Йана Бориз

По степи шагал верблюд

© Йана Бориз, 2022

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

АВТОР БЛАГОДАРИТ ШКОЛУ ПИСАТЕЛЬСКОГО И СЦЕНАРНОГО

МАСТЕРСТВА BAND ЗА ПОДДЕРЖКУ

И ВДОХНОВЕНИЕ.

Часть первая

Глава 1

– Если не будешь закрывать за собой двери, они перестанут перед тобой открываться. – Караван-баши Сабыргазы сверкнул зубами и взглядом приказал Чжоу Фану вернуть на место поворотный камень над подземным лазом.

Сам тоже помог – навалился здоровым плечом. Услышав глухой щелчок, довольно выпрямился и кивнул помощнику, мол, пойдем. Они вынырнули из мрачного склепа, срощенного из пяти разновеликих куполов. Вокруг под охраной обветренных, сглаженных временем камней спали древние плиты капища. Наверное, здесь захоронили целую династию. Посередине – самый широкий мазар[1], не меньше трех жэней[2] в диаметре, с провалившейся крышей; со всех сторон от него цветочком – мазары повыше и поуже, восьмиугольные, овальные и квадратные, сложенные из разных пород.

Там, где искрошился мягкий песчаник, зияли дыры, а тускло поблескивающий, отшлифованный ветром гранит стоял как ни в чем не бывало. Кое-где еще удавалось различить резьбу, а в стрельчатых проемах даже сохранились кусочки мозаики. Несуразное в итоге получилось строение, но дивное, рядом с таким человеческая жизнь казалась с песчинку, а мысли, напротив, обретали вес и плотность.

– Сабыр-ага[3], а что, если на стоянке нас ждут солдаты? – Худощавый китаец подобрал упряжь и взял в повод огромного черного верблюда.

– Не бойся, Калкан-Кулак[4], не ждут. У нас с ними договор. – Сабыргазы сделал знак пальцами здоровой левой руки, и верблюд послушно опустился на колени.

Осторожно, боясь потревожить раненую правую, висящую на груди грязным коконом повязок в люльке разорванного пополам платка, караванбаши умостился между горбами, цокнул; степной великан встал и побрел вдоль каменистого берега Аягуза. Чжоу Фан не так ловко, но все же справился со своим транспортом и потелепал следом.

– Идрис не вернется, ждать не будем, – кинул Сабыргазы через плечо.

– Как?

– Не повезло ему. – Обычно словоохотливый караванщик темнил.

– Он жив, агай? – Из вспотевших рук выскользнула уздечка, пришлось обнимать пыльный горб, искать ее в свалявшейся шерсти.

– Да, жив. Не бойся, Калкан-Кулак. – Баши[5] зло рассмеялся. – Вон глаза какие стали.

Младшая сестренка не раз, смеясь, говорила Чжоу Фану, что его глаза в минуты испуга имели свойство превращаться в спелые смородинки под удивленными веточками бровей, но он ничего не мог с этим поделать. Вот бы купить лисий малахай, как у караван-баши, надвинуть на брови, чтоб только плоский нос торчал и никто бы не замечал выглядывающих из узких щелок опасений или сомнений. Сразу получился бы не простенький крестьянский паренек, а лихой джигит. А в плоской китайской шапочке он заурядный ушастый недоросль с длинными руками.

– Ладно, мне помощник нужен, куда я один с раненой рукой, – продолжал караван-баши, – ты вместо Идриса поможешь. Без рахмета[6] не оставлю.

Веселый Идрис, всегда одетый с ног до головы в черное, как степной ворон, очень нравился китайцу. Добрый джигит, удалой. В обмен на душистый чай подарил высокий войлочный ак-калпак[7] с отогнутыми краями, замечательно скрывавший лопоухость. Родился Идрис в России, кажется в самой столице. Потом семью сослали в Тургайские степи за участие в каких‐то восстаниях, и парень пошел по денежному пути караванщика.

Теперь образованный человек протирал чапан[8] в седле, но это маленького китайца вовсе не касалось. Жаль, если с таким хорошим попутчиком приключилась беда.

– Он жив? – снова спросил Чжоу Фан, и голос предательски скатился в сип.

– Жив, жив, не бойся, тебе говорю. В тюрьме он… Пока… А ты вместо него. Просто поможешь с товаром и получишь цену дюжины верблюдов.

Ох ты! Целой дюжины! Так и разбогатеть недолго. Китаец поспешил отвернуться, потому что глаза-смородинки умели выдавать не только испуг, но и радость. Вслух сказал:

– Благодарю. Но было бы щедрее с вашей стороны назначить цену повыше.

– Да ты в своем уме? Я и так потерял большую партию. Думаешь, Идриса с пустыми руками взяли? Как бы не так! Мне теперь полгода отрабатывать, таскаться по степям туда-сюда. А ты если будешь мне помогать вместо него, то станешь самым богатым женихом в Кульдже!

– О! Благодарю, Сабыр-ага, мне пока жениться рано. Вот цена трех дюжин – самое подходящее. – Когда следовало торговаться, Чжоу Фан своего не упускал, не зря слыл лучшим учеником расчетливого Сунь Чиана. Пока добрались до каравана, договорились на цене двух дюжин.

На стоянке действительно царил покой. Неуклюжий рассвет разлил над зеркалом Балхаша блюдо с малиновым киселем, и озеро обиженно разрумянилось, зарделось, пока холодные воды не смыли радужные разводы с поверхности. Два длиннобородых купца и четверо погонщиков, приставленных к каравану, суетились у костра, никто не спросил, куда и зачем отлучались путники.

Караван собрался небольшой, его снарядили четыре торговца: трое отправили своих приказчиков – двух бородачей и пегого коротышку, а четвертым поверенным выступал сам Чжоу Фан, чем чрезвычайно гордился. Но это еще не все: Сунь Чиан, его патрон, застолбил поездку – значит, их клеймо в этот раз главное, а сам лопоухий – фактически третий человек в экспедиции после караван-баши и его незаменимого Идриса. Вот она – по‐настоящему большущая ответственность.

Всю дорогу от Кульджи до гостеприимных Тургайских степей Чжоу Фан волновался только о товарах – первостатейных шелках для услады бледных российских красавиц. Теперь к треволнениям добавилась ответственность, возложенная на худые плечи дерзким и ненасытным Сабыргазы. Караваны во всякие времена считались прибыльным делом. Ленивых и слабых в дорогу не брали – ни людей, ни животных. И монета звенела. Так зачем же еще сверх положенного наваливать себе на горб? Хотя… с такими капиталами недолго ему сидеть в помощниках, быстро свою торговлю откроет. Тогда совсем другая песня начнется.

Сорок груженых верблюдов, повозки, лошади, ишаки – все зашевелилось, заскрежетало, запылило и тронулось в путь. Впереди Семипалатинск, Павлодар, Петропавловск. Последняя точка – село Сыростан в Челябинской губернии. Там главный заказчик Сунь Чиана. Остальные купцы по пути распродадутся, многие отвалятся. А Чжоу Фану брести с баши до самого конца. Поэтому тот и выбрал его в помощники. Ну и еще потому, что смышлен.

Сабыргазы опытен, всю жизнь провел на караванной тропе, многое повидали раскосые желтые глаза под лисьим малахаем. Выгоревший чапан едва сходится на груди, так распирают его широкие плечи. Батыр. С китайским языком хорошо управляется, пересыпает речь шутками и прибаутками. Земляк, родился где‐то под Чэнду, потом переехал поближе к сказочной Бухаре. И по‐русски хорошо говорит. Или так только кажется лопоухому?

Сам он тоже старательно учит русский, записывает в тетрадку неудобные толстые буквы. Сначала пытался укладывать новые знания с помощью привычных иероглифов, но не получилось: больно трудный язык, витиеватый, неподатливый. Никогда не знаешь, надо рычать раскатистым «р» или ласкаться покладистым «л». Но самое страшное – русские слова менялись как вода, текли. У китайцев язык прочный, слова неизменные. А в русских словах каждый раз новое окончание. Разве все запомнишь?

Еще русские делят свои слова на инь и ян. Зачем? Жуткая неразбериха. Трава у них почему‐то «она», а песок – «он». Или наоборот? С какой стати это деление? Это ведь не люди. И как могло случиться, что «солнце» почему‐то стало уродливым «оно»? Как возможно такое кощунство? Откуда вообще берется «оно», видано ли такое в природе? Это хорошо, что караванщику не нужно много слов: важно, чтобы с каждым – казахом, узбеком, уйгуром, русским или немцем – мог перекинуться парочкой фраз, выяснить про дорогу, опасности и некстати взлетевшие цены. Остальное для души. А в городах, куда важно шествовали караваны, сидят опытные торговцы, вполне сведущие в местных языках и нравах.

Чжоу Фан не причислял себя к уткоголовым. В родной Кульдже он слыл сначала прилежным учеником, затем подающим надежды торговцем. Отец гордился наследником, щурил в улыбке узкие глаза. И мать радовалась, хвасталась сварливым соседкам успехами лопоухого сына. Ну да, полупрозрачные розовые уши, как крылышки мотылька, торчали по обе стороны круглой головенки, что ж скрывать. Хотя под этой степной шапкой и не видно. Надо и дома в ней ходить. Его мечта – открыть свою лавку, но это трудная задача: надо гору халатов сносить, всю степь вдоль и поперек исходить. Неплохо бы сначала обзавестись собственными верблюдами, получать с них прибыль и складывать в лакированную шкатулку с медными уголками, где у отца хранились все деньги (серебро вперемешку с бумажными ассигнациями), непременно посыпанные сверху рисом – к богатству.

Караван-баши отобрал для похода справных степных кораблей, особенно нравился Чжоу Фану вожак – черный горластый великан по кличке Каракул[9]. Глаза хищные, ноздри не знают покоя, все вынюхивает, высматривает по сторонам, сторожит караван лучше псов.

– Каракул – самец, – объяснял Сабыргазы любопытным, – остальные по большей части кастраты. Поэтому они недрачливые, послушные, характер вялый. А Каракула лучше не задевать, упрется – с места не сдвинешь.

Чжоу Фан с почтением относился к животным. Первый раз увидав верблюда, лопоухий китайский мальчик принял его за дракона, спрятавшего крылья в смешной мешок на спине, чтобы по ночам доставать и летать над спящими домами Синьдзяня. Хмурыми вечерами пробирался он по кривым улочкам к обветшалому караван-сараю и, затаив дыхание, ждал, когда же замаскировавшийся зверь наконец высвободит их, взмахнет, закрывая любопытную луну, и взмоет вверх, превращаясь в одну из манящих звездочек.

Это похоронено в страшилках тонкоголосого детства. Теперь он вырос и с вьючными молчунами на «ты». Вот уже третий раз идет с настоящим караваном в далекую Россию. В трудной дороге человек и верблюд – братья, вместе захлебываются пасмурным небом, вместе глотают игольчатую занозистую пургу, вместе пьют сладкую родниковую воду с запахом неожиданного счастья. Без верблюда нет каравана. Без человека тоже. Первый навьючивает на горб тюки, а второй заботы, и телепаются по дорогам в погоне за чужими бесцветными мечтами, опадающими под ноги то росой, то песком, то несметным богатством. Выходишь в дорогу, а оказываешься на перепутье жизни. Ищешь за поворотом колодец, а находишь судьбу.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, а я в жизни ни одной байги[10] не проиграл, – ни с того, ни с сего похвастался Сабыргазы.

– Можно не поверю? – Чжоу Фан не желал выглядеть подлизой.

– А я таки не проиграл! Ха-ха-ха! – Караван-баши обнажил в смехе крепкие желтоватые зубы и стал похожим на волка. Так много зубов, того и гляди укусит. – А я знаю, почему ты не веришь: я не маленький, лошади тяжело.

– Да, верно, в скачках побеждает легкий всадник. – Нелишне проявить свою осведомленность.

– Так вот, а я не проиграл. Знаешь почему?

Лопоухий вежливо промолчал: хочет хвастаться – пожалуйста.

– Потому что я везучий! – Сабыргазы засмеялся еще громче, зубов стало еще больше, хотя этого, в общем‐то, по природе вещей не могло случиться. – Везение в нашем деле необходимо, Калкан-Кулак. А ты везучий?

Китаец пожал плечами. Он и сам не знал. Наверное, да, раз Сунь Чиан его выделял. Но если начистоту, то выделял не просто так, а за усердие и сметливость, так что вполне может статься, что и невезучий.

Сопки парили разнотравьем и стрекозами, озеро дразнило приветливой гладью. Бородачи не спрашивали о пропавшем Идрисе, а баши в знак благодарности старался разнообразить их ужин, подстреливая зазевавшихся тушканчиков. Караван без приключений добрался до Семипалатинска, там сели на баржу, поплыли.

В сопровождении праздных дум прибыли в уездный Павлодар – излюбленное место купцов, где горластые перекупщики – русские, татарские, китайские – старались сбить цены и одолевали расспросами. Еще недавно здесь лениво жужжал маленький форпост Коряковский, а теперь гордо подбоченились каменные хоромы в два этажа, расставили широкие руки мощеные улицы, на которых нарядная публика праздновала короткое сибирское лето.

Чжоу Фан заметил, что русские любят все новое: вон и дорогу железную строят, и заводы, и пароходы по реке пускают. Сами наряжаются по последней моде, выписывают научные книги и модные журналы, торопятся всего отведать, все проверить и всем пресытиться. А китайцы ценят старое, привычное, холят и лелеют, что досталось от предков.

После Павлодара караван вдвое уменьшился. Часть поплыла дальше по воде в Омск и Тобольск. Ну и ладно, меньше попутчиков – выше цены. Щедрый ломоть товаров остался в высоких добротных лабазах местных купцов, а взамен на обратном пути каравану предстояло забрать векселя. По ним неразговорчивые подозрительные казахи с непременным насваем[11] за губой отсчитают молодых жеребцов и упругих, лоснящихся кобылиц, которых погонщики доставят в Кульджу.

– Мне надо встретиться кое с кем. – Сабыргазы отозвал его в сторону. – Утром, до рассвета, нагрузим Каракула, я тебя разбужу. Это недалеко. Я пойду вперед, ты подождешь с верблюдом. Если что‐то пойдет не так, я сигнал дам. – Он засунул в рот два грязных пальца и свистнул по‐разбойничьи так, что уши заложило. – Тогда уходи.

– А если нет?

– Что – нет?

– Если знака не будет?

– Тогда жди, я за тобой вернусь, поведем Каракула, разгрузим.

Чжоу Фан постеснялся спросить: а вдруг Сабыргазы не успеет дать сигнал, вдруг его свяжут, оглушат, подстрелят, в конце концов? Ведь случилась же беда с Идрисом. Слова уже сидели на самом кончике языка, но он их прикусил, не выпустил наружу. Говорит же караванщик, что везучий, значит, все равно не прислушается, только посмеется. Надо решать самому, а слова лучше попридержать. Не зря китайцы говорят: быстро открывай глаза, медленно открывай рот.

Но баши неожиданно добавил:

– А если вдруг совсем плохо, то ты за главного.

Подобная честь озадачила поверенного. С одной стороны – боязно, с другой – снова боязно. Как пить дать, не справится он, не запомнил всего, слушал наставления вполуха, да и не заплатят ему, как караван-баши. Но отказаться нельзя: как он тогда узнает, что ждать бесполезно и полагаться следует лишь на свою измученную недоверием голову?

Остановились на глинистом берегу, где темнели валуны – огромные, каждый с большой дом. Катились по руслу в неведомом тысячелетии и подустали, решили постоять на причале. Три или четыре великана, сросшиеся вместе кровеносной системой многочисленных древесных корней и плотью слежавшегося грунта. Сверху и сбоку, нахально выкидывая ветки в разные стороны, росли деревья. Со стороны берега – ивы, спускавшие свои бесчисленные плети до самой песчаной отмели. Под этими камнями неустанное течение выбило большую пещеру, прикрытую плотной ивовой завесой.

– Хочешь посмотреть интересное место? – Сабыргазы подтолкнул китайца в выемку под камнями.

Чжоу Фан залез под едва набравшие сок ветви и обомлел: пещера оказалась сухой и просторной, под каменным навесом мог разместиться не только путник, но и ишачок с поклажей, а единственный вход прикрывала живая ширма из светло-зеленых нитей.

– Нравится? – Сабыргазы так гордился, как будто это он вырыл пещеру, а не могучий седой Иртыш, которому вообще нет дела до человеческих судеб.

Караванщик пошел вдоль берега и скрылся из глаз. Чжоу Фан поднялся на берег, дал Каракулу полизать соленую ладошку и стал ждать. Через четверть часа над пригорком показался лисий малахай. Все в порядке.

На встречу явились два русских джигита на грязно-белой лошади, запряженной в неказистую телегу. Один оказался проворным карликом с одутловатой шеей, он много и быстро-быстро говорил, поминутно шикая и оглядываясь. Второй – крепкий, статный, с кудрявыми темными волосами, торчавшими из‐под заломленного набок картуза, в полосатых штанах, заправленных в начищенные до блеска сапоги.

– Это еще что за китаеза? Где Идрис, черт-перечерт? – хрипло спросил коротышка, ощупывая прибывших неспокойным взглядом.

– Ассалам уалейкум, Егор. Неприятность с Идрисом. Видишь, и меня задело. – Сабыргазы слегка пошевелил раненой рукой. – Это мой новый помощник.

– А мы с ним не погорим?.. Эй, китаец, ты молчать умеешь? – Странный вопрос: Чжоу Фан пока не вымолвил ни слова. – Ты за него ручаешься, Сабыр? А не то – того.

Что «того»? Удивительный все‐таки русский язык.

Караван-баши кивнул, мол, ручается, на сердце приятно зашебуршалась гордыня. Егор принялся причитать, оплакивая судьбу Идриса, заламывал маленькие ручки, нагромождая одно на другое витиеватые ругательства. Наконец перешел к делу:

– А почему мало привез?

– В этот раз так. – Сабыргазы скривил рот, показав свои замечательные зубы.

– Надурить Егорку хочешь? Не пойдет.

– Я от слова не отказываюсь. Сказал – привезу. Подожди.

– Тогда таньгу вертай, черт-перечерт, с меня спросят.

– Нет. Сказал – жди.

– Так не пойдет, Сабыр. Мы не в игрушки играем. Мне теперь надо Идриску выгораживать, это ж кореш мой, на одной улице росли. Снова монета, черт-перечерт. А ты уйдешь за горы – и фьють.

– Все. Я что мог, сделал. Пойдем, Чжоу Фан.

– Нет, не уходи, – закричал вслед Егор, – завтра в этом же месте буду ждать, принеси остаток. Нет – пеняй на себя.

Интересно, что мог сделать коротышка могучему караван-баши? Вряд ли речь шла о кулачках. Значит, следовало ждать пакостей от властей, а это не в пример хуже.

Лопоухий уже не раз пожалел, что согласился помогать, пусть даже за большие деньги. Но как он мог отказаться? Тот бы все равно использовал его, просто втемную и бесплатно. Наврал бы что‐нибудь и потащил с собой. Не пойти – опасно, так в одно утро можно и не проснуться, остаться лежать где‐нибудь в околке неприметным бревнышком. И не найдет никто, кроме шакалов. А схватят баши урядники, так и весь караван встанет.

Назавтра Сабыргазы на встречу не пошел.

– Сам сходи, – сказал он китайцу, – отвези вот это. – Он передал несерьезный баул. – Скажи, что я заболел. Быстрее возвращайся, и пойдем дальше.

– Я по‐русски плохо разговариваю. Люди те опасные, я не угадаю, чего от них ждать. – Совать ногу в капкан категорически не хотелось.

– Они тебе ничего не сделают, от тебя толку нет. Им я нужен, за старые долги спросить. Тебя это не касается. Им позарез деньги нужны. Деньги – это товар. Они не посмотрят, мой или чужой, заставят отдать. Поэтому я не хочу встречаться. Давай ты топай!

Испуганный и огорченный, Чжоу Фан поплелся на берег. Ивы так же, и даже еще лучше, прятали пещерку на отмели, потому что листья расправлялись с каждым днем. Он привязал ишака в отдалении и снова залез под ивы проверить дивное местечко. Раздвинул рукой живую ширму и замер.

– Проходи, раз явился. – В пещерке сидел Егор со вчерашним приятелем. – Где Сабыргазы?

– Я русский не понимать. Сабылгазы болеть. Сильно болеть. – Чтобы разнообразить небогатый лексикон, Чжоу Фан закашлялся, схватился за горло, потом зачем‐то за ногу, как будто эти органы могли страдать одной и той же хворью. Он разглядел торчащие из мешка стволы обрезов. Нехорошо.

– Везучий, черт-перечерт. А мы с ним поговорить хотели по душам. – Егор встал, став чуток повыше, всего на каких‐то пять вершков.

Коротышка снова хрипло и непонятно залаял, но китаец догадался, что у того имеется подмога и он намерен навестить стоянку и самолично побеседовать с караван-баши.

– Пойдем со мной. Кушать. Пить. Вместе ехать к Сабыргазы. – Карлик сопровождал корявые слова аппетитными жестами, показывая, как будет потчевать гостя, если тот согласится его сопровождать.

– Нет. Я ходить одна. Вместе не мозно, – не соглашался озадаченный порученец.

– Ладно, ладно, одна так одна. Мы с Семой тоже подъедем, так сподручнее, – сдался Егор, а повернувшись к тому, кого называл Семой, добавил вполголоса: – Предупредим десятского. Если не захочет добром платить, отправится к Идриске в компанию.

Чжоу Фан понимал по‐русски значительно лучше, чем говорил. Сабыргазы задолжал приятелям, и они непременно желали получить свое. Сейчас отдадут караванщика в руки властей. Оно и ладно бы, но ведь и всех, кто в караване, запрут за решетку. А товары растащат. Через полгода ли, через год ли их выпустят, но что станет за это время с их торговлей, с верблюдами? Аи[12], злые духи неуклюже играют его судьбой в цзянь-цзы[13], вот-вот совсем уронят, и предстоит лопоухому неудачнику валяться под ногами у каждого, желающего его попинать.

– А подожди-кась туточки с нами. – Егор что‐то прочитал в лице Чжоу Фана – опять подвели глаза. – Все‐таки вместе пойдем, посиди-кась. – Он схватил за рукав халата и потянул книзу.

Китаец опешил, но лишь на миг. От коротышки большого вреда ждать не приходилось, главное, чтобы здоровяк не успел вскочить. Он оттолкнул Егора и метнулся к выходу из пещеры. Забыв, что за ивовой ширмой плещется холодная река, плюхнулся в воду, хотел выбраться назад, но передумал, пожалел времени. Неуклюже вращая прилипшими рукавами, Чжоу Фан поплыл к середине, заранее оплакивая приговоренную шапку. Быстрое течение подхватило и понесло, стаскивая сапоги и пеленая в тяжелые полы чапана. Он нырнул, стянул под водой халат, вынырнул, плыть стало значительно легче. Стремнина шумела и рычала, неслась разъяренной волчьей стаей мимо озадаченных берегов – куда там преследователям! Ему удалось выловить ак-калпак, уже хорошо. Егор с высоким приятелем провожали взглядом мелькающую в волнах черную макушку.

Он проплыл много, с пару верст, даже не плыл, а просто лежал в холодных ладонях быстрых волн. Выбрался на берег возле самого караван-сарая, разделся, выжал одежду и снова налепил на тело мокрые, непослушные штаны и рубаху. Спасенную шапку прижал к груди, чтобы не стекали по лицу речные капли. Прибежав к своим, растолковал караван-баши, чтó понял из разговора, и поскорее тронулись в путь: в сумерках уже грузились на баржу, а с рассветом вышли на речной простор. Сабыргазы не скрывал, что остерегался преследователей. Успели. И вправду везет желтоглазому. Под мерный плеск волн Чжоу Фан, получивший волею жестокой судьбы чужую роль в плохом спектакле, искал ответы на непростые вопросы. Как отвязаться от участия в опасных игрищах? Не поздно ли еще и какой удел ему уготован? Пропасть в российской тюрьме, сгнить на каторге, никогда не увидеть родных рисовых полей? Или просто сложить голову на маковом поле под берегом строптивого Иртыша или Ишима? И не оправдать надежд придирчивого доброго Сунь Чиана. Про обещанные за помощь деньги он уже не думал: не до барышей, хорошо бы своего не растерять.

Сошли на берег, занялись торговлей. Близился конец мытарствам: через неделю заблестят купола петропавловских церквей. Хотя есть ведь еще обратная дорога… Рано радоваться.

Петропавловск – уездный городок Тобольской губернии – запомнился с прошлых поездок диковинным гербом: щит, разделенный на два поля. На верхней половине – тобольский герб, а на нижней, именуемой серебряной, – коротконогий верблюд, навьюченный двумя тюками наперевес и ведомый в поводу неказистым азиатом в беспоясном чапане и киргизской шапке, точь‐в-точь как подаренная бедолагой Идрисом. Знать, чтут в этих местах караванщиков.

– Эй, подсоберитесь, джигиты, – весело подбадривал путников желтоглазый проводник, подрагивая тонкими усиками, как у таракана, – нельзя спать, скоро большой базар встречать.

Чжоу Фана тревожила старая верблюдица, которая все медленнее и неохотнее переставляла длинные мосластые ноги. Того и гляди, вывернутся наружу колени, повиснет жалобно язык, и упадет она, поднимая мягкие клубы пыли, и будет жалобно смотреть на окруживших ее людей и животных. Ее дорога уже пройдена, ей бы попастись на тучных лугах перед смертью, повспоминать исхоженные версты.

В носу засвербело от жалости, некстати потекли жидкие сопли. Ничего, пройдет. Это продуло в сибирских степях, не стоило распахивать чапан навстречу студеным иртышским зорям.

