо известны еще с двадцатых годов. Не позднее 1946 года в учетном секторе отдела ЦК ВКП(б) на него было заведено личное дело. Томас Манн не был ни ученым, ни политиком, ни промышленником. В чем причина столь пристального интереса Советов к «буржуазному» писателю-модернисту, ни разу не бывавшему ни в России, ни в СССР и – в отличие от Шоу, Фейхтвангера и своего брата Генриха Манна – избегавшему слишком явно петь дифирамбы коммунистическому режиму и его вождям?

Интерес был обоюдным. Отношение Томаса Манна к стране Ленина-Сталина во многом определяло его взгляды. Оно прошло долгий путь развития – с 1918 года, когда патриот и монархист, потрясенный поражением Германии в войне, вдруг ощутил начало новой исторической эпохи, – и до 1955 года, когда всемирно известный литературный мэтр едва не стал лауреатом Сталинской премии мира. В чем причина неизменной, хотя и сдержанной симпатии к СССР со стороны западного интеллектуала, не увлекавшегося, в отличие

от многих своих собратьев, ни марксизмом-ленинизмом, ни персонально Лениным или Сталиным?

Задача данной книги – в частности, на основе малоизвестных архивных материалов выявить причины и мотивы «платонической», но неразрывной связи между автором «Волшебной горы» и Советским государством.

1918–1933

«Новый мир» и «славянская Монголия»

<…> представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно крохотное созданьице, вот того самого ребеночка <…>, и на неотмщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги! – Нет, не согласился бы, – тихо проговорил Алеша.

Ф. Достоевский. Братья Карамазовы[1].

В Российском государственном архиве литературы и искусства хранится письмо Томаса Манна к Ивану Наживину от 18 апреля 1926 года.

Уважаемый господин Наживин, – писал Томас Манн, – Ваши любезные строки и роман «Распутин» доставили мне большую радость. Наверное, Вы знаете о глубокой симпатии и почтении, которые я издавна испытывал к литературе Вашей страны. Поэтому мне было особенно приятно познакомиться с русским автором Вашего ранга, который до сих пор каким-то необъяснимым образом оставался мне неизвестным. Ваш «Распутин» – монументальное произведение, я прочел его с большой для себя пользой в историческом, культурном и художественном отношении. Надеюсь, что Вы довольны немецким переводом и что на нашу публику Вы произведете такое же глубокое впечатление, какое Ваш роман, без сомнения, произвел у Вас на родине.

Я приветствую Вас с выражением неподдельного восхищения.

Преданный Томас Манн[2].

Кем был Иван Наживин? И насколько серьезно следует относиться к комплиментам Томаса Манна по его адресу?

Иван Федорович Наживин, родившийся в Москве в 1874 году, был представителем того же поколения, что и два других русских писателя, которых Томас Манн знал лично: Иван Бунин и Иван Шмелев. Тому же поколению принадлежал и сам Томас Манн. Как и Манн, Наживин был сыном коммерсанта. В отрочестве он, подобно своему немецкому собрату по перу, не отличался прилежанием и на седьмом году обучения был исключен из школы. В литературе оба писателя дебютировали примерно в одном и том же возрасте. На этом сходство их биографий заканчивается. Роман «Будденброки» (1901) принес молодому Томасу Манну общенациональную известность, тогда как рассказы Наживина о жизни простого народа еще долго оставались на периферии литературного ландшафта. В начале XX века Наживин, по его словам, придерживался «очень левых» политических взглядов и находился под влиянием модного тогда социально-религиозного учения Льва Толстого. Он переписывался со своим кумиром и не раз приезжал к нему в Ясную Поляну. 11 октября 1910 года, за полтора месяца до смерти Толстого, его последний секретарь Валентин Булгаков записал в дневнике:

[Наживин] поразил меня своей нетерпимостью и какой-то слепой ненавистью ко всему, что не сходится с его мировоззрением. Социал-демократов он ненавидит, «не пустил бы их в дом», – писал он в одном письме. Из-за двух-трех не нравящихся ему стихотворений готов проглядеть Пушкина. О новейшей литературе слышать равнодушно не может, и тут дело, кажется, не обходится без пристрастия: помилуйте, книги каких-нибудь Андреевых, Арцыбашевых расходятся прекрасно, тогда как его, Наживина, произведения безнадежно залеживаются на полках книжных магазинов!..[3]

В последующие годы политические взгляды Наживина стали более консервативными, но их идейная основа, как и прежде, оставалась эклектичной. С началом Гражданской войны, в 1918 году он примкнул к Добровольческой армии А. И. Деникина и участвовал в деятельности Отдела агитации и пропаганды при Особом совещании. В 1920 году он с семьей уехал из Советской России и жил попеременно в разных европейских странах. Его последним прибежищем стала Бельгия, где он поселился в 1924 году.

В эмиграции взгляды Наживина так и не обрели идейной цельности и полноты. Разочарованный в Западе и неспособный ужиться с русской диаспорой, он в 1926 году подал заявление на репатриацию через советское представительство в Париже. Тремя годами раньше Алексею Толстому, с которым Томас Манн был лично знаком, удалось «вернуться» из парижской эмиграции в СССР. Впоследствии он сделал там блестящую карьеру, вершиной которой стали дружеские отношения со Сталиным. В том же 1923 году из Берлина в Москву вернулся и Андрей Белый. Наживину в репатриации было отказано. Возможно, его имя было недостаточно громким для очередного пропагандного успеха Советов. Свою отрицательную роль могла играть и его слишком явная репутация «реакционера». Вплоть до смерти в 1940 году он жил в Брюсселе. В двадцатые и тридцатые годы он опубликовал в эмигрантских издательствах многочисленные романы, рассказы и публицистические сочинения, но широкой известности так и не достиг. Его роман «Распутин» (1923) вышел в немецком переводе в 1925 году. Германская пресса, в частности газета «Мюнхенер Нойесте Нахрихтен», чьим читателем был Томас Манн, посвятила этой книге несколько положительных рецензий.

Издатели и редакторы регулярно снабжали Томаса Манна литературными новинками. Писатели – в их числе Бунин и Шмелев – также нередко присылали ему свои сочинения. Ничего необычного не было в том, что и Наживин отправил ему свой недавно переведенный роман. Томас Манн в таких случаях редко писал рецензии. Его ответы ограничивались, как правило, общими словами признательности и благодарности. В этом смысле не было исключением и его письмо к Наживину. Однако в контексте двадцатых годов и ситуации, в которой находился тогда Томас Манн, это письмо представляется немаловажным документом.

Окончание Первой мировой войны в 1918 году обозначило начало новой исторической эпохи. Одним из ее символов стала Россия, где воплощалась популярная еще в XIX веке социалистическая мечта. Западная Европа наблюдала за событиями в России с живым интересом, к которому примешивались беспокойство и страх.

Идея социальной революции традиционно привлекала либеральных интеллектуалов своей «прогрессивностью». Чудовищный террор, о котором рассказывали русские беженцы и другие очевидцы, внушал им ужас и вызывал растерянность.

Поражение Германии осенью 1918 года Томас Манн – патриот и монархист – пережил как личную трагедию. Строй и миропорядок, с которыми он себя отождествлял, рухнули. Преодолев первый шок, он начал постепенно выстраивать для себя новую идеологическую конструкцию, чтобы адаптироваться к новой реальности. Тема революции в России неминуемо должна была стать одним из краеугольных камней этой конструкции.

Поначалу ему представлялась, что послевоенная Германия может стать республикой, но она должна сохранить свою культурнополитическую «позицию середины» между агрессивным, опьяненным своей победой Западом и обезумевшим от кровавой диктатуры Востоком. К 1922 году новая идеологическая конструкция Томаса Манна была в целом построена. Он признал ценности либеральной демократии, в том числе ее благожелательный интерес к социалистической идее, и предпочел сместить столь дорогое ему германское «равновесие» в сторону Запада.

Одновременно, после победы красных в Гражданской войне и образования СССР в 1922 году, возросла актуальность темы Востока и революции. Чтобы придать устойчивость своей новой идеологической конструкции, Томасу Манну пришлось так или иначе сгладить резкое несоответствие между лучезарным образом социализма и массовым террором, сопровождавшим его построение в Советской стране. Писатель не стал утруждать себя долгими размышлениями и в качестве аргумента воспользовался одним из классических европейских мифов – мифом угрозы с Востока. Массовый террор он обосновал «русским» азиатизмом, читай: дикостью и склонностью к анархии. Сама же социалистическая идея неизменно представлялась ему устремленной в будущее и потому глубоко позитивной. Впечатления от мира русской литературы XIX века, которую Томас Манн в 1921 году назвал «возлюбленной сферой»[4], придавали этой схеме некоторый диссонанс. Ибо русские писатели – от Пушкина до Чехова, столь ценимые Манном, при всей критической направленности отдельных их произведений, были поборниками гуманности и носителями высокой культуры.

На этом фоне особого внимания заслуживают контакты Томаса Манна с русскими писателями-эмигрантами и его отзывы об их сочинениях. В октябре 1918 года, подавленный вестями с фронтов, он читал только что вышедший в переводе сборник статей Дмитрия Мережковского.[5] Этого автора Томас Манн открыл для себя еще в начале XX века, и с тех пор книги Мережковского входили в число его любимых. Мережковский эмигрировал в 1919 году и жил сначала в Варшаве, а затем в Париже. В его новой книге были собраны очерки о русских писателях: Льве Толстом, Тургеневе, Тютчеве, Горьком, и о последних событиях в России[6]. В тот же период Томас Манн ознакомился со статьей Сергия Булгакова, изгнанного из своего Отечества в 1922 году, «Героизм и подвижничество».

Вскоре, зимой и весной 1919 года, Томасу Манну – жителю Мюнхена – суждено было стать свидетелем взлета и падения Баварской советской республики, основанной по образцу большевицкой России. Этот опыт, судя по всему, дал его версии «русского азиатизма» решающий импульс, так как в последующее время она лейтмотивом определяла его отношение к Советской стране. 20 апреля 1919 года, за десять дней до падения Баварской советской республики, он возобновил работу над романом «Волшебная гора», в котором тема «азиатского варварства» и подобных ему стереотипов играет немаловажную роль. За несколько дней до этого он встречался за чаем с Эрнстом Бертрамом, который, как зафиксировал Манн, «со здоровой энергией и бюргерским чувством говорил против азиатской сущности большевиков». В начале мая 1919 года в дневнике писателя отмечается беспокойство в связи с «киргизской идеей нивелирования и уничтожения». В конце мая он переживает из-за «монголов». «Следует отметить, – пишет он в заметке для берлинской газеты, – что французский старец, чей закат жизни скрашивается эти миром [имеется в виду премьер-министр Франции Клемансо и Версальский мирный договор. – А. Б.] имеет раскосые глаза. Может быть, у него есть какое-то право крови на то, чтобы покончить с европейской культурой и расчистить путь славянской Монголии»[7]. Сеттембрини, герою «Волшебной горы» и борцу за европейские ценности, кругом виделись татарские лица.

На основе «киргизской идеи нивелирования» и «славянской Монголии» фантазия Томаса Манна создала обобщенный собирательный образ. Это была «по-монгольски нивелирующая культуру <…>, антиевропейская <…> сущность большевизма». В июне 1919 года он сообщал в частном письме, что им «овладело гуманистическое отвращение к этой сущности»[8]. В марте 1920 года он хвалил Ленина за жесткость в делах внешней политики и называл этого воспитанника немецкой философии и политэкономии «Чингиз-ханом»[9]. Окончательное, «геополитическое» обрамление манновская версия теории «азиатизма» получила в 1921 году в его очерке «Гете и Толстой». Падение царя, писал Томас Манн, «расчистило перед русским народом путь не в Европу, а возвратный путь в Азию»[10][11].

Литература Русского Зарубежья по-прежнему интересовала Томаса Манна. Весной 1920 года он читал новеллы Алексея Толстого^11. Предположительно в конце 1922 года он познакомился в Берлине с их автором и с другим писателем, бежавшим от террора большевиков, Алексеем Ремизовым[12]. О них, а также об Андрее Белом и Бунине он с коллегиальной симпатией писал в краткой рецензии для сборника «Галерея портретов русской литературы»[13]. Сильное впечатление произвела на него книга Шмелева «Солнце мертвых», перевод которой вышел в Германии в 1925 году[14]. В январе

следующего года он лично познакомился со Шмелевым в Париже. Там же он общался с Мережковским, Буниным и философом Львом Шестовым. В 1925 году в статье «Германия и демократия» Томас Манн все еще придерживался своей «геополитически» обобщенной теории «азиатизма»[15], но к этому времени его толкование революции в России стало уже более сдержанным. Заочная полемика со Шмелевым в очерке «Парижский отчет» свидетельствует о том, что миф социализма, т. е. позитивная, рационально «устремленная в будущее» идея, все более привлекала его. Атрибуты, которые хотя бы как-то смогли бы скомпрометировать ее, в том числе и «азиатская» жестокость, отходили для него на задний план. Германское общество начала двадцатых годов с интересом открывало для себя националистическую, «обращенную вспять» мистику – культы, которые восходили к германскому язычеству и были взяты на вооружение НСДАП, основанной в 1920 году. Томас Манн воспринимал эту темную мистику как угрозу своей новой идеологической конструкции. В этих условиях миф социализма казался ему светлым и стабилизирующим началом. О советской действительности он старался высказываться отстраненно и дипломатично.

Весной 1926 года, после богатой впечатлениями поездки во французскую столицу, Томас Манн работал над «Парижским отчетом». К этому времени относится его письмо к Наживину, датированное восемнадцатым апреля. Григорий Распутин, чьим именем озаглавлен трехтомный роман Наживина, был благочестивым сибирским крестьянином и богословом-самоучкой. В 1905 году он прибыл в Санкт-Петербург, где риторическим даром вскоре обратил на себя внимание аристократии и архиереев Православной церкви. Через некоторое время он был представлен Николаю II. В 1907 году он временно излечил больного гемофилией наследника престола, которому тогда было три года. Распутину и впоследствии удавалось облегчить его страдания, в результате чего он снискал репутацию целителя-чудотворца и приватного друга Царской фамилии. Иногда его мнение спрашивали и в связи с политическими делами. Его имя было окружено слухами и домыслами, в частности ему приписывали не подобающее его статусу влияние на ответственные решения во время Первой мировой войны. В 1916 году несколько высших аристократов заманили его в ловушку и убили. Многочисленные публикации и кинофильмы свидетельствуют о том, что миф Распутина живет и по сей день.

Произведение Наживина не было романом о Распутине. Автор скорее создал панораму общественной жизни России в период примерно с 1913 по 1920 год. Артур Лютер, филолог и знаток русской литературы, писал в предисловии к «Распутину»: «Итак, глубокий пессимизм определяет настроение этой книги». По мнению Лютера, Наживин, изображая революцию, не принимает сторону «белых» или «красных». «Добро и зло он видит равномерно распределенными между обеими сторонами; его герои, по большому счету, “беспутны”, растеряны, они не знают, куда им идти и что с ними будет»[16].

Лютер, однако, не собирался представить читателю безнадежно пессимистический роман. В конце предисловия он отметил, что в этой книге, несмотря ни на что, есть что-то утверждающее, вера и надежда, любовь к человеку. Что касается взглядов Наживина на будущее России, то Лютер цитирует письмо писателя к переводчику романа Эдуарду Зиверту: «Наше спасение состоит в том, чтобы освободиться от грязного кошмара прошлого, не попадая при этом в когти к большевикам»[17]. Какую конкретную политическую и духовную форму должно иметь это «спасение», Наживин – что для него характерно – не сообщает. Воззрения его героев – безразлично, консерваторы они, либералы или революционеры, – производят впечатление удручающей банальности.

Насколько же серьезно следует воспринимать комплименты Томаса Манна по адресу Наживина? Может быть, они были только вежливой фразой? Заключительные слова письма создают впечатление, что он либо читал роман Наживина очень поверхностно, либо к тому моменту еще не дочитал до конца. «Надеюсь, – писал Томас Манн, – что Вы довольны немецким переводом и что на нашу публику Вы произведете такое же глубокое впечатление, какое Ваш роман, без сомнения, произвел у Вас на родине».

Описание зверств большевиков в конце третьего тома «Распутина» сделало бы публикацию романа в Советском Союзе невозможной. Более того, если бы рукопись попала к властям, то автор был бы неминуемо арестован и обвинен в контрреволюционной деятельности. Мог ли Томас Манн не знать об этом? Его высказывание в данном случае никак нельзя объяснить тривиальной неосведомленностью европейца. Еще в 1919 году он писал о ситуации в Советской стране: «Интеллектуалы, которые отказываются присягать коммунизму, вынуждены голодать, бежать: Мережковский, Андреев. Тирания должна быть страшной»[18][19]. В «Парижском отчете» он выразился о терроре в Советском Союзе еще яснее. Те, кто представляет несравненную эпическую традицию и культуру России, писал он, считаются «там сегодня контрреволюционерами, буржуа, антипролетарскими элементами, политическими преступ-19 никами», им приходится «эмигрировать, если удается спастись». Может быть, Томас Манн ко времени написания письма Наживину прочитал его роман не полностью, только отрывками?

Некоторые обстоятельства говорят о том, что он не только вежливо полистал книгу, которую ему прислал русский коллега. Встреча с эмигрантами в Париже зимой 1926 года стала самым интенсивным личным соприкосновением Томаса Манна с «русской сферой». Подробнее всего он рассказывает в «Парижском отчете» о своем «неформальном» визите к Шмелеву, чья трагическая эпопея «Солнце мертвых» глубоко его взволновала и вызвала у него смешанные чувства[20]. Письмо к Наживину было, как уже упоминалось, написано в тот же период, особенно тесно связанный для Томаса Манна с «русской» темой.

И в «Солнце мертвых», и частично в «Распутине» жизнь людей при советской власти показана совершенно невыносимой, но в социальном романе Наживина поставлены иные акценты, чем в эпопее Шмелева. В «Солнце мертвых» проведена четкая разграничительная линия между Правдой и Ложью, Свободой и Угнетением, Добром и Злом. Добро в широком смысле ассоциируется с прошлым, т. е. с дореволюционной Россией, которую Шмелев тем не менее не идеализирует. Зло – хаос и смерть – живет в настоящем. В романе Наживина добро и зло «равномерно распределены» между обеими сторонами: в настоящем огромная страна задыхается от слез и крови, а прошлое – «грязный кошмар», от которого надо освободиться. Доктор, один из главных героев «Солнца мертвых», осмысляя происшедшее со страной, сознает, что революционная идея, которой бредила интеллигенция, – обман. Он вспоминает Достоевского, предвидевшего миллионные жертвы социального эксперимента, и напоминает о моральной ответственности Западной Европы, которая наблюдает за муками России с любопытством студента-медика.

Главные герои Наживина тоже осмысляют происшедшее, но не приходят к однозначному пониманию вины и ответственности. Так или иначе им кажется, что все бессмысленно, что люди никуда не годятся и ни во что не верят. Так, Андрей Иванович, вместе с другими арестованными ожидающий в сенном сарае расстрела, восклицает: «Страшно не то, что старая княгиня на воротах болтается, а страшно то, что в душе у него [человека из народа] ничего не осталось. В душе у него нуль, такой nihil <…>»[21] Так же нигилистически высказывается о настоящем дореволюционной России и Распутин в разговоре с графом Саломатиным. Сам граф был, как не без сарказма сообщает автор, «не только очень образованный, но даже почти ученый человек». Его взгляд на судьбы своего Отечества не мог не напомнить Томасу Манну его собственную теорию «азиатизма», ибо, по мнению Саломатина, «основное несчастие России в том, что, дочь азиатского Хаоса и Анархии, она не имеет, как другие европейские государства, под собой прочного фундамента греко-римской культуры». В ее будущее граф не верил[22].

Объективно «Солнце мертвых» ставило под вопрос ту идеологическую конструкцию, над которой Томас Манн неустанно трудился с 1918–1919 годов. В книге Шмелева содержалась принципиально важная мысль: «устремленная в будущее» идея была ложной, а дореволюционная – Томас Манн называл ее «бюргерской» или буржуазной – форма жизни была нормальной и естественной. Шмелев показал, что мода на идею социализма, которой с восторгом следовали многие «буржуазные» интеллектуалы, безнравственна перед лицом массового революционного террора. В этом вопросе Томас Манн, взявший курс на исторический оптимизм и устремленность в будущее, не мог не почувствовать себя задетым. В «Парижском отчете», заочно полемизируя со Шмелевым, он вступился за «идею». Несмотря на всю пролитую кровь, «идея», по мнению Манна, на стороне Советов, а не одряхлевшего Запада. Буржуазная форма жизни и буржуазный интеллектуализм не являются более устремленными в будущее. В пылу полемики он искажал мотивы Шмелева, приписывая ему точку зрения «буржуазии», и выдвигал аргументы против положений, которых в «Солнце мертвых» не было вовсе[23].

Роман Наживина «Распутин», напротив, объективно подтверждал штампы и мифы, на которых основывался манновский образ России. Он поддерживал иллюзию, что террор и насилие были лишь неким «русско-азиатским» явлением, и таким образом реабилитировал саму по себе «идею», столь дорогую Томасу Манну. В романе Наживина выразилась и другая близкая Томасу Манну мысль: буржуазная (в широком смысле) форма жизни окончательно изжила себя еще до революции. Эти обстоятельства позволяют предположить, что комплименты роману Наживина не были дежурной любезностью со стороны Томаса Манна. Наживин и Шмелев по-разному видели сочетание революционной идеи и ее воплощения в советской действительности. Томасу Манну взгляд Наживина был, безусловно, ближе и понятнее.

Вера и надежда, о которых Артур Лютер писал в предисловии к «Распутину», проявляются в финале романа. Вечером Светлого Воскресения к отцу Феодору, священнику в провинциальном Окшинске, неожиданно приходит известный в городе чекистский комиссар – палач и истязатель – и рыдая молит спасти его окаянную душу… В конце этой сцены, напоминающей романы Достоевского, отец Феодор обращается к образу Спасителя:

– Так. Я понял, Господи… Но не распаянные, торжествующие, наглые? Понять их можно. Простить – за себя – можно. Можно даже признать себя виноватым пред ними. Но – любить… Где же найти силы, Господи?

Христос молчал, но четко выделялись его слова из удивительной Книги: Бог есть любовь и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем.

– Все-таки любить? – тихо сказал священник. – Опять принимаю с покорностию, Господи, хотя и нет полной ясности сердцу моему…[24]

Значил ли этот символический финал, что спасение Отечества не было вопросом идеологии и политики, а находилось в области Духовного? Через двадцать один год, в январе 1947 года, Томас Манн завершил роман «Доктор Фаустус» схожим по звучанию открытым вопросом: «Скоро ли из мрака последней безнадежности забрезжит луч надежды и – вопреки вере! – свершится чудо? Одинокий человек молитвенно складывает руки: Боже, смилуйся над бедной душой моего друга, моей отчизны!»[25]

Роман «Распутин» был не единственным произведением Наживина, попавшим в поле зрения Томаса Манна. В 1929 году журнал «Ди шёне литератур» опубликовал отзыв о его новом романе «Ненасытные души» (нем. «Unersattliche Seelen»). Автор публикации, Адольф фон Грольман, писал:

Все русские романы похожи один на другой, как две капли воды, так и здесь: экстравагантности, необузданный реализм и эсхатологическое мистицирование, только в данном случае из вторых рук, с опорой на Достоевского, но, к счастью, более сдержанно, чем у того. Не было ни малейшей причины переводить эту книгу; немецкий автор с этой рукописью не нашел бы издателя; но на переводы деньги есть всегда; конечно, позаботились и о том, чтобы Томас Манн прислал письмо со стереотипным похвальным словом – все это в конце концов уже не выдерживает никакой критики. Русофилы будут довольны: как всегда, тут неизменно одно и то же: наполовину тургеневские «Отцы и дети», наполовину Достоевский – все это можно еще расценить как курьез. Необходимо указать в очередной раз на эти сомнительные стороны, хотя нельзя не признать, что Наживин умелый рассказчик и что он нашел хорошего переводчика[26].

Был ли роман Наживина действительно так плох, или пером фон Грольмана водили ревность к моде на русских авторов и личная неприязнь к Томасу Манну?

Немецкий перевод этого романа вышел в 1928 году. В оригинале он появился лишь в 1933 году под названием «Женщина» в одном из русских эмигрантских издательств в Югославии[27]. Его главными героями были богемные художники и интеллектуалы, занятые поисками идентичности и эротическими переживаниями. Первая мировая война и революция возвращают их в грубо-реальный мир. Местами герои Наживина полемизируют с идеями «Крейцеровой сонаты» и «Братьев Карамазовых». Веры и надежды в этом его романе так же мало, как и в «Распутине».

Новый роман Наживина создавал впечатление, что российское общество накануне революции 1917 года находилось в лихорадочном идейном дурмане. При этом идеи были в основном разрушительными, но не имели ничего общего с «классовыми интересами» и социальным происхождением их носителей. Так, крупные промышленники – вопреки всяческой марксистской классовой логике – финансировали революционеров-террористов, что, как дает понять Наживин, было признаком тяжелой болезни общества.

Похвальное слово Томаса Манна в рекламном анонсе было не чем иным, как цитатой из его письма к Наживину от 18 апреля 1926 года. Оно была напечатано в альманахе «Нойе рундшау» и звучало следующим образом: «Томас Манн пишет автору: “Наверное, Вы знаете о глубокой симпатии и почтении, которые я издавна испытывал к литературе Вашей страны. Поэтому мне было особенно приятно познакомиться с русским автором Вашего ранга”»[28].

Цитата не относилась непосредственно к новому роману Наживина, поэтому остается открытым вопрос, прочитал ли Томас Манн «Ненасытные души» или только воспользовался своим письмом трехлетней давности, чтобы по просьбе издательства поддержать их автора. Пути Томаса Манна и Наживина с этого времени больше не пересекались.

Нестабильность Веймарской республики побуждала Томаса Манна к новым публицистическим выступлениям. Буржуазная форма жизни, как он полагал, отживала свое; искусственно возрожденное и вошедшее в моду древнегерманское язычество, которое питало национал-социализм, он считал обращенным вспять, варварским и опасным. Демократ умом и консерватор душой, он продолжал неустанно трудиться над идеологической конструкцией, которая обосновала бы прежде всего его собственное место в новой реальности. В 1928 году он предложил синтез немецкой культурной традиции и «устремленной в будущее» идеи социализма. В статье «Культура и социализм» он писал:

Что было бы необходимо, что могло бы быть окончательно немецким, так это союз и соглашение между консервативной идеей культуры и революционной общественной мыслью, точнее говоря, между Грецией и Москвой – однажды я уже пытался поставить этот вопрос во главу угла. Я говорил, что дела в Германии наладятся, а сама она обретет себя лишь тогда, когда Карл Маркс прочтет Фридриха Гельдерлина, – встреча, которая, кстати, уже находится на пути к осуществлению[29].

Как, по его мнению, эту идею можно воплотить политически, какую форму она должна была бы иметь на практике, Томас Манн, однако, не указал. В этом смысле его выступление напоминает абстрактно-теоретические дискуссии героев Наживина.

Правители Советского Союза умело пользовались великой русской литературой. Произведения классиков XIX века, снабженные соответствующими комментариями, издавались в СССР крупными тиражами. Советские комментаторы делали акцент на критике общества в отдельных произведениях и стремились загнать их идеи в прокрустово ложе марксизма-ленинизма. То, что не устраивало советских идеологов, либо замалчивалось, либо подвергалось цензуре. Жертвами этого однобокого подхода становились прежде всего такие комплексные авторы, как Достоевский и Лев Толстой. В его русле намечалось празднование столетнего юбилея Толстого в 1928 году. Как отрицатель всех российских институтов власти поздний Толстой объективно был союзником большевиков, и эта его роль активно разрабатывалась советской пропагандой. Пацифизм и непротивленчесство Толстого, напротив, затушевывались.

Но уже при подготовке юбилейных торжеств в Москве не все пошло по плану оранизаторов. Во-первых, еще не было полного списка западноевропейских и американских писателей, которые могли бы считаться симпатизантами советского строя. Ответственные службы СССР, вероятно, не были уверены в благонадежности того или иного автора и весомости его слова в политической полемике на Западе. Об этом свидетельствует бессистемность в выборе приглашаемых гостей: как представитель Германии – в последний момент – был приглашен Бернгард Келлерман; Австрию доверили представлять Стефану Цвейгу, который также получил «легитимацию» незадолго до начала торжеств. От Великобритании, Франции и США не было никого. Несколькими годами позже эта неловкость была исправлена. Советские специалисты составили компетентную «табель о рангах», в которой, помимо прочих, значилось и имя Томаса Манна. О ней речь будет позже.

Во-вторых, Александре Толстой, дочери великого писателя, удалось сместить акцент торжественных мероприятий на пацифизм в творчестве Толстого. К моменту юбилея Александра Толстая уже имела за плечами специфический опыт общения с советской властью. В 1920 году она была арестована ВЧК по подозрению в антисоветской деятельности и приговорена к трем годам заключения. Через год она была досрочно освобождена и назначена хранительницей музея ее отца в Ясной Поляне. В 1929 году Александра Толстая воспользовалась поездкой с лекциями в Японию, чтобы навсегда покинуть Советский Союз и переехать в США. В 1939 году Томас Манн познакомился с ней в Нью-Йорке.

Толстовские торжества в Москве в 1928 году были плохо организованы и слабо подготовлены идеологически. Вопреки ожиданиям властей, они не стали для СССР громким пропагандным успехом. Примерно за неделю до их начала Томас Манн писал Стефану Цвейгу: «В Москву? Поезжайте с Богом! Меня вообще не пригласили, что меня не удивляет, ибо с тех пор как “Волшебную гору" не пропустили из-за буржуазной идеологии, я знаю, что я у них лицо нежелательное»[30].

На Стефана Цвейга Советский Союз произвел колоссальное впечатление. Впрочем, во время его пребывания в СССР был эпизод, о котором он поведал лишь в 1942 году. Этот эпизод слегка отрезвил писателя, опьяненного сверкающими картинами советской жизни. Вернувшись в гостиницу после встречи с московскими студентами, Цвейг обнаружил в кармане не подписанное письмо на французском языке. «Верьте не всему, – писал незнакомец, – что Вам говорят. При всем, что Вам показывают, не забывайте, что многое Вам не показывают. Помните, что люди, которые с Вами разговаривают, в большинстве случаев говорят не то, что хотят сказать, а лишь то, что им позволено сказать. За всеми нами следят, и за Вами – не меньше. Ваша переводчица передает каждое слово. Ваш телефон прослушивается, каждый шаг контролируется»[31].

В конце 1928 года Томасу Манну довелось ближе познакомиться с практикой Советского государства. В октябре Шмелев направил ему открытое письмо с просьбой обратить внимание на предстоявший аукцион берлинского аукционного дома Лепке. На продажу были выставлены произведения искусства и антиквариат из российских музеев и частных собраний, которые Советское государство присвоило и собиралось обратить в иностранную валюту. Этот аукцион не был ни первым, ни единственным в своем роде. Советы регулярно продавали на Западе конфискованные ими произведения. Так, уникальные драгоценности продавались в феврале 1927 года на аукционе у Кристи в Лондоне, называвшемся «Russian State Jewels». Европейские и американские деловые люди охотно пополняли свои коллекции ценнейшими объектами искусства, которые они, нередко по заниженным ценам, покупали у Советов. Предметы церковного обихода и сакрального искусства, вывозимые большевиками из разрушенных или разграбленных храмов, экспортировались на Запад оптом и в розницу. В 1933 году по личному указанию Сталина в Англию был продан так называемый Codex Sinaiticus, древнейший из известных списков Нового Завета.

Так как очередной аукцион должен был состояться в Берлине, Шмелев апеллировал к публичному авторитету и нравственной совести Томаса Манна. «На глазах всего мира Германию хотят сделать местом распродажи украденного у целого народа духовного богатства, укрывательницей награбленного, попутчицей разбою, посредником грабителей и воров <…>, – писал Шмелев. – Скажите же, прикажите же, дорогой Томас Манн – и Вас услышат в Германии. Услышат и в целом мире, – а это очень теперь не лишне. Скажите громко и властно, и Ваш голос останется в нашем сердце, как голос чести, как голос долга, как знамение великой духовной связи между народами»[32].

Томас Манн ответил 16 ноября 1928 корректным и вместе с тем очень теплым письмом. Он сообщал, что получил призыв Шмелева непосредственно перед отъездом в лекционное турне, когда предотвратить распродажу ценностей было бы уже невозможно. Но задним числом ему как немцу стыдно за этот аукцион. «Какая бессмыслица и какое неприличное отсутствие логики с обеих сторон! – резюмировал Томас Манн. – Коммунистическая Россия продает экспроприированные ценности иностранному капиталу, а Германия, где понятие частной собственности еще очень священно, позволяет, несмотря на это, продавать экспроприированные ценности на своей территории»[33].

Своим открытым письмом Шмелев взывал не только к защите права и чести, но и говорил от лица всего Русского Изгнания – стороны, проигравшей в борьбе за историческое будущее, но остававшейся тем не менее на моральной высоте. Отзывчивый и правосознательный человек, издавна испытывавший симпатию к жертвам и проигравшим, Томас Манн нашел для ответа Шмелеву правильные слова. Его представление об «обращенной в будущее» идее в очередной раз столкнулось с жестокостью ее исполнителей.

Но доверие Томаса Манна к этой идее оставалось непоколебимым. Разрыв между нею и реальными фактами советской действительности он, как и прежде, пытался оправдать с помощью абстрактно-теоретических построений. В декабре 1928 года он писал в частном письме: «Хоть я как “немецкий писатель” и начинающий в социализме, но мне ясно, что всякий живой человек сегодня должен быть социалистом и – в прямом смысле слова – социал-демократом <…>.»[34] Логика этого высказывания своеобразна: Томас Манн признает свою неосведомленность в некоей доктрине и одновременно утверждает, что всякий живой человек должен эту доктрину исповедывать. Очевидно, он имеет в виду два различных понятия социализма: традиционное, в котором он действительно не разбирался, и свое личное, которое он вольно сконструировал на основе собственных «идеалистических» представлений.

Перед Рождеством 1928 года юрист и политик Эрих Кох-Везер подарил Томасу Манну свою только что вышедшую книгу «Россия сегодня». Автор провел долгое время в СССР, его книга была широким обзором советской жизни во второй половине двадцатых годов. Кох-Везер комментировал хозяйственное и социальное развитие, литературу и искусство, рассуждал о политике и внутрипартийной борьбе за власть. О народе огромной страны он отзывался в основном с сочувствием и симпатией.

Репрессивную практику большевиков Кох-Везер автоматически выводил из условий императорской России и всего хода российской истории. Так, например, уже в первой главе его книги говорилось следующее: «С тех пор, как революция сверху, осуществленная Петром Великим, преобразовала азиатскую варварскую Россию в абсолютистское европейское государство, началась реакция. <…> Несчастная страна оказывалась закрытой для всякого дуновения свежего воздуха развития. Теперь котел лопнул, и все летит в безумном круговороте». В другой главе Кох-Везер писал, что «правление старого режима опиралось на насилие» – и ничтоже сумняшеся приравнивал царскую службу безопасности к большевицкой ЧК. Еще один характерный пассаж из книги Кох-Везера звучит так: «Действительно, немецкое понимание ценности человеческой жизни, личной свободы, права личности на скромное, обустроенное и благопристойное существование невозможно сравнивать с русским. Следует четко иметь в виду, что русская история есть многовековая история кровопролития <…>».

Попытка осмысления советской действительности обернулась в книге Кох-Везера торжеством подобных общих мест. Схожую картину российской истории распространяла и советская пропаганда, однако в ее задачи входило и одновременное прославление коммунистического настоящего и будущего. В глазах же Кох-Везера настоящее этой страны было не менее безнадежно, чем ее прошлое.

На письмо Кох-Везера, приложенное к книге и датированное 13 декабря 1928 года, Томас Манн ответил уже 18 декабря. Сомнительно, чтобы он за несколько дней полностью прочитал «Россию сегодня». Но тенденция этого опуса должна была показаться ему знакомой. Размышления и выводы его автора перекликались с теорией «русского азиатизма», последователем которой сам Томас Манн был всего несколько лет назад и от которой впоследствии постепенно отмежевался. Он написал Кох-Везеру, что согласен с «реализмом» его книги, хотя и испытывает некоторую слабость к «ужасной красоте русского самопожертвования» и считает «большевизм в качестве коррективного принципа важным для мира и определяющим мировое развитие»[35][36]. Революционную действительность он, как видно, уже не хотел однозначно ассоциировать с хаосом и анархией.

Как политик Кох-Везер участвовал в дискуссии вокруг идеи «Пан-Европы», продолжавшейся с начала двадцатых годов. Подобно основателю «Пан-европейского союза» графу Рихарду Куденхове-Калерги, он видел будущую объединенную Европу без СССР[37]. Томас Манн, входивший в число членов этого союза, высказался в сентябре 1929 года в венской газете «Нойе фрайе прессе» против такого ограничения. Его аргументы еще раз показывают, что к этому времени теория «азиатизма» была окончательно сдана им в архив. Сначала он заверил читателей, что осознаёт ужасы и опасность большевизма, который требует от русского народа максимума страдания. Немецкой и другим нациям Западной и Центральной Европы большевизм, по мнению писателя, не угрожает, ибо – как он пишет – «наш народ и наши народы слишком умны, слишком индивидуалисты, если угодно, слишком культурны, чтобы допустить над собой большевицкие эксперименты».

После политкорректной по тем временам преамбулы он перешел к сути вопроса. Большевизм в России имеет все же свою историческую функцию – «он обостряет социальную совесть нашей эпохи». Французская революция не победила, но она покорила мир. «Может быть, – подводил итог Томас Манн, – и после краха большевизма в России какая-то часть его идеи разойдется по миру»[38]. Какой ему видится объединенная Европа, включающая Советский Союз, писатель не уточнил.

Несколько лет назад Томас Манн стремился обелить коммунистическую идею саму по себе и списать террор, которого требовало ее воплощение, на «русский азиатизм». Теперь же ему было не столь важно отделять идею от практики, сколь сделать из существования Советского Союза практические выводы для Германии. Речь шла об обострении социальной совести. В той же публикации он заметил: «Мы стали чутки к социальным вопросам»[39].

В интеллектуальной дискуссии Бунин и Шмелев, возможно, сочли бы аргументы Томаса Манна по-своему резонными. Но как люди, лишившиеся близких и родины из-за прихода к власти большевиков, они определенно не смогли бы с ними согласиться. Дискуссий такого рода не возникло, так как даже именитым русским писателям-эмигрантам приходилось прежде всего бороться за выживание. Как правило, они не имели прочных социальных и коммерческих связей в западноевропейском обществе. Знакомство с Томасом Манном было для них в первую очередь возможностью установить ценные контакты. В открытой полемике с ним они на тот момент едва ли были заинтересованы.

Эпистолярная связь между Парижем, где жил Шмелев, и Грассом, где обосновался Бунин, с одной стороны, и Мюнхеном с другой не прерывалась, хотя и не была регулярной. Оба русских писателя время от времени посылали Томасу Манну свои новые произведения. На их письма он отвечал с теплом и сочувствием. Его отношение к Бунину было более официальным, к Шмелеву – более личным. В лице Бунина и Шмелева Томасу Манну снова и снова напоминало о себе специфическое явление литературы в изгнании и, в частности, тема жертв революции в России.

До начала тридцатых годов на немецкий язык были переведены только несколько рассказов Бунина. Два их них – «Митина любовь» и «Господин из Сан-Франциско» в свое время очень понравились Томасу Манну. Вероятно, на исходе 1929 года – Манну только что была присуждена Нобелевская премия по литературе – Бунин послал ему сборник своих новелл во французском переводе. Ответ из Мюнхена, датированный 11 февраля 1930 года, был полон комплиментов и выражений симпатии. Томас Манн писал, что ему трудно отдать предпочтение какой-либо одной из них, но «Un crime» произвела на него особенное впечатление, «видимо, как раз из-за того, что она настолько русская, что французская форма для нее странна и поэтому особенно пикантно идет ей»[40].

Рассказ Бунина «Ермил», носящий во французском переводе название «Un crime» («Преступление»), был написан в 1912 году, то есть еще в России. Его главный герой – невзрачный, трусливый и одинокий лесной сторож Ермил – планирует и совершает убийство, чтобы избавиться от комплекса неполноценности. В двадцатые годы французский язык по-прежнему был языком международного общения, и Бунин, благодаря встрече в Париже, знал, что Томас Манн умел на этом языке объясниться. Однако сомнительно, чтобы он утрудил себя внимательным чтением по-французски этого рассказа из крестьянской жизни, заполненного труднопереводимыми просторечными словами и выражениями. Поэтому похвала нобелевского лауреата при ближайшем рассмотрении представляется скорее формальной, чем глубокой.

Отправка Томасу Манну романа «Жизнь Арсеньева» в итальянском переводе была лишь символической акцией со стороны Бунина, так как ни он, ни его мюнхенский адресат не владели этим языком. В ответ на нее Бунин получил 30 декабря 1930 года «Смерть в Венеции» также на итальянском, с любезной дарственной надписью[41], что следует понимать либо как сверхкорректный «симметричный» жест, либо как дипломатичный намек на обоюдное незнание итальянского. Впрочем, Томасу Манну, скорее всего, не было известно, что «Жизнь Арсеньева» еще не была переведена на языки, на которых он мог бы ее читать: немецкий и французский.

Практически одновременно, к Рождеству 1930 года, Лев Шестов, по просьбе Бунина, предложил Томасу Манну выдвинуть кандидатуру Бунина на Нобелевскую премию по литературе[42]. С философом-эмигрантом и членом Общества Ницше Шестовым Томас Манн, как уже упоминалось, познакомился за пять лет до этого в Париже. 31 декабря 1930 года он отвечал Шестову: «Бунин – очень сильный рассказчик, а “Господин из Сан-Франциско” остается незабываемым шедевром. Он по-прежнему остается мастером, наделенным всеми славными традициями великолепного русского повествовательного искусства, но – если сказать честно – его вещи, которые я прочитал позже, не вызвали у меня такого художественного восторга, как то произведение <…>»[43]. И если уж выдвигать на Нобелевскую премию непременно русского писателя, продолжал Томас Манн, то Шмелев заслуживает ее не менее, чем Бунин. Он искренне желал бы, чтобы Шмелев получил ее, но думает еще и о Зигмунде Фрейде и вообще-то не совсем уверен, что лауреаты Нобелевской премии имеют право выдвигать кандидатов в международном масштабе.

Не совсем понятно, какие именно «вещи» Бунина разочаровали Томаса Манна. Речь могла бы идти только о его ранних рассказах, вышедших в немецком переводе еще в 1903 году. Или Томас Манн имел в виду все-таки сборник новелл, переведенных на французский, которые он хвалил в личном письме к их автору?

Добрые слова о Шмелеве были нечто большее, чем формальное признание его таланта. За ними последовали конкретные действия. Выяснив правила выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию, Манн уже 23 января 1931 года официально предложил кандидатуры Шмелева и Германа Гессе. «Политическое обстоятельство, – писал он о русском коллеге, – что он, будучи убежденным антибольшевиком, относится к живущим в Париже эмигрантам, можно не учитывать и в крайнем случае только упомянуть в том смысле, что он живет во французской столице в глубокой бедности. Его литературные заслуги, по моему убеждению, настолько значительны, что он представляется достойным кандидатом на премию»[44].

Еще один писатель-эмигрант, Марк Алданов, лично знакомый и с Буниным, и с Томасом Манном, также попытался убедить Манна предложить кандидатуру Бунина. В мае 1931 года Манн сообщил Алданову, что как немец он чувствует себя обязанным выдвинуть на Нобелевскую премию немецкого писателя [45]. Таким образом, вопрос о том, будет ли он вообще выступать за какого-либо русского автора, был окончательно закрыт. После этого личные контакты между Томасом Манном и Буниным прекратились. Переписка поддерживалась только со Шмелевым. Он остался единственной фигурой в эпистолярном окружении Манна, которая напоминала ему о жертвах «устремленного в будущее» советского эксперимента.

Экономический кризиз 1929–1930 годов усилил радикальные настроения в Германии. Сенсационный успех партии Гитлера НСДАП на выборах в рейхстаг в сентябре 1930 года (18,3 % голосов против 2,6 % в 1928 году) побудил Томаса Манна выступить с «Немецкой речью». Древнегерманские культы, питавшие национал-социализм, он с самого начала расценивал как атавистический рецидив, направленный против веры в разум. «Немецкая речь» была призывом к разуму в области политики.

Писатель собирался избавить немецкое бюргерство от «первобытного» страха перед словами «марксизм» и «социализм», которые, по его мнению, неправильно используются. Параллельно он поспешил дистанцироваться от «ортодоксального марксизма московско-коммунистической чеканки» и предложил публике другой «марксизм», собственного изобретения, который отождествил с демократическим, социально ориентированным государством. Аналогично Томас Манн переформатировал и слово «социализм». Термины из области, в которой он, по собственному признанию, был дилетантом, он переносил в свою систему понятий, а затем использовал в политическом дискурсе. Его мотивы – борьба с идеологией нацистов – были в данном случае вполне благородными, но его аргументация не могла не разочаровывать тех, кто ждал от него однозначных ответов на конкретные вопросы. Тринадцатью годами позже Серенус Цейтблом, герой романа «Доктор Фаустус», напишет примечательные слова: «Мне не по душе, когда один хочет захватить все, когда он заимствует слово у противника, переиначивает его и перепутывает все понятия»[46].

Внимательному читателю Томаса Манна противопоставление двух марксизмов – изобретенного писателем и ортодоксального «московского» – могло показаться не совсем искренним, так как именно в это время из публицистики Томаса Манна исчезает осуждение террора в СССР. Именно этот террор, казалось бы, так невыгодно отличал советскую реальность от политических фантазий писателя. Однако Томас Манн был все менее склонен обращать на него внимание. В ноябре 1931 года он писал молодому литератору, разделявшему взгляды национал-социалистов: «[национальная идея] является сегодня буржуазно-реакционной противо-идеей социализма и имеет все признаки мертвого и ущербного: жестокость, анти-интеллектуализм, необузданную страсть к нападкам, глубокий, исполненный ненависти инстинкт убийцы – ultima ratio обреченных сил. По-настоящему молодое, революционное, устремленное в будущее так не ненавидит»[47].

В этом отрывке Томас Манн имел в виду прежде всего кампанию травли, развязанную против него в националистических и нацистских газетах. Не в последнюю очередь из произведений Шмелева и Наживина он должен был знать, что ненависть, жестокость и беспощадное преследование тех, кого власть назначала врагом, были не только теорией, но и обыденной практикой Советского государства. И в этом государстве воплощалась отнюдь не буржуазнореакционная, а вполне революционная, «устремленная в будущее» идея. Но чем более угрожающей становилась активность нацистов в его отечестве, тем менее он желал комментировать факты массового террора в СССР. В новом издании очерка «Гете и Толстой» в 1932 году он вычеркнул из рукописи пассаж, в котором революция в России сравнивалась с «азиатским» хаосом. Теория «азиатизма» навсегда ушла в прошлое.

Символической вехой в эволюции взглядов Томаса Манна можно считать его последнее письмо Шмелеву, датированное 13 ноября 1932 года. Он благодарил русского собрата за новую замечательную книгу (рассказ «На пеньках», в немецком переводе). Заканчивалось письмо трогательными словами сочувствия и восхищения. Томас Манн уверял Шмелева, что его слава как писателя обоснована не только отражением страдания. Эта слава, писал Томас Манн, освещена счастьем первой половины его жизни, и «память об этом счастье будет всегда достаточно сильна», чтобы осветить эту славу изнутри. Затем Томас Манн сообщал, что скоро снова будет в Париже, и был бы рад встретиться там со Шмелевым[48].

Средняя часть письма содержала совсем другое послание. «Как человек нерусский <…>, – писал Томас Манн,

я не могу и не имею права судить о нынешней России и том насильственном социальном эксперименте, который эта страна предприняла. Время покажет или опровергнет жизнеспособность и право на будущее этого нового общественного и государственного строя. Мы должны также посмотреть, каковы будут те культурные, художественные и литературные достижения, которые создаст этот новый мир. Во всяком случае, несомненно, что то человеческое и духовное горе, которые принесло с собой это обновление, имеют полное право быть выраженными, и в Ваших <…> произведениях мы всегда будем находить истинное и пронзительное выражение этого горя[49].

Шмелев не был случайной жертвой революции. Его антикоммунистические взгляды были результатом долгого развития. В своей счастливой юности он, как многие современники, тоже увлекался революционной идеей. После событий 1917 года он стал свидетелем массового террора и разорения. Его единственного сына расстреляли красные. Этот опыт привел Шмелева к убеждению, что не «плохие» исполнители извратили «чудесную» революционную идею, а идея сама по себе с самого начала была ложной. Трагедия России провела в мировоззрении Шмелева четкую границу между Добром и Злом, которая так определенно прослеживается в книге «Солнце мертвых». Область Зла включала в себя революцию со всеми ее идеями и лозунгами. Уклончивое заявление Томаса Манна о том, что он не имеет права судить о насильственном социальном эксперименте большевиков, должно было вызвать у Шмелева неприятный осадок.

Материалом произведений Шмелева, созданных в эмиграции, служили воспоминания о дореволюционном прошлом. Но подобно многим русским эмигрантам он жил надеждой, что его страна когда-нибудь освободится от диктатуры. Сухое замечание Томаса Манна о том, что только время подтвердит или опровергнет ее жизнеспособность, должно было оскорбить эту надежду. Не совсем уместно в контексте его письма к Шмелеву звучали слова о культурных достижениях, которые, вероятно, создаст новый, т. е. советский мир. На фоне осторожных, но однозначных уступок «новому миру» Томас Манн предоставлял Шмелеву право в художественной форме выражать горе, которое этот мир принес, – в сущности, неотъемлемое право любого художника, не нуждающееся в доказательстве.

