Хуан Пабло Эскобар

Мой отец Пабло Эскобар. Взлет и падение колумбийского наркобарона глазами его сына

Juan Pablo Escobar

PABLO ESCOBAR, MI PADRE BY JUAN PABLO ESCOBAR

© 2014, 2020, Juan Sebastián Marroquín Santos

© 2014, 2020, Editorial Planeta Colombiana S.A.

2021, Latin American Rights Agency – Grupo Planeta

© Буянова Д.М., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Моему сыну, дающему мне силы и энергию быть хорошим человеком.

Моей бесконечно верной возлюбленной и спутнице во всех приключениях.

Моей храброй маме.

Моей любимой сестре.

Моей дорогой семье.

И тем немногим друзьям, которые побороли страх.

Слово редактора

«Мой отец – Пабло Эскобар» – возможно, один из самых сложных проектов, которыми в последнее время занималась медиагруппа Planeta.

До недавнего времени казалось, что о знаменитом наркоторговце уже все сказано: о нем написали лучшие писатели, самые авторитетные журналисты и даже его братья. Да что там, жизнь мафиозного главы воссоздали на большом экране!

Прошло целых двадцать лет, прежде чем Хуан Пабло Эскобар, его сын, решился поведать о жизни, которую не выбирал, ее специфике и нюансах и о диковинном обличье отцовской любви в среде, полной пресыщенности и насилия. Одна за другой детали, о которых никто прежде даже не упоминал, создают для нас еще более сложную картину.

Впрочем, одним уточнением «портрета» книга не ограничивается. «Мой отец – Пабло Эскобар» позволяет нам по-новому взглянуть на множество событий, происходивших тогда в стране.

Более года Хуан Пабло Эскобар, сменивший имя на Хуан Себастьян Маррокин, и издательство Planeta посвятили работе над этим проектом, в котором, помимо редакционной вычитки, каждое слово должно было пройти строгую проверку на подлинность.

Огромная значимость темы, незажившие раны, тысячи людей, ставших жертвами, и десятки расследований – как завершенных, так и продолжающихся – делают эту книгу не только хорошо оформленной историей, но и важным источником информации как непосредственно в Колумбии, так и в других странах.

Введение

Я более двадцати лет хранил молчание, пока собирал свою жизнь в изгнании по крупицам. Всему свое время, и этой книге, как и ее автору, следовало повзрослеть, осознать необходимость самокритики и смирения. Только после этого я был готов сесть и записать истории, которые по сей день остаются для колумбийского общества камнем преткновения.

Да и сама Колумбия за прошедшие годы созрела для того, чтобы услышать эти слова. Поэтому я и решил, что пришло время рассказать читателям о своей жизни рядом с человеком, который был мне отцом, которого я безоговорочно любил и с которым по воле судьбы разделил немало важных для Колумбии мгновений.

Со дня моего рождения и до своей смерти отец был мне другом, проводником, учителем и доверенным советчиком. Однажды, когда он еще был жив, я как-то попросил его записать свою настоящую биографию, но он не согласился. «Грегори, прежде чем писать историю, следует завершить ее».

Я клялся отомстить за смерть отца, но не прошло и десяти минут, как я эту клятву нарушил. Человек переменчив. И вот уже более двадцати лет я живу, руководствуясь четкими, но совершенно иными правилами, основанными на толерантности, мирном сосуществовании, диалоге, прощении, справедливости и примирении.

Этой книгой я не пытаюсь никого упрекнуть. Я предпочел бы, чтобы она побуждала читателей задумываться о том, как устроена наша родина и ее политика, и почему Колумбия взращивает таких людей, как мой отец.

О моем отце писали многие, и главное отличие своей книги я вижу в том, что писал без скрытых мотивов, с уважением к жизни, которую он прожил, – и к любой жизни, жизни как движущей силе мира.

И, разумеется, я не претендую на абсолютную истину. Это некий поиск, почти паломничество, попытка увидеть жизнь моего отца в новом приближении. Это личное, почти интимное расследование. Это попытка заново открыть человека со всеми его достоинствами и недостатками. Большинство этих историй он рассказывал мне, когда мы грелись у костров долгими холодными ночами в последний год его жизни. Другие он оставил мне в письменных заметках, когда его враги были предельно близки к тому, чтобы уничтожить нас всех.

Такой взгляд на историю жизни отца привел меня к знакомству с людьми, скрывавшимися на протяжении многих лет. Только сейчас они согласились уделить этой книге толику своего внимания, чтобы внести необходимую ясность в мои умозаключения и выводы издательства. И что еще важнее – чтобы больше никто и никогда не поддался подобному дьявольскому искушению.

Я не всегда был рядом с отцом, я не знаю всех историй, с ним связанных. Любой, кто утверждает, что знает их все, лжет. Истории, содержащиеся в этой книге, стали известны мне спустя долгое время после того, как эти события произошли. Отец никогда не советовался ни со мной, ни с кем бы то ни было другим; все решения он принимал только сам.

Многое о моем отце, что можно назвать правдой, известно от силы наполовину, а то и неизвестно вовсе. Именно поэтому задача рассказать о его жизни сопряжена с большим риском и столь же немалой ответственностью. К моей великой печали, из того, что когда-либо говорилось о нем, далеко не все, что вписывается в его образ, имеет отношение к реальности. Но я уверен, что стальной фильтр истины, установленный редактором издательства Planeta Эдгаром Тельесом, способствовал исправлению такого положения и успеху всего проекта.

Это очень личное и насколько возможно глубокое исследование внутреннего мира человека, который, помимо того, что был моим отцом, возглавлял одну из самых крупных мафиозных организаций в истории человечества.

Я публично прошу прощения у всех жертв моего отца, у каждой из них. То, что множество невинных людей пострадали от беспрецедентного насилия, погибли в жерновах необъявленной войны, не оставляет мне шанса обрести покой. Всем этим душам я говорю: здесь и сейчас я стремлюсь почтить память каждого из них. Эта книга написана со слезами по отцу, но без желания вернуть былое. Не из желания разоблачить или отомстить. Без попыток оправдать насилие и тем более преступления.

Читателя, несомненно, удивит содержание первых глав, поскольку я впервые раскрою глубокий конфликт с родственниками по отцовской линии. После двадцати с лишним лет непрерывных ссор с ними я уверен, что кое-кто из них горячо желал смерти отца или даже активно способствовал трагической развязке.

Я не ошибусь, если скажу, что семья моего отца преследовала нас безжалостнее, чем его злейшие враги. Все, что я говорил и делал в их отношении, всегда имело в основе абсолютное почтение к семейным ценностям, которые нельзя презреть даже в ходе самой страшной войны, и уж точно не за деньги. Богу и моему отцу известно, что я, как никто другой, хотел верить, что эта болезненная семейная драма была лишь кошмаром, а не реальностью, с которой я должен был столкнуться.

Я благодарен отцу за его жесткую искренность, которую волей судьбы я понял, но не принял и не оправдываю.

Когда в документальном фильме «Грехи моего отца»[1] я просил прощения, дети убитых лидеров Луиса Карлоса Галана и Родриго Лара Бонилья сказали мне: «Ты тоже жертва». И мой ответ на это не изменился с тех самых пор: если даже я и жертва, в длинном списке других колумбийцев я на последнем месте.

На отце лежит ответственность за свою судьбу, за свои поступки, за свой жизненный выбор – как главы семьи, как отца, как личности, и кроме того – как преступника, нанесшего и Колумбии, и остальному миру глубокие, незаживающие, по сей день открытые раны. Я мечтаю, чтобы однажды они затянулись, и даже это страдание послужило благому делу: чтобы, получив этот горький урок, никто не осмелился повторить подобное.

Я не был слепо преданным сыном. Я подвергал сомнению решения отца и много раз умолял его оставить ненависть, опустить оружие и хотя бы попытаться найти решение без насилия.

Из различных суждений о жизни моего отца можно составить новую вселенную, но для всей этой вселенной останется общим одно: его безусловная любовь к семье.

Я – человек, который хочет, чтобы его помнили за его собственные поступки, а не за деяния отца. Надеюсь, что читатель не забудет обо мне, читая эти рассказы, и не станет путать меня с моим отцом. Ведь это и моя история тоже.

Хуан Пабло Эскобар

1

Предательство

3 декабря 1993 года, спустя две недели после смерти отца, нам внезапно позвонили из Медельина: на моего дядю Роберто Эскобара[2], содержавшегося в тюрьме Итагуи, было совершено покушение, – ему пришло письмо с бомбой.

Мы в это время жили в апарт-отеле «Резиденция Такендама» в Боготе под усиленной охраной. Обеспокоенные, мы попытались выяснить, что случилось, но никто не мог нам ничего сказать. В теленовостях сообщили, что Роберто вскрыл бумажный конверт, присланный из прокуратуры, и последовал взрыв. Дядю увезли в клинику Лас-Вегаса с серьезными травмами глаз и живота.

На следующий день позвонили мои тетушки и сообщили, что в клинике не нашлось необходимого офтальмологического оборудования. И как будто этого было недостаточно, прошел слух, что вооруженный коммандо пытался прикончить дядю на больничной койке.

Тогда моя семья решила перевезти Роберто в центральный военный госпиталь в Боготе, который не только был лучше оборудован, но и обеспечивал адекватный уровень безопасности. Мать зафрахтовала медицинский борт за три тысячи долларов, и как только мы получили подтверждение, что Роберто поступил в больницу, мы решили навестить его вместе с дядей Фернандо, братом матери.

Когда мы вышли из отеля, мы были обескуражены, обнаружив, что агентов из Корпуса технических расследований Генеральной прокуратуры, защищавших нас с конца ноября, без предупреждения заменили на агентов городского отделения судебной полиции и разведки. Я тогда ничего не сказал дяде, но почувствовал, что произойдет что-то плохое. В других частях здания за охрану отвечали агенты Главного управления судебной полиции и разведки и Административного отдела безопасности, на улице же за нашу безопасность отвечала колумбийская армия.

Через пару часов ожидания в больнице к нам вышел врач Роберто и сообщил, что глаза пострадали непоправимо и их необходимо удалить. Однако на это требовалось разрешение, подписанное кем-то из ближайших членов семьи Роберто. Мы отказались подписывать. Мы просили врача сделать все возможное, чтобы сохранить Роберто зрение, пусть даже шансы на успех были чрезвычайно малы. Неважно, сколько это могло стоить. Мы были готовы даже отвезти его к лучшему офтальмологу, куда бы ни пришлось ехать.

Еще через несколько часов Роберто, пока не пришедшего в сознание, вывезли из операционной и перевели в комнату, где рядом с ним постоянно находился охранник из Национального пенитенциарного и тюремного института. Лицо, живот и левая рука Роберто были перевязаны.

Мы терпеливо ждали, пока он не начал просыпаться. Наконец Роберто сказал, что различает свет и тень, но не может распознать формы: видимо, он не вполне еще отошел от анестезии.

Когда я увидел, что он пришел в себя, я сказал ему, что беспокоюсь. Если дядю попытались убить так скоро после смерти отца, следующими окажемся мы с матерью и сестрой. Наш разговор постоянно прерывали медсестры и врачи, ходящие по палатам. В отчаянии я спросил Роберто, не припрятан ли у отца где-нибудь вертолет, на котором мы могли бы сбежать. Что мы вообще можем сделать, чтобы пережить столь явную угрозу, исходящую от врагов моего отца?

Несколько секунд он молчал, а затем велел мне взять карандаш и бумагу.

– Запиши вот что, Хуан Пабло: «ААА». Отнеси это в посольство США. Скажи, что это я тебя послал, и попроси помощи.

Я сунул бумажку в карман и сказал Фернандо, что нам нужно пойти в посольство, но в этот момент вошел хирург Роберто и сообщил нам, что настроен вполне оптимистично, так как действительно сделал все возможное, чтобы спасти дядины глаза.

Мы поблагодарили доктора и попрощались, намереваясь вернуться в отель, но тот вдруг сказал, что я должен остаться в больнице.

– Что вы имеете в виду? Почему?

– Ваша охрана еще не прибыла, – ответил он.

Слова доктора еще сильнее расшевелили мою паранойю: если он все это время был в операционной, откуда ему знать что бы то ни было о нашей безопасности?!

– Я свободный человек, доктор. Или меня здесь задерживают? Как бы там ни было, я ухожу, – я решил настаивать. – У меня подозрения, что кто-то замышляет убить меня сегодня. Нам даже охрану сменили.

Я выглядел, вероятно, чрезвычайно напуганнным, и он с нажимом ответил:

– Вы здесь под нашей защитой, а не под арестом. Это военный госпиталь, мы отвечаем за вашу безопасность, и мы можем доставить вас отсюда только под опеку государственных силовых структур.

– Доктор! Те, кто отвечает за мою безопасность там, снаружи – те же, кто собирается меня убить, – настаивал я. – Либо вы поможете мне, позволив покинуть больницу, либо я сбегу так или иначе. Я не сяду в машину к собственным убийцам.

Должно быть, доктор наконец правильно прочитал страх на моем лице, поскольку шепотом сказал, что не имеет ничего против и сейчас же подпишет бумаги, чтобы нас с дядей Фернандо выпустили из больницы. Так мы украдкой вернулись в резиденцию «Такендама» и решили, что на следующий же день пойдем в посольство.

Рано утром, едва поднявшись, мы первым делом направились в номер нашей охраны на двадцать девятом этаже. Я поздоровался с агентом, которого знал под кодовым именем А1, и заявил, что нам нужен эскорт в посольство США.

– Зачем вам туда? – Он заметно удивился.

– Я не обязан сообщать о целях своих визитов. Вы сопровождаете нас, или я звоню генеральному прокурору и говорю, что вы отказываетесь?

– У нас сейчас недостаточно людей, чтобы сопроводить вас туда, – раздраженно возразил А1.

– Быть такого не может. Нас тут круглые сутки стережет охрана из сорока госагентов, плюс целый автопарк для нашей перевозки.

– Можете идти, если хотите, – еще более сердито заявил А1, – но я вас защищать не буду. И вы должны подписать отказ от нашей защиты.

– Принесите, и я подпишу.

Агент вышел в другую комнату за бумагой, а мы сочли, что лучше всего будет воспользоваться его отсутствием и сбежать из отеля. Бегом спустившись по лестнице, мы поймали такси и еще двадцать минут провели в пути в посольство США. В это время, в восемь утра, у ворот уже образовалась длинная очередь: все эти люди собирались подать заявление на американскую визу.

МОИ НЕРВЫ БЫЛИ НА ПРЕДЕЛЕ. НА ХОДУ ОБЪЯСНЯЯ, ЧТО ПРИШЕЛ НЕ ЗА ВИЗОЙ, Я ПРОТИСНУЛСЯ ЧЕРЕЗ ОЖИДАЮЩУЮ ТОЛПУ. ДОБРАВШИСЬ ДО БУДКИ У ВХОДА, Я ДОСТАЛ БУМАЖКУ С ТРЕМЯ БУКВАМИ «А» И ПОДНЕС ЕЕ К ТЕМНОМУ ПУЛЕНЕПРОБИВАЕМОМУ СТЕКЛУ.

Тотчас же четверо мускулистых мужчин начали фотографировать нас с Фернандо. Я не сказал ни слова, и вскоре один из них подошел и приказал следовать за ним.

Они не спросили ни имени, ни удостоверения личности, не стали обыскивать меня и даже не заставили проходить через металлоискатель. Три буквы «А», очевидно, были чем-то вроде охранного пропуска, гарантии безопасного прохода. Из-за паники мне даже в голову не пришло задуматься, что за дела были у брата моего отца с правительством США.

Я было собрался занять место в зале ожидания, когда появился немолодой, совершенно седой и очень серьезный мужчина почти с теми же словами:

– Я Джо Тофт, глава Управления по борьбе с наркотиками по Латинской Америке[3]. Следуйте за мной.

Он привел меня в ближайший офис и, едва закрыв дверь, спросил, что мне нужно.

– Я пришел просить о помощи, потому что они собираются убить всю нашу семью. Мой дядя Роберто велел сказать, что это он послал меня.

– Наше государство не может гарантировать вам какую-либо помощь, – заявил Тофт сухо и отстраненно. – Самое большее, что я могу сделать – порекомендовать вам судью в Штатах, который оценит ваши шансы на получение вида на жительство в нашей стране в обмен на ваше сотрудничество.

– Какое сотрудничество? Юридически я несовершеннолетний! – Я удивился: мне было только семнадцать.

– Вы можете очень помочь нам… – чуть улыбнулся Тофт. – Информацией.

– Информацией? Какого рода?

– О записях вашего отца, разумеется.

– Убив его, вы убили и все его записи, – теперь уже я говорил почти отстраненно.

– Я вас не понимаю, – сказал чиновник.

– В день, когда вы организовали смерть моего отца… Он хранил все важные сведения в своей памяти. Теперь он мертв. Единственное, что он доверял бумаге – информация о номерных знаках и домашних адресах своих врагов из картеля Кали[4], но эта информация уже пару недель есть у колумбийской полиции.

– Ну, это судье решать, примут вас в США или нет.

– Тогда нам больше не о чем разговаривать. Большое спасибо.

Прощаясь, глава Управления по борьбе с наркотиками вручил мне визитную карточку:

– Если вы что-нибудь вспомните, не стесняйтесь, звоните.

На выходе из посольства США в моей голове вспыхнули новые вопросы. Эта внезапная встреча никак не улучшила нашу плачевную ситуацию, но, тем не менее, открыла глаза на то, о чем раньше мы и не подозревали: дядя Роберто был тесно связан с американцами. Американцами, которые всего три недели назад предлагали пять миллионов долларов за поимку отца. Которые направили в Колумбию все возможные военные мощности, лишь бы его схватить.

Я не мог поверить, что родной брат моего отца мог сотрудничать с нашим врагом номер один. То, что реальность оказалась именно такова, породило новые сомнения. Я не мог не задаваться вопросом: а что если Роберто, правительство США и группировка Лос Пепес[5] сговорились против моего отца?

Эта теория все еще казалась безумной, но не невозможной, и теперь она заставила нас пересмотреть события, о которых мы раньше не особо задумывались. Когда мы с отцом прятались в загородном доме в холмах Белена, шестнадцатой коммуны Медельина, моего двоюродного брата Николаса Эскобара Уркихо, сына Роберто, похитили. Днем 18 мая 1993 года его схватили и увезли в придорожный ресторан «Катиос» на границе муниципалитетов Калдас и Амага в департаменте Антьокия.

Эту новость мы узнали, когда нам в панике позвонили родственники. Мы успели нарисовать себе дюжину самых ужасных сценариев, поскольку, исполненные рвения найти отца, Лос Пепес уже не раз нападали на членов нашей семьи со стороны как отца, так и матери. По счастью, где-то в десять вечера похитители отпустили Николаса целым и невредимым недалеко от отеля «Интерконтиненталь» в Медельине, и паника утихла сама собой.

Из-за того, что мы находились в бегах, мы все меньше и меньше общались с остальной семьей. Поэтому о похищении Николаса мы со временем и вовсе забыли, хотя и задавались вопросом, как же ему удалось выбраться живым: если судить по динамике войны между Лос Пепес, отцом и всеми желающими его убить, похищение, по сути, равнялось смертному приговору.

Если всерьез задуматься, как Николас смог спастись, этот вопрос превращался в другой: что получили Лос Пепес за то, что отпустили его всего через несколько часов после похищения? Насколько вероятно, что Роберто заключил сделку с врагами своего брата в обмен на жизнь сына?

Подтверждение этого союза я получил в августе 1994 года, через восемь месяцев после визита в посольство США. Вчетвером с матерью, сестрой Мануэлой и моей девушкой Андреа мы отправились посмотреть, что же осталось от нашего основного владения – Неапольской усадьбы[6]. Генеральная прокуратура дала разрешение на эту поездку, поскольку матери было нужно встретиться с влиятельным местным наркобароном и передать ему часть отцовской собственности. В один из тех вечеров мы шли по старой взлетно-посадочной полосе усадьбы, когда нам позвонила тетя по отцовской линии, Альба Марина Эскобар, и сообщила, что хочет встретиться с нами ночью, чтобы обсудить одно срочное дело.

Мы сразу же согласились: в нашей семье слово «срочно», как правило, означало, что чья-то жизнь в опасности. Той же ночью тетя прибыла в поместье совсем без багажа. Мы встретили ее в доме управляющего, единственном здании, пережившем войну. Госагенты, охранявшие нас, остались ждать снаружи, и мы направились в столовую, где угостили тетю мясным рагу. Затем она намекнула, что будет говорить со мной и матерью.

– У меня для вас сообщение от Роберто.

– Что случилось? – с тревогой в голосе спросил я.

– Ничего, кроме радости! Вам всем могут дать визы в США.

– Отлично! Но как ему это удалось?

По ее лицу пробежала тень.

– Конечно, не сразу. Сначала нужно кое-что сделать.

Ее тон совершенно не внушал доверия.

– Все просто… Роберто поговорил с людьми из Управления по борьбе с наркотиками… И они попросили его об одном одолжении в обмен на визы для всех вас. Все, что вам нужно сделать, – это написать книгу. Неважно, о чем, главное – упомянуть в ней имена твоего отца и Владимиро Монтесиноса[7], это глава спецслужбы президента Перу Фухимори[8]. Кроме того, должно быть написано, что вы видели его здесь, в Неапольской усадьбе, что он разговаривал с Пабло, и что Монтесинос прилетел сюда на самолете. Все остальное неважно.

– Если честно, тетя, новости не такие уж хорошие, – перебил я.

– Что ты хочешь сказать? – Она искренне удивилась. – Разве вам не нужны визы?

– Одно дело, когда Управление по борьбе с наркотиками просит нас рассказать правду. С этим у меня нет никаких проблем. Но совсем другое – когда меня просят солгать ради чьих-то коварных целей.

– Да, Марина, – вступила мать, – то, чего они от нас хотят, и правда довольно сложно сделать. Как нам обосновать рассказы о том, чего никогда не было?

– Да какая разница? Может, вам не нужны визы? Вы не знакомы ни с Монтесиносом, ни с Фухимори, какая вам разница, что рассказывать о них? Вы хотите спокойной жизни. Вам говорят, что Управление по борьбе с наркотиками будет очень вам признательно, и что как только вы выполните эту просьбу, вас в США никто не побеспокоит. Вам даже предлагают возможность взять с собой деньги и тратить их как угодно, без какого-либо вмешательства со стороны правительства!

– Марина, я не хочу ввязываться в новые проблемы, распуская фальшивые слухи.

– Бедный Роберто, он так старается вам помочь! Он нашел для вас лазейку, а вы отказываетесь!

Той же ночью Альба Марина в раздражении покинула усадьбу.

А еще через несколько дней, уже по возвращении в Боготу, мне позвонила бабушка Эрмильда. Она сказала, что находится в Нью-Йорке с Альбой Мариной как туристка, и спросила, не привезти ли мне оттуда чего-нибудь. По своей тогдашней наивности я даже не задумался поначалу, что может означать ее звонок из США, и просто попросил ее купить несколько флаконов одеколона, недоступного в Колумбии.

Но как только я повесил трубку, я почувствовал себя не в своей тарелке. Каким образом бабушка могла оказаться в Соединенных Штатах всего через восемь месяцев после смерти отца, если, насколько мне было известно, визы всех членов семей Эскобар и Энао[9] были аннулированы?

Складывалась уже целая серия событий, в которых мои родственники оказывались, по-видимому, как-то связаны с врагами отца. Но постоянная борьба за выживание не давала нам ни задуматься об этих подозрениях, ни найти какие-то подтверждения.

Несколько лет спустя, живя в изгнании в Аргентине, мы были шокированы новостью о том, что президент Перу Альберто Фухимори бежал в Японию и сообщил о своей отставке по факсу.

За неделю до этого журнал «Камбио» опубликовал интервью, в котором Роберто утверждал, что мой отец влил миллион долларов в первую президентскую кампанию Фухимори в 1989 году. Дядя также заявил, что деньги были отправлены через Владимиро Монтесиноса, который, по его словам, посещал наше имение несколько раз, и добавил, что Фухимори обещал, что, став президентом, он облегчит моему отцу торговлю наркотиками со стороны Перу. В конце интервью Роберто отметил, что доказательств у него, разумеется, нет, поскольку «мафия не оставляет следов».

Несколько недель спустя в книжные магазины поступила и 186-страничная книга Роберто Эскобара «Мой брат Пабло», изданная «Кинтеро Эдиторес», которая «воссоздавала» историю связей отца с Монтесиносом и Фухимори.

В двух главах Роберто описывал визит Монтесиноса в Неапольскую усадьбу, планирование торговли кокаином с Перу, вливание миллиона долларов в кампанию Фухимори, телефонные звонки нового президента отцу с изъявлениями благодарности и сотрудничество в обмен на экономическую помощь. Сильнее всего меня зацепила одна фраза в конце книги: «Монтесинос знает, что я это знаю. И Фухимори знает, что я это знаю. Именно поэтому оба они лишились власти».

Роберто рассказывал о событиях, которым он якобы был свидетелем, однако ни я, ни мать ни разу не видели и не слышали ничего подобного.

Я не знаю, эту ли книгу нам предлагали написать в обмен на визы в США. Единственное подтверждение своих предположений я получил лишь в 2003 году, да и оно было косвенным.

Итак, зимой 2003 года мне позвонил журналист-иностранец, в разговорах с которым я пару раз позволял себе обмолвиться о подозрениях насчет дяди и его связи с США. Он буквально кричал в трубку:

– Мне совершенно необходимо рассказать, что со мной только что произошло! Именно вам! Нет никаких сил ждать до завтра!

– Ну же, что случилось?

– Я только что ужинал в Вашингтоне с двумя бывшими агентами Управления по борьбе с наркотиками, участвовавшими в охоте на вашего отца! Я встречался с ними, чтобы обсудить возможный телесериал о жизни и смерти Пабло Эскобара.

– Хорошо, но что случилось? – повторил я.

– Оказалось, они знают действительно много, и я решил, что это прекрасная возможность обсудить вашу теорию о предательстве дяди. И это правда! Я поверить не мог, когда они подтвердили, что он активно способствовал смерти вашего отца!

– Вот видите! Я был прав!

И действительно – как еще можно объяснить, что мы единственные из семьи Пабло Эскобара жили в изгнании? Роберто всегда спокойно жил в Колумбии, как и мои тетки. Их никто не преследовал. Никто.

2

Куда делись деньги?

После мучительной и насыщенной событиями поездки на похороны моего отца в Медельине мы вернулись в резиденцию с твердым намерением вести, насколько это возможно, нормальную жизнь.

Последние двадцать четыре часа оказались для нас с матерью и сестрой самыми тяжелыми в жизни. Жгучая боль потери, тем более столь жестокой, терзала нас, и похороны лишь подлили масла в огонь.

Дело в том, что спустя несколько часов после личного звонка Аны Монтес, главы Генеральной прокуратуры нации[10], сообщившей нам о смерти отца, мы связались с кладбищем Кампос-де-Пас в Медельине, и они отказались его хоронить. Вероятно, то же самое произошло бы и с Хардинес-Монтесакро[11], но нам повезло: этим кладбищем владели родственники нашего тогдашнего адвоката Франсиско Фернандеса. Бабушка Эрмильда владела там двумя участками, где мы и решили похоронить отца и Лимона – телохранителя Альваро де Хесуса Агуделу, бывшего с ним перед смертью.

Давным-давно отец строго приказал: «Когда я умру, не приходите на мои похороны, беда будет подстерегать вас и там». Он требовал, чтобы мы даже цветов ему не приносили, и едва ли не запретил посещать могилу в принципе. И тем не менее мать настаивала – пусть даже «против воли Пабло».

– Что ж, тогда мы все поедем, – сказал я, – а если нас убьют, так тому и быть.

В сопровождении двух телохранителей, назначенных прокуратурой, мы отправились в Медельин. Пришлось арендовать небольшой самолет. В аэропорту Олайя Эррера десятки журналистов так рвались запечатлеть наше прибытие, что мы едва смогли приземлиться: они выбегали на взлетно-посадочную полосу, пока самолет все еще находился в движении, даже не думая о рисках. Мать и сестру посадили в красный внедорожник, меня и Андреа – в черный, но нам стоило немалых усилий пробраться через эту толпу.

Я и подумать не мог, что столько людей придет на похороны моего отца. Люди из низших слоев питали к моему отцу немалую любовь – на мой взгляд, вполне заслуженную, – и теперь я снова стал тому свидетелем. Я был глубоко тронут, когда услышал то же самое, что люди скандировали, когда он открывал спортивные площадки или поликлиники в бедных районах: «Пабло! Пабло! Пабло!»

В мгновение ока десятки людей окружили наш внедорожник и начали колотить по нему, не переставая двигаться к месту, где должен был быть похоронен отец. Один из телохранителей спросил, не собираюсь ли я выйти, но я, осознавая возможную опасность, решил все-таки подождать мать и сестру в центральной конторе кладбища. Невольно я вспомнил предостережение отца и понял, что единственное мудрое решение сейчас – отступить.

Мы всего на несколько минут зашли в кабинет: почти сразу нас догнала рыдающая в панике секретарша. Кто-то позвонил в контору, едва мы припарковались, и сообщил о готовящемся нападении. Мы выбежали из здания, снова сели в черный джип и оставались там до завершения похорон. Я был едва в тридцати метрах, и все равно не мог присутствовать на службе, не мог попрощаться с отцом.

Вскоре приехали мать с сестрой, и мы отправились в аэропорт, чтобы вернуться в Боготу. Я чувствовал себя в полной мере побежденным и униженным. Помню, однако, как за несколько кварталов от нашего отеля машины встали на светофоре, и через пуленепробиваемые стекла я увидел, как на улице безудержно смеется какой-то мужчина. Не сразу я осознал, что у него отсутствуют все четыре конечности, но эта суровая картина привела меня к совершенно новой мысли: если этот бедолага не утратил способности смеяться, то у меня тем более нет причины чувствовать себя настолько плохо. Лицо того незнакомца осталось навсегда в моей памяти, как будто Бог собственными руками поместил его туда, придав мне сил.

По возвращении в резиденцию «Такендама» мы поняли, что покой, который мы надеялись обрести после похорон отца, был бы в лучшем случае мимолетен и что вот-вот мы погрузимся в житейскую суету. Оглушенные скорбью по отцу, окруженные тайными агентами, осаждаемые множеством журналистов, подстерегавших нас буквально на каждом углу, мы осознали: заключение, пусть даже в отеле, а не в тюрьме, обещает быть трудным.

ТОГДА ЖЕ МЫ НАЧАЛИ ПОСТЕПЕННО ОЩУЩАТЬ НЕХВАТКУ ДЕНЕГ. ОТЕЦ УМЕР, И НАМ НЕ К КОМУ БЫЛО ОБРАТИТЬСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ.

После возвращения из неудачной поездки в Германию 29 ноября мы поселились в фешенебельном отеле в центре Боготы и, стремясь уменьшить риск нападения, сняли весь двадцать девятый этаж, хотя сами занимали только пять комнат. Наше финансовое положение пошатнулось в середине декабря, когда гостиница выставила нам первый счет за проживание и питание, в который, к нашему удивлению, также включили питание агентов государственной службы безопасности.

Сумма была просто астрономической из-за огромного количества еды и напитков, заказанных охраной. Они ели креветок, омаров, тушеных моллюсков и дорогое мясо, заказывали всевозможные крепкие напитки, чаще всего виски. Складывалось ощущение, что они специально выбирали самые дорогие позиции в меню.

Мы, разумеется, оплатили счет, но наша тревога продолжала расти, а решения не находилось. Но нам показалось, что в этой черной полосе наметился просвет, когда однажды нас навестили мои тети Альба Марина и Лус Мария; последняя приехала с мужем Леонардо и детьми – Леонардо, Мари Лус и Сарой. Пусть мы и не виделись несколько месяцев и не были особо близки, мы все равно были рады их визиту. Младшей сестре, наконец, нашлось с кем поиграть в куклы: к тому времени она почти год провела взаперти, не имея возможности даже выглянуть в окно, не зная, где она, и не получая понятных объяснений, почему ее и нас постоянно окружают порядка двадцати вооруженных до зубов мужчин.

За обеденным столом мы описали, через что нам пришлось пройти в последние несколько недель, и моя мать упомянула о том, как беспокоит ее денежный вопрос. Мы говорили об этом достаточно долго, и сострадание, проявленное папиной родней, привело меня к мысли, что Альба Марина могла бы нам помочь забрать деньги, спрятанные отцом в двух тайниках на участке, который мы называли «голубым домом». Я подумал, что пора это сделать, чтобы хоть какое-то время не переживать о финансах.

Однако комнаты, в которых мы жили, по-прежнему находились под зонтиком государственной слежки. Прослушивали не только телефонные разговоры, – я был более чем уверен, что повсюду спрятаны микрофоны. Я несколько раз пытался их найти – со всем возможным рвением, но, увы, безуспешно: разбирал лампы, телефоны, мебель и все, что казалось мне подозрительным, даже ковырялся в розетках. Но все, чего я достиг – короткое замыкание, отключившее электричество на всем этаже. Я рассчитывал прошептать свой секрет тете на ухо, но все же сначала включил телевизор и прибавил громкость.

Однажды ночью во время нашего удушающего заточения в голубом доме отец в каком-то смысле провел инвентаризацию своих финансов. Когда все спали, он привел меня к двум тайникам, которые устроил в доме, и показал ящики, в которых были спрятаны деньги. По его словам, кроме него и теперь меня, единственным, кто о них знал, был «Толстяк» – один из самых доверенных его людей. Затем отец добавил, что никто и никогда не должен узнать об этом – даже мать с сестрой, и уж тем более его братья и сестры.

По его словам, в двух тайниках было достаточно денег, чтобы выиграть войну и поставить нас на ноги после нее, так что мы должны были пользоваться ими разумно. Он также сказал, что некоторое время назад отправил шесть миллионов долларов своему брату Роберто: три на расходы брата, пока тот был в тюрьме, а остальные три – на случай, если позже они понадобятся нам. Роберто было приказано передать нам эти деньги, если с отцом что-нибудь случится.

Закончив свой рассказ, я перешел к делу:

– Тетушка, ты могла бы съездить в Медельин и забрать деньги из этих двух тайников? У нас нет никого больше, кого мы могли бы попросить, и нам некуда идти.

Альба Марина, известная решительным нравом, согласилась сразу. Я описал ей расположение тайников в голубом доме и велел никому ничего не говорить, поехать туда одной, ночью, желательно на чужой машине, навернуть несколько кругов, прежде чем заехать во двор, и следить за зеркалами заднего вида, чтобы убедиться, что никто ее не преследует. В конце концов я написал Толстяку, что разрешаю тете забрать деньги.

После инструктажа я спросил, не боится ли она.

– Меня не запугать. Я отправлюсь за этими деньгами, где бы они ни были, – ответила она твердо.

Марина вернулась через три дня, но выглядела уже не столь уверенно. Она поздоровалась, глядя в пол, и, заподозрив, что что-то пошло не так, я взял ключи от одной из пустых комнат на этаже, чтобы поговорить один на один.

– Хуан Пабло, в голубом доме почти не было денег, вот и все, – выпалила она.

Несколько минут я в растерянности молчал. Ее слова показались мне правдивыми, и вся ярость обернулась на Толстяка, который наверняка перерыл весь дом, но нашел отцовские тайники.

Конечно, исчезновение денег вызвало море вопросов, но на тот момент у нас не было ни причины, ни возможности оспорить тетину версию. До тех пор я никогда в ней не сомневался, так как множество раз убеждался в ее верности отцу. Но так или иначе, родственники отца так и не помогли нам с решением денежного вопроса.

В середине марта 1994 года, через три месяца после переезда в резиденцию «Такендама», мы попытались уменьшить расходы и сняли большую двухэтажную квартиру в районе Санта-Ана, рассчитывая в разумные сроки упорядочить наше положение. Проблема была не только в деньгах, которых оставалось все меньше, но и в том, что мы по-прежнему были в опасности, и потому нас постоянно окружала охрана из агентов различных ведомств.

Поскольку нам пришлось забыть о деньгах из голубого дома, мы решили спросить дядю о трех миллионах, переданных ему на хранение отцом. Мы опасались, что большую часть из них он уже потратил, и подтверждение не заставило себя долго ждать.

Довольно скоро к нам приехала бабушка Эрмильда с сестрами и братом отца – Глорией, Альбой Мариной, Лус Марией и Архемиро. Чтобы наш разговор не подслушала охрана, мы собрались на втором этаже, в комнате матери. Они вытащили несколько листков, как будто вырванных из бухгалтерской книги небольшого магазинчика, и, сверяясь с ними, начали перечислять расходы за последние несколько месяцев: триста тысяч долларов на мебель в новую квартиру тети Глории, сорок тысяч на такси для нее и бесчисленные траты на дедушку Абеля, в которые входили, среди прочего, зарплата дворецкому, покупка машины взамен конфискованной и ее ремонт. Этими списками они пытались оправдать то, как Роберто растратил три четверти денег, оставленных отцом ему на хранение, и то, что дядя был готов отдать лишь оставшуюся сумму.

В раздражении я выказал недовольство бессмысленными расходами, особенно – поразительной суммой, потраченной на мебель в квартиру тети Глории. Она растерялась и принялась спрашивать, мол, разве у нее не было права заменить то, что она потеряла за время войны? Несмотря на ее истерику, я был уверен, что счета фальшивые: как мебель могла обойтись дороже самой квартиры?! Но Альба Марина поддерживала ее, уверенно заявляя, что Роберто не разбрасывался деньгами.

Встреча эта закончилась на очень плохой ноте, так как напоследок я сказал им, что меня не убедили их нарисованные циферки. Было ясно, что возвращать деньги они не собирались.

Пока я пытался понять, что делать, мой разум переключился на другую тему: уже несколько недель мы получали угрозы от трех десятков (по меньшей мере) заключенных из нескольких тюрем, прежде работавших на отца. После его смерти они оказались брошены на произвол судьбы и теперь требовали свое. Поэтому, чтобы не схлопотать еще больше проблем, мы попросили Роберто, чтобы оставшимися деньгами он помог этим заключенным и их семьям. По сути, таков был наш долг перед людьми, вставшими в войне на сторону отца и в результате вынужденными отбывать длительные сроки. Отец всегда говорил, что нельзя просто бросить человека в тюрьме, ведь именно тогда он больше всего нуждается в помощи. Всякий раз, когда его люди говорили: «Босс, такой-то и такой-то попался», – он посылал адвокатов, чтобы защитить этого человека, и отряжал кого-нибудь проследить, что семья получила деньги. Вот как мой отец обращался с каждым из тех, кто попадал в тюрьму, помогая ему совершать злодеяния. Мы полагали, что оставшихся у Роберто денег хватит почти на год.

Но то, что началось плохо, не может окончиться хорошо, и попытка распределить эти деньги стала новой головной болью и переломным моментом в наших и без того натянутых отношениях с родственниками отца.

Через несколько недель после бурной встречи мы получили весьма тревожные новости из пары тюрем. В одном отчете говорилось, что бабушка Эрмильда посетила нескольких мужчин и сообщила им, что это Роберто обеспечивал их деньгами. Мне пришлось разослать в тюрьмы письма, в которых я рассказывал правду и просил передать другим заключенным, что Роберто оказывал им помощь по нашей, жены и детей Пабло, просьбе. Я понимал, что единственный способ заставить Роберто хоть как-то вернуть деньги – это вынудить его распределить их между заключенными.

Вскоре, как я и опасался, проблемы начались снова, несмотря на все усилия: заключенные перестали получать от Роберто деньги. Взволнованный, я позвонил дяде, и он без малейшего стеснения заявил, что денег хватило только на пять месяцев.

В конце апреля 1994 года нам пришло письмо от нескольких бывших наемных убийц моего отца с жалобами на то, что они уже месяц не получают помощи, что у них нет возможности прокормить и защитить свои семьи, что они все отдали за «Хозяина», а мы – неблагодарные свиньи, потому что, по словам Роберто, больше не собираемся присылать им деньги.

Сообщение содержало завуалированные угрозы, так что я отправил им ответ, в котором объяснял, что деньги, которые они получали, были не от моего дяди, а от отца: «До сих пор ваше жалованье, адвокаты и еда оплачивались деньгами моего отца, а не Роберто. И давайте внесем ясность: не наша вина, что Роберто растратил все деньги. Когда родственники сообщили нам, что деньги закончились, они сказали, что тетя Глория их потратила, но нам так и не удалось выяснить, куда деньги пропали на самом деле».

Роберто, должно быть, узнал обо всем этом: на День матери, спустя несколько дней, он передал моей матери записку. Почерк выдавал, что он еще не оправился от последствий покушения в декабре: «Тата, я уже не тот человек, которым был раньше. Я очень подавлен тем, через что прохожу. Я немного поправился, но мне тяжело дались пять месяцев страданий – и то, что случилось с братом, и мой собственный опыт, только чудом не оказавшийся смертельным. Не верь сплетням, нас не любит огромное множество людей. Мне есть о чем с тобой поговорить, но я очень расстроен своим положением».

Весть о семейных распрях из-за финансовой поддержки заключенных достигла ушей Ивана Урдинола[12], одного из мафиози Норте-дель-Валье, и он направил матери записку на своем личном бланке. С сердечными, но в то же время повелительными интонациями в этой записке он сообщал: «Сеньора, я посылаю это письмо с просьбой прояснить недоразумения с семьей Эскобар. Люди Пабло не виноваты, что у Роберто нет денег. Пожалуйста, помогите им. Вам это дело близко как никому иному, ведь вы теперь новая глава семьи. Пока это дело не решено, проблемы вас не покинут».

Но и это был еще не конец. Утром 19 августа 1994 года я еще лежал в постели, когда пришел факс, заставивший меня покрыться холодным потом. Письмо, подписанное несколькими из «ребят», которые раньше работали на моего отца, а теперь отбывали срок в колонии строгого режима Итагуи, содержало целый ряд обвинений в адрес Роберто:

«Донья Виктория, сердечно приветствуем вас и также просим передать привет вашим детям, Хуанчо и Мануэле. Мы посылаем это письмо, чтобы прояснить парочку слухов, распространяемых сеньором Роберто Эскобаром. Мы заверяем вас, что остаемся на вашей стороне, так как поняли, что, послав к нам сеньору Глорию, он пытался сделать не что иное, как подложить Хуанчо свинью. Мы хотим сообщить вам: Роберто сказал, что, если определенные заявления с вашей стороны не будут отозваны, он исполнит свои намерения. Мы хотим четко обозначить свою позицию: никто из нас не желает участвовать в его интриге, лживой и жестокой, мы не хотим конфликта, мы хотим жить в мире. Если он пойдет на это, то только на свой страх и риск, потому что никто из нас не будет в этом участвовать. Мы были неколебимо верны сеньору, мы остаемся верны вам».

Письмо подписали Джованни по прозвищу Модель, а также Команч, Детектив, Броненосец Авенданьо, Валентин, Коготь, Полистирол, Толстяк Ламбас и Уильям Карденас.

Имена под посланием вызвали у меня немалое беспокойство. В надежде помешать любому возможному замыслу дяди мы решили рассказать об этом Густаво де Грейффу[13], генеральному прокурору Колумбии. Де Грейфф без задержек принял меня и нашего адвоката Фернандеса, и я поделился с ним своими переживаниями: не было и тени сомнения, что дядя планировал бросить меня в тюрьму. Разумеется, я сообщил прокурору и то, что двое из заключенных в Итагуи, не подписавших письмо – Хуан Уркихо и Ньерис, – сговорились с Роберто и, помимо прочего, пытались истребовать с нас предполагаемые долги отца по кокаиновым сделкам.

Роберто не ожидал, что мы сумеем найти возможности и смелость противостоять ему, и потому, когда мы разослали по всем тюрьмам весть, что он присвоил деньги отца, почувствовал себя загнанным в угол. Мне ничего не оставалось, кроме как уклоняться от камней, которые он бросал в меня.

Едва мы выбрались из этого затруднения, как случилось кое-что еще, словно в подтверждение старой поговорки: «Ложь стоит на одной ноге, а правда – на двух».

Поздним сентябрьским вечером 1994 года, примерно в одиннадцать часов, агент охраны позвонил нам из комнаты консьержа в Санта-Ане и передал, что приехал мужчина, представившийся Толстяком. Этот человек хотел встретиться со мной, но отказывался сообщить идентификационный номер и настоящее имя, как требовали правила от любого, кто хотел поговорить с нами.

Офицер настаивал на соблюдении предписаний, и меня это не удивило. Мы знали, что где бы мы ни были – в Медельине, в резиденции «Такендама» или же здесь, в квартире в столичном районе Санта-Ана – люди, защищавшие нас, вели заодно и разведку: выясняя, кто связывался с нами и тем более приезжал, они рассчитывали собрать недостающие сведения о связях отца.

Настоящим сюрпризом стало то, что этот человек был не кем иным, как тем, кто должен был охранять деньги отца в голубом доме и кого я обвинил в их краже. «Раз у него хватило наглости заявиться сюда посреди ночи, я спрошу его о пропавших деньгах», – подумал я. В коротком споре я все же вышел победителем, и офицер позволил Толстяку подняться к нам, не предоставляя никаких документов. Я полностью осознавал, что делаю это на свой страх и риск.

Едва дойдя до моей двери, Толстяк обнял меня и расплакался.

– Хуанчо, брат мой, как же я рад тебя видеть!

Я не мог скрыть своего потрясения: его объятия и слезы казались благородными и искренними, без какого бы то ни было злого умысла! Да и одет он был как всегда – простая одежда, потрепанные теннисные туфли. Толстяк, всегда бывший в моих глазах добряком и скромником, и сейчас ничуть не был похож на человека, который всего несколько месяцев назад украл кучу долларов. И потом, зачем бы ему приходить к нам, когда эти деньги должны были обеспечить его на всю жизнь?

С подозрением осмотрев его с ног до головы и с недоверием выслушав его рассказ о жизни с тех пор, как мы – и прежде всего отец – покинули голубой дом в ноябре 1993 года, я пришел к выводу, что он все же остался нам верен. Мы еще несколько минут поболтали на балконе второго этажа, где нас никто не слышал, и я решил, что пора спросить его о пропаже денег.

– Толстяк, так что же вышло с заначкой в голубом доме? Ты позволил моей тете их взять? Что случилось с деньгами?

– Все как ты сказал, Хуанчо! Я впустил твою тетку, она передала мне твои указания, мы пошли к тайникам, и я помог ей погрузить все, что там было, в багажник. Она на внедорожнике приехала. Больше я о ней ничего не слышал. А приехал я просто спросить, как у вас дела, я ведь вас всех очень люблю. Ну и помочь чем смогу.

– Понимаешь, Толстяк, тетя утверждает, что денег там почти не было.

Он отшатнулся, на его глаза навернулись слезы.

– Ложь! Я лично погрузил кучу денег в ее внедорожник. Их было так много, что задняя часть машины аж просела. Клянусь, это твоя тетка все забрала. Если хочешь, я останусь здесь, а ты позвони, и я скажу ей все в лицо!

Я вздохнул.

– Прости мое недоверие, Толстяк. Просто я в шоке от того, что ты рассказал. Я верю твоим словам, и, наверное, меня даже не удивляет, что тетя так поступила…

3

Примирение с картелями

В полдень 5 декабря 1993 года, всего через сорок восемь часов после похорон отца, к нам приехал знакомый нам еще с восьмидесятых коннозаводчик Фабио Очоа Рестрепо[14].

Его эффектное появление вырвало нас из пучины сомнений и печали, в которую мы постепенно погружались, но также и весьма удивило. Фабио принес кучу контейнеров всевозможных форм и размеров, полных самой разной еды: выглядело так, будто он рискнул опустошить свой ресторан «Margarita del 8» – своего рода островок департамента Антьокия на трассе к северу от Боготы. На столах красовалось около ста пятидесяти порций бандеха пайса[15] – этого хватало не только нам, но заодно и всем солдатам, полицейским и спецагентам, охраняющим нас. Фабио явно размахнулся в стиле департамента Антьокия, и, если честно, мы были этому безумно рады.

Однако пиршество из бобов, колбасок, свиных шкварок, яиц и жареного мяса и фарша было единственной хорошей новостью, принесенной Очоа. Под конец своего визита, около пяти часов вечера, он сказал нам спокойным, но более чем серьезным голосом, что слышал, как Фидель Кастаньо, лидер Лос Пепес, говорил о намерении все равно убить меня, сестру и мать.

– Кастаньо считает, что Пабло Эскобар был настоящим воином, но совершил огромную ошибку: создал семью. Вот почему у Кастаньо никого нет: ничто не может сделать ему больно, – добавил дон Фабио Очоа.

Информация, которой он с нами поделился, звучала как смертный приговор: мы все знали, какой властью обладал Кастаньо – глава группировки, выследившей и уничтожившей моего отца.

С того дня и до тех пор, пока мы не покинули Колумбию, мы общались с Фабио Очоа гораздо больше, чем при жизни отца. Рестрепо постоянно посылал нам еду из ресторана, а моя сестра Мануэла часто навещала его и каталась на его лучших лошадях.

Как только мы узнали, что Кастаньо по-прежнему стремится нас убить, мы решили сыграть отчаянную игру: от имени мамы мы отправили ему письмо, в котором умоляли пощадить ее детей и подчеркивали, что лично она никогда не участвовала в войне и готова примириться с врагами своего покойного мужа.

Мать была настроена довольно оптимистично, помня, что долгое время она и Фидель разделяли интерес к искусству. Больше того, когда-то Кастаньо был близким другом отца, и они даже небезуспешно проворачивали совместные дела в торговле кокаином. Кастаньо часто ездил в Европу, особенно в Париж, посещал музеи и выставки, приобретал новые работы для своей коллекции произведений искусства. По слухам, там же, в Париже, он обзавелся роскошной квартирой, в которой хранил большую часть своего собрания.

Как-то раз мать показала ему свою коллекцию картин и скульптур, наполнявшую оба этажа медельинского пентхауса: в доме не было ни одной голой стены. Один известный галерист говорил матери, что ее собрание произведений искусства было на тот момент богатейшим и самым изысканным в Латинской Америке; она очень этим гордилась.

Фидель Кастаньо тоже весьма впечатлился работами, приобретенными матерью: в ее коллекцию входили произведения таких талантов, как Фернандо Ботеро, Эдгар Негрет, Дарио Моралес, Энрике Грау, Франсиско Антонио Кано, Алехандро Обрегона, Дебор Аранго, Клаудио Браво, Освальдо Гуаясамин, Сальвадора Дали, Игорь Миторай и Огюст Роден, а наряду с ними – древние артефакты со всех сторон света, в частности – китайские вазы и изделия из золота и глины доколумбовой эпохи. В свою очередь, несколько недель спустя Кастаньо пригласил родителей на ужин в свой огромный особняк Монтекасино – настоящую крепость, окруженную высокими стенами. Именно там позже зародились Лос Пепес. Именно там создавались планы величайших преступлений этой группировки.

Вечер в Монтекасино вышел напряженным: отец не привык к показной элегантности, которую демонстрировали как официанты, так и сам хозяин дома. Фидель вышел приветствовать гостей в смокинге и пригласил за стол, сервированный серебряными тарелками и пятью вилками к каждой. Когда пришло время есть, чтобы не выставить себя дураком, отец даже был вынужден шепотом спросить у матери, как пользоваться щипцами для клешней краба.

После ужина Фидель показал им дом и предложил продегустировать коллекцию французских вин, сообщив им как бы невзначай, что приказал подготовить турецкую паровую баню и горячую ванну с пеной:

– Было бы неплохо расслабиться, Пабло.

Отец изо всех сил пытался скрыть раздражение. Приглашение в турецкую баню он отклонил, несколько неубедительно сославшись на то, что у него назначена встреча.

Мне всегда казалось, что Фиделю Кастаньо нравилась моя мать и что отец так разозлился именно из-за этого. Мне казалось, что он ревновал до такой степени, что запретил Кастаньо навещать мою мать в Медельине.

Умеренно оптимистичный настрой, в котором мы пребывали после того, как отправили Кастаньо письмо, превратился в настоящее облегчение, когда мы получили его ответ из трех абзацев, в которых Фидель сообщал, что не держит на нас зла, и более того, приказал Лос Пепес вернуть несколько украденных у нас произведений искусства, включая ценную картину Сальвадора Дали «Рок-н-ролл».

Угрозы от Кастаньо теперь можно было не опасаться, однако это было только самое начало долгого пути. Нам еще предстояло столкнуться с самыми могущественными и опасными мафиози и военными лидерами страны, и эти люди выказывали куда меньше понимания.

Шли дни, и нас в резиденции «Такендама» стали навещать жены и девушки важнейших заместителей моего отца, сдавшихся властям после побега из тюрьмы Ла-Катедраль. Среди них были Отониэль Гонсалес, известный как Отто, Карлос Марио Уркихо, известный как Серьга, и Луис Карлос Агилар, известный как Грязь.

Эти женщины, приезжавшие иногда на несколько дней, передавали сообщения от глав картелей, противостоявших отцу, с требованием денег в качестве компенсации за войну. В мафиозной среде хорошо знали, что отец был щедр со своими людьми и платил им баснословные суммы за работу – похищения людей, убийства, покушения. И его люди действительно старались выполнить поручения как можно лучше.

Одна из наших тогдашних посетительниц – Анхела, девушка Попая, – попросила нас посетить наркоторговца Ивана Урдинолу в тюрьме Ла-Модело в Боготе: он хотел передать нам сообщение от главаря картеля Кали. Имя Урдинолы было нам знакомо – как-то отец показал нам письма, в которых Урдинола выражал солидарность с отцом и уверял его, что не связан с картелем Кали.

Просьба показалась нам странной, и еще более странным – то, что ее передали через девушку Попая. Однако мы еще не знали, что начинается один из самых трудных периодов нашей жизни, еще более опасных, чем худшие из дней, когда мы вместе с отцом были в бегах, а его враги дышали нам в спину. Мы собирались совершить невообразимое: попытаться примириться со многими наркокартелями. Мне вот-вот должно было исполниться семнадцать, и мне было очень страшно столкнуться с той гранью реальности, которой я не мог избежать, как бы ни хотел. В конце концов, я был сыном Пабло Эскобара, и когда он умер, его враги закономерно обратили свои взоры на меня.

Мы с матерью не сразу смогли решить, ехать ли к Урдиноле. С разрешения Генеральной прокуратуры, защищавшей нас и выдававшей пропуска, мы пока что начали посещать людей отца в тюрьмах Ла-Модело и Ла-Пикота. Несмотря на то, что у каждого из нас были телохранители, мы старались ездить в тюрьмы по отдельности, чтобы не оказаться слишком заманчивой мишенью для тех, кто решил бы напасть. Наша цель состояла в том, чтобы обсудить со всеми людьми отца возможность заключения мира с другими картелями.

Убедить их отказаться от вражды было нетрудно: ни у кого из них уже не осталось былой военной мощи, и возвращение к войне стало бы самоубийством. Еще яснее об их мнении говорило то, что многие после рейда на тюрьму Ла-Катедраль, даже не посоветовавшись с отцом, сдались в руки вершителям порядка, потому что безумно устали от бесконечного насилия.

В один из тех дней я отправился в тюрьму Ла-Пикота, где находились Серьга, Тити́ и Грязь. Там же я впервые издалека увидел Леонидаса Варгаса, легендарного мафиозо, чья территория находилась в департаменте Какета, недалеко от границы с Эквадором. Очень быстро ко мне подошел один из людей отца и передал, что у Варгаса есть для меня сообщение: отец был должен ему миллион долларов, и теперь он требовал этот долг. Поначалу это вызвало у меня немалые сомнения, однако несколько заключенных поручились, что отец и «дон Лео» были довольно-таки близки. Один из них даже добавил:

– Хуанчо, вашей семье стоит найти способ заплатить этому человеку. Он честен, но жесток. Было бы лучше все с ним уладить.

Итак, долг был реальным, однако у нас все еще не было денег. Но по счастью примерно тогда же Генеральная прокуратура наконец решила вернуть один из самолетов отца, конфискованных почти десять лет назад. Его оценивали практически в ту же сумму, которую мы были должны Варгасу – около миллиона долларов. В итоге и нам, и в каком-то смысле ему очень повезло: в заброшенном ангаре аэропорта Олайя Эррера мы нашли несколько деталей самолета стоимостью триста тысяч долларов, годных только для этой модели, и решили отдать их в подарок к роскошному воздушному судну. Как только пилоты подтвердили, что самолет в хорошем летном состоянии, Варгас его забрал.

Так мы погасили еще один долг отца и избавились от еще одного потенциального врага. Мы не хотели новых войн. Нужно было устранить любую угрозу нашим жизням, и сделать это можно было только деньгами или активами.

После долгого напряженного обхода тюрем все же пришло время навестить Ивана в Ла-Модело. Мать уже приходила к нему поговорить, но Урдинола настаивал на том, чтобы я присоединился. И вот однажды утром в начале 1994 года я вышел из резиденции «Такендама», совершенно бледный от страха, что наверняка заметили и телохранители, и водитель бронированного внедорожника Генеральной прокуратуры. Когда мы приехали в тюрьму, и я уже собрался покинуть машину, водитель схватил меня за локоть и вложил в руку маленький бело-золотой брелок с изображением младенца Иисуса.

– Хуан Пабло, я хочу, чтоб Он защитил тебя. Я знаю, ты переживаешь один из самых трудных моментов своей жизни, – сказал мужчина, и я, тронутый до глубины души, поблагодарил его, глядя ему в глаза.

Чтобы никто лишний не узнал меня, я был в больших солнцезащитных очках. Охрана провела меня в крыло строгого режима, где я встретил Отто и Попая, и уже они сообщили мне, что Урдинола ожидает меня. Двор был полон мужчин, когда-то служивших отцу, старых знакомых вроде Хосе Фернандо Посады и Серхио Альфонсо Ортиса по прозванию Птица.

– Не волнуйся, Хуанчо, дон Иван – хороший человек и крестный моего сына, – таким заверением Попай завершил поток восхвалений Урдинолы, на мой взгляд – совершенно излишних. – Ничего с тобой не случится.

Я вошел в камеру. Иван действительно ждал меня в компании двух незнакомых мужчин. Следом появились еще пятеро; один из них привлек мое внимание больше прочих чрезвычайно высоким ростом и аурой таинственности.

– Ну, брат, ты знаешь, кто выиграл войну, и знаешь, что новый глава всей мафии – дон Хильберто Родригес Орехуэла. Так что тебе придется отправиться в Кали, чтобы решить с ними свои проблемы, но сначала мы должны убедиться в твоей договороспособности.

Я спросил, какие доказательства будут достаточными, и получил ответ: я должен был отозвать заявление в прокуратуру с обвинением глав картеля Кали в том, что бомбу в пентхаус в Медельине 13 января 1988 года подложили по их приказу. Это был один из самых ужасных моментов в моей жизни, но я знал, что выбора у меня фактически нет. Иван добавил, что адвокат приедет ко мне в ближайшие несколько дней. Отказаться от старого обвинения в обмен на возможность остаться в живых. Это казалось достаточно простым решением, однако один лишь взгляд в глаза Урдиноле – и меня обуял дикий страх.

– Дон Иван, мне очень жаль, но я действительно боюсь ехать в Кали. Никто в здравом уме не отправится на верную гибель. Я знаю, что многие туда ездили и возвращались живыми, но если туда поеду я, то вернусь разве что в мешке для трупов. Просто потому, что я сын Пабло…

Я пытался быть честным, но добился только весьма раздраженного ответа Урдинолы:

– Да кем ты себя возомнил, что не собираешься ехать в Кали? Убить вас готова даже ваша охрана, они лишь ждут, когда мы отдадим приказ. Думаете, ваша смерть дорого стоит? Думаете, бандиты много просят? Ваше убийство обойдется в триста миллионов песо, и я могу прямо сейчас позвонить и договориться.

В камеру вошла его жена, Лорена Энао, и Урдинола резко завершил свою тираду:

– А! Валите отсюда, придурки, я буду трахаться.

Слова Ивана ошеломили меня. Я вышел из его камеры, мучимый неописуемым беспокойством. Мне едва исполнилось семнадцать, а смерть, казалось, уже готова была меня забрать. Я совсем было погрузился в безрадостные мысли, когда почувствовал аккуратное похлопывание по моему плечу. Тот высокий загадочный мужчина, которого я заметил несколькими минутами ранее, отвел меня в сторону – поговорить.

– Хуан Пабло, я знаю, что вы боитесь ехать на эту встречу. Я соглашусь: ваш страх полностью оправдан. Но вам стоит знать, что люди Кали устали от насилия, поэтому вам стоит воспользоваться возможностью, чтобы пообщаться с ними и решить проблему раз и навсегда. Урдинола только что сказал, что решение уже принято. Даже если вы никуда не поедете, вас все равно убьют. У вас остается не так много вариантов, и вам будет легче спастись, если вы поедете туда и покажете себя лицом.

Его слова поразили меня явной искренностью.

– Я ценю ваш совет, но я не знаю, кто вы… Какова ваша роль во всем этом?

– Я – Хайро Корреа Альсате. Я был врагом вашего отца с тех пор, как Генри Перес[16] возглавил военизированную группу[17] в Магдалене Медио[18]. Мое поместье Эль-Хапон расположено в департаменте Кальдас, недалеко от Ла-Дорады, и у меня было много проблем с вашим отцом. А здесь, в тюрьме, я ожидаю, пока власти решат, выдавать ли меня США.

Эта короткая беседа с Хайро Корреа открыла мне глаза. Я наконец увидел свет в конце тоннеля: я понял, что отправиться в Кали – значит получить пусть и небольшие, но все же шансы остаться в живых.

Прежде чем распрощаться, Хайро представил меня своей жене Клаудии и одной из младших дочерей и попросил их навещать нас: их дочь могла бы поиграть с моей сестрой Мануэлой.

Попай предложил проводить меня до выхода, и пока мы шли по длинному узкому коридору, он заявил, что хочет мне кое-что рассказать:

– Хуанчо, я обязан признаться, что Отто заставил меня участвовать в ограблении вашего поместья Ла-Песебрера. Если бы я этого не сделал, то оказался бы его врагом.

ВСЕ УКАЗЫВАЛО НА ТО, ЧТО ДАЖЕ СТАРЫЕ ТОВАРИЩИ МОЕГО ОТЦА ТЕПЕРЬ БЫЛИ ПРОТИВ НАС. ОНИ ВИДЕЛИ В НАС УЖЕ НЕ СЕМЬЮ СВОЕГО БОССА, СДЕЛАВШЕГО ИХ НЕВИДАННО БОГАТЫМИ, А ПРОБЛЕМУ ИЛИ ВОЕННЫЙ ТРОФЕЙ. ИЗ ВСЕХ, КТО ОСТАЛСЯ В ЖИВЫХ ПОСЛЕ СМЕРТИ ОТЦА, ЛИШЬ ОБ ОДНОМ Я МОГ УВЕРЕННО СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ВСЕ ЕЩЕ БЫЛ НАМ ВЕРЕН. ОТ ОСТАЛЬНЫХ Я ВИДЕЛ ЛИШЬ НЕБЛАГОДАРНОСТЬ И ЖАДНОСТЬ.

Как и было обговорено с Урдинолой, через пару дней после моего визита в тюрьму к нам в резиденцию приехала адвокат. Я встретился с ней наверху, где спецагенты, жившие на первом этаже апартаментов, не могли нас услышать. Адвокат сразу перешла к делу и велела мне говорить, что это отец вынудил меня обвинить глав картеля Кали во взрыве в медельинском пентхаусе, случившемся в 1988 году, и что у меня нет никаких доказательств того, что они действительно это сделали.

Через несколько минут прибыл прокурор по этому делу вместе с секретарем. Они приняли мое новое заявление на первом этаже, пока адвокат ждала наверху. Судя по их лицам, они прекрасно понимали, что я действую под давлением. Невооруженным глазом было видно их разочарование: одно из немногих дел, которое у них было против боссов картеля Кали, разбилось в пух и прах.

Однако поделать ничего было нельзя. Как только мы закончили, они отдали мне копию заявления, и я отнес эту копию адвокату. Прочитав, она достала из сумочки сотовый телефон, набрала какой-то номер и сказала:

– Не беспокойтесь, сеньор, все улажено.

Совет Хайро Корреа оказался столь полезным, что я посетил его в тюрьме еще трижды, чтобы спросить о нескольких других вопросах, поскольку чувствовал, что он честен со мной. Помню, мы часами в чрезвычайно вежливом и сердечном тоне разговаривали о жизни и размышляли о произошедшем. Тогда же я извинился за ущерб, причиненный отцом ему и его семье. Я даже признался, насколько поражен тем, как хорошо мы поладили, в то время как с отцом сеньор Корреа так и не смог найти общий язык. Как мне было жаль, что они не смогли решить свои разногласия разговором и жить в мире! На это Хайро ответил, что отца всегда окружали очень плохие советники.

В один из таких визитов я встретил вусмерть пьяного Урдинолу в компании какого-то итальянца, который продавал ему промышленное оборудование. Увидев меня, он весело поздоровался – вероятно, только потому, что был пьян, – и открыл коробку, в которой было не менее пятидесяти дорогих часов.

– Выбирай, что хочешь!

– Но дон Иван, зачем они мне? Я вам очень признателен, но нет, спасибо…

Я повторил отказ трижды, но Урдинола продолжал настаивать.

– Возьмите вот эти. Они стоили сто тысяч долларов!

Часы были марки «Филипп Шарриоль», с кольцом из бриллиантов вокруг циферблата и стрелками из цельного золота. Он все-таки всучил их мне и заставил надеть, хоть браслет и был тесноват.

Мои поездки в Ла-Модело в итоге имели один важный итог: первый прямой контакт с врагами отца.

Вмешательство Урдинолы привело к первой встрече Анхелы, девушки Попая, и Исмаэля Мансеры, адвоката дяди Роберто, с главами картеля Кали, братьями Мигелем и Хильберто Родригесом Орихуэлой. Урдинола знал, что Попай не играет важной роли в картеле, и хотел, чтобы вместо Анхелы в Кали поехала Вики, жена Отто, но она слишком сильно испугалась.

Два посланника отправились в Медельин и сообщили о намерении моей семьи и людей, участвовавших в деятельности отца, покончить с войной раз и навсегда и найти выход, который гарантировал бы жизнь нам всем. По возвращении Анхела и Исмаэль Мансера передали нам, что, хотя братья Родригес говорили мало, они были согласны на переговоры.

Встреча, должно быть, и правда прошла успешно, потому что через несколько дней нам позвонил какой-то грубый мужчина и потребовал впустить его: он хотел передать сообщение от Родригесов. В итоге мы отобедали с одним из старых врагов отца, чье имя я называть не буду из соображений безопасности. Разговор был очень напряженным, хотя порой этот человек и проявлял сострадание, и послание было предельно ясным: возможность остаться в живых обойдется нам в немалую сумму, так как каждый мафиозо хотел вернуть деньги, которые вложил в войну против отца.

– Хуан Пабло, в борьбе с вашим отцом я потратил более восьми миллионов долларов, и я намереваюсь их все вернуть, – сказал мужчина совершенно спокойно, однако тон ясно давал понять, что он полон решимости взыскать этот долг.

В тот день мы окончательно убедились, что оказались в ловушке: наша охрана даже не обыскала гостя. У нас больше не оставалось сомнений, что единственный способ выжить – отдать все имущество отца.

Шквал сообщений, угроз и намеков достиг апогея в конце января 1994 года, когда к нам без предупреждения наведался Альфредо Астадо, дальний родственник матери. Альфредо уже очень давно эмигрировал в Штаты, чтобы избежать войны и защитить семью, несмотря на то, что никогда не занимался черным бизнесом и не имел проблем с законом в Колумбии. И теперь он экстренно вернулся из США, чтобы обсудить с нами одно срочное дело.

Все еще не отойдя от шока, Астадо рассказал нам, что находился дома, когда ему на мобильный позвонил не кто иной, как глава картеля Кали – Мигель Родригес Орехуэла.

– Альфредо, это Мигель Родригес. Вам следует приехать в Кали. Мы хотим поговорить с вами, – сухо уведомил мафиозо, даже не поздоровавшись.

– Сэр, у меня здесь есть несколько дел, которые нужно решить, я не смогу приехать в Колумбию еще два или три месяца.

– Я даю вам четыре дня. Если вы попытаетесь скрыться, я найду вас, но уже с другой целью.

История Альфредо встревожила нас. Немногим был известен номер его телефона, да и жил он в заштатном городке, где практически невозможно было наткнуться на других колумбийцев. Поэтому он и примчался в Боготу, чтобы до поездки в Кали переговорить с нами.

Мы умоляли его отказаться от встречи, но Альфредо ответил, что у него нет другого выбора, потому что Родригесы уже разыскали его в Америке, а значит, смогут выследить в любой другой точке планеты. Стало ясно, что главарей картеля Кали не устроило вмешательство Исмаэля Мансеры и Анхелы, и они решили выйти на прямой контакт с нами.

Альфредо прибыл в Кали, остановился в отеле «Интерконтиненталь», и на следующий же день его встретил мужчина и отвез в роскошный дом на юге Кали, где жили братья Родригесы. Помимо хозяев дома присутствовали еще три других человека, которых он никогда раньше не видел.

– Сеньор Астадо, мы тщательно изучили вашу жизнь и ваши связи и знаем о вас достаточно много. Вы тесно связаны с семьей Энао в Пальмире, так что вы – один из тех, кто может нам помочь решить эту проблему. Война с Пабло вышла из-под контроля, погибло великое множество невинных людей. Мы хотим разобраться с первопричинами ситуации, и для этого нам очень нужно поговорить со вдовой Пабло, – объяснил Мигель Родригес, выступая в качестве представителя группы.

Альфредо расслабился: очевидно, ему ничего не угрожало. Он не только предложил свои услуги во всем, что бы ни потребовалось, но также предложил, чтобы мать со мной отправилась в Кали на встречу с ними. Однако ответ, на этот раз от Хильберто Родригеса, был довольно категоричным:

– С ней мы готовы встретиться. Но не с Хуаном Пабло Эскобаром. Этот мальчонка ест как утка, ходит как утка, он и есть утка – совсем как Пабло. Маленький ребенок, который должен прятаться под юбкой своей матери.

Несмотря на резкий тон главарей Кали и на их почти осязаемую ненависть к моему отцу, Альфредо вернулся в Боготу с весьма успокаивающим посланием, полный решимости как можно скорее вернуться в Кали с моей матерью.

За неимением другого выхода мы не стали тратить время на споры о том, в наших интересах такое решение или нет. Вместо этого мы приступили к организации побега: мы должны были уехать из резиденции «Такендама» так, чтобы прокуратура об этом не узнала. Оценив несколько вариантов, мы сошлись на решении использовать как прикрытие психолога, которая раз в неделю приезжала к нам на час. Было нетрудно заставить ее понять, в каком трудном положении мы оказались, и убедить помочь нам. Таким образом, мать притворилась, что заперлась с психологом на весь день, ссылаясь на то, что проходила специальное лечение, направленное на борьбу с депрессией. Охрана даже не заподозрила ничего. Тем временем мать спустилась по пожарной лестнице с двадцать девятого этажа и вышла на улицу, где ее в арендованном фургоне ждал Альфредо.

Поездка вышла относительно непримечательной, хоть и была полна беспокойства о скорой встрече с жестокими людьми, наделенными огромной властью всех сортов – экономической, политической и военной. Мы имели дело фактически со всемогущими правителями страны, с мафией, которая, избавившись от моего отца, единственного человека, бросавшего им вызов в течение нескольких лет, теперь могла делать все, что заблагорассудится.

Как только они добрались до Кали, Альфредо позвонил Мигелю Родригесу. Он очень удивился, что моя мать так скоро приехала, и приказал ждать в принадлежащем ему отеле в центре Кали, пока он соберет всех остальных.

Двадцать часов спустя – что удивительно – Родригес лично приехал за ними и отвез в имение в Каскахале, где обычно тренировалась футбольная команда Кали «Америка».

Атмосфера была крайне напряженной от первого мгновения и до самого конца встречи. Мать в траурном платье и Альфредо вошли в большую комнату, где уже собралась верхушка Лос Пепес – около сорока человек, сливки колумбийской наркоторговли, не считая какого-то безумного количества вооруженных до зубов телохранителей. В руке у матери была бутылка минеральной воды; для нее оставили пустой стул в центре стола, слева от Мигеля Родригеса и напротив Хильберто Родригеса, смотревшего на нее с презрением. Кроме них за столом восседали Хельмер Пачо Эррера, Хосе Чепе Сантакрус, Карлос Кастаньо и по трое представителей семей Херардо Кико Монкады и Фернандо Галеано, которые по приказу моего отца были убиты в тюрьме Ла-Катедраль. Альфредо максимально незаметно разместился в одном из углов стола.

– Говорите, что хотели сказать, сеньора, – отчужденно, с вызовом, заговорил Хильберто.

– Послушайте, война окончена. Мы хотим договориться с вами о том, чтобы сохранить жизнь мне и моим детям, семье Эскобар, нашим адвокатам, вообще людям Пабло Эскобара.

Мигель в ответ разразился громовой тирадой, обвиняя моего отца в том, что тот украл у них всех круглую сумму, и добавляя, что война стоила каждому из здесь собравшихся по десять миллионов долларов, которые они твердо намеревались вернуть.

– И даже не думай просить за братьев и сестер твоего гребаного мужа. Ни за Роберто, ни за Альбу Марину, ни за Архемиро, ни за Глорию, ни за его хе́рову мать. Если ты еще не поняла, они сами готовы вгрызться вам в глотки. Мы записали все разговоры за время войны и прослушали все, что записали! Почти все Эскобары с каждым днем требовали все нового насилия над нами!..

Босс Кали разглагольствовал минут десять, но в конце концов он-таки пояснил, что основной причиной встречи было желание выяснить, действительно ли семья Эскобар стремится к примирению. Затем он предоставил слово остальным участникам со своей стороны, которые тоже весьма оскорбительно отзывались об отце и фактически составляли своего рода список всего, за что мы обязаны им заплатить, чтобы сохранить жизнь.

– Этот ублюдок убил двух моих братьев. Какова цена этому? Не говоря о деньгах, потраченных на его убийство? – заявил один.

– А меня он похитил, и мне пришлось заплатить больше двух миллионов долларов и отдать часть своей недвижимости, только бы он отпустил меня! – возмутился другой, явно озлобленный. – И словно этого было мало, мне с семьей еще и в бега пришлось пуститься!

– Он сжег одну из моих усадеб и попытался похитить меня, мне пришлось бежать и на годы покинуть страну. Какая компенсация мне причитается? – добавил третий.

Список претензий был бесконечен.

– Я хочу, чтобы вы ответили мне вот на что: если бы это наши жены сидели здесь с твоим хе́ровым мужем, что бы он с ними сделал? Что-нибудь ужасное, потому что он был ужасным человеком? – потребовал один из тех, кто больше всего пострадал за время войны.

– Божьи пути неисповедимы, господа, и только Ему известно, почему здесь сижу я, а не ваши жены, – ответила моя мать.

Затем в разговор вступил Карлос Кастаньо, который отозвался об отце наихудшим образом из всех, кто уже высказался, и добавил:

– Сеньора, я хочу, чтобы вы и Мануэла знали, что мы искали вас повсюду, всеми силами, чтобы порезать на мелкие кусочки и отправить Пабло в мешке.

В беседу снова вклинился Хильберто Родригес, повторив то, что уже сказал Альфредо:

– Смотрите, все собравшиеся здесь готовы примириться со всеми, кроме вашего сына.

В первый миг мать разразилась слезами, которые, впрочем, очень быстро переросли в гнев, когда она яростно ответила:

– Что?! Мир без моего сына – это не мир. Я отвечу за него даже ценой жизни. Обещаю, что не позволю ему сбиться с пути. Если хотите, мы навсегда уедем из Колумбии. Но я гарантирую вам, что он никогда не свернет на темную дорожку.

– Сеньора, вы должны понимать, почему мы согласны оставить в живых только женщин, – настаивал Хильберто. – У нас есть все основания опасаться, что Хуан Пабло может в один прекрасный день разбогатеть, найти новых парней и пойти на нас войной. Мир возможен, но вашего сына нам придется убить.

В попытке немного смягчить ситуацию Мигель Родригес решил объяснить, почему они позволили матери встретиться с ними:

– Вы сейчас здесь, потому что мы прослушивали ваши разговоры, и вы всегда пытались найти решения проблем. Вы никогда не просили мужа продолжать войну или убить нас, напротив, вы всегда просили его помириться с нами. Но каким образом вы могли безоговорочно поддерживать такую скотину? Как вы вообще могли написывать такому ублюдку любовные письма, зная, что он вам изменял? Мы заставили наших жен послушать эти записи, чтобы они узнали, как жена должна поддерживать своего мужа.

В конце концов он все же перешел к делу:

– Сеньора, нам нужно, чтобы вы поговорили с Роберто Эскобаром и вашими людьми, находящимися в тюрьме, и заставили их заплатить. Роберто должен нам два или три миллиона долларов. Заключенные – примерно столько же. Но вы – вы должны нам всем около ста двадцати миллионов долларов, так что начинайте думать, как вы собираетесь их нам отдавать. Условие одно: платить только наличными. Мы даем вам десять дней и затем рассчитываем увидеть вас снова, уже с конкретным осуществимым предложением.

В комнате воцарилась долгая тишина.

Мать и Альфредо немедленно отправились обратно в Боготу. За все десять часов пути она не сказала ни слова, лишь безутешно плакала. Альфредо не пытался ее разговорить, видя, что она с самого конца встречи остается в угнетенном и подавленном состоянии: ей в одиночку пришлось столкнуться со стаей волков, которая всего несколько недель назад выследила ее мужа, а теперь угрожала убить ее сына и забрать все, что у нее осталось.

Возвращение в Боготу прошло тихо: мать проскользнула обратно в резиденцию «Такендама» по той же пожарной лестнице, никто так и не заметил ее отсутствия.

Отдохнув, мать с Альфредо дали мне полный отчет о встрече, не умолчав о решении главарей картеля убить меня. Посреди разговора она, однако, отметила, что один из них, Пачо Эррера, не грубил ей и не требовал денег.

В течение следующих нескольких дней мы занимались составлением списков имущества отца и уцелевших произведений искусства, оценивая их нынешнее физическое и юридическое состояние, и главное – примерную стоимость. Мы с матерью, семью юристами и еще несколькими консультантами часами собирали и систематизировали информацию. Нам пришлось обратиться за помощью к сообщникам отца, отбывающим сроки в тюрьмах, так как сами мы знали в лучшем случае о трети его активов, разбросанных по всей стране. Получив наконец всю необходимую информацию, мы составили таблицы и отправили их в Кали, чтобы каждый мафиозо смог выбрать, какое имущество получит в качестве «компенсации».

Главное, что нужно было объяснить боссам Кали, – то, что наличных у нас совсем не было: деньги из тайников исчезли, а еще три миллиона, доверенные ему на хранение, дядя Роберто присвоил.

В назначенный день мать с Альфредо вернулись в Кали и встретились с теми же людьми. Сеньоры не стали настаивать на наличных, зная, сколько лет и сколько сил они сами потратили на попытки подорвать экономическую мощь отца. Для них не было секретом и то, что наркоторговлю он забросил уже много лет назад, поскольку война не оставляла времени на бизнес, и посвятил себя и все свои деньги борьбе. И, как никто другой, они понимали, что похищения отец заказывал именно потому, что ему не хватало наличных.

Положение, в котором незадолго до гибели находился отец, достаточно точно описано в книге дона Берны – Диего Мурильо Бехарано[19] – «Как мы убили босса», изданной в сентябре 2014 года: «Пабло остался один. Его загнали в угол. От его власти и богатства не осталось почти ничего. Человек, бывший когда-то одним из самых богатых в мире, сейчас мог бы возглавить Ассоциацию обедневших наркоторговцев».

Эта вторая встреча в Кали тянулась намного дольше: теперь они обсуждали каждый пункт списка по отдельности. Мафиози согласились принять половину долга в активах, конфискованных прокуратурой, и оставшуюся половину – в виде собственности, которая не была впутана в судебные дела и которую можно было легко продать.

Нас не удивило, что они готовы взять конфискованное имущество. Такое решение могло бы показаться полнейшей глупостью, однако стоит понимать, что борьба с отцом объединила и сплотила множество наркоторговцев и высокопоставленных чиновников Колумбии и других стран. Следовательно, у глав преступного сообщества имелись все необходимые связи для «законного» приобретения той собственности, которая при любом раскладе уже не вернулась бы к нам.

Так или иначе, в длинный список активов вошло немало нашей недвижимости в Медельине; сейчас это давно уже отели и прочие прибыльные заведения. Среди прочего был и участок земли площадью девять гектаров, стоивший на тот момент целое состояние, на который наложил руку Фидель Кастаньо через своего брата Карлоса, известного под прозвищем Алекс. Участок находился рядом с особняком Монтекасино, и, получив его, Кастаньо мог расширить и без того гигантское поместье.

Собрания, которые вынуждена была посещать мать, проходили не только в Кали, но и в Боготе. На первое же из них она принесла картины Фернандо Ботеро и еще несколько скульптур, все с оценочными документами. Так мало-помалу она расплачивалась с врагами отца за весь вред, который он им нанес. В конечном итоге остались только предметы прикладного искусства, которые не заинтересовали никого из них.

Не пережила этой казни и высотка Миравалье в столичной коммуне Эль-Побладо, которую отец выстроил в 1980-х. Многие из квартир были давно проданы, но в нашем владении по-прежнему оставалось более десятка, включая ту, где до войны много лет жила бабушка Эрмильда. Разумеется, их мы тоже отдали.

Помню также, что в списке было поместье в Льянос Ориенталес, о котором я никогда от отца не слышал. Впервые увидев эту строку в таблице, я подумал, что это опечатка: поместье занимало сто тысяч гектаров.

В список также вошли самолеты, вертолеты, всевозможные автомобили – Mercedes-Benz, BMW, Jaguar, – новые и старые мотоциклы высокого класса, лодки и гидроциклы. Мы отдали все. Все. Мы не могли рисковать, соврав или скрыв какое-то имущество, зная, что Лос Пепес прекрасно осведомлены: многие из них когда-то дружили с отцом.

И все же, несмотря ни на что, мы понимали, что отданного все еще недостаточно, чтобы покрыть баснословную сумму, которую требовали с нас бандиты. Однако внезапное вмешательство Карлоса Кастаньо в буквальном смысле вложило в руки матери палочку-выручалочку.

– Сеньора, у меня есть одна из ваших картин Дали, «Рок-н-ролл», ее стоимость превышает три миллиона долларов, – сказал он. – Я верну ее вам, чтобы вы могли расплатиться с этими людьми.

Почти наверняка он действовал по указанию своего брата Фиделя, который уже как-то пообещал отдать это произведение.

– Нет, Карлос, не беспокойтесь о возвращении этой картины, – твердо и без колебаний ответила мать, к большому удивлению мафии. – Я отправлю вам оригиналы сертификатов подлинности.

На этот раз встреча приняла другой тон. Комната с массивным столом походила на кабинет нотариальной конторы, в котором новые владельцы, заручившись помощью пяти юристов, выбирали себе имущество, как коллекционные фигурки. Три часа спустя, подводя итоги, Мигель Родригес сказал:

– Что бы ни случилось в будущем, такому монстру, как Пабло Эскобар, уже никогда не суждено родиться в Колумбии.

На обратной дороге из Кали мать снова плакала. В этот раз, однако, на полпути к Боготе Альфредо позвонил Мигель Родригес.

– Вдова Пабло не дура. Сегодня она одержала огромную победу. А ее поступок с картиной Дали! Теперь на ее стороне не кто иной, как Карлос Кастаньо!

На состоявшемся десять дней спустя в том же месте третьем собрании присутствовало куда меньше людей, так как часть долга была погашена переданным имуществом. Однако на этой встрече обсуждался дополнительный вопрос: я.

– Сеньора, вы можете не беспокоиться. Мир между нами наступит. Но сына вашего мы все же убьем, – повторил Хильберто Родригес.

Несмотря на всю драматичность ситуации и на вынесенный мне смертный приговор, мать стояла на своем, повторяя снова и снова: она ручается, что я не собираюсь продолжать войну отца. Она приводила столько доводов, что в конце концов мафиози согласились позволить ей через две недели привести меня на следующую встречу. Там они собирались решить мою судьбу.

Мать, Андреа и я постепенно привыкали к тому, что рано или поздно мне нужно будет отправиться в Кали. Младшую сестру мы не посвящали в нашу драму, напротив, делали при ней вид, что все в порядке и ничего особенного не происходит.

Попробовать сбежать, рискуя все равно погибнуть? Наверное, я действительно мог бы скрываться какое-то время в Колумбии, а потом за границей. В конце концов, я больше десяти лет наблюдал за тем, как делал это отец. Однако попытка уклониться от встречи могла дорого обойтись матери и сестренке, не говоря уже о том, что Лос Пепес обладали огромной властью и могли выследить меня где угодно.

Прятаться не имело смысла. Это продлило бы войну, которую я не начинал, не вел и не хотел вести, однако из-за которой был вынужден скрываться всю свою жизнь. Принимая решение, я руководствовался своими самыми глубинными эмоциями, которые убеждали меня, что если я хочу настоящего мира, то должен сам заключить его, уважать его, гарантировать его, пожимая при этом руки врагам отца.

В холодном одиночестве балкона квартиры в Санта Ане, куда мы перебрались, я размышлял о том, что оказался в бегах еще до рождения. С тех самых пор, как я был младенцем, со мной обращались так, будто я был виноват в преступлениях отца.

Одному Богу известно, что в своих молитвах я никогда не просил смерти, заточения, разорения, болезни, гонений или кары правосудия врагам, доставшимся мне в наследство. Назвать их моими врагами было бы неправильно: своими действиями я их не заслужил. Я молил Создателя лишь о том, чтобы они были как можно более заняты, чтобы они не могли сосредоточить свое внимание на мне, чтобы они не видели во мне угрозу, которой я не являюсь.

Я снова оказался на распутье. Я должен был отправиться в Кали. Я был уверен, что не вернусь оттуда живым.

Атмосфера в квартире в Санта-Ане была напряженной и мрачной, а я пребывал в глубочайшем ужасе. Охваченный ощущением, что дни мои наверняка сочтены, за два дня до отъезда я написал завещание, в котором оставлял Андреа и родственникам по материнской линии пару вещиц, которые мне удалось сохранить. Я надеялся, что если я сдамся добровольно, месть мафии падет только на меня, а мать и сестру они оставят в покое. Так постепенно я погрузился в своего рода транс, и он наконец заглушил мысли о том, что мои ногти, зубы и глаза вот-вот вырвут, а тело изрубят на кусочки, как случилось со многими друзьями отца во время жестокой войны картелей.

И вот в четыре утра, пока назначенные нам телохранители спали, мы с матерью спустились на улицу и отправились в Кали; за рулем фургона на этот раз сидел дядя Фернандо Энао. Большую часть дороги мы обсуждали, как вести себя на встрече, хотя мне упорно казалось, что думать уже не о чем: я ощущал себя ходячим мертвецом.

Мы прибыли в Кали около шести вечера и поселились в отеле, в большом номере на восьмом этаже. Регистрироваться было не нужно: гостиница принадлежала картелю. Мы пытались быть осторожными: разговаривали очень тихо, полагая, что комнаты прослушиваются, заказывать еду тоже не рискнули – из опасения, что меня отравят. Я только пил воду из-под крана. Той ночью я долго молился на коленях, плакал и просил Господа сохранить мне жизнь, дать мне шанс и смягчить сердца врагов.

Мы знали, что до утра ничего не произойдет, поэтому решили навестить нескольких родственников матери в Пальмире. Мы поужинали с ними, а чуть после десяти вечера матери позвонил Пачо Эррера и попросил устроить ему встречу с родственниками отца. Он хотел обсудить с ними наследство и распределение его имущества.

– Дон Пачо, не беспокойтесь об этом, – ответила ему мать. – Пабло оставил завещание, так что с этим мы разберемся по-семейному. Мы здесь потому, что дон Мигель Родригес позвал нас обсудить возможность заключения мира. Он хотел видеть Хуана Пабло, моего сына, и я приехала с ним, чтобы разрешить, наконец, ситуацию.

Около десяти утра следующего дня за нами приехал посыльный Родригеса на белом «Рено» с тонированными окнами.

Я встал в семь – необычный час для меня: как и отец, я привык ложиться на рассвете и начинать свой день около полудня. Как всегда, я провел в душе целый час, но на этот раз представляя самые ужасные сценарии. Глубоко вздохнув, я несколько раз повторил себе: «Сегодня все это кончится. Так или иначе. С сегодняшнего дня мне не придется скрываться от кого бы то ни было».

Мать тоже не могла скрыть своего беспокойства. Она совсем ничего не говорила, и мой дядя безуспешно пытался ее успокоить.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, – повторял он, однако было заметно, что он и сам переживает.

Меньше чем за десять минут человек дона Мигеля привез нас к зданию возле офиса радиостанции «Караколь». Никто не заметил, что в тот момент меня охватила ужасная тревога: должно быть, именно так чувствует себя тот, кто знает, что вот-вот умрет. Водитель проводил нас на верхний этаж и приказал ожидать в комнате дальше по коридору. Удивительно – вооруженных людей нигде не было, и меня никто не обыскивал.

Практически сразу в этом импровизированном зале ожидания нас ждала встреча, буквально повергающая в шок: бабушка Эрмильда, тетя Лус Мария с мужем Леонардо, дядя Архемиро и мой двоюродный брат Николас. Затемненные окна комнаты придавали этому внезапному родственному собранию некий мрачный тон. Должно быть, от них не укрылось наше недоумение: до этого момента мы думали, что одна лишь мать установила контакт с врагами отца, чтобы обеспечить мир всем членам большой семьи.