К вечеру караван пришел в село Новоникольское Петропавловского уезда. Там давно поджидал именитый промышленник князь Шаховский – богатейший маслодел, торгующий с доброй половиной России и даже с Европой. У княжеского сына к осени намечалась женитьба, и приказчики рыскали по торговым домам в поисках декораций для нерядового торжества. В тюках, навьюченных на породистого Каракула, томились в ожидании личные заказы князя – не по торговым делам, а для души. Цены их никто не знал. Одно слово – несметная, вот караван-баши с верблюжьего горба глаз и не спускал.

Ночевать остановились в просторной русской избе с настоящей баней. Князь без угощения не отпустил: круглоглазые красавицы заставили стол пирогами с капустой, блинами с белорыбицей, пышным караваем с румяной косой на макушке и убежали, хихикая в цветастые платки. Чжоу Фану что‐то кусок в горло не лез – жирно и мучнисто готовили на русских кухнях. Сейчас бы матушкиной похлебки из сушеных грибов с джусаем[14], да погорячее, чтобы пробрало сухо кашляющее нутро. Но ничего, напьется чаю с ягодным вареньем, к утру и полегчает.

Однако после потной ночи, когда минутные кошмары перемежались с яростной бессонницей, кусавшей сухим полыханием в гортани, легче вовсе не стало. Голова налилась чугуном, все тело ныло и немело, не желало слушаться хозяина.

– Вставай! Чего разлегся? Товар отпускать пора. – К лежанке подошел Сабыргазы, уже одетый в уличное платье.

– Сейчас, я вот-вот встаю, простите, агай, – прохрипел Чжоу Фан.

– Э-э-э, да ты болен, – раздосадованно протянул проводник.

– Ничего, пройдет.

– Дай Аллах. – С этими словами он вышел во двор, направляясь в усадьбу. Надлежало уладить торговые дела и запастись провизией.

Когда за ним закрылась дверь, больной попытался сесть на узкой деревянной лежанке. Удалось лишь с третьего раза. Нехорошо. Опущенные на пол ноги пробрал озноб. С голых ступней перепрыгнул на колени, бедра и лихо проскакал вдоль хребтины. Плечи затряслись, поясницу огрела жгучая судорога. Он снова упал навзничь и зарылся в стеганый чапан.

Ай, как хорошо просто лежать и ни о чем не думать. В голове колыхались серебряные колокольчики, тихо шептались и позвякивали. Тело окутал мягкий, уютный туман. Он отнесет Чжоу Фана домой, к маме, к похлебке из джусая. Там сестра споет невинную песенку про гусыню, которой хочется улететь с товарками за море. Под звуки нежного девичьего голоса прилетят волшебные сны.

– Эй, уже обед, а ты все валяешься. – Караван-баши говорил не зло, а озабоченно, потирая мозолистой ладонью дочерна загоревшую шею. За правым плечом его маячило Солнце, стеснительное, розово-золотое, одетое в белую меховую душегрею поверх ярко-синего платья.

– Простите, агай, я занемог, но вот поспал, и все прошло, – отозвался со своей лежанки больной. Он предусмотрительно решил не вставать при караван-баши – вдруг снова упадет, стыда не оберешься.

– Ладно, лежи, поправляйся, я сам займусь провизией. Завтра выступаем, тянуть нельзя.

Чжоу Фан снова откинулся на лежанку и закрыл глаза. По степи скакали красные кони, из юрт выбегали отец с матерью и спрашивали, что он себе позволяет в дороге, плакала сестра, утирая слезы драгоценной парчой, предназначенной для свадьбы молодого Шаховского, проплывали гуси, злобно гогоча над неудачником. В перерывах приходил Сабыргазы и требовательно тряс за плечо.

– Эй, эй, что с тобой? – спрашивал он по‐русски мягким девичьим голосом.

Чжоу Фан открыл глаза. Перед ним стояло Солнце и похлопывало нежными пальчиками по руке. Оно было все таким же розово-золотым, но с испуганными глазами цвета родниковой воды. При взгляде в них страшно захотелось пить.

– Шуэй[15], – прошептал он.

– Что? Говори погромче.

– Шуэй, – повторил больной и понял, что Солнце‐то русское, по‐китайски, наверное, не понимает. Он напрягся, стараясь вспомнить нужное слово, и с трудом прошелестел: – Су-у[16].

– Что говоришь? Плохо тебе?

– Су! – Он в отчаянии вытягивал губы, понимая, что снова выбрал не тот язык.

– Воды попить? – Солнце оказалось догадливее, чем он предполагал.

Через минуту возле лица заплясал расписной деревянный ковш с райской птицей. Зубы запрыгали по краю, пытаясь втянуть заветную влагу. Это не вода, а жидкое золото! Конечно, Солнце могло напоить только золотом. Ай, какая благость!

Покатились месяцы в горячечном бреду и забытьи. Его ругал последними словами карлик Егор на смеси казахского и уйгурского, горячо упрекал седоусый Сунь Чиан по‐китайски, ядовито шутил и насмехался по‐русски князь Шаховский с толпой толстопузых купцов и приказчиков. Только розово-золотое Солнце жалело, защищало, но что именно произносили ее уста, он, к сожалению, не понимал.

Однажды – может быть, через день, а может, и через год – он пришел в себя в белой-пребелой комнате. В широкое незанавешенное окно пялилась луна. Лоб оказался холодным, а сознание ясным. Чжоу Фан оглядел новое пристанище, но в темноте ничего не смог разобрать. В растворенном настежь прямоугольнике дремал мирный двор со спящими телегами и заботливым засовом на дверях птичника. Покой. Только с ночным светилом творилось что‐то неладное: оно то увеличивалось, то уменьшалось. Прищурился, присмотрелся: на желтом, как сливочное масло, жирном блинчике корчились полупрозрачные тени, складывались в зловещую ухмылку или отплясывали срамные танцы. Едва пришедший в себя узник лихорадки верил и не верил глазам, хотел встать, но ноги не слушались. Он понял, что это никакая не луна, а сама смерть щерилась призывной усмешкой, звала к себе, раскрывала объятия. Больной зажмурился, а когда с опаской приотворил веки, диск заметно побледнел, а горизонт посветлел – где‐то далеко, там, где журчали ручьи его родины, уже вставало солнце.

Умирать в чужой стране, среди крестопоклонников, затеряться под снегами, где никто даже на могилку не придет, казалось до невозможности обидным. Поэтому он выжил. Вернее, потому, что доктор, приглашенный князем в Новоникольское, оказался одаренным и въедливым, а главное – умел воевать с тифом.

Однажды увидел свое Солнце настоящими глазами, без примеси горячечного бреда. Девушка оказалась еще красивее, чем в фантазиях под музыку злой лихорадки: стройная, с гибким станом под сочным синим репсом, с густыми переливами пшеницы над высоким лбом, с милым вздернутым носиком и пухлыми нежными губами. Звали Солнце Глафирой. Она служила у князя и частенько забегала проведать больного, неизменно приносила вкусности с хозяйской кухни, чтобы тот не голодал и поскорее поправлялся. Князь обещал заботиться о Чжоу Фане и слово свое держал.

В лазарете, устроенном еще отцом нынешнего Шаховского, царили чистота и пустота. Доктор Селезнев – лысоватый худощавый щеголь лет сорока – с болячками расправлялся быстро и решительно, никого микстурами не морил, если видел, что помочь не в силах, сразу требовал телегу и отправлял в Петропавловск. Лопоухий китайский погонщик заинтересовал доктора, убежденного, что представители различных рас и национальностей должны переносить одни и те же заболевания по‐разному. Он верил в некий генетический код и искал подтверждения своей гипотезе. В 1896 году подобные мысли казались просвещенными и даже революционными, поэтому Селезнев ухватился за узкоглазого больного как за долгожданную жертву, принесенную капризной фортуной на алтарь науки.

Чжоу Фан стоически терпел доктора с его иголками, ледяными железными пальцами и нескончаемыми вопросами; послушно демонстрировал язык и десны, позволял пребольно оттягивать веки, заглядывая, как казалось страдальцу, за само глазное яблоко прямо в несчастную душу. За все эти муки он вознаграждался посещениями Глафиры с аккуратной корзиночкой в руках, улыбкой и парой скупых фраз. Говорить бы с ней часами: рассказать о далекой родине, о рисовых полях под низким небом, об искусно изукрашенных беседках и трепетно дышащих фонариках. Он бы взял ее за руку и подарил весь мир внутри себя. И про дорогу бы рассказал, про величественные горы, где водопады разбиваются в мелкую пыль, низвергаясь с высоты птичьего полета, про величественный Самарканд и древнюю чарующую Бухару, про непослушных степных лошадей, обгоняющих озорной ветер. Многое бы мог рассказать выздоравливающий караванщик княжеской горничной, если бы хорошо говорил по‐русски. Но их диалог сводился к скупым и скучным «как дела?», «как кушал?» и «как спал?», перекликающимся с безликим «хорошо».

Когда Чжоу Фан окреп и начал думать о возвращении домой, ему сообщили, что Сабыргазы давно прошествовал обратной дорогой. Ну и хорошо. Эх, узнать бы еще, удачно ли сбыл вверенные ему товары. Но такой информацией можно разжиться только под родным небом. Как быть? Прибиться к новому каравану и поплестись через степь и горы к недовольному Сунь Чиану? Или подождать до следующей весны – вдруг у китайского купца найдутся поручения для невольно командированного приказчика.

Доктор Селезнев настоятельно советовал едва окрепшему путешественнику не спешить, быть осмотрительнее. Предлагал связаться с китайским двором в Петропавловске, чтобы ему помогли перезимовать.

– А зачем ему уезжать? – как‐то заявил присутствовавший при разговоре молодой княжич. Он только что справил долгожданную свадьбу и ходил по усадьбе как оптимистичный петух, которому везде надо заявить свое хозяйское «кукареку». – Пусть остается при усадьбе, работы полно. У меня теперь семья, флигель пристраивать надо, а заодно и новые квартиры для слуг. Там и перезимует. А по весне отправится к своему Суню. Тот все одно караван пришлет батюшке.

Чжоу Фан понимал, что сердобольным русским помещикам не так уж нужны его руки. Просто не хотят грех на душу брать, как здесь говорят, отправляя полуживого в трудную дорогу. Да и доктор Селезнев не желал, чтобы его врачебные подвиги сгинули ни за что ни про что. Ах, если бы Глафира попросила остаться, он бы выкорчевал по деревцу соседний лес и посадил заново, доказывая, что такого сметливого и ловкого работника князю не сыскать днем с огнем. Но его Солнце только жалостливо кивало и приносило в лазарет вкусности.

Решение пришло само в виде заботливо сложенной записки от омского губернатора, который приказывал всех китайцев снарядить в областной центр для создания бригады переводчиков, которые вот-вот несказанно понадобятся отчизне. Нашлось где перезимовать, а по весне видно будет.

Для начала он написал длинное и подробное письмо своему патрону, в котором излагал печальные обстоятельства, приключившиеся с подданным великой Поднебесной империи на гостеприимной Русской земле, упуская подробности странствия с сомнительным караван-баши. Те слова не для бумаги, их из уст‐то выпускать опасно, не то что из‐под пера. Кротко поинтересовался, не гневается ли русский купец, доволен ли доставленными товарами. Между строк Сунь Чиану следовало прочитать, рассчитался ли сполна, не продешевил ли противный Сабыргазы, думающий только о своих преступных махинациях. Долго и нудно кланялся в изысканной форме, следуя правилам китайского этикета. Три раза переписывал, пока от усердия не закружилась слабая голова.

Второе письмо, со словами попроще, но тоже содержащее многочисленные поклоны, адресовал сестре, а на самом деле престарелым родителям. В нем сообщал подробности о себе, чтобы не хоронили раньше времени, обещал вернуться следующей весной или летом и просил замолвить слово перед патроном.

В начале октября донельзя исхудавший, но вполне самостоятельно передвигающийся китаец с круглой, налысо обритой головой и чудесно торчащими розовыми ушами вышел из ворот лазарета, наскоро поклонился, прошептав благопожелание на родном языке, крепко пожал руку доктору Селезневу и дворнику дяде Мише и зашагал по широкой сельской улице вдоль поздних яблок за некрашеными заборами. Навстречу попадались сельчане: бабы в толстых платках с ведрами и корзинками или спешащие по делам мужики верхом и на телегах со сдвинутыми к переносице бровями. Всех куда‐то гнали хлопоты, и никого не тревожила судьба несчастного китайского паренька с узелком под мышкой, в ватном чапане и киргизской войлочной шапке.

Он остановился перед высоким забором княжеского особняка, на всякий случай поклонился приоткрытым воротам и сторожко, буквально одним глазком, заглянул в тыл чисто выметенному двору, разгороженному геометрическими рядами молоденьких саженцев. К такому вопиющему нарушению приличий настойчиво толкала надежда увидеть Солнце и попрощаться.

Все‐таки духи-покровители семьи Чжоу Фана заслуживали богатых подношений: они сверхсильные и несказанно могущественные. Во-первых, спасли от неминуемой смерти, пусть даже послав приставучего доктора в качестве орудия. Во-вторых, исполнили заветную мечту – показали напоследок Солнце в приоткрытой створке коренастого амбара. Глаша, заметив движение в воротах, повернула голову, и только в этот момент Чжоу Фан увидел рядом с ней статного темноволосого парня в распахнутой синей поддевке[17] с отложным воротом. Темные кудри выбивались из‐под заломленного набок картуза.

Глафира подбежала к китайцу и жестом позвала за собой спутника.

– Здравствуй. – На него глядели совершенно счастливые глаза. – Ты покидаешь нас?

Скиталец молчал, любуясь Солнцем. Когда еще он сможет ее увидеть?

– Ты уходишь? – медленно и раздельно повторила Глафира, и он понял, что требуется ответ.

– Да, уходить. Надо. Пора, – выдавил несчастный.

– Познакомься, это мой жених Семен, – пропело Солнце. Чжоу Фан прекрасно знал слово «познакомься», его часто говорили, приходя к новым людям. Да и жесты Глафиры не оставляли сомнений, что она хочет представить своего спутника.

Темнокудрый важно кивнул.

– Мы будем жениться, – по слогам пропела Глафира, видя непонимание, затопившее исхудалое лицо с выступающими желтыми скулами. – Понимаешь, муж и жена? – Она выставила безымянный палец.

Чжоу Фан еще раз поклонился, на этот раз подольше задержав взгляд на своих крепких новеньких валенках. Требовалось выровнять дыхание. В спутнике Глафиры он сразу узнал подельника коротышки Егора, контрабандиста и прощелыгу.

Глава 2

– Скудоумная ты, Глашка, – обзывалась матушка. – Выгоды своей ни в жисть не чуешь.

Наверное, так оно и было. Когда поспевали яблочки над старенькой лавочкой в саду, маленькая Гланя угощала соседских ребятишек, с кем играла в салки да скакалки в теплой уличной пыли. Те тянули немытые ручонки, выбирая самые сочные и краснобокие, а дарительнице доставалось подгнившее, с червячком, на которое никто не позарился. Ей и обидно, с одной стороны, и радостно, что приятели довольны остались, у всех красавцы в руках без единого изъяна. Ну и пусть у нее недозрелый уродец, так в огороде еще полным-полно.

Подросла, да не поумнела: в приходской школе стеснялась первой отвечать, хоть урок знала назубок, в бане всегда последней мылась, чтобы за всеми полы подтереть. А потом случилось чудо: княгиня Шаховская велела маменьке прислать Глафиру в барский дом горничной, мол, батюшка Прокофий нахваливал ее кроткий нрав и преданность, а у княгини мать-старуха при смерти, ей вредные поблизости не надобны, только сердобольные.

Барышня-недоросль и тут начала оглядываться по сторонам, кому бы нежданную удачу преподнести на блюдечке, а самой пойти в коровник буренкам хвосты крутить, но княгиня строго потребовала именно Глафиру Смирнову, Матвееву дочку, Свиридову внучку. Так и прижилась она в княжеском особняке, проводила с миром старую барыню и подружилась с хозяевами.

Усадьба Шаховских на кособоком холме над вольным Ишимом казалась не вросшей корнями в крутой берег, а присевшей над обрывом, будто собиралась, отдохнув, пуститься в пляс. Одна сторона выросла почти в три яруса и любовалась речными пейзажами, а другая – пониже, всего в один ярус с цоколем – подбоченилась с хозяйственной ухваткой напротив рынка. Флигели смотрели в разные стороны, как руки у балаганного Петрушки, а яркие ставенки на окнах блестели орнаментом на его рубашке. На «голове» усадьбы красовался круглый колпак-ротонда, как и полагалось уважающему себя скомороху.

В отличие от веселого экстерьера, внутри усадьбы царила приличествующая высокородным особнякам чинность: бронзовые канделябры, портреты в золоченых рамах, фортепиано в маленькой гостиной и превосходный дубовый паркет. Правый флигель князь Веньямин Алексеич оборудовал под контору, отчего там вечно сновали деловитые грызуны-крючкотворы или большерукие выходцы из крестьян. В левом флигеле проживала прислуга во главе с «фельдмаршалом»-управляющим, а господские апартаменты снисходительно наблюдали за всей этой кутерьмой с верхних ярусов.

Центральное же здание целиком посвящалось приемным, залам, гостиным и бильярдным, с высокими двустворчатыми дверями, отворявшимися не каждый день, да еще и с задумчивым недовольным скрипом. Мол, стоило ли их беспокоить, не лучше ли двуногим непоседам проскочить поскорее мимо, а их сохранить для красоты и пущей важности? В обязанности Глафиры входила забота о хозяйских опочивальнях, поэтому с капризными дверьми первого этажа она соблюдала вежливый нейтралитет.

Матушка воспитывала в строгости, бездельничать не позволяла. Хоть камень во дворе катай от забора до калитки и обратно, но не лодырничай. Не заведено у русских людей праздновать будни, если ты не Емеля-дурачок.

– Чтобы замуж не стыдно было тебя отдавать, – заканчивала мать каждое поучение, и Глафира вскакивала, бежала в огород, полола, собирала, мыла, шинковала, пекла, лишь бы не опозориться перед семьей будущего супруга.

Когда круглые груди начали распирать скромное синее платье, на Глашу стал заглядываться соседский сын Семен – высокий, ладный, с открытой улыбкой, дразнящей крупными, слегка кривоватыми зубами. Неискушенное сердечко глухо тюкнуло в подреберье, а потом заныло, забеспокоилось, передавая рваный ритм влюбленности встревоженным глазам, беспричинно улыбающимся губам, нервным пальцам.

– Вот и женишок на наш порожок, – удовлетворенно хмыкнула матушка.

На старших вечерках, когда выпадал черед хороводить с Семой, Гланя заливалась маковым цветом, и непослушное дыхание предательски сбивалось от разудалой «Ураза[18], ураза, целоваться три раза́». Она уже прыгала и через ремешок, и через лавочку, а дома, в одиночестве, складывая непрогорелые чурбачки в загнетку[19], потихоньку напевала один-единственный мотив, начинавшийся словами «Уж Сенюшка, Семеонушка». Положенные само-вязаные перчатки из верблюжьей шерсти, любовно расшитые бело-синими узорами, крепкие, кусучие, как сибирские зимы, давно лежали на дне девичьего сундука, ждали первых холодов, чтобы перекочевать за пояс избранника.

Семен, как и большинство жителей Новоникольского, трудился на маслобойном заводе Шаховских. Начал сопливым босяком с тележкой для отвала отходов, но скоро сообразил, что на таком поприще карьеры не сделать, и попросился в ученики к механику. Дядька Фрол учеников не баловал, мог и подзатыльником угостить, поэтому выживали под его могучей рукой и насупленным взглядом только самые огнеупорные. Семен к таковым не относился.

Через пару месяцев он выяснил, что в Омске можно отучиться на квалифицированного механика, которому сам Фрол запчасти подносить станет. Упросил батяню раскошелиться и отправить его на настоящую учебу. Отец покряхтел-покряхтел, да и растряс мошну. А что? Сын в люди выбьется, станет большим человеком на заводе, в семье достаток, а старикам гордость и почет. Через два года Семен вернулся, но механиком его вредный Мануил Захарович, обрусевший голландец, директорствовавший на заводе, почему‐то не взял – поставил к сырью, на неудобную черную работу. Семен обиделся и решил распрощаться с пролетариатом. Лучше на поле уйти: там свежий воздух, приволье, коровы добрые, не то что заводские начальники.

– Глашка, я пойду в пастухи, – заявил он как‐то, сидя на завалинке в объятиях теплых летних сумерек. – У меня руки, не приспособленные к механизмам, не чувствуют железо. Я человек, который с живым в ладу. Вот коровы – они живье, их я понимаю, с ними шустро сдружусь. Буду пасти стадо, гонять на удой. Мантулить[20] не ахти как. Цельный день на лугу: можно и в картишки порезаться, и стихи посочинять.

Глафира прыснула, представив Семена с ромашкой за ухом, сочиняющего стихи и декламирующего их буренкам. Под ситцевую косынку прокралась непрошеная мысль, что у пастуха жалованье в разы меньше, чем у заводского механика, а для будущей семьи это ой как важно. Но вслух поделиться опасениями постеснялась. Что ж получается, еще и свадьбу не сыграли, а она уже мужние деньги считает? Кроткая горничная вовсе не планировала разбогатеть или заважничать, но копейка‐то – она всегда к месту. Так и матушка воспитывала: сначала замуж выйти, а потом добром обрастать, чтобы голытьбу не плодить.

Сама Глафира не жаловалась на заработок у Шаховских, даже откладывала. У княгини имелась замечательная привычка отдавать слугам все, что она именовала старьем, хоть на самом деле одежки и утварь вполне могли отправляться на прилавок и приманивать новых покупателей. Добрая женщина, беспричинно повезло с ней. Поэтому денег особо не тратила, матушка велела копить на проводы невесты да на приданое.

Однажды Елизавета Николаевна, наблюдая, как Глафира проветривает шубы и рьяно борется с пылью, спросила будто о неважном:

– А когда свадьба‐то у вас, Глашенька?

– Дай бог, следующей осенью, – тихо отозвалась Глафира, покрепче ухватывая метелку, чтобы атаковать паутину в дальнем углу гардеробной.

– А колечко вам Семен Ильич уже подарил?

– Нет пока. Выбирает. Да и к чему колечко? Это же неважно, главное – чтобы любовь была.

– Разумеется, разумеется, все эти атрибуты давно изжили себя, – закивала умудренная опытом княгиня. – Знаете что, а давайте я вам свое колечко подарю? В качестве благословения. Вы столько лет в нашем доме, с матушкой моей (царствие ей небесное!) возились как с малым дитем. У меня один сынок, Глебушка, колечки наследовать некому. А оно девичье, в моих летах такое негоже надевать.

– Да что вы, Елизавета Николаевна, не стоит, – начала отнекиваться Глафира. – Я за свою работу жалованья сполна получаю. А матушка ваша (царствие ей небесное!) была золотой души человек. Мне в радость.

– Так и мне в радость подарки дарить милым людям, – засмеялась княгиня и уплыла в малиновый будуар, откуда вскоре вернулась с маленькой бархатной коробочкой. – Вот, держите на память о нашем доме.

В коробочке, на алой атласной подкладке улыбалась жемчужина в веночке кружевных лепестков. Тоненький ободок в сочетании с легкомысленным ажуром и в самом деле не подходил дородной княгине. Глафира снова начала отнекиваться, хотя влюбилась в кольцо с первого взгляда. Елизавета Николаевна умела настаивать на своем, поэтому в тот день преданная горничная убежала домой с драгоценным подарком на тонком пальчике.

– Ишь ты, – восхитилась мать, – знать, любит тебя хозяйка. Молодец, Гланя, хоть в чем‐то выгоды не упустила.

Семен же изысканному украшению невесты не обрадовался.

– С чего это князья так расщедрились, а? – скрипел он, придирчиво рассматривая драгоценность. – Небось, неспроста… Ты, наверное, с Глебкой шуры-муры водишь, княгиня в курсе, вот и замаливает сыновьи грехи?

– Да что ты такое говоришь, Сема, побойся Бога! – вспыхнула Глафира. – Просто женщина она добрая, нежадная.

– Что‐то я доброты от их семьи пока не видал: ни на заводе, ни в учебе, ни в коровнике. Только тумаки да поучения.

– А работать так, чтобы наниматели довольны были, ты не пробовал? – вырвалось нечаянно, и она тут же прикусила торопливый язычок.

– Как-как? Не расслышал.

– Говорю, будет и твое время, еще и похвалят, и одарят. Сам увидишь, какие это люди, – успокоила и его, и себя.

– Все‐таки я тебе не верю. Княжич по дому ходит, глазки строит. Молодой да пригожий. Наверняка щиплет за занавесками.

– Прекрати немедленно или я уйду! – Серые глаза горели, голос окреп.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Семен, – просто моя ты, не хочу делиться ни с кем, даже чтобы смотрели, не хочу.

После таких слов барышня, как и положено, растаяла, а кавалер, притворившись успокоенным, на самом деле затаил темные мысли.

Работа в поле у Семена закончилась быстро и неожиданно: вверенное ему стадо ополовинили волки. Вроде и не положено клыкастым в это время промышлять, но невезучая звезда Глашиного жениха и тут его подвела. Староста Елизарий, в чьем ведении находились буренки, рассвирепел и приказал гнать нерадивого пастуха поганой метлой. Маслобойное производство, прославившееся на всю Россию и даже за ее пределами, требовало жесткой руки, хочешь жить справно – работай.

Семен обиделся и надумал податься в город на заработки.

– Нет мне места на селе, не сельский я человек, – исповедовался он разочарованной невесте. – Мне нужен энтот, как его… масштаб!

В городе не то что в деревне, там есть где развернуться.