Письмо от 13 ноября 1932 года было его последним контактом с русским коллегой. Оно было написано за три месяца до отъезда Томаса Манна из Мюнхена, который стал началом многолетней эмиграции. Средняя часть письма звучала прощальным аккордом: писатель расставался с миром «белых», «консерваторов» и противников «прогрессивной идеи», а вместе с ним вытеснял из памяти и вопрос о моральных последствиях большевицкой революции. При всем искреннем сочувствии к отдельным ее жертвам, он уже не желал полемизировать с их антисоветскими взглядами. Его интерес к СССР становился все более открытым, антипатия к «московской» реальности – все менее явной.

30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен имперским канцлером. 11 февраля Томас Манн с легким багажом отправился в лекционное турне за границу. Поначалу он не принял всерьез приход к власти нацистов и рассчитывал через несколько недель вернуться домой в Мюнхен. 18 февраля он выступал в Париже с докладом о Рихарде Вагнере. Встретиться со Шмелевым ему не удалось. С этого времени контакты Томаса Манна с представителями русской эмиграции ограничивались несколькими эпизодическими знакомствами.

Когда после поджога рейхстага в конце февраля ему стало ясно, что возвращение на родину откладывается на неопределенный срок, он пережил самый тяжелый с 1918 года кризис в своей жизни. Случаю было угодно, чтобы в жизни Бунина в том же году произошло одно из самых знаменательных событий: в ноябре 1933 года ему была присуждена Нобелевская премия по литературе. Бунин вспоминал:

Наряду со всем тем обычным, что ежегодно происходит вокруг каждого нобелевского лауреата, со мной, в силу необычности моего положения, то есть моей принадлежности к той странной России, которая сейчас рассеяна по всему свету, происходило нечто такое, чего никогда не испытывал ни один лауреат в мире: решение Стокгольма стало для всей этой России, столь униженной и оскорбленной во всех своих чувствах, событием истинно национальным…[50]

Немецкий перевод «Жизни Арсеньева» вышел в Берлине в 1934 году[51]. Это произведение Бунина, как и последующие переводы его книг на немецкий язык, Томасу Манну не суждено было прочитать.

1933–1939

«Диктатура во имя человека и будущего». Симпатия на расстоянии

Я отправляюсь в путь как «симпатизирующий». Да, я с самого начала симпатизирую эксперименту по построению гигантской империи единственно на основе разума и я поехал в Москву с пожеланием, чтобы этот эксперимент увенчался успехом.

Лион Фейхтвангер. Москва 1937^1

При встрече с Буниным в 1926 году Томас Манн испытал «что-то вроде эвентуального товарищества»[52][53]. В Германии, по его мнению, «до такого еще не дошло», но не исключено, что когда-нибудь и ему придется разделить судьбу русского писателя и стать эмигрантом. В 1933 году пророчество сбылось, но товарищеских чувств к Бунину Томас Манн никак не проявил. Русские были в его глазах заслуживающими сочувствия, но неизбежными жертвами революции, в основе которой лежала «устремленная в будущее», «прогрессивная» идея. Он же ощущал себя теперь жертвой идеи варварской и обращенной вспять.

С началом эмиграции тема Русского Зарубежья перестала хоть сколько-нибудь серьезно занимать Томаса Манна. Ни в его письмах, ни в публицистике ей отныне не уделялось никакого значительного места. Неупомянутым остался и факт присуждения Нобелевской премии Бунину. Единственное ностальгическое воспоминание о русском собрате по перу было закреплено в дневниковой записи, которую Манн сделал на пути из Америки летом 1934 года. На борту океанского парохода он читал «прекрасный роман Бунина о юности», пленяющий «своим полным поэзии здоровьем и классической русскостью». Речь шла о рассказе «Митина любовь». В конце записи Томас Манн констатировал: «Изгнанничество Бунина походит на мое. Предсказано в “Щарижском] О[тчете]”»[54].

За развитием событий в Западной Европе, в частности в Германии, внимательно наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Из неудачи с празднованием толстовского юбилея 1928 года были сделаны конструктивные выводы. Стратегия работы с западными литераторами подверглась глубокой модернизации. Важным шагом в этом направлении было постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года. Политбюро констатировало, что пролетарские литературно-художественные организации, которые партия поддерживала несколько лет назад, становятся узкими, они рискуют замкнуться в себе и оторваться от политических задач современности. По этой причине ЦК ВКП(б) постановило ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей. Все авторы, поддерживающие платформу советской власти, отныне объединялись «в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». В переводе с партийного новояза это означало, что система избавлялась от ставших бесполезными крикунов и устанавливала прямой централизованный контроль над литературой и искусством. Эта новая стратегия подняла на более высокий уровень и работу с международной писательской элитой.

Следующей вехой в модернизации контактов СССР с западными писателями объективно стал приход к власти Гитлера. Верящие в прогресс либеральные интеллектуалы принципиально не испытывали никакого сочувствия к идеологии национал-социализма. Построение «общества будущего» в Советском Союзе, напротив, с самого начала вызывало в их кругах живой интерес и симпатию. Уже из-за одного этого громкая антикоммунистическая риторика Гитлера воспринималась ими со временем все более неприязненно. С началом нацистского террора в Германии они были все более склонны закрывать глаза на известия о коммунистическом терроре в СССР. Не в пользу Гитлера было даже внешнее, «имиджевое» сравнение двух вождей: на фоне многословия и утрированной театральности «фюрера» деловая сдержанность Сталина производила более серьезное и весомое впечатление. Все это давало Советскому Союзу возможность утвердиться в глазах либеральных интеллектуалов как главный «бастион в борьбе против фашизма и реакции».

К весне 1933 года Томасу Манну удалось преодолеть первый шок от радикальной перемены обстоятельств. Главной задачей стало обустройство жизни вне отечества и осмысление происшедшего в нем переворота. Абсурдная на первый взгляд путаница понятий стала в Германии политической реальностью: «умный» и «культурный» немецкий народ-«индивидуалист» в демократической процедуре избрал своими правителями антидемократов; на знаменах обскурантов были начертаны «светлые» лозунги социализма и революции; сторонника же социализма Томаса Манна, всегда осознававшего себя национальным немецким писателем, нация словно бы презрела и выбросила за борт своего корабля.

«Обращенная вспять» идеология продолжала победоносно шествовать по Германии. К этому времени Томас Манн счел для себя возможным уже не только умалять, но и оправдывать террор во имя «прогресса» и «светлого будущего». 20 апреля 1933 года он писал в дневнике о захвате власти нацистами:

Эта революция кичится своей бескровностью, но при этом она более всех, когда-либо бывших, исполнена ненависти и кровожадности. Все ее существо, что бы там ни выдумывали, есть не «возвышение», радость, великодушие, любовь, которые были бы совместимы с множеством кровавых жертв, принесенных вере и будущему человека, а ненависть, вражда, мстительность, подлость. Она могла бы быть намного более кровавой, и мир все равно восхищался бы ею, если бы она при этом была прекраснее, светлее и благороднее. Мир презирает ее, в этом нет сомнения, а страна изолирована[55].

Несмотря на то что в этом отрывке не говорится о «русской жертве», он заставляет вновь вспомнить свидетелей революции в России – прежде всего тех, чьи книги Томас Манн читал всего несколько лет назад. Им было бы нетрудно фактами опровергнуть построения немецкого коллеги, однако их взгляды и сочинения к этому времени были уже вытеснены из его памяти. Аналогичным источником могла бы быть монография Томаса Карлейля «Французская революция», на которую Томас Манн два раза ссылался в «Размышлениях аполитичного». Уже одного описания медонской дубильни, где из кожи гильотинированных во имя прогресса людей изготавливались вощеные кожи для хозяйственных нужд, было бы достаточно, чтобы опрокинуть манновские тезисы[56]. Представление о том, что идеологически обоснованное кровопролитие сочетаемо с красотой, светом и благородством и потому извинительно, хотелось бы объяснить эмоциональным состоянием, в котором тогда находился Томас Манн. В качестве политической установки, не говоря уже о моральной стороне, это представление едва ли можно принимать всерьез.

Братья Генрих и Томас Манны, равно как и Лион Фейхтвангер, были самыми известными немецкими писателями-эмигрантами. Каждый из них незамедлительно попал в поле зрения компетентных служб Советского Союза. Работа с потенциальными союзниками СССР из числа литературных знаменитостей требовала немало терпения и такта. Ее модернизация уже в скором времени принесла советской стороне первые значительные успехи.

Иоганнес Роберт Бехер, председатель германского Союза пролетарско-революционных писателей и функционер КПГ в изгнании, стал важным посредником между Москвой и немецкой литературной эмиграцией. Поэт по основной специальности, он по совместительству выполнял определенные деликатные поручения советского руководства. Так, Отдел культуры и пропаганды ленинизма запросил 3 августа 1933 года выплату Бехеру шестисот долларов США на поездку в Прагу, Швейцарию и Францию. Согласно сопроводительной справке, целью вояжа был «объезд немецких писателей, находящихся в эмиграции, и установление связи как с революционными, так и с левобуржуазными антифашистскими кругами; организация общего Союза антифашистских немецких писателей с ком-фракцией, действительно руководящей этим союзом, и основание заграничного антифашистского немецкого журнала с привлечением крупных антифашистских писателей». Параллельно на Бехера возлагалось выполнение явно конспиративного задания – «организации передаточных пунктов по связи с Германией и Японией»[57].

В декабре 1933 года Бехер дал соответствующую оценку взглядам Томаса Манна в письме к писателю-эмигранту Эрнсту Оттвальту, который слишком оптимистично смотрел на манновский поворот к социализму. «Мы не можем говорить, – напутствовал Бехер неискушенного в вопросах теории сотоварища, – что безоговорочно признаем социализм Томаса Манна, который, как известно, является крайне расплывчатым, близким к СДПГ или СДПА [германским или австрийским социал-демократам. – А.Б.] социалистом в четырех кавычках, и это признание не находится в противоречии с творчеством Томаса Манна, а есть его необходимое художественное дополнение»[58].

В соответствии с новой стратегией советского руководства Бехеру было поручено организовать единый фронт литераторов, точнее – склонить на сторону Советского Союза всех именитых писателей, выступавших против гитлеровского режима. Идеологические тонкости отходили поначалу на второй план. В июле 1934 года в письме к тому же адресату Бехер уже предостерегал от слишком прямолинейной критики Томаса Манна и указывал направление работы с ним. Он писал:

Совершенно ошибочным является требование бичевать Т. Манна как контрреволюционера. Это так же неверно, как и безоговорочно принимать точку зрения Т. Манна как сторонника социализма. Между этими двумя позициями есть вполне определенные многочисленные нюансы, и правильно было бы со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь, и противопоставить ему нашу точку зрения – но не на казенном канцелярском языке бюрократов, а на языке, который можно просто назвать немецким[59].

Короче говоря, знаменитого буржуазного писателя, увлекшегося социализмом, следовало склонять на свою сторону решительно, но с чувством такта и снисхождением к его ошибкам. Брат Томаса Манна Генрих Манн был в глазах Бехера – как он писал в том же письме к Оттвальту – «особенно противоречивым случаем»: он считает себя сторонником как социал-демократии, так и революции и Советского Союза и ненавидит гитлеровский фашизм.

Эрнст Оттвальт был впоследствии арестован органами НКВД и обвинен в шпионаже. Он умер в 1943 году в советском исправительном лагере.

На август 1934 года было намечено открытие в Москве первого Всесоюзного съезда советских писателей. В мае был составлен примерный список приглашаемых западных литераторов, в котором как представители Германии значились Бертольт Брехт, Оскар Мария Граф, Лион Фейхтвангер и Генрих Манн. В конечном счете оба последних в Москву все же не поехали, но Генрих Манн направил делегатам приветственное послание, опубликованное в газете «Правда» вскоре после открытия съезда. Автор «Верноподданного» писал о своем отечестве, находившемся под властью нацистов: «Никому не дозволено там великое и полное рисков счастье познавать новое или созидать жизнь и человека по своему знанию. Там думают и мечтают только по указке начальства»[60]. Трагично, что эти горькие слова ничуть не меньше подходили и к советской действительности, которой Генрих Манн заочно и наивно восторгался.

Литературная семья Маннов, однако, не осталась без представительства на съезде советских писателей. Делегатом в Москву отправился сын Томаса Манна Клаус.

Весомым документом по вопросу отношений с иностранными писателями стал доклад «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства». С ним 24 августа 1934 года выступил партийный функционер Карл Радек. Докладчик блистал эрудицией, рассуждая о творчестве отдельных писателей и толкуя его в марксистско-ленинском разрезе. Некоторые пассажи из его доклада вполне можно было расматривать как программные. Радек говорил, что с каждым днем усиливается разделение современной западной литературы «на три сектора – на литературу загнивающего капитализма, неминуемо скатывающуюся к фашизму, на рождающуюся пролетарскую литературу и на литературу колеблющихся элементов, часть которых уже идет к нам, часть же придет к фашизму, если не преодолеет своих колебаний»[61][62]. За месяц до этого Бехер – совершенно в том же ключе – призывал «со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь»11, т. е., по мнению Бехера, путь недостаточно твердых политических убеждений.

Радек неоднократно подчеркивал, что пролетарские художники должны усвоить достижения классической культуры и учиться у великих мастеров, в том числе ныне живущих[63]. Он щедро хвалил Ромена Роллана и Бернарда Шоу и жестко критиковал Марселя Пруста и Джеймса Джойса. Братьев Манн он не упомянул ни единым словом. Клаусу Манну его доклад показался «вызывающе грубым и недостаточным»[64].

В резолюции по докладу Радека съезд посылал братский привет Ромену Роллану, Андре Жиду, Анри Барбюсу, Бернарду Шоу, Теодору Драйзеру, Эптону Синклеру, Генриху Манну и Лу Синю, «которые мужественно выполняют свой благородный долг лучших друзей трудящегося человечества»[65]. Все они на съезде отсутствовали. Лично направленной критики Томаса Манна, Фейхтвангера и Стефана Цвейга в выступлениях докладчиков не содержалось. В число адресатов братского привета они также не входили. Эти два момента, возможно, свидетельствовали о том, что в глазах советского руководства они составляли некий особо ценный резерв, в который еще предстояло вложить немало труда.

20 сентября 1934 года, через три недели после съезда, Томас Манн записал в дневнике: «Из Москвы газетный листок с по-своему очень хорошей речью на съезде Йог. Р. Бехера»[66]. Что могло понравиться литературному мэтру старой школы в речи «немецкого пролетарского писателя-коммуниста»? Вероятнее всего, тот факт, что помимо стандартных пламенных приветов и лозунгов в ней были определенные ссылки на культурное наследие. В отличие от своих прямолинейных товарищей по цеху Вилли Бределя и Фридриха Вольфа, Бехер клеймил национал-социализм не столько с классовой точки зрения, сколько с позиции культуры. Он говорил о настоящей Германии, «с которой – вся наша любовь и верность», и об узурпации «фашистскими идеологами» имени Гете. Также он процитировал отрывок из очерка Генриха Манна «Ненависть», в котором говорилось о будущей войне нацистской Германии против Советского Союза, и между делом отметил, что Генрих Манн в некоторых вопросах пока заблуждается[67].

23 сентября Томас Манн отправил в Москву следующий ответ:

Уважаемые господа, благодарю Вас за посылку. Речь Иоганнеса Р. Бехера на Всесоюзном съезде советских писателей я прочитал с большим вниманием и нахожу в ней много истинного и хорошего. И все же ее направленность и идейную установку я разделить не могу. Из Германии я удалился не на Восток, а в Швейцарию, в знак того, что узы судьбы связывают меня с миром Западной Европы, которому – пусть он даже и обречен на гибель – я обязан хранить верность. Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить[68].

Для специалистов, курировавших переписку в Москве, благожелательный отзыв о речи Бехера и слова уважения к коммунизму, безусловно, звучали весомее, чем деликатно-обтекаемая отповедь со «старомодными» мотивами судьбы и верности. Судя по дальнейшим событиям, ответ Томаса Манна адресаты восприняли как сигнал к углублению сотрудничества.

Тем временем Бехер отправился в Европу, где встретился в Праге с Генрихом Манном. 26 октября 1934 года он доносил в Международное объединение революционных писателей (МОРП) в Москву, что привлек Генриха Манна на сторону СССР. Согласно отчету Бехера, автор «Верноподданного» согласился на многостороннее сотрудничество с МОРП[69][70]. Немаловажным было предложение Бехера московским адресатам выплачивать Генриху Манну часть гонораров в валюте. Советский Союз не признавал международное авторское право, поэтому иностранным авторам платили только в советских рублях, вывоз которых за границу был воспрещен. Клаус Манн, будучи в Москве, выяснил вопрос с вознаграждением, которое причиталось его отцу за роман «Будденброки», вышедший в русском переводе в 1927 году. Клаусу Манну разрешили получить рублевый гонорар, и он приобрел на него «разные краси-19 вые вещицы» для своего знаменитого отца.

24 октября 1934 года Томасу Манну, обосновавшемуся в предместье Цюриха, нанесли визит представители Русского Зарубежья. Писательница Аля Рахманова и ее муж рассказали ему о «большом числе [его] читателей в России»[71]. Аля Рахманова, жившая с 1925 года в эмиграции в Австрии, была убежденной русской антикоммунисткой и автором нескольких впечатляющих книг о преступлениях советской власти. НКВД активно работал в среде русских эмигрантов, но все же маловероятно, чтобы она была задействована для передачи Томасу Манну каких-либо «комплиментов» из Москвы. Между Россией и Советским Союзом мэтр никогда не делал различий, поэтому можно только предполагать, шла ли речь о его поклонниках в России до 1917 года или же все-таки о читательской аудитории в СССР. Но разговор, надо думать, в любом случае доставил ему удовольствие.

Примерно через неделю Томаса Манна посетил Бехер, предложивший ему совершить поездку в Советский Союз. Официальное приглашение советского правительства будет ему, по словам Бехера, в скором времени прислано. Томас Манн написал об этом кратко и без комментария. Собирался ли он принять или отвергнуть приглашение, в дневнике также не сказано. Бехер, со своей стороны, сообщал в Москву: «В Швейцарии я смог провести длительный разговор с Томасом Манном, который настроен исключительно позитивно <…>»[72].

В это время Клаусу Манну пришлось пережить неприятности из-за его поездки в СССР. В начале ноября 1934 года он был заочно лишен германского гражданства. Проживая в эмиграции в Амстердаме, он подал ходатайство на предоставление нидерландских документов. Советская виза в его ставшем недействительным паспорте повергла в замешательство местных чиновников, и сыну Томаса Манна пришлось подвергнуться обременительной проверке на благонадежность. В связи с этим его отец раздраженно записал в дневнике 20 декабря: «Мировая фобия против коммунизма абсурдна»[73]. Клаус Манн, впрочем, пройдя проверку, через несколько дней получил нидерландский паспорт иностранца.

В письме к Бехеру от 30 декабря 1934 года Томас Манн наконец ответил на инициативу Москвы: «<…> приглашение от советских писателей еще не пришло. Но дело терпит, так как я, как я Вам уже говорил, только тогда смогу планировать русское путешествие, когда закончу свой обширный роман»[74]. Этот ответ звучал любезно-уклончиво: писатель давал понять, что якобы ничего не имеет против поездки в СССР, но не может прервать работу над библейской тетралогией. Осторожность Томаса Манна в данном случае вполне понятна. Несмотря на его статус эмигранта, его книги еще не были запрещены в нацистской Германии. Их можно было легально публиковать и приобретать на книжном рынке. Положение его берлинского издателя Готтфрида Бермана Фишера вынуждало писателя быть крайне сдержанным в вопросах политики. Поездка в Советский Союз, считавшийся «антифашистским бастионом», по всей вероятности, привела бы к запрету его книг на родине и репрессиям против издательства.

Писатель и журналист Илья Эренбург, постоянно проживавший во Франции, 13 сентября 1934 года обратился к Сталину с идеей проекта, которая и так уже витала в воздухе. Через две недели после съезда советских писателей он предложил вождю объединить «прогрессивных литераторов» на основе «антифашистской борьбы» и «поддержки Советского Союза». Сталин не возражал, и проект международного писательского конгресса начал обретать конкретную форму. Местом его проведения был назначен Париж[75].

Подготовительная работа закипела. В декабре 1934 года Бехер сообщал из Парижа о единодушном и восторженном приеме этого проекта эмигрантским Союзом защиты интересов немецких писателей[76]. Уже в январе 1935 года Эренбург докладывал в Москву функционеру Михаилу Кольцову об успехах своей агитационной деятельности: Хекслей [т. е. Олдос Хаксли. – А.Б.] «обеспечен», Честертон и Шоу – «мыслимо»; Томас Манн «тоже сдался»[77][78], что, видимо, означало его согласие на участие в конгрессе.

Соответствовало ли это действительности? Может быть, это был только слух, или Эренбург выдавал желаемое за действительное? В дневнике Томаса Манна с осени 1934 по зиму 1935 года предстоящиий в Париже конгресс не упоминается, тогда как другие подобные мероприятия с его возможным участием он, как правило, фиксировал. В январе 1935 года его проинформировали, что Комитет Лиги наций, в котором он состоял, в апреле будет заседать в Ницце. В середине марта 1935 года пришла новость из США: Томасу Манну намеревались присудить степень почетного доктора Гарвардского университета. Условием присуждения было его личное присутствие на торжественном акте 20 июня, т. е. именно в то время, на которое был запланирован Парижский писательский кон-27 гресс.

Томас Манн готовился выступить в Ницце с политической речью, но в последний момент уступил просьбе издателя Бермана Фишера и отказался от участия в заседании. Присутствием на церемонии в престижном американском университете он хотел «позлить» нацистские власти у себя на родине. Таким образом, даже если бы Томас Манн в январе 1935 года поддался на уговоры советских эмиссаров и «сдался», то дальнейшие обстоятельства все равно не позволили бы ему приехать на Парижский конгресс.

В Париж отправились Генрих Манн и Клаус Манн. Сыну мероприятие показалось в целом неудавшимся[79]. Брат, напротив, был от него в восторге. Он рассыпался в похвалах конгрессу и сообщал Томасу Манну о том, что их обоих выбрали в президиум основанного там же международного Союза писателей в защиту культуры. «Он на вид не чисто коммунистический», – добавлял Генрих Манн» с присущей ему наивностью[80].

Бехер, как и полагалось, направил деловой отчет в МОРП. «Совершенно необходимо избегать, – писал он, – чтобы как конгрессу, так и основанной [там] организации наклеили ярлык коммунистических. В некоторых случаях мы напрасно облегчили нашим противникам возможность распространять подобные кляузы и т. п.»[81]. Истинные организаторы и финансисты конгресса желали оставаться в тени.

Томас Манн находился в Америке с 19 июня по 6 июля 1935 года. Через несколько дней после торжественной церемонии в Гарварде его в Белом доме принял президент Рузвельт. На следующий день, 30 июня, писатель дал интервью газете «Вашингтон пост». В публикации было слегка искажено важное политическое заявление, и Томас Манн – опять же из осторожности – был вынужден откорректировать его в письме к издателю Берману Фишеру. Издатель, в свою очередь, направил оправдательную записку в имперское министерство внутренних дел в Берлине со ссылкой на письмо Томаса Манна. Но в Москве была принята к сведению версия «Вашингтон пост». Соответствующий пассаж из нее в начале июля процитировала немецкая эмигрантская газета «Паризер Тагеблатт»: «Я не коммунист, но я считаю, что коммунизм – единственная система, которую можно противопоставить фашизму. Если потребуется выбирать между коммунизмом и фашизмом, я предпочту коммунизм»[82]. Сочетание двух этих моментов – личного контакта с президентом США и благожелательного отзыва о коммунизме – безусловно, увеличило значимость Томаса Манна в глазах советского руководства.

18 июля 1935 года московская немецкоязычная газета «Дойче Централь-Цайтунг» опубликовала письмо Генриха Манна, в котором он называл Советский Союз «самым прогрессивным государством мира». 6 августа его перевод был напечатан в «Правде». Сотрудничество Генриха Манна с Бехером приносило плоды. В московском журнале «Интернациональная литература», немецкую версию которого редактировал Бехер, вышел отрывок из нового романа «Юность короля Генриха Четвертого». 24 июля 1935 года Генрих Манн с воодушевлением писал брату Томасу о любезном письме от редактора «Интернациональной литературы». Он полагал, что его роман о французском короле едва ли заинтересует Советы, и был приятно удивлен реакцией Москвы. Томас Манн отвечал с обратной почтой: «Я <…> особенно рад твоим русским успехам. Там все-таки как раз лучший мир. Классовое господство туда и сюда. Они ведь сейчас хотят вместе с буржуазными демократиями стоять против фашизма. Предвкушая это, я в Америке так и говорил о коммунизме, что Humanite радовалась. Русское восхищение твоим творчеством показывает, что я был прав»[83]. Удивительно, что эти слова Томаса Манна из письма к брату полностью соответствовали линии пропаганды, которую в то время проводило советское руководство.

Всего через неделю, 31 июля 1935 года, Томас Манн случайно узнал из немецкоязычной газеты «Прагер прессе», что его роман «Волшебная гора», который в СССР в свое время «не пропустили из-за буржуазной идеологии», вышел в Москве в русском переводе[84]. Он составлял два тома Собрания сочинений Томаса Манна, издания с несколько странной хронологией: том I с половиной романа «Будденброки» выходил в 1935 году, тома IV и V содержали «Волшебную гору» и были датированы соответственно 1934 и 1935 годами, второй же и третий том вышли только в 1936 году. Ответственным редактором и основным переводчиком был литератор немецкого происхождения Вильгельм Зоргенфрей. Это издание было свидетельством еще большего успеха Томаса Манна в «лучшем мире», чем успех его брата Генриха. В Москве, по всей видимости, переводили работу с нобелевским лауреатом на более интенсивный уровень.

Томас Манн незамедлительно написал в редакцию «Интернациональной литературы». В письме говорилось, что он узнал (якобы) от своего сына Клауса о выходе в СССР «Волшебной горы» и просит в виде исключения перевести ему гонорар в Швейцарию. В ответе из Москвы с датой 21 августа 1935 года сообщалось, что гонорар будет переведен[85].

Братьям Манн продолжали поступать приглашения посетить СССР. 3 октября 1935 года Генрих Манн писал Томасу:

<…> если бы нам удалось повидаться, то мы, пожалуй, подумали бы, а не предпринять ли нам вместе большое, по-видимому необходимое, ознакомительное путешествие в Советский Союз. К тебе наверняка тоже часто приходят приглашения. Это, скорее, напоминания, и чувствуешь себя уже в долгу перед большевиками. Не будь их – какая еще фактическая опора была бы у левых[86].

Томас Манн отвечал 10 октября:

<…> по моему запросу мне теперь даже прислали денег, в большом количестве. Это, определенно, особый знак внимания; а в Зальцбурге был работающий в Москве молодой дирижер, чьи настойчивые и соблазнительные приглашения поскорее приехать туда с визитом звучали весьма санкционированно. У меня сильное желание последовать зову. Именно то, что мы оба, даже я, можем не сомневаться, что нас там будут носить на руках (а мы это можем) показывает, как сильно в последнее время изменились обстоятельства и как сильно Россия, духовно и политически, приблизилась к Западу и к демократии, чтобы вместе с ними дать отпор самому скверному, что есть на свете, – нацизму[87].

Истинные мотивы Советов писатель, польщенный их «особым вниманием», как видно, не распознал. Их прагматическую заинтересованность в его содействии он прекраснодушно объяснял якобы происходящими в мировой политике положительными сдвигами. В приподнятом настроении он предложил брату Генриху весной 1937 года вместе отправиться в Советский Союз. Единственное, что его еще беспокоило, были возможные неприятности со швейцарскими властями из-за советской визы в паспорте[88].

Публикация в Москве отрывка из романа о Генрихе IV придала решающий импульс доселе робкой советофилии Генриха Манна. С этого времени дифирамбы советскому строю и Сталину прочно вошли в репертуар его публицистики. В октябре 1935 года в эмигрантском еженедельнике «Ди нойе Вельтбюне» появилась его статья «Сталин – Барбюс», в которой с пафосом прославлялись как биография диктатора, написанная Анри Барбюсом, так и сам «отец народов»[89]. Позитивный настрой Томаса Манна, напротив, вскоре сменился сомнениями. Энтузиазм своего брата он склонен был разделять только в меру и от случая к случаю. Высказывания Томаса Манна о коммунизме и его производных оставались спонтанными и нередко противоречивыми. 15 ноября 1935 года он писал Генриху: «<…> исключительно полезно и достойно <…> внушать буржуазному миру, что фашизм является не чем иным как западной формой большевизма и что “старому миру” нечего от него ожидать»[90]. Трудно понять, идет ли речь только о тактическом приеме с целью разоблачить фашизм сравнением, понятным «буржуазной» аудитории, или же Томас Манн действительно разделял такую точку зрения. Впрочем, возможно, что имело место одновременно и то, и другое.

6 декабря 1935 года Томас Манн зафиксировал в дневнике получение письма, «касающегося Генриха, его позиции и роли, его обожествления Сталина, короче, его подверженности влияниям и детской нехватке у него критики». Комментарий Томаса Манна к этому письму звучал так: «Поговорить об этом»[91].

Томасу Манну потребовалось долгое время, чтобы внутренне признать свой статус эмигранта. Еще в 1935 году он неоднократно жаловался в дневнике на страх и депрессию. Его жизненные обстоятельства не способствовали стабильному оптимизму, который, впрочем, никогда не был его сильной стороной. Его радовало, что два первых тома библейской тетралогии продолжали легально и успешно продаваться в Германии. Об этом из Берлина сообщал Берман Фишер. Но именно из-за успеха «Иосифа и его братьев» в Германии издатель по-прежнему просил его воздерживаться от критики нацистского режима. Освободиться от вынужденного политического молчания писателю удалось только после того, как власти в декабре 1935 разрешили Берману Фишеру вместе с частью издательства выехать за границу. 3 февраля 1936 года Томас Манн опубликовал в швейцарской газете «Нойе цюрхер цайтунг» открытое письмо в рамках полемики вокруг эмигрантской литературы. Оно обозначило его «официальный» разрыв с нацистской Германией. Отныне его руки были развязаны, и он мог свободно считать себя частью немецкой культурной эмиграции.

Незадолго до этого он получил очередное приглашение посетить СССР. Почта от Михаила Кольцова прибыла в Цюрих 11 января 1936 года. 5 февраля Томас Манн заверил Бехера: «Как только я освобожусь от срочной работы и более ранних договоренностей по поездкам, я приеду в Советский Союз»[92]. Было ли это привычной отговоркой, или, став полностью независимым от нацистского государства, он действительно «сдался»?

Подозрительность швейцарских властей в отношении связей с Советским Союзом и коммунистических идей по-прежнему его беспокоила. Из-за этого он отказался участвовать в издании московского журнала на немецком языке. «Я обязан, – писал он брату Генриху 11 февраля 1936 года, – в определенном смысле считаться со Швейцарией, которая меня приняла, и чье гражданство я по истечении законного срока желал бы получить. При всей симпатии, я не хотел бы слишком явно связывать себя с миром коммунизма»[93]. В переводе с элегантно-дипломатического языка на нейтральный это значило, что, в принципе, он ничего не имеет против коммунизма и только насущные обстоятельства не позволяют ему быть соредактором просоветского журнала.

16 февраля Генрих Манн известил Бехера об отрицательном ответе брата. Сам же он, по его словам, был бы рад участвовать в проекте журнала, но только не подписываться в качестве редактора. «Если бы я стал это делать, – объяснял он своему верному наставнику, – то германское радио разнесло бы это по всему свету. Оно и сейчас уже держит в курсе обо мне весь обитаемый мир. А тогда оно распространило бы новость, что я-де вступил в коммунистическую партию»[94]. Генрих Манн, фактически уже активно работавший на Советский Союз, дорожил своей официальной беспартийностью.

Далее он информировал Бехера о том, каким представляет себе свое вознаграждение: оклад в 200 золотых рублей ежемесячно соответствовал бы его литературным заслугам. Официальный обменный курс Госбанка СССР на 1 апреля 1936 года составлял три французских франка за один рубль, в октябре того же года – четыре франка двадцать пять сантимов за один рубль. В марте Генрих Манн получил от московского Госиздата 5246 франков 40 сантимов, а в июле 7884 франка. Из редакции «Интернациональной литературы» поступило еще 3720 франков. Это были значительные суммы: например, за квартиру в Ницце Генрих Манн платил в 1937 году 5000 франков в год[95]. Томас Манн отметил 31 марта 1936 года получение четырехсот советских рублей[96]. Эквивалент этой суммы составлял от 255 до 260 швейцарских франков.

О перспективе поездки в СССР Генрих Манн, в отличие от брата Томаса, в этот раз высказался сдержанно и уклончиво: она была бы утомительной и отняла бы много времени. Кроме того, скоро заканчивается срок действия его паспорта. Тем не менее он все же подумает над возможностью такой поездки. «Предварительным [ее] условием, – добавлял он, – стала бы определенная независимость благодаря более высоким заработкам»[97]. Намек был слишком прозрачный, чтобы его можно было не понять, и вскоре из Москвы поступил очередной денежный перевод.

Дневниковые записи Томаса Манна об актуальной политике были, как и раньше, спонтанными и эмоциональными. Постоянной величиной была только ненависть к нацистскому режиму в Германии. 7 февраля 1936 года его возмутил анонимный пасквиль «той отвратительной низины, в которую, наверное, опустится мир, и спасти от которой может только коммунизм»[98]. Когда «буржуазный» мир, по мнению писателя, проявлял слабость – как, например, в случае нападок лично на него, – Томас Манн нередко реагировал страстными похвалами коммунизму. Или призывал гибель и проклятия на голову Гитлера и его приспешников. В связи с Гражданской войной в Испании он записал: «Барселоной, кажется, управляют большевики, что опять же не вызывает радости, так как порождает реакцию»[99]. Своеобразная логика этого комментария типична для политических откровений Томаса Манна в это время.

Его сотрудничество с Советским Союзом плодотворно развивалось. 15 марта 1936 года из Москвы ему было отправлено следующее письмо: «Дорогой и уважаемый господин Томас Манн, мы обращаемся к Вам с просьбой предоставить нам статью для немецкого издания “Интернациональной литературы”. <…> Особенно приятно нам было бы получить от Вас статью, выражающую Ваш взгляд на судьбу немецкой поэзии при нынешних политических условиях»[100].

Очевидно, в Москве достаточно скоро узнали о публикации Томаса Манна в «Нойе Цюрхер цайтунг» от 3 февраля и вызванном ею открытом разрыве писателя с германскими властями. Просьба московского журнала была направлена ему «по горячим следам» этой публикации. Однако вместо статьи для «Иностранной литературы» он написал 4 апреля несколько «строк с пожеланиями советской молодежи» по случаю X Съезда комсомола. 5 апреля Эренбург, который, подобно своему товарищу Бехеру, постоянно находился в разъездах по Европе, докладывал Кольцову о положении дел: «Немцы ропщут, что им оказывают мало внимания. 10 мая проектируется митинг – годовщина аутодафе – с французами, Томасом Манном и, возможно, Ренном»[101]. Эренбург имел в виду третью годовщину сожжения книг нацистами в Берлине 10 мая 1933 года. Но в даже самых смелых фантазиях представить себе Томаса Манна участником интернационального политического митинга было бы практически невозможно. Поэтому надо думать, что Эренбург снова либо пользовался недостоверными данными, либо приукрашивал истинную ситуацию.

В тот же день, 5 апреля 1936 года, Томас Манн получил письмо от Бехера. Тот просил его о статье для «Интернациональной литературы» или – по возможности – о «каком-нибудь пока не опубликованном отрывке» из его «новых работ»[102]. На следующий день, предупредив еще одну подобную просьбу редакции, направленную ему 9 апреля, он решил послать в журнал главу об управляющем Монткау из романа «Иосиф в Египте», над которым он в то время работал[103]. 23 апреля редакция поблагодарила его за присылку текста, анонсировала его публикацию в начале июня и в самых почтительных выражениях попросила его написать для «Интернациональной литературы» что-нибудь о книгах, «которые ему особенно близки». В письме от 26 июня просьба о статье повторялась и сообщалось о переводе писателю четырехсот швейцарских франков. 3 июля 1936 года он отметил в дневнике получение журнала с главой «Монткау»[104]. За четыре месяца московская редакция пятикратно просила его написать для нее статью. Но статья в этот период времени так и не появилась.

В середине тридцатых годов Томас Манн постепенно нашел выход из идеологического тупика, в котором он неожиданно оказался после гибели Веймарской демократии в 1933 году. Его ориентир назывался новый гуманизм. Идея сама по себе была достаточно популярной. Так, Генрих Манн еще 28 июля 1935 года писал Сергею Динамову, одному из редакторов «Интернациональной литературы»: «Позвольте мне добавить, с какой симпатией я следил на Парижском конгрессе за речами русских писателей. Провозглашенный ими “новый гуманизм” есть, без сомнения, счастливейший поворот, который может свершиться»[105].

В июне 1936 года Томас Манн, выступая с речью на заседании «Международного комитета за интеллектуальное сотрудничество» в Будапеште, заявил: «Что сегодня было бы необходимо, так это воинствующий гуманизм, исполненный понимания того, что принцип свободы, терпимости и сомнения не должен позволить фанатизму, у которого нет ни стыда ни сомнения, использовать и захватить себя, понимания того, что у него есть не только право, но и обязанность защищать себя»[106]. В дневнике он высказался на этот счет более сжато: «Демократия должна действовать только для демократов, иначе ей конец»[107]. Томас Манн едва ли рассматривал Советский Союз как политическое воплощение этого гуманизма. Но и он, и его брат Генрих своими высказываниями укрепляли имидж антифашистской «авторитарной демократии», который Советский Союз создавал себе в западных интеллектуальных кругах.

18 июня 1936 года в Москве умер Максим Горький, очерк которого о Льве Толстом в свое время сильно повлиял на манновскую теорию «азиатизма». Томас Манн реагировал на его смерть прочувствованным некрологом[108], напечатанным в московской газете «Дойче цайтунг». Все три врача, лечившие Горького, стали жертвами сталинской машины террора. Они были обвинены в преднамеренно ложном лечении с целью убийства «флагмана пролетарской литературы» и в марте 1938 года расстреляны.

В редких случаях симпатии Томаса Манна подвергались испытанию на прочность. Бернард фон Брентано – писатель-эмигрант, разочаровавшийся в коммунизме, сообщил ему в конце июля 1936 года об аресте Кресцентии Мюзам. Она была вдовой анархиста Эриха Мюзама, убитого в 1934 году в нацистском концлагере. Эмигрировав в Советский Союз, она в апреле 1936 года была там арестована по подозрению в контрреволюционной деятельности. После разговора со своим гостем Томас Манн записал: «Гнев Брентано на Москву односторонен и ведет к болезненному преклонению перед нацизмом, в смысле его обоснования следует все же его запомнить»[109].

Случай Кресцентии Мюзам взволновал Томаса Манна, поверхностно знавшего ее мужа в школьные годы в Любеке. 1 августа 1936 года он обратился с пространным письмом к Кольцову, в котором ссылался на проект новой советской конституции и ставил под вопрос правомерность ареста Кресцентии Мюзам. По основному закону, подчеркивал он, СССР предоставляет таким лицам политическое убежище. «Как же горько для всех нас, – резюмировал он в конце письма, – желающих усмотреть в новой <…> конституции инструмент авторитарной демократии, если бы это убежище на деле имело вид тюремной камеры!» Чтобы отвести подозрения от вдовы Мюзама, Томас Манн описал ее как личность недалекую и политически безобидную. От анархических идей ее мужа он решительно отмежевался[110]. В ноябре 1936 года ее освободили, но в 1938 году арестовали снова.

В политическом смысле Кресцентия Мюзам была всего лишь незначительной фигурой, но ее судьба симптоматична для реалий конца тридцатых годов. Террор, не прекращавшийся в Советской стране с 1917 года, достигал очередной кульминации. Одна группировка внутри ВКП(б) сводила счеты с другой. Сталин избавлялся от конкурентов в собственных рядах, по сути своей не менее преступных, чем он сам и его союзники. Но масштабы чистки напугали западноевропейскую общественность, которая, как многократно писал Шмелев, обычно наблюдала за террором с интересом и любопытством. 25 августа 1936 года озадаченный и смущенный Томас Манн прокомментировал эти события в дневнике: он явно не понимал, что происходит. Его окончательный вывод звучал: «Скверные загадки»[111]. Между тем большая чистка набирала обороты. Она продолжалась несколько лет и затронула сотни тысяч людей, не имевших к политике никакого отношения.

Бунину, пережившему в 1918–1819 годах кровавый хаос коммунизма, пришлось тем временем познакомиться и с национал-социалистическим «порядком». После лекционного турне в Праге и городах Германии он следовал через Нюрнберг и Мюнхен в Швейцарию. 26 октября 1936 года он собирался пересечь германско-швейцарскую границу у города Линдау. Представитель германских властей в штатском без разъяснения обстоятельств и предъявления каких-либо обвинений отвел его в камеру и стал срывать с него одежду. «От потрясающего изумления, – пишет Бунин, – что такое? за что? почему? – от чувства такого оскорбления, которого я не переживал еще никогда в жизни, от негодования и гнева я был близок не только к обмороку, но и к смерти от разрыва сердца, протестовал, не зная немецкого языка, только вопросительными восклицаниями – “что это значит? на основании чего?” – а “господин” молча, злобно, с крайней грубостью продолжал раздевать, разувать и обшаривать меня»[112]. Затем писателя под дождем отвели в местный арестный дом, где допрашивали без переводчика. Через несколько часов нашлась якобы переводчица на французский язык, которая задавала ему все новые и новые абсурдные вопросы. К вечеру шестидесятишестилетнего нобелевского лауреата освободили, и он смог покинуть пределы Германской империи.

10 ноября 1936 года Томас Манн записал радостную новость: «Письмо русского Госиздата по случаю 19-й годовщины пролет[арской] революции. Выход моего 3-го тома с новеллами, который доводит собрание до пяти томов. 6-й следует. Мои книги сразу раскупаются»[113].

Шестой том с драмой «Фьоренца» и поэмой «Песнь о ребенке» был датирован 1938 годом. Имя редактора и переводчика Вильгельма Зоргенфрея уже не значилось на его авантитуле, так как в том же году он был арестован и расстрелян за якобы контрреволюционную деятельность.

После успешного визита в СССР Андре Мальро, состоявшегося весной 1936 года, Кольцов и еще один компетентный функционер по имени Александр Щербаков докладывали Сталину, что осенью в Москву приедут Фейхтвангер и Томас Манн[114]. Но в результате Фейхтвангер отправился в путешествие один. 23 июля 1936 года, во время подготовки его визита сталинское политбюро одобрило предоставление ему субсидии в размере 5000 долларов США на оплату киносценария по его роману «Семья Оппенгейм»[115].

Фейхтвангер прибыл в Москву 1 декабря 1936 года. В начале января его принял Сталин и беседовал с ним три часа. Диктатор произвел на писателя сильное и положительное впечатление. Позже Фейхтвангер писал: «Народ говорит: мы любим Сталина, и это – наивнейшее и естественнейшее выражение его согласия с экономическими условиями, с социализмом, с режимом»[116].

Фейхтвангеру разрешили присутствовать на судебном заседании, на котором, в частности, судили бывшего функционера и докладчика на съезде 1934 года Карла Радека. Начальные сомнения писателя в правомерности процесса прошли, по его словам, «как соль растворяется в воде»[117]. Радек был обвинен в соучастии в заговоре и приговорен к десяти годам лишения свободы. В 1939 году он умер в тюрьме.

Покидая СССР 5 февраля 1937 года, Фейхтвангер не смог сдержать эмоций и с пограничной станции отправил Сталину телеграмму со словами восторга и восхищения. Наверное, в этом особенно выражалось его наивное и естественное согласие с советской системой. Его книга о путешествии в СССР вышла в том же году под названием «Москва 1937» в амстердамском издательстве «Керидо».

Братьям Маннам удалось избежать подобного путешествия. Регулярные рабочие контакты с советскими издательствами они поддерживали и далее. В конце декабря 1936 года Бехер попросил Генриха Манна написать «несколько строк об “Инт[ернациональной] литературе”, которые мы могли бы использовать для пропаганды»[118]. Слово «пропаганда» употреблялось в таком контексте впервые. К Томасу Манну Бехер обратился с просьбой выдвинуть брата Генриха на Нобелевскую премию по литературе. Для русских писателей Бунина и Шмелева, которые несколько лет назад тоже пытались склонить Томаса Манна к номинации их на премию, она должна была стать гарантией выживания. Для Советов, стоявших за Бехером, присуждение премии Генриху Манну в год юбилея их революции было бы блестящим пропагандистским ходом. Но ответ из Цюриха, при всей своей корректности, был отрицательным. Томас Манн полагал, что шансы его брата получить Нобелевскую премию слишком невелики по причине «интеллектуального настроя» в Нобелевском комитете. И помимо этого, его, Томаса Манна, в случае такой рекомендациии сочли бы пристрастным[119]. Нобелевский проект под названием «Генрих Манн» не удался.

Компетентные службы в Москве были, вероятно, разочарованы, когда узнали о путешествии Томаса Манна в США в апреле 1937 года. Его приезд в СССР заставлял себя ждать, несмотря на неоднократные приглашения. В Америку он ехал уже в третий раз с начала эмиграции. На этом фоне его обещания в скором времени посетить Советский Союз звучали в лучшем случае как дежурная вежливость. Тем не менее в Москве относились к такому невниманию терпеливо и снисходительно. Томас Манн был важен Советам как симпатизирующий интеллектуал с мировым именем. Его контакты в высоких сферах США определенно могли принести им еще большие дивиденды, чем его личное присутствие в советской столице.

В СССР готовились отмечать двадцатую годовщину Октябрьской революции. Редактор русскоязычного отдела «Интернациональной литературы» Сергей Динамов в мае 1937 года попросил Томаса Манна прислать какую-нибудь работу по случаю юбилея. «<…> будь то рассказ, набросок, воспоминание, публицистическое высказывание и т. п., – писал он, – наши читатели воспримут это с большой и живейшей благодарностью»[120].

Томас Манн отвечал Динамову, что недавно ему уже приходило такое предложение из Москвы и что он отреагировал на него небольшой статьей. Он имел в виду свое письмо Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 года.

Уважаемые господа, – говорилось в этом многостраничном послании, – призывая «писателей мира» присылать статьи для сборника, который Вы хотите издать к двадцатилетию существования Советского Союза, Вы, вероятно, не совсем отдаете себе отчет в том, какого отчаянного мужества требуете этим от нас, своих западных коллег. Обнаружить коммунистические – да что я говорю, хотя бы какие-нибудь социалистические симпатии означает сегодня в Европе просто стать мучеником. Это означает стать объектом ненависти, нападок, доходящих до призыва к убийству, и дикой травли, которые Вам трудно себе представить – ибо в противном случае Вы не проявили бы простодушной безжалостности, отправив Ваш призыв и мне – писателю, так или иначе все-таки еще дорожащему буржуазно-консервативной репутацией[121].

Верил ли он в то, что писал, или только угождал «заказчику»? В тридцатые годы Советский Союз посетили, в частности, его коллеги Бернард Шоу, Анри Барбюс, Эмиль Людвиг, Луи Арагон, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Андре Мальро, Рафаэль Альберти, Андре Жид и – не в последнюю очередь – Лион Фейхтвангер. Почти все они удостоились личной беседы со Сталиным. Вернувшись в Западную Европу, они – за исключением Андре Жида – беспрепятственно и беззастенчиво рассказывали о восхищении, которое вызывал у них советский диктатор. В Швейцарии, где Томас Манн жил, и в Чехословакии, чьим гражданином он стал в 1936 году, коммунистические партии не пользовались особой популярностью, но они были легальными и принимали участие в выборах. Премьер-министром соседней Франции недавно стал социалист Леон Блюм. Может быть, Томас Манн «широким жестом» переносил реальность своей германской родины на всю Европу?

В письме далее говорилось, что к своей буржуазно-консервативной репутации он, однако, предпочитает относиться иронически-снисходительно. Ему никогда не удавалось убедить себя в радикальной враждебности, которую «русский коммунизм», как принято считать, испытывает по отношению к традициям, а также в намерении большевиков разрушить западную культуру. Как пример уважения Советов к классике он привел отмечавшееся в СССР столетие со дня смерти Пушкина. Затем он плавно перешел к своей статье о Пушкине, опубликованной в феврале 1937 года в газете «Прагер прессе». Имя великого русского поэта Томас Манн использовал как подпорку для весьма шаткой идейно-политической конструкции. Речь шла о «новых отношениях терпимости и дружбы между восточным социализмом и западным гуманизмом».

В этой связи стоит упомянуть, что в феврале 1935 года русская диаспора основала в Париже Пушкинский юбилейный комитет, в который входили многие из ее именитых представителей: Бунин, Шмелев, Рахманинов, Шаляпин, Лифарь. Параллельные мероприятия в Советском Союзе замышлялись как демонстративный противовес русской инициативе и пропагандистская акция, схожая с празднованием толстовского юбилея в 1928 году. По привычной схеме Советы предпринимали огромные усилия, чтобы переформатировать Пушкина и сделать из него предвестника социализма. Грубый диссонанс советского возвеличивания Пушкина не достиг слуха Томаса Манна.

В письме Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 он дистанцировался от коммунистической диктатуры, но сразу же заявил, что «диктатура во имя человека и будущего, во имя свободы, правды и справедливости» вполне возможна. Затем он, подчеркнуто не связывая лично себя с советской системой, адресовал ей еще несколько тонких комплиментов. Штампы из арсенала советской пропаганды он обосновывал историческими параллелями. Финальным аккордом письма звучало славословие новой сталинской конституции.

Письмо Союзу советских писателей было шедевром политической обтекаемости и идейного фантазерства. Сделать однозначный пропагандный капитал Советы могли только на его вводной части, из которой следовало, что сторонники социализма подвергаются на Западе страшным гонениям. Всё остальное было слишком относительно и явно непригодно в качестве приветствия к революционному юбилею. Возможно, именно поэтому «Интернациональная литература» попросила Томаса Манна в мае 1937 года – фактически – прислать другую статью. Томас Манн отвечал, что в данный момент ему больше нечего ей предложить. Кроме того, он является издателем нового журнала и имеет определенные обязательства[122].