Когда они сюда приехали? Кто их привез? Казалось безумно странным и подозрительным, что пока мы извещали их о наших усилиях и успехах в переговорах, они и словом не обмолвились о том, что напрямую общались с картелем Кали. Видеть, что они чувствуют себя как дома во владениях наших врагов – Николас даже взял себе еды из холодильника, – было как нож в сердце.

Естественно, поприветствовали мы друг друга холодно и отстраненно и за несколько минут ожидания обменялись лишь парой резких слов. Я ошарашенно смотрел на мать, стоявшую перед родней, и не мог поверить, что собрание, на котором собирались говорить о моей казни, отложили – по просьбе бабушки! – чтобы сначала обсудить наследство ее сына Пабло.

Одетый в черное официант провел нас в большую комнату с двумя трехместными диванами, двумя стульями по бокам и стеклянным столом посередине.

Едва мы сели, как вошел Мигель Родригес Орихуэла, а за ним – Пачо Эррера и Хосе Сантакрус Лондоньо, главари картеля Кали. Хильберто Родригес, однако, не появился.

Мать, дядя Фернандо и я сели на один диван, несколькими секундами позже родственники по отцовской линии заняли другой. Один за другим Эскобар Гавирия опускали взгляды, избегая смотреть нам в глаза: больше не было никаких сомнений в том, что они предали и отца, и нас, а значит, нашим родственным связям наступал конец. Мое и матери отношение к ним было вполне очевидно. Глядя на них, я вспомнил слова матери о том, что на предыдущих встречах, когда она предложила заплатить за спасение жизней родственников отца, Мигель Родригес сказал ей:

– Сеньора, не тратьте деньги на этих никчемных людей. Это пустые траты. Разве вы не видите, что они готовы вцепиться вам и вашим детям в глотки? Пусть сами платят свою часть, у них есть на это деньги. Они не заслуживают вашей щедрости, поверьте мне, – несколько раз повторил он матери, которая до того дня так же, как и я, не подозревала о двойной игре, которую вели родственники отца.

На собрании мнения лидеров разделились: Пачо Эррера явно был на стороне семьи отца, дон Мигель – на нашей.

Родригес с чрезвычайно серьезным, если не сказать – кислым, видом сел на один из стульев рядом с Пачо и Чепе. Мы молча ожидали, что он скажет.

– Мы собираемся обсудить наследство Пабло, – сказал он без предисловий. – Я слышал требования его матери, братьев и сестер, которые желают, чтобы в распределение имущества включили активы, которые он при жизни передал своим детям.

Следующей заговорила бабушка, и встреча стала еще более напряженной:

– Да, дон Мигель, речь идет о зданиях «Монако», «Даллас» и «Овни». Пабло переписал их на Мануэлу и Хуана, чтобы власти не наложили на них арест, однако принадлежали эти здания ему, а не детям.

Меня поразила нелепость ситуации: бабушка, тети и дяди отправились в картель Кали, чтобы решить вопрос, касающийся только семьи Эскобар Энао из Медельина. Мой отец, должно быть, в гробу перевернулся от того, что его мать, братья и сестры выступили против его детей.

Затем наступила очередь моей матери.

– Донья Эрмильда, со всем моим уважением – еще когда Пабло только строил эти здания, было ясно, что он строит их для своих детей. Вам он оставил много другой собственности. Вы хорошо знаете, что это так, хоть и пришли сюда с заявлениями, не соответствующими действительности.

Этот спор мог бы быть бесконечным, но вмешался Мигель Родригес:

– Послушайте, у меня самого есть корпорации, созданные на имена детей, и у этих корпораций есть имущество, которое сейчас, при моей жизни, принадлежит им. Пабло сделал абсолютно то же самое. Точно так же, как имущество, которое я решил оставить моим детям, принадлежит моим детям, имущество, которое Пабло оставил своим детям, принадлежит его детям. Спорить не о чем. Все остальное можете разделить между собой согласно завещанию.

За этой речью последовало долгое молчание. Его в конце концов нарушил Николас, но так, что фактически прикончил эту странную встречу:

– Подождите, а как насчет десяти миллионов долларов, которые дядя задолжал отцу? Мы ведь здесь все знаем, что именно он финансово поддерживал Пабло.

Глупое и нелогичное замечание кузена рассмешило боссов картеля Кали, которые обменялись скептическими взглядами и ни слова ему не ответили. Мне же не оставалось ничего, кроме как заговорить:

– Просто послушайте этого парня. Никто в это не верит, Николас. Это как сказать, что птицы стреляют по охотникам. Твой отец, значит, финансово поддерживал моего? Офигеть!

Улыбаясь, Мигель Родригес, Пачо Эррера и Чепе Сантакрус встали и, не попрощавшись, направились к двери.

Обеспокоенный, я жестом попросил мать вернуться к первоначальной причине нашего визита в Кали: моя жизнь все еще висела на волоске. Она поняла сразу, проследовала за главарями и попросила у них еще пять минут их времени. Наркоторговцы согласились, и тогда мать подала мне знак присоединиться.

Они, скрестив руки, сидели в соседней комнате. Я понял, что пришло время бороться до конца.

– Господа, я пришел сюда, чтобы сказать вам: я не собираюсь мстить за смерть отца. Вы хорошо знаете, что я хочу сделать – покинуть страну, учиться за границей, искать возможности, недоступные мне здесь. Я не хочу оставаться в Колумбии, не хочу быть ни для кого причиной беспокойства, но не понимаю, как этого добиться. У нас нет выхода. Мы исчерпали все возможности. Я прекрасно понимаю, что если хочу остаться в живых, то должен уехать.

– Малыш, что ты должен, так это не ввязываться в наркоторговлю или организовывать вооруженные группировки, – сказал Сантакрус. – Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, но ты должен понимать, как все мы, что такому головорезу, как твой отец, уже никогда не родиться.

– Не волнуйтесь, сеньор, я усвоил этот урок: торговля наркотиками – это проклятье.

– Минутку, молодой человек, – Мигель Родригес повысил голос. – Что вы имеете в виду, говоря, что торговля наркотиками – это проклятье? У меня и моей семьи хорошая жизнь, большой дом с теннисным кортом, мы путешествуем…

– Дон Мигель, пожалуйста, поймите и вы: мне жизнь показала совсем другое. Из-за торговли наркотиками я потерял отца, родственников и друзей, свободу и покой, не говоря уже о собственности. Пожалуйста, простите меня, если я вас обидел, но видеть наркоторговлю в ином свете я не могу. Я лишь хочу воспользоваться возможностью и сказать: я не собираюсь создавать вам никаких проблем. Я понимаю, что месть не вернет мне отца. Пожалуйста, помогите нам покинуть страну. Я испробовал почти все, но ничего не вышло. Не думайте, что я не хочу уезжать. Просто ни одна авиакомпания мне даже билет не продаст.

Начав говорить, я незаметно для себя расслабился настолько, что даже решился выдвинуть предложение:

– А что если вместо сотни килограммов кокаина в один из своих самолетов вы посадите меня, – я ведь вешу почти столько же, – и вывезете из страны?

Напряженная, но откровенная беседа и искренность моих слов, должно быть, возымели какое-то действие: когда Мигель Родригес вынес вердикт, тон его уже не был таким резким и безапелляционным.

– Сеньора, мы дадим вашему сыну шанс. Мы понимаем, что он еще невинное дитя и хорошо бы ему таковым остаться. Вы же несете ответственность за его действия и, если что, ответите жизнью. Обещайте нам, что не позволите ему сойти на кривую дорожку. Мы оставляем за вами те три здания и даже поможем их вам вернуть. Для этого вам, однако, придется пожертвовать деньги на президентские кампании, но, кто бы ни выиграл, мы настоятельно попросим его помочь вам, указав на ваши вливания.

Затем слово взял Пачо Эррера, до сих пор молчавший:

– Не волнуйся, пацан. Если ты не ввяжешься в наркоторговлю, с тобой ничего не случится. Тебе нечего бояться. Мы хотели убедиться в твоих намерениях. Единственное, чего мы не можем допустить – это оставить тебе слишком много денег, просто чтоб ты не слетел с катушек там вдалеке, где мы не сможем тебя контролировать.

– Не беспокойтесь больше, – подтвердил Родригес. – Можете даже остаться жить здесь, в Кали, если хотите. Никто вам ничего не сделает. Загляните в магазин одежды моей жены. И посмотрите, что будет в свой срок с новым президентом. А мы, если что, вам поможем.

Такими словами мафиозо завершил разговор, продолжавшийся, как оказалось, всего двадцать минут. Я тогда не обратил особого внимания на его фразу о «новом президенте», но через несколько недель мы поняли, о чем шла речь.

Довольно дружелюбно попрощавшись, Мигель подозвал шофера и приказал ему отвезти нас в магазин его жены.

Покидая встречу, я был в смятении, как никогда прежде. Подозрение, что отцовская родня нас предала, стало подтвержденным фактом. Картель Кали решил оставить меня в живых. Пожалуй, мне было необходимо переварить это. Я всегда ожидал от Лос Пепес самого худшего, однако теперь ощущал благодарность дону Мигелю и остальным за то, что они оставили жизнь матери, сестре и мне.

Добраться до элитного торгового района Кали не заняло много времени. Водитель указал нам нужный магазин одежды, и мать вошла внутрь. Я же решил подождать на улице и прогуляться по району. Впрочем, заприметив в одной из витрин мужской махровый халат в шотландскую клетку, я сначала остановился, а потом зашел и купил его.

У меня было безумно странное ощущение: я чувствовал себя живым. Я шел навстречу смерти и вдруг оказался посреди территории всемогущих мафиози Кали без единой царапины. Через пару часов водитель высадил нас у гостиницы, и той же ночью мы вернулись в Боготу.

Когда я разделся, Андреа шепотом спросила, прочитал ли я записку, которую она положила мне в карман брюк, провожая на свидание со смертью. В той записке она говорила о своей любви ко мне и уверяла, что все будет хорошо…

Впервые за долгое время мы почувствовали глубокое умиротворение: передав главарям картеля Кали и Лос Пепес огромное количество недвижимости, мы скинули столь же огромный груз ответственности. Впрочем, дела еще не были окончены: оставались и другие очень влиятельные мафиози, все еще ожидающие выплат.

Поскольку нужно было ковать железо, пока горячо, мать по настоянию Карлоса Кастаньо решила поговорить с доном Берна – Диего Мурильо Бехарано. Кастаньо организовал их встречу в особняке Лос-Бальсос в Медельине. Но это рандеву прошло не столь успешно: дон Берна оскорбил мать и ее замужество за Пабло Эскобаром, и она, будучи по горло сыта постоянными угрозами, оскорблениями и обвинениями, резко ответила ему:

– Сеньор, я – взрослая женщина, и вам пора перестать оскорблять и унижать меня. Мне ни к чему терпеть ваши нападки. Я заслужила уважение остальных ваших приятелей. Пожалуйста, сделайте мне одолжение, ведите себя и вы уважительно.

В тот же вечер Кастаньо позвонил ей, сообщив, что Берна очень недоволен, и его придется успокоить.

– Донья Виктория, он в ярости, – сказал Кастаньо. – Понимаю, что своими грубыми словами он вас спровоцировал, но, пожалуйста, поймите: он очень плохой человек, и теперь вам придется дать ему что-нибудь еще…

Происшествие, должно быть, действительно обошлось очень дорого: на следующей встрече, также организованной Кастаньо, мать была вынуждена извиниться перед доном Берной и подарить ему дорогую квартиру. Это был единственный способ продолжить переговоры насчет прочего имущества.

За время нашего пребывания в Санта-Ане я почти привык видеть, как за матерью приезжают, чтобы отвезти на очередную встречу с кем-то из мафиози, живущих в столице или оказавшихся здесь проездом. Иногда эти встречи проходили буквально в соседних домах нашего района. Бандиты, очевидно, пытались воспользоваться ее одиночеством и требовали все больше денег, больше картин, больше собственности. Они постоянно приглашали мать выпить с ними виски, а когда она отказывалась – злились. Мафиози видели в моей матери некий военный трофей, над которым можно получить власть, а властью – злоупотребить. К счастью, рядом оставался дядя Фернандо, и его тактичное вмешательство не позволило дальнейшим издевательствам разрастись, подобно снежному кому. Но, пожалуй, самыми сложными стали переговоры с Чапарро – еще одним смертельным врагом отца, влиятельным лидером вооруженной группировки наркоторговцев «Магдалена Медио».

С разрешения прокуратуры Карлос Кастаньо отвез мою мать в бронированном «Мерседесе» в аэропорт Гуаямарал к северу от Боготы. Там они сели в вертолет и отправились в поместье на границе Кальдаса и Антьокии, и во время полета Кастаньо поделился с ней парой деталей о смерти отца, о которых мы не знали:

– На самом деле, сеньора, к концу охоты Лос Пепес пали духом. Мы убили девяносто девять из каждой сотни людей Пабло, но так и не смогли добраться до него самого. Мы едва не сдались: приближался декабрь, а это время, когда вести дела тяжелее всего. Некоторые из нас даже начали говорить, что если к началу декабря не увидят результатов, то откажутся от всей этой затеи с поимкой Пабло. И словно этого было мало, полковники Поискового подразделения полиции тоже выдвинули нам ультиматум.

Мать молча слушала.

– Сеньора, чтобы отыскать Пабло, нам пришлось установить самую передовую систему перехвата телефонных звонков. Технику привезли аж из Франции, потому что американская работала через… нехорошо работала.

– Так кто на самом деле убил Пабло? Вы? – наконец спросила мать.

– По крайней мере, я там был. Полиция всегда посылала нас вперед, вот и в тот раз они остались позади магазина «Обелиск» – ждать, пока мы закончим с Пабло и позвоним. Когда мы начали ломать дверь, Пабло услышал первый же удар кувалды и бросился на второй этаж. Босиком. Лимон тогда уже лежал мертвым в саду. Пабло успел несколько раз выстрелить, две пули даже попали в мой бронежилет, и я упал. Пабло воспользовался тем, что никто за ним не гнался, открыл окно и спустился на крышу соседнего дома. Я и не знал, сеньора, что там есть лесенка – должно быть, он установил ее на случай, если придется бежать. Пабло не догадывался, что мои люди ждали его и там тоже. Когда он попытался повернуть назад, его обстреляли, я знаю, что одна пуля попала ему в плечо и еще одна в ногу. К тому времени, когда я добрался до окна, через которое Пабло пытался бежать, он был уже мертв.

Ответить мать не успела: вертолет приземлился в поле, где уже ждали две сотни бойцов с винтовками. Их главарь тепло поприветствовал Кастаньо, а затем обратился к матери:

– Доброе утро, сеньора. Я командир Чапарро. Позвольте представить вам моего сына. Ваш муж убил другого моего сына и совершил тринадцать покушений на мою жизнь. Я выжил просто чудом.

– Сеньор, я понимаю вас, – ответила мать, – но я хотела бы, чтобы вы знали: лично я не имею никакого отношения к войне. Я была лишь женой Пабло и матерью его детей. Скажите, что я должна сделать, чтобы примириться с вами?

Чапарро действительно доставил отцу немало неприятностей. Я помню, как однажды отец рассмеялся, когда его люди доложили, что очередная попытка убить Чапарро потерпела крах. Его машину и яхту дважды взрывали мощнейшими бомбами, но и тогда он не погиб. В конце концов отец отступился, бросив в сердцах, что у этого бандита жизней больше, чем у кошки.

Чапарро происходил из крестьянской семьи и поначалу тоже работал на отца. Почему в конце семидесятых они разошлись, я знал не слишком хорошо, но в итоге Чапарро присоединился к Генри Пересу – одному из первых лидеров Магдалена Медио. Отец объявил войну Чапарро за переход к Пересу, а Пересу – за отказ спонсировать попытки отца избежать выдачи властям. Переса в конце концов людям отца удалось убить, однако с Чапарро он так и не смог ничего сделать.

Этим переговорам можно было бы присвоить почетное второе место по сложности после череды встреч с главарями картеля Кали. И все же через несколько часов интенсивных переговоров моя мать и Чапарро достигли соглашения. Среди прочего мы передали ему в собственность два участка в четыреста гектаров – в основном шахты и пастбища. В законную собственность Чапарро перешла и электростанция Неапольской усадьбы, которую он и без того захватил какое-то время назад: ее мощности хватало, чтобы обеспечить светом немаленькую деревню. Мать сказала, что из поместья он тоже может брать все, что пожелает. Мы ведь все равно уже не считали его своим.

В этот раз она решилась попросить Карлоса Кастаньо об одолжении: помочь найти тела или могилы пятерых ее людей, не имевших отношения к отцу, в том числе – учительницу и няню Мануэлы, которых Лос Пепес убили под конец войны. Кастаньо вроде бы даже согласился попытаться, но обещать не стал: Лос Пепес спрятали тела более сотни своих жертв, и Кастаньо не помнил, где именно.

– Простите, сеньора, отыскать тела этих людей практически невозможно. Многих так и захоронили неопознанными.

В конце встречи мать и Чапарро обменялись рукопожатием, и он разрешил ей в любое время вернуться в Неапольскую усадьбу, хотя поместье все еще оставалось в руках Генеральной прокуратуры.

После этой поездки мы еще какое-то время жили в тишине и покое, и нас лишь изредка беспокоили нежданные гости.

Одним из них, например, был адвокат, явившийся прямиком в квартиру в Санта-Ане и заявивший, что его послали братья Родригес Орехуэла. Выслушав сообщение, которое он принес, мы поняли, что стали частью плана картеля Кали по обмену взяток на юридические выгоды. Согласны ли мы – не имело значения. Конгресс обсуждал законопроект, который должен был защитить имущество мафии от возможной конфискации. Картель Кали требовал от нас внести пятьдесят тысяч долларов, чтобы в этот законопроект была включена нужная им поправка. Адвокат не угрожал напрямую, но тон, которым он говорил, не оставлял нам другого выбора, кроме как занять эти деньги.

Единственным визитом дело, разумеется, не закончилось. В мае 1994 года нас посетил еще один посланник, на этот раз не адвокат, а один из членов картеля. Мы приняли его не слишком охотно, но со всей подобающей вежливостью, и он сказал, что крупное объединение наркоторговцев юго-запада Колумбии желает, чтобы мы вложили немаленькую сумму денег в президентскую кампанию Эрнесто Сампера. Предполагалось, что и мы будем в выигрыше, если поможем будущему правительству: нам либо вернут утраченное имущество, либо помогут получить убежище в другой стране. Тогда мы и поняли, что, упоминая в предыдущем разговоре «нового президента», Мигель Родригес имел в виду ручного лидера, который сменил бы Сесара Гавирию.

У нас снова не было возможности отказаться, и мы договорились с посланником, что передадим деньги частями, не спрашивая подтверждений, на что они на самом деле пойдут. Наша лепта, однако, не помогла нам вернуть имущество или получить помощь с отъездом из Колумбии. Другими словами, эти деньги канули в Лету.

Хуже всего было то, что мафия по-прежнему считала нас ходячими банкоматами: нам беспрестанно поступали требования и просьбы о деньгах, причем по самым неправдоподобным причинам. Но, учитывая обстоятельства, мы не могли сказать «нет». Заявлять в прокуратуру тоже было бессмысленно, поскольку в то время отношения Генерального прокурора Густаво де Грейффа с мафией Кали достигли небывалого уровня неприкрытой наглости: офис картеля располагался на одном этаже с квартирой де Грейффа.

Все, кто хотел решить что-то в Кали, приходили сперва в офис Генеральной прокуратуры, и мне нет нужды выдумывать. Видеть, как Лос Пепес входят и выходят из здания, словно живут в нем, было привычно. Каждый раз, когда мы посещали генерального прокурора, приходилось спрашивать согласия мафии Кали, даром что нам даже не нужно было ради этого покидать здание. Можно сказать, что связи наркобаронов Кали с Генеральной прокуратурой были без пяти минут кровными. Де Грейфф как-то раз даже заявил, что картеля не существует! Для него, конечно, не существовало: он был настолько увлечен своей хорошенькой секретаршей, предоставленной мафией, что выкрасил волосы в черный и всячески молодился.

Де Грейфф знал все о секретных переговорах моей матери. Даже если охрана не замечала ее исчезновения, о том, что она находится на встрече с боссами, его осведомлял сам картель. Несколько раз прокурор даже шутил с нами по этому поводу.

В середине августа 1994 года мы приняли предложение Чапарро и отправились в Неапольскую усадьбу в сопровождении двух агентов из Генеральной прокуратуры и одного из отдела уголовного розыска. Мать заранее предупредила командира, и тот сказал, что мы можем не беспокоиться: он гарантирует, что на его территории мы будем в безопасности. Эта поездка была похожа на мини-отпуск. Мать, Андреа, Мануэла, Фернандо и я приехали туда из Боготы, а из Медельина к нам приехала повидаться часть семьи во главе с бабушкой Норой.

Прибыли мы ночью. Нас уже ждал прежний управляющий, Октавио, и заправленные постели в четырех маленьких домиках. И хотя ванные комнаты были в каждом из них, кондиционер работал лишь в одном. Эта часть усадьбы была известна как «другая сторона», поскольку находились там только поликлиника, операционная, аптека со всевозможными лекарствами и бар «Эль Табласо», где отец хранил огромную коллекцию пластинок и музыкальных реликвий, развешанных по стенам а-ля рок-кафе.

Однако все наше короткое пребывание в Неапольской усадьбе мы чувствовали себя чужими. Мы уже пару лет не приезжали сюда, и за это время в поместье почти не осталось былой роскоши и демонстративного богатства восьмидесятых, когда только работало в нем 1700 человек. Мы объехали территорию имения и с грустью отметили, что главный дом практически поглотили джунгли: даже стен не было видно. Из озер на нас смотрели глаза скучающих бегемотов.

В нашу вторую ночь в поместье я проснулся, задыхаясь от жары, и очень удивился, увидев снаружи двух мужчин с автоматами АК-47. Враждебно настроенными они не выглядели, так что я вышел с ними поговорить. Оказалось, что Чапарро прислал их охранять нас, так как несколькими днями ранее у Чапарро произошла стычка с партизанским отрядом АНО в части имения, известном как «Панадерия»[20], где отец устроил один из тайников. Впрочем, они же сказали, что можно не волноваться: территорию усадьбы патрулировал далеко не один отряд.

От жары мучался не только я, наши охранники тоже взмокли и хотели пить, так что я предложил им гуарапо, напиток из воды, сиропа сахарного тростника и лимона. Жизнь все-таки забавная штука: вся былая ненависть между нами словно растаяла после откровенной беседы матери c Чапарро.

К концу августа 1994 года мы так или иначе отдали все имущество отца, за исключением зданий «Даллас», «Монако» и «Овни», которые, как было договорено, по-прежнему принадлежали мне и сестре. Тем не менее, оставались некоторые сомнения касательно права собственности на самолет и вертолет отца, и картель Кали вызвал мать на очередную встречу. По возвращении она сказала, что отношение к нам за прошедшее время поменялось в корне.

На собрании было около тридцати человек, причем большинство из них присутствовали и на самой первой встрече. В итоге когда вопрос о самолетах был решен, Мигель Родригес спросил мать, почему она не пришла к ним раньше, ведь так войны с отцом можно было бы избежать.

– Я-то хотела, – вздохнула мать, – но Пабло не стал меня слушать. Вы можете помнить, господа, как-то я разыскала зятя одного из моих двоюродных братьев в Пальмире. Он был у одного из вас телохранителем, и я попросила его договориться о встрече. Вы ответили согласием. Тогда я сообщила Пабло, что уже некоторое время пытаюсь установить контакт с мафией Кали, потому что беспокоюсь за своих детей и, вероятно, скоро назначу встречу. На что он ответил, что я сошла с ума и что он ни за что не позволит мне поехать в Кали. «Только через мой труп», – сказал он и добавил, что я наивна, что мне не хватает хитрости, что я не понимаю, как устроен мир, и что его враги отправят меня обратно, обмотав колючей проволокой.

В конечном счете, в одном отец был прав: только через его труп мать смогла встретиться с его врагами и выжила, чтобы рассказать об этом.

4

Непомерные амбиции

20 марта 2014 года, в четверг, незадолго до полудня в дверь квартиры в Медельине, в которой живет моя тетя Исабель, позвонили Альба Марина и Глория Эскобар Гавирия. Мы совершенно точно их не ждали: они не предупредили о визите, несмотря на то, что родственники по отцовской линии и по материнской отдалились друг от друга давным-давно. Две женщины даже не заметили, что из квартиры напротив, где я перебирал десятки фотографий и писем для этой книги, только что вышла моя жена Андреа.

Увидев их, она бросилась обратно.

– Даже не вздумай выходить, там приехали твои тети Глория и Альба Марина. Не думаю, впрочем, что они заметили меня.

– Что ж, посмотрим, что эти дамы выкинут теперь. Мы двадцать лет не виделись, и тут – на тебе! – они вдруг здесь. Очень странно…

Десятью минутами позже, убедившись, что они ушли, я пошел поговорить с человеком, впустившим их.

– Они искали вас. Они знают, что вы в городе, и говорят, что вы их обидели, подав на них в суд пять лет назад. Они хотят встретиться с вами, чтобы все уладить.

– Мне не о чем разговаривать с этими дамами. Что улаживать? Мои требования всего лишь справедливы. Я хочу, чтобы они вернули наследство дедушки Абеля, которое отобрали у меня и моей сестры. Да, его имущество сейчас под арестом, так пусть с этим разбирается суд, – ответил я.

– Да встретьтесь вы уже с ними, что вам терять? Воспользуйтесь тем, что вы сейчас здесь, и поговорите.

В разговор вмешалась тетя Исабель: ей показалось, что дамы Эскобар настроены позитивно и действительно желают уладить вопрос. Тогда я решил позвонить матери, – она тоже была сейчас в Медельине, – и рассказать ей обо всем: и о визите сестер отца, и о том, что ее собственная сестра предлагает все же встретиться с ними.

Затем я позвонил Алехандро Бенитесу, своему новому адвокату, и этот разговор все-таки убедил меня добиваться мирового соглашения. В ином случае меня ожидал очередной этап долгого и сложного судебного разбирательства, тянущегося с сентября 2009 года. Я тогда подал иск против почти всех моих дядьев и теток по отцовской линии (Альбы Марины, Глории, Архемиро и Роберто), обвиняя их в незаконном присвоении части собственности после смерти дедушки Абеля 26 октября 2001 года.

Фактически это был уже третий суд по делам наследства: до того был спор по поводу завещания бабушки Эрмильды, а еще раньше – из-за уцелевшего имущества отца. И этот третий спор мы не могли решить вот уже тринадцать лет. Потому-то мне и стоило увидеться с тетушками.

Разбирательство с семейством Эскобар Гавирия по поводу отцовского имущества с самого начала проходило непросто. В сентябре 1983 года, за десять лет до своей смерти, отец сказал нам, что только что написал завещание и заверил его в Четвертой нотариальной конторе в Медельине. Все десять лет документ оставался спрятанным, однако нам не составило труда отыскать его, как только утихла шумиха вокруг гибели отца. Я был уверен: что бы ни решил отец десять лет назад, бабушки, дедушки, дядья и тетки по отцовской линии недостатка испытывать не будут. Мы были готовы исполнить его волю в полной мере.

В документе было четко прописано, какой процент имущества полагался каждому: половину должна была получить мать как законная супруга, 37,5 процента – я, а остальные 12,5 процента отец завещал бабушке Эрмильде, дедушке Абелю и их детям, о чем мы им немедленно сообщили.

Имелась одна юридическая загвоздка: официально и законно отец владел только тридцатью тысячами долларов в акциях и автомобилем Mercedes-Benz 1977 года выпуска. И даже эти крохи были конфискованы, следовательно, затевать процесс вхождения в наследство не имело смысла.

Другая проблема того же рода была серьезнее: за свою жизнь отец приобрел довольно много как недвижимости, так и другого имущества, но все это было зарегистрировано на других людей. И тем не менее, нам нужно было каким-то образом эту собственность получить. На наши с Мануэлой имена были записаны несколько домов, но Генеральная прокуратура и по ним уже начала процесс лишения прав собственности.

О том, что разделить отцовское наследство с его родственниками будет непросто, можно было догадываться, но первое явное свидетельство явилось к нам в мае 1994 года в лице Архемиро Эскобара, приехавшего в Санта-Ану с заверениями, что по завещанию их доля составляет четверть имущества. Я как мог объяснил, что на самом деле цифра в два раза меньше, и он пришел в ярость. В конце концов мы договорились, что я и мать отправим к нему нашего адвоката и инженера – эксперта по кадастровым вопросам, которые и будут искать оптимальный выход из положения.

После нескольких таких встреч родственники, наконец, поняли, что отец действительно оставил им только 12,5 процента наследства, и уступать их требованиям я не стану. Мы наконец заключили частные соглашения для исполнения завещания.

Таким образом, семья Эскобар Гавирия получила недвижимость, свободную от судебных ограничений: сельские владения, участки под застройку в Медельине, голубой дом в Лас-Пальмасе, квартиру неподалеку от расположения Четвертой армейской бригады, и дом в районе Лос-Колорес, который отец приобрел вскоре после свадьбы и – по утверждениям тети Глории – подарил ей.

Бабушка с дедушкой, а также тети и дядья одобрили свои доли имущества, однако никакие документы так и не подписали. Другими словами, наследство было распределено, но юридический процесс так и не стартовал.

Более того, всю эту собственность они сочли недостаточной и сделали попытку отобрать у нас еще три здания, упирая на то, что их построил Пабло, а не его дети, и потому их следовало распределить в соответствии с условиями завещания, как и все остальное. Дошло до того, что вынести решение призвали картель Кали.

Здания «Монако», «Даллас» и «Овни», как и Неаполитанская усадьба, остались за нами. Конечно, они пока находились в руках прокуратуры, но мы были полны надежд вернуть их.

В конце 1994 года все сложности, порожденные дележом наследства, отошли на второй план: мы покинули страну, получили убежище в Аргентине и сосредоточились на обустройстве новой жизни. Довольно долго нам удавалось держаться в стороне от всех проблем, связанных с родственниками из семейства Эскобар, но в октябре 2001 года, через семь лет после переезда в Буэнос-Айрес, нам позвонили из Медельина и сообщили, что скончался дедушка Абель.

О его смерти мы действительно очень сожалели. Не в последнюю очередь потому, что дедушка всегда держался взвешенной позиции, какие бы потрясения ни обрушивались на семью. Так было в семидесятые, когда отец ступил на криминальный путь, и так продолжалось всю его жизнь.

Я помню редкостную осмотрительность дедушки Абеля и его уверенное решение не изменять сельской жизни. Даже в самые тяжелые времена, когда мы, спасаясь от властей, были вынуждены перебегать от укрытия к укрытию, он каждый месяц привозил нам хотя бы мешок картошки, выращенной им собственноручно. Эта молчаливая поддержка была его способом показать нам свою любовь.

Теперь дедушка умер, и по закону мы с Мануэлой стали наследниками нескольких хозяйств в восточной части Антьокии – доли имущества, которая предназначалась бы отцу, будь он жив: Ла Сеха, Эль Учуваль и Эль Табласо.

Адвокат Франсиско Саласар Перес в то время занимался вопросами возвращения собственности, арестованной прокуратурой, так что мы просто выдали ему еще одну доверенность – на оформление нашего наследства. Следующие несколько месяцев мы получали от него отчеты, согласно которым судебное разбирательство продвигалось медленно, но без особых трудностей.

Еще через некоторое время, в ноябре 2005 года, мне написала Паула Лопес, журналистка из медельинской газеты «Ла Чива». Она готовила к публикации статью о завещании бабушки Эрмильды и прежде, чем публиковать ее, хотела узнать мое мнение.

Документ был зарегистрирован в нотариате муниципалитета Ла Эстрелья, и, согласно завещанию, бабушка оставляла имущество своим пятерым детям (двое из которых, Пабло и Фернандо, ко дню нашего разговора с Паулой уже умерли), сестре, шестнадцати (на тот момент) внукам и четверым правнукам. Как и отец, она составила завещание задолго до смерти.

Паула прислала мне этот документ по электронной почте. Прочитав его, мы убедились, что бабушка отказала своему сыну Пабло в наследстве, и что какие бы то ни было теплые чувства родственников с отцовской стороны не имели отношения к нам с Мануэлой. Но все наше время занимали повседневные заботы, насыщенная жизнь Буэнос-Айреса, и потому досада и раздражение быстро канули в Лету.

Однако нам предстояла еще одна, последняя, встреча с бабушкой в сентябре 2007 года. Мать тогда приехала в Медельин по своим делам, и ей сообщили, что за последние недели диабет резко подкосил здоровье Эрмильды. Мать навестила ее в Эль Побладо. Встреча получилась недолгой, но очень эмоциональной, и когда мать начала было прощаться, бабушка обратилась к бывшим при ней неотлучно сыновьям со словами, в которых можно было услышать раскаяние:

– Перед смертью я хочу попросить вас выполнить обязательства, которые еще не выполнены, и отдать детям Пабло то, что им причитается.

В октябре 2007 года бабушка Эрмильда умерла от диабета, и ее похоронили на кладбище Хардинес-Монтесакро рядом с моим отцом. Несколько дней спустя нам пришло письмо от Лус Марии Эскобар: она просила нас назначить адвоката, который представлял бы нас в деле о наследстве.

Прямо из телефонной будки возле дома я позвонил адвокату Саласару и попросил его заняться этим процессом тоже. Мы договорились, что его гонорар составит пятнадцать процентов от того, что мы получим, хоть я и был уверен, что сумма в итоге не будет значительной: вряд ли добрые намерения бабушки перед смертью возымеют какое-то реальное действие.

Вскоре мы узнали, что дядья и тетки еще до открытия дела о наследстве успели прибрать к рукам несколько автомобилей, мебель, произведения искусства и прочее. И, разумеется, они разделили целое состояние в драгоценностях и срочных депозитных сертификатах, открытых бабушкой на подставные имена. Это было несложно сделать – по какой-то причине эти ценности в завещание не попали.

Ни для кого в семье не было секретом, что в свое время отец привозил домой пакеты, набитые драгоценностями, которые потом отдавал бабушке и иногда тетям. Иногда ради развлечения он разыгрывал их; я сидел у него на коленях, а он просил меня выбрать выигрышный номер. Все эти кольца, браслеты, ожерелья и часы отец получал от тех, кто терял партии кокаина или только начинал заниматься этим бизнесом – в счет долга.

Но суть в том, что даже спустя семь лет после смерти бабушки мы так и не получили своей доли ее наследства – мы не получили вообще ничего. По словам ее отпрысков, все имущество исчезло в руках кредиторов (никогда не существовавших). Родственники сумели отобрать даже ту малую долю, что нам принадлежала.

Вопрос с квартирой в здании «Абедулес», в которой жила бабушка, не решен и сейчас: она так и стоит пустая, с кучей долгов и очередью из двух десятков наследников, полных надежды ее получить.

Процесс вступления в наследство бабушки Эрмильды также открыл нам глаза на то, как вел дела адвокат Саласар. Он попросту не появлялся на судебных заседаниях, связанных с наследством дедушки Абеля, хотя процесс уже находился на завершающем этапе, и лишь умасливал нас телефонными отчетами о том, что все идет «нормально». Если бы мы вовремя не спохватились, то потеряли бы все.

Но в один прекрасный день я, соблюдая строжайшую секретность, отправился в Колумбию и лично удостоверился, что Саласар нам все это время врал. Этот факт зафиксирован во множестве досье и соглашений, в которых он представлялся нашим доверенным лицом, но не предпринимал никаких действий.

Разочарованный, я отправился в суд по семейным делам, где полным ходом шло рассмотрение вопроса о наследстве деда, причем так быстро, что оставалось чуть больше двух суток до истечения срока давности. Там-то я и поймал его «метод ведения дела» с поличным.

Узнав, что его разоблачили, Саласар позвонил мне, сказал, что неправильно вел дело, и спросил, сколько должен мне за ошибку. Я взорвался:

– Это уже слишком! Речь не о том, сколько вы мне должны. Вы лучше всех знаете наше финансовое положение. Вы знаете, что нам очень нужны эти деньги на жизнь в Аргентине. У нас с сестрой уже как-то отобрали нашу долю наследства отца, а теперь, благодаря вашей невнимательности, сделают это снова!

Мы были брошены на произвол судьбы. Пришлось срочно искать юридическую контору, которая бралась бы за решение любых вопросов, потому что все наши судебные тяжбы разом остались без адвоката. Так мы вышли на Дарио Гавирию. Он согласился взяться за оба процесса, но через другого адвоката, который подписал бы за него бумаги: он не хотел напрямую участвовать в семейных разборках.

Однако и эта договоренность едва не обернулась бедой: новый представитель не только допускал всевозможные ошибки, но и был в итоге уличен в сговоре с дядей Роберто: он собирался дождаться истечения срока судебного разбирательства по документам.

В возмущении я позвонил Гавирии и обвинил в неисполнении договоренности: он должен был руководить действиями адвоката. Дарио ответил, что никакого отношения к этим делам не имеет. Спустя несколько дней накаленных споров, в ходе которых я даже угрожал подать на него в суд, я отказался от услуг юридической конторы Гавирии и нанял адвоката Алехандро Бенитеса, который наконец-то вывел нас на правильный путь.

Как только Бенитес взял на себя ведение дела о вступлении в дедушкино наследство, мы обратились в медельинский суд № 9 по семейным делам и представили меморандум, в котором просили наложить превентивный арест на все активы деда, так как располагали информацией о том, что родственники по отцовской линии потихоньку распродавали их за нашими спинами.

Через несколько дней нам сообщили, что родня получила неприятный сюрприз в виде ареста недвижимости, включенной в наследство. Впервые за много лет победу одержали мы. Многолетним бесчинствам должен был прийти конец. До сих пор помню, каким вопиющим произволом в то время мне казалось поведение судьи, участвовавшего в одном из процессов: этот выходец с побережья являлся в суд в шлепанцах, клал ноги на стол и постоянно искал способы нарушить наши права.

Как-то раз, например, он вызвал нас с мамой на дознание и отказал нам в возможности провести его в консульстве в Буэнос-Айресе. Пришлось ехать в Медельин. Я опасался, что после стольких лет конфликта родня по отцовской линии может заранее выяснить точное время и место проведения дознания. Из-за этих опасений я обратился за помощью и защитой к родственникам и друзьям, которые одолжили нам бронированную машину и четырех телохранителей, а заодно помогли с кое-какими дополнительными мерами безопасности.

Из-за опоздания судьи заседание началось с довольно ощутимой задержкой. Родственников отца – по крайней мере, некоторых из них – представляла адвокат Магдалена Вальехо; когда она взяла слово, мне стало казаться, что единственная цель ее вопросов – сбить меня с толку. Но к этому я был в какой-то мере готов: на все вопросы я отвечал фразой, пришедшей мне на ум еще некоторое время назад.

– Неважно, какие вопросы задает адвокат. Единственное, что действительно важно – то, что никто из родственников так и не выполнил своих обязательств перед нами. Они забрали себе все имущество и не оставили нам ничего.

Адвокат в заметном раздражении сдалась после пятого вопроса.

Перед тем как объявить заседание закрытым, секретарь спросил, не хочу ли я что-нибудь добавить. Я посмотрел на Магдалену и сказал ей, что не понимаю, почему она так злится на меня, зная, что против меня и моей младшей сестренки творится настоящее бесчинство.

– Хуан Пабло, мы уже не в восьмидесятых, и ты здесь не главный. У меня много друзей и знакомых, обладающих властью, и они меня защищают.

Тогда я сказал секретарю, что хочу добавить еще кое-что для протокола: «Я хочу, чтобы вы понимали: мне стыдно, что пришлось обращаться в суд, чтобы напомнить братьям и сестрам отца, что Пабло Эмилио Эскобар Гавирия существовал, был их братом, но еще – их единственным благодетелем. Никто из родственников по отцовской линии никогда сам не работал. Все они без исключения по-прежнему покупают одежду или пьют кофе не за свой счет, а за счет моего отца. Колумбия не смогла забыть Пабло Эскобара. В отличие от его семьи».

Теперь, когда имущество попало под арест, мяч оказался в нашем поле, а произволу пришло время отойти в прошлое. Эскобарам пришлось договариваться с нами и наконец отдать нам то, что принадлежало нам по праву.

Именно этот новый порядок в марте 2014 года заставил моих тетушек Альбу Марину и Глорию искать меня в здании «Альтос». Их визит заставил меня понервничать, но, выслушав мнения матери, тети Исабель и адвоката, я согласился поговорить с родственницами и назначил встречу в субботу 22 числа того же месяца.

Первым приехал мой адвокат, и мы договорились о двух вещах: мы будем говорить только после того, как заговорят дамы Эскобар, и, чтобы не ввязываться в бесплодные споры, ни в коем случае не вернемся к обсуждению прошлого. Через пять минут зазвонил домофон. Я встретил их в холле, и они приветствовали меня теми же фальшивыми улыбками, которые запомнились мне как их характерная черта.

– Привет! Ну что? – сказали они почти в унисон.

Я протянул им руку, чтобы они осознали уровень близости, на который могут рассчитывать, но Альба Марина, ответив на пожатие, все же резко притянула меня к себе и поцеловала в щеку.

Тетей она мне больше не была. Обе они не были.

Я провел родственниц в столовую, сел во главе стола и попросил сразу перейти к делу, чтобы не тратить время попусту. Сейчас я готов их выслушать.

– Хуан Пабло, нам очень больно смотреть на все происходящее. Не было никакой необходимости подавать на нас в суд за наследство, – заявила Марина. – Мы всегда были готовы отдать вам вашу долю дедушкиного наследства!

«Хорошее начало, – подумал я про себя. – Что может быть лучше лжи размером со стадион, чтобы начать примирительную встречу». Я помнил, как несколько лет назад, когда мы в очередной раз пытались получить то, что по завещанию принадлежало нам, они безучастно отвечали: «Что ж, мы с радостью отдадим вам вашу долю, только оплатите все расходы, подписание документов и налоги». Через адвокатов мы отвечали, что справедливо было бы платить поровну. Но от этого они постоянно открещивались.

– Мы хотим найти выход из положения. А вы чего хотите? Чего пытаетесь добиться? Сколько хотите получить? – сказала Марина.

Я ответил, что нам нужна часть одного из дедушкиных поместий, чтобы не оказалось в итоге, что у нас по клочку в нескольких из них: около девяти гектаров в поместье Ла Марина в муниципалитете Ла Сеха. Заодно мы бы скостили затраты на подписание документов о вступлении в наследство. Я пояснил, что получить мы хотим.

– А с чего это девять? Вам столько не полагается! Максимум шесть! – Альба Марина мгновенно перешла на повышенные тона.

– Потому что, согласно закону, мы имеем право по меньшей мере на шесть гектаров, но считаем, что нанесенный нам ущерб стоит еще три, – пояснил я.

– Мы не видим особенного смысла заводить уголовное дело, хотя вы сфабриковали документы и совершили множество других незаконных действий, – добавил мой адвокат. – Вас всех, включая адвокатов, стоило бы привести к ответственности за серьезные нарушения в процессе вступления в наследство. Но мы все же хотим найти полюбовное решение.

– Я должна рассказать вам, как все обстоит на самом деле! – заявила Марина – Роберто принадлежит четверть поместья, но он так погряз в долгах, что продал все одному очень опасному человеку, который сейчас находится в тюрьме.

Я поинтересовался:

– И кто же этот человек?

– Нет, мне страшно называть его имя! – тут же открестилась Альба Марина. – Спросите Роберто! Тем более, адвокат этого господина уже наложила арест на эту проданную долю, но не может больше ничего сделать, пока вы не снимете полный арест! Этот человек в ярости. Мы не знаем, что делать. Мы однажды приехали туда, когда там был Роберто… Как только он не оскорблял нас, какими только словами не называл! Он кричал на нас и говорил, что он здесь хозяин, и что нам нельзя туда возвращаться. Хуан Пабло, если вы не пойдете на уступки, Роберто попросту начнет продавать недвижимость нашего отца, и в конце концов мы все останемся ни с чем!

Даже глазом не моргнув, я ответил, что действовал строго в рамках закона, и если они считают мою просьбу невыполнимой, можно больше не пытаться найти какой-то еще выход. Пусть этим занимается суд, я приму его решение, даже если это решение вдруг окажется в пользу Роберто, не говоря уже о том, что в суде всегда можно подать апелляцию. Впрочем, я был уверен, что выиграю дело.

– Хуан Пабло, серьезно, сходи с таким предложением к тому человеку в тюрьме. С Роберто договориться невозможно, он попросту не пускает нас в свой дом, в тот голубой дом, который принадлежал твоему отцу и на долю которого мы тоже имеем право.

– Марина, я намереваюсь закончить этот судебный процесс так или иначе. Мы все устали от него. Я поговорю с моим адвокатом и через него передам наше итоговое предложение. А вы уж там сами решайте, соглашаться или нет.

Через два дня после этой встречи адвокат позвонил мне и сказал, что они наконец достигли соглашения. В тот же день мы сняли арест с имущества дедушки Абеля, и все было улажено. Наконец-то. Тринадцать лет спустя мы завершили эту тяжбу, в которой хотели всего лишь получить то, что принадлежало нам по закону.

Преодолев этот порог, я вдруг вспомнил о письме, которое написал своим родственникам по отцовской линии в день, когда конфликт, казалось, зашел в абсолютный тупик. Вот некоторые выдержки из него:

Семье, которой у меня не было:

Пожалуй, это последнее письмо, которое от меня получат братья и сестры отца.

(…) Мое желание обрести покой столь сильно, что я едва смею чувствовать законное желание предъявить каждому из вас претензии за ваши действия, бездействие и вероломное отношение к фигуре и памяти моего отца – человека, который отдал свою жизнь, чтобы жизнь каждого из нас продолжалась. (…) Я не буду говорить о деньгах, не буду перечислять непомерный, но уже покрывшийся мхом и пылью список понесенных мной убытков. Знать не хочу, сколькими еще способами вы извлечете выгоду из истории моего отца, это уже не важно. Я сохраню приятные воспоминания о нем и со временем, с Божьей помощью и мудростью жизни, возможно, смогу, как архитектор, перестроить и спроектировать более достойное будущее на руинах, оставшихся от этой семьи.

5

Откуда родом мой отец

– Милая, ты готова всю свою жизнь носить Пабло передачки в тюрьму?

– Да, мама, готова.

Этот короткий разговор между Викторией Евгенией Энао Вальехо и ее матерью Леонорой в 1973 году решил судьбу красивой, высокой, прилежной и очень юной девушки, которая спустя всего несколько лет стала моей мамой.

Леонора, которую в семье звали Норой, задала этот вопрос своей тринадцатилетней дочери, когда устала пытаться положить конец встречам дочери с Пабло Эмилио Эскобаром Гавирия, бабником старше Виктории на одиннадцать лет. Пабло был невысок, плохо одет, нигде подолгу не работал и даже не пытался скрыть свои преступные наклонности. Бабушка Нора, естественно, предпочла бы, чтобы красивая и умная Виктория вышла замуж за кого-то более обеспеченного и из более уважаемой семьи, поскольку Пабло Эскобар, как ни крути, был ей не пара.

* * *

Семьи Эскобар и Энао переехали в новый район Ла-Пас в 1964 году, но познакомились лишь спустя несколько лет. В те времена на эту сельскую окраину муниципалитета Энвигадо на задворках Медельина можно было попасть только по длинной и узкой грунтовой дороге.

В январе того же года Территориальный кредитный институт[21] предоставил Эскобарам жилье в новом поселке городского типа – один из десятков одинаковых одноэтажных домов с серыми крышами и маленькими садиками, полными ярких цветов, но без электричества и водопровода.

Переезд Эрмильды и Абеля Эскобаров с семью детьми в дом по соседству положил конец долгому пути, начавшемуся двадцать лет назад. В тот день Эрмильду назначили учительницей начальной школы в Эль Табласо – холодную и туманную маленькую деревушку в восточной Антьокии, окруженную зарослями ежевики и тамарилло[22] вперемешку с лугами, полными всевозможных цветов. Через несколько месяцев Абель, живший с родителями на ферме в шести километрах от школы, заприметил Эрмильду. Его привлекли манеры, образованность и предприимчивость учительницы, и вскоре неженатый фермер сделал ей предложение, на которое она сразу ответила согласием. Свадьба состоялась 4 марта 1946 года, после чего, согласно традициям тех лет, Эрмильда уволилась с учительской должности и переехала в дом свекров.

Десять месяцев спустя, 13 января 1947 года, родился мой дядя Роберто, а 1 декабря 1949 года – отец, которого назвали в честь деда: Пабло Эмилио.

В апреле 2014 года я вернулся в Эль Табласо, чтобы воссоздать в памяти некоторые нужные для книги детали, и навестил ферму дедушки Абеля. Она и сейчас стоит на том же месте, хоть и заметно обветшала; время так и не стерло след, который оставила семья отца. Справа от парадного крыльца, сразу, как войдешь – комната отца, два метра в ширину и два с половиной в длину. Даже деревянная дверь все та же, но что поразило меня больше всего – цвет стен: вопреки времени и пыли они оставались светло-голубыми. Этот цвет, цвет своего детства, отец любил всю жизнь.

Бабушка Эрмильда посвятила себя заботе о семье, однако вскоре выяснилось, что Абель был не в состоянии содержать их всех: ферма приносила недостаточно прибыли. Другого выбора не оставалось, и деду пришлось наняться к соседу, известному в Антьокии политическому лидеру Хоакину Вальехо Арбелаэсу[23], который взял Абеля на должность управляющего усадьбой Эль Тесоро.

Бабушка с дедушкой переехали в имение Вальехо, который фактически стал для них ангелом-хранителем. Эрмильда, любительница рассказывать о своей жизни, как-то упомянула, что, когда они переехали в Эль Тесоро, Хоакин ясно дал понять, что работа управляющего касается только Абеля и что она ни при каких обстоятельствах не обязана работать. По ее словам, Вальехо был к ним так добр, что они попросили его стать крестным отцом Пабло. Тот с радостью согласился и 4 декабря 1949 года вместе с женой Нелли пришел на церемонию в церкви Святого Николая в Рионегро.

И все же финансовые трудности никуда не делись. Эти повседневные невзгоды заставили бабушку, вопреки воле Абеля, просить о восстановлении ее в должности учителя в любом муниципалитете Антьокии. Бюрократы приняли ее просьбу, но решили наказать за своевольное замужество, и назначили в школу на юго-западе департамента, в деревне Титириби.

Туда бабушка с дедушкой и отправились. В то время было принято, чтобы учителя жили при школе, поэтому семья Эскобар Гавирия переехала в маленький дом по соседству. Пока Эрмильда вела уроки, Абель не слишком успешно пытался найти работу – маляром, садовником или хотя бы батраком.

Вскоре, однако, даже в этом уединенном и негостеприимном местечке их настигла длинная рука партизанской жестокости, разразившейся в Колумбии в апреле 1948 года после убийства лидера либералов Хорхе Эльесера Гайтана.

Шел 1952 год, и конфликт между консервативной и либеральной партиями настолько вышел из-под контроля, что бабушке с дедушкой и их семье даже пришлось несколько раз прятаться от пытавшихся их убить бандитов с мачете. В те годы из-за необходимости скрываться им пришлось сменить, по крайней мере, четыре школы. Из Титириби́ они переехали в Хирардоту, а потом еще в две другие деревни, где постоянный риск был обычной частью жизни.

Много лет спустя в Неаполитанской усадьбе бабушка усадила нескольких внуков у бассейна и заговорила об ужасном времени, когда они жили на волосок от смерти. Так и не забыв тревоги тех дней, она рассказала, как однажды холодной дождливой ночью пришли четверо бандитов, вооруженных мачете, и всей семье пришлось запереться в одном из школьных классов, чтобы им не отрубили головы. Такова была в те годы обычная практика среди рядовых сторонников как либералов, так и консерваторов[24]. В панике бабушка приказала мужу и детям сохранять абсолютное молчание, не вставать с пола и тем более не выглядывать в окно, потому что видела на стенах тени убийц. Когда ей казалось, что спасение уже невозможно, она обратилась к единственному христианскому образу, который был – изображению Младенца Иисуса Аточи[25]. Беззвучным шепотом она пообещала построить церковь в его честь, если он теперь спасет их.

Они выжили, и бабушка стала преданной почитательницей Младенца Иисуса Аточи. Она носила его образок и даже устроила его алтарь в своей комнате. Обещанную церковь она возвела много лет спустя на одном из участков, купленных отцом под социальное жилье в рамках плана «Медельин без трущоб». Отец профинансировал и строительство церкви, и бабушка наконец вздохнула с облегчением, выполнив обещание, столько лет назад сохранившее ей жизнь.

Постоянной тревоге пришел конец, когда бабушку Эрмильду перевели в школу Гуаябито возле Рионегро. Это было старое здание с двумя учебными классами, одним туалетом и одной большой комнатой для учителя. В ней-то и разместились дедушка с бабушкой и детьми, которых было уже шестеро: за несколько лет постоянных переездов родились Глория, Архемиро, Альба Марина и Лус Мария.

Роберто и Пабло первые два класса начальной школы отучились в школе Гуаябито. Но это все еще была только начальная школа, учиться в ней можно было только до четвертого класса, и им пришлось перевестись в школу побольше – уже в Рионегро. Так братья оказались в школе Хулио Санин, до которой нужно было идти два часа по грунтовой дороге. Часто братья ходили по ней босиком.

Бабушке тяжело было смотреть на мучения сыновей. Ей удалось накопить на велосипед для Роберто, и его приобретение стало настоящим облегчением. Какое-то время они так и ездили – Роберто крутил педали, Пабло сидел на багажнике, но Роберто постоянно жаловался на то, какой Пабло тяжелый, и вскоре бабушка сумела приобрести и второй велосипед, тем самым поставив сыновей в равное положение.

Со временем Роберто увлекся велогонками, и соперничество между братьями стало расти не по дням, а по часам. Роберто усиленно тренировался каждый день, тогда как Пабло не прикладывал особенных усилий и все равно побеждал. Роберто вынужден был тренироваться еще упорнее и все больше злился.

Соперничество поначалу казалось безобидным. И все же оно породило, а потом и усилило неприязнь Роберто к Пабло, обострившуюся некоторое время спустя, когда Пабло обставил брата в гораздо более серьезной, пусть уже и не велосипедной гонке: он первым стал миллионером. Постепенно Пабло отдалился от Роберто и начал проводить все больше времени с двоюродным братом Густаво Гавирией, приезжавшим в гости каждые выходные.

Следующий поворот в жизни семьи Эскобар Гавирия произошел, когда Эрмильда – снова против воли Абеля, который предпочел бы и дальше жить в деревне – сумела добиться перевода в школу в Медельине. Убежденная, что ее теперь уже семеро детей (к тому времени на свет появился самый младший сын – Фернандо) смогут получить образование только в столице региона, она дергала за все доступные ей ниточки.

Семья переехала в большой уютный дом в районе Франсиско Антонио Сеа в Медельине, принадлежавший прабабушке Инес – матери Эрмильды, владелице успешной красильной фабрики. Бабушка начала преподавать в школе малообеспеченного районе Энсисо высоко на холме. Но переезд в Медельин не означал, что их скитания подошли к концу. В течение следующих двух лет бабушку переводили в школы Каракас и Сан-Бернардита в других частях города, и семье пришлось еще несколько раз переехать.

Наконец в середине 1960-х семья обосновалась в Ла-Пасе. В их доме было три спальни, ванная комната, столовая, совмещенная с гостиной, кухня и двор. Они постарались, как могли, уместиться в две спальни, а в третьей, в передней части дома, дедушка устроил небольшой магазин, который, впрочем, через несколько месяцев разорился из-за отсутствия клиентов.

Пабло, готовый схватиться за любую возможность, забрал эту комнату себе и выкрасил стены в светло-голубой – так же, как было в Эль Табласо. Он также объявил две полки, оставшиеся от неудавшегося родительского бизнеса, библиотекой: там были несколько томов о политике, коллекция «Ридерз Дайджест» и книги коммунистических лидеров – Владимира Ильича Ленина и Мао Цзэдуна. В углу этой импровизированной библиотеки красовался настоящий человеческий череп.

– Видишь ли, Грегори, однажды я решил бросить вызов своим страхам и подумал, что лучший способ сделать это – пробраться на кладбище в полночь и украсть череп из могилы. Никто меня не заметил, и ничего со мной не случилось. Потом я отчистил череп, покрыл его лаком, и какое-то время он служил мне пресс-папье, – рассказал мне как-то отец.

Когда семья переехала в Ла-Пас, ему вот-вот должно было исполниться пятнадцать, а еще через несколько недель он поступил в лицей департамента Антьокия. Дорога туда занимала полчаса на автобусе. Учился он во вторую смену, а вечерами в кафе «Игуана» встречался с друзьями. Братья Торо, братья Майя, Распутин и Родригито – с ними он пил красное вино, спорил и записывал из этих споров самое интересное.

Компания была дружной настолько, что вскоре превратилась в настоящий скаутский отряд. Парни зарабатывали деньги уличными танцевальными представлениями, стригли газоны по субботам, а по воскресеньям выбирались на ближайшую гору «в поход». В кинотеатре «Колумбия» городка Энвигадо они тоже стали завсегдатаями и два-три раза в неделю бегали туда смотреть фильмы о Джеймсе Бонде, вестерны и мексиканские киноленты. Они постоянно подтрунивали друг над другом, но не настолько, чтобы можно было поссориться. Отец тогда поставил лишь одно условие: не называть его карликом и коротышкой. Он бесился, ощущая себя самым низкорослым, и всегда мечтал быть выше своих 167 сантиметров.

Затем в жизнь друзей ворвалась политика. Мальчишки, и мой отец не меньше прочих, были достаточно осведомлены о революции Фиделя Кастро на Кубе и убийстве Патриса Лумумбы, лидера конголезских антиколониалистов, в январе 1961 года. Особенно отец заинтересовался историей жизни последнего и какое-то время постоянно ссылался в разговорах на его поступки, решения и личные качества.

Мировые потрясения в Колумбии обернулись уличными протестами; по большей части на улицы вышли студенты университетов. Отец был на одной из таких демонстраций, организованной Университетом Антьокии, и той же ночью, встретившись с друзьями в кафе, сказал: «Однажды и я устрою революцию, но свою и для себя!» Он был в такой ярости из-за того, как полиция расправлялась со студенческими протестами, что каждый раз, когда по району проезжала полицейская машина, он бросал в нее камни и называл полицейских не иначе как «гребаными свиньями».

Все больше времени он проводил с кузеном Густаво, поскольку теперь они учились в одной школе. Роберто тем временем полностью посвятил себя велогонкам и участвовал в национальных соревнованиях. Он даже совершил пару удачных заездов в Италии и Коста-Рике. Однако выигрыши дяди не покрывали расходов, пришлось найти спонсора – им стал магазин электроники «Братья Мора».

Впоследствии отец избегал разговоров об этом, но за время, когда мы вынуждены были скрываться, он рассказал кое-что и о том, как началась его криминальная карьера. По большому счету, ключевым был день, когда он узнал, как подделать выпускной диплом лицея, в котором учился.

Чтобы это провернуть, они с Густаво раздобыли ключи от учительской и тайком сделали слепок в пластилиновой форме. После этого было уже проще выкрасть бланки дипломов с печатями школы и сделать копии этих печатей. Напоследок друзья научились подделывать почерк учителей: нужно было выставлять итоговые оценки и ставить подписи. Таким образом десятки молодых людей окончили лицей департамента Антьокия, ни дня в нем не проучившись.

Ключам от учительской нашлось и еще одно применение: какое-то время отец с Густаво продавали соученикам ответы на тесты по сложным предметам вроде математики и химии. Но когда слишком многие ученики стали постоянно получать высокие оценки, школьная администрация что-то заподозрила и поменяла тесты.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, В КОШЕЛЬКЕ ПАБЛО ЭСКОБАРА ПРИБАВИЛОСЬ ДЕНЕГ, И ЭТО ПОБУДИЛО ЕГО ПРОДОЛЖАТЬ «МАЛЕНЬКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ».

Примерно в то же время отец и Густаво начали воровать апельсины из сада усадьбы в нескольких кварталах от района Ла-Пас, известной в округе как «поместье черных», и продавали их на рынке. Иногда они заходили в магазинчик в верхней части района и как бы нечаянно спотыкались о прилавок с апельсинами. Фрукты падали, катились вниз по склону, а там уже мальчишки их подбирали и продавали ночью владельцу того самого магазина.

Тогда же начала разрастаться и отцовская коллекция журналов. Он просил соседских детей тайком приносить ему купленные и позабытые родителями выпуски и в итоге получал самые свежие в округе. Он был так хорош в искусстве убеждать, что ухитрялся сдавать журналы соседям в аренду на выходные.

Постепенно компания становилась все смелее. Однажды они даже угнали «Кадиллак» епископа Медельинского, когда тот приехал на церемонию закладки фундамента в их районе: один из парней, студент технического училища, мог завести автомобиль без ключей. Однако, накатавшись по окрестным деревням, они вернулись к самой настоящей полицейской операции – епископ обнаружил пропажу. В итоге, чтобы уйти незамеченными, они бросили «Кадиллак» где-то на дороге в Энвигадо, между районами Эль-Дорадо и Ла-Пас.

На деньги, накопленные в этот период, Пабло купил серый мотороллер Vespa, который сделал его любимцем большинства девушек района. Они вдруг увидели в нем романтичного, общительного и внимательного кавалера, пусть даже и не слишком хорошо одетого (отцу было все равно, сочеталась ли одежда между собой, не говоря уже о привычке носить рубашки навыпуск и закатывать рукава). Иногда он появлялся на улицах в белом шерстяном пончо, похожем на то, в котором годы спустя прибыл в тюрьму Ла-Катедраль.

И мотороллеру, и девушкам отец уделял много времени и внимания, но денег ему по-прежнему не хватало, так что у него было всего четыре рубашки, две пары джинсов и пара мокасин. В этот период Пабло усвоил четыре привычки, которые сохранил до конца жизни.

Во-первых, он всегда оставлял рубашку расстегнутой до середины груди. Не выше, не ниже. Забавно, что за прошедшие годы я видел десятки фотографий отца, и на всех без исключения его рубашка расстегнута именно так.

Во-вторых, он всегда стригся сам. Отец не любил парикмахеров и поэтому просто подравнивал себе волосы ножницами на глазок. Отступил от этого правила он лишь пару раз, позволив моей матери подстричь себя, но даже она не смогла уговорить отца сходить к мастеру.

В-третьих, он признавал только один тип расчесок – небольшой черепаховый гребешок, который всегда держал в нагрудном кармане рубашки. Пожалуй, потребность укладывать волосы не меньше десятка раз за день была одним из немногих проявлений его тщеславия, и я не преувеличиваю. Много лет спустя, в пору богатства и избытка, отец даже приказал, чтоб ему привезли пятьсот черепаховых гребешков из США.

А в‐четвертых, он всегда подолгу мылся. Невообразимо долго. Отец учился во вторую смену, поэтому привык допоздна засиживаться с друзьями и просыпаться где-то к десяти утра. В душе после этого он проводил чуть ли не по три часа. Его распорядок дня не изменился даже в самый сложный период, когда мы постоянно скрывались и прятались.

Даже просто чистил зубы отец не менее сорока пяти минут, и всегда только детской зубной щеткой. Однажды я отпустил шутливый комментарий по этому поводу, на что отец ответил:

– Сын, будучи в бегах, я не могу позволить себе такую роскошь, как зубной врач… но ты-то можешь.

Постепенно отец и Густаво стали ввязываться во все более грязные дела. Бабушка Эрмильда все равно уговорила его сдать вступительный экзамен в Автономный университет Медельина по специальности «бухгалтерский учет». Отец легко с ним справился, но продержался в роли студента недолго, отчислившись в середине первого семестра: ему окончательно надоели вечное безденежье семьи и пустота в собственном кошельке.

Он посвятил все свое время общению с друзьями и часами сидел с ними в кафе «Игуана». Обсуждения политики отошли на второй план, проходящие мимо окон девушки были гораздо интереснее. Кроме того, все большее значение в его жизни приобретала музыка. На дворе стоял 1970 год, и Пабло наслаждался заразительными ритмами Billo’s Caracas Boys, Los Graduados и недавно созданной Fruko y sus tesos. Конечно, ему нравились Пьеро, Жуан Мануэль Серрат, Камило Сесто, Хулио Иглесиас, Мигель Босе, Рафаэль, Сандро, Элио Рока, Нино Браво, а Леонардо Фабио и вовсе был его кумиром. Но только одна песня на протяжении многих лет оставалась для него особенной – En Casa de Irene[26] в стиле итальянского поп-певца Джана Франко Пальяро, которую он однажды услышал в кафе.

Район Ла-Пас продолжал расти, а с ним росла и популярность «гаражных вечеринок», на которые молодежь приезжала завершать пьянки. Привлекало молодых людей и то, что кафе Ла-Паса работало круглосуточно.

Впрочем, вскоре веселье сменилось проблемами. Пабло бесило, что в район все чаще стали наезжать парни на модных машинах и в дорогой одежде, перетягивая на себя внимание местных девушек. Пусть даже сам он ни с кем и не встречался, его все равно возмущало, что «смазливые мальчики из Медельина» распускали хвост перед девчонками из Ла-Паса. Банда Пабло закидывала автомобили гостей камнями, и чаще всего подобные ссоры заканчивались драками. Каждая сторона занимала свой угол в гараже и швырялась в другую всем подряд, от камней до стульев и бутылок.

Часть этих драк произошла с участием печально известной «Команды 11» во главе с Хорхе Тулио Гарсесом. Этот представитель золотой молодежи являлся на вечеринки района, как этакий Дон Жуан в кабриолете, и увозил любую приглянувшуюся девушку. Как-то ночью, когда Хорхе без приглашения приехал на вечеринку в честь пятнадцатилетия одной девушки, ситуация накалилась до предела. Пабло в гневе подошел к нему и сказал:

– Ах ты, сучонок мажористый, думаешь, если у тебя есть тачка, на тебя должны клевать все местные цыпочки?

Это была последняя капля. Вспыхнула потасовка, которая закончилась, только когда Хорхе Тулио ударом кулака в нос сбил Пабло с ног.

Вскоре после этого отец отхватил проблем с Хулио Гавирией, который появлялся на районе, чтоб потанцевать, но вечно перебарщивал с алкоголем. Как-то раз Гавирия закатил скандал из-за того, что одна девушка отказалась с ним танцевать. Пабло тоже был там и, недолго думая, выстрелил ему в ногу из маленького пятизарядного револьвера. Гавирия наутро заявил на него в полицию. Тогда на отца впервые выдали ордер на арест, и он попал в тюрьму, правда, ненадолго, потому что вскоре Гавирия отозвал обвинения.

Чтобы удостовериться, что этот инцидент не привлек к нему лишнего внимания полиции и прокуратуры, в начале июня 1970 года Пабло отправился в медельинское отделение Административного департамента безопасности и подал заявку на проверку биографических данных. Ему повезло, на запрос отреагировали практически сразу, но, как правило, такие документы получить было непросто; поэтому сразу, как только он их получил, то написал на последней странице: «Если вы вдруг нашли это, позвоните Пабло Эскобару по телефону 762976».

В то время отец большую часть времени проводил с кузеном Густаво, а тот постоянно пытался заняться каким-нибудь бизнесом, когда не стремился совершить преступление, – главное, чтоб в кошельке появились деньги. Так, однажды они ограбили грузовик с мылом Rexona и Sanit K, которое потом сбыли за полцены в местные магазинчики. Деньги, полученные за мыло, позволили им сменить Vespa на другой итальянский мотороллер, Lambretta; отец вспоминал, что это была модель 1962 года с номерным знаком A-1653. Новый мотороллер позволил и девушек катать намного чаще.

Постоянная нехватка денег в один прекрасный день привела друзей к идее продавать надгробия. Отец Густаво владел плиточным заводом, так что заработать получилось действительно хорошо. Парни вместе ездили по деревням вокруг Медельина, обхаживая клиентов, и всегда таскали с собой образцы плит. Вскоре они пришли к выводу, что выгоднее было бы покупать надгробия у деревенских могильщиков, хотя почти наверняка те крали их с кладбищ по ночам, а потом приводили в порядок.

Вся эта затея с перекупленными плитами, которые Пабло и Густаво привозили на завод, чтоб выгравировать новые имена, вскоре породила слухи о том, что парни продают плиты, которые крадут с кладбищ. Сплетни так разлетелись, что однажды, когда умер отец соседки, тесно общавшейся с семьей Энао, Пабло предложил вдове могильный камень бесплатно, но женщина отказалась. И хотя тогда она не сказала ничего больше, позже она обмолвилась, что ни за какие деньги не поставила бы на могилу мужа краденое надгробие.

В конце концов Пабло и Густаво забросили бизнес с могильными плитами: прибыль была не так высока, как им бы хотелось. Постоянный поиск более прибыльных вариантов хорошо отражает фраза, которую отец как-то сказал, покидая кафе-мороженое:

– Если к тридцати годам я не заработаю миллион песо, я себя убью.

Пытаясь достичь этой цели, он и Густаво взялись за кассы кинотеатров в центре Медельина. Под раздачу попали «Эль Сид», «Ла Плайя», «Эль Театро Авенида», «Одеон» и «Лидо»: сообщники заходили туда с пистолетом и уносили все деньги.

Следующим шагом стала кража автомобилей. Один из способов, которыми пользовались кузены, опирался на помощь человека, оформлявшего документы в дилерском центре: сообщник предоставлял отцу и Густаво все необходимые бумаги и делал для них копии ключей от машины. Так во владении грабителей оказывался совершенно новый автомобиль, только-только с завода.

Помимо этого кузены покупали за бесценок разбитые машины, и в автомастерской механик снимал с них номерные знаки. Затем они крали новый автомобиль и ставили на него номера от старого.

Некоторые из их находок, однако, были простыми до смешного, если бы не были преступными. Например, однажды отец предложил отремонтировать машину, застрявшую на обочине. Покопавшись в двигателе, он сообщил, что сядет за руль, чтобы завести его, и попросил владельца подтолкнуть. Когда же машина завелась, Пабло просто взял и уехал.

На деньги, добытые угоном, отец и Густаво приобрели шумный темно-синий «Студебеккер» с белой крышей, еще добавивший им популярности. Катания с девушками по выходным и дальние поездки всей компанией окончательно вошли в привычку.

Работая над книгой, я пообщался с приятелями отца, и все они вспоминали путешествие на машине в муниципалитет Пьендамо в департаменте Каука в мае 1971 года, чтобы проверить, верны ли слухи о явлении Богородицы маленькой девочке. Вся страна была взбудоражена рассказами о возможном чуде. Бабушка Эрмильда была в восторге от планов сына и просила Пабло привезти ей немного святой воды.

Паломничество в Пьендамо оказалось долгим, но в конце концов Пабло послушно наполнил бутылку водой возле того места, где девочке якобы явилась Богородица. Однако на обратном пути «Студебеккер» перегрелся, когда они добрались до Минаса вблизи Медельина, и святую воду пришлось залить в радиатор. Чуть дальше по дороге отец снова наполнил бутылку, но уже речной водой, и отдал ее бабушке, не говоря ни слова об утрате водой святости.

Через несколько дней после этой поездки предприимчивые кузены заключили разовый контракт с компанией «Карвахаль»: они должны были развезти по адресам в Энвигадо три тысячи телефонных книг и собрать прошлогодние выпуски. Их даже похвалили за то, как быстро они управились с работой, не догадываясь, что телефонные книги ребята раздавали, вообще не глядя на адреса.

Поскольку в приоритете был скорый заработок, парни вырвали половину страниц из старых телефонных книг и сдали их на переработку. На этой бумаге они заработали больше, чем на распространении новых книг, но и на работе они продержались жалкие двенадцать дней: «Карвахаль» вскоре обнаружила, что стопки старых телефонных книг падают на пол от того, что в них не хватает страниц. Контракт разорвали мгновенно.

Криминальный заработок стал для отца и Густаво повседневным, финансовое положение улучшалось, и вскоре они владели уже «Студебеккером» и двумя мотороллерами Lambretta. К февралю 1973 года Пабло скопил достаточно денег, чтобы открыть свой первый сберегательный счет в Индустриальном банке Колумбии и внес свой первый депозит в размере 1160 песо (по тогдашнему курсу – 50 долларов), а в ноябре уже 114 062 песо (4740 долларов). Он богател действительно быстро.

В конце того же года отец впервые заметил высокую, стройную и симпатичную соседку, длину и красоту ног которой подчеркивали шорты (которые тогда еще называли «горячими штанишками»). Звали ее Виктория Евгения Энао Вальехо, ей было тринадцать лет, она ходила в школу Эль-Кармело в соседнем муниципалитете Сабанета и была шестым ребенком из восьми – пятерых девочек и троих мальчиков.

Энао были самой богатой семьей в Ла-Пасе. Мать семейства, Нора, владела процветающим магазином, где продавала ткани для школьной формы, а также брюки, рубашки, бытовую электронику, школьные принадлежности и лосьоны, которые она привозила из Майкао, порта в зоне свободной торговли на границе с Венесуэлой. Карлос Эмилио, отец, в аккуратном фордовском фургончике конца 1950-х годов развозил закуски и сладости из гуавы производства компании «Ла Пиньята»[27], из-за чего дочерей Энао в округе быстро прозвали «пиньятами».

Отцу тогда было двадцать четыре – на целых одиннадцать лет старше Виктории. Но она так ему понравилась, что уже спустя пару дней он разыскал ее лучшую подругу, некую Йоланду, и попросил помочь пригласить Викторию на свидание. Никто из них не знал тогда, что это было начало долгих, сложных и напряженных отношений, полных как плохих (по большей части), так и счастливых моментов, конец которым положит лишь смерть отца через двадцать лет.

План сработал, мои будущие родители начали тайком встречаться. Парой они смотрелись довольно странной: Виктория была выше и куда стройнее, поскольку каждую неделю проплывала по километру в бассейне и часто каталась на роликах. Сначала они встречались каждую субботу с семи до девяти вечера при помощи усилий Йоланды и друзей отца. В будние дни пара не виделась: Пабло говорил девушке, что уезжает по работе. Виктория еще не подозревала, что ее ухажер был на кривой дорожке.

Однако так же, как Йоланда стала своего рода свахой в этих отношениях, нашлась и жесткая противница: Нора, мать Виктории, очень рассердилась, узнав, что ее дочь встречается с Пабло Эскобаром – мужчиной на одиннадцать лет старше, из плохой семьи, без постоянной работы, бабником и, скорее всего, преступником. Отцу Виктории и ее брату Марио этот роман тоже не понравился, возможно, именно потому, что Марио был довольно хорошо знаком с Пабло.

Тем не менее, пара продолжала встречаться. Мать ввела для Виктории комендантский час: ей разрешалось ходить на местные вечеринки только в сопровождении братьев и только до определенного времени. Пабло не собирался сдаваться и осыпал девушку подарками, которые передавал через Йоланду. Первым подарком стали часы той же марки, что у него самого, вторым – кольцо с жемчугом и бирюзой, стоившее в одном из ювелирных магазинов Медельина 1600 песо, целое состояние по тем временам.

Сомнения Норы насчет кавалера дочери росли не по дням, а по часам, и она тоже не уступала.

– Милая, да зачем наряжаться, ведь все будут думать, что ты гуляешь с водителем, – однажды сказала она.

– Передай ему, чтобы оставил пончо дома. Мы не пустим его сюда в таком виде, – заявил Карлос.

– Тебе лучше проявить уважение к моей дочери, иначе на выстрел к нашему дому не подойдешь, – сообщила Нора в другой раз, когда Пабло подвез Викторию до дома после одного из субботних свиданий.

Несмотря на трудности, роман развивался, встречалась пара все чаще. Пабло взялся учить Викторию водить его горчично-желтый «Рено-4» (именно его он потом сменил на «Студебеккер»). Несколько раз он возил ее в довольно опасные места со скалами и обрывами – впрочем, это было вполне в его стиле. Заканчивались их поездки всегда одинаково: подъемом по дороге Лас-Пальмас к ресторану «Эль Пельяско», откуда открывался впечатляющий и весьма романтичный вид на Медельин.

Раньше мне никогда не приходило в голову спросить у матери, почему она влюбилась в отца, тем более – настолько, что готова была все ему прощать. Так и вышло, что этот вопрос я задал только сейчас, заканчивая писать книгу. Немного подумав, она ответила:

– Из-за его озорной улыбки, из-за того, как он смотрел на меня. Он был безумным романтиком и даже поэтом. Помнил все мелочи, постоянно дарил пластинки и так нежно меня обнимал! Я влюбилась в его желание помогать людям и его сострадание к их бедам. Когда мы встречались, он часто возил меня по местам, где мечтал построить университеты, школы и больницы для бедных. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда он сказал бы мне хоть одно грубое слово или плохо обошелся со мной. От начала и до конца он всегда был со мной джентльменом.

Завязавшийся роман, однако, прервался во второй половине 1974 года, когда полиция остановила моего отца в угнанном «Рено-4» и отвезла в тюрьму «Ла Ладера». Там он и встретил человека, который сыграл ключевую роль в его криминальной карьере: Альберто Прието, крупный босс в сфере контрабанды, также известный как Крестный отец.

Сокамерник отца сделал огромное состояние на ввозе в Колумбию из приграничной зоны Ураба виски, сигарет, электроники и других товаров, которые он затем продавал отнюдь не только в Медельине. Кроме того, Прието мог похвастаться связями как с политической элитой департамента Антьокия, так и с конгрессменами и судьями из Боготы.

Пабло провел в заключении всего два месяца – вскоре суд решил его выпустить. Отец никогда не говорил со мной об этом, но позже, расследуя прошлое для написания книги, я узнал, что Прието устроил исчезновение улик из дела об угнанном «Рено-4», и у судьи не осталось иного выхода, как прекратить разбирательство и освободить отца из-под стражи.

За эти два месяца Пабло успел подружиться с Крестным отцом и узнать, как устроен его бизнес. Прошло еще несколько недель, Прието тоже вышел из тюрьмы и предложил моему отцу работу: охранять грузовики на пути из Урабы. Отец согласился при условии, что его двоюродный брат Густаво будет работать с ним вместе. Вскоре эти двое прославились среди контрабандистов упрямством, мужеством и беспощадностью. Как-то раз, к примеру, на выезде из Урабы полиция остановила пять фур с сигаретами «Мальборо». Отец и Густаво тотчас отправились туда и меньше чем за сутки сумели вернуть грузовики.

С подачи Крестного отца Пабло и Густаво оказались втянутыми в мир, где не существовало мелких преступлений, а смерть была обычным явлением. Конечно, они не могли не измениться под влиянием новой, куда более напряженной реальности.

В то время отец совершил свое первое убийство. Я знаю несколько версий произошедшего, но те, кто был знаком с ситуацией не понаслышке, поделились со мной следующим: как-то раз человек по имени Санин «похитил» себя, чтобы его брат, контрабандист-миллионер, заплатил выкуп. Отец и дядя Марио, посвященные в план, должны были помочь с преступлением: Пабло отправлялся за деньгами, а дядя оставался с «похищенным» в усадьбе недалеко от Энвигадо. К несчастью для них, соседям показалось, что в доме происходит что-то странное, и на место происшествия прибыла полиция. Санин без малейших угрызений совести заявил, что его похитили и что находившийся с ним Марио – один из преступников. Дядю посадили в тюрьму на девять месяцев. Отец же, не простив обмана, как-то ночью выследил Санина и, когда тот зашел в гараж, застрелил его.

Довольный работой отца и Густаво Прието возложил на них новые обязанности: сопровождать караваны из 30‐50 грузовиков от порта Турбо в Урабе до Медельина. Благодаря хитрости друзей груз прибыл благополучно, без происшествий пройдя через бесчисленные контрольно-пропускные пункты полиции, флота и таможни департамента Антьокия.

К тому времени мать начали всерьез беспокоить частые отлучки Пабло, который мог без предупреждения пропасть на несколько дней, а потом без объяснений вернуться с подарком. Она насторожилась, когда он привез ей шерстяные одеяла, украшенные узором с четырьмя тиграми – их вручную делали эквадорские индейцы. И было еще то, о чем моя будущая мать не догадывалась: Пабло открыл для себя занятие, которое обещало сделать его миллионером действительно быстро – торговлю кокаином.

По рассказам нескольких людей, которые в то время были рядом с отцом, именно благодаря связи с Прието он узнал, что в некоторых усадьбах в близлежащих деревнях Кальдас, Ла-Эстрелья, Гуарне и Сан-Кристобаль небольшие цеха перерабатывали пасту, привезенную из Эквадора, Перу и Боливии, на белый порошок под названием «кокаин».

Отец немедленно разыскал Ателио Гонсалеса, бывшего уже в годах, и спросил его, как войти в бизнес. Гонсалес рассказал, что управлял одним из таких предприятий – их еще называли «кухнями», – где пасту смешивали с другими веществами, в том числе эфиром и ацетоном, а затем нагревали, чтобы высушить. Так получали кокаин. Пабло настолько заинтересовался этим, что вскоре выяснил: этими «кухнями» владели три абсолютно никому не известных человека, продающие кокаин посредникам из США.

Как только отец в общих чертах понял, как функционирует бизнес, он вместе с Густаво предпринял первую поездку в эквадорский порт Гуаякиль, где они приобрели свои первые пять «косо» (килограмм кокаиновой пасты). Чтобы не попасться на пограничном пункте Румичака, кузены соорудили тайник над бензобаком «Рено».

Затем Ателио Гонсалес приготовил из пяти килограммов кокаиновой пасты килограмм кокаина, который они сбыли покупателю за шесть тысяч долларов. С тех пор отец с Густаво перестали угонять машины, развозить телефонные книги и сопровождать контрабандистские грузы из Урабы. Они официально вступили в мир наркоторговли.

Как и следовало ожидать, им не понадобилось много времени, чтобы создать собственную «кухню» в одной из усадеб по соседству. За это же время они уговорили возглавить «кухню» дядю Марио (который, однако, все еще был против отношений отца с Викторией, его сестрой) и нашли того, кто поставлял им необходимые реагенты. Эти реагенты при необходимости прятали в школьных лабораториях Ла-Паса (с этим им помогала Альба Марина, работавшая учительницей).

За пастой кузены ездили на юг, в эквадорскую провинцию Ла-Лоха на границе с Перу. В ходе этих поездок они познакомились с Хорхе Галеано, земляком из Антьокии, который вошел в бизнес еще позже. Вместе удавалось привозить еще больше пасты, но риск на пограничном контроле оставался прежним: время от времени небольшие партии находили и конфисковывали.

Кокаиновый бизнес медленно шел в гору, и отношения отца с Викторией тоже развивались, несмотря на неодобрение ее семьи. Тем не менее, девушку злили его неожиданные поездки и их предлоги, дюжина которых всегда была у него наготове, чтобы скрыть настоящие причины. Когда моей матери в сентябре 1975 года исполнилось пятнадцать, они сильно поссорились, потому что отец тогда пропал на целую неделю и испортил ей праздник. Позже она узнала, что уехал он в Эквадор.

В том же году благодаря производству и продаже кокаина отец наконец исполнил давнюю мечту – смог разбогатеть до тридцати лет. Ему было двадцать шесть, когда он попросил своих друзей сопроводить его в Индустриальный банк Колумбии в городе Сабанета, где он внес чек не на один, а на сто миллионов песо (3 225 000 долларов США).

Финансовое положение отца улучшалось не по дням, а по часам, но семья моей матери по-прежнему яростно выступала против их романа. Бабушка Нора не считала Пабло подходящим мужчиной для своей дочери, запрещала им встречаться и всячески уговаривала Викторию расстаться с ним. Так продолжалось, пока не произошло то, что скрепило их отношения навсегда.

Однажды в субботу в конце марта 1976 года отец сказал Виктории, что собирается в дальнюю поездку, и назначил прощальное свидание в кафе-мороженом «Эль-Пасо» рядом с ее домом. Мать спросила разрешения у бабушки, но та запретила ей ходить – пусть кавалер уходит несолоно хлебавши. Безумно желая все же увидеться, девушка выскользнула из дома и рассказала Пабло, что произошло. Отец возмутился, что упрямая мать Виктории не позволила дочери даже попрощаться с ним перед разлукой на несколько месяцев, и он решил пойти ва-банк: сказал девушке, что продолжать в том же духе невозможно, и предложил бежать в Пасто на юге Колумбии, чтобы там пожениться. Недолго думая, мать согласилась.

Они переночевали в доме Густаво и его жены, которые без вопросов предоставили им убежище. Тем временем дядя Марио в ярости искал отца, чтобы убить его за то, что он развратил «невинного ребенка», как он называл сестру. Пара попыталась как можно скорее добраться в Пасто, но единственное, что они смогли – вылететь в Кали и ждать там нужного рейса.

Семья Энао в отчаянии перерывала Ла-Пас и окрестности, расспрашивая всех, кого только можно, пока, наконец, не выяснила, что беглецы отправились в Кали и должны были просидеть там шесть часов до самолета в Пасто. Бабушка Нора позвонила своей матери Лоле, жившей неподалеку от кафедрального собора в Пальмире, и попросила ее перехватить блудную дочь и ее ухажера в Кали и не дать им улететь.

Альфредо и Ригоберто, два лучших друга отца, уже отправились в Кали на грузовике, также надеясь найти Пабло и Викторию. Когда же они приехали в аэропорт, то стали свидетелями того, как отец успешно заверил прабабку в своем желании жениться на моей матери.

Пабло был настолько убедителен, что Лола предложила им поехать с ней в Пальмиру, будучи уверена, что сможет уговорить местного епископа поженить их: у Лолы были обширные связи среди духовенства, поскольку она уже давно жила рядом с кафедральным собором и, кроме того, активно помогала заключенным и местным беднякам. Так что в итоге разрешение церкви действительно было дано без проблем, и Виктория с Пабло поженились, пусть и без пышной церемонии. Мать несколько дней ходила в той же одежде, в которой сбежала из дома – трикотажных штанах цвета хаки и оранжево-бежевом свитере. Альфредо и Ригоберто, большие шутники, вручили молодоженам их единственный свадебный подарок – открытку с искренними соболезнованиями: «Поздравляем с прискорбной ошибкой, которую вы только что совершили».

Свой недельный «медовый месяц» молодожены провели в одной из комнат дома прабабушки, а затем вернулись в Ла-Пас, где еще несколько месяцев прожили в комнатушке дома, который отец одолжил тете Альбе Марине. Каждое утро мать готовила жареные плантаны[28] – любимое блюдо отца: резала на маленькие кубики, кидала в омлет с зеленым луком и подавала с белым рисом, мясом на гриле и салатом из свеклы, а также со стаканом холодного молока и маленькой толстой лепешкой из кукурузной муки.

И хотя моей матери не особенно нравится вспоминать об этом, – как промолчать о постоянных изменах отца? Не прошло и нескольких недель после свадьбы, когда до Виктории дошли первые слухи о его похождениях. Она молча страдала и плакала, а Пабло уговаривал и успокаивал ее: именно она – любовь всей его жизни, их брак будет вечным, все это происки злобных завистников, которые только и хотят, что разлучить их… В каком-то смысле эти его уговоры оказались пророческими: отец и мать были вместе, пока смерть не разлучила их, несмотря на то, что все это время он продолжал ей изменять.

Один из первых тайных романов Пабло завязал с директрисой местной средней школы. Затем он несколько месяцев встречался с хорошенькой юной вдовой известного вора. Завоевывать девушек было для него чем-то вроде спорта: он не мог устоять перед любой возможностью соблазнить кого-то. Как-то раз одна крупная медельинская компания устроила вечеринку в отеле «Интерконтиненталь», на которую пришли родители и несколько тетушек. К полуночи отец устроил так, что мать ушла домой, а сам продолжил танцевать. Спустя час он уже миловался с женой одного из своих работников, что, разумеется, привело тетушек в ярость, и одна из них прямо на месте влепила ему смачную пощечину.

Но относительное спокойствие, царившее в доме отца, было нарушено лишь 7 июня 1976 года звонком одного из его сотрудников: агенты из Административного департамента безопасности обнаружили партию кокаиновой пасты в грузовике из Эквадора, но готовы пропустить груз в Медельин за соответствующие деньги. Пабло, поверив, согласился на сделку и стал ждать прибытия агентов в город, чтобы заплатить им взятку.

В пять часов следующего утра он получил известие, что сыщики ждут его в кафе-мороженом на оптовом рынке Медельина «Ла-Майориста». Отец позвал с собой дядю Марио, который, в свою очередь, позвонил Густаво. Еще в машине Пабло отсчитал пять тысяч долларов – плату агентам за молчание.

Но все это было ловушкой. Сыщики не намеревались брать взятку: напротив, они планировали схватить всю банду и конфисковать девятнадцать фунтов кокаиновой пасты, спрятанные внутри запасного колеса грузовика. Они дождались, пока отец предложит им деньги, а затем объявили, что арестуют его, Марио, Густаво и обоих водителей грузовика за участие в незаконном обороте наркотиков и дачу взятки.

Всех пятерых немедленно увезли в тюрьму департамента в Медельине, а на следующее утро перевели в тюрьму «Бельявиста» в городе Бельо. В записи о прибытии в пенитенциарное учреждение отец получил идентификационный номер 128482. На снимке, сделанном там же, он улыбается, уверенный, что его пребывание в тюрьме будет недолгим.