Глафира не больно верила в городские блазни[21] и масштабность возлюбленного, но молчала. Бог с ним, с жалованьем, как‐нибудь проживут. Ее больше огорчала неизвестно на какой срок откладывавшаяся свадьба. И не так чтобы у матушки плохо жилось, но соседи поглядывали и шептались за спиной. Если уж невеста, то пусть кольцо дарит и сватает как положено. А одними разговорами дом не построишь.

– Ты не вздумай глазки строить, пока меня нет, – напутствовал Семен, – я недалече, вмиг узнаю и обернусь.

– Что ж ты глупости городишь! Я на работу и домой, времени нет ни на глазки, ни на сказки.

– И кольцо то, что Глеб Веньяминыч подарил, не смей носить. Я сам тебе куплю. Поняла?

– Какой Глеб? Семен, ты в своем уме? Княжич жениться собирается, невеста у него из господ – Дарья Львовна, умница и красавица. Рисует маслом, на фортепиано играет, все к свадьбе готовятся. Зачем бы ему на меня смотреть?

– То невеста, а то – другое. Будто не понимаешь… – Семен надулся и запыхтел, как поспевающий самовар, и Глафира решила не шоркать по ссадине, сам остынет и одумается.

К зиме братец Карп подарил матушке охотничий трофей – лисью шкуру, мать отдала его Глаше, а та заказала у скорняка настоящее манто, как у Елизаветы Николаевны. Носить некуда, но зато как хороша золотоволосая ладушка в рыжих ручейках густого блестящего меха! Когда‐нибудь они с Семеном поедут в Омск и там отправятся в театр – самое место такому украшению.

К свадьбе молодого княжича Шаховские затеяли переделку, и безоглядно щедрая Елизавета Николаевна одарила Глафиру слегка пообтрепавшимися снизу шелковыми портьерами и вышитыми покрывалами. Красота неописуемая! Конечно, матушка сразу спрятала все это добро в приданое, чтобы сразить сватов наповал.

Семен изредка наведывался из города, говорил туманно, смотрел рассеянно. Вроде бы помогал в какой‐то хлебной лавке, ждал повышения. Но в следующий раз то оказывалась вовсе не булочная, а часовая мастерская, где механику не в пример сподручнее строить карьеру. Лисье манто, по счастливому поводу его приезда выуженное из недр сундука, похвалил, а за колечко снова обиделся. Зря не оставила его дома. Хотя она ж не знала, когда женишок объявится.

Летом Глафира ждала объявления помолвки, но Семен куда‐то запропастился, не казал носа в родное селение. Она втайне надеялась, что устроился на речное судно, как промелькнуло однажды в его бесконечных разговорах. А что? Хорошая работа, денежная. И всю зиму можно дома есть калачи, пока ледоход не начнется.

Собственно говоря, у нее недоставало времени подолгу размышлять о своем будущем: хлопоты в связи с предстоящей свадьбой в доме Шаховских отнимали невеликий досуг. Да еще и в лазарете поселился тщедушный китаец, почти при смерти, и Веньямин Алексеич велел захаживать к нему, блинами потчевать. Жалко несчастного. Языка толком не знает, только смотрит черными бездонными прорезями, в которых несбывшейся мечты больше, чем жизни.

В сентябре, когда кипела страда, Семен наконец‐то пожаловал с гостинцами. Привез медовый пряник и сладкой наливки. А сватов так и не заслал, долгожданного колечка не подарил. Целыми днями не слезал с брички деловитого Митрия Елизаровича – старостиного сына. У того дел невпроворот: одно отвезти, другое забрать, и приятель детских игр Семка совсем не лишний. Через месяц снова засобирался в город, мол, дела. Глафира грустно пекла пироги в дорогу и печалилась непрошеным мыслям.

– Глаша, одолжи мне денег на дорогу, – попросил Семен, укладывая нажористую сдобу в котомку.

– Сколько?

– Червонца хватит, но лучше бы пару.

– Двадцать рублей, – ахнула она, – зачем тебе?

– Буду свое дело открывать, недостает. Зато ж потом навар некуда девать станет. Эх, заживем! Это ж для нас обоих.

– Да я бы и так дала, – застеснялась Глафира. Получалось, будто она жадничает.

Сбегав домой, принесла две аккуратно сложенные ассигнации и протянула в доверчивой ладошке. Колечко, подаренное Елизаветой Николаевной, предусмотрительно покинуло тонкий пальчик и до поры до времени отдыхало в бархатной коробочке на дне сундука. Семен схватил деньги и небрежно запихнул в карман.

– Осторожно, не потеряй. – Потянулась взглядом за купюрами и тут же, без паузы выстрелила ультиматумом: – Если ты когда‐нибудь засватать меня собираешься, то говори прямо с матушкой, а разговоры промеж нас не считаются, это для души.

– Что значит «не считаются»? – опешил Семен. – Жить‐то нам, а не родителям. Если я тебе не люб, если есть другой на примете, то ты прямо скажи, я пойду разберусь с ним.

– Никого нет, не мели чепухи, – покраснела Глаша, – люди косо смотрят. То ли невеста, то ли нет.

Но Семен ее не слушал, он распалился старой заправкой для новой порции ревности и завел шарманку:

– Или все‐таки княжич покоя не дает? Все‐таки метишь в княжеские полюбовницы? Или уже случилось все самое сладкое? А?

Глафира, разозлившись, убежала вся в горячих непрошеных слезах и только дома, успокоившись, поняла, что ответа на свой вопрос так и не получила.

* * *

До холодного Петропавловска под приметным гербом со смешным коротконогим верблюдом Чжоу Фана довез директор завода Мануил Захарыч на своей модной таратайке. В дороге побеседовать не получилось, но лопоухий китаец проникся бесконечным уважением к управляющему. За его точными уверенными движениями, короткими четкими указаниями, за тем, с каким вниманием следили за ним глаза кучера Степана, угадывался человек недюжинного ума, по заслугам гордящийся высоким положением.

Проводили его как родного, полтину на хлеб пожаловал добрый князь Веньямин, да еще полтину сунул, смущаясь, доктор Селезнев. На хлеб. А что в узелке полным-полно еды – не на день, а на три или даже на неделю, – о том и позабыли.

– Степан, я побежал в торговый приказ, а ты отвези‐ка нашего дружка на станцию да купи билет на поезд. Веньямин Алексеич распорядились. А то он заплутает в наших трех улицах. – Мануил Захарыч дежурно засмеялся, и Степан услужливо подхватил дробным подхалимским смешком. – А потом завези в китайскую слободу, где караванщики бытуют. Пусть там пообвыкнется, может, выведает что про свои дела.

Лакированная таратайка с кожаным верхом покатила дальше, а вечно спешащий директор тотчас сгинул в купеческих рядах.

На вокзале Чжоу Фан увязался за коренастым Степаном – любопытство одолело. Ничего особенного в бурлящем человеческом котле не отыскал: замусоленный чиновник в окошке и огромные объявления непонятными кривыми буквами во всю стену.

– Пошли, завтра с утреца твой поезд отбывает. Понимаешь? – потянул за рукав Степан.

– Да? – спросил ни слова не понявший Чжоу Фан.

– Что «да»? Надо говорить «што», запомни – «што-о-о». Повтори: «што».

– Што? Што? Плавилно? – Старательный китаец вовсю тренировал язык.

– Молодец, – похвалил усердного ученика кучер. – Завтра. Утром. Сюда приходить. Поезд. Тю-тю-тю. Понял?

Чжоу Фан прекрасно понял. Он уже разглядел на стене цифры – восемь часов. И надпись «Петропавловск – Омск». Осталось запомнить дорогу.

– Давай я спать здесь? – проявил находчивость подданный Поднебесной.

– Хорошая идейка, но Мануил Захарыч приказал везти в китайскую слободу. Там, глядишь, повстречаешь знакомцев, про себя расскажешь, возьмут на заметку. Да и спать там сподручнее.

Прав словоохотливый Степан: на постоялом дворе можно встретить земляков. Через полчаса Чжоу Фан вылез из экипажа перед большими, распахнутыми настежь воротами. Прежде чем попрощаться, кучер раз десять дотошно выспросил, запомнил ли тот дорогу на вокзал. Да что тут запоминать! Он прекрасно ориентировался в Кульдже – этом торговом монстре, многоголосом муравейнике, куда собирались караваны с полсвета. Неужто заблудится в трех улицах провинциального Петропавловска?

За воротами скандалили сердитые утки, гоготали гуси. Приземистое строение, длинное и безобразное, подпирали неопрятного вида киргизы, жевавшие неизменный насвай и сплевывавшие прямо под ноги тягучую зеленую слюну. На порог выползла толстая старуха, оглядела Чжоу Фана неприязненным взглядом из‐под набрякших век и кивком позвала внутрь. В гостевой комнате пахло китайской едой прямодушно и беззастенчиво, так что захотелось лишь одного: оказаться дома, под родной тростниковой крышей, ждать, когда мать поставит на стол нехитрое кушанье – острую лапшу в деревянной миске с приправой из папоротника, джусая и сои. Только сидеть рядом с сестрой и смеяться всяким глупостям – вот оно, счастье.

– Проходи. Есть будешь? – спросила старуха по‐китайски.

– Спасибо, я не голоден. – Он оглядывал сутулые спины посетителей, надеясь отыскать среди них китайцев.

– Как же, не голоден. А то я не знаю. – Она засмеялась и пошла накладывать угощенье.

В доме все было ненастоящим: и не китайским, и не казахским, и не русским. Сундуки по углам, но циновки на полу, узорные кошмы на стенах, но на них портрет государя императора, под которым столик для маджонга с лакированной шкатулкой, украшенной иероглифами. Какой‐то калейдоскоп забавных и случайных предметов, как будто из лавки шустрого старьевщика.

– Рассказывай, ты кто такой и откуда? Я запишу и все передам, – приготовилась слушать хозяйка.

– Куда передадите? – вежливо поинтересовался гость.

– Куда положено. – Она многозначительно подняла вверх указательный палец, как будто намеревалась проткнуть закопченный потолок. – Так ты, значит, с Сабыргазы шел? Знаем такого, хитрован, удалой джигит. Научил тебя своему промыслу?

– Какому такому промыслу? Караваном ходить? Так я и без него умел. Меня господин Сунь Чиан отправил в качестве поверенного, он же нанял Сабыргазы-ага на должность караван-баши. Так что мы вместе одну работу выполняли, и чему учиться следовало, я не понял.

Старуха придирчиво посмотрела стрелками глаз, но промолчала.

– Ладно, отдыхай. Я запишу все и передам твоим, когда придут.

Чжоу Фан думал признаться, что уже отправил письма на родину, но промолчал. Кто знает эту российскую почту? Вдруг письмо затеряется? Пусть тоже кинут весточку.

К вечеру в караван-сарае стало люднее. К новому постояльцу подсели двое казахов, сносно болтающих по‐китайски, тоже караванщиками поплутали по степям, а теперь осели, свою торговлю подняли. Вот бы тоже так.

– Ты с Сабыргазы ходил? – спросил высокий и худой, назвавшийся Казбеком. Темно-карие глаза хищно смотрели из‐под лисьего малахая, ноздри агрессивно оттопыривались, как будто он злится и вот-вот полезет в драку – ни дать ни взять Соловей-разбойник, про которого рассказывал во время долгой болезни полуглухой старик в лазарете. Чжоу Фан не все понял из жизнеописания былинного богатыря Ильи, но сюжет показался страшно интересным.

– Да, ходил, остался по болезни в селе Новоникольском. Очень надеюсь узнать, в добром ли здравии пребывает Сабыргазы-ага и в целости ли доставлены грузы нашему уважаемому партнеру. Был бы чрезвычайно признателен за информацию.

– Э-э-э, – протянул Казбек, – да ты ничего не знаешь… На Сабыргазы напали злые люди, ваш караван обобрали, едва половину удалось довезти до конечной. Все, торговле вашей крышка! Русский купец злой, по всей степи дурной хабар[22] разослал, вас порочит. Не будет теперь твоему патрону сюда дороги.

Коротко стриженная голова под войлочной шапкой вмиг стала мокрой и горячей. Как такое могло произойти? Сабыргазы – опытный караван-баши, да и дороги в России не такие опасные, как в степях, барымтачи[23] не гоняют, не нападают на торговцев, не налетают с гигиканьем и хлыстовым посвистом. Как это возможно, чтобы русский купец прогневался и проклинал Сунь Чиана?

– Вы не напутали ничего? Я был в том караване, который пришел в конце весны. Наверняка Сабыргазы-ага еще не один караван привел за то время, пока я пребывал в беспамятстве.

Казбек не все понимал, приходилось подбирать слова, помогая себе жестами. Чжоу Фан устал, заболела голова, хотелось на воздух.

– Ничего я не напутал. Сабыргазы больше сюда ни ногой. Только один караван в этом году привел, самый первый. Больше его никто не видел.

Чжоу Фан прекрасно знал, что никаких лихих людей, кроме подельников-контрабандистов, караван-баши встретить не мог. Но как об этом рассказать? Кому? Где доказательства? И какой прок от всех разоблачений, коли товаров уже не вернуть? Да и черт бы с ними, с товарами! Не вернуть доброй репутации, которую торговый дом заслуживал не одно поколение. И с кем это произошло? С самым старательным, ответственным и добросовестным поверенным, с тем, кем гордились престарелые родители и кому доверял добрый патрон. Лучше бы ему не возвращаться с того света стараниями усердного русского лекаря Селезнева.

Масляный чад постоялого двора сгустился, выдавливая из нутра съеденное. Хотелось закричать, кинуть в приветливый текемет[24] деревянную кесу[25], растоптать по алаше[26] склизкий рис, разорвать на мелкие клочки старухино гостеприимство. Чжоу Фан натянул свой ак-калпак и вышел на улицу, чтобы выгулять неуемную панику. Холодный октябрьский воздух пальнул лечебным отрезвляющим залпом, и дышать стало полегче. Он пошел вдоль спящих улиц навстречу речному шуму. Вместе с ритмом шагов начали вставать на место растревоженные мысли.

Сабыргазы и Чжоу Фан шли не одни, в караване были другие люди. Они точно знают, где и при каких обстоятельствах заболел поверенный Сунь Чиана. Более того, они могут свидетельствовать и о проделках лукавого караван-баши. Найти попутчиков и обелить себя будет совсем несложно. Болезнь спишет его вину, но никак не поможет восстановить утраченную репутацию. Ладно, он сдернет маску с лицемерного караванщика, а дальше что? Идти к Семену, просить, доказывать, что без него тут не обошлось? Но как? Чжоу Фан не дознаватель и не сыщик, он не сумеет. Или ехать к коротышке Егору? Он‐то наверняка в курсе. Но тот вообще ничего не скажет, спрячется. Только время зря терять.

Ноги незаметно прошли всю улицу от края и до края, перенесли на набережную и уже отмеряли гулкие шаги по течению стремнины древнего Ишима. Хорошо тут, красиво, природа богатая, разнообразная. Реки текут во все стороны, пастбища тучные, поля урожайные. Счастливые люди живут на этой земле, добрые, приветливые, как в Новоникольском.

Дома закончились, пора топать назад. В горле пересохло от отчаянных мыслей, от неисполнимых планов. Чаю, настоящего горячего чаю! И снова бродить по сонным закоулкам. Чжоу Фан знал, что не уснет. Надо привести мысли хоть в какой‐то порядок и попытаться еще раз порасспросить худого Казбека со злыми глазами. Пусть поделится всем, что известно о Сабыргазы. А еще лучше – купить ему водки. Полтина князева как раз и пригодится. Водка отменно развязывает языки, только самому прежде следует успокоиться.

Впереди замаячили распахнутые в любое время ворота постоялого двора, за ними в неверном свете костра угадывались смутные тени – наверное, снова кто‐то прибыл. Вдруг еще какая‐нибудь полезная информация бродит вокруг да около? Надо быть повнимательнее. И разговаривать не только по‐китайски. Может статься, русские другое слышали, а этот Казбек сам не знает, о чем молотит языком.

Чжоу Фан убрал с лица гримасу тревоги и отчаяния и постарался собрать какое-никакое подобие улыбки, ведь предстояло разговаривать с новыми знакомыми, которых не стоило пугать озлобленной физиономией. Стараясь топать как можно громче, он двинулся к поскрипывающей на ветру створке. Чья‐то тень загородила тусклое свечение лампы за окном, а потом и всполохи дворового тандыра[27]. Только он собрался заговорить, как незнакомец поднял руку, – и случились полная, безоговорочная темнота и невыносимая боль. Последним, что услышал невезучий лопоухий китаец, стал его собственный стон.

Глава 3

В незапамятные времена, когда ничегошеньки не было, кроме темноты и страха, даже земля и небо еще не отделились друг от друга, появился первый человек – смелый и могучий Паньгу[28]. Он возник, как крошечный цыпленок, в огромном яйце, где слились вместе свет и тьма. Целых восемнадцать тысяч лет длилось таинственное созревание; неопытная в то безвременье природа не находила, куда и как его приспособить, чем одарить, чего лишить. И вот наконец Паньгу пробудился. Вокруг царил непроницаемый липкий мрак, и сердце первого человека онемело от страха. После робких блужданий его руки нащупали неизвестный предмет. Им оказался невесть откуда взявшийся топор. Паньгу ухватился за топорище, размахнулся что было сил, ударил вслепую в одну сторону, потом в другую и оглох от неимоверного грохота, разом заполнившего его безмолвный мир какофонией расколовшейся горы.

Весь мир – тьма с ровным посапыванием лошадиной морды. Вот это здорово! А Паньгу не кто иной, как сам Чжоу Фан. Оказывается, умирать вовсе не страшно и не холодно: без чувств, без движения. Только шумно: со скрипом, пыхтением, глухим стуком копыт по пыли.

Сонный бездвижный мир, в котором находился Паньгу, зашевелился, задышал. Все легкое и чистое всплыло наверх, а тяжелое и грязное опустилось на дно. Так возникли небо и земля. Он с трудом выбирался из сковывавшей мир скорлупы, а вместе с ним просачивались на волю красота и волшебство. С его вздохом рождались ветер и дождь, с выдохом – гром и молния. Когда Паньгу открывал глаза, на новорожденной, несказанно прекрасной земле наступал день, а когда закрывал – скатывалась звездная молчаливая ночь. Этот красочный мир страшно понравился великану. Правда, он немного испугался, что чудеса закончатся, а земля и небо снова сольются, превратившись в хаос. Чтобы этого не произошло, он каждый день отталкивал небо от земли, и в конце концов они привыкли смотреть друг на друга издали, неспешно беседуя проливными дождями. Великан попытался заговорить, и голос стал громом, левый глаз – солнцем, правый глаз – луной. Руки и ноги образовали четыре стороны света, туловище – землю, из крови возникли реки, из вен – дороги, из волос – звезды, растения, деревья, из зубов и костей – металл, из костного мозга – нефрит.

Вот он какой замечательный, лопоухий караванщик Чжоу Фан, – объял весь мир любовью и заботой. Однако все, что надлежит, уже исполнено, пора и умирать. Эх, жаль, не увидал Глафиры перед смертью. Да ладно, на небесах еще встретится с ней, подождет с полвека, ему не привыкать. Зато потом будет много времени – целая вечность, чтобы бродить рука об руку во владениях Годзумедзу[29].

Наконец пришел скорбный час, когда Паньгу предстояло покинуть полюбившийся ему мир, забыв о недоделанном. Тогда его локти, колени и голова превратились в пять священных горных вершин, а насекомые на его теле – в людей. Когда Паньгу удостоверился, что земля и небо не соединятся и долее не нуждаются в его подпирании, он умер, а Чжоу Фан, напротив, окончательно пришел в себя. Страшно болела голова, обмотанная чем‐то мокрым и липким, с неприятным запахом. Пошевелил конечностями – двигаются. Он снова услышал собственный стон, доносившийся будто издалека, и все вспомнил. Предатель Сабыргазы, коварный Казбек в караван-сарае, костерок в глубине двора, темнота и стон. Вон как дело было, а Паньгу вовсе ни при чем.

– Очухивается, Мануил Захарыч! – раздался приглушенный голос кучера Степана.

– Говорил же тебе: это живучий китайский крендель. Непременно довезем! – Оптимистичный басок директора болезненной дробью раскатился внутри ноющего черепа.

Стук копыт, директор и Степан… Неужто Сабыргазы в сговоре с князевыми помощниками и теперь Чжоу Фана везут куда‐то, где контрабандисты вершат свои темные дела? Хотят сделать подручным, отправить с опасным заданием домой, а потом сгноить в тюрьме. Или им просто избавиться от свидетеля нужно? Нет, тогда проще убить, зачем куда‐то везти? Шансы увидеть Глафиру на земле или на небесах таяли с каждой минутой, и несчастный почувствовал облегчение, очередной раз ныряя в зыбкую пелену забытья.

– Что это вы учудили? – Недовольный голос доктора Селезнева не обещал приятных сюрпризов. – Вчера увезли вполне здорового, хоть и слабого, а сегодня привезли назад в разобранном состоянии. Не ожидал‐с, Мануил Захарыч.

– Надсмехаться изволите, господин эскулап? Что ж, позволительно. Однако забывчивость моего Степана спасла этому китайскому господину жизнь.

В это время руки Селезнева разматывали повязку на голове Чжоу Фана, чем‐то обтирали лоб и затылок, бесцеремонно сжимали запястье. Прилипшие к повязке волосы с треском оторвались от запекшейся раны. Больной очнулся. Доктор обрадованно зацокал и тут же поднес ко рту лежащего мензурку приторной микстуры.

Без стука отворилась дверь, в проем заглянуло Солнце – розово-золотистое, в синем платье. Все как в прошлый раз. Чжоу Фан несказанно обрадовался: все повторяется, значит, впереди еще полгода солнечного счастья.

– Меня Веньямин Алексеич послали узнать, в чем дело. – Нежная трель девичьего голоса звучала встревоженной канарейкой. – Ой, опять Федя у нас в лазарете?

– Хм, Федя. Что ж… Пусть будет Федором, раз уж прижился.

– Так в чем дело‐то? Как господам доложить? – допытывалась Глафира.

– Так и доложите, мол, Степан по дурости запамятовал отдать китайцу пачпорт и рекомендательное письмо, засим поехал на постоялый двор поздним вечером и аккурат споткнулся о вашего Федю, который лежал без памяти перед воротами. Вот и весь сказ. В больницу мы его не повезли, потому как не ведали, дозволено ли полуживых иноземцев доставлять, да и докуки с полицией иметь не возжелалось. Поэтому Степан погрузил его в таратайку, и вот – вуаля! – он снова в Новоникольском.

– Правильно поступили, Мануил Захарыч, в больнице на него внимания не обратили бы. Да и сроднились мы уже как‐то с пациентом, – похвалил догадливого директора доктор Селезнев, а потом тем же тоном поругал: – Но если бы он у вас на руках скончался? Дорога‐то неблизкая.

– Ни в коей мере. – Уверенный голос директора отбивал бодрую дробь в больной голове Чжоу Фана. – Он ни в коей мере не производил впечатления человека, готового отправиться к праотцам.

– Боюсь, ваше заключение скоропалительно, травма некислая, состояние пациента обманчиво.

Глафира давно уже покинула лазарет и, по всей видимости, доложила печальные новости хозяевам, потому что вскоре раздались тяжелые шаги Шаховского-старшего и бодрые, словно спешащие куда‐то по веселым делам, – Глеба Веньяминыча. Поохав и поцокав, господа велели оставить Чжоу Фана в лазарете и лечить от души, а на разговоры о полиции махнули рукой – как искать злоумышленника темной ночью в китайской слободе?

Снова приходила Глафира с вкусными гостинцами, поила киселями и взварами, потчевала соленьями из матушкиного погреба. В этот раз беседы складывались успешнее, Чжоу Фан вполне мог изъясняться и даже иногда отпускал шутки. Он говорил о милом сердцу Синьдзяне высокопарными чужими словами, и оттого родной край еще сильнее отдалялся, терял выпуклость и аромат, съеживался в точечку на краю сознания. Глафира понимающе кивала пшеничной головой, но ее мысли, кажется, путешествовали далеко от Поднебесной империи.

После Рождества доктор Селезнев разрешил выходить на улицу и вообще делать все, что пожелается, только не стоять на голове. Молодой княжич подарил тяжелый тулуп, ношеный, валявшийся без нужды в людской со времен тонкокостного истопника, который давно спился и отправился на погост. К тулупу прилагались валенки, в которых Чжоу Фан долго не мог приноровиться ходить, и – о чудо! – настоящий лисий малахай, точь‐в-точь о каком мечталось лопоухому караванщику. Такая невозможная, незаслуженная щедрость взывала к великой благодарности, но у бедного больного ничего не было, кроме преданного сердца, которое он не раздумывая преподнес заботливому благодетелю.

– Вы, Федя (матушка придумала называть вас Федей, у них с Глафирой так повелось), так вот, вы, Федя, будете жить у нас в именье. Хорошо?

– Не имею права. Не должен. Это слишком много доблоты. – Чжоу Фан начал усердно кланяться, сняв и прижав к груди подаренный малахай.

Глеб Веньяминыч решил, что тот отказывается от великодушного подношения.

– Бери. Носи на здоровье. Русские. Люди. Гостям. Всегда. Рады. Вы… Ты. Гость, – по раздельности, выделяя каждое слово, повторил молодой князь.

– Нельзя столько доблоты, сердце умирать, – поделился сомнениями озадаченный подданный Поднебесной.

– Будете следить за садом и заниматься китайским языком с моей супругой, Дарьей Львовной. Понял?

– Китайский язык? – Чжоу Фан от неожиданности дал петуха. – Почему госпожа китайский язык?