Московский корреспондент братьев Манн Сергей Динамов недолго оставался редактором. В начале 1939 года он был арестован как «шпион» и расстрелян. Такая же судьба постигла и важнейших фигурантов советской пушкинской кампании. Ее главный инициатор, писатель и функционер Александр Арозев, а также активный перестройщик Пушкина в предвестники социализма нарком просвещения РСФСР Андрей Бубнов были арестованы как «шпионы» и расстреляны в 1938 году.

8 июля 1937 года Томас Манн сделал характерную запись в дневнике: «За обедом В. Герцог. Затем на террасе много о России, Сталине и т. д. Необходимость дистанцирования. Слишком положительная позиция Генриха. Действие переписки». Клаус Манн формулировал более резко: «Г. М. [Генрих Манн] полностью послушен коммунистам»[123].

В тот же день Томасу Манну по почте пришли путевые заметки Фейхтвангера «Москва 1937». Он отметил в дневнике: «Однако странно читать».

Первый номер журнала «Масс унд верт» («Мера и ценность»), который издавал Томас Манн, вышел в сентябре 1937 года. Его предисловие не содержало ничего, что Советы могли бы записать себе в актив. Писатель предлагал будущим авторам программу некоей консервативной революции – на слух коммунистических идеологов, понятия совершенно абсурдного. Речь в ней шла о том, чтобы сохранить «идею надличностных, надпартийных и наднациональных меры и ценности», но при этом не слепо заимствовать саму эту меру из прошлого[124]. Национал-социалистическому «преодолению христианства» Томас Манн противопоставлял христианские вечные нравственные идеалы. Объективно это противопоставление точно так же, если не сильнее, затрагивало идеологию коммунизма и атеистическое советское государство.

Благожелательные рассуждения о сущности социализма тоже не могли удовлетворить компетентные инстанции в Москве. Само это понятие Томас Манн, как и раньше, толковал с позиции человека искусства и дилетанта, в результате чего создавался расплывчатый и символический, а потому неприемлемый для Советов образ их государственной идеологии. Иными словами, для советской стороны, наблюдавшей за всеми проектами в среде немецкой эмиграции, предисловие Томаса Манна к журналу снова оказалось бесполезным. Впрочем, оно и так не предназначалось для Советского Союза.

В первом номере «Масс унд верт» был опубликован отрывок из нового романа Томаса Манна «Лотта в Веймаре». 16 ноября 1937 года заместитель редактора «Интернациональной литературы» Тимофей Рокотов попросил писателя разрешить публикацию этого романа в своем журнале. Томас Манн вежливо отказал, полагая, что речь идет о немецкоязычном отделе. Параллельная публикация, по его словам, повредила бы журналу «Масс унд верт». В ответ Рокотов извинился за неточную формулировку: он имел в виду перевод «Лотты в Веймаре» на русский. В том же письме он извещал Томаса Манна, что Генрих Манн обратил его внимание на другой роман брата – «Феликс Круль», и просил адресата прислать ему эту книгу[125]. Томас Манн отвечал:

Включение «Лотты в Веймаре» в русское издание «Интернациональной литературы» я всецело приветствую. Но обстоятельства таковы, что из-за обширного путешествия за океан и литературной подготовки к нему мне придется на более или менее длительное время прервать работу над романом, который готов примерно наполовину. <…> На данный момент было бы мало смысла в том, чтобы посылать Вам его начало. Но со временем я отправлю Вам машинописный вариант или 75 гранки немецкого оригинала.

Таким образом, в Москву снова отправился вежливо-обтекаемый отказ на фоне сообщения об очередной, уже четвертой по счету поездке в Америку. Но с другой стороны, именно контакты Томаса Манна в высших сферах американского общества делали его все более интересным для советских кураторов. Некоторым утешением для адресатов могло быть и то, что писатель послал им неоконченный роман «Признания авантюриста Феликса Круля», вышедший в издательстве «Керидо».

Лекционное турне Томаса Манна, начавшееся в феврале 1938 года, проходило в пятнадцати городах Соединенных Штатов – от восточного побережья через Средний запад до Калифорнии. Оно имело важные последствия для дальнейшего периода его жизни. Писатель завязал очередные знакомства во влиятельных кругах и решил вскоре окончательно переехать в США. Начало путешествия прошло под знаком политического кризиза, итогом которого стало присоединение Австрии к Германской империи в марте 1938 года. С 1933 года Томас Манн с особой горечью регистрировал провалы в политике западных демократий. «Трусливая и холодная болтовня Идена в нижней палате, – записал он 17 февраля 1938 года на борту океанского лайнера. – Ужасно. Последствия для Праги?»[126][127]

21 февраля газета «Нью Норк пост» сообщала: «Отчасти из-за качки на море, отчасти из-за вчерашней речи Гитлера д-р Томас Манн, немецкий писатель в изгнании, не совсем твердо стоял на ногах, прибыв сегодня на лайнере “Королева Мэри”, чтобы выступить с докладом “О грядущей победе демократии”. <…> Когда один из интервьюеров намекнул на то, что “фашизм производится на свет коммунизмом”, д-р Манн ответил: “Это ложь”, однако не стал далее развивать эту тему»[128].

Намек журналиста и ответ Томаса Манна составляют, в сущности, политическое содержание его поездки с лекциями. В то время как СССР старался укрепить свой имидж антифашистской державы, в США был распространен обратный взгляд на вещи. Широкие слои общества были настроены видеть в фашизме и национал-социализме надежную защиту от коммунистической опасности. Это имиджевое преимущество национал-социалистов в глазах «буржуазного мира» Томас Манн намеревался развенчать. Еще во времена своего вынужденного молчания, 15 ноября 1935 года, он писал брату Генриху о том, как важно и полезно внушать «буржуазному миру», что фашизм является лишь «западной формой большевизма» и что ждать от него нечего. Теперь он подготовил на эту тему обширный доклад для американской публики, в котором Советский Союз и его идеология занимали существенное место.

В докладе «О грядущей победе демократии» говорилось, что национал-социализм «в решающем отношении, а именно в экономическом, <…> является не чем иным, как большевизмом. Это враждующие братья, – продолжал Томас Манн, – из которых младший практически всему научился у старшего, русского, – но только не моральному аспекту; ибо его [младшего брата] социализм морально ненастоящий, ложный и циничный, но в экономическом действии он сводится к тому же, что и большевизм»[129].

Сведущую в политике аудиторию такие аргументы определенно не могли убедить. При всем сходстве экономических систем, именно в этом пункте между СССР и Третьим рейхом имелось важное различие: в нацистском государстве не был принципиально отменен институт частной собственности. Еще менее убедительным представляется рассуждение о морали. Можно было бы предположить, что миротворческая риторика Советов так впечатлила Томаса Манна, что в докладе он искренне назвал СССР миролюбивой державой. По его мнению, эта деятельность СССР означала усиление демократии и, таким образом, давала ему моральное преимущество. Но что он имел в виду, говоря о моральном аспекте, которому национал-социализм не научился у своего советского «брата», писатель так и не пояснил. Тему массового террора в СССР – области, в которой «братья» нисколько друг другу не уступали, – Томас Манн деликатно обошел молчанием.

Повторно напрашивается вопрос, действительно ли он верил в эту выгодную для Советов конструкцию? Или же лишь ставил себе задачу любой ценой настроить американскую публику против национал-социализма? Во всяком случае, соответствующие разделы его доклада поддерживали именно тот имидж Советского Союза, в котором власти СССР были тогда больше всего заинтересованы. На этом фоне диффузия и расплывчатость терминов «социализм – большевизм – фашизм», равно как и слегка пренебрежительный отзыв о советской экономике, смотрелись второстепенными «погрешностями». В Москве оценили доклад Томаса Манна. В начале следующего года отрывки из него были напечатаны в «Интернациональной литературе».

Писатель возвращался в Европу со смешанными чувствами. Обстановка в мире угнетала его, итоги американского турне вселяли надежду. 7 июля 1938 года он прибыл в Цюрих. До запланированного переезда в Соединенные Штаты оставалось немногим более двух месяцев.

14 сентября 1938 года закончился первый «швейцарский» период его жизни. Чета Маннов покинула Цюрих и отправилась на постоянное жительство за океан. По пути они сделали остановку в Париже, где Томас Манн вместе с братом Генрихом и дочерью Эрикой принял участие в конференции немецких эмигрантов. 16 сентября в отеле «Скриб» представители различных эмигрантских кругов обсуждали общую стратегию сопротивления нацистскому режиму. В качестве пожертвования в фонд конференции поступила крупная сумма денег, которые требовалось рационально распределить. Непримиримые раздоры между коммунистами и социал-демократами привели к фактическому провалу мероприятия. Томас Манн впервые был непосредственным свидетелем тактики немецких коммунистов, не готовых к компромиссам и уступкам. Без особого энтузиазма он подписал общее воззвание и покинул отель «Скриб» глубоко раздосадованным[130].

29 сентября Томас Манн и его жена въехали в свое новое жилище в Принстоне, штат Нью-Джерси. На следующий день было подписано Мюнхенское соглашение об урегулировании Судетского вопроса. Великобритания и Франция выдали Чехословакию Третьему рейху, и 1 октября Вермахт занял Судетскую область. Советский Союз жестко критиковал такое положение дел. Так, автор передовицы «Известий» писал о ненасытных фашистских каннибалах, перед которыми Англия и Франция трусливо капитулировали. За ними, как говорилось в статье, последуют новые жертвы. Одновременно подчеркивалась миролюбивая политика СССР.

Томас Манн реагировал на происшедшее статьей «Этот мир», тенденция которой в основном совпадала с линией Советского Союза. Он уже раньше предостерегал «буржуазный мир» от симпатий к гитлеровскому режиму, порожденных страхом перед коммунизмом. Конкретно о Судетском кризисе он написал в дневнике: «Это непостижимая прострация мозгов. Войны не хотят – ее бы и не было, если бы Гитлеру противодействовали. Он не смог бы воевать – это было бы его концом. Значит, любой ценой хотят избежать его конца. Почему? Потому что боятся большевизма»[131].

В статье «Этот мир» Томас Манн открыто ставил к позорному столбу европейские демократии и прежде всего правящую элиту Великобритании. О мотивах ее поведения в Судетском кризисе он писал:

Сильнее всякого degout к хамскому и бандитскому духу национал-социализма, к его моральной низине, к его разрушающему культуру воздействию у капиталистических демократий Запада был кошмар большевизма, страх перед социализмом и перед Россией: он вызвал добровольную капитуляцию демократии как интеллектуально-политической позиции, признание гитлеровского разделения мира надвое, на или-или между фашизмом и коммунизмом и стремление консервативной Европы искать защиту за «бастионом» фашизма.

Мир, по мнению Томаса Манна, был бы сохранен в случае сотрудничества западных демократий с Советским Союзом для защиты Чехословакии. Но демократии этого не захотели[132]. Такая установка писателя всецело соответствовала имиджевой линии, проводимой советскими властями.

Резкий по тону комментарий Томаса Манна касался не только поведения демократий в Судетском кризисе. Он клеймил их моральную несостоятельность и в общеполитическом контексте. Европа, как он подчеркивал, отнюдь не желала свержения Гитлера – к великому разочарованию немецкой эмиграции. Она договорилась с нацистами для собственного удобства[133]. Эти упреки Западу трагически перекликаются с публицистическими протестами Шмелева. Томасу Манну пришлось столкнуться с ними два раза: при чтении «Солнца мертвых», где Шмелев обвинял Европу в увлеченном созерцании большевицкого террора, и в связи с продажей большевиками награбленных русских ценностей. Доброжелательная снисходительность европейских элит к советскому режиму была одним из лейтмотивов публицистики Шмелева[134].

Вскоре еще один московский корреспондент братьев Манн, влиятельный функционер Михаил Кольцов, стал жертвой «чистки». В декабре 1938 года он был арестован по обвинению в шпионаже и в 1940 году расстрелян.

В начале 1939 года Томас Манн получил телеграмму от газеты «Правда» с просьбой написать о Ленине. 21 января отмечалась очередная годовщина со дня его смерти. Томас Манн любил высказываться по случаю юбилеев и памятных дат. Еще в 1924 году он посвятил Ленину краткую заметку, из которой трудно было заключить, критикует он «вождя» или, напротив, отмечает его заслуги. Просьбу газеты «Правда» он, однако, не выполнил.

Вермахт вступил в Чехословакию 15 марта 1939 года. 16 и 17 марта германский посол в Москве граф фон дер Шуленбург официально известил советское правительство о вхождении Чехии в состав Германской империи. 20 марта «Известия» опубликовали ноту советского наркома иностранных дел Максима Литвинова, в которой этот акт был объявлен незаконным. На нейтральном дипломатическом языке Литвинов назвал его нарушением международного права и системы безопасности в Европе. Томас Манн нашел эту ноту превосходной[135].

17 марта в интервью газете «Сент Луис диспетч» он высказался о возможности будущей связи или даже союза Германии и СССР. «Он ясно дал понять, – комментировал журналист, – что это ему бы не понравилось, но указал на внешнее сходство обеих систем, которое могло бы привести к такому событию»[136]. 3 мая 1939 года это предположение писателя частично подтвердилось: Литвинов неожиданно передал свою должность наркома иностранных дел Вячеславу Молотову. Поскольку отставка наркома не завершилась традиционными для советской практики разоблачением и арестом, наблюдателям было ясно, что ее причины лежали за пределами внутрипартийных интриг. Литвинов был евреем по происхождению, и его отставка должна была стать дипломатичным сигналом Гитлеру. Томас Манн записал в тот же день в дневнике: «Снятие Литвинова как радиослух. Мрачные перспективы, возможное преемство большевицкого крыла в Германии с Гиммлером и альянс с Россией»[137].

С 9 по 11 мая 1939 года в Нью-Йорке состоялся Всемирный писательский конгресс с участием, помимо прочих, Эриха Марии Ремарка, Арнольда Цвейга, Альфреда Дёблина, Оскара Марии Графа и Клауса Манна. Томас Манн выступил на конгрессе с речью, в которой отрекся от заблуждения своей юности, каковое гласило, что культура аполитична. «Я признаю, – говорил он, – что культура в опасности, если у нее отсутствуют инстинкт и желание понять политику. <…> вся музыка Германии, все ее достижения в интеллектуальной области не смогли уберечь ее от самого низменного преклонения перед насилием и варварством, которые угрожают основам западной цивилизации»[138].

Под этой речью Томаса Манна компетентные лица в Москве, надо думать, подписались бы с радостью и без оговорок. Писатель выступал за активные действия интеллектуалов против национал-социализма и при этом подчеркивал, что, вопреки мнению многих американцев, именно он, а не большевизм, угрожает западной цивилизации. Комментарий самого Томаса Манна звучал так: «Моя речь на конгрессе – единственная серьезная»[139].

17 мая Томас Манн посетил советский павильон на недавно открытой Всемирной выставке в Нью-Йорке. Писателя курировал Константин Уманский, за неделю до этого назначенный полномочным представителем СССР в США. До 1936 года он заведовал отделом печати и информации народного комиссариата иностранных дел и знал тонкости работы с «буржуазными» интеллектуалами не понаслышке. В 1934 году он был доверенным переводчиком во время разговора Сталина с Гербертом Уэллсом. На следующий день у Томаса Манна взял интервью корреспондент агенства ТАСС. Сам он посвятил обоим этим событиям всего несколько скупых строк в дневнике. Полностью его высказывание о советской экспозиции, со ссылкой на ТАСС, было приведено в газете «Заря Востока» от 21 мая 1939 года:

Советский павильон производит прекрасное впечатление. Я считаю его одним из самых красивых зданий на выставке. Экспонаты, выставленные в павильоне, создали у меня полное впечатление о том, что такое сегодняшняя Россия. Меня особенно заинтересовал отдел печати, науки и литературы. Я всегда любил и восхищался [sic!] русской литературой. В годы юности на меня огромное впечатление произвели произведения классиков русской литературы: Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого и Достоевского. Я отмечаю с большим удовлетворением, что советское правительство с большой любовью переиздает произведения русских классиков огромными тиражами. Я весьма рад и польщен тем, что вижу здесь и мои работы, прекрасно изданные в СССР[140].

Время от времени Томас Манн оправдывал надежды, которые на него возлагали Советы. Его впечатления, переданные здесь бесцветным канцелярским языком, были исключительно ценны для имиджа Советского Союза. Знаменитый «буржуазный» писатель транслировал мысль, что большевицкое государство – в противоположность устоявшемуся в Америке стереотипу – не враждебно культуре. Около десяти дней назад он фактически заявил, что немецкая культура пала жертвой национал-социализма, который угрожает и самим основам западной цивилизации. Выдержки из его речи на писательском конгрессе были опубликованы 19 июня в московской «Литературной газете».

28 июня Тимофей Рокотов писал Генриху Манну: «Мы давно не имели от Вас никаких известий. Мы знаем о Вашей поездке в США и с большим удовлетворением читали отчет о Вашем мужественном выступлении в защиту мира и демократии»[141]. По всей видимости, имела место ошибка в передаче данных, так как Генрих Манн не был в Америке в 1939 году. Комплимент заместителя редактора «Интернациональной литературы» мог относиться только к Томасу Манну. Досадное недоразумение было скоро замечено и устранено: в черновике письма Рокотова предложение о поездке в США вычеркнуто.

Следующая речь Томаса Манна неожиданно вызвала конфликт в рядах его коммунистических кураторов. Он выступил с ней 29 мая 1939 года в колледже Хобарта в городе Женева, штат Нью-Йорк. Коммунизм и его производные он толковал в том же русле, что и в своих недавних публицистических работах, прежде всего в докладе «О грядущей победе демократии». Соответственно, он снова призывал «буржуазный мир» не искать в национал-социализме защиту от большевизма. Оба этих строя, по его словам, – только враждующие братья. Затем писатель непосредственно цитировал из своего доклада: немецкий брат в общем всему научился у другого брата, но только не «моральному аспекту». Понятие социализма Томас Манн, как обычно, наполнял далеким от его теории и практики, идеализированным содержанием[142].

Обзор этой – в сущности, типичной – речи Томаса Манна появился в газете «Нью-Йорк тайме» и привлек к себе внимание верных, но недостаточно гибких коммунистических деятелей. Они не постигли хитросплетений манновской «диалектики» и, не посоветовавшись с высшим начальством, атаковали писателя. Агентство новостей Коминтерна в Цюрихе «Рунаг» распространило о нем крайне негативный комментарий. Соответствующее отношение было высказано и в социал-демократическом журнале «Нойер форвертс», с главным редактором которого Фридрихом Штампфером Томас Манн был знаком лично. Инвективу агентства «Рунаг» писатель отметил в дневнике 1 июля 1939 года. В ситуацию срочно вмешался Вальтер Ульбрихт, ответственный функционер германской компартии (КПГ), лучше разбиравшийся в приоритетах политики, нежели его не по чину ревностные товарищи. 2 июля он писал генеральному секретарю Коминтерна Георгию Димитрову:

Речь Томаса Манна в Нью-Йорке, в которой он в некоторых местах приравнивал фашизм к большевизму, вызвала споры, в которые, по моему мнению, следует вмешаться.

В «Рунаге» № 137 Томас Манн обозначен как реакционный невежда и купленный крупным капиталом элемент. По моему мнению, высказываться по такому вопросу – не дело «Рунага». Наличествующее высказывание я, однако, рассматриваю как провокацию.

В номере «Нойер форвертс», который я сегодня получил, Штампфер пишет об этом статью, в которой использует заметку «Рунага», чтобы изолировать КПГ и помешать нашим отношениям с интеллигенцией.

Предлагаю:

1) расследовать кто автор этой заметки в «Рунаге», каковы были мотивы опубликования этой заметки и кто допустил это опубликование.

2) Разрешить ЦК КПГ написать письмо Томасу Манну, в котором дезавуируются содержащиеся в «Рунаге» оскорбления. В этом письме следовало бы сослаться на общую цель борьбы против фашизма, на прогрессивную деятельность Томаса Манна и прогрессивных представителей немецкой интеллигенции. Следовало бы сказать, что, разумеется, перед лицом сложных вопросов антифашистской борьбы по некоторым проблемам есть различные мнения, по которым необходим деловой обмен мнениями. В этой связи следовало бы сказать, почему мы придерживаемся мнения, что определенные формулировки в его речи не поддерживают антифашистскую борьбу, а способны помешать единению антифашистских сил. Письмо должно быть выдержано в дружественном тоне и не углубляться в детали[143].

Это послание будущего главы ГДР снабжено грифом «секретно». Оно представляет собой не что иное, как резюме стратегии, согласно которой Советы с 1933 года последовательно работали с Томасом Манном. Его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста имело для них абсолютный приоритет. Поэтому с его идеологическими промахами полагалось всегда обращаться тактично и снисходительно. Нарушитель этого правила навлекал на себя подозрение в провокаторстве со всеми вытекающими последствиями. Социал-демократы рассматривались как враги и конкуренты. Депеша Ульбрихта достигла цели, ибо уже через две недели Томас Манн записал в дневнике: «Вчера забавное письмо от Эрики: московское возмущение цюрихскими нападками на меня»[144].

Очередной корреспондент братьев Манн Тимофей Рокотов через несколько лет ушел в небытие. В 1941 году он был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и в 1945-м расстрелян.

В конце лета 1939 года Томас Манн снова отправился в Европу. О предстоявшем подписании советско-германского пакта он узнал 22 августа в Лондоне. На следующий день он записал: «Мои сомнения, что дойдет до войны, остаются в силе. <…> Но привести в замешательство моральные фронты удалось, совместные действия социализма и демократии как не только консервативного мира свободы предотвращены» [145]. Формулировка Клауса Манна обрисовывала проблему, которую пакт создал для немецкой эмиграции: ^Моральный шок альянса между Сталиным и Гитлером длительнее и глубже, чем казалось в первый момент… Политически – со стороны Сталина – возможно, очень умно. (Со стороны Гитлера: акт отчаяния, поданный как “триумф”.) Идеологически убийственно. На какой платформе нам теперь бороться?»[146]

1 сентября, в день начала Второй мировой войны, «Правда» опубликовала большую речь по вопросам внешней политики, с которой накануне выступил Молотов. В ней подчеркивалось, что договор между СССР и Германией положил конец вражде между ними и устранил угрозу войны. Томасу Манну заявление Молотова (под словом statement он, вероятно, имел в виду отрывок из данной речи) представилось «весьма убедительным»[147]. Между тем тон советской пропаганды изменился с молниеносной быстротой. О «фашистах» больше не говорилось ни слова. Информация о германских войсках и их продвижении подавалась в кратком виде и нейтральном ключе. Томас Манн записал 11 сентября: «В Германии состоялась радикальная революция, которая, при “национальном” аллюре, по всем устоявшимся понятиям о немецком народе полностью де-национализировала страну. Нацистский большевизм ничего общего не имеет с немецким народом. Новое варварство очень естественно нашло связь с казалось бы противоположной Россией»[148]. Мысль или хотя бы предположение, что советский большевизм имеет, может быть, еще меньше общего с русским народом, чем – якобы – его нацистский брат с немецким, были Томасу Манну совершенно чужды.

В состояние шока и депрессии немецкую эмиграцию повергло вступление Красной армии в Польшу 17 сентября 1939 года. Платформа борьбы с нацизмом, казалось, была окончательно выбита у нее из-под ног. Альянс двух «враждующих братьев» отрицательно повлиял и на сотрудничество Советского Союза с Томасом Манном: его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста перестало быть востребованным.

1939–1945

«Примирение демократии и социализма»? Вторая мировая война

Почти 25 лет русское изгнание мечтало о том, чтобы, случилось хоть что-нибудь, что уничтожило бы большевиков – например, славная кровавая война. И вот теперь этот трагический фарс. Мое глубокое желание, чтобы Россия, несмотря ни на что, разбила или лучше полностью уничтожила Германию, <…> означает ставить телегу впереди лошади, но лошадь настолько отвратительна, что я все-таки предпочту это.

Владимир Набоков. Письмо к Эдмунду Вильсону, 18 июля 1941[149]

В середине сентября 1939 года Томас Манн вернулся в США. Склонный к страхам и депрессии, он старался время от времени поддерживать «тонус» оптимистическими фразами в дневнике. О дальнейшем развитии событий в политике он ежедневно строил домыслы. Объяснение, казалось бы, абсурдного боевого братства Сталина и Гитлера он надеялся найти в философии и публицистике. 19 сентября он читал работу Николая Бердяева «Смысл и судьба русского коммунизма», через два дня книгу Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока». 8 октября он пролистал биографию Сталина, написанную Борисом Сувариным.

Томас Манн читал подобную литературу, как правило, селективно и поверхностно, но названные книги и по определению не могли дать ответов на волновавший его вопрос. Из работы русского философа-эмигранта Бердяева он мог вынести только подтверждение теории, сторонником которой он сам в той или иной степени был с двадцатых годов: Бердяев выводил коммунизм в России из общего хода русской истории. В книге немецкого философа-эмигранта Шубарта рассматривалось «противоречие между западным и восточным человеком» на культурно-историческом и религиозном материале. Томас Манн отметил в ней только один мотив: «ненависть к немцам». Вероятно, он имел в виду название одной из глав: «Ненависть к немцам как культурный вопрос Европы». Сочинение французского коммуниста-антисталинца Суварина также не проливало свет на тайные причины советско-германского союза. К тому же Томас Манн читал его в переводе на английский язык, которым владел недостаточно[150].

Вальтер Шубарт, русофил, критически относившийся к Советскому Союзу, был арестован Советами в 1941 году в Риге и через год умер в советском лагере для военнопленных.

С началом войны советскому руководству пришлось сместить акценты в пропаганде. Необходимо было правдоподобно обосновать неожиданную для многих смену курса. Задача не была простой, но на вооружении Советов состояло исключительно гибкое марксистское учение, а также большое число их приверженцев на Западе, в частности в рядах так называемой Германо-Американской писательской ассоциации (German-American Writers Association). 15 октября 1939 года Томас Манн узнал о политически мотивированных спорах в этом объединении, которым руководил Оскар Мария Граф. «Американские коммунисты, – записал Томас Манн, – за подобие Мюнхенского мира на основе раздела Польши. Надо их избегать»[151].

Серьезный внутренний конфликт, вызванный этими коммунистами, не заставил себя ждать. 31 октября Молотов выступил с докладом на внеочередной сессии Верховного совета СССР. Одним из его главных тезисов была «империалистическая агрессивность» Англии и Франции в борьбе против Германии. Верные западные партийцы поняли директиву и принялись за агитационную работу. Их деятельность в рамках Германо-Американской писательской ассоциации вызвала ряд полемических выпадов против этого объединения, в частности заявление, что в его Нью-Йоркском отделе сидит агентура Сталина. Томас Манн был вынужден ответить: ему неизвестно, чтобы кто-либо из членов этого отдела высказывался в духе актуальной советской политики, то есть характеризовал СССР и Германию как миролюбивые державы, а Англию и Францию как виновников войны. Но если бы такая «провокационная манифестация» случилась, то он, Томас Манн, сложил бы с себя звание почетного президента и вышел бы из союза[152].

В ноябре 1939 года в бюллетене Лиги американских писателей {League of American Writers) вышла просоветская статья о положении во Франции. Томас Манн, бывший почетным президентом также и этой организации, написал письмо в ее президиум. В нем говорилось, что статья доказывает зависимость международного коммунизма от советской политики, она служит не целям «деловой информации, а является актом сталинистского военного саботажа, политическим боевым действием против демократий в пользу Гитлера и Сталина». В заключение он заявлял, что отказывается от звания почетного президента Лиги[153]. Несмотря на корректный тон, письмо в целом было непривычно раздраженным. Писатель впервые в официальном документе ставил Гитлера и Сталина на одну ступень.

Сдержанная симпатия Томаса Манна к СССР опустилась до своей низшей точки в начале декабря 1939 года, когда Советы напали на Финляндию. Единственной нитью, еще связывавшей его с государством Ленина и Сталина, был журнал «Интернациональная литература», который ему регулярно присылали из Москвы. Последний месяц года писатель провел в подавленном настроении. Его краткие, поверхностно безучастные комментарии к ходу войны – в частности, к акциям Советского Союза – свидетельствуют о растерянности и замешательстве. 31 декабря 1939 года он записал: «Подробнее о новогоднем обращении Гитлера: тот говорил, что слом государственных суверенитетов необходим, а постоянной угрозе человечеству со стороны Англии должен быть положен конец. <…> “Новый мир, социалистический”. Убогий, убогий человек»[154]. Популярный миф социализма вдохновлял представителей казалось бы самых разных мировоззрений: и Сталина, и Гитлера – и подобных Томасу Манну либеральных интеллектуалов. Писатель – судя по его реакции – был оскорблен, услышав из уст нацистского вождя выражение столь близкой ему идеи. Гитлер, предсказывающий образ «нового, социалистического» мира, представился ему «убогим» шарлатаном.

В 1940 году тональность манновских комментариев к советской политике не изменилась. Время от времени он измышлял умозрительные конструкции, в которых Советскому Союзу, как правило, отводилась негативная роль[155]. В марте перед Красной армией капитулировала Финляндия. В апреле Вермахт занял Данию и Норвегию, в мае пришла очередь Нидерландов и Бельгии. 7 июня 1940 года – Вермахт в это время наступал на Париж – нью-йоркский немецкоязычный журнал «Ауфбау» опубликовал интервью с Томасом Манном. В его вводной части сотрудник журнала писал, что пакт между Гитлером и Сталиным по-прежнему беспокоит и возмущает писателя. По словам Томаса Манна, принципиальное различие между большевизмом и демократией трудно переоценить, однако же было бы неправильно вину за начало войны возлагать на одного Сталина. Гитлер уже давно готовился к ней. Сравнение морального уровня коммунизма и фашизма всегда будет не в пользу последнего. Но в вопросе отрицания свободы между ними нет никакого различия[156]. Таким образом, Томас Манн с небольшими вариациями повторял главный тезис доклада «О грядущей победе демократии». Политическую личность Сталина он не критиковал.

14 июня 1940 года Вермахт вступил в Париж. 16 июня Томас Манн записал, что больше не верит в Америку: она «подорвана, парализована и перезрела, как и прочая так называемая цивилизация». Через девять дней, вскоре после Компьеньского перемирия, он мрачно повторил: «От Америки ждать нечего. <…> Куда обратиться?» 25 июня он отметил получение письма от философа Эрнста Блоха. Тот надеялся на Советский Союз и США и считал, что «гротескный “пакт о ненападении” явно слабеет»[157]. Иной раз Томас Манн все же спекулировал на тему возможного скорого конфликта между Гитлером и Сталиным. Но в июле 1940 года были достигнуты новые советско-германские договоренности, и писатель принял их к сведению, как и раньше, с мнимым безучастием[158]. Отсутствие новостей о брате Генрихе и сыне Голо, находившихся во Франции, все более угнетало его.

В начале лета 1940 года Эрика Манн обратилась в Федеральное бюро расследований США с инициативой разоблачения нацистов в эмигрантской среде. ФБР не проявило к ней интереса, но завело на дочь Томаса Манна личное дело. С него – если не считать более ранних рутинных донесений в связи с визами и паспортами – начинается наблюдение за семьей Маннов со стороны американской службы безопасности[159]. Соответствующие инстанции Советского Союза уже задолго до этого начали отслеживать деятельность Генриха и Томаса Маннов.

Генриху Манну, его жене Нелли и племяннику Голо удалось вырваться из воюющей Европы. 13 октября они на греческом корабле прибыли из Лиссабона в Нью-Йорк. Трудовой договор с киноконцерном братьев Уорнер позволил брату Томаса Манна поселиться в Калифорнии и обеспечил ему один год безбедной жизни.

В период эскалации военных действий между Великобританией и Третьим рейхом СССР редко упоминается в дневнике Томаса Манна. В целом его размышления оставались пессимистическими, в речах и докладах он стремился побудить «парализованную» Америку к более активной борьбе против Гитлера. Перевыборы Рузвельта несколько оживили его надежды[160]. Свои обширные контакты писатель использовал для помощи обездоленным немецким беженцам, которые видели в нем своего уполномоченного представителя перед властями США.

Дневниковая запись от 21 декабря 1940 года звучит символическим итогом уходящего года: «Устал и измучен, как слишком часто. Пасмурные мысли о ходе войны, который, вероятно, будет сломлен страхом перед социализмом, также и перед социалистической Англией, вообще перед победой “левых” идей»[161]. От образа «устрем-леннного в будущее», идеализированного социализма он по-прежнему не хотел и не мог отказаться.

Мысли изгнанников были на родине. В Чикаго, в последний день 1940 года Томас Манн записал: «Новогодний ужин у Меди [дочь писателя. – А. Б.], муж которой вернулся. Шампанское. <…> Речь Гитлера, что Германия в будущем году победит». Первое января 1941 года в Грассе было отмечено в дневнике Бунина: «“Встречали” Новый год: по кусочку колбаски, серо-сиреневой, мерзкой, блюдечко слюнявых грибков с луком, по два кусочка жареного, страшно жесткого мяса <…>, две бутылки красного вина и бутылка самого дешевого асти. Слушали московское радио – как всегда хвастовство всяческим счастьем и трудолюбием “Советского Союза” и танцулька без конца»[162].

Почти угасшее благожелательное отношение Томаса Манна к СССР обрело новое качество в конце июня 1941 года. Еще в середине мая он строил догадки о сроках «явно предстоящего полного союза Гитлера со Сталиным». Новость от 21 июня застала его врасплох. «Вечерняя сенсация, – записал он. – Гитлер объявил войну России. Ошеломляющий, с непредсказуемыми последствиями, но в основном, пожалуй, отрадный поворот»[163]. Генрих Манн, посетивший брата на следующий день, был от этого поворота в полном восторге. Мир его представлений, потрясенный предыдущими событиями, вернулся на круги своя. Советский Союз снова стал бастионом антифашистской борьбы и надеждой немецкой эмиграции, «противоестественный» советско-германский пакт разорвался. Оптимизм Томаса Манна был более сдержанным. Он был почти уверен в скором поражении Советского Союза[164].

После двухлетнего перерыва он сделал первый шаг в сторону Москвы и 27 июня телеграфировал по адресу ТАСС: «…немецкий народ должен наконец понять, что никогда не достигнет мира, пока этот давным давно потерявший всякую договороспособность авантюрист остается его вождем и господином. Он враг человечества и больше никто. Это знает каждый, и его попытка разыграть из себя спасителя цивилизации от большевизма постыдно провалилась»[165]. Двусмысленность последнего предложения Томас Манн, очевидно, не заметил. Но адресату в Москве эта формулировка едва ли показалась удачной.

Гитлер – как всегда, с пафосом – обещал уничтожить большевизм, что вызвало немалое волнение среди русской эмиграции. Мнения расходились между двумя крайностями: одна часть эмиграции надеялась, что Гитлер действительно освободит их Отечество от коммунистического режима, другая опасалась, что победа немцев принесет с собой еще худшую оккупацию, чем власть большевиков. Шмелев и Ремизов, с которым Томас Манн познакомился в 1922 году, жили в большой нужде в оккупированном Париже. Алданов в 1940 году эмигрировал в США. Бунин находился во время войны в Грассе на юге Франции. Он метко сформулировал настроение эмиграции в дневниковой записи от 22 июня 1941 года: «Да, теперь действительно так: или пан или пропал»[166].

Быстрое продвижение Вермахта вглубь территории СССР поначалу подтверждало прогноз Томаса Манна. 3 июля 1941 года он писал своей приятельнице Агнес Майер: «Я никогда не сомневался в том, что Россия будет побеждена, если возникнет война между ней и Германией, – что когда-то должно было произойти. Сталин получает то, что заслужил постыдным пактом 39 года <…>»[167] К осени 1941 года германское наступление замедлилось, и тон Томаса Манна изменился. 30 октября он заявил в интервью провинциальной американской газете, что «очень доволен героическим сопротивлением русских против тоталитарных сил тирании и разрушения»[168].

В контексте интервью (если условиться, что журналист корректно передал слова писателя) мысль Томаса Манна ясна: он имеет в виду сопротивление Красной армии германскому Вермахту. Но в широком контексте его высказывание звучит крайне неоднозначно. Так, например, для русских эмигрантов-антикоммунистов словосочетание «тоталитарные силы тирании и разрушения, против которых борются русские» должно было значить не что иное, как советский режим. Подобные неувязки ускользали от внимания Томаса Манна, который любого противника нацистской Германии воспринимал как союзника и протагониста.

Как и прежде, многие критические высказывания Томаса Манна о Германии помимо его воли можно было бы отнести прежде всего к СССР. К примеру, в том же интервью он заявил: «Учения христианства суть фундамент нашей цивилизации <…>, и тоталитарный отказ от христианских принципов с убийственной силой показывает, каким бы стал этот мир, если бы наши животные страсти не были обузданы»[169]. Едва ли он имел в виду атеистическое государство большевиков с его беспощадным террором против церкви и верующих. Из контекста интервью следует, что этим он обличал гитлеровский рейх. Подобных, если не еще более страшных сторон советской действительности он не видел. Или предпочитал не видеть, так как Советский Союз воевал против общего врага. К Сталину, как сказано в том же интервью, писатель, впрочем, не испытывал симпатии.

Осенью 1941 года закончился срок действия трудового договора между Генрихом Манном и киноконцерном братьев Уорнер. Материальное положение Генриха Манна радикально ухудшилось. Через посредство Германо-Американской писательской ассоциации были возобновлены его связи с Советским Союзом. Из Москвы вскоре пришла просьба прислать статью или очерк, на которую Генрих Манн ответил 1 октября 1941 года письмом к Бехеру. Он напомнил своему куратору об издательском договоре и о денежной задолженности со стороны издательства и сообщил, что советское консульство в Нью-Йорке готово посредничать в данном вопросе. Активное сотрудничество Генриха Манна с Советским Союзом было восстановлено.

Томас Манн тоже был озабочен материальным положением брата. Он вспомнил о своем знакомстве с советским послом Уманским и попросил того о финансовой поддержке Генриха Манна. Письмо было датировано 25 октября и застало Уманского за сборами: его полномочия заканчивались 5 ноября, и он должен был вернуться в Москву. Поэтому Томас Манн не получил ответа из посольства СССР, и его первый с середины 1939 года контакт с советским учреждением по воле случая остался безрезультатным.

В письме от 30 декабря 1941 года Томас Манн рекомендовал брату только что вышедшую «исключительно интересную книгу»[170]. Это была «Миссия в Москву» Джозефа Э. Дэвиса, который с 1937 по 1938 год служил послом США в Советском Союзе. Книга представляла собой собрание официальных донесений, аналитических записок и дневниковых записей.

За время своей службы в Москве посол проявил себя как искренний почитатель Сталина. Кажется, что советский диктатор оказывал некое магическое воздействие на западных интеллектуалов и политиков. Восхищение «вождем народов» во многом определяет тенденцию книги Дэвиса, вызвавшей интерес Томаса Манна. В выражениях, местами напоминающих «Москву 1937» Фейхтвангера, посол демонстрировал понимание сталинской революционной политики и возносил ее успехи. Он признавал, что Советский Союз, как и Германия, был тоталитарным государством, но подчеркивал различия между коммунизмом и национал-социализмом. Принципы первого, по мнению посла, совместимы с христианством. Результат советского эксперимента, если его теоретически проецировать на христианскую систему ценностей, был бы величайшим достижением христианства. Принципы же национал-социализма с ним несовместимы.[171]

Эта конструкция, вероятно, понравилась Томасу Манну. Составивший ее посол Соединенных Штатов предстает как личность далекая от реальности и незнакомая ни с основами христианства, ни с азами коммунизма. Более того: очевидно, он считал правдой все, что ему демонстрировали во время его вояжей по Советской стране. Конечно, ему было известно о жестоких репрессиях, но сам факт, что за выставочным фасадом огромная страна вообще существовала в каком-то другом измерении, в его понятия не укладывался. Веривший в искренность дипломатических улыбок, он не догадывался, что видит только то, что ему полагается видеть. Неизвестный московский студент, который десять лет назад, рискуя жизнью, положил записку в карман Стефана Цвейга, ответил бы на рассуждения Дэвиса горькой усмешкой.

Томас Манн и на следующий день не скупился на похвалы опусу дипломата. «Превосходная книга, – писал он Эриху фон Калеру, – в основном только его рапорты в Вашингтон и немного дневник. Но какая ясность и прозорливость! Никакой другой дипломат так не докладывал домой о России»[172].

Джозеф Э. Дэвис покидал Москву в июне 1938 года с чистой совестью и обширной коллекцией русского искусства в багаже, которую он, по его словам, «смог собрать и приобрести» с помощью советского правительства[173]. Дарственная надпись в экземпляре его книги, которую он в 1943 году вручил Сталину, была образцом высочайшего почтения[174]. В июне 1945 года Дэвис был награжден орденом Ленина. Он был едиственным иностранным дипломатом в истории СССР, удостоенным этой награды.

Константин Уманский покинул Вашингтон в ноябре 1941 года. Новым послом в США был назначен бывший нарком иностранных дел Максим Литвинов, чья дипломатическая нота так впечатлила Томаса Манна два с половиной года назад. 2 января он написал Литвинову и напомнил ему о своем письме к Уманскому, которое осталось без ответа. Одновременно влиятельная подруга писателя, меценатка Агнес Майер взялась лично познакомить его с новым советским послом[175]. Знакомство состоялось позже, но вопрос о финансовой поддержке Генриха Манна был решен без проволочек. В апреле 1942 года Литвинов сообщил о переводе брату Томаса Манна трех тысяч рублей. Эквивалент этой суммы составлял около 566 долларов. Денежные средства для немецкого писателя-эмигранта были оперативно изысканы в тяжелейшее для СССР время. Эта акция лишний раз демонстрирует, как высоко братья Манн котировались в глазах советского руководства.

В высказываниях о политике и идеологии СССР Томас Манн продолжал линию своих публицистических выступлений конца тридцатых годов. Через Немецкую службу Би-Би-Си он ежемесячно обращался к слушателям в Германии. В ноябрьском радиообращении 1941 года он назвал гитлеровский режим «несравненно более отталкивающей разновидностью большевизма». Апрельское радиообращение 1942 года было посвящено теме социальной революции. «То, что было в Германии в 1933 году, – говорил он своим соотечественникам, – меньше всего заслуживает названия революции. Настоящая революция была в России, и вера в нее вдохновляет Россию на вызывающую восхищение всего мира борьбу против нацистского вторжения»[176].

Томас Манн глубоко заблуждался. На сопротивление Вермахту советских людей вдохновляла отнюдь не вера в революцию. Двадцать четыре года жизни под властью, которую она установила, поначалу породили надежду, что даже нацистское вторжение будет меньшим злом. С 1941 по 1945 год 5 миллионов 754 тысячи советских солдат и командиров попало в плен к врагу, две трети из них – уже в 1941 году. Около одного миллиона советских военнопленных были готовы – вместе с иностранными захватчиками — воевать против коммунистического режима[177]. Однако иллюзии быстро рассеялись. Нацисты оказались не освободителями, а завоевателями. Их трудовые лагеря и лагеря для военнопленных были ничуть не лучше, чем сталинский Гулаг[178]. Параллельно советский режим – гибкий, как всегда, когда дело шло о выживании – умело подправил свою внутреннюю политику. Коммунистическая пропаганда была слегка ослаблена, мастера культуры вдруг перестали воспевать пламенных революционеров и вспомнили героев прошлого, считавшихся «реакционными»: государственных мужей, полководцев, святых. Уменьшились гонения на церковь и верующих. На сопротивление Вермахту советских людей вдохновляли негативный опыт германской оккупации и надежда на демонтаж коммунизма, искусно вызванная властями[179]. Томас Манн говорил немецким слушателям то, что в данной обстановке считал необходимым. Но интересовало ли его истинное положение вещей?

Из ненависти к режиму Гитлера он иногда запальчиво объявлял себя – но только в дневнике – сторонником Советского Союза и коммунизма. Подобным образом он уже и раньше снимал нервное напряжение. Сразу после Первой мировой войны он писал, что готов почти любить коммунизм, поскольку тот враждебен победившей Германию Антанте. Теперь коммунизм был враждебен Гитлеру, и Томас Манн в марте 1942 зафиксировал в дневнике: «Новый британский член кабинета Криппс и выступления в прессе прорицают господство России [т. е. СССР. – А. Б.] в Европе. Как бы меня это устроило!» Через несколько месяцев он высказал ту же мысль еще яснее: «“Мировой революции” я не боюсь. Коммунизму я был бы лоялен и послушно, почти с радостью подчинился бы его диктатуре, если бы она была альтернативой против нацизма»[180].

Примерно с конца 1941 года Томас Манн старается избегать публичных заявлений о коммунизме или большевизме, которые могли бы не понравиться или показаться двусмысленными советской стороне. В отличие от телеграммы по случаю германского вторжения, его заявление для ТАСС от 12 июня 1942 года уже не содержало «конфузных» формулировок. Напротив: он не только идеологически нейтрально воздавал должное мужеству Красной армии, но и восторгался «беспримерным хозяйственным и культурным подъемом», который СССР пережил в предвоенные годы. Одно из величайших преступлений Германии, писал он дальше, – в том, что она «прервала это гордое и исполненное надежды развитие». Та же мысль почти дословно повторялась в его поздравлении Красной армии 5 февраля 1943 года[181]. Было ли это только риторической фразой или Томас Манн «почти с радостью» подключился к лейтмотиву советской пропаганды, выяснить трудно. Во всяком случае, он по-прежнему верил, что в войне с Вермахтом солдаты Красной армии осознанно защищают коммунизм, и поэтому без колебаний зачислял коммунизм в союзники.

В конце июля 1943 года Томас Манн отправил по адресу ТАСС еще одно заявление. Оно касалось манифеста недавно основанного в СССР комитета «Свободная Германия», который состоял из германских военннопленных и эмигрантов под эгидой советских властей. Его главной задачей была объявлена «антифашистская работа» с солдатами и офицерами Вермахта. Томас Манн заявлял о своем согласии с манифестом, не связывая себя впрямую с комитетом и его руководством[182]. Его заявление было опубликовано 6 августа в газете комитета, которая тоже называлась «Свободная Германия».

В действительности Томас Манн колебался. 9 августа 1943 года он сообщил Агнес Майер, что заблокировал приветствие этому комитету в американской прессе, подготовленное группой немецких писателей. По его словам, он усомнился в «стихийности митинга военнопленных» и счел его политическим ходом Советов. Состав комитета ему не нравится, и, кроме того, ему неприятно, что в приветствии проводится четкая разграничительная линия между немецким народом и национал-социализмом. Этот последний вопрос он считает слишком сложным, чтобы его можно было включать в заявление для прессы. Позицию иных немецких лево-социалистов, что с Германией после поражения «ничего не должно случиться», он не разделяет[183]. Таким образом, темой было будущее Германии, включая ее наказание победителями. Проект «сильной демократии», за которым стоял Советский Союз, представлялся писателю непонятным и подозрительным. При этом его сомнения были более политического, чем идеологического свойства: он отвергал не коммунистическое ведение проблемы как таковое, а перспективу слишком мягкого наказания для нацистского рейха после победы над ним.

После перелома в войне, который обозначился во второй половине 1943 года, споры о будущем Германии усилились. Для союзных держав вопрос, в конечном счете, заключался в том, кто будет доминировать в послевоенной Европе. Этим создавалась база для новой – холодной – войны. 22 августа Томас Манн зафиксировал разговор со своим товарищем по эмиграции Бруно Франком о «плохом отношении к России, отзыве Литвинова и Майского [посол СССР в Великобритании. – А.Б.], впечатлении, что дело идет уже не столько об этой войне, сколько о подготовке следующей. Аморально, – добавлял он, – если бы Германия, благодаря своему положению между Востоком и Западом, дешево отделалась»[184].

4 сентября он снова размышлял о будущем Германии. Запад и Советский Союз имеют насчет его родины различные планы. От Москвы, писал он, приходят «более обнадеживающие предложения и обещания. Капиталистическая демократия с сильной, верной республике армией! А кто будет ею руководить? Демократические генералы? – Америка же говорит только Unconditional surrender [безоговорочная капитуляция. – А.Б.] и имеет в виду оккупацию, опеку, деиндустриализацию, постоянное разоружение и, вероятно, раздел. Договориться будет сложно, и неизвестно, чего стоит желать»[185]. Иными словами, советский план выглядел невыполнимым и идеологически подозрительно бескорыстным. Именно это – подобно якобы спонтанному митингу «Свободной Германии» – вызвало недоверие Томаса Манна.

В августе 1943 года он подготовил доклад для Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Основные идеи доклада продолжали линию его более ранней публицистики. В нем говорилось об истоках фашизма, о поддержке его международными финансовыми и промышленными кругами, видевшими в нем, по мнению Томаса Манна, надежную защиту от большевизма. Горькая ирония была в том, что и большевизм, и Советское государство – как, в частности, указывал Шмелев – также с самого начала поддерживались западным бизнесом. Поэтому соответствующие пассажи манновского доклада, как это часто бывало в прошлом, объективно подходили и к Советскому Союзу. Рассуждение писателя о том, что гитлеровская НСДАП «пришла к абсолютной власти только через интригу и террор, через государственный переворот», и вовсе должно было бы относиться к партии Ленина и ее стратегии.

Войну союзников против Гитлера Томас Манн, опять же с опорой на более ранние статьи, назвал «средством примирения между социализмом и демократией, на которое уповает мир». Сближение Советского Союза и держав Запада уже давно виделось ему символом будущего, лучшего мира. Будущего Германии он коснулся только в общем, не вдаваясь в детали ни советского, ни американского планов[186].

В докладе Томаса Манна была одна формулировка, которой советская сторона воспользовалась с особым удовлетворением, «…меня, – писал он, – трудно заподозрить в приверженности коммунизму. Тем не менее, в ужасе буржуазного мира перед словом коммунизм, том ужасе, которым так долго питался фашизм, я не могу не видеть что-то суеверное и ребяческое, основную глупость нашей эпохи».