Тем не менее, первые несколько дней в исправительном учреждении оказались для отца, Марио и Густаво тяжелыми из-за слухов о том, что они трое были полицейскими под прикрытием и собирали сведения о бандах, чьих представителей можно было встретить в тюремном дворике. Сплетня разрослась до таких масштабов, что их даже предупредили, что в одну из ночей на них нападут.

Все в одночасье переменилось, когда один из заключенных, с которым отец не был знаком, сказал остальным, что эти трое не стукачи, и их стоило бы оставить в покое. Опасность буквально испарилась. Неожиданным благодетелем оказался Хорхе «Черный» Пабон, отбывавший короткий срок и сполна наслышанный об отце. Позже эти двое остались в близких отношениях, и годы спустя Пабон сыграл ключевую роль в становлении картелей Кали и Медельина. Впрочем, хотя вмешательство Хорхе и улучшило ситуацию для отца, для Марио и Густаво «Бельявиста» по-прежнему оставалась враждебным и опасным местом.

Именно там, в толпе и зловонии, моя мать узнала, что беременна. В один из дней, когда она пришла встретиться с мужем в сопровождении жены Густаво и тети Альбы Марины, ее стошнило в очереди на вход в тюрьму. Отец очень обрадовался этой новости, но его заключение обещало быть довольно долгим, а финансовые возможности – ограниченными, и матери пришлось вернуться из Лос-Колорес в дом своих родителей.

Доведенный до отчаяния тяжелыми условиями в «Бельявисте», Пабло попросил своего адвоката сделать все возможное, пусть даже дать взятку, чтобы его перевели в другую тюрьму. Усилия адвоката не пропали даром, и уже через несколько дней отца и Густаво отвезли в поместье, служившее тюрьмой в Ярумито, муниципалитет Итагуи. Его жизнь там существенно улучшилась: мать с бабушкой каждый день приносили ему завтрак и обед. Но даже в таких условиях в тюрьме отец оставаться не хотел. Во время одного из футбольных матчей, проходивших в тюрьме, он заручился помощью пары игроков, попросив их пинать мяч все дальше и дальше, поскольку бегал за ним, и так сбежал.

В то время в Колумбии все было совсем по-другому. Тюремный надзиратель просто позвонил моей бабушке с сообщением о побеге Пабло и просьбой убедить его вернуться, заверив, что никаких последствий не будет. Пару часов спустя Пабло, укрывшийся в доме соседа в Ла-Пасе, позвонил домой, и Эрмильда приказала ему не мучать мать, которая была на третьем месяце беременности и весила едва ли сорок килограмм. Затем отец связался с женой, и та стала умолять его немедленно сдаться. Он объявился в тюрьме той же ночью, где его преспокойно встретил надзиратель.

Несмотря на хорошие условия в Ярумито, отца очень беспокоила судья Мариэла Эспиноса, занимавшаяся его делом: она сумела собрать неоспоримые доказательства и была полна решимости обеспечить им всем самый строгий приговор и максимальный срок в тюрьме. Поэтому он при помощи адвоката сделал ход конем: попросил перенести суд в город Пасто на границе с Эквадором, где Административный департамент безопасности перехватил грузовик с кокаиновой пастой. Верховный суд департамента Нариньо удовлетворил ходатайство защитника отца, заявившего, что раз паста была куплена в том городе, значит, и делом должен заниматься местный суд.

Когда мать в следующий раз приехала навестить отца в Ярумито, отца выводили из тюрьмы в наручниках, чтобы везти в Пасто. Он был рад увидеть жену, но, когда полицейский ударил ее прикладом, чтобы убрать с дороги, его лицо потемнело от ярости.

В течение следующих нескольких недель мать с бабушкой регулярно ездили в Пасто. Заключенным было несложно подкупить охранников, которые хорошо с ними обращались, и по выходным отца даже отпускали в отель «Морасурко», где тот проводил время с женой.

Ситуация начала разрешаться в августе 1976 года, когда судья Пасто освободил Марио и Густаво. В ноябре, после пяти месяцев тюрьмы, обвинения сняли и с отца, и он вернулся домой. Тем не менее, его арест имел определенные последствия: Пабло впервые появился в полицейской картотеке, и, кроме того, его личность и род занятий раскрыла столичная газета El Espectador. Пути назад больше не было, и отец это понимал.

Родители познакомились в районе Ла-Пас города Энвигадо. Отец был на одиннадцать лет старше матери. Их отношения были яркими, но сложными, и закончились только с его смертью.

В 1976 году в ходе рассмотрения дела о перевозке кокаиновой пасты отца перевели из тюрьмы в Ярумито в исправительное учреждение города Пасто. Мать, на тот момент беременная, навещала его там вместе с бабушкой Эрмильдой. Охранники разрешали отцу выезжать из тюрьмы в отель «Морасурко», где он встречался с женой.

В феврале 1977 года, спустя пару месяцев после моего рождения, в наркобизнесе отца наступили золотые времена. Родители уехали из Ла-Паса и поселились в лучшем районе Медельина.

6

Неаполитанская усадьба: мечты и кошмары

– Когда я умру, я хочу, чтобы меня похоронили здесь, а сверху посадили дерево сейба, не нужно больше ничего. Да, и навещать мою могилу тоже не нужно. Тело – это просто инструмент, данный нам для работы на земле.

Это был третий и последний раз, когда отец говорил нам с матерью, что следует сделать с его останками после смерти, которая, как он полагал, была не за горами.

В тот мирный субботний день мы катались вокруг зоопарка Неаполитанской усадьбы на внедорожнике с поднятой крышей. Отец вдруг остановил машину и указал на место, где хотел быть похороненным. Мы не смогли исполнить его волю, по сей день он покоится на кладбище в Медельине. Тем не менее, Неаполитанская усадьба определенно была самым значимым для отца владением.

Впервые он прибыл в благоухающий регион Магдалена Медио в сердце Антьокии в начале 1978 года. К тому времени отец уже больше года искал место, где были бы одновременно и джунгли, и вода, и горы. На своем первом вертолете отец облетел муниципалитеты Каукасия, Сантафе-де-Антьокия, Боломболо и немалую часть остального департамента, но так и не нашел места, которое удовлетворяло бы всем трем условиям.

Тем не менее, в один прекрасный день к нему в офис пришел Альфредо Астадо и сообщил, что газета «Эль-Коломбиано» опубликовала объявление о продаже участка в Пуэрто-Триунфо, недалеко от строящейся магистрали Медельин – Богота. Новая трасса обещала удобство, но главное – сама по себе эта область была чрезвычайно красивой.

Отец согласился, и Альфредо договорился с агентом по продаже недвижимости о встрече. Осмотреть участок запланировали в следующие выходные, но в итоге поездка задержалась на три месяца, потому что у отца и Густаво постоянно возникали какие-то срочные дела. Но наконец они встретились в два часа дня в субботу в придорожном ресторане «Пьедрас Бланкас» на окраине города Гуарне.

В то время отец с Густаво поддались всеобщей мотоциклетной лихорадке и даже участвовали в нескольких гонках, поэтому, естественно, им показалось хорошей идеей отправиться в поездку на мотоциклах.

Искатели приключений приехали вовремя. Загвоздка была в том, что с собой они взяли только самый минимум одежды на выходные, совершенно не подумав о том, что в регионе, куда они направлялись, тогда был сезон проливных дождей, и брать стоило рыбацкие сапоги и штормовки. Едва они пустились в путь, разразился ливень, и кузены промокли до нитки. И все же они решили ехать дальше, чтобы не провести в дороге всю ночь.

После множества заносов и нескольких остановок на марихуану отец с Густаво добрались до Сан-Карлоса – едва ли не заполночь, но только на полпути к месту назначения. В городе уже почти не горел свет, но это не остановило парней: они принялись колотить в двери и будить людей, чтобы найти владельцев магазина одежды, ресторана и гостиницы.

В мгновение ока все три предприятия открыли свои двери. В час ночи, налюбовавшись новой одеждой и сытно поужинав, отец с Густаво отправились спать.

Но нужно было двигаться дальше, и в воскресенье они по меньшей мере четырежды рисковали разбиться, прежде чем наконец добрались до поместья Эссен в Пуэрто-Триунфо, где агент по недвижимости представил их владельцу, оказавшемуся старым неприятелем отца – Хорхе Тулио Гарсесу, с которым он несколько лет назад подрался на вечеринке в Ла-Пасе.

Они поздоровались, не упомянув об этом случае, и верхом отправились на экскурсию. Однако когда отец заговорил о покупке поместья, Гарсес ответил, что это его наследство, и оно не продается. На следующий день они осмотрели еще несколько объектов. Эта экскурсия уже подходила к концу, когда глазам отца предстало красивое поместье площадью в восемьсот гектар – усадьба Вальедупар. Рядом с ним было еще одно, поменьше – Неаполитанская усадьба.

Хорхе Тулио совершенно не хотел продавать землю отцу и заламывал совершенно непомерные цены, но после долгих споров отец и Густаво все же приобрели Вальедупар за 35 миллионов песо (915 000 долларов по тогдашнему курсу). Но этой земли отцу было мало, и следующие четыре месяца он продолжал скупать усадьбы: сначала он все-таки выкупил Неаполитанскую усадьбу, а затем – еще девять поместий, пока общая площадь участка не достигла 1920 гектаров, а стоимость – 90 миллионов песо (2 350 000 долларов). И вот тогда получившийся участок оказался именно тем, о чем он мечтал: огромная территория с реками, джунглями, горами и приятным климатом, жарким, но в основном сухим. Все это великолепие отец поименовал Неаполитанской усадьбой – не столько по имени одного из поместий, сколько в честь Аль Капоне, известного американского мафиозо 1920-х годов, чей отец родился в городе Неаполь в Италии. Пабло восхищался Капоне, читал все книги и газетные статьи о нем. В одном из немногих своих интервью на вопрос японского журналиста, считает ли он себя более крупной фигурой, чем Аль Капоне, отец ответил: «Не знаю, какого роста он был, но, думаю, я на сантиметр-два выше».

Мне тогда был всего год, и отец полностью посвятил себя проекту мечты. Он каждые выходные летал в Пуэрто-Триунфо на вертолете и первое, что сделал, – перестроил и расширил главный дом в поместье Вальедупар. Затем в рекордно короткие сроки сотня рабочих построила дом для новой Неаполитанской усадьбы. Двухэтажный особняк, который вскоре получил прозвание «Ла-Майория»[29], в архитектурном плане был несколько эксцентричным, но, тем не менее, роскошным и полным удобств.

Спальня отца была единственной комнатой, не вписывавшейся в стиль остального дома: комната площадью пять квадратных метров, непропорциональная и немного нелепая. На втором этаже было восемь практически идентичных спален, каждая из которых могла вместить по восемь человек. В задней части дома построили три больших гаража. Изначально предполагалось, что в каждом поместится до пяти машин, но со временем к нему стало приезжать столько людей, что отец заполнил гаражи двухъярусными кроватями и пристроил к ним ванные комнаты.

Рядом с бассейном в полузакрытом помещении с черепичной крышей терракотового цвета сделали кинозал на три десятка мест. Рядом построили огромный бар с десятью четырехместными столами, барной стойкой, украшенной гигантскими бутылками из-под виски, и кучей новейших по тем временам игровых автоматов: Pac-Man, Galaxian, Donkey Kong и множество других.

Однажды рабочий принес саженец испанского лайма, и отец посадил его рядом с бассейном. Когда дерево выросло, он самодовольно взбирался на верхушку и бросался оттуда плодами в купающихся.

В какой-то момент отец решил, что ему необходим самый большой подъемный кран, какой только можно было купить тогда в Колумбии, для пересадки больших деревьев. Еще несколько тысяч фруктовых деревьев он вырастил из саженцев: манго, апельсины, гуава, лимоны, лаймы. Он всегда мечтал иметь возможность приехать в усадьбу и собрать свежие фрукты, не выходя из машины, и этот сад воплотил его мечту.

Кладовые, где мы хранили еду, походили на средневековые винные погреба, а в каждом из трех холодильников на кухне могли запросто поместиться восемь человек. В любом углу дома можно было найти персонал, готовый предоставить все, что душа пожелает: от купальников для людей всех возрастов, подгузников для младенцев, обуви, шляп, шорт и футболок до импортных конфет. Если кто-нибудь хотел стопку агуардьенте[30], ему вручали бутылку. Неаполитанская усадьба создавалась как место, где обо всех потребностях – наших или гостей – было кому позаботиться.

Мать с подругами любила играть в теннис на приусадебных кортах, иногда они даже устраивали турниры. Если кто-то из женщин не умел играть, ей нанимали частного тренера и привозили его на вертолете из Медельина.

Я никогда не был на ранчо «Неверленд» Майкла Джексона, но что-то мне подсказывает, что Неаполитанская усадьба ни в чем ему не уступала: все в ней было сплошным приключением – от первого шага из машины до самого отъезда.

Не знаю, как отцу пришла в голову идея установить в поместье несколько динозавров и мамонта в натуральную величину, но соорудил их знаменитый скульптор по прозвищу Дьявол из долины Магдалена Медио, и было это задолго до того, как Стивен Спилберг снял «Парк Юрского периода». Гигантские бетонные звери, выкрашенные яркими красками, по сей день стоят на территории особняка. Годы спустя, во время облавы, власти напробивали в них дыр, полагая, что там спрятаны деньги.

Семьям Эскобар и Энао усадьба нравилась настолько, что они приезжали туда почти каждые выходные. В период расцвета усадьбы мать звонила приглашенным и спрашивала, предпочли бы они добираться на вертолете, частном самолете, внедорожнике или мотоцикле, и когда примерно предполагали прибыть и уехать.

Отец в свою очередь любил экстремальные виды спорта. Чтобы добавить перчинки, он позвонил в Майами своему другу, автогонщику Рикардо Бритве Лондоньо, и с его помощью заказал огромный парк аэролодок, сверхпроходимых автомобилей на шинах-роллигонах[31], багги и сверхлегких самолетов.

Один участок на реке Кларо особенно будоражил его воображение. Среди прочего, потакая своему хобби, он разгонял там аэролодки вверх или вниз по реке и иногда разбивал их о камни, но каждый поврежденный аппарат всегда без промедления заменяли. Время от времени мы возвращались вниз по реке вплавь или сплавлялись на шинах; в один из таких случаев я едва не утонул.

Частые развлекательные полеты на вертолете над реками поместья, в частности, рекой Дорадаль, одной из самых полноводных на территории, привели отца к идее постройки плотины, которая позволила бы не только вырабатывать электроэнергию, но и заниматься водными видами спорта. Он собрал на грандиозное строительство более семисот рабочих, но уже год спустя передумал – из-за астрономической стоимости проекта и отсутствия достаточных технических знаний. Все было так плохо, что несколько экспертов даже предупредили отца, что он рискует затопить растущую деревеньку Дорадаль и несколько других близлежащих поселков, если не отменит строительство.

В другой раз отец вернулся из поместья Веракрус, принадлежавшего братьям Очоа Васкес, с намерением открыть собственный зоопарк. У побережья Карибского моря в городе Репело́н Очоа Васкесы построили красивый парк с огромным количеством экзотических зверей, которые привели отца в дикий восторг. Он несколько раз ездил в поместье братьев спросить совета, выяснил, что выживание животных целиком и полностью зависит от среды их обитания, скупил все издания National Geographic и, изучив местный климат, составил первый список зверей, которые смогли бы адаптироваться в Неаполитанской усадьбе.

Эта мечта стала реальностью в 1981 году, после нашей с отцом и матерью второй или третьей поездки в США. Как настоящие выходцы из Антьокии, мы отправились туда в сопровождении толпы родственников: все братья и сестры отца, их супруги и дети, несколько двоюродных братьев и сестер, а также бабушка Эрмильда и дедушка Абель.

По словам матери, за эту поездку семья потратила шокирующую сумму денег, потому что каждый скупал все подряд, набив десятки чемоданов одеждой и безделушками. Для каждых нескольких человек был нанят консультант, чтобы помочь им разобраться в магазинах и достопримечательностях, а также водитель с микроавтобусом. В этом путешествии они получили все, чего только могли пожелать. Расточительство не знало пределов настолько, что однажды, когда мои родственники отправились в ювелирный магазин Mayor’s в Майами и проторчали там полдня, выбирая драгоценности и часы, сотрудники закрыли двери, чтобы уделить семье исключительное внимание.

НИ У КОГО ИЗ НАС НЕ БЫЛО НИ ОРУЖИЯ, НИ ТЕЛОХРАНИТЕЛЕЙ – НАША СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ ЕЩЕ НЕ БЫЛА ОТЯГОЩЕНА НИЧЕМ ПОДОБНЫМ. ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ПЕРИОД ЧИСТОГО НАСЛАЖДЕНИЯ И ПУСТЫХ ТРАТ В ЖИЗНИ МОЕГО ОТЦА.

На обратном пути в Колумбию он поручил Альфредо найти в США зоопарк, где можно было бы приобрести слонов, зебр, жирафов, верблюдов, бегемотов, буйволов, кенгуру, фламинго, страусов и кое-каких других экзотических птиц. Тигров и львов отец из списка убрал, потому что хотел, чтобы звери свободно бродили по территории, а эти были слишком опасными.

Несколько недель спустя Альфредо сообщил, что связался с владельцами центра разведения диких животных в Далласе, штат Техас, которые отлавливали животных в Африке и привозили в США. Отец, взбудораженный этим известием, организовал еще одну семейную поездку для проведения переговоров. На посадке в аэропорту Далласа нас ждал сюрприз: прямо на посадочной полосе стояли восемь или десять шикарных лимузинов. Мне одному, четырехлетнему, достался целый автомобиль, в котором я с огромной тарелкой шоколада в руках смотрел «Тома и Джерри».

Отец был в восторге от разнообразия животных в этом центре и даже прокатился на спине слона. Недолго думая, отец договорился с владельцами центра, братьями Хант, на два миллиона долларов наличными и обещал в ближайшее время послать за своими зверями. По дороге в отель он купил мне воздушный шар, наполненный гелием, и мы отправились в номер, чтобы поиграть с ним. Вдруг отец улыбнулся и спросил:

– Грегори, хочешь увидеть, как твоя бутылочка[32] летит по небу на шарике?

– Да, папочка, конечно! – ответил я с невинным энтузиазмом.

– Ну хорошо, помоги мне связать их вместе, чтобы она не упала.

Я был безумно счастлив, – скоро моя бутылочка должна была взлететь! Отец связал ее с шариком, и мы вместе отпустили шарик за окно. Этот момент даже запечатлен на «Полароид». Однако вскоре я заметил, что бутылочка не возвращается, и принялся просить отца вернуть шарик. Он улыбнулся:

– Сынок, не думаю, что твоя бутылочка вернется в ближайшее время, – посмотри, как высоко она парит. Тебе пора начинать пить из стакана, как это делают большие дяди.

Первую крупную партию зверей для зоопарка привезли в усадьбу на арендованной лодке, которая пришвартовалась в порту Некокли на Карибском побережье, в четырехстах километрах от Медельина. Поскольку путешествие на лодке было медленнее и подвергало животных большему риску, отец решил переправить следующие партии самолетом, но тайно. Эту задачу он поручил своему другу Фернандо Арбелаэсу, арендовавшему несколько военно-транспортных воздушных судов Hercules, которые должны были приземлиться в аэропорту Олайя Эррера в Медельине после окончания рабочего дня. Меры безопасности в аэропорту были очень плохими, отец владел двумя ангарами рядом с основной взлетно-посадочной полосой, так что все прошло без заминки.

Арбелаэс выполнил задачу с такой точностью, что едва только стрелка на часах перевалила за шесть вечера, а диспетчерская вышка и огни на полосе погасли, на горизонте появился самолет Hercules. Эта громадина еще даже не заглушила двигатели, а из отцовского ангара уже двигались грузовики, краны и множество рабочих, которые с молниеносной быстротой грузили и увозили клетки с животными. Затем воздушное судно снова взлетало, а когда, заслышав шум, появлялось начальство аэропорта, их глазам представали лишь пустые деревянные ящики и разлетевшиеся по асфальту перья и шерсть. С тех пор за Арбеласом закрепилось прозвище Человек-зверь. Эта стратегия экспресс-посадок позволила отцу очень быстро наполнить зоопарк усадьбы перед самым открытием трассы Медельин – Богота.

Но все еще не хватало пары носорогов. Чтобы привезти их из США, отец нанял старый самолет DC-3, пилот которого, опытный и уверенный, согласился совершить посадку прямо в поместье, несмотря на то, что его судну требовалась полоса длиной в 1200 метров – на триста больше, чем та, что имелась в Неаполитанской усадьбе.

Посадка и вправду оказалась весьма впечатляющей. Как только самолет приземлился, пилот заставил его по крайней мере десяток раз провернуться вокруг своей оси на задних колесах шасси, пока оно не погасило наконец инерцию и не остановилось, чудом не упав в реку Дорадаль. На носу самолета была нарисована огромная рыба с острыми зубами, озорным взглядом и зажженной сигарой во рту.

По сути зоопарк уже был готов, но отцу хотелось все больше и больше животных. И запросы у него были непростыми. Например, из Майами он привез пару черных попугаев. Отправился туда отец, чтобы взыскать долг в семь миллионов долларов с кокаинового дилера, но внезапно вместо встречи отправился к одному торговцу птицами, который предложил увидеться в то же время на другом конце города. Так эти попугаи ценой в четыреста тысяч долларов стали самыми дорогими обитателями зоопарка. А через несколько недель отец уже звонил продавцу в ярости, так как ветеринар обнаружил, что птицы кастрированы.

Он часами мог любоваться огромными вольерами, в которых обитали самые экзотические птицы мира. Больше всех отцу нравились попугаи, поэтому они были представлены во всем возможном разнообразии и всех возможных цветах, даже черном. Но и этого было недостаточно. Во время поездки в Бразилию в марте 1982 года – отец праздновал избрание членом Конгресса Колумбии – он обнаружил голубого попугая с желтыми глазами, единственного представителя своего вида, под охраной бразильского законодательства. Ему было наплевать, и он заставил своего пилота вывезти птицу контрабандой. Попугай путешествовал один на частном воздушном судне. Цена? Сто тысяч долларов.

Последними в зоопарк прибыла пара прелестных розовых дельфинов, которых отцу привезли с Амазонки. Их разместили в одном из искусственных озер усадьбы Гондурас в десяти минутах от территории Неаполитанской усадьбы. Я почти всегда, когда мог, играл с ними после обеда, пусть даже они и плохо пахли.

В конце концов, отец решил, что зоопарк, в котором обитало уже около 1200 экзотических зверей, был готов к открытию для публики. И вот тут он понял, что чего-то не хватает: входа. Тогда он приказал построить огромные белые ворота с надписью Napoles[33] на колоннах. Над воротами установили одномоторный самолет Piper PA18 c регистрационным номером HK-671, тоже выкрашенный в белый цвет с синими полосами по бокам.

Это судно тоже стало предметом бесконечных спекуляций. Например, говорили, что именно в нем мой отец перевез свою первую партию кокаина. Правда же максимально далека от этого. Самолет принадлежал одному из друзей отца, пока тот не разбился на взлетно-посадочной полосе аэропорта Олайя Эррера, и так и пролежал там брошенным несколько месяцев, пока отец не заприметил и не выпросил обломки. Самолет привезли в усадьбу, разобрали и восстановили, но уже без двигателя, а снаружи обтянули тканью, что добавило ему уникальности.

Немало слухов ходило и о старой машине, изрешеченной пулями, которую отец поставил у входа в первую из основных зон зоопарка. Согласно наиболее распространенной версии, в этом автомобиле в мае 1934 года убили известных американских грабителей Бонни и Клайда. Отец был большим поклонником этой пары, и мы с ним посмотрели все снятые о них голливудские фильмы.

Однако реальная история этой машины куда менее эпична. Альфредо Астадо собрал ее из деталей двух разных автомобилей. Шасси он взял от внедорожника, на котором разбился Фернандо, младший брат отца, когда катал на новой машине свою девушку; собственно, шасси и станина – это все, что еще можно было хоть как-то использовать после аварии. Вторая часть – корпус от «Форда» 1936 года, который Альфредо получил в подарок.

Но Альфредо не ожидал, что однажды, пока он был по делам в центре города, к нему домой заявится отец и увидит переделанный «Форд». Даже не спрашивая, отец забрал его в усадьбу и выставил на всеобщее обозрение. На следующих выходных, когда он приехал посмотреть, как выглядит машина, отец достал свое ружье, приказал взять оружие еще паре людей, и все вместе они обстреляли автомобиль так, чтобы имитировать 167 пуль, поразивших Бонни и Клайда в оригинальном автомобиле. Этот свинцовый град едва не обернулся трагедией: в какой-то момент стрелки услышали крики о помощи, – один из работников уснул в машине.

Вот так, с самолетом над воротами усадьбы, изрешеченным автомобилем поблизости и более чем сотней красивых экзотических животных отец наконец открыл поместье для публики. Успех был мгновенным: вход был бесплатным, больше того – гости могли ездить по огромному парку на собственном транспорте. В один из праздничных выходных на территорию поместья въехало пять тысяч автомобилей. Казалось, что в Неаполитанскую усадьбу съехались семьи со всей Колумбии. Отец был безумно счастлив, и я спросил его, почему же он не берет плату за вход, ведь на этом можно было бы очень хорошо заработать.

– Сынок, этот зоопарк принадлежит людям, – объяснил мне отец. – Пока я жив, никто не возьмет за вход ни песо. Мне нравится, что сюда могут приехать бедные люди и посмотреть на чудеса природы.

Наплыв туристов со временем стал настолько ошеломляющим, что отцу пришлось заплатить за строительство новой трассы: путь от входа в усадьбу до главного дома, который обычно занимал семь минут, мог теперь потребовать до двух часов.

Только один вид животных так и не смог приспособиться к обитанию в Неаполитанской усадьбе: жирафы. Шесть зверей, купленных отцом в техасском зоопарке – три самки и три самца, – отказывались от еды и так и не снизошли до кормушек, устроенных для них высоко на деревьях. В конце концов все они умерли и их похоронили в дальней части поместья.

После открытия зоопарка вечеринки в поместье приобрели постоянный характер, будь то семейные празднества или посиделки с друзьями отца, хотя последние и стали несколько более сдержанными. Когда мы впервые праздновали Новый год в усадьбе, гуляния растянулись на целый месяц – с середины декабря до середины января. Почти весь месяц каждую ночь, с девяти вечера до девяти утра, в главном доме выступал венесуэльский певец Пасто́р Лопес со своей группой. В некоторые ночи на вечеринке можно было насчитать около тысячи человек, со многими из которых мы даже не были знакомы.

Взлетно-посадочная полоса в усадьбе походила на полноценный аэропорт: порой в выходные можно было запросто насчитать там целую дюжину самолетов. В то время за отцом еще никто не охотился, друзей у него было много, и большинство гостей приезжали с подарками и ящиками спиртного.

Говоря проще, в усадьбе царила предельная роскошь. У дяди Марио Энао тоже появился свой самолет, и он частенько покидал усадьбу рано утром, заявляя:

– Я собираюсь позавтракать в Боготе. Вернусь к обеду. Привезу Пабло немного сыра с гуавой, того, что продают в аэропорту.

А однажды двоюродному брату Николасу, весившему тогда под сотню килограмм, уж очень захотелось съесть гамбургер, который продавался лишь в торговом центре «Овьедо» в Медельине. Он приказал послать вертолет и пару часов спустя уже поглощал свой двойной гамбургер с гигантской порцией картошки фри.

Зоопарк всегда оставался любимым детищем отца, и он очень заботился о каждой детали, хотя иногда это и выглядело гротескно. Как-то раз, проезжая по имению, он заметил, что фламинго потеряли свой красивый розовый цвет – их оперение стало почти белым. В полном убеждении, что изменение цвета было результатом неправильного питания, отец проконсультировался с ветеринаром и по его некомпетентному совету почти полгода кормил их креветками. Естественно, это не сработало.

В другой раз отец заметил, что слонам как-то не слишком нравится их еда. Никто толком не знал, чем их кормить: им пытались давать всякую траву и даже сахарный тростник, но у толстокожих все так же не наблюдалось аппетита. В одну из попыток найти подходящее для слонов питание отец заказал три тонны моркови, но и это не помогло.

Однажды мы с отцом решили прокатиться по усадьбе на голубом внедорожнике Nissan, и он попросил меня держать наготове пулемет, пока он вел машину и оценивал состояние зверей. На втором часу поездки мы обнаружили лежащего у дороги оленька со сломанной ногой. Маленький зверек с длинными белыми ногами, с коричневой шерстью в желтых пятнышках, корчился от боли: кость торчала наружу. Увидев, насколько серьезно он пострадал, отец сказал, что единственное, что мы можем сделать – добить его. Он достал свой легендарный девятимиллиметровый пистолет Sig Sauer P226, – отец очень любил его за высокую точность и за то, что сделать случайный выстрел было невозможно. Кроме того, это был один из немногих его пистолетов, который не давал осечек.

– Хочешь сделать это сам, Грегори? – спросил отец и, даже не дав времени на ответ, приказал целиться в голову зверя и стрелять.

Должно быть, на моем лице был написан дикий страх, потому что отец, едва посмотрев на меня, приказал ждать его в машине. Но я упрямо заявил, что могу это сделать. В полной панике я вцепился в пистолет обеими руками, чтобы нажать на спусковой крючок. Несмотря на то, что стоял я меньше чем в метре от жертвы, первый мой выстрел был мимо – в землю. Второй – тоже. Но третьим я наконец попал в цель.

Неаполитанская усадьба приобрела в Колумбии такую известность, что 31 мая 1983 года отец разрешил снять на ее территории рекламный ролик Naranja Postobón – марки безалкогольных напитков корпорации Ardila Lülle. На пленку попали самолет Twin Otter, автомобили-амфибии, багги и, конечно же, зебры, слоны, жирафы (которые были еще живы), лебеди, кенгуру, лоси и страусы. Естественно, я тоже не мог остаться в стороне, и мой профиль попал в финальные кадры ролика: в них я снимал на камеру одетого в желтый комбинезон и зеленую футболку своего друга Хуана Карлоса Рендона, сына Луиса Карлоса Рендона, отцовского партнера по грязным делам в США.

Пару дней спустя на адрес медельинской квартиры в районе Санта-Мария-де-лос-Анхелес принесли огромную цветочную корзину с прекрасным шоколадом, грецкими орехами, арахисом, миндалем и бутылкой ликера: подарок отцу от той самой Naranja Postobón.

Но избыток денег проявлялся у отца не только в неудержимой роскоши и эксцентричных желаниях. Пока отец был богат, он всегда старался помогать людям. Помню, например, что в рождественские праздники в окрестностях усадьбы не было ни одной деревни, где бы дети не получили подарков. Я сам разъезжал с ним в кузове грузовика, развозя гостинцы – мы целые вечера проводили, доставляя игрушки и сладости каждому малышу.

Больше того, отец не ограничивался департаментом Антьокия: он выбрал беднейшие районы страны и решил лично доставить туда подарки. Однажды из Неаполитанской усадьбы вылетело целых четыре вертолета с грузом лекарств и подарков для индейских общин в джунглях региона Чоко.

Самыми благодарными оказались жители Пуэрто-Триунфо, которые не только получили бесплатный вход в зоопарк, но и нашли в Неаполитанской усадьбе работу. Эту благодарность мы особенно ярко прочувствовали, когда однажды в новогодние праздники отправились всей семьей на утреннюю мессу в церковь, построенную благодаря отцу и Густаво. Когда служба почти подошла к концу, священник обратился к Пабло и вручил ему картонный ключ, символизирующий, по его словам, передачу небесных ключей от Святого Петра тому, кто помогал другим. Этот трогательный момент прервал один пьяница, вопросивший:

– Отец, а для меня у тебя нет копии?

Прихожане покатились со смеху.

До сих пор мое описание Неаполитанской усадьбы было почти сказочным: я хотел, чтобы каждому, читающему эти строки, стало понятно, насколько отец был счастлив на земле, которую нашел и пересоздал по своему вкусу. Я хотел бы, чтобы вы понимали и то, почему он трижды говорил нам, что хочет быть там похороненным. Однако рассказ был бы неполным, если бы я не признал, что и в этом прекрасном месте случалось неладное, и довольно часто.

С того самого дня, когда отец купил первый участок будущего поместья, он предвидел, что здесь, возможно, придется защищаться от врагов и, конечно же, здесь будут вестись дела, связанные с торговлей кокаином. Он уже был весьма влиятельным наркоторговцем, в его распоряжении была немалая власть в криминальном мире, и его желание участвовать в политической жизни страны было также велико.

Отец старался отвлечь меня всеми возможными игрушками и развлечениями, но жестокость войны скрыть было невозможно. Неаполитанская усадьба была штабом военных операций, а я провел там большую часть своего детства.

Строительство главного дома едва началось, но он уже придумал укрытие на экстренный случай в шкафу главной гостиной. Там же установили сейф для денег и оставили небольшой револьвер 38-го калибра, который отец прежде носил в набедренной кобуре. Слева от этого укрытия сделали тайник с потайной дверью: два метра в высоту, два – в ширину и три – в глубину. Когда я зашел в этот тайник впервые, там было не меньше сотни винтовок Colt AR-15 и Steyr AUG, пистолетов и пулеметов UZI и MP5. Там был также ценнейший пулемет Thompson, оригинал 1930 года, со спиральным магазином на триста патронов. В тот же день отец вынес его из тайника, чтобы показать своим людям, оставшимся в полном восхищении.

Я привык к оружию, потому что в усадьбе оно было везде. Отец даже рядом с бассейном установил старинную зенитную батарею на четырех опорах с сиденьем и пушками с глушителями. Когда власти начали преследовать его за убийство министра юстиции Родриго Лара Бонильи, отец, зная, что поместье подвергнется набегу первым, приказал спрятать зенитную батарею в джунглях. Больше ее не нашли.

Наряду с тайником в главном доме отец спроектировал еще два, в разных местах поместья: в «Панадери́и» и «Марионетас».

«Панадерия» была небольшим одноэтажным домом, вполне современным, хотя и выстроенным из толстых деревянных балок. До главного дома можно было бы дойти пешком – всего шесть или семь километров, – не будь это один из самых глухих уголков усадьбы, прогалина посреди джунглей. Каждая пядь этого места кишела змеями, и каждый раз, когда мы там ночевали, нам приходилось окуривать дом и осматривать все, включая постель и собственную одежду.

«Марионетас», напротив, представлял собой четырехкомнатный дом весьма сурового вида, и добраться туда можно было лишь на машине по извилистой дороге, полной поворотов и тупиков. Такая дорога сбивала с толку любого, кто осмеливался явиться в «Марионетас» без приглашения.

Естественно, в поместье часто приезжали соратники и приспешники отца. Я встречал там почти всех членов его картеля, от низших до высших чинов. Большинство из них любило похвастаться перед своими девушками, которых они приглашали в «имение босса».

Человек, которого представили как Мексиканца, был в Неаполитанской усадьбе несколько раз, хотя отец и предпочитал ездить к нему сам. Порой он брал меня с собой, и мы проводили несколько дней вместе, пусть и в гостях. Мексиканец, как правило, казался задумчивым и застенчивым, но был человеком немногословным и очень умным.

Карлос Ледер, еще один значительный участник Медельинского картеля, приезжал довольно часто, всегда в камуфляжных штанах, армейской зеленой футболке и кепке. Он таскал при себе большой нож в стиле Рэмбо, компас, сигнальные ракеты и спички, которые зажигались, даже когда намокали, кольт 45-го калибра и арбалет, его любимое оружие. Еще Карлосу нравилось носить пару гранат на груди и винтовку G-3 в руках. Он походил на персонажа из видеоигры: до зубов вооруженный, спортивного телосложения и вполне симпатичный при этом. Но я никогда не забуду его странной бледности и поразительного зеленоватого оттенка кожи, словно во время долгих путешествий по джунглям он заразился какой-то редкой тропической болезнью.

В конце 1986 года Ледер оказался замешан в серьезном скандале. Отца это очень разозлило, и он приказал Ледеру убираться. Рано утром Карлос прокрался в маленькую комнатку у бассейна и одним выстрелом убил Рольо – командира одного из отрядов наемников отца. Говорили, что он выбрал целью именно Рольо, потому что им нравилась одна и та же женщина. В это время у отца гостил журналист Херман Кастро Кайседо, и во время ночной беседы они услышали громкий хлопок. Отец мгновенно приказал всем спрятаться под машинами, пока он не выяснит, что происходит, но у него за спиной уже возник Ледер с винтовкой в руках:

– Я там убил этого сучоныша.

Отец ужасно разозлился на Ледера, и тому все-таки пришлось навсегда покинуть поместье. Больше они никогда не виделись.

Однажды к нам в гости приехал очень важный гость – семидесятилетний мужчина, к которому, что было очень непривычно, отец обращался с величайшим почтением.

– Грегори, иди сюда, я представлю тебе дона Альберто Прието – единственного начальника, который у меня был за всю жизнь, – сказал он, приглашая меня пожать руку Прието.

Влияние Прието на отца было столь сильным, что он даже просил у старика разрешения рассказать мне о своем прошлом – о времени, когда отец занимался контрабандой бытовой электроники, сигарет и спиртного. Благодарность была очевидно написана у отца на лице: Прието подарил ему возможность процветания в преступном мире.

В ту ночь – совершенно внезапно, в первый и единственный раз в жизни – отец уступил свою комнату Прието, а нас устроил в другой, на втором этаже.

И, разумеется, в Неаполитанской усадьбе проходили тренировки наемной армии, работавшей на отца на протяжении всей его криминальной карьеры.

– Они все такие дерзкие, настоящие задиры, а сами даже держать оружие не умеют, – пожаловался отец как-то раз, досадуя, что его люди постоянно получают ранения и даже гибнут из-за плохих навыков обращения с оружием.

Дошло до того, что ему приходилось подсказывать своим телохранителям – те тоже стреляли плохо и были совершенно бесполезны, когда дело доходило до тяжелого или дальнобойного оружия.

Однажды утром 1988 года, когда война против картеля Кали только началась, за завтраком в столовой отец объявил:

– Парням нужна тренировка. К нам приедет один иностранец, вроде бы мастер своего дела, обучал ребят Мексиканца. Его привез Карлито Кастаньо, который сам познакомился с ним за границей, когда учился воевать с парой колумбийских солдат. Этот парень израильтянин, и я надеюсь, что он научит наших ребят нормальным приемам охраны и обороны, а заодно и стрельбе по движущимся мишеням. Может быть, он даже покажет им, как пробираются в дома спецагенты, чтобы парни не поубивали друг друга во время патруля или обороны.

Отец был в восторге и продолжил со злым смешком:

– Пришлось устроить несколько украденных тачек и участок с заброшенным домом – чтобы потренировать освобождение заложников. С ума сойти, да? Пришлось звать кого-то с другой стороны земного шара, чтобы показать моим парням, как пробираться в дома… когда они всю жизнь только этим и занимались!

Спустя три дня я услышал, что иностранный тренер прибыл рано утром и был доставлен в отдаленное поместье, добираться до которого было нужно по единственной узкой дороге. Один из людей отца сообщил и имя: Яир. Естественно, тогда это имя ничего для меня не значило, да и отец не слишком много внимания обратил на происхождение тренера. Позже он узнал, что Яир был израильским наемником, приехавшим в Колумбию специально для обучения личной армии Мексиканца, которая позже станет военной группировкой «Магдалена Медио».

Из двух десятков мужчин, которых тренировал Яир, особенно выделились братья Брансес и Пол Муньос Москера, известные среди своих как Тайсон и Тилтон: самые смертоносные киллеры в армии отца, по иронии судьбы – члены большой евангелистской семьи.

В первые дни учений мы с отцом встали неподалеку от взлетно-посадочной полосы, чтобы посмотреть, как его люди стреляют по бутылкам и банкам, установленным на ведрах с песком, но они постоянно промахивались. Целились ребята так плохо, что пули просто попадали в асфальт. Когда же обучение подошло к концу, отец спросил у них, что нового они узнали. Ребята ответили, что тренировка была отличной, так как их научили новому маневру – стрельбе из двух пистолетов с одновременной перезарядкой. Остальное, по их словам, парни уже знали.

Тренировку по использованию заминированных автомобилей для терактов тоже провели в Неаполитанской усадьбе. Отец воспользовался помощью эксперта по взрывчатым веществам, известного как Чучо. Этот человек прошел обучение в Кали у члена испанской террористической группировки. Мы так и не узнали, почему лидер картеля Кали, Хильберто Родригес Орехуэла, познакомившись с тем испанцем в мадридской тюрьме, притащил его в Колумбию. В то время отец с Родригесом еще были друзьями, а не соперниками – рынок кокаина в США был огромным, и у каждого картеля была своя территория сбыта.

Чучо стал одним из самых доверенных лиц Пабло и получил максимальную защиту, поскольку отец не мог потерять стратегическое преимущество. Он настолько доверял Чучо, что пару раз даже позволил ему спрятаться в одном из своих укрытий.

Чучо не только знал несколько способов подрыва нагруженного динамитом транспорта, но и понимал, как направить взрывную волну. Позже на взлетно-посадочной полосе снова начались тренировки: теперь люди отца на угнанных машинах должны были очень осторожно, – чтобы не взорваться, – выполнять заезды по разным маршрутам. В основном они тренировались в конце полосы, поскольку там овраг неплохо защищал от случайных травм. Во время одного из пробных запусков взрыв был настолько мощным, что автомобиль взлетел и приземлился на дерево недалеко от вершины холма.

Вскоре отец решил бросить вызов колумбийскому правительству, и бегство стало привычной частью нашей жизни. Первым шагом властей стали рейды в Неаполитанскую усадьбу в поисках любых улик, которые пригодились бы для судебного преследования. Но у отца имелись осведомители во всех силовых структурах, которым он платил высокие гонорары сообразно их рангу и должностному положению только для предупреждения о готовящихся операциях. Поэтому, когда агенты прибывали в усадьбу, они не находили ни единой пули, хотя власти по-прежнему изображали поместье как свалку оружия, взрывчатки и наркотиков. Все это на самом деле было в усадьбе, но из того, что показывали СМИ, к отцу на самом деле не имело отношения ничего. И это злило его еще сильнее.

Даже находясь в бегах, отец отказывался верить, что правительство конфискует животных зоопарка только потому, что они были ввезены в страну нелегально. Он всегда утверждал, что забирать зверей не имеет смысла, если их попросту собираются перевезти в места, которые им не подходят. Более того, отец был убежден, что поместье было лучшим для них местом и что любой другой зоопарк в стране значительно уступал зоопарку Неаполитанской усадьбы. Однако рейды учащались, и в ходе одного из них агенты Национального института возобновляемых и невозобновляемых природных ресурсов все-таки конфисковали двенадцать зебр. Когда отец узнал об этом, он немедленно приказал своим людям добыть равное количество ослов, чтобы заменить ими зебр.

– Предложите охраннику его зарплату за год, – сказал он одному из своих самых доверенных людей.

Так и сделали. За подобный гонорар охранник легко позволил людям отца совершить обмен. Работники выкрасили ослов в черный и белый, а зебр вернули в поместье.

Нечто подобное проделали и в другой раз, когда агенты властей забрали множество экзотических птиц и отвезли их в зоопарк «Сантафе» в Медельине. Узнав о случившемся, отец приказал своим людям купить нужное количество уток, гусей и кур, и той же ночью они совершили обмен, а экзотические птицы вернулись в Неаполитанскую усадьбу.

На этой ранее не публиковавшейся фотографии – отец на слоне в зоопарке Далласа, штат Техас. В этой поездке, в которую нас сопровождало множество родственников, он купил несколько десятков животных, которые позже поселились в Неаполитанской усадьбе.

Несмотря на то, что власти много раз устраивали налёты на усадьбу, отцу всегда удавалось делать вид, будто ничего особенного там не происходило.

Неаполитанская усадьба стала сердцем отцовской империи. В этом райском месте он воплотил все свои мечты, но оно же стало и центром его деятельности на ниве наркоторговли.

Этот необычный дилижанс времён Дикого Запада, ещё одну достопримечательность Неаполитанской усадьбы, тоже привёз отец.

В течение множества лет поместье было любимым местом отдыха семьи Эскобар-Энао. Мы ездили туда практически каждые выходные.

Мы с отцом всегда были очень близки. Даже жизнь в бегах не отдалила нас друг от друга. Он никогда не пропускал главные семейные мероприятия.

Пожалуй, это единственный раз, когда отец был пьян: на одной из вечеринок в Неаполитанской усадьбе он выпил пару коктейлей «Распутин».

7

Кокс рено

«Любители, которых следует остерегаться: Лусио Берналь из Боготы и Пабло Эскобар, Густаво Гавириа и Хуан Йепес, все трое из Медельина».

«Такие гонщики, как Пабло Эскобар, теперь на подъеме. Эскобар занимает второе место с 13 очками».

В этих двух абзацах газета El Tiempo de Bogotá в первой половине 1979 года сообщала о выступлении моего отца и Густаво Гавирии в гонке Кубка «Рено», проходившей на «Международном автодроме» к северу от столицы.

Любовь моего отца и Густаво к скоростным гонкам обнаружилась годом ранее. К тому времени они уже скопили приличную сумму на торговле наркотиками и искали другие способы развлечения.

Сначала отец участвовал в мотогонках на трассе Фуреса возле завода-сборщика «Рено» в Энвигадо. Он добился определенного успеха и занимал первые места, но однажды попал в ужасную аварию, травмы от которой заживали несколько месяцев.

Автомобили пробудили в отце страсть к скорости. Поэтому, когда он узнал, что на ежегодный Кубок «Рено» в этот раз допускаются и гонщики-любители, а не только профессионалы, разумеется, он захотел поучаствовать. Густаво тоже не собирался отставать. Требование к новой категории участников было довольно простым: оригинальный «Рено 4», изменения в двигатель и подвеску которого можно было вносить строго по разрешению, а остальные модификации зависели только от желания гонщика.

В восторге отец с Густаво купили десять «Рено» с двигателем 1000 куб. см и передали их инженеру, работавшему на сборочном заводе, чтобы тот внес в автомобили желаемые изменения. Инженер установил внутри каждой машины каркас безопасности и специальный глушитель для высоких скоростей, очистил головку блока цилиндров каждого двигателя и поменял распределительные валы. Теперь автомобили были готовы к соревнованиям. Спонсорами отца и Густаво выступили производитель велосипедов «Бисиклетас-эль-Осито» и банк «Депоситос Кудинамарка». Еще одним участником в их группе стал Хуан Йепес. Машина отца стартовала под номером 70, а Густаво – 71.

Хорхе Луис Очоа Васкес, другой член Медельинского картеля, спонсировал группу из четырех автомобилей «Лас Маргаритас». Сам он в гонке не участвовал, но участвовал его младший брат Фабио.

Отец с Густаво так серьезно отнеслись к чемпионату, что еще за год отправили своих людей в Боготу завершить все необходимые приготовления. Они заполнили целый фургон запчастями для «Рено», наняли инженера и пять механиков, чтобы те следили за автомобилями весь следующий год, и заплатили круглую сумму за то, чтобы в боксах было достаточно места не только для механика и машины, но и для немалой части семьи.

И все же душа отца требовала какой-нибудь бездумной траты. Тогда отец арендовал весь верхний этаж отеля «Хилтон» и оплатил его на год вперед. Поступок был абсолютно пустой и чрезмерный, поскольку за исключением шести выходных в год эти комнаты и так обычно пустовали.

Чувствуя этакую спортивную храбрость, – он впервые участвовал в автомобильной гонке, – отец пошутил, что вместо Кубка «Рено» чемпионат стоит назвать «Кокс Рено». И он был по-своему прав: в том же соревновании, помимо Пабло и Густаво, отметились еще несколько наркоторговцев из Медельина и Кали.

Первый заезд был назначен на воскресенье 25 февраля 1979 года, но отец с Густаво прилетели туда на вертолете в понедельник, почти за неделю до старта, чтобы подготовить автомобили и пройти медосмотр. Пабло еще взял с собой чемоданчик с двумя миллионами песо – на покрытие всех расходов в период гонок.

Медицинское заключение отца оказалось не лучшим: энцефалограмма показала, что ему нельзя водить гоночные автомобили. Но он уже привык решать все проблемы деньгами и просто подкупил врачей, чтобы те написали результаты, с которыми он мог получить разрешение на участие в гонках.

Атмосфера перед стартом была праздничной, трибуны автодрома так и полнились фанатами. Много шума наделала команда «Лас Маргаритас», приехавшая на новом автобусе, в задней части которого располагалась мастерская, а в передней – хорошо оборудованный офис. Такого на колумбийских заездах еще не видели.

Отец вышел на трассу в кричащем оранжевом комбинезоне, а Густаво – в красном. В своем первом заезде новички показали свои водительские способности, но заняли только третье и четвертое места. Тем не менее, на следующий день газеты пестрели похвалами, а эксперты утверждали, что гонщики-любители из региона Антьокия действительно усилили конкуренцию.

В тот же вечер отец, Густаво и вся семья отправились в ресторан «Лас Маргаритас», находившийся недалеко от автодрома и принадлежащий Фабио Очоа-старшему. За ужином они заметили скромно одетого мужчину, сидящего в одиночестве, которого никогда прежде не видели. Оказалось, что это был Гонсало Родригес Гача, каждые выходные приезжавший в этот район продавать лошадей.

На следующие несколько заездов Кубка, часть из которых также проходили в Кали и Медельине, отец и Густаво в субботу прилетали на вертолете, а в понедельник утром уже возвращались домой.

На протяжении всего чемпионата отец и Густаво были среди лучших, отец даже занял второе место на одном из этапов, но выйти в однозначные лидеры у них не получалось: в соревнованиях участвовали два действительно первоклассных водителя – Альваро Мехиа, спонсируемый компанией из Кали «Рольданаутос», и Лусио Берналь, спонсируемый столичной «Суперкар-Герц».

Борьба Мехиа и Берналя за первое место продолжалась до самого окончания чемпионата в ноябре 1979 года, и все попытки моего отца опередить обоих ни к чему не привели. Сначала он потратил кучу денег и нанял двух автомобильных инженеров, которые безуспешно пытались улучшить его автомобиль. Отец даже предлагал платить им за каждый килограмм, на который они сделают машину легче. Потом, когда кто-то упомянул, что один французский инженер из компании «Рено» разработал специальные двигатели для гонок, он заказал сразу три. Но и это не сработало. В итоге отец занял четвертое место, а Густаво – девятое. Они настолько разочаровались, что больше не хотели иметь ничего общего с гонками.

Как и следовало ожидать, их гоночная карьера обросла множеством забавных историй и красочных деталей.

Первая: чрезмерный энтузиазм заставил их приобрести два роскошных скоростных «Порше» 911SC, один из которых раньше принадлежал известному бразильскому автогонщику Эмерсону Фиттипальди. Отец приказал выкрасить его в белый и красный цвета и дал ему номер 21. Машина Густаво получила номер 23.

Вторая: одним воскресным вечером, вернувшись в отель «Хилтон» после заезда, команда поднялась в свои номера на верхнем этаже. Один из механиков бросил из окна пустую бутылку и попал в плечо телохранителя, сопровождающего президента Хулио Сесара Турбая Айяла. Агенты сил безопасности сбежались наверх, чтобы узнать, что происходит, и обнаружили шумную вечеринку на сорок человек. Чтобы ситуация не вышла из-под контроля, телохранители Турбая выпроводили оттуда всех, кто не был гостем отеля.

Третья: другим вечером в «Хилтон», рассчитывая переговорить с отцом, приехал известный пианист Джимми Сальседо в сопровождении танцовщицы из группы Las Supernotas. Красотка сказала Пабло, что тоже хотела участвовать в гонках, и попросила стать ее спонсором. Но дело так никуда и не сдвинулось, потому что вскоре после чемпионата отец ушел из автоспорта.

Четвертая: один из заездов Кубка проходил в Кали, где отец со всей командой остановился в гостинице «Интерконтиненталь» и там случайно столкнулся с испанским певцом Хулио Иглесиасом, который в тот субботний вечер должен был выступать в ночном клубе «Лос-Аньос-Локос». Отец скупил более ста билетов и пригласил на концерт всех своих соперников.

За свою недолгую карьеру автогонщика Пабло познакомился с несколькими людьми, которые позже сыграли громадную роль в его жизни, его бизнесе и его войнах.

Торговец лошадьми Гонсало Родригес Гача, также известный как Мексиканец, стал главным партнером отца в торговле кокаином. Позже они вдвоем начали войну против колумбийского правительства.

Опытный гонщик – первый колумбиец, участвовавший в Формуле-1 – Рикардо Бритва Лондоньо в тот год соревновался на автомобиле Dodge Alpine. Спустя некоторое время на него легла ответственность за импортно-экспортную компанию, созданную Пабло в Майами, и выполнение многих поручений отца.

Эктор Рольдан – спонсор команды «Рольданаутос», главный гонщик которой, Альваро Мехиа, выиграл в 1979 году Кубок «Рено» в категории любителей – подружился с моим отцом во время соревнований в Боготе. Эктор владел автосалоном в Кали и, по словам близких к отцу людей, был влиятельным наркоторговцем на западе Колумбии.

Когда мать не приезжала в Боготу болеть за отца, Рольдан приводил к нему в номер красивых женщин. Позже он делал это и в Неаполитанской усадьбе, где был частым гостем.

Много лет спустя, когда родилась моя сестра, отец хотел, чтобы Рольдан стал ее крестным отцом. Однако эта идея вызвала бурные возражения матери из-за того, что эти двое вечно гуляли с другими женщинами.

– Если выберешь Рольдана, я откажусь крестить ребенка, – заявила она. – Когда вырастет, сама решит, кто будет ее крестным.

Отец уступил ей и пригласил крестным Хуана Йепеса Флореса – отставного военного, молодого, симпатичного, образованного, дружелюбного и вечно улыбающегося приятеля Пабло по гонкам Кубка «Рено». Йепеса тогда прозвали «Джон Лада», потому что он был одним из первых импортеров российских автомобилей, попавших на колумбийский рынок в 1977 году.

Для участия в Кубке «Рено» отец купил десять автомобилей «Рено-4», полный запчастей грузовик-мастерскую и снял целый этаж в отеле «Хилтон».

Отец и его кузен Густаво Гавирия приобрели два дорогих автомобиля «Порше», на которых совершили несколько заездов на Кубке «Рено» в 1979 году.

Кубок «Рено» в 1979 году отнял всё внимание моего отца. На протяжении года он занимал ведущие позиции, но так и не смог занять первое место. Мать сопровождала его на некоторых заездах.

На протяжении года отец и его двоюродный брат Густаво участвовали в нескольких заездах Кубка «Рено», и мы регулярно ездили с ними.

8

Излишества

Эта глава описывает период жизни моей семьи, закончившийся более двадцати лет назад. Наша роскошная жизнь в то время представляла собой круговорот излишеств, бездумных трат и расточительства. Желания похвастаться у меня нет, я лишь хочу описать мир, в котором мне довелось вырасти.

• На свой девятый день рождения в 1986 году я получил уникальный подарок, значение которого я понял лишь много лет спустя: коробку подлинных любовных писем Мануэлиты Саэнс[34] великому латиноамериканскому Освободителю Симону Боливару[35] и несколько медалей с его профилем.

• Пара фактов о Неаполитанской усадьбе: там была своя бензоколонка, технический и покрасочный цех для автомобилей и мотоциклов, двадцать семь искусственных озер, сто тысяч фруктовых деревьев, самая большая трасса для мотокросса в Латинской Америке, «парк Юрского периода» с динозаврами в натуральную величину, две вертолетные площадки и взлетно-посадочная полоса длиной почти в километр, тысяча семьсот работников, три тысячи гектаров, три зоопарка и десять домов, разбросанных по территории.

• На Рождество один из вертолетов отца использовался для доставки пудингов, пончиков и даже кровяной колбасы. Несомненно, довольно экзотический способ выразить свою любовь к семье.

• Шоколадные конфеты и пригласительные открытки на мое первое причастие доставили на самолете отца из Швейцарии. Мать отправила Грегорио Кабесаса, шеф-повара здания «Монако», в Швейцарию, чтобы он выбрал там конфеты и дизайн открыток и пригласительных билетов, а также оплатила ему лучший курс шоколатье. На обратном пути самолет совершил посадку в Париже, чтобы забрать двадцать бутылок одного из лучших французских вин – Петрюс Помроль урожая 1971 года. Спустя годы девятнадцать из них оказались в мусорном баке, потому что их так и не выпили, и кто-то посоветовал выбросить их из-за возраста.

• Цветы для двухэтажного пентхауса в здании «Монако» площадью 1600 квадратных метров дважды в неделю привозили из Боготы на самолете отца. Когда мать спросила, можно ли так делать, он ответил: «Любовь моя, Онассис посылал для своей Жаклин за горячим хлебом из Парижа, значит, и я пошлю для тебя самолет за цветами из Боготы».

• На семейных праздниках часто разыгрывались картины известных художников, скульптуры и различные древности.

• Мне было тринадцать лет, когда родители решили, что для снижения рисков у меня должна быть своя квартира. В ней было две просторные комнаты, зеркала на потолке спальни, бар с футуристическим дизайном, шкура зебры в гостиной и кресло Venus[36].

• В Венеции мать заказала вышивку на льняных скатертях и салфетках на двадцать четыре персоны для столовой в «Монако». Из-за размера и уровня детализации на выполнение заказа у работниц ушло немногим меньше четырех лет. Кроме того, датская компания George Jensen, известный производитель изделий из серебра, изготовила уникальный набор серебряной посуды с монограммой в виде переплетенных фамилий Эскобар и Энао. Во время обсуждения матери сказали, что не получали таких больших заказов ни от кого, кроме королевских династий. Счет составил четыреста тысяч долларов. Как ни жаль, весь этот набор посуды был украден в Медельине в 1993 году.

• На одном из лучших земельных участков в районе Эль-Побладо родители задумали построить дом своей мечты. Для этого они наняли известных калифорнийских архитекторов, которые прислали планы и модель проекта площадью 4600 кв. м. Декоратор матери даже воскликнула: «Они сошли с ума, зал этого дома больше, чем зал в отеле «Интерконтиненталь», а по коридорам можно проехать на машине!»

• Коллекция автомобилей отца включала: лимузин Mercedes-Benz, принадлежавший Карлосу Ледеру, а до того – высокопоставленному немецкому чиновнику времен Второй мировой войны; итальянский мотоцикл Moto Guzzi, принадлежавший одному из генералов Бенито Муссолини; черный кабриолет Mercedes-Benz модели 1977 года; привезенный из США дилижанс времен Дикого Запада с кожаной обивкой, шторами и деревянными панелями; и наконец кофейный Porsche Carrera GT – первый спортивный автомобиль отца.

• К 1988 году, когда мне исполнилось одиннадцать, у меня уже была коллекция из примерно тридцати скоростных мотоциклов, мотоциклов для мотокросса, трициклов, квадроциклов, автомобилей для картинга, багги и гидроциклов, все лучших марок.

• Мать так сильно любила тематические вечеринки, что в дом каждой приглашенной семьи приходил портной, чтобы разработать костюмы для каждого гостя. Так, например, мы отметили пятисотую годовщину открытия Америки – с тремя каравеллами в бассейне и костюмами в духе того времени. Другая тематическая вечеринка была устроена по мотивам легенд о Робин Гуде: с луками и стрелами, мечами и лошадьми. На Хеллоуин устраивали особую вечеринку, где за лучший костюм вручали приз. И на всех мероприятиях, организованных матерью, присутствовал наш семейный фотограф – даже на поминках отца.

• Новый год мы отмечали в поместье шесть или семь раз, и каждый год отец выписывал фейерверки из Китая – контейнеры стоимостью пятьдесят тысяч долларов. Половину он раздавал своим людям, а остальное доставалось нам. В первые дни января фейерверков было еще так много, что немаленькая часть ящиков так и оставалась нераспечатанными.

• Когда мать была беременна Мануэлой, она несколько раз летала на отцовском самолете в Барранкилью, где одна известная модельер шила ей одежду для беременных.

• Главным призом на частном теннисном турнире в доме «Монако» был совершенно новый автомобиль. В чемпионате участвовали только друзья и члены семьи, и если победителем оказывался человек богатый, он был обязан пожертвовать приз в пользу бедной семьи.

Другие излишества:

• Прическу и макияж матери каждый день приходили делать личные визажист и парикмахер.

• На полотенцах было вышито название каждой усадьбы: «Ла-Мануэла», «Неаполь» и так далее.

• Горничные носили униформу, обучались делать макияж, и мать даже оплачивала им маникюр.

• Ужины в «Монако» оживляли скрипачи.

Предметы роскоши: этот набор посуды на двадцать четыре персоны обошёлся в 400 000 долларов.

Богатства хватало на всё: в пиньятах в качестве сюрприза лежали пачки купюр.

9

Masтер помогать друзьям

В июле 1981 года полковник четвертой армейской бригады в Медельине передал другу отца кассету с записями, на которых боевики партизанского движения М-19[37] обсуждали похищение главы мафии ради выкупа.

Копия, разумеется, попала к отцу, который к тому времени уже построил впечатляющую военную машину, основой которой были юноши из беднейших районов города. Эти парни работали для него киллерами, наркодилерами, охраной. Даже у меня (всего в четыре года!) были телохранители.

Внимательно прослушав запись, не оставлявшую сомнений в намерениях партизан, отец немедленно начал расследование, в ходе которого выяснил, что похищение заказала медельинская ячейка М-19. Через сеть контактов в преступном мире и в правительственных спецслужбах отец и его люди за неделю установили местонахождение четырнадцати членов группировки, среди которых были Марта Элена Корреа, Луис Габриэль Берналь, Эльвенсио Руис (его Пинина нашел в одном захудалом отеле Боготы) и Хорхе Торрес Виктория (известный как Пабло Кататумбо).

Отец пару раз говорил мне, что восхищается М-19, отчасти потому, что они совершили несколько впечатляющих поступков: захватили доминиканское посольство и выкрали из гарнизонного арсенала меч Симона Боливара и четыре тысячи единиц обычного оружия. Но особенно его восхищало то, что в самом начале они нападали на молоковозы и развозили украденное в беднейшие районы Боготы.

ОДНО ДЕЛО, КОГДА М-19 БРОСАЕТ ВЫЗОВ ГОСУДАРСТВУ, И СОВСЕМ ДРУГОЕ – КОГДА РЕШАЕТ СРАЗИТЬСЯ С МАФИЕЙ.

Корреа, Берналя, Руиса и Кататумбо настоятельно пригласили в офис Antioquia Al Día[38] – региональной новостной телепрограммы. Отец купил ее некоторое время назад ради давнего интереса к СМИ и журналистике, но по сути она была своего рода фасадом отцовской криминальной деятельности. Там отец обсудил с партизанами запланированное похищение и в красках объяснил, насколько сильна наркомафия и какова его собственная мощь. Фактически отец сообщил им, что он – король Медельина, и запугать его невозможно.

Четверо членов М-19 прибыли ровно в назначенный час и, явно нервничая, вышли из неприметного автомобиля. Эльвенсио Руис держал в руке гранату со снятой чекой, готовую взорваться в любой момент. Несмотря на эту угрозу и на угрожающий взгляд отца, встреча прошла довольно мирно, и в итоге партизаны согласились не вмешиваться в дела мафиози и их семей.

– У меня все просто, господа. Вы не путаетесь со мной, а я не связываюсь с вами. Смотрите, вы ведь еще ничего даже не сделали, а я уже знаю все о ваших планах. Все, что мне нужно, – одно имя, адрес или номер телефона, и я найду вас в мгновение ока, – сказал отец, пристально глядя на Эльвенсио Руиса.

Затем, чтобы довести мысль до конца, он вытащил блокнот и зачитал все четырнадцать имен партизан, входивших в медельинскую ячейку М-19, а затем – их недавние маршруты и обычные укрытия. Наконец, как говорили, четырем боевикам он подарил на прощание десять или пятнадцать тысяч долларов.

Какое-то время отец поддерживал довольно тесные отношения с М-19, даже отправил Пабло Кататумбо управлять бензоколонкой недалеко от Майами-Бич. В то время США столкнулись с острой нехваткой топлива, найти его на заправках было практически невозможно. Власти приняли решение нормировать выдачу бензина и распределять его в зависимости от того, оканчивались ли номерные знаки на четное или нечетное число. Купив заправочную станцию, отец решил логистическую проблему, угрожавшую его бизнесу: теперь он мог в любое время заправить там любой автомобиль, везущий кокаин по Майами. Кататумбо провел в Америке пять месяцев, а затем вернулся в Колумбию.

Тем не менее, союз с М-19 все же распался. Произошло это в четверг, 12 ноября 1981 года, когда они похитили дочь отцовского союзника Фабио Очоа Рестрепо – Марту Ньевес Очоа. Отец счел этот поступок предательством и личным оскорблением.

Как только Хорхе Луис Очоа позвонил и сообщил, что трое вооруженных людей похитили его сестру, отец примчался к дому дона Фабио в районе Прадо и возглавил поиски того, кто стоит за похищением. Вскоре он выяснил, что виновны в происшествии M-19: просмотрев фотографии в альбоме выпускников пропавшей, он узнал на фото двоих людей, с которыми познакомился четырьмя месяцами ранее: Марту Элену Корреа и Луиса Габриэля Берналя.

Следующие шаги он обдумывал очень тщательно, зная, что партизанский отряд собирается потребовать двенадцать миллионов долларов за освобождение Марты Ньевес. Повстанцы явно полагали, что наркоторговцы обеспечат им легкий и безопасный источник финансирования. К такому заключению они пришли потому, что помимо неудавшейся попытки похищения отца была и удачная: неделю спустя М-19 напала в Медельине на женщину из семьи Молина. Они также пытались похитить другого члена Медельинского картеля, Карлоса Ледера, в его же доме. Карлосу удалось бежать, но в перестрелке он был ранен.

В течение следующих нескольких дней в Неаполитанской усадьбе состоялся фактически саммит наркоторговцев, на который съехались не менее двухсот наркобаронов со всей страны и несколько армейских офицеров. Все пришли к согласию, что не будут платить выкуп за Марту Ньевес, а освободят ее огнем и мечом. К поисковой операции присоединились Мексиканец, Карлос Ледер и Фидель Кастаньо, чей отец был похищен и убит боевиками ФАРК,[39] – это особенно подогревало его приверженность идее вооруженного подхода. Пабло был глубоко тронут историей Кастаньо, и после этой истории они заметно сблизились.

Отец стал командиром спасательной бригады Muerte a Secuestradores – «Смерть похитителям», более известной впоследствии как MAS. Пытаясь помочь, Херардо Кико Монкада предоставил им огромный склад рядом с Церковью Вечной Помощи возле улицы Пала́с. Тем временем ради безопасности семьи отец заставил Альбу Марину уволиться с преподавательской должности в Университете Антьокии, так как Марту Ньевес похитили при участии одной из ее бывших одногруппниц.

Говоря военным языком, отец занялся расквартированием и установил комендантский час. Наш дом в Санта-Марии-де-лос-Анхелес заполнили телохранители, защищавшие нас круглые сутки. По большей части мы даже не могли выйти из дома, потому что никто не знал, как М-19 отреагирует на давление со стороны MAS.

Все это время отец ложился спать около восьми-девяти утра после того, как большую часть ночи проводил за поисковыми рейдами. Он, Пинина, Паскин, Рябой Чопо, Юка и Отто одевались в армейскую форму и разъезжали на военных грузовиках, заимствованных из штаба пехотного батальона в Вилье-Эрмосе, где собирался на совещания внутренний круг MAS. Количество личных телохранителей отца выросло с четырех человек до десяти, а меня в детский сад начали возить в бронированной «Тойоте». Помню, что вокруг школы Монтессори постоянно дежурила вооруженная охрана.

– Пабло, они убьют тебя. Где же твоя преданность собственному сыну, если ты собираешься умереть за своих друзей… как обычно? Ты тут с декабря не появлялся. А как же мы? Даже Рождество с нами не проведешь? – сетовала мать.

– Дорогая, если я сейчас не помогу, как смогу просить помощи у других в будущем? Мы должны держаться вместе, чтобы подобное не повторилось, – отвечал отец, бросившийся в спасательную операцию так рьяно, словно Марта Ньевес была его собственной сестрой.

На складе, который предоставил Монкада, днем и ночью находились Фидель Кастаньо, Ледер, мафиози со всех уголков страны и офицеры армии и полиции, заинтересованные в разрешении дела. Семья Очоа фактически находилась в заточении в собственном поместье в Энвигадо под охраной множества вооруженных людей; им постоянно поступали звонки от вымогателей, которые они записывали и передавали в штаб. Тем временем доверенные люди отца завербовали осведомителями десятки юношей из трущоб Медельина. В течение нескольких дней к поискам Марты Ньевес присоединилось больше тысячи человек.

Пока отец и его люди охотились за похитителями, местные газеты пестрели крупными заголовками: MAS объявляла о создании организации и о том, что не заплатит M-19 ни гроша за освобождение Марты Ньевес. Вскоре после этого Ледер оплатил пару публикаций в СМИ, в которых говорил о причинах создания MAS и ее усилиях по борьбе с похищениями людей. Во второе воскресенье декабря 1981 года организация сбросила с отцовских самолетов тысячи листовок над стадионами «Атанасио Хирардот» в Медельине и «Паскуаль Герреро» в Кали с заявлением, что M-19 никогда не получит выкупа.

Благодаря плодотворному союзу отца и его людей с армией и полицией военная мощь MAS росла с каждым днем. По всему городу и в Валье-де-Абурра прошли десятки рейдов, в которых были захвачены несколько подозреваемых, которых затем доставили в штаб-квартиру MAS и жестоко допросили.

Отец также приказал купить более ста пятидесяти раций и раздал их юношам из трущоб, ставшим частью его группировки. Задачей одних было наблюдение за определенными телефонными будками по всему городу – не собирается ли кто позвонить по поводу похищения. Вторая группа ждала сигнала от первых в машинах, припаркованных поблизости.

Стратегия сработала. Члены М-19 несколько раз связались с семьей Очоа по поводу выкупа. Телефон семьи прослушивался, и полиции удалось отследить звонок и предупредить людей отца о местонахождении шантажистов. Так задержали нескольких партизан. Аресты и допросы в итоге вывели MAS на дом в медельинском районе Ла-Америка, где полицию и людей отца встретили огнем; в ходе перестрелки трое боевиков погибли. В доме нашлись документы Марты Ньевес, но саму девушку уже увезли в другое место.

Напряженные поиски привели к предположению, что Марту спрятали в деревне Сан-Антонио-де-Прадо к юго-западу от Медельина, где власти, сами того не зная, конфисковали фургон М-19, из которого те перехватывали сигнал национального телевидения. Оттуда девушку перевезли в Ла-Эстрелью, а после – в Монтебельо. И тем не менее, найти Марту не удалось. Поэтому в ночь на 30 декабря MAS, чтобы дать похитителям понять, что им уже наступают на пятки, приковали захваченную в одном из рейдов Марту Корреа у главного входа в редакцию газеты El Colombiano с табличкой, на которой значилось, что она – одна из похитителей.

Отец провел Новый год с семьей Очоа, и в начале января 1982 года решил перейти в контратаку. Семья разместила в нескольких газетах небольшое, но предельно четкое объявление: «Семья Очоа Васкес отказывается вести переговоры с похитителями М-19, удерживающими Марту Ньевес Очоа в плену. Мы не заплатим за ее освобождение. Вместо этого мы предлагаем двадцать пять миллионов песо любому, кто предоставит информацию о ее местонахождении».

Объявление не принесло результатов. Напротив, MAS потеряла след. С одной стороны, захваченные боевики М-19, размещенные на складе – около двадцати пяти человек, – явно не имели ни малейшего представления о местонахождении Марты Ньевес. С другой – несколько лидеров М-19, отбывавших в это время сроки в столичной тюрьме «Ла-Пикота», заявляли, что не знают, где может находиться девушка.

Потеряв след Марты Ньевес, семья Очоа начала действовать еще активнее и заручилась поддержкой бывшего президента Венесуэлы Карлоса Андреса Переса, который, в свою очередь, связался с генералом Омаром Торрихосом, обладавшим большой властью в Панаме. Торрихос поручил начальнику армейской разведки, полковнику Мануэлю Антонио Норьеге, установить контакт с лидерами M-19, которые уже долгое время скрывались в Панаме.

Эти усилия принесли плоды, и спустя две недели напряженных переговоров М-19 согласились принять 1,2 миллиона долларов за освобождение Марты Ньевес. Сделка также подразумевала освобождение двадцати пяти человек, заключенных в штаб-квартире MAS. Эльвенсио Руиса, которого держали в заточении в армейском кавалерийском училище, еще живого, оставили на обочине дороги недалеко от аэропорта Гуаймараль к северу от Боготы.

Так через 123 дня после исчезновения Марту Ньевес нашли в целости и сохранности в городе Генуя департамента Киндио. Ее немедленно отвезли домой в Медельин.

Вопреки ожиданиям войны между отцом и М-19 не последовало. Вместо этого через несколько месяцев они заключили союз, который больно ударил по всей Колумбии.

10

Наркопапа

Еще при жизни отца я не раз слышал, что он – один из самых богатых людей в мире. Пару раз я спрашивал его о размерах его состояния, но он всегда давал мне один и тот же ответ:

– В какой-то момент у меня стало столько денег, что я сбился со счета. Когда я понял, что стал машиной для заработка, я перестал их считать.

Я привык видеть астрономические цифры в обсуждениях предполагаемых богатств отца. Журнал «Форбс» как-то раз заявил, что он владеет тремя миллиардами долларов, хотя никто из сотрудников издания никогда даже не пытался связаться с ним, чтобы подтвердить свою версию. В другом источнике я видел чудовищно раздутую сумму в 25 миллиардов долларов. Уверен, что если бы я сам попытался назвать цифру, то тоже наврал бы.

Наркоторговля дала моему отцу все, но все и отняла – даже жизнь. Поэтому лично я скептически отношусь к долгосрочным перспективам такого рода бизнеса, поскольку в итоге он неизбежно перерастает в жестокую борьбу за власть. У меня было предостаточно тому доказательств.

Я не собираюсь давать подробный отчет в том, как именно отец вел торговлю кокаином. Я хочу кратко рассказать о том, как он и горстка других наркоторговцев воспользовались, вероятно, единственным моментом в истории, когда продажа этого вещества не была связана с такими огромными рисками. На тот момент ни в США, ни тем более в Колумбии или других странах не имели ни малейшего представления о масштабах, которых достигнет торговля кокаином.

Не стану утверждать, что знаю все подробности о наркоторговле отца. Но, по крайней мере, я попытался, насколько это возможно, узнать как можно больше об этой части его жизни.

* * *

Возвращаясь в Медельин после освобождения из тюрьмы Пасто в ноябре 1976 года, отец вышел из автобуса в тех же бежевых туфлях, в которых его арестовали за торговлю кокаином в первый и последний раз в жизни.

По дороге в дом бабушки Эрмильды он столкнулся с родственником моей матери, Альфредо Астадо. Они тепло обнялись в знак приветствия, и отец попросил у Альфредо монетку, чтобы позвонить из ближайшей телефонной будки. Разговор был коротким: пара кодовых фраз – и отец повесил трубку.

Путешествие с юга страны сильно его измотало, но тем не менее, родственники и друзья, заходившие его проведать, отмечали на его лице непреклонную решимость.

Через два часа к дому бабушки подъехал незнакомый мужчина. Он пригнал отцу новый внедорожник и привез двести тысяч долларов наличными. Никто так и не узнал, от кого они были, но можно было предположить, что автомобиль и деньги были как-то связаны с телефонным звонком. Все, кто тогда был рядом с отцом, получили таким образом подтверждение, что трехмесячное заключение никак не повлияло на его цель разбогатеть незаконным путем. Больше того, он, казалось, только воспрял духом: в тот же день, переговорив со своим связным в Эквадоре, он послал одного из своих людей купить пасту коки.

Однако уже на следующий день ему сообщили, что полиция города Ла-Вирхиния в департаменте Рисаральда задержала автомобиль на контрольно-пропускном пункте и обнаружила деньги, спрятанные в системе кондиционирования воздуха. Отец с Густаво тут же рванули туда, дали взятку и забрали машину и деньги.

Кузенов, однако, было не запугать: они решили сами отправиться в Эквадор за пастой. И на этот раз проблем не возникло. Напротив, поездка оказалась решающей: они установили контакт с парой наркоторговцев, знакомых отцу по тюрьме Пасто, и те помогли им найти поставщиков и поделились лучшими маршрутами для перевозки пасты в Колумбию.

Отец с Густаво так часто мотались в Эквадор и обратно, что создали в итоге систему, позволившую им перевозить все более крупные партии пасты. Они наняли полковника эквадорской армии (и хорошо платили ему!) в качестве связного между продавцами в Лохе и поденщиками, добывавшими до двадцати килограммов алкалоида и прятавшими его внутри выдолбленных деревянных блоков.

С деревянным грузом на плечах поденщики по пятнадцать-двадцать часов пробирались через джунгли к реке Сан-Мигель на границе Эквадора и Колумбии, где их встречали люди отца. Затем деревянные блоки на небольших грузовиках везли почти за тысячу километров на «кухни», организованные отцом и Густаво в маленьких деревенских усадьбах восточной Антьокии близ деревень Гуарне, Маринилья и Эль-Сантуарио.

Рискованный период, когда химикаты для обработки коки приходилось прятать в школьных лабораториях Ла-Паса, остался позади. Теперь все было под контролем. Оставалось найти последнее звено в цепи наркотрафика – потребителей, которые до сих пор были вне зоны досягаемости, так как отец и Густаво продавали переработанную кокаиновую пасту приезжавшим в Медельин наркоторговцам из США.

Устав от необходимости жить на два дома – бабушки Эрмильды и тещи – и не имея возможности находиться рядом с женой, которая должна была вот-вот родить, отец снял квартиру в двух шагах от «Ла-Канделария», знаменитого сетевого супермаркета в Кастропо́ле – более престижном районе Медельина. Так через тринадцать лет после того, как отец почти нищим переехал в Ла-Пас, он наконец покинул этот район.

У родителей тогда было не слишком много денег, потому что торговля наркотиками – бизнес высокорисковый: в один день можно резко разбогатеть, а на следующий – все потерять. Примерно так и шли в ту пору дела у отца, двигаться вперед почти не получалось. И все же он был уверен, что находится на верном пути, пусть даже денег порой едва хватало на арендную плату. Тем более что одна крупная сделка все же состоялась: через несколько недель после переезда у отца появился дорогой кабриолет Porsche Carrera. У матери еще не было своей машины, но Пабло и Густаво, если было нужно, одалживали ей красную «Тойоту»-пикап.

Вот в такой обстановке я и появился на свет 24 февраля 1977 года в клинике «Росарио» в медельинском районе Бостон. Матери было всего пятнадцать, и отец нашел мне няню постарше по имени София.

В конце концов отец приобрел-таки некоторую стабильность и влияние и вскоре купил большой дом в роскошном районе Провенса в Эль-Побладо, который затем продал одному богатому предпринимателю из Медельина за 82 тысячи долларов. Еще через несколько месяцев отец вывез из Ла-Паса и остальную семью. Бабушке Эрмильде он подарил дом в районе Эстадио, сестер сначала поселил в квартирах поблизости, а затем – рядом с нами в Эль-Побладо, самом перспективном районе Медельина в те годы. Дедушка Абель вернулся на ферму в Эль-Табласо, а дядья Роберто и Фернандо сами уже перебрались в город Манисалес и работали на фабрике велосипедов «Бисиклетас-эль-Осито». Говоря короче, все семейство Эскобар Гавирия уехало из района Ла-Пас, когда отец начал получать действительно хорошие деньги.

Незаконный бизнес шел так хорошо, что Пабло и Густаво перестали назначать встречи в случайных кафе. Вместо этого отец задумал было устроить офис в нашем доме, хотя затем прислушался к совету дяди Марио Энао – не следует смешивать семейную жизнь и бизнес – и снял офис рядом с церковью в Эль-Побладо. Некоторое время спустя он и Густаво приобрели второй, гораздо более просторный офис рядом с торговым центром «Овьедо», в недавно построенном здании «Торре-ла-Вега». Вернее, они выкупили там весь четвертый этаж.

Возможность покупать недвижимость в лучших районах Медельина однозначно свидетельствовала о том, что отец начал накапливать серьезное состояние. И он был не единственным: множество других наркоторговцев точно так же пользовались тем, что в США и Колумбии пока мало знали о торговле кокаином. Американское правительство и чиновники тоже еще не осознавали, какой бизнес развивается в Южной Америке: даже спустя сорок лет этот бизнес не только остался прибыльным, но и продолжает расти в геометрической прогрессии.

Свою роль сыграла, конечно, и мода на кокаин среди американцев. В мае 1977 года, через три месяца после моего рождения, об этом даже писал журнал Newsweek, отмечая, что на всех богемных вечеринках Лос-Анджелеса и Нью-Йорка принято подавать кокаин на серебряном подносе вместе с белужьей икрой и шампанским «Дом Периньон».

Так или иначе, система, выстроенная отцом и Густаво в середине 1977 года, позволила им довольно быстро организовать собственные маршруты для перевозки кокаина в США, где проверка в портах и аэропортах была гораздо хуже, чем дома. Наивность чиновников сильно облегчала работу: почти не приходилось прилагать усилий, чтобы спрятать наркотики. Не было ни рентгеновского досмотра, ни натасканных на наркотики собак, ни спецагентов, ни даже действительно тщательных обысков. Простого чемодана с двойным дном было достаточно, чтобы ввезти в страну несколько килограммов кокаина без риска быть пойманным. Не было даже законов о торговле наркотиками – на нее смотрели как на разновидность контрабанды. Демонизация и криминализация этого бизнеса пришли гораздо позже.

Однажды отец рассказал, как они с Густаво устроили пробную доставку первых ста килограммов кокаина на двухмоторном самолете Piper Seneca. Без сучка и задоринки он приземлился в частном аэропорту «Опа-Лока» в центре Майами, которым пользовались только богатые американцы. Узнав, что груз доставлен благополучно, отец и Густаво закатили грандиозную вечеринку в ночном клубе Kevin’s с морем алкоголя и десятками красивых женщин.

Они обнаружили золотую жилу. Килограмм переработанного кокаина стоил в Колумбии двести тысяч песо (около пяти тысяч долларов). Цена того же килограмма, но уже в Майами, с учетом доставки составляла шесть тысяч. А на оптовой продаже кокаина частным покупателям отец мог получить в южной Флориде двадцать тысяч долларов за килограмм, а в Нью-Йорке – двадцать пять или даже тридцать.

Несмотря на эту необычайную прибыль, отец по большому счету получал лишь десятую часть от конечной стоимости: остальное оседало в руках американских посредников, которые к тому же добавляли в кокаин аспирин, известь, молотое стекло, тальк или любой другой белый порошок. Таким образом из одного килограмма они получали три или четыре, которые затем продавали по граммам, получая до двухсот тысяч долларов каждый.

Бизнес быстро расширялся. Отец и Густаво нашли крупных поставщиков в долине Альто-Уальяга на севере Перу, где сформировался один из крупнейших центров производства кокаиновой пасты на континенте. Кроме того, на сцену также вышли новые игроки, и рискованной практике использования поденщиков для многочасовой пешей транспортировки пары килограммов кокаина по джунглям пришел конец. Динамику наркоторговли изменили появившиеся в бизнесе опытные пилоты: отец с Густаво наконец нашли недостающий элемент, чтобы чтобы стать номером один в этом бизнесе.

Они организовали своего рода воздушный мост между тайными взлетно-посадочными полосами в регионах Монсон и Кампанилья в долине Альто-Уальяга в Перу и построили полосы в Магдалена Медио и восточной Антьокии. Огромные партии кокаиновой пасты прибывали теперь два-три раза в неделю, беспрепятственно минуя в небе четыре страны.

Успех отца и Густаво привлек внимание других – малых и крупных – наркоторговцев, желающих теперь стать их партнерами. Одним из них был Фидель Кастаньо, который однажды появился в офисе отца со своим братом, Карлосом, молодым человеком среднего роста с жизнерадостным взглядом. Фидель предложил отцу и Густаво свои связи с плантациями коки в боливийском Санта-Крус-де-ла-Сьерре, где производство кокаиновой пасты было просто огромным. В том, что касалось бизнеса, мужчины сразу нашли общий язык, и грузы от трехсот до пятисот килограммов начали прибывать на взлетно-посадочную полосу поместья в муниципалитете Обандо к северу от Валье-дель-Каука. Там наркотик грузили по машинам и развозили по «кухням» в Антьокии.

Здесь берет начало история отношений отца с братьями Кастаньо, довольно долго – партнерских и дружеских. Фидель даже поведал Пабло одну из своих самых больших тайн: одним из его основных контактов в США был знаменитый эстрадный певец Фрэнк Синатра.

Как я уже говорил, рынок наркотиков США был тогда легкой мишенью: в портах, аэропортах и на дорогах не было практически никакого контроля над ввозом белого порошка. Наркоторговцы из Колумбии и других стран воспользовались отсутствием регулирования и рассредоточились по Штатам, буквально засыпав их кокаином.

В возглавляемый отцом медельинский картель входили Гонсало Родригес Гача – Мексиканец, Херардо Кико Монкада, Фернандо Галеано, Элкин Корреа и многие другие. Они взяли под свой контроль южную Флориду и соседние штаты. Картель Кали во главе с братьями Родригесами, Пачо Эррерой и Чепе Сантакрусом занял «Большое яблоко» – Нью-Йорк. Рынок был столь обширным и прибыльным, что два картеля даже не сталкивались. Годами они умудрялись поддерживать удивительно тесные отношения и даже сотрудничали, и эта связь развалилась из-за дел, вовсе не связанных с торговлей кокаином.

Аэропорт «Опа-Лока», благодаря успешной первой доставке, больше года оставался для отца любимейшим пунктом ввоза белого порошка. Небольшие служебные самолеты приземлялись там два-три раза в неделю со ста двадцатью, а после и тремя-четырьмя сотнями килограммов груза. Между Медельином и конечной точкой они совершали посадку в Барранкилье на северном побережье Колумбии и в Порт-о-Пренсе, нищей столице Гаити, чтобы официальные планы полетов выглядели как перевозка туристов, отправившихся на поиски солнца и торговых центров.

Чуть позже к прибыльному бизнесу присоединился Карлос Ледер, который мог использовать взлетно-посадочную полосу собственного острова на Багамах.

В тот золотой век немалую часть кокаина также перевозили на лодках. Корабли выходили из карибских портов Некокли и Турбо и доверху загруженные бананами прибывали в Майами, где их никто, естественно, не обыскивал: фрукты были аккуратно упакованы и не вызывали подозрений. Трюмы при этом, разумеется, скрывали около восьмисот килограммов кокаина. Мафия так и называла этот популярный маршрут «банановым».

По прибытии в США кокаин доставляли в жилые районы Кендалл и Бока-Ратон, где люди отца прятали его в тайники в подвалах жилых домов. Оттуда порошок забирали уже местные дистрибьюторы, платившие наличными. Метод, используемый ими для продажи наркотика в Майами и ближайших городках, таких как Форт-Лодердейл, Помпано-Бич и Уэст-Палм-Бич, был предельно прост: они звонили своим клиентам по телефону и договаривались о встрече в тихих общественных местах. Бизнес шел на ура: наркотик разлетался как горячие пирожки.

Примерно тогда же отец начал летать в Майами коммерческими рейсами, регистрируясь в роскошном отеле «Омни» под видом главы Фредонской нефтяной компании. Название было, конечно, ироническим: в антьокийской деревне Фредония не было ни капли горючего.

В дорогущем отеле он снимал целый этаж, чтобы встречаться там с американскими наркоторговцами всех разновидностей, устраивая для них вечеринки «от заката до рассвета» с участием тридцати-сорока красоток, нанятых в лучших ночных клубах города. Наутро после бурной ночи клиенты отца платили за кокаин и получали ключи от новых автомобилей, припаркованных на стоянке отеля. В багажниках уже ждал идеально упакованный «мерч».

Для обозначения и маркировки партий кокаина отец и Густаво использовали названия драгоценных камней: «Бриллиант», «Изумруд». На каждой килограммовой упаковке красовалась печать с соответствующим изображением. Мексиканец использовал марку «Королева», и благодаря чистоте продукта его бренд стал особенно популярным.

Долгое время «Бриллиант», «Изумруд» и «Королева» считались гарантом качества, но в конце концов кокаин отца приобрел дурную репутацию из-за плохой очистки и несуразной упаковки. Однажды дистрибьютор, опасный американский гангстер, даже отказался от партии. Об этом случае было немало разговоров: товар впервые вернулся в страну происхождения. По этому поводу отец однажды сказал, что, как настоящий мошенник, поначалу продавал дешевый и некачественный кокаин, потому что потребляли его наркоманы, которые «не могли отличить хороший мерч от плохого».

Высоким уровнем очистки и аккуратной упаковкой, будто снятой с полки в супермаркете, был озабочен и другой наркотрафикант, Кико Монкада.

Надзора не было не только за наркоторговлей, но и за международными телеграфными переводами, так что отец получал сотни миллионов долларов по официальным каналам, используя подставных лиц для открытия банковских счетов. Достаточно вспомнить кадры из знаменитого фильма «Лицо со шрамом», в котором мафиози заходят в банк, чтобы сдать полные мешки наличных, а менеджеры спокойно на это смотрят. Так все и происходило.