– Хочет изучать. Для расширения кругозора. Все. Собирайте вещички.

Доктор Селезнев, донельзя обрадованный какой-никакой определенностью в судьбе постоянного пациента, наказал являться дважды в неделю для осмотра, не лазить по деревьям, избегать высоты, способствующей головокружению. Он насовал в узелок сушеных трав и микстур, похлопал по плечу, выразив надежду, что отныне Федор станет навещать доктора исключительно на собственных ногах.

Снега завалили Новоникольское, только озорные печные трубы торчали над сугробами, еще вчера бывшими рядовыми крестьянскими крышами под тесом, железом или соломой. Детвора с визгом штурмовала ледяную горку, что змеилась с высокого обрыва до самой середины задремавшего подо льдом Ишима. Телеги заменили санями – отличное, сверхудобное средство передвижения. Скользит легкой поземкой, не трясет, оси не ломаются, колеса среди камней не застревают. Эх, будь на то воля Чжоу Фана, путешествовал бы только зимой и только на санях.

Лопоухий китаец долистал книгу жизни до новой прекрасной страницы: он ежедневно, затаив дыхание, шествовал по лакированному паркету, с неизменным восхищением оглядывал высокие дубовые стеллажи, полные мудрых фолиантов, любовался изысканным интерьером гостиной с пафосными господами в золоченых рамах и их кружевными нарумяненными спутницами. Мимо восхищенного взгляда проплывали тусклые блики на полированной поверхности фортепиано, робкие пальцы с нежностью дотрагивались до высоченной двери, приотворяли ее, и нога бесшумно ступала на драгоценный бухарский ковер, хранящий шаги древних сказок.

Дарья Львовна – молодая княжна, живая, остроумная, прогрессивная – не желала просиживать юбки в праздных сплетнях. С раннего утра она маячила в саду, закутавшись, как наполеоновский солдат, в тулуп и три шали, писала этюды застывающими на морозе красками. Ничего путного не выходило, но художница не отчаивалась. Расчистив будуар, она устроила в нем что‐то наподобие мастерской, куда азартно затаскивала всех встречных-поперечных обещаниями написать настоящий портрет. Когда не везло с простодушными жертвами портретного искусства, княжна усиленно малевала пейзажи и натюрморты.

Интерес к китайскому языку родился из любования изящными миниатюрами, которыми пестрили страницы светских альманахов, богатой росписью фарфоровых ваз и невесомых шелков. Чжоу Фан подвернулся очень кстати, и прожект оброс необходимым мясом. Конечно, Дарья Львовна порывалась (и неоднократно!) написать портрет лопоухого учителя, но ничего стоящего не вышло: то ли таланта не хватило, то ли модель неудачная досталась.

Занятия проводились бессистемно, озорная княгиня увлекалась и больше внимания уделяла обучению наставника правилам русского языка, чем собственному китайскому. Поэтому русский Чжоу Фана прогрессировал с завидной скоростью, а китайский Дарьи Львовны так и скупердяйничал простецкими «ни хау ма»[30] и «мио»[31].

После занятий благодарный учитель шел чистить двор, а по вечерам строгал из выкорчеванных из снежного плена бревнышек забавные фигурки, тачал малюсенькие табуреточки, разделочные доски, ковши, поварешки и скалки для шумной княжеской кухни. Кухарка хотела сразу же пускать ладный инвентарь в дело, но китаец не отдавал: он выпросил у Дарьи Львовны красок и расписал свои поделки, а потом, осмелившись, попросил смолу, скипидар, масло и умело залакировал.

– Заслужил свои плюшки, Федор Иваныч, – похвалила повариха Степанида столярные изделия, – любо-дорого в руках держать твое ремесло.

– Давай я один раз кормить? – попросил ее Чжоу Фан.

– Готовить хочешь? Свое небось, китайское? Ну давай.

И Чжоу Фан начал стряпать любимые мамины кушанья, заменяя отсутствующие ингредиенты местными, неудобными, придающими новый вкус привычным блюдам. Пряные запахи привлекали на кухню любопытных, всем доставался кусочек кислосладкой уточки или маленькая чашечка иссинячерного супа. Слуги недоверчиво качали головой, но, распробовав, хвалили повара.

Но самыми долгожданными в распорядке дня стали послеобеденные часы, когда Глафира прибирала залы и приемные, а он ей помогал. Каждый день баснословно много солнца – такое счастье трудно вынести неизбалованному сердечку.

Дотошная в непрекращающейся войне с сором горничная приобрела ретивого союзника. Она протирает полки, а он уже притащил лестницу и лезет наверх смахнуть пыль со шкафов. Она скатывает ковер, а он уже отодвинул всю мебель, подготовив плацдарм для швабры в самых потаенных блиндажах грязи. Работа отныне шла и быстрее, и веселее.

Разумеется, все постояльцы усадьбы видели, что Федька-китаец млеет, когда рядом Глафира, замечали потерянные взгляды, несчастными, проколотыми булавкой бабочками липнущие к юркой синей спине. Замечали и самоотверженную горячечную преданность. Кое-кто подшучивал, а самые опытные и побитые беспощадной жизнью даже всерьез намекали:

– Ой, девка, не упусти свое узкоглазое счастье. Где такого мужика сыщешь? Непьющий и пахать готов с утра до ночи.

Но наивная Глашенька воспринимала всю эту возню в доме не иначе как забавную дружбу и никаких планов не строила, с достоинством ожидая колечка от непутевого Семена.

По весне работы в саду стало больше, а Дарья Львовна охладела к занятиям. Сменив драгоценный лисий малахай на привычный войлочный ак-калпак, оставшийся в наследство от невезучего Идриса, Чжоу Фан бок о бок с садовником боролся за красоту и процветание неласковой сибирской земли.

– Ты, Федя, зря стараешься, не будет кружевиться этот куст, как ни пыхти, – усмирял праведный пыл вредный садовник.

– Будет, все будет, Миха-лы́ч, ждать надо, – не соглашался с ним Чжоу Фан.

Глафира с Елизаветой Николаевной давно решили промеж себя, что китаец попался на редкость трудолюбивый и рукастый. Неплохо бы оставить такого в имении. Тем более за ним напасти так и охотятся, пригляд не помешает. Дарья Львовна тоже не планировала расставаться со своим вежливым учителем, который не обременял ее трудными заданиями и не ругал за непоседливость. Кухарка и садовник нахвалиться не могли на косноязычного умельца.

– Веньямин Алексеич, не извольте китайца прогонять. Пущай при нас остается вместо наемных криворуких бездарей. Положите ему невеликое жалованье, да и бог с ним, – ходатайствовал Михалыч перед старым Шаховским.

– А я его и не гоню, пусть живет. Соберется уходить – поговорим о жалованье.

Но Чжоу Фана выживала из гостеприимного имения вовсе не корысть. Будь его воля, жил бы так до скончания века за хлеб и лежанку, и даже спасибо никакого не надо. Ему надлежало обелить свое имя. Для этого требовалось пойти в Петропавловск, найти Казбека и хорошенько порасспросить. А может быть, найти самого Сабыргазы и привести (пускай даже насильно!) в Китай на покаяние. А потом взять полицейских и пойти по следам контрабандистов, доказывая и наказывая. Если придется в итоге сесть в тюрьму до конца дней, что ж, значит, судьба. Главное, чтобы имя осталось неопороченным, а противный Сабыргазы наказанным. Вот и все.

Приступить к намеченному Чжоу Фан решил в мае – июне, когда первые караваны потянутся из степей в прохладные российские леса. Поговорить с ними, разузнать, потом в Петропавловск. Там видно будет.

Весна выдалась поздней, неприветливой, с изморозью по утрам и расквашенными дорогами. Поэтому первый караван появился на горизонте только в начале июня. Издавна налаженные торговые связи привели путешественников в Новоникольское. Во главе стоял сумрачный пожилой Ахмат-ага, в помощниках у него – проворный Лю Шен. Точь-в‐точь как в прошлом году, когда Чжоу Фан служил правой рукой караван-баши Сабыргазы. Бывалый степняк – главный, молодой китаец на подхвате.

С замиранием сердца поспешил лопоухий неудачник навстречу землякам, принес невеликие дары – состряпанные собственноручно угощения и домашний каймак в глубокой глиняной плошке, свежий до сладости, с запахом заката и ягод.

– Я тебя знаю, – невежливо завопил скуластый Лю Шен в ответ на пестрословное приветствие, – ты китаец, работник Сунь Чиана, ты здесь заболел и зимовал в доме большого уруса.

– К моему прискорбию, так и произошло. Горести подстерегали меня неотступно на протяжении всего года. Сегодня я жив исключительно благодаря гостеприимству и щедрости князя. Если не побрезгуете моей компанией, то у меня накопилось множество вопросов к караван-баши Ахмат-ага.

– Не, не побрезгуем. А тебе тут письма есть от твоих. Мы на всякий случай взяли, хотя не знали, встретимся ли. И вот – тебе повезло. – Лю Шен по‐приятельски хлопнул его по плечу и полез куда‐то в дорожные сумки, не переставая жевать лепешку, сдобренную каймаком.

При виде писем с родины глаза Чжоу Фана, конечно же, выпрыгнули спелыми смородинками. Не знал и не ведал лопоухий, что мир устроен до такой степени мудро и справедливо. Много раз думал, что матушка оплакивает его, а сестренка вторит ее всхлипам. Оказывается, нет, дошли послания, родители спят спокойно.

Он извинился перед Лю Шеном, пообещав зайти в другой раз, и помчался вприпрыжку к берегу, где никто не помешает. Заставив неуемное сердце колотиться потише, развернул листок, изрисованный неровными, будто плавающими в луже иероглифами. Его непоседливая сестра никогда не блистала успехами в чистописании.

«Дорогой Фан, если ты читаешь эти строки, то знай, мы все равно тебя любим. И я, и мама, и папа. Выздоравливай поскорее и приезжай, ты нам очень дорог. Мы не верим тому, что говорит господин Сунь Чиан. Это неправда. Он приходил и сильно ругал нашего отца, но отец все равно не поверил. За свой пропавший товар Сунь Чиан просит страшно много, у отца нет столько серебра, поэтому он тебе помочь не сможет. Передай хотя бы письмо с караваном, если сам боишься возвращаться».

Что такое? О чем пишет глупая сестрица?

С обрыва послышался крик:

– Федя, побежим! Елизавета Николаевна просят клумбу разбить по‐новомодному. Помощь нужна. – Глафира звала его, приложив ко рту сложенные рупором ручки.

Не смея отказать, Чжоу Фан попытался спрятать расползающееся тараканами недоумение и потелепал за своим Солнцем в усадьбу. До глубокого вечера он обихаживал капризные ростки, уговаривая их прижиться и порадовать добрых людей прилежным цветением.

Сад Шаховских спускался уступами к Ишиму, на склоне вода не задерживалась, потому особливой красоты не произрастало: чахлые пучки соцветий и обглоданные камни. Такое пренебрежение главным богатством – землей – жестоко порицалось в Поднебесной. Даже скудный участок в один ли[32] перед крыльцом именовался садиком, который требовалось содержать в идеальном порядке, выкладывать дорожки белыми речными камешками и развешивать нарядные фонарики. Такое богатство – сад в два му[33], лежащий в первородной дикой необузданности, да еще и на берегу полноводной реки, – могло прокормить целую деревню, а разбить его как следует, так и императору не зазорно в таком гулять.

Чжоу Фан с разрешения равнодушного Михалыча начал вычленять терраски и засаживать их неприхотливыми можжевельниками, пахучей мятой и строптивыми кустами боярышника. Землю посыпал раздробленными шишками, а дорожки выкладывал речными кругляками. Взял себе за правило: одна клумба в два дня, без уступок дождю и холоду. Требовалось спешить: во‐первых, весна быстротечна, а во‐вторых, ему пора покидать Новоникольское. Следовало оставить добрую память о себе. А что может быть лучше цветников и затейливо насаженных хвойников? Так и пошло. К середине мая в саду насчитывалось больше двадцати обихоженных клумб. Елизавета Николаевна вышла погулять, да так и ахнула. С тех пор самыми главными в саду стали длинные умелые руки Федьки-китайца.

Но сегодня ему вовсе не хотелось декорировать непослушный склон, его ждал разговор с Лю Шеном. Впрочем, пожилая княгиня о том догадываться не могла, а ее горничная тем более.

У Глаши тоже случился праздник: наконец‐то наведался из своих городских приключений оборванный и завшивевший Семен. Без улыбки, без гостинцев. Видно, не так‐то складно работалось в заполошном, суетливом городе.

Только поздним вечером под предостерегающее уханье филина новоиспеченный княжеский садовник смог добиться аудиенции у караванщиков. Разговаривал не Лю Шен, а сам Ахмат-ага. Говорил на смеси уйгурского и узбекского, а его китайский помощник переводил на всякий случай, хотя этим сомнительным языком он владел не лучше самого Чжоу Фана.

– Сабыргазы – уважаемый караван-баши. Он заболел – ты должен торговать. Ты не должен обманывать. Каждый может заболеть, обманывать нельзя.

Интересно получается. Сабыргазы тоже заболел? Наверное, заразился от Чжоу Фана! Вот и объяснение. А товар, оставшийся без пригляду, попросту растащили. Но зачем же обвинять помощника? Все видели, что он свалился первым.

– Я первым заболел и остался здесь. Я не могу отвечать перед хозяевами за то, чему не был свидетелем, – вежливо попытался оправдаться Чжоу Фан.

– Как не можешь отвечать? – Ахмат-ага вылупился непроницаемыми глазами, в которых мелькали отблески костра. – А кто отвечать? Сабыргазы заболел в степи, ты продал товар, потом заболел. Сабыргазы тебя здесь догнал, ты был больной, а товара не было. Где товар? Где деньги? Почему здесь сидишь у большого уруса? Почему не убегаешь, не прячешься?

Долго и бестолково разъяснял лопоухий неудачник свою версию похода – бесполезно, ему никто не верил. Выходило, что коварный Сабыргазы, провинившийся перед контрабандистами, рассчитался с ними товаром Сунь Чиана, а свалил все на всерьез захворавшего помощника. То ли выживет, то ли нет – все одно. Как теперь быть? Попутчики могли свидетельствовать, что Чжоу Фан не сношался в дороге с неизвестными, но они чужой товар не считали, за своим следили. Да и как не сношался? А отлучки вместе с Сабыргазы и по его поручению? Кто скажет, не сам ли мудрил-пестрил?

С тяжелой головой и печальным сердцем лег он в ту ночь под толстое верблюжье одеяло. Луна приветливо заглядывала в окошко, но в лицемерном свечении чудился вечный обман. Значит, все считают его виновным, предателем, недобропорядочным. И Сунь Чиан понес убытки. Ничего хорошего в Кульдже отныне не ждет. Проваливаясь в тяжелый сон, Чжоу Фан видел перед собой довольную ухмылку подлого Сабыргазы.

Утром он выбежал в сад с первыми лучами задорной летней зари и принялся разбивать прихотливую клумбу из пяти крошечных уступчиков, сбегающих к реке. Вдоль нее наметил лесенку из камней – после, если удастся, зацементирует. Таких в саду еще не водилось, Елизавета Николаевна будет рада. К обеду уже намечалось невиданное доселе украшение прибрежного склона. После наскоро сжеванной лепешки работа пошла быстрее: думать и высчитывать больше не требовалось, знай копай да таскай камни с землей. К вечеру Чжоу Фан отмылся от глины и чернозема и пошел к Дарье Львовне на урок, но предварительно отыскал Глафиру, поклонился ей и поинтересовался, не угодно ли старой княгине полюбоваться новым садовым декором. Той оказалась весьма кстати прогулка на вечернем воздухе.

– Я должен много работать, потому что надо деньги. Можно я получать жалованье? – напрямую спросил Чжоу Фан, после того как Елизавета Николаевна рассыпалась в восторгах таланту умельца-садовника.

– Феденька желает остаться при нашем именье? Мы будем только рады. – Уступчивая княгиня быстро поняла свою выгоду. – Сегодня вечером обсужу это с Веньямином Алексеичем.

План, выработанный китайцем, не удивлял изощренностью или дальновидностью. Он попросту решил возместить убытки своему китайскому патрону, восстановить честное имя, а потом, развязав себе руки, искать правду. Сидя в тюрьме, все одно ничего не добиться. Значит, надо поработать в России, где за ним никто не гонится, затаиться, подкопить. Заодно можно попытаться хитростью войти в доверие к местным контрабандистам и порасспрашивать. В этом пункте начинал тревожно переворачиваться тугой ком за ребрами, потому что выход на преступников имелся лишь один – через Семена, Глашиного жениха.

Старому князю Шаховскому предусмотрительный китаец сообщил, что патрон гневается на него, потому работы в Поднебесной не будет. Ввиду столь печальных перспектив он хотел бы остаться здесь, рядом с друзьями и зарабатывать, как и все прочие.

А усилия готов прилагать, где только понадобятся. Веньямин Алексеич согласился, но в глубине души решил, что Чжоу Фан настолько влюблен в Глашу, что готов пожертвовать и родиной, и судьбой за счастье быть рядом с ней. Своими соображениями он поделился с княгиней, сидя в беседке под цветущей черемухой.

– Не думал, что такая адская страсть завладеет нашим узкоглазым молодцом, – посмеиваясь в густые усы, добродушно рокотал князь.

– Зато какая романтика, Венюшка! Нет никаких границ для подлинной любви, ни государственных, ни сословных. Любовь – она все побеждает. – Княгиня закрыла томик стихов и улыбнулась.

Так Чжоу Фан окончательно стал Федором, или Федькой-китайцем. Из жалованья, назначенного добрым Веньямином Алексеичем, ни копейки не тратил, только однажды купил Глафире редкой красоты платок да лаковую шкатулку. Видел, как она заглядывалась на них.

– Зачем это, Федя? – Она засмущалась и начала отнекиваться. – Я и сама могу купить что захочется.

Пригожее, но короткое северное лето не оставляло времени для праздных раздумий, осень с песенной страдой тем более. С первыми заморозками возобновила занятия китайским языком Дарья Львовна, но теперь уже Глеб Веньяминыч платил за уроки дражайшей половинки, и эти денежки тоже складывались в узелок, все туже и туже набивая его заветными настоящими рублями, за которыми когда‐то посылал своего невезучего поверенного мудрый Сунь Чиан.

Прилежным и кропотливым трудом Федька-китаец, по предварительным, даже слегка оптимистичным подсчетам, собрал за полгода одну двадцатую той суммы, которую следовало преподнести патрону. А как же упущенная выгода? А что с процентами? А на какие деньги вести дознавание, чем умасливать хитрых свидетелей? Чем кормить колесницу правосудия, которая сломает хребет преступнику Сабыргазы и вернет бескорыстному неудачнику доброе имя? Выхода Чжоу Фан не видел, поэтому продолжал усердно работать, складывая копейки и рублики в холщовый узелок.

Зимой жалованье садовника не выплачивалось, поэтому Федор переквалифицировался в плотники. Потертая мебель засияла новым лаком, выщербленный местами паркет разлился первозданной рябью. Времени оставалось много, хватало и на охоту, и на стряпню.

Как‐то в канун Рождества он бродил с ружьем по густому соседнему лесу, где неумелые ребятишки рубили елочки к празднику, хотел настрелять белочек да сшить Глафире новую праздничную телогрейку. А если повезет, то и лису раздобыть. Ее продать можно, не впервой. Тоже подспорье. Ладные короткие лыжи бесшумно скользили по неопределенности, мысли бежали впереди белок, потому добыча падала в руки сама. Уже добрых полдюжины болталось на кушаке.

Можно было, конечно, и поприжать Семена, подразнить, будто известно все про его дружков-контрабандистов, и ноги вот-вот идут к полицейскому уряднику. Потребовать к ответу Сабыргазы, а поскольку такой финал связан с разоблачением и всей шайки-лейки, то попросить способствовать в возмещении ущерба. И обелении имени. Можно бы попробовать. Да только ударить Семена – это причинить боль Солнцу. Выйдет ли что из затеи с разоблачением – еще неизвестно, а вот потерять неуверенное Глафирино расположение – это настоящая беда, потом и в России жить невмоготу.

Какая‐то тень промелькнула под торжественно застывшими березами. Наверное, лисица или волк. Охотник с радостью отодвинул подальше набившие оскомину размышления и отправился по нечеткому следу. В глазах рябило от черно-белого, с редкими вкраплениями еловой свежести. Дичь ныряла за стволы, играла в прятки. Не убегала опрометью, но и не подпускала к себе для прицельного выстрела. Березняк совсем закончился, начался ельник. Мохнатые лапы, недовольно согнувшиеся под девственным снежным грузом, закрывали обзор. Скупой зимний день с трудом пробивался через частокол стройных верхушек, оттого тени лежали вольготно, разлаписто, уверенными хозяйскими псами сторожа чуткую тишину.

Добыча ныряла в еловый сумрак и тут же появлялась снова, не замечая преследователя. Это лиса! Настоящее рыжее богатство! Хватит скользить, пора затаить дыхание и прицелиться. Лишь бы не спугнуть! Федор плавно прислонил к плечу двустволку, не дыша взвел курок. Верная помощница не вздрогнула, не забренчала, только глухо охнула, давая знак, что готова. Сейчас лиса-красавица покажется из‐под еловой юбки; справа или слева… вот бы угадать… Руки затекли и чесались от нетерпения. Вот!

Острая мордочка высунулась справа, доля секунды до выстрела… Бей!

Лиса исчезла, как сквозь землю провалилась, еще до выстрела. Бух! Разряженное ружье застыло в недоумении, таращась вороными дуплами в бело-зеленые сарафаны. Потому что из‐за пригорка донесся слабый вскрик. Федор от неожиданности резко повернулся и едва не свалился в сугроб. Заскользил на крик, не заботясь о порванной тишине и не разбирая дороги. С размаху врезался в неприметную сосенку, спрятавшуюся под снегом, смял нарядный бок другой красавице и вылетел на поляну.

Первое, что он увидел, – такие же хрустально-серые глазища, как у Глаши. Они таращились с напуганной конопатой рожицы пацаненка лет девяти-десяти в рыжем нарядном тулупчике. Рядом распахнул в крике рот его дружок, не старше годами. А с другого конца елани, о чем свидетельствовала полоса пропаханного снега, к мальчишкам уже подобрался медведь-шатун, исхудавший, ощетинившийся, со свалявшейся злой шерстью, пьяный от голода и недосыпа. Косолапый знал, что добыче деваться некуда, не суетился, только тряс тупой мелкоглазой башкой и хрюкал, даже не снисходя до грозного рычания. Огольцам дорога перекрыта, лезть сквозь бурелом – потерять время. То ли сами они решили не бежать, то ли просто ноги отнялись, но сорванцы встречали неминуемую лютую смерть лицом к морде, даже не попробовали найти подходящее дерево. Хотя что уж, в тулупчиках и валенках разве споро заберешься по гладкому стволу?

Федор сразу понял, что не успеет зарядить винтовку. Преступные минуты украдут жизнь у мальцов. Он кинул ружье пацанам, следом полетел патронташ. Есть шанс, что успеют запихнуть пулю и насыпать порох – главное, чтобы не дробь. Но вроде большие, сообразят, таких отцы и дядьки уже вовсю обучают. На ходу вынимая охотничий нож из‐за кушака, он подхватил валежину, разогнался на десяти саженях что было сил и ткнул косолапого в бок этой непутевой рогатиной, вложив в нее всю тяжесть невеликого тела. Туша немного покачнулась, и когтистая лапа пролетела в двух дюймах от курносого носа того сорванца, что повыше ростом. Промахнулся. Повезло. Главное – выиграть время. Вряд ли этого выигрыша хватит для самого Федора, но мальчишки‐то могут выторговать с его помощью свои не видавшие большой дороги души.

Деревенский шкет оказался не промах: пробрался на карачках к ружью и замельтешил голыми ручонками, заряжая его. Но обозленный мишка вовсе не собирался ждать. С ревом, глубинным и кровожадным, он развернулся на обидчика. Валежина отлетела, выиграв немного времени для Феди и пацанят. Зверь рыкнул и одним прыжком подмял под себя худощавого китайца. Лыжные палки безобидно стукнули зверя по черепу и отпрыгнули вбок. Нож уперся во что‐то твердое, непробиваемое, как деревяшка или камень. Не чувствуя рук, ничего не видя, обреченный китаец вцементировался в толстую шкуру, вжал голову в плечи и вложил в руку с ножом всего себя до последней капельки, до невозможности. В этот миг грянул выстрел. Острая боль пронзила ногу, и охотник подумал, что попали в него. От громкого звука медведь вздрогнул и немного ослабил тиски. Говорят, перед смертью откуда‐то берутся неведомые силы.

Так и случилось. Рука превратилась в неудержимый свинец, который выдернул нож из толстой шкуры.

Боли не было совсем, только понимание, что все закончено, и тревога за мальцов, которым следовало бы тикать со всех ног. Он представил себя худотелым недорослем на берегу Или, готовым прыгнуть с обрыва. Перед глазами встали серые воды, обратившиеся белыми снегами. Призвав волю и рассудок, постарался собраться в летящий в воду комок и с тем желанием нырнул в сугроб, уходя из смертельных объятий. Этот маневр дал немного пространства, самую малость, не больше аршина, но достаточно, чтобы замахнуться. Нож едва не выпрыгнул из рук, но удержался, не подвел.

Испачканная бурой кровью сталь вонзилась прямо в мелкий, сочащийся гноем и злобой глаз. Медведь сомкнул хищные лапы, хрустнули кости. И прогремел второй выстрел, но Федор его уже не слышал.