В следующем абзаце писатель вежливо дистанцировался от официальной идеологии Советского Союза и ссылался на народные религиозные движения позднего средневековья. По его мнению, уже и в них были коммунистические черты: землю, воду, воздух объявляли общим достоянием, а господам полагалось тоже зарабатывать на хлеб насущный. Эта ссылка, как полагал Томас Манн, демонстрирует, что коммунистические идеи старше, чем учение Маркса, и коренятся в исконном человеческом стремлении к справедливости[187]. В этом разделе доклада проявляется частое у Томаса Манна смешение понятий: без «предисловий» он вымышляет некий идеализированный «коммунизм» и с его помощью приукрашивает реальный коммунизм в Советском Союзе.

Публичные высказывания Томаса Манна об СССР и коммунизме почти всегда включали в себя пространные оговорки и примечания, с которыми советская сторона вынуждена была так или иначе считаться. Но в данном случае соблазн игнорировать их и воспользоваться манновской цитатой был явно слишком велик: знаменитый «буржуазный» писатель назвал ужас перед словом «коммунизм» величайшей глупостью эпохи. С первого послевоенного времени этот отрывок регулярно цитировался в советской оккупационной зоне Германии, затем ГДР, в левой публицистике других стран – и далее, вплоть до наших дней. В цитатах манновские слова искажались и приводились вне контекста, но ангажированных авторов филологическая корректность не беспокоила. 18 августа 1964 года вдова писателя даже направила в этой связи официальный протест в Академию наук ГДР.

Кроме того, иной грубый перегиб, как, например, название агитационной статьи «Антибольшевизм – величайшая глупость нашей эпохи»[188], все же не принципиально менял смысл манновского высказывания и посыл его доклада в целом. Величайшей глупостью эпохи писатель однозначно назвал ужас перед словом коммунизм. Расширение социальных прав он обозначил как коммунистическую черту, без которой трудно представить себе будущее. Религиозные секты позднего средневековья с их тоталитарным уравнительством он преподнес как признак исконного человеческого стремления к справедливости, которое также ассоциировал с коммунизмом. Таким образом, доклад в сочетании с громким именем его автора предоставил Советам высокоценный материал для настоящей и будущей пропаганды.

Критика неожиданно пришла из собственных рядов. Агнес Майер, которую Томас Манн попросил перевести доклад на английский, нашла его политическую терминологию неясной и слишком теоретической. В деликатной форме она указала ему на сомнительность его метода. Еще более неприятной была для писателя оценка его картины будущего. С безукоризненной логикой Агнес Майер заметила: «Вы указываете на то, что нам не следует бояться коммунизма, потому что развитие идет в этом направлении: очень сомнительное высказывание, доказательства которого Вы не приводите. На такой же нереалистической основе Анна Линдберг как модель будущего рассматривала фашизм»[189]. Томас Манн предпочел отговориться шуткой. Он не любил критику, а Агнес Майер именовал в дневнике «глупо-тиранической бабой»[190].

Разговоры о будущем Германии развернулись в США в широкую общественную дискуссию. 30 ноября 1943 года, во время Тегеранской конференции, газета «Цинциннати пост» поместила интервью с Томасом Манном. «Германия, – заявил писатель, – не повернется от фашизма к коммунизму». Тоталитарной она не будет ни в коем случае. «Но, – продолжал он, – она будет скорее социалистической демократией, чем капиталистической демократией. Она будет лучшей демократией, чем Веймарская республика, потому что будет иметь моральную и физическую силу, чтобы энергично защищаться от от своих врагов».

Корреспондент газеты резюмировал: «Томас Манн думает, что вся Европа будет двигаться в левом направлении. Он думает, что Советская Россия станет демократичнее, а Англия и Соединенные Штаты в длительной перспективе развернутся влево. И это, как полагает д-р Манн, <…> хорошо, а не плохо»[191].

В дневниковой записи Томаса Манна от 4 сентября словосочетание «капиталистическая демократия» забавным образом относилась к плану Советов. Американский план предполагал оккупацию и длительную опеку. Писатель надеялся на какой-то средний путь между двумя этими крайностями, причем советский план казался ему слишком мягким и подозрительно бескорыстным. В будущей Германии ему виделся символ сближения между СССР и Западом. В целом же его интервью, определенно, было более выгодно Советам, хотя его и критиковали просоветски настроенные эмигранты, например, Бертольт Брехт[192]. Словосочетание «социалистическая демократия», которое Томас Манн употребил в положительном смысле, прочно входило в советский идейный арсенал. Направление, которое он предсказал для послевоенной Европы, ассоциировалось в широких кругах США с Советским Союзом.

В 1944 году Томас Манн размышляет об СССР и его идеологии в основном в связи с будущим Германии. Он по-прежнему надеется на примирение демократии и социализма в виде мирного альянса Москвы и западных держав. Ситуация на фронтах все чаще опровергала эту идеалистическую картину. Чем дальше на Запад продвигалась Красная армия, тем сильнее становилось беспокойство – в том числе Томаса Манна – насчет истинных намерений Сталина. Подобно многим либеральным интеллектуалам, писатель симпатизировал коммунистическим идеям, но их воплощение предпочел бы наблюдать с безопасной дистанции. К этому беспокойству примешивались опасения, что Советы вывернут наизнанку немецкий патриотизм и поставят его себе на службу.

Запись в дневнике от 20 января 1944 свидетельствует об уверенности Томаса Манна в будущем «национал-демократическом рейхе» в связке с Советским Союзом; «…а нам здесь, – скептически добавлял он, – будет нечего “воспитывать”»[193]. Неясно, имел ли он в виду американцев (отождествляя себя с ними) или немецкую эмиграцию в США. 27 июля он отметил, что подозревает наличие некоей договоренности между СССР и Германией, так как на Востоке Вермахт воюет якобы без такого фанатического упорства, как на Западе. До этих пор он, Томас Манн, сомневался в правдоподобии умеренного советского плана по будущему Германии. Но немцы, по его мнению, были бы готовы броситься в объятия Советов, поскольку это их единственный выход. Однако их едва ли кто-то будет спрашивать[194].

Трудно понять, какова была позиция Томаса Манна в принципиальном вопросе о «революционности» прихода к власти национал-социалистов. В 1933 году он полагал, что «эта революция» слишком исполнена ненависти и кровожадности и – читай – поэтому как бы не заслуживает такого имени. В 1939 году он писал, что «в Германии состоялась радикальная революция», которая денационализировала страну. В 1942 году он говорил радиослушателям, что приход Гитлера к власти «меньше всего заслуживает названия революции» и ставил в пример то, что состоялось в 1917 году в России. 17 июля 1944 года он записал в дневнике: «Нельзя забывать и замалчивать, что национал-социализм был исполненной энтузиазма, пламенной революцией, немецким народным движением с поразительной душевной затратой веры и восторга»[195].

Его подозрение, что между Гитлером и Сталиным существует тайная договореность, не подтвердилось. 21 августа 1944 года он отметил, что на Востоке Вермахт сопротивляется лучше, а на Западе поддается, чтобы ни в коем случае «не допустить Советы в качестве завоевателей или хотя бы оккупантов». 30 октября он записал, что отношения между СССР и Западом на глазах ухудшаются, и высказал новое подозрение: «Сталин, кажется, ведет дело к революции в Германии, с последующим союзом…»[196]

Статус и реноме Томаса Манна сделали его одной из центральных фигур в глазах различных групп немецкой эмиграции и – помимо его воли – участником сложной геополитической игры. Его запись в дневнике 2 ноября 1943 года подводит черту под многочисленными просьбами и инициативами эмигрантов: «В продолжение вечера много о моей роли вождя в Германии, от которой сохрани меня боже». В июне 1944 года он получил американское гражданство.

Государственный департамент США и службы безопасности регулярно получали информацию о деятельности Томаса Манна. ФБР было известно, что прокоммунистическое временное правительство в изгнании, находившееся в Москве, собиралось предложить ему пост министра образования[197]. Американцы, со своей стороны, также намеревались использовать его для своих целей. 8 декабря 1944 года два сотрудника военной разведки ОСС нанесли ему визит. В дневнике Томаса Манна он не упоминается ни единым словом. В непринужденной обстановке, за кофе, они задали писателю восемнадцать вопросов о политике, в частности о том, как он представляет себе будущее Германии.

Касательно вопроса номер 16 служащий ОСС написал в отчете для своего начальства:

О советской политике в отношении Германии г-н Манн сказал следующее: «Сталин не стремится коммунизировать Германию». В Европе Сталин желает иметь дружественные правительства, которые не обязательно должны быть коммунистическими. «Сталин боится коммунистической Германии из-за конкуренции, – сказал он со смехом. – Немцы строили бы коммунизм основательнее, чем Россия». / «Россия работает в двух направлениях: если бы между Востоком и Западом дошло до разрыва, то Россия стала бы использовать сильную Германию против Запада; но если бы Англия, Соединенные Штаты и Россия оставались в союзе, то ситуация выглядела бы иначе и Сталин не стал бы работать с Германией». Г-н Манн повторил это высказывание, чтобы быть уверенным, что я его понял.

По вопросу номер 7 в отчете сотрудника ОСС сказано: «Что касается новой Германии, то он высказался за «демократическую социалистическую республику». Веймарской республике, по его мнению, не доставало «энергии и готовности защищать себя». «Давать свободу врагам свободы значит неправильно ее понимать». Новой республике будут нужны «авторитет и достоинство»[198].

Ответ на вопрос номер 7 в основном повторял заявление писателя газете «Цинциннати пост», сделанное в ноябре 1943 года. Трудно предположить, чтобы сотрудник ОСС понял словосочетание «демократическая социалистическая республика» в том же смысле, в каком Томас Манн его употребил. Недоверие же к советскому плану устройства Германии писатель, возможно, преодолел – если исходить из того, что он не лукавил перед сотрудником разведки. Его обоснование мнимого сталинского запроса на дружественные, но необязательно коммунистические правительства звучит скорее уклончиво, нежели искренне.

В резюме беседы, составленном на основе отчета обоих сотрудников ОСС, особо были отражены только четыре пункта. Ни один из них не касался соображений Томаса Манна о Сталине, Советском Союзе и коммунизме. Резюме было отправлено в Вашингтон начальнику ОСС Уильяму Доновану[199].

Советы уже давно внимательно и тактично курировали Томаса Манна. Они снисходительно относились к его политическим «промахам», так как он был для них исключительно ценен в качестве симпатизанта со связями в высших кругах американского общества. Американская сторона, судя по всему, занесла его в некий резервный список на случай надобности в будущей большой игре за Германию и Европу. За его контактами с партиями и группировками внутри эмиграции она наблюдала весьма интенсивно. Как эксперт в вопросах политики он интересовал ее очень мало. В меморандуме компетентного отдела ОСС, изготовленном двумя годами раньше, в августе 1942 года, было с солдатской прямотой указано: «В отношении политики он – дитя»[200]. Такое же впечатление знаменитый писатель производил и на свою приятельницу Агнес Майер. В апреле 1942 года она писала ему: «Касательно всех жизненных вопросов Вы, дорогой друг, – простите – дитя»[201]. Из письма видно, что под жизненными вопросами она подразумевала прежде всего политику.

Томас Манн следил за продвижением союзных войск и регистрировал в дневнике взятие каждого крупного германского города. Приближался конец войны, а его мечта о союзе демократии и социализма была далека от реальности. Смерть почитаемого им Рузвельта 12 апреля 1945 года усилила его пессимистические предчувствия. «Америка больше не будет той, в которую мы приехали, – записал он 16 апреля. – Не будет официальной приветливости». За несколько дней до капитуляции Третьего рейха он беспокоился о предстоящем конфликте между союзниками из-за восстановления Германии. Он почти не сомневался, что уже близка новая война на уничтожение[202].

8 мая Вермахт сложил оружие. «Необычный и утомительный день, – значится в дневнике Томаса Манна. – Вечером французское] шампанское в честь празднования VE-day»[203].

Чтобы осознать масштаб нацистских преступлений и однозначно поставить вопрос о моральной ответственности за них, немцам потребовалось несколько десятилетий. Томасу Манну суждено было стать одним из тех, кто стоял у истоков этого долгого процесса. Но ему, по крайней мере, посчастливилось дожить до освобождения своей страны от гитлеровской диктатуры. Иной была ситуация русских эмигрантов. Их страна по-прежнему находилась под властью сталинской диктатуры, международный престиж которой к тому же невероятно вырос из-за победы над Гитлером. Русская эмиграция была расколота, как и в начале войны. Одна ее часть повернулась лицом к СССР. Некоторые известные ее представители, как, например, Николай Бердяев, агитировали за «возвращение» (сам он, впрочем, остался в Париже). Другая часть – к примеру, писатель Борис Зайцев – отказывалась признать в Советском Союзе «Россию» и присоединиться к победному восторгу. Прочие, которых было большинство, держались от политики в стороне и боролись за выживание.

На этом фоне личность Ивана Шмелева как писателя можно назвать символической. В 1947 году советское радио распространило на него публичный донос. Во время немецкой оккупации он работал в парижской русскоязычной газете, и советский источник назвал его коллаборционистом и фашистом. В послевоенной Франции это было тяжкое обвинение. Шмелев ответил обвинителям:

Фашистом я никогда не был и сочувствия фашизму не проявлял никогда. <…> Для сотен тысяч русских людей, пригнанных немцами в Европу, не было русской газеты. <…> Я решил – печататься для них. Говорить то, что я говорил всегда, – о России, о ее величии, о ее материальном и душевно-духовном богатстве. Немцы – и не они одни – искажали подлинный лик России. Писали, что Россия – «историческое недоразумение», ни истории, ни культуры, великая степь – и в ней дикари. Немцы показывали этих «дикарей», возя русских пленных и пригнанных, стойком на камионах, по Берлину, одев в отрепья… – «смотрите дикарей! Мы несем им культуру!..» Это было. Было и многое другое, куда страшней. О сем дошло и до русского Парижа. Оставить без ответа эту ложь?[204]

Символическое значение личности Шмелева состоит в том, что в оккупированном Париже он, сообразно своим возможностям, работал против нацистской идеологии и при этом ни на йоту не отступил от антисоветских убеждений. Он защищал образ своей, исторической России от обоих «враждующих братьев». Его пример наглядно показывал многим колеблющимся эмигрантам, что ненависть к Гитлеру совсем не обязательно означала симпатию к Сталину.

По Ялтинским соглашениям советские военнопленные и перемещенные лица, находившиеся под контролем западных союзников, подлежали передаче советским властям. Не желавших возвращаться британская и американская администрации выдавали принудительно. Джордж Кеннан, один из архитекторов холодной войны, служивший тогда советником посольства США в Москве, позже заявлял, что ни у него, ни у его коллег не было никаких иллюзий насчет дальнейшей судьбы этих людей. Намерения западных правительств внушали ему «стыд и ужас»[205]. Насильственные выдачи продолжались вплоть до 1947 года.

Шмелев умер в 1950 году в православном монастыре в Бюсси-ан-От, в 150 километрах от Парижа. В СССР большинство его произведений было запрещено до конца восьмидесятых годов.

1945–1948

Антикоммунизм означает «фашизм»? Личное дело Томаса Манна

Вместо коммунизма скажем «моральность». Коммунизм как техника учреждений не был бы предметом возбужденного любопытства. Дело в его нравственных основах. И наоборот: каждый антикоммунист никак не причастен к морали. То же относится к антихристианину, антиинтеллектуалу, касается многих антифашистов, которые только таковые. <…> Декан Кентерберийский сказал о диктаторе Сталине доброе и справедливое: он не диктатор.

Генрих Манн. Обзор века[206]

Иоганнес Р. Бехер, которому посчастливилось пережить сталинские чистки и ужасы войны, 18 марта 1945 года возобновил активную переписку с Генрихом и Томасом Маннами. Письма дошли до адресатов, вероятно, только летом. Редкие эпистолярные контакты с Генрихом Манном были и в самый тяжелый для СССР период. На этот раз Бехер сообщал ему, что его книга «Обзор века» получена в Москве, главы из нее будут опубликованы в «Интернациональной литературе», а гонорар уже переведен. В письме к Томасу Манну речь в более общей форме шла о возобновлении сотрудничества. После многолетнего перерыва Бехер вновь напоминал о себе и просил прислать что-нибудь для журнала[207].

Мировая политика входила в новую фазу. В новую фазу входила и идейно-политическая борьба за Томаса Манна. Письмо Бехера было ее началом. Писателя не забыли в Москве, очень скоро вспомнили о нем и в побежденной Германии. 8 июля 1945 года, через два месяца после капитуляции рейха и через месяц после своего семидесятилетнего юбилея, Томас Манн писал Агнес Майер: «Я получаю через посредство американцев длинные письма от немецких культуртрегеров, очень жалобно звучащие, в которых меня умоляют в силу моего колоссального влияния сделать так, чтобы в несчастной, уже достаточно измученной стране была получше погода. Стало быть, стоит мне мигнуть, и им запустят веселую музычку. Русские, кстати, делают то же самое, тогда как мы, кажется, совсем перестали заниматься этой страной»[208].

«Писем из Германии становится все больше, – констатировал он через три недели в письме к своей приятельнице, – приятных и неприятных, вызывающих доверие и подозрительных на оппортунизм. Вчера у меня был шок – корреспондент “Тайм мэгэзин” сообщил, что Берлинское радио пригласило меня вернуться в Германию. Представьте себе мой ужас!»[209]

Радиостанция «Берлинское радио» находилась под контролем Советов, поэтому призыв к писателю вернуться мог быть транслирован только с их согласия. Следующий подобный призыв скоро пришел уже из западной оккупационной зоны. 10 августа Томас Манн получил от Отдела военной информации {Office of War Information) статью писателя Вальтера фон Моло из газеты «Гессише пост», смысл которой сводился к тому же: его с нетерпением ждут в Германии. «Что себе думают эти люди? – удивлялся писатель в очередном письме к Агнес Майер. – Я американец, а эти 12 лет не были шуткой. Их просто так не стереть»[210].

Когда вскоре выяснилось, что статья фон Моло перепечатывается и ходит по рукам, Томас Манн отреагировал открытым письмом ее автору. Оно было вежливой, но решительной отповедью всем тем, кто жаждал срочно вызвать писателя на родину в качестве целителя и психотерапевта. По звонку собрать чемоданы и распрощаться с Америкой он не намеревался, что, однако, не означало полный разрыв с побежденной Германией. «Когда я там окажусь, – писал он фон Моло, – мне кажется, что страх и отчуждение, эти результаты всего лишь двенадцати лет, не устоят против той притягательной силы, на стороне которой более долгие, тысячелетние воспоминания»[211].

Открытое письмо Вальтеру фон Моло Томас Манн 17 сентября 1945 года отправил в Отдел военной информации и нью-йоркский еженедельник «Ауфбау». Почти одновременно он получил свежую статью из газеты «Мюнхенер Цайтунг». Ее автор Франк Тис в язвительной форме ставил ему в упрек его эмигрантское благополучие[212]. Статьи и письма схожего содержания не заставили долго себя ждать[213]. В западных оккупационных зонах борьба за Томаса Манна вылилась в острую полемику вокруг его статуса эмигранта.

Бехер, искушенный в работе со знаменитостями, сделал следующий ход. Уже в июне 1945 он вернулся в Берлин, где занял пост президента «Союза культуры за демократическое обновление Германии». 8 ноября в письме Генриху Манну он анонсировал переиздание романа «Верноподданный» и публикацию нескольких глав из книги «Обзор века».

Но это, – писал далее Бехер, – для нас только слабое утешение. Главным было, чтобы Вы, дорогой, уважаемый господин Генрих Манн, появились лично. Вы нужны нам. Немецкий народ нуждается в Вас. Пусть малоутешительный обмен письмами между Моло, Франком Тисом и Вашим братом не помешает Вам вернуться в Германию. Манера, в которой г-н Моло и г-н Тис обращались к Вашему брату, мне, мягко говоря, не показалась удачной, но дело так повернулось, что я уже не хотел вмешиваться, хотя изначально собирался это сделать. Из-за этих же щекотливых обстоятельств нам стало невозможно обратиться к Вам публично. Поэтому я пишу Вам приватно и от имени всех наших друзей прошу Вас: приезжайте, Вас здесь ждут[214].

Ход Бехера был, как всегда, профессиональным. В отличие от Вальтера фон Моло, который призывал Томаса Манна вернуться на родину и стать ее целителем, Бехер не возлагал на Генриха Манна заранее каких-либо функций и обязательств. Краткая и почетная формулировка «немецкий народ нуждается в Вас» красноречиво говорила сама за себя. Одновременно в письме Бехера содержался и косвенный сигнал другому брату, бывшему для Советского Союза гораздо более важной фигурой, чем Генрих Манн.

Томас Манн не ревновал брата к немецкому народу, «…для меня, – писал он в частном письме в начале февраля 1946 года, – было истинным облегчением, когда до него наконец-то дошел зов из Германии, конечно, из русской зоны: Бехер написал ему и доложил, что все его ждут. Да, время пришло. Он вряд ли поедет; его, Бог весть, не осудят за это. Но послать за ним было порядочно»[215].

К концу 1945 года Советский Союз напомнил о себе самым любезным образом. В «Интернациональной литературе» по случаю юбилея Томаса Манна появилась большая статья Дьёрдя Лукача. «Социологический и психологический анализ моей жизни, очень позитивно, – комментировал писатель, явно тронутый таким вниманием, – ничуть не только в историческом ключе, с указанием на важность для будущего Германии <…>. Удивительная работа, из которой, видимо, по советским причинам, исключен “Иосиф”. И все-таки это, пожалуй, самое значительное, что было обо мне написано. Почти потрясающе»[216]. В этом комментарии Томас Манн употребил прилагательное «советский», что делал крайне редко. Очевидно, что он имел в виду государственный атеизм в СССР, из-за которого, как он полагал, его роман на библейский сюжет не был упомянут в работе Лукача. 7 декабря, через неделю после прочтения статьи о себе, он выступал с лекцией о Достоевском в университете Лос-Анджелеса. На ней присутствовали представители генерального консульства СССР, что Томас Манн не преминул отметить[217].

На востоке Германии в отношении братьев Манн привели в действие тонкую и деликатную стратегию. На западе продолжала кипеть дискуссия вокруг Томаса Манна и якобы его эмигрантской отстраненности. 30 декабря 1945 года по заказу Би-Би-Си он записал на пленку очередное обращение к немецким слушателям, в котором в очередной раз и более резко, чем раньше, отвечал своим страждущим соотечественникам:

Бросить под ноги Америке, которой я как-никак присягал на верность, ее citizenship <…> и мчаться в опустошенную Германию – зачем? Чтобы самому подвергнуться опустошению; я хочу сказать, чтобы сначала насладиться триумфальным прибытием в качестве того, кто был прав (что не является приятной ролью), затем разыграть из себя знаменосца еще совершенно загадочного для меня новогерманского духовного движения <…>, с энтузиазмом втиснуться между жерновами политики, а вскоре после этого сломленным и измученным, в подозрении у всех, у немцев и у оккупационных властей, со словами всех дураков на устах: «Я же хотел как лучше!» найти прискорбный дурацкий конец. Какое коварство, какая тайная страсть к губительству скрываются за этим любезным предложением, мне непостижимо[218].

Советская сторона, как выяснится впоследствии, со всей серьезностью приняла к сведению это выступление писателя.

Бехер утверждал, что изначально не хотел вмешиваться в дело с перепиской между фон Моло, Тисом и Томасом Манном, но в начале 1946 года все же вмешался. Поводом стала еще одна публикация против Томаса Манна, которую Бехер получил из Дортмунда. Ее автор по фамилии Грубе ссылался на уже известную статью Франка Тиса в «Мюнхенер Цайтунг». Пространным письмом к автору «первоисточника» Бехер парировал очередной наскок на Томаса Манна. С отменной вежливостью он указал Франку Тису на предвзятую позицию, которую тот занял в отношении эмигрантов вообще и Манна в частности, и опроверг его доводы. Бехер писал:

Пусть то или иное в радиопосланиях Томаса Манна было чуждым и непонятным, и мне тон, в котором Томас Манн обращался к немецкому народу, кажется малоубедительным; пусть его отказ вернуться на родину вызывает и у меня недоумение и неприятие – в памяти навсегда должно остаться то, что для тысяч и тысяч людей в мире имя Томаса Манна значило и все еще значит веру в Германию и надежду на нее в самое черное время ее истории. Я считаю особенно прискорбным, что в последнем своем высказывании о Томасе Манне Вы делаете ему особенно необоснованный упрек <…>, упрек во враждебности ко всему немецкому. Все творчество Томаса Манна с такой убедительной пронзительностью обращается против этих упреков, и даже там, где Томас Манн, может быть, стал нам чужд или, может быть, производит доктринерское или неприятно поучающее впечатление, даже в этих неудачных проявлениях Томас Манн был и остается немцем, созидателем того великого, что есть в немецком народе. <…> Этого отказа, равно прискорбного для нас и Томаса Манна, мы могли бы избегнуть, если бы своевременно обдумали и вместе взвесили, как, когда нам обратиться к Томасу Манну и обращаться ли вообще[219].

Бехер говорил как немецкий патриот и одновременно антифашист и представлял, таким образом, ту идеологическую модель, которую Советы предназначили для его родины. Он как бы выступал от имени и по поручению «хорошей Германии». Несомненно его глубокое уважение к Томасу Манну как писателю и противнику нацизма. Открытым текстом он указывал всем заинтересованным сторонам на бестактность и неуместность грубого давления на писателя. Если вспомнить, что Бехер был не только поэтом, публицистом и функционером от культуры, но и политическим агентом на службе Сталина, невозможно не признать его высокий профессионализм.

Проблемой оказалась именно та идеологическая модель, которую он так убежденно представлял. Еще во время войны Томас Манн со скепсисом высказывался о предполагаемых планах Советов по Германии: преобразовании и приспособлении под свои цели немецкого патриотизма; сильной Германии, используемой против Запада; формировании «национал-демократической империи» в связке с Советским Союзом. В письме к фон Моло он писал, ссылаясь на свой недавний доклад «Германия и немцы», что отвергает теорию «плохой» и «хорошей» Германий. Плохая Германия – это хорошая, которая пошла по ложному пути[220]. Бехер был желанным московским корреспондентом братьев Манн и де-факто их куратором. Так или иначе, он углубил «платоническую» симпатию Томаса Манна к Советскому Союзу. Но окончательно упрочила ее сама мировая политика.

Холодная война началась вскоре после Второй мировой. Геополитическое и идейное соперничество между СССР и США было обострено отдельными злободневными событиями. В начале сентября 1945 года шифровальщик советского посольства в Оттаве Игорь Гузенко попросил убежища в Канаде. Он передал канадскому правительству более ста совершенно секретных материалов, с помощью которых была раскрыта мощная шпионская сеть Советов в Северной Америке. Ее деятельность касалась, прежде всего, атомного проекта США и затрагивала правящую элиту Канады. Тайное следствие продолжалось до зимы 1946 года, затем последовали оперативные мероприятия. Контрразведовательной акции такого масштаба Северная Америка не видела с июля 1941 года, когда ФБР арестовало более тридцати германских шпионов. После этого по указанию Рузвельта все германские консульства в США были закрыты[221]. В данном же случае речь шла о недавней державе-союзнице, которая, как выяснилось, еще во время войны активно шпионила за своими братьями по оружию. Скандал вокруг дела Гузенко подлил масла в огонь начинавшейся холодной войны. Томас Манн узнал о разоблачении советских шпионов в феврале 1946 года из газет и констатировал «мощную кампанию пропаганды»[222].

Еще одним злободневным событием стала речь Уинстона Черчилля в Фултоне 5 марта 1946 года. Отставной британский премьер назвал войну и тиранию двумя величайшими несчастьями («two giant marauders»), в защите от которых нуждается человечество – или, как он тонко намекнул, в первую очередь, западная его часть. Сохранение мира гарантирует, по его словам, недавно основанная Организация Объединенных Наций. Один из его важнейших факторов – братский союз англоязычных народов. Если устранить опасность войны и тирании, то все нации смогут достичь эпохи процветания и пользоваться ее благами. Земля – щедрая матерь[223].

Это была «идеалистическая» часть Фултонской речи, которая, безусловно, понравилась и Томасу Манну. Еще в июле 1945 года он с досадой писал о союзниках, заседавших в Потсдаме: «Ни шагу к цели, чтобы сделать Землю полезной для всех. 3 лидера, определяющих судьбы мира, занимаются только всякой ерундой и играют на рояле»[224]. Теперь же один из этих лидеров, хоть и отставной, все-таки озаботился судьбами человечества и вопросами голода и нищеты.

В Фултонской речи была и другая часть: без дипломатических экивоков Черчилль перешел в наступление против Советского Союза. Он говорил, что за железным занавесом страны Восточной Европы все сильнее и сильнее попадают под влияние или даже руководство Советов. Коммунистические партии этих стран стремятся установить тоталитарный контроль над ними. Советы пытаются образовать в своей оккупационной зоне квазикоммунистическую партию. «Если советское правительство, – отмечал Черчилль, – с помощью сепаратных действий попытается создать в своей зоне прокоммунистическую Германию, то это вызовет новые трудности в британской и американской зонах и позволит побежденным немцам стать предметом торга между Советами и западными демократиями». Акции Советского Союза, по словам Черчилля, не ограничиваются только Восточной Европой: далеко от своих границ он создает коммунистические пятые колонны, действующие по строгим указаниям из центра. Они представляют собой растущую угрозу для христианской цивилизации, за исключением Великобритании и Соединенных Штатов, где коммунизм еще лежит в пеленках[225]. В заключение речи оставной политик заверил аудиторию в своей приверженности идее мира.

Реакция Сталина, как и следовало ожидать, была скорой и резкой. 14 марта 1946 «Правда» опубликовала интервью, в котором он причислял Черчилля к поджигателям войны и сравнивал его идею альянса англоязычных народов с расовой теорией Гитлера. Доминирование СССР в Восточной Европе он обосновал интересами его безопасности, а растущее влияние коммунистов – предпочтениями избирателей. На обвинение в тирании он ответил колкостью и насмешкой.

Томас Манн записал в дневнике 14 марта: «В последние дни поединок речей между Черчиллем и Сталиным; кризис в ООН из-за Ирана и идеи британо-американского военного союза, выдвинутой Черчиллем. Его речь элегантная, речь Сталина грубая. Оба по-своему правы»[226].

Теоретический фундамент холодной войны со стороны США еще до Фултонской речи заложил Джордж Кеннан, тогда советник американского посольства в Москве. 22 февраля 1946 года он отправил в Вашингтон так называемую «Длинную телеграмму» с призывом противостоять усилиям СССР в Восточной Европе. Кеннан выступал именно за противостояние, идею «горячей» войны против СССР он назвал абсолютнейшей ерундой («sheerest nonsense»). Соображения Кеннана во многом обосновали внешнюю политику президента Трумэна. В июле 1947 года, уже вернувшись в Америку, Кеннан опубликовал в журнале «Форин афферс» обширную статью, в которой развивал тезисы «Длинной телеграммы». Томас Манн, возможно, не читал ее полностью, но с содержанием ее был знаком[227].

Летом 1946 года он получил новые знаки внимания из-за «железного занавеса». Запись в дневнике от 18 июня гласит: «Узнал от подруги Эрики в Европе, что в / Веймарском доме Гете / под русским протекторатом и при живом немецком участии / проводятся лекции о “Лотте в Веймаре”. Место действия – одна из гостиных, предположительно комната Юноны. Очень впечатлен». 24 июля он получил «открытку от класса из немецкой школы в советской зоне: Благодарность за “Будденброков”, которые у них были “внеклассным чтением”». 14 сентября он записал: «Письмо от Пауля Эйснера, Прага, о моем влиянии в Богемии и симпатии коммунистов, о которой Эрика сказала, что она делает честь им и мне». Ноябрьская почта из советской зоны порадовала писателя новыми приятными сюрпризами: о нем была передача по радио и его именем собирались назвать несколько улиц[228].

В том же ноябре 1946 года Томас Манн в первый раз после войны подробно высказался о мировой политике. В его письме вице-председателю организации «Студенты за федеративное мировое правительство» {Students for Federal World Government) условием мирного будущего названо взаимопонимание западного мира и Советского Союза, «встреча буржуазно-демократического и социалистического принципов в признании общих человеческих целей». Чтобы обезоружить возможных оппонентов, он тут же представил пространное рассуждение о коммунизме и социализме.

Революцию в России он предлагал рассматривать как процесс, протекающий в различных фазах. По его мнению, было бы неразумно верить, что «сталинизм образует неизменную окочательную форму революционного процесса. Ставить на одну моральную ступень русский коммунизм с нацистским фашизмом, – продолжал Томас Манн, – потому что оба тоталитарны, это в лучшем случае легкомыслие, в более тяжелом случае это – фашизм. Тот, кто настаивает на этом уравнивании, может воображать себя хорошим демократом, – в действительности и в глубине сердца уже это делает его фашистом, и наверняка он будет бороться с фашизмом только неискренне и мнимо, а с коммунизмом – исполненный ненависти»[229].

Эта уже сама по себе гротескная и демагогическая конструкция была нацелена прежде всего на ястребов послевоенной политики Соединенных Штатов. Но объективно она оскорбляла немало представителей Русского Изгнания, которые не были ни поджигателями войны, ни вашингтонскими ястребами – в их числе Шмелев и Бунин. Характерно, что Томас Манн употребляет в этом отрывке термин «сталинизм» как синоним некоей временной негативной фазы революционного процесса. В последующие годы он разовьет эту мысль.

Затем его фантазия нарисовала впечатляющую идиллию:

Различия в отношении русского социализма и фашизма к гуманности, к идее человека и его будущего неизмеримы. Неделимый мир, конструктивный труд и справедливая оплата; более или менее всеобщее пользование благами земли; больше счастья, меньше предотвратимого и вызванного только человеком страдания в этом мире; интеллектуальное возвышение народа воспитанием, знанием, образованием – все это цели, диаметрально противоположные целям фашистской мизантропии, фашистского нигилизма, фашистской жажды унижения и оглупляющей педагогики. Коммунизм, каким русская революция пытается осуществить его при особых человеческих условиях, несмотря на все кровавые отметины, могущие ввести на этот счет в заблуждение, в глубине – и в явной противоположности фашизму – есть гуманитарное и демократическое движение[230].

Все сказанное развивало тезисы прежних политических выступлений Томаса Манна. И до войны, и во время нее он стремился разрушить страх «буржуазного» общества перед Советским Союзом и его идеологией, полагая, что этим страхом питается фашизм. Новым был контекст холодной войны, ибо теперь отношение писателя к СССР противоречило главной тенденции в политике Соединенных Штатов, гражданином которых он был.

Такая позиция Томаса Манна была подготовлена событиями первого послевоенного года. Судя по его письмам и дневниковым записям, он особенно волновался из-за монополии США на ядерное оружие. Идея ядерной войны против СССР витала в то время в воздухе. В присутствии Томаса Манна ее со всей серьезностью высказывал физик Энрико Ферми. «И это важный исследователь, высокопоставленный ученый, – возмущался писатель в письме к Агнес Майер. – Чего же тогда ожидать от среднего уровня? Хотя, может, средний уровень лучше, чем высокопоставленные ученые»[231].

Другой причиной оппозиционного настроя Томаса Манна была его убежденность, что с подготовкой войны против СССР в Америке растут профашистские симпатии. Еще в 1930-е годы он опасался, что «буржуазный» мир заключит прочный пакт с фашистами (точнее: национал-социалистами) из страха перед большевиками. Теперь, хотя Германия и Италия были побеждены, эти опасения ожили[232].

Политическая конструкция Томаса Манна, его мечта о стабильном примирении социализма и демократии рассеивалась на глазах. Обе системы балансировали на грани войны, и виноват в этом, по мнению писателя, был Запад. В 1934 году Томас Манн написал в частном письме, что он человек равновесия: если челнок грозит опрокинуться направо, то он инстинктивно склоняется в левую сторону[233]. В 1946 году ему, очевидно, казалось, что «челнок» не только опасно наклоняется, но и готов опрокинуться именно в ту сторону, которую он уже с середины двадцатых годов воспринимал как «темную» и «реакционную». Тем более решительной была его солидарность с «устремленной в будущее», «светлой» идеей социализма.

Три записи в дневнике, оставленные Томасом Манном в конце января – начале февраля 1947 года похожи – если их поставить рядом – на политическое резюме. 21 января: «Сталин сказал молодому Рузвельту, что война невозможна из-за воли народов». 25 января: «Из многих новостей явствует, что без союзных штыков в Германии следовало бы опасаться за свою жизнь». 1 февраля: «Комиссия по атомной энергии требует для безопасности страны увеличения производства атомного оружия (только в сто раз “улучшенного”) вместо развития для мирных целей!»[234] В этом «резюме» – и надежды, и опасения Томаса Манна в первые послевоенные годы: Сталин в разговоре с сыном почитаемого писателем покойного президента США уверенно высказался за мир – в Германии поднял голову нацизм – Америка готовит ядерную войну.

Скоро Томас Манн мог снова убедиться в благожелательности Советов. В ноябре 1946 года, почти одновременно с написанием письма студенческому движению, пришли дурные вести. Бранденбургский помещик Ганс фон Роршайдт, человек политически безобидный и дальний родственник жены писателя, был экспроприирован и арестован в советской оккупационной зоне. С момента ареста родственники не знали о его местонахождении. Томас Манн взялся за перо, чтобы попросить Бехера об услуге, «…я хотел бы спросить Вас с коллегиальной доверительностью, – писал он, – не видите ли Вы какой-либо возможности узнать о месте пребывания Роршайдта и не могли бы Вы назвать мне официальное учреждение, к которому мне следовало бы обратиться в его интересах, если только Вы сами не были бы склонны каким-нибудь образом прояснить это дело»[235].

Бехер реагировал без промедления, но послевоенная почта шла долго. Его ответ прибыл в Калифорнию только к Новому году. Он сообщал, что сразу же передал письмо Томаса Манна по адресу, но советовал ему на всякий случай написать лично начальнику советской военной администрации маршалу Соколовскому[236]. В результате петиции на имя маршала, которую Томас Манн составил 3 января 1947 года, Роршайдт был освобожден и поселился в городке Рефельде недалеко от своего бывшего имения. Там он и скончался в 1963 году, никем более не потревоженный.

Этот эпизод показывает, какую важность Советы придавали контактам с Томасом Манном. Аресты с последующей казнью или ссылкой и прочие акты массового террора были в то время нормальным явлением в Советском Союзе. После 1945 года Советы преследовали в своей зоне оккупации не только бывших нацистов. С привычным размахом они боролись и с «классовыми врагами», в чем немецкие коммунисты оказывали им самую активную помощь. Петиция Томаса Манна не затерялась среди множества запросов и прошений, получаемых оккупационными властями. Очевидно, ее рассмотрели в первоочередном порядке и удовлетворили без бюрократической волокиты.

Наблюдение за политически активными иммигрантами является стандартной практикой служб безопасности. Поэтому в надзоре за Томасом Манном со стороны ОСС и ФБР, особенно во время войны, не было ничего необычного. Менее однозначен вопрос о том, как долгосрочно и последовательно за его деятельностью наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Согласно официальному ответу Центрального архива ФСБ Российской Федерации, архив не располагает материалами о Томасе Манне[237]. Причина этого, однако, не в отсутствии наблюдения, а в том, что за него отвечала другая служба.

В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) хранится папка с надписью: «Сектор учета отдела ЦК КПСС. Личное дело № 117. Фамилия, имя, отчество: Манн, Томас. Страна: Германия». Над описью документов этого личного дела помечено: «Совершенно] секретно». Опись охватывает тридцать восемь единиц за период с 1946 по 1954 год. Самым ранним документом является радиообращение Томаса Манна к немецким слушателям от 30 декабря 1945 года. Оно прилагается полностью и на немецком языке.

За ним следуют две подробные биографические справки, датированные 1946 годом. Первая из них завершается выводом: «Известный немецкий писатель. Лауреат Нобелевской премии». Вторая содержит более оценочное резюме: «Колеблющийся буржуазный писатель. Антифашист»[238]. Обе биографические справки составлены в форме нейтрального отчета. Так как они датированы одним и тем же годом, возможно, что они были одновременно заказаны двум различным референтам. Организации, составившие или заказавшие их, не указаны. В личном деле Фейхтвангера, находящемся в том же контейнере, схожий биографический отчет снабжен припиской: «Справка составлена Союзом Советских писателей <…> и была передана по в/ч [высокочастотная правительственная и военная связь. – А. Б.] тов. Орлову А. Л.»[239]. Поэтому не исключено, что две биографии Томаса Манна также происходят из недр этого Союза.

Сообщения, собранные в деле № 117, – подробнее о них речь пойдет позже – не дают ответа на принципиальный вопрос: было ли Советам в начале холодной войны более выгодно, чтобы Томас Манн вернулся в Германию, или они предпочли бы, чтобы он оставался жить в Америке? На этот вопрос проливает свет его дальнейшая переписка с Бехером. Письмо Бехера от 28 января 1947 года, в котором тот традиционно просил писателя прислать что-нибудь для публикации, заканчивается словами: «Будьте уверены, что мысленно лучшие немцы всегда с Вами и ждут Ваших произведений как лучшей моральной помощи, какую Вы можете оказать нам в это тяжелое время»[240].

Бехер не звал Томаса Манна в Германию: позиция «мэтра» по этому вопросу была ему прекрасно известна, и он не хотел настаивать. Этим он следовал стратегии, изложенной им, в частности, год назад в письме к Франку Тису. Большего внимания заслуживает другой факт: в то же время старания Бехера склонить к переезду в Германию Генриха Манна, напротив, усиливались. Старший брат Генрих, которого Бехер «от имени всех наших друзей» приглашал вернуться еще осенью 1945 года, тем не менее не торопился покидать чужбину. Тогда Бехер, осторожный и предупредительный в общении с Томасом Манном, применил в случае Генриха совсем другую тактику. В письме от 20 марта 1946 года он недвусмысленно, хотя и вежливо, настаивал: «Дорогой, уважаемый господин Генрих Манн. Пожалуйста, скорее вернитесь к нам и помогите нам в нашей тяжелой задаче». 31 июля того же года он снова писал: «…мне не надо говорить Вам, с каким нетерпением мы Вас ждем, ибо дело здесь обстоит совсем не так, как Вы предполагаете: будто с работой справятся и без Вас. <…> по моему многостороннему опыту, нам не хватает людей, способных образцово воплощать именно интеллектуальныи элемент строящейся демократии»[241].

Бехер со знанием дела апеллировал к некогда сильным политическим амбициям Генриха Манна. Как и в первом послевоенном письме, он давал понять, что приглашал его не как утешителя, а как уважаемого коллегу и единомышленника. Но Генрих Манн по-прежнему колебался. Томас Манн отметил 17 февраля 1947 года, что его брат думает окончательно отклонить приглашение Советов [242]. Однако ни Бехер, ни инстанции, которые стояли за ним, не собирались сдаваться. 14 мая 1947 года Генриху Манну присудили степень почетного доктора вновь открытого Берлинского университета. Бехер написал ему 24 марта 1948: «Дорогой, уважаемый господин Генрих Манн! Вы поймете, что по случаю Вашего 77-го дня рождения, наряду с сердечными поздравлениями, которые мы Вам посылаем, мы также глубоко сожалеем, что Вы не находитесь среди нас и поэтому не можете как образец и руководитель принимать участие в нашем труде. <…> Ваше личное отсутствие немного скрашивается для нас Вашим присутствием в творчестве, которое мы ощущаем по многим высказываниям, но нашим пожеланием остается, чтобы Вы вернулись». В конце письма Бехер обещал предоставить писателю все необходимые условия жизни и работы[243].

Томаса Манна Бехер заверял, что немцы ждут его произведений как лучшей моральной помощи, какую он только может оказать. Генриха Манна он настойчиво приглашал лично. Скорее всего, это отражало позицию советского руководства. В оккупированной Германии «колеблющийся буржуазный писатель» Томас Манн едва ли мог бы принести Советам какую-то ощутимую пропагандную пользу. Кроме того, он не раз заявлял, что не намерен возвращаться. В тексте радиопередачи, приложенной к его личному делу, это решение было четко обосновано: он не хотел «втискиваться между жерновами политики». Как антифашист, приравнивавший к фашизму последовательно антикоммунистический образ мыслей, он был полезнее Советам в Америке Трумэна. Генриха Манна Бехер, напротив, уже заочно возвел в ранг «образцового воплощения интеллектуального элемента». Между строк бехеровских призывов угадывается мысль: вернувшись в Германию, Генрих Манн вряд ли создал бы новые произведения, которые внесли бы весомый вклад в строительство социализма. Но как надежная представительская фигура он достойно украсил бы просоветский культурный фасад.

В середине мая 1947 года Томас Манн впервые после начала войны отправился в Европу. По прибытии в Саутгемптон он дал интервью корреспонденту агентства Рейтер, в котором подробно высказался о мировой политике. «Черчилль, – сказал писатель, – великий человек, но я не думаю, что он, будучи консерватором, хорошо понимает будущий мир. Его речь в Цюрихе в сентябре 1946 года была немного тенденциозной; он стремился к созданию антисоветского блока западных держав. Это разделение Европы на Восток и Запад очень опасно для мира, и я сомневаюсь, что план Черчилля будет успешным»[244].

Томаса Манна подвела память – в названной речи говорилось совсем о другом. Черчилль выступал за создание чего-то вроде Соединенных Штатов Европы, в которых видел гарантию будущего мира на обездоленном континенте. Он много рассуждал о терроре и тирании, но ни одним словом не упомянул антисоветский блок и разделение Европы на Восток и Запад. Скорее, напротив: Франции и Германии полагалось бы, по его словам, вместе возглавить это новообразование. «Великобритания <…>, – говорил отставной политик, – могучая Америка и, как я надеюсь, и Советский Союз – ибо в этом случае польза была бы от всех – должны как доброжелательные друзья встать лицом к новой Европе и поддержать ее в праве на жизнь»[245]. Вольно или невольно Томас Манн исказил главную мысль Черчилля, чтобы указать на то, что сам считал политически нежелательным.

На актуальную мировую политику Томас Манн смотрел глазами идеалиста. Он заявил репортерам, что, при всей советской пропаганде, коммунистической опасности нет. Коммунизм тоталитарен, и немцы отнюдь не жаждут заполучить его вместо гитлеризма. Манновский рецепт международной разрядки оставался прежним: Советский Союз должен стать более демократичным, а США – более социалистическими. Будущее Германии он, в отличие от руководства СССР, видел в свободной федерации.

Интервью агентству Рейтер не было приобщено к личному делу Томаса Манна, но это не означает, что оно осталось незамеченным в Москве. Оно несло в себе очень важный для Советов посыл: от их государства и идеологии не исходит угроза для мировой безопасности, Черчилль, а с ним и правительство Соединенных Штатов, неправы.

Кураторы Томаса Манна из сектора учета отдела ЦК ВКП(б) обратили внимание на другое событие. В его личном деле отмечено: «7 июня 1947. ТАСС. Секретно. Лондон. Тихоокеанское вещание. Английский язык. <…> “Германия, ее характер и судьба”. (Беседа Томаса Манна)»[246]. Находясь в Европе, писатель часто выступал перед публикой и часто высказывался на тему Германии. Остается только предполагать, почему его кураторы заинтересовались именно этой радиопередачей.

Из Англии он отправился в Швейцарию, где его и Бехера пути снова пересеклись. 18 июля 1947 года Бехер сообщал художнице Еве Герман: «Там я встретил и Томаса Манна с Клаусом и Эрикой и провел у них полдня, и мы очень хорошо друг друга поняли. Я совершенно согласен с позицией Томаса Манна, что он в данный момент не возвращается в Германию»[247]. В дневнике писателя этот эпизод не упоминается.

Томас Манн пробыл в Европе четыре месяца. В сентябре он вернулся в США и сразу вынужденно погрузился в удручавшую его политическую атмосферу. Всего через несколько недель он констатировал, что в Америке царит «фашистское насилие», а противостояние с Советским Союзом, «кажется, неизбежно ведет к фашизму»[248]. Меры властей против истинных и мнимых коммунистов становились все более жесткими. Томас Манн не скрывал своего отрицательного к ним отношения, но на публике высказывался с осторожностью. В этой ситуации уместно опять же предположить, что Советы были полностью согласны с тем, что он не возвращался в Германию. Как оппонент политике США и даже потенциальная жертва возможных репрессий он был им, безусловно, гораздо более интересен, чем в качестве вернувшегося эмигранта с неоднозначными политическими взглядами.

Косвенно это предположение лишний раз подтверждается речью Бехера на Первом съезде писателей Германии 7 октября 1947 года. В ней Томас Манн обозначен как «наверное, сильнейшая немецкая интеллектуальная позиция за границей и главный немецкий посланник мира во всем мире»[249]. Писатель прокомментировал в дневнике: «Читал речь И. Р. Бехера на писательской конференции немецкого союза деятелей культуры, советская зона. Неоднократное выступление за меня. Страстное выступление за мир и немецкое единство (что, возможно, несовместимо)»[250]. 7 ноября 1947 года в восточноберлинской газете «Нойес Дойчланд» было опубликовано короткое поздравление Томаса Манна с 30-летием Октябрьской революции. Его главной мыслью было то, что от Советского Союза не исходит угроза миру. В письме от 16 ноября писатель лично поблагодарил Бехера за речь на съезде[251].

Осенью 1947 года в дневниковых записях Томаса Манна преобладают две темы: воинствующий антикоммунизм официальных Соединенных Штатов и близкая война против Советского Союза. Интервью газете «Сан-Франциско кроникл» от 23 ноября развивало их и подводило итоги двух месяцев после возвращения писателя из Европы. Коммунизм, заявил он журналистам, это «пустое слово». В Европе очень мало склонности к коммунизму советского стиля. Франция, к примеру, «в сущности, так буржуазна и индивидуалистична, что французы никогда не согласятся с советским режимом». В Германии, по его мнению, также мало кто настроен принять такую систему, как в СССР.