Растущий рынок, однако, вынудил отца сменить тактику. Он поручил нескольким доверенным сотрудникам найти альтернативный способ тайного ввоза денег в Колумбию. Некоторое время этой задачей занимался Отониэль Гонсалес, известный как Отто. Зачастую те же самолеты, что отвозили коку, возвращались обратно с грузом сумок с долларами. Но когда это было невозможно, приходилось прибегать к другим методам: он ввозил стиральные машины, из которых удаляли крупные детали, наполняя корпус пачками купюр. Точно так же деньги прятали в промышленном оборудовании, в автомобилях, импортируемых известными производителями, мотоциклах, телевизорах, в звуковом оборудовании и всевозможной бытовой технике.

Со временем отец начал ввозить не только деньги, но и оружие, поскольку возникла необходимость в защите грузов. Сделать это было все еще несложно. В крупных аэропортах Колумбии существовала так называемая «волшебная почта» – параллельная таможенная система, которая в обмен на взятку позволяла ввезти в страну что угодно без какого-либо бумажного следа.

Деньги наконец потекли рекой, и вскоре отец начал предаваться всяческим излишествам. Он приобрел роскошный пентхаус в здании рядом с бейсбольным стадионом «Эль-Диаманте», напротив штаба Четвертой армейской бригады в Медельине. Одно время он каждую ночь ходил в клубы, обычно в «Аквариус» или Kevin’s, причем, едва войдя, оказывался в окружении красивых женщин, которые болтали и пили, пока он потягивал содовую и курил косяк. Около двух часов ночи он оплачивал счет и приглашал всех, кто еще был на ногах, к себе. Ясное дело, желающих оказывалось немало, и частенько отец покидал клуб в сопровождении процессии из пяти машин, битком набитых гостями и женщинами, готовыми веселиться до утра.

Спрос на кокаин на американском рынке стремительно рос, и наркоторговцам приходилось творчески подходить к поиску наиболее удобных маршрутов. У каждого картеля были свои, однако отец нашел самый прибыльный. Власти прозвали этот маршрут «Ла-Фания», но на самом деле отец назвал его «Фанни» – в честь корабля, регулярно стоящего на якоре у берегов Эквадора. На судно грузили муку и рыбу, а в огромных холодильниках на борту прятали по четыре тонны кокаина за рейс. В порт Майами этот груз всегда добирался без заминки. Люди, близкие к отцу, уверяли меня, что именно этот маршрут сделал его по-настоящему богатым.

Кокаиновое благосостояние не переставало расти, и отец тратил деньги все более щедро. Из большого дома в Провенса, где матери исполнилось семнадцать и куда в честь этого праздника отец пригласил аргентинскую группу Los Chalchaleros, мы переехали в особняк в районе Санта-Мария-де-лос-Анхелес, в полутора кварталах от «Загородного клуба» в Медельине. В какой-то момент отец даже попытался вступить в этот клуб, но совет директоров отверг его кандидатуру, потому что, несмотря на богатство, ему недоставало родословной – истинного фетиша консервативной элиты Медельина. Отец пришел в ярость, но, уже привыкнув добиваться своего почти любой ценой, он связался с несколькими сотрудниками клуба и заплатил им целое состояние, чтобы они начали забастовку с жалобами на низкую заработную плату. Впервые и, возможно, единственный раз за все время существования клуб был вынужден закрыть двери на несколько дней.

Где-то через неделю после начала забастовки отец встретился с работниками:

– Босс, не могли бы вы сказать, как долго мы должны продолжать забастовку?

– Продолжайте в том же духе еще пятнадцать дней. Не переживайте, я оплачу все, что вам нужно. А, и сделайте одолжение: возьмите самосвал, наполните его землей и хорошенько покатайтесь в нем по полю для гольфа. А потом сбросьте всю землю из грузовика в бассейн.

Его указания были исполнены в точности.

В нашем доме в районе Санта-Мария-де-лос-Анхелес – мне тогда было всего четыре года – я получил свой первый мотоцикл, маленький желтый «Сузуки», который отец с обеих сторон оснастил дополнительными колесами – вроде тренировочных колес на велосипеде. Помню, как он учил меня ездить на нем каждый день после обеда, прежде чем вернуться в офис. Он снимал боковые колеса и бежал за мной, придерживая мотоцикл, пока не наступил момент его отпустить. В тот день я влюбился в мотоциклы и в неописуемое ощущение свободы, которое они давали.

Наркотический бум позволил отцу купить и два первых летательных аппарата: вертолет Hughes 500 с регистрационным номером HK2196 и двухмоторный самолет Aero Commander. Однажды, когда мы обсуждали эти приобретения, он вспомнил, что, впервые подняв свой вертолет, посетил очень важного для него человека – дона Фабио Очоа Рестрепо – в поместье Ла-Клара в Анхелополисе на юго-востоке Антьокии.

Затем он пригласил пару друзей пролететь над плотиной Пеньоль, и через час они приземлились, чтобы выпить кофе в придорожном магазинчике. Пилот тогда переживал, что кто-нибудь из десятка зевак, неосмотрительно сунувшихся посмотреть вертолет, мог погибнуть.

Тем временем кокаиновый рынок продолжал быстро расти. Постоянно возникали новые маршруты. Так, например, появился путь через Мексику, куда самолетами, взлетавшими с тайных полос в Урабе, Ла-Гуахире, Фредонии, Фронтино и Ла-Данте, отправляли около тысячи килограммов порошка. Мексиканский маршрут был известен как «луковый», потому что кокаин прятали в тракторных прицепах, перевозивших мешки с луком и пересекавших границу недалеко от Ларедо, а затем направлявшихся в Майами: от восьмисот килограммов до тонны в каждом. Леонидас Варгас[40] был колумбийским партнером отца на этом направлении, а Амадо Каррильо Фуэнтес[41] – их мексиканским связным.

Еще один метод мог показаться забавным – «бомбардировка». С небольших самолетов и малых высот груз сбрасывали в море у побережья Майами или в болота Эверглейдс немного южнее и подбирали с моторных или парусных лодок. Но поначалу метод был очень рискованным: пакеты были запечатаны недостаточно хорошо, и их содержимое намокало.

Достижениями в преступном бизнесе отец почти никогда не хвастался, но однажды все-таки не смог устоять: в новостях заговорили о новой тенденции в наркоторговле – джинсах, пропитанных кокаином. Отец некоторое время ухмылялся, а потом сказал, что это он придумал такой способ экспорта. Покупатели стирали одежду со специальным веществом, извлекающим кокаин в жидком виде, и затем сушили. Метод не годился для крупных поставок, но на несколько месяцев оказался идеально надежным, – такой наглости власти не ожидали. А для того, чтобы их не обнаружили собаки, джинсы сбрызгивали специальной отпугивающей жидкостью. Тем не менее, маршрут «кокаиновых джинсов» пришлось прикрыть, когда кто-то сдал его властям США.

Но всего через несколько дней отец, улыбаясь, спросил:

– Ребята, помните, как прикрыли джинсовый маршрут?

– Да, босс.

– Я тут решил продолжить посылать джинсы, и это сводит парней из Управления по борьбе с наркотиками с ума. Они стирают и стирают их, но ничего не находят. Потому что теперь мы пропитываем кокаином картонные коробки, в которые упакованы джинсы, и забираем товар, когда их выбрасывают на свалку.

С каждым днем все больше людей осознавали, как поднялся отец на наркотрафике и какие возможности открывает этот бизнес. С каждым днем все больше людей хотели в него войти, в том числе и часть высшего класса Медельина.

Приходя в офис к отцу, я часто видел на парковке не менее сотни машин. Мне это не казалось странным, но кто-то из людей отца говорил мне потом, что в среднем в день с деловыми предложениями приезжало около трехсот человек. Многие из этих посетителей хотели, чтобы отец отправил вместе со своей партией десять-пятнадцать килограммов их продукта, так как знали, что это гарантированно принесет им прибыль.

Сотни людей в явном нетерпении ждали по два-три дня, не меняя одежду и не рискуя оставить свое место в очереди даже ненадолго, в надежде на «встречу с доном Пабло». Отца посещали чистильщики сапог, байкеры, репортеры, бизнесмены, политики, полицейские, солдаты всех рангов и даже иностранцы, желавшие заняться наркоторговлей. Почти все они просили взять их груз на борт «Фанни». Часто можно было встретить в отцовском офисе и молодого Карлоса Кастаньо, приносившего сообщения от своих братьев и других наркоторговцев.

Не все предложения, с которыми приходили к отцу, были криминальными. Как-то раз к нему в офис наведался известный медельинский чиновник и предложил инвестировать в газификацию городской инфраструктуры. Серьезным тоном отец ответил:

– Извините, но законным бизнесом я не занимаюсь.

Пару раз, когда в офис приезжали полицейские, я едва не схватил инфаркт, успев подумать, что это облава. Но уже через несколько минут офицеры снова были на улице: они всего лишь приходили за взяткой.

Отец успешно доказал, что его маршруты – самые безопасные и надежные. Он был так уверен в этом, что в какой-то момент даже предложил страховку поставок, то есть личным состоянием гарантировал возврат вложений и доходов, даже если партия вдруг не доехала бы до США. Кроме того, отец с Густаво придумали уникальное поощрение: иногда они давали нескольким счастливчикам из числа самых верных своих людей денежный эквивалент пяти или десяти килограммов кокаина без каких-либо инвестиций или участия в бизнесе.

НО ТАК ЖЕ ЛЕГКО, КАК ОН ПОМОГАЛ ТЕМ, КОГО СЧИТАЛ БЛИЗ КИМИ, ОТЕЦ БЫЛ СПОСОБЕН ПОЙТИ НА НЕВООБРАЗИМОЕ НАСИЛИЕ. ТАК, НАПРИМЕР, ОДНАЖДЫ ОН ПРИКАЗАЛ УТОПИТЬ ОДНОГО ИЗ СВОИХ СОТРУДНИКОВ В БАССЕЙНЕ НА ГЛАЗАХ У МНОЖЕСТВА ЛЮДЕЙ, ЧТОБЫ ПРЕПОДАТЬ ИМ УРОК.

Как мне рассказали, отец нанял охранником в офис знакомого военного, которого за несколько лет до того спас на вертолете с тюремного острова Горгона, – тот отбывал длительный срок за убийство. Однако в один прекрасный день из тайника в кабинете пропали двести миллионов песо. Естественно, этот военный стал первым подозреваемым, поскольку накануне было его дежурство.

Судьба мужчины была решена всего через несколько часов, когда люди отца нашли деньги в его доме. Охранника привели в офис, и отец приказал всем остальным идти к бассейну. Там они связали этого военного и бросили в воду.

– Я убью любого, кто посмеет украсть у меня хоть песо, – заявил отец безмолвной толпе, когда охранник утонул.

Несколько недель спустя отец купил дом на Алтон-роуд, в престижной части Майами-Бич. За него он заплатил семьсот тысяч долларов наличными, которые привез из Колумбии открыто и даже задекларировал на таможне. Это был массивный двухэтажный особняк с впечатляющим входом, пятью спальнями, бассейном с видом на залив Бискейн и собственным причалом (что было редкостью в той части города). Густаво не собирался отставать и приобрел огромную квартиру за миллион долларов.

Отец продолжал вкладываться в недвижимость и вскоре купил комплекс из двухсот квартир на севере Майами, за который тоже заплатил наличными, задекларированными на таможне и ввезенными через международный аэропорт Майами в двух чемоданах. Однако управление этим имуществом превратилось для него в огромную головную боль: ему то и дело поступали жалобы арендаторов на то, что крокодилы из близлежащих озер прогуливаются по коридорам комплекса.

Вопреки возражениям отца Густаво вскоре продал свою квартиру, опасаясь, что если они оба будут владеть недвижимостью в США, ситуация может усложниться. Но Пабло с завидным упрямством полагал, что проблем возникнуть не может: он же честно задекларировал деньги, на которые купил эту недвижимость!

Деловые поездки отца в Америку становились все чаще, и однажды мы оказались в Вашингтоне, где ему уж очень захотелось испытать меры безопасности на входе в здание ФБР. Невзирая на риск, отец предъявил на стойке регистрации фальшивые документы; мать же показала наши с ней настоящие паспорта. К счастью, проблем не возникло. Нам даже провели экскурсию по зданию. Оттуда мы направились в Белый дом, у ворот которого мать сделала знаменитый снимок со мной и отцом.

К концу 1981 года бизнес процветал, и мой отец с Густаво приобрели полноценный парк самолетов и вертолетов: три Aero Commander, по одному Cheyenne, Twin Otter и Learjet, а также вертолеты Bell Ranger и более новую модель Hughes 500. Посредником в этих сделках выступал бывший автогонщик Рикардо Бритва Лондоньо, державший импортно-экспортный бизнес в Майами. Как мне однажды рассказали, Бритва, будучи опытным пилотом, пробирался в маленькие частные аэропорты вокруг Майами, угонял самолеты и продавал их за хорошие деньги в Медельине.

Ходило немало слухов о связях отца с бывшим президентом Колумбии Альваро Урибе Велесом. В течение множества лет критики Урибе неоднократно заявляли, что как глава Управления гражданской авиацией с января 1980 года по август 1982 года он выписывал незаконные лицензии, способствуя росту наркоторговли в Медельине. Но поскольку, взявшись за эту книгу, я не ставил себе каких-то тайных целей и не питал желания восхвалить или очернить кого-либо, я постарался тщательно расследовать, какого рода связи были между отцом и бывшим президентом, если, конечно, вообще были.

Я пообщался с друзьями и доверенными людьми отца, и их ответы меня поразили. Оказалось, что Пабло предложил за голову Урибе вознаграждение в размере пятисот миллионов песо. Причина? Большую часть времени, когда президент возглавлял Управление гражданской авиацией, перевозки через аэропорт Олайя Эррера были сложнее, чем когда-либо: контроль с каждым днем становился серьезнее, а обыски на вылете и прилете – все тщательнее.

Желание отца избавиться от Урибе не остановилось на предложении награды. Как минимум трижды его пытались убить, но ни одно покушение не удалось. Впрочем, те, с кем я общался на эту тему, рассказали, что подкуп отцом местных чиновников в конечном итоге оказался куда более эффективным, чем все приказы, отдаваемые Урибе из Боготы.

Не меньше писали и о якобы близких отношениях Пабло с кузеном Хосе Обдулио Гавирией[42]. Но и эти истории абсолютно беспочвенны. Помнится, отец даже отрекся от этого родственника, когда тот решил, что лучше всех в семье. Пабло вообще редко о нем вспоминал – не было причин, Хосе Обдулио никогда не вел себя как родственник, – но в тех редких случаях, когда это все же случалось, отец называл его не иначе как «мой чертов двоюродный братец».

Должен отметить, что из тысяч семейных фотографий, сделанных начиная с 1970-х годов, Хосе Обдулио нет ни на одной.

В начале 1980-х у отца не было ни потенциальных врагов, ни счетов с законом. Тем не менее, его растущая экономическая мощь привела к необходимости нанять первых телохранителей: юного преступника из Ла-Эстрельи Рубена Дарио Лондоньо по прозвищу Юка и Гильермо Сулуаги, известного как Подиум.

Вскоре после этого отец осознал, что ему еще нужен кто-то, кто мог бы всегда сопровождать его на втором мотоцикле или рядом с водительским местом в машине. Он искал, он проводил интервью, он тестировал кандидатов, но никто не мог за ним угнаться, пока, наконец, не появился Луис Карлос Агилар, больше известный под прозвищем Грязь. Агилар сумел-таки пройти сложный мотоциклетный тест отца: тот выезжал на встречную полосу, на большой скорости мчался по круговым перекресткам и проскакивал по тротуарам, возникавшим на его пути. Грязь начал работать с Пабло в 1981 году и сразу же получил мощный мотоцикл Honda XR-200 и автомат.

Однажды отец пришел домой со своими первыми тремя телохранителями и объявил, что они будут сопровождать нас двадцать четыре часа в сутки. Со временем он, мать и я, а затем и сестра Мануэла оказались под постоянной защитой армии преступников.

Из-за нашего образа жизни большую часть детства я провел в окружении самых страшных преступников страны. Пока мы были в бегах, моими товарищами по играм и компаньонами в путешествиях были люди, которых я знал лишь по прозвищам: Зубочистка, Арчибальд, Агония, Серьга, Отто, Грязь, Пинина, Подиум, Тощий Череп, Рябой, Штиль, Малыш, Се́форо, Бездельник, Смурф, Хомут, Задний ход, Детектив и многие другие. Именно тогда и именно поэтому они стали для нас едва ли не самыми близкими людьми. Помню, что, когда враги отца говорили, что у него есть армия наемных убийц, он обязательно пояснял шутливым тоном, что это его «армия безумцев».

Из тех, кто присоединился к отцовской «безумной компании бандитов», стоит особо упомянуть Паски́на – парня, особенно выделявшегося подчеркнуто «мафиозным» стилем: его отличали чванство, виртуозное владение жаргоном лунфардо[43], а также пристрастие к «самочкам» и «наркосучкам» – бесчисленным любовницам, чьи голые тела по его заказу изображали на золотых подвесках, ожерельях, кольцах, браслетах и часах. У него всегда был при себе револьвер Smith&Wesson 38 калибра и АК-47 (который, впрочем, не стрелял).

В бегах у меня не было друзей моего возраста, поэтому в футбол или «Нинтендо» я играл со своими телохранителями. А когда нас было мало, мы играли в «собачку» – один человек должен был отобрать мяч у остальных, как правило, – восьми или десяти. Я оказывался «собачкой» довольно часто, и меня очень бесило, что мне почти никогда не доставался мяч.

Впрочем, на самом деле друзей среди сверстников у меня не было потому, что многим моим одноклассникам из школы Сан-Хосе-де-ла-Саль родители запретили со мной общаться. Все-таки сказать, что ты сын Пабло Эскобара Гавирии – совсем не то же самое, что сказать, что ты сын Габриэля Гарсиа Маркеса. Разумеется, это повлекло за собой разного рода дискриминацию.

Я не вырос в «Загородном клубе», несмотря на то что жил от него в двух шагах. Не могу сказать, что я или отец дружили с элитой общества, потому что эти люди приходили к отцу только с предложениями продать ему за доллары собственность и произведения искусства или с просьбами взять их в его бизнес; никто из них не хотел стать отцу другом. Пабло всегда окружали самые отпетые люди, и именно их я считал своей большой семьей и своими друзьями: таков был мир, в котором я вырос, моя единственная осязаемая реальность.

Возвращаясь к наркоторговле, я должен отметить, что строительство Неаполитанской усадьбы круто изменило жизнь всей моей семьи. Усадьба стала своего рода плацдармом, откуда днем и ночью в Мексику, Центральную Америку, страны Карибского бассейна и США вылетали самолеты с кокаином. Если вылет был ночным, в начале и в конце взлетной полосы рабочие отца устанавливали обручи, похожие на те, что используют в цирках, и поджигали их, используя авиационный керосин, – он горел ярко и подолгу не гас. Затем они зажигали десятки фонарей и факелов по обе стороны трассы длиной почти в километр, показывая ее границы.

Помню, как однажды в новогоднюю ночь отец сел во внедорожник и поспешил на взлетно-посадочную полосу. Это были первые наши новогодние праздники в Неаполитанской усадьбе, когда там весь месяц выступал Пасто́р Лопес со своей группой. Однако, насколько я понял из его разговоров со своими людьми, вот-вот должен был приземлиться самолет из Мексики. На часах было одиннадцать. Отец с рабочими зажгли обручи, фонари и факелы, и самолет действительно приземлился без заминок. Не прошло и десяти минут, как на борт загрузили новую партию кокаина, сменили регистрационный номер и флаг судна, и оно снова взлетело. Люди отца потушили свет и вернулись на вечеринку – даже до того, как часы пробили полночь.

Отец старался оставлять меня в неведении относительно своих дел, но зачастую его усилия были абсолютно бесполезны: взлетно-посадочную полосу было отлично видно с футбольного поля, где мы запускали праздничные фейерверки.

Все, с кем я разговаривал, воссоздавая истории, изложенные в этой книге, отмечали, как талантливо отец обманывал органы власти. Когда находили и уничтожали какую-то из тайных взлетно-посадочных полос, он тут же находил новую. Когда на одну из «кухонь» совершался рейд, он уже через несколько дней создавал другую.

Одна из хитростей, о которой упоминали почти все, касалась запасной взлетной полосы в часе езды от поместья, в районе Лечерия. Прибыв на место, можно было увидеть только зигзагообразную дорогу и деревенский дом где-то вдалеке. Тем не менее, равнина длиной около километра идеально подходила для разбега и посадки самолетов, и отец приказал засеять ее травой так, чтобы с неба была видна лишь извилистая дорога и небольшое зданьице посередине.

Обман заключался в том, что деревенский дом стоял на колесной платформе, которую можно было прицепить к грузовику и оттащить в сторону, позволяя самолетам взлетать и приземляться. Отец приказал спроектировать и построить его, чтобы сбить с толку самолеты разведки ВВС и вертолеты отделения полиции по борьбе с наркотиками, которые видели сверху лишь красивый пейзаж. Когда же ожидалось прибытие партии кокаина, платформу с домом сдвигали, и появлялась грунтовая взлетно-посадочная полоса длиной в тысячу метров.

Наркобизнес всегда был очень подвижной и нестабильной системой, и каждое звено в цепи следовало держать в секрете, так что отец и Густаво были вынуждены постоянно искать новые, более удобные и выгодные способы отправки кокаина в Америку. И здесь важно упомянуть маршрут, проходивший через остров Куба. Пара человек, работавших в те годы на отца и согласившихся консультировать меня при работе над этой книгой, отметили, что он действительно перевозил через Кубу солидную часть своих грузов, причем помогали ему в этом высокопоставленные чиновники кубинского правительства.

Для координации этого маршрута в Гавану отправили Хорхе Авенданьо по прозвищу Крокодил. Там, на восточном побережье Кубы, он встречал самолеты из Колумбии, а затем переправлял полученный кокаин на скоростных катерах в Исламораду – поселок на крошечных островах между Майами и Ки-Уэстом.

Этот сложный маршрут безотказно служил отцу два года, пока его кубинских сообщников не раскрыли и не обвинили в государственной измене. В 1989 году после длительного судебного процесса их расстреляли. Я никогда не пытался разговорить отца на эту тему, но интерес его людей к новостям о том кубинском скандале сам по себе говорил, что произошло нечто очень серьезное.

Приблизительно тогда же, после многих лет в наркоторговле, отец решил прекратить переработку кокаиновой пасты из-за постоянных проблем с «кухнями», все чаще страдавшими от полицейских рейдов, и скверного обращения с химикатами, которое часто приводило к взрывам, а следовательно – к ранениям и гибели людей.

С тех пор отец занимался только перевозкой кокаина по собственным, все еще безопасным маршрутам, отдавая предпочтение «Фанни» и «банановому». Несмотря на высокую плату, взимаемую с наркоторговцев за возможность отправить свой товар через него, вскоре он стал одним из крупнейших перевозчиков белого порошка.

К концу 1981 года за отцом закрепилась слава крупнейшего в мире поставщика кокаина. Но он не хотел быть «всего лишь еще одним наркоторговцем», и первым столкнулся с этим Густаво, когда, улыбаясь, пришел сообщить отцу, что три самолета с наркотиком на борту прибыли в пункт назначения.

– Пабло, еще три судна благополучно приземлились.

– Прекрасно. Экономическая власть у нас уже имеется, теперь займемся политической.

Отец вот-вот должен был ступить на зыбучие пески политики, которые и привели его к гибели.

Дядя Марио Энао был единственным человеком, которого мой отец боялся. Их дружба была очень крепкой и прервалась лишь со смертью Марио.

Отец и Густаво Гавирия сделали эти снимки во время поездки в Лас-Вегас.

11

Политика: его главная ошибка

Как-то за обедом бабушка Нора, Йосефина – хорошая подруга семьи Энао, и Хорхе Меса, мэр Энвигадо, оживленно болтали друг с другом, когда в дом зашли отец и Карлос Ледер. Они сели за стол, и через несколько минут разговор перешел на политику. Стоял февраль 1982 года, вот-вот должны были состояться выборы членов конгресса и нового президента страны.

Меса, потомственный местный политик, перечислял возможных кандидатов, емко характеризуя каждого, а затем, не ходя вокруг да около, предложил отцу и самому заняться политикой. По мнению сеньора Хорхе, люди охотно поддержали бы его.

Отец внимательно выслушал это предложение, и по его лицу можно было прочесть, насколько заманчивой кажется ему эта идея. Пабло не был чужд политики: в 1979 году он уже занимал кресло в городском совете Энвигадо – его избрали по списку, представленному сторонниками антьокийского политика Уильяма Велеса. Отец тогда поучаствовал всего в двух заседаниях совета, а затем передал свое место заместителю.

Однако прежде чем отец и остальные успели углубиться в разговор о предложении мэра, заметно расстроенная бабушка Нора встала и произнесла:

– Пабло, ты что, забыл, кто ты и чем занимаешься? Если ты влезешь в политику, в мире не останется даже сточной канавы, чтобы спрятаться! Ты всех нас подвергнешь опасности. Подумай о сыне, о семье!

Услышав ее резкий комментарий, отец тоже встал, прошелся по столовой и ответил со своей обычной уверенностью:

– Не беспокойтесь, сеньора, я всегда все делаю должным образом. Я уже заплатил F2[44], чтобы все записи в полиции обо мне исчезли.

Ледер хранил молчание. В то же время Меса и Йосефина настаивали, что добрые дела Пабло не могут не принести ему полгорода избирателей: отец финансировал строительство и освещение футбольных полей, баскетбольных и волейбольных площадок, велодорожек и катков, поликлиник, а также организовал посадку тысяч деревьев в бедных районах Медельина, Энвигадо и прочих поселений Валье-де-Абурра.

Цель этого проекта состояла в том, чтобы в самые короткие сроки построить сорок спортивных площадок. Руководителем отец поставил Густаво Упеги, известного также как Майор – когда-то он был полицейским, и Фернандо Арбелаэса по прозвищу Человек-зверь. Ко времени этого разговора они уже успели открыть десяток футбольных полей в городах Ла-Эстрелья, Кальдас, Итагуи и Бельо, а также в медельинских районах Кампо-Вальде́с, Моравия, Эль-Дорадо, Манрике и Кастилья. Отец, как бы парадоксально это ни звучало, хотел, чтобы ребята из этих мест занимались спортом, а не грабежом или наркотиками.

Мы с мамой иногда вместе с отцом посещали футбольные матчи в честь открытия новых полей. Трибуны всегда были до отказа заполнены зрителями, скандировавшими имя отца в знак благодарности. Конечно, телохранители защищали нас от напора толпы, но порой это было довольно трудной задачей: слишком уж многие стремились поговорить с отцом. Я был еще очень мал, и толпа меня, как правило, очень пугала.

Примерно в то же время Пабло познакомился с Элиасом Лоперой, капелланом церкви Санта-Тересита в Медельине. Священник оценил сострадательный характер отца и нередко сопровождал его в поездках по отдаленным уголкам Антьокии. Долгое время они оставались союзниками как в благотворительных проектах, так и в политических вопросах. Так, например, 26 июня 1981 года, в день посадки деревьев в районе Моравия, отец произнес положенную по протоколу речь, после чего отец Элиас поблагодарил его за щедрость, чем также вызвал аплодисменты. Тогда Пабло впервые жестко высказался о столичной газете El Espectador:

– В медельинской газете El Colombiano я видел немало хороших статей о прекрасных социальных кампаниях, но отчего-то нельзя сказать того же об El Espectador. Эта газета – голос олигархии, поднявшей на знамя бесчестные и циничные нападки. Хуже всего, что эта газета искажает новости, впрыскивая в них смертельный яд и превращая в орудие нападения. Ее редакторы забыли, что у людей есть ценности, забыли, что у людей есть семьи, забыли, что хотя бы иногда отдельных людей поддерживает все общество.

Помимо социальных проектов и благотворительности отец больше года вел публичную кампанию против взаимного договора с США о выдаче преступников, подписанного в марте 1979 года президентом Колумбии Хулио Сесаром Турбаем. Пабло считал унизительным для страны отдавать своих граждан в руки правосудия другого государства. Он досконально изучил этот предмет – что интересно, задолго до того, как кто-либо в принципе мог бы потребовать его экстрадиции или попытался привлечь к суду.

Выдача преступников стала для отца особенной темой, и он организовал регулярные встречи в клубе Kevin’s и усадьбе Ла-Ринконада в муниципалитете Копакабана. Неформальные посиделки, которые отец в шутку назвал «Национальным экстрадиционным форумом», довольно скоро перестали быть обычными встречами.

Популярность кампании росла, и в конце концов отец решил устроить большую встречу в Ла-Ринконаде и пригласить туда сливки колумбийской мафии. Приехало около пятидесяти донов из Валье-дель-Каука, Боготы, Антьокии и с Атлантического побережья, в том числе главы наркокартеля Кали – братья Мигель и Хильберто Родригес Орехуэла и Хосе Сантакрус. Любого, кто под каким-либо предлогом отказывался приехать, сурово осуждали, поскольку целью собрания мафия ставила прийти к согласию по вопросу об отмене высылки преступников. Следует отметить, что никого из участников встречи еще не объявили наркоторговцем, и ни у кого не было судимостей. Все эти люди считались «успешными бизнесменами», по крайней мере в глазах официальной элиты, с которой они вели дела, но никогда не фотографировались.

Желая сделать это событие еще более незаурядным, отец пригласил на встречу телеведущую Вирхинию Вальехо, поразившую его сдержанной и уверенной манерой речи. На встрече она взяла на себя функции координатора. Тогда же у отца с Вирхинией завязался бурный роман, а позже они вместе вели кое-какие дела.

На той встрече во главе стола Вирхиния Вальехо сидела вместе с отцом и бывшим судьей Умберто Баррера Домингес, выступившим с длинной речью о серьезности последствий, с которыми столкнется мафия после подписания договора Турбаем.

Меж тем в квартире бабушки Норы уже долгое время шел напряженный спор о том, разумно ли отцу вступать в политику. Но все же отец поддался соблазну и согласился, чтобы его включили заместителем в список представителей «Либерального движения обновления» (MRL) на выборах в конгресс. Пабло знал, что на предстоящих выборах президента MRL поддержала кандидатуру Луиса Карлоса Галана[45] от партии «Новые либералы», и не видел в этом никаких проблем: он уважал Галана за его политические взгляды и впечатляющие ораторские способности.

К своему выдвижению отец отнесся весьма серьезно. Уже через три дня он провел первый митинг в районе Ла-Пас и выступил с речью с капота «Мерседеса». В присутствии доброй тысячи людей, среди которых были и прежние товарищи по мелкому криминалу, он заявил, что всегда будет питать особую привязанность к району, и пообещал стать представителем бедного слоя населения Энвигадо и Антьокии в конгрессе. Кампания пошла в гору, и отец стал еще активнее строить футбольные поля и сажать деревья.

На одном из множества митингов, проведенных в ходе восьминедельной кампании, какой-то явно пьяный человек начал кричать о политиках, которые даже не пытаются держать обещания, указывая при этом на Пабло. Отец очень разозлился на это. По рассказу его телохранителей, двое полицейских схватили хулигана, отвезли его к границе района Ла-Агуакатала и там передали людям отца, а те его застрелили.

Шли дни, уверенность отца росла. Во время митинга на главной площади города Кальдас он снова выступил против закона об экстрадиции и потребовал от правительства отменить подписанное с Америкой соглашение. Его речь была сказана простым языком, полна националистической риторики и явно ориентирована на избирателей из самых бедных районов.

Тем не менее, динамика кампании резко замедлилась, когда Галан возглавил общественный митинг в парке Беррио в центре Медельина и опроверг сообщения о включении MRL в предвыборную кампанию «Новых либералов». Другими словами, он выгнал из предвыборной гонки отца и его товарища, кандидата Хайро Ортегу Рамиреса[46]. Еще через несколько часов Галан закрыл офис движения в Энвигадо и приказал уничтожить их агитационные материалы. Пабло пришел в ярость и немедленно закрыл штаб-квартиру своей кампании сам.

Хайро Ортеге после этого передали записку от Галана с объяснением его решения: «Мы не можем быть связаны с людьми, чья деятельность противоречит нашим принципам восстановления моральных устоев Колумбии. Если вы не принимаете эти условия, я не могу допустить, чтобы ваши кандидаты были хоть как-то связаны с моей президентской кампанией».

Несмотря на эту неудачу, два дня спустя Ортега встретился с моим отцом и представил его политику Альберто Сантофимио Ботеро[47], лидеру небольшого движения «Либеральная альтернатива», также выдвинувшего кандидатов в конгресс. После непродолжительного разговора Ортега с отцом решили присоединиться к Альберто и скрепили новый союз совместным выступлением на митинге в Медельине. Сантофимио и Ортега поднялись на сцену в костюмах и при галстуках, с красными гвоздиками в петлицах; отец же, ненавидевший формальности, был в футболке, но гвоздику тоже прицепил.

На следующий день «Либеральная альтернатива» опубликовала во всех региональных газетах объявление о вступлении отца в ее ряды: «Мы поддерживаем кандидатуру Пабло Эскобара в Палату представителей. Его молодость, интеллект и любовь к самым уязвимым слоям общества делают его достойным зависти других политиков. Пабло поддерживают все либералы и консерваторы Магдалены Медио, ведь он – Спаситель этого региона».

Кампания снова набирала обороты, и отец продолжал разъезжать по всем уголкам Медельина и Валье-де-Абурра. В конце концов он добрался до района Моравия – трущоб, где только-только потушили огромный пожар, уничтоживший десятки картонных хижин, выстроенных на вонючей антисанитарной свалке. Отец прошел по тропе, по которой проезжали мусоровозы, осмотрел последствия пожара и раздал матрасы, одеяла и прочие предметы первой необходимости.

Его так потрясли беды жителей Моравии, что он предложил вывезти их из района и предоставить бесплатное жилье. Так родился проект «Медельин без трущоб», включавший в себя план построить пятьсот жилых помещений за двадцать четыре месяца.

Чтобы собрать деньги на строительство, отец организовал корриду на Арене для боя быков «Ла-Макарена» в центре Медельина. Афиши мероприятия свидетельствуют, что отец изо всех сил старался заполнить трибуны. Он привез быков с фермы «Лос-Гуателес» под Мадридом, нанял прославленных матадоров Пепе Касереса и Сесара Ринкона и конных тореадоров Дайро Чику, Фабио Очоа, Андреса Велеса и Альберто Урибе, пригласил Мисс Колумбию 1982 Джули Полин Саэнс, вице-мисс Росио Луну и участниц картахенского конкурса красоты. Матадоры, тореадоры и королевы красоты в итоге не взяли плату, оставив ее «на благое дело».

Вторым после благотворительных мероприятий источником финансирования проекта были наркоторговцы. Предприятие отца, уже крупнейшее по объемам поставок кокаина, сделало богатыми и многих других людей. Пабло решил воспользоваться этим успехом, чтобы попросить пожертвований. Каждого мафиозо, приходившего к нему по делам, он встречал вопросом: «На сколько домов для бедных ты мне пожертвуешь? Сколько мне записать от твоего имени?» И все они, стремясь набрать пару очков в глазах отца, вносили деньги. В конце концов, его маршруты гарантировали их экономическое будущее. Да и страх неплохо принуждал их к щедрости. По словам Пабло, мафия дала ему достаточно средств, чтобы построить три сотни домов.

Отец никогда за всю свою жизнь не забывал ни имен, ни лиц тех, кто противостоял ему, и решение Галана отстранить его от кампании не стало исключением. Пабло приказал своим людям узнать причины и в начале марта, через несколько дней после выборов, получил ответ. Собранная информация указывала на доктора Рене Месу: именно он сообщил Галану, что Пабло Эскобар – «большая шишка в торговле кокаином».

Отца безумно расстроило это предательство: он давно был знаком с Месой и близко общался с его семьей. Отец доверял доктору настолько, что даже попросил его провести вскрытие своего брата, Фернандо, и его девушки Пьедад, погибших в автокатастрофе в ущелье Ла-Айура́. Пабло не смог простить ему такого оскорбления и приказал Рябому Чопо, одному из своих самых смертоносных наемников, убить Месу в его офисе в Энвигадо.

Наконец после изнурительной кампании 14 марта 1982 года отца избрали-таки представителем в конгресс. С самого утра в тот день он ждал результатов вместе с Ортегой и Сантофимио в штаб-квартире «Либерального движения обновления». Мать некоторое время пробыла с ним там, но когда стало понятно, что подсчет голосов затягивается, вернулась домой, и отец продолжил информировать ее по телефону.

Как только весть об избрании отца подтвердилась, мать начала думать о том, что наденет в день инаугурации – 20 июля. В тот вечер отец пришел домой в полном восторге и сказал ей:

– Готовься стать первой леди!

Он пребывал в эйфории и весь вечер только и говорил о своих проектах – строительстве университетов и бесплатной больницы. А затем заявил, что даже в день инаугурации не хочет надевать костюм и придет в конгресс в обычной футболке.

Еще несколько дней спустя Национальный избирательный совет утвердил результаты выборов, и министр внутренних дел Хорхе Марио Истман выдал сертификат о признании Пабло Эскобара заместителем представителей движения в конгрессе. Дополнительная ценность этого документа заключалась в депутатской неприкосновенности, которой теперь обладал отец.

Пабло заявил, что вот теперь пора отпраздновать выборы. И что может быть лучше, чем поездка в Бразилию – страну-синоним прекрасных женщин, зажигательных вечеринок и красивых пейзажей?

12 апреля мы, более двадцати человек, отправились в Рио-де-Жанейро. Помимо отца, матери и меня там были тетки по материнской линии с мужьями и детьми, бабушка Эрмильда, дядья, Густаво Гавирия с женой, детьми и своими родителями – Анитой и Густаво. Нас было так много, что пришлось нанять автобус, да и заказать на всех столики в ресторане или билеты на шоу было хлопотно. Так что насладиться поездкой сполна так и не удалось, тем более, что матери особенно не нравились такого рода путешествия. В кругу семьи мы до сих пор шутим об этой поездке: почти все пары, включая, конечно же, моих собственных родителей, там переругались, потому что мужчины каждую ночь бегали смотреть на танцовщиц и проституток в стриптиз-клубах.

По возвращении в Колумбию, пользуясь тем, что торговля кокаином все так же процветала, отец с головой бросился в политические дела. Он в своем духе решил попытаться повлиять на происходящую у него на глазах предвыборную гонку. До выборов нового президента оставалось всего сорок пять дней. Список кандидатов включал либерала Альфонсо Лопеса Михельсена (который уже был президентом в 1974–1978 годах и надеялся снова им стать), консерватора Белисарио Бетанкура Куартаса, диссидента Луиса Карлоса Галана от «Новых либералов» и Херардо Молину от левого «Демократического фронта».

Верный привычке заводить союзников, предоставляя якобы бескорыстную помощь, отец и несколько других наркобаронов решили прыгнуть на борт кампаний Лопеса и Бетанкура. Идея Пабло состояла в том, что он бы дал деньги либералу, а Густаво Гавирия и Мексиканец – консерватору.

При посредничестве известного инженера Сантьяго Лондоньо Уайта, координатора либеральной кампании в Антьокии, в люксе медельинского «Интерконтиненталя» отец, братья Очоа, Карлос Ледер и Мексиканец встретились с Лопесом, Эрнесто Сампером, Лондоньо и несколькими другими лидерами антьокийских либералов.

Лондоньо представил членов мафии как преуспевающих бизнесменов, желающих помочь ходу избирательной кампании, и предложил им лотерейные билеты, собранные средства от которых должны были пойти на предвыборные расходы. Кандидат Лопес пробыл на встрече меньше десяти минут и отправился на другое предвыборное мероприятие, оставив Сампера ответственным; в конце концов отец и его приятели скупили билеты на сумму около пятидесяти миллионов песо.

Некоторое время спустя, когда появилось известие о том, что либеральная кампания получила деньги от мафии, Лопес и Сампер изложили две разные версии произошедшего, и обе они отличались от истинной – ее я со слов отца описал выше.

В какой-то момент отец надумал было выпускать свою собственную газету, чтобы она стала конкурентом одновременно столичных изданий и региональной антьокийской прессы. Текст, который Пабло для нее написал, можно считать еще одним свидетельством его поддержки кампании либералов.

Называлась газета Fuerza[48], и ее единственный выпуск циркулировал среди друзей отца. На одной из страниц была колонка политических сплетен под названием «Выпад», и одна из заметок отсылала к реплике отца на форуме об экстрадиции: «Эрнесто Сампер Писано напал на Сантофимио за то, что тот якобы брал грязные деньги. Но Пабло Эскобар сказал Писано, что его собственные руки не чище после того, как в номере медельинского «Интерконтиненталя» через них прошли двадцать шесть миллионов песо, ну и и из-за попыток легализовать марихуану тоже. Не волнуйся, Сампер, дружище, марихуана в любом случае легальна».

Меж тем Диего, еще одному члену группы Лондоньо Уайта, служившему казначеем консерваторов Антьокии, поручили организацию помощи Бетанкуру. По словам людей, близких к отцу, Мексиканец выкрасил свой самолет синей краской и одолжил его кандидату в президенты для поездок по стране.

Поддержка, разумеется, была не только материальной. Отец и Густаво наняли автобусы для перевозки избирателей-либералов на участки в день выборов – 30 мая 1982 года. Правительство закрыло въезд и выезд из города, чтобы люди не могли проголосовать больше раза, и Пабло с другом взялись самостоятельно развозить людей по избирательным участкам в Энвигадо и в торговом центре «Овьедо» в Медельине.

В конце концов единство консерваторов сыграло решающую роль: Бетанкур одержал убедительную победу с перевесом в четыреста тысяч голосов. Лопес проиграли гонку фактически из-за того, что кампания Галана отняла у него немало избирателей.

Через два месяца, 20 июля, родители приехали в здание Капитолия на инаугурацию отца в роскошном «Мерседесе» цвета хаки, который им одолжил Карлос Ледер и который некогда принадлежал итальянскому диктатору Бенито Муссолини. Мать в красно-черном бархатном платье от Валентино выглядела одинаково изысканной и обеспокоенной: отец был полон решимости проигнорировать строгий дресс-код в конгрессе. Он действительно считал, что может сделать все, что захочет! И все же требовательный и непреклонный швейцар не позволил ему войти в здание без галстука. Отец перепробовал все, что смог придумать, и после получаса тщетных попыток ему ничего не оставалось, как повязать одолженный швейцаром галстук. На фото с его инаугурации есть поразительный момент: в то время как все поднимают раскрытую ладонь, чтобы принести клятву, отец поднимает правую руку в жесте V – знаке победы.

В тот вечер за большим семейным ужином к нам присоединились Сантофимио, Ортега и Вирхиния Вальехо.

7 августа 1982 года отец посетил инаугурацию президента Белисарио Бетанкура. В тот день вся их группировка по противодействию закону об экстрадиции вздохнула с облегчением: новый глава государства в своей длинной речи ни слова не сказал о выдаче преступников, несмотря на судебные требования США об экстрадиции нескольких наркоторговцев. Ни отца, ни других крупных наркобаронов еще не было в списке, но они считали это умолчание своей победой.

Прибрав к рукам политическую власть и получив президента, сосредоточившегося на амнистиях для партизанских групп (М-19, ФАРК, Народно-освободительной армии и Армии национального освобождения), отец организовал еще одну поездку в Бразилию, но на этот раз пригласил лишь самых близких друзей, без жен, детей и родителей. Примечательно, что перед путешествием Густаво обратился к хирургу Томасу Сапате, которого ранее отправил в Рио-де-Жанейро на курс по пересадке волос и пластической хирургии: Густаво был одержим идеей восстановить редеющие волосы.

Так во вторую неделю августа двенадцать мужчин отправились в поездку на двух самолетах Learjet, один из которых принадлежал отцу, а другой взяли напрокат. Третье воздушное судно, покрупнее, везло багаж. Группа состояла из Хорхе Луиса и Фабио Очоа Васкеса, Пабло Корреи, Диего Лондоньо Уайта, Марио Энао, Рябого Чопо, Отто, молодого Юки, Альваро Лухана, Хайме Кардоны, Густаво Гавирии и отца.

В Рио они заняли целый люксовый этаж лучшего отеля Копакабаны, и с первой же ночи номер Хайме Кардоны, торговавшего кокаином еще дольше отца, стал средоточием диких развлечений с участием красоток из лучших публичных домов города. Посыльные получали стодолларовые чаевые каждый раз, когда что-то доставляли в номера, и едва не передрались за возможность обслужить щедрых колумбийских туристов.

План был в том, чтобы вернуться в Колумбию без единого доллара из ста тысяч, которые взял с собой каждый. В один из дней они арендовали шесть «Роллс-ройсов» и пригнали их на стадион «Маракана́» через туннель для футболистов во время матча между командами «Флуминенсе» и «Фламенго». На следующий день местная газета сообщила о визите делегации «политиков и видных бизнесменов» из Колумбии. Именно в этой поездке отец вывез из Бразилии красивого и безумно дорогого голубого попугая для зоопарка Неаполитанской усадьбы.

Через несколько недель после возвращения отец получил задание войти в состав комитета наблюдателей за всеобщими выборами в Испании. 25 октября он с Хайро Ортегой и Альберто Сантофимио вылетел первым классом по маршруту Богота – Сан-Хуан – Мадрид. Три дня спустя выборы с огромным отрывом выиграл Фелипе Гонсалес из «Испанской социалистической рабочей партии» (ИСРП). У власти он пробыл двенадцать лет, до 1996 года.

Примечательной деталью этой новой поездки можно назвать то, что багаж отца включал один новый предмет: пару туфель со скрытым каблуком, заказанных из Нью-Йорка, которые делали его немного выше.

Отношения отца с Вирхинией Вальехо закончились плачевно. Помню, как однажды увидел ее в домике консьержа Неаполитанской усадьбы, но дальше ее не пустили: по части неверности она могла дать отцу немалую фору, и он об этом знал. Журналистка несколько часов проплакала у входа, умоляя, чтобы ее впустили. Но приказ есть приказ. И это был последний раз, когда она находилась рядом с отцом.

К концу 1982 года Пабло проникся уверенностью, что обеспечил себе место в колумбийской политике. Он полагал, что может заниматься наркоторговлей и при этом занимать место в Конгрессе. Однако последующие месяцы показали, что государство все-таки могущественнее и агрессивнее, как бы он ни отказывался признавать это.

Благодаря массированной кампании в 1982 году отца избрали в Конгресс в качестве заместителя представителей.

Отец провёл в конгрессе больше года. Однако обвинения в торговле наркотиками вынудили его уйти из политики.

Политическое движение Альберто Сантофимио приняло моего отца на борт, когда Луис Карлос Галан исключил его из партии «Новые либералы».

В разгар политической кампании отец создал проект «Медельин без трущоб». Идея заключалась в том, чтобы построить три тысячи домов для бедных семей. Для сбора средств он организовал большую корриду.

В 1982 году отец пришёл в политику. Он считал, что, заседая в конгрессе, сможет произвести в стране большие изменения. Это было его главной ошибкой.

12

Лучше могила в Колумбии

«Кто же такой дон Пабло, антьокийский Робин Гуд, взбудораживший сотни бедняков, на чьих лицах вдруг появилась надежда, – феномен, которому очень трудно найти объяснение, глядя на их беспросветную жизнь?»

«(…) Достаточно назвать его имя, чтобы вызвать невероятную смесь реакций: от взрыва радости до глубокого страха, от необычайного восхищения до осмотрительного презрения. Только равнодушным к имени Пабло Эскобара не может остаться никто».

Это описание моего отца появилось 19 апреля 1983 года на первой полосе журнала Semana, самого юного из влиятельных изданий Колумбии. Статья представляла Пабло Эскобара благотворителем бедняков и владельцем огромного состояния «неясного происхождения».

– Милая, ты видела, какие мифы обо мне создают? Хотел бы я быть Робин Гудом, чтобы сделать для бедняков еще больше, – сказал отец, прочитав эту статью.

Спустя годы на нее, обсуждая отца, не сошлется только ленивый.

Днем позже в ходе интервью для местной программы новостей Пабло упомянул о публикации, отметив: «Это довольно интересная аналогия. Те, кто знаком с историей о Робин Гуде, знают, что он боролся за низшие классы и защищал их».

Статья Semana была опубликована в тот момент, когда жизнь отца достигла пика. Он был мультимиллионером. Кокаиновая торговля процветала. Неаполитанская усадьба воплотила большую часть его мечтаний. На нем не висело никаких судебных преследований, о которых стоило бы беспокоиться, а от дела, начатого в 1976 году, и следа не осталось. Он был конгрессменом и каждый день общался со сливками политической прослойки нации.

В довершение всего опрос назвал самыми узнаваемыми фигурами в мире папу Иоанна Павла II, президента США Рональда Рейгана и Пабло Эскобара. Когда отец садился с нами смотреть новости, он всегда спрашивал, что говорят о нем, папе и Рейгане.

В попытке действительно хорошо исполнить свою роль заместителя в конгрессе он начал изучать основы экономики и залпом прочитал несколько биографий лауреата Нобелевской премии писателя Габриэля Гарсиа Маркеса на случай, если журналисты вдруг спросят его о чем-то в этом роде. Чтобы всегда быть в курсе происходящего, он нанял человека, который записывал для него новости радио и телевидения и составлял краткий отчет о наиболее важных событиях.

Любой другой был бы полностью доволен такими обстоятельствами. Но точно не мой отец. В тот самый день, когда Semana опубликовала статью, сравнившую его с Робин Гудом, он уже приступил к осуществлению плана мести «Новым либералам» за свое отстранение во время предвыборной кампании.

Луис Карлос Галан был известен своей честностью, и подставить его было непросто. Но второй человек в партии, Родриго Лара Бонилья, был гораздо более легкой мишенью.

По указке отца его старый союзник Эваристо Поррас, отсидевший в тюрьме за незаконный оборот наркотиков, выдал себя за бизнесмена, заинтересованного в сотрудничестве с партией Галана, и организовал личную встречу с Ларой в том же номере отеля «Хилтон» в Боготе, где отец жил, когда участвовал в Кубке «Рено». А чтобы подстава удалась наверняка, в номере незаметно установили диктофон.

Встреча состоялась во вторник, 19 апреля 1983 года. Они проговорили более получаса, и в конце концов Поррас выписал на имя Лары чек в миллион песо. Однако потом обнаружилось, что Поррас плохо настроил диктофон, и разговор на записи слышно недостаточно четко.

Тем не менее, это уже можно было назвать козырем в рукаве. Отец продолжал служить в Палате представителей, хотя было ясно, что в плане политических интересов Галан и Лара – заноза в его боку, и что рано или поздно они столкнутся.

В течение следующих нескольких недель его общественная жизнь была чрезвычайно бурной: он открывал футбольные поля и спортивные площадки, строительство которых обеспечил из своего кармана. 15 мая он нанес первый удар по мячу перед двенадцатью тысячами зрителей в первом матче на футбольном поле района Техело на северо-западе Медельина. В июне отец торжественно открыл новое поле в Моравии матчем между запасными игроками команды «Национальный атлетический клуб» и районной командой.

В начале августа 1983 года президент Бетанкур произвел первую перестановку в правительстве, назначив Родриго Лару Бонилью министром юстиции. Как и ожидалось, первые публичные заявления Лары на посту были полны откровенного осуждения картелей, в особенности моего отца и нескольких других наркоторговцев. Однако он так и не упомянул, что Медельин был практически вотчиной мафии, и она обладала в муниципалитете огромной экономической властью. Лара также утверждал, что грязные деньги от наркоторговли отмывают через футбольные клубы.

Разумеется, отец решил дать отпор. При посредстве Хайро Ортеги и его коллеги-конгрессмена Эрнесто Лусены Кеведо, одного из политических союзников Сантофимио, они вызвали министра юстиции на дебаты о «грязных деньгах». Однако их истинной целью было раскрыть существование чека на миллион песо, который Лара получил от Порраса. За несколько минут до того, как министр вошел в Палату, они положили копию чека на стол каждого депутата. Одну из секций, зарезервированную для журналистов, занял Карлос, прибывший с большой свитой. Отец же сидел в стороне и не проявлял излишнего видимого интереса.

Этот маневр поставил Лару под большое давление. Все время дебатов он выглядел не в духе и наконец после нескольких прямых вопросов вынужден был признать, что принял чек.

После дебатов, пока правительство старалось поддержать своего министра, отец встретился дома с бабушкой Норой, которая, как обычно, выговорила ему весьма сурово:

– Сынок, у тебя у самого рыльце в пуху.

– Не волнуйтесь, сеньора, все будет хорошо.

– Упрямец! Ты совершенно не думаешь о семье.

Но суть в том, что отец очень разозлился на министра и впадал в ярость каждый раз, видя в теленовостях, как тот его критикует. Он отвечал на каждую фразу Лары и даже стучал по экрану. Несколько раз, когда, возвращаясь домой, он заставал мать за просмотром новостей, он говорил с трагическим выражением лица:

– Не смотри ты эту пакость, – и выключал телевизор.

Несмотря на очевидный успех попытки очернить Лару, который теперь рисковал потерять свой пост, всего через неделю после дебатов газета El Espectador нанесла отцу сокрушительный удар.

На первой полосе издания красовалась статья о том, что в марте 1976 года Пабло и еще четверых людей задержали с девятнадцатью фунтами пасты коки. Несмотря на то, что отец тогда заплатил за исчезновение материалов дела и приказал убить агентов Административного департамента безопасности, занимавшихся расследованием, журналистам удалось собрать подтверждения тому, что Эскобар – наркоторговец.

ОТЕЦ ПРИШЕЛ В ЯРОСТЬ: ЕГО КАРТОЧНЫЙ ДОМИК РУХНУЛ, ЕГО РАСКРЫЛИ. ОН БЫЛ УВЕРЕН, ЧТО ПОЛИЦЕЙСКИЕ ФАЙЛЫ НА НЕГО ИСЧЕЗЛИ, НО ОН ЗАБЫЛ УНИЧТОЖИТЬ ГАЗЕТНЫЕ АРХИВЫ.

Первым делом отец отправил своих людей скупить весь тираж раньше, чем он попадет на газетные прилавки Медельина. Это удалось, но ущерб уже был нанесен: другие СМИ подхватили историю из El Espectador, да и настойчивые заверения отца в том, что его деньги «никак не связаны с наркоторговлей», тоже скорее усилили подозрения. Вопреки его надеждам, попытка предотвратить распространение газеты в Валье-де-Абурра только подогрела интерес журналистов к этой истории.

По рассказам одного из его доверенных людей, лицо отца исказилось от ярости, когда он увидел свою фотографию в газете. Он винил прежде всего себя, понимая, как сильно разочаровал веривших в него людей. С этого дня отец начал замышлять убийство Гильермо Кано – главного редактора газеты.

Обычно отец тщательно планировал свои преступления и никогда не терял самообладания, даже в худшие моменты из его рта не вылетало ни одного бранного слова. Однако в тот день он клял Гильермо Кано на чем свет стоит за то, что тот разрушил его политическую карьеру.

Впервые отец оказался на распутье. Пытаясь защититься, он обвинил Лару в клевете и призвал политика предъявить доказательства его участия в наркоторговле. Он также вызвал журналистов в конгресс и показал им свою действующую американскую визу.

В начале сентября, когда ученые мужи еще обсуждали вопрос о грязных деньгах, мать поделилась радостной новостью: наконец-то, после шести лет неудачных попыток, трех выкидышей и внематочной беременности она ожидала ребенка. И тогда же несколько бульварных газет опубликовали статьи об отношениях Пабло с телеведущей Вирхинией Вальехо, в которых утверждали даже, что в ближайшее время пара планировала пожениться. Мать пришла в ярость и выгнала отца из дома на три недели.

Он постоянно ей названивал:

– Дорогая, я хочу, чтобы ты знала, что ты самый важный для меня человек. Ты – единственная женщина, которую я люблю. Журналюги, все эти газетенки, другие люди – они просто завидуют нам и хотят разрушить наш брак. Я хочу вернуться к тебе, хочу всегда быть рядом, – повторял он снова и снова, каждый день посылая ей цветы с одними и теми же словами в открытке: «Я никогда тебя ни на кого и ни на что не променяю».

Каждый раз, когда отец звонил, мать отвечала, что ему не стоит беспокоиться, она будет не первой и не последней матерью-одиночкой. Она даже предложила разойтись, но Пабло продолжал настаивать. В один воскресный вечер он с сокрушенным видом появился на пороге, и у матери не хватило духу его отвергнуть. Она позволила ему вернуться домой.

Однако лавина плохих новостей на этом не остановилась, а скандал вокруг отца только разрастался. Верховный судья Медельина, Густаво Сулуага, вновь открыл расследование гибели агентов Административного департамента безопасности, арестовавших Пабло в 1976 году, а посольство США аннулировало его визу. И, словно этого было недостаточно, 26 октября Палата представителей отозвала его депутатский иммунитет.

Несмотря на то, что жизнь отца рушилась на глазах, он все еще пытался сохранить порядок в семье. Обвинений ему пока не предъявили, и тот Новый год мы встретили все вместе в Неаполитанской усадьбе.

Но все же его репутация была подорвана, депутатский иммунитет аннулирован, поэтому 20 января 1984 года отец подал в отставку. В своем заявлении он весьма резко критиковал колумбийских политиков: «Я продолжу бороться против олигархии и несправедливости, против закулисных сделок и тех, кто их заключает, против вопиющего пренебрежения к человеческим нуждам, и в особенности – против демагогов и грязных политиков, ленивых перед лицом страданий простых людей, но активных, когда дело доходит до дележа власти».

Отец составил это послание сам, но просмотрел и проверил его один из ближайших отцовских соратников, человек с псевдонимом Неруда, который всегда помогал Пабло писать речи и заявления для прессы.

Уход из политики сильно ударил по моему отцу: он верил, что сможет использовать свое положение в конгрессе, чтобы помочь беднякам. Через несколько недель мы вернулись в усадьбу, и отец снова сосредоточился на наркоторговле. Но он не подумал, что министр юстиции, сотрудничающий с отделением полиции по борьбе с наркотиками и Административным департаментом безопасности, продолжит работать над уничтожением мафиозной сети, которая постепенно захватывала страну.

Утром в понедельник 12 марта 1984 года отец услышал по радио, что увенчался успехом правительственный рейд на комплекс по переработке коки в джунглях департамента Какета́, известный как «Транквиландия»[49]. Министр Лара и полковник полиции Хайме Рамирес, возглавлявший операцию, заявили, что Медельинский картель построил там несколько крупных лабораторий по переработке кокаиновой пасты. По их словам, мафия сосредоточила объекты, обслуживающие каждый этап наркоторговли, в одном месте.

«Транквиландия» могла похвастаться взлетно-посадочной полосой длиной в километр, готовой принимать самолеты круглые сутки, и электростанцией, дававшей достаточно энергии для нескольких «кухонь». На практике там был налажен воздушный мост для доставки товара: большие тяжелые самолеты прилетали с ингредиентами и реагентами, а быстрые и легкие улетали с пакетами кокаина. На «фабрике» постоянно жили около пятидесяти человек, двадцать семь из которых арестовали и доставили в город Вильявисенсио.

Даже я много лет думал, что комплекс построили отец, Густаво Гавирия и Мексиканец. Даже в документальном фильме 2009 года «Грехи моего отца», в котором я участвовал, есть кадры с фотографиями из этого рейда и слова о том, что владельцами были Пабло и Мексиканец. Но никто из троих не имел прямой связи с тем местом. Ко времени рейда «кухни» уже какое-то время безумно надоели отцу из-за грабительских цен на перевозку химикатов и заоблачного уровня аварийности. Владельцев комплекса связывали с Пабло деловые отношения, и потому правительство решило, что «кухни» на самом деле принадлежат Медельинскому картелю.

«Транквиландия» перестала существовать. А вскоре произошел еще один инцидент, на этот раз – в одной из лабораторий по переработке коки в регионе Магдалена Медио. Этот инцидент стал причиной двух долгих и жестоких войн, причем первая – между Мексиканцем и ФАРК – привела к лютому преследованию солдат Патриотического союза[50].

История этого конфликта началась с того, что люди из подразделения ФАРК украли из лаборатории Мексиканца тридцать килограммов переработанного кокаина и убили охранника, оказавшегося двоюродным братом Мексиканца. Мафиозо привез родственника из Пачо на севере департамента Кундинамарка, как и многих других. Отец как-то даже отметил, что там, где Мексиканец решит припрятать килограмм кокаина, он посадит кого-нибудь из Пачо охранять его.

Мексиканец не простил оскорбления и объявил ФАРК войну. По всей стране, везде, где действовали партизаны ФАРК, он организовывал группы преследования, и ему было все равно, сколько денег на это уйдет. Так зародились военизированные формирования, финансируемые за счет наркоторговцев, а затем – бизнесменов и фермеров, сытых по горло вымогательством и грабежами партизан.

Отец несколько раз пытался уговорить мафиози прекратить конфликт с ФАРК, настаивая, что переговоры были бы эффективнее. Он верил, что наркоторговцы и партизанские отряды могли бы мирно сосуществовать и уважать территории друг друга. Однако Родригес Гача, как и Пабло, никогда не прислушивался к чужим советам.

– Скажи им, что в этой области ты – главный, и пусть держатся подальше. А в своей области пусть делают что хотят, – как-то сказал отец, но тот его не послушал.

Позже напарником Мексиканца стал Карлос Кастаньо: они оба были полны решимости во что бы то ни стало уничтожить колумбийские партизанские группировки.

Военная мощь мафиозо была огромна. В Неаполитанскую усадьбу он всегда приезжал в сопровождении по меньшей мере двухсот вооруженных охранников. Организация его визитов была чрезвычайно сложной – отцу казалось, что его свита привлекает слишком много внимания к поместью, поэтому он предпочитал посещать Мексиканца на его территории в Пачо. Как-то раз Пабло договорился с ним о встрече, но попросил, чтобы тот не приводил так много телохранителей, на что мафиозо ответил:

– Дружище, даже не проси, я всюду так езжу.

Пока Мексиканец был занят войной с ФАРК, мой отец решил, что должен прекратить конфликт с министром юстиции, который с каждым днем высказывался о Пабло все резче. Как мне рассказали, когда отец понял, что нападкам Лары не будет конца, то приказал его убить. Эту задачу он поручил Рябому Чопо, Юке, Пинине, Отто, Гудку и Лунке, приказав им взять для маскировки машину «Скорой помощи». Мужчины переделали подходящий фургон, добавив изнутри металлические панели для защиты от пуль и просверлив отверстия с каждой стороны, и нарисовали на бортах знаки Красного Креста.

– Пусть на нас обрушится весь мир, но мы сделаем это. Я не спущу ему это с рук, – объявил отец своим людям, когда план убийства Лары был готов.

Вопреки заявлениям семьи министра о том, что Пабло неоднократно звонил ему с угрозами и следил за ним, отец не был поклонником подобных предупреждений. По его мнению, тактика запугивания только способствовала тому, что жертва усиливала меры безопасности. Лару ненавидели и другие наркоторговцы, и если кто-то угрожал ему, то с отцом он не советовался.

Наемники отца отправились в Боготу, порознь поселились в нескольких неприметных гостиницах в центре города и начали слежку. Через несколько дней они выяснили, что Лара перемещался по городу на небронированном белом «Мерседесе» в сопровождении четверых агентов Административного департамента безопасности на двух фургонах. Заодно они уточнили его обычные маршруты между министерством и домом в северной Боготе.

К середине апреля 1984 года план был полностью готов, оставалось выждать удобного случая. И тем не менее, из-за плохих водительских навыков они трижды потерпели неудачу. Узнав об этом, отец решил, что операция под угрозой, приказал им переделать автомобиль в фургон доставки цветов и найти еще двух помощников-мотоциклистов.

За вербовку этих двух помощников взялся Пинина. Он был родом из медельинского района Ловайна – рассадника преступности, считавшегося самым опасным в городе, и именно там он нанял Байрона Веласкеса Аренаса и Ивана Дарио Гисао. Однако он не сказал им, что предстоит убить министра, – просто «одного важного человека на дорогом белом автомобиле».

– Брат, если хочешь заработать больших деньжат, есть охренительный план, одно дельце в Боготе, – так пересказали мне слова Пинины, который к тому времени заработал репутацию одного из лучших бандитов моего отца.

Операция снова пришла в движение. Время от времени боевики парковались довольно близко к министерству и ждали, когда выйдет Лара. Один раз к борту фургона даже прислонились телохранители министра, не подозревая, что внутри сидят убийцы с винтовками AR-15.

Наконец поздно вечером 30 апреля 1984 года Лара, как обычно, вышел из офиса и направился домой на север Боготы. Мотоцикл с Веласкесом и Гисао и фальшивая машина доставки цветов с четырьмя стрелками, водителем и еще одним сопровождающим на борту поехали следом. Как мне рассказали много лет спустя, планировалось, что люди в фургоне подъедут к автомобилю министра и расстреляют его через отверстия в бортах. Мотоцикл же должен был ехать позади, чтобы отстреливаться от эскорта министра.

Но переполненные дороги вынудили наемников скорректировать план. Фургон застрял в пробке, и только мотоцикл продолжал преследовать цель. Стрелок Гисао, вооруженный мини-пулеметом UZI 45 калибра, без малейших колебаний приказал Веласкесу продолжать движение: вдвоем они вполне могли выполнить приказ и убить человека на белом «Мерседесе».

На 127-й улице мотоциклу удалось оказаться справа от автомобиля министра, и Гисао обстрелял ее, убив чиновника на месте. Было семь тридцать пять вечера.

Согласно инструкции отца, убийцы не должны были общаться друг с другом после выполнения работы. Они заранее договорились о месте встречи в Боготе и оттуда должны были немедленно отправиться обратно в Медельин.

Той ночью в квартире бабушки Норы в здании «Альтос» я увидел, как мать с бабушкой, крепко обнявшись, плакали перед телевизором и говорили о чем-то очень серьезном и грустном, что, кажется, только что произошло.

После убийства министра воцарился хаос. Впервые правительство объявило тотальную войну наркоторговле, включающую в себя преследование боссов мафии, конфискацию их имущества и экстрадицию в США.

После просмотра новостных репортажей мать, бывшая на восьмом месяце беременности, взяла меня и спряталась у дальней родственницы. Мы пробыли там две недели, и все это время отец беспрестанно посылал за нами.

Сам он тем временем вместе с Отто, Пининой и несколькими другими людьми, участвовавшими в убийстве Лары, отправились в деревню Ла-Табласа в муниципалитете Ла-Эстрелья. Там ясным и ранним утром их подобрал вертолет и доставил в Панаму. Одновременно другой вертолет подобрал семью Густаво на дороге в Кальдас, однако в полете у этого воздушного судна протек топливный бак, и им пришлось совершить экстренную посадку в джунглях довольно далеко от панамской границы. Пассажиры блуждали по дикой местности несколько дней, пока не добрались до какой-то деревни, где им наконец помогли.

Через несколько дней и к нам прибыл посыльный от отца с сообщением, что назавтра вертолет заберет нас с пастбища в Ла-Эстрелье. Мать собрала небольшой чемодан с одеждой для нас двоих и вещи для второго сына, вот-вот готового появиться на свет – родители думали, что у них снова будет мальчик. На месте встречи нас представили врачу, который отправлялся с нами на случай, если мать вдруг родит раньше срока.

После двух с половиной часов полета пилот приземлился на поляне в джунглях, где нас ждал фургон. Мы достигли панамской границы и, переодевшись в пляжные наряды, чтобы не вызывать подозрений, сразу отправились в Панама-Сити, где три ночи спали на циновках в квартире одного из папиных друзей.

Там мы узнали, что из-за репрессий, которыми правительство ответило на убийство Родриго Лары, крупнейшие наркобароны страны разбежались куда глаза глядят, и что помимо отца и Густаво Гавирии в Панаме уже находились Карлос Ледер, братья Очоа и братья Родригес Орехуэла – главы картеля Кали.

Из квартиры, в которой мы провели первые дни, пришлось переехать в старый, сырой и душный дом в исторической части города. Это было ужасно. Душ заплесневел задолго до нашего прибытия, вода не уходила в сток, так что мыться приходилось в шлепанцах. Кроме того, в качестве меры предосторожности в первую неделю единственным, что мы ели, была курица из KFC, которую по приказу отца приносил один из его ребят.

В один из тех дней к нам домой пришел панамский гинеколог, чтобы осмотреть мать. Проведя несколько тестов, доктор ошеломил нас известием, что у нее будет девочка. Несмотря на заключение медика, мать была в сомнениях: осмотры в Медельине всегда показывали, что будет мальчик. Отец же пришел в восторг.

Теперь нам нужно было придумать имя для моей сестры. Я предложил Мануэлу в память о моей первой девушке – одной из моих одноклассниц в школе Монтессори, куда я ходил до того, как мы пустились в бега, и мне пришлось бросить учебу.

– Вот ты потом и объясняйся с сестрой, если ей вдруг не понравится ее имя, – сказал отец, соглашаясь.

22 мая, за три дня до рождения сестры, мы переехали в другой дом – вполне роскошный и уютный. Он принадлежал панамскому генералу Мануэлю Антонио Норьеге[51]. Хотя отца мы все это время почти не видели, ситуация, казалось, немного улучшилась. Норьега отрядил нескольких полицейских охранять нас посменно, и мы, наконец, получили чуть больше свободы.

В тот период отец подарил мне 50-кубовый мотоцикл Honda, но так как сопровождать меня в поездках было некому, он вызвал в Панама-Сити Серьгу, остававшегося в Медельине. Серьга одевался в белое и каждое утро выходил на пробежку, пока я катался на мотоцикле.

Спустя годы во время одного долгого разговора я спросил отца, какие отношения были у Медельинского картеля с Норьегой. Он ответил, что это непростая и неприятная история, которая началась в 1981 году, когда он впервые встретил генерала и дал ему пять миллионов долларов наличными. Взамен отец получил от генерала разрешение построить несколько предприятий по переработке коки на панамской стороне Дарьенского пробела[52] и отмывать деньги через панамские банки. Норьега согласился «не мешать им работать», но недвусмысленно заявил, что сам участвовать в наркоторговле не будет.

Генерал, однако, не сдержал слова. Спустя всего пару месяцев, когда он уже получил деньги, а несколько лабораторий начали работать, Норьега начал военную операцию, в ходе которой уничтожил «кухни», арестовал около тридцати человек и захватил самолет Learjet и один из отцовских вертолетов. Разъяренный отец пригрозил, что, если генерал не вернет деньги, он его убьет. Должно быть, тот принял сообщение достаточно всерьез: почти сразу же он вернул два миллиона долларов, хотя и оставил себе другие три.

Теперь Норьега попытался компенсировать ущерб, позволив отцу и другим мафиози перебраться в Панаму после убийства Лары. Вот так мы и оказались в одном из его городских домов. Тем не менее, о доверии генералу не могло быть и речи, так что оставаться там бесконечно мы не могли.

Панамские выборы 1984 года дали отцу шанс как-то разрешить кризис его отношений с колумбийским правительством. Примерно в то время местные СМИ объявили, что бывший президент Альфонсо Лопес Микельсен[53] и бывшие министры Хайме Кастро[54], Фелио Андраде и Густаво Балькасар[55] будут наблюдателями на выборах в мае. Отец позвонил в Медельин Сантьяго Лондоньо Уайту, который два года назад был казначеем президентской кампании Лопеса, и попросил его организовать встречу с бывшим президентом, пока тот находился в Панама-Сити. Он предложил позвонить Фелипе – сыну Лопеса и владельцу журнала Semana, и попросить его замолвить отцу словечко. Лондоньо сделал необходимые звонки, и через несколько часов Лопес согласился встретиться с Пабло и Хорхе Луисом Очоа в отеле «Марриотт».

Отец, разумеется, предупредил об этой встрече мою мать, однако без каких-либо деталей:

– Тата, – так он называл ее, – мы сейчас поедем на встречу с бывшим президентом Лопесом. Посмотрим, как можно решить эту проблему…

Во время беседы с Лопесом Пабло и Хорхе Луис Очоа объявили, что наркоторговцы готовы сдать свои взлетно-посадочные полосы, лаборатории и авиапарки, закрыть маршруты в США и уничтожить плантации. Фактически они предлагали закрыть бизнес, если взамен правительство отменит тюремные сроки для осужденных за любую преступную деятельность и, самое главное, не выдаст их американским властям. Лопес пообещал сообщить о предложении действующему правительству.

По возвращении домой отец кратко сообщил матери:

– Лопес поговорит с правительством. Будем надеяться, что у нас выйдет договориться.

Пабло вскоре сообщили, что бывший президент встретился в Майами с бывшим министром связи Бернардо Рамиресом, другом президента Бетанкура. Предложение отца и сеньора Очоа рассмотрели, и правительство попросило генерального инспектора Карлоса Хименеса Гомеса встретиться с главами мафии в Панаме-Сити.

Тем временем 25 мая родилась моя сестра Мануэла. Мы – отец, Густаво и я – были в доме Норьеги, когда отцу позвонили с сообщением, что мать рожает. Отец нервничал все сильнее, пока мы мчались в больницу и сидели в зале ожидания; Густаво пытался его успокоить, но тщетно. Казалось, мы ждали целую вечность, но наконец, вышел доктор, поздравил отца с красивой девочкой и разрешил нам пойти посмотреть на них с мамой. Мы направились к лифту и, к большому нашему сюрпризу, встретили медсестру, несущую новорожденного ребенка с браслетом, на котором болталась бирка «Мануэла Эскобар». Лицо отца просияло, едва он ее увидел. Мама выглядела бледной и уставшей, но позволила себя обнять, и Густаво сфотографировал нас вчетвером.

На следующий день, 26 мая, генеральный инспектор Гомес прибыл в Панаму и встретился с отцом и Хорхе Луисом Очоа в том же отеле. Они повторили свое предложение, и в итоге разговора чиновник пообещал подробно обсудить его с президентом Бетанкуром. Однако через несколько дней план сорвался: газета El Tiempo сообщила об этих переговорах.

Это была единственная и последняя реальная возможность Колумбии ликвидировать 95 процентов наркоиндустрии, и утечка информации ее перечеркнула. Любая возможность для сближения с правительством была потеряна. В начале июня отец приехал домой в смятении и сказал, что нам нужно бежать.

– Бежать с младенцем мы не можем. Оставить тебя тут, Тата, я не могу, отправить в Колумбию – тем более. Единственный вариант – отправить Мануэлу в Медельин. Там о ней позаботятся. Кто знает, вдруг нам придется спать в джунглях или на берегу озера, будет ли там достаточно безопасно для малышки, будет ли там для нее еда? Мы не можем взять с собой ребенка, если нам придется продолжать скрываться.

Для матери было настоящим мучением оставить новорожденную дочь. Мне было семь, и меня даже не подумали отправить в Колумбию: отец считал, что рядом с ним я был в большей безопасности.

Мать плакала навзрыд, отдавая дочь Ольге – медсестре, которую вместе с Мануэлой должен был доставить в Медельин один из самых доверенных людей Пабло.

С чего вдруг отцу резко понадобилось уехать из Панамы – настолько, что он готов был отправить свою пятнадцатидневную дочь к матери и теще? Однажды я спросил его об этом, и он ответил, что утечка информации о встречах с Лопесом и Хименесом раскрыла его местонахождение правительствам Колумбии и Соединенных Штатов, и он боялся ареста. Кроме того, он не мог исключить, что Норьега снова его предаст.

Отцу пришлось поднять контакты, оставшиеся после похищения Марты Ньевес Очоа. Партизанский отряд М-19 и новый сандинистский режим в Никарагуа были политически и идеологически близки, и отец попросил М-19 узнать о возможности переезда в Никарагуа.

Через несколько дней он получил от партизан сообщение о том, что некоторые члены никарагуанской хунты были готовы предоставить ему и другим мафиози с семьями убежище в обмен на экономическую помощь, необходимую им из-за санкций США. Соглашение включало разрешение использовать некоторые регионы Никарагуа как платформу для продолжения торговли кокаином. Даниэль Ортега[56], на тот момент – кандидат в президенты Никарагуа от Сандинистского фронта национального освобождения (СФНО)[57], даже направил чиновников, которые должны были помочь нам всем обосноваться в Манагуа, столице страны.

Отец видел в Никарагуа реальную возможность многое начать заново, и убедившись, что Мануэла в Медельине чувствует себя хорошо, родители со мной отправились в Никарагуа на коммерческом самолете. В аэропорту нас встретили высокопоставленные сандинистские чиновники и на правительственном «Мерседесе» отвезли в огромный старый дом, где мы встретились с Мексиканцем, его женой Глэдис и их четырьмя телохранителями. Вскоре приехали бабушка Эрмильда и тетя Альба Марина, и почти сразу же отец вызвал нашу охрану – Пинину, Паскина и еще с дюжину наемников, чьи прозвища я уже не помню.

С самого начала мы возненавидели этот дом. Мрачный, окруженный трехметровыми кирпичными стенами со сторожевыми башнями, с вооруженными до зубов охранниками на каждом углу. Мы даже нашли книгу с историей этого места, и если ей верить, в прошлом там произошло немало убийств. Недостатка в пище не было, но кто занимался наполнением холодильника, мы не знали, хоть и было понятно, что это кто-то от правительства.

Жить в Манагуа было невозможно: для борьбы с сандинистами Америка переправила через границу Коста-Рики и Гондураса солдат «Контрас», которые в 1979 году свергли военный режим Анастасио Сомосы, и теперь в стране шла гражданская война. Город фактически был в осаде, кругом стояла разруха – здания в руинах, закрыты магазины и офисы, даже аптеки не работали. Постоянно велись перестрелки. У отца были при себе сотни миллионов долларов, но тратить их было не на что.

Помню, что большую часть времени я молчал или ревел. Я умолял родителей вернуться хотя бы в Панаму. У меня даже не было игрушек – мы сбежали в такой спешке, что я оставил там даже мотоцикл. Все развлечения сводились к походам с матерью и женой Мексиканца в массажный салон рядом с домом, слушать с Пининой колумбийские футбольные матчи по радиотелефону и соревноваться, кто убьет больше мух в комнате, которая постоянно ими кишела.

– Я за три месяца видела свою дочь только на единственной фотографии, которая у меня была, – пожаловалась мать, когда мы разговаривалили об этом периоде нашей жизни. Несмотря на то, что дядя Марио каждый день фотографировал Мануэлу, он не отправлял нам снимки, опасаясь, что это выдаст властям наше местонахождение.

Пока мы день за днем влачили это жалкое существование, отец, Мексиканец, пара никарагуанских солдат и американский пилот по имени Барри Сил обшаривали Никарагуа в поисках новых площадок и маршрутов. Несколько дней они обследовали с вертолета многочисленные озера и вулканические цепи страны, разведывая наилучшие места для строительства лабораторий и взлетно-посадочных полос. Понимая, что создание инфраструктуры может занять некоторое время, для первых кокаиновых рейсов в южную Флориду они решили использовать небольшой аэропорт Лос-Брасилес неподалеку от Манагуа.

Первая отгрузка шестисот килограммов кокаина, упакованного в большие мешки, была запланирована на ночь понедельника 25 июня 1984 года. Самолет должен был пилотировать Сил. Ни отец, ни Мексиканец не подозревали, что попали в ловушку: пока они с Федерико Воном[58], чиновником из Министерства внутренних дел Никарагуа, ждали окончания погрузки, Барри фотографировал происходящее. На этих снимках можно рассмотреть даже лица солдат, грузивших товар. Самолет наконец взлетел. Пока Сил доставлял груз, отец с Мексиканцем продолжали работу, даже не подозревая о надвигающейся катастрофе.

Между тем я наконец умолил отца отпустить нас с матерью в Колумбию. Я давно жаловался на скуку, но он в ответ настаивал, что нас убьют, если мы вернемся. Теперь же отец неохотно согласился, – он устал от моего постоянного нытья. Мать обещала ему, что не выйдет в Медельине даже на балкон.

– Нет, Тата. Скажем ему, что вы поедете вместе: если мы этого не сделаем, он расстроится еще сильнее. Но уже в аэропорту придется признаться, что полетит он только в сопровождении моего помощника Тибу.

Так они и поступили. Узнав в аэропорту, что мать со мной не едет, я очень сильно расстроился и почувствовал себя брошенным. Я обнял родителей и никак не мог их отпустить.

– Я не хочу уезжать, если мама не поедет! – рыдал я, но отец был непреклонен. В конце концов он неохотно пообещал, что она полетит через несколько дней.

Мать позже говорила, что плакала денно и нощно: ни одного из ее детей не было рядом, она была окружена вооруженными людьми и брошена на произвол судьбы в воюющей Никарагуа. В отчаянии она даже попросила отца:

– Позволь мне хотя бы встретиться с одной из моих сестер и ее мужем в Панаме, чтобы они передали мне фотографии наших детей!

– Хорошо, милая. Только обещай мне, что после того, как поговоришь с ними, вернешься сюда.

Несмотря на обещание, мать уже тогда собиралась лететь в Медельин. Пока она была в Панаме, отец постоянно ей звонил, расспрашивая обо мне и Мануэле. На четвертый день мать собралась с духом и заявила, что собирается вернуться в Колумбию, чтобы заботиться о своих детях.

– Нет! О чем ты вообще думаешь?! Ты не можешь так поступить! Ты же знаешь, что они тебя убьют!

– Обещаю тебе, что останусь в доме матери и никуда не буду выходить. Но у меня есть малышка, которой я нужна. Она и так была без матери уже больше трех месяцев!

На следующий день, обмирая от ужаса, она наконец приземлилась в аэропорту Олайя Эррера и прямиком оттуда поспешила в здание «Альтос», где ее уже ждала бабушка Нора, потерявшая почти тридцать килограммов и впавшая в глубокую депрессию.

Наше воссоединение было невероятно эмоциональным. Мы никак не могли наобниматься, но Мануэла едва узнавала ее и начинала плакать всякий раз, когда мать брала ее на руки, привыкнув только к медсестре и бабушке.

В Медельине все было достаточно непросто, но в Манагуа отец потерпел еще одну серьезную неудачу. В середине июля несколько американских газет опубликовали серию фотографий, на которых Пабло и Мексиканец отправляли партию кокаина из Никарагуа. Это был первый и последний раз, когда отца поймали с поличным. Барри Сил оказался информатором Управления по борьбе с наркотиками и предал Пабло.

Публикация этих фотографий нанесла двойной ущерб: разоблачила отца и позволила обвинить сандинистский режим в сотрудничестве с колумбийской мафией. Последовавший скандал был настолько громким, что Пабло не смог больше оставаться в Никарагуа. Две недели спустя он и Мексиканец вернулись в Колумбию.

В Медельине отец быстро нашел где укрыться и достаточно долго жил в подполье. Мы же продолжали гостить у бабушки Норы, и Пабло иногда посылал за нами, чтобы провести пару дней вместе.

19 июля, всего через три недели после того, как были сделаны фотографии, Герберт Шапиро, флоридский судья, выдал ордер на арест моего отца за сговор с целью ввоза кокаина в США. И хотя инфраструктура, созданная для отправки наркотика в Америку, по-прежнему работала как часы, и отец по-прежнему оставался крупнейшей фигурой в этом бизнесе, он знал, что с юридической точки зрения его положение ухудшалось с каждой минутой. Пабло чувствовал, что почти дошел до точки невозврата, что рано или поздно за ним придут или заставят его защищаться. Экстрадиция уже не казалась чем-то далеким.

И даже то относительное затишье, в котором мы жили, вскоре было нарушено. 20 сентября 1984 года бабушка Эрмильда в панике позвонила и сказала, что какие-то вооруженные люди похитили дедушку Абеля с одной из его ферм на окраине муниципалитета Ла-Сеха в восточной Антьокии.

Вспомнив поиски Марты Ньевес Очоа, отец быстро организовал поисковую операцию, хоть и несколько менее масштабную, чем в прошлый раз. Довольно быстро выяснилось, что дедушку похитили четыре мелких преступника, наслышанных о богатстве Пабло. Два дня спустя отец разместил в медельинских газетах объявление о награде за информацию о местонахождении дедушки. Заодно в объявлении упоминались автомобили, в одном из которых его увезли: два внедорожника Toyota, один красный с деревянной отделкой и номерным знаком KD9964, а другой – бежевый с госномером 0318. Получить прямое указание на цель отец не рассчитывал. Идея была в том, чтобы дать похитителям понять: они на прицеле.

Как и в случае с делом Очоа, отец послал сотни людей следить за телефонными будками Медельина, а в доме бабушки Эрмильды установил оборудование для записи разговоров. Стратегия сработала. Через десять дней он знал личности похитителей и место, где дедушку держали привязанным к кровати: городок Либорина на западе Антьокии, в девяноста километрах от Медельина. Однако отец решил дождаться, когда похитители потребуют выкуп, а затем заплатить его, чтобы не подвергать дедушку еще большей опасности. Вскоре они действительно позвонили и назвали сумму – десять миллионов долларов. Ответ отца был суров:

– Вы похитили не того человека. Деньгами располагаю я. Мой отец – бедный фермер без гроша в кармане. Так что эти переговоры не совсем то, что вы ожидали. Подумайте над реалистичной суммой и позвоните мне, когда что-то решите, – прорычал он и повесил трубку, чтобы показать им, что, хоть его отец и в их власти, ситуацию контролирует он.

Через пару дней они запросили сорок миллионов песо, а потом опустили цену до тридцати. Им передали эту сумму наличными через Джона Ладу, крестного отца Мануэлы, и дедушка целым и невредимым вернулся домой – на шестнадцатый день от похищения. Еще через несколько дней четверых преступников по приказу Пабло выследили.

Тем временем юридические проблемы моего отца росли. Десятерых наемников, так или иначе участвовавших в планировании и осуществлении убийства Лары, арестовали; шестеро, в том числе Пинина, сумели бежать и скрывались вместе с моим отцом, и поэтому тоже первый верховный судья Боготы, Тулио Мануэль Кастро Хиль, предъявил Пабло обвинение.

Первая крупная операция по поиску моего отца началась в конце декабря 1984 года. Мне было семь, и мы жили в загородном поместье в Гуарне. Я помню, как проснулся от того, что агент F-2[59] приставил ствол пистолета прямо к моему животу. Помню еще, я тогда круглые сутки носил резинку вокруг головы и подбородка – экспериментальную эластичную конструкцию, которую врачи прописали мне для исправления кое-каких проблем с челюстью. Я с этой штукой выглядел очень странно и нездорово.

Я едва успел спросить, где мой отец, как вошел полицейский с его белым пончо в руках.

– Посмотрите-ка, что он обронил на бегу, – сказал агент.

Пабло сумел с легкостью сбежать во время первого налета, но уже в следующие несколько дней охота на него пошла активнее.

Суббота 5 января 1985 года стала для отца плохим днем: ему сообщили, что утром самолет Hercules, принадлежащий колумбийским военно-воздушным силам, вывез в Майами четверых человек: президента футбольного клуба «Атлетико Насиональ» Эрнана Морено[60], братьев Найиба и Саида Пабон Джаттера и Марко Фиделя Кадавида. Приказ об их выдаче США подписали президент Бетанкур и министр юстиции Энрике Парехо[61], сменивший Родриго Лару.

Отец пришел в ярость. Он знал Ботеро по публикациям в СМИ и в основном как президента футбольного клуба. Его экстрадиция показалась отцу особенно несправедливой: Ботеро обвиняли не в торговле наркотиками, а в отмывании денег.

Но хуже, чем несправедливостью – настоящей изменой Пабло счел решение президента Бетанкура действовать по договору о выдаче преступников. Пусть Бетанкур и не обещал отменить договор об экстрадиции, отец полагал, что политику не следовало забывать, кто профинансировал его кампанию.

Чем дальше, тем более радикальными становились действия Пабло. На этот раз он позвонил Хуану Карлосу Оспине по прозвищу «Затычка» и еще одному парню, известному под прозвищем «Птица», и приказал подорвать машину Бетанкура. Президенту удалось избежать смерти как минимум четырежды: его охрана часто меняла маршруты, и это позволяло кортежу избегать мест, где была заложена взрывчатка. Пару раз было и такое, что машина ехала мимо бомбы, но пульт дистанционного управления не срабатывал.

К началу февраля 1985 года единственным, что занимало моего отца, было устранение угрозы экстрадиции. Все эти публичные форумы и тайные встречи с другими наркоторговцами, на которых обсуждалось, как унизительно быть судимым в другой стране, оказались бесплодными. И хотя отец был уверен, что в Колумбии сможет решить практически любые проблемы, проблемы с США были другой историей.

В то время Пабло был близок с рядом руководителей М-19, в том числе с их верховным главнокомандующим Иваном Марино Оспиной[62]. Они регулярно встречались и ладили так хорошо, что партизан даже подарил моему отцу новенький АК-47, только что полученный им из России. Этот автомат стал верным товарищем Паскина.

После многих бесед в разные периоды жизни Пабло с Оспиной были согласны по многим вопросам, но особенно – по поводу неуместности экстрадиции. Это согласие, должно быть, повлияло на решение М-19 отстранить Оспину от командования в ходе их девятой конференции, проходившей в конце февраля в поместье Лос-Роблес в Коринто, департамент Каука. Оспину подвергли критике за милитаристские наклонности и политическую недальновидность, последнее – из-за затянувшихся переговоров с администрацией Бетанкура, ставивших под угрозу договор М-19 с правительством, заключеннный в августе 1984 года.

Впрочем, на решение об отставке также повлияло и то, что во время поездки в Мексику Оспина не раз говорил: если правительство начнет выдавать колумбийцев в США, наркобароны должны принять ответные меры против граждан Америки.

Отец понимал, что отставка Оспины – это публичное заявление лидеров М-19 о том, что они против незаконного оборота наркотиков, даже если за закрытыми дверьми их отношения с картелем оставались неизменными.