Глава 4

Если бы за караван-баши Сабыргазы тянулся неприметный шелковый клубок, отмеряя путь, пройденный его верблюдами, конями или повозками, той невидимой волшебной нитью три раза легко подпоясался бы земной шар вместе с океанами, пустынями и горными пиками. А уж если сложить вместе все сношенные им подметки, то в сиреневых предгорьях Заилийского Алатау выросла бы новая вершина.

Непоседлив Сабыргазы. Только приедет к поджидающим купцам, смоет дорожную пыль с усталых ног, как уже высматривает новый маршрут, договаривается о следующем походе. Беспокойная душа тоскует под крышами, жаждет новых странствий: чем труднее, тем лучше.

Привычные буераки караванных путей с недавних пор перестали казаться заманчивыми и опасными. Ну заодно и прибыльными. А все почему? Потому что веселые джигиты позвали поиграть с ними в рулетку, которая на языке закона называлась контрабандой. Не сказать, чтобы об этом промысле не знал или не догадывался каждый, ступивший хоть разок на караванную тропу. И таможенников прикармливали, и с конвойными делились, и в перепалки вступали. Но смотреть со стороны и загребать своими руками – совсем разные вещи.

Немало отчаянных подвигов приходилось совершать рискованному проводнику: и сдирать окровавленные повязки, прилипшие к гнойным ранам, и с волками степными брататься, и мздой удовольствоваться немалой. Но весной 1896‐го в одном переходе от богатого казачьего села Лебяжьего, которое Сабыргазы издавна недолюбливал, разыгралась драма. Во всем виновата жадность. Удальцы из прибалхашского аула, похоронив аксакала[34], решили, что им теперь сам шайтан[35] не брат. Закусили удила, а про таможню, которой тоже хочется кушать, забыли. Вот и пришлось уносить ноги, запрятав товар в схроне. Опытный Сабыргазы сразу понял, что самый легкий путь устлан золотом, но лебяжинские глупцы пожадничали, и ценный груз так и не добрался до коротеньких ручек Егора, так что тот поделом осерчал. Караван-баши вовсе не собирался таиться от своих подельников, он просто хотел выиграть время и со всех сторон обдумать невеселый пасьянс. И правильно. Молоденький китайский караванщик слег со смертельным недугом – значит, на него можно непринужденно повесить всех собак.

Оставив Чжоу Фана в Новоникольском, Сабыргазы вовсе не поспешил в Челябинскую губернию к поджидающим заказов заводчикам. Он вернулся в Павлодар и отдал Егору товары, собранные заботливым Сунь Чианом. Так он рассчитывался с компаньонами за беспечность балхашцев и свое легкомыслие. С джигитов потом спросит, с приростом. К русским партнерам Сунь Чиана отправились с попутным обозом один худосочный нар и письмо с известием, что китайский поверенный, пользуясь недугом караван-баши, исподтишка реализовал товары неизвестным купцам и подался в бега с полными карманами чужого серебра. Сабыргазы не питал надежд, что Чжоу Фан выздоровеет, потому даже не стыдился собственной лжи. Все равно наверху обо всем доложат и праведный суд не минует никого из тех, кто бродит под луной, так что нет разницы, грехом больше или меньше.

Егор, который набирал в кругах контрабандистов все больший вес, несмотря на неказистую внешность, а может, и благодаря ей, благоволил Сабыргазы, отличал среди прочих караванщиков. Поэтому даже немилость Сунь Чиана того не страшила: Каракул без поклажи не останется. А что до бедолаги Фана… Что ж, придется привезти в следующий раз пару лянов[36] его престарелым родителям.

Сырой осенней порой последний караван возвращался из негостеприимного Прииртышья в теплые земли. Запастись на долгую зиму справным кушем, который ждут не дождутся на китайской стороне, – и прощайте, седые берега! Егор почему‐то задерживал путников, не мог наскрести обещанного. Сабыргазы нервничал: скоро над степью замельтешат злые поземки – подружки свирепых волков, дорожные хлопоты подкует кусучий мороз, и путь станет в разы труднее.

– Чего ковыряемся? Уже две недели пасемся без дела, – тряс коротышку Сабыргазы.

– Семен, черт-перечерт, подвел, зараза. Не надо доверять ему важные дела. – Егор поковырял в зубах соломинкой, отыскал что‐то, подцепив, извлек наружу и довольно разглядывал, намереваясь то ли снова съесть, то ли все‐таки выкинуть.

– Я не с ним дела веду, – тонкие усики караван-баши брезгливо дернулись, – а с тобой. Мне здесь зимовать, что ли?

Весьма кстати за высоким забором замусоренного и заросшего сорняком подворья, где переругивались ожидающие, раздалось лошадиное ржание и скрип телеги.

– Вот, щас с него и спросим, не бузуй, – обрадовался Егор.

Семен вошел, улыбчиво поприветствовал подельников, из‐за голенища начищенного сапога вытащил кисет, не торопясь скрутил самокрутку и затянулся.

– Ну что?

– Сегодня не получилось. Паромщик запил. Через день поеду, – беспечно отмахнулся прибывший.

– Послезавтра? А мой караван? – Сабыргазы сощурил глаза, тараканьи усики поползли вверх и задрожали.

– Че запил‐то? – Егор тоже взъярился. – Тащи каков есть! Чай не жениться.

– Так он своими ногами не ходит.

– Так тащи на горбу! – Маленькие злые глазки впились в провинившегося ядовитыми жалами.

– Да он боится сапоги марать. – Сабыргазы гневно хлестнул камчой по плетню.

– Все, сам пойду. А ты больше на глаза мне не кажись, – бросил коротышка Семену и поковылял к конюшне.

Баши не спеша пошел следом: помочь надо, все‐таки немощный. Он прикидывал, как карлик станет волочить на себе дюжего паромщика, – картина не воодушевляла.

Перед конюшней Егор обернулся и цвиркнул длинной слюной в сторону Семена:

– Что стоишь? Пш-шел вон отсюда!

– Правильно, – удовлетворенно хмыкнул Сабыргазы.

– Че поддакиваешь‐то? – обиделся Семен. – А ты, Егорка, чего узбека слушаешь? У него свое на уме. Ты помнишь евонного китайца, что к нам приходил прошлой весной?

– Ну?

– Ты знаешь, что он не подох? Глядишь, сегодня-завтра к властям кинется. А ты ему, – небрежный тычок в сторону караван-баши, – все свои удовольствия раздырил.

– Как? – Сабыргазы застыл на месте соляным столпом. – Мне Казбек рассказывал, что с ним покончено.

– Выходил его докторишка. Так что берегись! – И Семен рассказал историю повторного появления лопоухого китайца в лазарете доктора Селезнева, грозящую приятелям опасным разоблачением.

На Егора его рассказ впечатления не произвел:

– Ну и что он расскажет? Он же по‐русски не говорит. Да и струсит бузовать на чужбине. По ему ж видно, что слабак.

– Нет, – возразил Сабыргазы, – Чжоу Фан не трус и не слабак. Трусливые в поход не ходят, в лавках сидят. Вы про него так думаете, потому что он на вашем языке не говорит.

– Да худоба этот ваш Фан, доброго слова не стоит. – Семен подхватил Егорову песню. – Видел я его не раз: Глашке моей кланяется чуть не до земли.

– Ну и что? Культура у них такая, ничего плохого. Мы тоже кланяемся старшим – так положено. – Караван-баши недоброжелательно смотрел на собеседников, как будто хотел добавить, что им тоже не мешало бы почаще сгинать спину.

– Не понял он ничего, черт-перечерт, не знает. Успокойтесь. – Егор примирительно замахал маленькими ручками. – Придет в себя и двинется в Китай, тогда мы его и почекрыжим. В дороге всяко легче.

Караван-баши недовольно поцокал языком, пониже опустил бессменный лисий малахай, под которым закурчавились непростые думки. Но углубляться в прошлые неудачи было некогда: с Иртыша тянуло леденящими сквозняками, следовало поскорее выйти в дорогу, а по весне, вернувшись в эти земли, искать, как разделаться с бывшим поверенным Сунь Чиана.

Сабыргазы шепнул Егору, чтобы не гнал Семена до весны, а то напортачит. Потом ласково попросил того присматривать за новым лопоухим жителем села. С тем и ушел к себе за теплые горы, а глухой зимней порой редкие подмороженные путники принесли весточку с российской стороны, что Чжоу Фан снова при смерти, на этот раз по вине медведя. Видать, не написано невезучему на роду долгих лет и семейного очага. Что ж, тем менее виновен Сабыргазы. На том и успокоился.

* * *

Доктор Селезнев принадлежал к апологетам модного атеизма, иначе он разглядел бы проявление Божьей воли в регулярном гостевании невезучего китайца в новоникольском лазарете. Снова легкие шаги Глафиры зачастили из княжеских хором по хрусткому рождественскому снегу, снова среди бреда лежачих больных слышались китайские слова с непривычными для русского уха скачущими интонациями.

– Какой смельчак Федька‐то! – уважительно хвалила раненого приходящая помощница доктора бабка Степанида. – Не испужался на шатуна‐то… И на что только рассчитывал?

– А знаешь, баб Стеша, – вмешался в разговор Карп, чубатый крепыш с открытым лицом, на котором выступили симметричные свеколки здорового румянца, – иногда так бывает, что не до расчетов. Просто нельзя стоять в стороне или показывать пятки. Не по‐людски, да и не по‐божески.

– Да, случается, – сухо кивнул Селезнев, – но такой поступок в высшей степени нерационален.

Карп приходился родным братом Глафире и по ее поручению забежал проведать не пришедшего в себя Федора. Он обитал в городе, но в отличие от непутевого Сеньки действительно работал на заводе, а в Новоникольское наведался вместе с рождественскими бубенцами с гостинцами для матери и сестрицы. Суровая складка над бровями не больно гармонировала с беззаботной улыбкой, но, возможно, эта белозубая сердечность появлялась на лице только на улицах родного селения, там, где деревья и тропинки полнились детскими воспоминаниями.

– Вы, господин лекарь, твердите что хотите, но Федьку на ноги поставьте, – поднимаясь, проговорил он.

– Это уже становится цикличным, – хмыкнул Селезнев, – не успеваю его подлатать, как он снова ко мне на постой просится.

– Ничего, ничего, хороший хлопчик, полезный. Ну прощайте, низкий поклон от матушки моей Аксиньи Степановны да от Глафиры Матвеевны. Будьте здоровы и с праздничком.

После ухода Карпа бабка Степанида оживилась, застучала мисками и ложками, несколько раз уронила швабру, наводя блеск в палатах.

– Вы спешите куда‐то, Степанида Андреевна? – полюбопытствовал Селезнев.

– Спешу. Чую, Федька скоро в себя придет, хочу готовой быть.

– Что значит «чуете»?

– Загадала я: коли… – Она посмотрела на Селезнева и осеклась: с постели, на которой разметался истерзанный медведем Федор, раздался вполне членораздельный вопрос:

– Кто это?

– Фаня! Ты мой хороший! Феденька! – Баба Стеша запричитала и кинулась к больному с распростертыми объятиями.

Селезнев подошел к кровати и, довольно улыбаясь, произнес:

– Вы снова доказали, дорогой Фан, что жизнь поддерживается не крепостью сложения, а силой духа. Добро пожаловать в мое привычное царство.

– Кто приходил? Музщина. – Больной очнулся, но вовсе не был склонен философствовать, его тревожили насущные вопросы.

– Это Карп Матвеич, брат вашей добровольной сиделки Глафиры. Она сегодня на службе, послала братца.

– Хо[37], – полушепотом выдохнул больной и закрыл глаза.

– Побольше питья, к вечеру стану делать перевязку. – Доктор кивнул бабе Стеше и вышел из палаты в прекрасном настроении. Да, Селезнев не любил, когда пациенты умирали, поэтому лечил их не за страх, а за совесть.

История бывшего Чжоу Фана, а ныне Федора без фамилии облетела окрестные села и даже добралась до города. Когда два ревущих белугой мальца притащили на санках из леса вместо елки полутруп своего заломанного заступника, да еще и рассказали, что убили настоящего мишку-шатуна, им никто не поверил. Мужики гурьбой кинулись на место происшествия и действительно обнаружили свежую тушу. Подранок к тому времени уже истек кровью и заледенел, ощерив пасть в смертном оскале. Зверь попался некрупный, наверное больной, потому и проснулся некстати. Но его злой мощи с лихвой хватило бы на двух огольцов, да и на китайца. Пока Топтыгин истекал кровью, он серьезно навредил охотнику, смял, сломал ребра, продавил грудь, впечатал в бревно.

– Молодец Федька, шею берег, – уважительно кивали одни мужики.

– Да нет, это мишка неуч попался, он не понял, что перед им человек. Люди‐то вон какие, белолицы, желтоволосы, широкоглазы, а тут, глянь-кась, китаец. Вот Михайло Потапыч удивился и забыл, каково воевать надо, – смеялись в ответ другие.

И даже пацанята, что, выпучив глаза, неумело стреляли по спекшемуся комку человека и медведя, нисколько не обижались, что все заслуги по их спасению достались на долю Федора, а они только оплеух огребли за то, что далеко ушли и едва живы вернулись. Колька и Гринька преданно посещали лазарет и умоляли доброго дяденьку доктора спасти жизнь дяденьки китаезы, который из‐за них пострадал.

Два месяца жители Новоникольского всем селом молились о здравии иноверца. Как оказалось, конфессиональные различия на небесах большой роли не играли, поэтому высшая сила присудила Федору исцеление.

К весне раненый подлатался, зарос новой нежно-розовой кожей, начал неуверенно ходить, распрямляя затекшие плечи и заполняя пустые полу-издохшие сухожилия током живительной крови. Рядом с ним всегда суетились Колька с Гринькой, не на шутку сдружившиеся с косноязычным спасителем.

– Дядь Федь, ты в ентом годе у князьев огород сажать будешь? – лопотал беззубый Колька, заботливо расстилая вышитую салфетку и раскладывая на ней материну выпечку – обязательное подношение бессемейному за спасение отпрыска.

– Как работать? Не могу. – Федор с досадой разводил руками и показывал на несгибающееся колено.

– Ниче, дядь Федь, ты будешь показывать, а мы с Гринькой лопатами шурудить. – Детскому энтузиазму могли позавидовать строители Великой Китайской стены.

В начале мая он переехал в облюбованную комнатушку в княжеском флигеле, возобновил занятия китайским с непоседливой княжной Дарьей Львовной, снова взялся за деревяшки, к лету начал выходить в сад, пестовать свой волшебный мирок, окучивать грядки и подстригать замысловатыми зигзагами расшалившиеся кусты. К лету все жизненные функции в непоборимом организме бывшего подданного Поднебесной империи пришли в соответствие с медицинскими справочниками, но Федор не радовался третьему рождению. Чем больше времени проходило с того злополучного дня, когда его оклеветал бездушный Сабыргазы, тем меньше надежды на оправдание и искупление.

В те минуты, когда Федор беспристрастно заглядывал в собственные планы и мечты, он признавался, что не желал бы иной судьбы, кроме тихой жизни в Новоникольском, каждодневных простых хлопот, шепелявого щебета непременных Кольки и Гриньки под локтем, цветущих азалий и гладиолусов, которым не нарадуется добрая Елизавета Николаевна. И чтобы рядом порхала вездесущим призраком Глафира, ее духи, ее улыбка, ее пирожки с гусиной печенкой, аккуратно доставляемые по понедельникам. Но ведь она рано или поздно выйдет за своего Семена, а значит, запрется с ним в отдельной избе. Вообще‐то страдалец мог бы серьезно помешать их счастью, раскрой он рот по поводу коротышки Егора и его прохиндейских делишек с караванщиками. Но тогда пострадает и его Солнце, его Саоцин-нян[38], будет плакать, тайком утирать раскрасневшийся носик, расплескивать грусть из огромных серо-голубых озер, а главное – возненавидит своего верного лопоухого рыцаря. Так не годится. А пожаловаться властям на Егора и не затронуть Семена не получится.

Как назло, счастливый жених, наведываясь в село, будто нарочно проверял Федора на прочность: то передразнивал его смешные слова без окончаний и все время выбирал обидные, про физиологию, то подкарауливал у ворот и начинал расспрашивать, куражась, нравятся ли китайцу русские девки да не надумал ли тот жениться.

– Глянь-кась, Федька, какие сиськи у Машки вымахали, торчат, что твоя гора Гималай. Вот ты бы в них зарылся с головой, и никто бы не нашел – ни медведь, ни караван-баши.

– Мы так не говорить про женщина. – Федор против воли краснел и с трудом сохранял улыбку на лице, которая, по его понятиям, являлась неотъемлемым атрибутом хорошего воспитания.

– А че не говорить‐то? Сразу к делу приступаете? И то верно. А как оно у вас заведено? До свадьбы можно?

– Я не понимать, извините. – Оскорбленный китаец уходил с гордо поднятой головой, хотя смысл намеков, подчеркнутый сальной улыбочкой и недвусмысленными жестами, не оставался для него загадкой.

Если рядом случалась Глафира, Семен Федора не задирал, проходил мимо, гордо подняв красивую голову. Многое в его поведении подсказывало, что он догадывался о неравнодушии княжеского садовника к своей невесте: или хозяйская походка вразвалочку – мол, любуйся, какова моя краля, или повелительный взгляд, которым он оглаживал гибкую спину зазнобушки, или пренебрежительная усмешка в сторону несчастного свидетеля своего баснословного незаслуженного везения.

Но Семен в Новоникольском появлялся наездами, все время промышлял где‐то, а Федор с Глафирой снова каждый день проводили бок о бок. Она в гостиную – он бежит с новой метелкой, она на двор трясти перины – он подставляет едва зажившее плечо. И чаевничали вместе, и в лазарет таскали тяжелые корзинки, куда Елизавета Николаевна умудрялась напихать всякой всячины для больных и немощных, и на лавочке сидели под поспевающими сливами, любовались закатами и неспешно, трудно беседовали о смысле жизни.

– Я хотеть честный, чтобы не больно умирать. Так плавильно? – спрашивал Федор.

– Не совсем, – серебряным колокольчиком разливалась Глафира. – Правильно будет: я хочу быть честным, чтобы… чтобы не стыдно было жить.

Федор повторил. А в конце добавил с вопросительной интонацией:

– Не стыдно перед люди?

– Перед людьми. А еще лучше – перед миром.

– Чтобы не стыдно было жить перед миром.

Глафира рассмеялась:

– Феденька, так не надо говорить. Давай про что‐нибудь попроще. Вот про капусту, например.

– Я не хочу жить как капуста, а хочу как роза. Так хорошо?

Глафира снова рассмеялась:

– Правильно, но ты лучше так все равно не говори. Ладно?

Федор удивленно приподнял брови, отчего его глаза стали как две черносливинки, отсвечивающие глянцевой спелостью. Он так и не понял, какая именно ошибка крылась во фразе, но раз Глафира утверждала, то, разумеется, ее лопоухий рыцарь не станет так выражаться. Над головами последний солнечный луч прощально подмигнул утомленной жаром черепице, рассыпав слюдяные капельки по цветочным горшкам, выставленным подышать на широкую террасу. Речка окрасилась сначала всеми цветами радости, потом тревоги и наконец уснула в сизо-серой колыбели.

– Мне пора домой, Федя.

– Я можно довожать?

– Что делать?

– Ходить вместе, чтобы ты не страшно. – Находчивый китаец научился быстро подбирать фразы и менять в них слова.

– Можно. Но зачем? Я всю жизнь хожу туда-сюда и никого не боюсь.

– Я хочу побольше говорить с тобой.

– Ну пойдем поговорим. – Глафира не позволила бы другому парню провожать себя вдоль поселка: не к лицу незамужней, но Федя – он не все, он родной, приблудившийся, выхоженный, ему можно. Да никто и не подумает дурного. Все жители села умиляются, глядя на китайского приемыша, как окрестил его за глаза меткий люд.

Улица побулькивала разными приятными хлопотами: хозяйки варили варенье из малины и ранних яблок, кричали на детей, доили коров, мужики рубили дрова, топили бани, жизнь лилась из открытых настежь окон и смешивалась с ароматом самосада и поспевающих груш.

– Мне тоже надо варенье варить, поспешу. – Глафира все‐таки застеснялась чужих глаз, ощупывающих ее в паре с китайским проводником, и заспешила домой.

– Я могу помогать.

– Не надо.

– Я хочу помогать.

– Не надо, Феденька, завтра увидимся и поговорим. – Она быстро повернулась и побежала, а Федор остался один посреди улицы, где у каждого находилось дело, дом, хозяйство, кроме него одного. Он понуро поплелся назад к княжескому особняку и до ночи яростно полол и вскапывал непослушные грядки.

В конце лета снова приехал Семен. Решительно настроенная Глафира встретила жениха неласково. Маменька Аксинья Степановна уже не раз грозно сдвигала брови, хмыкала, намекала, что засиделась дочь в девках:

– Глупая ты, Глашка, как есть глупая. Всех приличных женихов расхватают, с кем останешься? Зачем Митрофанову от ворот поворот дала? Зачем с Савелием не была ласкова? Так и хочешь всю жизнь с мамкой куковать?

– Да мне и с вами неплохо, маменька, – попыталась обороняться дочь, – ведь никто не сватался как положено, только на вечерках хороводились. Что ж мне, на шею вешаться?

– Не сватался, потому что ты морду воротишь. А поласковей бы посмотрела, они бы как миленькие прибёгли. А то ходишь со своим Сенькой, а толку‐то нет. Он везде тебя и ославил, теперь кажный думает про тебя что хочет.

– Неправда, – вспыхнула Глафира, – ничего такого не думают. А разве уж и поговорить нельзя промеж собой нам с Сеней? Я и с другими вон разговариваю.

– С кем? С Федькой-китайцем? Так и иди за него. Он надышаться на тебя не могёт, – то ли в шутку, то ли всерьез кинула мать.

В тот раз Глаша убежала и после два денечка дулась на маменьку, чаю вечером не пила, сопела и отворачивалась. На третий день отошла. И жизнь покатилась привычным колобком от зайца к волку, от волка к медведю и так дальше. Тем не менее затаенная злость то ли на Семена, то ли на маменьку, то ли на себя жгла под ситцевой кофточкой, точила, проникала в плоть, как прожорливый червяк вгрызается в спелую мякотку, и догрызла до самого обидного, что требовало немедленных объяснений.

– Сеня, мне с тобой миловаться недосуг, – ответила она на приветствие, – я девушка не засватанная, мне с парнями на улице разговаривать зазорно, маменька не велит.

– Ишь ты, – растерялся Семен и аккуратно сплюнул под ноги, рядышком со своими начищенными сапогами. – Так я пойду к твоей матери, разберусь.

– Так ты иди сначала к ней, а потом со мной поговоришь, – холодно ответила Глафира, отвернулась и поплыла вдаль, стараясь повыше задрать голову и расправить плечи. Вот она какая. Не хочет по‐людски – не надо, она себе и другого найдет. Подошла к своей калитке, хлопнула дверью, едва не прищемив хвост верному Барбосу. Эх, Сенька, не смог тут же признаться в любви, как бывало уже много раз, не натянул силой на палец колечко, не схватил на руки и не закричал: «Моя!» Эх, непутевый! Она разрыдалась. Спелые сливы качались на ветках в такт ее переживаниям, по‐доброму косили фиолетовыми зрачками, предлагали подсластить незадавшийся вечер. Когда у калитки послышались шаги, Глаша вздрогнула. Что делать? Наверное, Сенюшка со сватами пожаловал, а она зареванная. Вот это здрасти! Ждала-ждала сватовства, а как сваты на порог, она в слезы. Подумают, что от счастья. Какой позор! Точно говорит матушка, как есть никудышная. Она забежала в сени, схватила утирку и прижала к мокрому лицу.

– Гланя, ты дома? – из‐за забора раздался голос соседа Викентия. – Я в город, Карпу не надобно ли что передать?

Глафира вздохнула с облегчением – значит, нет никаких сватов, не придется краснеть. А потом разревелась пуще прежнего. Опять нет никаких сватов. Никудышняя – она и есть никудышняя!

Назавтра она пришла в княжеские хоромы мрачная и решительная. Пух и перья летели из ни в чем не повинных перин, пыль нещадно выбивалась из пуфиков, муаровая обивка едва не трещала под проворными руками. Федор почуял что‐то неладное, насторожился, но не сбежал, напротив, робко постучался в открытую дверь, подошел и встал рядом:

– Я буду помогать.

– Иди, у тебя в саду хлопот полно, – отмахнулась Глафира, не до него сейчас.

– Я имею время, надо помогать, кому хочешь. Когда хочешь. – От волнения китаец заговорил почти правильно.

Глаша улыбнулась.

– Я лучше побуду одна, – сказала спокойным голосом, без дрожи и обиды и сама порадовалась, что печаль отступает под натиском трудовых будней.

– Нет, ты беспокойна. Я буду рядом. – Он схватил огромный стол, переставил его, молча, без лишних движений скатал ковер. Глафира смотрела и невольно улыбалась.

Вечером Семен встречал Глашу, как обычно, у беззаботно распахнутых ворот усадьбы, но она прошла мимо, не повернув в его сторону головы. Следом вышел Федор, печально провожая взглядом тонкий силуэт, уплывавший в вечерний зной суетливой улицы.

– Что, Федька, нравится моя Глашка? – спросил Семен не поздоровавшись. – Слюнки небось пускаешь ночами, чертяка узкоглазая? А не видать тебе такой ни за что, даже одним глазком.

Грубая насмешка холодной волной ударила по макушке, смыла теплый осадок приятного и полезного дня – казалось, Федор нырнул в ледяной Ишим и вынырнул, оставив на дне хорошее настроение и благовоспитанность. Он отвернулся и ушел назад в княжеский сад. В голове шумело, левое стало правым и наоборот. Зачем поддевать? За что насмехаться? Наверное, не стоит беспокоиться о таком человеке – рассказать, что известно, уряднику, и дело с концом. Вряд ли Солнце будет с ним счастлива. А если не с ним, то с кем?