Другим важным пунктом интервью была убежденность Томаса Манна, что Советский Союз не желает войны. Затем он критиковал план Маршалла, выдвинутый правительством США для помощи Европе. Многие европейцы, говорил он интервьюерам, считают его инструментом американского контроля. «Недавние возмущения в Италии и Франции и беспорядки в других европейских странах, – продолжал Томас Манн, – по крайней мере, частично объясняются тем, что финансовую поддержку мы связываем с политическими условиями и требуем реакционных правительств».

В заключение он бросил камень и в Советский Союз: «Должен признаться, что я никогда бы не смог жить в диктаторской атмосфере СССР. Тамошняя ложная концепция демократии – что искусство и интеллект должны иметь самый низкий уровень наименее образованной части народа – очень опасна»[252].

В данном интервью в целом Томас Манн в осторожных выражениях занял позицию против мейнстрима американской политики. Если же рассматривать его по составным частям, то далекие от реальности, но серьезно излагаемые теории будет трудно отделить от сугубо «дипломатических» формул. Еще в 1929 году писатель с такой же уверенностью, как теперь о французах, высказался о своих соотечественниках: немецкий народ слишком умен, слишком индивидуалист, слишком культурен, чтобы позволить над собой большевицкие эксперименты. Всего через три с половиной года немецкий народ добровольно учредил над собой «эксперимент», который Томас Манн затем назвал «несравненно более отталкивающей разновидностью большевизма». Догадывался ли он в 1947 году о мощи сталинского влияния, когда оптимистически рассуждал о настрое и склонностях европейцев? Или же он думал только о том, как более действенно противостоять политике Трумэна?

В миролюбии Советского Союза он был убежден искренне. В интервью он обосновал это – опять же в обтекаемых формах – не заверениями Сталина и его функционеров, а тем, что СССР понес в войне колоссальные жертвы и не может позволить себе новую войну.

Исключительно предвзятой кажется логика Томаса Манна в отношении плана Маршалла. Голод и нищета в послевоенной Европе стали питательной почвой для популярности коммунистических партий. Поэтому американская помощь, уже и с объективной точки зрения, по воле одного этого обстоятельства, была обусловлена политически, причем не из-за пристрастия властей США к реакционным правителям, а как защита от тоталитарных сил. В рассуждении же Томаса Манна этот факт поставлен с ног на голову. Действительно ли он верил, что коммунизм был в Европе только «пустым словом»? Или был все же внутренне готов принять как должное приход коммунистов к власти в какой-нибудь европейской стране?

Заключительная критика атмосферы в СССР звучит как высказывание «для алиби». Ее содержание связано с записью в дневнике Томаса Манна от 1 августа 1947 года. Американский госслужащий рассказал писателю в Цюрихе «много достоверного» о советской «культурной пропаганде и культурной примитивности»[253]. Высказывание на этот счет в интервью не совсем совпадало с более ранними заявлениями Манна на ту же тему. В 1942 и 1943 годах он писал о «культурном и социальном развитии» в СССР, «относящемся к величайшим национальным подъемам, которые только знает история»[254]. Позже он также восторгался советскими культурными достижениями.

Интервью в «Сан-Франциско кроникл» содержало три послания, однозначно важных для Советского Союза в контексте холодной войны. Во-первых, что Европе незачем бояться коммунизма; во-вторых, что СССР – миролюбивая держава, и, в-третьих, что план Маршалла – инструмент политического контроля американцев. «Сан-Франциско кроникл» была ежедневной газетой с широкой читательской аудиторией, и советские кураторы Томаса Манна должны были рассматривать его интервью как успех.

По крайней мере одно из этих посланий было опровергнуто уже в начале 1948 года. Смена власти в Чехословакии, прошедшая по четко выверенному плану, показала, что коммунизм – не пустое слово. Томас Манн следил за событиями, но в его дневнике удивительным образом нет и следа переоценки недавнего высказывания или признания его ошибочности.

Кризис в Праге начался 20 февраля, когда все некоммунистические члены правительства ушли в отставку в знак протеста против увольнения из МВД нескольких старших офицеров. Во главе этого министерства стоял коммунист, уволенные офицеры не были членами коммунистической партии Чехословакии. Томас Манн безучастно отметил, что в правительстве остались одни коммунисты. Перевыборы, на которые рассчитывали ушедшие в отставку министры, назначены не были. Вместо этого 25 февраля было приведено к присяге новое, полностью состоящее из коммунистов правительство. Томас Манн записал 26 февраля: «В Праге завершен приход коммунистов к власти, который был нужен, вероятно, в основном из-за фашистских словаков. Против этого предположительно студенческие демонстрации фашистского характера. Речь Бенеша отменена»[255]. – И ничего более.

Новость о самоубийстве министра иностранных дел Яна Масарика 10 марта вызвала у Томаса Манна растерянную, но все же не переоценочную реакцию. Он записал, что страну, как в 1938 году, оставили в беде. Во всем виноваты «бесхарактерность и бессилие Запада»[256]. Незадолго до этого он отправил приветственное письмо по адресу конференции международного объединения издателей, которая должна была состояться 10 марта в Праге под председательством Масарика[257].

Убежденность Томаса Манна, что в Америке Трумэна «челнок» склоняется на сторону войны и «фашизма», была непоколебимой. Этим объясняется его наивно-беспечное отношение к опасности коммунизма. Оно имело и другую, более глубокую составляющую: отвергая политику США, писатель одновременно защищал свой собственный, вымышленный «социализм», который он собрал из обрывков различных общественных учений и дополнил идеализированным образом рузвельтовского «Нового курса». Крайне болезненно он отреагировал на компетентную статью социолога Леопольда Шварцшильда о Карле Марксе, вышедшую в конце 1947 года. Шварцшильд, который, в отличие от Томаса Манна, читал Маркса, обоснованно выводил из его учения ленинско-сталинский государственный террор. Томас Манн – считавший себя в марксизме дилетантом – нашел статью чудовищной[258]. Жестокая истина никак не укладывалась в мире его спасительных фантазий. Как оппонент антикоммунистов он оставался для Советов важным и ценным кадром, несмотря на тот или иной идейно-политический «промах».

Личное дело писателя содержит три обширных отчета, датированных январем 1948 года. Первый из них озаглавлен «Краткое временное пребывание Томаса Манна в Европе» и гласит:

Летом 1947 г. в связи с конгрессом Пен-клуба, Томас Манн совершил короткое путешествие по Европе. Он был в Англии, Швейцарии и во Франции. Это была первая послевоенная поездка Манна в Европу после 10-летнего перерыва.

По прибытии в Европу Томас Манн дал несколько скупых интервью; ряд газет опубликовал выдержки из его заявления, которое он сделал, вступив на континент; опубликованные версии, однако сильно отличаются друг от друга и вызвали в значительной степени неправильные комментарии в печати. В частности, с легкой руки швейцарской газеты «Цюрихер цайтунг», по Германии распространился слух, что Томас Манн сделал заявление, из которого можно сделать вывод, что он разделяет сепаратистские и федералистские взгляды на государственное устройство Германии, примерно в духе американской концепции, выявившейся на Московской сессии Совета Министров Иностранных Дел. Отмечалось даже, что Томас Манн сделал, якобы, подобные заявления в качестве «американского гражданина». Эти слухи были подхвачены в конце мая газетами западных зон и просочились в Берлин. Полтверждения этим слухам, однако, не последовало и характерно, что берлинские газеты, издающиеся по английским и американским лицензиям в Берлине, словно по команде, подозрительно единодушно перестали писать о Томасе Манне.

Если учесть огромное морально-политическое влияние, которое имеет Томас Манн в немецком народе (его книгу «Буденброки», несмотря на запрет, можно еще сейчас найти в очень многих немецких домах), то позволительно предположить, что имел место маневр со стороны реакционных немецких газет, пустивших «пробный шар» для выяснения позиции Манна. Никаких официальных данных о политических заявлениях Томаса Манна не опубликовано. О его поездке в Европу известно лишь то, что на конгрессе Пен-клуба в Цюрихе он ходатайствовал о принятии немецких писателей в Пен-клуб и восстановлении немецкой секции Пен-клуба. В Лондоне и в Цюрихе Томас Манн выступил с докладом о философии Ницше.

Газета советской военной администрации «Теглихе рундшау» весьма осторожно комментировала приезд Манна в Европу и опровергла упомянутые выше слухи об имевших, якобы, место «политических высказываниях» Манна следующим косвенным образом:

«Развитие Томаса Манна в прошедшие годы, – пишет газета, его позиция в отношении немецких, европейских и мировых проблем не может служить целям спекуляции и противостоит различным кривотолкам; она ясно и определенно видна из его произведений; в своей прямой форме – часто, в форме признаний – она выражена в известных “Эссе” Томаса Манна»[259].

Этот отчет содержит по крайней мере две фактические ошибки: поездка Томаса Манна была первой не за десять, а за восемь лет; во Франции он в этот раз не был, но зато посетил Нидерланды. Заметна также ошибочная оценка его взглядов на будущее Германии. Сразу же по прибытии в Европу он заявил, что выступает против новой централизованной империи[260]. Остается непонятным, был ли советский референт недостаточно информирован или же по какой-то причине выдавал желаемое за действительное.

Из этих ошибок не стоит, впрочем, делать какие-либо далеко идущие выводы о работе советских инстанций с Томасом Манном. Ложные данные попадаются и в материалах американских ведомств, имевших наиболее полные возможности наблюдать за ним. Так, например, в досье Иммиграционной службы США (INS) дается абсолютно необоснованная информация, будто Томас Манн в 1952 году заявил, что собирается навсегда переехать в ГДР[261]. Легкий антиамериканский призвук в советском отчете типичен для времен холодной войны. Цитата из восточноберлинской газеты «Теглихе рунд-шау» лишний раз свидетельствует о том, как серьезно советские кураторы относились к Томасу Манну.

Два других сообщения, также помеченных январем 1948 года, передают соответственно содержание двух статей о писателе. Это работы восточногерманских марксистских авторов Альфреда Канторовича «Томас Манн в зеркале своих политических эссе» и Александера Абуша «Встреча. Внутренняя и внешняя эмиграция в немецкой литературе». В русле стратегии, предложенной, в частности, в 1939 году Ульбрихтом, оба они превозносят Томаса Манна как великого моралиста и гуманиста и защищают его от любых нападок[262].

С началом холодной войны Томас Манн решил не выступать против мейнстрима. В дневнике записано, что, несмотря на гражданство США, он чувствует себя там гостем и чужим[263]. Примерно до середины 1948 года он действительно высказывался о политике администрации Трумэна с осторожностью. Но в проекте речи по случаю избирательной кампании Генри Уоллеса неприязнь Томаса Манна к мейнстриму проявляется неожиданно резко. «Мы огорчены, даже оскорблены, – писал он, – потому что Америка, куда ни посмотри, считается последним мощным бастионом реакции и угнетения, решительной опорой всего того, что народы ненавидят и презирают, державой, которая с неуклюжим макиавеллизмом выступает за интересы всего того, что гнило и реакционно»[264].

Черновик этой речи Томас Манн написал в мае 1948 года для предвыборного мероприятия в пользу леволиберального кандидата в президенты Уоллеса, которого, помимо прочих, поддерживала компартия США. Этот политик был известен и в СССР. Так, Джон Стейнбек цитирует в книге «Русский дневник» (1948) слова советского служащего: «Единственный в Америке голос, который громко поднимается против войны, это голос Генри Уоллеса»[265].

Тон речи Томаса Манна необычно резок, но особенно бросается в глаза сходство некоторых фраз из нее – например, процитированного отрывка – с политжаргоном советской прессы тех лет. Предвыборный митинг состоялся 15 мая. Супруги Манн пожертвовали на кампанию Уоллеса сто долларов, но от выступления с речью писатель, судя по всему, все же воздержался[266].

Примерно через три недели он написал еще одну речь об актуальных событиях, в которой снова высказал свое недовольство мейнстримом. Он выступил с ней 6 июня 1948 года перед так называемой «Голливудской группой защиты мира» {Hollywood Peace Group) и снискал бурные аплодисменты. Принципы его аргументации оставались прежними, как и основной посыл речи: жесткий антикоммунизм несовместим с миролюбием, а Соединенные Штаты находятся на пути к фашистской диктатуре. По-прежнему он настаивал на иллюзии, что коммунизм не представляет опасности для Европы. Сталинский Советский Союз он неизменно рассматривал как «Россию» с легитимной, хотя и не совсем по его вкусу устроенной государственной системой. Противоборство США и СССР было обосновано в его речи не идеологическими, а геополитическими мотивами. При этом он невольно или преднамеренно игнорировал принципиальный факт: верные Сталину европейские коммунистические партии были нацелены и натренированы на непременное взятие власти и установление диктатуры. Комментарий Томаса Манна к подтверждавшим это событиям в Чехословакии был поразительно наивен[267].

Советы не регистрировали в деталях каждое выступление Томаса Манна. Не делало этого и ФБР, наблюдавшее за ним в непосредственой близости. Отчеты американской службы безопасности носили в основном рутинный характер и не содержали каких-либо «сенсационных» сведений о писателе. Короткие сообщения в его советском личном деле почти не отличаются от них по стилю и характеру. В 1948 году к ним прибавилась только одна нейтральная заметка. Она датирована 24 октября и гласит: «Томас Манн намерен пропагандировать идею создания мирового правительства»[268]. Источник информации не указан.

Но количество сообщений в личном деле не играло решающей роли. Советы были хорошо знакомы с тенденцией политических выступлений Томаса Манна и в целом могли быть ею довольны. Писатель ценил переписку с Бехером, который снабжал его восточногерманскими литературными журналами. Время от времени ему оказывались очередные приятные знаки внимания. Так, в конце августа ему прислали фотографии улицы, названной его именем в саксонском городе Бауцен[269].

Между тем предложения, которые Бехер делал Генриху Манну, становились все более соблазнительными. 28 октября 1948 года он писал: «Я хотел бы еще раз заверить Вас, что для Вас здесь подготовлено все, необходимое Вам для жизни и работы. В связи с Вашим возвращением мы подумали об основании германской Академии поэтического искусства, президентом которой предполагается назначить Вас. <…> Тысячи Ваших читателей надеются на Ваш приезд!»[270] Но Генрих Манн по-прежнему не решался покинуть Новый Свет.

Младший брат Томас был также не обделен почестями. В письме от 29 октября Бехер пока только в неофициальной форме спрашивал его, согласится ли он выступить с речью в будущем году на праздновании двухсотлетия Гете в Веймаре. Далее Бехер конфиденциально сообщал, что первую Гетевскую премию, учрежденную по случаю юбилея, собираются присудить ему, Томасу Манну[271]. В дневнике писатель назвал этот вопрос щекотливым[272].

Вопросу предшествовал неприятный эпизод, о котором Томас Манн тогда определенно еще не мог знать. Идея пригласить его на торжества в Веймар и сделать почетным гражданином этого города была сначала отвергнута. Твердолобые местные партийцы заявили, что он «слуга Уолл-стрита» и «давно уже не вносил свой вклад в оптимизм строителей нового немецкого будущего». Подобно Ульбрихту в 1939 году, в дело вмешался Бехер. По телеграфу он урезонил партийных провинциалов и добился решения в пользу «великого моралиста» и гуманиста[273].

Год 1948-й заканчивался под знаком приближающейся большой войны. Напряженность усилилась из-за советской блокады Западного Берлина. Томас Манн строил догадки в конце октября: «Перспектива катастрофическая. Начнется война этой весной или следующей? Если она не начнется, то на ее место придет экономический кризис чудовищных масштабов с такими же непредсказуемыми событиями. Выход в виде войны слишком вероятен: 70 к 30 процентам, по оценке Эрики»[274].

1949–1950

«Автократическая революция». Продолжение личного дела Томаса Манна

Между прочим, меня чрезвычайно поразило необыкновенное незнание европейцев почти во всем, касающемся России. Люди, называющие себя образованными и цивилизованными, готовы часто с необычайным легкомыслием судить о русской жизни, не зная не только условий нашей цивилизации, но даже, наприм<ер>, географии.

Ф. Достоевский. Письмо редактору одного из иностранных журналов, 1868[275]

1949 год был богат знаменательными событиями: образование НАТО и двух германских государств, снятие блокады

Берлина, испытание советской атомной бомбы. Томас Манн по случаю юбилея Гете впервые с начала эмиграции посетил свое отечество.

2 января 1949 он отвечал Бехеру, что пока не знает, приедет ли в Германию в рамках запланированного нового путешествия в Европу. Да и от пребывания там – если говорить конфиденциально – он не ждет ничего, кроме боли, смятения и никому не нужных нервных переживаний. Если присуждение Гетевской премии не будет поставлено в зависимость от его личного присутствия, то он примет эту честь с благодарностью[276].

17 января его советское личное дело было было дополнено очень странным сообщением, гласившим: «Отмечается, что Томас Манн заявил журналистам, что не будет больше писать романов. <…> Он намерен поселиться в своей вилле на Французской Ривьере»[277]. Скорее всего, снова произошла ошибка в передаче данных, так как Томас Манн никогда не делал подобного заявления и не владел виллой во Франции.

Случаю было угодно, чтобы Томас Манн в феврале и марте 1949 года перечитывал книгу Джозефа Конрада «Глазами Запада». Чтение пришлось очень кстати. Джозеф Конрад в 1911 году написал этот психологический роман о русских террористах, боровшихся с самодержавием. Рассказчик-англичанин (т. е. западный наблюдатель) не испытывает ни малейшей симпатии ни к самим террористам, ни к Российскому государству. Россия в целом для него мрачна, деспотична, непредсказуема и иррационально-темна. Томас Манн резюмировал: «Восхищение романом Конрада о трагизме России. Мрачность борьбы между автократией и революцией в далекой темной стране. Теперь из этого получилась революция как автократия, революционное полицейское государство»[278].

Четверть века назад популярная теория «азиатизма» помогла Томасу Манну сгладить разрыв между «устремленной в будущее» идеей и жестокостью ее воплощения большевиками. На момент, когда он перечитывал «Глазами Запада», такая постановка вопроса уже давно утратила для него актуальность. Теорию «азиатизма» он сдал в архив много лет назад. Но проблема коммунистической реальности, которая явно не преобразовавалась в демократическую так скоро, как ему хотелось бы, по-прежнему его беспокоила. Роман Джозефа Конрада был построен на штампах, сравнимых с теорией «азиатизма». Он снабдил Томаса Манна удобной заготовкой для ответа на неудобные вопросы. С этого момента писатель включил представленный Джозефом Конрадом образ России в свой полемический арсенал.

В январе и феврале 1949 года Томас Манн работал над лекцией о Гете по просьбе Оксфордского университета, в которой не обошел актуальные темы, в особенности мейнстрим американской политики. С помощью компиляции цитат он рассчитывал показать, что «сегодня» взгляд Гете, возможно, был бы направлен скорее на Советский Союз, а не на Соединенные Штаты. Конечно, полагал Томас Манн, великий Гете не одобрил бы деспотизм, но нельзя забывать, например, о Наполеоне, перед лицом которого гетева неприязнь все же смягчилась… Эта символическая картина была в одночасье сметена жестокой реальностью: 5 марта Томас Манн получил известие о судебном процессе против венгерского кардинала Иожефа Миндсенти, слишком напоминавшем московские показательные суды. После этого писатель вычеркнул из своей лекции пассаж о Гете, благожелательно смотрящем в сторону Советского Союза[279].

В последующий период советская сторона особенно внимательно наблюдала за деятельностью Томаса Манна. По информации в его личном деле от 6 мая 1949 года со ссылкой на «Нью-Йорк тайме», он назвал соглашение о Берлине «свидетельством стремления СССР к миру»[280]. Вероятно, имеется в виду четырехстороннее соглашение о снятии блокады от 4 мая 1949 года.

10 мая Томас Манн вылетел из Нью-Йорка в Лондон. Уже через три дня его кураторы в Москве зарегистрировали, что он получил степень почетного доктора Оксфордского университета[281]. После блестящего приема в Англии, Швеции и Дании и заслуженного отпуска в Швейцарии последним – и самым тяжелым – пунктом программы была Германия. Решение поехать в Веймар было принято отнюдь не так независимо, как впоследствии об этом рассказывала жена писателя[282]. Еще в Стокгольме и Лунде в конце мая он не был уверен, что поедет во Франкфурт, где далеко не все были рады его видеть[283]. Вопрос с Веймаром был еще сложнее. Томаса Манна не столько смущали контакты с коммунистическими властями, сколько возможная жесткая реакция на них в Соединенных Штатах. «Испортить все в Америке» ему не хотелось[284].

18 мая, когда Томас Манн еще пребывал в нерешительности, корреспондент газеты «Мюнхенер меркур» попросил писателя пояснить его неожиданную для многих позицию по заключению Северо-Атлантического пакта. В апреле 1949 года он подписал открытое письмо в Конгресс США с призывом отклонить этот пакт. Томас Манн дипломатично ответил, что подписал «послание американскому Конгрессу только потому, что оно было против ратификации пакта, против того, чтобы любой ценой протащить его». Он не сторонник пакта из-за того, что тот одновременно является военным инструментом и опирается на случай войны. Для него, писателя, важнее мир[285]. Эта акция, равно как и интервью, не могли пройти незамеченными. Сообщение в советском личном деле Томаса Манна, датированное 8 июля, гласит, что он «подписал письмо, адресованное всем сенаторам, в котором требуется отклонить Северо-Атлантический пакт». Приписка к сообщению указывает на то, что оно относится к общему досье «Конгресс США»[286].

21 июня – решение ехать в Германию все еще не было принято – Томас Манн заявил коррепонденту мюнхенской «Нойе цайтунг»:

Не могу представить себе, что коммунизм – подходящая для Германии политическая форма. Но я не могу согласиться с чрезмерной антибольшевицкой пропагандой, за которой часто скрываются реакционные круги. Мы должны прийти к модусу вивенди с Россией, ради мира. Новая война разрушит Европу. Кроме того, я испытываю большую симпатию к достижениям русской культуры. Я бы не хотел расставаться с творчеством Толстого и Достоевского[287].

Характерно, что Томас Манн в одной «связке» говорит о советской системе и достижениях русской культуры. Объективно такая неразборчивость вполне соответствовала линии советской пропаганды на «приватизацию» имен русских классиков. В том же интервью Томас Манн с небольшими оговорками похвалил рецензию Дьёрдя Лукача на роман «Доктор Фаустус».

22 июля он все еще не знал, поедет ли в Веймар. 23 июля он – с чувством, словно идет на войну, – отправился в путь из Базеля во Франкфурт-на-Майне. «Утром еще принял ванну, – значится в дневнике, – а то ведь кто знает…»[288]

На неудобные политические вопросы ему приходилось отвечать почти в каждом интервью. 26 июля он сказал корреспонденту «Франкфуртер рундшау», что тоталитарный коммунизм не представляется ему желательным. «По крайней мере, – комментировал журналист, – лично он не относится к коммунизму положительно. Трагедия, по его словам, в том, что автократия царского режима, так сказать, “претворилась” в революции, что революция стала “автократической”. Он не хочет здесь говорить о терроризме, а только об автократии, это кажется ему более объективным»[289].

Томас Манн почти дословно повторял свое частное резюме романа «Глазами Запада». Как уже упоминалось, эта книга снабдила его удобной заготовкой для ответа на сложные вопросы о коммунизме. Советским кураторам иной раз приходилось нелегко с «колеблющимся буржуазным писателем» и «великим гуманистом». Его высказывание, сделанное по следам романа Джозефа Конрада, ломало одну из наработанных схем их пропаганды. Более тридцати лет коммунисты изображали из себя освободителей народа от самодержавного, т. е. автократического правления. И вот «посланец мира» и симпатизант приписывал им самим именно то, от чего они так настойчиво желали слыть освободителями.

Во Франкфурт-на-Майне, где Томаса Манна принимали с большим почетом, специально прибыла восточногерманская делегация. Ей удалось в конечном счете убедить писателя поехать в советскую зону. В сообщении в его личном деле от 28 июля, снабженном припиской «секретно», говорится со ссылкой на ТАСС и Рейтер, что западногерманская компартия «приветствует Томаса Манна». Ее председатель Макс Рейман вручил писателю «письмо к визиту в Веймар»[290]. 30 июля Бехер и другой функционер Клаус Гизи встретили его в Байройте, куда он приехал из Мюнхена и Нюрнберга, и сопровождали до границы между зонами.

Поездка Томаса Манна в управляемую коммунистами часть Германии вызвала продолжительную и напряженную полемику и вывела политическую борьбу за него на новый уровень. Тон полемике еще до отъезда писателя в Веймар задало открытое письмо «Общества борьбы против бесчеловечности» {Gesellschaft zur Bekampfung der Unmenschlichkeitf В нем были описаны бесчеловечные условия в бывшем нацистском концлагере Бухенвальд, в котором советские оккупационные власти с августа 1945 года содержали политзаключенных. Авторы письма призывали Томаса Манна «заодно» посетить этот лагерь, находящийся недалеко от Веймара[291]. Писатель ответил 27 июля коротким заявлением: пригласившим его организациям он не может выставлять требования, которые те не в состоянии выполнить. Что касается «Общества борьбы против бесчеловечности», то он уважает его цели и желает обществу всяческих успехов[292].

В ответ на это с длинным открытым письмом к Томасу Манну обратился Ойген Когон, публицист и узник Бухенвальда во времена национал-социализма, разделявший позицию «Общества». За обменом полемическими ударами внимательно наблюдала советская сторона. Уже 29 июля последовал первый подробный отчет в личном деле писателя. Он был озаглавлен «Провокационное обращение немецкого реакционера к Томасу Манну» и передавал содержание письма Когона[293]. Дата 29 июля, вероятно, ошибочна, так как письмо было опубликовано в газете «Франкфуртер нойе прессе» только 30 июля. Ойген Когон и до этого определенно был занесен Советами в черные списки: его взгляды были жестко антикоммунистическими, и Бехер еще в начале 1948 года в двух частных письмах пытался опровергнуть его аргументы[294].

Поток критики, излившийся на Томаса Манна в связи с Бухенвальдом, был следствием трагического непонимания. Мотивы «Общества борьбы против бесчеловечности» были честными и благородными. Но оно действовало жестоко, призывая пожилого писателя к акции протеста, которая в данном случае превосходила его силы и возможности.

Советы, в свою очередь, стремились оптимизировать работу с «колеблющимся буржуазным писателем». Он впервые находился в регионе, управляемом коммунистами. В этом смысле его приезд в Восточную Германию был фактически итогом их многолетних усилий. Визит проходил с триумфальным успехом и не был омрачен никакими неожиданностями, тогда как в другой части Германии писатель постоянно подвергался нападкам. Конфиденциально анонсированная Бехером Гетевская премия в размере 20 тысяч марок была ему присуждена. Эту сумму он сразу пожертвовал на восстановление городской церкви свв. Петра и Павла в Веймаре. Сообщение в его личном деле от 2 августа 1949 года гласило: «Т. Манн передал на общественные предприятия советской зоны Германии 20 тысяч марок». Попутно упоминались «нападки западной реакционной печати»[295]. Заметно, что донесения советских новостных агентств и по стилю, и по содержанию – и нередко в ущерб фактам – подгонялись под политический запрос. Немногочисленные экспертные отчеты и ранние заметки, напротив, отличаются деловым подходом и нейтральностью.

Следующая запись в личном деле, с грифом «секретно», датирована 3 августа и относится к предыдущему дню. В ней речь идет о письме президиума Немецкого народного совета Томасу Манну за подписями Вильгельма Пика, Отто Нушке, Германа Кастнера, Лотара Больца и Эрнста Гольденбаума[296].

За этим следовала еще одна запись от 3 августа, также с грифом «секретно»: «Еще задолго до поездки Томаса Манна в советскую зону оккупации Германии немецкие слуги американских поджигателей войны начали против него кампанию шантажа и запугивания. Обер-бургомистр Франкфурта-на-Майне шумахеровец Кольб пытался запугать Манна злостными клеветническими выдумками, о советской зоне»[297].

Стилем и содержанием это сообщение лучше других отражает уровень советской прессы тех лет. Конечно, Советам было крайне важно

закрепить и развить успех, которым поездка Томаса Манна в Тюрингию была для них уже сама по себе. Этим, прежде всего, и объясняется их навязчивое стремление защитить его от критики, заметное в записи от 3 августа. В тонкую игру вокруг Томаса Манна, которую Бехер вел терпеливо и профессионально, время от времени неуместно вторгались то твердолобые догматики, то угодливые карьеристы. Характерно и упоминание в негативном ключе имени Курта Шумахера, ведущего социал-демократического политика в западных зонах. В 1945 году он отклонил предложение о слиянии социал-демократов с коммунистами и с тех пор стал для Советов нежелательным лицом.

Следующее сообщение также было изготовлено 3 августа 1949 года, но включено в личное дело Томаса Манна только 22 июля 1950 года. Оно гласит:

Секретно. Выписка из документа в х. № 36510 от 3 августа 1949 года.

Бехер интересовался тем, как в СССР оценивается новое произведение Томаса Манна «Доктор Фаустус» (как выяснилось, Бехер этот роман также не читал). По словам Бехера, известный венгерский критик-марксист Лукач дал очень хорошую рецензию на эту книгу. В связи с этим Бехер сообщил, что Томас Манн в одном интервью заявил, что ожидает, что СССР положительно отнесется к этому произведению и поставил вопрос об издании его в СССР, подчеркивая, что это необходимо для моральной поддержки Томаса Манна. О том, что Томас Манн в последнее время дважды выступал против Советского Союза, обвиняя СССР в тоталитарном и полицейском режиме, способствующих разжиганию розни в мире и одобрительно высказываясь о западном блоке, Бехер не знал.

Верно: Инструктор ВПК ЦК ВКП(б) (Сергеева). 22 июля 1950 г.[298]

Аббревиатура ВПК означала Внешнеполитическую комиссию. Это было могущественное советское ведомство, курировавшее контакты с иностранными коммунистическими и прокоммунистическими партиями, организациями, союзами, объединениями и т. д. Де-факто она обладала полномочиями секретной службы. Поэтому приведенный документ представляется особенно важным. Он демонстрирует, что за Томасом Манном в той или иной степени наблюдало сразу несколько компетентных организаций Советского Союза. Еще раз он свидетельствует о корректно-уважительном отношении Бехера к Томасу Манну. В то же время чувствуется легкое недовольство «неблагонадежным» писателем, который слишком часто позволяет себе политические причуды, а также Бехером, ослабившим классовую бдительность.

Американская пресса была не менее германской заинтересована в отчете Томаса Манна о поездке на родину. 13 августа 1949 года он вернулся в США, 15 августа в «Нью-Йорк геральд трибюн» появилось его интервью. Он высказал озабоченость ростом немецкого национализма, даже некоторой ностальгией по Гитлеру в западной части страны. Искренние демократы, заявил он, находятся там в опасном меньшинстве, и их необходимо поддержать в борьбе против национализма и милитаризма. Впечатления писателя о советской зоне были в целом только позитивными[299].

В его советском личном деле находится отчет, датированный 18 августа:

18 августа 1949 года. ТАСС

Заявление Томаса Манна.

Нью-Йорк, 17 августа (ТАСС). В своем интервью, данном корреспонденту агентства Юнайтед Пресс, Томас Манн настаивал на необходимости расширения культурного обмена между Восточной и Западной Германией и заявил, что он хотел бы назвать свою недавнюю поездку в Восточную Германию «мирной миссией».

По словам Томаса Манна, он обнаружил, что нацисты в Восточной Германии устранены от работы в учреждениях, и добавил, что, хотя в настоящее время коммунисты контролируют большинство административных постов в Восточной Германии, «важно понять, что как либеральной, так и католической партиям разрешено сосуществование с коммунистами».

Томас Манн опроверг сообщение о том, что советские власти якобы учиняют «массовые расправы» в Бухенвальде. Он сказал, что из 30.000 заключенных, находящихся в настоящее время в Бухенвальде, свыше двух третей являются бывшими нацистами, а остальные – перемещенные лица, а также «несколько антикоммунистических политических деятелей». Томас Манн указал, что, хотя он и не посетил Бухенвальда, но знает, что никто из заключенных не подвергается пыткам.

Переходя к положению в Западной Германии, Томас Манн заявил, что все порядочные немцы, с которыми он беседовал, выражали беспокойство по поводу «возрождения национализма, что так сильно проявилось во время предвыборной кампании. Вместо того, чтобы устранить эту угрозу, американское правительство в некоторых случаях даже приветствовало его проявление как признак “здорового выражения миссии”. Напротив, высокопоставленные муниципальные должностные лица во Франкфурте и в других городах американской зоны, которые известны своими демократическими взглядами и провели много лет в концентрационных лагерях, выражают сожаление по поводу отсутствия сотрудничества со стороны американского правительства в их борьбе за искоренение национализма».

Томас Манн утверждал, что социал-демократы являются политической группой, наиболее «оснащенной» для того, чтобы предотвратить возрождение нацизма, и добавил: «Без подлинно демократического руководства нацистский национализм пустит глубокие корни среди германского народа, а гитлеровский дух вновь скоро воскреснет под видом какой-нибудь другой “ультра-партии”»[300].

Непонятно, что референт имел в виду под словосочетанием «признак “здорового выражения миссии”».

Этот отчет, как и другие, приведен в соответствие с политическим запросом, но в общих чертах он верно информирует о настрое Томаса Манна после возвращения из Европы. Последующие события подтвердили, что Советы имели все основания считать его поездку в Веймар удавшейся.

9 сентября 1949 года цюрихская социал-демократическая газета «Фольксрехт» опубликовала открытое письмо Пауля Ольберга к Томасу Манну и ответ последнего. Ольберг, журналист и в прошлом эмигрант из Третьего рейха, критиковал писателя за поездку в управляемую тоталитарными властями Восточную Германию. Ольберг ставил вопрос жестко и нелицеприятно: как мог Томас Манн, «с такой беспощадной остротой боровшийся против насилия и террора, принять приглашение правительства <…>, которое не менее брутально попирает свободу и человечность?»[301]

Томас Манн принял вызов, но его защитные доводы трудно назвать убедительными. Говоря о политике, он дал понять, что правительство Тюрингии все же не совсем тоталитарное, потому что имеет в составе не только коммунистов. С наивностью, напоминавшей отчеты американского посла Дэвиса, он заметил, что христианским демократам и лицам духовного звания там тоже не затыкают рот. Говоря об идеологии, он заверил, что он не сторонник коммунизма вообще, и менее всего его актуальной советской версии. Для пущей весомости этого заявления он в очередной раз повторил свое частное резюме романа «Глазами Запада»: в СССР сошлись революция и автократия. Далее он упомянул, что высказал эту мысль публично, чем якобы снискал неудовольствие советской прессы.

Но поступаться своим «светлым» образом коммунизма, равно как и отвечать неблагодарностью на гостеприимство восточных немцев он не собирался. Будущее, по его словам, уже давно как немыслимо без коммунистических черт. Что до Восточной Германии, то там ему, в отличие от Запада, «не приходилось видеть грязных пасквилей и дурацких ругательных статей». Его книги на Востоке читают и ценят. Он не «попутчик». Но кажется, что толковые коммунисты в попутчиках у него[302].

25 сентября 1949 года в «Нью-Йорк тайме мэгэзин» вышел очерк «Германия сегодня», часть которого Томас Манн написал одновременно с ответом Паулю Ольбергу. С меньшей полемической заостренностью и языком, более подходящим для американского читателя, он доводил до публики те же выводы, что и в письме: в Германии растет национализм, демократиям следует поддержать борьбу против него; прием в Восточной Германии был потрясающим; политический режим в Тюрингии не совсем тоталитарный; элементы коммунистического учения совместимы с идеями свободы и демократии[303]. Немецкоязычная версия очерка была опубликована в декабре в цюрихском журнале «Нойе швайцер рунд-шау». В ней были некоторые отклонения от английского перевода. В частности, Томас Манн коснулся темы Бухенвальда.

По мере моих возможностей, – писал он, – и тайно я кое-что узнал о положении там. Мне сообщили, что там содержатся на одну треть собственно асоциальные элементы и одичавшие бродяги, на треть преступники из нацистских времен и еще на треть – лица, виновные в явных происках против нового государства и непременно нуждающиеся в изоляции. Пыток, избиений, газовых камер, садистского унижения человека, как в нацистских лагерях, там нет. Но смертность высока вследствие недоедания и туберкулеза. <…> Картина достаточно грустная. Хотелось бы надеяться, что она еще не приукрашена[304].

Ответ Томаса Манна Ольбергу и путевой очерк были первыми тактами полемики, разыгравшейся по следам его визита в Восточную Германию. Сказанное в них в общем соответствует информации, изложенной в советском отчете от 18 августа 1949 года. Таким образом, можно сказать, что у Советов были все основания считать промежуточные итоги успешными. Несмотря на предостережения и личные сомнения, Томас Манн поехал в Тюрингию. Путешествие прошло без помех. Альтернативную Гетевскую премию писатель принял. Его речь в веймарском Национальном театре была благожелательной. Во время пребывания в Тюрингии он не задавал неудобных политических вопросов. Вернувшись на Запад, он впрямую не критиковал систему в советской зоне. Одновременно западногерманская пресса усилила нападки на него. В Америке – и это было особенно важно для Советов – он заявил широкой публике, что режим в Тюрингии похож на демократический; что будущее немыслимо без коммунистических черт; что в советской зоне ценят культуру и искусство; что на востоке строже и последовательнее, чем на западе, устраняют остатки нацизма. Швейцарским читателям Томас Манн, помимо этого, сообщил, что в концлагере Бухенвальд не практикуются пытки и избиения.

Эти итоги однозначно укрепляли положительный имидж коммунистической власти. На их фоне мелкие диссонансы, как, например, рассуждения писателя об «автократической революции», звучали почти неслышно. В холодной войне у Томаса Манна и Советского Союза был общий враг – государственный антикоммунизм Соединенных Штатов. Визит писателя в советскую зону Германии нанес этому врагу ощутимый пропагандный удар.

Эти публикации Томаса Манна подстегнули полемику вокруг его визита в Восточную Германию. Напряжение усиливалось быстро меняющимися событиями мировой политики. В своей обычной, мнимо безучастной манере он фиксировал их в дневнике: испытание советской атомной бомбы, новые антикоммунистические меры американских властей, образование ГДР. Изредка он все же давал к ним комментарии – и каждый раз не в пользу Соединенных Штатов. О нападках в прессе он записал 11 октября: «Перебранка вокруг меня отвратительна, но затихает. Все время надеюсь заглушить ее, но вынужден все время подливать масла в огонь»[305].

Раздражение Томаса Манна достигло критической точки к концу 1949 года и прорвалось в виде «взрывной статьи». В стиле памфлета Золя «Я обвиняю» он заклеймил всю политику американского правительства. Разумеется, он не мог обойти вниманием тему коммунизма. Как обычно, он отстранился от практики тоталитарного государства в целом, но вступился за его теоретические основы. Нестыковки и противоречия он пытался ретушировать страноведческими экскурсами. Один из принципиальных пассажей, касавшихся коммунизма, звучал так: «В том, что весь русский народ особенно страдает от своего режима, я сомневаюсь. Новое государство принесло ему большие преимущества, большой прогресс, а с казачьим кнутом он знаком хорошо <…>». За этим пассажем, который из уважения к его автору, выдающемуся немецкому писателю Томасу Манну, должно оставить без комментария, следовала вариация на мотив Джозефа Конрада: автократия и революция после долгой борьбы нашли друг друга[306].

Цитированный отрывок писатель все же вычеркнул из окончательного варианта статьи. В конце концов, он воздержался и от ее публикации, чтобы, как он выразился в дневнике 29 декабря 1949 года, не «свернуть себе здесь шею»[307]. «Взрывная статья» не дошла до читающей публики, но ее значение от этого нисколько не уменьшается. Напротив: впервые после возвращения из Германии Томас Манн столь подробно и без дипломатической уклончивости комментировал актуальную политику. Впоследствии он неоднократно возвращался к этой неопубликованной рукописи и использовал ее части для других статей[308].

В начале 1950 года Элджер Хисс, юрист и госслужащий, сопровождавший Рузвельта на Ялтинскую конференцию зимой 1945 года, был обвинен в шпионаже в пользу СССР. Томас Манн следил за судебным процессом в состоянии нервного возбуждения. 26 января он записал: «Ужас и отвращение от процесса над Хиссом и его политической эксплуатации. Месть Рузвельту за Ялту. Политическое убийство». 31 января у него было «настроение на нуле все время, с налетом ужаса». – 30 января: «С самого утра депрессивный ужас на сердце. <…> Чувство всеобщего кризиса и рубежа». – 31 января: «Ужас и дурнота. Порядки в этой стране явно не для меня, но не хочу и думать о том, чтобы расстаться с домом, да и нельзя забывать об уважении, даже популярности, которой я здесь все-таки пользуюсь». – 3 февраля он начал читать «1984» Джорджа Оруэлла, но понял, что его нервы «очень плохо переносят вымышленную реализацию уже существующего»[309]. – И так продолжалось неделями. Страх и ужас перед лицом политических событий в США стали его преобладающим настроением. Новость, что президент Трумэн сделал выговор сенатору Маккарти, который в своем антикоммунистическом пылу иногда все же переходил границы разумного, не вызвала облегчения у Томаса Манна[310]. В правящей администрации он разуверился окончательно и бесповоротно.

Генрих Манн после долгих колебаний уступил уговорам Бехера и согласился переехать в Восточный Берлин. Но ему не было суждено увидеть родину. Он умер 11 марта 1950 года в Калифорнии.

В таких тягостных условиях Томас Манн работал над ежегодным докладом для Библиотеки Конгресса в Вашингтоне, который он завершил 21 марта. В связи с этим докладом ему лично, впервые с начала эры Трумэна, пришлось испытать неприятности. Лютер Ивэне, ответственный библиотекарь, в очень вежливом письме рекомендовал ему в этот раз не выступать в Библиотеке Конгресса. Ангес Майер, которая финансировала его доклады, присоединилась к доводам Ивэнса: поездка Томаса Манна в Восточную Германию, его публичные высказывания, в частности, ответ Ольбергу – вызвали острую дискуссию, а политическая атмосфера в Вашингтоне сейчас и так не самая лучшая для выступления с новым докладом[311]. Томас Манн внял этим доводам и перенес лекцию в Чикагский университет. Позже он писал Агнес Майер из Европы: «Я никому не рассказываю, что мне нельзя было выступать в Вашингтоне, и только подчеркиваю, что сделал это в Чикаго и Нью-Йорке» [312].

В его советском личном деле не упоминается неприятность с Библиотекой Конгресса. Но трудно представить себе, чтобы его кураторы рано или поздно не узнали о ней. Случай был примечательным: хотя неприятность была сравнительно легкой, писатель все же пострадал из-за своего политически оппозиционного настроя. При необходимости Советы могли бы воспользоваться ситуацией и выставить его жертвой антикоммунизма.

Содержал ли доклад Томаса Манна, озаглавленный «Мое время», какие-либо политически небезопасные суждения, или Лютер Ивэне и Агнес Майер просто хотели уберечь писателя от излишнего стресса? И приносил ли этот доклад какие-либо весомые очки советской пропаганде?

Теме коммунизма и Советского Союза в нем уделено значительное место. Манфред Флюгге указывает на то, что Генрих Манн с середины 1930-х годов начал встраивать в свои тексты пропагандные фразы Советов[313]. Характерно, что в докладе «Мое время» Томас Манн, с одной стороны, тоже широко пользуется фразами советской пропаганды, с другой же – то ли из осторожности, то ли из верности своему собственному, вымышленному социализму – стремится не проявить себя сторонником советской системы. Эта двойственность – впрочем, совсем не новая в эссе Томаса Манна – особенно заметна в отрывке, в котором он пытается истолковать развитие СССР в «историософском» ключе.

Я бы хотел, – пишет он, – чтобы не было никаких сомнений в моем глубоком пиетете перед относящимся к моему времени историческим событием Русской революции. Она покончила с анахроничными порядками, которые давно уже стали невозможными в ее стране, интеллектуально подняла на девяносто процентов неграмотный народ, бесконечно более гуманно преобразовала уровень жизни его масс[314].

Как и в соответствующих материалах советской пропаганды, в этом пассаже все социально-политическое и экономическое развитие России до 1917 года сводится к негативным штампам. Эта метода служила Советам для обоснования их роли народных спасителей и благодетелей. Единственное конкретное указание, которое приводит Томас Манн, – «на девяносто процентов неграмотный народ», искажает фактическую картину и в очередной раз заставляет вспомнить советские источники. Факты были иными. Всеобщая перепись населения 1897 года установила, что 79 % населения России неграмотны. После этого бюджет министерства народного просвещения в 1906 году был увеличен на 33 %, а в 1911 году на 120 % по сравнению с 1901 годом. Была создана и воплощена в жизнь широкая программа реформ в области образования, которая уже вскоре дала результаты[315]. Сухие цифры дореволюционной статистики были недоступны Томасу Манну, но данные, приводимые американским послом Дэвисом, он в свое время имел перед глазами. Книгу посла он хвалил и рекомендовал брату Генриху в 1941 году. Дэвис, которого нельзя заподозрить в симпатиях к Российской империи, писал: «В 1913 году еще шестьдесят семь процентов населения России были неграмотными»[316]. Безотносительно к тому, не заметил ли Томас Манн это число, читая мемуары посла, или же в 1950 году уже не помнил о нем, «девяносто процентов», конечно, вписывались в его схему гораздо более гладко.

Этот пример важен как в общем контексте, так и для оценки взглядов Томаса Манна. Обширная официальная статистика показывает, что в дореволюционной России стратегические задачи решались путем долгосрочных реформ. Советская же власть добивалась своих достижений террором и насилием. Поэтому тезис Томаса Манна, будто революция бесконечно более гуманно преобразовала уровень жизни народа, звучит в лучшем случае наивно. Его похвалы советской системе неизменно опирались на картины и штампы, распространяемые советской пропагандой.

Цитированный пассаж отдавал дань коммунистическому ви́дению революции. Затем Томас Манн попытался «историософски» истолковать ее теневую сторону. Для этого он в очередной раз воспользовался своим резюме романа «Глазами Запада». Революция, писал он, несет «специфическую печать русских судьбы и характера»; она и автократия нашли друг друга. Из переворота возникла не свободная Россия, а автократическая революция[317].

Штамп «невыносимого старого режима» с его «свинцовыми мерзостями», популярный и на Западе, поддерживался и продвигался советской пропагандой. Однако другой штамп, которым Томас Манн воспользовался в цитированном отрывке, совсем не подходил под ее шаблоны. Советская власть неизменно считала себя оплотом свободы и прогресса и, разумеется, не желала, чтобы ее ставили на одну доску со старым режимом, на который она сваливала все народные беды и несчастья. Полгода назад в ответе Паулю Ольбергу Томас Манн уже упоминал, что советская пресса очень обиделась на его заявление об автократической революции[318]. Мотивом на тему Джозефа Конрада он осторожно дистанцировался от советской действительности, не ставя под вопрос свой пиетет перед революционным переворотом 1917 года.

В этой связи следует коснуться метода Томаса Манна как публициста. Многочисленные факты доказывают, что дореволюционная Россия, вопреки его утверждениям, не была полицейским, террористическим государством. Или, во всяком случае, она была им не более, чем современная ей кайзеровская Германия, которой страстно присягал молодой Томас Манн, и третья Французская республика, которой горячо восхищался его брат Генрих. Томас Манн редко располагал нейтральным фактическим материалом, но уровень источников, которыми он пользовался для публицистических работ, и без того беспокоил его весьма мало. Ему было важно, чтобы источники подтверждали направление его мыслей и читатели могли без труда за ними следовать.

Характерно, что в этом докладе он, как и всегда, рассматривал Россию и СССР абсолютно недифференцированно и, соответственно, автоматически связывал с Советским Союзом «русскую мысль» и «русскую душу», у которых он, по его словам, так многому научился[319].

В докладе «Мое время» он призывал к миру и взаимопониманию между США и СССР. С учетом политической атмосферы в Америке он кратко заверил аудиторию, что коммунизм ему чужд, а затем – верный своим идеалистическим мечтам – заявил о необходимости разработки плана

широкого финансирования мира, консолидации всех экономических сил народов на службу общему управлению Землей и защите ее богатств. <…> Именно гуманистический коммунизм победил бы коммунизм негуманный; и только если бы Россия пренебрегла таким всемирным планом, подготовкой к защищающему закон и мир мировому правительству и самоизолировалась в национальном эгоизме, то тогда и только тогда имелось бы доказательство <…>, что Россия не хочет мира[320].

27 марта 1950 года Томас Манн написал Агнес Майер, что в конце его доклада содержится «решительный и веский отказ от коммунизма»[321]. Вероятно, он имел в виду цитированный призыв к некоему гуманистическому «коммунизму» несоветского образца. Для вашингтонских ястребов с их конкретным политическим мышлением эта конструкция оказалась бы, пожалуй, слишком запутанной. Деятели склада Маккарти, определенно, не усмотрели бы в ней решительный отказ от коммунизма. Скорее, напротив: в связке с манновскими мирными инициативами она выглядела бы очень подозрительно в глазах специалистов по вражеским проискам. Поэтому предупреждение со стороны Агнес Майер, которая, в отличие от Томаса Манна, была личностью рационально мыслящей и опытной в политике, можно считать вполне обоснованным.

Советы, со своей стороны, могли с помощью доклада «Мое время» записать себе в зачет несколько новых очков. Знаменитый гуманист с пиететом высказался об их революции, призвал к миру с Советским Союзом и вежливо покритиковал антикоммунизм официальной Америки. «Мое время» не было включено в десятитомное собрание сочинений Томаса Манна, выходившее в СССР с 1959 по 1961 год. Полный перевод этого доклада на русский язык появился лишь в 2009 году. Несколько очков, которые Советы выиграли с его помощью, шли в зачет на Западе, прежде всего в Америке Трумэна. Для советских читателей политические фантазии и идеалистические мечты Томаса Манна были непригодны.