Конференция в Лос-Роблес закончилась назначением нового главнокомандующего – Альваро Файяда[63], а Оспина стал его заместителем. Диалог с администрацией Бетанкура продолжался до четверга 23 мая, когда уже другого лидера повстанческой группировки, Антонио Наварро Вольфа[64], тяжело ранили при покушении.

Об этом нападении ходило немало рассказов. Наварро, Алонсо Лусио[65] и беременная партизанка в одном из кафе района Эль-Пеньон в Кали обсуждали, следует ли группе поддерживать прекращение конфликта с колумбийским правительством, когда какой-то человек бросил на их стол гранату.

Ответственность за покушение возложили на военных – тем утром кто-то бросил гранату в армейский автобус, в результате чего несколько солдат получили серьезные ранения. В первоначальном хаосе решили, что в этом нападении виновны члены М-19. Однако позже выяснилось, что это сделала другая вооруженная группировка – Рабочее движение самообороны. Наварро однажды сказал, что знал имена военных чиновников, отдавших приказ его убить, и даже личность того, кто бросил гранату.

Есть, однако, и другая версия. Отец как-то сказал мне, что за нападением стоял Эктор Рольдан – наркоторговец и владелец автосалона «Рольданаутос» в Кали. Тот самый человек, с которым отец познакомился во время Кубка «Рено» в Боготе и которого он едва не пригласил крестным отцом Мануэлы. Рольдан был на короткой ноге с высокопоставленными военными в Валье-дель-Каука, и нападение на Наварро было не только местью за раненых бойцов, но и выражением недовольства крупных фигур делового мира и армии переговорами с М-19.

История отца с Рольданом на этом не закончилась. 19 июня 1985 года, через три недели после покушения, Карлос Писарро[66], один из командиров М-19 и представитель партизан на правительственных переговорах, объявил об окончании перемирия и возвращении к вооруженному конфликту.

Несколько дней спустя Оспина рассказал Пабло о том, что Альваро Файяд предложил членам М-19 занять какое-нибудь правительственное здание и устроить суд, который привлек бы к ответственности президента Бетанкура за несоблюдение договора. Сначала они рассматривали Национальный Капитолий, но отказались от этого варианта: у М-19 попросту не хватало людей, чтобы контролировать огромное здание. В конце концов партизаны остановили свой выбор на Дворце Правосудия с куда менее открытой планировкой и всего двумя входами – главным и запасным (через гараж в цокольном этаже).

Отец увидел в этом заговоре возможность своей выгоды и предложил частично профинансировать операцию. Он знал, что девять магистратов из Конституционной палаты Верховного суда именно в это время занимались оценкой исков, которые подали адвокаты картеля, работающие над отменой договора об экстрадиции. Наркобароны, в свою очередь, угрожали магистратам убийством, чтобы заставить отменить соглашение 1979 года.

Подготовка к захвату Дворца Правосудия шла полным ходом. Тем временем отец задумал заодно отомстить судье Кастро, который несколькими месяцами ранее выдал ордер на его арест, а потом и призвал к суду по делу об убийстве министра Лары. В итоге люди Пабло застрелили судью в центре Боготы, когда тот готовился переехать в другой офис (его назначили магистратом в суд Санта-Розы-де-Витербо, департамент Бояка́). Отец, как и прежде, следовал ужасному правилу: уничтожать любого, кто осмелится выступить против него.

Тем временем Эльвенсио Руис – партизан, через которого отец вел переговоры в ходе поисков Марты Ньевес, – возглавил операцию М-19 и начал готовить группу захвата. Пабло же пару раз встретился с Иваном Оспиной и другими лидерами М-19 в укрытии Неаполитанской усадьбы, чтобы обсудить, какую именно военную и финансовую помощь он предоставляет для захвата Дворца Правосудия, предварительно намеченного на 17 октября 1985 года.

Отец уже решил, что ради успеха этой операции пойдет ва-банк: ему было важно, чтобы партизаны смогли уничтожить все документы и файлы, связанные с возможной экстрадицией наркоторговцев, так или иначе находившихся под следствием, – включая его самого. Он, не колеблясь, выделил миллион долларов наличными и пообещал дополнительную награду за ликвидацию документов. Больше того: по словам пары человек, сопровождавших отца на эти встречи, он предложил партизанам доставить из Никарагуа необходимое им оружие; высказал идею, что войти во Дворец Правосудия стоит через цоколь, подняться в столовую, а затем уже занимать этаж за этажом; посоветовал использовать рации внутри и снаружи здания, чтобы следить за происходящим, а также, чтобы облегчить и захват, и последующее отступление, надеть униформу сил гражданской обороны Колумбии.

Тем не менее 28 августа 1985 года, когда план приобрел окончательный вид, М-19 настиг сокрушительный удар: колумбийские военные убили Ивана Марино Оспину, напав на его дом в районе Лос-Кристалес в Кали. Отец искренне оплакивал человека, которого считал достойнейшим воином, и говорил, что захват Дворца Правосудия, возможно, придется отложить. Однако лидеры М-19 решили продолжать, исполненные лишь большей решимости провести открытый суд над президентом Бетанкуром.

Сложный план едва не погубила ошибка отца: в начале октября он проговорился Эктору Рольдану о планируемой операции, и тот, будучи другом нескольких генералов, пошел и рассказал им все, что узнал. М-19 пришлось отменить операцию, все ее участники несколько дней вынуждены были скрываться. Армия усилила охрану главной площади Боготы, а полиция приступила к разработке планов обеспечения безопасности здания и магистратов. Но дни шли, а в центре города все казалось спокойным, и введенные меры безопасности отменили. Теперь оккупацию Дворца Правосудия назначили на среду 6 ноября. На этот раз захват состоялся и привел к тому печальному исходу, о котором все мы, колумбийцы, слишком хорошо наслышаны: десятки заложников мертвы или пропали без вести, одиннадцать судей Верховного суда убиты, документы по тысячам уголовных дел уничтожены.

Оба дня, пока проходила операция, отец оставался в убежище Лас-Мерседес в регионе Магдалена Медио. Пинина рассказал мне, что Пабло, увидев, как загорелось здание Дворца Правосудия, пришел в восторг, понимая, что все документы об экстрадиции действительно будут уничтожены.

Во вторую неделю января 1986 года, проводя каникулы в Неаполитанской усадьбе (по официальным сообщениям – занятой правительством), я гулял возле бассейна, когда отец меня позвал. Он сидел позади клетки с парой экзотических птиц.

– Грегори, подойди сюда. Я хочу тебе кое-что показать. Ну же, сынок.

– Иду, папочка. Что у тебя?

– Меч нашего освободителя, Симона Боливара.

– И что ты хочешь с ним сделать? Повесить в баре вместе с другими мечами? – спросил я, не слишком заинтересовавшись.

– Подарю его тебе. А ты поставь его в своей комнате. Береги его, у этого меча богатая история. Можешь идти, но будь осторожен. Не играй с мечом.

Произошло это за месяц до моего девятого дня рождения, и должен признаться, подарок отца я тогда не оценил. В том возрасте меня больше интересовали мотоциклы и более простые игрушки. Так что я и правда просто поставил этот меч в своей комнате в поместье.

Меч Боливара постигла судьба, неизбежная, когда ребенок получает такой подарок: я забыл о нем, потому что мне было все равно. В итоге меч так и лежал в какой-то из отцовских усадеб или квартир. Пять лет спустя, в середине января 1991 года, Отто и Серьга приехали с сообщением от Пабло: он просил вернуть меч. Я сначала отказался и сказал, что подарки не возвращают. Они терпеливо попросили меня позвонить отцу.

– Сынок, верни меч. Я должен отдать его друзьям, которые мне его подарили. Нужно вернуть его в качестве жеста доброй воли. Где он у тебя?

– Пап, я сейчас поищу, потому что не помню, где он. Должен быть где-то здесь. Я прямо сейчас начну искать и в ближайшие два дня тебе сообщу, куда за ним приехать.

– Хорошо, но постарайся побыстрее. Это действительно срочно. Они уже пообещали вернуть его. Не могу же я выставить их в плохом свете.

Я сразу же принялся за поиски и послал своих телохранителей проверить поместья, дома и квартиры, в которых мы за эти годы жили. На следующий день они вернулись с мечом, и Отто, остававшийся с отцом, тут же приехал его забрать. Перед тем, как отдать меч, я попросил Отто быстренько сделать несколько фотографий. Сейчас, оглядываясь назад, я могу только сожалеть о своем детском отношении и отсутствии уважения к такому важному историческому символу.

Гораздо позже я понял, почему отец требовал подарок назад. М-19 тогда сдали оружие и вернулись к гражданской жизни, и в качестве акта доброй воли пообещали вернуть и меч.

31 января 1991 года, спустя более пятнадцати лет после похищения, лидеры М-19 во главе с Антонио Наварро Вольфом вернули историческое оружие тогдашнему президенту Сесару Гавирии на специально организованной церемонии.

Даже после того, как правление Белисарио Бетанкура завершилось в августе 1986 года, отец не отказался от своего плана мести. Напротив, он разработал чрезвычайно жестокий план, и лишь счастливая случайность не позволила ему осуществиться.

Идея заключалась в том, чтобы похитить Бетанкура и держать его в плену в джунглях. Отец приказал человеку по прозвищу Годой отправиться на вертолете в глушь между Чоко и Урабой, расчистить поляну и построить там крошечную хижину без окон. Годой с двумя помощниками за несколько недель нашел и подготовил место; с отцом он связывался по рации, припасы сбрасывали с вертолета. Годой уже собирался вернуться к отцу с докладом о том, что темница готова, когда на поляне вдруг появилась группа коренных жителей, очень удивленных тем, что белые что-то строят на их территории.

Пабло, узнав об этом, приказал им уходить еще глубже в джунгли, чтобы убедиться, что похищенного никто никогда не увидит. Новая хижина была готова два месяца спустя. И все же ничего не вышло: как сказал мне отец, Затычка и Птица, как ни старались, так и не смогли похитить Бетанкура.

Президент Белисарио Бетанкур познакомился с моей матерью на благотворительном вечере в Боготе, и они долго беседовали наедине.

Моя сестра Мануэла родилась в мае 1984 года. Тогда мы скрывались в Панаме, потому что за несколько дней до этого произошло убийство министра Родриго Лары Бонильи.

Тесные связи отца с М-19 достойны внимания. В 1986 году один из партизан даже подарил ему меч Симона Боливара. Меч оставался у нас до 1991 года, когда отец его вернул. Я сфотографировался с ним прямо перед возвращением.

В апреле 1985 года, несмотря на то, что у отца уже были проблемы с законом, American Express выдала ему эту кредитную карту сроком действия до 1987 года.

13

Жестокость

«Можете ли вы себе представить, как кто-то отстукивает на пишущей машинке: «Господин Пабло Эмилио Эскобар Гавирия экстрадирован в Соединенные Штаты Америки»? Я не позволю себя выдать! Это я-то, богатый и молодой, буду гнить в тюрьме гринго[67]? Да они не представляют, что их тогда ждет».

Моя мать не могла до конца понять, что пытается сказать отец, но и не спрашивала, привыкнув к его скрытному нраву.

Первые недели января 1986 года были для нас довольно спокойными. Этой передышкой мы были обязаны излюбленной отцовской стратегии – любым способом избавляться от препятствий, возникающих на его пути. Два месяца назад, после гибели множества судей, в числе прочих – членов Верховного суда, и уничтожения материалов, связанных с возможной экстрадицией отца в США, оснований для беспокойства практически не осталось. Необходимость возобновления нормальной работы высших судебных инстанций и случившееся неделей позже извержение вулкана Невадо-дель-Руис, затронувшее тысячи семей, не оставляли государству времени на охоту за мафиози.

Правительство и правоохранительные органы были настолько заняты, что даже не заметили, как отец одолжил им два своих вертолета на десять дней для перевозки раненых из зоны бедствия в Армеро и транспортировки грузов. Он потребовал от пилотов прервать на это время перевозку кокаина и во всем помогать учреждениям по оказанию чрезвычайной помощи. Вертолеты отца даже несколько раз засветились в теленовостях.

И тем не менее, отец непрестанно демонстрировал, что одной рукой он дает, а другой отнимает. В очередной раз мы убедились в этом, когда 19 февраля 1986 года его люди выполнили приказ, полученный ими задолго до того: убить, где бы тот ни находился, пилота Барри Сила – Адлера Барримена Сила, шпиона американского Управления по борьбе с наркотиками, который в 1984 году в Никарагуа сфотографировал, как отец и Мексиканец загружают кокаин в самолет.

Практически сразу после того, как фотографии Сила были опубликованы, отец поручил одному опасному преступнику из муниципалитета Ла-Эстрелья, известному под прозвищем Бритва, организовать на него нападение, сколько бы оно ни стоило.

«Он заплатит за это. В живых он не останется», – уверенно сказал отец Бритве.

Бритва надолго обосновался в Майами, пытаясь раздобыть информацию о пилоте. Задача была не из легких: программа защиты свидетелей обеспечила ему новое имя, более того, он вполне мог уже какое-то время жить в любом уголке страны. И все же в конце концов благодаря связям отца с мафией Майами Бритва выяснил, что Сил отказался принять протоколы безопасности программы и жил, как ни в чем не бывало, по старым документам в городе Батон-Руж, штат Луизиана. Бритва послал туда троих киллеров, которые и застрелили Сила, когда он садился в свой белый «Кадиллак» на парковке медицинского центра Армии Спасения[68].

Отец узнал об убийстве Сила практически сразу. Два дня спустя Бритва сообщил ему о том, что киллеров арестовали по пути в аэропорт Майами. Их ждал длительный тюремный срок.

Мы никогда не знали, в какой момент отец отдавал приказы об убийствах или совершении других преступлений. Он с самого начала понимал, что за убийство свидетеля американского правосудия придется поплатиться, но его желание отомстить было слишком велико.

Большую часть жизни отцу удавалось отделять рабочие дела и преступления от семейной жизни. Подтверждение тому – наше неведение о том, что он приговорил Барри Сила к смерти, как и о том, что приговор исполнили его люди. Впрочем, отец был способен сохранять самообладание в любой ситуации.

Через пять дней после убийства Сила, на мой девятый день рождения, он написал мне двухстраничное письмо с жизненными советами:

«Сегодня тебе исполняется девять лет. Ты теперь мужчина, а это значит, что у тебя теперь много обязанностей. В этот день я хочу сказать тебе, что в жизни есть как прекрасные моменты, так и трудные. И именно трудные моменты делают нас мужчинами. Я очень хорошо знаю, что ты всегда встречал тяжелые моменты своей жизни с большим достоинством и храбростью…»

Таков был мой отец. Человек, который умел писать красивые письма и готов был пойти на все ради своей семьи, но который мог принести не меньше зла. Он всегда хранил нас в своем сердце, даже когда терроризировал врагов, заставляя их понять, что он способен пойти на все.

За бессмысленной отцовской жестокостью всегда стояла угроза экстрадиции: он боролся до тех пор, пока – вместе с остальными наркокартелями – не добился ее исключения из национальной конституции. За это время отец успел в полной мере применить свою армию преступников – и больше не смог остановиться.

За неделю до того, как Белисарио Бетанкур передал президентский пост Вирхилио Барко, на севере Боготы люди Пабло убили магистрата из Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда, вынесшего решение о выдаче нескольких преступников в США. Тогда же в Медельине был расстрелян магистрат Верховного суда Антьокии, инициировавший расследование в отношении моего отца из-за смерти двух детективов Административного департамента безопасности. Эти два тщательно спланированных убийства были своеобразным посланием Пабло, говорящим, что он беспощадно расправится с любым судьей, который решится применить соглашение об экстрадиции или возбудить против него судебное дело.

И, раз начав отправлять «сообщения», 6 ноября 1986 года, ровно через год после захвата Дворца Правосудия, он объявил о существовании «Лос-Экстрадитаблес» – тайной группировки, задачей которой была борьба с законом об экстрадиции. В реальности отец и был «Лос-Экстрадитаблес». Он же придумал лозунг: «Лучше могила в Колумбии, чем камера в Соединенных Штатах». Никакой реальной организационной работы проделано не было.

Хоть отец и взял на себя руководство «Лос-Экстрадитаблес» и не консультировался ни с кем по содержанию коммюнике или по поводу военных решений, он не забывал взимать с других наркоторговцев ежемесячные взносы на финансирование войны. Некоторые вкладывались щедро, как, например, Мексиканец и Фидель Кастаньо, другие скупились, и отец звонил им и с угрозой в голосе напоминал о долге.

С самого первого пресс-релиза группировки отец начал обращаться к словарю за подбором правильных слов и старался следить за тем, чтобы правописание и грамматика не хромали.

Экстрадиция стала занимать в жизни отца так много места, что однажды ему даже приснилось, как его схватили во время облавы и едва ли не сразу выдали в США. На случай, если это вдруг действительно произойдет, он задумал угнать школьный автобус в Вашингтоне и угрожать взорвать его (а если потребуется, то и исполнить угрозу).

17 ноября Мексиканец заявил отцу о намерении отомстить полковнику полиции Хайме Рамиресу, руководившему операцией по уничтожению его лабораторий по всей стране.

Несколько недель спустя агитация «Лос-Экстрадитаблес», убийства и запугивания подарили мафии первую победу. 12 декабря 1986 года двадцать четыре магистрата Верховного суда постановили, что закон о ратификации Договора 1979 года с США не имеет законной силы, поскольку был подписан не президентом Хулио Сесаром Турбаем, а Германом Сеа Эрнандесом – министром внутренних дел, исполнявшим в то время обязанности президента.

Отец и другие наркоторговцы с размахом отпраздновали это решение: оно автоматически аннулировало ордера на их арест. Однако они не могли предвидеть, что президент Барко обратится к старому договору с Соединенными Штатами, разрешавшему выдавать людей в административном порядке, то есть напрямую, без необходимости одобрения суда.

Статья в столичной газете El Espectador о том, что решение президента о возобновлении экстрадиции испортило мафии праздник, привела отца в бешенство, и он вспомнил об идее отомстить за ущерб, который нанесли прошлые публикации. Вот как последующее возмездие описало все то же издание: «Преступление произошло в 19:15, когда сеньор Гильермо Кано, сидевший за рулем своего автомобиля, притормозил на перекрестке 68-й и 22-й улиц, готовясь повернуть на север. Внезапно он увидел мужчину, который поджидал его в конце разделительной полосы на перегруженной дороге, а затем несколько раз выстрелил в окно со стороны водителя».

Позже скульптор Родриго Бетанкур подарил Медельину мемориальный бюст Кано, который установили в парке Боливар. Отцу эта дань памяти показалась сродни оскорблению.

– Да с какой стати мы должны позволить им поставить статую Гильермо Кано в Антьокии?! – сказал он однажды за ночной дозой марихуаны.

В ту ночь рядом с ним находился Чопо, предложивший безвозмездно подорвать скульптуру – и сделавший это в ближайшие дни. Когда семья восстановила бюст и установила его на то же место в парке, Чопо снова вызвался его уничтожить, применив еще больше взрывчатки. Третьей попытки не последовало.

El Espectador была такой занозой в боку моего отца, что он приказал своим людям поджечь все машины для доставки газет в Медельине и угрожать местным продавцам этого издания на улицах. Вскоре газета исчезла из города.

После убийства Гильермо Кано мы несколько недель провели в убежище Ла-Исла на водохранилище Эль-Пеньоль. Однажды утром я увидел, как отец сидел за столом с Карлосом Ледером, Фиделем Кастаньо и Кико Монкадой, и все их внимание было сосредоточено на какой-то книге, с которой они делали заметки. Хотя в то время я не мог понять, о чем она, и спросить не решился, мне удалось прочитать название: «Человек, который вызвал дождь из кокаина». Спустя годы я понял, что отец и его товарищи были не столько увлечены чтением, сколько озабочены содержанием книги, в которой автор, американский еврей по имени Макс Мермельштейн[69], рассказывал о своем опыте работы на моего отца и в целом Медельинский картель.

Согласно книге, за шесть лет Мермельштейн доставил в Майами и на юг Флориды пятьдесят шесть тонн кокаина. Но когда в 1985 году его арестовала полиция Майами, все резко поменялось. Мермельштейн ожидал, что картель внесет за него залог, и он выйдет на свободу, но один из партнеров отца во Флориде испугался и начал угрожать семье Мермельштейна. После этого контрабандист сменил сторону и согласился сотрудничать с властями.

В начале 1987 года банда отцовских наемников продемонстрировала, что для них действительно нет границ, даже если не все их операции складываются успешно, как, например, неудавшееся покушение на колумбийского посла Энрике Парехо в Будапеште. Насколько я знаю, отец приговорил его к смерти за то, что Парехо, будучи министром юстиции при президенте Вирхилио Барко, подписал приказы об экстрадиции тринадцати человек. Осуществить план мести было трудно: полицейский режим в Венгрии жестко ограничивал въезд в страну туристов и делал почти невозможным ввоз оружия. Посол был защищен так хорошо, что один из наемников даже сказал отцу, что организовать подобное убийство из Колумбии не представляется возможным. Подробностей заговора я не знаю и никогда о них не спрашивал. Но утром 13 января 1987 года отцовский наемник пять раз выстрелил в посла, серьезно его ранив.

Через несколько дней мы возвращались из Неаполитанской усадьбы, где провели выходные: несмотря на конфискацию, никто не мешал нам ею пользоваться. Он сидел за рулем внедорожника, мать и Мануэла рядом с ним, а я и Карлос Ледер – на заднем сиденье. Впереди ехали две машины – отец приказал им держаться не более чем в двух километрах друг от друга, чтобы не потерять в гористой местности радиотелефонный сигнал.

Стоял ясный день – лишь пара облаков в небе. Обычно отец ездил по этому маршруту после двух часов ночи, но на этот раз захотел, чтобы это была не просто поездка обратно в Медельин, а именно семейная поездка, и рискнул отправиться днем: время перевалило за обед. Он был уверен, что если вдруг на дороге появится полиция, ему непременно доложат еще за шесть километров: расстояние более чем достаточное, чтобы сбежать.

По радиотелефону мы время от времени слышали голос Луиджи – парнишки из Энвигадо, который только недавно начал работать на отца. Он ехал самым первым на неприметной машине в компании Долли, отвечавшей за рацию. Ровным голосом Луиджи сообщил, что они только что проехали через пост сбора дорожной пошлины в Кокорне, на полпути между усадьбой и Медельином, и видели на контрольном пункте четверых или пятерых полицейских.

– Копов раз два и обчелся, – успокаивающим тоном сказал юноша. Отец продолжил вести машину, а я задался вопросом, почему он не остановился, но так и не сказал ни слова.

– Пабло, не слишком ли близко мы подъезжаем к КПП? Тебе не кажется, что пытаться проехать через него в одной машине со всей семьей – не лучшая идея? – сказал Ледер.

– Да знаю я, Карлос. Подожди. Там перед съездом, еще на холме, есть поворот. Оттуда и поглядим, что да как. Они нас оттуда не увидят.

Слева от дороги, буквально на повороте, был ресторан, с парковки которого открывался вид на КПП. Отцу и Ледеру даже не пришлось выходить из машины. Перекинувшись с Карлосом несколькими словами, отец по рации приказал Отто, который вместе с Грязью и Паскином ехал позади на «Рено-18», припарковаться рядом с нами, чтобы кое-что поменять в плане поездки. Он хотел, чтобы мать, Мануэла, и я отправились в Медельин на его внедорожнике, тогда как он сам укрылся бы в одной из загородных усадеб.

Отто переложил в «Рено-18» спортивную сумку отца, рюкзак Ледера и упакованную матерью еду. У отца были при себе пистолет Sig Sauer[70] и пистолет-пулемет Heckler[71]; этот последний я хорошо помню: отец повсюду таскал его с собой, а ночью – на случай, если вдруг придется бежать, – привязывал шнурками к своим ботинкам.

Мать поехала к КПП, а отец забрался на заднее сиденье «Рено» между Паскином и Ледером. Они не догадывались, что два агента Административного департамента безопасности в штатском обедали в придорожном ресторане и стали свидетелями всех этих перемещений. Детективы оплатили счет, спокойно подошли к дороге и уже оттуда пустились бегом к КПП, маша платками и крича, что едут вооруженные люди. Мы с матерью в тот момент уже стояли в очереди на оплату за двумя другими автомобилями.

Я сначала услышал крики и лишь затем увидел мчащийся по встречной полосе «Рено». Ледер высунулся в окно, держа отцовский автомат, и крикнул: «Мы из F-2! Не стреляйте!» Естественно, агенты на это не купились, и вспыхнула перестрелка. Мы еще не успели пройти через КПП и остались стоять под перекрестным огнем.

Полицейский выхватил револьвер и выстрелил в заднее ветровое стекло «Рено». Пуля попала прямо туда, где должна была быть голова отца, но он успел пригнуться. Отто с пассажирского места выстрелил в ответ, но полицейскому удалось укрыться в сточной канаве. Тогда Паскин дал очередь из своего АК-47 в воздух. Я боялся попасть под шальные пули и тоже пригнулся, закрывая собой Мануэлу. Наконец я услышал визг колес и безошибочно узнаваемый рев мотора удалявшегося «Рено-18».

Стоял полнейший хаос. С КПП доносились крики. Полицейский взывал о помощи, потому что никак не мог выбраться из трехметровой канавы. Вскоре к нам подъехал полицейский и велел матери ехать дальше, не оплачивая пошлину, но вмешался один из агентов Административного департамента безопасности, который видел, как люди, начавшие перестрелку, выходили из нашего внедорожника.

Нас заставили выйти из машины под дулами автоматов и обыскали все наши вещи. Собрав дюжины две других людей, проходивших в тот момент через КПП, они втиснули нас всех в маленькую административную будку, уместиться в которой получалось только стоя. Мануэла все это время рыдала. Шли минуты, затем часы, но единственное, что мы слышали, были крики и угрозы полицейских.

– Вот увидите, ублюдки, что мы с вами сделаем. Вам отсюда не выбраться, убийцы, – говорили они из своих окошек.

Мать несколько раз просила сумку с детскими вещами, чтобы покормить и переодеть Мануэлу, но ее просьбы проигнорировали. Мы пробыли там почти пять часов, когда наконец появился полицейский и сказал, что отвезет нас в участок в Медельине. Он вез нас во внедорожнике, на котором всего несколько часов назад ехал мой отец, и большую часть пути читал матери нотацию за то, что она родила детей от преступника.

На первом этаже полицейского участка нас ждал полковник Вальдемар Франклин Кинтеро[72]. Мать вышла из внедорожника со спящей Мануэлой на руках, завернутой в одеяло, и потянулась было за сумкой с детскими вещами, но полицейский схватил ее за руку, а затем дернул за одеяло, да так резко, что малышка проснулась и чудом не упала на пол.

– Отведите старую суку и ее ублюдков в камеру, – крикнул полковник, и его люди поспешно повиновались.

– Пожалуйста, оставьте мне хотя бы сумку с детскими вещами, чтобы покормить ребенка, – умоляла мать в слезах. – Она уже несколько часов не ела, а на КПП нам даже стакана воды не дали!

Полковник просто ушел. Его глубокая ненависть к отцу был очевидна.

Когда все утихло, к матери подошла женщина в полицейской форме и передала ей бутылочку с готовой смесью. Была почти половина второго ночи.

– Вот, сеньора, возьмите для малышки, – сказала она. – Это все, что я могу сделать.

Почти сразу же мы услышали громкие шаги и гневные крики: кто-то явно был не в ладах с полицией. Что бы ни происходило, очевидно, это было связано с нами. Еще через пару минут появился мужчина в строгом костюме и при галстуке – адвокат Хосе Аристисабаль, которого послал отец.

– Сеньора, я пришел от имени вашего мужа. Он в порядке. Не волнуйтесь, завтра я вытащу вас отсюда. А пока я отвезу домой детей.

– Большое спасибо. Отвезите их в дом бабушки Норы.

Мать протянула ему хнычущую Мануэлу, и он замешкался, пытаясь сообразить, как же все-таки ее нести, не выпуская из рук портфеля. Я последовал за ним. Помню, адвокат шел быстро и все говорил:

– Не волнуйся, сынок, уже все. Давай поскорей уйдем отсюда, пока они не передумали. Поедем к вашему папе. Он очень хочет вас увидеть.

Некоторое время спустя мы подъехали к дому в верхней части города, где много лет располагался главный офис отца. И он там был вместе с Ледером, Отто, Грязью и Паскином. Мануэла тем временем уснула на руках адвоката; отец поцеловал ее в лоб и приказал отвезти в дом бабушки Норы.

– Грегори, а ты останься пока со мной. Ты голодный? Или хочешь поехать к бабушке? Не переживай, завтра я заберу оттуда твою мать. Ублюдок, что не дал даже бутылочку малышке, за это заплатит. Иди поешь что-нибудь на кухне, а потом я сам отвезу тебя к бабушке.

Уже после, когда все разрешилось, Аристисабаль поведал мне о разговоре с отцом перед тем, как он поехал за нами в полицейский участок.

– Я никогда не забуду лицо твоего отца. Это единственный раз, когда я видел, чтобы он плакал. Он еще сказал мне: «Кто же больший преступник? Я, решивший стать бандитом? Или они, оскорбляющие ни в чем не повинных женщину и детей, прикрываясь авторитетом полицейской формы? Скажи мне, кто больший преступник?»

Через несколько дней в городе Эль-Ретиро в восточной Антьокии схватили Карлоса Ледера после жалобы соседей на шум в доме, где он остановился. Полиция предложила отпустить Ледера в обмен на пятьсот миллионов песо, и отец готов был заплатить, но его приятель отказался. Правительство же воспользовалось неожиданным подарком судьбы и всего через девять часов без какого-либо судебного разбирательства выслало Ледера в Штаты.

Перед отцом снова замаячила угроза экстрадиции, и вместе с другими наркоторговцами он сосредоточил усилия на том, чтобы опровергнуть правительственную интерпретацию закона, позволявшего выдавать преступников. И им это удалось. 25 июня 1987 года Верховный суд объявил недействительным акт, разрешающий экстрадицию без судебного разбирательства. У нового министра юстиции, Хосе Мануэля Ариаса, не осталось другого выбора, кроме как отменить все ордера на арест, выданные с целью экстрадиции.

Эта передышка позволила нам провести вторую половину 1987 года всем вместе, чего мы не могли себе позволить уже довольно долго, да еще и в одном из лучших мест, которые можно себе представить, – в здании «Монако». Отец провел с нами почти три месяца.

Несколько недель Пабло свободно разъезжал по Медельину кортежем из десятка «Лендкрузеров» Toyota, в каждом из которых сидели четыре-пять человек с винтовками AR-15. Однажды, впрочем, четверо полицейских на мотоциклах остановили колонну, чтобы проверить документы. Отец тогда находился за рулем одной из машин, а рядом с ним с пулеметом в руках развалился дядя Марио Энао. Пассажиры внедорожников начали выходить и сдавать оружие, но когда очередь дошла до дяди Марио, он вместо этого направил свой пулемет на офицеров.

– Пабло, и вот эта кучка педиков тебя защищает? Всего четверо полицейских – и пятьдесят телохранителей уже сдают свое оружие? Это твои львы, Пабло? Полный п*здец. Сделайте мне одолжение, офицеры, верните прямо сейчас все оружие, если не хотите действительно серьезных проблем.

В ужасе офицеры пропустили колонну дальше.

Впрочем, безмятежный период длился недолго. В конце октября 1987 года неподалеку от Боготы наемники Мексиканца убили экс-кандидата в президенты и главу Патриотического союза Хайме Пардо Леалу. Это спровоцировало новый виток охоты на наркобаронов, и отцу снова пришлось уйти в подполье. Он залег на дно в Ла-Исле и вел дела оттуда.

Примерно в то же время его неожиданно посетил Хорхе Пабон, который только что вернулся в Колумбию, пару лет отсидев в нью-йоркской тюрьме по обвинению в наркоторговле. Пабон стал частым гостем в укрытии отца, они часами разговаривали под травку. Пабло так доверял приятелю, что даже предложил на время поисков постоянного жилья остановиться в квартире на третьем этаже здания «Монако». Тот был очень рад и вскоре переехал в квартиру, которую мать обставила итальянской мебелью, собранной из других квартир здания.

Пабон приходил и уходил, когда хотел. Во время одного из разговоров он пожаловался на небольшую проблему. Еще никто даже не догадывался, что попытка разрешить ее перерастет в войну с картелем Кали.

О событиях, которые я собираюсь описать дальше, мне поведал отец. Годы спустя это же рассказал мне Мигель Родригес, когда во время переговоров я продемонстрировал свое незнание причин войны: к тому моменту я успел услышать массу теорий о том, почему «на самом деле» между моим отцом и картелем Кали произошел раскол. Обратимся теперь к истории.

В один из своих визитов Пабон был очень расстроен и поделился с Пабло причиной: пока он отбывал срок в Нью-Йорке, его девушка крутила интрижку с человеком по прозвищу Ананас, работавшим на Хельмера Пачо Эрреру из Кали. Длинный, полный деталей рассказ Пабон закончил тем, что хочет отомстить за предательство.

Отец, большой любитель ввязываться в драки, пусть даже чужие, поддержал приятеля и пообещал попросить картель Кали передать ему Ананаса. Следом он связался с Хильберто Родригесом Орехуэлой и рассказал ему о произошедшем.

– Так оставлять нельзя. Пришлите его ко мне, – потребовал отец, давая понять, что от этого зависели дальнейшие хорошие отношения между картелями.

Через несколько часов он получил от Родригеса ответ. Пачо Эррера отказался передать Пабло Ананаса – одного из самых доверенных своих людей. Разговор перерос в спор и затем в ссору, закончившуюся любимой фразой Пабло: «Тот, кто не со мной – против меня».

Наступило напряженное затишье, и отец тайком усилил меры безопасности. В такой обстановке в конце 1987 года я принял первое причастие, вечеринку в честь которого мать спланировала за год. Отец пришел в сопровождении Фиделя Кастаньо и Херардо Монкады, но пробыл с нами всего час, а затем все трое отправились в Эль-Параисо – убежище в горах Сан-Лукас около Медельина.

Начало нового года выдалось беспокойным. 5 января 1988 года новый министр юстиции Энрике Лоу Муртра[73] восстановил ордера на экстрадицию отца, Мексиканца и братьев Очоа. Закон снова дышал отцу в затылок, и теперь он появлялся в нашей квартире в здании «Монако» в основном перед рассветом, не предупреждая никого. Помню, что в тот период мы видели его лишь мельком.

Однажды мать пригласила его посмотреть на свое последнее приобретение: огромную картину маслом чилийского художника Клаудио Браво. Самым забавным в этой покупке было то, что галерея «Кинтана» в Боготе предложила продать ей эту картину за значительно большую сумму, чем она заплатила автору, но когда сотрудники галереи узнали, что мать уже совершила сделку, то позвонили ей с предложением выкупить произведение по изначально предложенной цене: оказывается, они уже договорились с другим наркоторговцем на еще бо́льшую сумму.

– Нет, милая, оставь ее себе. Не продавай эту картину, она прекрасна. Не продавай ни в коем случае, – посоветовал отец, когда она рассказала ему историю целиком.

Отец снова, уже на постоянной основе, ушел в подполье. Чтобы оказать давление на государство, он занялся похищением политических лидеров и журналистов. В убежищах он часами смотрел телевизор и пришел к выводу, что подходящей мишенью мог бы стать Андрес Пастрана Аранго[74]: журналист, землевладелец, бывший директор новостной программы, кандидат в мэры Боготы и сын бывшего президента-консерватора Мисаэля Пастраны Борреро.

Пабло послал по его душу Пинину. Тот в свою очередь взял с собой Джованни, Попая и нескольких других ребят из Ловайны, Кампо Вальдес и Манрике. Отец же остался в убежище ждать начала операции.

Но на рассвете в среду 13 января 1988 года мы проснулись от взрыва заминированного автомобиля на парковке нашего дома. Отец в то время прятался в Эль-Бискочо, усадьбе на вершине холма, откуда открывался отличный вид на восьмиэтажное здание. Когда прогремел взрыв, он, мои дяди Роберто и Марио и Грязь почувствовали, как тряхнуло землю, и увидели, как вдали поднимается грибовидное облако.

Мы с матерью в ту ночь спали в гостевой комнате, потому что спальню недавно начали ремонтировать, и не услышали ни звука. Нас прижало к кровати потолочной плитой, но, к счастью, не придавило: ее край зацепился за маленькую скульптуру Ботеро[75] на тумбочке.

Проснулся я оттого, что было трудно дышать, и я не мог пошевелиться. Мать услышала мои крики и попросила потерпеть, пока она пытается освободиться из-под обломков. Через несколько минут ей это удалось. Пока она искала фонарик, я пытался повернуть голову к окну.

Потом заплакала Мануэла, и мать бросилась на звук, попросив меня подождать еще минутку. Сестра нашлась на руках у няни целая и невредимая, поэтому мать тут же вернулась помочь мне, все еще зажатому в ловушке между бетоном и кроватью. В конце концов матери удалось найти удачное положение возле одного из углов плиты и нечеловеческим усилием чуть приподнять ее. Рыдая, я выполз на свободу.

Когда я сумел забраться на обломки крыши, я был поражен открывшимся звездным небом прямо над стенами комнаты. Зрелище было сюрреалистичное.

– Мама, а что это было? Землетрясение?

– Не знаю, милый.

В поисках лестницы мать обшарила лучом фонарика коридор, но спуститься было невозможно – путь преграждала груда обломков. Мы начали звать на помощь, и через несколько минут прибыли телохранители. Им удалось расчистить в завале небольшой проход к лестнице.

В этот момент позвонил отец, и мать убитым голосом начала говорить ему:

– Они покончили с нами, покончили с нами…

– Милая, не волнуйся, я пришлю за тобой.

Няня Мануэлы отыскала для матери туфли, но мою обувь найти не удалось, и мне пришлось спускаться по лестнице босиком, наступая на осколки стекла, обломки металла, битый кирпич и прочий подобный мусор. Добравшись до первого этажа, мы забрались во внедорожник, который люди отца припарковали на гостевой стоянке, немного дальше обычного, и помчались прочь. Мы хотели поехать в квартиру бабушки Норы, но решили сначала отправиться в убежище отца: он наверняка очень сильно переживал за нас. Когда мы туда добрались, он встретил нас долгими крепкими объятиями.

Когда паника улеглась, а нам принесли все необходимое, отец продолжил совещаться с дядей Марио и дядей Роберто. И тут их прервал звонок мобильного. Побеседовав с кем-то пару минут, Пабло поблагодарил, сбросил звонок и ухмыльнулся.

– Ублюдки позвонили спросить, выжил ли я, – сказал он. – Трогательная забота. Но я же знаю, что это они взорвали бомбу.

Отец не уточнил, кого имел в виду, но позже мы узнали, что автомобиль заминировали люди картеля Кали в знак объявления войны.

Из отцовского убежища мы отправились в маленькую квартирку одной из маминых сестер, которая и приютила нас на первое время. Это нападение ударило по нам так сильно, что мы еще с полгода не могли спать с выключенным светом.

Вскоре один из людей отца, занятый в поисках виновных, выяснил, что двоих подрывников нанял Пачо Эррера, и одним из виновников был Херман Эспиноса из Кали, известный как Индеец. Преследовать врагов на их собственной территории, однако, было слишком непросто, и отец предложил три миллиона долларов за информацию об их местонахождении.

В течение нескольких недель преступники всех мастей приходили в офис Пабло и в Неаполитанскую усадьбу, чтобы запросить сведения о подозреваемых. В один из тех дней за информацией об Индейце явились двое дружелюбных на вид молодых людей, и отец посоветовал им быть осторожнее: тот, кого они искали, был очень опасен.

Через месяц юноши удивили Пабло, вернувшись с фотографиями трупа Индейца. Они рассказали, что тот был агентом по недвижимости и продавал дом, вследствие чего ребята прикинулись гей-парой, желающей этот дом купить. Индеец попал на крючок, и на второй встрече, на которой планировалось обсудить цену и договор, парни его и убили.

– Хорошо, что эти мальчишки справились. А я еще в них не верил!.. Если бы не они, Индеец неслабо подпортил бы нам жизнь, – прокомментировал отец.

Через несколько недель Пинина схватил напарника Индейца – водителя той машины. Так мы узнали, что 700 килограммов взрывчатки загрузили в автомобиль еще в Кали. Немудрено, что взрыв обернулся таким ущербом. Удивило только то, что в течение четырех дней Индеец хранил автобомбу в Монтекасино, особняке Кастаньо. Впрочем, в итоге оказалось, что Фиделя и Карлоса Кастаньо Индеец попросту обманул, и они не только не имели никакого отношения к нападению, но даже помогали отцу в поисках виновных.

Несмотря на опасность преследования со стороны властей, Пабло оставался в Эль-Бискочо еще несколько дней, разглядывая по ночам в телескоп руины нашего дома и обдумывая, как отомстить наркоторговцам из Кали. Он решил прежде всего выдавить их из Медельина, разгромив принадлежащую им сеть аптек «Ла-Ребаха» и пару радиостанций. А уж потом направиться в их собственные владения в Кали.

Во время этой подготовки отцу позвонил Пинина: он поймал Андреса Пастрану и собирался на следующий день отвезти его на вертолете Кико Монкады в усадьбу Орисонтес в Эль-Ретиро. Пабло с дядей Марио Энао немедленно отправился туда, чтобы переговорить с Пастраной, которого планировал оставить в заложниках. Они хотели скрыть свою личность и перед тем, как войти в комнату, где Пастрану держали привязанным к кровати, надели капюшоны. Однако план провалился: дядя запутался и назвал отца по имени, так что Пастрана понял, с кем имеет дело. Вовсе не с М-19, как пытался внушить ему Попай, когда по приказу Пинины выманил политика из его предвыборного штаба.

Пастрана был важной фигурой в социальной и политической жизни страны, и отец полагал, что, если похитит его и других известных людей, у государства не останется другого выбора, кроме как приостановить выдачу преступников США. Таким образом каждое похищение служило двойной цели: запугиванию – чтобы заставить политиков отменить договор об экстрадиции, и финансированию войны против правительства и картеля Кали, требовавшей все больше расходов. По словам бывших подручных отца, Пабло приказал одной группе своих людей схватить в Майами Чабели Иглесиас, дочь певца Хулио Иглесиаса, а другой – сына промышленного магната Хулио Марио Санто-Доминго в Нью-Йорке. Заложников планировали привезти в Колумбию на частном самолете, но выполнить это не удалось.

Пока Пастрану держали в Эль-Ретиро, отец попытался еще раз надавить на власти по той же схеме, на этот раз – похитив генерального инспектора Карлоса Мауро Ойоса[76], который почти каждые выходные навещал в Медельине мать. Ойос вступил в должность в сентябре 1987 года, и Пабло некоторое время тщетно ждал, когда он, наконец, сделает публичное заявление против экстрадиции, как обещал во время личной встречи. Похищение отец снова поручил Пинине, который отобрал для этой работы шестерых своих лучших ребят.

Похищение запланировали на 25 января, когда генеральный инспектор должен был прибыть в аэропорт Хосе-Мария Кордова в Рионегро. Но все пошло не по плану. Наемники подрезали машину Ойоса на кольцевой развязке перед терминалом аэропорта, но два агента Административного департамента безопасности, охранявшие чиновника, открыли ответный огонь. Смурфа, одного из людей Пинины, тяжело ранили в этой перестрелке: у него не было пуленепробиваемого жилета, а одолженный для какого-то другого случая у Чопо он как раз в то утро вернул. Тем не менее, Смурф ранил инспектора в левую лодыжку, а через несколько минут оба охранника были убиты.

Однако из-за раны Ойос не мог ходить, а звуки выстрелов раскрыли операцию администрации аэропорта и полиции. Пинина успел отвезти пленника в поместье Сан-Херардо в Эль-Ретиро, всего в десяти километрах от аэропорта, но всего через несколько часов вокруг усадьбы развернулась масштабная поисковая операция.

Когда отцу сообщили, он сказал: «Теперь придется убить генерального инспектора. Он слишком близко к месту, где спрятан Пастрана, пусть они, что ли, спасут обоих? Мы не можем подарить правительству двойную победу. Нет, мы тогда выставим себя полными педиками. Пусть победное настроение государства поутихнет».

План по захвату более ценного заложника в качестве рычага давления не мог провалиться сильнее. Пастрану освободили, потому что, когда в город прибыла полиция, люди отца попросту сбежали, а генерального инспектора одиннадцатью выстрелами убил Пинина.

В тот же день по приказу отца Попай позвонил на радиостанцию «Тоделар» в Медельине и сделал заявление от имени «Лос-Экстрадитаблес»: «Мы свершили суд над инспектором Карлосом Мауро Ойосом, продавшим родину. Можете быть уверены, война на этом не закончена».

Неудачная попытка не охладила ни решимости отца, ни его жестокости. Он продолжил изобретать новые способы борьбы с экстрадицией. Я, его сын, чувствовал только бессилие: он больше не слушал ничьих советов и не внимал ничьим мольбам. Убедить его остановиться было невозможно.

В то же время случившееся вдохнуло новую энергию в охотников на Пабло. Главари картеля Кали, должно быть, пришли к выводу, что отец слишком рассредоточил силы, и решили ударить по его самому слабому флангу: по мне.

В отместку за взрыв у здания «Монако» Пабло приказал уничтожить финансовые точки своих новых врагов, и, естественно, те не оставили атаку без внимания. Пожалуй, это единственное объяснение инцидента, случившегося 21 февраля 1988 года, когда я должен был участвовать в мотоциклетных гонках на улицах заброшенного социального пригорода «Бельо-Ники́я» к северу от Медельина.

Я уже был готов ехать, даже шлем надел, когда трассу гонки внезапно заблокировал десяток пикапов с вооруженными людьми. Отец выбрался из одного из них и взъерошил мне волосы на глазах у сотен зрителей.

– Не волнуйся, сынок. Кое-кто хотел похитить тебя во время гонки – сделать так, чтоб ты упал, и сразу схватить тебя, потому что это единственное место, где ты был бы один, без телохранителей. Я оставлю с тобой Пинину и еще пару ребят. Береги себя. Давай, гоняй, – он поцеловал меня в щеку, погладил по голове и пожелал удачи, сказав, чтобы я хорошо ехал и застегнул шлем покрепче.

Через несколько недель к длинному списку личных врагов отца присоединился высокопоставленный военный чиновник. Первым заданием генерала Хайме Руиса Барреры на посту командующего Четвертой бригадой стало руководство масштабной операцией по поимке Пабло. Около пяти утра во вторник 22 марта две тысячи солдат, три боевых вертолета и несколько танков заняли Эль-Бискочо.

В это время отец спал, спали и десять наемников при нем, однако пара фермеров, наблюдавших за окрестностями, предупредили о солдатах по радио, и то же самое сделали два охранника, дежурившие в холмах у дороги Лас-Пальмас и увидевшие оттуда, как военные спускаются с горы к укрытию.

Отцу вместе с Отто, Альбейро Арейсой, Чемпионом и семью другими телохранителями удалось сбежать, но на пути в другое убежище им все же пришлось пережить два рискованных момента.

Сначала, когда они спускались по склону, они столкнулись с солдатом, который ударил отца стволом винтовки поперек груди и приказал всем поднять руки и не двигаться. Пабло, как ни в чем не бывало, встал во главе и заговорил с солдатом:

– Расслабься, брат, расслабься, мы сами сдадимся. Смотри, со мной только один, два, три человека…

Трое наемников выдвинулись вперед, чтобы отвлечь солдата, пока отец с Отто и Чемпионом сбежали. Однако солдат раскусил эту простенькую хитрость и успел сделать несколько выстрелов, чуть было не попав в Пабло. Он потом сказал мне, что в этот момент ощутил рядом смерть: пули ударили так близко, что выбитая ими земля попала ему в лицо.

Спустившись еще на четыре сотни метров, отец и его люди вышли на шоссе Лас-Пальмас, и там их попытался перехватить другой военный. Отец направил на него пистолет и заорал: «F-2! Мы F-2! Не мешай работать, парень, у меня здесь пленные! Прочь с дороги!»

Солдат, застигнутый врасплох, повиновался и отошел в сторону, словно это был приказ генерала, и отец, а следом за ним Отто, Чемпион и еще двое спустились гуськом по горе. Этот момент запечатлел фотограф из газеты El Colombiano, который приехал на место действий, как только услышал о размещении там войск.

Отцу удалось сбежать, но у генерала Руиса Барреры имелись планы и на его семью. Тем же утром армия совершила налет на здание «Торрес-дель-Кастильо» на перекрестке Трансверсаль-Инфериор и Ла-Лома-де-лос-Бальсос и арестовала мою мать. Одна из теток испугалась за нее и уговорила арестовать ее тоже. Вдвоем их доставили в штаб Четвертой бригады и продержали там сутки без возможности позвонить кому-либо. Почти одновременно солдаты явились в школу Сан-Хосе-де-ла-Саль, чтобы забрать в гарнизон и меня, хотя мне и было тогда всего одиннадцать. Но когда они прибыли, один из школьных охранников сообщил о происходящем моему телохранителю, и мы укрылись в кабинете директора. Сидя там под столом, я слышал шаги и голоса: солдаты вошли, спросили обо мне, а затем ушли.

Военные схватили даже моего семидесятишестилетнего дедушку Карлоса, когда тот ехал по Медельину за рулем своего «Вольво». Автомобиль конфисковали, а его отвезли на военную базу в Энвигадо. Помню, как Попай, знатный юморист, попытался и это обратить в шутку:

– Слава богу, они забрали машину дона Карлоса! Может, хоть теперь в Медельине не будет пробок.

После этой операции отец отдал приказ убить генерала. Чтобы отследить его передвижения, Пинина и семеро его людей арендовали квартиру рядом с Четвертой бригадой и загрузили машину мощной взрывчаткой, которую планировали взорвать, когда мимо двинется его кортеж. Это был один из первых планов отца, предполагавший использование заминированного автомобиля, но осуществить его не удалось. Наемники преследовали генерала Руиса по всему Медельину, пытаясь подгадать момент, когда тот проедет мимо заминированного автомобиля, но офицер был очень осторожен в своих передвижениях.

В какой-то момент жертвой этого плана пала одна из секретарей генерала, посвященная в конфиденциальную информацию. После нескольких дней слежки Пинина сообщил отцу, что, уходя днем с работы, женщина всегда брала такси от входа в штаб. Они решили пускать в это время несколько отцовских такси, пока, наконец, секретарь не села в одно из них и ее не похитили.

Через несколько недель армия впервые предложила награду за моего отца и обратилась к гражданам с просьбой присылать любые сведения о нем на почтовый адрес штаба. В ответ отец завалил военных письмами с ложной информацией, препятствующей поиску. Затем он послал одного из своих людей в район Ла-Пас, и тот заплатил множеству семей за то, чтобы они писали в штаб письма с различными и противоречивыми сведениями о его предполагаемом местонахождении. Каждое сообщение должно было содержать новую историю, написанную другим почерком на другой бумаге и из другой области. Так, например, писали, что Пабло отпустил бороду и прятался в старой усадьбе с несколькими вооруженными людьми, или что в доме с постоянно задернутыми шторами обосновались незнакомцы с винтовками. А чтобы все выглядело более правдоподобно, отец платил за то, чтобы письма отправляли из тех мест, из которых якобы приходили новости. Он хотел сделать так, чтобы точная информация о нем, даже если армия ее получит, оказалась неразличима среди вала бесполезных сообщений. И эта стратегия, должно быть, сработала, потому что отец в течение нескольких месяцев скрывался в относительном спокойствии.

Затем наступил 1989 год – очень неспокойное время для Колумбии и для всей нашей семьи. За эти двенадцать месяцев отцовская война против правительства разгорелась до предела. Отец все еще пытался сделать так, чтобы экстрадиция перестала быть инструментом, с помощью которого США и Колумбия противостояли наркоторговле.

Как я позже узнал, отец, проведав, что судебные органы получили однозначные доказательства его причастности к смерти Гильермо Кано, заказал в Боготе убийство адвоката, представляющего семью Кано в этом расследовании. Утром 29 марта 1989 года два наемника расстреляли его машину.

Для следующей задачи – покушения на главу Административного департамента безопасности, генерала Мигеля Маса Маркеса[77] – идеальным кандидатом, по словам Чопо, был Карлос Кастаньо. У него были информаторы в департаменте безопасности, и сам Кастаньо был двойным агентом и известным информатором департамента. В течение нескольких месяцев он поставлял властям чрезвычайно важную информацию, которая помогла уничтожить нескольких крупных игроков преступного мира. Благодаря этому Кастаньо даже удалось несколько раз встретиться с генералом.

В июле по заданию Пабло и после консультации с Мексиканцем Карлос Кастаньо организовал это покушение на севере Боготы. Однако офицер не пострадал: люди Кастаньо не вовремя активировали бомбу, и взрывная волна ударила в один из фургонов сопровождения.

Судя по тому, что я услышал позже, и у отца, и у Мексиканца были причины напасть на Масу. Пабло считал это необходимым, потому что знал, что глава Административного департамента безопасности как-то связан с Мигелем и Хильберто Родригесами из картеля Кали. А Мексиканец – потому что генерал отрицал само существование военизированного движения, которым Родригес Гача руководил из Магдалены Медио.

Несмотря на неудачу, отец приказал Кастаньо не распускать группу и еще раз попытаться убить Масу. Новая возможность представилась несколько недель спустя, когда генерал заболел: люди отца предложили медсестре Масы крупную сумму, чтобы та отравила его. Но и этот план по какой-то причине не осуществился.

В середине июня, когда Пабло скрывался в убежище Лас-Марионетас в Неаполитанской усадьбе, в семичасовых новостях объявили, что на съезде партии «Новые либералы», прошедшем в Картахене, Луис Карлос Галан объявил о воссоединении с либеральной партией при условии, если они вместе выдвинут кандидата на президентские выборы в мае 1990 года. В той же речи Галан снова упомянул об экстрадиции, назвав ее единственным эффективным инструментом борьбы с незаконным оборотом наркотиков.

Хотя голос отца и оставался спокойным, его реакция прозвучала как смертный приговор:

– Пока я жив, ты не станешь президентом. Покойник президентом быть не может.

Он немедленно связался с Мексиканцем и договорился о встрече через несколько дней в одном из особняков приятеля в Магдалена Медио. После долгого обсуждения юридических и политических последствий они сошлись на том, что возглавит операцию по убийству Галана мой отец, а сделают они это, когда политик в рамках своей кампании остановится в Медельине. Тогда же Пабло приказал Рикардо Приско Лоперу отправиться в Армению, купить там автомобиль и зарегистрировать его на имя Хелмера Пачо Эрреры из картеля Кали, чтобы с нападением, когда оно произойдет, власти связали его.

Тем временем в начале июля наемники отца совершили смертельную ошибку: вместо кортежа полковника Вальдемара Франклина Кинтеро, начальника полиции Антьокии, они подорвали кортеж губернатора Антонио Рольдана Бетанкура[78].

Пабло пришел в ярость, когда услышал, что жертвой стал Рольдана, а не полковник. Его человек по прозвищу Мейм должен был взорвать бомбу, когда Паскин сообщит ему, что цель подъезжает к заминированному автомобилю. Однако Паскин ошибся и принял синий «Мерседес» с эскортом Рольдана за кортеж Франклина Кинтеро. За радиосигналом, который он передал, последовал сильный взрыв, в результате которого погибли губернатор и еще пять человек.

В следующие месяцы волна террора, призванная запугать судей, только нарастала. Так, люди отца убили судью по делам против общественного порядка и магистрата Верховного суда в Медельине. Затем в Боготе расправились с магистратом столичного Верховного суда. Отец постепенно переставал задумываться о последствиях своих действий, и список соотечественников, павших в этой войне, становился все длиннее.

1 августа Пабло услышал в новостях, что Луис Карлос Галан выступит на конференции в Медельинском университете. Это был его шанс, и отец приказал Приско и его парням спланировать убийство.

Утром 3 августа все было готово. Приско приказал припарковать купленную в Армении «Мазду» на полузаброшенном участке в двух кварталах от университета. С этого участка предполагалось запустить две ракеты в аудиторию, где должен был выступать кандидат. Но план провалился: какая-то женщина заметила из окна подозрительную активность на пустыре и позвонила в полицию, а та в свою очередь отправила нескольких офицеров в форме проверить сообщение. Наемники бросили все – и машину, и снаряды, – и скрылись.

Отец позвонил Мексиканцу, и в ходе следующей встречи они решили, что новую попытку предпримут в Боготе, на этот раз под командованием Мексиканца. Снова прозвучало имя Карлоса Кастаньо, поскольку его план нападения на генерала Масу еще можно было применить, а Кастаньо обратился к своим контактам в департаменте и получил подробную информацию о протоколах безопасности Галана и его личное расписание.

Некоторое время спустя, в середине августа, Кастаньо сообщил отцу, что все готово, кроме одной детали: он не смог найти мини-пулемет МАС-11, размер и универсальность которого делали его идеальным оружием для этой задачи. Спустя два дня по указу Пабло Пинина передал MAC-11 одному из людей Кастаньо.

За два дня до назначенного времени Кастаньо через своих информаторов узнал, что вечером пятницы 18 августа 1989 года Галан собирается провести митинг на главной площади Соачи, к югу от Боготы. Отец и Мексиканец дали операции зеленый свет. Однако план, который Кастаньо оценивал как идеально надежный, требовал, чтобы несколько человек смешались с агентами службы безопасности Галана, как только тот доберется до места митинга.

Отец знал, что последствия этого убийства будут особенно жесткими, особенно для него и Мексиканца – тех, кого знали как главных врагов политика. Он приказал усилить охрану вокруг укрытия Ла-Рохита[79] – красного дома между Медельином и городом Ла-Сеха на востоке Антьокии, где он прятался в те дни. Мы с матерью из здания «Альтос» перебрались в «00» – пентхаус в здании «Сейба-де-Кастилья» в Медельине.

В ту роковую пятницу отец, как и всегда, проспал до полудня. Когда же он проснулся, ему сообщили, что около семи утра отряд из шести человек под командованием Джона Хайро Посады, больше известного по прозвищу «Тити́», расстрелял полковника Вальдемара Франклина Кинтеро, когда его автомобиль остановился на светофоре на границе медельинских районов Каласанс и Ла-Флореста.

Это нападение было совершено в стиле сицилийской мафии: убийцы встали перед машиной полковника и стреляли, пока магазины их винтовок не опустели. По словам отца, в офицера попало около ста пятидесяти пуль. В те дни Пабло постоянно ссылался на Тото – Сальваторе Риину, одного из самых известных сицилийских мафиози, от которого он перенял методы террора, включавшие заминированные автомобили и выборочные убийства.

В тот же день президент Барко объявил о новых, более решительных мерах по борьбе с терроризмом Медельинского картеля. Но позже ночью появились новости о том, что кандидат в президенты Луис Карлос Галан скончался от ран, полученных на площади Соачи. План Карлоса Кастаньо сработал.

На рассвете в субботу 19 августа Фидель и Карлос Кастаньо прибыли в Ла-Рохиту, чтобы поговорить с моим отцом. Нас тогда там не было, но позже мне рассказали, что они обсуждали эффективность каждого из людей, участвовавших в нападении, а также преследования и облавы, которые теперь на них обрушатся. Отец пообещал Кастаньо, что покроет все расходы на операцию – около 250 миллионов песо. Через неделю он вручил им эти деньги наличными, но Фидель отказался их принять:

– Пабло, не парься, ты нам ничего не должен. Считай, что это мой взнос в финансирование войны.[80]

Когда число агентов, разыскивающих отца, снова выросло, он, верный правилу не оставаться слишком долго на одном месте, вместе с дядей Марио Энао и Хорхе Луисом Очоа перебрался в Эль-Оро – поместье в нескольких километрах от порта Кокорна́ в Магдалене Медио. Но в шесть утра 23 ноября их предупредили о том, что несколько вертолетов и люди из элитного антитеррористического подразделения национальной полиции только что покинули военную базу Паланкеро и направляются к дому.

Как обычно, Пабло не поверил, что эта операция может быть как-то связана с ним. Но через несколько минут в небе над Эль-Оро появился боевой вертолет, и все трое бросились прочь. Вертолет, впрочем, никак не мог приземлиться, потому что отец заранее приказал установить вокруг дома десятки длинных шестов, связанных друг с другом стальными тросами.

В хаосе, вызванном попыткой побега, агенты открыли огонь с воздуха. Отцу и Хорхе Очоа все же удалось сбежать, но дядя Марио не успел укрыться и погиб. Так в ходе этой операции был убит ближайший друг Пабло, единственный человек, к кому он прислушивался и, может быть, даже боялся. «Я останусь твоим самым верным братом», – говорится в одном из писем, написанных отцом лучшему другу уже после его смерти.

Отец залег на дно в другом укрытии. Несмотря на всю секретность, один адвокат сумел добиться того, чтобы Пабло его принял, и умолял прекратить террор. Но отец стоял на своем:

– Сеньор, во Второй мировой войне США бомбардировками поставили Японию на колени. Я собираюсь сделать то же самое с этой страной.

И так он и поступил.

В половине шестого утра в субботу 2 сентября дон Херман – мужчина лет шестидесяти из шайки Пинины – подорвал в Боготе, на заправочной станции напротив главного входа в редакцию газеты El Espectador, фургон с сотней килограммов динамита. Через несколько часов посланные отцом люди разрушили летний дом семьи Кано на островах Росарио. Через несколько дней Пинина ненадолго заскочил к нам в укрытие и в деталях описал нападение на редакцию.

Несколько недель отец сеял хаос по всей стране. Его люди, приноровившиеся взрывать автомобили и другие устройства, нанесли серьезный ущерб нескольким штаб-квартирам политиков в Боготе, отелю Hilton в Картахене, офисам издания Vanguardia Liberal в Букараманге – и далеко не только им. Пабло был убежден, что правительство в надежде урегулировать ситуацию пойдет на уступки, как это случилось в 1984 году после убийства Родриго Лары, и попросил адвоката Гвидо Парру[81] попытаться договориться о встрече с его крестным отцом, бывшим министром Хоакином Вальехо Арбелаэсом.

Пока по всей стране продолжали взрываться бомбы, Пабло, Вальехо и Парра провели тайные переговоры, где разработали мирное предложение: «Лос-Экстрадитаблес» должны были сдаться властям в обмен на существенную судебную защиту, включая гарантию невыдачи их США. Вальехо сразу же отправился в Боготу, чтобы обсудить эту инициативу с генеральным секретарем президента, Херманом Монтоей Велесом. Но, как и пять лет назад, новости об этом просочились в прессу, на этот раз – в газету La Prensa, принадлежащую семье Пастраны. У правительства не оставалось другого выбора, кроме как публично заявить, что они получили предложение от мафии, но сразу же отклонили его.

Шансы на переговоры снова испарились, правительство Барко опять взяло верх, поэтому, как рассказал мне Чопо, отец и Мексиканец решили уничтожить наиболее популярного кандидата в президенты, Сесара Гавирию: кандидат от либералов ожидаемо поддерживал политику Галана в отношении экстрадиции.

Пабло с Мексиканцем снова обратились к Карлосу Кастаньо. Однако тот быстро осознал, что усиленную охрану Гавирии трудно уязвить обычными методами, и решил, что единственный способ – уничтожить самолет с Гавирией на борту. По словам Чопо, как только отец и Мексиканец дали добро на операцию, Серьга, – как он позже заявил в прокуратуре, представ через некоторое время перед судом, – соорудил чемоданную бомбу с мощной взрывчаткой. Одновременно Кастаньо уговорил неизлечимо больного юношу из бедной семьи пронести бомбу на борт и взорвать ее после взлета взамен на солидную денежную сумму для его семьи.

Со слов Чопо, Кастаньо обманул и юношу, и Серьгу заодно, втайне переделав бомбу, чтобы та взорвалась не от сигнала с пульта дистанционного управления, а автоматически, как только самолет наберет высоту десять тысяч метров.

Узнать детали графика кампании Гавирии было практически невозможно – его система безопасности работала почти безупречно. И тем не менее благодаря своим агентам в сфере гражданской авиации Кастаньо удалось выяснить, что на 7:13 утра понедельника 27 ноября у политика назначен вылет рейсом 1803 авиакомпании Avianca из Боготы в Кали.[82]

САМОЛЕТ ВЗОРВАЛСЯ, КОГДА ПРОЛЕТАЛ НАД СОАЧЕЙ – ТЕМ ЖЕ ГОРОДОМ, ГДЕ БЫЛ УБИТ ГАЛАН. НО ИНФОРМАЦИЯ КАСТАНЬО ОКАЗАЛАСЬ НЕВЕРНОЙ. ГАВИРИИ НА БОРТУ НЕ БЫЛО.

Способность отца создавать беспорядки казалась безграничной, правительство было не в состоянии нейтрализовать армию убийц, разосланную им по стране. И все же, какой бы властью он ни обладал, было ясно, что последствия его действий скоро затронут и окружающих его людей.

Отец вновь продемонстрировал свою мощь 6 декабря, когда Карлос Кастаньо, намереваясь убить генерала Масу, подорвал у штаб-квартиры Административного департамента безопасности в Палокемао автобус. Для того чтобы здание департамента превратилось в руины, как того хотел Пабло, по всем расчетам требовалось одиннадцать тонн динамита. Кастаньо пришлось усилить подвеску автобуса, но все равно погрузить удалось только семь тонн: взрывчатку уложили на пол до уровня окон, чтобы не вызывать подозрений. Автобус взорвался рядом с главным входом в департамент, став причиной ранений сотен людей и колоссального ущерба. Тем не менее, убить генерала так и не удалось.

Той ночью в теленовостях заявили, что в автобусе было около семисот килограммов взрывчатки. После просмотра выпуска отец сказал: «Эти придурки ничего не знают! Опять назвали десятую долю от реального количества динамита».

Война между мафией и правительством в пятницу 15 декабря приняла радикальный оборот. В новостях объявили, что в ходе полицейской операции в порту Ковеньяс на Карибском побережье погиб Мексиканец. Отец оплакивал его. Он считал Мексиканца своим ближайшим союзником, воином, который оставался рядом и в хорошие, и в плохие времена. Они всегда были очень близки, никогда не ссорились, отец даже стал крестным одного из детей Мексиканца.

Несмотря на деревенский вид, у Гонсало Родригеса имелась пара специфических привычек. Он заставлял дезинфицировать ванные комнаты спиртом, прежде чем войдет в них, делал маникюр несколько раз в неделю, а туалетную бумагу привозил из Италии.

Однажды отец рассказал нам, что, когда они прятались в убежище Ла-Исла, Мексиканец поделился опасениями за свою жизнь: до него дошли слухи, что полиция и картель Кали взяли его на прицел, и что кто-то из его организации предал его.

Паранойя Гонсало достигла таких масштабов, что вскоре он покинул Ла-Ислу и отправился на грузовике в усадьбу в городе Барбоса, Антьокия. Однако уже через две недели он бежал и оттуда, так как был уверен, что враги наступают ему на пятки. Отец предложил ему вернуться в Ла-Ислу, но Мексиканец отказался и сказал, что предпочтет отправиться в сторону побережья.

– Друг мой, – чаще всего именно так отец обращался к Гонсало, – останься со мной. На побережье слишком опасно. Там нет джунглей, чтобы спрятаться, и пиндосы быстро пронюхают о тебе. У моря гораздо хуже.

Теперь, когда Мексиканец был мертв, и шансов на переговоры с властями тоже не просматривалось, некому было отговорить Пабло от возвращения к похищениям и насилию в его противостоянии государству.

Через пять дней после операции, в ходе которой убили Мексиканца, пока страна еще праздновала этот удар по Медельинскому картелю, СМИ сообщили, что в Боготе люди моего отца похитили Альваро Диего Монтойю, сына генерального секретаря президента Хермана Монтойи, а в Медельине – Патрицию Эчаваррию Олано де Веласкес и ее дочь Дину, дочь и внучку промышленника Элькина Эчаваррии, свата президента Барко.

Теперь, после этих похищений, правительство тайно предложило моему отцу новую возможность сдаться. Семья Монтойя обратилась за помощью к магнатам Марио Аристисабалю и Сантьяго Лондоньо, которые, в свою очередь, попросили адвоката Гвидо Парра попытаться убедить моего отца освободить заложников.

Из сообщений Аристисабаля и Лондоньо у Пабло сложилось впечатление, что власти готовы предоставить ему особый правовой режим. В середине января 1990 года он освободил трех заложников и выпустил коммюнике от имени «Лос-Экстрадитаблес», в котором группировка признавала победу правительства и объявляла об одностороннем перемирии. В знак доброй воли, – именно в это время президент США Джордж Буш-старший находился с официальным визитом в Картахене, – отец сдал властям комплекс по переработке кокаина в Урабе, школьный автобус с тонной динамита и вертолет.

Пабло также изложил в письме свои условия сдачи. Этому шагу способствовало помимо прочего то, что власти, не оглашая этого, начали откладывать разбирательства по некоторым делам об экстрадиции. Президент Барко даже высказался тогда: «Если наркоторговцы сдадутся сами, можно подумать и о соглашении». Я тоже часто просил отца найти мирное решение проблем и вместо насилия все внимание сосредоточить на семье.

Тем не менее, следующее убийство полностью отрезало возможность мирного урегулирования. 22 марта 1990 года погиб левый лидер и кандидат в президенты от «Патриотического союза» Бернардо Харамильо Осса[83]. Министр правительства, Карлос Лемос Симмондс[84], ранее обвинивший Харамильо в принадлежности к ФАРК, подал в отставку.

Власти практически мгновенно назвали отца виновником в смерти Харамильо. Пабло также мгновенно опубликовал письмо, в котором отверг обвинение и заявил, что погибший политик всегда ему нравился, поскольку выступал против экстрадиции и был открыт к переговорам с картелями. В конце письма отец также процитировал интервью с Харамильо, опубликованное в журнале Cromos: «Сейчас во всем обвиняют Пабло Эскобара. Он будет козлом отпущения за все зло, творившееся в стране последние годы. Но не стоит забывать о видных правительственных деятелях, напрямую связанных с военными группировками, и прежде всего они должны ответить перед страной за совершенные ими преступления».

После смерти Харамильо отец вспоминал, что политик умолял заступиться за него перед Кастаньо.

– Вина лежит на Фиделе и Карлитосе, но они – мои друзья, и я не могу заявить об этом.[85]

Отставка министра Лемоса Симмондса сделала общеизвестным тот факт, что в декабре прошлого года, после похищения Альваро Диего Монтойи, администрация Барко вела переговоры с моим отцом. В попытке оправдаться чиновники, причастные к той истории, во главе с Херманом Монтойей выступили с публичным заявлением о том, что отказ от экстрадиции никогда не стоял на повестке, и что единственным вариантом для наркоторговцев была безоговорочная капитуляция.

Касательно Лемоса я помню одну фразу, сказанную отцом:

– Посмотрите, как запел Лемос. Сначала он мне все рушит, а потом, когда его выгоняют, и он остается без власти, тут же посылает мне весточку, что готов помочь во всем!

Убедившись, что его обманули, 30 марта 1990 года Пабло от имени «Лос-Экстрадитаблес» объявил, что возобновляет войну против правительства.

В последующие недели его преступная машина заработала на полную мощность, став источником новой ужасающей волны террора. От его людей я слышал, что они закладывали и взрывали бомбы в районах Киригуа и Ниса в Боготе, в центре города Кали и в отеле «Интерконтиненталь» в Медельине. Отец также приказал атаковать элитный антитеррористический отдел полиции, созданный для его поимки, и его люди взорвали два припаркованных автомобиля, когда мимо проезжали грузовики с агентами этого отдела.

В то же время Пабло вел подробные записи об актах террора и насилия, совершаемых властями в попытке выследить его. В бедных кварталах Медельина группы полиции в надежде уничтожить наемную армию моего отца совершали порой и массовые убийства. В одной новостной программе даже сообщили, что военный патруль предотвратил резню и арестовал нескольких агентов Управления судебной полиции и уголовного розыска.[86]

Отец ответил полиции Медельина с еще большей жестокостью. О первом мне рассказал Пинина – взрывы, задействовавшие смертников. Этим людям какое-то время давали продавать небольшие количества кокаина и регулярно платили, зарабатывая таким образом их доверие. А затем вместо наркотика им давали динамит, упакованный точно так же, и когда они проходили мимо полицейских участков или через КПП, кто-то другой активировал взрывчатку с пульта дистанционного управления. Отец как-то сказал, что пульты, купленные по совету Чучо – испанского террориста, которого он нанимал для обучения своих наемников, – работали плохо, и он приказал закупить те, что используют авиамоделисты.

Второй метод был известен как «План “Пистолет”». Люди отца достали из тайников по всему городу множество оружия и раздали его бандам, орудовавшим в трущобах, чтобы те могли защититься от полиции и заодно убить любого полицейского, встреченного на улице. За совсем короткий срок по всему Медельину было убито около трехсот представителей охраны порядка. Когда этот ужасный период завершился, я узнал, что боевикам было достаточно явиться в офис отца с газетной вырезкой, сообщающей о смерти офицера полиции, чтобы получить награду.

– Они пойдут на переговоры, только если мы создадим полный хаос, – сказал Пабло адвокату Аристисабалю.

Город наводнили отряды вооруженных людей, происходящее все больше походило на гражданскую войну. Фактически Медельин стал зоной боевых действий. Поэтому в начале июня 1990 года отец вывез меня из страны под предлогом поездки на чемпионат мира в Италии, где играла и сборная Колумбии.

Я отправился с одним из родственников отца, Альфредо Астадо; нас охраняли Пита и Хуан. Отец беспокоился о том, что выследить меня за границей его врагам будет даже проще, и заказал мне поддельные документы. Вручая их, он хвастался, что с ними я смогу пройти через любой иммиграционный или полицейский пункт мира.

И он был прав. 9 июня мы с Альфредо посетили открывающий матч чемпионата – поединок сборных Италии и Австрии на Олимпийском стадионе в Риме, а в следующие несколько дней я болел за сборную Колумбии на матчах с Югославией и Германией в Болонье и Милане. На стадионах я появлялся с лицом, раскрашенным в желтый, синий и красный, накрывал голову флагом и надевал темные очки, так что узнать меня было по меньшей мере непросто.

Находясь в Европе, я не мог не просматривать газеты и журналы, пусть даже и получал их с восьмидневной задержкой, поскольку хотел знать, что происходит. Так я узнал, что 14 июня полицейские убили Пинину – настоящего командующего армией Пабло.[87]

В итальянских отелях во время чемпионата не было мест, поэтому мы отправились на поезде в швейцарскую Лозанну и заселились в «Отель де ла Пас». Мне не хотелось смотреть достопримечательности, и я настоял, чтобы мы вместо этого остались в номере. Чтобы не скучать, я играл в карты с Питой и Хуаном. Консьержу отеля, однако, показались подозрительными иностранные гости, не покидавшие номера, и он сообщил о нас местным властям.

В полдень, когда мы вышли пообедать в китайском ресторане, нас встретил добрый десяток полицейских. Снаружи ресторана ожидала подмога – не меньше десяти патрульных машин с ревущими сиренами. Улица была оцеплена желтой лентой.

Нас обыскали и увели в наручниках. Порознь нас отвели в дом, принадлежащий тайной полиции. Я оказался в камере с красной дверью и пуленепробиваемым стеклом. Там мне приказали раздеться и обыскали во второй раз. Еще через пять часов два агента, мужчина и женщина, отвели меня к машине и отвезли в другой дом, где два часа допрашивали.

Они сказали, что не понимают, почему тринадцатилетний мальчик носит часы Cartier за десять тысяч долларов. Я объяснил, что мой отец – владелец большой фермы в Колумбии, и что он купил мне эти часы, продав несколько голов скота, а всего в его стадах больше трех с половиной тысяч животных. В конце концов причин меня задерживать так и не нашлось, и вскоре я воссоединился с Альфредо и моими телохранителями. Пристыженные полицейские спросили, куда нас подвезти, и мы попросили просто вернуть нас туда, откуда забрали – к китайскому ресторану.

Беспорядки в Медельине из-за войны между отцом, правительством и картелем Кали обернулись ужасающей резней. В ночь на субботу 23 июня 1990 года, когда Колумбия выбыла из Кубка мира после игры с Камеруном, группа мужчин ворвалась в ночной клуб «Порту» в Эль-Побладо, известный тем, что там часто появлялись представители высшего класса Медельина. Около двадцати человек, одетых в черное и вооруженных автоматами, приехали на двух черных фургонах с тонированными стеклами, выгнали посетителей на стоянку, выстроили в несколько шеренг и расстреляли, не разбираясь. Девятнадцать молодых людей от двадцати до двадцати четырех лет погибли, еще пятьдесят были ранены.

Власти снова тут же обвинили моего отца, утверждая, что он ненавидит медельинскую элиту. Позже, когда мы снова встретились с ним в укрытии, я спросил его об этой резне, и он сказал, что не имел к ней никакого отношения.

– Грегори, если бы это и правда сделал я, стал бы я отмалчиваться? Сколько преступлений я совершил на самом деле? Какой смысл мне скрывать еще одно? Рядом с клубом – КПП элитного антитеррористического отдела полиции, вот через него убийцы и прошли. Может, они сами резню и устроили из-за пары ребят Отто, которые там околачивались иногда. И ведь только один погибший был из моих людей, остальные были ни при чем.

Несмотря на роскошь, которой мы наслаждались в Европе, я сидел там как на иголках: я очень хотел знать, как там отец, что с ним будет? Я отправил ему несколько писем, и он ответил длинным посланием от 30 июня, которое я получил неделей позже, как раз когда мать с Мануэлой собрались тоже приехать в Европу, чтобы пойти на языковые курсы, как хотел отец.

Дорогой сын!

Крепко обнимаю тебя и передаю сердечный привет.

Я скучаю по тебе и очень тебя люблю, но в то же время я рад знать, что ты наслаждаешься безопасностью и свободой. Я решил отправить к тебе мать с сестренкой, потому что ты писал, что хочешь, чтобы все были рядом, а ты знаешь, какая сейчас обстановка дома.

Знаю, что ты не забудешь то, что я всегда говорил: нужно верить в человеческую судьбу, пути Господни неисповедимы, будь они радостными или горестными.

Недавно в газете я прочитал письмо, которое аргентинскому президенту Карлосу Менему отправил его сын. Он осудил отца за то, что тот выгнал свою семью из президентского дворца, и обвинил его в недостатке мужества и развращенности властью.

Меня это очень обеспокоило. Я несколько раз перечитал твое предыдущее письмо и ощутил только гордость. Я лишь хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Надеюсь, ты понимаешь, что иногда семьям приходится на какое-то время расставаться. Такова жизнь.

Я хочу, чтобы ты был спокоен и понимал, что мы расстались не из-за той досадной ситуации, в которой оказались, а потому, что хоть мы и очень дружная семья, я, как отец, считаю необходимым отправить тебя учиться за границу, чтобы твое будущее было лучшим.

Представим, что мне пришлось многим пожертвовать. Представим, что пришлось продать наш дом, чтобы вы смогли поехать учиться за границу на несколько месяцев. Нам всем было бы очень грустно, если бы между нами приключилось то же, что вышло у президента Аргентины с его сыном.

Что может быть большей жертвой для меня, чем сносить ваше отсутствие?

Если ты будешь спокойным с мамой и сестрой, они тоже будут спокойны, а если ты будешь смеяться, то и они, и я будем смеяться. Наслаждайся этой поездкой. Не упускай возможности, учи языки, чтобы узнать что-то новое и познакомиться с другими культурами. Когда мне было тринадцать, как тебе сейчас, у меня не было ничего, но счастливее меня не было никого на свете.

Но будь осторожен: помни, что ты сейчас не в своей стране, и не делай ничего противозаконного или дурного. Не позволяй никому давать тебе плохие советы. Делай то, что подсказывает тебе совесть.

Помни, я всегда хотел быть не только твоим отцом, но и твоим лучшим другом.

Храбрый мужчина – это не тот, кто выпивает рюмку ликера на глазах своих друзей, а тот, кто не пьет.

Прости меня за все это философствование и такое длинное письмо. Сейчас суббота, и я хотел посвятить тебе побольше времени, словно ты сам пришел ко мне. Что касается меня, я в полном порядке. Много работаю, но все идет отлично.

Твоя мать, должно быть, сказала, что твоих мучителей разоблачили. Я этому безумно рад. Самых важных из них лишили должностей, и это тоже очень хорошо.

Я хочу, чтобы ты присылал мне побольше фотографий и больше рассказывал, чем занимаешься и как проводишь время.

Не теряй ни минуты. Наслаждайся жизнью, побольше гуляй, занимайся спортом. Если сумеешь увлечься спортом всерьез, сможешь стать счастливым где и когда пожелаешь. Я скоро напишу снова, и сам буду ждать от тебя весточку.

Очень, очень, очень сильно люблю тебя.

30 июня 1990 года.

Чемпионат мира закончился, и мы отправились во Франкфурт, чтобы встретиться с матерью, Мануэлой и еще несколькими родственниками. Ничем не выделяясь из толпы туристов, мы побывали еще в нескольких городах Европы, после чего вернулись в Лозанну. Там мы с матерью поступили в языковую школу, где собирались до конца года учить английский.

Мы посетили несколько первых занятий, когда пришло новое письмо от отца, датированное 17 июля, и в нем впервые за долгое время читался настоящий оптимизм в отношении наших дел и ситуации в стране:

Я решил сменить стратегию и закончить войну, когда к власти придет новое правительство. Победивший кандидат сказал, что не стремится продолжать экстрадиции и что применение этого закона зависит от ситуации с общественным порядком в стране. Значит, общественный порядок будет хорошо соблюдаться. Очень скоро выборы в Национальное учредительное собрание, и теперь, когда люди за это проголосовали, я уверен, что первой статьей Конституции, которую напишут новые депутаты, будет запрет о выдаче колумбийцев. А лучшая новость из всех заключается в том, что, как только это произойдет, все опасности минуют, и вы сможете вернуться домой.

И все же, несмотря на эти хорошие новости, 12 августа 1990 года – всего через пять дней после того, как Сесар Гавирия дал присягу в качестве президента, – полиция Медельина убила Густаво Гавирию, двоюродного брата отца, его верного друга с самого детства и напарника в преступлениях. По словам вдовы Густаво, шестеро полицейских ворвались в дом семьи Гавирия с намерением взять Густаво под стражу. Но он так вцепился в дверной косяк, что его не смогли оттащить и в конце концов просто застрелили. Она сказала, что Густаво был безоружен и даже успел позвонить в медельинскую службу экстренной помощи, уверенный, что его хотят убить.

Оставаясь в Швейцарии, в начале сентября мы узнали, что отец снова вернулся к практике похищения известных людей, на этот раз – стремясь надавить на новую, менее опытную администрацию президента Гавирии. Мы узнали, что группа наемников Пабло во главе с Команчем похитила множество журналистов: Диану Турбай (дочь бывшего президента Хулио Сесара Турбая и главного редактора журнала Hoy x Hoy), Азучену Лиэвано, Хуана Витту, Эро Бусса и операторов телепрограммы новостей Criptón Ричарда Бесерру и Орландо Асеведо. Хуана Гомеса Мартинеса, редактора газеты El Colombiano отец тоже приказал похитить, но с ним люди отца потерпели неудачу: журналист забаррикадировался в углу дома с револьвером, и вытащить его оттуда не смогли.

Диану Турбай и других заложников держали в поместье на окраине Копакабаны, и как только она узнала, что ее похищение организовал Пабло Эскобар, между ними началась переписка. Команч выступал посредником и почтальоном, и, по словам отца, несколько раз пообещал Диане, что при любом исходе сохранит ей жизнь.

Шантаж сработал, и 6 сентября президент Гавирия объявил о кардинальном изменении стратегии борьбы с наркоторговцами. Он издал Указ 2047, который обещал смягчить приговоры и не прибегать к экстрадиции, если преступник добровольно сдастся и признается. Отец изучил этот документ и попросил своих адвокатов, включая Сантьяго и Роберто Урибе, поговорить с правительством, так как Указ в его исходном варианте никоим образом не был ему выгоден, а значит, его нужно было изменить.

Продолжая развивать тактику запугивания, две недели спустя люди Пабло похитили Марину Монтойя и Франсиско Сантоса Кальдерона – главного редактора газеты El Tiempo.

Располагая теперь достаточным количеством заложников, чтобы вести переговоры с правительством, отец обратил свой взор на другой фронт войны. Некоторое время назад картель Кали предпринял несколько покушений на него, а в прошлом – две попытки похитить меня (они и стали причиной решения вывезти нас из страны).

Во вторник 25 сентября двадцать боевиков во главе с Тайсоном и Чопо атаковали усадьбу Вилья-де-Легуа на юге департамента Валье-дель-Каука, так как знали, что той ночью главы Кали собирались играть в футбол. В ожесточенной перестрелке наемники отца убили девятнадцать человек, включая четырнадцать игроков, и все же хозяину усадьбы, Пачо Эррере, и другим боссам удалось сбежать через окрестные тростниковые поля. Вернувшись в Медельин, Чопо показал отцу ежедневник Пачо, который тот оставил на футбольном поле. Пабло, прочитав его, расхохотался: судя по записям, его враг был чрезвычайно скуп. Он отмечал мизерные зарплаты своих сотрудников и отслеживал даже самые мелкие расходы.

За три года войны картелей люди отца уничтожили полсотни филиалов аптеки La Rebaja в Медельине, Перейре, Манисалесе, Кали и поселках помельче.

В ответ на неудачную вертолетную атаку (аппарат Родригеса упал на землю) в один из периодов, когда Пабло находился в Неаполитанской усадьбе, он, желая тоже сбросить на врагов бомбу, послал Отто в США учиться управлять вертолетами. Курс стоимостью двести семьдесят две тысячи долларов проводил недалеко от Майами бывший никарагуанский партизан.

Кроме того, отец нанял троих человек для анализа тысяч телефонных звонков между Медельином, Кали и Валье-дель-Каука. Гигантские списки ему предоставили работники местной телефонной компании, и нанятые люди, вооружившись линейкой, увеличительным стеклом и маркером, занялись перекрестной проверкой по этим спискам входящих звонков и телефонных номеров глав картеля Кали. Если что-то совпадало, немедленно следовал звонок отцу, а затем – облавы, засады и похищения. Та же участь ожидала любые автомобили с номерными знаками Кали, въезжающие в Медельин или другие регионы юго-западной Колумбии.

14 ноября мы получили от отца новое письмо; он уже не скрывал сомнений в возможности легального выхода из сложившейся ситуации. Нам следовало вспомнить, что война в Колумбии далека от завершения.

Когда вы все уехали, я был настроен очень оптимистично, потому что правительство связалось со мной, обещая небо и землю. Я послал делегата, который два или три часа разговаривал с президентом. Мне даже написала жена Гавирии. Но потом они начали нести всякую чушь, и уж точно я не мог смириться с тем, что они сделали с моим партнером [Густаво]. То, что с ним случилось, сильно повредило всему делу. Они полагали, что это прикончит меня, но теперь напуганы сами, а я знаю, что все будет хорошо.

Война с Кали заставила нас в начале декабря 1990 года покинуть Европу. Мы обнаружили, что нас повсюду преследовали двое мужчин, даже когда мы прошлись по нескольким супермаркетам в поисках плантанов. Я тут же сообщил об этом отцу, который приказал нам немедленно вернуться в Колумбию.

В условиях полной неопределенности мы добрались до тогдашнего убежища отца – большой квартиры на седьмом этаже здания на Авениде Ориенталь в Медельине, напротив клиники «Со́ма». Кроме нас там жили Толстяк с женой, Попай и Индианка – знойная брюнетка, которую нанял Чопо, чтобы та помогла ему с работой и парочкой других вещей.

Прятаться в этой квартире было чрезвычайно утомительно. Нельзя было даже смотреть в окна, шторы всегда были закрыты. Кабельного телевидения тоже не было. Оставались только настольные игры и книги. Из заключения в Швейцарии мы перебрались в еще большую изоляцию.

Пока мы там жили, отец поделился некоторыми подробностями того, как пытался убедить правительство смягчить его приговор и отклонить запросы об экстрадиции. Все же в его распоряжении был мощный механизм давления – заложники, среди которых теперь были не только Диана Турбай, Франсиско Сантос, Марина Монтойя, журналисты и операторы телепрограммы Criptón, но и Беатрис Вильямисар и Маруха Пачон де Вильямисар, свояченицы Луиса Карлоса Галана, которого несколькими неделями ранее похитила группа людей отца во главе с Затычкой.

К тому времени отец уже успел получить обещание от администрации изменить Указ 2047. Он и его адвокаты утверждали, что от экстрадиции следует отказаться, если виновная сторона просто предстанет перед судом. Несколькими неделями ранее они передали Министерству юстиции свою версию текста. Было понятно, что рекомендации Пабло дошли до президентского дворца, поскольку президент Гавирия сослался на них во время визита в Медельин в первую неделю декабря 1990 года: «Мы готовы изменить этот декрет – Указ 2047, потому что мы заинтересованы в установлении мира в стране. Мы заинтересованы в том, чтобы судьбу колумбийцев, совершивших преступления, решала наша система правосудия. В течение этой недели мы собираемся как можно более четко разъяснить эти вопросы и в конечном итоге внести несколько изменений в Указ».

Следующие несколько дней отец подолгу сидел и смотрел новости – в полдень, в семь и девять вечера и в полночь. Он сводил нас с ума, переключаясь с одного канала на другой, чтобы узнать, что говорят на каждом из них. Когда мы начали жаловаться, отец купил телевизор с экраном, разделенным пополам. Так он мог смотреть несколько каналов одновременно и включать звук для того, который был интереснее.