А Глафира пришла домой и снова плакала долгими злыми слезами. Не придет Сенька со сватами, как пить дать не придет. И что теперь делать? Нового искать? Зачем? Где? И куда его сажать, если сердце плотно занято одним темнокудрым красавцем, больше никому места нет?

Слезы – отличный выпроваживатель сердечной тоски. Выплакалась – и легче стало. На третий день уже не ждала сватов, не высматривала на улице крепкую фигуру в сдвинутом набок картузе, не выметала по три раза половики. А на четвертый день непутевый женишок снова уехал. Грустная Глафира натирала хрустали в княжеском буфете, когда в столовую неслышно вошла Елизавета Николаевна.

– А почему бы вам, Глашенька, не взять выходной да не съездить в город развеяться? – праздно, будто они только что болтали о модных платьях, произнесла старая княгиня.

В серо-голубых глазах горничной мелькнуло удивление. Раньше княгиня не пеклась о досуге горничной. Или что‐то прознала про Семена? Правду маменька сказала, на нее в селе смотрят искоса, невенчанной с парнем прогуливалась, принимала его в горнице, платки, им даренные, носила и хвасталась. Зачем такая в барском доме? Проклятый Сенька всю жизнь испохабил, глаз не казать отныне.

– Я считаю, Глашенька, – Елизавета Николаевна, заметив смятение сероглазой, поспешила ее успокоить, – что молоденькой барышне бывает полезно проветриться, потратиться на наряды, познакомиться с новыми людьми, м-м-м… перспективными. Я знаю, что братец ваш – Карп, кажется, – в городе живет и работает. Вот он вам сможет организовать отличные вакации.

– Да-да, Карпуша – братец мой родной, – растерянно пролепетала Глаша, – но зачем мне к нему ехать? Я здесь нужна, да и Федя… – Она не закончила предложения, сама не зная, при чем тут садовник-китаец.

Княгиня задумчиво посмотрела и ничего не сказала, только, покидая комнату, улыбнулась и пожелала хорошего дня.

Пришли холодные сентябрьские зори с притихшими закрытыми ставенками, с недовольным бормотаньем заспанных кур. Рассветы опоясывали горизонт нарядной лентой и убегали прочь, растворяясь в прозрачном терпком воздухе. Федор, босой, встречал их на берегу Ишима, под обрывом. Оголившись по пояс, он делал гимнастику, а в конце, умаявшись, нырял в холоднющую речку и плыл против течения сколько хватало сил. Поначалу не больше версты, потом две, три…

Вечерние посиделки с Глафирой служили и отдыхом, и вознаграждением за пролитый пот.

– Ты почему сильно-сильно работает и не отдыхает? – спрашивал он, разглядывая покрасневшие от холодной воды руки.

– Работаешь – отдыхаешь, – привычно поправила она. – Ни капельки не много я работаю. А как отдыхать? Лежать на печи? Зачем?

– Нет, отдыхать – это говорить с я.

Глафира рассмеялась:

– Я и так с тобой много болтаю.

– Не с Федя, а с Гляша. Вот так: я говорить с я. – Он потыкал пальцем себя в грудь.

– А! Говорить с собой. Повтори.

Он повторил.

– Молодец, – похвалила неусыпная учительница. – О чем мне говорить с собой?

– Надо рассказывать собой, спрашивать, главное – показывать, доказывать… спорить. Ты должен смотреть в небо, видеть дух. И разговаривать. Так сила приходить.

Глаша не с первого раза, но усвоила, что нужно сесть расслабившись, закрыть глаза и отдаться на волю скрытой внутри стихии, не стыдясь гнева, не пряча разочарований. А когда глаза откроются, в голове сами собой появятся ответы на сложные вопросы. И усталость как рукой снимет. Чудно, но действенно. Никому о своих находках она говорить не стала – засмеют. Но сама втихомолку пользовалась, и только корова Марта могла свидетельствовать, насколько успешно двигалась сельская горничная в российской глубинке по пути просветления.

А Федор все усложнял свои утренние экзерсисы. Шаховские и их слуги, глядя из окна на худого, с торчащими ребрами китайца, пожимали плечами. Одна Глафира все переживала, что Феденька снова заболеет. Видать, и ей прискучило носить блины в лазарет. Но он не думал болеть, больше того, чувствовал в себе решимость снова сразиться с медведем, на этот раз без помощи мальчишек, или сразиться с Сенькой, а еще лучше с Сабыргазы. Только возвращаться к Сунь Чиану бывший торговый поверенный отныне не желал.

Вместе с первыми неласковыми дождями, смывшими последнее золото с ветвей и кинувшими его ненужными бурыми кучками на посеревших и поскучневших садовых аллеях, заявился в очередной раз Семен. Он выглядел поникшим, вместо картуза – невзрачная кепка рабочего, даже сапоги не чищены. Во взгляде шуршала настороженность, иногда, невзначай, уступавшая место злости. Подкараулив Глафиру ранним утром по пути на службу, он долго и преданно умолял простить, жаловался на преследовавшие неудачи, бестолково пробовал объяснить, с кем или с чем они связаны, и, конечно же, клялся в любви. Под конец пообещал наведаться вечером со сватами.

Федор, встречавший поутру приходящих слуг вместе с сонливым дворником дядей Мишей, а иногда и вместо него, стал невольным свидетелем и объяснений, и доверчивой Глашиной ручки в широкой Семеновой ладони, и робкой улыбки. Он не вышел привычно навстречу из дворницкой, не поспешил принять легкий тулупчик, понял по танцующим губам, что его привычные приветствия и преданность сейчас неуместны. Просто проводил взглядом, тяжело вздохнул и побрел во двор готовить грядки к суровой зиме.

– Эй, узкоглазый! Подь сюды! – раздался окрик из‐за ворот.

Федор удивленно потянулся на зов тощей шеей и стал похож на любопытного гусенка.

– Тебе говорю, нерусь! – Это, оказывается, Семен его звал.

Приосанившись, вмиг утратив сходство с домашней птицей, которую застали врасплох, китаец прошел за ворота, сдержанно поприветствовал причмокивавшего самокруткой визави.

– Ты послухай, если жить хочешь. Тикай отседова подобру-поздорову. А то сильные люди про тебя интересуются. Того.

Опять это «того». Что оно означает все‐таки?

– Я худо не знаю, не делаю, не думаю. Я не убегать надо, – с достоинством ответил Федор, – это злые люди против я.

– Смотри. – Семен прищурил влажные глаза, тень от длинных ресниц упала на полщеки, дотянулась до густой бородки, некогда умело подстриженной городским цирюльником, но уже потерявшей элегантность. – Я твоя предупредил: твои друзья не любят шутковать.

– Это не мои друзья, это твои друзья. – Оказывается, в минуты волнений китаец говорил без ошибок, да и акцент чудесным образом прятался. – Тебе надо бояться, им надо бояться. Правда ходит по дороге своими ногами.

Последнюю фразу он долго заучивал с помощью Глафиры, он ее перевел с китайского и теперь радовался возможности покрасоваться изысканным оборотом речи. Но на Семена неожиданное красноречие не произвело должного впечатления. Глашин жених действительно желал бы китайцу исчезнуть, испариться – и вовсе не из ревности: вчера Сабыргазы попросил приглядывать, а завтра, глядишь, прикажет избавиться от нежелательного свидетеля. Кому это поручат, как не Семену? А подастся Федька восвояси, так и свою шею сбережет, и ему, доброхоту, рук марать не придется. Жалко, что не слушает. Семен сплюнул под ноги, повернулся и пошел прочь, насвистывая нехитрый мотивчик.

Весь день Глафире не сиделось на месте. Она и не заметила, что верный лопоухий рыцарь не показывает плоского носика, даже не прибежала к нему вечером, чтобы поболтать, отдыхая, и в очередной раз поучиться хитрой науке самовнушения. Ей нынче не до него: к вечеру следовало хорошенько начистить горницу для приема сватов. От счастливых мечтаний лишь однажды отвлекла Елизавета Николаевна, некстати позвавшая перебирать старые платья и разразившаяся воспоминаниями про молодость, про любовь с Веньямином Алексеичем, про частые глупые слезы.

– Вы, Гланюшка, смотрите не на лицо, а на руки, – напутствовала старая княгиня неопытную в любовных делах горничную. – Если работящий, то пусть хоть косой, хоть рябой… хоть китаец, – обронила и искоса посмотрела на Глафиру – не насторожится ли. Но нет, намеки счастливо пролетели мимо овеянной радостным предвкушением золотоволосой головки. Тогда пожилая дама продолжила уже настойчивее: – Это в ваши нежные годочки кажется, что свадьба – конец. Увы и ах! Свадьба – это только начало. Спросите хоть у своей матушки, легко ли одной детей поднимать? А инакость – она ведь бывает и к добру. Привитые от разных деревьев ростки сильнее и плодовитее. А цветы красивее и сочнее.

– Это платье в чистку отдать пора, Елизавета Николаевна.

Оказывается, занятая праздничными думками Глафира ее вовсе не слушала. Княгиня вздохнула и отдала ей незаслуженно пострадавшее во время обеда платье.

Вечером Глаша бежала домой вприпрыжку, растрепав пшеничную косу и запылив подол. Маменька еще не вернулась с фермы, значит, прибираться придется одной. Сначала поставила блины, наскоро затопила печку: пусть прогреется к приходу сватов, хотя на улице еще не те морозы, чтобы дрова попусту тратить. В горнице и без ненужных хлопот царил порядок, но она на всякий случай поправила застеленные овчиной лавки, смахнула пыль со старинного резного сундука, поменяла накрахмаленные кружевные салфетки на столе. В окно, выходящее на улицу, тихонько поскреблись.

– Глань, выдь на минутку, – позвал Сеня.

– Не могу, тесто подходит, а маменьки нет еще.

– Ты… того, сегодня не получится. Сваха на ярмарку уехала. Мать без нее ни в какую не соглашается идтить. Завтра ждите.

– Опять? – Глафира не смогла сдержать разочарования, слезы опасно подступили к ободу густых ресниц.

– Не опять, ты не думай. Выдь-кась ко мне. Поговорить про будущую супружескую жизнь надобно.

Глаша убрала некстати подошедшее тесто в холодную кладовую, накинула зипун (к вечеру заметно холодало) и выбежала за калитку.

– Пойдем прогуляемся? – предложил Семен. – Житуху обсудим. Я вот гостинец привез.

– Да что с тобой, Сеня? Беда какая? – Глаша уловила в словах жениха неуверенность, невысказанную просьбу.

Они побрели к речке, где готовились ко сну пузатые стога, обещая тепло и уют приблудившимся душам. Сумерки на берегу казались плотнее, будто сказочный водяной выпускал застоявшийся в могучих легких пар и тот полз из глубины, сгущаясь и холодея. Уже остался позади лай соседских собак, приметная рябина в начале сельской улицы, из‐за которой ту и прозвали Рябиновой, справа щетинились стерней скошенные поля, слева неприветливо темнел обрыв.

– Я ведь не просто так, я ж люблю тебя, глупая, – начал Семен. – Мне работа нужна денежная, а к тебе князья благоволят. Как ты думаешь, не оставят своей милостью?

– Да нет, не оставят. Они люди добрые и щедрые. Меня за столько лет ни разу не обижали.

– Это все х… – здесь Семен грязно выругался, – Мануил Захарыч со своими придирками.

Но ты ведь сумеешь упросить, чтобы мне хлебное местечко сыскалось?

– Да не знаю я, Сеня, никогда не пробовала просить Елизавету Николаевну. У меня же с ней все дела, а хозяйством заправляют Веньямин Алексеич с Глебом Веньяминычем. Откуда мне знать?

– Не хочешь, значит? – В голосе жениха Глафире послышалось неодобрение, но тут же разговор перешел на сладкое – на любовь. – А и ладно, потом разберемся! Дай обнять тебя покрепче, душенька, здесь никто не видит, да и темно уже.

Глафира застенчиво уперлась кулачками в крепкую грудь. Шелковый платок – подарок Феди-китайца – не выдюжил под натиском горячего дыхания и соскользнул с шеи.

– Ой! – только и вскрикнула, провожая ядовито-желтые складки, растекающиеся по воде и уплывающие вместе с течением в ночь.

– Пожди, я мигом, – пообещал Сеня и, широко ступая, ринулся за платком. Но невесомый шелк оказался проворнее, отплывал от берега, будто подгоняемый невидимыми веслами. Сапоги уже захлестнула вода, а рука все никак не дотягивалась до яркой тряпицы.

– Сеня, брось его, простыл уж! – позвала Глафира, видя, что ее кавалер едва не по пояс в воде.

– И то верно. – Семен вернулся на берег, подбежал к ближнему стогу, скинул сапоги с мокрыми портянками. Из перевернутого сапожного зева вытекло с полведра. Он потоптался босыми ногами по сухому сену.

– Поди ко мне, лебедушка, присядем тута, ногам зябко.

Глафира подошла, но присесть не успела. Настойчивые поцелуи дерзко впились в шею, сдвинув на сторону ворот блузки, ее дыхание сбилось, сладкая истома потекла по ключицам, на минуту застыла в грудях, налив их каменной могучей похотью, спустилась к животу, скрутила внизу крепкий узел и медленно, но необратимо потянула к чреслам, заставляя нервно переступать ногами и постанывать. Она и сама не заметила, как слились их губы, как ее руки обхватили гладкую крепкую шею и начали поглаживать кудрявые завитки за ушами и ершистый затылок. Невиданное доселе, неуправляемое желание прилепило ее к широкой груди, снова натыкаясь губами на его губы, скулы, уши. То, что жило отдельно от разума, отчаянно отбивающее ритм в низу ее живота, требовало выхода. Она очнулась, когда ощутила холод. Семен, рассупонив ворот блузки, жадно мял руками ее груди, причмокивал, присасывался к ним ненасытным ртом и громко стонал. Одна его рука отпустила измученный в неравной схватке сосок и задрала до невозможного подол платья. По ногам засквозило. Она ойкнула и попыталась отстраниться. Сильные руки приподняли ее и уложили в пахучее сено.

– Нет, не нужно… прошу тебя. – Ее голос сорвался, хрип смешивался со стонами.

Семен снова принялся за груди, отчего холод отступил, снова растопился жар, перед глазами всплыло маменькино лицо:

– Пусти же, Сеня!

– Как же я пущу‐то тебя, ладушка? А кто колечко Глебкино носил? Или одному токмо княжичу можно? – приговаривал Сеня.

– Нет, пусти, – твердил Глашин непослушный язык.

«Давай еще! Мни сильнее! Соси и жми!» – не соглашались с языком вздыбившиеся груди.

Мужская рука закралась в самое заветное, куда нельзя ни за что. Острое, ни с чем не сравнимое наслаждение подбросило до самых небес и уставилось в глаза любопытными звездами. Сквозь них проступил силуэт маменьки: «Никудышняя ты, Глашка!» Снова волна восторга прокатилась по телу, заставляя его вздрагивать и подпевать, не замечая ни острых стебельков, царапавших голые ноги, ни саднивших от грубой щетины губ. «Никудышняя ты, Глашка!»

Голос прозвучал словно наяву. Глафира нашла в себе силы согнуть в коленях ноги и оттолкнуть тяжелое, навалившееся сверху туловище. Тело просилось за ним, требовало продолжать праздник, но маменькин голос не умолкал в ушах.

– Нет, Сема! Не сегодня, не здесь, не сейчас.

Однако Семен тоже горел райским предвкушением. Он, не слушая, снова навалился на гибкое девичье тело, опять начал шарить под юбкой, рвать едва запахнутый на груди ситец.

– Нет, сказала же тебе! – Глаша пришла в себя и боролась жестко, без дураков.

– С чего это? Я ж тебя люблю! Давай! Смотри, как хорошо нам.

– Нет, нехорошо. Поженимся, тогда и будет хорошо.

– Какой жениться? Я должен сначала проверить, девица ль ты. Или все же успела с Глебкой снюхаться? Что у тебя под юбкой? Много ль чести для меня сохранила?

– Что? Как? – Ни следа от былой истомы не осталось, вся сладость бражки превратилась в горький испорченный самогон.

– Ништо! Никак! Раздвигай ноги, говорю! – Семен уже развязал пояс и оголил поджарый зад с парадно торчащим мужским достоинством.

– Что проверить? Как ты сказал? – Глафира наспех одергивала юбку, прикрывала распахнутую грудь и заполошно, запутываясь в сене, пыталась встать на ноги.

Ее повалила навзничь сила, с какой до того не приходилось встречаться. Ноги оказались по разные стороны чужого враждебного тела, острая боль пронзила промежность. Несчастная закричала, понимая, что собственных сил на борьбу у нее не хватит.

– Не ори, дура, я ж только проверю, девка ли, стоит ли с тобой женихаться, – грубо проворчал Семен, елозя коленями по гладким скользким бедрам. – А потом поженимся, обязательно поженимся. – Он одной рукой пытался зажать орущий Глашин рот, а второй механически тискал замученную грудь. Острая боль разрывала нутро, заставляя кричать все громче.

Она почти не слышала звука глухого удара; боль отступила, тяжелый ком чужой плоти вдавил ее в стог, между ног потекло что‐то горячее. Сильные руки перевернули придавившее тело, под руку попался скользкий черенок, на ощупь похожий на толстую скалку, твердый, горячий и влажный, пахнущий стыдом. Глафира смогла вздохнуть. Сеня не подавал признаков жизни. Кто‐то протянул руку. Она села, боясь взглянуть на своего спасителя. Тонкие огрубевшие пальцы и так без слов поведали ей, кто их хозяин.

Семен завошкался, замычал, приподнялся:

– Ах ты, китайская чертяка! Что, полакомиться захотелось? Не попробовать, так хоть поглазеть? – Он дернулся, но спущенные штаны не позволили сделать шаг, и снова повалился, теперь уже под ноги Федору.

Глава 5

Будь Веньямин Алексеич немножко поспесивее, он бы своей родословной легко заткнул за пояс любого петербуржского придворного. Предки Шаховского упоминались еще в летописях Смутного времени, правда, им тогда не повезло, поэтому записан только скупой факт: такого‐то числа казнен. С неспокойных Петровых времен Шаховские не жаловали столицы, предпочитали все больше по вотчинам отсиживаться. Конкретно в Екатеринбургской губернии. Случались в роду и блестящие военные, как, например, дед нынешнего князя – лихой кавалерист, прославившийся в Отечественной войне 1812 года, или его двоюродный брат – герой турецких баталий. От деда в доме хранилась наградная сабля, врученная, по преданию, генерал-лейтенантом Федором Петровичем Уваровым – легендарным первым шефом Кавалергардского полка. Маленький Венечка часто просил отца показать ее, гладил шершавую кожу ножен. Но вместе с первым юношеским пушком тяга к холодному оружию, да и вообще военному делу, у него ослабела.

Отучившись за границей и немного послужив для порядку, князь вышел в отставку и посвятил себя светским забавам, бесславно прожигая в столицах невеликие батюшкины капиталы и крепкое по молодости здоровье. Ничего интересного, умного или значительного Веньямин Алексеич в титулованных кругах не отыскал, заскучал. В праздных разговорах менялись только имена и географические названия, новых сюжетов не попадалось. Тут подоспел указ об отмене крепостного права, давно ожидаемый передовым дворянством. Надежды на просвещенную Россию некоторое время опьяняли умы патриотов, но недолго. В итоге первые тридцать пять лет жизни бесславно прошли в изучении надушенных перчаток и пошлых стишат в шелковых альбомах, от которых почему‐то становилось стыдно читателю, хоть писались они кем‐то другим, бессовестным, не жалеющим «трепетных взоров» и «нежных ланит», бросающим на произвол судьбы «томные жесты» и «божественные звуки». Князь краснел, натыкаясь на подобное безобразие, и все равно благосклонно кивал в ответ на требовательный взгляд хозяйки – хвали, мол, почему не хвалишь? Отчаявшись найти в столицах дело по душе, он вернулся в родные места и надумал жениться. Екатеринбургский губернатор предложил приличный пост, и, казалось бы, за невестой дело не стало. Однако напыщенные чванливые барышни, прежде всего заглядывающие в Табель о рангах, оставляли его равнодушным, а самое главное – снова совали под нос альбомы со стишатами. Что до неземной красоты, то он повидал всякой, так что на эту испытанную женскую удочку не попадался.

Елизавета Николаевна происходила из небогатого и незнатного рода. И, честно говоря, на момент судьбоносной встречи стала старовата для замужества – целых двадцать восемь лет. Она предпочитала танцам книги, потому и засиделась в девках, пока более проворные раскадриливали видных женихов. Родители сначала досаждали, притаскивая в дом то неуклюжего наследника лесопилки, то чудесным образом разбогатевшего судовладельца, кажется в прошлом рядового картежника. Лизонька кривила длинный нос и молчала как дура, хотя на скудный кругозор не жаловалась и целыми днями не выпускала из рук книжек. В конце концов маменька с папенькой махнули рукой на старшую дочь, занявшись устройством судеб ее сестер – более кокетливых и падких на мужское внимание.

Книги – опасная вещь. После них уже не хотелось беседовать с суженым о дровах или лошадях, а хотелось о поэзии, музыке и театре. Случайная встреча с Шаховским ничего не обещала – кто он и кто она? Поэтому разговор затеялся искрометный, без ужимок и стрельбы глазами. Они жарко спорили о кончине журнала «Современник», о Дмитрии Григоровиче и Павле Анненкове, о покуда непонятных европейских шедеврах, обзываемых чудным словом «импрессия», и о том, куда катится русское искусство. Наговориться никак не могли. Уже все гости разошлись со званого обеда, а Елизавета Николаевна все спорила с самым завидным женихом губернии об опасном рассказе Ивана Тургенева «Ася».

Назавтра Веньямин Алексеич нанес визит в скромную квартиру отставного майора, стесняясь, напросился на пустой чай в обществе Елизаветы Николаевны и признался:

– Мы вчера не договорили, я всю ночь не мог заснуть.

Так и родилось это чудо любви. По прошествии четверти века Шаховские все никак не могли наговориться. Обсуждали с одинаковой страстью и урожай пшеницы, и римское право. Елизавета Николаевна могла ночью разбудить супруга и прочитать отрывок из новой поэмы никому не известного поэта, а Веньямин Алексеич скакал, загоняя лошадь, чтобы поделиться новостями о чудесах голландской агрономии.

После свадьбы князь оставил Екатеринбург и купил большое запущенное имение возле Петропавловска. Далековато, зато недорого. Они достроили дом, завели молочное стадо. Маленький Глебушка родился уже в Новоникольском. Петербургский приятель порекомендовал опытного голландца в управляющие, и уже через пять лет маслобойное предприятие начало приносить доход. Мануил Захарыч стал не правой рукой хозяина, а его запасной головой. Причем запасная работала не в пример успешнее собственной, вечно занятой рассуждениями о литературе, глубокомысленными статьями, которые князь печатал в «Аграрном вестнике», и воспитанием наследника.

Глеб Веньяминыч получил лучшее, на что мог претендовать провинциальный дворянин. Мягко и умело его отговорили от столичных распутств, от политической стези, еще от каких‐то заблуждений. Учителей пристально отбирала Елизавета Николаевна и чаще положенного недовольно качала головой, убедившись, что эрудиция педагога недотягивает до ее высоких кондиций. Мальчик рос добродушным, трудолюбивым, не бунтарем и не тряпкой – как раз то, что надо. Матушкин длинный нос на его лице чудесно вписался в породистое вытянутое лицо Шаховских. Так что теперь и нос казался умеренным, и подбородок не торчал на лишние полвершка. Волосы он унаследовал темные, вьющиеся, как у прадеда-кавалериста, а глаза малахитовые, задумчивые, такие впору графу Монте-Кристо. Другими словами, княжич получился редким красавцем.

Пока заводик приносил невеликий доход, Глеба готовили к профессорской карьере, заставляли зубрить энциклопедии, языки, названия древних городов и трудновыговариваемые имена правителей. Поначалу отпрыск противился, но заманчивая картинка, нарисованная родителями – пышная кафедра при императорском университете и бурные аплодисменты растроганных коллег, – поборола в нем недостаток усидчивости.

Однако вместе с Глебом Веньяминычем рос и завод. Когда княжичу стукнуло пятнадцать, Шаховские числились в первой сотне омских богачей и постоянно ползли вверх в этом почетном списке, которому, если честно, верить вовсе не следовало. Тогда князь-отец срочно поменял воспитательную политику: он стал готовить сына в аграрии. Раз есть чем кормиться дома, зачем искать вольных хлебов? К такому повороту сын оказался не готов и отпросился в Европу – попутешествовать, партнеров-толстосумов посмотреть, иностранным мадемуазелям удаль молодецкую показать. На том и договорились.

Вернувшись в 1895‐м в возрасте двадцати семи лет, Глеб Веньяминыч заявил, что в одном из французских живописных салонов встретил свою судьбу и намерен провести длинный остаток лет рядом с ней. Родителям оставалось только порадоваться, что сыно́вья избранница оказалась все же русской дворянкой, а не испанской рыбачкой или немецкой пастушкой, и они стали радостно готовиться к празднику.

Веньямин Алексеич с годами превратился в абсолютного Манилова: делами ведал поверхностно, все повесил на ретивого Мануила Захарыча, а свободное время посвящал философии, литературе и богословским беседам с батюшкой Порфирием. Дальше собственных владений не смотрел и Глебу не велел:

– Я, mon cher[39], – вел он назидательные беседы с сыном под предлогом передачи ценного хозяйственного опыта, – целью своей жизни ставлю комфорт и благосостояние своих ближних, тех, кто мне доверился. Будут жить в достатке жители Новоникольского – я, считай, свою миссию выполнил. А о судьбах всей России вовсе не задумываюсь. Что такое Россия? Скажи мне? Это не Петербург с Москвой. Россия – это Новоникольское и еще тысячи сел. В каждом люди. Будут счастливы все селяне – станет счастливой Россия. Так что я на своем месте и делаю то, что каждому бы не помешало. И тебе завещаю держаться этой стези.