1950–1952

Борьба за мир и «партийная независимость». Продолжение личного дела Томаса Манна

Нынешнее [советское] правительство теоретически считает себя сторонником демократии. Оно, я в этом убежден, искренне предано делу мира как по практическим, так и по идеологическим причинам. Кроме того, нынешнее правительство объявляет и утверждает конституционную защиту гражданской и религиозной свободы. <…> Его намерение в том, чтобы поощрять братство между людьми и улучшать судьбу простых людей.

Джозеф Э. Дэвис. Миссия в Москву[322]

С 1933 по 1939 год Томаса Манна неоднократно приглашали в Советский Союз. После Второй мировой войны приглашения больше не приходили. В Москве прекрасно знали личную ситуацию писателя, его сомнения и колебания. Приглашать его в СССР в обстановке холодной войны было бессмысленно. Иначе обстояли дела с посещениями советской оккупационной зоны Германии. Она была частью отечества Томаса Манна, а Веймар как символ литературной классики был частью его культурной идентичности. Этим всегда можно было оправдать визит в восточную зону.

В письме от 13 апреля 1950 года Бехер пригласил его посетить ГДР в рамках предстоящей новой поездки в Европу. Он сообщал, что недавно была основана Германская академия художеств. «Вам следует знать, – добавлял он почтительно, – что для нас, конечно, было бы большой честью, если бы Вы позволили выбрать Вас почетным членом-корреспондентом нашей академии. Но сначала я хотел бы прозондировать почву у Вас и спросить Ваше мнение об этом проекте»[323].

Письмо Бехера опоздало, так как Томас Манн еще 19 апреля выехал из Калифорнии и через Чикаго и Нью-Йорк отправился в Европу. С докладом «Мое время», который был снят с программы в Библиотеке Конгресса, он выступил в Стокгольме, Лунде и с особенным успехом в парижской Сорбонне. 14 мая еженедельник «Фигаро литтерэр» поместил пространное интервью с ним, в котором речь шла о Германии, «Докторе Фаустусе», а также об СССР и коммунизме. Дискуссия вокруг его прошлогоднего визита в Веймар не затихала. На вопрос, считает ли он себя человеком, способным внести вклад в новый порядок, писатель («после некоторого молчания», как отметила журналистка) сказал: «Совершенно ясно, что я абсолютно непригоден и неприемлем для советского общественного строя. От коммунизма я очень далек». Формулировка была однозначной и, очевидно, предназначалась для компетентных инстанций в США.

После такого – казалось бы – недвусмысленного вступления Томас Манн в духе «Путевого очерка» и ответа Ольбергу объяснил причины своей поездки в Веймар. Затем следовал идеологический экскурс:

Я всегда придерживался мнения, – сказал он журналистке «Фигаро литтерэр», – что между коммунизмом и фашизмом существует различие по сущности, а говоря о «коммунизме», я говорю не о сталинизме, нет. Я говорю о коммунизме и о русской революции 1917 года. Это великое историческое событие, социальная революция после политической французской революции, и она, так же как и другая, оставляет след в жизни человеческого общества.

Коммунизм, несмотря на все отталкивающее, что в нем есть, является связью с будущим человечества. Его внешние формы на мгновение могут походить на формы фашизма и нацизма – но фашизм и нацизм есть не что иное, как отрицание человека, нигилизм[324].

На различие в сущности между двумя «враждующими братьями» Томас Манн регулярно указывал с середины тридцатых годов. Новым в его экскурсе было подчеркнутое разграничение между коммунизмом и сталинизмом, т. е. вариация в терминологии. В этой связи следует вернуться к двум другим работам Томаса Манна, написанным примерно за год до этого.

В 1949 году в заявлении для «Юнайтед пресс» и в неопубликованной «взрывной статье» он высказался на тему советских перебежчиков.

Один из абсурдных феноменов нашего времени, – констатировал он в статье, – состоит в том, что самый нездоровый из созданных им типов, а именно коммунистический ренегат, одержимый болезненной жаждой клеветы и доносительства, стал балованным любимцем буржуазного общества. <…> Эти отщепенцы были настроены против России не потому, что она коммунистическая, а потому, что она недостаточно коммунистическая! Это они, по крайне мере, по их мнению, верные коммунисты, и они ненавидят Россию Сталина с совсем другой стороны, нежели мы. Но мы принимаем их в союзники, а они принимают нас![325]

Томас Манн поднял специфическую тему – бегство на Запад советских шпионов и функционеров. В числе самых известных из них были Александр Бармин, Игнац Рейсс, Вальтер Кривицкий, Федор Раскольников, Александр Орлов, которые бежали еще в тридцатые годы. 24 января 1949 года (цитированная неопубликованная статья Томаса Манна была датирована 12 февраля 1949 года) в Париже начался судебный процесс против еженедельника «Леттр фран-сэз» по иску еще одного перебежчика – Виктора Кравченко. Книга Кравченко, озаглавленная «Я выбрал свободу» (I Chose Freedom), была жестким памфлетом против политики Сталина. Французский коммунистический еженедельник обвинил перебежчика во лжи, из-за чего тот подал на него в суд.

Особенностью феномена перебежчиков был тот факт, что почти никто из них не считал себя антикоммунистом. Все названные ренегаты обвиняли Сталина в искажении коммунизма и предательстве революционных идеалов 1917 года. Критикуя благожелательный прием этих людей на Западе, Томас Манн хотел показать, что официальные США, по его мнению, лицемерят: они утверждают, что сдерживают коммунизм, а на самом деле заинтересованы в геополитическом господстве. К самим советским ренегатам он не испытывал ни малейшей симпатии. В 1951 году он назвал их «предателями всех до одного»[326].

Итак, в интервью «Фигаро литтерэр» от 14 мая 1950 года Томас Манн подчеркнуто отграничил коммунизм от сталинизма. Сходство этого отграничения с идейной установкой советских перебежчиков – при всем различии мотивов – неоспоримо. По словам писателя, от фашизма по сущности отличался не сталинизм, под которым он, вероятно, подразумевал «автократическую революцию», а коммунизм и революция 1917 года. Отсюда напрашивается вывод, что Сталин, по мнению Томаса Манна, исказил «позитивную» коммунистическую идею. Де-факто Томас Манн обвинял «вождя народов» в том же, в чем его обвиняли советские перебежчики.

В марксистском учении, не говоря уже о деталях борьбы за власть в верхах ВКП(б), Томас Манн был несведущ. Но о массовом терроре он знал, и в этом смысле его рассуждение о коммунизме и революции поразительно. Сталинская система потрудилась придать своей репрессивной практике все же некоторую видимость законности. Так называемые показательные процессы 1937 года с атрибутами – хотя и бутафорскими – корректного судопроизводства были описаны Фейхтвангером и Дэвисом, которых Томас Манн читал. Впрочем, приговоры сотням тысяч «простых» врагов народа выносились по ускоренной процедуре. Сразу после революции 1917 года, которую так ценил Томас Манн, новая власть расправлялась со своими врагами и теми, кто мог таковыми считаться, безотлагательно и безо всякой псевдоправовой завесы. Деятельность Чрезвычайной комиссии и ее мобильных отрядов Шмелев и Наживин описали особенно впечатляюще. Но к 1950 году Томас Манн, очевидно, уже давно не помнил ни их произведений, ни других свидетельств начала двадцатых годов. Он больше не говорил ни о максимуме страдания, который большевизм требовал от русского народа, ни о революции как коррективном приниципе. Он четко отделил революцию от «сталинизма» и с легкими оговорками отдал ей должное как устремленному в будущее событию.

Как новое интервью Томаса Манна приняли в Советском Союзе? Даже косвенная критика Сталина была опасной темой. Его почитали как живого классика марксизма и наследника Ленина. Всякое отклонение от сталинской партийной линии считалось изменой. Югославский диктатор Иосии Броз Тито, вознамерившийся построить у себя свой, местный социализм без Сталина, был тотчас проклят и заклеймен. Несколько перебежчиков умерло за границей при невыясненных обстоятельствах.

Кажется, что неприемлемое для Советов высказывание Томаса Манна, однако, не имело для него никаких негативных последствий, как, например, нападки в коммунистической прессе. По всей видимости, в Москве ему простили и этот афронт и удовлетворились его общей положительной оценкой коммунизма. В его личном деле нет упоминания об интервью «Фигаро литтерэр» от 14 мая 1950 года, притом что его советские кураторы очень внимательно следили за его вояжем в Париж. Их американские коллеги им в этом нисколько не уступали.

18 мая «Леттр франсэз», коммунистический журнал, с которым перебежчик Кравченко успешно судился в 1949 году, поместил интервью с Томасом Манном. В нем помимо прочего говорилось, что Томас Манн подписал так называемое Стокгольмское воззвание. Это был итоговый документ сессии Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников защиты мира, призывавший к запрету ядерного оружия. Комитет, на первый взгляд, выступил с достойной всякого уважения общественной инициативой. Но при более внимательном рассмотрении она оказывалась неоднозначной. Документ, принятый 19 марта 1950 года в Стокгольме, был на следующий же день опубликован в «Правде». Его инициатором был Фредерик Жолио-Кюри – известный физик и член Французской коммунистической партии. В тексте воззвания говорилось: «Мы считаем, что правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества и должно рассматриваться как военный преступник». Соответственно, все еще находившаяся в должности администрация Трумэна должна была, хотя и задним числом, рассматриваться как преступная. Иными словами, трудно было не заметить, что за Стокгольмским воззванием стоял Советский Союз.

Томас Манн предположительно не знал об этих тонкостях и наскоро «подмахнул» кем-то – по слухам, это был сотрудник «Леттр франсэз» – «подсунутое» ему воззвание. Новость о самом этом факте распространилась быстро. В личном деле писателя 4 июня 1950 года со ссылкой на обзор венских газет и грифом «секретно» было отмечено: «Томас Манн, “один из самых прогрессивных писателей мира, высказался за запрещение атомного оружия”»[327]. ФБР, со своей стороны, ограничилось в данном случае короткой пометкой в личном деле Эрики Манн, причем Государственный департамент США еще 5 мая через свой парижский филиал был подробно проинформирован о всех действиях ее отца.

Сам Томас Манн поначалу прокомментировал этот случай только в частном письме от 12 июня: «Сотрудника “Леттр франсэз” подвели ко мне как представителя лево-ориентированной, некоммунистической газеты. То, что я якобы подписал в его присутствии призыв к Стокгольмской мирной конференции, – очевидный вздор. Если я его вообще подписал (а я в этом не уверен), то это случилось, потому что мне представили дело как надпартийную, не определяемую коммунистами акцию в пользу мира»[328]. Возможно, что Томас Манн желал отстраниться от воззвания не из-за коммунистического патронажа этой акции, а из опасений неприятностей в США. Инцидент с докладом в Библиотеке Конгресса случился всего лишь два с половиной месяца назад.

25 июня 1950 года северокорейский коммунистический диктатор Ким Ир Сен напал на Южную Корею, и мир снова оказался на грани большой войны. 18 июля – американские части уже воевали на стороне Южной Кореи – Томас Манн записал в дневнике: «Разговор с К. [жена писателя. – А.Б.] и Эрикой о положении в Америке и нашем будущем там в случае войны и даже продолжающейся полувойны при растущем шовинизме и преследовании всякого нон-конформизма. Изъятие паспорта весьма реально <…>»[329]. В это время он находился в Швейцарии и возвращение в США, запланированное на конец лета, пугало его. 1 августа он написал обербургомистру Веймара, что по личным и семейным причинам не сможет 9 приехать на празднование семисотлетия города[330].

22 августа он снова был в Америке. Атмосфера там была напряженная, но ни с ним, ни с его политически активной дочерью Эрикой не случилось серьезных неприятностей. 16 сентября ему довелось порадоваться удивительной новости: «Таинственная выплата более чем 4000 долларов от моего чешского издательства, от которого ждать было нечего». Вполне резонным кажется его спонтанное предположение, что «деньги таким путем пришли “оттуда”»[331]. Эта сумма была по тем временам очень немалой, и тот факт, что она пришла именно в данный момент, имел, вероятно, свое особое значение. Однако на последующие действия Томаса Манна в области борьбы за мир она не повлияла. Газеты продолжали сообщать о его подписи под Стокгольмским документом, и в конце октября он выступил с официальным опровержением в гамбургской «Вельт»: «Я никогда не подписывал Стокгольмское мирное воззвание. <…> Я относительно поздно услышал об этом утверждении. Узнав о нем, я не опроверг его, потому что было слишком поздно и потому что я всегда выступал за мир»[332]. Некоторые обстоятельства свидетельствуют против достоверности этого ответа Томаса Манна[333]. Чтобы в сложное время не «испортить все в Америке», он вынужден был иной раз идти на неприятные для себя компромиссы и отказываться от своих слов.

Его постоянные страхи и колебания и как следствие их – политическая осторожность немало огорчали советских кураторов. Борьба за мир была той единственной областью, в которой они могли рассчитывать на его безоговорочную поддержку. И в этой области у Советского Союза было значительно больше пропагандных козырей, чем у Соединенных Штатов. Дальнейшие акции движения за мир, контролируемые коммунистами, показывают, что Советы не собирались никому уступать Томаса Манна и в своем усердии временами рисковали ему навредить.

13 октября 1950 года, еще до официального опровержения, он записал в дневнике: «Жолио-Кюри настаивает из-за резолюции в Совет Безопасности». На призыв физика-коммуниста он ответил 2 ноября письмом, в котором подчеркивал свою лояльность Соединенным Штатам и возможность индивидуально, вне групп и союзов, вступать за мир[334]. 18 ноября восточноберлинская газета «Нойес Дойчланд» сообщила, что Томас Манн избран в Президиум Второго конгресса защитников мира. По сообщению «Ассошейтед Пресс» из Калифорнии, Томас Манн незамедлительно опроверг эту информацию. Опровержение было помещено 20 ноября в газете «Лос-Анджелес тайме»[335].

1 февраля 1951 года «Нью-Йорк тайме» заявила о деятельности новой организации, которая называлась «Американский крестовый поход за мир» (American Peace Crusade}. Ее спонсором, по данным газеты, была группа, к которой принадлежали Томас Манн и Поль Робсон[336]. Имени Робсона было достаточно, чтобы определить новую организацию как просоветскую или прокоммунистическую. Чернокожий певец Поль Робсон был идеальной символической фигурой для советской пропаганды. Он происходил из бедной семьи и с юных лет на собственном опыте познал расизм и социальную несправедливость. С середины тридцатых годов он часто ездил в Советский Союз и был там очень популярен. В 1952 году он стал лауреатом Международной Сталинской премии мира.

Проект, который столь активно осуществляли прокоммунистические борцы за мир, был неумело разработан и слабо скоординирован. После использования своего имени в связи с American Peace Crusade писатель сделал заявление, которое 11 февраля 1951 года распространило «Юнайтед пресс»: он, Томас Манн, более не намерен участвовать в каких-либо групповых акциях[337]. Затем в письме японскому студенту Тосио Морикава он четко обрисовал проблему, которую эти борцы создали ему своим неумеренным усердием:

<…> коммунисты не очень умны, в том, например, как они обращаются с моим именем. Они хорошо знают, что, когда дело идет о мире, я на их стороне, и им следовало бы немного щадить мое имя, чья действенность (если о таковой может идти речь) опирается на партийную независимость, вместо того чтобы его трепать, ездить на нем, разбрасываться, да и злоупотреблять им. Кое-что из этого я терпел, но в конце концов мне все же пришлось высказаться[338].

Объятия Советов иногда были слишком тесными, из-за чего Томас Манн испытывал некоторое замешательство. Но на их щедрую сниходительность к его страхам и колебаниям он все же отвечал взаимностью. На злоупотребление его именем он реагировал без обиды и намеков на пересмотр благожелательного отношения к просоветским борцам за мир. 13 марта 1951 года он писал Арнольду Цвейгу о коммунистах: «Я от всего сердца верю этим людям, что они выступают за мир ради человечества, а не по партийной линии. Но обстоятельства таковы, что много народу им не верит, и поэтому всякое дело, к которому причастны такие имена, с ужасом отторгается или дает врагам мира повод к очернительству и дискредитации»[339]. Та же мысль: любой форум миротворцев, если его хотя бы заподозрят в контактах с коммунистами, обречен в Америке на провал – повторяется в письмах Томаса Манна неоднократно[340]. Недоверие к этим борцам за мир или раздражение их фамильярным использованием его имени он не высказывает нигде. В тот же день 13 марта он записал: «Московская демонстрация со Сталиным против пропаганды войны, за которую грозит строгое наказание. Заклеймили военный конформизм здешней пропагадистской машины – к сожалению, вполне точными словами, которые были переданы так, будто они совершенный бред»[341].

Антикоммунизм официальной Америки оставался общим врагом Советов и Томаса Манна. Но управляемые из СССР борцы за мир оказывали писателю медвежью услугу своим чрезмерным усердием. Его поездку в Веймар в Америке еще хорошо помнили. Множились публикации, в которых его имя связывалось с политически неблагонадежными группами, давая новые поводы для нападок на него. Вашингтонские ястребы не принимали всерьез его обтекаемые заверения в лояльности США. Красноречивым примером ситуации, в которой тогда находился Томас Манн, может служить его полемика с Ойгеном Тиллингером.

Журналист Ойген Тиллингер (в американском варианте Юджин Тиллинджер) в свое время эмигрировал в США из нацистской Германии. Не столь важно, был ли он в эпоху Трумэна действительно убежденным антикоммунистом или только плыл по течению ради карьеры. Важнее тот факт, что индивидуальная терминология Томаса Манна и его амплуа посредника и примирителя часто приводили к недоразумениям. Его склонность к переформатированию расхожих политических и социальных понятий снова вызвала конфликт. То же происходило и около двадцати лет назад, когда он выступил с «Немецкой речью», и в 1943 году, после выхода статьи «Судьба и задача».

Спор начался с публикации Тиллингера в журнале «Фримэн» от 26 марта 1951 года и продолжался около месяца. Упреки журналиста были вескими и практически загоняли Томаса Манна в угол. Он напоминал писателю о его подписи под Стокгольмским воззванием, о поддержке «Американского крестового похода за мир» и прочих союзов с просоветской репутацией и о призыве к «гуманистическому коммунизму» в докладе «Мое время». Тиллингер задавал Томасу Манну ряд прямых и неудобных вопросов: например, одобряет ли тот Берлинский антикоммунистический конгресс в защиту культурной свободы или возвысил ли он свой голос против преследования верующих за железным занавесом. Болезненным для писателя и небезосновательным был намек Тиллингера на двойные стандарты, с которыми он, Томас Манн, подходит к государственному террору. В этом же его упрекали и Ойген Когон, и Пауль Ольберг, причем ни одного из них нельзя было заподозрить в каких-либо профашистских симпатиях. Напротив: Когон был узником Бухенвальда, а Ольберг и Тиллингер бежали от гитлеровского режима за границу. В итоге Тиллингер квалифицировал Томаса Манна как «попутчика» красных (fellow traveler)[342].

Контраргументы Томаса Манна не могли убедить единомышленников Тиллингера. Ни утверждения, что он якобы не подписывал никаких призывов, ни его невнятное обособление от коммунизма, при котором он всегда оставлял за собой «диалектическую» свободу маневра, не представлялись им весомыми доводами. Понятия мейнстримных журналистов были однозначными и формировались политической атмосферой в стране. Словосочетание «гуманистический коммунизм», который Томас Манн противопоставлял тоталитарному, звучало для них так же абсурдно, как для Томаса Манна, вероятно, прозвучала бы конструкция «гуманистический фашизм». Говоря о его связях с подконтрольными коммунистам союзами, Тиллингер ссылался на соответствующие ведомственные документы. «Отказ от коммунизма» означал для него четкую отповедь без оговорок и маневров.

Слово «попутчик» восходило к советскому политжаргону двадцатых годов. При Трумэне оно вписалось в политическую терминологию США. В антикоммунистических кругах его понимали именно так, как его определяет толковый словарь Вебстера: «Лицо, сочувствующее и часто следующее идеалам и программе организованной группы (например, коммунистической партии), не состоящее членом этой группы и не участвующее в ее деятельности»[343]. Томас Манн заверял в открытом письме к Ольбергу и в интервью от 29 марта 1951 года, что он не попутчик [344]. На взгляд Тиллингера и его единомышленников, он подпадал под это определение однозначно. Коммунистические ястребы по меньшей мере дважды, в 1939 и 1949 годах, пытались лишить Томаса Манна благожелательной опеки со стороны СССР. Теперь же он вызывал раздражение у их американских оппонентов. Так как он жил в США, неприятные последствия там были бы для него более ощутимы, чем недовольство Москвы или Восточного Берлина. Но в «Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности» (HUAC) его все же не вызвали.

Политическая жизнь Соединенных Штатов рождала у Томаса Манна язвительные комментарии:

Очень смешная речь Трумэна о тиране Сталине, подобном Александру I, Карлу II, «Тарквину» и Людовику XIV, которые только и думали о том, чтобы угнетать простой народ. А у нас государство, мол, для народного счастья. Вот так-то! Сам Гитлер никогда не болтал глупее.

У кого хоть немного ума в голове, того записывают в анти-американскую деятельность.

Новая история: Сигети отказали в праве на гражданство, потому что он в 44 году через российское] посольство получил нотный материал от Прокофьева. Безумие.

Съезд Республиканской партии, на котором безудержно ругали Администрацию. Один сенатор «перебрал с проклятиями» и потерял сознание.

Мощные американские] островные укрепления в Азии, к которым непременно хотят привлечь Формозу [т. е. Тайвань. – А.Б.]. Это самый наивный и бесцеремонный империализм из когда-любо бывших.

Празднуют major victory [крупную победу. – А.Б.] в Корее. 10000 пленных. Страна разрушена на поколения вперед.

Производство атомных бомб на конвейере. Водородная бомба, как говорят, тоже благополучно развивается[345].

Как ангажированный писатель Томас Манн жил между двух огней, между Сциллой и Харибдой. Политическая реальность Соединенных Штатов угнетала и раздражала его. Реальность коммунистического мира тоже преподносила неприятные сюрпризы. Не успела полемика с Тиллингером утихнуть, как поступил тревожный сигнал из советской оккупационной зоны Германии. Из частного письма Томас Манн узнал об аресте в ГДР книготорговца Иоахима Лангевише. Он был выходцем из уважаемой династии литераторов и держал книжный магазин в городе Эберсвальде. 25 апреля 1951 года Томас Манн написал Бехеру, что Лангевише был далек от всякой политики, его интересовала только литература, а его книжная лавка была центром культурной жизни в провинциальном городке. Не видит ли Бехер возможности помочь этому человеку?[346]

Бехер был рад откликнуться на просьбу Томаса Манна. По своим каналам он выяснил обстоятельства дела и – вынужден был отступить. В этот раз ситуация была сложнее, чем в случае Ганса фон Роршайдта пять лет назад. С ведомственной отстраненностью, непривычной для его писем Томасу Манну, Бехер информировал писателя:

Я получил сегодня из министерства юстиции <…> сообщение <…>, что уголовное деяние обвиняемого (Иоахим Лангевише из Эберсвальде) не находится в компетенции немецких судов. Лангевише был взят под стражу также не немецкими инстанциями. Министр сожалеет, что вследствие такового положения дел не может более быть полезным.

Я сожалею, что в данных обстоятельствах и моих средств недостаточно для дальнейшего рассмотрения этого дела[347].

На практике это означало, что книготорговец был арестован сталинской службой безопасности. В письме к Томасу Манну Бехер предпочел не упоминать, что Лангевише содержали в следственной тюрьме советской контрразведки СМЕРШ в Потсдаме. Судьба была к нему еще относительно милостива. Его не приговорили к смерти, как многих других мнимых шпионов и саботажников, а «всего лишь» отправили отбывать лагерный срок в Сибири. Уже в 1955 году он вернулся домой.

Заступничество Томаса Манна за Лангевише следует рассмотреть в более широком контексте. Книготорговец из Эберсвальде был не единственный политзаключенный, за которого он вступился после эпизода с фон Роршайдтом в 1946 году. С 10 по 15 июня 1951 года он работал над письмом Вальтеру Ульбрихту, назначенному в 1949 году заместителем председателя Совета министров ГДР. Письмо было петицией в пользу нескольких тысяч заключенных, которым было предъявлено стандартное обвинение в сотрудничестве с нацистским режимом. Суд в ускоренной процедуре приговорил их к длительным срокам заключения. Их содержали в концлагерях в советской зоне оккупации, и так как суд заседал в тюрьме саксонского города Вальдгейм, их дело вошло в историю под названием «Вальдгеймские процессы» (WaldheimerProzesse).

Наверное, Вы не знаете, – писал Томас Манн Ульбрихту, – какой ужас и какое возмущение, часто лицемерные, но часто и глубоко искренние, те процессы с их смертными приговорами – ибо это сплошные смертные приговоры – вызвали в этой части света, как они выгодны злой воле и какой ущерб они наносят доброй. Акт милости, щедрый и суммарный, какими в большой степени были эти Вальдгеймские массовые осуждения, это был бы жест благословенный, служащий надежде на разрядку и примирение, действие во имя мира[348].

Как и вся информация, исходившая от Томаса Манна или касавшаяся его, это письмо было рассмотрено в Восточном Берлине со всей серьезностью. Ульбрихт незамедлительно запросил у заместителя министра государственной безопасности Эриха Мильке точные данные по каждому случаю, названному Томасом Манном. В тот же день он проинформировал о письме от Томаса Манна первого заместителя председателя Советской контрольной комиссии (СКК) Ивана Семичастнова[349]. СКК была основана в 1949 году на месте упраздненной Советской военной администрации. Несмотря на оперативность Ульбрихта, ходатайство писателя осталось безрезультатным. Данные о помиловании заключенных и о каком-либо официальном ответе писателю отсутствуют[350]. О письме Томаса Манна Ульбрихту стало широко известно лишь в 1963 году.

Технике политических процессов юстиция ГДР училась у советской юстиции. Но приговоры по Вальдгеймским делам не были ни продиктованы, ни даже инициированы советской стороной[351]. Сценарий судебного фарса был сугубо восточногерманским продуктом и происходил из творческой лаборатории Социалистической единой партии Германии (СЕПГ)[352]. Интересно, что через несколько месяцев после вынесения приговоров отдел права СКК в Берлине-Карлсхор-сте «неожиданно проявил сильный интерес к этому делу, затребовал его материалы, читал приговоры и протоколы и беседовал с судьями и прокурорами, причастными к Вальдгеймским процессам». Затем – безусловно, по указанию из Москвы – СКК выдала правовое резюме. Оно была сформулировано настолько негативно по отношению к юстиции ГДР, что двум крупным восточногерманским чиновникам пришлось расстаться со своими должностями[353]. Нельзя исключать, что письмо Томаса Манна как-то повлияло на такой поворот событий. Но доказательств этого на данный момент нет.

8 июня 1951 года, за несколько дней до написания письма Ульбрихту, Томас Манн узнал о публикации в мюнхенской «Нойе цайтунг». Ее автор ставил в упрек Томасу Манну патетический тон его поздравления Бехеру, которому 22 мая исполнилось шестьдесят лет.

Я чувствовал, – писал тогда Томас Манн о Бехере, – его сущность в самозабвении, чистом, как пламя и поглощающем, как оно; <…> этос сообщества, который душевно предрасполагает его быть коммунистом и который стал коммунистическим исповеданием в области политики. Этот его коммунизм окрашен вполне патриотически, он действительно осуществляется в патриотизме, и его жажда служить сообществу, народу – стоит только почитать его стихи – есть от начала и до конца горячее желание служить своему народу, немецкому, и быть ему по совести любящим, верным наставником[354].

По контрасту с этим пламенным гимном комментарий в «Нойе цайтунг» должен был произвести впечатление холодного душа. В нем говорилось, что Бехер – политический агент Советов, а Томас Манн своим славословием либо записывается в друзья коммунистам, либо проявляет непревзойденную политическую наивность. Писатель определил статью в «Нойе цайтунг» как конформистское наушничанье[355].

Заступничество Томаса Манна за Лангевише, его письмо Ульбрихту по «Вальдгеймским процессам» и критика его поздравления Бехеру образуют названный выше более широкий контекст. Эти факты объективно делают Томаса Манна участником морально-политического дискурса, который различные стороны и при его жизни, и после его смерти вели в течение десятилетий. Главный вопрос этого дискурса состоял в следующем: закрывать ли глаза на преступления террористического режима для того, чтобы через личные контакты с его представителями помочь хотя бы некоторым его жертвам; или же принципиально отказаться от всяких связей с этим режимом и пытаться оказать на него давление путем протестов и разоблачений. Выдающейся частью этого дискурса станет публицистика Александра Солженицына.

В начале июля 1951 года Томас Манн снова приехал в Европу и провел там около двух с половиной месяцев. Судя по записям в дневнике, его настроение изменилось к лучшему. После нервозной амтосферы Соединенных Штатов европейская жизнь казалась спокойной и свободной. Он отдыхал и строил планы окончательного переселения в Швейцарию. В его советском личном деле содержится несколько малозначительных коротких сообщений за 1950 год и ни одного за 1951-й.

Ситуация в Америке представлялась ему все более невыносимой. 3 января 1952 года он записал: «Слышал в первый раз о сообщении в прессе, что здесь на случай “необходимости” подготавливаются 4 просторных концентрационных лагеря». 18 января в дневнике отмечено: «Война будет, здесь ее несомненно хотят, а именно еще в этом году. У нас есть причины поторопиться»[356].

В конце февраля – начале марта 1952 года Томас Манн по заказу Би-Би-Си работал над докладом, который назывался «Художник и общество». Послание доклада сводилось к мысли о неуместности политического морализирования в искусстве. Для иллюстрации писатель привел свой собственный пример: в молодости его позиция была антилиберальной, ныне же она стала «левой». Но причиной тому – так, видимо, следует понимать его экскурс – были не политические убеждения; все дальше и дальше «на левую сторону общественной философии» его отодвигал фашизм. По всей очевидности, этим Томас Манн желал оправдать перед западной публикой свой слишком резкий поворот «влево»: он писатель, политика – не его ремесло, но он «человек равновесия», и наклон «челнока» вынуждает его инстинктивно склоняться то на одну, то на другую сторону.

Своеобразным был прием доклада в Советском Союзе. Он был переведен на русский язык и вышел в 1961 году в последнем, десятом томе собрания сочинений Томаса Манна. В докладе Томас Манн приводил, в частности, пример Эзры Паунда, который, будучи прекрасным писателем, увлекся политикой и попал в объятия фашизма. После войны он был арестован и осужден как изменник, но писательское жюри присудило ему престижную в Америке премию Боллинджена. Так, по мнению Томаса Манна, оно продемонстрировало пример независимости эстетического приговора от политики. Примыкающий к этому пассаж был в переводе на русский язык слегка изменен, причем о мотивах «правки» – туманной по смыслу и неудачной по стилю – остается только догадываться. Сравнение показывает разницу между оригиналом и переводом:

«Художник и общество»

точный перевод

Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он случайно был не фашист, а коммунист[357].

«Художник и общество»

перевод в издании 1961 года

Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он вдруг стал не фашистом, а как раз наоборот…[358]

Отрывок, следующий в оригинале за этим пассажем, полностью отсутствует в советском переводе доклада «Художник и общество». Он звучит так:

Уже одного подобного замечания [см. цитированный пассаж. – А. Б.] сегодня несомненно достаточно, чтобы того, кто его делает, заподозрить в коммунизме. Применительно ко мне это подозрение было бы несправедливым или – если угодно – оно делало бы мне слишком много чести. Для коммуниста мне много чего не хватает – мои сочинения полны всеми ужасающими коммунистов пороками: формализмом, психологизмом, скептицизмом, декадентскими наклонностями и всем прочим, и не забудьте еще юмор и некоторую слабость к правде – ибо любовь к правде есть слабость в глазах безоговорочной партийности. И все же тут следует различать. Коммунизм – это идея, в действительном виде сильно искаженная, чьи корни, однако, глубже, нежели марксизм и сталинизм, и чье чистое воплощение человечество постоянно будет ставить себе задачей и требованием. Фашизм же – никакая не идея, а низость, до которой, будем надеяться, никогда больше не опустится ни один малый или великий народ[359].

Отсутствие этого отрывка в советском издании доклада понятно. Томас Манн открыто признается в неких «грехах», которые, как он думает, непростительны в глазах коммунистов. Это признание весьма плохо гармонировало бы с имиджем «одного из самых прогрессивных писателей мира», который ему создали в СССР. К таким своим «грехам» он отнес и любовь к правде. Этот намек на идейную косность коммунистов должен был показаться им совершенно неуместным. Они претендовали на единоличное владение правдой и истиной, тогда как Томас Манн «бестактно» утверждал, что любовь к правде они воспринимают как слабость.

Размыто-гуманистическое толкование идей коммунизма, которое Томас Манн практиковал и раньше, было при случае более или менее приемлемым, но все же нежелательным для советских кураторов. Советская пропаганда представляла марксизм-ленинизм как высшее достижение социально-философской мысли. СССР должен был служить не примером его «деформации», а образцом его самого «чистого» воплощения.

Пока Томас Манн вынашивал планы бегства из «страны гангстеров», как он однажды окрестил США, на коммунистическом Востоке возникла очередная коснувшаяся его проблема. С начала пятидесятых годов ему часто пеняли на отсутствие его книг на книжном рынке ГДР. В ноябре 1951 года он коснулся этого вопроса в письме к лейпцигскому профессору Гансу Майеру. Он писал, что неоднократно пытался склонить издательство С. Фишера к выпуску лицензионных изданий для ГДР. Но сделка не состоялась, так как проникновение на рынок ФРГ более дешевых восточногерманских изданий повредило бы продаже оригиналов[360].

Скоро ситуация усложнилась[361]. В феврале 1952 года восточноберлинское издательство «Ауфбау» известило франкфуртского издателя книг Томаса Манна, что не может выплачивать ни авторский гонорар в долларах США, ни лицензионный сбор в марках ФРГ. Причиной этого был назван «вызванный [другой стороной] разрыв всяческих хозяйственных связей с ГДР». При таких условиях роман «Будденброки» пошел в печать 29 марта в издательстве «Ауфбау». В письме от 3 апреля Томас Манн продемонстрировал готовность к компромиссу. Он писал в дирекцию «Ауфбау», что главное для него – возобновление переговоров, а бездогороворную публикацию своих книг он считает пиратством. Ситуация усложнилась еще более, когда 29 апреля он был официально уведомлен о решении «Ауфбау» издавать его книги без договорных гарантий. Эрих Вендт, первый секретарь «Союза культуры за демократическое обновление Германии», воззвал к писательским амбициям Томаса Манна. Немцы, живущие на востоке страны, писал он, тоже нуждаются в его произведениях. По вопросу гонораров в валюте он сослался на конфискацию активов ГДР Соединенными Штатами. В 1952 году министерство финансов США заблокировало долларовые активы эмиссионного банка ГДР, чтобы воспрепятствовать торговле Восточной Германии с красным Китаем, союзником Северной Кореи.

Однако Томас Манн почувствовал себя задетым в своем правосознании и 18 мая 1952 года ответил в Берлин очень резким по тону письмом. Копию он неделей позже отправил Бехеру с просьбой вступиться за его интересы в Восточном Берлине[362]. 9 июня ему случилось прочитать в нью-йоркском эмигрантском журнале «Ауфбау» (не путать с одноименным восточноберлинским издательством), что ответственность за пиратское издание его книг в ГДР несет не кто иной, как сам Бехер. На эту новость Томас Манн отреагировал без эмоций. В дневнике сказано, что «восточный книжный разбой» ему, в сущности, безразличен[363].

Бехера, впрочем, едва ли стоит подозревать в двуличии. Поначалу он по собственной инициативе взялся защищать интересы Томаса Манна перед издательством «Ауфбау»[364]. Но именно в момент обострения его позиция изменилась. 6 июля 1952 года еженедельник «Союза культуры за демократическое обновление Германии», «Зоннтаг», поместил статью, в которой действия издательства «Ауфбау» оправдывались. Президентом «Союза культуры» был Бехер – соответственно, статья не могла выйти без его санкции. Короче говоря, народному образованию официально был отдан приоритет перед правом, а лично Бехеру пришлось пожертвовать доверием Томаса Манна.

В вопросах оплаты компетентные инстанции Советского Союза обходились с Томасом Манном намного внимательнее, чем культурное ведомство ГДР. В тридцатые годы гонорары ему переводили в валюте, несмотря на то что законы СССР этого не предусматривали. Для него и его брата Генриха всегда делались исключения, достаточно было отправить несколько строк Бехеру или ответственному редактору. Авторы его ранга пользовались этой привилегией и после Второй мировой войны. Например, комедия Бернарда Шоу «Пигмалион» была одной из самых популярных пьес в послевоенном Советском Союзе. За ее многочисленные постановки автору причитался крупный гонорар в рублях. По просьбе престарелого драматурга – Шоу тогда было девяносто три года – Сталин в 1949 году распорядился перевести ему в Англию 10 тысяч фунтов[365].

В конце июня 1952 года Томас Манн навсегда покинул США и обосновался в Швейцарии. 7 августа суд Второй инстанции в Берлине огласил приговор, который легитимировал бездоговорное издание его книг в ГДР. За издательством С. Фишера сохранялось право на лицензионный сбор в размере 23 926,50 марок ГДР, а за писателем – на гонорары в размере 60079,86 марок ГДР. В приговоре суда указывалось, что и та, и другая сумма в будущем значительно увеличатся[366]. Воспользоваться этими денежными средствами можно было только на территории Восточной Германии.

29 сентября неизменный издатель Томаса Манна Готтфрид Берман Фишер приехал к нему в Цюрих. Они обсудили проект, который должен был наконец – хотя бы на время – поставить точку в этом утомительном вопросе. Благодаря соглашению между двумя германскими государствами Берман Фишер мог теперь заказывать печатание книг в типографиях ГДР и оплачивать их работу восточными марками с восточногерманских счетов своих авторов, живущих на Западе. Эквивалент затраченных таким образом сумм возмещался авторам на их банковские счета в ФРГ в западных марках[367]. Скрепя сердце Томас Манн все же согласился. Его по-прежнему беспокоило, что более дешевые издания из ГДР повредят сбыту его книг в Западной Германии[368].

Благодаря этому конфликт разрядился, но не пришел к завершению. Сотрудничество Томаса Манна с «Ауфбау» и после этого не раз становилось источником правовых и финансовых проблем. Из-за них между писателем и Берманом Фишером летом 1954 года и возник очередной разлад, отраженный в их переписке[369].

Конфликт не ускользнул от внимания кураторов Томаса Манна по обе стороны Атлантики. К его советскому личному делу было подшито сообщение ТАСС с датой 9 ноября 1952, грифом «секретно» и ссылкой на некое интервью. Отвечая на вопрос, Томас Манн заявил, сообщало ТАСС, что «хотя его книги издаются там [в ГДР. – А. Б.] и без согласования с ним, однако он получает доход с изданий в законном порядке». Кроме того, он заявил, «что его произведения, помимо стран немецкого языка, пользуются якобы [так в оригинале. – А. Б] особым признанием в США»[370]. Государственный департамент в Вашингтоне тоже следил за ходом конфликта. В его архиве сохранился подробный экспертный отчет юрисконсульта фишеровского издательства и прочие документы, проливающие свет на издание книг Томаса Манна в ГДР[371].

12 ноября 1952 года, через три дня после выхода цитированного сообщения ТАСС, Бехер писал в частном письме: «Генрих Манн, равно как и Арнольд Цвейг (и отчасти Томас Манн), совершили грандиозный путь и стали, если можно так выразиться, нашими. Но и мы прошли свой путь – прежде всего в том, что касается наших методов интеллектуальной полемики и убеждения»[372].

1952–1955

«Приверженность Западу» – и Сталинская премия

Я понимаю так: если добиваться мира, то мира, который противоположен насилию, а не войне только. Настоящая разрядка – не в том только, что не стреляют пушки, а в том, что сердца не озлоблены и горло не сжато ни у кого. Настоящая разрядка только тогда будет иметь место, когда нигде в мире не будет насилия, особенно массового.

А. Солженицын. Пресс-конференция о сборнике «Из-под глыб», 16 ноября 1974^1

Томас Манн представил свое возвращение в Европу как очередной продолжительный вояж; о том, что он в действительности собирался остаться там навсегда, сначала не говорилось. В неведении газеты гадали о его планах на будущее. Один факт был, во всяком случае, налицо: он уехал из Соединенных Штатов, бывших тогда оплотом антикоммунизма. Высокое начальство в Москве, наверное, предпочло бы, чтобы он по-прежнему жил за океаном, но факт свершился, и теперь следовало извлечь из него максимально возможную пользу.

18 ноября 1952 года Томас Манн открыл секрет. На пресс-конференции в Вене он объявил, что намеревается провести остаток жизни в Старом Свете. Волнение вызвал (иначе и быть не могло) его ответ на вопрос, какой системе – «восточной» или «западной» – он отдает предпочтение. По смыслу он повторил то, что в августе говорил на эту тему корреспонденту газеты «Штадер тагесблатт»: «…интеллектуал не может сказать безоговорочное “да” [373] Востоку или Западу»[374]. В Вене он высказал эту точку зрения уже не в интервью провинциальной газете, а на большой международной пресс-конференции. По его словам, ответить на вопрос, какая демократия лучше – «народная» или демократия западного типа, он так просто и однозначно не может, ибо это материал на целую книгу, а то и на две.

Ответ Томаса Манна, как часто в подобных случаях, был уклончивым – а в сущности, бессодержательным. Ангажированным участникам конференции – таких, надо полагать, было большинство – было бы по вкусу конкретное высказывание в пользу одной из двух систем, а еще лучше – против одной из них. «Ассошейтед пресс» сообщало об этой реплике писателя в нейтрально-деловом тоне. Газета «Нойе Винер тагесцайтунг» объявила его сторонником тирании и диктатуры, который тщетно пытается возбудить впечатление, будто он парит над схваткой. Не осталась неотмеченной и якобы неловкая пауза, которую он сделал перед ответом на вопрос[375]. Выходящая в ГДР советская газета «Теглихе рундшау» вообще не упомянула вопрос в конкретной форме «Восток или Запад». Вместо этого она делала акцент на вкладе Томаса Манна в защиту мира и взаимопонимание между двумя системами[376].

Коммунистическая и прокоммунистическая пресса особенно оживилась после выступления Томаса Манна с докладом «Художник и общество» в Венском Концертхаузе 19 и 27 ноября. Статья в газете «Абенд» 20 ноября была выдержана в восторженных тонах в честь «величайшего немецкого писателя современности»[377]. «Фольксштимме» уделила больше места политике.

Томас Манн не коммунист, – писал ее корреспондент: Он не скрывает, что смотрит на социалистические страны с некоторыми оговорками. Но единственные, кто от всего сердца соглашаются с Томасом Манном, когда он говорит о великих традициях буржуазной культуры, которые он хочет сохранить, – это коммунисты. Единственные, кто от всего сердца с ним и за него, когда он старается сделать людей лучше, добрее и миролюбивее, – это коммунисты[378].

Сотрудники газеты Коммунистической партии Австрии продемонстрировали этим свою высокую политическую квалификацию. Цитированный фрагмент перекликался с риторически эффектной фразой из ответа Томаса Манна Паулю Ольбергу в сентябре 1949 года: он, Томас Манн, не попутчик, но кажется, что толковые коммунисты в попутчиках у него. «Фольксштимме» умело воспользовалась его собственной мыслью, чтобы изобразить коммунистов его единственными союзниками и сподвижниками.

Томас Манн подвел итоги мероприятия: «Коммунистическая пресса слишком любезна». Кроме этого он отметил «враждебное игнорирование визита американцами» и попытку представителей коммунистической молодежи сблизиться с ним. Зафиксировано было и приглашение на праздничный концерт советских артистов, которое он из-за проблем со здоровьем вынужден был с сожалением отклонить[379].

Несмотря на весь свой опыт в полемике, он, очевидно, и не подозревал, что его невнятный ответ на вопрос о двух видах демократии может быть истолкован как симпатия к тоталитарным режимам. Когда через две недели он увидел относительно нейтральное сообщение «Ассошейтед пресс» о пресс-конференции в Вене, он ужаснулся. Он был гражданином США и даже в Европе «по привычке» опасался репрессий. Эрика Манн взялась за перо и набросала для отца соответствующее опровержение, которое, однако, тоже было сформулировано уклончиво и неоднозначно. Как за два года до этого в случае со Стокгольмским воззванием, Томас Манн в сотрудничестве с дочерью пытался опровергнуть факт, которому имелось немало свидетелей. Читателей нью-йоркского «Ауфбау» он пытался убедить, что информация «Ассошейтед пресс» не соответствует действительности[380].

Главным адресатом публикации, были, конечно, компетентные ведомства США. Важнее и труднее всего было уверить их в том, что, уклонившись от прямого ответа на вопрос о двух системах, он отнюдь не сомневался в достоинствах западной демократии. О преимуществе одного строя перед другим, т. е. по сути вопроса, в статье поначалу не было сказано ни слова. Томас Манн напоминал, что всей своей деятельностью он неустанно стремился внести вклад в великое культурное наследие Запада. Террор, насилие, ложь и бесправие ему отвратительны, писал он, не обозначая, впрочем, эти явления как атрибут коммунистической диктатуры. В заключение он все же обратился к вопросу политической системы. «Я живу на Западе, – подчеркнул он, – никак не по ошибке, совсем не случайно. Я живу здесь как верный сын Европы, потому что мне здесь довольно-таки нравится, и я, несмотря ни на что, наверное, смею надеяться, что здесь завершу свой жизненный путь. Если бы я знал “систему”, которую предпочел бы нашей печально склонившейся и очень угрожаемой демократии, – я бы прямо сегодня поехал и предоставил себя в ее распоряжение»[381].

Вероятно, Томас Манн рассматривал свою статью, в особенности заключительный пассаж, как еще один «решительный отказ от коммунизма». Достиг ли этот посыл адресата в Вашингтоне? «Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности» всегда обращалась с Томасом Манном щадяще. Он сам признавал это в наброске частного письма от 16 мая 1952 года[382]. Его очередной умеренный «манифест» в пользу западного мира, написанный «для алиби», едва ли произвел глубокое впечатление на компетентных чиновников. В том, что касалось политической благонадежности, он не содержал ничего нового: никакого четкого «нет» коммунизму и разбавленное оговорками и недомолвками «да» западному миру. Кроме репрессий со стороны властей, Томас Манн опасался и нападок американских мейнстримных газет. 9 декабря 1952 года он записал: «Эрика предлагает позондировать почву <…>, не могу ли я получить швейцарское гражданство, пока меня чего доброго не лишили американского из-за травли»[383].

Советская сторона, судя по всему, не восприняла отрицательно статью Томаса Манна в «Ауфбау». Почтительно-деликатные публикации в «Теглихе рундшау», «Абенд» и «Фольксштимме» вышли еще до нее, но они были частью полемики вокруг пресс-конференции в Вене. Они позволяют предположить, что манновская «приверженность Западу» нисколько не обидела коммунистов. Для обиды у них, впрочем, и так не было оснований, ибо Томас Манн не сделал им ни одного прямого упрека. Все остальное было второстепенным.

К новому президенту США Дуайту Эйзенхауэру Томас Манн питал не больше симпатии, чем к его предшественнику Трумэну. В день его инаугурации, 21 января 1953 года, он записал: «Происходящее – не то чтобы “захват власти” [намек на 1933 год в Германии. – А.Б.], но нечто ему очень близкое. Инаугурационные празднества закончились. Изысканная болтовня, что касается насущного, да и та – ложь. О внутренней политике ни слова»[384].

5 марта 1953 года умер Сталин. Еще до официального известия о его смерти Эйзенхауэр сделал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Невзирая на имена правителей, мы, американцы, по-прежнему молимся о том, чтобы Всевышний не оставлял Своим вниманием народы этой гигантской страны и дал им по мудрости Своей возможность жить в человечестве, в котором мужчины, женщины и дети будут пребывать в мире и дружбе»[385]. Заявление Эйзенхауэра ни в одном пункте не было сформулировано как политический «месседж» преемникам Сталина. Скорее, оно было духовно окрашенным выражением надежды на мир. Томас Манн не верил в искренность президента. «Эйзенхауэр, – записал он в тот же день в дневнике, – елейно-миссионерским тоном [обратился] к «русскому народу <…>»[386].

В такой же тональности выдержаны и прочие комментарии писателя к действиям новой администрации. Акцент в них немного смещается в пользу лояльности Западу, причем Запад, как и прежде, не ассоциируется с мейнстримом американской политики. Смена власти в СССР вызывает у Томаса Манна надежду на разрядку напряженности[387].

15 марта у него брали интервью два сотрудника франкфуртской студенческой газеты «Дискус». В ходе разговора выяснилось его отношение к первоочередной и принципиальной в контексте новейшей германской истории теме – массовому оттоку граждан ГДР в Западный Берлин. Оно было своеобразным: «Томас Манн морщит лоб и поднимает левую бровь еще выше, – писал интервьюер. – Он говорит о политике как о “безрассудстве”. “Бесконечно многие из тех, кто покидает свою родину с величайшими иллюзиями, познают горькое разочарование”». Более он ничего не сказал на эту тему, разве только интервьюер сократил его реплику. Оба сотрудника газеты тут же заверили его, что не собирались задавать узко политические вопросы, так как знали, «какие недоразумения часто из-за них возникают». Писатель ответил, что он был бы рад вообще игнорировать политику, но ее проблемы не дают ему покоя[388]. Затем разговор перешел на литературные темы.

Один момент остается неясным: был ли его ответ сокращен или же он действительно недооценивал явление, которое затем многие годы влияло на отношения между двумя германскими государствами? Или, может быть, он умышленно повернул разговор на человеческий фактор («величайшие иллюзии»), чтобы не углубляться в политическую составляющую вопроса? Запись в его дневнике о Берлинском восстании 17 июня 1953 года, которое усилило бегство граждан ГДР на Запад, по тональности напоминает его реакцию на события в Чехословакии в 1948 году. Запись гласит: «Мятеж рабочих в Восточном Берлине, конечно, спровоцированный, хотя и не без спонтанности, щадяще подавлен русскими [т. е. советскими. – А.Б.] войсками. Танки и выстрелы в воздух»[389]. Через неделю, 26 июня, он еще раз письменно высказался о «безрассудстве»: «Лицемерные траурные митинги в аденауэровской Германии по мученикам в русском секторе. 24 часа в сутки там людей заманивали и будоражили. Все это до крайности безрассудно»[390].