Хотя моего отца и заинтересовали условия капитуляции, предложенные правительством, 9 декабря мы осознали, что у него, как всегда, был план Б. Он внимательно следил за результатами выборов семидесяти делегатов для внесения поправок в Конституцию, остававшуюся неизменной с 1886 года. Когда Национальный избирательный совет наконец объявил состав Национального учредительного собрания, которое должно было приступить к работе в феврале 1991 года, лицо отца расплылось в сардонической улыбке.

– Вся эта канитель с декретами не вызывает у меня особенного доверия. Даже если они и правда внесут в свой Указ мои изменения, что помешает им поменять все еще раз, как только я окажусь за решеткой? Но если изменения внесут в Конституцию, то этот номер уже не пройдет.

Затем отец рассказал, что в октябре, когда мы были в Европе, а избирательная кампания набирала обороты, он получил сообщение от картеля Кали с просьбой объединить усилия для продвижения кандидатов, обещавших исключить экстрадицию из новой Конституции.

– Я посоветовал им использовать все методы, подкупать всех, кого придется, и что я сделаю то же самое, – сказал отец, добавив, что уже получил приличное количество голосов.

15 декабря отец, как обычно, встал в полдень и увидел в газете, что правительство издало новое постановление – Указ 3030. Более того, газеты опубликовали полный текст. После завтрака – состоящего, как всегда, из омлета с жареным плантаном кубиками, риса и мяса – он остался в столовой и внимательно изучил новый указ, на который правительство возлагало надежды, что отец сдастся.

– Посмотрим, как они исполнили мои требования, – сказал отец, а затем замолчал на целых пять часов.

За это время он исполосовал почти весь текст шариковой ручкой и заполнил заметками несколько листов бумаги. Где-то после пяти вечера он, уставший, сообщил нам, что у него имеется множество возражений касательно Указа, и он снова собирается направить свои предложения в правительство. Большую часть ночи отец составлял длинное письмо, которое и отправил своим адвокатам, чтобы те передали его президенту. Заодно он проинструктировал своих советников о том, что они должны сообщить СМИ от имени «Лос-Экстрадитаблес».

Как отец и просил, СМИ сообщили, что «Лос-Экстрадитаблес» проинформировали правительство, что считают Указ 3030 объявлением войны и не согласны с большей частью документа. Через адвокатов Пабло настаивал на отмене условия о добровольном признании наркоторговцами вины, чтобы получить смягчение приговора и другие преимущества перед судом. Ему этот пункт казался неприемлемым.

Три дня спустя отец с удивлением узнал, что младший из братьев Очоа, Фабио, сдался и уже находится в тюрьме строгого режима в Итагуи. Три недели спустя Хорхе Луис и Хуан Дэвид Очоа последовали его примеру. Пабло не понимал, почему его друзья приняли условия правительства. Но, хоть он и считал, что сдались они слишком поспешно, он все же решил подождать и посмотреть, что произойдет.

В начале 1991 года, после празднования Нового года с дядей Роберто, нам снова пришлось вернуться в унылые стены укрытия на Авениде Ориенталь. Отец считал, что с ним мы будем в большей безопасности. В войне против правительства он был готов пойти на все, будучи уверен, что этот год будет решающим для всей нашей семьи.

Правительство никак не реагировало на предложенные изменения к Декрету 3030, так что отец, как позже рассказал нам Чопо, решил убить Марину Монтойю, которую все еще держал в заложниках. И хотя правительство публично поклялось не освобождать похищенных силой, в конце января давление со стороны их семей заставило государство пойти на этот шаг, что, в свою очередь, спровоцировало крупный конфликт. Во время неудачного штурма усадьбы в Копакабане, попытавшись бежать вместе с оператором Ричардом Бесеррой, от нескольких огнестрельных ранений умерла Диана Турбай.

Хотя и полиция, и администрация Гавирии заявляли, что похитители расстреляли заложников, когда усадьбу окружили полицейские силы, отец всегда говорил, что дал своим людям предельно ясные указания не убивать заложников, как и обещал Диане Турбай.

Пару недель спустя, когда шумиха утихла, и отец все еще публично выражал готовность сдаться, ему пришло сообщение о том, что большая группа агентов Управления уголовного розыска скрывается в грузовике, припаркованном под мостом Авенида Сан-Хуан в пятидесяти метрах от арены для боя быков «Ла-Макарена». Чуть позже я подслушал Джованни, говорившего кому-то, что Пабло отправил его туда на белом «Рено», нагруженном ста пятьюдесятью килограммами динамита.

От этого взрыва погибло восемнадцать человек: три унтер-офицера, шесть агентов Управления уголовного розыска и девять мирных жителей.

Отец был уверен, что агенты Управления были также людьми тайной организации из Боготы, известной как Лос Рохос[88] – Красные, которая специализировалась на преднамеренных убийствах. Несмотря на все обоснования, которые он приводил, нам с матерью казалось, что он зашел слишком далеко в своем желании надавить на правительство. Поэтому после взрыва возле арены, в результате которого множество людей погибли или были ранены, я попросил его остановиться.

– Что случилось, сынок?

– Я устал от насилия, папа. Очень устал и очень опечален смертью всех этих невинных людей. Наши друзья и родственники постоянно ходят туда на корриды, и от одной из твоих бомб может умереть любой из них, даже бабушка Эрмильда. Так ты не решишь наши проблемы, а только создашь новые.

Помню, мы тогда сидели в столовой втроем, и мать обняла меня, сказав:

– Ради всего святого, Пабло, что ты делаешь? Пожалуйста, прислушайся к мольбам своего сына, к моим, положи конец этим ужасам.

– Нет, милая, послушай. И ты, сынок. Да, быть может, сейчас погибло несколько невинных людей, но ведь я уничтожил и множество тех, кто постоянно совершает убийства в этом городе. Война есть война, некоторые люди умирают, когда она идет. И потом, стоит человеку родиться – его судьба уже предрешена, неважно, радостная или горестная.

Тем не менее отец, казалось, услышал нас и в течение следующих нескольких недель старался поддерживать диалог с правительством и быть в курсе последних событий, касающихся Учредительного собрания в Боготе. Он знал, что вопрос об экстрадиции будет обсуждаться в начале июня и что ассамблея завершит работу и представит новую Конституцию в конце июля. Задача выглядела простой: у него были голоса депутатов, которым он и другие наркокартели помогли войти в состав собрания. Ходили даже слухи, что ради уверенности в отмене закона о выдаче картель Кали потратил пятнадцать миллионов долларов, а мой отец – пять.

Через несколько дней, 16 апреля, я отправился в Эль-Виверо рядом с поместьем Монтекасино на день рождения младшей сестры моей матери. Вперые с моего возвращения из Швейцарии я видел так много людей сразу.

Мы с именинницей выросли практически как брат и сестра. Кроме меня и других родственников она пригласила нескольких друзей из старшей школы, и среди них – семнадцатилетнюю красотку Андреа. Я был слишком застенчив, чтобы пригласить ее на танец, но попросил тетю нас познакомить. Мы разговорились и так и провели весь вечер вместе.

По воле судьбы в тот период в моей семье случилась череда первых причастий, дней рождения и других подобных мероприятий, на которые тетя приглашала Андреа, так что я мог продолжать за ней ухаживать. Через полтора месяца телефонных звонков, цветов и писем со стихами я решился поцеловать ее в убежище на Авенида-лас-Пальмас, откуда открывался захватывающий вид на город. Так начались красивые, страстные и единственные в моей жизни отношения, длящиеся вот уже двадцать три года.

Тогда же, когда мы с Андреа начали встречаться, к отцу наведался священник Рафаэль Гарсия Эррерос, человек, находящийся за пределами рассуждений о добре и зле. Много лет он вел программу «Минута божья»[89], которая каждый день выходит в эфир в семь часов вечера. В последующие недели он должен был сыграть решающую роль в привлечении Пабло к правосудию.

Идея пришла в голову дону Фабио Очоа Рестрепо. Он решил, что его старый знакомый может каким-то образом убедить отца положить конец насилию, освободить заложников и сдаться, располагая гарантией, что будет в безопасности и не будет экстрадирован.

Дон Фабио рассказал Пабло о своем плане познакомить их и сразу получил согласие. Священник в свою очередь не только согласился на встречу, но даже отправил отцу первое завуалированное послание через свою телепередачу: «Мне передали, ты хочешь сдаться. Мне передали, ты хочешь говорить со мной. О, море близ Ковеньяса в пять пополудни, когда солнце клонится к закату, что же мне делать?»

С этого момента отец и священник начали обмениваться письмами, обсуждая возможность встречи, а «Минута божья» на протяжении нескольких недель оставалась для них своего рода посредником. «Я хочу стать гарантом соблюдения ваших прав и прав вашей семьи и близких. Дайте мне знать, какие шаги мне нужно предпринять для этого», – говорилось в одном из посланий падре Рафаэля.

Особую известность приобрела также фраза «О, море близ Ковеньяса» – своего рода пароль между отцом и священником. Омар[90] был тайной личностью Доктора – человека, который в то время прятался вместе с отцом и должен был забрать священника из усадьбы дона Фабио Очоа и отвезти в убежище Пабло, если бы те решили встретиться лично.

Пока вся страна следила за голосом Гарсии Эррероса, из новостей мы узнали, что отец еще раз продемонстрировал: тех, кто в прошлом бросил ему вызов, он не оставит в покое. Бывший министр юстиции, Энрике Лоу Муртра, был убит на выходе из университета Ла-Саль в Боготе, где только что провел лекцию.

Пабло, решив оградить себя от любого нападения, отправил нас с Мануэлой в Штаты. Хоть он и был уверен в своей силе, он все же боялся, что в столь важный момент, когда будет решаться вопрос о его сдаче властям, нас могут использовать как средство давления.

Пока мы путешествовали, Пабло и Гарсия Эррерос наконец договорились встретиться где-то в Медельине 18 мая. Согласно тому, что отец рассказал мне впоследствии, священник, должно быть, все-таки боялся идти на эту встречу, так как несколько раз придумывал оправдания для ее отмены. Как-то он даже сообщил, что потерял очки и ничего не видит. Чтобы решить вопрос, люди Пабло немедленно отвезли священника к окулисту. Каждую проблему, которую Гарсия Эррерос пытался использовать в качестве отговорки, разрешали в считаные минуты.

И все же Доктор в конце концов забрал священника из усадьбы дона Фабио Очоа. В тот день район накрыл ураган, распугавший полицейских, и поездка под его прикрытием оказалась хоть и рискованной, но гораздо более простой, поскольку все до единого КПП на дороге опустели. После того, как люди отца несколько раз пересадили священника из машины в машину, стараясь беречься от наблюдения и преследования, Пабло и Гарсия Эррерос наконец встретились в нашей городской квартире.

Далее события набрали головокружительную скорость. 20 мая отец освободил последних заложников – Маруху Пачон и Франсиско Сантоса. Двумя днями позже правительство издало Указ 1303, куда вошли все его требования и поправки. Правительство даже согласилось поместить отца в тюрьму, которую тот сам построил. Все, очевидно, шло по его плану.

18 июня 1991 года, проведя по нескольку дней в Лас-Вегасе, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, мы прибыли в Майами, штат Флорида. Как только нас заселили в гостиницу, мы попросили телохранителей сопроводить нас, чтобы мы могли позвонить отцу из телефонной будки. Он тогда прятался недалеко от Медельина, и найти его по УВЧ не составляло труда. Я описал отцу места, в которых мы успели побывать, а он рассказал мне, что новая Конституция должна отменить экстрадицию, и что на следующий день, 19 июня, он собирается сдаться.

– Папочка, не делай этого. Они убьют тебя, если ты сдашься, – сказал я, совсем забыв, что не так давно мы сами призывали его сделать именно это.

– Не волнуйся, Грегори, все будет хорошо, – бодро ответил он. – Меня теперь не смогут выдать США. Конституция не позволит.

Мы попрощались, и я передал телефон Мануэле, которой было уже семь лет. Они долго разговаривали, а перед тем, как повесить трубку, отец сказал ей, чтобы она не переживала, если вдруг увидит по телевизору, что он в тюрьме – он сам решил там быть. Когда же и они попрощались, Мануэла спросила меня:

– Значит, теперь папа сможет отвезти меня в школу?

Произошедший в 1988 году взрыв в здании «Монако», где мы жили, ознаменовал начало войны между картелями Кали и Медельина. Мать, Мануэла, и я чудом остались живы.

В этой комнате мы с матерью спали, когда ранним утром 13 января 1988 года рядом с домом взорвалась заминированная машина. Мы оказались в весьма драматической ситуации, потому что на нас обрушилась крыша.

Эта фотография была сделана в Неаполитанской усадьбе за несколько дней до экстрадиции Карлоса Ледера: журналист Херман Кастро приехал побеседовать с моим отцом.

После смерти журналистки Дианы Турбай её мать, Нидия Кинтеро, сделала несколько заявлений, в которых упомянула мою сестру Мануэлу. Отец написал ей в ответ резкое письмо, но в конце концов пожалел, что отправил его.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

Сеньора Нидия,

Через несколько СМИ вы сделали пару заявлений, в которых ссылались на мою шестилетнюю дочь.

Хочу напомнить, что впервые на мою дочь совершили покушение, когда ей было три года. Она находилась в здании «Монако», когда его подорвали.

Через два месяца она попала за решётку, где полицейские осыпали её угрозами…

Это первое письмо, которое отец написал мне из тюрьмы Ла-Катедраль. Он был счастлив, получая множество посланий.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

7 июля 1991 года

Дорогой сынок!

Передаю тебе сердечный привет.

Со мной всё отлично, я совершенно спокоен.

Всё идёт так, как я и задумал.

Ты себе и представить не можешь, сколько писем я получил. Сотни. И со всех уголков света…

Это письмо я получил, когда мы в 1990 году находились в Италии, а отец вёл переговоры по поводу сдачи правосудию. Тон послания был не слишком благостным.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

Когда вы все уехали, я был настроен очень оптимистично, потому что правительство связалось со мной, обещая небо и землю.

Я послал делегата, который два или три часа разговаривал с президентом.

Мне даже написала жена Гавирии.

Но потом они начали нести всякую чушь, и уж точно я не мог смириться с тем, что они сделали с моим партнёром [Густаво] …

Это послание предвещало конец экстрадиции. Отец был уверен, что в новой Конституции от 1991 года её не будет.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

Но как я тебе сказал, я решил сменить стратегию и закончить войну, когда к власти придёт новое правительство. Победивший кандидат сказал, что не стремится продолжать экстрадиции и что применение этого закона зависит от ситуации с общественным порядком в стране. Значит, общественный порядок будет хорошо соблюдаться…

14

Байки из «Ла-Катедраль»

– Не волнуйся, сынок, у меня все хорошо. Все просто отлично! Можешь сделать мне одолжение – купить 25‐30 теплых пальто и прислать их сюда поскорее? Они нам очень нужны. А так здесь все в порядке. За мной тут присматривают те же, кто всегда это делал.

Прошло три дня после того, как он прибыл в тюрьму Ла-Катедраль, и спокойствие в голосе отца убедило меня в том, что сдаться было хорошей идеей для него, для нас и для страны в целом.

В те дни, в третью неделю июня 1991 года, мы едва-едва прибыли в Нью-Йорк. Семейная поездка в Штаты длилась уже полтора месяца. Андреа, моя девушка, в третий раз попросила разрешения путешествовать с нами и дальше, но это породило вал проблем с ее семьей и со старшей школой – она все-таки училась в выпускном классе. В качестве компромисса я пообещал посадить ее на прямой рейс до Медельина, когда мы проведем несколько дней вместе в Большом Яблоке.

Люди отца забронировали нам номера в «Сент-Реджис»: считалось, что это один из лучших отелей в городе, архитектурная жемчужина 1904 года. Но я не был уверен, что хотел бы остаться там на ночь. Когда мне устроили экскурсию по гостинице, место совсем не показалось мне роскошным или элегантным. Напротив, я нашел его старым, страшным и гнетущим и попросил водителей забрать меня оттуда. Пожалуй, я оказался одним из немногих клиентов в истории отеля, который, едва только бросив на него взгляд, решил уехать со всем своим багажом. Естественно, они отказались вернуть деньги, которые мы уже заплатили за наши пять номеров.

– Мне нужно современное место, гостиница в небоскребе с хорошим видом на город. Лучше я остановлюсь в «Холидей Инн», чем в этой старой помойке.

Так мы оказались в отеле «Хайятт», и это было именно то, что нужно – современный отель с номерами на таком высоком этаже, что без лифта возникал риск туда не добраться. Вид из окон открывался просто невероятный.

Лето выдалось жарким, и я быстро понял, что Нью-Йорк мне совершенно не нравится. Из-за всех этих массивных теней, отбрасываемых нагроможденными друг на друга зданиями, мне постоянно казалось, что даже солнечные лучи едва достигали земли.

Бесконечные и бесцельные блуждания по городу делали поездку утомительной и скучной, но, обнаружив рядом с отелем огромный магазин электроники, я воспрял духом. Зайдя туда вместе с дядей Фернандо, я просто сошел с ума и начал закупаться подарками для всех членов семьи и друзей, оставшихся в Медельине: тридцать водонепроницаемых Sony Discman последней модели, пять фотокамер и пять видеокамер.

Той ночью мой дядя пришел ко мне в комнату и сказал, что владельцы магазина пригласили нас зайти снова пораньше утром: они хотели «в частном порядке» показать нам «кое-что из электроники», что могло бы нас заинтересовать. Мне было любопытно, поэтому в девять утра мы снова вошли в магазин, и хозяева, едва нас увидев, опустили жалюзи, чтобы нам не помешали другие клиенты. Должно быть, они поняли, что у нас полно денег, и решили продемонстрировать все свои «игрушки», в том числе особенные и особенно дорогие.

Нас провели в дальний угол магазина и поставили на прилавок черный кожаный портфель. Внутри были небольшие коробки с микрофонами всевозможных видов и форм, а также ручки, калькуляторы, брелки и булавки для галстука – тоже с крошечными встроенными микрофонами. Венчала эту гору сокровищ микроскопическая камера, позволяющая копировать документы на специальную пленку.

Все это просто очаровало меня. На секундочку я почувствовал себя настоящим Джеймсом Бондом, которому показывают последние технические изобретения мистера Q. Я решил, что эти устройства станут прекрасным подарком отцу, особенно теперь, когда он скучал в тюрьме. Выбрать подарок ему по вкусу всегда было нелегко, приходилось помнить, что ему не нравятся ни наручные часы, ни украшения, и что он не носит кольца или цепочки. Поэтому я приобрел четыре беспроводных радиомикрофона, батареи которых хватило бы на месяц непрерывного использования, с десяток ручек и брелков с микрофонами, два калькулятора и микрокамеру. Когда я спросил, есть ли у них что-нибудь еще более интересное, они удивились, но предложили вернуться на следующий день – им нужно было посмотреть на складе.

На следующее утро нашим глазам предстали новые микрофоны, теперь уже с радиусом действия двести метров, и автоматический диктофон с голосовым управлением. Я добавил к заказу четыре таких. Затем они снова открыли портфель и показали нам приемник для микрофонов с радиусом работы до пятисот метров – конечно, я и его решил приобрести. Подарок для отца был готов.

Именно тогда отец и позвонил, чтобы попросить меня отправить ему пальто. Покупка зимней одежды летом оказалась сложной задачей, и не все районы, куда приводили нас поиски, были отмечены на карте, но в конце концов мы нашли то, что искали, и Андреа и Клаудия помогли мне с выбором. Мы заполнили вещами четыре чемодана и отправили их с одним из людей отца прямым рейсом из Нью-Йорка в Медельин.

Через два дня отец позвонил снова. Он благодарил за пальто, но просил еще больше, и на этот раз гораздо плотнее, потому что холод в Ла-Катедраль стоял ужасный, практически невыносимый. Так что нам пришлось вернуться в тот магазин и как следует покопаться там. В процессе этих раскопок я нашел там черную меховую шапку в русском стиле, ту самую, в которой отца потом сфотографировали в тюрьме. На этот раз я скупил практически всю самую лучшую одежду на холода и морозы, даже шапки и перчатки, которые обычно носят альпинисты. И еще один сотрудник отца отправился в Колумбию, на этот раз с пятью чемоданами.

Получив посылку, отец позвонил мне снова и сказал, что ему очень понравилась русская шапка и что он носит ее постоянно, почти не снимая.

Я отправлялся в путешествие по Штатам, когда Колумбия находилась в состоянии войны, а когда вернулся, в стране все было спокойно, по крайней мере, если говорить о конфликте между правительством и моим отцом. Ощущения от этого были довольно странные.

Нос, Колбаса и еще десяток телохранителей встретили нас в аэропорту, и уже на окраине Медельина я заметил, что мы едем непривычным маршрутом: не в квартиру «00» в здании «Сейба», а в недавно построенный многоэтажный дом «Террасас-де-Сан-Мишель» на Ла-Лома-де-лос-Бальсос.

Все изменилось. Все выглядело так, будто нам больше не нужно ни от кого и ни от чего скрываться. Мне даже не попытались вручить шляпу или солнечные очки, чтобы скрыть лицо. Мать и сестра встретили меня теплыми объятиями, а Нос и Колбаса тем временем внесли мой багаж. Из окон нового дома открывался потрясающий вид на город, да и сама квартира оказалась просторной и уютной.

Естественно, я принялся расспрашивать мать об отце. Приехал я в среду и предполагал, что условия свиданий в этой тюрьме будут такими же, как и во всех других тюрьмах страны: несколько часов в субботу и воскресенье. Однако мать сказала, что если захочу, я могу заночевать там с отцом или даже провести выходные.

– Там нет часов посещения, милый. Твой отец обо всем позаботился, – пояснила мать. – Нас привозят туда на грузовике, и мы можем оставаться там, сколько захотим. Почти как в поместье.

Меня поразило то, насколько удобной казалась новая жизнь отца.

Рано утром Лимон отвез меня в район Эль-Саладо в нижней части пригорода Энвигадо. До какого-то момента я хорошо знал дорогу, поскольку прежде, задолго до того, как отец построил в этих горах тюрьму, я бегал там по болотам, ходил в походы, готовил санкочо[91] и купался в потоке ледяной воды рядом с двадцатиметровым водопадом. В те же времена я осматривал землю, на которой отец построил три убежища: если в первое можно было доехать по обычной дороге, то во второе – на мулах или мотоцикле, а в третье – только на муле или пешком. Добираться до этого трехкомнатного домишки приходилось часа два через болота, обрывы и сырые замшелые камни.

На полпути Лимон свернул к небольшому поместью буквально на обочине грязной дороги и остановился перед вывеской «Таверна». Моим глазам предстала огромная парковка, полная роскошных автомобилей, и небольшой импровизированный бар с бильярдными столами, музыкальным автоматом и кучей стульев и столиков, зажатых меж полных пива и газировки холодильников. Я никогда там не был, но эта земля, нижняя часть тюрьмы Ла-Катедраль, тоже принадлежала отцу.

Другими словами, передо мной был фасад для посетителей: здесь следовало оставить машину и ждать, пока за нами спустится грузовик. Тот, кто не собирался посещать тюрьму, не мог войти в бар; впрочем, никто посторонний и не знал, как туда доехать. В Ла-Катедраль не было телефона, только домофон, провода которого тянулись вверх по горе. Я еще даже не успел побывать у отца в гостях, но уже обнаружил, что он установил телефон с неперехватываемым сигналом; в последующие месяцы это оказалось очень даже полезным решением.

По большей части в «Таверну» приезжали наемники и сотрудники отца, которым не нужно было его видеть, чтобы получить приказ: он диктовал распоряжения по домофону без каких бы то ни было паролей, считая систему абсолютно надежной. Через домофон же организовывались поездки собственно в тюрьму: потайное отделение темно-синего японского грузовика могло вместить не больше десяти-пятнадцати человек.

Наша остановка была крайне недолгой: сын Пабло Эскобара не должен был ни ждать, ни прятаться в грузовике, и меня почти сразу же пригласили в машину. Около полудня я подъехал к Ла-Катедраль в старом красном «Лендкрузере» с белым салоном.

Одетый в белое пончо отец, смеясь, приветствовал меня объятиями и поцелуями в щеку, словно мы встретились дома, как бы говоря: «Посмотри, как я тут все устроил!» Бабушка Эрмильда уже была там, – она постоянно гостила у своего старшего сына, Роберто, который просыпался раньше отца. А вскоре я увидел больше знакомых лиц, чем мог себе представить: запакованные в униформу тюремных охранников, меня окружали те же мужчины, которые всю мою жизнь были рядом, защищая моего отца. Мне казалось, что я нахожусь в огромной театральной постановке, где и охранники, и заключенные всего лишь играли роли.

Некоторые из преступников, сдавшиеся властям вместе с отцом 19 июня, вовсе не были с ним связаны или раз-другой выполняли для него мелкую работу в числе сотен других. Среди них были Джон Хайро Бетанкур, Полистирол, Хуан Уркихо – бомж из района Аранхуэс, Альфонсо Леон Пуэрта, Ангелочек (он остался без работы в Кукуте и попросил Грязь сдать его в Ла-Катедраль), Хосе Фернандо Оспина, Толстяк Ламбас, которому Грязь заплатил, чтобы тот сел в тюрьму вместо него, Карлос Диас, Коготь – забойщик со скотобойни в Ла-Эстрелье, и Хорхе Эдуардо «Тато» Авенданьо из Ла-Паса. Властям эти люди были настолько неинтересны, что в день, когда они решили сдаться, им пришлось прождать агентов Генеральной прокураторы в торговом центре «Овьедо» больше пяти часов и даже несколько раз звонить властям и просить их забрать.

Кроме того, Пабло сразу же подошел к пятерым охранникам, присланным из Боготы, и предложил ежемесячную зарплату в обмен на их молчание.

– Здесь никто ничего не слышит и не видит. Следите за тем, что говорите, и не делайте ничего, что может создать проблемы, – так, по его же словам, отец проинструктировал этих охранников, прежде чем проводить в дальнюю часть тюрьмы, где бы он больше с ними не контактировал.

Наивно я полагал, что он перестанет совершать преступления и, проведя несколько лет в тюрьме, навсегда вернется домой. Я был категорически неправ. За следующие нескольких дней стало ясно, что в Ла-Катедраль отец занялся реорганизацией свой военной машины и созданием новых маршрутов перевозки наркотиков. Разумеется, он не отказался и от надежного источника дохода – похищения людей ради выкупа. И все это прямо под носом у правительства, которому, казалось, стало абсолютно на все плевать, когда враг номер один оказался за решеткой.

После чашки кофе отец повел меня на экскурсию по тюрьме. Недалеко от входа было три бильярдных стола, стол для пинг-понга и множество коробок с настольными играми, стопками громоздившихся на полу. Дальше были столовая и кухня с окошком, через которое передавали подносы с едой. Заключенные, однако, не любили ходить в столовую – настолько там было холодно. Поэтому, чтобы решить проблему, наняли трех стюардов, которым заключенные звонили по внутренней связи и заказывали еду в свою камеру.

В лазарете я с удивлением обнаружил Эухенио, врача из Неаполитанской усадьбы, который по просьбе отца рассказал о симптомах отравления цианидом, и как использовать противоядие. С некоторых пор Пабло решил принять меры предосторожности и на этот счет, опасаясь, что враги из картеля Кали отравят его еду. Он даже привез с собой в Ла-Катедраль двух сотрудниц, которые готовили исключительно его пищу на отдельной кухне.

Из лазарета мы спустились на пятнадцать ступеней и оказались на длинной, частично крытой террасе, с которой можно было попасть во все камеры люкс. Еще оттуда можно было посмотреть на город в телескопы всех размеров; один из них, оранжевый, самый мощный, так и притягивал мой взгляд.

– С помощью этой штуки нам даже удалось прочитать номерные знаки на автомобилях, проезжающих через Пуэблито Пайса… Как тебе такое? Посмотри сам и увидишь, как хорошо можно все разглядеть! – с гордостью сказал отец.

Я был впечатлен: его хвастовство про номерные знаки оказалось правдой. С помощью этого телескопа можно было в детялях разглядеть происходящее за много километров оттуда.

Справа от террасы находилась камера моего отца, такая же холодная, как и вся остальная тюрьма. Не помогла даже деревянная обшивка полов и стен. Холод был слишком сильным, теперь я понял, зачем понадобились альпинистские куртки.

С террасы можно было попасть только в гостиную отцовской камеры площадью двадцать пять квадратных метров, и лишь затем отдельная дверь вела в спальню того же размера с большой ванной. Все было сделано на высшем уровне, да и неудивительно: это место только-только построили. Отец сказал, что скоро отдаст свою камеру Отто, поскольку мать затеяла строительство новой камеры для него – больше, теплее и с лучшим видом из окна.

Я не взял в эту поездку смену одежды, так и не поверив, что мне позволят заночевать в тюрьме. Честно говоря, эта идея меня даже немного пугала: я думал, что, если меня там обнаружат, может случиться что-то плохое. Но отец настоял, чтобы я остался и сам показал ему и его людям подарки, которые привез из Штатов.

Охранники внесли десять чемоданов в гостиную отцовской камеры, а ребята отца сели вместе с нами в круг на белые пластмассовые стулья. Я начал одно за другим доставать пальто и передавать их по кругу, а все остальные, смеясь и перешучиваясь, делали вид, что участвуют в показе мод. Пару охранников, у которых не было своей достаточно теплой одежды, отец позвал присоединиться к этой части веселья и подарил им несколько пальто.

Ручки со встроенными микрофонами Пабло припрятал для своих четырех адвокатов, сочтя чрезвычайно полезными. Он сказал, что было бы неплохо использовать их на встречах с политиками в Боготе:

– Чтобы не забывали о деньгах, которые я им дал, и услугах, которые оказывал.

В Нью-Йорке я купил отцу еще пару подарков. В моем детстве мы немало выходных провели за просмотром фильмов про Джеймса Бонда и героев Чарли Чаплина, поэтому я привез ему кассеты с полной фильмографией бондианы. А заодно привез и портативный видеомагнитофон, позволявший смотреть и европейские фильмы в формате Pal, и американские в обычном штатовском формате NTSC.

– Грегори, ты когда-нибудь смотрел фильм о Джоне Диллинджере? История его жизни меня восхищает, – сказал отец, напоминая об известном грабителе банков, который годами находился на шаг впереди американских правоохранительных органов.

– Нет, пап. Не смотрел.

Той ночью мы пошли посмотреть на новую камеру, которую спроектировала мать. Нам пришлось взять фонарики, чтобы не споткнуться – все же она была еще на стадии строительства. Отец объяснил, куда что пойдет, и я заметил, что он не выглядел вполне уверенным, что это место будет полностью его устраивать. Мужчины особенно критиковали небольшую стену, возведенную в тот день.

– Эта стена тут вообще ни к чему, – сказал отец и дважды ударил по ней, отбив часть кирпичей. Телохранители помогли убрать остальное.

Помню, что кто-то подарил ему водяную кровать. Той ночью я спал на ней вместе с отцом, и хотя сначала мне нравилось это волнообразное движение, через некоторое время ощущения стали такими, как если бы я решил провести ночь на парусной лодке в открытом море. Каждое движение – мое или отца – заставляло кровать колыхаться, и меня постоянно укачивало. Ужасно неудобно. Проснулся я от холода и с болью в спине.

На следующий день с запасом одежды в Ла-Катедраль приехали мать и Мануэла. По размеру чемодана я понял, что выходные мы проведем вместе, всей семьей. Это не входило в мои планы, поскольку я действительно скучал по Андреа после нашего путешествия. Мы не виделись уже почти три недели, и бо́льшую часть времени я проводил, приклеившись к мобильному телефону.

Я настаивал, что мне нужно съездить в Медельин, чтобы навестить ее, и это очень не понравилось отцу. В итоге родители позвали меня поговорить с ними наедине.

– Сынок, ты же знаешь, я никогда не доставляю людям неприятностей из-за денег, но не трать столько на поездки, хорошо? За короткий период ты потратил огромную сумму, а сам знаешь, у нас сейчас не лучшие времена: деньги на войну одолжил мне Кико Монкада. Единственное, что я умею – это зарабатывать деньги, поэтому я уверен, что встану на ноги, но пока что нужно быть немного сдержанней. Так что с Богом, и, надеюсь, этого больше не повторится, – сказал отец, взъерошив мои волосы.

Спорить я не мог, потому что они были абсолютно правы, но все же упомянул в свою защиту, что не на одного себя потратил все эти деньги: нас было пятнадцать, мы останавливались в лучших отелях, питались в лучших ресторанах и всегда путешествовали первым классом.

У первых выходных всей семьей в Ла-Катедраль были как удачные, так и провальные моменты. Когда мать увидела, что стена новой камеры разрушена, она принялась ругать отца, говоря, что это неуважение к ней и что он не знает, как должен был выглядеть конечный дизайн.

– Раз ты и твои ребята так много знаете о дизайне, почему бы вам тогда и не заняться проектированием? Считайте, что я не участвую. Исправляйте сами, – заявила она.

Я в это время при любом удобном случае часами болтал с Андреа по телефону. В конце концов отец не выдержал и отвел меня в сторону.

– Что с тобой, Грегори, что не так с той девушкой, в которую ты влюблен? Ты слишком молод для таких отношений. Тебе еще жить и жить, ты встретишь еще много других девушек. Не зацикливайся на первой встречной. Мир полон красивых женщин – встречайся с другими девушками, развлекайся!

– Но мне не нужны другие женщины, папа, я действительно счастлив с Андреа. Она не первая моя девушка, ты сам знаешь, что у меня были другие. Но я никогда раньше не чувствовал себя с кем-то так хорошо. Мне не нужно искать в других то, что я уже нашел в ней.

– Это нехорошо, сынок. Ненормально весь день быть приклеенным к телефону, думая об одном человеке. Она не должна быть для тебя всем. Подумай, как ты будешь знакомиться с другими девушками, или я сам тебе их представлю, если хочешь.

Этот разговор произошел в его спальне. Мануэла уже спала, и поскольку было ясно, что мы спорим, вошла мать и спросила, что случилось. Я не хотел ничего говорить. От ярости я едва не плакал: внезапно я осознал, что отец, должно быть, не был верен моей матери.

– Сама его спроси, – буркнул я.

Оказалось, его дезинформировали о мотивах Андреа: кое-кто из родственников распустил о ней слухи и убедил отца, что она была со мной только из-за денег и что у нас проблемы из-за разницы в возрасте (Андреа была на четыре года старше). Но все они были неправы, в том числе и отец.

В следующие выходные мы провели в Ла-Катедраль еще два дня. Я был в камере Грязи, когда один из микрофонных приемников разразился криками Доры, жены дяди Роберто: она устроила ему громкую сцену, обнаружив в душе женское белье.

Грязь от смеха покатился по полу: это он подложил белье и микрофон в камеру Роберто. Отец был в курсе розыгрыша и пришел к нему в камеру, чтобы послушать супружеский спор.

– Господи, Грязь, из-за тебя у Роберто теперь куча неприятностей. Он тебя убьет, когда узнает. Но не волнуйся, я помогу тебе сгладить ситуацию с ним и Дорой, – сказал он, тоже умирая со смеху.

Скандал чуть было не привел Роберто к разводу, так что отец и Грязь признались и показали, где спрятали микрофоны. Это вызвало смешки и косые взгляды, но шутки и розыгрыши в Ла-Катедраль всегда были довольно подлыми.

У отца было слишком много свободного времени, и он часто развлекался, а Грязь всегда участвовал в его развлечениях. Однажды они решили подшутить над Толстяком Ламбасом. На очередной встрече со своими людьми отец попросил Толстяка принести чашечку кофе. Тот принес его из кухни, а поскольку встреча не касалась чего-то важного, Пабло предложил ему остаться.

Выпив кофе, отец притворился, что у него кружится голова, а изо рта пошла пена.

– Толстяк, – спросил он, – что ты добавил в этот кофе? Схватить и связать его! Он меня отравил! Позовите Эухенио! Принесите противоядие! Быстрее! Я умираю!

Грязь подобрал пистолет-пулемет отца и направил его на Толстяка, а двое других парней схватили и связали его.

– Ты убил меня, ты убил меня, Толстяк! Если я умру, ты умрешь со мной, поняли?!

– Ты отравил босса, ублюдок ты гребаный! Что ты натворил, Толстяк? Давай признавайся! – требовали отцовские приспешники, в то время как у отца изо рта продолжала идти пена.

– Богом клянусь, босс, я ничего не подсыпал вам в кофе! Пожалуйста, не трогайте меня, я ничего такого не делал! Как вы вообще могли такое подумать, босс? Я смотрел, как вам на кухне варят кофе, туда ничего не подсыпали. Спросите у девушек! Пожалуйста, не убивайте меня!

Толстяк проплакал все десять минут отцовского представления, пока, наконец, тому не надоело. Отец встал, вытер пену и показал Толстяку обертку от «Алка-Зельтцера», который засунул себе в рот. Как только несчастного развязали, он обнял моего отца и сказал, что был уверен, что они оба умрут этой ночью.

В Ла-Катедраль, как и повсюду, строилось футбольное поле, и как и все остальные проекты в тюрьме, – на средства отца. В поле было вложено целое состояние: чтобы из-за дождей оно не превратилось в огромную лужу, пришлось установить дренажную систему. Кроме того, отец поставил вокруг поля такие мощные фонари, что их свет был виден почти из любой точки Медельина.

Когда же поле было готово, отец начал организовывать матчи со специальными гостями, которых привозили из города. Несколько раз поиграть приезжали вратарь Рене Игита, футболисты Луис Альфонсо «Эль Бендито» Фахардо, Леонель Альварес, Виктор Уго Аристисабаль и Фаустино Аспилья, а также менеджер команды, Франсиско Матурана.

Во время одного из этих матчей я обратил внимание на враждебность, с которой Альварес играл против моего отца: гораздо жестче, чем против кого-либо еще. Однако Пабло на это не реагировал. Альварес явно был очень смелым игроком. В какой-то момент Грязь даже отвел его в сторону и сказал:

– Полегче с боссом. Он, может, ничего и не говорит, но явно нехорошо на тебя посматривает.

Конечно, футбольные матчи в Ла-Катедраль заканчивались только после того, как побеждала команда отца. Длиться они могли до трех часов, и для достижения своей цели Пабло мог просто забрать лучших игроков из команды противника. И хотя на каждом матче присутствовал рефери в стандартной черной форме, продолжительность игры целиком и полностью зависела от положения отцовской команды.

До меня постоянно доходили слухи о том, что Пабло владеет то одной, то другой футбольной командой – «Медельин», «Атлетико Насьональ», «Энвигадо», – или спонсирует отдельных игроков. Правдой не был ни один: отец всегда очень любил футбол, но никогда не стремился стать менеджером или владельцем команды.

Тем временем доставка и установка предметов роскоши и удобства шли полным ходом. Мы привыкли жить в окружении строительных работ, и Ла-Катедраль не стал исключением. Поддавшись на лесть и уговоры отца, мать все же согласилась достроить новую камеру. Сразу от входа, как и раньше, шла гостиная с итальянским плетеным диваном и подходящей к нему парой удобных кресел. Дальше располагалась столовая на шесть человек, совмещенная с полностью обставленной кухней – с плитой, холодильником и даже деревянной барной стойкой, где, по словам отца, его каждый день навещала желтая птичка и выпрашивала, чтобы ее покормили.

Сначала я думал, что он это выдумал, но однажды вместе с другими сам стал свидетелем. Отношения между отцом и птичкой казались невероятными: она полностью ему доверяла. Птица позволяла ему гладить себя и даже притворялась, что падает в обморок, опираясь на его ласкающую руку. Затем она забиралась на его плечо и там сидела какое-то время, пока отец продолжал болтать с гостями как ни в чем не бывало. Впрочем, его хорошие отношения с птичкой меня не очень удивили – в Неаполитанской усадьбе он всегда обеспечивал птицам самый лучший уход, а когда узнал, что их конфискуют, приказал Пастору (их смотрителю) оставить клетки открытыми, чтобы они могли улететь на свободу. В каждом укрытии отец всегда выходил на балкон, во двор или куда-то еще на открытое место, чтобы оставить птицам корм.

В камере мать повесила пару картин маслом и поставила небольшую скульптуру местного мастера, запечатлевшего сцены жизни бедных кварталов Медельина. По стенам также висели копии плакатов «Разыскивается», расклеенных и разосланных всюду, когда власти преследовали Медельинский картель, а рядом с письменным столом – фото отца и Густаво, одетых как итальянские мафиози, редкий снимок Эрнесто Че Гевары.

В спальню можно было попасть через деревянную дверь. В углу располагалась кровать на двадцатисантиметровой цементной платформе, позволяющая любоваться городом, не поднимая головы от подушки. Ее изголовье украшало резное изображение Богородицы Милосердия – защитницы заключенных. На единственной тумбочке стояла великолепная лампа Тиффани, а рядом – деревянный стеллаж с телевизором и коллекцией фильмов о Джеймсе Бонде, которые мы снова начали смотреть вместе.

У окна располагался не только письменный стол, но практически весь привычный кабинет отца с еще одним диваном, шкурой зебры поверх ковра и камином, наконец-то спасавшим от холода. Еще одной дверью дальше была обустроена ванная с парилкой, шкафом для одежды и, конечно же, тайником, в котором он прятал деньги и оружие.

Вскоре в Ла-Катедраль появился бар с огромной гидромассажной ванной на двадцать человек. Располагался он прямо под камерами, и оттуда тоже открывался прекрасный вид на Медельин. Отец разрешил Грязи украсить его, и тот наполнил бар зеркалами с вытравленными логотипами основных алкогольных и табачных брендов, а заодно установил звуковую систему. Но из-за сильного холода в баре практически всегда было пусто, а джакузи использовали всего пару раз – из-за его размеров наполнить и прогреть его с трудом удавалось за день.

Во время следующей моей поездки в Штаты Грязь попросил меня купить несколько машинок с дистанционным управлением. У него уже было несколько радиоуправляемых вертолетов и самолетов, с которыми он играл на футбольном поле, и просьба меня не удивила. Я даже помог ему построить для этих машинок гоночную трассу с холмами и крутыми поворотами, и позже мы часами играли там с детьми, приезжавшими в тюрьму навестить отцов.

Рядом с трассой вырыли пруд для выращивания форели. Конечно, рыбу и ловили тоже. Однажды отец сильно разозлился на Хуана Уркихо за то, что тот поймал двадцать рыб за один день, и послал Грязь повесить табличку с предупреждением: «Тот, кто вытащит больше одной форели, получит штраф: пулю в лоб».

И вот наконец пришло время отцу предстать перед анонимным прокурором, который должен был допросить его об истинном происхождении его богатства и о его преступлениях, связанных с наркоторговлей. С целью сохранить в тайне личности сотрудников прокуратуры допрос проводили в помещении, которое находилось на территории тюрьмы, но вдали от основного здания.

Отца на допросе сопровождал один из его адвокатов. Они планировали опровергнуть все обвинения и заставить государство само доказывать его вину, и договорились, что Пабло признается в наименее серьезном из всех своих преступлений, связанных с наркотиками, тем самым выполнив обязательство дать признательные показания, чтобы ему смягчили приговор и предоставили другие юридические льготы. Отец все еще задавался вопросом, почему это он должен помогать обвинению себя осудить.

– Пожалуйста, укажите свое полное имя, дату рождения и идентификационный номер, – сказал безликий прокурор.

– Меня зовут Пабло Эмилио Эскобар Гавирия. Я родился 1 декабря 1949 года. Мой идентификационный номер 8‐345‐766. По профессии я скотовод.

– Раз вы занимаетесь животноводством, не могли бы вы назвать мне примерную цену за голову крупного рогатого скота на рынке на этой неделе?

– Вынужден просить отложить эти слушания на другое время. У меня ужасно болит голова, и я не смогу продолжать, – ответил отец.

Пабло поднялся на ноги и ушел, не сказав больше ни слова. Вернувшись в свою камеру, он рассказал об инциденте своим людям, и они весело смеялись: так называемый процесс признания больше всего напоминал пародию на суд.

В декабре 1991 года в Ла-Катедраль прошло несколько вечеринок, но фейерверки в канун Рождества все же решили не запускать, чтобы не привлекать внимание. Вместо этого выпили огромное количество шампанского Cristal и обменялись подарками. Дядя Роберто, например, подарил мне часы Cartier, а мать с Мануэлой сказали, что спрятали мой подарок «кое-где в тюрьме».

Я проверил несколько мест, и за портьерами в отцовской гостиной нашел новенький мотоцикл Honda CR-125 – просто идеальный для мотокросса, одного из моих любимых видов спорта. Я не мог поверить, что такой подарок они сумели незаметно пронести в тюрьму.

Через несколько месяцев я пришел в Ла-Катедраль, размахивая вырезкой из газеты с сообщением о моем триумфе в мотогонках вольным стилем. Отец был ужасно горд, даже больше, чем я сам.

Вскоре после этого «Мотоциклетная лига Антьокии» организовала гонку, известную как «четверть мили», в которой автомобили от старта до финиша мчатся по прямой на высокой скорости. Я начал готовиться к соревнованиям на машинах, взятых напрокат, в том числе на BMW M3, Toyota Celica, Porsche 911 и на кабриолете Ford Mustang 1991. За несколько дней до соревнования я отправился зарегистрировать автомобили и среди десятков любопытных прохожих, которые подходили взглянуть на них и задавали вопросы о гонке, заметил двух мужчин, которых явно интересовала не гонка, а я и мои телохранители. Чтобы избежать неприятностей, я решил выбраться оттуда, а телохранители остались выяснить, в чем дело.

Когда я уезжал оттуда на скоростной Toyota Celica, я увидел кое-что еще более странное: припаркованную у главного входа в «Мотоциклетную лигу» машину «Скорой помощи». Пару дней назад по пути в школу я уже прятался от нее. Ситуация показалась мне подозрительной – было семь утра, да и место было довольно безлюдное, – поэтому на всякий случай я постарался убраться оттуда побыстрее.

Отец знал, что я не перестану участвовать в соревнованиях, и всякий раз, когда это случалось, приказывал своим людям обеспечить мне дополнительную охрану: в толпе риск всегда был гораздо выше.

Помню, как он много раз заявлял, что устал от попыток картеля Кали похитить меня. Отец был уверен, что если я попаду в руки врагов, они потребуют от него огромный выкуп, а потом все равно меня убьют. Он также говорил, что по-прежнему соблюдает старое соглашение о ненападении на членов семьи друг друга. Пабло утверждал, что хоть и знал обо всех передвижениях их сыновей, дочерей, отцов, матерей, дядьев, двоюродных братьев и друзей, если наркоторговцы Кали не коснутся меня или Мануэлы, он никогда не причинит им вреда.

С усиленной охраной я продолжил подготовку к гонке, но неожиданно отец вызвал меня в Ла-Катедраль, сказав, что это срочно. Мы не бросались такими словами просто так, поэтому я не стал задавать вопросов. Отец уже ждал меня со стопкой кассет и документов с полицейскими печатями на столе.

– У меня есть хорошие и плохие новости, сынок, – сказал он, глядя мне в глаза и явно сожалея о том, что собирался сказать. – Плохие – тебя собирались похитить на предстоящей гонке. Хорошие – я вовремя об этом узнал и сумел отследить группу, которая должна была тебя схватить.

Я побледнел. Иллюзия безопасности, которую мы создали себе по приезде в Ла-Катедраль, только что развеялась.

– Мне нужно, чтобы ты ненадолго остался в тюрьме. Попроси кого-нибудь прислать тебе одежду. Ты не сможешь вернуться в Медельин, пока я не решу эту проблему. У меня есть записи их разговоров, есть все детали операции. Проблема в том, что на этот раз, чтобы похитить тебя, они объединились. Солдаты участвуют в первом этапе операции, полицейские – во втором.

– Как ты все это узнал? Выходит, я не смогу участвовать в гонках? Какой отстой! Я-то думал, что наша жизнь наконец стала спокойной, но нет, я все еще в чем-то замешан. Что ты будешь делать? Куда заявишь?

– Никуда, сынок. Эти придурки ответят мне напрямую, если с тобой что-нибудь случится. Поэтому-то мне и нужно, чтобы ты был здесь: чтобы у них не было возможности схватить тебя. Подожди, пока мои люди проверят и подтвердят информацию, чтобы ты знал их имена и приметы на случай, если они как-нибудь остановят тебя на улице и попытаются навредить.

Я пошел за едой и заодно позвонил матери, чтобы она прислала мне одежду на пару дней. Пабло крикнул вслед, что вещи нужны на десять дней как минимум, и от этого я почувствовал себя еще хуже. Мать понятия не имела, что происходит, и я попросил ее не волноваться: мы в порядке, а все остальное отец объяснит ей при встрече.

По возвращении к отцу я заметил, что он очень осторожен со всей этой информацией о моем похищении. Рядом с ним были только Отто и Грязь. Попай просунул было голову в дверь и предложил помощь, но Пабло поблагодарил и отказался, сказав, что дело очень деликатное.

– Знаешь что, братан? Лучше помоги нам вот в чем: устрой нам всем кофейку.

– Есть, босс. Передам девчонкам, чтобы приготовили.

Попай развернулся и, ворча, ушел.

– Отто, дай мне, пожалуйста, мобильник. Сынок, садись рядом. Не переживай, я сейчас просто немного поговорю с твоими похитителями и расскажу, что с ними будет, если они решат осуществить свой план.

Отец начал набирать номера причастных к заговору людей – капитанов, лейтенантов, сержантов и даже ефрейтора – и каждому говорил одни и те же слова.

– Это Пабло Эмилио Эскобар Гавирия, идентификационный номер 8‐345‐766. Я в курсе, что вы хотите похитить моего сына, Хуана Пабло, на гонках в Медельине, и что вы в сговоре с солдатами, которые разоружат его телохранителей, а затем схватят его самого. Но я хочу, чтобы вы знали, что мне известно, где живет ваша мать и вся ваша семья, и если что-то случится с моим сыном, вы и ваша семья ответите передо мной. Советую вам поскорее уехать из Антьокии. Я уже отдал моим людям приказ, и если они увидят там вашу семью… вы сами знаете, что случится. Вы связались с моей семьей, и теперь, если что, я свяжусь с вашей. Понятно? У вас есть двадцать четыре часа, чтобы покинуть Медельин. Если вы этого не сделаете, я объявлю вас военной целью, а вы знаете, на что я способен. Будьте благодарны, что я позволяю вам оставаться в живых. Или вы думаете, что раз вы полицейский, а я сдался властям, то я вас боюсь?

Это был пятый раз, когда меня пытались похитить. В итоге мне не разрешили участвовать в гонках, и мне пришлось проторчать в Ла-Катедраль почти три недели, пока отец не подтвердил, что заговорщиков сняли с постов.

Примерно в то же время в тюрьме состоялась свадьба Тато Авенданьо с его девушкой Ивонн. Они провели в Ла-Катедраль пятнадцать дней своего медового месяца, почти не покидая вращающейся кровати в форме сердца, изготовленной специально для этого случая. Праздновали с размахом, пригласив десятки гостей, как если бы мероприятие проходило в известном отеле.

Фидель Кастаньо, пользуясь дружбой отца, провел в тюрьме две или три недели как в убежище. Он спал в комнате рядом с отцом, купался в его ванне, ел за его столом – отец действительно встретил его как друга. Все было хорошо, пока Пабло не начал что-то подозревать: его люди поймали Фиделя за шпионажем в Ла-Катедраль. Это положило начало расколу, который позже привел к смертельной войне между отцом и братьями Кастаньо.

У Команча, одного из главарей банды Приско Лопера, тоже была в тюрьме своя комната-камера, где он скрывался, когда в Медельине становилось слишком горячо.

Как-то я приехал в Ла-Катедраль на выходные, но решил остаться еще на несколько дней. Тюрьма была удобной, с террасы открывался потрясающий вид, и нас так хорошо обслуживали, что никто никогда не хотел уезжать. Пока я был там, приехал Кико Монкада и, как обычно, тепло приветствовал меня.

Прежде мы встречались три или четыре раза. Впервые это произошло в поместье в Эль-Побладо, где он жаловался отцу на трудности с покупкой «Феррари»: в дилерском центре автомобиль не продавали «людям с улицы». В итоге Кико пришлось приобрести его через третье лицо. Во второй раз мы встретились в офисной башне рядом со зданием «Монако» уже после того, как отец объявил войну правительству. Тогда Кико сказал ему:

– Пабло, дружище, я с тобой полностью согласен. Мы ответим этим ублюдкам всем, что у нас есть. Ты знаешь, я говорил это, но повторю снова, чтобы ты не думал, что я просто так сказал. У меня есть сто миллионов долларов, и я готов потратить их на войну. Можешь рассчитывать на эти деньги – я уже позаботился о своей семье, так что эти деньги свободные, и они все твои, брат. Можешь вернуть их, когда сможешь, без процентов. Это мой вклад в борьбу. Скажи своим людям зайти в мой офис и забрать их, когда будет нужно. Или скажи куда, и я сам их доставлю.

– Не беспокойся, брат, я знаю и очень благодарен. Как только у меня закончатся свои бабки, я попрошу тебя о помощи. Война обходится в копеечку, так что, думаю, я скоро тебя побеспокою. Я ценю твою поддержку, Кико.

Потом я встретил Монкаду в укрытии Ла-Исла, когда он, Карлос Ледер, Фидель Кастаньо и мой отец читали «Человека, который вызвал дождь из кокаина» Макса Мермельштейна, американца, прежде работавшего на Пабло и других членов Медельинского картеля.

Отец редко упоминал при мне Кико, но всякий раз говорил о нем с большой приязнью. Было видно, что они хорошо ладят, и не только из-за денег. Он всегда говорил, что Монкада был очень искренним, что они были хорошими друзьями. Теперь, в Ла-Катедраль, Пабло поведал Монкаде о войне против картеля Кали, так как эту последнюю фазу финансировал именно он.

Через несколько часов, когда я валялся на отцовской кровати и смотрел какой-то фильм, они вошли туда, сели за стол и продолжили разговор, начатый за дверью. Я собрался было оставить их наедине, но отец сказал мне не дергаться и смотреть кино дальше. Любопытство, естественно, взяло верх, и я не мог не слушать их разговор, особенно когда Пабло сказал:

– Итак, Кико, сколько я тебе сейчас должен?

– Секунду, Пабло. Я позову бухгалтера, он снаружи.

Вошел незнакомый мужчина, приветственно кивнул и поставил портфель. Монкада достал оттуда большой лист бумаги с распечатанными данными, но отец только отмахнулся.

– Кико, не парься, не нужно показывать мне всю бухгалтерию. Расслабься, брат, и просто скажи мне, сколько я тебе должен, чтобы я мог рассчитаться.

– Пабло, пока ты мне должен двадцать три миллиона пятьсот тысяч долларов. Но я хочу, чтоб ты знал, что я не прошу тебя их возвращать. Я здесь, потому что ты спросил о счетах. Остальные семьдесят шесть миллионов тоже готовы, можешь обращаться, когда понадобится.

– Очень тебе за все благодарен, Кико. Надеюсь, мне не придется беспокоить тебя снова. Если в Мексике дело пойдет хорошо, я скоро смогу вернуть тебе все, что должен.

– Отлично, брат. Думаю, все с Мексикой пройдет хорошо, и тогда мы рассчитаемся. Это-то и хорошо в кокаине, верно? Он все решает, – со смехом сказал Монкада.

Я краем глаза наблюдал за ними, делая вид, что смотрю фильм.

– Хорошо, брат, по рукам. Слушай, я тебя не выгоняю. Если хочешь остаться, здесь есть все, что нужно. Но последний грузовик уезжает в восемь вечера, а сейчас уже без четверти, если вдруг тебе все-таки правда нужно уехать. Как ты сам захочешь.

– Ладно, Пабло, я тогда поехал. Меня там ждет одна цыпочка. Будем на связи.

Отец предложил проводить Монкаду до грузовика, и они вышли из комнаты. Я же продолжил смотреть кино.

В один из следующих дней произошло нечто удивительное: тюремный надзиратель приказал охранникам попрактиковаться в стрельбе на импровизированном полигоне. Однако в этой тренировке участвовали не только охранники: к ним присоединились солдаты, дежурившие на блокпостах, старшие офицеры и, конечно же, отец с его ребятами.

Естественно, у команды Пабло было самое лучшее, самое современное оружие: винтовки Colt AR-15 с лазерными прицелами, пулеметы Heckler и Pietro Beretta и пистолеты Sig Sauer. Солдаты, напротив, использовали свои тяжелые, но очень мощные винтовки G-3, а охранники – старые револьверы 38-го калибра.

Отцовский арсенал был чрезвычайно внушительным, но тюремные надзиратели и военнослужащие и глазом не моргнули.

В Ла-Катедраль тогда приезжало огромное множество красивых женщин, не исключая даже королев красоты. И примерно тогда же отец смягчился в своем неприятии моих отношений с Андреа и даже пригласил ее в тюрьму, чтобы познакомиться. Однако она так и не приняла приглашения, отговорившись учебой в университете, где она специализировалась в рекламе – области, позволявшей ей в полной мере проявить свои творческие способности.

Тем не менее, мой хитрый отец всегда умудрялся послать за мной именно тогда, когда королевы красоты должны были приехать в тюрьму. Дважды мне так «везло», что, проводив меня до таверны, Андреа встречала там дюжину надушенных красоток на высоких каблуках.

Синий грузовик с потайным отделением направлялся в Ла-Катедраль, набитый красивыми женщинами, а среди них сидел четырнадцатилетний я. Никогда не забуду забавный случай, произошедший, когда машина подъехала ко второму армейскому блокпосту перед входом в тюрьму. На первом КПП просто поднимали заграждение, чтобы грузовик мог проехать, а вот на втором записывали марку и модель грузовика, номерной знак, информацию о водителе и явно фальшивый отчет о грузе. В задней части кузова были проделаны небольшие отверстия, позволявшие пассажирам смотреть наружу, но снаружи их все еще никто не видел.

В этот раз офицер задержал грузовик дольше обычного и несколько раз обошел по кругу. В прошлом он множество раз позволял машине въехать без всякого осмотра и не задавал вопросов, но, кажется, в тот день любопытство взяло над ним верх. В конце концов офицер пристально посмотрел на заднюю часть грузовика и воскликнул:

– Сделайте мне одолжение, в следующий раз, по крайней мере, не заливайтесь так духами, черт возьми!

Королевы красоты и я разразились смехом. Сдержаться не смог никто, даже солдаты.

В Ла-Катедраль наодеколоненные заключенные в лучшей одежде с подарками и цветами уже ожидали красавиц, чье пребывание в тюрьме всегда было коротким, но хорошо оплачиваемым.

За короткое время, что отец провел в Ла-Катедраль, он приказал своим людям построить гигантский кукольный дом для Мануэлы в десяти метрах от своей комнаты. Его покрасили в белый и розовый, и там часто играли дочери других заключенных, в том числе Грязи. Моя сестра даже однажды пожаловалась, что, хотя кукольный домик принадлежал ей, играли с ним все остальные девочки. Чтобы успокоить ее, отец обнес дом забором с табличкой «Частная собственность» и повесил замок, ключ от которого был только у Мануэлы. Оставалось разве что обтянуть участок вокруг домика колючей проволокой и пустить по ней ток.

Дочери Грязи тоже начали жаловаться, и это вызвало забавное соперничество между отцами. Громким голосом, чтобы мои сестра и отец наверняка услышали, Грязь пообещал своим дочкам построить дом побольше и покрасивее. И, верный своему слову, он соорудил впечатляющий домик на дереве, вызвавший у Мануэлы такую зависть, что она даже сняла со своего висячий замок и решила все же играть там с другими девочками.

Помню, что Грязь, будучи опытным плотником, также построил большую голубятню, зная, как сильно отец любит птиц. Мне тогда показалось очень странным держать почти две сотни птиц в таком холодном месте, но чуть позже я узнал, что они хотели разводить почтовых голубей. И достаточно скоро они обзавелись парой обученных голубей, которых Хуан Карлос, один из друзей Грязи, увозил из тюрьмы, а затем выпускал. И каждый раз птицы возвращались в Ла-Катедраль целыми и невредимыми. Мне это казалось невероятным.

– Что ты думаешь о почтовых голубях, сынок? Над нами летают штатовские тарелки, а прямо рядом с ними – наши голуби. А кто их поймает? Даже самый ловкий ловкач не сможет!

Как-то отец послал Хуана Карлоса отвезти голубей в «13» – кодовое обозначение нашей квартиры в «Торрес-де-Сан-Мишель». Он попросил Мануэлу написать небольшое письмо, чтобы голуби доставили его в тюрьму, и они прочитали бы его вместе, когда она в следующий раз приедет в гости.

Недолгое пребывание отца в Ла-Катедраль укрепило его связи с нами, его детьми. Так, например, Мануэле он подарил пейджер, чтобы она в любой момент могла отправлять ему сообщения. У него, естественно, тоже был такой, исключительно чтобы получать ее послания, и отец всегда держал его в кармане.

В тюрьме отец не носил оружия, – рядом с ним всегда был охранник, готовый в любой момент передать ему автомат или сотовый телефон. Эта непринужденная атмосфера, однако, испарилась в одно мгновение, когда СМИ сообщили, что картель Кали планирует сбросить бомбу на Ла-Катедраль.

Через несколько дней после этих публикаций я приехал в тюрьму, и она показалась мне совершенно заброшенной. Даже в главном зале не было никого, кроме пары испуганных охранников. «Где же все?» – успел подумать я, когда охранник подал мне знак следовать за ним по грязной тропинке к футбольному полю. Оттуда он указал на лес, где среди растительности можно было, постаравшись, разглядеть несколько хижин.

Я понял тогда, что отец и его люди решили перебраться в убежища, построенные прямо за забором по периметру тюрьмы. Но я никак не мог найти хижину отца, пока тот не вышел из чащи и не указал мне дорогу. Когда я спросил его, что происходит, он сказал, что решил эвакуировать главное здание, так как именно оно, скорее всего, подвергнется бомбардировке.

– Все проинструктированы, что любое летательное средство в небе – мишень, в которую мы стреляем без дополнительного приказа. Вход в это воздушное пространство запрещен. Посмотрим, смогу ли я тут установить зенитную артиллерию. Я решил поставить мою хижину в этой расселине, потому что ее не видно ни сверху, ни из леса. Даже ты не смог меня найти, значит, мне не о чем беспокоиться. Другое дело, что здесь вдвое холоднее, потому что там ниже бьет ледяной родник, и солнце никогда его не прогревает.

– Значит, здесь ты собираешься отбывать свой срок? В этом ужасном холоде?

– Это ненадолго. Я попросил твою мать дать задание ее архитектору, скоро он придумает для нас надежные противобомбардировочные конструкции. Будь добр, не возвращайся в то здание. Это слишком опасно.

Футуристические планы архитектора мне понравились. Каждое помещение яйцевидной формы защищали толстые слои стали и бетона, засыпанные сверху землей, чтобы их нельзя было ни увидеть с воздуха, ни обнаружить со спутника. Однако отец эту красоту отверг, считая, что деревянные хижины были достаточно незаметными… не говоря уже о том, что явно стоили дешевле. Несколько дней спустя он переехал в маленькую хижину, выстроенную в расщелине поудобнее и потеплее; впрочем, отыскать ее было так же трудно.

Одним из самых любимых развлечений в тюрьме были игры в бильярд или карты на деньги. В пятиминутном поединке заключенные могли поставить в так называемые худые времена тысячи полторы долларов, а в хорошие – пятнадцать и более. Отец часами играл с Серьгой, Отто, Команчем и Грязью, и считалось, что игроком он был весьма умеренным. Многие другие играли днями напролет и готовы были поставить до миллиона долларов. Попай, однако, никогда в это не ввязывался, поясняя, что не готов выбрасывать свои кровные заработанные деньги на азартные игры, и говоря, что лучше бы парни вместо долларов покупали золото и прятали в стенах: оно по крайней мере не разлагается от сырости.

Некоторое время спустя ряд СМИ внезапно опубликовали неподтвержденные заявления о том, что Кико Монкада и Фернандо Галеано были убиты в Ла-Катедраль. В наступившей панике отец запретил кому бы то ни было навещать тюрьму, в том числе и нам, своей семье. Там явно что-то происходило, и я позвонил ему спросить, почему мы не можем приехать. Однако внятного ответа я не получил, отец лишь заверил меня в том, что очень скоро все вернется на круги своя.

И сам Пабло, и его люди в целом не любили, когда им задавали слишком много вопросов, поэтому я решил, что давить не буду. Однако вскоре ответы на мои вопросы начали появляться сами. В газетах промелькнуло сообщение, что заключенные Ла-Катедраль отказали во въезде группе следователей, направленных прокуратурой для осмотра тюрьмы, чтобы подтвердить или опровергнуть слухи об исчезновении двух отцовских партнеров.

Всего за несколько дней до того, как СМИ заговорили о возможном убийстве Монкады, я шел с родителями по тюрьме, и в какой-то момент на лице отца промелькнула озорная улыбка – та самая, что всегда озаряла его лицо, когда все удачно складывалось с какой-нибудь «работенкой». В конце концов он не смог сдерживаться и сказал:

– Я очень счастлив, дорогие мои, у меня для вас правда очень хорошие новости. Я сегодня вернул Кико все, что был ему должен. Мы с ним заработали немного деньжат в Мексике, моя часть дохода – тридцать два миллиона долларов… за вычетом двадцати четырех, которые я ему должен, остается еще восемь!

Я помнил, как близки были отец и Монкада, и не мог поверить, что утверждения журналистов могут быть правдой. Я надеялся, что достаточно немного подождать, чтобы ситуация прояснилась.

Через пару дней отец снова разрешил впускать посетителей на территорию тюрьмы. Я прибыл в таверну довольно поздно и обнаружил там огромную очередь на грузовики. И хотя у меня и был приоритет, прождал я довольно долго. Между тем, Чопо и Тити́ пришли со мной повидаться:

– Как дела, Хуанчо, как жизнь? Все о’кей? – спросил Чопо.

– Все хорошо, дружище, ты как, как старушка? – ответил я.

– Все хорошо. Что думаешь по поводу госпереворота?

Вопрос прозвучал довольно нервно, но в этот момент меня позвали к грузовику, и я успел только махнуть рукой в знак того, что понятия не имею, о чем он. Но мне не нужно было много времени, чтобы связать «переворот» со слухами о Кико Монкаде и Фернандо Галеано. Мне показалось, я получил подтверждение того, что приказ убить их мог исходить от моего отца.

Все еще размышляя о вопросе Чопо, я был потрясен самой возможностью того, что Пабло мог оказаться столь ужасным другом. Он всегда говорил, как важна преданность, многие из его проблем были связаны с попытками помочь друзьям. Я ничего не мог сказать о Галеано, я никогда с ним не встречался и впервые услышал его имя, только когда появились слухи о его смерти.

КАК ТОЛЬКО У МЕНЯ ПОЯВИЛАСЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОГОВОРИТЬ С ОТЦОМ, Я СКАЗАЛ ЕМУ, ЧТО СИЛЬНО ПЕРЕЖИВАЛ, НЕ ПОНИМАЯ, ЧТО ПРОИСХОДИТ.

– Папа, в новостях и по городу говорят, что Кико убит. Это правда? Вы с ним были такими хорошими друзьями, что случилось?

– Сынок, я сейчас расскажу тебе, в чем дело, чтобы тебе не скормили никакой лжи. Мне сообщили, что картель Кали схватил Кико и Галеано, но после отпустил их в обмен на обещание не помогать мне, не финансировать войну против Кали и передавать им информацию обо мне. Сначала я не поверил, что это правда – ты сам знаешь, Кико был мне хорошим другом. Но потом я услышал запись, на которой наркоторговец из Кали отчитывал Монкаду за то, что он все еще давал мне деньги.

– Но что, в конечном счете, Кико тебе сделал? – спросил я, чувствуя, что отец готов рассказать подробнее.

– Ну, я заставил его подняться ко мне, чтобы показать все сведения, которые моя разведка собрала на картель Кали, и рассказать, что пара операций, нацеленных на Хильберто Родригеса и Пачо Эрреру, внезапно пошли наперекосяк – туда прибыла полиция и ребята из Кали, начавшие перестрелку с моими людьми. Когда это случилось впервые, я подумал, что это может быть совпадением, но после третьего решил все же разобраться. Я смог опознать того, кто снабжал картель Кали информацией. Я уверен, что он это сделал от страха, Кико никогда не был склонен к насилию. Но всем известно, что бывает с теми, кто так поступает со мной. Он был мне хорошим другом, и я сделал все, чтобы избежать такого исхода. Но вместо того, чтобы прийти ко мне и рассказать, что случилось, он вступил в союз с моими врагами не только на словах, но и на деле. И то же самое случилось с Галеано: я послал ему сообщение с просьбой о деньгах, на что он мне ответил, что разорился и больше ничего не может внести. А через несколько дней Тити́ нашел один из тайников Галеано и в нем примерно двадцать три миллиона долларов. Это все. Больше подробностей можешь даже не просить. Кико и Галеано меня подставили.

Я промолчал, а отец пошел на встречу со своими людьми. Внезапно он вернулся и предупредил меня:

– Осторожнее с Фиделем Кастаньо, если вдруг встретишь его. Я узнал, что он тоже работает на Кали, еще и распускает слухи, что я убиваю своих друзей, чтоб присвоить их деньги. Будь осторожен, сынок. Если вдруг встретишь его, следи в оба за ним и за его братцем.

Позже я узнал, что отец пытался навязать братьям Кастаньо ту же судьбу, что и Монкаде с Галеано. Он пригласил их обоих в Ла-Катедраль, но Фидель отнесся к приглашению с подозрением и заставил Карлоса остаться внизу в таверне. Больше они с отцом не встречались и не разговаривали, а со временем оба Кастаньо присоединились к Лос-Пепес – группе, которая в конце концов сломила моего отца.

Днем во вторник 21 июля 1992 года я с телохранителями, парой друзей и двоюродным братом Николасом – сыном дяди Роберто – играл в футбол в местечке, известном в семейном кругу под кодом «20», в верхней части Энвигадо. После матча Николас пригласил меня и одного нашего общего друга на барбекю в свой пентхаус в здании в четырех кварталах от торгового центра «Овьедо». Около шести часов вечера Роберто позвонил Николасу на мобильный. Голос дяди звучал встревоженно:

– Будь на связи. Рядом с Ла-Катедраль происходит что-то странное.

Следом на связь вышел мой отец:

– Грегори, здесь сегодня военные грузовики и солдат больше обычного. В небе кружат вертолеты. Что-то может случиться, но что – мы не знаем.

– Что мне сейчас делать, папа?

– Позвони Джованни, пусть он приедет к тебе на случай, если вдруг мне понадобится.

Неожиданный телефонный звонок очень нас обеспокоил. Особенно нервничал Николас, у которого сложилось впечатление, что отец с ним прощался. Пабло же казался довольно расслабленным, но этому нельзя было придавать большого значения: мы уже привыкли, что он всегда выглядел спокойным, даже в самые худшие моменты.

Через час Роберто снова позвонил. Я поднял трубку:

– Хуан Пабло, поезжай к моим детям, я хочу поговорить с ними. Кажется, нас пришли убить, и я хочу попрощаться.

– Дядя, передай трубку отцу. Что я должен сделать? Может, позвонить в полицию?

Пабло взял трубку и велел мне передать телефон Джованни, только что вошедшему в квартиру.

– Джованни, пошли парочку людей в Олайю и Рионегро, пусть проверят, есть ли в аэропортах американские самолеты. Подготовь там все. Если там стоит какой-нибудь подозрительный самолет, будьте готовы уничтожить его.

На Медельин начали опускаться ночные тени, а у нас все так же не было ни малейшего представления о том, что происходит. Однако вскоре снова позвонил Роберто, и после этого мы уже постоянно оставались с ним на связи.

Через короткие беседы дяди с Николасом мы узнали, что войско подошло к воротам Ла-Катедраль, но тюремная стража, состоявшая на самом деле из людей отца, отказала им во входе и направила на них оружие, так как они вторглись на территорию, подвластную Национальному надзору за тюрьмами, и нарушили официальные правительственные соглашения, в которых говорится, что военные могут находиться лишь за периметром Ла-Катедраль.

Вскоре после этого Роберто сказал, что ситуация усложняется, и они боятся, что может начаться перестрелка с солдатами. Пабло приказал подготовить все оружие и забаррикадироваться на стратегических позициях по всей тюрьме. К тому времени Джованни подтвердил, что ни один иностранный самолет сегодня не приземлялся в ближайших к нам аэропортах. Он также заверил отца, что несколько его людей остаются начеку, и с ними можно связаться по мобильному.

Пытаясь разрешить ситуацию, я решил разыграть одну из наших карт и попросил Джованни сопроводить меня в дом Хуана Гомеса Мартинеса, губернатора Антьокии, у которого могла быть информация о том, что происходит в Ла-Катедраль. Джованни согласился, и мы направились в Эль-Побладо, где жил политик. По дороге Джованни рассказал мне кое-что, чего я еще не знал: отец приказал своим людям похитить Гомеса Мартинеса, когда тот был редактором El Colombiano. Однако мужчина забаррикадировался в своем доме с револьвером 38-го калибра и сумел отбиться от двадцати посланных за ним человек.

Эта история не прибавила мне оптимизма, но Джованни решил, что мы могли бы получить аудиенцию у губернатора, представив охране прес-скарту одной из радиостанций Медельина. Идея сработала, и когда мы достигли резиденции губернатора, стоявшие на входе полицейские сразу же пропустили нас.

Мы несколько раз позвонили в дверь, и Гомес Мартинес открыл: полусонный, в халате, с растрепанными волосами. Первым заговорил Джованни:

– Губернатор, я журналист, и я здесь с Хуаном Пабло, сыном Пабло Эскобара, потому что в Ла-Катедраль происходит что-то странное.

– Да, губернатор, они там в тюрьме очень беспокоятся. Правительство обещало, что не будет перемещать заключенных.

Гомес Мартинес не смог скрыть того, насколько он удивлен и раздражен моим появлением у него на пороге, но все же велел нам подождать, пока он наведет справки. Губернатор закрыл дверь на двойной замок, но уже через десять минут появился снова и сказал, что позвонил в дом президента в Боготе, штаб Четвертой бригады в Медельине и нескольким генералам лично, но никто не дал ему никакой однозначной информации. Впрочем, один из генералов все же поделился не под запись, что цель операции заключалась в доставке моего отца в военную тюрьму для содержания под стражей.

В квартире Николаса нас ждали тревожные новости. Армия окружила Ла-Катедраль. Из Боготы прибыли заместитель министра юстиции Эдуардо Мендоса и директор Национального надзора за тюрьмами полковник Эрнандо Навас Рубио с приказом правительства о переводе Пабло в другую тюрьму.

Узнав причину происходящего, отец начал спорить с вице-министром и категорически отказался подчиняться. Ситуация обострилась, Мендосу и Наваса связали, а Отто, Ангелочек и Грязь направили на них оружие. Другими словами, чиновников взяли в заложники в Ла-Катедраль, которую армия угрожала взять штурмом. Пабло утверждал, что Мендоса и Навас выступали своего рода гарантами его жизни.

В это время в квартиру вошла Дора, жена дяди Роберто, которой удалось связаться с мужем по телефону. Они несколько минут разговаривали, горько плакали и прощались.

Один из людей, бывших тем вечером в Ла-Катедраль, позже сказал мне, что отец, заметив, как сильно нервничают охранники и заключенные, заверил их:

– Ребята, не переживайте пока. Вот когда увидите, как я завязываю кроссовки, тогда можете начинать беспокоиться.

Тогда им стало ясно, что Пабло планирует сбежать из Ла-Катедраль. Позже он сделал именно то, о чем сказал: уперся левой ногой в стену и завязал шнурки, а затем повторил то же самое с правой. К нам подтверждение того, что отец не собирается оставаться в тюрьме, пришло с новым звонком от него:

– Послушай, Грегори, ты помнишь домик Альваро?

– Конечно, папа.

– Ты точно никогда никого туда не водил?

– Пару раз приводил друзей, но уверен, что там можно спокойно укрыться.

– Тогда подготовь его.

Через несколько минут после звонка мы увидели, как внезапно Ла-Катедраль осталась без света. По инструкции отца, который только что вместе с другими беглецами достиг забора по периметру тюрьмы, охранник отключил освещение всего комплекса.

Как только все погрузилось во тьму, спутники Пабло проделали в кирпиче дыру и вылезли в нее. Пабло заготовил путь отхода еще на этапе строительства: на этом участке стены использовали очень слабый цементный раствор, и достаточно было пару раз ее пнуть, чтобы сломать.

Какое-то время у нас не было никаких вестей от беглецов, и мы с Николасом решили подождать их в доме Альваро. Но отец туда так и не приехал. Пока мы его ждали, он уже нежился в бассейне усадьбы Мемо Трино в Эль-Саладо – он и еще девятеро мужчин, сбежавших вместе с ним, включая дядю Роберто. Из Мемо Трино им были слышны взрывы и даже крики солдат, штурмовавших тюрьму в надежде захватить отца.

Только через двенадцать часов они поняли, что Пабло сбежал.

Весь год, который отец находился в Ла-Катедраль, мы проводили с ним каждые выходные.

Священник Рафаэль Гарсия Эррерос сыграл решающую роль в процессе привлечения моего отца к ответственности.

Пока отец находился в Ла-Катедраль, наша семейгая жизнь полностью восстановилась.

15

Переживайте, когда я завяжу кроссовки

Внезапный звонок в дверь показался нам громче обычного: мы с матерью и Мануэлой от неожиданности подпрыгнули на стульях. К нам, очевидно, кто-то приехал, но, как ни странно, охранники по внутренней связи ничего не сообщили.

Я подбежал к металлической двери и убедился, что она закрыта на все замки.

– Кто там? – спросил я по интеркому, пытаясь хотя бы немного изменить голос.

– Это я-я-я, – ответил женский голос, звучавший откровенно фальшиво, но при этом все равно знакомо.

Оказалось, это был Попай, который приехал проводить нас в убежище отца. Мы ничего не слышали о нем с момента его побега из Ла-Катедраль. Мы упаковали чемоданы на несколько дней и, как обычно, взяли с собой домашнюю еду и десерты, которые мать в такого рода обстоятельствах готовила за считаные минуты.

– Это твоему отцу, – ответила она, когда я попытался напомнить, что мы торопимся и что вся эта еда не поместится в маленький «Рено 4», на котором приехал Попай.

Наконец мы отправились – мать на переднем сиденье, мы с Мануэлой на заднем, зажатые между чемоданами с вещами и контейнерами с едой, которые дребезжали каждый раз, когда машину подкидывало на ухабе – того и гляди разобьются.

Мы в очередной раз пустились в бега, и никто из нас еще не догадывался, что к нормальной жизни мы уже не вернемся. Сбежав из Ла-Катедраль, отец разрушил самый надежный способ восстановить свою жизнь, не говоря уже о наших, да и о прекращении его террористической кампании против страны речи тоже больше не шло.

Пока мы ехали к дому Альваро, где я тщетно прождал отца в ночь его побега, я спросил Попая, почему они связались с нами только через четыре дня, на что тот ответил, что Пабло решил дождаться, когда дядя Роберто найдет достаточно безопасное укрытие.

Изрядно попетляв по проселкам, чтобы избавиться от любого возможного преследования, мы добрались до нашего нового убежища. Едва завидев нас, отец выбежал навстречу и обнял Мануэлу, а меня приветствовал поцелуем в щеку. С трудом отпустив нас, он крепко обнял мать, и она тут же расплакалась. Попай, как всегда, попытался немного разрядить обстановку:

– Не волнуйтесь, сеньора, дон Опасность обещает, что с этой секунды никогда больше не станет причиной ваших слез!

Уплетая пищу, которую мы с таким трудом доставили, Пабло поведал нам о своем побеге и, как самый настоящий сексист, весьма раздраженно отозвался о версии событий, которую через СМИ распространяли военные: якобы отец сбежал, переодевшись женщиной! Затем он попросил Попая позвонить на радио RCN, рассчитывая через директора станции, Хуана Госсейна[92], связаться с правительством.

Было одиннадцать ночи, но уже через несколько минут Пабло болтал по телефону с Госсейном, которого случайно застал во время встречи с коллегами Марией Исабель Руэда, директором телевизионной программы новостей QAP, и Энрике Сантосом Кальдероном, соредактором газеты El Tiempo. Опираясь локтями на бильярдный стол, отец поздоровался и объявил, что желает уточнить информацию, предоставленную армией касательно его побега из Ла-Катедраль. В частности, он имеет в виду слова офицеров Четвертой бригады о том, что он бежал из тюрьмы переодетым женщиной.

Выслушав его, все три журналиста начали задавать отцу вопросы, пытаясь выяснить, готов ли он вступить в новые переговоры с правительством и генеральным прокурором, чтобы снова сдаться. Отец ответил утвердительно, но сообщил, что у него есть несколько условий: гарантии того, что его не переведут в другую тюрьму, того, что он будет отбывать срок в пределах Антьокии, и самое важное – полное отстранение полиции от его дела от первого до последнего дня.

Журналисты спросили отца, могут ли они донести его опасения до сведения правительства, и он согласился. До 4 часов утра они несколько раз выходили на связь, но окончательного ответа от властей так и не получили, как и в последующие несколько месяцев.

Мы с отцом часто не спали допоздна и ложились уже часов в шесть утра. Он прожил так большую часть своей жизни, поскольку ранним утром полиция реже всего проводила рейды. В одну из таких ночей мы любовались видом на Медельин из дома Альваро, и я услышал, как отец сказал Попаю, что если ему и дальше придется скрываться, нас ждут трудные времена. В прошлом они несколько раз надолго уходили в подполье, но теперь все было иначе.

Отец планировал держать Попая при себе, но выражение лица мужчины ясно говорило о том, что ему не нравится идея снова оказаться взаперти. Он покраснел и быстро выпалил:

– Босс, мне очень неприятно это говорить, но я не выдержу еще одного заточения. Вы знаете, что в таких условиях я начинаю сходить с ума. Я не смогу остаться с вами.

Он смотрел в пол, избегая проницательного взгляда отца. Пабло молчал.

– Х-ха-а… не убивайте меня, босс… – продолжил бледный от страха Попай с дрожью в голосе. Его ноги дергались, будто он вот-вот бросится бежать.

– Нет-нет! Расслабься, парень, я понимаю. Сидеть в клетке тяжело. Вы уже прошли через это однажды. У меня нет выбора, так что мне-то придется сделать это снова. А ты просто потерпи еще несколько деньков, чтобы я все устроил, нашел кого-то другого для охраны, сменил укрытие и машину. И можешь уходить, никаких проблем.

– Хорошо, босс! Можете на меня рассчитывать! Спасибо! Я хочу ненадолго уехать из страны, у меня и документы сделаны, подождать, пока все уляжется, а потом вернусь и буду снова к вашим услугам, босс. Для чего бы то ни было.

Отец кивнул и, не сказав больше ни слова, отправился поговорить с матерью. Через несколько минут я его догнал.

– Эй, пап, что за чушь говорил Попай? Тебе не кажется, что это неправильно? То, что он бросил тебя вот так?

– Успокойся, сынок, все в порядке. Нам стоит хорошо с ним обращаться, чтоб он был счастлив, когда уедет отсюда. Если его не пристрелят на улице, оглянуться не успеешь, как он сам сдастся властям.

На место Попая отец выбрал Ангелочка. Пока мы скрывались в доме Альваро, «Поисковый блок» – новое полицейское подразделение, созданное совсем недавно ради задержания Пабло и его сообщников, – выполнил тысячи рейдов по всему Медельину. Конечно, они искали и работавших на отца мужчин, перебегавших от укрытия к укрытию. Шли дни, и многие из них поняли, что единственное безопасное место – это тюрьма.

И вот, как и предсказывал мой отец, началось всеобщее помешательство. Первыми сдались Попай и Отто. Затем так же поступил и дядя Роберто, заручившись, однако, согласием брата. Охота после этого, разумеется, стала только активнее, и за октябрь-ноябрь отец потерял еще двоих – Тайона и Голубя. СМИ даже начали высказывать осторожные предположения, что у Пабло никого не осталось, но они ошибались: его по-прежнему окружали десятки мужчин, готовых на все ради пачки наличных. Очень скоро в этом пришлось убедиться всем.

1 декабря 1992 года мы тихо праздновали сорок третий день рождения отца – за семейным ужином, с тортом, свечами и разговорами. Но за праздничным столом не ощущалось и следа атмосферы прошлых лет. Не было больше ни охранных групп, ни караванов машин, ни десятков вооруженных людей, даже семья на этот раз не вся была в сборе.

И, пусть убежище и было безопасным, мы все равно считали необходимым мониторить периметр. Каждые четыре часа Альваро, Ангелочек, отец и я посменно занимались этим.

3 декабря возле стадиона «Атанасио Хирардо» взорвался заминированный автомобиль, убив нескольких полицейских в патрульной машине. Отец был по-прежнему убежден, что насилие заставит правительство пойти на уступки, которых он требовал уже некоторое время; очевидно, эта уверенность руководила им, когда война набирала обороты.

В течение следующих нескольких недель в Медельине взорвалась еще дюжина машин, а «План “Пистолет”», направленный против полиции, за два месяца привел к гибели около шестидесяти агентов.

В такой атмосфере, день ото дня все более напряженной и мрачной, 7 декабря мы отметили «День маленьких свечек» – праздник в честь Непорочного зачатия. В нашей семье его праздновали всегда, сколько я себя помню. Той ночью мы вчетвером собрались на заднем дворе дома с единственными пятью свечами, что нам удалось найти. Ангелочек решил остаться в своей комнате, хотя моя мать и пригласила его присоединиться, так что место охранника занял Альваро. Мануэла в это время играла во внутреннем дворике.

Когда мы стояли вокруг небольшой статуи Богородицы под провисающими бельевыми веревками, мама начала молиться вслух. Мы с отцом, склонив головы, последовали ее примеру. Потом мы зажгли пять свечей: одну для Богородицы и четыре для каждого члена семьи.

Я заметил, что, пока мы это делали, отец молчал со странным выражением лица, словно разрываясь между верой и сомнениями. Его молчание не было чем-то необычным, сколько я его помнил, – он всегда боролся со своими религиозными убеждениями. Я лишь однажды спросил его, верит ли он в Бога.

– Бог – это что-то очень личное, для каждого свое, – очень быстро ответил он.

Бабушка Эрмильда как-то рассказала мне, что, когда отец был маленьким, он заползал под одеяло, чтобы помолиться, потому что ему не нравилось, когда на него в это время смотрят. Тогда я осознал, что каждый раз, когда я стягивал с него одеяло, чтобы разбудить, и заставал его с открытыми глазами и скрещенными на груди руками, он молился.

Из-за нашей изоляции и слухов о том, что на семью матери могут напасть, отец предложил нам на время расстаться. Неохотно согласившись, мы с матерью и Мануэлой вернулись в здание «Альтос», отец же отправился в новое убежище, не сообщив нам, где оно.

– Скажи своим братьям и сестрам сменить адрес или уехать из страны. Тут для них с каждым днем будет все опаснее и опаснее, – наставлял Пабло, прощаясь с матерью.

И он снова оказался прав. Ночью 18 декабря, когда мы с семьей Энао праздновали канун Адвента в общем холле здания «Альтос», внезапно появился один из телохранителей и сообщил, что прибыли агенты «Поискового блока». Я попытался уйти за дом, откуда тропинка вела к соседнему гаражу, помня, что в этом гараже всегда стоит наготове машина. Но едва начав эту попытку бежать, я буквально лбом уперся в несколько винтовок.

Празднование прекратилось. Часть мужчин, женщин и детей – всего около тридцати человек – отвели в сторону и разделили на группы. После тщательного обыска нас попросили предъявить документы, и я решил представиться.

– Меня зовут Хуан Пабло Эскобар Энао. Мне пятнадцать лет, мой отец – Пабло Эскобар. Я живу в этом доме, и мои документы сейчас наверху, в моей комнате.

Агент мгновенно вызвал своего командира, полковника полиции. Полковник же отвел меня в сторону, махнул двум своим людям и сказал:

– Если он двинется или даже моргнет – стреляйте.

Затем, связавшись по рации со школой Карлоса Ольгуина, центром операции «Поискового блока», он объявил, что меня заберут для допроса.

К счастью, среди наших гостей были жена и один из сыновей Альваро Вильегаса Морено, бывшего губернатора Антьокии, который также жил в этом здании. Узнав о происходящем, он спустился вниз в пижаме и тапочках, чтобы поговорить с полковником и убедиться, что рейд проводится в соответствии с законом. К моменту, когда он пришел, более сотни элегантных гостей уже два часа стояли под бдительными взглядами агентов «Поискового блока», не смея лишний раз двинуться.

Присутствие политика успокоило взрослых, возмущавшихся обращением с детьми и требовавших, чтобы им хотя бы разрешили поесть. Полиция согласилась, но мужчинам не позволили ничего. Я оказался с мужчинами, хоть мне и было всего пятнадцать.

– Скоро заявятся друзьяшки, с которыми ты тусовался пару дней назад, – сказал офицер.

Я не ответил, поскольку понятия не имел, о чем он говорил.

– За мной! – крикнул он.

– Куда вы меня ведете, полковник?

– Никаких вопросов. Марш за мной, или я потащу тебя. Давай, шагай.

Один из офицеров, державших меня на прицеле, ткнул мне оружием в живот, как бы намекая на то, чтобы я начал двигаться. Я никогда не забуду, с каким страданием на меня смотрели мать и ее родственники, задаваясь вопросом, что за судьба меня ждет.