Новоникольское стало нешуточно выделяться среди уездных хозяйств. Соседи приезжали, спрашивали, Веньямин Алексеич щедро делился опытом, но такого Мануила Захарыча больше ни у кого не было, поэтому и успеха в процентном выражении им доставалось поменьше.

Зато Глеб научился водить автомобиль. А Мануил Захарыч от вонючего шумного транспорта все отказывался, хотя князь и предлагал купить, даже не раз.

– Мне приятно прокатиться по старинке. Может, мне мысли толковые приходят в это время, – отмахивался в очередной раз принципиальный директор и шел самолично угощать лакомствами гнедую лошадку.

Мирный и доброжелательный взгляд князя на свою невеликую роль в истории передавался всем, кто служил у Шаховских: помогали тем, кто рядом, не ждали милости из столиц. Когда судьба подкинула в Новоникольское китайца, и его приняли как своего. Раз судьбе так угодно и раз этому человеку нужна помощь, пусть он станет частью их большого гостеприимного дома. Ведь если каждый кому‐то поможет на этой земле, то в один прекрасный день просто не останется сирых и обиженных.

Чжоу Фан это понял и испытывал благодарность, удивление, смущение – все вместе. Но в его судьбе все пошло кувырком, ухнуло с обрыва в быстрые воды Иртыша, спряталось под землю в древнем мазаре, где кочевники хоронили своих предводителей.

Все детство китайскому мальчику твердили, что трудолюбие вознаграждается, и он верил. До зеленых мушек в глазах корпел над непослушными иероглифами: то рисовал их на тончайшей рисовой бумаге, то выпиливал из твердого дерева. В лавке Сунь Чиана о нем никто дурного слова не сказал. Мечта была простой и вполне осязаемой: разбогатеть, открыть свое дело, построить дом с приветливыми окнами, глядящими в необычный, полный лукавых придумок сад, у окна поставить чуан[40], но не маленький, как обычно делали в китайских домах, а во всю стену, как у богатых людей, чтобы на нем могли спать и трое, и четверо. Когда‐нибудь он обзаведется женой, она нарожает дочек, и они все вместе будут сидеть перед открытым окном, а запахи цветущей сливы принесут сны о волшебных богатствах. Исполнение этой мечты было в его собственных руках, зависело от трудолюбия, сметливости и экономности. Ну и, конечно, репутации. Без доброго имени в торговле шагу не ступить, но Чжоу Фана это мало волновало, ведь его имя не нуждалось в защите.

Когда крикливый Лу Шен оповестил, что имя втоптано в грязь, он воспротивился, восстал, не мог поверить, что хрустальная мечта о чуане перед окном разбилась, рассыпалась в пыли караванных дорог. Потом догадался, что это и есть легендарное испытание, которое уготовано сильному духом мужу. Надо просто его преодолеть, и тогда снова появится призрак затейливого сада. Но теперь недостаточно просто честно и много работать – теперь надо примерить одежды воина и биться за справедливость. К этому, честно говоря, Чжоу Фан никогда не стремился, даже сказки в детстве читал больше для сестренки, сам в них не верил.

Что ж, тем хуже, придется действовать, не опираясь на опыт сказочных богатырей. Жаль, что ни с кем не мог поделиться своим планом, повертеть, поразглядывать с разных сторон. Когда чужой рот произносит слова, в них появляются новые смыслы.

Вступая на сложный путь борьбы, порядочному воину следовало обзавестись собственным летописцем. За неимением такового Чжоу Фан решил сам подробно расписать перенесенные мытарства. Три дня корпел над посланием для Сунь Чиана, в красках обрисовал мотивы, покаялся, что помогал коварному Сабыргазы, и попросил прощения. Если не суждено вернуться под бархатное небо Поднебесной, пусть память о нем останется доброй. Отцу с матерью тоже написал: не так живописно, зато сердечно. И князю Шаховскому заодно, надо ведь поблагодарить хорошего человека. В письме разъяснил, что́ гонит их преданного слугу и откуда ждать неприятностей. И Егора упомянул, и Семена, и Казбека. Как знать, завтра с кем‐нибудь еще может напасть приключиться, надо предостеречь.

В почтальоны выбрал все того же Степана – кучера Мануила Захарыча, покладистого и ответственного мужика, вроде сметливого, а главное – расположенного к китайцу. Пришел к нему в сумерках, неуверенно постучал в ворота. Хозяин отворил не сразу, пришлось порядком примять траву перед его воротами.

– Ты моя длуг, – сказал Чжоу Фан, показывая пальцем в волосатую грудь Степана, кучерявившуюся в распахнутой рубашке.

– Друг, Фаня, друже, – согласился Степан.

– Я давать письмо. Если я не приходить сем дэнь, ты отдать директор. Мануйла. Холосо?

– Не понял. – Крестьянин почесал обросший затылок. – Что значит «не придешь»? Ты куда собрался?

– Это моя задася. Это, – он показал на сложенный листок, – твоя задася. Холосо?

– Нет, нехорошо, давай‐ка рассказывай. – Но китаец уже повернулся спиной и зачастил мелкими шажками прочь.

Вечер выдался безветренный, подходящий для прогулки – самое то, чтобы размять ноги и привести в порядок мысли. Чжоу Фан шел и обдумывал свой план. В Петропавловске он пойдет на постоялый двор и представится чужим именем. Станет выуживать информацию о Сабыргазы, о Казбеке, о коротышке. Попросится в проводники. Его возьмут – разноязыкие, опытные в торговле китайцы всем нужны. Оказавшись в караванном братстве, он найдет ниточки, ведущие к обидчику, разыщет того, где бы он ни был, и призовет к ответу. Для этого надо запастись хоть завалящим револьвером. Пусть караван-баши возместит убытки вместе с упущенной выгодой и отпишет покаянное письмо Сунь Чиану. Вот с деньгами и письмом Чжоу Фан прибудет в Китай как победитель. А дальше… дальше видно будет.

Лунный свет шаловливой девчонкой прыгал по изгородям, то взлетая на торчащие колышки, то качаясь по искривленным жердинам плетней. Запахло скотиной, кислотой мокрой кошмы и освежеванными внутренностями. «Барана забили, – тоскливо подумал Чжоу Фан, – наверное, празднуют. У них семья».

Он представил себя въезжающим в Кульджу на приглянувшемся Каракуле. Вокруг расцветут пагоды, стеснительные девушки разулыбаются при виде красавца в высокой войлочной шапке, из‐под которой не видать лопоухости, старики будут смотреть с гордостью и немножко с завистью. Воодушевленный нарисованными перспективами, Чжоу Фан не заметил, что ноги сами его привели к жилищу Глафиры. Окна маленького домика неприветливо темнели. Никого нет.

– Тебе чаво? – Сзади бесшумно подобралась Аксинья Степановна.

– Здластвуй. – Он вежливо поклонился.

– И тебе не хворать. Глашку ищешь? Нет ее дома. Не пришла еще. Куда запропала? – В голосе матери слышалась тревога. – Ты не знаешь, случаем?

– Неть, неть, неть, – замотал головой несчастный, понявший едва половину сказанного.

– Что «неть»? Не знаешь? Не Глашку ищешь? А кого?

– Гляся. Неть. Я посла.

– Ну иди. – Аксинья Степановна громко чавкнула калиткой, и через несколько минут в окне загорелась лампа.

Ближний конец села заканчивался княжеской усадьбой с опахалом пышного фонаря, с беспечно распахнутыми воротами, перед которыми всегда кто‐нибудь толкался. А ему сейчас свидетелей не хотелось, мечты нужно проживать в одиночестве. Чжоу Фан развернулся и побежал в другой конец села, где сиреневые сумерки окончательно превратились в чернила.

…В Кульдже он станет правой рукой Сунь Чиана, тот, виноватясь, выдаст лишек доверия авансом. А потом… потом, кажется, надо возвращаться сюда, в Новоникольское. Как же можно долго жить без Солнца?

Чжоу Фан спустился с ненастоящего Каракула, шествующего по ненастоящей Кульдже, на берег реки, довольно далеко от того места, где забрался на горб верблюда. (Вот куда заносят мечты‐то!) Из-за облака выплыла горделивая луна, уселась на колесницу и поехала, любопытная, заглядывая в чужие окна и души. Он медленно побрел, додумывая свой великолепный план, который почему‐то уже не казался таким замечательным. Волны укладывались спать, не шумели. По зеркалу темной воды распласталось несколько нарядных кленовых листьев, не успевших насквозь промочить свои наряды и безвестно кануть на дно. Красиво. Следом плыло еще одно желтое пятно, побольше. Чжоу Фан пригляделся: таких огромных листьев не бывает. Он сощурил и без того узкие глаза и позабыл обо всем, чем только что жил, – о Кульдже, о Сунь Чиане, о мести. Что‐то страшно знакомое было в том желтом пятне, которое то приближалось к берегу, то удалялось. Не глядя под ноги, он вошел в воду и вскрикнул. В руке оказался мокрый и жалкий кусок шелка – платочек Глафиры, подаренный ей в прошлом году. Она любила повязывать… Нет, не так! Именно сегодня она приходила на работу, повязав его на шею! Что же получалось?

Чжоу Фан вспотел, хотя стоял едва не по пояс в холодной воде. Мать ее волновалась! Дома ее не было! Беда! Срочно бежать! Спасать! Звать на помощь! Он понимал, что в одиночку не обшарит речное дно, но и отлучаться с берега, чтобы позвать помощников, не хотелось. Нельзя тратить драгоценное время! Где она могла упасть в воду? Наверняка повыше, там, где бабы полоскали белье. Спотыкаясь и теряя мокрые калоши, он помчался вверх по течению.

Если посмотреть на часы, то бежать пришлось недолго, а если заглянуть поглубже, то он потратил на этот путь где‐то четверть жизни. Камни у воды ему казались прибитым к берегу телом, мокрой головой, бездыханной, подарившей неблагодарной реке хрустальную воду своих глаз. Колебания лунного света на речной глади мнились белеющим всплывшим платьем. Тогда Чжоу Фан кидался в воду, но тут же видел, что это ничего не стоящий обман.

В стогу кто‐то прятался: то ли дрался, то ли миловался – на бегу не разобрать. Он решил позвать на помощь, подбежал. И сразу остановился, как конь, которому ни за что ни про что порвали губы мундштуком, и он еще бьется, неуемный, перебирает копытами на месте, мотает головой, а изо рта капает кровь – то ли из порванной губы, то ли неразумное сердце протиснулось‐таки сквозь обожженную скачкой глотку, засело под небом, хочет выпасть наружу и забрызгать все вокруг. В стогу кричала Глаша. Сначала – на миг – вспышка торжества и радости: Глаша жива, она не утонула, и сразу острый приступ паники: Глаша звала на помощь! Чжоу Фан подбежал к сену и увидел голый, конвульсивно дергающийся зад, беззащитно распахнутые белые ноги, бьющие в остервенении по воздуху.

Жердина кстати подвернулась под руку, глухо шмякнула насильника по затылку. Подал руку Глафире и почувствовал запах чужой грязной похоти.

За те мгновения, что Семен приходил в себя и, матерясь, поднимался на ноги, Чжоу Фан передумал много интересного. Темнота уже надежно скрыла и тщедушного китайца, и его рослого противника. Кто такой Чжоу Фан? Бесправный китаец. Кто такой Семен? Потомственный житель села, сын уважаемых родителей. Обвинить его в насилии над Глафирой не получится: это удар по ней самой, после таких историй девицы руки на себя накладывают, он не раз слышал и в Китае, и здесь. Надо, чтобы никто не узнал. Значит, в полицию тоже нельзя. Да и насильник всегда может сказать, что по обоюдному согласию у них случилось. А если убить и труп утопить в реке? Неплохо звучит. Но он никого еще не убивал, не знает, каково это. Вдруг потом до конца дней спокойно спать не сможет? Тоже великий риск.

Додумать не удалось: Семен кинулся на него с кулаками. Он был явно сильнее, больше, но, к счастью, яростной атаке снова помешали спущенные штаны. Нападающий рычал, освобождаясь от пут, пытался натянуть на зад, но в пылу страсти он разорвал то ли пояс, то ли гульфик и теперь никак не мог собрать брюки в приличествующую им конструкцию. Тогда Семен, обозлившись вконец, скинул мешающие штаны к черту, запнулся о них в последний раз и бросился на Чжоу Фана. Но заминки голозадого оказалось достаточно, чтобы его противник ретировался за стог и подхватил с земли полюбившийся ему дрын.

– А, ты так? – Семен метнулся в сторону и тоже подобрал корягу. Она оказалась больше и тяжелее той, которой вооружился Чжоу Фан.

Ловким ударом китаец выбил орудие из рук врага, но попал под прицельный удар тяжелого кулака. Зашатался, пригнулся, пропуская над головой второй удар, изловчился и пнул в живот. Противник согнулся пополам, а когда распрямился, у него в руках снова опасно изгибалась могучая коряга.

«Так дело не пойдет», – подумал китаец и начал, приплясывая и размахивая ненадежной палкой, отступать. Ему требовалась подходящая по размеру жердина. Висок гудел. Зато холода совсем не чувствовалось.

Еще два выпада Чжоу Фана не достигли цели, коряга опасно свистела совсем рядом, а темнота не способствовала верткости. Семен свирепым быком несся на обидчика. Китаец побежал зигзагами, оглядываясь назад. Впереди показался старый тын, там найдется подходящее орудие. Вдруг топот сзади прекратился, а сбоку послышались довольные пьяные голоса. Преследователь ретировался. Ясно, без штанов‐то по селу не побегаешь. Чжоу Фан бросил палку и перевел дыхание.

Как дальше жить?

* * *

Степан проводил недоуменным взглядом растворяющуюся в перспективе осенней улицы спину Федора, одинокую, как последняя груша на облетевшем дереве. Заперев ворота, он вернулся в дом, уселся возле желтого кружка керосинки, начал слушать, как шепелявый семилетка Васенка читает свою первую книжку. Нескладица получалась: из разбегающихся слогов – то ластящихся полушепотом, то выпрыгивающих азартными окриками – никак не складывался образ простецкой курицы Рябы. Степан покряхтел, почесал затылок и засунул письмо в карман рабочей тужурки.

Назавтра выдался полный беготни день, а послезавтра он и вовсе забыл о визите лопоухого китайца. Вспомнил, лишь когда любопытная жена спросила, взбивая перины перед сном:

– Степа, ты не знаешь, куда твой китайский друг запропастился? У меня Матрена спрашивала. Второй день ни его, ни Глашки.

Мануил Захарович уже спал, когда скрипнули ворота и бодро заржал гнедой жеребец, приветствуя закадычных приятелей гусей, спрятавших головы под крылья. В окно поскребся знакомый «кхек» – так Степан обычно сообщал, что он уже приехал за директором и готов сражаться с неуступчивой аграрной отраслью. Хозяин вмиг сбросил ласковое одеяло первого сна, прошлепал босиком в сени, собирая ненастоящий еще, пробный холод с остывших половиц, впустил верного оруженосца. Если кучер решился потревожить в такое время, значит, тому имелась нешутейная причина.

– Тута ко мне Федька на днях пожаловал, а он, знамо, бедовый, – стесняясь, излагал поздний визитер, комкая в руках картуз и еще что‐то. – Велел вам передать, только я не понял зачем. Про какието «семь дэн» говорил. Это что? Опосля двугодичного приключения я, как его вижу, сразу трясуся. Это такой китаец, я вам скажу, что от него беды ждать приходится.

– Ну‐ка, что у тебя? – Мануил Захарыч толком не понял, о чем шла речь, но разбуженное любопытство подмяло под себя и застуженные ноги, и улетучившийся к чертям сон.

Степан протянул плотный сверток бумаги, запечатанный тремя цветными ленточками. Директор не раздумывая вскрыл послание. Внутри лежало два отдельных письма. На первом ровными, но неправильными буквами значилось его имя, на втором загадочная надпись: «СЮУНА ЧИ ЛИ ПАСЛ». Ниже стелился изощренный орнамент иероглифов. Мануил Захарыч развернул ту бумагу, которую писатель тужился адресовать ему. Дословно: «МНАЙИЛЛ ЗОХОРАЧА».

– Так это же по‐китайски, – разочарованно протянул он.

– Мне велено передать, я с себя эту оказию снимаю. – Степан поспешил проститься и покинул начальство в босоногом недоумении.

Утром невыспавшийся директор заехал к Шаховскому: следовало осметить урожай кормов. За чашкой кофею он вытащил загадочное послание и протянул его Веньямину Алексеичу, при этом не сводя глаз с беременной Дарьи Львовны:

– Вот, полюбуйтесь, что ваш садовник мне отправил. Сплошные рисунки. Рад, конечно, что люди такого высокого мнения о моей учености, но расшифровать не представляется возможным.

– Вообще‐то Федор зарекомендовал себя ответственным и старательным. – Шаховский взял в руки листы, повертел, недоуменно покачал породистой головой. – Однако его уже третий день нет на работе. Это настораживает.

– Дашенька, вы ведь мастерица в китайской грамоте. Посмотрите, голубушка, что там писано? – попросила свекровь невестку, уписывающую за обе щечки пшенную кашу с маслом.

Пополневшее розовое лицо с озорными ореховыми глазами довольно улыбнулось, загодя гордясь своими редкостными талантами. Вот смеялись, что она китайской тарабарщине обучается, а теперь, смотри‐ка, пригодилась. Тоненькие пальчики протянулись за бумагой.

– Так… Здесь слово «вода», дальше «огонь», «дом». Это про Китай. Что‐то парадное. Дальше «взял», «поднял»… Очень трудно, ничего не понятно. Так… «преступление», «бандит», «разбойник…». Снова «взял», прощения просит… Прощается… Я не очень понимаю. – Она взяла в руку стакан и продолжила чтение про себя, прихлебывая компот. Глаза внимательно изучали бумагу.

Старый князь с княгиней разочарованно переглянулись, Мануил Захарыч спрятал улыбку в подъеденные сединой усы.

– Письмо адресовано Веньямину Алексеичу. Оно совсем короткое. Но тревожное. Давайте второе распечатаем, – попросила Дарья Львовна.

– Думаю, так и следует поступить, учитывая, что адресат нам неизвестен. – Старый князь знал, что от него ждут разрешения, чтобы пренебречь хорошими манерами. – Может быть, оттуда разживемся информацией? – Из всех земных грехов он разрешал себе только любопытство.

В руках у княжны на этот раз оказались три листка, адресованные Сунь Чиану.

– Ну, ладушка, не томите! – заерзала, как гимназистка, Елизавета Николаевна. – О чем грамотка?

– Видите ли, китайский – это не французский. Тут разобраться непросто. – Княжна тяжело вздохнула, погладила круглый животик. – Вроде «поле» – нет, «могила», точно «могила», снова «могила». Это «деньги», еще три раза «деньги». «Папа», «мама», «еда», «работа», снова «работа». «Голова». «Лицо…» Явно что‐то случилось… Лучше бы найти кого‐нибудь пограмотнее. – Она испуганно рысила взглядом по листку.

– Вы не волнуйтесь, милая, вам вредно, – предупредила Елизавета Николаевна и тут же сама начала волноваться. – Да что за напасти с этим Федором!

– Здесь буквы – это имена. Maman, будьте добры, возьмите карандаш, – распорядилась Дарья Львовна. – С, А, Б, И, Л или Р, Г. – Она продиктовала кучу букв, из которых после немалых усилий присутствующим удалось собрать имена Семена, Егора и караван-баши.

– Это уже не шуточки, – насупился Веньямин Алексеич.

– Боюсь, Венюшка, нашему китайскому другу грозит опасность, – заметила княгиня.

Дарья Львовна тяжело дышала:

– Простите, я не могу принять на себя такой грех. Вдруг человеку грозит опасность, а я вам тут наперевожу… Надо послать за кем‐то, кто сведущ.

– А то ж они тут на каждом углу, – беззлобно съязвил Веньямин Алексеич.

– Действительно, неплохо бы разобраться в этом деле. «Могила…», «поле…», «смерть…». Это не поздравительное послание. – Мануил Захарыч, до того не придававший значения семейной беседе, тоже озадачился и с явным нежеланием отложил ведомость.

– Пожалуйста, давайте вызовем урядника. – Глаза Дарьи Львовны опасно покраснели и затянулись блестящей пленкой.

– Нет, так дело не пойдет. – В разговор энергичным соколом влетел звонкий голос Глеба Веньяминыча. – Сразу ясно: Федор попал в беду. Наш долг – разобраться, что с ним случилось.

– Глебушка, как он мог попасть в беду? – Елизавета Николаевна старалась успокоить не в меру горячившегося сына. – Он при доме, ни с кем и не общается толком. Какие такие напасти могут его подстерегать?

– Да уж не скажите, матушка, – позволил себе не согласиться Мануил Захарыч. – За этим китаезой опасности сами охотятся. – Он дробно засмеялся то ли удачно ввернутому словцу, то ли удачливости стойкого Федора, раз за разом разделывавшего неприятности, как жирную баранью тушку.

– Значит, так. – Молодой княжич вовсе не желал отступать: ему, как всякому молодцу с кипучей кровью в жилах, виделись опасности, спасение и вечная благодарность. – Я сейчас приглашу полицейского урядника, и отправимся на поиски.

– Зачем урядник‐то? – не понял его отец.

– А кто таков этот Семен? – Мануил Захарыч и в этом несподручном ему деле не утратил здравомыслия. – Там же имена‐то русские – Семен, Егор…

– Егор маленького роста, – добавила Дарья Львовна.

– В Новоникольском такого не знаю. – Глеб зажегся азартом. Тем более его супруга на сносях уже впала в панику, требовалось немедленно ее ублажить поимкой китайца или подходящего русского.

– Как я понимаю, Семен – это тот лодырь, что женихается с вашей горничной, – предположил Мануил Захарыч.

– Кстати, почему Глафиры нет на службе? – Молодая княжна вскочила, не в силах больше чинно сидеть за столом. Пшенная каша грустно желтела на тарелке.

– Семен, Семен Ильич, – редкий бездарь, по‐моему. – Елизавета Николаевна сопереживала Глафире, поэтому следила за ее сердечной привязанностью. – Я вполне могу заключить, что он связан с какими‐нибудь темными делишками.

– Да что гадать? – Глеб Веньяминыч не причислял к своим достоинствам такое качество, как терпение. – Пригласим его и спросим, с кем общается, знает ли Егора, когда и где видел Федора. А заодно и про Глафиру выведаем.

– Могу отправить за ним Степана.

– Да и зачем отправлять? Сами сходим. И урядника возьмем для пущей строгости.

Сказано – сделано. Глава сельской полиции, скучающий без дела, с радостью поддержал начинания молодого дворянина: все интереснее, чем выслушивать бесконечные бабские жалобы про кражу кур. Отправились делегацией к Семену. Тот лежал в избе, побитый и растерянный, что не укрылось от внимания дознавателей. Урядник добавил металла в голос. Услышав имена Глафиры и Федора, Семен страшно напугался, решив, что на него уже нажаловались из‐за разнуздавшейся в стогу похоти. Красивые влажные глаза заметались, и это тоже все заметили.

– А что про Егора-коротышку знаешь? – неожиданно спросил урядник.

– А, – обрадовался Сеня, – про Егора все знаю.

– А про его дела с Сабыргазы тоже знаешь?

Радуясь, что тема насилия не всплывает на поверхность, допрашиваемый выпалил:

– Конечно, знаю, контрабандист он, сучара! – Семен увидел крайне заинтересованные лица и с опозданием понял, что поспешил.

Застоявшийся без дела урядник, как веселая непуганая гончая, побежал распутывать дорожные узелки, свивая ниточки караванных путей в тугой клубок преступления. Семен отпирался неумело, больше вредил себе, чем помогал. У него на уме было одно: лишь бы не выплыла история с насилием. Знал, что Шаховские сердечно привязаны к Глафире и спуску не дадут. Поэтому ложь про Егора и контрабандистов у него выходила неумелая, жалкая, концы не стыковались. Он поведал и про роль неудачливого Федора во всей этой свистопляске. Выходило, что нужно поспешать к Егору. Так урядник и поступил, свистнув для порядку десятским и сотским.

– Поехали, еще раз все расскажешь и дорогу покажешь, познакомишь с дружком.

Семена вывели, заломив руки за спину, погрузили в полицейский экипаж и увезли. Урядник довольно потирал руки, а Глеб Веньяминыч, недовольно хмурясь, пошел к усадьбе. Специально выбрал пеший крюк, чтобы потянуть время: история с Федором не прояснилась, что отвечать Дарье Львовне?

* * *

Как все‐таки дальше жить?

Как ни крути, в истории с Семеном точка еще не поставлена. Вряд ли он придет в княжеский особняк, нет, скорее подкараулит обидчика гденибудь в селе. Значит, непременно заявится к Глафире. Чжоу Фану почему‐то казалось, что тот придет избавляться от Глаши как от нежелательного свидетеля. Наверняка он с самого начала запланировал сперва изнасиловать, а потом убить. Почему? Не хочет жениться, ясно ведь. А невесту девать некуда, только на дно реки. Перед отгрузкой нежных прелестей на тот свет решил полакомиться. Все ясно. Теперь явится добивать, чтобы не рассказала брату и тот не вызвал на поединок.

За себя лопоухий не переживал – после схватки с медведем в рождественском лесу любые стычки казались блеклыми: или побьет, или помрет – какая разница. Но бросить Глашу он не мог.