Восстание в ГДР в июне 1953 года было первым в Восточной Европе массовым народным протестом против коммунистической диктатуры, причем его движущей силой были рабочие. Резонно задать вопрос: Томас Манн не знал правду или не хотел ее знать?

В конце апреля 1953 года Томас Манн приехал в Рим, чтобы официально поблагодарить Национальную академию деи Линчеи за премию Фельтринелли, присужденную ему год назад. Речь шла о престижной награде от старейшей в Италии академической институции. Во время встреч и почетных мероприятий разговоры о политике и идеологии были неизбежны. Его издатели Джулио Эйнауди и Альберто Мондадори устроили в его честь прием, на который были приглашены многие литераторы и политики, состоявшие в Итальянской компартии. В примечаниях к дневнику Томаса Манна приводятся три газетные публикации, освещающие этот прием с разных точек зрения. Консервативная «Франкфуртер нойе прессе» указывала на присутствие большого числа коммунистов и предполагала, что Томаса Манна таким образом хотели выставить как представителя «прогрессивных левых». Однако режиссеров этого проекта, по мнению журналиста, постигла неудача: Томас Манн четко заявил, что не смог бы жить по ту сторону железного занавеса. Он слишком индивидуалист, чтобы симпатизировать коммунизму. С представителями ТАСС он, как не без удовольствия отметила «Франкфуртер нойе прессе», обменялся лишь несколькими вежливыми фразами. По сообщению «Франкфуртер рундшау», Томас Манн сказал, что обладает всеми недостатками антикоммуниста. От приглашений со стороны культурных организаций, за которыми стоят коммунисты, он, по его словам, отказался[391].

Коммунистический журнал «Вие нуове» обрисовал прием в честь писателя в совсем другом свете. Его корреспондент коснулся темы европейско-американских культурных связей, а также гуманизма Томаса Манна и дословно привел его короткий, но сердечный диалог с представителем ТАСС. Реакцию Манна на неудобные вопросы он не упомянул, но процитировал его ответ Ольбергу и «Путевой очерк», опубликованные четыре года назад. Эпизод, когда Томас Манн парировал чей-то политический выпад, журналист подал как провокацию в отношении писателя: «Также и в салоне отеля “Эксчельсиор” кто-то призвал Томаса Манна дистанцироваться от его “коммунизма”. Томас Манн ответил, что нетрудно установить, что он никогда не был коммунистом. Он был явно раздражен»[392].

К приемам и встречам со знаменитостями он был привычен. Но аудиенция у папы Пия XII, состоявшаяся 29 апреля 1953 года, его глубоко взволновала. Под ее впечатлением он записал в дневнике: «Родственное отношение к католической церкви и к коммунизму. Против них обоих – ни слова! Пусть другие усердствуют и боятся теократии и цензуры»[393].

Вернувшись из Рима, он снова заверил публику в своей приверженности Западу и не преминул все же сказать несколько слов против коммунизма. В статье, датированной 10 мая 1953 и вышедшей в сентябре во французском журнале «Компрандр», он писал:

Из-за своих корней и формирования меня как личности я не гожусь в приверженцы коммунизма. Я знаю ужасы этой церкви, хотя страх перед ее мировым господством не мешает мне видеть ее правоту – пусть и в высшей степени относительную – перед лицом недугов нашего позднекапиталистического мира, который вместо того, чтобы из своей угрожаемой ситуации черпать импульсы для внутреннего обновления, технически чудовищно вооруженный, вынашивает безнадежные планы уничтожения. <…> Мое чувство принадлежности к Западу, сознание моей неспособности жить под идейным прессом восточной ортодоксии и ее тактических капризов не позволяют мне говорить о нейтральности[394].

Этим пассажем, особенно его последним предложением, Томас Манн еще раз отвечал критикам своей пресс-конференции в Вене. Он явно не хотел, чтобы ему ставили в упрек мнимую нейтральность, за которой прячется симпатия к диктатуре. Одновременно он критиковал «позднекапиталистический мир» и признавал за коммунизмом определенную правоту перед лицом недугов этого мира. Советской стороне был давно знаком этот «диалектический» прием, когда последующая фраза ослабляла смысловой эффект предыдущей. Бехер и другие специалисты были достаточно опытны, чтобы выделить в рассуждениях Томаса Манна «рациональное зерно», отмести все ненужное и не отталкивать писателя критикой, которой он и так постоянно подвергался на Западе. Ни из Москвы, ни из Восточного Берлина, как и раньше, не последовало никакой отрицательной реакции на его «слова против коммунизма».

В начале статьи для «Компрандр» Томас Манн вынес строгий приговор политическому климату в США: «надзор за убеждениями, недоверие, воспитание доносительства, отказ в выдаче паспорта уважаемым, но неугодным ученым, <…> жестокое изгнание инакомыслящих в экономическую пустыню – все это, увы, встречается на каждом шагу». Свобода в Америке, писал он далее, находится в опасности, а страх коммунизма побуждает иные умы оправдывать фашизм. И эту критику он тут же ослабил, заверив, что демократические основы американской жизни, несмотря ни на что, здоровы и прочны. Сильное движение против «страха и мессианской спеси» уже чувствуется[395].

Таким образом, в коммунистическом мире эту статью в целом вполне могли расценить как «прогрессивную». В ней знаменитый писатель осуждал власти США, признавал недуги капитализма, в очередной раз выступал за мир и указывал на растущее недовольство здоровых сил американского общества. Эти моменты были слишком весомы, чтобы отдельные недобрые слова о коммунизме – как «ужасы» или «идейный пресс» – могли перевесить их политическое значение.

Приверженность западному миру Томас Манн в схожих формулах выражал в частных письмах[396] и интервью. На этом уровне его «диалектический» метод был понятен не всем. Корреспондент западногерманской газеты «Любекер нахрихтен» писал о нем 11 июня 1953 года: «Один из величайших среди писателей! Но, определенно, не среди политиков. Когда он высказывался на политические темы, за его мыслью часто было трудно уследить»[397][398].

Коммунистические СМИ разных стран продолжали бороться за Томаса Манна. Качество публикаций, в зависимости от навыков и опыта авторов, было очень разным. 8 июня 1953 года он читал в Гамбургском университете отрывки из своего романа «Признания авантюриста Феликса Круля». Сообщение об этом в коммунистической газете «Гамбургер фольксцайтунг» являет собой – в отличие от статьи в австрийской «Фольксштимме» в ноябре 1952-го – образец вульгарно-пропагандистской эксплуатации имени Томаса Манна. Сначала автор похвалил удивительную энергичность пожилого писателя, процитировал несколько фраз из его эссе на тему немецкой культуры, а затем без обиняков перешел к пропаганде: «В полицейском государстве Аденауэра неофашистское культурварварство снова распространяет зловоние. Антисоциальному, антидемократическому и антинациональному произволу противостоят слова великого немецкого буржуазного писателя Томаса Манна: “Антибольшевизм есть величайшая глупость нашей эпохи».

Материал о Томасе Манне в газете Итальянской компартии «Унита» от 3 мая 1954 года выгодно отличается от цитированной публикации. Ее корреспондент, посетивший писателя по его новому месту жительства под Цюрихом, только в одном пассаже дал почувствовать свою политическую ангажированность:

Что думает Томас Манн о состоянии военной тревоги, в котором чувствуют себя все народы из-за неконтролируемого действия новых бомб? Вопрос более чем излишний для тех, кто знает его позицию. А он, зная, сколько крови коммунисты пролили за свободу, восхищается великими усилиями, которые они приложили в борьбе с немцами, подавая этим даже либеральной буржуазии пример мужества, и не питает к ним предубежденной неприязни, хотя сам он и не коммунист; точно так же, как он не заявляет, что он против Америки, хотя знает границы американской политики, хотя с горечью наблюдает за усиливающимся распространением фашизма, который – точно как писатель это раньше предсказывал – завоевывает Америку под маской свободы[399].

Очевидно, что корреспондент газеты «Унита» был прекрасно знаком с тенденцией политических выступлений Томаса Манна. В цитированном фрагменте он коснулся их важнейших пунктов: борьбы за мир, сдержанной симпатии к коммунистам и неприязни к официальной Америке в связке с якобы опасностью фашизма.

Томас Манн снова жил в Европе. Он без труда получил вид на жительство в Швейцарии и в начале февраля 1954 года купил дом в Кильхберге под Цюрихом. Но призрак сенатора Маккарти преследовал его и там. 2 марта он записал: «Если не найдется славный молодой человек, который застрелит Маккарти, то с Америкой будет еще хуже, чем с Германией»[400]. Кажется, что в образе главного охотника за коммунистами Томас Манн болезненно ненавидел слом очередной конструкции, которая несколько лет придавала его жизни стабильность. Швейцария в основном представляла тот Запад, которому он был привержен. В Соединенных Штатах и Советском Союзе он видел угрозу этому Западу, причем от Америки, по его ощущению, исходила большая опасность. В США он провел четырнадцать лет и стал гражданином этой страны. Деятельность Маккарти (Трумэна и Эйзенхауэра он ставил с ним в один ряд) разрушила его миф благожелательной Америки Рузвельта. Советский же Союз он знал только по сообщениям СМИ и некоторым частным отзывам. В его глазах СССР активно боролся за мир и против фашизма и вырастал на основе «устремленной в будущее» идеологии. От советской стороны он в течение десятилетий видел почет и уважение. Ему было известно о коммунистическом терроре и насилии, но они были «далеко» и ощущались как абстракции.

7 и 8 мая 1954 года «Теглихе рундшау» перепечатала фрагменты из материала газеты «Унита» под заголовком «Томас Манн против войны и испытаний атомной бомбы».

К концу 1953 года Советский Союз снова напомнил о себе самым приятным образом. В Москве вышел роман «Будденброки» в переводе Наталии Маи, который и поныне считается образцовым[401]. Без бюрократической переписки секретарь советского посольства в Берне доставил Томасу Манну гонорар в 28 тысяч швейцарских франков наличными на дом[402]. Предположительно тот же самый дипломат привез ему 22 марта 1954 года экземпляр «Будденброков» и попросил его написать что-нибудь к пятидесятилетию со дня смерти Чехова. Писатель принял заказ, но до начала работы ему случилось встретиться с другими, не менее важными для него представителями коммунистического мира.

5 мая 1954 года его в третий раз посетили из советского посольства: некто Смолин – вероятно, все тот же, уже знакомый ему дипломат, приехал в Кильхберг с кинорежиссером Григорием Александровым[403]. Этот человек, известный в СССР по фильмам «Веселые ребята», «Волга, Волга», «Цирк», впоследствии будет играть ключевую роль в интриге вокруг последней награды Томасу Манну от Советского государства.

16 мая в Кильхберг прибыли директор издательства «Ауфбау» Вальтер Янка и восточногерманский литературовед Ганс Майер. Визит был связан с изданием книг Томаса Манна в ГДР, но на этот раз обошлось без стресса и недовольства. Гости приехали не с пустыми руками. Они привезли ему зимнее пальто, пошитое по его заказу в ГДР и оплаченное из его восточногерманских гонораров. Герман Курцке считает, что писатель выглядел в нем как помещик в царское время[404]. Кроме того, речь шла об издании его сочинений в двенадцати томах и прочих литературных вопросах. Визит доставил Томасу Манну удовольствие[405]. В письме к Бехеру от 22 мая 1954 он назвал обоих посетителей «наши друзья»[406].

В этом письме он просил Бехера, ставшего в январе 1954 года министром культуры ГДР, повременить с присуждением ему, Томасу Манну, восточногерманской Национальной премии. Бехер, по обыкновению, заранее осведомился, удобно ли ему будет принять эту награду. Томас Манн отвечал, что в последнее время политические страсти вокруг него успокоились, «ругань поутихла», так что ему уже не надо тратить время на заявления и опровержения. Если бы он теперь принял эту награду, то «вся западная пресса подняла бы мощный и долгий вой» и его голос по всем важным вопросам (прежде всего, в деле защиты мира) сразу потерял бы всякий авторитет. Премию стоит лучше перенести на будущий год, когда он будет отмечать свой юбилей[407].

6 июня 1954 года ему исполнилось семьдесят девять лет. За день до этого он получил поздравительную телеграмму от министерства культуры ГДР. В дневнике в связи с этим отмечено: «Не получается, ни с Гете, ни со мной. Но они считают, что обязательно должно получиться, и на этом настаивают, а Германия Аденауэра [т. е. ФРГ. – А.Б.] не настаивает ни на чем. Вероятно, и в будущем году не пошевелится»[408].

Директор «Ауфбау» коммунист Вальтер Янка был арестован в 1956 году по обвинению в контрреволюционной деятельности и приговорен к пяти годам тюрьмы. В СССР уже была запущена так называемая десталинизация, которую руководство ГДР, как и полагалось, со всей серьезностью приняло к сведению. Но, несмотря на новые веяния, процесс в Восточном Берлине разворачивался по образцам сталинской юстиции[409]. Это значило, что у обвиняемого с самого начала не было никаких шансов на оправдательный приговор. Томас Манн до этого не дожил. Эрика Манн продолжила гуманную традицию своего отца и вступилась за Вальтера Янку. Ее письмо Бехеру от 17 декабря 1956 года не облегчило участи осужденного[410]. Он вышел на свободу в 1960 году.

Первые строки «Слова о Чехове» были написаны 22 июня 1954 года. Если не считать нескольких коротких сочинений из тридцатых годов, этот очерк был первой работой Томаса Манна по прямому заказу Советского Союза. Он знал и любил русскую литературу, его взгляд на творчество Чехова свидетельствует об интересе и симпатии.

В определенном отношении его новый очерк вполне соответствовал установке, принятой в те годы в советском литературоведении. Мотивы социальной критики в произведениях русских классиков ставились в СССР на службу пропаганды. Этой судьбы не избежало и творчество А. П. Чехова (1860–1904). Томас Манн изобразил чеховскую эпоху полностью на основе марксистских источников, которыми его щедро снабдило издательство «Ауфбау»[411]. Они не могли предоставить ему никакой другой информации, кроме негативных штампов, из суммы которых должно было следовать, что революция 1917 года была необходимой и спасительной. Томас Манн воспользовался ими безоговорочно и поселил своего Чехова в стране ужасов: «Русская жизнь того времени никому не давала дышать полной грудью. Это была задавленная, беспросветная, подобострастно-покорная жизнь, жизнь пресмыкающаяся, запуганная и забитая грубой авторитарностью, мелочно регламентированная, оцензурованная, послушная окрику свыше». Не обошлось и без цитаты из Ленина[412]. Вульгарная картина целой эпохи, вымышленная на основе тенденциозного материала, создает исторический фон «Слова о Чехове».

Схожие штампы и раньше помогали Томасу Манну отвечать на трудные и неудобные вопросы. За несколько лет до этого роман Джозефа Конрада «Глазами Запада» служил ему важнейшим страноведческим источником. Грубо упрощенный фон, который он представил публике в «Слове о Чехове», объективно способствовал однобокой интерпретации чеховского творчества. Этим Томас Манн – так же как в письме Союзу советских писателей в 1937 году – слишком явно угождал заказчику. 4 октября 1953 года он отметил в дневнике разговор с женой о «жутковатом» впечатлении, которое на него производит «советская стилизация его литературы тамошней критикой»[413]. В «Слове о Чехове» он, по крайней мере в одном отношении, сам стилизовал себя полностью в духе Советов.

В конце июля 1954 года работа была закончена. 22 ноября Томас Манн получил приятную новость из советского посольства в Берне: очерк выйдет «в таком-то и таком-то журнале и все по ту сторону железного занавеса»[414]. В начале 1955 года он был опубликован на русском языке в московском «Новом мире». Сотрудник посольства доставил писателю в Кильхберг экземпляр журнала и гонорар в 1000 франков[415].

О Западной Германии Аденауэра Томас Манн отзывался в той же саркастически-неприязненной тональности, что и об Америке Трумэна. СССР и коммунизм образовывали в его суждениях миролюбивый противовес «фашизму» и «реакции». В июле 1954 года он писал о советской «культурной инфильтрации» в Германии: «Процесс, угрожающий, достойный одобрения или странный – в зависимости от того, как посмотреть. Для меня по преимуществу занятный». О бегстве в ГДР важного западногерманского чиновника по имени Отто Ион в том же месяце в дневнике сказано: «Много о деле Иона, скверном для Англии и Аденауэра, но забавном в высшей степени. Все западногерманские шпионы арестованы». 30 августа парламент Франции отказался ратифицировать договор о Европейском оборонительном сообществе. Томас Манн записал: «Разговор о решении Парижа и о Германии. Ее хотели объединить и сделать нейтральной. Так как она без военного бюджета была бы слишком привилегированной, это могло бы привести к всеобщему прекращению вооружения, которое и так стало бессмысленным. Какое облегчение для мира. Если его невоенным путем завоюет коммунизм, то значит, мир для этого созрел. Но этого, видимо, не произойдет, а произойдет много ужасного»[416].

10 сентября 1954 года парижский журнал «Экспресс» попросил Томаса Манна написать статью о послевоенном развитии Германии. Он согласился, статья была опубликована во французском переводе 22 октября. В ней он одобрил манифест фракции молодых социал-демократов, который предусматривал отказ Германии от политики диктата и вооружения, ее нейтралитет и вывод из нее всех иностранных войск[417]. Манифест ставил молодых социал-демократов в оппозицию как проамериканской оборонительной политике Аденауэра, так и общей линии Социал-демократической партии Германии.

В вопросах идеологии и, как правило, в делах политики социал-демократы были кровными врагами коммунистов. Но в данном случае предложения, сделанные молодой фракцией СДПГ в манифесте, совпадали с целями Советов. «Правда» от 1 ноября 1954 года благожелательно сообщила о статье Томаса Манна во французском журнале, не вдаваясь в детали манифеста. Для СССР было важно, что знаменитый немецкий писатель высказался против вооружения Германии. Заметка из «Правды» была подшита к его личному делу[418].

Приглашение на Шиллеровские торжества, намеченные на май 1955 года в Штутгарте, Томас Манн получил еще летом 1954 года. Работа над речью, с которой он собирался там выступить, продвигалась плохо. Вскоре к этому прибавилась еще одна обуза: в октябре 1954 года пришло подписанное Бехером официальное приглашение на параллельные торжества в ГДР. Томас Манн записал в дневнике: «Днем Янка. Главная тема: Шиллеровские празднества в Веймаре. Плюс полное собрание сочинений. Плюс Национальная премия. Всё крайне щекотливо. Испорчу мне многое здесь»[419]. Из осторожности и корректности он обходными путями справился о позиции на этот счет президента ФРГ. В дневнике зафиксировано 3 декабря 1954 года: «С нетерпением жду ответа Хоффмана из Штутгарта о мнении федерального президента Хойсса. Готов отказать Веймару, если так пожелает обострившаяся политическая ситуация. Ни малейшего желания испортить мне жизнь и день рождения в сфере, которой я принадлежу»[420].

Еще более серьезное искушение со стороны коммунистического мира постигло Томаса Манна через три дня, 6 декабря 1954 года. Его дневник рассказывает: «“Югославский” визит из Берна. Запрос, приму ли я Сталинскую премию мира (золотая звезда и 100 000 рублей), что в этом году, если вообще когда-нибудь, уж в самом деле совершенно невозможно. Но от чего только не отказываешься в угоду “свободному миру”. Получается уже почти 300 000 франков»[421]. Так начался последний акт политической драмы о соблазнении Томаса Манна, которую Советский Союз терпеливо разыгрывал еще с тридцатых годов.

Сталинская премия была высшей гражданской наградой Советского Союза. С 1940 года она ежегодно присуждалась за выдающиеся достижения в естественных науках и технике, литературе и искусстве, а также в военных науках и рационализации производства. Сталинская премия «За укрепление мира между народами» была дополнительно учреждена в 1949 году. Примерно через неделю после зондирования почвы у Томаса Манна в Москве состоялось несколько заседаний комитета по присуждению Сталинских премий. В него входили, в частности, публицист Илья Эренбург, более двадцати лет работавший с западной интеллигенцией, писательница Анна Зегерс, поэт Пабло Неруда, писатель Луи Арагон и кинорежиссер Григорий Александров. Председателем комитета был физик-ядерщик Дмитрий Скобельцын. Ход дискуссии о кандидатуре Томаса Манна можно проследить по стенограмме, рассекреченной только в 1992 году.

На заседании 14 декабря 1954 года слово взял Скобельцын. Он сказал[422]:

Я думаю, что кандидатуры, выдвинутые на предшествующих заседаниях, требуют более обстоятельного обсуждения <…>. <…> считаю необходимым довести до сведения Комитета, что в кулуарах, вне нашего обсуждения кандидатур на заседаниях, еще до самого обсуждения встал вопрос о возможности присуждения премии Томасу Манну, который в настоящее время находится в Швейцарии. Хотя вопрос о его кандидатуре возникал до того, как должен был собраться Комитет, я ничего не сказал на прошлом заседании о Томасе Манне потому, что мы надеялись на получение от него ответа. Ответ этот должен поступить. Я бы просил сейчас зарегистрировать эту кандидатуру с тем, чтобы не обсуждать на данном заседании, а обсудить ее на следующем заседании в зависимости от полученного ответа. / Почему мы должны обратить внимание на кандидатуру Томаса Манна? <…> Кандидатуру Томаса Манна мы должны обсуждать в связи с кандидатурой Брехта, и нам придется выбрать одного из этих писателей.

Несмотря на предложение Скобельцына, обе кандидатуры обсуждались на том же заседании 14 декабря. Арагон, сначала предлагавший кандидатуру Брехта, Анна Зегерс, лично знавшая Брехта многие годы, а также Эренбург и Неруда высказались за Томаса Манна с условием, что тот положительно ответит на запрос. В противном случае – в этом члены комитета были единодушны – премию заслуживает Брехт. Затем слово взял Александров:

Мне кажется, кандидатуру Брехта нельзя обсуждать в отрыве от кандидатуры Манна. / Мне хотелось бы несколько слов сказать о Томасе Манне. Он до сих пор по паспорту является американским гражданином. Американские власти дали ему возможность 5 лет проживать в Швейцарии с условием, что он вернется в Соединенные Штаты. Но когда я у него был в этом году, он мне сказал, что никогда не вернется в Соединенные Штаты, что он окончательно порвет с Соединенными Штатами и считает своим долгом бороться с американскими поджигателями войны до последних минут своей жизни. Я с ним, конечно, не говорил о премии, не говорил также и о других вопросах. Это был чисто дружеский визит. Он мне так и сказал, что он не хочет возвращаться и в Германию, потому что хочет бороться за единую Германию, не хочет вернуться в какую-либо ее половину. Кроме того, он отметил, что, может быть, ему сейчас выгоднее оставаться еще несколько лет американским подданным для того, чтобы не потерять влияния в борьбе за мир в Америке. Как видите, ситуация у него сложная, и мы должны это учитывать. <…> Однако если он сочтет возможным взять премию, то, конечно, это следует всячески приветствовать, потому что даже за одну статью, которую он написал в Соединенных Штатах, ему следовало бы присудить премию. Если же Томас Манн не сочтет возможным взять премию, то тогда нам премию придется присудить Бертольту Брехту.

Стенограмма еще раз иллюстрирует стратегию работы с Томасом Манном, остававшуюся неизменной на протяжении почти двадцати лет. Она опиралась прежде всего на такт и уважение. Члены комитета единодушно отдали приоритет его кандидатуре перед кандидатурой Бертольта Брехта. Александров с пониманием обрисовал трудности и риски, о которых ему рассказал Томас Манн. Не исключено, что он передал слова Томаса Манна прямолинейно и слегка подогнал их под стиль советского политжаргона. Но в корректности передачи их смысла едва ли могут быть сомнения. Александров высоко оценил миротворческую деятельность Томаса Манна в комбинации с его «антиамериканским» настроем. Она была вполне достаточным основанием для номинации писателя на Сталинскую премию мира.

Следующее заседание комитета состоялось 18 декабря. Профессор Скобельцын информировал присутствовавших о новых данных:

Если вы помните, у нас одна из обозначенных в списке кандидатур была альтернативной потому, что выдвигалась кандидатура писателя Томаса Манна, и, насколько я понял, если бы присуждение премии Томасу Манну оказалось возможным, т. е. если бы он сам счел возможным сейчас эту премию принять, то кандидатура Бертольта Брехта отпала бы. / Я уже информировал членов Комитета о том, что были предприняты шаги по выяснению этого вопроса. 13 декабря имела место беседа доверенного лица с Томасом Манном, который просил передать мне, как председателю Комитета, предпринявшему этот шаг, его глубокую благодарность за внимание и за понимание его деятельности в борьбе за мир. Однако выяснилось, что он вынужден отрицательно отнестись к возможному выдвижению его кандидатуры на международную Сталинскую премию, т[ак] к[ак] он считает, что присуждение ему такой премии ограничило бы его влияние в широких кругах как в Западной Германии, так и в других капиталистических странах. По мнению Манна, после присуждения премии его будут считать левым-коммунистом и он лишится влияния, что скажется отрицательно на его дальнейшей деятельности в пользу мира. Томас Манн выразил уверенность в том, что его поймут, и что он будет продолжать борьбу за мир. <…> Поскольку в отношении Томаса Манна стоит вопрос именно так, его кандидатура отпадает. Остается у нас кандидатура Бертольта Брехта, которая встретила единодушное одобрение членов Комитета, <…>.

Визит безымянного доверенного лица Томас Манн отметил в дневнике 14 декабря: «Был русский и в очень дружеском разговоре принял мой отказ»[423].

Через два дня с Томасом Манном связалась еще одна организация, которая тоже захотела сделать ему подарок к восьмидесятилетию. 17 декабря 1954 года он записал: «Вчера утомительный день: к чаю М. Верков с женой. Предложение премии мира. Принять невозможно. Пренебрег очередными 100 000 франков. Скоро будет полмиллиона»[424].

Кто был «поручителем» в данном случае, остается загадкой. Поскольку Томас Манн без долгих размышлений отказался принять и эту награду, можно предположить, что речь шла о так называемой премии Германской книготорговли за укрепление мира между народами (Friedenspreis des deutschen Buchhandels): из соображений «дипломатической» корректности ему было бы неудобно принять западногерманскую премию после отказа от аналогичных восточногерманской и советской. Однако это предположение опровергается фактами. Сумма этой премии, учрежденной в 1949 году во Франкфурте-на-Майне, составляла 15 тысяч марок ФРГ. Ее эквивалент исчислялся 15 тысячами четырьмястами швейцарских франков. По сведениям архива Биржевого союза германской книготорговли, кандидатура Томаса Манна никогда не рассматривалась. Лицо по фамилии Верков или Верковс в документах архива не значится.

Сумму в 100 тысяч франков можно скорее связать с Нобелевской премией мира. Однако и это маловероятно, так как Нобелевский комитет едва ли стал бы отправлять эмиссара, чтобы заранее справиться о настрое кандидата на премию. Вероятнее всего, разговор шел о так называемой Международной премии мира, которая с 1950 года присуждалась людям искусства за особые миротворческие заслуги. Ее инициатором был Всемирный конгресс сторонников мира, которым руководил член Французской компартии Жолио-Кюри. Первыми лауреатами этой премии были по преимуществу коммунисты. При всей своей симпатии к этой ветви антивоенного движения, Томас Манн, безусловно, не хотел, чтобы его имя открыто с ней связывали. В его памяти, надо полагать, была еще свежа медийная кампания против него из-за его легковерной поддержки их акций. Поэтому его ответ на предложение (если оно действительно исходило от Всемирного конгресса сторонников мира) – «принять невозможно» – вполне понятен. Судя по всему, за этим предложением также стоял Советский Союз. Из осторожности Томас Манн был вынужден вежливо отказаться от щедрот, которыми две очень весомые инстанции намеревались его осыпать.

Неприязнь Томаса Манна к жесткому курсу США время от времени достигала кульминации и прорывалась гневными филиппиками. Сдержанная симпатия к Советскому Союзу, особенно к его миролюбивой риторике, напротив, проявлялась все более явно. Особенно болезненно писатель реагировал на угрозы своему мифу Рузвельта. Публикацию в Америке материалов Ялтинской конференции, бросавших тень на Рузвельта как политика, он назвал подлостью. Своего любимого президента он представлял спасителем мира от Гитлера[425].

Ответственность за отставку главы советского правительства Георгия Маленкова 7 февраля 1955 года Томас Манн возложил на Запад. Согласно резолюции пленума ЦК КПСС от 31 января 1955 года, Маленков выступал за отказ от строительства социализма в ГДР и за нейтральную буржуазную Германию. Кроме того, он утверждал, что мировая цивилизация погибнет, если «капиталисты будут развязывать третью мировую войну». Эту позицию Маленкова – в сущности, мало чем отличавшуюся от позиции Томаса Манна – на пленуме ЦК остро критиковали. Соответствующую формулировку в резолюции нельзя не признать шедевром партийной казуистики[426]. После этого глава советского правительства был вынужден подать в отставку. Официальной причиной такого шага он назвал свою неопытность.

Томас Манн, вероятно, не был информирован обо всех этих специфических деталях. Из доступных ему медийных источников он определенно знал, что Маленков был сторонником более умеренной внешней политики. В дневнике на этот счет записано: «<…> никому не приходит в голову, что, может быть, вместо того, чтобы принимать в штыки каждый примирительный жест, следовало бы как-нибудь пойти навстречу более мягкому курсу. Маленков потерпел неудачу из-за упрямого сопротивления со стороны Запада, и ему приходится признать свою “неопытность”»[427].

Поездка Томаса Манна на Шиллеровские торжества – как и в 1949 году – уже на стадии планирования стала предметом политических споров. Писатель был особенно огорчен, когда даже его старый друг, пастор Куно Фидлер, отсоветовал ему ехать в Веймар. Фидлер полагал, что поездка может негативно повлиять на вопрос о швейцарском гражданстве, которое Томас Манн надеялся получить. 27 апреля 1955 года он записал: «Длинное письмо от Фидлера с настоятельной просьбой не ехать в “Восточную Германию” (Веймар). Неумно, тягостно, удручающе и вредоносно»[428].

7 мая 1955 Томас Манн отправился на торжества в Штутгарт, 13 мая он прибыл в Веймар. Как и шесть лет назад, западногерманская пресса обрушила на него вал критики, а в ГДР его ожидал триумфальный прием. Однако и там не обошлось без ложки дегтя: задним числом он узнал, что философский факультет Йенского университета отказался присудить ему степень почетного доктора. Спасти ситуацию вызвался медицинский факультет, однако такой вынужденный маневр никак не вписывался в проект высокого начальства в Берлине. Оно оказало давление на философский факультет. Необходимость присуждения Томасу Манну докторской степени была обоснована с опорой на тот имидж, который Советский Союз ему создал и с 1945 года неустанно совершенствовал. Как говорилось в письме из Берлина, исключительная значимость Томаса Манна коренится в «его позиции в защиту мира и прогресса и против американской политики поджигания войны». Отказ в присуждении ему докторской степени, указывалось в письме, является не чем иным как выпадом против правительства ГДР. Намек был слишком прямой, чтобы ученый совет философского факультета мог его не понять. В итоге Томас Манн стал почетным доктором философии Йенского университета[429].

Еще одна неприятная ситуция возникла в результате частной встречи. В июле 1954 года Томас Манн назвал бегство в ГДР президента Федерального ведомства по охране конституции (т. е. контрразведки ФРГ) Отто Йона «в высшей степени забавным». 15 мая 1955 года Йон случайно встретил Томаса Манна в фойе веймарского отеля «Интернациональ» и разговорился с ним. Свои впечатления от разговора Йон 22 мая опубликовал в газете «Берлинер цайтунг». В его статье, в частности, говорилось:

В его [Томаса Манна. – А.Б.] словах слышался шок от недомыслия западных «государственных мужей». Он говорил о безрассудном ненавистничестве западного мира по отношению к коммунизму и разделял мои опасения, что эта враждебная кампания травли, развернутая по образцу национал-социалистической пропаганды, основного зла нашего времени, снова грозит совратить наш народ и вовлечь его в полную национальную катастрофу. <…> Как итог моей беседы с писателем мне запомнилось, что он не одобряет и политику Федерального правительства [т. е. ФРГ. – А. Б.]. <…> Нов Веймаре Томас Манн также указал немецкому народу путь. Когда на праздничном банкете в его честь он с радостью говорил о встрече с «советскими друзьями», он подал пример искренней готовности к дружбе с народами Советского Союза <…>[430].

По форме статья Йона была образцом пропагандистских технологий. «Нужные» акценты в ней были усилены, излишние – ослаблены; из частного случая делался весомый общий вывод; авторская эмоциональная оценка подавалась как мнение собеседника; тезис, касающийся главного врага, – для ГДР им была Западная Германия, а не Америка – произносился словно невзначай, но вместе с тем подчеркивался как итог всего разговора. По содержанию статья слишком отчетливо перекликалась с многочисленными высказываниями Томаса Манна, чтобы в ней можно было усмотреть намеренное искажение его взглядов с целью пропаганды. Ион и его коллеги умело воспользовались ими, стилистически усилили их эффект и – поставили Томаса Манна в крайне неудобное положение на Западе.

Писатель, несомненно, никак не ожидал, что Ион использует доверительный частный разговор для пропагандистской статьи. Задним числом, обобщая итоги поездки в Штутгарт и Веймар, он записал в дневнике: «В гостинице встреча с Ионом. Его бестактность [Indiskretion]»[431]. Эрика Манн, которой время от времени приходилось «опровергать» неосторожные высказывания отца, пожаловалась на публикацию Вальтеру Янке. Она утверждала, что в статье Иона нет ни слова правды[432]. К сожалению, Эрика Манн была в данном случае слишком пристрастной свидетельницей. Скорее всего, спецслужбы ГДР организовали встречу и откровенный разговор западногерманского перебежчика с Томасом Манном, чтобы выставить писателя противником политики ФРГ. Томас Манн в очередной раз стал жертвой своего легковерия и «старомодных» этических представлений. Немецкие же коммунисты наконец-то смогли воспользоваться им без оглядки на щепетильность Бехера и советских товарищей.

26 мая 1955 года, за десять дней до юбилея, Томас Манн оглядывался на свою поневоле политизированную жизнь и размышлял о своих заслугах: «Как там будет со швейцарским гражданством? Что будет делать Бонн? Оттуда мне вряд ли можно что-то ожидать или принять. Все было бы слишком поздно, особенно “крест за заслуги”. Pour le Merite тоже будет слишком поздно. Эти награды, которые давным-давно носят менее достойные, мне отвратительны. Было бы приятно получить голландский орден, почтение от французов меня бы порадовало»[433].

Советских орденов и премий он принять не смог, но почтение было оказано ему другим путем. В Москве в начале июня состоялся юбилейный вечер в его честь, устроенный правлением Союза писателей СССР, правлением Всесоюзного общества культурных связей с заграницей и Институтом мировой литературы имени Горького.

ФБР вело его личное дело до 10 августа 1956 года. Последняя запись в нем гласит: «Сдать на хранение по причине смерти» («Subject deceased, to file»)[434]. Вырезка из «Правды» от 1 ноября 1954 года стала последней единицей в его советском личном деле. Сообщений о поездке в Штутгарт и Веймар в него уже не вошло. В августе 1955 года Томас Манн умер, и дело было закрыто. Но его статус в советской идейно-культурной табели о рангах определил его долгую посмертную славу[435]. С 1959 по 1961 год в СССР вышло десятитомное собрание его сочинений общим тиражом 137 тысяч экземпляров. В 1968 году была переведена библейская тетралогия. Росло число филологических исследований его творчества, в том числе монографий. До конца восьмидесятых годов советское литературоведение рассматривало Томаса Манна строго по канонам марксистской доктрины. Полный перевод «Размышлений аполитичного» на русский язык вышел только в 2015 году, через двадцать четыре года после распада Советского Союза.

Почетное место Томаса Манна в советском культурном пантеоне отразилось и на отношении к его семье. В 1964 году вдова писателя, которой тогда был восемьдесят один год, обратилась к первому секретарю Союза писателей СССР Константину Федину с просьбой посодействовать переводу ей тантьем от советских изданий книг ее покойного мужа. Советский Союз по-прежнему не присоединялся к Бернской конвенции по авторским правам, но для вдовы Томаса Манна было сделано исключение. Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли СССР распорядился перевести ей около 17 тысяч швейцарских франков[436]. В письме секретаря правления Союза писателей главе этого комитета было сказано: «Ввиду больших литературных заслуг Томаса Манна и его всегда дружественного отношения к Советскому Союзу секретариат правления Союза писателей СССР считает необходимым удовлетворить просьбу Кати Манн о выплате гонорара за опубликованные у нас произведения в швейцарских франках»[437].

Имидж писателя продолжал жить. Слова о «всегда дружественном отношении к Советскому Союзу» символически вызывают в памяти запись в американском личном деле Томаса Манна от марта 1955 года: «С 1920-х тесно связан с передовыми коммунистическими организациями и их деятельностью»[438].

Итоги

Томас Манн хорошо знал русскую литературу и музыку. Его знание других системообразующих частей русской культуры – православия, истории, философии, государственного устройства – было в лучшем случае фрагментарным. Очень поверхностно он был знаком и с марксистской доктриной, лежавшей в основе Октябрьской революции и коммунистического строительства. С таким багажом знаний о России он в 1918 году пережил начало новой исторической эпохи, одним из символов которой стало Советское государство. Поражение Германии в Первой мировой войне вызвало у Томаса Манна тяжелейший душевный кризис, объективно совпавший с особой актуальностью «русской» темы.

Пытаясь адаптироваться к новым условиям и найти выход из кризиза, Томас Манн не мог пройти мимо коммунистической идеи и ее воплощения в Советской стране. Русские беженцы и иные свидетели рассказывали о чудовищных терроре и насилии. Эти факты актуализировали в представлениях Томаса Манна классический западноевропейский миф – фантом хаоса, надвигающегося с Востока на культурную Европу. В художественной форме писатель отдал ему дань в финале новеллы «Смерть в Венеции», написанной в 1911 году. Через семь-восемь лет после этого он нашел объяснение большевицкого террора в так называемой «азиатской», «русской» склонности к анархии. Баварская республика 1919 года, устроенная по советскому образцу, еще более утвердила его в теории «азиатизма». В его представлении о революции преобладала картина диких орд, состоящих из «славянских» киргизов и монголов.

Политическая адаптация Томаса Манна к новой эпохе в общем завершилась, когда в 1922 году он – в прошлом монархист и консерватор – официально признал себя сторонником Веймарской демократии. Интеллектуальная и душевная адаптация была более сложным процессом. Писатель с корнями в эпохе декаданса, с ярко выраженным интересом к тематике упадка, болезни и смерти, поставил себе задачу стать оптимистом. С одной стороны, страх революционного хаоса еще время от времени посещал его; с другой же, идея социализма, которую он считал оптимистической и «устремленной в будущее», последовательно воплощалась в СССР. Соответственно, его позиция формировалась в системе координат между тревогой и благожелательным интересом. К концу двадцатых годов интерес берет верх, а теория «азиатизма» ослабевает и постепенно сходит на нет.

Некоторый поворотный пункт наметился в его очерке 1926 года «Парижский отчет». В Париже он познакомился с русскими писателями, которым посчастливилось спастись от террора большевиков. По-человечески он сочувствовал им, но при всем их обаянии, они были для него частью прошлого, ушедшего мира. Своей «устремленной в будущее» идеей он слишком дорожил, чтобы из-за личных симпатий усомниться в ее правильности. Его благожелательный интерес к Советской стране усиливался и из-за популярности националистической мистики в Германии. Томас Манн видел в ней выражение темных, антигуманных и «устремленных вспять» сил – и в этом смысле противоположность идеи социализма-коммунизма.

К концу двадцатых годов он аккуратно сдал теорию «азиатизма» в архив и стал считать большевизм «важным для мира и определяющим мировое развитие в качестве коррективного принципа»[439]. Под звуки этой оптимистической «историософии» массовый террор в СССР вытесняется из его нравственной памяти и превращается для него в прискорбный, но терпимый факт абстрактной тирании. Страх «азиатского» хаоса сменяется угрозой «диктатуры обскурантов» в Германии. В это время Томас Манн измышляет свое собственное, идеализированное понятие социализма, который имеет мало общего как с популярной доктриной XIX века, так и с ее разработкой в советской практике. В этом выражается его склонность наполнять другим содержанием расхожие политические термины и подменять понятия, что часто вводило в заблуждение и друзей, и врагов.

Древнегерманская мистика была питательной почвой идеологии НСДАП. После прихода Гитлера к власти в 1933 году благожелательность Томаса Манна к СССР вышла на новый уровень. Антикоммунизм был важным пунктом национал-социалистической пропаганды, и в списке врагов Третьего рейха СССР занимал одно из первых мест. В сентябре 1934 года Томас Манн, уже в эмиграции, писал в Москву: «Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить»[440]. В тех условиях первая часть этого предложения звучала очень весомо. Вежливая отповедь, высказанная во второй части, нисколько не смутила советских кураторов. Они усмотрели в словах Томаса Манна положительный сигнал и усилили контакт с ним.

С этого времени Томас Манн сотрудничал с московским журналом «Интернациональная литература». Переписка с редакцией была активной, но публикаций было немного. В них он, как правило, выражал сдержанную симпатию коммунистической власти. Тему массового террора он дипломатично обходил. Модному среди западных писателей веянию он не последовал и, несмотря на приглашения, в Советский Союз не поехал. Но причина этого была не столько идейной, сколько практической: он надеялся получить швейцарское гражданство и опасался, что вояж к Сталину может повредить его натурализации. В публицистических работах, предназначенных для западного читателя, он старался развеять боязнь «красной угрозы», которая, как он считал, беспочвенна и играет на руку Гитлеру. Ту же позицию он представлял и в США, куда переехал с семьей в 1938 году. Политические шаги советского правительства, направленные против Третьего рейха, он неизменно приветствовал.

Все изменилось (хотя и ненадолго) с подписанием советско-германского пакта в августе 1939 года. В первые два года мировой войны симпатия Томаса Манна к СССР опустилась до нуля, но во второй половине 1941 года достигла своей высшей точки. Он восхищался мужеством солдат и командиров Красной армии, полагая, что их вдохновляет вера в революцию и советскую власть. В этот период его восторженные похвалы советскому строю были особенно далеки от реальности.

После 1945 года отношение Томаса Манна к СССР определялось прежде всего внешней и внутренней политикой Соединенных Штатов. Во время холодной войны он занял позицию против жесткого антисоветского курса администрации Трумэна, в котором ему навязчиво слышались отзвуки «фашизма». Мирное будущее он хотел видеть в сближении и взаимном дополнении коммунистического Востока и демократического Запада. Его неприязнь к вашингтонским «ястребам», уверенность в том, что правительство США под лозунгом свободы преследует свои геополитические цели[441], соответствовали настрою леволиберальной интеллигенции. При этом вольно или невольно Томас Манн не замечал принципиальный факт: сталинский Советский Союз был влиятельной мировой державой, опиравшейся на последовательно тоталитарную идеологию и имевшей притязания на власть. Этот факт ярко подтвердили коммунистические перевороты в Восточной Европе, прежде всего в 1948 году в Чехословакии. Но Томас Манн, видевший опасность для мира в политике США, реагировал на эти события отстраненно и безучастно[442]. Коммунизм и национал-социализм, который он неизменно называл фашизмом, он отказывался ставить на одну моральную ступень. Соответственно, он был готов оправдать радикальные акции коммунистов, если они проходили под «антифашистскими» лозунгами.

Время от времени он негромко подавал голос против абстрактных тирании и насилия на Востоке Европы. Но публично не критиковал ни одного конкретного действия Советов, за исключением пакта Молотова-Риббентропа. Несколько раз – с переменным успехом – он вступался за жертв коммунистических репрессий в Восточной Германии.

В политических выступлениях Томас Манн старался соблюдать осторожность. С 1944 года он был гражданином США, жил в этой стране и болезненно опасался вызова в «Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности» (HUAC). Неоднократно и каждый раз в расплывчатых и уклончивых формулировках, он объявлял себя приверженцем западного мира и не-сторонником коммунизма. Его недруги в западноевропейской и американской прессе небезносновательно обвиняли его в скрытых симпатиях к коммунистической диктатуре.

Массовый террор в Советском Союзе не прекратился и после войны. Он перекинулся и на страны Восточной Европы, в том числе ГДР, где местные коммунисты часто превосходили в усердии своих советских учителей. Террор был слишком очевидным, чтобы его можно было отрицать или игнорировать. Созданный фантазией Томаса Манна наивный образ социализма-коммунизма не выдерживал столкновения с действительностью. На помощь ему пришла теория, схожая с «азиатизмом», который Томас Манн списал со счетов около двадцати лет назад. Роман Джозефа Конрада «Глазами Запада», который он перечитывал в 1949 году, вдохновил его на понятие «автократической революции». По его новой теории, целью революции 1917 года была свобода, но в результате ее в России возникло революционное полицейское государство. Причиной этой аномалии были, по мнению писателя, русский характер и русская судьба[443]. О теориях такого рода А. Солженицын заметил: «Пока коммунизм был предметом западного восхищения, – он превозносился как несомненная заря нового века. С тех пор как пришлось его осудить, – его находчиво объяснили извечным русским рабством»[444].

В последние годы жизни Томас Манн снискал репутацию борца за мир. Он полагал, что угроза новой большой войны исходит от правительства США. Осторожность вынуждала его публично отстраняться от просоветского антивоенного движения. В частном же письме он признавал, что «от всего сердца верит этим людям»[445]. В 1952 году он переехал в Швейцарию, но оставался американским гражданином. Опять же из осторожности он отказался принять Сталинскую премию мира, равно как и другую престижную награду, за которой, вероятно, также стоял Советский Союз. В частных высказываниях он неизменно критиковал жесткий курс американской администрации. Фигура Рузвельта, которого он идеализировал, была лучом света в темном царстве его воспоминаний об официальной Америке.

Советский Союз отвечал щедрой взаимностью на симпатию Томаса Манна. Первое советское издание романа «Будденброки» вышло в 1927 году, но постоянное и интенсивное внимание писатель, вероятно, привлек к себе после присуждения ему Нобелевской премии два года спустя. После относительной неудачи Толстовских торжеств в 1928 году советское руководство перестроило работу с западными писателями, проявлявшими себя как симпатизанты. Основное внимание стало уделяться индивидуальному подходу с учетом ранга, положения и имиджа.

Приход к власти Гитлера подвел прочную основу под сотрудничество Советов с либеральными «буржуазными» интеллектуалами. В новых условиях советское руководство обратило взор прежде всего на именитых представителей немецкой эмиграции. Эмиссары из Москвы – обычно сами литераторы или журналисты – устанавливали и закрепляли личные связи с ними. Один из таких эмиссаров, Иоганнес Роберт Бехер – поэт и по совместительству политический агент на службе Сталина – курировал братьев Манн. Осенью 1934 года он описал круг насущных задач в письме к художнице Еве Герман: «У тебя есть еще контакты с Томасом Манном? Пожалуйста, расскажи или напиши как-нибудь сюда, может, тут тоже что-нибудь можно сделать. Чтобы ты была в курсе: речь идет не о сборе денег, а о том, чтобы объединить всех антифашистских писателей в одной лиге и сначала прозондировать настроение “знаменитостей”»[446].

К концу 1934 года началась переписка между Томасом Манном и редакцией московского журнала «Интернациональная литература». Во время путешествия в США летом 1935 года писатель завязал знакомства в кругах политической элиты, включая президента Рузвельта. В интервью «Вашингтон пост» он благожелательно высказался о коммунизме. Таким образом, установился статус, в котором Томас Манн был особенно интересен Советам и пользовался их особым расположением, – симпатизант СССР с мировым именем, со связями в Белом доме и высших медийных сферах США. В последовавшие годы в Москве вышло собрание его сочинений в шести томах. Гонорары в виде исключения переводились ему в валюте в Швейцарию. Его несколько раз приглашали посетить СССР. Оказанные ему знаки внимания окупились особенно в период с его переезда в Соединенные Штаты в 1938 году и до заключения советско-германского пакта в 1939 году. В очерках и интервью он предостерегал американцев от симпатий к Гитлеру и выступал за доверие к СССР.

Личное дело Томаса Манна из учетного сектора отдела ЦК ВКП(б) (с 1952 года – ЦК КПСС) показывает, с каким интересом Советы наблюдали за его деятельностью. Так как она фиксировалась и оценивалась сразу несколькими советскими ведомствами, не исключено, что по нему существуют и другие, возможно, еще не рассекреченные материалы.

Оппозиционный настрой Томаса Манна к антикоммунизму официальной Америки сделал его союзником Советов в холодной войне. Его поездки в ГДР в 1949 и 1955 годах были большим успехом для всего коммунистического мира. При этом они не так сильно вредили его репутации на Западе, как это было бы в случае путешествия в СССР. Восточная Германия, независимо от политического строя, была частью немецкого культурного пространства, с которым он себя отождествлял. Время от времени Томасу Манну приходилось заверять оппонентов в своей приверженности Западу, но это не вызывало никакой негативной реакции со стороны его советских кураторов. Напротив: для миролюбивого имиджа Советского Союза было очень выгодно, что с ним тесно сотрудничал знаменитый «буржуазный» писатель и сторонник западных ценностей.

Несколько неловких попыток «развенчать» Томаса Манна было предпринято «правоверными» немецкими коммунистами, но и они были оперативно блокированы Вальтером Ульбрихтом и Иоганнесом Бехером. Нескромное использование его имени некоторыми антивоенными организациями происходило по инициативе западноевропейских активистов, например Фредерика Жолио-Кюри. Из официального советского источника никогда не последовало ни одного слова открытой критики Томаса Манна. С его именем советская сторона всегда обращалась осторожно и деликатно.