Когда мы вышли в фойе, шедший впереди полковник приказал мне остановиться. Помещение вдруг заполнили люди в капюшонах, и все как один нацелили на меня винтовки. Я был уверен, что меня собирались расстрелять.

– Два шага вперед. Повернись направо. Теперь налево. Теперь повернись спиной. Назови свое полное имя. Говори! – приказала одна из фигур в капюшоне – невысокий мужчина с хриплым голосом.[93]

Потом меня оттолкнули в сторону, и тот же человек задал тот же вопрос каждому мужчине, присутствовавшему на вечеринке. Из женщин такому обращению подвергли только мою мать и Мануэлу.

Через несколько минут полковник приказал отвезти меня в школу «Карлос Ольгуин». Я спросил, за что меня арестовывают, если ничего противозаконного не нашли. Все, что он ответил, – что «Поисковый блок» устроит «вечериночку» с «сынком Пабло».

Когда в три часа ночи меня вывели к машине, к дому наконец прибыл представитель прокуратуры. Он сказал офицерам, что они не могли арестовать несовершеннолетнего, и потребовал снять с меня наручники. Я понимал, насколько мне повезло, что он появился. После долгого спора между прокурором и руководителем полицейской операции агенты «Поискового блока» покинули здание. Было семь утра 19 декабря. Полиция уехала, но мы с матерью и Мануэлой все еще были в ужасе. Мы действительно стали главной мишенью врагов отца.

Три дня спустя, 21 декабря, нас навестил один из отцовских телохранителей и поделился ошеломляющей новостью: Пабло лично участвовал в нескольких операциях. Он ставил себе две цели: продемонстрировать всем, что он не сломлен, и вдохновить людей, которые все еще оставались частью его военной машины.

По словам телохранителя, отец возглавив группу из пятидесяти человек, установил два блокпоста на шоссе Виа-Лас-Пальмас с целью привлечь внимание «Поискового блока», а когда это произойдет, взорвать полицейские грузовики при помощи припаркованных с обеих сторон дороги машин с динамитом. А все то время, пока Пабло и его людям пришлось ждать, они, надев нарукавные повязки Административного департамента безопасности, останавливали автомобили, ехавшие из аэропорта Хосе Мария Кордоба, и, изучив документы, пропускали их дальше.

На рассвете 20 декабря отец возглавил вооруженную группу, взорвавшую дом в районе Лас-Акасиас, из которого капитан Фернандо Посада Ойос, глава полицейской разведки Медельина, проводил операции против картеля. Несколько машин окружили здание, и один из людей отца заложил мощный заряд под стеной спальни офицера. После взрыва они отыскали мужчину среди завалов и добили его.[94]

23 декабря отец послал за нами, чтобы вместе отпраздновать Рождество и Новый год. Мы встретились в поместье в Белене, на окраине Медельина, и остановились в доме дворецкого. Отец заказал фейерверки, мы с Мануэлой выпустили шарики, а мать приготовила пудинг и пончики на импровизированном очаге. Два дня мы провели семьей, в компании одного лишь Ангелочка.

Мы часами сидели на балконе деревенского дома, примостившегося на краю оврага. Заметив, что земля под нами перекопана, я спросил отца, что там спрятано. На его губах заиграла озорная улыбка, но ответа не последовало. Позже, однако, я услышал, как он попросил Ангелочка перенести взрывчатку в более безопасное место.

Начало 1993 года, последнего в жизни отца, выдалось лихорадочным, напряженным и крайне жестоким. Отпраздновав Новый год с отцом, мы отправились в прекрасную усадьбу близ городка Сан-Херонимо в двух часах пути от Медельина на запад. Ее мать подарила мне, полностью заново отделав дом, и нам было особенно обидно говорить отцу, что ему не стоит к нам туда приезжать, потому что там небезопасно.

Именно в то время, когда мы были в поместье, мы увидели в теленовостях, что отец привел в исполнение один из своих ключевых планов: заставить правительство смотреть на него как на политического преступника. Эту возможность он обдумывал больше десяти лет – с тех пор, как в 1981 году установил тесные отношения с М-19. Итак, отец отправил генеральному прокурору де Грейффу сообщение, в котором заявил о создании вооруженной группировки «Мятежная Антьокия»[95] и осудил насилие, убийства и пытки, совершаемые «Поисковым блоком». К этому заявлению он добавил, что, учитывая обыски и аресты в офисах его адвокатов, у него «не оставалось иного выбора, кроме как бросить судебную тяжбу и начать организованную вооруженную борьбу».

Его новое дело, разумеется, стало горячей темой в СМИ, и буквально на следующий же день к нам без предупреждения приехали тетя Лус Марина и Марта Лихия – старый друг семьи и жена печально известного медельинского наркобарона.

Безутешная Лус рассказала нам, что около полудня, когда она болтала с Мартой в своем магазине в Эль-Виверо, заявился до зубов вооруженный Карлос Кастаньо в сопровождении двадцати человек на нескольких грузовиках. Кастаньо, который к тому времени уже покинул Медельинский картель и возглавил собственную военную группировку, намеревался увезти тетю, но его остановило присутствие сеньоры Лихии, так что он только поздоровался и уехал восвояси.

По словам Лус, еще не отошедшей от шока, выскочив на крыльцо, они увидели колонну дыма, поднимающегося откуда-то неподалеку, и, испугавшись, бросились к нам в Сан-Херонимо. Позже тетя узнала, что дым шел от ее собственного дома в Эль-Диаманте. В один день она и двое ее маленьких детей остались абсолютно ни с чем.

Позже мы узнали, что перед тем, как поджечь здание, люди Кастаньо забрали оттуда одно из самых ценных произведений искусства из коллекции моей матери, которое перевезли в дом Лус после взрыва под окнами «Монако»: картину «Рок-н-ролл» гениального Сальвадора Дали, небольшую, но очень и очень дорогостоящую. Именно ее Кастаньо предлагал вернуть матери во время переговоров о мире.

В руинах дома тети Лус Марины еще можно было разглядеть обломки и очертания множества произведений искусства, которые не удалось спасти от огня: бесценную картину Клаудио Браво и скульптуры таких мастеров, как Игорь Миторай, Фернандо Ботеро и Эдгар Негре.

– Да что там, я даже трусов не смогла спасти, – простонала тетя, когда я безуспешно попытался успокоить ее.

– Будьте начеку, этот человек способен на все, – прежде чем попрощаться и отправиться обратно в Медельин предупредила нас Марта Лихия, имея в виду Карлоса Кастаньо.

В тот день враги отца впервые посягнули на его семью. Будущее стало еще мрачнее. Однако родственники не были единственной мишенью. «Армия безумцев» Пабло также получила серьезный удар: погибли Хуан Карлос Оспина, Затычка и Виктор Гранада.

ВОЙНА РАЗГОРЕЛАСЬ. ОТВЕТОМ НА ЭТИ НАПАДЕНИЯ СТАЛИ БОМБЫ В ТРЕХ РАЙОНАХ БОГОТЫ. В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ ЭТИ УЖАСАЮЩИЕ ВЗРЫВЫ УСКОРИЛИ ВЫХОД НА СЦЕНУ ГРУППЫ, В ИТОГЕ ОКАЗАВШЕЙСЯ ДЛЯ ОТЦА СМЕРТЕЛЬНОЙ: ЛОС-ПЕПЕС.

В качестве дебюта группировка совершила двойные атаки, демонстрирующие прежде всего то, что семья Пабло Эскобара у них на прицеле. 31 января они взорвали загородный дом бабушки Эрмильды в Эль-Пеньоле и два автомобиля у входа в здания «Абедулес» и «Альтос», в которых жили довольно многие из семей Эскобар Гавирия и Эскобар Энао.

Нападения снова заставили нас бежать, а отца – искать нам новое укрытие. Ангелочек отвез нас в квартиру на Авенида-Ла-Плайя в нескольких кварталах от Авенида-Ориенталь в центре Медельина. Там нас ждал отец, и впервые он сам настоял на необходимости покинуть страну из-за надвигавшейся на семью лавины насилия. Он предложил мне поехать в Штаты вместе с Мануэлой, женой дяди Фернандо Мартой и их двумя детьми. Ах да, и еще со Снежком и Пушком – щенками французского пуделя, которых сестра потребовала взять в путешествие. Под конец разговора отец заметил, что, если я хочу, я могу отправиться со своей девушкой, но, конечно, сначала следовало поговорить об этом с ней и ее семьей.

– Завтра вечером привези Андреа, мы все обсудим. Только убедись, что за тобой никто не следит, – сказал он.

В сопровождении Ангелочка я без предупреждения помчался к ее дому. Впервые я появился там в сопровождении лишь одного телохранителя и на машине, которую Андреа никогда не видела. Но она не удивилась ни тому, что мой отец захотел поговорить с ней, ни тому, что по дороге к убежищу я попросил ее не открывать глаза, пока я не скажу, что мы приехали.

– Что ты сделала с моей семьей? – вместо приветствия заявил отец Андреа, которая без особого успеха пыталась скрыть свой страх перед его зловещим голосом. – Никто из моих двоих детей не хочет ехать в Америку без тебя!

Все-таки он постарался хотя бы немного снять напряжение.

Времени на споры и долгие раздумья не было, и в ту же ночь я вместе с матерью отправился поговорить с Тринидад, матерью Андреа. После двадцатиминутного разговора будущая свекровь уже не возражала против нашей поездки, хотя и сказала дочери несколько пророческих слов:

– Милая, готовься страдать.

Днем 18 февраля у нас все было готово к поездке в Майами, назначенной на десять утра следующего дня. Отец советовал нам быть в аэропорту заранее, часов за пять, но два вопроса оставались нерешенными: если мы приедем в аэропорт так рано, то где мы укроемся, чтобы нас никто не увидел? И второй: как нам добраться до аэропорта, чтобы нас не выследили?

С первой проблемой справиться было относительно просто: решили отправить одного из людей отца на незасвеченной «Мазде», чтобы он ждал на стоянке аэропорта, пока не начнется регистрация на рейс. Это решало и другой, менее сложный, но все же важный вопрос: багаж. Нам удалось уговорить одного знакомого Пабло в аэропорту, чтобы он забрал наши чемоданы из машины и присмотрел за ними, пока мы их не заберем.

Вторая проблема была сложнее. Приходилось учитывать, что Лос-Пепес отследят нас и попытаются что-нибудь предпринять по дороге, даже если нас будет сопровождать целая армия телохранителей. Поэтому было решено, что мы с Андреа поймаем на улице такси, доедем до заднего крыльца отеля «Нутибара» в центре Медельина, а там сядем в шаттл, который раз в час направляется в аэропорт по шоссе Медельин-Богота. Мануэла, Марта и обе наши двоюродные сестры поедут чуть позже, другой дорогой, в сопровождении двух телохранителей.

Так мы и поступили. На борт шаттла поднялось не так много постояльцев, но все равно всю дорогу я дико нервничал: парень вел машину, как ненормальный, не заботясь ни о своей жизни, ни о жизни беспомощных пассажиров, а из страха привлечь к себе внимание я ничего не мог сказать. За шаттлом на благоразумном расстоянии следовали Нос и Японец. Еще дома я на всякий случай передал Японцу список имен и телефонов региональной прокуратуры, местных и национальных СМИ, а также личные телефонные номера ряда видных журналистов. Он все время должен был следить за мной, за каждым мельчайшим движением, и если бы что-то вдруг вышло из-под контроля, позвонил бы им. Это был наш план Б.

Как и планировалось, мы приехали довольно рано и укрылись в припаркованной на стоянке машине отца. Не в силах уснуть, мы с Андреа были рады хотя бы возможности прикрыть глаза ненадолго. Прошло почти три часа, объявили регистрацию, пришло время идти в аэропорт. Мы протерли глаза, вышли из машины, и я тут же почувствовал себя не в безопасности.

– Все пропало! – прошептал я несколько раз.

Андреа посмотрела на меня растерянно, не понимая моей паники. Для нее, не привыкшей жить в страхе, это было всего лишь еще одним утром в аэропорту Рионегро. Но я видел людей, которые явно не ждали ни своего рейса, ни прилетающих родственников, да и одеты были несообразно месту. Видел людей, двигавшихся не как гражданские. Практически под знаком «Парковка запрещена», рядом с двумя полицейскими, я заметил белый «Шевроле» с номером, который отец упоминал в связи с Лос-Пепес.

– Давай поскорее зайдем в аэропорт. Мне не нравятся люди вокруг. После паспортного контроля мы будем в большей безопасности. Давай поторопимся, – сказал я Андреа.

Едва не затоптав стоявших в очереди людей, игнорируя их возмущенные возгласы, мы вошли в ближайшую будку паспортного контроля. Агент Административного департамента безопасности просмотрел каждую страницу моего паспорта, внимательно изучил мою подпись и отпечаток пальца, несколько раз взглянул на туристическую визу в США и, поскольку я был еще несовершеннолетним, на разрешение на выезд из страны, подписанное и заверенное несколькими днями ранее отцом, который, чтобы не покидать укрытия, зарегистрировал подпись у нотариуса по гражданским делам.

Сотрудник пограничной службы посмотрел на меня с презрением. Он явно пытался найти причину, которая не позволила бы мне пройти, но так и не смог. У него не оставалось другого выбора, кроме как стиснуть зубы и поставить печати в оба паспорта.

В зале ожидания за темным стеклом я мог разглядеть мужчин в гражданской одежде с капюшонами, вооруженных винтовками и автоматами. Группами по шесть человек, будто служба безопасности, они патрулировали коридоры. Я насчитал больше двадцати человек. Пассажиры, сотрудники авиакомпаний, ресторанов и даже уборщики беспокойно переглядывались. Никто не знал, что это за люди и почему они здесь. Они не смогли бы предъявить удостоверения, но ни один полицейский даже не подошел к ним. В аэропорту висела гнетущая тишина.

Разобравшись с паспортным контролем, мы прошли через металлодетектор, рентген, собак, вынюхивающих наркотики, полицию и все остальное. Сестра, кузины и тетя тоже стояли в очереди. Их тоже попытались задержать, но затем, когда все наконец прошли, мне резко стало легче дышать.

Однако практически сразу появились агенты антитеррористического подразделения, а следом за ними несколько мужчин принесли наши чемоданы и начали их открывать.

– Нет-нет-нет, минуточку! Пожалуйста, подождите! Нельзя же вот так потрошить багаж моей семьи. Я с удовольствием дам вам их осмотреть, но только по одному, чтобы я мог за вами наблюдать. Я готов лично ответить за содержимое каждой сумки. Но поторопитесь, пожалуйста, самолет вот-вот взлетит!

За происходящим наблюдала немаленькая толпа, однако агенты целую вечность обыскивали чемоданы, которые уже несколько раз до этого проверили. Они совершенно очевидно добивались, чтобы мы опоздали на рейс.

Понимая, какие ужасы нас ждут, если их попытка увенчается успехом, я притворился, что у меня чешется ухо, в то же время пытаясь отыскать в толпе за тонированным стеклом Японца. Я хотел дать ему знак, что нас остановили, чтобы активировать план Б. Отыскав его наконец, я чуть-чуть изменил движение кисти, изображая телефон, и он, получив послание, тут же исчез.

Один из агентов заметил, как я подаю сигнал, и просканировал толпу, пытаясь найти в ней человека, к которому я обращался. К счастью, эта попытка не увенчалась успехом, и он сердито спросил меня:

– С кем, черт возьми, вы разговаривали?

– Ни с кем, у меня просто чесалось ухо, – довольно неубедительно соврал я.

У нас с полицией завязался спор. Я сказал им, что их действия переходят все границы, что нам нужно успеть на наш самолет, и показал им свой паспорт с печатью выезда и действующей визой. Ответственный за ситуацию офицер ответил, что они просто выполняли свои обязанности. Но их тактика проволочек сработала. Самолет улетел без нас, и никаких других рейсов в тот день не было. В тот момент я почувствовал себя в совершенном одиночестве – единственным человеком, ответственным за жизнь и безопасность трех девочек, девушки и взрослой женщины.

Через несколько минут к нам подошел начальник полиции аэропорта:

– Ну все, давайте расходитесь. Вы пропустили свой рейс, теперь вам нужно уйти.

– Мне жаль говорить вам это, но мы никуда не пойдем. Вы намеренно сделали так, чтобы мы пропустили рейс, а снаружи нас ждут Лос-Пепес. Вам же видно их отсюда? – я указал на вооруженных людей за стеклом. – Вы хотите, чтобы мы ушли, значит, вы хотите, чтобы нас всех убили? Мне ужасно жаль, но я объявляю вас ответственным за нашу безопасность и сохранение наших жизней. И вам придется ответить перед моим отцом за все, что случится с нами, начиная с этого момента.

Ситуация была крайне странной. Настолько, что я даже не смог удивиться, когда внезапно прибыли журналисты, хотя видеть огни и вспышки их камер сквозь темное стекло было настоящим облегчением. Появление репортеров спугнуло вооруженных людей – они тут же куда-то исчезли. Впрочем, это не значило, что они уехали.

В этом хаосе передо мной вдруг предстал спаситель: пятидесятилетний мужчина, которого я никогда раньше не видел. Его звали Дионисио и он работал в местной авиакомпании.

– Сеньор, я знаю, что вы в затруднительном положении. Если я могу чем-то помочь, можете на меня рассчитывать.

Я на мгновение задумался, а затем шепотом попросил его помочь мне проникнуть в какой-нибудь кабинет с телефоном и книгой с номерами.

– Без проблем, сейчас найду ключи. Когда я дам вам знак из того конца коридора, скажите полиции, что идете в туалет. Они знают, что вы все равно отсюда не уйдете.

Это сработало. Вскоре я оказался в кабинете, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. Мы тщательно спланировали, как попадем в аэропорт, но даже не задумались о плане побега.

Первое, что я сделал – это попытался отыскать в телефонном списке Aeroes – авиакомпанию, принадлежащую отцу. «Они могут прислать за нами вертолет, – думал я. – Пусть даже он попадет на фото, и его потом конфискуют… Сейчас речь идет о спасении наших жизней…» Однако их номера я не смог найти. Я уже было собирался сдаться, когда через маленькое окошко заметил вертолет компании Helicol Landing.

– Для кого прислали этот вертолет? Он мне нужен, – сказал я Дионисио.

– Нет, сеньор, никак невозможно, это для администрации. Они несколько часов его ждут, и у них уже есть план полета, – сказал он.

Тогда я нашел в телефонном справочнике номер Helicol Landing и попросил Дионисио заказать вертолет на свое имя. И – о чудо! – они согласились дать судно, как только подготовят его! Через некоторое время, когда вертолет должен был вот-вот прибыть, мы направились к выходу на площадку, но полицейские преградили нам путь. Ситуация снова могла бы затянуться, если бы вдруг не появился представитель прокуратуры, которому позвонил Японец. Полиции снова ничего не оставалось, кроме как отпустить нас.

Казалось, мы прождали на площадке целую вечность. Нам пришлось все-таки бросить багаж – он слишком много весил. И все равно, как только мы начали готовиться к посадке, снова явился полковник из «Поискового блока».

– Мы ищем твоего гребаного отца, чтобы убить его, – сказал он.

– Желаю удачи, полковник.

– В другой раз ты не уйдешь. И если я снова увижу тебя или твоего отца, я вас убью!

От ярости полковник сжимал кулаки, но так и не рискнул меня ударить: по другую сторону решеток, отделявших вертолетную площадку, несколько операторов с телекамерами хищно следили за каждым его движением.

Наконец он ушел, а Андреа, Каталина, Марсела, Марта, Мануэла, ее няня Нубия и я забрались в вертолет и направились в аэропорт Олайя Эррера. Естественно, захватив с собой Снежка и Пушка. Там нас ждал сотрудник генеральной прокуратуры. Мне пришлось оплатить ему такси, потому что денег у него не было. Буквально в те же секунды, как мы приземлились, появился репортер регионального телеканала «Телеантьокия». Я попросил их всех подождать и укрылся в местном офисе, чтобы решить, как быть дальше. Часы тикали, и было очевидно, что новая встреча с Лос-Пепес – лишь вопрос времени. Наконец я придумал план.

– Смотрите, как обстоят дела, – сказал я репортерам. – Они собирались убить нас всех в аэропорту, и нам едва удалось спастись. Я дам вам интервью, обещаю, но мне нужна ваша помощь.

– Все, что вам нужно, – ответили они.

– Мы собираемся поехать кое-куда. Следуйте за нами на своей машине, не прекращая снимать. Важно вести съемку все время – на тот случай, если с нами что-то произойдет.

Они согласились, и мы на максимальной скорости направились к зданию «Альтос». Мой план казался безумием, потому что на дом совсем недавно нападали, и даже рядом с ним становились легкой мишенью. Но чтобы спасти мою семью, я должен был привезти их в место, которое знал лучше, чем свои пять пальцев.

В подвале здания «Альтос» я дал таксисту семьсот долларов на чай за стремительную поездку из аэропорта. Затем я поговорил с репортером и дал первое в моей жизни интервью, объяснив, что произошло, и обсудив с ним, собирается ли отец когда-нибудь сдаться. Я ответил на все вопросы, на какие только мог, а затем двинулся по лестнице к открытому бассейну. Вдоль одного из его бортиков бежал небольшой ручей – там мы, как всегда делали, оставили зазор вдоль границы участка, чтобы сохранить для себя возможность уйти во двор соседнего дома, где у нас была квартира и ждал автомобиль с ключами в замке зажигания и полным бензобаком.

Моя сестра и остальные уже ждали меня там, рядом с внедорожником «Мицубиси».

Вот так мы и сбежали. Позже мне рассказали, что вскоре после того, как мы ушли, в «Альтос» нагрянули пять грузовиков, битком набитых людьми в капюшонах, и эти люди перевернули его вверх дном, разыскивая нас. Но мы в это время уже входили в квартиру «00» в здании «Сейба-дель-Кастильо», чтобы быстро переодеться в чистое и продолжить двигаться: об этом убежище Лос-Пепес тоже уже знали.

Мы спустились в подвал, сели в «Рено 4» и поехали в квартиру на Авенида-Ла-Плайя, откуда утром отбыли в аэропорт. Там нас встретила мать, рыдающая из-за сообщений о нашей сорванной поездке. Мы долго обнимались, а потом я объяснил, что в этой квартире теперь тоже было небезопасно: Снежок и Пушок попали в телерепортаж, а значит, в любую секунду соседи могли уведомить полицию о том, что здесь живет семья Пабло Эскобара. Я едва закончил говорить, как раздался звонок в дверь. Пришел Ангелочек.

– Босс послал меня за вами. Нужно убираться: это убежище небезопасно. Хуанчо, босс сказал, что нужно достать деньги из тайника. С этой квартирой покончено.

– Поможешь открыть? Нужна крестовая отвертка, – ответил я, кивая на шкаф, где был устроен тайник.

Минут пять мы безуспешно бились над ним, но винты были затянуты наглухо.

– Рамон, – таково было еще одно имя, которое мы дали Ангелочку, – придется взламывать.

– Не беспокоишься, что мы наделаем шума?

– Я больше беспокоюсь об этих деньгах и о времени, которое мы потеряем, пытаясь достать их. К тому времени, как соседи пожалуются на грохот, нас тут уже не будет, и они больше никогда нас не увидят.

Мы пинали тайник снова и снова, без особого успеха, но с большим шумом. Потом мы отыскали на кухне огромный молоток и сумели пробить стенку шкафа. С каждым ударом мы чувствовали себя еще на шаг ближе к приходу полиции.

Наконец мы запихали деньги в портфель и сбежали. В тот же день полиция устроила рейд на эту квартиру. Они буквально наступали нам на пятки.

Всю дорогу мы не открывали глаз, а Ангелочек навернул несколько лишних кругов и поворотов на пути к ближайшему укрытию. Я думаю, этот дом находился рядом с театром Пабло Тобона Урибе, но, разумеется, не могу быть в этом уверен. Как только он закрыл дверь гаража, а мы открыли глаза, перед нами предстал отец. Мануэла выбралась из машины и поцеловала его в щеку, и мать заключила их обоих в объятия.

– Привет, пап, не думал, что снова увижу тебя так скоро. Ты не представляешь, из какой передряги мы выбрались. Просто чудо, что мы тут, – сказал я, обняв и поцеловав его.

– Не волнуйся, сынок, главное, что с тобой все в порядке и что ты со мной. Я кое-что видел по телевизору и слышал по радио. Ты отлично придумал с вертолетом, – он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

Андреа и я провели ночь в комнате с односпальной кроватью, даже второго матраса не нашлось. С того дня мы всегда спали в одной кровати. Я долго молился перед сном, пытаясь успокоиться, чтобы заснуть и оставить свой страх в руках Господа.

Вечером в субботу 20 февраля, когда мы в маленьком кабинете смотрели кабельный телеканал Univisión, в новостях сообщили, что посол Моррис Басби аннулировал наши американские визы.

– Ничего, мир большой. Есть еще Европа и Азия… Австралия, наконец… она тоже могла бы стать неплохим вариантом. Оставь это мне. Я достану вам визы. Или вы можете путешествовать под фальшивыми именами, а я потом найду вас, – громко сказал отец, стараясь подбодрить нас.

Повисло молчание.

– Или есть другой вариант… Мы можем прятаться вместе. Я имею в виду, вы останетесь со мной, и мы ненадолго укроемся в джунглях. Теперь, с поддержкой партизанского отряда Армии национального освобождения, я верну прежнюю силу.

На этом разговор закончился. Мать, рыдая, закрылась в своей комнате. Она была готова отправиться в джунгли с мужем, хотя и не считала это хорошей идеей, но не хотела подвергать опасности детей.

Всю эту неделю мы с матерью и Андреа носили отцовскую одежду, потому что другой у нас не было.

– Смотрите, чтоб кто-нибудь там не спутал вас со мной! – пошутил отец, впервые увидев нас в своих вещах.

Вот так, прячась, в чужой одежде, 24 февраля я отпраздновал свое шестнадцатилетие. Не было ни фото, ни видео, ни гостей, только домашний десерт. Невозможно даже сравнивать с вечеринкой в честь моего пятнадцатилетия в здании «Альтос», на которой было более ста двадцати гостей в черных галстуках, три оркестра, фуршет, искусственный остров в бассейне и прочая роскошь.

На следующий вечер семичасовая программа принесла еще одну скверную новость: днем, никого не предупредив, Джованни Лопера по прозвищу Модель сдался антьокийской прокуратуре. Пабло был ошеломлен: он только что потерял преемника Пинины.

В течение следующих нескольких дней Лос-Пепес нанесли несколько болезненных ударов по тем, кто публично соглашался с моим отцом по юридическим или политическим вопросам. 27 февраля они разрушили поместье «Корона», принадлежавшее Диего Лондоньо Уайту. 1 марта убили его брата Луиса Гильермо. 2 марта – Эрнана Дарио Энао, управляющего Неаполитанской усадьбой и, по утверждениям властей и СМИ, родственника матери (на самом деле, конечно, никакого родства между ними не было). А 4 марта Лос-Пепес убили отцовского адвоката Рауля Сапату Вергару.

Из новостей мы также узнали, что погиб Чопо – застрелен в собственной квартире в здании Коммерческого банка Антьокии, прямо в центре Медельина, где он и Пабло встречались всего несколько дней назад. Так мы окончательно поняли, что отцу вынесли смертный приговор. Когда о смерти Чопо сообщили в новостях и показали фотографии его квартиры, Пабло уже знал, как это могло произойти.

– Его сдал Грязный Хуан. Он попался полиции и под пытками отдал им ключи от квартиры. Чопо думал, что Хуан ничего не расскажет о нем, и спал крепко – конечно, полиция взяла его с легкостью.

Чопо был бесстрашным человеком, с большим удовольствием нарушавшим закон. И одним из немногих, кто называл Пабло по имени, кто остался ему верен, не бросил его и не сдался.

– Папа, что ты собираешься делать теперь? Ты почти один, не осталось никого, кто мог бы тебя защитить, – с тревогой спросил я.

– Посмотрим, сынок, – задумчиво ответил он.

– Папа, о тебе даже некому позаботиться. По-моему, нам сейчас стоит разделиться, чтобы мужчины прятались в одном укрытии, а женщины – в другом. Как ты говорил раньше – для их же безопасности. Если вдруг за тобой придут, и с тобой будут женщины, представь себе, какая резня случится. Мы должны их защитить. Я, конечно, останусь с тобой в любом случае, – сказал я, дрожа от страха.

Отец довольно долго молча смотрел на меня и в итоге согласился.

– Да, думаю, сейчас это лучшее решение. А дальше посмотрим. От Ангелочка сейчас больше пользы в борьбе, не в четырех стенах, но делать две вещи одновременно он не может.

Впервые отец принял мое предложение. Признание того, что я нужен ему рядом, ясно показало, что мы кубарем летим вниз: ему больше не к кому было обратиться. И то, что Ангелочек теперь был единственной связью отца с внешним миром, само по себе означало огромный риск, поскольку там, снаружи, Пабло уже не мог его контролировать.

Итак, Ангелочек собрался идти на встречу, и отец дал ему три часа – в наших условиях целую вечность. Оставаться все это время в доме было безумно рискованно, но, увы, не больше, чем спалить хорошее убежище без причины. Ангелочек едва ушел, когда отец повернулся ко мне и спросил:

– Грегори, давай покатаемся, пока ждем его возвращения. Ты надолго застрянешь в душе? Думаю, где-то на час? Я не могу ждать так долго. Пропусти душ, и пойдем. Или мне лучше поехать одному?

– Десять минут, папа, я приму душ и оденусь за десять минут, и можем ехать куда угодно. Просто дай мне собраться.

– Хорошо, тогда двигай.

Через пятнадцать минут мы сели в припаркованный в гараже «Рено». Отец был одет в рубашку-поло, джинсы и темную кепку, а на его лице красовалась густая борода.

По его приказу я закрыл глаза, когда мы уезжали. Я невольно представил, что будет, если Ангелочка арестуют и заставят выдать местонахождение отца, и меня охватила тоска пополам со страхом. Я никогда не был согласен с жестокими методами отца, но даже не задумывался о том, чтобы его бросить. Однако теперь это означало расставание с остальной частью семьи.

– Папа, разве можно оставлять женщин одних? – неуверенно спросил я.

– Нам нужно почаще быть не с ними ради безопасности. Не переживай. Мы просто покатаемся, пока ждем. Я дам тебе знать, когда можно будет открыть глаза.

Я недоумевал, как мой отец мог просто поехать кататься по городу, кишащему полицейскими и контрольно-пропускными пунктами, созданными для поимки самого разыскиваемого в мире человека? И все же это был наименее рискованный вариант.

Вскоре отец разрешил мне открыть глаза, и первым, что я увидел, была автобусная станция в районе Ла-Милагроса, который я проезжал по дороге в школу. Отец вел машину спокойно, соблюдая все правила, дорожные знаки и сигналы светофоров, чтобы слиться с другими водителями. И все равно поездка с ним по пригородам на северо-востоке Медельина походила на русскую рулетку длиной в два с половиной часа, пока он не велел мне снова закрыть глаза, и мы поехали обратно.

Чтобы отвлечь меня, отец рассказывал, что видит на улице. Мы были уже недалеко от убежища, никаких странностей он не замечал, все казалось прекрасным. Он сказал, что мы еще немного попетляем по окрестностям, а потом запаркуемся.

Когда мы вернулись, Ангелочек уже был дома, и я с облегчением выдохнул.

Доральба, экономка в убежище, оказалась прекрасной швеей, мы убедились в этом, еще только глядя на одежду, которую она шила себе. Когда протерлись любимые джинсы отца марки New Man, сшитые из тонкой ткани, она предложила ему сшить такие же, чтобы у него было несколько пар про запас. Идея ему очень понравилась.

– Будет здорово, если вы поможете с джинсами. И позвольте спросить вас еще кое о чем… Не могли бы вы сшить мне несколько полицейских мундиров? – спросил он, явно продумывая свой следующий ход.

Через пару дней отец сообщил, что из-за повальных обысков в центре города было бы безопаснее уехать. Ангелочек отвез отца в новое укрытие и через два дня вернулся за нами. Два небольших домика в Белен-Агуас-Фриас, где нам предстояло провести как минимум Пасхальную неделю, получили у нас прозвище «Абурриландия»[96], поскольку из-за того, что нас могли обнаружить, мы снова не могли ничем заняться.

Наше положение и без того было трудным, но отец осложнил его еще больше: пытаясь заставить правительство выполнить его требования, он снова задействовал тактику заминированных машин. 15 апреля взрыв на углу 93-й и 15-й улиц в Боготе убил несколько человек и повредил здания. Однако вместо того, чтобы поставить правительство на колени, это нападение лишь заставило Лос-Пепес удвоить атаки на отца и остальной картель.

Увидев в новостях фото и видео жертв и разрушений в торговой части города, я сказал отцу, что не согласен с его неизбирательным насилием, из-за которого гибнут невинные люди.

– Не забывай, что первыми жертвами стали ты, твоя мать и твоя младшая сестра, когда они подложили бомбу к зданию «Монако», – сердито ответил отец. – Не я все это придумал. Я лишь использую то же оружие, которым они пытались уничтожить самое ценное для меня – вас.

– А я против любого насилия, папа. Это только усугубляет ситуацию, мы с каждым взрывом только удаляемся от решения. Как можно поддерживать теракты, убивающие невинных детей? Серьезно, папа, насилие – не выход! Лучше было бы найти другой путь!

– А разве ты и твоя сестра не были невинными детьми, когда вам подложили бомбу? Как, по-твоему, я должен вести войну против правительства – такого же террориста, как и я, если не хуже? Как мне бороться с Лос-Пепес и их ручной полицией? Разве ты не заметил, что из всех наркоторговцев преследуют только одного – меня? По крайней мере, если я решил быть бандитом, я им и являюсь. Не то что они – днем в форме, а вечером в своих капюшонах.

– Папа, войны против власти никто не выигрывает. Мы все проиграем.

Вскоре после этого отец решил, что пора покинуть «Абурриландию», и мы отправились в другой загородный дом в Белене, просторнее и удобнее тех двух, с впечатляющим видом на Медельин. На заднем дворе даже были конюшни и небольшой ветхий свинарник. Это была самая дальняя усадьба района, и здесь же заканчивалось шоссе. Широкие веранды дома позволяли отцу часами любоваться городом, а с одной из них открывался неплохой вид на дорогу.

С соседями общался человек отца по прозвищу Красавчик, и он же кормил четырех коров, которых отец купил, чтобы придать месту «нормальный» вид. Животные стали для нас настоящим развлечением. Отец приносил парное молоко, и мы пили его еще теплым. В те краткие мгновения мы забывали о неопределенности нашего будущего и тяжелом положении, в котором оказались.

Мы, как могли, старались развлекать себя. Как-то раз мы решили отремонтировать ветхую хижину, которую отец назвал «Ямой». Пешком до нее было минут пятнадцать от главного дома, зато на машине туда никак нельзя было попасть. Ангелочек заделывал бесчисленные щели и прорехи в крыше, а я начал красить стены; скоро ко мне присоединились Мануэла с отцом. Так прошло несколько дней, и даже такой возможности скоротать время мы были рады.

Оставалось решить проблему с электричеством. Проводка в доме была такой слабой, что включить маленький телевизор мы могли, только выключив весь свет. Как-то раз телевизор отключился, потому что Андреа пошла в ванную.

– Выключи свет, мы смотрим новости! – закричали мы с отцом в унисон.

– Извините, извините, я забыла, – ответила она. – Милый, принеси мне фонарик.

В другой раз потерялся Снежок, маленький белый пудель. Мы звали и звали его, но безрезультатно. В конце концов мы обнаружили его на другой стороне улицы в компании других собак. Он прыгал по кустам и явно не собирался возвращаться, пока ему не надоест. Сестра внимательно следила за ним из окна, молясь, чтобы никто его не украл: мы не смогли бы выбежать на улицу, чтобы спасти его.

Пока мы были в бегах, родители общались с семьей и друзьями через разработанную ими систему: Ангелочек в назначенных местах забирал корреспонденцию отца, а письма матери – Андреа. Обычно эти двое вместе уезжали в Медельин и там расставались, чтобы встретиться и вернуться в установленное время, ни минутой раньше, ни минутой позже. Из-за того, что каждый из них мог быть похищен, и риска раскрыть цепочку, по которой корреспонденция попадала в руки отца, была необходима строгая пунктуальность.

25 мая 1993 года Мануэле исполнилось девять. Когда она с моей девушкой и Красавчиком каталась верхом недалеко от усадьбы, к Андреа подошли двое в униформе муниципальных работников и спросили, не жена ли она Фабио Очоа Васкеса. Та ответил отрицательно, и все трое поспешили домой, чтобы предупредить отца.

– Собирайте только самое необходимое и берите животных. Мы уезжаем. Можем отправиться через горы обратно в «Абурриландию» – она с другой стороны этой горы, я знаю туда тропинку, – сказал Пабло.

Он очень старался, чтобы его не услышала Мануэла, но она подошла ближе, и пришлось импровизировать.

– Дорогая, на твой день рождения у меня есть приключение-сюрприз. Сначала мы покатаемся на лошадях, а потом немного пройдемся и посмотрим на лесные цветы. Уверен, тебе понравится!

Красавчик и Ангелочек навьючили белую лошадь большим мешком с фруктами и овощами, а также огромным чемоданом с пачками денег, тремя пистолетами, тремя автоматами АК-47 и боеприпасами. Мать очень хотела взять с собой праздничный торт, который с большим трудом доставили в убежище, так что и его погрузили на одну из лошадей.

Через полчаса поспешных сборов мы наконец отправились в путь и вскоре потеряли из виду отца, который сказал Красавчику, что будет ждать нас дальше по дороге с Мануэлой, Снежком и Пушком. Узкая тропинка с каждой минутой становилась все более скользкой, – накрапывающий дождь перерос в настоящий ливень.

Моя мать шла в каком-то метре от лошади, сразу за ней – я, а за мной – Андреа. Внезапно мы услышали громкий скрежет подков о камни. Белая лошадь встала на дыбы, и вес багажа заставил ее опрокинуться и кубарем покатиться к нам. Андреа побежала вниз, я за ней, а за нами – мать, крича и подталкивая меня в спину. С краю тропы был небольшой выступ вдоль границы какого-то участка, обтянутой колючей проволокой. Андреа кое-как забралась туда, и, хотя она едва там умещалась, в отчаянии я подумал: «Если туда помещается один человек, то, наверное, поместятся и двое», – и прижался к ней, стараясь не дотрагиваться до колючей проволоки. Мать, должно быть, подумала так же: «Если поместились двое, то и трое уместятся». Если бы она не смогла втиснуться к нам, лошадь бы ее покалечила.

Происшествие осталось позади, и мы, взяв себя в руки, пустились в путь длиною в целый день. Минутах в десяти от дома мы догнали отца, который как ни в чем не бывало играл с Мануэлой.

– Сколько еще, папа? – устало спросил я.

– Мы почти на месте. Худшую часть, подъем в гору, мы одолели. Смотри, там внизу маленький домик. Видишь крышу и коров?

Когда мы, наконец, добрались, мы были на грани переохлаждения; нам предстояло как минимум принять душ (оказавшийся еще холоднее дождя) и сменить промокшую одежду (на чуть менее сырую, но совсем холодную). Мы пытались устроить себе хотя бы подобие нормальной жизни. Пока мать готовила поесть, мы изо всех сил пытались зажечь костер. Потом пришло время спать, и мы вошли в недостроенный дом, кишащий всевозможными жуками, – они слетелись на свет, который Красавчик не подумал выключить. Избавиться от них нам так и не удалось. Из-за ужасного холода мы с Андреа никак не могли заснуть, несмотря на объятия друг друга и два слоя одежды. В конце концов нам пришлось нагреть постель феном.

Признавая вопиющее ухудшение нашего положения, отец заявил, что продолжит работать над старой идеей объединиться с партизанами Армии национального освобождения.

– Я уже вышел с ними на контакт. Они обещали мне часть своей армии за миллион долларов. Никто не сможет поймать меня в джунглях. Я могу залечь там на время, попробовать восстановить бизнес, накопить силы и тогда уже пойду дальше с «Мятежной Антьокией». Другого выхода я не вижу. Правительство само заявило, что не собирается вести со мной переговоры. Они просто хотят меня убить.

Я молчал. Я не знал, как реагировать на эту несбыточную мечту. Отец не раз доказывал, что способен избежать любой опасности, но наша нынешняя реальность сильно отличалась.

Пребывание в этом укрытии было таким утомительным и некомфортным, что в конце концов Пабло сам предложил нам вернуться в «Яму», и мы с радостью согласились.

3 июня 1993 года была моя очередь нести вахту. Я включил радио и услышал объявление: умер мой дядя Карлос Артуро Энао.

Ужасно расстроенный, я побежал рассказать об этом отцу и обнаружил, что он обнимает плачущую перед телевизором мать. Пытаясь нанести удар Пабло, Лос-Пепес убили одного из ее братьев, человека, не причастного ни к какому насилию и зарабатывавшего на жизнь продажей швабр в Картахене. Но он сделал ошибку – отправился в Медельин навестить жену и детей в то время, когда банда контролировала аэропорт Рионегро. В ту ночь мать потеряла второго брата. Марио и Карлоса забрали жестокость и насилие, а Фернандо постепенно убивали сигареты, злоупотребление наркотиками и разбитое сердце.

Отец старался оставаться в максимальной изоляции от внешнего мира, и, вероятно, поэтому мы несколько недель не замечали никакой слежки. Пабло не рисковал подолгу оставаться на одном месте, и в течение следующих нескольких месяцев мы часто меняли убежища. Из «Ямы» мы отправились в небольшой домишко в Ла-Кристалине, очень красивом районе в Магдалена Медио, оттуда – в квартиру недалеко от штаба Четвертой бригады в Медельине, а затем – в комплекс «Сурамерикана» возле Ла-Макарены.

Теперь, когда я пытаюсь вспомнить подробности нашей жизни в то время, я не могу сказать, как долго мы пробыли в каждом из убежищ. В тот год мы не следили за календарем. Неважно, какой был день – воскресенье, понедельник или пятница, – мы не видели разницы, думая только о своей безопасности. Единственное, что мы знали точно, – перебираться из одного места в другое лучше всего под дождем.

– Полиция не любит мокнуть. Так что дождь – идеальное время для переезда. Когда идет дождь, никого на блокпостах нет, – сказал отец.

Да, наше отношение к дождю отличалось от общепринятого. Для нас он был неким защитным покровом, позволявшим передвигаться по городу незаметно. Нередко дождь становился сигналом к тому, что пора переехать.

Итак, мы прибыли в комплекс «Сурамерикана» под обложным ливнем, вошли в него через подвал и поднялись в трехкомнатную квартиру на десятом этаже. В кладовке этой же квартиры устроился Ангелочек. Из окон квартиры открывался прекрасный вид на город. Люди, которые нас там встретили – молодая пара, потерявшая работу, с грудным ребенком и без жилья, – уже какое-то время заботились об укрытии, но их будущее выглядело крайне неопределенным.

– Я обещал им эту квартиру и машину, когда они станут нам не нужны, – пояснил отец. – Даже уже записал на их имя. Жизнь в подполье, конечно, сложная штука, но теперь у них хотя бы есть деньги.

Лучшим местом в квартире был небольшой балкон, с которого было хорошо видно город и передвижения «Поискового блока» и военных конвоев. Мы проводили там довольно много времени.

Однажды ночью отец, сидя на балконе, закурил косяк с марихуаной. На лице матери появилось неодобрительное выражение, и она заперлась в комнате, где крепко спала Мануэла. Андреа молча наблюдала за этой сценой из гостиной, листая какие-то журналы. Я же сидел между отцом и дымящим такой же папиросой Ангелочком. Тогда я впервые увидел Пабло курящим, но не удивился: он никогда не лгал мне о своем пороке, да и я не осуждал его.

Как-то раз отец признался, что в Неаполитанской усадьбе он уходил из дома именно тогда, когда он собирался покурить марихуану. Теперь же он прочел мне настоящую лекцию о видах и различиях наркотиков, опасностях и рисках употребления, их эффектах и степени привыкания, и в завершение сказал, что если я когда-нибудь захочу попробовать, то лучше сделать это не с друзьями, а с ним.

Мы не могли ходить в школу, но в большинстве убежищ учителей Мануэле заменяли Андреа и мать. По маминому распоряжению нам присылали задания из школы, так что у сестры всегда были уроки по расписанию, будь то в городе или в джунглях. Помимо прочего, это помогало занять время. При длительном заточении скука настигает намного раньше, если не знать, чем занять разум и тело. Чтобы не сорвать последний год старшей школы, я тоже получал ксерокопии домашних заданий от самых прилежных учеников, хотя и не слишком охотно выполнял их – мне было трудно сосредоточиться.

В атмосферу нашей повседневной жизни, и без того не самую благостную, вскоре добавил тяжести знаменитый астролог Маурисио Пуэрта, опубликовав предсказание, что отец умрет в этом году.

– Возможно, – провозгласил он, – что во время этого планетарного транзита Эскобару предстоит свидание со смертью.

– Тата, попробуй найти этого парня, выяснить, кто он такой и что он скажет тебе, – предложил отец, что несказанно нас удивило, поскольку он всегда скептически относился к предсказаниям и всему подобному.

Матери удалось связаться с Пуэртой и отправить ему наши имена, даты и время рождения. Через некоторое время мы получили кассеты с записью его предсказаний, но лично встретились с ним в Боготе лишь после смерти отца. Слова астролога позже повергли нас в шок – они действительно сбылись. Так, например, он утверждал, что мы в течение многих лет будем жить в городе на берегу одной из крупнейших рек в мире – впрочем, не уточнив, какой именно. А затем мы поселились в Буэнос-Айресе, городе, омываемом водами Рио-де-ла-Плата. Должен сказать, что и другие его предсказания о нашей жизни до сего дня оказывались верны.

Тем не менее, как всегда, нам пришло время снова переезжать. Мы дождались наступления темноты и с закрытыми глазами поехали в старый дом почти на окраине города, получивший у нас название «Милашка» в честь семилетнего мальчика, который жил там со своими родителями – смотрителями убежища. В этом доме даже имелся небольшой внутренний дворик рядом со столовой и гостиной, откуда через защищавшую от посторонних решетку открывался вид на небо. Там мы отметили День отца, и каждый из нас написал Пабло открытку, – такова была наша традиция.

Через несколько дней отец согласился отпустить мать, сестру и Андреа провести день-другой в доме учительницы Альбы Лии Лондоньо, чтобы Мануэла сменила обстановку, посмотрела на новых людей и в целом немного развеялась. Я же решил остаться с Пабло.

Около пяти часов вечера смотрители собрались за продуктами и увидели, что полиция ставит блокпост на улице прямо перед домом. Пабло удостоверился в происходящем через щель в оконной раме и сурово проинструктировал главу семьи:

– Нам придется отложить поход по магазинам, пока эти люди не уйдут. Затаимся здесь в тишине. Не включайте свет, телевизор, радио, вообще ничего не включайте. Милашке тоже нельзя шуметь, если он захочет поиграть – пусть идет на кухню. Не шумите, пока я не скажу, что уже можно. Вроде бы они не ищут меня, но я не хочу, чтобы это вышло у них даже случайно.

Ситуация была по-настоящему напряженной. Отец сказал, что нужно создать впечатление, будто дом пуст, чтобы полиция проигнорировала его. Он провел немало времени у глазка входной двери и время от времени просил меня посмотреть, что там делает полицейский, стоявший всего в десяти сантиметрах от нас. Силуэт офицера был прекрасно виден – с винтовкой в руках, направленной в небо, и в шляпе с загнутыми вверх полями.

Шли дни, а блокпост все был на месте. Одни полицейские сменялись другими. У нас закончилась еда: все, что осталось – кастрюля позеленевшего супа мондонго, который мы прокипятили, добавив еще воды и кубик куриного бульона. Больше есть было нечего.

Все эти дни меня одолевали то одни, то другие страхи. Я прошел через оптимизм, принятие, отрицание, отчаяние и ужас, просто представляя себе град пуль в том случае, если полиция вдруг ворвется в дом, и отец попытается дать им отпор.

– Папа, а что если эти люди останутся там на месяц? Как мы отсюда уйдем, если они должны думать, что дом пуст?

– Не волнуйся, сынок. Они могут уйти в любую минуту. Расслабься, это отличный метод похудения, – сказал он, улыбаясь, словно мы были в захватывающем приключении.

Неделю мы провели в глубоком молчании, к которому нас принуждала боязнь быть обнаруженными. Мы практически не разговаривали. Повезло, думал я, что мать, Мануэла и Андреа уехали, иначе было бы еще хуже. На столе лежало чуть более двух миллионов долларов наличными. Мы могли бы скупить весь супермаркет, но никто не мог выйти из дома. Ощущение бессилия подавляло. Находясь рядом с отцом, я испытывал крайне странную форму «бедности».

НАКОНЕЦ ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ ДНЕЙ, КОГДА НАШИ СИЛЫ БЫЛИ УЖЕ НА ИСХОДЕ, ПОЛИЦИЯ СНЯЛА ПОСТ. В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ХОЛОДИЛЬНИК СНОВА БЫЛ ПОЛОН, А БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ ВЕРНУЛИСЬ МАТЬ, МАНУЭЛА И АНДРЕА. МЫ НЕ СТАЛИ РАССКАЗЫВАТЬ ИМ ОБ УЖАСНОМ ОПЫТЕ, ПРИОБРЕТЕННОМ В ИХ ОТСУТСТВИЕ.

Передвижение от укрытия к укрытию не прекращалось, и далее мы отправились в голубой дом. Не прервалась и переписка отца: хотя Лос-Пепес и угрожали его адвокатам все чаще, один из них, Роберто Урибе, согласился получать сообщения, которые отец отправлял через Ангелочка.

Содержание этой переписки сильно изменилось за последние два месяца. К концу июля 1992 года отец снова заговорил о том, чтобы вывезти нас из страны, хотя доверия к прокуратуре не испытывал.

– Не волнуйся, Ула, – сказал отец. – Роберто Урибе уже занимается вашим отъездом. Это главное условие моей капитуляции. Генеральный прокурор де Грейфф пообещал устроить вам убежище в другой стране, и когда он это сделает, я сдамся.

Улой Пабло теперь дразнил мою мать, потому что теперь ей приходилось готовить, убирать и гладить – то есть выполнять обязанности Эулалии, нашей экономки, поскольку роскошь ее услуг стала нам недоступна с тех пор, как мы пустились в бега.

Конечно, мы с Мануэлой заметили, что родители часто и подолгу обсуждают наше будущее. Их разговоры, однако, всегда упирались в необходимость разделить семью: они оба сходились на том, что мы с сестрой больше не должны прерывать учебу.

– За границей с вами ничего не случится, – сказал мне отец. – Мне уже пообещали подыскать для вас страну, в которую можно переехать. А я тем временем спрячусь в джунглях с Армией национального освобождения. Какое-то время мы не увидимся, пока я не буду готов сдаться властям. Если вы отправитесь со мной в джунгли, с вами тоже ничего не случится, но тебе нужно закончить школу, а там это никак не выйдет. Вы двое – наш приоритет, так что я решил, что наилучший выход – это остаться в здании «Альтос» под защитой генерального прокурора, хотя твоя мать и сомневается пока. Я уполномочил агентов прокуратуры переехать в квартиру 401 уже сейчас, чтобы организовать ваш переезд, но вам незачем отправляться немедленно. Скоро день рождения вашей мамы, и мы вполне можем провести его здесь, все вместе.

Несмотря на все разговоры родителей, которые я уже слышал, предстоящая разлука обрушилась на меня как ведро ледяной воды. Я думал о своем будущем и об отце. Я словно стоял на перекрестке. Я был уверен, что его вторая капитуляция принесет в Колумбию мир и что он не упустит эту возможность. Союз с партизанами Армии национального освобождения был шагом в пропасть. Но, по правде говоря, верность отцу оставляла мне единственный способ: посоветовать ему сдаться без дополнительных требований.

В эти тихие дни наше настроение было на нуле, нас постоянно одолевало гнетущее чувство тоски. 3 сентября 1993 года матери исполнилось тридцать три года. Мы, конечно, отпраздновали этот день, но скорее по привычке, чем потому, что кто-то действительно хотел повеселиться. Впервые это событие прошло без суеты, и даже еда отдавала неуверенностью.

Через два дня, 5 сентября, мы смогли хоть на немного забыть о горечи нашего нынешнего бытия. Футбольная сборная Колумбии со счетом 5:0 обыграла команду Аргентины в финальном отборочном матче чемпионата мира, который должен был пройти в США в 1994 году. Сидя в маленькой гостиной голубого дома, мы праздновали каждый гол. Но тот день я никогда не забуду не только из-за игры, но и потому, что уже много лет не видел отца таким счастливым.

И все же однажды настал день нашего отъезда. 18 сентября 1993 года. Тогда я впервые увидел, как он плачет. Я тоже был на грани рыданий, но сдержался и попытался утешить отца, глядевшего в пол с глазами на мокром месте. Теперь была моя очередь успокаивать его и призывать продолжить, уверяя, что все получится. Я знал о проблемах, но никогда не сомневался, что отец сможет найти способ сдаться. Жизнь заставила нас выбирать между верной смертью где-то в колумбийских джунглях и нашей эмиграцией и капитуляцией Пабло.

Отец крепко обнял Мануэлу и мать. С Андреа он прощался в последнюю очередь и к этому моменту из-за слез уже не мог говорить. И, тем не менее, я все еще был преисполнен оптимизма.

– Что ж, как ни жаль, теперь нам пора идти, – сказал я срывающимся голосом, а затем в последний раз обнял его и поцеловал в щеку.

Снова обретя дар речи, отец сказал, что продолжает верить, что агенты генеральной прокуратуры – «хорошие люди», что они сдержат слово и примут решение о судебном преследовании Лос-Пепес. Его слова успокоили меня, – он впервые выразил хоть какое-то доверие к государственному аппарату. Кому он действительно не доверял, так это собственному брату Роберто.

– Хуанчо, Тата, позаботьтесь о Мануэле. Если со мной что-то случится, и у Роберто еще будут деньги, может быть, он вам и поможет, но если нет – защитите Мануэлу. Он вполне способен похитить ее. Передайте генеральному прокурору эти адреса. Я слышал, на Лос-Пепес не открыли охоту только потому, что у них нет информации. Теперь будет. Ладно, отправляйтесь. Я проеду за вами несколько кварталов, чтобы убедиться, что все в порядке. И не забудьте сообщить мне по радио, когда приедете.

Мы вышли из дома, я сел за руль зеленого шевроле и направился в здание «Альтос». Я постоянно поглядывал в зеркало заднего вида и замечал там, позади, машину отца и Ангелочка. Я был уверен в нашей безопасности, но мне казалось неоправданным риском стремление отца следовать за нами практически до дверей нового дома. Около одиннадцати часов вечера я повернул налево и подъехал к воротам здания. Отец, будто ждал именно этого момента, дважды просигналил и наконец уехал.

Мы поднялись на третий этаж, где нас ждали агенты прокуратуры. Отец говорил нам, что они прибудут небольшими группками, чтобы никто не догадался, что они там для нашей защиты. Ради безопасности все должно было быть сделано с максимальной секретностью.

Я несколько раз постучал в дверь, но никто не открыл. Позвонил – и тоже ничего. Я уже начал было волноваться, когда услышал голос:

– Кто там? Назовитесь.

– Я Хуан Пабло Эскобар Энао, сын Пабло Эскобара, со своей семьей. Мы здесь по указанию отца – хотим встать под вашу защиту. Пожалуйста, откройте дверь.

– Вы вооружены?

– Вооружены? Зачем, ради всего святого?!

Они медленно открыли дверь, не произнеся больше ни слова. Два вооруженных агента смотрели на нас сверху вниз с таким выражением на лицах, словно ожидали немедленно вступить в схватку со свирепым зверем. В глубине коридора еще несколько мужчин целились в нас из винтовок Р-15 и автоматов МР5.

– Расслабьтесь, ребята, это всего лишь мы. Простите, что разбудил вас. Идите спать, обсудим все завтра. Мы собираемся подняться в нашу квартиру и тоже лечь спать.

– Нет, подождите. Для вашей безопасности с вами всегда должны быть по крайней мере двое, – сказал один из агентов, Альфа – судя по всему, главный среди них.

– Ну хорошо. Тогда пойдем и вместе посмотрим, как там дела наверху. Потому что в этой квартире мебели будет маловато.

Место, где я познакомился с агентами А1 и Имперцем, действительно было практически пустым: три матраса, голая кухня и никакой еды или питья. Однако решать эту проблему мы собирались потом: сейчас было слишком поздно – даже свет в доме уже повыключали.

На другой день мать поговорила с соседкой, и та одолжила нам несколько тарелок, кастрюль и сковородок, и даже экономку, которая минуту спустя прибыла с подносом, полным еды.

Еще через два дня приехал Хуан Карлос Эррера Пуэрта по прозвищу Нос, мой друг детства, ставший со временем личным телохранителем; с собой у него были восьмизарядный дробовик и действующая охранная грамота. Я попросил его остаться со мной, потому что не мог отделаться от ощущения, что нам нужна дополнительная защита. Однако агенты прокуратуры сочли его присутствие подозрительным, поскольку единственными людьми, уполномоченными на прямое взаимодействие со мной, были А1, Альфа, Имперец и Пантера, и хоть мы постепенно и научились сосуществовать, А1 заявил, что Нос должен уйти, поскольку у него нет разрешения охранять нас.

– Послушайте, А1. Насколько я понимаю, вы присматриваете за нами, потому что это часть договора моего отца с генеральным прокурором и правительством, согласно которому он должен капитулировать. Мне не нужно ваше разрешение, чтобы пригласить кого-то в мой собственный дом, я под вашей защитой, а не под домашним арестом. Или я что-то не так понял?

Нос никуда не уехал, больше того, мне удалось сделать его нашим телохранителем. А благодаря вмешательству Имперца в течение следующих нескольких дней наши отношения с A1 улучшились, и мы даже начали играть в футбол в подвале.

Тем не менее спокойная жизнь в здании «Альтос» оказалась короткой: вскоре на нас напали Лос-Пепес. Как-то часов в пять вечера мы услышали взрывы, похожие на фейерверки. Я осторожно выглянул в окно и увидел четыре автомобиля, остановившихся на перекрестке улиц Трансверсаль-Инферьор и Лома-дель-Кампестре. Из машины вылезли вооруженные люди в штатском, и то, что сначала показалось баловством подростков с фейерверками, превратилось в открытый огонь по фасаду дома.

Мы спрятались в кладовке хозяйской спальни, а Нос, укрывшийся за большим цветочным горшком, сказал, что ответить им не сможет – у него не было достаточно дальнобойного оружия. Через несколько минут прибыли взволнованные А1 и Альфа с оружием наготове.

– A1, почему бы вам не пойти за ними и не схватить их? Они же прямо тут, под носом, и прямо сейчас стреляют, – сказал я в отчаянии.

– Вы же видите, что я не могу! – попытался он оправдаться. – Моя задача – защищать вас, а не ловить и арестовывать бандитов!

– Так зачем же нам охрана из двадцати с лишним агентов, если на нас нападают, а вы ничего не делаете? – настаивал я.

В итоге машины, конечно, уехали. Однако нападение усугубило и без того неприятные проблемы со сном у Мануэлы, а Андреа из-за нервов совсем потеряла аппетит настолько, что через несколько дней упала в обморок, и нам пришлось везти ее в клинику в сопровождении Носа и пятнадцати агентов прокуратуры.

Здание «Альтос» постепенно превращалось в крепость. Из десятков мешков с песком агенты возвели три баррикады – одну на крыше охранной сторожки, где круглосуточно дежурил кто-то из агентов, две другие – на выходящих на улицу углах дома. Кроме того, из Боготы прислали еще больше людей, и число охраняющих нас агентов выросло до сорока. Все они были вооружены винтовками, пистолетами и автоматами. Коридоры здания постоянно патрулировали, а на крыше здания установили сирену, которую мы вскоре и опробовали: раздались выстрелы, и все побежали занимать свои позиции. Мы спрятались в дальнем углу гардеробной главной спальни, а Нос встал на страже, чтобы никто не прошел через комнату. Каждая проходящая минута казалась вечностью. Пока мать, сестра и Андреа молились, я через дверь разговаривал с Носом.

Когда все снова стихло, агент прокуратуры, представленный нам как Автобомба, пояснил, что трое мужчин обстреляли дом из окон автомобилей. Один из них выпустил подствольную гранату, попавшую в фасад пятого этажа здания.

Через несколько часов из Боготы с новостями от генерального прокурора прибыл Пантера.

– Де Грейфф просит вас о доверии и терпении. Он хочет, чтобы вы знали: он действительно пытается найти страну для вашей эмиграции. Он не тянет время, он действительно очень хочет, чтобы Пабло Эскобар капитулировал, просто вся эта тема очень деликатная, нужно все сделать как можно незаметней, и из-за этого требуется больше времени.

Мне хотелось информировать отца обо всем, что происходит, и я начал записывать все подряд на видеокамеру. Я часами торчал на балконе, снимая автомобили, хоть на минуту показавшиеся мне подозрительными. Мои записи походили на видеодневник в жанре триллер: я записывал каждую странную ситуацию, происходившую с нами, и каждую атаку.

Как-то раз Имперец очень сильно напугал нас, сообщив, что «Поисковый блок» проводит масштабную операцию в Белен-Агуас-Фриас и что они практически вышли на след отца, при помощи триангуляции радиотелефонного разговора между нами. Истинным мотивом агента, однако, оказалось желание понаблюдать за моей реакцией и проверить, может ли их догадка быть правдой.

Через несколько дней мы получили письмо от отца, в котором он описывал леденящие кровь подробности его чудесного спасения. Завидев, как к его укрытию подъезжает полиция, он понял, что его выдал радиотелефон. Однако у отца было преимущество: гора была очень крутой и труднопроходимой, поэтому он сразу же побежал прочь вдоль отвесных скал, по дороге потеряв радио и фонарик. Отец очень испугался и даже было подумал, что все-таки встретил свою смерть – настолько усталость, дождь и холод истощили его силы. Наконец, добравшись в один из районов Белена, он – будучи безумно грязным – стал центром всеобщего внимания, что было рискованно само по себе. Но, по счастью, из-за бороды его никто не признал, и отец относительно спокойно поймал такси до дома двоюродной сестры.

После этого я снова на некоторое время потерял связь с отцом – до 6 октября 1993 года, когда в квартиру вбежал Имперец со словами:

– Я слышал, они схватили парня по имени Ангелочек. Ты его знаешь? Кто это? Мне передали, что он и его брат погибли в перестрелке с полицией в Медельине.

– Я мало что о нем знаю. Ничего особенного. Я видел его пару раз в Ла-Катедраль, но по большому счету он был никем, – ответил я, изо всех сил сдерживая слезы. Я понимал, что эта новость означала, насколько они на самом деле близки к поимке отца.

Вечером 31 октября мы устроили в доме небольшую вечеринку по случаю Хеллоуина, пригласив нескольких соседей. Ничего действительно интересного в сравнении с нашими прошлыми празднествами, но по крайней мере мы могли попытаться замаскировать страх и тревогу слоем грима, который наносила женщина, нанятая матерью, чтобы помочь Мануэле с костюмом. Нос праздновал вместе с нами, но все же сокрушался, что не сможет увидеть наряд собственного, еще совсем маленького сына, будучи занят моей охраной.

Агенты, наблюдавшие за нами, никак не могли понять, как мне удавалось продолжать переписку с отцом. Никто из нас никогда не покидал квартиры, всех входящих и выходящих из здания тщательно обыскивали, и все же сообщения де Грейффа он получил. Им не приходило в голову, что прямо у них под носом нам бескорыстно помогали несколько человек.

Так, например, одна из администраторов здания, Алисия Васкес, питала к нам симпатию еще с мирных времен. Зная, что мы не можем выйти даже на парковку для посетителей, она предложила помочь, чем сможет. Агенты никогда не обыскивали Алисию, так что она получала корреспонденцию для нас на свой адрес и проносила ее к нам.

Еще одним человеком, помогавшим нам с письмами, была Нубия Хименес, няня Мануэлы. Она время от времени встречалась с Альбой Лией Лондоньо, нашей учительницей, которой Ангелочек переправлял послания от Пабло.

И все же секрет нашего общения с отцом довольно скоро раскрыли. Нос очень хотел повидаться с сыном и попросил разрешения уйти. Я разрешил, но попросил его выбрать путь вдоль ручья, что бежит рядом с бассейном, – тот самый, которым мы бежали от Лос-Пепес в день неудавшейся поездки в США.

– Нет, Хуанчо, не заставляй меня мочить ботинки и топтаться в этой канаве. Мне помогут агенты прокуратуры. Я уже спросил их, и они согласились. Не волнуйся, обратно я вызову такси и последнюю часть пути пройду пешком.

Он проигнорировал все мои мольбы, посоветовав расслабиться: Альфа, А1 и Имперец собирались отвезти его к дороге на Эль-Побладо на том же «Шевроле», на котором мы прибыли в убежище.

Мои худшие опасения оправдались. Нос должен был вернуться в воскресенье 7 ноября ближе к вечеру, но так и не вернулся. Его тело тоже не нашли. Лос-Пепес хорошо поработали.

Через два дня, во вторник 9 ноября, жилой комплекс «Лос-Альмендрос» заполонили вооруженные до зубов люди в капюшонах и, выбив двери, вытащили из квартиры Альбу Лию Лондоньо. Больше мы никогда о ней не слышали.

Узнав о похищении и гибели Альбы Лии, я понял, что необходимо предупредить Нубию Хименес, няню Мануэлы. Она и Альба Лия были звеньями одной цепи, а значит, и ей наверняка угрожало похищение.

Я бросился в пустую квартиру, набрал ее номер и в панике висел на линии, пока наконец трубку не поднял ее сын, сказав, что его мать только что спустилась вниз к такси.

– Беги за ней скорее, пожалуйста, не дай ей сесть в такси! Ее собираются убить! Беги сейчас же, скорее! – закричал я, а мальчик бросил трубку и помчался за Нубией.

Я дрожал и молился, прижимая телефон к уху в надежде, что мальчик успеет догнать мать и спасти ее. Я висел на линии, пока, наконец, снова не услышал шаги ребенка, и он полным расстройства голосом не сообщил, что не успел остановить мать. Ее обманом заставили отправиться на встречу с учительницей, которая, как я знал, уже пропала.

В охоте за моим отцом наступил новый этап. Лос-Пепес понимали, что если будут отслеживать каждое звено нашей линии связи с ним, то в конечном итоге выйдут и на самого Пабло. И поскольку это было их единственной целью, другие жизни не имели значения. Точно так же, как и для моего отца. Теперь мы расплачивались за его действия.

Я подумал о том, кого еще могла бы назвать Нубия, если Лос-Пепес будут пытать ее, и предложил Андреа составить список таких людей. Несмотря на то, что почти все, кто был с нами связан, скрывались, мы все-таки обнаружили телохранителя по прозвищу Трибилин, который по-прежнему жил в своем доме в Энвигадо. Скорее всего, он должен был стать следующей жертвой.

Мы не знали его точного адреса, но один человек из здания «Альтос» его для нас нашел, и мы послали туда домработницу, чтобы та его предупредила. Сорок минут спустя женщина вернулась обратно в слезах.

– Я уже добралась, но тут подъехало несколько машин с вооруженными людьми в капюшонах, – растерянно сказала она.

Ничего уже нельзя было сделать. Лос-Пепес ранили Трибилина в перестрелке и увезли с собой.

После той ночи я почти не выпускал из рук оружия, оставленного Носом у нас дома. Я знал, что в списке Лос-Пепес оставалось не так много имен. Почти все, кто был связан с отцом, были мертвы, а те немногие, кто был жив и не в бегах, гнили в тюрьме. Мы, его семья, оставались единственными, кто еще уцелел. Поэтому мать, сестра и двое детей учительницы, приехавшие к нам днем, решили спать на матрасах в гардеробной. Андреа, все еще полная смелости, в знак поддержки оставалась со мной в квартире.

Эти ночи были самыми мучительными в моей жизни. Я буквально закрывал один глаз, чтобы дать отдохнуть второму. Воцарившийся хаос и невозможность связаться с отцом усложнили возможность выезда из страны. Казалось, этот процесс застопорился. Мы убедились в этом, когда Пантера принес нам сообщение от Аны Монтес, главы прокуратуры нации и правой руки де Грейффа, которая требовала, чтобы отец сдался, прежде чем они найдут для нас страну выезда. Они больше не желали помогать нам с получением убежища. Теперь это был настоящий шантаж. Мы буквально жили бок о бок с врагом.

Учитывая враждебную атмосферу и нависшую над нами угрозу смерти, мы решили попытаться уехать в Германию, ни с кем не советуясь и не согласовывая этот план. Мы заставили подставного человека купить нам билеты, но оказалось, что правительство зорче, чем мы полагали: они быстро узнали, что мы запланировали рейс во Франкфурт.

Ана Монтес приехала в Медельин раньше, чем мы его покинули, и не с пустыми руками. Она холодно сообщила, что Генеральная прокуратура выдвинула против меня два обвинения: в изнасиловании нескольких молодых женщин в Эль-Побладо и в незаконной перевозке товаров. Было ясно, что они снова попытаются сделать все, чтобы мы не смогли покинуть страну.

– Послушайте, сеньора, – сказал я, глядя ей в глаза, – ваше обвинение в том, что я изнасиловал нескольких женщин, просто невероятно. Уж простите меня, но скорее женщины изнасилуют меня, чем наоборот. Я не преувеличиваю, мне слишком часто приходится отталкивать от себя женщин, которым хочется любой ценой провести время с сыном Пабло Эскобара. Уверяю вас, мне просто не нужно никого насиловать.

– Мы еще не полностью проверили информацию, однако несколько девушек заявили, что один из насильников утверждал, что приходится родственником Пабло Эскобару и что у него были светлые волосы, поэтому мы и предположили, что они говорили о вас. Я готова поверить вам в этом, но что вы скажете насчет коробки с оружием, которую вы пронесли в здание? – спросила Ана Монтес в полной уверенности, что теперь-то поймала меня.

– Оружие? Кто видел это оружие? Тем более в коробочке? Вот что я вам предлагаю, сеньора: я останусь здесь, а вы берите людей, сколько хотите, и обыщите квартиру. Если желаете, можете по кирпичикам разобрать все здание, пока не найдете эту коробочку, которая вас так беспокоит. Вам даже не нужен ордер, я вам разрешаю.

– Хорошо, хорошо, я верю, верю. Надеюсь, вы мне не лжете. Я вернусь в Боготу, мне нужно работать. В обыске нет необходимости. Но передайте своему отцу, чтобы он сдался, и тогда мы вытащим вас из страны. И скажите ему еще, чтобы он не медлил с решением, потому что скоро нам придется отозвать вашу охрану, и вам останется только тот уровень защиты, который колумбийское правительство предлагает всем своим гражданам.

– Но как вы можете так поступить? За что, ради всего святого? – воскликнула мать. – Как вы можете оставить моих детей и меня без защиты? Вы не имеете права! Мы здесь, потому что вы этого хотели, потому что вы обещали вывезти нас из страны и дать нам убежище в обмен на капитуляцию моего мужа. А теперь вдруг угрожаете лишить нас защиты!

Наконец в один из последних дней ноября мы отправились в Боготу, чтобы сесть на прямой рейс во Франкфурт. Но, как мы и опасались, Германия отказала нам во въезде, хотя наши документы были в полном порядке. По требованию правительства и прокуратуры нам пришлось вернуться в Колумбию.

29 ноября в аэропорту нас встретили чиновники из генеральной прокуратуры и сообщили, что единственное место, где они готовы гарантировать нашу безопасность – резиденция «Такендама», эксклюзивный апарт-отель в центре Боготы. Мы провели там следующие несколько часов, не имея ни малейшего понятия о местонахождении отца. Мы лишь надеялись, что скоро он выйдет на связь.

2 декабря Пабло проснулся несколько раньше обычного и включил радио, через которое получал вести о нас. Меж тем мы встали в семь часов утра, несмотря на усталость от путешествия в Европу и обратно менее чем за сорок восемь часов. Мне поступило несколько телефонных звонков с просьбами об интервью как от местных СМИ, так и от нескольких известных в Европе, Азии и Штатах. Всем им я ответил, что мы не делаем никаких заявлений и не даем комментариев. Накануне я сказал пару кратких фраз по радио, но единственной их целью было дать отцу знать, что у нас все в порядке, и поздравить его с днем рождения.

Около половины второго, когда мы уже заказали обед в номер, нам сообщили, что приедут четыре армейских генерала поговорить со всей семьей. Отказаться от встречи было невозможно. После нескольких формальных любезностей они заверили нас, что здание находится под охраной сотни солдат и что в порядке исключения для нас полностью освободили двадцать девятый этаж.

Пока мы разговаривали, зазвонил телефон, и я, как обычно, ответил. Это оказался сотрудник ресепшена.

– Добрый день, у меня на линии сеньор Пабло Эскобар, и он хочет с вами поговорить.

– Привет, «бабуля», как дела? – сказал я отцу. – Не волнуйся, мы в порядке, все хорошо.

Это не был оговоренный заранее код, но я знал, что он поймет: рядом кто-то посторонний. Отец неохотно повесил трубку, все же он очень хотел поговорить с нами.

Пока мы продолжали разговор с генералами, я переживал, что отец больше не позвонит, однако через несколько минут телефон снова зазвонил.

– «Бабушка», не нужно больше звонить, у нас все хорошо, – повторил я, но он попросил не вешать трубку и позвать к телефону мать, которая тут же поспешила в соседнюю комнату.

Я проводил генералов до двери и пошел предупредить мать, чтобы она не слишком долго разговаривала по телефону: звонок наверняка отслеживали. Она кивнула и, всхлипывая, сказала отцу:

– Береги себя, ты же знаешь, как ты нам нужен.

– Не волнуйся, милая, моя единственная цель в жизни – бороться за вас. Я скрываюсь в пещере, в полной безопасности. Сложная часть пути пройдена.

Во время третьего телефонного звонка я сообщил ему, что накануне разговаривал с журналистом Хорхе Лесмесом из журнала Semana, и он предложил прислать фирменный конверт с парой вопросов о нас и о нашей ситуации. Эта идея мне нравилась, потому что ответы можно было тщательно обдумать. Другие репортеры хотели, чтобы интервью проходило в прямом эфире.

– Соглашайся, а когда пришлют вопросы, сообщи мне, что они хотят узнать.

Удивительно, но отец, похоже, отказался от привычных мер предосторожности. Краткость телефонных разговоров, его страховка в течение почти всей двадцатилетней криминальной карьеры, теперь казалась ему неважной. Отца, похоже, действительно не волновало, что «Поисковый блок» и Лос-Пепес могут отследить звонок, как это случилось совсем недавно в Агуас-Фриас, когда ему лишь чудом удалось спастись.

– Папа, не звони больше. Они же убьют тебя, – сказал я с тревогой. Но отец проигнорировал просьбу.

Где-то после двух часов дня мы получили список с вопросами от Лесмеса. Когда отец снова позвонил, он включил громкую связь и попросил меня зачитать их, а Лимон записывал. Я прочел первые пять вопросов, после чего отец прервал меня и сказал, что перезвонит через двадцать минут.

В назначенное время он снова позвонил, и я начал записывать его ответы. В тот момент мне хотелось быть врачом или стенографисткой, чтобы писать побыстрее.

– Я тебе сейчас перезвоню, – сказал Пабло, когда мы были уже на середине списка.

Я лениво листал журнал, казалось, всего минуту, а затем снова зазвонил телефон, и я подумал, что это отец.

– Хуан Пабло, это Глория Конготе. Полиция заявила, что вашего отца только что убили в медельинском торговом центре «Обелиско», – сообщила журналистка.

Я ошеломленно молчал. Это было просто невозможно. Я же разговаривал с ним всего семь минут назад.

– В «Обелиско»? Что там делал мой отец? Очень странно…

– Информацию подтверждают.

Я сделал знак Андреа, и она включила радио. Там уже шло обсуждение того, что отец, вероятно, погиб в ходе полицейской операции…

Когда гибель отца подтвердилась окончательно, журналистка, которая все еще висела на линии, попросила нас сделать какое-нибудь заявление. Она его получила, однако я по сей день сожалею о том, что сказал:

– Мы не хотим сейчас разговаривать. Но кем бы ни были эти сукины дети, я готов своими руками убить их.

Я повесил трубку и заплакал. Мы все рыдали. Я на какое-то краткое время разогнал свою печаль, начав представлять, как отомщу. Моя жажда мести была непреодолимой. Однако очень быстро в голове промелькнула мысль, ставшая решающей в моей судьбе. Передо мной предстали два пути: стать еще более смертоносной версией отца или навсегда отказаться от его примера. В это мгновение я вспомнил множество мгновений депрессии и скуки, которые мы испытали, будучи с ним в бегах. Тогда-то я и осознал, что не могу принять путь, который сам так часто критиковал.

Я тут же позвонил Ямиду Амате, директору телепрограммы новостей CM&, объяснил, что у меня вышло с Глорией Конготе, и попросил о возможности сделать новое заявление, более отражающее реальность: «Я хочу однозначно заявить, что не собираюсь мстить кому бы то ни было за смерть отца. Единственное, что меня сейчас волнует – будущее моей многострадальной семьи. Мне предстоит немало работы, чтобы мы смогли двигаться в верном направлении: получить образование, стать уважаемыми людьми и сделать все возможное, чтобы в нашей стране наконец настал мир».

Последующие события уже стали историей. Отец умер 2 декабря 1993 года в три часа дня, но до сих пор многие аспекты его жизни и сама его смерть остаются предметом исследований, дискуссий и спекуляций. За двадцать один год, прошедший с того дня, было сделано множество различных предположений о том, кто выпустил пулю, убившую Пабло Эскобара. Последняя известная мне версия появилась в сентябре 2014 года, когда я придавал этой рукописи окончательный вид: в книге «Как мы убили босса» экстрадированный экс-лидер Объединенных сил самообороны Колумбии дон Берна – Диего Мурильо Бехарано – утверждал, что этот выстрел принадлежит его брату Родольфо по прозвищу Сид.

Кто убил отца? По правде говоря, это не имеет значения. Что, на мой взгляд, имеет и что мне хотелось бы подчеркнуть, – то, что судебно-медицинская экспертиза, проведенная в шесть часов вечера в тот же день специалистами Джоном Хайро Дуке Альсате и Хавьером Мартинесом Мединой, указывает, что в отца выстрелили трижды, один раз со смертельным исходом.

Первая пуля была выпущена из пистолета неизвестного калибра человеком, охранявшим черный вход в дом, где прятался Пабло. Когда он выбрался на крышу и увидел, что окружен, отец рванулся назад, пуля попала ему в плечо и прошла через нижнюю челюсть, где застряла между зубами.

В судебно-медицинском заключении упоминается вторая пуля, попавшая в его левое бедро с выходным отверстием диаметром три сантиметра. Однако на фотографиях, сделанных через несколько мгновений после его смерти, на его штанах нет следов крови. И на снимках из морга, где его обнаженное тело лежит на стальном секционном столе, ран на левой ноге тоже не видно.

Нет сомнений, что отец, раненный в плечо, упал на крышу и не мог бежать. Поэтому я хочу основное внимание сосредоточить на третьем выстреле, который мгновенно убил его. Пуля попала ему в «верхнюю часть конхи правого уха с выходной раной неправильной формы с вывернутыми краями в нижней левой преаурикулярной области». Пуля, калибр которой в отчете не упоминается, вошла в голову через правую сторону и вышла через левую.

У меня нет желания разжигать новую дискуссию, но я абсолютно уверен, что эту пулю отец выпустил сам, именно так, как всегда собирался застрелиться, чтобы его не схватили живым: в правое ухо. За время охоты на него он несколько раз говорил мне, что в день, когда столкнется лицом к лицу со своими врагами, он расстреляет по ним лишь четырнадцать из пятнадцати патронов из пистолета Sig Sauer, а последний оставит для себя. На фото тела Пабло на крыше можно рассмотреть, что пистолет Glock остался в кобуре, однако Sig Sauer валяется рядом, явно использованный.

Последний раз отец упомянул о возможности самому забрать свою жизнь во время рейда, разговаривая с одним из своих людей по радиотелефону. Я не смог забыть эту фразу. И конечно же, я не знал, что у «Поискового блока» осталась запись и что я снова услышу эти слова спустя много лет после смерти отца:

«Этим ублюдкам никогда, бл*дь, не взять меня живым!»

Даже в самых тяжёлых обстоятельствах мы писали друг другу письма, и это делало нашу семью крепче.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

Медельин, 29 марта 1987 года.

Любовь моя,

Сегодня исполняется одиннадцать лет с того дня, как нас связали узы любви. Скажу тебе правду: я очень счастлив быть с тобой рядом.

Я никогда не уйду от тебя.

Очень сильно люблю тебя,

Пабло Эскобар

ПЕРЕВОД ПИСЬМА:

Твоё присутствие – лучший подарок на этот канун Рождества.

Ты – лучший сын, и это знание даст мне сил преуспеть во всех сражениях и трудностях.

Жизнь ставит на нашем пути множество испытаний, но все они сделают нас ещё сильнее, неуязвимее и ближе друг другу.

Люблю тебя всем сердцем и душой.

Твой папа

24 декабря 1992 года.

После побега из «Ла-Катедраль» отец снова связался с правительством, чтобы обсудить условия новой капитуляции. Но они так и не договорились.

ПЕРЕВОД:

Я приму все обвинения, но мне нужно знать, какие именно, и я хочу, чтобы прокуратура была готова согласовать эти обвинения со мной.

Мне нужна гарантия, что меня ни под каким предлогом не переведут в другую тюрьму.

Защита моей семьи имеет исключительно важное значение.

Эпилог

Двадцать лет в изгнании

Выбраться из Колумбии было для нас с матерью и сестрой вопросом жизни и смерти. Нас развернули в большинстве столичных дипломатических представительств: Коста-Рика, Германия, Израиль, Австралия, Аргентина, Бразилия, Канада, Венесуэла, Сальвадор, Италия, Перу, Эквадор, Чили, Франция, Великобритания и США.

Католическая церковь также закрыла для нас свои двери. Нам удалось встретиться с апостольским нунцием[97] Паоло Ромео[98] и монсеньором Дарио Кастрильоном[99], чтобы попросить их вмешаться и найти нам место для жизни, но тщетно.

Мы обратились в Международный комитет Красного Креста и Организацию Объединенных Наций. Мы встретились с тогдашним омбудсменом Хайме Кордобой и с генеральным инспектором Карлосом Густаво Арриэтой. Они приняли нас радушно, однако не смогли ничем помочь. Мы обратились к недавней лауреатке Нобелевской премии мира Ригоберте Менчу[100], и она ответила, что это не ее проблема.

В отчаянии мать позвонила даже бывшему президенту Хулио Сесару Турбаю, который ответил ей: «Вспомните Диану, сеньора. Вам прекрасно известно, что сделал ваш муж. Вы знаете, что он убил мою дочь. Я не могу вам помочь». Мы сказали, что несправедливо обвинять нас в действиях Пабло. Мы были его семьей, но не похитителями и не убийцами.

Возможности покинуть страну были исчерпаны, и тогда наш адвокат Франсиско Фернандес решил воспользоваться одним старым законом, позволявшим людям исправлять ошибки в именах или даже полностью изменять имена у любого нотариуса.

Мы договорились о встрече с генеральным прокурором де Грейффом, чтобы обсудить с ним эту идею. Он не увидел никаких юридических препятствий и все же отказался помочь, когда мы попросили оформить новые документы через Управление по защите жертв и свидетелей. Мы лишь хотели минимальных гарантий, что наши новые личности останутся тайной хотя бы ненадолго. Атмосфера на встрече накалилась, и пришлось вмешаться нашему адвокату:

– Послушайте, господин генеральный прокурор, ваш отказ просто нерационален. Вы не можете бесконечно охранять эту семью, да и они – две женщины и двое несовершеннолетних – не могут до самой смерти сидеть взаперти. Каждые пять минут вы сообщаете им, что собираетесь лишить их защиты. Если вы не поможете им получить новые личности и начать новую жизнь, у них не останется выбора – им придется обратиться к прессе и рассказать все, что они знают, и все, что они видели в этом офисе. А мы с вами прекрасно понимаем, что это не обернется ничем хорошим ни для страны, ни для вас. Если вы продолжите держать их в подвешенном состоянии, я посоветую им рассказать прессе все, что им известно. Подумайте, как вы можете им помочь. Вы – генеральный прокурор, поэтому даже не говорите мне, что это не в ваших силах. Раз с вашей подачи их уже выгоняют из каждой страны, с вашей же помощью их и примут.

– Нет-нет. Не переживайте. Я посмотрю, чем смогу помочь, – ответил ему де Грейфф. – Пожалуйста, поймите: для закона они не потерпевшие и не свидетели, так что Управление не сможет помочь им. Но дайте мне посмотреть, что я могу сделать.

– Вот текст закона. Все совершенно легально. Все, что нам нужно – ваше молчание и сотрудничество. Какой смысл менять имена, если на следующий же день их опубликуют в прессе? Эта семья уже очень дорого заплатила, и вы это прекрасно знаете.

В конце концов мы действительно получили новые имена. А в феврале 1994 года через де Грейффа мы познакомились с Изабель, высокой белокурой француженкой примерно шестидесяти пяти лет, одетой во все черное, в экстравагантной шляпе, украшенной страусиными перьями. Поговаривали даже, что она была урожденной графиней. Изабель сопровождали двое мужчин африканской внешности в костюмах и галстуках – по их собственному утверждению, дипломатических представителей Мозамбика в Нью-Йорке.

От них мы услышали то, чего давно ждали: услышав наши мольбы, в качестве гуманитарного жеста президент Мозамбика решил предложить нам свою страну для начала новой жизни. Графиня же выступила посредником и сообщила, что руководит фондом помощи наибеднейшим странам. Если бы мы поспособствовали ее делу, она могла бы использовать свое влияние, чтобы убедить страну принять нас. Мы были вне себя от радости.

Однако, как и раньше, кое о чем мы не знали: тот, кого она называла президентом, был пока лишь кандидатом, а Мозамбик был очень неспокойной страной: в то время там велись переговоры о прекращении гражданской войны, в ходе которой за пятнадцать лет погибло около миллиона человек. Порядок кое-как поддерживался миротворческими силами, а население переживало чудовищный голод.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО НАМ БЫЛО ИЗВЕСТНО – ДЛЯ НАС ИХ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОЗНАЧАЛО СВОБОДУ.

Франсиско Фернандес, придя на встречу вместе с нами, с порога заявил:

– Семья очень благодарна за помощь, которую вы хотите им предложить. Как адвокат семьи, я хочу знать, сколько эта помощь будет им стоить.

Ответы посредников были очень уклончивыми и состояли по большей части из оговорок, что в таком стремительном обсуждении нет необходимости. Я покраснел и попросил Фернандеса не давить на них, так как не хотел доставлять неудобства – мы не могли рисковать единственным шансом покинуть Колумбию.

В течение следующих нескольких месяцев Франсиско вел с посредниками переговоры. В итоге они запросили круглую сумму в долларах за свою помощь в получении убежища в стране, которую мы едва могли найти на карте. Чтобы придать нашему соглашению формальный статус, мы разместили депозиты на государственных счетах, в частности, на счету министерства орехов. Заканчивать переговоры мы предполагали уже на новой территории, передав им что-нибудь из произведений искусства и драгоценностей в порядке частичной оплаты оставшейся суммы.

Луис Камило Осорио[101], который в то время служил в Национальном реестре, наконец, выдал нам новые паспорта, водительские права и удостоверения личности с новыми именами, и мы начали планировать отъезд. На календаре был ноябрь 1994 года.

Изменение моей фамилии было зафиксировано актом 4673 от 4 июня 1994 года в нотариальной конторе № 12 г. Медельин, в присутствии нотариуса по гражданским делам Марты Инес Альсате де Рестрепо. Свидетельство о рождении Хуана Пабло Эскобара Энао теперь сменило свидетельство на имя Хуана Себастьяна Маррокина Сантоса. Кроме того, в акте мать как мой единственный опекун и живой родитель указала, что смена личности была связана не с попыткой избежать уголовной или гражданской ответственности, а с необходимостью сохранения ее собственной жизни и жизни двух ее детей перед лицом смертельных угроз, получаемых семьей каждый день.

Управление по защите жертв и свидетелей также выдало мне военный билет запаса на новое имя, чтобы устранить риск взаимодействия моей новой личности с армией. Это обошлось семье в двадцать миллионов песо.

Наступил день, когда нам предстояло навсегда попрощаться с родственниками матери, единственными, кто поддерживал нас после смерти отца. У членов семьи с отцовской стороны, казалось, были другие приоритеты.

Энао Вальехо провели всю последнюю неделю с нами в квартире в Санта-Ане. Они не знали ни наших новых имен, ни куда мы едем и знали, что мы не услышим ничего друг о друге еще лет десять. В 5:45 утра 14 декабря все было готово к отъезду: багаж погрузили в автомобиль, мы приняли душ и оделись. Напоследок мы собрались в гостиной, чтобы сделать последнюю семейную фотографию. Большая часть людей на ней в пижамах и с полными грусти глазами. Мы попрощались. Последним человеком, которого я обнял, стала бабушка Нора.

– Бабуля, скажи мне, только честно, все будет хорошо?

– Да, милый, я уверена, что в этот раз все будет хорошо, и ничего с вами не случится. У меня нет плохих предчувствий. Поезжайте с миром и не волнуйтесь, – подбодрила она меня.