Кульминацией его антивоенной деятельности могла бы стать Сталинская премия мира, от которой ему, однако, пришлось дипломатично отказаться. Этот вопрос также был выяснен и урегулирован советской стороной с максимальными тактом и уважением. Никаких проблем у Томаса Манна не было и с выплатой гонораров в валюте за издание его книг в СССР. Сотрудник советского посольства в Берне доставлял ему их наличными на дом.

После смерти в 1955 году Томас Манн не был забыт в СССР. В течение десятилетий его имя занимало почетное место в советском культурном пантеоне, а марксистско-ленинская наука посвятила ему немало обширных исследований.

Был ли Томас Манн «попутчиком» большевиков в том смысле, в каком это слово понимали в Америке Трумэна?[447] На взгляд жестких консерваторов, он, безусловно, сочувствовал коммунистическим идеям и целям, хотя и не состоял в партии, и поэтому однозначно подпадал под это определение. Но по сравнению с такими трубадурами Ленина-Сталина, как Шоу и Фейхтвангер, Томас Манн был лишь умеренным симпатизантом. Опусов, подобных «Москве 1937», из-под его пера не выходило.

Весомо и обоснованно другое обвинение, выдвигавшееся его оппонентами, – обвинение в двойных стандартах. Томас Манн судил о национал-социализме по его преступлениям, а о коммунизме – по лучезарным картинам его пропаганды. Он долго и напряженно размышлял о том, как безумные идеи национал-социализма могли завладеть «культурным немецким народом», которому они, по мнению Томаса Манна, были глубоко чужды. В речи на гетевских торжествах 1949 года он назвал гитлеровский режим более скверной чужеродной оккупацией, чем разделение побежденной Германии на оккупационные зоны[448]. Отношение между доктриной коммунизма и Россией представлялось ему совершенно обратным. В советской власти он не видел никаких признаков оккупации, а коммунистические идеи всегда ассоциировал с будущим, справедливостью и оптимизмом. Достижения Советов – мнимые или истинные – он объяснял этими идеями, а террор и насилие, когда их невозможно было замолчать, – некими якобы присущими «русскому характеру» негативными качествами. Сопоставление двух систем по числу жертв, методам террора и его идеологическому обоснованию Томас Манн отвергал с порога.

Томас Манн был не первым и не последним, кто подходил к этому вопросу с такой странной меркой. Двойные стандарты пережили крах советской системы и уверенно шагнули в XXI век. Ныне они не только широко практикуются, но и полагаются в основу того или иного идейно-политического концепта. Анализируя этот феномен, Ален де Бенуа писал в 1998 году: «Противопоставление “доктрины ненависти” нацизма коммунистическому “идеалу освобождения человечества” совершенно искусственно («parfaitement biaise»). Оно сводится к противопоставлению того определения коммунизма, которое дают его сторонники, тому определению нацизма, которое дают его противники»[449].

Йоганнес Р. Бехер пережил Томаса Манна всего на три года. В июле 1957 года, за год до смерти, министру культуры ГДР случилось читать обращенные к нему строки, автором которых был писатель Герман Кестен:

Вы еще превосходите национал-социалистов и фашистов по бесстыдству, когда угнетаете во имя свободы и творите несправедливость во имя справедливости, а ваши идеалы действительно когда-то были идеальными. Теперь же во имя социализма вы действуете антисоциально и истребляете и унижаете живущие поколения во имя поколений будущих и якобы для спасения будущего человечества. Это система кровавых хилиастов и спасителей человечества, которые приносят человеческие жертвы, мелких чиновников великого царства насилия, безжалостных социальных пророков[450].

Томас Манн не подписался бы под таким беспощадным приговором коммунистической системе. Ненависть он испытывал к национал-социализму, неприязнь – к тому, что ему казалось гнилым и реакционным. Гитлеровский режим лишил его родины и разрушил его привычный образ жизни. При коммунизме он никогда не жил и не чувствовал угрозы с его стороны. В представлениях Томаса Манна Советский Союз с середины двадцатых годов прочно ассоциировался с «устремленной в будущее» идеей, которая была ему так дорога. Этих субъективных «смягчающих обстоятельств» ему было достаточно, чтобы смотреть сквозь пальцы на деяния коммунистов. А то и вовсе закрыть на них глаза.

Библиография

I

Berdiajew N. Sinn und Schicksal des russischen Kommunismus. Ein Beitragzur Psychologic und Soziologie des russischen Kommunismus / Deutsch hrsg. von I. Schnor. Luzern: Vita nova, 1937.

Bulgakow S. Zur Psychologic des politischen Heroismus // Rufilands politische Seele. Russische Bekenntnisse / Hrsg. Elias Hurwicz. Berlin: S. Fischer, 1918. S. 14–43.

Conrad J. Mit den Augen des Westens / Ubertragen von Ernst B. FreiBler. Berlin: S. Fischer, 1933.

Carlyle Th. Die franzosische Revolution. Eine Historie. Aus dem Englischen von Feddersen. Leipzig-Paris: Brockhaus und Avenarius, 1844.

Davies J. E. Mission to Moscow. A record of confidential dispatches to the State Department, official and personal correspondence, current diary and journal entries, including notes and comment up to October, 1941. London: Victor Gol-lancz, 1942.

Feuchtwanger L. Moskau 1937. Ein Reisebericht fur meine Freunde. Amsterdam: Querido, 1937.

Koch-Weser E. Russland von heute. Das Reisetagebuch eines Politikers. Dresden: Carl Reissner-Verlag, 1928.

Mereschkowski D. Vom Kriegzur Revolution. Ein unkriegerisches Tagebuch. Deutsch von Albert Zucker. München: R. Piper & Co., 1918.

Naschiwin I. Rasputin. Deutsch von Eduard Siewert. Leipzig: Dr. Fritz Fikent-scher Verlag, 1925.

Naschiwin I. Unersdttliche Seelen. Leipzig-Wien: C. Weller Co. Verlag, 1928.

Schmeljow I. Die Sonne der Toten / Deutsch von Kathe Rosenberg. Berlin: S. Fischer, 1925.

Schubart W. Europa und die Seele des Ostens. Luzern: Vita nova, 1938.

Souvarine B. Stalin. A Critical Survey of Bolshevism. New York: Alliance Book Corporation, 1939.

II

Avetisjan V. Thomas Mann in Rufiland: Wege der Forschung // Thomas-Mann-Stu-dien. Bd. 37. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2007.

Baskakov A. Thomas Mann und Twan Schmeljow. Interpretation einer Bekannt-schaft // Thomas-Mann-Jahrbuch. Bd. 13. Frankfurt am Main, 2000.

Becher J. R. Briefe. 1909–1958 / Hrsg. von Rolf Harder unter Mitarbeit von Sabine Wolf und Brigitte Zessin. Berlin/Weimar: Aufbau-Verlag, 1993.

Briefe an Johannes R. Becher. 1909–1958 / Hrsg. von Rolf Harder unter Mitarbeit von Sabine Wolf und Brigitte Zessin. Berlin/Weimar: Aufbau-Verlag, 1993.

Benoist A. de. Communisme et nazisme: 25 Reflexions sur le totalitarisme au XXe sie-cle (1917–1989). Paris: Labyrinthe, 1998.

Bey G. Ich bin das Haupt einer sehr zahlreichen Familie… // Thomas-Mann-Jahrbuch. Bd. 21. Frankfurt am Main, 2008.

Burgin H. / Mayer H.-O. (Hrsg.). Die Briefe Thomas Manns. Regesten und Register. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1976.

Churchill W. Reden in Zeiten des Krieges. Zurich: Europa Verlag, 2014.

Churchill W. Never Give In. The Best of Winston Churchill Speeches. New York: Hyperion, 2003.

Courtois S. [und and.]. Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdruckung, Verbrechen und Terror. München/Zürich: Piper, 2004.

Davies J. E. Als USA-Botschafterin Moskau. Authentische und vertrauliche Berichte Uber die Sowjet-Union bis Oktober 1941 / Ubers, aus dem Amerikanischen von Elisabeth Rotten. Zurich: Steinberg Verlag, 1943.

Etzold Th., Gaddis J.L. (eds.). Containment: Documents on American Policy and Strategy, 1945–1950. New York: Columbia University Press, 1978.

Farago L. Das Spiel der Fuchse. Deutsche Spionage in England und den USA 1918–1945 / Ubers. Deutsch von W. Elwenspoek und J. Herrmann. Frankfurt am Main/Berlin: Ullstein, 1972.

Feuchtwanger L. Moskau 1937. Ein Reisebericht furmeine Freunde. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1993.

Fliigge M. Traumland und Zuflucht. Heinrich Mann und Frankreich. Berlin: Insel Verlag, 2013.

Fricke K. W. Politik undJustiz in der DDR. Koln: Verlag Wissenschaft und Politik Berend undNottbeck, 1990.

Hansen V, Heine G. (Hrsg.). Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. Hamburg: Albrecht Knaus Verlag, 1983.

Harpprecht K. Thomas Mann. Eine Biographie. Reinbek: Rowohlt, 1995.

Heine G., Schommer P. Thomas Mann. Chronik. Frankfurt am Main: Vittorio Klo-stermann, 2004.

Heresch E. Das Zarenreich. Glanz und Untergang. Bilderund Dokumente von 1896 bis 1920. München: Langen Muller, 1991.

Korliakov A. Emigration russe 1917–1947. Vers lesucces. Paris: YMCA-Press, 2005.

Kurzke H. Thomas Mann. Das Leben als Kunstwerk. Eine Biographie. Frankfurt am Main: S. Fischer, 2005.

Lehnert H. Bert Brecht und Thomas Mann im Streit uber Deutschland // Kurzke H. (Hrsg.). Stationen der Thomas-Mann-Forschung. Wurzburg: Konigshausen + Neumann, 1985.

Mann H. Essays und Publizistik. Kritische Gesamtausgabe. Bielefeld: Aisthesis Verlag, 2009.

Mann H. Ein Zeitalter wird besichtigt. Dusseldorf: Claassen, 1985.

Mann K. Meine ungeschriebenen Memoiren. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1974.

Mann K. Tagebücher 1934 bis 1935 / Hrsg. von Joachim Heimannsberg, Peter Laemmle und Wilfried F. Schoeller. München: Edition Spangenberg, 1989.

Mann Th. Aites undNeues. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1953.

Mann Th. Briefe 11889-1936 / Hrsg. von Erika Mann. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979.

Mann Th. Briefe II 1937–1947 / Hrsg. von Erika Mann. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979.

Mann Th. Briefwechsel mit seinem VerlegerВermann Fischer 1932–1955. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1975.

Mann Th. Essays. Bd. 6: Meine Zeit 1945–1955. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1997.

Mann Th. Gesammelte Werke: in 30 Bde. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1990.

Mann Th. Grofie kommentierte Frankfurter Ausgabe. Frankfurt am Main: S. Fischer, 2004.

Mann Th. Tagebücher 1918–1921. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979.

Mann Th. Tagebücher 1933–1934. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1977.

Mann Th. Tagebücher 1935–1936. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1937–1939. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1940–1943. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1944–1946. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1946–1948. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1949–1950. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Mann Th. Tagebücher 1951–1952. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag 2003

Mann Th. Tagebücher 1953–1955. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2003.

Nabokov V. Gesammelte Werke. Reinbek: Rowohlt, 1995. Bd. XXIII.

Schoberl V. Es gibt ein grosses und herrliches Land, das sich selbst nicht kennt – es heisst Europa: die Diskussion urn die Paneuropaidee in Deutschland, Frankreich und Grossbritannien 1922–1933. Munster: LIT Verlag, 2008.

Steinbeck J., Capa R. Russische Reise // Ubers, aus dem amerikanischen Englisch von Susann Urban. Zurich: Unionsverlag, 2013.

Stephan A. Im Visier der FBI. Deutsche Exilschriftsteller in denAkten amerikanischer Geheimdienste. Stuttgart/Weimar: J. B. Metzler, 1995.

Tolstoy N. Die Verratenen von Jalta / Ubers. Deutsch von Elke Jessett. München: Wilhelm Heyne, 1981.

Vaget H. R. Thomas Mann, der Amerikaner. Leben und Werk im amerikanischen Exil, 1938–1952. Frankfurt am Main: S. Fischer, 2011.

Vaget H.R. (Hrsg.): Thomas Mann – Agnes E. Meyer. Briefwechsel 1937–1955. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1992.

Werkentin F. Politische Strafjustiz in der Ara Ulbricht. Berlin: Ch. Links Verlag, 1990.

Wysling H. (Hrsg.). Thomas Mann – Heinrich Mann. Briefwechsel 1900–1949. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1984.

Zweig S. Die Welt von gestern. Erinnerungen eines Europaers. Frankfurt: S. Fischer Verlag, 2017.

Баранова-Шестова H. Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников. Paris: La presse libre, 1983.

Булгаков В. Л.Н. Толстой в последний год его жизни. М.: Госиздат, 1960.

Бунин И. Одесский дневник. Записи и заметки. СПб.: Лениздат, 2014.

Колязин В. Бертольт Брехт vs. Томас Манн: как великого драматурга награждали Сталинской премией. URL: http://oteatre.info/bertolt-breht-vs-tomas-mann-kak-velikogo-dramaturga-nagrazhdali-stalinskoy-premiej/ (дата обращения 10.03.2017).

Кузнецова Г. Ерасский дневник. М.: Московский рабочий, 1995.

Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. Западные пилигримы у сталинского престола {Фейхтвангер и другие). URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/ (дата обращения 10.10.2011).

Манн Т. Собрание сочинений', в 10 т. М.: Госиздат, 1959–1961.

Меттан Г. Запад – Россия: тысячелетняя война / Пер. с франц. Марии Анненской и Светланы Булгаковой. М.: Паулсен, 2016.

Наживин И. Распутин. URL: https://www.litmir.me/br/?b=170987&p=218# section_116 (дата обращения 20.01.2020).

Письма М.А. Алданова к И. А. и В.Н. Буниным //The New Review / Новый Журнал. Кн. 81. Нью-Йорк, 1965.

Первый всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М.: Художественная литература, 1934.

Переписка И. С. Шмелева и Томаса Манна / Публикация Ю. А. Кутыриной // Мосты: Литературно-художественный и общественно-политический альманах (Мюнхен). 1962. № 9. С. 317–324.

Пошли толки, что деньги московские… Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_ mi/1999/3/erenburg.html (дата обращения 23.04.2016).

Россия 1913 год. Статистика-документальный справочник. СПб.: Блиц, 1995.

Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. Вермонт-Париж: YMCA-Press, 1989.

Устами Буниных. Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы / Под ред. Милицы Грин. Т. 3. 1934–1953. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1982.

Шмелев И. Душа Родины. Сборник статей от 1924–1950 гг. Париж: Русский научный институт, 1967.

Праздничный банкет по случаю присуждения Томасу Манну Нобелевской премии. 22 декабря 1929. Мюнхен. Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Конгресс Панъевропейского союза. Томас Манн в центре (3). 17 мая 1930. Берлин. Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Atlantik-Photo

Томас Манн на конгрессе Панъевропейского союза. Справа: Ида Роланд-Куденхове-Калерги, жена основателя панъевропейского движения. 17 мая 1930. Берлин.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Atlantik-Photo

И. А. Бунин. 1933. Источник: nobelprize.org

Томас Манн выступает с докладом. 1937. Нью-Йорк. Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Eric Schaal

Р. Роллан и Сталин. 28 июня 1936. Москва. Источник: pinterest.com

Письмо В. Ульбрихта Г. Димитрову по поводу критики Томаса Манна со стороны агентства «Рунаг». 2 июля 1939. Источник: РГАСПИ

Томас и Генрих Манны. 13 октября 1940. Нью-Йорк.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

И. С. Шмелев. Около 1940. Париж.

Источник: kratkoebio.ru

Дом Томаса Манна в Калифорнии. 1940-е годы. Пасифик Палисейдз.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Берлин. Советский сектор. 1945. Источник: ETH-Bibliothek Zürich,

Thomas-Mann-Archiv/ Fotograf: Unbekannt

Томас Манн с женой Катей Манн. Около 1948. Пасифик Палисейдз.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Томас и Катя Манн в церкви св. Апостола Павла во Франкфурте-на-Майне. 25 июля 1949.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Томас Манн выступает с докладом в церкви св. Апостола Павла во Франкфурте-на-Майне. 25 июля 1949.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv /Fotograf: Unbekannt

Томас Манн перед садовым домиком Гёте. 31 июля 1949. Веймар.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Остановка на пути из Веймара. 2 августа 1949. Томас Манн в г. Гота

(Восточная Германия). Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Генрих Манн. Около 1950. Пасифик Палисейдз.

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Unbekannt

Выписка из документа № 36510 от 3 августа 1949. Источник: РГАСПИ

Донесение об интервью Томаса Манна агентству «Юнайтед Пресс».

18 августа 1949. Источник: РГАСПИ

Томас Манн во время чтения отрывков из романа «Признания авантюриста Феликса Круля». 24 августа 1954. Кёльн.

Источник: ETHBibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: Heinz Hanke

Томас Манн и Йоганнес Р. Бехер. Слева на заднем плане: дочь Томаса Манна Эрика Манн. 13 мая 1955. Эйзенах (ГДР).

Источник: ETH-Bibliothek Zürich, Thomas-Mann-Archiv / Fotograf: A.T.P. Bilderdienst

Примечания

1

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. XIV. С. 223–224.

2

РГАЛИ. Ф. 1115. Оп. 2. Ед. хр. 26. Все права защищены. Изд-во «С. Фишер» (Франкфурт-на-Майне). Здесь и далее, за исключением специально указанных мест, перевод с немецкого мой. – А. Баскаков.

3

Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С. 389–390.

4

Russische Antologie // Mann Th. Groβe kommentierte Frankfurter Ausgabe [далее как GKFA, том и страница]. Frankfurt am Main: S. Fischer, 2004. Bd. 15.1. S. 333.

5

Mann Th. Tagebücher [далее как Tb.] 1918–1921. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979. S. 40, 45 f. (20.10.1918 и 26.10.1918).

6

Mereschkowski D. Vom Krieg zur Revolution. Ein unkriegerisches Tagebuch. Deutsch von Albert Zucker. München: R. Piper & Co., 1918.

7

Tb. 1918–1921. S. 199 (16.04.1919), 223 (02.05.1919), 831. Курсив Томаса Манна.

8

Briefe II. 1914–1923 // GKFA. 22. 295

9

Tb. 1918–1921. S. 398.

10

Goethe und Tolstoi // GKFA. 15.1. 928.

11

Tb. 1918–1921. S. 437 (21.05.1920).

12

Briefe aus Deutschland [II] // GKFA. 15.1. 660.

13

Russische Dichtergalerie // GKFA. 15.1. 580.

14

[Die besten Biicher des Jahres] // GKFA. 15.1. 1054.

15

Deutschland und die Demokratie // GKFA. 15.1. 938.

16

Naschiwin I. Rasputin. Leipzig: Dr. Fritz Fikentscher Verlag, 1925. Bd. 1. S. XI.

17

Ibid. S. XIV.

18

Tb. 1918–1921. S. 137 (20.01.1919).

19

Pariser Rechenschaft // GKFA. 15.1. 1172.

20

Ibid. S. 1202 f.

21

Наживин И. Распутин. С. 218. URL: https://www.litmir.me/br/?b=170987&p=218#section_116. (Дата обращения 20.01.2020).

22

Там же. С. 94, 12.

23

Pariser Rechenschaft // GKFA. 15.1. 1204 f.

24

Наживин И. Распутин. С. 246–247.

25

Манн Т. Доктор Фаустус // Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1961. Т. 5. С. 658.

26

Die schone Literatur. Herausgeber Will Vesper. 30. Jahrgang 1929. Leipzig. S. 170 f.

27

Naschiwin I. Unersattliche Seelen. Leipzig Wien: C. Weller Co. Verlag, 1928; [Наживин И.} Собрание сочинений И. Ф. Наживина. Т. VIII. Женщина. Новый Сад: типография С.Ф. Филонова, 1933.

28

Die пене Rundschau. XXXIX. Jahrgang der freien Buhne. Berlin und Leipzig: S. Fischer-Verlag, 1928; Anzeigen-Beilage zur Neuen Rundschau. Hf. 12. Dezember 1928. S. 31.

29

Mann Th. Kultur und Sozialismus // Mann Th. Gesammelte Werke: in 13 Bde. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1990 [далее как GW, том и страница]. Bd. XII. S. 649.

30

GKFA. 23.1.360.

31

Zweig S. Die Welt von gestern. Erinnerungen eines Europaers. Frankfurt: S. Fischer Verlag, 2017. S. 360 f.

32

Цит. по: Переписка И. С. Шмелева и Томаса Манна / Публ. Ю. А. Кутыриной //Мосты: Литературно-художественный и общественно-политический альманах (Мюнхен). 1962. № 9. С. 320.

33

GKFA. 23.1. 366.

34

Ibid. 371.

35

Koch-Weser Е. Russland von heute. Das Reisetagebuch eines Politikers. Dresden: Carl Reissner-Verlag, 1928. S. 12, 46, 136.

36

GKFA. 23.1. 374.

37

См. Schoberl V. «Es gibt ein grosses und herrliches Land, das sich selbst nicht kennt – es heisst Europa»: die Diskussion um die Paneuropaidee in Deutschland, Frankreich und Grossbritannien 1922–1933. LIT Verlag Munster, 2008. S. 187–188.

38

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. Hamburg: Albrecht Knaus Verlag, 1983. S. 150.

39

Ibid. S. 151 f.

40

GKFA. 23.1. 453 f.

41

Кузнецова Г. Грасский дневник. М., 1995. С. 192.

42

Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников. Paris: La presse libre, 1983. T. 2. С. 62.

43

Цит. по: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 2. С. 63.

44

GKFA. 23.1. 521.

45

Письма М. А. Алданова к И. А. и В. Н. Буниным // The New Review / Новый Журнал. Кн. 81. Нью-Йорк, 1965. С. 112.

46

Манн Т. Доктор Фаустус. С. 134.

47

GKFA. 23.1. 570 f.

48

Ibid. S. 664 f.

49

Ibid.

50

Бунин И. А. Одесский дневник. Записи и заметки. СПб., 2014. С. 95.

51

Bunin I. Im Anbruch der Tage. Arsenjews Leben / Ubers. Deutsch von J. Steinberg und R. Candreia. Berlin: Bruno Cassirer, 1934.

52

Feuchtwanger L. Moskau 1937. Ein Reisebericht fur meine Freunde. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1993. S. 7.

53

GKFA. 15.1. 1172 f.

54

Tb. 1933–1934. S. 439 (15.06.1934).

55

Tb. 1933–1934. S. 54 f.

56

Carlyle Th. Die franzdsische Revolution. Eine Historic. Aus dem Englischen von Feddersen. Leipzig und Paris: Brockhaus und Avenarius, 1844. Bd. 3. S. 305.

57

Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. Западные пилигримы у сталинского престола (Фейхтвангер и другие). С. 33. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/. (Дата обращения 10.10.2011). Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 385. Л. 74, 74 об.

58

BecherJ.R. Briefe. 1909–1958. Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1993. S. 170.

59

Ibid. S. 184.

60

Mann Н. Essays und Publizistik. Kritische Gesamtausgabe. Bielefeld: Aisthesis Verlag, 2009. Bd. 6/1. S. 369.

61

Первый всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М.: Художественная литература, 1934. С. 298.

62

Becher. Briefe. S. 184.

63

Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 315, 316, 318.

64

Мапп К. Tagebucher 1934 bis 1935. München: Edition Spangenberg, 1989. S. 55.

65

Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 374.

66

Tb. 1933–1934. S.529.

67

Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 361.

68

РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644. Все права защищены. Изд-во «С. Фишер» (Франкфурт-на-Майне).

69

Becher. Briefe. S. 187 f.

70

Thomas Mann – Heinrich Mann. Briefwechsel 1900–1949. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2005 [далее как НМ-ТМ]. S. 256. Имелось в виду издание: Манн Т. Буденброки / Пер. с нем. В. С. Вальдман и М. Е. Лемберга. М.; Л.: Госиздат, 1927.

71

Tb. 1933–1934. S. 556.

72

Ibid. S. 559 (03.11.1934); Becher. Briefe. S. 189.

73

Tb. 1933–1934. S.591.

74

РГАЛИ. Ф. 1397. On. 1. Ед. xp. 644.

75

«Пошли толки, что деньги московские…» // Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_ mi/1999/3/erenburg.html. Автор публикации ссылается на следующий архивный источник: РГАЛИ. Ф. 12. Оп. 2. Ед. хр. 668.

76

Becher. Briefe. S. 192 f.

77

Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов.

78

Tb. 1935–1936. S. 30 (06.02.1935), 55 (15.03.1935).

79

Мапп К. Tagebücher 1934 bis 1935. S. 114.

80

НМ-ТМ. S. 248.

81

Becher. Briefe. S. 214 f.

82

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 216–217.

83

HM-TM. S. 250, 251.

84

Tb. 1935–1936. S. 152.

85

РГАЛИ.Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.

86

НМ-ТМ. S. 255.

87

Ibid. S. 256.

88

Ibid. S. 257.

89

Mann H. Essays und Publizistik. Bd. 6/1. S. 587 bis 591.

90

HM-TM. S. 259.

91

Tb. 1935–1936. S.217.

92

Briefe an Johannes R. Becher. 1909–1958. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1993 [далее как Briefe an Becher]. S. 81.

93

НМ-ТМ. S. 263.

94

Briefe an Becher. S. 85.

95

Fliigge М. Traumland und Zuflucht. Heinrich Mann und Frankreich. Berlin: Insel Verlag, 2013. S. 118.

96

Tb. 1935–1936. S. 284.

97

Briefe an Becher. S. 86.

98

Tb. 1935–1936. S.254.

99

Ibid. S. 336 (22.07.1936).

100

РГАЛИ. Ф. 631. Он. 12. Ед. хр. 101. В оригинале на немецком языке.

101

Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов. URL: http://magazines.russ.ru/novvi mi/1999/3/erenburg.html

102

Becher. Briefe. S. 218.

103

РГАЛИ. Ф. 631. On. 12. Ед. xp. 101. Tb. 1935–1936. S. 287.

104

Ibid. S. 325.

105

Mann Н. Essays und Publizistik. Bd. 6/1. S. 576 f.

106

Mann Th. Der Humanismus und Europa // GW. XIII. 635.

107

Tb. 1935–1936. S. 351 (13.08.1936).

108

[Zum Tode Maxim Gorki’s] // GW. XIII. 839.

109

Tb. 1935–1936. S. 341.

110

Mann Th. Briefe [далее как Вг.] 1889–1936. I. Frankfurt am Main: Fischer, 1988. S. 42 If.

111

Tb. 1935–1936. S.359.

112

Бунин И. Одесский дневник. С. 104–107.

113

Tb. 1935–1936. S. 392.

114

Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 55. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/ Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 1. Ед. хр. 1016. Л. 13.

115

Там же. С. 64. Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1116. Л. 119–120.

116

Feuchtwanger L. Moskau 1937. S. 58.

117

Ibid. S. 87.

118

Becher. Briefe. S. 226.

119

Briefe an Becher. S. 104 f (13.03.1937).

120

РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644. В оригинале на немецком языке.

121

Вг. 1937–1947. S. 18 bis 21.

122

РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.

123

Tb. 1937–1939. S. 74; Мапп К. Tagebücher. 1936 bis 1937. München: Edition Spangenberg, 1989. S. 144 (19.07.37).

124

“Mass und Wert” // GW. XII. 802.

125

РГАЛИ. Ф. 1397. On. 1. Ед. хр. 644.

126

Там же.

127

Tb. 1937–1939. S. 178.

128

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 234.

129

Vom kommenden Sieg der Demokratie // GW. XI. S. 926.

130

Подробнее об этом см. Harpprecht К. Thomas Mann. Eine Biographic. Reinbek: Rowohlt, 1995. S. 1024 f.

131

Tb. 1937–1939. S. 289 (19.09.1938).

132

Dieser Friede // GW. XII. 836, 841.

133

Ibid. S. 832, 831 f.

134

См. Шмелев И. С. Душа Родины. Сборник статей от 1924–1950 гг. Париж: Русский научный институт, 1967. С. 142, 150, 158, 216, 235.

135

Tb. 1937–1939. S. 377 (20.03.1939).

136

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 244.

137

Tb. 1937–1939. S. 402.

138

Ibid. S. 897.

139

Ibid. S. 404.

140

РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.

141

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 12. Ед. хр. 101.

142

Das Problem der Freiheit // GW. XI. S. 964 bis 968.

143

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 158. В оригинале на немецком языке. Стиль и пунктуация оригинала по возможности сохранены.

144

Tb. 1937–1939. S. 435 (15.07.1939).

145

Ibid. S. 456.

146

Mann К. Tagebücher 1938 bis 1939. S. 128 f.

147

Tb. 1937–1939. S. 463.

148

Ibid. S. 469.

149

Nabokov V. Briefwechsel mit Edmund Wilson 1940–1971 // Nabokov V. Gesammelte Werke. Reinbek: Rowohlt, 1995. Bd. XXIII. S. 110.

150

Berdiajew N. Sinn und Schicksal des russischen Kommunismus. Ein Beitrag zur Psychologie und Soziologie des russischen Kommunismus / Deutsch hrsg. von I. Schnor. Luzern: Vita nova 1937. Schubart W. Europa und die Seele des Ostens. Luzern: Vita nova, 1938. (Cm. S. 9, 229); Souvarine B. Stalin. A Critical Survey of Bolshevism. New York: Alliance Book Corporation, 1939.

151

Tb. 1937–1939. S. 489.

152

Вг. 1937–1947. S. 122.

153

Ibid. S. 125 bis 127.

154

Tb. 1937–1939. S.517.

155

Tb. 1940–1943. S. 38, 39, 46, 60.

156

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 258.

157

Tb. 1940–1943. S. 98, 104, 106.

158

Ibid. S. 102, 114, 115; Thomas Mann – Agnes E. Meyer. Briefwechsel 1937–1955. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1992 [дальше как ТМ-АЕМ]. S. 291.

159

Stephan A. Im Visier der FBI. Deutsche Exilschriftsteller in den Akten amerika-nischer Geheimdienste. Stuttgart/Weimar: J. B. Metzler, 1995. S. 175 f.

160

Tb. 1940–1943. S. 175.

161

Ibid. S. 196.

162

Ibid. S. 201; Устами Буниных. Дневники. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1982. Т. 3. С. 77.

163

Tb. 1940–1943. S. 266, 283 f.

164

Ibid. S. 284.

165

Ibid. S. 1057.

166

Устами Буниных. Т. 3. С. 97.

167

ТМ-АЕМ. S. 294.

168

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 262 f.

169

Ibid. S. 263.

170

НМ-ТМ. S. 335 f.

171

Davies J.E. Als USA-Botschafter in Moskau. Authentische und vertrauli-che Berichte fiber die Sowjet-Union bis Oktober 1941. Aus dem Amerikanischen von Elisabeth Rotten. Zurich: Steinberg Verlag, 1943. S. 147, 155, 215, 275 f, 342, 377.

172

Br. 1937–1947. S. 229 f.

173

DaviesJ.E. Als USA-Botschafter in Moskau. S. 334.

174

См.: Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 73. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/

175

Die Briefe Thomas Manns. Regesten und Register. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1976. Bd. 2. S. 590; TM-AEM. S. 352, 436.

176

Deutsche Horer! Funfundfunfzig Radiosendungen nach Deutschland // GW. XI. S. 1020, 1037.

177

Tolstoy N. Die Verratenen von Jalta / Ubers. Deutsch von Elke Jessett. Miin-chen: Wilhelm Heyne, 1981. S. 44, 46, 52.

178

Ibid. S. 49.

179

Cp. Courtois S. Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdriickung, Verbrechen und Terror. München/Zurich: Piper, 2004. S. 238–239.

180

Tb. 1940–1943. S. 401,448.

181

Ibid. S. 1072, 1082.

182

Ibid. S. 1093.

183

ТМ-АЕМ. S. 503 f.

184

Tb. 1940–1943. S. 615 f, 616.

185

Ibid. S. 621.

186

Schicksal und Aufgabe // GW. XII. 920 f, 924, 928, 931 f.

187

Ibid. S. 934 f.

188

Die Einheit. 1946. Hf. 2. Berlin: Dietz Nachf. S. 105.

189

ТМ-АЕМ. S. 516 bis 518.

190

Ibid. S. 519; Tb. 1940–1943. S. 433.

191

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 265 f.

192

См.: Lehnert Н. Bert Brecht und Thomas Mann im Streit fiber Deutschland // Hermann Kurzke (Hrsg.). Stationen der Thomas-Mann-Forschung. Wurzburg: Konigshausen + Neumann, 1985.

193

Tb. 1944–1946. S. 12.

194

Ibid. S. 82.

195

Ibid. S. 74.

196

Ibid. S.91, 119.

197

Stephan A. Im Visier der FBI. S. 117.

198

Ibid. S. 557 bis 563.

199

Ibid. S. 120.

200

Ibid.

201

ТМ-АЕМ. S. 268 f.

202

Tb. 1944–1946. S. 189, 196, 197.

203

Ibid. S. 201.

204

Шмелев И. С. Душа Родины. С. 321.

205

Tolstoy N. Die Verratenen von Jalta. S. 116 f.

206

Мапп Н. Ein Zeitalter wird besichtigt. Dusseldorf: Claassen, 1985. S. 80 f.

207

Becher. Briefe. S. 255 f, 256 f.

208

ТМ-АЕМ. S. 630.

209

Ibid. S. 631.

210

Ibid. S. 634(14.08.1945).

211

Brief nach Deutschland // GKFA. 19.1. 82.

212

Tb. 1944–1946. S. 253 f.

213

Ibid. S. 254 f, 264, 271.

214

Becher. Briefe. S. 266 f.

215

Вг. 1937–1947. S.478.

216

Tb. 1944–1946. S.280, 281.

217

Ibid. S. 283.

218

Deutsche Horer. [Rundfunkansprache fiber ВВС, Ende 1945]//GKFA. 19.1. 113f.

219

Becher. Briefe. S. 281 f.

220

Brief nach Deutschland // GKFA. 19.1. 80.

221

См.: Farago L. Das Spiel der Fiichse. Deutsche Spionage in England und den USA 1918–1945 / Deutsch Ubers, von W. Elwenspoek und J. Herrmann. Frankfurt am Main – Berlin: Ullstein, 1972. S. 322 f.

222

Tb. 1944–1946. S. 308.

223

Never Give In. The Best of Winston Churchill Speeches. New York: Hyperion, 2003. P. 415.

224

Tb. 1944–1946. S.234.

225

Never Give In. Р. 420, 421.

226

Tb. 1944–1946. S.311f.

227

См.: Tb. 1946–1948. S. 619.

228

Ibid. S. 11,23,41,65.

229

[Brief an die Studentenbewegung «Students For Federal World Government»] // GKFA. 19.1. 170 f.

230

Ibid. S. 171.

231

ТМ-АЕМ. S. 639.

232

См. Ibid. S. 649; Вг. 1937–1947. S. 477.

233

Thomas Mann – Karl Kerenyi. Gesprach in Briefen. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag, 1960. S. 42.

234

Tb. 1946–1948. S. 90, 91, 93.

235

Briefe an Becher. S. 281.

236

Becher. Briefe. S. 311 f.

237

Письмо автору этой книги № 10/А-3188 от 01.07.2015.

238

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 97, 98.

239

Там же.

240

Becher. Briefe. S. 318 f.

241

Ibid. S. 286, 303 f.

242

Tb. 1946–1948. S. 99.

243

Becher. Briefe. S. 371.

244

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 267.

245

Churchill W.S. Reden in Zeiten des Krieges. Zurich: Europa Verlag, 2014. S. 373 bis 375.

246

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 70-р.

247

Becher. Briefe. S. 343.

248

Tb. 1946–1948. S. 165, 162.

249

В: Ibid. S. 654.

250

Ibid. S. 184.

251

[Zum 30. Jahrestag der Sowjetunion] // GKFA. 19.1. 297; Briefe an Becher. S. 334 f.

252

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 286 bis 288.

253

Tb. 1946–1948. S. 139.

254

Tb. 1940–1943. S. 1072, 1082.

255

Tb. 1946–1948. S.229.

256

Ibid. S. 235.

257

[Botschaft nach Prag] // GKFA. 19.1. 378 f.

258

Tb. 1946–1948. S. 194. Cm.: Schwarzschild L. Jubilaum unseres Problems No. 1 //Neue Schweizer Rundschau. 1947/1948. No. 15. S. 415–422.

259

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 73–74. Орфография и пунктуация сохранены.

260

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 266.

261

Stephan A. Im Visier der FBI. S. 132.

262

РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. Л. 74, 86–88.

263

Tb. 1946–1948. S. 162.

264

[Rede-Entwurf zur Wahl von Henry Wallace] // GKFA, 19.1, 384, 753.

265

Steinbeck J. Robert Capa. Russische Reise. Aus dem amerikanischen Englisch von Susann Urban. Zurich: Unionsverlag, 2013. S. 36.

266

Cm.: GKFA. 19.2. 485.

267

[Rede vor der «Hollywood Peace Group»] // GKFA. 19.1. 387 bis 393.

268

РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. Об интересе Томаса Манна к идее мирового правительства см.: Tb. 1946–1948. S. 278, 891, 954–955.

269

Tb. 1946–1948. S.298.

270

Becher. Briefe. S. 385 f.

271

Tb. 1946–1948. S. 855.

272

Ibid. S. 345.

273

Cm.: Tb. 1949–1950. S. 438.

274

Tb. 1946–1948. S. 322.

275

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. XXVIII. С. 314.

276

Briefe an Becher. S. 353 f.

277

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Без номера.

278

Tb. 1949–1950. S. 34.

279

Ibid. S. 17.

280

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Без номера.

281

Там же.

282

Мапп К. Meine ungeschriebenen Memoiren. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1974. S. 153 f.

283

Tb. 1949–1950. S. 57, 62.

284

Ibid. S. 70.

285

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 289.

286

РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. Без номера.

287

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 298.

288

Tb. 1949–1950. S. 81, 82.

289

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 307.

290

РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. JI. 17-o.

291

GKFA. 19.2.784 f.

292

Ibid. 19.1.692.

293

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 17-о (60).

294

Becher. Briefe. S. 356 bis 360 und 362 f.

295

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 54.

296

Там же. Л. 5-о (54).

297

Там же. Л. 156-о (53).

298

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 59.

299

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 311 f.

300

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 18-о (52).

301

Tb. 1949–1950. S. 443.

302

[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 719 bis 722.

303

Tb. 1949–1950. S. 663 bis 665 f.

304

[Reisebericht] // GKFA. 19.1. 715.

305

Tb. 1949–1950. S. 111.

306

Ibid. S. 671 f.

307

Ibid. S. 143.

308

Ibid. S. 150, 151, 155,161,685.

309

Ibid. S. 159, 161, 163.

310

Ibid. S. 181.

311

ТМ-АЕМ. S. 732 f., 1076 f.

312

Ibid. S. 739.

313

Flugge M. Traumland und Zukunft. S. 127.

314

Meine Zeit // GW. XI. 319.

315

Россия 1913 год: Статистико-документальный справочник. СПб.: Блиц, 1995. С. 342–343. (Для сравнения: по данным портала ZeitOnline от 28 февраля 2011 года, в высокоразвитой и демократической Федеративной Республике Германии в 2011 году около 7,5 миллионов взрослых граждан, т. е. 14 % трудоспособного населения, были не в состоянии написать или прочитать простой текст).

316

DaviesJ.E. Als USA-Botschafter in Moskau. S. 307.

317

Meine Zeit // GW. XI. 319.

318

[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 720.

319

Meine Zeit // GW. XI. 320.

320

Ibid. S. 324.

321

TM-AEM. S. 735.

322

Davies J.E. Als USA-Botschafter in Moskau. S. 396 f. Цитата датируется 1941 годом.

323

Becher. Briefe. S. 395 f.

324

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 320 f.

325

Tb. 1949–1950. S. 644.

326

Ich stelle fest… // GW. XI. 798.

327

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 107-о.

328

Письмо Томаса Манна цитируется по: Tb. 1949–1950. S. 586 f.

329

Tb. 1949–1950. S. 223.

330

Ibid. S. 695 f.

331

Ibid. S. 267.

332

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 326.

333

Cm.: Mann Th. Essays. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1997. Bd. 6: Meine Zeit 1945–1955 [дальше как Essays]. S. 516 f.

334

Tb. 1949–1950. S. 277, 701.

335

См.: Ibid. S. 621 f.

336

Tb. 1951–1952. S. 762.

337

Ibid. S. 767.

338

[An einen jungen Japaner] // GW. XII. 969.

339

Tb. 1951–1952. S. 776.

340

Ibid. S. 767, 771,773, 777.

341

Ibid. S. 34.

342

Tb. 1951–1952. S. 407, 784 bis 786.

343

«One that sympathizes with and often furthers the ideals and program of an organized group (as the Communist party) without membership in the group or participation in its activities» (Webster’s Third New International Dictionary of the English Language. Unabridged. 1966. Vol. I. P. 836). В издании Webster’s New Twentieth Century Dictionary of the English Language 1949 года словосочетание fellow traveler отсутствует.

344

[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 721; Tb. 1949–1950. S. 782.

345

Tb. 1951–1952. S. И £, 50, 57, 59, 61 £, 66, 71.

346

Ibid. S. 815.

347

Ibid. S.816.

348

An den Herrn Stellvertretenden Ministerprasidenten Walter Ulbricht // Essays. S. 217.

349

Tb. 1951–1952. S. 464.

350

Cm. Ibid. S. 465 f.

351

Fricke К. W. Politik und Justiz in der DDR. Koln: Verlag Wissenschaft und Politik Berend und Nottbeck, 1990. S. 274, 212.

352

Werkentin F. Politische Strafjustiz in der Ara Ulbricht. Berlin: Ch. Links Verlag, 1995. S. 181.

353

Fricke K. W. Politik und Justiz in der DDR. S. 213.

354

[Johannes R. Becher zum Gruss] // GW. XIII. 871.

355

Tb. 1951–1952. S. 455, 71.

356

Ibid. S. 161,166.

357

Mann Th. Der Kiinstler und die Gesellschaft // Mann Th. Aites und Neues. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1953. S. 440.

358

Манн T. Художник и общество // Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1961. Т. 10. С. 485.

359

Mann Th. Der Kiinstler und die Gesellschaft. S. 440.

360

Tb. 1951–1952. S. 823 f.

361

Развитие ситуации с изданием книг Томаса Манна в ГДР детально рассматривается в примечаниях к его дневнику на материале соответствующих документов. См.: Tb. 1951–1952. S. 590 и 180, 613, 617 и 196, 834 Г, 647.

362

Briefe an Becher. S. 441, 672.

363

Tb. 1951–1952. S. 226.

364

Ср. письмо Эгона Рентцша, начальника Отдела культуры и изящных искусств ЦК СЕПГ, чиновнику Гансу Лаутеру от 20.12.1951 и сообщение о письме Бехера Ульбрихту от начала марта 1952 года (Tb. 1951–1952. S. 830 bzw. 592).

365

Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 66. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/. Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1569. Л. 204.

366

Tb. 1951–1952. S. 837 bis 842.

367

Ibid. S. 704.

368

Ibid. S. 705.

369

См. Mann Th. Briefwechsel mit seinem Verleger Bermann Fischer 1932–1955. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1975. S. 625 bis 639.

370

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 40-о.

371

Stephan A. Im Visier der FBI. S. 126 f.

372

Becher. Briefe. S. 441.

373

Солженицын А. Публицистика. Общественные заявления, интервью, пресс-конференции. Вермонт-Париж: YMCA-Press, 1989. С. ИЗ.

374

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 328 f.

375

Tb. 1951–1952. S. 731 f.

376

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 335 f.

377

Tb. 1951–1952. S. 737 f.

378

Цит. по: Ibid. S. 738 f.

379

Ibid. S. 303 f.

380

Thomas Manns Bekenntnis zur westlichen Welt // Essays. S. 236.

381

Ibid. S. 237 f.

382

Tb. 1951–1952. S. 847.

383

Ibid. S. 310.

384

Tb. 1953–1955. S. 15.

385

Цит. по: Ibid. S. 403.

386

Ibid. S.31.

387

Ibid. S. 45.

388

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 346.

389

Tb. 1953–1955. S.73.

390

Ibid. S. 76.

391

Ibid. S. 430.

392

Цит. по: Ibid. S. 818.

393

Ibid. S. 54.

394

[Riickkehr nach Europa] // Essays. S. 245.

395

Ibid. S. 241 f.

396

См.: Tb. 1953–1955. S. 824, 829 f.

397

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 358.

398

Цит. no: Heine G. Paul Schommer. Thomas Mann. Chronik. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2004. S. 517.

399

Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 379 f.

400

Tb. 1953–1955. S. 189.

401

Манн Т. Будденброки. История гибели одного семейства / Пер. с нем. [Н. Маи]. М.: Гослитиздат, 1953.

402

Tb. 1953–1955. S. 150,165.

403

Ibid. S. 220.

404

Kurzke Н. Thomas Mann. Das Leben als Kunstwerk. Eine Biographic. Frankfurt am Main: S. Fischer, 2005. S. 546.

405

Tb. 1953–1955. S. 223 f., 225.

406

Briefe an Becher. S. 499.

407

Ibid. S. 500. См. также письмо Томаса Манна Бехеру от 31.07.1953: Ibid. S. 481 f.

408

Tb. 1953–1955. S. 235. См. также: Ibid. S. 852 f.

409

О деталях процеса см.: Fricke K.W. Politik und Justiz in der DDR. S. 363 bis 365. О влиянии десталинизации на политику руководства ГДР см.: Ibid. S. 331 bis 333.

410

Briefe an Becher. S. 544.

411

Tb. 1953–1955. S. 237. См. также: Essays. S. 543.

412

Манн Т. Слово о Чехове // Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 10. С. 519, 524.

413

Tb. 1953–1955. S. 123.

414

Ibid. S. 277.

415

Ibid. S.321.

416

Ibid. S. 248, 251,270.

417

[Gegen die Wiederaufriistung Deutschlands] // Essays. S. 284 bis 286.

418

РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. Без номера.

419

Tb. 1953–1955. S.288 f.

420

Ibid. S. 294.

421

Ibid. S. 295.

422

Цит. по: Колязин В. Бертольт Брехт vs. Томас Манн: как великого драматурга награждали Сталинской премией. URL: http://oteatre.info/bertolt-breht-vs-tomas-mann-kak-velikogo-dramaturga-nagrazhdali-stalinskoy-premiej/. Автор ссылается на следующий архивный источник: ГА РФ. Ф. 9522. Оп. 1. Ед. хр. 35, 36; Ф. 7523. Оп. 108. Ед. хр. 487.

423

Tb. 1953–1955. S. 297 («<…> Theebesuch М. Werkows und Frau»).

424

Ibid. S. 298.

425

Ibid. S. 327.

426

Как было сказано в резолюции, «распространение подобных взглядов не только не способствует мобилизации общественного мнения на активную борьбу против преступных замыслов империалистов развязать атомную войну, но, наоборот, способно породить настроение безнадежности усилий народов сорвать планы агрессоров, что выгодно только империалистским поджигателям мировой войны, рассчитывающим запугать народы атомным шантажом».

427

Tb. 1953–1955. S. 313.

428

Ibid. S. 340.

429

См.: Ibid. S. 762–765.

430

Цит. по: Ibid. S. 878.

431

Ibid. S. 343.

432

Ibid. S. 766.

433

Ibid. S. 344 f.

434

Stephan A. Im Visier der FBI. S. 133.

435

Подробнее см.: Avetisjan V. Thomas Mann in RuBland: Wege der For-schung // Thomas-Mann-Studien. Bd. 37. Frankfurt am Main: Vittorio Kloster-mann, 2007. S. 62 bis 76.

436

Подробнее см. Bey G. «Ich bin das Haupt einer sehr zahlreichen Familie…» // Thomas-Mann-Jahrbuch. Bd. 21. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2008. S. 224 bis 226.

437

Цит. по: Ibid. S. 225, обратный перевод с немецкого.

438

«Communist-front associations & activities consistantly since 1920’s». // Stephan A. Im Visier der FBI. S. 132.

439

См. гл. 1918–1933. «Новый мир» и «славянская Монголия». Прим. 36.

440

См. гл. 1933–1939. «Диктатура во имя человека и будущего». Прим. 17.

441

Следует заметить, что именно геополитическая, а не идеологическая доминанта политики США того времени подтверждается, в частности, секретной директивой 20/1 Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 года. (U.S. Objectives with Respect to Russia. NSC 20/1 // Etzold Th. Gaddis J. L. (eds.). Containment: Documents on American Policy and Strategy, 1945–1950. New York: Columbia University Press, 1978. P. 197).

442

См. гл. 1945–1948. Антикоммунизм означает «фашизм»? Прим. 50–52.

443

См. гл. 1949–1950. «Автократическая революция». Прим. 43.

444

Чем грозит Америке плохое понимание России // Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. С. 308.

445

См. гл. 1950–1952. Борьба за мир и «партийная независимость». Прим. 18.

446

Becher. Briefe. S. 185.

447

См. гл. 1950–1952. Борьба за мир и «партийная независимость». Прим. 22.

448

Ansprache im Goethejahr 1949 // GKFA. 19.1. 673 f., 677 f.

449

Benoist A. de. Communisme et nazisme: 25 Reflexions sur le totalitarisme au XXe siecle (1917–1989). Paris: Labyrinthe, 1998. P. 39.

450

Briefe an Becher. S. 561.

Content

Алексей Баскаков
«Я не попутчик…»: Томас Манн и Советский Союз

Предисловие

1918–1933 «Новый мир» и «славянская Монголия»

1933–1939 «Диктатура во имя человека и будущего». Симпатия на расстоянии

1939–1945 «Примирение демократии и социализма»? Вторая мировая война

1945–1948 Антикоммунизм означает «фашизм»? Личное дело Томаса Манна

1949–1950 «Автократическая революция». Продолжение личного дела Томаса Манна

1950–1952 Борьба за мир и «партийная независимость». Продолжение личного дела Томаса Манна

1952–1955 «Приверженность Западу» – и Сталинская премия

Итоги

Библиография

I

II

Примечания