Мы покинули здание на фургоне Альфредо Астадо. На границе района я попросил его остановиться и вышел, чтобы поговорить с Пумой – талантливым агентом прокуратуры, охранявшим нас в здании «Альтос».

– Брат, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты заботился о нас в такое трудное для нашей семьи время. Спасибо за порядочность, за то, что рисковал ради нас жизнью. Нам пора найти другой путь, поэтому я прошу тебя больше не охранять нас. Мы уезжаем из страны. Я уверен, ты понимаешь, почему я не могу говорить подробнее. Пожалуйста, больше не следуй за нами.

– Спасибо за то, что вы так хорошо относитесь к своим телохранителям и стараетесь, чтобы забота о вас была приятной обязанностью. Простите меня за все плохое, что было. Вы сами освобождаете меня от обязанности защищать вас, и вы не под арестом, так что можете ехать, куда захотите.

Отзывчивость Пумы, увы, стоила ему работы. Де Грейфф пришел в ярость, когда узнал, что телохранитель потерял нас из виду. Пума ответил, что мы не были ни пленными, ни арестантами, однако против негодования прокурора все было бесполезно.

Эта поездка походила на бегство от прошлого, тем более, что по дороге на границу с Эквадором у нас практически не было времени и возможности примерить наши новые имена и привыкнуть к ним. Они походили на костюм чуть-чуть не того размера, который нужно подогнать.

Мы должны были пересечь границу на третий день пути, чтобы сесть на рейс в Лиме. Но сначала нужно было, чтобы сотрудники иммиграционной службы проштамповали наши паспорта, не проверяя наши имена и фотографии. Альфредо решил эту проблему просто и привычно: подкупил агента Административного департамента безопасности. Наконец мы покинули страну.

Тем временем, Андреа готовилась лететь прямым рейсом из Боготы в Буэнос-Айрес. Никто не знал, кто она такая, и это делало ее незаметной.

Похоже, однако, что смена личности сработала: мы выехали из Эквадора, миновали Перу и без проблем прибыли в Аргентину. В Буэнос-Айресе в наши паспорта поставили печати и предоставили нам туристические визы на три месяца. Буэнос-Айрес очаровал меня почти мгновенно, – летние улицы были окутаны зеленью и пурпуром цветущей жакаранды[102].

– Не восторгайся так бурно, Хуанчито, мы здесь всего на сутки, – с усмешкой сказал мне адвокат Фернандес, сопровождавший нас в Мозамбик вместе с женой.

На следующее утро Буэнос-Айрес показался мне еще прекраснее, но наш путь уже был спланирован.

В аэропорту Эсейса я столкнулся с новой заминкой, заставившей меня подумать, что, возможно, я все-таки больше не увижу свою семью. Меня остановил один из работников таможни, заинтересовавшийся, почему это вдруг карманы шестнадцатилетнего мальчика полны драгоценностей. Меня отвели в маленькую комнатку и заставили все вытащить. Аргентинский таможенник сказал, что ему придется позвонить в консульство Колумбии.

– Или, может быть, ты предпочтешь всего этого избежать и спокойно сесть на свой самолет? Если нет, придется ждать, пока приедет консул Колумбии, и это точно все усложнит. Подумай, как ты хочешь поступить.

Мне показалось, что я понимаю, к чему он клонит, но я не решался что-то предлагать.

– Послушай, малыш, – сказал он, – положи триста долларов в журнал, который у тебя тут с собой, и притворись, что забыл его. А я тебя пропущу. Триста пойдет?

Я засунул между страницами журнала пятьсот долларов и «забыл» его на столе, заново распихал украшения по карманам и направился к воротам на посадку, где остальные уже ждали меня, бледные от беспокойства.

До Йоханнесбурга, первого нашего города в Южной Африке, мы путешествовали практически в роскоши. Однако на пути оттуда в мозамбикский Мапуту антисанитарные условия, вонь и дискомфорт стали предвестниками того, что нас ожидало дальше.

Мы приземлились в старом аэропорту, который, казалось, остановился во времени. Там даже не было коммерческих самолетов: всего четыре воздушных судна Hercules, принадлежащих ООН, откуда выгружали мешки с зерном и мукой с тем же логотипом. Еду, отправленную в качестве гуманитарной помощи, охраняли солдаты в голубых касках.

У ворот нас ожидали мужчины, которых мы встретили в Колумбии вместе с графиней. Они провели нас в президентский зал аэропорта – комнату, которая, оказалась, десятилетиями стояла закрытой, с толстым слоем пыли на красной ковровой дорожке и президентским креслом. Здесь мы могли хотя бы подождать в прохладе.

На выезде из аэропорта машина, которую за нами прислали, попала в ДТП. Водители вылезли, осмотрели повреждения, махнули друг другу и вернулись на свои места. Я спросил нашего водителя, почему он не записал данные о другой машине для страховых документов.

– Здесь ни у кого нет страховки, – объяснил он. – Ее просто не существует. Ни у кого нет денег на ремонт. Так что о деньгах здесь не спорят. Мы выходим посмотреть на повреждения просто из любопытства.

Пока мы ехали к арендованному дому, у меня перед глазами постепенно разворачивалась наша новая жизнь, и мне не нравилось то, что я увидел. Из-за многолетней гражданской войны Мапуту был наполовину в руинах. Не было ни фонарей, ни тротуаров, ни магазинов, а на фасадах зданий зияли дыры от танковых и ракетных обстрелов, кое-как прикрытые кусками пластика. Мозамбик едва начал переход к демократии и был в общем-то третьей по бедности страной в мире. Ни графиня, ни ее сопровождающие ничего подобного не упоминали.

Наш новый дом располагался в районе для дипломатов – простое, но по крайней мере целое здание с четырьмя спальнями и большой гостиной, по совместительству столовой, – но даже там невыносимо воняло канализацией. Припасов в доме практически не было, и Марлени, домработнице, приехавшей с нами из Колумбии, пришлось отправиться в магазин за самым необходимым. Она вернулась через час с пустыми руками и нетронутыми деньгами.

– Сеньора, деньги тут ни к чему. Супермаркет работает, но там нет ни еды, ни воды, ни фруктов, ничего, – сообщила она.

На календаре было 21 декабря 1994 года, через четыре дня мы собирались отпраздновать Рождество в безумно нищей стране. Мы провели в дороге целую неделю, чтобы столкнуться с такой непреодолимой реальностью. Тем не менее, мать, как обычно, пыталась сохранять оптимизм. В кладовке она нашла картошку и яйца и приготовила из них ужин, сказав, что все будет хорошо и что мы по крайней мере теперь сможем учиться, поступить в институт, хотя бы просто спасемся от бремени нашей фамилии. Что мы могли бы отправиться в Южную Африку, чтобы выучить там английский, или пригласить в Мозамбик преподавателей из ЮАР. Она не собиралась признавать поражение или сдаваться.

Наш багаж задержали, и мы с Андреа отправились искать магазины в центре. Однако за исключением одной сувенирной лавки с дрянными футболками с надписью «Мапуту» – по сто долларов каждая! – мы нашли там лишь пустые прилавки. Все указывало на то, что в этой стране просто невозможно построить новую жизнь. Даже когда мы попытались заглянуть в местные университеты, нам сообщили, что единственное доступное образование – несколько медицинских курсов при городском морге. Не было ни аудиторий, ни парт, ни библиотек, ни тем более магистратуры в области рекламы или промышленного дизайна – интересных нам с Андреа сферах.

С каждой минутой я впадал во все большую депрессию. Отель, с фасада представлявший собой впечатляющий особняк, был полон солдат-миротворцев и выключенных телевизоров. Ни на одном канале не было сигнала. В тот момент я реально чувствовал, что предпочел бы жить взаперти в Боготе, даже если это означало ежеминутную смертельную опасность. В момент полного отчаяния я показал матери собачий поводок и сказал:

– Если мы отсюда не выберемся, я на нем повешусь. Мама, пусть лучше меня убьют в Колумбии. Но здесь я уже умираю.

Напуганная моей решимостью, мать попросила нашего адвоката Фернандеса узнать о ближайших рейсах из Мозамбика, неважно куда.

– Единственный самолет из страны вылетает через два часа. Следующий после этого – через две недели, – сообщил он ей.

За считаные секунды мы упаковали все, даже мокрые насквозь синие джинсы, которые мать замочила в умывальнике. Фернандес был в ярости.

– Сеньора, вы выбрасываете на ветер полтора года усилий! Это безответственно! Это просто безумие! Нельзя так слушаться своего сыночка, решившего, что он маленький принц!

– Вам легко делать такие заявления, – ответила она, – это не ваш ребенок говорит, что собирается покончить с собой. Вам легко приказывать нам оставаться, вы-то с семьей завтра уезжаете на Рождество в Париж. Пожалуйста, помогите нам выбраться отсюда. Мы все равно будем скитаться по миру, пока не найдем для нашей семьи хорошее место.

Никто из правительства Мозамбика не собирался встречаться с нами до начала нового года. Они не предполагали, что, приехав с планами прожить там десять лет, мы можем захотеть уехать уже через три дня.

Рейс из Мапуту доставил нас в Рио-де-Жанейро. Мы попытались осмотреть город, но языковой барьер и хаотичное движение напомнили нам, насколько Бразилия не для нас. И мы купили билеты в Буэнос-Айрес – город уже успел нам понравиться, и у нас как-никак была трехмесячная туристическая виза.

И снова рядом с нами в критический момент оказался Альфредо Астадо. Нам удалось отправить ему экстренное сообщение по секретному каналу о том, куда мы направляемся, и попросить его проследить за всеми важными моментами нашего прибытия во избежание неприятных сюрпризов. И он, несмотря на праздники, 24 декабря прибыл в столицу Аргентины на несколько часов раньше нас.

Город встретил меня водопадом новых впечатлений. Я наконец познал наслаждение, даруемое анонимностью. Я впервые мог просто поехать на автобусе. И тем не менее, сама возможность нормальной повседневной жизни пробудила во мне множество страхов. Меня пугали даже такие простые вещи, как заказать гамбургер в Макдоналдсе: прежде всегда был кто-то, кто делал это за меня. Только теперь я осознал, насколько был изолирован от мира.

Доверять людям я тоже не умел. Я невольно стал экспертом по жизни в бегах, и первые несколько месяцев продолжал носить темные очки, чтобы меня не узнавали. Мать и Андреа это беспокоило, они говорили, что в городе с населением в двенадцать миллионов человек бояться нечего, да и вряд ли я действительно столь известен, чтобы провести всю жизнь, скрываясь под большими солнцезащитными очками.

Быть может, они и были правы. Однажды я решил порадовать их и снял очки, отправившись за билетами на концерт. Я поймал такси в квартале от нашего дома, но еще до того, как спросить, куда я направляюсь, водитель поинтересовался, не сын ли я Пабло Эскобара.

– Ты чего, мужик?! Они же все в Колумбии без права выезда, их никто не принимает!

Таксист не поверил мне с первого слова и продолжал изучать меня в зеркало заднего вида, пока я не бросил на него строгий взгляд и не сказал, что еду в торговый центр «Альто-Палермо». Купив билеты, я вернулся в квартиру с чувством, что меня преследует весь мир, и высказал матери с Андреа все, что думал: что они были безумно наивными, а я сам – еще глупее, потому что послушался их совета. Короче говоря, я прочитал им знатную нотацию.

В отличие от Мапуту, где нам предложили лишь курсы при городском морге, в Буэнос-Айресе у нас были миллионы возможностей для получения образования. В первые два месяца после прибытия мы прошли несколько компьютерных курсов. Андреа поступила на отделение рекламы в Университете Бельграно и закончила его с отличием. Я же в марте поступил на программу в сфере промышленного дизайна в техникумах ОРТ, и тоже закончил ее неплохо – со средним баллом 8,8 из 10 возможных. Мне очень нравилась моя учеба, я буквально посвятил ей всего себя. Оценив это, мои профессора даже предложили мне подработать ассистентом на дипломных проектах и курсе компьютерного дизайна. Мануэла училась в средней школе, а мать гуляла по городу, собирая и просматривая брошюры домов и комплексов на этапе строительства, – в этой области она была особенно хороша.

В Буэнос-Айресе мы жили на съемных квартирах и, чтобы нас никто не выследил, каждые два года меняли адреса и телефонные номера. И, конечно же, нам приходилось очень внимательно относиться к кругу общения, чтобы никто нас не раскрыл.

В начале 1997 года Аргентина предоставила нам временный вид на жительство, а для получения постоянного мать подала заявление в качестве инвестора капитала. Для этого ей пришлось нанять бухгалтера, и так в нашей жизни появился Хуан Карлос Сакариас Лобос.

После того, как мы в качестве инвестиции купили участок земли близ Пуэрто-Мадеро, мы начали подозревать, что Сакариасу доверять не стоило: упорно казалось, что он назвал нам завышенную цену, чтобы забрать часть денег себе. Неожиданное предложение от компании Shell спасло его репутацию в наших глазах, когда за эту землю предложили вдвое больше, чем мы за нее заплатили. Сделка так и не состоялась, но сама эта ситуация заставила нас снова совершить ошибку и довериться ему.

В том же 1998 году я начал работать в области 3D-дизайна и трехмерной компьютерной графики, сменивших карандашные наброски и чертежи; это стало моим вкладом в компанию IQ. Зарплата – первая в моей жизни – составляла тысячу долларов в месяц. В прошлом я запросто мог оставить такие чаевые в ресторане, теперь же эта сумма покрывала месячную арендную плату и коммунальные услуги.

Но жизнь снова нас удивила. В пресс-релизах, на рекламных щитах, плакатах на автобусных остановках, указателях в общественном транспорте и, конечно же, в телерекламе Discovery Channel анонсировал выпуск спецпрограммы о жизни Пабло Эскобара Гавирии[103]. В ужасе мы решили уехать из Буэнос-Айреса в Карило на аргентинском побережье.

Сакариас к тому времени выяснил наши прежние имена, найдя наши фото в старом номере журнала Caras. Узнав о нашей тревоге, он предложил передать ему активы Inversora Galestar, SA – уругвайской компании с филиалом в Буэнос-Айресе, которые мы приобрели, намереваясь всерьез заняться недвижимостью. Он, естественно, обещал вернуть их, как только шумиха вокруг документального фильма уляжется. Однако уже через несколько дней Сакариас появился у нас на пороге с требованием увеличить гонорар из-за опасности, которую влечет за собой оказание услуг такой семье, как наша.

– Мария Исабель, – обратился он к матери по ее нынешнему имени, – если вы хотите, чтобы я продолжил на вас работать, я должен получать двадцать тысяч долларов в месяц.

– Двадцать тысяч долларов? Господи, Сакариас! Откуда я должна брать для вас двадцать тысяч долларов? Хотела бы я сама иметь такую сумму! Если вы сможете сдержать свое обещание и поднять доход семьи до шестидесяти тысяч долларов в месяц, я без проблем заплачу вам двадцать из них. Но я не могу заплатить такую сумму просто с потолка.

– Нет, Мария Исабель, эти деньги не для меня. Мне нужно заплатить их своим партнерам – Оскару Лупии и Карлосу Марсело Хилю Новоа, чтобы они и дальше заботились о вас!

Против ожиданий шумиха вокруг фильма об отце утихла довольно быстро, мы на время забыли об этом вопросе и вернулись в Буэнос-Айрес, где без происшествий отметили Рождество и Новый год. Жили мы тогда в квартире 17N на улице Харамильо 2010, которую Сакариас арендовал для матери с Мануэлой. Андреа и я остановились там ненадолго, пока он же искал для нас отдельную квартиру. Однако к началу февраля 1999 года мать начала что-то подозревать: все это время Сакариас не давал о себе знать.

Пока еще обеспокоенные возможными последствиями документального фильма от Discovery Channel и опасаясь намерений Сакариаса, мы выставили на продажу дом в гольф-клубе Лас-Прадерас-де-Лухан, купленный несколькими месяцами ранее в качестве инвестиции.

Через несколько дней о своей заинтересованности в покупке дома сообщил нам известный и уважаемый юрист Луис Добневски. С ним практически сразу связался Сакариас, взявший у него залог – сто тысяч долларов. Но нам он эти деньги не передал.

– Господи, его нигде нет, а все мои деньги у него! Что же мне делать? – восклицала мать.

Сакариас не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Мать отправилась к нему в офис, но там ей сообщили, что бухгалтер находится в больнице после нервного срыва. Перед тем, как уйти, она попросила дать ей воспользоваться стационарным телефоном в офисе и набрала номер Сакариаса. Естественно, он ответил.

– Здравствуйте, Хуан Карлос, разве вы – как мне сказали – не на пороге смерти в реанимации? Где вы? Чем вы занимаетесь?

– Я не хочу с вами разговаривать. Я буду общаться только через Томаса Лихтманна, – ответил Сакариас, имея в виду нашего бывшего адвоката.

– Я без проблем пообщаюсь с вами через любого посредника, но имейте хоть какой-то стыд! Что вы задумали? У вас мои деньги и моя собственность!

– Нет, это вы меня обманули! Вы не сказали мне, кто вы на самом деле!

– Я вас не обманывала! Мое имя подлинное, мои документы настоящие, это всего лишь мера предосторожности! Не приплетайте лишнего. Верните мои деньги. Вы говорите, что это я вас обманула, но это вы присвоили себе мои деньги!

После этой перепалки Сакариас пообещал все вернуть, но через Лихтманна. Мать позвонила Томасу, но он заявил, что помогать нам, да и вообще иметь с нами дело не в его интересах.

– Я никого не обманывала. Мне нельзя раскрывать свою настоящую личность. Это вопрос жизни и смерти для меня и моих детей. Пожалуйста, помогите мне! Сакариас ворует у меня, и это вы, мой адвокат, его мне порекомендовали. Пожалуйста, помогите!

Лихтманн проигнорировал ее мольбы, и Сакариас обнаглел окончательно. Воспользовавшись доверенностями на имущество, он передал владение участком земли и двумя квартирами, которые мы приобрели задешево на аукционах, намереваясь отремонтировать их и продать. Пустые бланки, наивно и неосторожно подписанные для него матерью, пригодились ему теперь, чтобы выставить – и оплатить! – счета за услуги, которых он никогда не оказывал.

Однако Сакариас не думал, что мы бросим ему вызов, тем более – что мы сделаем это, используя единственное доступное нам оружие: закон. В октябре 1999 года мать подала на него и его сообщников, Лупию и Хиля, в суд. В ответ Сакариас нанял для своей защиты Виктора Стинфале, одного из самых знаменитых юристов Аргентины, известного тем, что он защищал Карлоса Тельельдина – основного обвиняемого по делу о подрыве еврейского общинного центра AMIA в 1994 году, в результате которого погибло 85 человек.

Действуя в типичной для себя манере, Стинфале попросил Тельельдина, отбывавшего срок, сообщить прессе, что семья Пабло Эскобара сейчас в Аргентине. Он угрожал матери обвинить нас в каком-нибудь преступлении или подбросить наркотики, чтобы «убрать нас со стола», если мы продолжим требовать у Сакариаса свое. Целью этих маневров было заставить нас бежать из страны и оставить им заработанное нами. Однако Стинфале и Сакариас не подумали, что мы, пусть против воли, прошли действительно хорошую школу противостояния давлению и нападениям.

Впрочем, самое сложное было еще впереди.

В один из дней я раньше обычного приехал домой из ОРТ, где теперь преподавал. Пока я парковался, подъехал «Рено 19», и двое из четверых пассажиров, одетые в штатское, подошли к моему окошку. Глянув в зеркало заднего вида, я обнаружил, что меня заблокировал белый грузовик без опознавательных знаков. Я ничего не понимал.

– Выйти из машины!

Я схватил перцовый баллончик, который обычно носил с собой, и вышел из автомобиля. Один из тех двоих, откровенно пьяный, крикнул мне следовать за ним, и мы направились к главному входу. Я уже всерьез подумывал воспользоваться баллончиком.

Пока мы поднимались, они представились агентами федеральной полиции Аргентины. У дверей квартиры ожидали трое, и еще пятеро сумели войти после того, как Андреа потребовала, чтобы они просунули под дверь свой ордер. Она заявила, что в квартире, кроме нее, были только одна женщина и две девочки, так что войти могли не все, и уж тем более ни один из них не должен был размахивать оружием. Мужчины повиновались.

Я остался в столовой с двумя агентами, которым было приказано следить за мной. Снежок, Пушок, Бетховен и Да Винчи истерически лаяли. Бабушка Нора, именно в эти дни приехавшая в гости, рыдала. В какой-то момент Андреа заметила, что агент задержался в комнате, где Мануэла с одноклассницей делали уроки, и попытался расспросить их.

Больше всего я боялся, что нам подбросят наркотики, слишком уж часто применяли эту практику в Аргентине. Так, помнится, вышло с Гильермо Копполой, бывшим менеджером футболиста Диего Марадоны, которого арестовали и привлекли к суду после того, как в его доме обнаружили наркотики. В конце концов его реабилитировали, и тогда же выяснилось, что наркотики ему подбросила полиция.

Злоумышленники равнодушно рыскали по квартире, и было видно, что они понятия не имеют, что хотят найти. Андреа фактически указывала им, где можно искать, а где – нет. Когда они сунулись в ящик с бумагами матери, моя девушка строго сказала, что там рыться нельзя, потому что это документы из школы Мануэлы. Они послушались и задвинули ящик.

В этот момент Снежок заслышал шаги матери в холле этажа и бросился к двери. Домработница Ольга тоже их услышала и успела, открыв дверь, жестом посоветовать матери развернуться и уйти, но собака выбежала из квартиры. Когда мать уже почти дошла до бокового выхода из здания на улицу Крисолого-Ларральде, путь ей преградил десяток вооруженных мужчин в штатском.

– Стоять! Бросить оружие!

– Расслабьтесь, какое оружие? Это маленькая белая собачка, – ответила мать.

Уже водворив ее в квартиру, агенты полиции оказались неспособны заставить мать сидеть смирно. Она сказала: «Эта квартира – мой дом. Хотите искать – ищите». Мать приняла душ, переоделась, убрала кое-какие бумаги в конверт и спрятала его в ванной, а также украдкой сделала несколько телефонных звонков, чтобы предупредить о происходящем юристов и нотариусов, знавших о мошенничестве Сакариаса. Может, квартира и оказалась под контролем полиции, но саму полицию контролировали мать и Андреа.

Около трех часов ночи приехал Хорхе Фино Паласиос[104], комиссар Федеральной полиции, и объявил, что мы арестованы. По дороге в антитеррористическое подразделение полиции 9-й канал ни на минуту не прерывал прямую трансляцию операции в своей программе Memoria. Ведущим был Самуэль Чиче Гельблунг, опытный журналист, известный тягой к скандалам и сенсациям.

Согласно материалам дела, наши предполагаемые проблемы с законом начались с отчета полицейского Роберто Онтиверо, который утверждал, что, стоя на углу одной из улиц в Буэнос-Айресе, увидел за рулем зеленого пикапа с тонированным стеклами женщину, напомнившую ему вдову Пабло Эскобара. Он утверждал, что узнал мою мать по фотографиям, которые висели в Управлении по борьбе с наркотиками Федеральной полиции. Однако снимкам было уже двадцать лет, так что вероятность того, что он узнал ее за долю секунды – да еще и через тонированные стекла, – была очень мала. Однако из-за своей «приверженности справедливости» Онтиверо записал номерной знак и начал поиск в базе данных.

Пикап, согласно найденной информации, был совершенно легально куплен в лизинг и зарегистрирован на акционерное общество Galestar – нашу компанию по недвижимости. Этого оказалось достаточно для того, чтобы судья выдал ордер на наш арест.

СМИ буквально с ума сходили. В течение следующих нескольких дней наши имена красовались на обложках всех изданий: «Вдову Пабло Эскобара арестовали в Аргентине!»

Наутро после ареста нас с матерью отвезли в здание суда на Авенида-Комодоро-Пи, недалеко от порта Буэнос-Айреса. Когда полицейские клерки заполнили бланки для тюремных служб, я заметил, что в графе «Имя» было написано «Хуан Пабло Эскобар», и сообщил, что это не мое имя.

– Мы что, похожи на идиотов? Мы знаем, как тебя зовут! Ты нас не проведешь! – кричали они.

Я знал, что стоит мне назваться Хуаном Пабло перед любым представителем любой власти, и меня обвинят в подделке документов, так как я отрекся от своего старого имени и уже не мог его использовать.

– Извините, господа, мне жаль, что вам это не нравится, но как бы вы ни кричали на меня, мое имя записано в моем удостоверении личности. Меня зовут так и никак иначе. Документы подлинные, ничего странного в этом нет, и обсуждать нечего.

– Быстро подписал! Это приказ! – требовали они.

– Хорошо. Вот, я подписываюсь. И здесь же указываю, что меня зовут Хуан Себастьян Маррокин Сантос. Я не поставлю подпись как Хуан Пабло Эскобар. И даже рядом с именем Пабло Эскобара.

В конце концов они сдались, но посадили нас в разные камеры, и какое-то время мать я не видел и тем более не имел понятия, арестовали ли они Андреа, что происходит снаружи, и как там мои сестренка и бабушка. Камеры были чрезвычайно маленькими, около полутора метров в глубину и метр в ширину, с небольшой цементной скамьей. Места, чтобы лечь, не хватало – можно было только сидеть или стоять. Я провел там в изоляции три дня, ничего не рискуя есть из страха, что меня могут отравить.

Наше дело было в руках у Габриэля Кавалло, судьи, известного остановкой действия Закона о должном повиновении и Закона о полной остановке[105], амнистировавший всех, совершивших преступления при прежнем режиме. Весьма амбициозный юрист, на тот момент он боролся за место в Федеральном апелляционном суде. Признание ничтожности двух упомянутых законов наградило его репутацией святого, и я наивно полагал, что он разглядит в нашем деле очевидную подставу. Однако я ошибался.

Пока мы с матерью ждали вердикта в своих камерах, Кавалло проводил пресс-конференции, на которых заявлял, что после тщательного преследования ему удалось схватить семью наркобарона. О чем судья очень удобно для себя молчал, так это о том, что при обыске в нотариальных конторах нашли улики, оправдывающие нас. Мать зарегистрировала у нотариусов семь деклараций в запечатанных конвертах с подробным описанием шантажа и угроз со стороны Сакариаса, адвоката Лихтманна и их сообщников. Все это было тщательно задокументировано, дополнено нашими заявлениями и записями телефонных звонков, в которых нам угрожали. На каждом конверте была заверенная дата, и каждый нотариус мог удостоверить, когда поданы и зарегистрированы документы, первый из них – полгода назад.

Однако все эти свидетельства не помогали. Судья заявлял, что, поехав в Уругвай и спроектировав там какую-то мебель, я совершил тяжкое преступление. Я действительно ездил в Уругвай – в отпуск, пользуясь своим удостоверением, и я действительно спроектировал там мебель, – я этому учился и этим зарабатывал. Но каждое наше заявление переписывали так, что получалось признание вины. Естественно, мы отказались их подписывать.

Назначенные нам прокуроры Эдуардо Фрейлер и Федерико Дельгадо так и не предъявили нам никаких официальных обвинений. Они запросили данные у колумбийских властей и выяснили, что наши новые личности полностью законны, и предоставило нам их Министерство юстиции. Они исследовали финансовые документы и также пришли к выводу, что наша компания Galestar, загородный дом и две машины приобретены на законных основаниях. Больше того, за обе машины мы все еще выплачивали кредит.

Но даже несмотря на отсутствие причин для обвинений, наши разъяснения, легальность смены личностей, доказательства угроз и шантажа, которым мы подверглись, судья Кавалло продолжал разбирательство. Он публично заявил, что твердо поддерживает явно фантастическое заявление одного из офицеров, работавшего на комиссара Хорхе Паласиоса. И когда прокуроры отказались предъявить официальные обвинения, судья нашел способ отстранить их от процесса.

На четвертый день заключения нас перевели в следственный изолятор № 28 в самом центре Буэнос-Айреса. Мне позволили принять душ и предоставили испачканный мочой и экскрементами матрас. Хотя до этого я уже много раз был вынужден подолгу находиться взаперти, в той камере я по-настоящему понял, что значит лишиться свободы.

Мы ждали обвинительного акта от прокуратуры, но его все не было. В какую тюрьму нас отправить, решал Кавалло, и мать решила воспользоваться возможностью и поговорить с ним об опасности, с которой мы столкнемся, если нас отправят в обычный изолятор.

– Ваша честь, вы несете ответственность за то, что будет со мной, моим сыном и остальными членами моей семьи, пока мы находимся в заключении. Именно вам придется отвечать перед колумбийским правительством.

В итоге Кавальо отправил нас в Управление по борьбе с опасными наркотиками. Там мы могли отвечать на звонки из Колумбии и каждый день после полудня принимать посетителей.

Примерно в то же время арестовали и Сакариаса, но ему повезло куда меньше, поскольку отправили его в тюрьму «Девото». Согласно заявлениям бухгалтера на суде, другие заключенные, рассерженные тем, что он осмелился воровать у вдовы Пабло Эскобара, едва не линчевали его. Ненависть к Сакариасу в тюрьме была столь велика, что в конце концов его перевели в то же здание, что и нас, только этажом выше.

В Управлении по борьбе с опасными наркотиками мы с матерью могли навещать друг друга, так что мы много часов провели вместе. Быть с ней вместе казалось мне настоящей привилегией. Мать всю жизнь страдала клаустрофобией и теперь пользовалась любым предлогом, чтобы выбраться из камеры, даже предложила комиссару перекрасить все стены, решетки и двери следственного изолятора. А после этого мать предложила каждый день проводить уборку во всех кабинетах и душевых, лишь бы оставаться активной.

Охранникам было запрещено выключать свет в наших камерах, и мать, пользуясь возможностью, читала все, что только попадало ей в руки. Я читал в основном Библию и молился словами из псалма 91, который выучил наизусть еще во время войны в Медельине. Глядя на наше поведение, охранники постепенно стали относиться к нам гораздо лучше: можно сказать, мы заслужили их уважение.

Тем временем судья Кавалло решил конфисковать наши активы. Он потребовал, чтобы мать заплатила десять миллионов долларов, Андреа – три, я – два, а Стинфале, участвовавший в судебном процессе три с половиной тысячи долларов.

Судья давил на мать, настаивая, что если она пойдет ему навстречу, то и сама получит определенные преимущества. Например, если мать даст ему пароль к зашифрованному диску, найденному при обыске нашей квартиры, он отпустит меня; если она сделает заявление против бывшего президента Аргентины, Карлоса Менема, он освободит ее. Кавалло хотел, чтобы мы сказали, что попали в Аргентину благодаря переговорам с Карлосом Менемом.

За очень короткий срок к нашему делу привлекли семь разных прокуроров, одного за другим, и никто из них не нашел повода нас удерживать: Фрейлер, Дельгадо, Сторнелли, Реккини, Сеаррас, Панело и Агилар. В одном из заявлений последний просил провести расследование в отношении Кавалло за нарушение должностных обязанностей, злоупотребление властью и незаконное лишение свободы: «(…) судья, явно злоупотребляя властью, приказывает арестовать Марию Исабель Сантос Кабальеро лишь за то, что она является вдовой Пабло Эскобара».

Это было время, когда я снова понял, что мои любовь и признательность к Андреа просто безграничны. Она решилась забраться в мой самолет, когда у меня отказали двигатели и закончилось топливо. В самый худший момент для семьи Эскобар Энао. Андреа рискнула всем, чтобы быть со мной. В тюрьме я постоянно думал о ней. Чтобы быть рядом со мной, Андреа бросила учебу, семью и друзей, сменила личность и покинула страну. Ради меня она пожертвовала всем. Поэтому в первое лето моего заключения я пришел к пониманию, что пора сделать еще один важный шаг. Я давно хотел сделать ей предложение, но никак не мог выбрать «подходящий момент». Когда я сказал ей, что хочу провести остаток жизни с ней и только с ней, Андреа, охваченная эмоциями, расплакалась и обняла меня.

– Милый, я уверена, все наладится. Мы уже упали на самое дно, так низко, что дальше может быть только лучше. Я люблю тебя несмотря ни на что.

Мать, бывшая в тот момент в камере вместе с нами, обняла нас и сказала, что все будет в порядке. Однажды все, через что мы сейчас проходим, останется лишь воспоминанием.

Но заключать брак в тюрьме мы не хотели и решили дождаться, когда ситуация разрешится, и мы снова будем на свободе.

29 декабря 1999 года, в последний рабочий день суда перед январскими каникулами, меня и мать в наручниках и пуленепробиваемых жилетах отвезли на новое слушание в «Комодоро-Пи». Внезапно по дороге я осознал, что охранники оставили в моих наручниках ключи. Я не знал, что делать: это могло оказаться ловушкой, чтобы посмотреть, не сбегу ли я. Но все-таки я решил, что хоть у меня и появилась реальная возможность скрыться, лучше этого не делать: я не хотел провести всю свою жизнь в бегах, как отец. Так что я окликнул охрану.

– Смотрите, вы забыли кое-что.

Удивленная женщина забрала ключи и поблагодарила меня. Она сказала, что я сохранил ей работу.

По окончании суда нас заперли в камере в подвале здания суда, где мы должны были дожидаться машины, которая отвезет нас обратно. Но раньше машины, хотя и ближе к вечеру, пришли наши адвокаты Рикардо Соломонофф и Эсекьель Кляйнер с хорошей новостью: судья Кавалло распорядился о моем освобождении в тот же день, хоть и с несколькими ограничениями. Я не мог покидать город и должен был дважды в месяц отмечаться в полиции.

Однако вместо радости я испытал огромную печаль, думая о том, что оставляю мать в этом месте одну. С приказом об освобождении на руках мы занялись положенными формальностями, когда я заметил в одной из соседних камер Сакариаса и подошел к нему.

– Себас, Себас, тебя освободили?

– Да.

– Ты хороший малый, хороший человек. Все это было огромной ошибкой. Я не говорил ничего из того, что вы думаете, я сказал. Я никогда вам не лгал. Это Стинфале за все ответственен. Сам посмотри, я ведь тоже в тюрьме.

– Знаешь, Хуан Карлос, ты почему-то еще держишь нас за дураков, но больше мы с тобой не спутаемся. Единственный, кто довел все до таких крайностей, – это ты.

– Нет, нет, Себас, клянусь, я говорю правду! Это ошибка! И судья обещал, но ничего так и не выполнил!

Разговаривать с Сакариасом было абсолютно бессмысленно, и я вернулся в нашу камеру, чтобы помолиться вместе с матерью и поблагодарить Бога за свободу, и за то, что все начало проясняться.

– Оставайся смелым, сынок. Я знаю, ты вытащишь меня отсюда. Они не могли сразу освободить нас обоих. Я уверена, что ты не позволишь им держать меня здесь ни одного лишнего дня.

Мы рыдали, и я прильнул к матери, не желая расставаться. Охранники говорили мне, что я «могу идти», на что я отвечал «еще минуточку, пожалуйста». Было неописуемо больно оставлять мать взаперти, под постоянным пристальным взглядом камер наблюдения и круглосуточным искусственным светом, зная, что она невиновна.

Она проводила меня до лифта, и мы снова обнялись. Расплакались даже охранники. Я пообещал, что буду каждый день добиваться ее освобождения, несмотря ни на что.

По рекомендации нашего хорошего друга, певца Пьеро[106], я встретился с Адольфо Пересом Эскивелем[107], лауреатом Нобелевской премии мира, и объяснил нашу ситуацию.

– То, что вы рассказали, кажется мне правдой, – сказал он. – Я не могу подключать возможности SERPAJ[108], пока наш адвокат не рассмотрит все обстоятельства и не даст мне подробный отчет о возможных нарушениях ваших прав и прав вашей семьи. Но не волнуйтесь, она скоро свяжется с вами.

Казалось, этот процесс длился целую вечность. Но в конце концов я получил копию письма, которое Перес Эскивель направил судье Кавалло:

«Служба мира и правосудия пишет Вашей чести, чтобы сообщить, что мы получили заявление семьи Маррокин Сантос по делу, которое вы рассматриваете против них в суде. Мы считаем, что слова семьи представляют собой достоверный отчет о возможных нарушениях прав человека.

Согласно вышеупомянутому отчету, нынешние судебные разбирательства ведутся на основании серьезных обвинений в преступном сговоре и отмывании денег, фундаментальной основой которых является семейное родство с Пабло Эскобаром Гавирией.

Мы намерены связаться с судом для разъяснения пунктов, которые выглядят нарушающими неотъемлемые права человека. Нами движет лишь возможность оказания добрых услуг с целью защиты. Важно также, что любой иностранец в Аргентине имеет те же права, что и любой гражданин.

Адольфо Перес Эскивель»

Наконец хоть кто-то увидел правду за дымовой завесой, созданной Кавальо, Стинфале, Паласиосом и Сакариасом! И все же преследование не прекратилось. Однажды мы обнаружили, что полицейский пытался внедриться к нам, выдавая себя за друга сестры. Позже мне позвонил директор школы Жана Пиаже, в которой она училась, и сообщил, что некоторые учителя отказываются заниматься с Мануэлой из-за ее семейной истории.

– Я ценю вашу откровенность, – ответил я. – Я заберу сестру из вашей школы, коль скоро школа не заботится о своих учениках и не уважает их. Думаю, ей нечему учиться у таких невежественных людей.

Однако в другой школе Мануэла, которой тогда было пятнадцать, столкнулась с еще большей дискриминацией: телеведущий Гельблунг опубликовал ее фото и прежнее имя, невзирая на закон. Это вызвало протесты многих родителей, да и некоторые ученики начали издеваться над ней, рисуя граффити.

Со своей стороны судья Кавалло все еще был одержим идеей содержать мать под стражей. Он даже заявил, что сам факт того, что она колумбийка, делал ее вину несомненной. Это необоснованное задержание в конечном счете было не чем иным, как похищением длиной в год и восемь месяцев.

В этой тюрьме мать едва не лишилась жизни. Она почувствовала острую боль в одном из коренных зубов, и адвокаты потребовали отвезти ее к стоматологу, но получили отказ от судьи. Через некоторое время, когда инфекция усугубилась, и матери стало хуже, они повторили просьбу, и судья снова сказал нет. На третье ходатайство Кавалло ответил невероятно несправедливым и бессердечным образом: он послал матери плоскогубцы, чтобы она удалила зуб сама.

Но отек все не спадал. Прошло больше недели, и только когда Кавалло сказали, что состояние матери стало предельно опасным, он наконец выдал разрешение на посещение стоматолога. Вердикт врача был однозначен: еще три-четыре часа, и мать умерла бы от септического шока, то есть к моменту, когда судья смилостивился, заражение уже расползлось по всему ее телу.

Когда этот страх немного отпустил меня, я решил, что пришло время поговорить с коллегами в ОРТ. Я хотел рассказать им свою версию событий и пригласил всех профессоров на неформальную встречу. Но как только я начал, один из них прервал меня:

– Подожди, подожди, Себастьян. Тебе не нужно ничего объяснять. Мы знакомы уже четыре года. Ты приходишь сюда каждый день. Ты был одним из наших лучших студентов. Кроме того, ты живешь рядом с коллегой Аланом, и он видит тебя каждый день. И если у тебя каким-то образом получалось отмывать деньги в банках в три часа ночи, когда, наконец, появлялось хоть немного свободного времени, то, наверное, тебе стоит дать нам парочку объяснений – или, возможно, советов. Но мы уже говорили с руководством ОРТ, и мы все думаем о тебе одинаково. Поговори с нами о чем-нибудь другом, если хочешь, но не нужно ничего объяснять. Мы отлично знаем, что всю эту ложь о тебе состряпали намеренно.

В июле или августе 2000 года – в конце зимы в южном полушарии – по всему городу висели плакаты с рекламой Университета Палермо. Меня тогда очень заинтересовала архитектура, потому что я снова устроился в дизайн-студию, где работал раньше, и мне позволили работать из дома, чтобы я мог продолжать бороться за освобождение матери.

Я поделился с ней своим желанием изучать архитектуру в университете. Обучение было не слишком дорогим, и я мог посещать лишь часть курсов, чтобы не забывать о ее деле. Поначалу все шло хорошо, потому что многие из предметов мне зачли благодаря прежнему обучению и работе в области дизайна. Но между работой и учебой у меня оставалось все меньше времени на то, чтобы заниматься освобождением матери. В мае 2001 года я решил, что университет все же придется бросить, и уже шел в учебную часть с заявлением об отчислении, когда мне позвонил Соломонофф, один из наших адвокатов: мать наконец собирались освободить.

Обоснования Кавалло для ее содержания под стражей все-таки истощились. Последней попыткой было обвинение в преступном сговоре: судья заявил, что мать возглавляла международную преступную организацию, поскольку, чтобы вести дела в Колумбии, наняла двух колумбийских юристов – Франсиско Фернандеса и Франсиско Саласара. Разумеется, это обвинение довольно быстро начало разваливаться. Когда наши адвокаты предъявили апелляцию федеральному судье Риве Арамайо, подруге Кавалло, она, вместо того чтобы детально рассмотреть дело, ходила вокруг да около так долго, как могла.

Это был ключевой день разбирательства. Мы наконец должны были узнать, предстанет ли мать перед судом, все еще будучи под стражей, или уже после освобождения. Пока мы ожидали приговора, вышел судья с красным от злости лицом: прокуратура установила, что против матери нет никаких улик, кроме родства с Пабло Эскобаром.

После того, как судья ушел, появился наш адвокат и сообщил радостную новость: удалось договориться о внесении залога за освобождение матери. Денег у нас не было, но я был готов одолжить их. Однако Соломонофф сказал, что сам даст деньги, чтобы мать освободили сегодня же – на случай, если Кавалло попытается выдвинуть против нее новое обвинение.

– Я безмерно благодарен вам за то, что вы помогли нам с матерью решить эту проблему. Но я должен прояснить одну вещь: у меня не просто нет сейчас денег, я даже не знаю, когда и как смогу вернуть вам долг. Вы как никто другой знаете, что Сакариас отнял у нас все, – сказал я.

– Не волнуйся, Себастьян. Забудь. Твою мать сегодня отпускают, обязаны. Ей уже даже сообщили об этом.

Следующие два часа ушли на споры между судьей и нашими адвокатами по поводу уплаты залога, пока, наконец, секретарь Кавалло, Сесилия Амиль, не уехала в Центральный банк, чтобы пересчитать деньги. Было десять часов вечера, когда судья неохотно подписал приказ об освобождении, и мы смогли забрать мать.

Она хотела как можно скорее вернуться к нормальной жизни, но из-за того, что долгие месяцы ей пришлось провести в глубоком молчании, ей было трудно заново встроиться в повседневную рутину, и тем более – наслаждаться каждым мгновением. И все же в конце концов ее жизнь вернулась в обычное русло, и она продолжила обучение в нескольких престижных заведениях.

Мы все снова были дома. Судебное разбирательство перешло к завершающей стадии – слушаниям в Верховном суде, который распорядился провести исчерпывающую проверку наших счетов. Проверка, как и стоило ожидать, показала, что предполагаемых схем отмывания денег никогда не существовало. Расследование прекратили. Федеральный суд по устным уголовным делам № 5 снял с нас все обвинения.

Заголовки СМИ на эту тему были едва заметными в отличие от кричащих фраз, которыми журналисты бросались по поводу нашего задержания.

Практически одновременно с тем, как этот кошмар наконец закончился, я получил степень бакалавра архитектуры в Университете Палермо. Я продвигался в этой сфере довольно медленно, но все же рискнул открыть свою первую студию Box[109] Arquitectura Latinoamericana. Позже я вошел в команду архитекторов, выигравшую конкурс на проектирование мавзолея Хуана Доминго и Эвы Перон, – эту задачу мы выполнили вместе с «Estudio AFRa», LGR и Фернандесом Прието. Вместе с тогдашним президентом общества архитекторов, Даниэлем Сильберфаденом, и известным архитектором Роберто Буснелли я спроектировал четырнадцатиэтажное здание и выиграл несколько других грантов в районе Пуэрто-Мадеро.

В декабре 2002 года я сдержал слово и женился на Андреа. Мы хотели провести церемонию на открытом воздухе в отеле, но аргентинская католическая церковь была против такого рода бракосочетаний. Как всегда, вмешалась мать, и как всегда, совершила невозможное: епископ Буэнос-Айреса, Хорхе Марио Бергольо, санкционировал свадьбу. Вопреки всему матери удалось получить аудиенцию с человеком, который затем стал папой Франциском.

Меж тем я спроектировал и построил два больших дома для частных клиентов в Колумбии. Первый – загородный дом для выезда на выходные – оказался довольно сложным проектом, в основном за счет работы на расстоянии, при помощи лишь чертежей, фотографий и видео. Второй проект, в Медельине, получил высокую оценку за чистоту форм и теплый дизайн. Но найти такую работу было непросто: очень немногие решались воспользоваться профессиональными услугами того, на ком стоит клеймо «сын Пабло Эскобара».

В 2005 году мне позвонил аргентинский кинорежиссер Николас Энтель и предложил, как и многие другие до него, снять документальный фильм об отце. Как и всем остальным, я ответил, что мне это было бы интересно, если он не собирается говорить о том же, о чем сто раз говорили до него. И дело пошло. Мы разработали общую концепцию и приступили к съемкам, которые заняли четыре года. Тогда же я написал письмо сыновьям Луиса Карлоса Галана и Родриго Лары Бонильи и попросил у них прощения за вред, который им причинил отец. Так было положено начало перемирию между нашими семьями.

В начале 2009 года я был вынужден оторваться от съемок документального фильма, так как начал судебный процесс против человека, притворяющегося мной в США. Оказалось, что эту схему придумал дядя Роберто, когда я несколько раз отказался участвовать в проекте одной американской компании, также пожелавшей снять кино о моем отце. Не добившись моего согласия, он решил клонировать своего племянника и прибег к помощи страдающего ожирением Хосе Пабло Родригеса, тридцатилетнего американца костариканского происхождения весом в сто сорок килограммов, проживавшего в Нью-Джерси.

Дядиными стараниями самозванцу удалось раздобыть мою рабочую электронную почту, и он отправил мне письмо, в котором нагло заявил, что с 2001 года пользовался именем Пабло Эскобара-младшего, и благодаря этому к нему с предложениями сделок на миллионы долларов обращались такие крупные корпорации, как Nike и Red Bull, а его известности способствовали рэперы Nas и 5 °Cent. Завершал письмо он предложением: если бы я согласился помочь ему с обманом, мы оба могли бы стать миллионерами.

В полном возмущении я попросил своего адвоката возбудить в Колумбии уголовное дело против обманщика, и в заявлении мы изложили полную хронологию общения с ним. В обвинении я также отметил, что «не сомневаюсь, что, помимо Хосе Пабло Родригеса, за этим стоит мой дядя Роберто де Хесус Эскобар Гавирия, так как в прошлом он уже пытался причинить мне вред, обратившись ко всем знакомым отца с просьбой сделать против меня заявления, чтобы затем сфабриковать уголовное дело в Колумбии и лишить меня свободы».

Мой ответ на предложение самозванца привел его в ярость. В сообщении от 10 марта 2009 года, озаглавленном «Письмо моему клону», я призвал его задуматься над сложившейся ситуацией и попытаться понять, что нет необходимости присваивать себе чужую личность. Я надеялся, что до Хосе Пабло дойдут мои доводы, однако его реакция оказалась бурной и состояла в основном из угроз: «Я скажу тебе это один-единственный раз. Я пытался сделать все по-хорошему, но ты проигнорировал меня. Если хочешь, чтобы твои будущие дети или все еще живые члены твоей семьи смогли состариться и не воссоединились с твоим отцом раньше срока, лучше не мешай мне. Поверь, мы можем ускорить процесс вашей встречи с Пабло. Есть немало людей, готовых заплатить хорошие деньги за то, чтобы узнать, где живешь ты и твоя семья. Больше ты никогда не сможешь спать спокойно».

Мы были поражены, что, несмотря на гарантированное разоблачение, самозванец не остановился, а напротив – давал интервью СМИ Колумбии, Центральной Америки и США, и даже появился в передаче Кристины Саралеги The Cristina Show. Более того, дядя Роберто позволил ему выкладывать на YouTube видео, в которых оба выглядели членами семьи, и он называл самозванца «своим племянником Пабло».

Об интервью с Кристиной я узнал за неделю до его выхода в эфир и добился права на ответ. Представьте себе удивление дяди, наверняка пригласившего множество людей посмотреть устроенный им спектакль. На программе я разоблачил самозванца, предъявил свои обвинения и в прямом эфире рассказал зрителям о том, что он мошенник.

Когда с этим досадным инцидентом было покончено, в январе 2009 года на Международном кинофестивале в Мар-дель-Плата наконец состоялась премьера документального фильма «Грехи моего отца». В том же году его также включили в программы большинства кинофестивалей мира, в том числе «Сандэнс» в США и фестивалей в Нидерландах, Японии, Кубе, Эквадоре, Франции, Польше, Германии, Мексике. В 2010 году по случаю Международного дня мира картину также показали на заседании Организации Объединенных Наций. Этот фильм получил семь наград и весомое признание, чем буквально заново открыл мне двери в мир.

Страны, в которых его показали, предоставили мне въездные визы. В их числе были и Соединенные Штаты, позволившие мне въезжать на территорию государства в течение пяти лет. Однако через три дня мне позвонили из посольства и сообщили, что с визой произошла ошибка, – как я понял, состоявшая лишь в том, что я был сыном Пабло Эскобара.

Не помогло даже заявление Джона Коэна, главы Управления по борьбе с наркотиками в Аргентине, американскому консулу и представителю Госдепартамента США: «Управление по борьбе с наркотиками годами расследовало дела Себастьяна и не обнаружило у него никакой связи ни с деятельностью отца, ни с наркотиками. Следовательно, у Управления по борьбе с наркотиками не имеется возражений против его въезда в Соединенные Штаты Америки, так как Себастьян не представляет угрозы для страны». Визу все равно отменили. Так двадцать два года из-за действий моего отца – не моих – мне не разрешают въезжать на территорию США.

После выхода фильма я также основал небольшую компанию по производству эксклюзивной одежды Escobar Henao. На ее изделиях напечатаны строки из неопубликованных документов и писем отца – недвусмысленные сообщения о мире и призывы не повторять его историю. Конечно, нашлись и те, кому эта идея пришлась совсем не по душе, в том числе пара производителей, отказавшихся сотрудничать с нами, и руководство одного банка, поспешившего закрыть наши счета. На нас обрушился шквал критики. Сенатор Хуан Мануэль Галан даже назвал наш проект «оскорблением и проявлением агрессии». Он добавил, что «не против книг и сериалов», но утверждал при этом, что единственный посыл моего бизнеса – «культ личности преступника и убийцы».

Многие полагают, что все эти годы мы тратили огромное наследство отца. Это не так. Мы выжили благодаря помощи родственников по материнской линии, деловой жилке моей матери и ее таланту в торговле искусством и недвижимостью, а также собственному труду. Мы, как никто другой, знаем, что грязные деньги приносят лишь беды, и возвращаться к ним у нас нет никакого желания.

Мы – я и моя семья – имеем право на мирную жизнь, мы всегда к ней стремились и продолжаем стремиться. Мы научились жить и работать достойно, в согласии с законом, опираясь на образование и талант. Я принес извинения, в том числе за события, которые произошли еще до моего рождения, и продолжу просить прощения за них до конца своей жизни. Тем не менее, мы с семьей заслуживаем возможности жить без ненависти и презрения.

Действия отца украли у нас друзей, родных и двоюродных братьев и сестер, половину родственников и страну, в которой мы родились. Взамен нам достались изгнание, страх и бремя преследований.

Я долгие годы не хотел становиться отцом, считая, что обременять ребенка этим жестоким наследием, которое ему придется нести как крест, иррационально и эгоистично. Но сейчас мои взгляды изменились. Я мечтаю о возможности научить своих детей ценности честного труда, целеустремленности, образования и уважения к жизни и закону. Я хочу иметь возможность воспитать их достойными людьми. Лучшее наследие, которое я могу оставить им – научить выбирать направление, которое всегда будет вести к миру.

Встреча с сыновьями Луиса Карлоса Галана и Родриго Лары стала историческим моментом. Я извинился перед ними за весь причинённый отцом вред, а они, в свою очередь, сказали, что также считают меня жертвой насилия.

По случаю Международного дня мира в 2010 году ООН показала документальный фильм «Грехи моего отца»

Escobar Henao – название основанной мной небольшой компании, которая продаёт одежду, вдохновлённую неопубликованными документами отца с недвусмысленными посланиями о мире.

Благодаря показам фильма «Грехи моего отца» я посетил десятки стран. Картина получила семь наград.

Находиться в тюрьме вместе с матерью было очень больно. Но иногда, хотя бы в день её рождения, мы находили в себе силы праздновать.

Благодарность

Отцу – за то, что показал мне путь, по которому не стоит идти.

Примечания

1

Грехи моего отца (исп. Pecados de mi padre) – аргентино-колумбийский документальный фильм 2009 г. режиссера Николаса Энтеля о Пабло Эскобаре. (Прим. ред.)

2

Роберто де Хесус Эскобар Гавирия (исп. Roberto de Jesús Escobar Gaviria; род. 13 января 1947 г.), также известный как El Osito (Маленький Медведь) – брат наркобарона Пабло Эскобара, бухгалтер и соучредитель Медельинского наркокартеля. (Прим. ред.)

3

Управление по борьбе с наркотиками (англ. Drug Enforcement Administration, DEA) – с 1973 года агентство в составе министерства юстиции США, занимающееся борьбой с наркоторговлей. Джо Тофт возглавлял колумбийское бюро DEA до 1994 г. и сыграл решающую роль в ликвидации Пабло Эскобара и Медельинского наркокартеля. (Прим. ред.)

4

Картель Кали (1977–1998) – колумбийский наркокартель, созданный Хильберто и Мигелем Орехуэла и Хосе Сантакрусом Лондоньо по прозвищу Чепе. Картель в равной мере занимался наркоторговлей, вымогательством, похищениями, убийствами и незаконным оборотом оружия. До 1993 года воевал с Медельинским наркокартелем. (Прим. ред.)

5

Лос Пепес (исп. Los Pepes, акроним исп. Perseguidos por Pablo Escobar – «Преследуемые Пабло Эскобаром») – колумбийская во- оруженная группировка противников наркобарона Пабло Эскобара. Вела войну против Медельинского наркокартеля в начале 1990-х годов, уничтожила более 300 его сторонников. (Прим. ред.)

6

Неапольская усадьба (исп. Hacienda Napoles) – поместье Пабло Эскобара площадью около 20 кв км, построенное в 1978 году недалеко от города Пуэрто-Триунфо. Включает частный зоопарк, несколько озер, гоночную трассу, аэропорт и арену для боя быков. Именно здесь Эскобар и его семья проводили большую часть времени.

7

Владимиро Ленин Ильич Монтесинос Торрес (исп. Vladimiro Lenin Ilich Montesinos Torres; род. 20 мая 1946 г.) – глава национальной службы безопасности Перу в 1992–2000 годах. (Прим. ред.)

8

Альберто Кэнъя Фухимори (исп. Alberto Ken'ya Fujimori Inomoto; род. 28 июля 1938 г., Лима, Перу) – президент Перу в 1990–2000 годах, этнический японец. (Прим. ред.)

9

Энао (исп. Henao) – семья жены Пабло Эскобара, Марии Виктории. Брат сеньоры Виктории, Карлос Марио Энао Вальехо, был членом Медельинского картеля. (Прим. ред.)

10

Генеральный прокурор нации (исп. la directora Nacional de Fiscalías) – глава «публичного министерства» в составе Генеральной прокуратуры (Генеральной фискалии, исп. Fiscalía General de la Nación). (Прим. ред.)

11

Хардинес-Монтесакро (исп. Cementerio Jardines Montesacro), также Сады Монтесакро – одно из центральных кладбищ Медельина; помимо Пабло Эскобара здесь похоронены несколько его родственников. (Прим. ред.)

12

Хайро Иван Урдинола Грахальес (исп. Ivan Urdinola Grajales; 1960–2002), также известный как Карлик (исп. El Enano) – один из основателей колумбийского наркокартеля Северной долины (Норте-дель-Валье, исп. Norte del Valle, сущ. с 1993 года). В течение нескольких лет руководил картелем Кали; был убит по приказу Хельмера Эрреры, крестного отца этого же картеля. (Прим. ред.)

13

Густаво де Грейфф Рестрепо (исп. Gustavo de Greiff Restrepo; 20 июня 1929 года – 19 июля 2018 года) – колумбийский юрист и политический деятель. Занимал пост генерального прокурора Колумбии при президенте Сесаре Гавирии, затем – должность посла Колумбии в Мексике. Открыто критиковал антинаркотическую кампанию США в Колумбии, был сторонником политики либерализации наркотиков. (Прим. ред.)

14

Фабио Очоа Рестрепо (исп. Fabio Ochoa Restrepo; 1923—18 февраля 2002), также известный как Дон Фабио – известный коннозаводчик, энтузиаст породы «колумбийская Пасо Фино», патриарх крупной колумбийской семьи наркоторговцев. (Прим. ред.)

15

Бандеха пайса (исп. bandeja paisa) – «большая тарелка из Пайсы», традиционное и очень популярное колумбийское блюдо, происходящее из региона Пайса. Представляет собой большую тарелку, в центр которой выкладывают рис с яичницей-глазуньей, а вокруг – остальные компоненты: красная фасоль, жареные плантаны (овощные бананы), чичаррон (свиные шкварки), жареная свинина, колбаски чоризо, кровяная колбаса, карне молида (говяжий фарш с пряностями), авокадо и лимон. Подается бандеха пайса с кукурузными лепешками арепа и соленым соусом хогао. (Прим. ред.)

16

Генри де Хесус Перес Моралес (исп. Henry de Jesus Pe- rez Morales; 6 мая 1956—20 июля 1991), также известный как Эль Максимо – известный наемный убийца, участник и организатор колумбийских вооруженных формирований. (Прим. ред.)

17

Крестьянские отряды самообороны Магдалены Ме- дио – колумбийская военизированная группировка, созданная в 1983 году Генри Пересом. Специализировалась на убийствах, в т. ч. массовых. Существовала до 1991 года. (Прим. ред.)

18

Магдалена Медио – область колумбийского департамента Антьокия в среднем течении реки Магдалена. (Прим. ред.)

19

Диего Мурильо Бехарано (исп. Diego Murillo Bejarano; род. 23 февраля 1961 года), также известный как дон Берна – колумбийский ультраправый боевик. Был изгнан из Медельинского наркокартеля из-за конфликта с Пабло Эскобаром, с группой сторонников примкнул к группировке Лос Пепес. Впоследствии – один из лидеров наркокартеля Энвигадо и Объединенных сил самообороны Колумбии, политик-антикоммунист. (Прим. ред.)

20

Пекарня или булочная. (Прим. ред.)

21

Территориальный кредитный институт (исп. Instituto de Crédito Territorial – ICT, Inscredial) – колумбийская государственная организация, занимавшаяся строительством жилья для семей с низким доходом. Был создан в 1939 году правительством Эдуардо Сантоса, в 1991 году ликвидирован и заменен Национальным институтом жилищной и городской реформы в интересах общества (исп. Inurbe). Сыграл ключевую роль в большинстве жилищных проектов и урбанизации страны в целом. (Прим. ред.)

22

Тамарилло (исп. tomate de árbol, tomate andino, tamarillo, лат. Cyphomandra betacea), или томатное дерево – вечнозеленый кустарник высотой 2–3 метра. Название получил за красно- оранжевые и желтые ягоды, напоминающие длинноплодные томаты: длиной 5—10 см, они растут гроздьями по 3—12 штук, на вкус напоминают смородину и немного крыжовник. (Прим. ред.)

23

Хоакин Вальехо Арбелаэс (исп. Joaquín Vallejo Arbeláez; 2 октября 1911 года – 31 декабря 2005 года) – колумбийский инженер-строитель, экономист, бизнесмен и писатель. Министр развития Колумбии в 1957 году, министр финансов Колумбии в 1965–1966 годах, министр правительства Колумбии в 1970–1972 годах, 12-й представитель Колумбии при ООН в 1969–1970 годах. Основал Центральное женское образовательное учреждение Антьокии (исп. CEFA) – единственное на тот момент учебное заведение, дававшее женщинам степень бакалавра. Известен как автор Плана Вальехо – бизнес-плана, который позволил бы колумбийским компаниям им- портировать сырье, оборудование, запчасти и расходные материалы без налогов в обмен на экспорт, эквивалентный стоимости импор- та. (Прим. ред.)

24

Ла Виоле́нсия (исп. La Violencia – насилие) – затяжной вооруженный конфликт в Колумбии в 1948–1958 годах, катали- затором которого стало противостояние либеральной и консервативной партий Колумбии. Большинство историков считают, что противостояние началось со смерти Хорхе Гайтана. (Прим. ред.)

25

Святой Младенец Иисус Аточи, или Санто-Ниньо-де- Аточа (исп. Niño Jesús de Atocha, Santo Niño de Atocha) – католический образ Младенца Христа, популярный в испаноязычных странах (собственно Испании, Латинской Америке и на юго-западе США). Его атрибуты – посох, тыква для воды, корзина с хлебом и накидка с раковиной морского гребешка – символом паломника. Считается покровителем путешественников и заключенных, а также защитником от внезапной опасности. (Прим. ред.)

26

«В доме Ирен» (исп. En Casa de Irene) – популярная песня 1960-х – 1970-х годов; впервые вышла в составе одноименного альбома Нико Фиденко в 1965 году, впоследствии перепета Джино Бонетти и Джаном Франко Пальяро. (Прим. ред.)

27

Пиньята (исп. piñata) – мексиканская по происхождению крупная полая игрушка, изготовленная обычно из папье-маше или легкой оберточной бумаги. Пиньяты делают в форме животных (чаще всего лошадей) или геометрических фигур и наполняют угощениями или сюрпризами для детей (конфеты, хлопушки, игрушки, конфетти, орехи и т. п.). (Прим. ред.)

28

Планта́н (фр. plantain, исп. plátano, от plantar – «сажать») – крупные овощные бананы с зеленой или серо-зеленоватой кожурой и крахмалистой, жесткой и несладкой мякотью. Перед употреблением в пищу их жарят, варят или готовят на пару. (Прим. ред.)

29

Ла Майория (исп. La Mayoría – большая часть, большинство) – в данном контексте «Самое ценное», «Центр мира». (Прим. ред.)

30

Агуардьенте (исп. aguardiente – «огненная вода») – в широком смысле все крепкие алкогольные напитки, полученные путем перегонки. В узком смысле слова – испанский виноградный самогон. Колумбийский агуардьенте делают из свеклы и свекольного жмыха. (Прим. ред.)

31

Роллигон (англ. rolligon) – большие шины низкого давления, предназначенные для езды по мягким грунтовым поверхностям, прежде всего – по тундре и болотам. Изобретены Уильямом Олби в 1951 году. (Прим. ред.)

32

Бутылочка или рожок для питья (исп. tetero) – в странах Латинской Америки дети и сейчас до возраста 3–4 лет часто пользуются специальными поильниками наподобие младенческих. (Прим. ред.)

33

Неаполь (прим. ред.).

34

Донна Мануэла Саэнс де Вергара-и-Айспуру (исп. Manuela Sáenz de Vergara y Aizpuru, Manuelita Sáenz; 27 декабря 1797 или 1795 года – 23 ноября 1856 года) – латиноамериканская революционерка, возлюбленная Симона Боливара. (Прим. ред.)

35

Симон Боливар (Симон Хосе Антонио де ла Сантисима Тринидад Боливар де ла Консепсьон-и-Понте Паласиос-и-Бланко, исп. Simón José Antonio de la Santísima Trinidad Bolívar de la Concepción y Ponte Palacios y Blanco; 24 июля 1783 года – 17 декабря 1830 года) – латиноамериканский государственный, политический и военный деятель, наиболее влиятельный и известный из предводителей войны за независимость испанских колоний в Америке, в 1819–1830 годах президент Великой Колумбии. Национальным конгрессом Венесуэлы провозглашен Освободителем (исп. El Libertador). – (Прим. ред.)

36

Марка очень дорогой и престижной мебели высочайшего класса. (Прим. ред.)

37

Движение 19 апреля (исп. Movimiento 19 de Abril, М-19) – партизанское националистическое движение в Колумбии, после демилитаризации – политическая партия «Демократический альянс М-19» (исп. Alianza Democrática M-19, AD/M-19). Ведет свое происхождение от якобы сфальсифицированных президентских выборов 19 апреля 1970 года. Ставило целью установление демократии в Колумбии. К середине 1985 года М-19 была второй по величине партизанской группировкой в Колумбии после FARC: число ее активных членов составляло 1500–2000 человек. (Прим. ред.)

38

«Антьокия сегодня» (исп.) (Прим. ред.).

39

ФАРК (исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo, FARC-EP), также Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа (РВСК-АН) – леворадикальная повстанческая экстремистская группировка Колумбии. Была сформирована в 1960-х годах как военное крыло Коммунистической партии Колумбии. Изначально выступала как партизанское соединение, в 1980-х также занималась наркоторговлей и похищением людей, брала на себя ответственность за террористические акты, взрывы в городах страны и убийства политиков. (Прим. ред.)

40

Леонидас Варгас (исп. Leónidas Vargas Vargas, 13 мая 1949 года – 8 января 2009 года), так же известный как «Эль Вьехо» (Старик) и «Король Какеты» – один из самых богатых наркобаро- нов Колумбии, глава картеля Какеты, связанного с Медельинским картелем и Революционными вооруженными силами Колумбии (FARC). (Прим. ред.)

41

Амадо Каррильо Фуэнтес (исп. Amado Carrillo Fuentes, 17 декабря 1956 года – 6 июля 1997 года) – крупнейший мексиканский наркоторговец по версии DEA, один из основателей наркокартеля Хуареса. Получил прозвище «Повелитель небес» за транспортировку наркотиков в США самолетами. При Амадо половина наркотрафика между Мексикой и США приходилась на долю картеля Хуареса. (Прим. ред.)

42

Хосе Обдулио Гавирия Велес (исп. José Obdulio Gaviria Vélez, род. 29 ноября 1952 года) – колумбийский юрист и политик, сенатор Республики с 2014 года, бывший советник президента Альваро Урибе Велеса на протяжении большей части его правления, основатель аналитического центра «Первая Колумбия». (Прим. ред.)

43

Лунфардо (исп. lunfardo) – жаргон, распространенный в среде низшего класса Буэнос-Айреса. Характерная особенность лунфардо – инверсия слогов в словах. (Прим. ред.)

44

F2 – подразделение секретной и судебной полиции, подчинявшейся Национальной полиции Колумбии. Было создано в 1949 году и функционировало до 1995 года, когда его заменило Управление полицейской разведки. (Прим. пер.)

45

Луис Карлос Галан Сармьенто (исп. Luis Carlos Galán; 29 сентября 1943 года – 18 августа 1989 года) – колумбийский журналист и либеральный политик, дважды кандидат в президенты Колумбии. Основатель политического движения «Новые либералы». Враждовал с наркокартелями, прежде всего с Медельинским картелем. (Прим. ред.)

46

Хайро Ортега Рамирес (исп. Jairo Ortega Ramírez) – колумбийский юрист и политик, муниципальный казначей Медельина, декан юридического факультета Медельинского университета. Несколько раз избирался представителем Палаты по Антиокии между 1978 и 1990 годами. Активно способствовал политической карьере Пабло Эскобара. (Прим. ред.)

47

Альберто Рафаэль Сантофимио Ботеро (исп. Alberto Rafael Santofimio Botero; род. 17 июня 1942 года) – колумбийский юрист и политик, министр юстиции во время президентства Альфонсо Лопеса Михельсена в 1974 году, дважды кандидат в президенты, сенатор. Член Колумбийской либеральной партии. (Прим. ред.)

48

Сила (исп.) (Прим. ред.).

49

Tranquilandia (исп.) – земля спокойствия. (Прим. ред.)

50

Патриотический союз (исп. Unión Patriótica) – колумбийская левая политическая партия, придерживается социалистической идеологии. Впервые появилась в результате попыток заключить мир между правительством Бетанкура и ФАРК. В наше время считается сторонником мирного парламентского пути борьбы за интересы трудящихся. (Прим. ред.)

51

Мануэль Антонио Норьега Морено (исп. Manuel Antonio Noriega Moreno; 11 февраля 1934—29 мая 2017) – панамский воен- ный и государственный деятель, верховный главнокомандующий Национальной гвардии Панамы, де-факто глава Панамы в 1983–1989 годах. Официально не занимал никаких государственных должностей, однако имел титул «верховный лидер национального освобождения Панамы». Свергнут в 1989 году в результате военной операции США в Панаме. (Прим. ред.)

52

Дарьенский пробел (исп. Tapón del Darién) – крупная (около 160 км на 50 км) неосвоенная территория на границе Центральной и Южной Америки, единственный разрыв Панамериканского шос- се. Занимает часть Панамы (провинция Дарьен) и Колумбии (де- партамент Чоко). Покрыта сельвой и болотами. (Прим. ред.)

53

Альфонсо Лопес Микельсен (исп. Alfonso López Michelsen; 30 июня 1913—11 июля 2007) – президент Колумбии с 7 августа 1974 по 7 августа 1978 года. Член Либеральной партии. (Прим. ред.)

54

Хайме Кастро Кастро (исп. Jaime Castro Castro; род. 28 марта 1938) – колумбийский юрист и политик, мэр Боготы в 1992–1994 годах, член Либеральной партии. Занимал пост министра правительства при президенте Белисарио Бетанкуре Куартасе и министра юстиции при президенте Мисаэле Пастрана Борреро. (Прим. ред.)

55

Густаво Балькасар Монсон (исп. Gustavo Balcázar Mon- zón, род. 10 августа 1927 года) – колумбийский юрист и политик, член Либеральной партии, сенатор, член Палаты представителей Колумбии, председательствовал в обеих палатах Конгресса. 40-й министр финансов и государственного кредита Колумбии в 1962 году. (Прим. ред.)

56

Хосе Даниэль Ортега Сааведра (исп. José Daniel Ortega Saavedra; род. 11 ноября 1945 года) – никарагуанский революционер, государственный и политический деятель, один из лидеров Сандинистской революции 1979 года, президент Никарагуа в 1985–1990 годах и с 10 января 2007 года. (Прим. ред.)

57

Сандинистский фронт национального освобождения, СФНО (исп. Frente Sandinista de Liberación Nacional, FSLN) – никарагуанская политическая партия, названная в честь революционера 1920–1930 годов Аугусто Сесара Сандино. Знамя Фронта, как и флаг Сандино, имело черно-красную расцветку. В 1979 году сверг режим диктатора Анастасио Сомосы. Находился у власти в период гражданской войны 1980-х. В 1990–2006 годах контролировал силовые структуры, формально выступая в качестве левой оппозиции. С 2007 года – единственная правящая партия с традиционалистским уклоном в идеологии и внутренней политике. Лидер – Даниэль Ортега. (Прим. ред.)

58

Федерико Артуро Вон Лоредо (исп. Federico Arturo Vaug- han Loredo, род. 3 августа 1947 года) – первый помощник команданте Томаса Борге, министра внутренних дел при правительстве сан- динистов. (Прим. ред.)

59

F-2 – подразделение тайной и судебной полиции Колумбии. (Прим. ред.)

60

Эрнан Ботеро Морено (исп. Hernan Botero Moreno; 1933—30 июня 2016 года) – бизнесмен (перевозка зерна и продажа недвижимости) и спортивный деятель, руководитель футбольного клуба «Atlético Nacional» в 1970–1980 годах. (Прим. ред.)

61

Энрике Парехо Гонсалес (исп. Enrique Parejo González; род. 13 августа 1930 года) – колумбийский юрист и политик, специалист в области уголовного права, профессор Национального университета, сенатор от партии «Новые либералы». Министр юстиции в 1984–1986 годах. (Прим. ред.)

62

Иван Марино Оспина (исп. Iván Marino Ospina; 16 апреля 1940 года – 28 августа 1985 года) по прозвищу Иван Грозный) – колумбийский партизан, сооснователь революционной группы «Движение 19 апреля» (М-19). (Прим. ред.)

63

Альваро Файяд Дельгадо (исп. Álvaro Fayad Delgado; 24 июля 1946 года – 1986) по прозвищу Турок (исп. el Turco) – колумбийский партизан, соучредитель и лидер движения М-19. (Прим. ред.)

64

Антонио Хосе Наварро Вольф (исп. Antonio Navarro Wolff; род. 9 июля 1948 года) – колумбийский политик, один из лидеров М-19. Сенатор, сопредседатель Учредительного собрания Колумбии в 1991 году, член Палаты представителей в 1998–2002 годах, губернатор Нариньо в 2008–2012 годах. Трижды баллотировался в президенты Колумбии. Инженер, профессор Университета Валле, министр здравоохранения Колумбии в 1990–1991 годах. (Прим. ред.)

65

Карлос Алонсо Лусио Лопес (исп. Carlos Alonso Lucio López; род. 2 сентября 1964 года) – один из лидеров М-19, политик, член Палаты представителей, сенатор, участник мирных переговоров между правительством и Объединенными силами самообороны Колумбии, сельскохозяйственный предприниматель, владелец ранчо, проповедник и писатель. (Прим. ред.)

66

Карлос Писарро Леонгомес (исп. Carlos Pizarro Leongómez; 6 июня 1951 года – 26 апреля 1990 года) – четвертый командир М-19. В 1968 году исключен из Папского университета Ксаверия за организацию единственной в истории этого учреждения студенческой забастовки. В 1972–1973 годах состоял в FARC. Участник похищения меча Симона Боливара. После демобилизации М-19 баллотировался на пост президента Колумбии. Убит предположительно по приказу Карлоса Кастаньо. (Прим. ред.)

67

Гринго (англ. gringo, от исп. griego – грек) – иностранец, англоговорящий представитель другой страны. В странах Латин- ской Америки часто используется как презрительное обозначение неиспаноязычных иностранцев, прежде всего – граждан США. (Прим. ред.)

68

Армия Спасения (англ. The Salvation Army) – христианская благотворительная организация. Основывает ночлежки, приюты, больницы, ясли для брошенных детей и т. п. (Прим. ред.)

69

Макс Мермельштейн (англ. Max Mermelstein; 1 ноября 1942 года – 12 сентября 2008 года) – американский контрабандист, работавший на Медельинский наркокартель в 1970–1980 годах, позже – ключевой информатор по делу этой организации. По словам прокурора Джеймса П. Уолша, Мермельштейн «был, вероятно, самым ценным правительственным свидетелем по делам о наркотиках, которые когда-либо знала эта страна». Считается, что он контрабандой доставил в США 56 тонн наркотиков на сумму более 12 миллиардов долларов. (Прим. ред.)

70

SIG Sauer GmbH – немецкая компания, производитель стрел- кового оружия, часть холдинга Lüke&Ortmeier Gruppe. Перво- начально была торговой маркой пистолетов, разработанных фирмой SIG и выпускавшихся в Германии фирмой Sauer, а впоследствии и на заводе в США. (Прим. ред.)

71

Heckler&Koch MP5 (нем. Maschinenpistole 5 – пистолет-пулемет, модель № 5) – семейство пистолетов-пулеметов, разработанных немецким производителем стрелкового оружия, фирмой Heckler&Koch, в 1960-х годах. (Прим. ред.)

72

Вальдемар Франклин Кинтеро (исп. Waldemar Franklin Quintero; 26 января 1941 года – 18 августа 1989 года) – полковник, начальник полиции в провинции Антьокия. Руководил несколькими крупными рейдами по изъятию кокаина. Убит предположительно по приказу Пабло Эскобара. (Прим. ред.)

73

Энрике Лоу Муртра (исп. Enrique Low Murtra; 23 марта 1939 года – 30 апреля 1991 года) – колумбийский экономист и юрист, министр юстиции в 1987–1988 годах при президенте Вирджилио Барко Варгасе. В разное время был государственным советником, судьей по уголовным делам, директором Национальной службы производственного обучения (SENA), секретарем по экономическим вопросам при президенте. (Прим. ред.)

74

Андрес Пастрана Аранго (исп. Andrés Pastrana Arango; род. 17 августа 1954 года) – юрист, изучал международное право в Гарварде. Основал журнал Guión, работал на телевидении в программе Noticiero TV Hoy, совмещал политическую деятельность с журналистской. Член городского совета Боготы в 1982 году, мэр Боготы в 1988 году, сенатор. Президент Колумбии в 1998–2002 годах, консерватор, вел неудачные переговоры с ФАРК и АНО. Посол Колумбии в США в 2005–2006 годах. (Прим. ред.)

75

Фернандо Ботеро Ангуло (исп. Fernando Botero Angulo; род. 19 апреля 1932 года) – колумбийский художник и скульптор. Для его стиля характерны гротескные фигуры в преувеличенном объеме, а также юмор и политическая сатира. В 2012 году удостоен пожизненной премии Международного центра скульптуры за достижения в области современной скульптуры. (Прим. ред.)

76

Карлос Мауро Ойос Хименес (исп. Carlos Mauro Hoyos; 26 июля 1939 года – 25 января 1988 года) – колумбийский юрист и политик, член либеральной партии, сенатор. С сентября 1987 года – генеральный инспектор нации. Похищен и убит по приказу Медельинского картеля. (Прим. ред.)

77

Мигель Альфредо Маса Маркес (исп. Miguel Alfredo Maza Márquez; род. 1937) – колумбийский генерал, директор Административного департамента безопасности в 1985–1991 годах. (Прим. ред.)

78

Антонио Рольдан Бетанкур (исп. Antonio Roldán Betancur; 1946—4 июля 1989 года) – колумбийский врач, спортивный деятель и политик, губернатор департамента Антьокия в 1988–1989 годах. (Прим. ред.)

79

La Rojita (исп.) – красненькая. (Прим. пер.)

80

Пока эта книга готовится к печати, политик из Толимы Альберто Сантофимио отбывает длительный срок за предполагаемое соучастие в убийстве Галана. Его признали виновным в том, что он якобы советовал моему отцу совершить это убийство. Как уже говорилось в других частях этой книги, я не собираюсь ни осуждать, ни оправдывать кого-либо, но судя по тому, что я видел сам и слышал от других, отец никогда бы не пошел ни у кого на поводу, и уж тем более не стал бы следовать советам бывшего противника, союзника картеля Кали. Галан нажил немало врагов и среди политиков, и среди наркоторговцев: настолько честные и прямые люди, не заискивающие ни перед коррупцией, ни перед организованной преступностью, всегда были неудобны. То, что ответственным за смерть Галана выбрали единственного человека, вызывает серьезные сомнения в системе правосудия. Колумбия заслуживает лучшего. Правосудие должно быть примером справедливого воздаяния, а не наоборот.

Отец принимал решения, никого не спрашивая. Помню, его лучшие друзья описывали его такой фразой: «Пабло был очень демократичным человеком – в его демократии делалось только то, что он говорил». (Прим. авт.)

81

В ходе жестокого преследования моего отца 16 апреля 1993 года Лос-Пепес убили адвоката и его сына. (Прим. авт.)

82

Я никогда не забуду об этом чудовищном поступке. За эти годы у меня была возможность встретиться со многими родственниками его жертв, которым я принес публичные извинения от его имени перед показом фильма «Грехи моего отца». (Прим. авт.)

83

Бернардо Харамильо Осса (исп. Bernardo Jaramillo Ossa; 2 сентября 1955 года – 22 марта 1990 года) – государственный и политический деятель Колумбии левого толка, член Коммунистической партии Колумбии, президент Патриотического союза Колумбии с 1987 года, после гибели Хайме Пардо. Сторонник ненасильственного урегулирования гражданской войны, кандидат в президенты в 1990 году. (Прим. ред.)

84

Карлос Аполинар Лемос Симмондс (исп. Carlos Apolinar Lemos Simmonds; 23 октября 1933 года – 30 июля 2003 года) – политик, юрист, министр иностранных дел Колумбии в 1981–1982 годах, министр правительства в 1989–1990 годах, представитель Колумбии в Организации американских государств (ОАГ). (Прим. ред.)

85

Фидель и Карлос Кастаньо также убили Карлоса Писарро Леонгомеса, кандидата в президенты от партии «Демократический альянс М-19», 26 апреля 1990 года, когда тот летел из Боготы в Барранкилью. Убийство приписывали моему отцу, но он сказал мне, что был другом Писарро, что Писарро ему нравился и как человек, и как политик, и что у него не было причин для этого убийства. Но он также пояснил, что отрицать обвинения не мог, потому что это развязало бы войну с братьями Кастаньо. (Прим. авт.)

86

В 1998 году власти Колумбии признали перед Межамериканским судом по правам человека свою ответственность за резню в Вильятине – депрессивном районе на восточной окраине Медельина: были убиты семь молодых людей в возрасте от пятнадцати до двадцати двух лет. Убийства совершили вооруженные люди, которых позже опознали как полицию. (Прим. авт.)

87

Полиция с большой помпой возвестила о смерти Пинины: согласно официальному отчету, он был убит в бою с элитным корпусом. Однако позже отцу пришло анонимное письмо с фотографиями, сделанными из соседнего здания, на которых видно, что у Пинины после прыжка из окна своей квартиры была сломана нога, и что затем вооруженные люди в гражданской одежде погрузили наемника в серый автомобиль. (Прим. авт.)

88

Los Rojos (исп.) – красные. (Прим. пер.)

89

El minute de Dios (исп.) (Прим. пер.).

90

На испанском языке фраза «О, море близ Ковеньяса» звучит как «О, мар де Ковеньяс» (Oh, mar de Coveñas). (Прим. пер.)

91

Санкочо – густой суп из мяса, клубней и овощей с приправами. (Прим. пер.)

92

Хуан Антонио Госсейн Абдаллах (исп. Juan Antonio Gossaín Abdallah; род. 17 января 1949 года) – директор и главный редактор национальных новостей колумбийского радио, журналист, писатель. Руководил Национальной радиосетью (исп. Radio Cadena Nacional de Colombia, RCN) в 1984–2010 годах. Дважды лауреат Национальной премии журналистики имени Симона Боливара в категории радиожурналистики – в 1995 и 1997 годах. (Прим. ред.)

93

В конце 1994 года Карлос Кастаньо рассказал матери, что был одним из людей в капюшонах, пришедших в здание «Альтос» той ночью. По его словам, остальными были его брат Фидель Кастаньо и члены группы Лос-Пепес. (Прим. авт.)

94

Вскоре после смерти капитана Посады враги отца попытались объявить виновным меня. Предполагаемый свидетель сообщил прокуратуре, что видел меня в тот вечер вместе с отцом в таверне в Энвигадо, однако убийство произошло далеко оттуда. Я обратился в суд по делам несовершеннолетних, чтобы изложить свою версию событий, и попросил вызвать для дачи показаний соседей и работников здания «Альтос», которые могли подтвердить, что я всю ночь провел дома, и кроме того, несколькими часами ранее «Поисковый блок» провел там рейд, продолжавшийся более десяти часов. Предполагаемый свидетель направил в суд письмо, в котором сообщил, что его под пытками заставили обвинить меня.

В то время Лос-Пепес особенно активно преследовала нас, и отец запретил нам покидать дом. (Прим. авт.)

95

Antioquia Rebelde (исп.) (Прим. авт.)

96

Aburrilandia (исп.) – очень скучное место. – (Прим. ред.)

97

Апостольский нунций (лат. nuntius apostolicus, в прессе также папский нунций) – постоянный дипломатический представитель папы римского в государствах, с которыми Святой Престол поддерживает дипломатические отношения. (Прим. ред.)

98

Паоло Ромео (итал. Paolo Romeo; род. 20 февраля 1938 года) – итальянский кардинал и ватиканский дипломат. Апостольский нунций в Колумбии в 1990–1999 годах. Архиепископ Палермо в 2006–2015 годах. Кардинал-священник с 2010 года. (Прим. ред.)

99

Дарио Кастрильон Ойос (исп. Darío Castrillón Hoyos; 4 июля 1929 года – 18 мая 2018 года) – колумбийский кардинал в 1998–2018 годах. Титулярный епископ Вилла дель Ре и коадъютор епархии Перейра в 1971–1976 годах, епископ Перейры в 1976–1992 годах. Генеральный секретарь Латиноамериканского епископского совета в 1983–1987 годах и председатель в 1987–1991 годах. Архиепископ Букараманги в 1992–1996 годах. Председатель Папской Комиссии Ecclesia Dei в 2000–2009 годах. (Прим. ред.)

100

Ригоберта Менчу Тум (исп. Rigoberta Menchú Tum; род. 9 января 1959 года) – лауреат Нобелевской премии мира в 1992 году и Премии принца Астурийского в 1998 году, представительница народа киче группы майя. Правозащитница, борец за права коренного населения Гватемалы. Посол доброй воли ЮНЕСКО. (Прим. ред.)

101

Луис Камило Осорио Исаза (исп. Luis Camilo Osorio Isaza; род. 1 декабря 1943 года) – колумбийский юрист, адвокат, генеральный прокурор страны в 2001–2005 годах. Также занимал должности Национального регистратора, судьи Государственного совета и посла. В данный момент находится под следствием по обвинениям в связях с военизированными преступными группами и соучастии в преступлениях против человечности в период занятия должности генерального прокурора. (Прим. ред.)

102

Жакара́нда (лат. Jacaránda) – вечнозеленые кустарники и деревья с тонкой гладкой корой и крупными кистями синих, сиреневых, пурпурных и белых цветов с сильным ароматом. Распространены в Южной Америке. Название происходит из языка гуарани и означает «душистая». (Прим. ред.)

103

Скорее всего, речь идет о документальном фильме Стивена Даплера «Пабло Эскобар: Кокаиновый король» (англ. Pablo Escobar: King of Cocaine) с Брайантом Гамбелом в главной роли, мировая премьера которого состоялась 12 декабря 1998 года. (Прим. ред.)

104

Хорхе Альберто Паласиос (исп. Jorge Alberto Palacios; 7 апреля 1949 года – 20 марта 2020 года), так же известный как Фино Паласиос – глава Антитеррористического подразделения Федеральной полиции Аргентины. Впоследствии был обвинен в сокрытии преступлений, злоупотреблении властью и подтасовке улик. (Прим. ред.)

105

Закон о полной остановке (исп. Ley de Punto Final), также Закон № 23492, принят Национальным конгрессом Аргентины 24 декабря 1986 года. Предписывал прекратить расследование и судебное преследование людей, обвиняемых в политическом насилии во время диктатуры и до восстановления демократического правления 10 декабря 1983 года, фактически освобождая военнослужащих в звании до полковника включительно от ответственности за похищения, незаконные задержания, пытки и убийства. Закон не распространяется на случаи изнасилования, исчезновения или подделки личности несовершеннолетних, а также присвоения недвижимого имущества в крупных размерах.

Закон о должном послушании (исп. Ley de Obedience Due), также Закон №  23521, принят Национальным конгрессом Аргентины 4 июня 1987 года. Предписывает, не допуская доказательств обратного, исходить из того, что все офицеры и их подчиненные, включая рядовой состав армии, полиции, пенитенциарной службы и других органов безопасности, не могут быть наказаны за преступления, совершенные во время диктатуры, поскольку действовали из должного послушания, то есть подчиняясь приказам начальства (в данном случае – глав военного правительства, уже судимых на процессе хунты).

Оба закона отменены Национальным конрессом в августе 2003 года. 14 июня 2005 года Верховный суд признал оба закона неконституционными. Прим. ред.)

106

Пьеро де Бенедиктис (исп. Piero de Benedictis; род. 19 апреля 1945 года) – аргентинский певец и автор песен итальянского происхождения. Окончил семинарию, но так и не стал священником. Во время правления хунты был вынужден эмигрировать, вернулся в Аргентину в 1981 году. Политический и социальный активист, яркий участник антивоенной пропаганды в Аргентине и Колумбии. (Прим. ред.)

107

Адольфо Перес Эскивель (исп. Adolfo Pérez Esquivel; род. 26 ноября 1931 года) – аргентинский писатель, скульптор, архитектор, художник и общественный деятель, правозащитник, лауреат Нобелевской премии мира 1980 года с формулировкой «Борец за права человека». (Прим. ред.)

108

Служба мира и справедливости (исп. Servicio Paz y Justicia, SERPAJ) – латиноамериканская неправительственная организация по защите прав человека. Основана в 1974 году в Колумбии Адольфо Пересом Эскивелем. Продвигает идеи активного ненасилия. Имеет консультативный статус в Экономическом и Социальном Совете ООН и ЮНЕСКО. В настоящее время присутствует в 13 странах Центральной и Южной Америки (Мексика, Никарагуа, Коста-Рика, Панама, Эквадор, Бразилия, Парагвай, Уругвай, Чили и Аргентина). В Гватемале, Сальвадоре и Колумбии национальные секретариаты SERPAJ находятся в стадии формирования. (Прим. ред.)

109

Box – Búsqueda Originaria de Expresión (исп.): Оригинальный поиск выражения. (Прим. авт.)

Content

Хуан Пабло Эскобар
Мой отец Пабло Эскобар. Взлет и падение колумбийского наркобарона глазами его сына

Слово редактора

Введение

1 Предательство

2 Куда делись деньги?

3 Примирение с картелями

4 Непомерные амбиции

5 Откуда родом мой отец

6 Неаполитанская усадьба: мечты и кошмары

7 Кокс рено

8 Излишества

9 Masтер помогать друзьям

10 Наркопапа

11 Политика: его главная ошибка

12 Лучше могила в Колумбии

13 Жестокость

14 Байки из «Ла-Катедраль»

15 Переживайте, когда я завяжу кроссовки

Эпилог Двадцать лет в изгнании

Благодарность

Примечания