Ноги принесли к ее дому. В окне тускло горела свечечка. Вскорости потухла. Чжоу Фан подумал, что ведь и она может принять страшное решение. Придется караулить. Он ласково прошептал несколько слов Барбосу и залез на сеновал. Мокрую одежду со всех сторон облепило сено. Да что за сенный день такой!

Согревшись, начал бороться с дремотой, но удача не всегда ему сопутствовала. Проснувшись, вздрагивал, подползал к окошку, оглядывал двор, потом с другой стороны – улицу. Везде спокойствие. Ладно, можно дальше караулить, ну или подремывать. Ночью Семен не заявился. Тем хуже. Придется проводить Глашу на службу и там присматривать. Рассвело. Погремела ведрами Аксинья Степановна. Ушла. Глаша не появилась. Да что это такое?

Чжоу Фан осторожно спустился с сеновала. Одежда высохла, день выдался теплым и солнечным. Он подкрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Барбос заинтересованно следил за отвисшими на коленках штанами. В темной горнице удалось разглядеть пшеничную голову под одеялом. Жива.

Уйти со двора он не осмелился. Залез на крышу сарая, распластался под осенним солнцем и стал ждать: сейчас Семен непременно явится. Он специально пропустил ночь, чтобы застать Глашу одну, без матери. Надо быть настороже. Мирная жизнь села текла, как будто не случилось ничего страшного. Ни соседи, ни коровы, ни собаки не догадывались, что для Чжоу Фана время разделилось на до и после. Еще вчера он мечтал стать правой рукой Сунь Чиана, сидеть в богатой лавке, нацепив на худые плечи шелковый халат. Глупый! А Солнце?

Кто ее защитит? Раньше он думал, что оставит ее на попечении Семена, тот станет заботиться, как подобает мужу. Но эти надежды постепенно таяли, как печной дымок в небе, а теперь и вовсе растворились.

Если у Глафиры отныне нет жениха, то почему бы Чжоу Фану не забрать ее с собой в Кульджу? Много денег, хороший дом, сытая жизнь в большом городе. Разве плохо? Если раньше он не смел помыслить о Глафире как о своей собственной жене, то поведение Семена многое меняло. Об этом следовало подумать. К вечеру насильник так и не явился, а караульный, дождавшись Аксиньи Степановны, сбегал к себе, взял еды и одежды, никого не встретил и вернулся на пост. Не то чтобы он ждал нападения, теперь уже не так, как накануне. Но мысли оказались больно важными, их следовало додумывать без шарканья чужих шагов, в привычной ямке сеновала. Вторую ночь он спал не тревожась: пока мать дома, злодей не нагрянет. Значит, битва состоится завтра. Ну ладно, Чжоу Фан готов, он не с пустыми руками. Утром снова проводил с крыши глазами гремящие подойники Аксиньи Степановны и чавкающую калитку. Спустился во двор, заглянул в окно и убедился, что Глаша так же лежит под одеялом – значит, жива, приходит в себя. Перекусил на обжитом сеновале и улегся дальше ждать Семена.

План восстановления доброго имени подвергся некоторой реконструкции. Он обелится, без этого невозможно: найдет Сабыргазы и вернет украденное, приедет на Каракуле в Кульджу, а потом сразу наведается в Новоникольское просить руки Глафиры. Она даст согласие, потому что вряд ли найдется жених после того, что произошло в стогу. Чжоу Фан всем расскажет, что он вовсе не безъязыкий садовник, а вполне успешный торговец, образованный, дальновидный. С его мнением сверяется партнер, его переманивают конкуренты. Он посадит Глашу между горбами и увезет в Китай. Так надежнее будет.

За несчастного немтыря ей замуж идти не больно‐то захочется, а за удачливого иностранного коммерсанта – почему бы и нет? Но все начнется в Петропавловске, без доброго имени его ни за что не пустят в счастливое будущее.

Солнце уже стояло в зените, а вредный Семен все не шел добивать свою жертву. Интересно получалось. Глафира тоже не торопилась на службу. Вот это да!

К вечеру Чжоу Фан начал волноваться. Может, самому наведаться к Семену – вон его дом, сверху прекрасно видно. Насильник тоже никуда не выходил – наверное, зализывал раны. Снова пришел вечер под ручку с Аксиньей Степановной, куры заснули на своих насестах. Сон почему‐то не заходил в лопоухую голову. Он смотрел на звезды и рисовал, как повстречается с Глафирой, что скажет. Раньше каждый день по многу раз виделись, а теперь почему‐то страшно стало. Чем больше представлял встречу, тем меньше она нравилась. Смолчать про насилие, которому стал свидетелем, нельзя. Ей наверняка стыдно, надо утешить, поддержать. Но слов таких нет. И… и ему самому почему‐то стыдно, что так получилось, что именно он увидел этот дергающийся зад, эти беззащитные белые ноги. Как на нее смотреть после увиденного?

Нет, он не стал меньше ее любить. Просто видеть почему‐то не хотел.

На третий день у Чжоу Фана закончились еда и терпение. Он собрался поставить точку в затянувшемся конфликте. Сейчас пойдет к неприятелю и скажет, что если с Глашиной головы хоть волосок упадет, то Семен на этом свете не жилец. С утра готовил фразу, учил наизусть. Потом сразу в Петропавловск. К князьям заходить прощаться резону нет, уговаривать начнут, не отпустят. Просто скажет Степану, что его позвали через посредника. Все равно на эту службу возвращаться не планирует.

Он поднялся на ноги, отряхнул сенную труху с одежды. Глафира так и не выходила из дома, и это славно. Совсем не было мочи ее видеть. Как будто это не он смотрел, как ее насилуют, а, наоборот, она стала свидетельницей его позора и унижения. Нет, категорически следовало отложить свидание с Глашей. Пусть замылится в памяти запах похоти на берегу реки. Чжоу Фан вздохнул и собрался спускаться. В это самое время возле домика Семена, куда он направлялся, остановился экипаж урядника, из которого выскочили Глеб Веньяминыч, Мануил Захарыч, сам полицейский чин и его товарищ сотский. Пришлось снова залечь.

Целый час ничего не происходило. Чжоу Фан совсем соскучился. К удивлению, прибывшие уехали назад другим составом: сначала вывели Семена с заломленными назад руками, усадили с полицейскими, потом за Мануил Захарычем приехал Степан, а Глеб Веньяминыч вообще пошел домой пешком. Интересно… То есть поговорить так и не удалось.

Ждать дальше мочи не было – и так провалялся три дня на чужом сеновале. Раз у Семена проблемы с властями, вряд ли он поднимет руку на Глафиру. Чжоу Фан вышел на улицу, пошел в усадьбу собирать вещи. Вести беседы не хотелось, не придумалось, что сказать, если начнут выспрашивать про Семена и Глашу. А ведь непременно начнут, не зря же того связали и увезли. Пришлось воспользоваться черным ходом. Незаметно пробрался к себе во флигель и через полчаса так же выскользнул назад. Он заседлал лошадь и поскакал, сам себе стыдясь признаться, что убегает‐то на самом деле от Глафиры, от своего стыда за то, что с ней приключилось.

Еще одна ночь на сене, теперь уже чужом, не новоникольском. Не спалось. Лошадь перебирала усталыми копытами, радовалась богатой жниве. Новые, интересные мысли проворными светлячками спрыгивали со звезд и закрадывались в лопоухую голову.

Зачем ему становиться правой рукой Сунь Чиана? Правая ли, левая – все одно не голова. Почему не открыть свою торговлю? Доказать, что нет его вины в происках коварного Сабыргазы, вернуть украденное, и ему поверят, отпустят товаров. Откроет лавчонку в Новоникольском, в ценах он прекрасно ориентируется, вся округа будет приезжать, кому ближе, чем до Петропавловска. И в Китае знает, у кого что заказывать. Вне конкуренции торговля расцветет, как майский куст. Почему же он раньше об этом не подумал?

И можно будет не бросать Солнце рядом со злодеем, оберегать ее, а может… и жениться.

Последнее слово он даже думал осторожно, пробуя, не обжигается ли. Распахнутые белые ноги не шли из головы. Раз другому можно похабно и по‐животному, то почему ему нельзя на правах законного уважаемого супруга?

На постоялом дворе он представился как Вай Ю. Прошел, заказал китайской похлебки. Старухи не было, гостей встречал приветливый старичок с блестящей, будто отполированной лысиной желтоватого цвета, как у свежеспиленной здоровой сосны.

– А у нас китайский караван стоит, – поведал хозяин, – напоследок решили занырнуть, в Расеематушке будут зимовать, у них туточки какой‐то заводец, вот и шлендают по чуть‐чуть, токмо для своих.

– О, привет Чжоу Фан! – завопил Лу Шен, едва завидев старого знакомого. – А тебе Сунь Чиан как раз письмо передал. И денюжку дал, чтобы довезли. Важное, видать, что‐то в нем. Думали, отправить с оказией.

Пальцы предательски затряслись, развязывая тесемку. Сломал печать, как заржавевший замок на двери в прошлое. Он и забыл, что воспоминания – это двуличный яд, что жрет потихоньку, не убивая, а калеча.

«Дорогой Чжоу Фан! Надеюсь, мое послание застало тебя в добром здравии».

Дальше приветствия и благопожелания, как будто не случилось еще катастрофы и он служит удачливым и проворным поверенным в большом торговом доме.

«Спешу тебе сообщить, что полиция нашей прославленной родины (да здравствует Его Величество император Поднебесной империи!) обнаружила и по заслугам заточила в кандалы шайку преступников, промышлявших контрабандой. В числе прочих грехов один из бандитов признался, что оговорил тебя, причинив ущерб моему торговому дому. Имя его Сабыргазы. После конфискации добытых в тайниках богатств мне полностью возмещен ущерб. Я не мог и помыслить, что подобные черные сердца встречаются в нашей прославленной отчизне. Печально, что мерзавцу удалось скрыться и избежать наказания, поэтому подробности того дела остаются для меня загадкой.

Прошу тебя вернуться и поскорее заняться любимым делом на процветание торгового дома всем сердцем расположенного к тебе Сунь Чиана».

Глава 6

Что за диво – бархатные портьеры в крестьянской избе? Так скоро и привычные сундуки уступят место тонконогим оттоманкам. Мало ей лакированных столиков с розовой россыпью ангельских цветочков, мало ей разбросанных по горнице ковров с подушками и ярко-красной беседки посреди огорода, на которую приходили полюбоваться не то что соседи, а даже их собаки. А кухня? Разве так матушка стряпала? Диковинные жаровни рядом с добротной русской печкой, невыветриваемый запах пряностей и сушеных трав, разноцветные масла: красное – для джусая, белое – для капусты, оранжевое – для заправки. И ни в коем случае не путать! Те масла Федор сам давил, собирал семена, выращивал на делянке заведомо несъедобное, которое потом уписывалось за обе щеки, то есть оказывалось вполне съедобным. Много чудес незаметно поселилось в доме у Глафиры Матвеевны, она и сама не уставала удивляться. И гардероб у нее поменялся: появились шелка, вышивки да несерьезные кисейные платьица, какие только изнеженным барышням к лицу. Эти наряды ей Федя покупал насильно, сама бы ни в какую не разорилась на такое непотребство. Она и носить‐то их стеснялась, только дома, когда муж больно настаивал, выряжалась по выходным и усаживалась играть в многоумный маджонг, как настоящая барыня. Ну иногда в праздник надевала в люди – на свадьбы или крестины. А чего таиться? Вся деревня и так талдычила, что Федька заколдованный, что у него любая ерунда в копейку обращается, а всякая палка зацветает. Всем известно, что в доме достаток, так отчего бы не покрасоваться в шелках?

Глафира уже не могла себе представить иной жизни, кроме как с благополучным ласковым Федором, который долгие двадцать лет смотрел на нее тем же взглядом, как в первый раз в гостевой избе, когда она поднесла несчастному воды в деревянном ковше. Так ничего и не изменилось. А Семен вовсе не вспоминался, аукался страшным сном и спешно утикал на задворки девичьей памяти.

Дом выстроили буквально через год после венчания: подсобили родители Гриньки и Кольки, некогда спасенных Федором из медвежьих лап, братец Карп расстарался, да и Шаховские не остались в стороне. Они будто бы считали себя обязанными дать за Глафирой приданое, хотя и маменька вовсе не бедствовала, да и сама Глаша бережливо откладывала заработок, не тратилась на шутейные побрякушки да леденцы. Так что семейная жизнь задалась с первых дней. Елизавета Николаевна радовалась, что ее любимец садовник осел в Новоникольском и никуда не сбежит, а Веньямин Алексеич таял оттого, что довольна Елизавета Николаевна.

Не так, ох не так представляла себе Глафира замужнюю жизнь в пору голоногого детства и застенчивого тревожного девичества. А как? Да во сто крат хуже! Без шелков, без бархатных портьер, без беседки в саду и без жаровни, над которой колдует умелый Федор, а она сидит в кисейном платье в горнице как барыня и ждет, когда подадут обед на лакированный столик.

– Мам, я к Полине Глебовне книжку читать, не теряй меня! – Лобастая голова сына с плотным ежиком жестких, со спичку толщиной, смоляных волос мелькнула в складках бархатной занавески и тут же исчезла.

– С Богом, Женечка! – только и успела выдохнуть.

Единственный сын – скромный, воспитанный, образованный. Гордость материнского сердца. Жаль, что вторая и третья беременности закончились прежде срока. Была бы у Женьки сестричка, узкоглазенькая красотулька со щечками-яблочками. Вот бы наряжалась китайской куколкой, каких на чайниках рисуют, надувала губки бантиком, сосала тайком от матери толстенький пальчик. Как бы Федька ей потакал, баловал да любовался!

Но не сложилось, а после двух выкидышей и вовсе не смогла понести. Переживала. А благоверный утешал, мол, Бог сам решает, кому сколько детей иметь, ты не виновата. И притчу китайскую рассказал.

Как будто у какого‐то бедняка был прекрасный белый конь, а император того коня захотел купить, но старик не отдал. Через несколько дней красавец скакун пропал. Украли, видать. Люди приходили и жалели глупца: зачем, дескать, не продал, от богатства отказался, а теперь ни коня нет, ни золота. Но старик им отвечал, что еще неизвестно, кого что ждет. А потом конь прискакал и с собой диких сородичей привел не меньше косяка. Люди позавидовали и опять начали языками чесать. Вот, мол, повезло бедняку, он теперь богачом стал. Но старик и тут их попридержал, снова сказал, что это еще не богатство, неизвестно, кому что уготовано. Сын того бедняка, объезжая диких лошадей, сломал обе ноги. Неугомонные болтуны снова беспокоили беднягу сочувственными речами: хоть ты и богат, говорили, зато сын калекой стал. И опять, в третий раз, запретил им старик попусту разглагольствовать. Подождите, мол, завтра все может измениться. И точно, вскоре война началась, всех парней в армию забрали, а стариков сын со сломанными ногами дома остался. Люди не успокаивались – везучий, мол, сына сберег, когда наши ушли головы сложить. А старик им снова и снова повторял: не торопите события, не ведаем, где завтра проснемся.

Вот такой притчей побаловал китаец жену, доказывая, что сетовать и горевать – лишнее, одному Богу ведомо, где чья судьба.

Глафира вскипятила чайник и заварила душистых мятных листьев, положила меда в тонкую фарфоровую чашечку, уселась чаевничать. Ранней весной в огороде работы нет, а Шаховские отпустили пораньше, у них теперь прислуги много. Можно бы и вообще не работать, помогать Федору в лавке, но она привыкла к муаровой гостиной, где до сих пор чудились шаги покойной Елизаветы Николаевны, руки сами собой тянулись к старым шахматам, с которыми проводил вечера покойный Веньямин Алексеич. Усадьба давно стала вторым домом: там она сроднилась с невезучим Федором, туда прибегала с мольбами о помощи, когда тяжело заболел маленький Женька, там научилась отличать хорошее от плохого.

Нынче хорошего стало больше, а раньше и плохого хватало. Муж косноязыкий, ни кола ни двора, лавчонка, каких раньше в этих местах не водилось, диковинная трава на огороде, от которой и проку‐то нет. Косились злые сплетницы, обзывали «китайкой». Шаловливые пацанята гурьбой провожали домой, пока была на сносях, кричали: «Эй, Глашка, китайчонка родишь? Узкоглазого? Черномазого?» Она старалась не обращать внимания, но почему‐то щеки становились мокрыми и солеными. С рождением Евгешки все стало волшебным образом налаживаться: торговля пошла в гору, ароматные китайские блюда всем полюбились, соседские мальчишки перестали обзываться. А теперь и вовсе – бархатные портьеры!

Решение выйти за китайца пришло в горячке, а оказалось выигрышным билетом. В ту отчаянную ночь, выбравшись из стога вся в сенной трухе и крови, изорванная изнутри и снаружи, она хотела попросту наложить на себя руки. Господь не попустил. Федора в ту пору не любила – жалела. А Семена взаправду любила, таяла от одного взгляда, послушно млела от прикосновений. Как тогда в стогу – страшно и стыдно вспоминать! Ни разу за двадцать лет супружества не чувствовала такого острого наслаждения, как в те короткие мгновения преступных жадных ласк. Вот об этом‐то и стоило покрепче забыть.

Тот вечер, как кровавая полоса, которую застирывала с разорванного исподнего, разделил жизнь на до и после. Семена для нее больше не существовало, о других парнях мечтать не приходилось. Или век куковать одной – осмеянной, поруганной, – или искать счастья там, где не положено. Всю ночь не сомкнула глаз: решала, как бы попроще разделаться с собой. К утру разболелись голова и все тело, чугуном налились синяки. Глаша покрепче запряталась под одеяло, лицом зарылась в подушку и вдобавок распустила косу, прикрывая лицо волосами, как русалка, – не дай бог, маменька увидит. С первой зарей строгая Аксинья загремела ведрами, ковшами, хлопнула дверью, направляясь доить корову, через некоторое время тяжело бухнула подойником об пол, возвращаясь. Глаша все слышала, но не могла набраться смелости окликнуть мать.

– Ты чегой еще не встала? – Та стояла в дверях.

– Приболела я что‐то, маменька. Вы бы сказали хозяевам, что не смогу я прийти сегодня, – умоляюще пропищала Глаша.

– Да чтой‐то с тобой? А я еще вчерась подумала, чего это она печку растопила? А тебя знобит, голубушка.

– Да, плохо мне. Полежу, попью чайку с малинкой.

– Охохонюшки, не смогу я с тобой остаться, в ферму надо. Ты уж сама как‐нибудь. – Выпалив все это скороговоркой, Аксинья Степановна подбежала к Гланиной лежанке, наскоро перекрестила дочь и ушла.

Тяжелые мысли не отпускали. Все хорошее осталось позади, впереди только позор, одиночество и осмеяние. Сему она более не ждала, даже страшилась, что он одумается и пожалует‐таки со сватами. Как тогда быть? Смириться и пойти в кабалу, зная, на что он горазд? Или отказаться, рискуя позорным разоблачением? «Пусть бы не пришел!» – умоляла Глафира неведомую высшую силу. Быть с Семеном теперь казалось худшим из наказаний. Даже больнее, чем остаться так – опоганенной и одинокой. «Кто станет хороводиться с такой никудышной?» – допрашивала она свои побитые ноги, протирая ссадины размоченным в кипятке чистотелом. «Как кто? Федя станет. Все не одна». Мысль, что есть‐таки среди топтунов, перемешивающих грязь на земле, такой человечек, который не оставит ее при любом повороте, высушила слезы. Не так представляла себе Глафира будущее, но Богу виднее. Значит, будет сидеть с лопоухим китайцем на берегу реки, разговаривать, молчать и никуда не спешить. Лишь бы мать из дома не выгнала, а Шаховские со службы.

Проленившись и пробоявшись целых три дня, Глаша пошла в княжескую усадьбу. Думала, что, взглянув в глаза Федора, сразу поймет, может ли рассчитывать на его дружбу. Однако его в имении не оказалось.

Новость об аресте Семена, о его причастности к контрабанде оглушила, как будто в этот раз ее угостили жердиной по макушке. На Глашу смотрели сочувственно, жалели, но в душу с расспросами не лезли. А она глаз лишний раз не поднимала, не знала, какую маску надеть: то ли печалиться, то ли радоваться, что Бог не попустил повязаться с ним нерушимыми узами.

Отсутствие Федора больно ранило – больнее, чем она ожидала. Вдруг Сенька-паразит что‐то ему сделал? Вдруг бедолагу уже доедают рыбы на дне реки? Или он не хочет больше ее знать, видеть не желает? Глафира места себе не находила, маясь отпущенными на волю злыми фантазиями. Ей и трупы виделись, и тюрьмы, и судилища. Она порывалась кинуться в ноги Елизавете Николаевне и поделиться тревогами, знала, что та не останется равнодушной к судьбе китайца. Уже слова наготове держала. Потом понимала, что придется и про стог рассказывать, и неуверенно прятала за спину руку, уже готовую постучать в будуар старой княгини.

Через недельку, в золототканый денек ласкового бабьего лета лопоухий силуэт в киргизской шапке ак-калпак высветился в проеме широких ворот и вежливо поклонился геометрическому порядку пустого двора. Глаша, не утерпев, выбежала навстречу. Требовалось срочно прояснить, как теперь смотрит на нее извечно восторженный обожатель, не увидит ли она льдинки презрения в черных смородинках узких глаз.

– Привет, Гляша. Я скучал, – деревянным голосом произнес Федор. – Я думал, ты теперь выходить за меня замуж. Ты хотеть?

От радости, что все между ними по‐прежнему, что ее несчастную душу не смяли и не выкинули на задний двор, Глаша расчувствовалась и, сама не зная как и почему, сказала:

– Да.

– Тогда вот тебе колечек, я знал, так надо. – Федор протянул золотой витой обруч с зеленым глазком посередине. Старинная восточная работа, не чета дешевым обручалкам подружек. О таком кольце Глаша и не мечтала.

Взволнованная, раскрасневшаяся, закрылась она в княжеской кладовке, якобы перебирая зимние вещи, а на самом деле обдумывая новый крутой поворот нелегкой судьбинушки. Замуж за китайца! Люди засмеют. Ну и пусть. А разве так не станут смеяться и пальцем показывать? Разве так жизнь не покатится под откос? Рано или поздно все равно правда наружу вылезет. С Феденькой хоть Шаховские не выгонят, а без него мигом укажут на порог: зачем им гулящая прислуга в доме? И маменьке как в глаза смотреть? А Карпуша? Ему нельзя узнать. Молчать, стиснув зубы, поскорее отдаться китайцу, чтобы не проболтался ненароком, нарожать ему китайчат полную горницу, терпеть.

Пришла вечером к маменьке и вывалила. Та завела обычную песню, мол, никудышняя ты, Глашка. А дочь сощурила глаза, вздыбила ноздри, как взбесившийся скакун, и прошипела:

– Вот раз я никудышняя, то и не нужна никому. Буду жить с китайцем, и никто мне не указ. – Выбежала из горницы, хлопнув дверью, и помчалась прямиком к батюшке в церковь просить обвенчать с нехристем. Тот поупирался, повздыхал, потом придумал что‐то, и уже к Рождеству она стала венчанной женой православного буддиста Федора Смирнова.

Помогла Глаше и поддержка брата Карпа.

– Ты, мать, Глашку не пили, – грубовато одернул он родительницу, приехав к так называемому сватовству, когда застенчивый Федя косноязычил больше обычного под пристальным взором Аксиньи Степановны.

Лопоухий жених явился за невестой не один – Степан, кучер Мануила Захарыча, поддерживал под руку запинающегося бледного подданного Поднебесной империи. Почувствовав, что роль первой скрипки достанется именно ему, Степан как следует загрузился наливкой, поэтому щебетал горластым кенарем, расписывая достоинства Федора. В конце концов договорился до того, что вот он, редкостный жених – соль земли Русской, и такого точно не сыскать днем с огнем.

– Вот здесь ты прав, – осадила красноречивого свата Аксинья Степановна. – Ну что ж, коли Глашке мил, не буду артачиться.

Покрестили китайца непосредственно перед венчанием, крестным отцом стал тот же Степан, долго и излишне пристрастно учивший своего крестника без ошибок совершать крестное знамение и кланяться. В конце концов сам батюшка Порфирий приказал ему угомониться – мол, Богу все одно, кто едва до ключицы достает, а кто чуть не до лопатки дотягивается, лишь бы душа безгрешной оставалась.

– А с энтим у Федьки все хорошо, не сумлевайтесь, батюшка, – заверил кучер священника, и от процедуры крещения перешли непосредственно к венчанию.

Кажется, Федор и сам толком не понял, чем и зачем они занимались в пузатенькой церкви при непарадно оплывших свечах, но Глафира, окончательно пришедшая в себя после треволнений, сияла свежестью и мягкой теплотой, ее нежные губы шептали вслед за батюшкой непонятные слова, а ресницы вздрагивали, как испуганные мотыльки при приближении случайного прохожего. Спокойствие и уверенность разлились по фарфоровым щекам, окрасили их счастливым румянцем. Значит, все идет правильно, теперь все будет хорошо. Раз Солнце так хочет, пусть толстый батюшка в черной хламиде поет гнусавые песни и размахивает масляной лампадкой. Если его Солнце захочет, даже луна может пуститься в пляс, и ничего ей за это не будет. Лишь бы Глаша была счастлива. По окончании службы Карп со всей силы жмякнул новобрачного по плечу:

– Молодец, Федька, сурьезный мужик! Будешь любимым зятьком. Никому в обиду сеструху не дам, ну и тебя заодно.

Перед церковью поджидала запряженная двуколка. Верные боевой дружбе Гринька с Колькой упросили родителей и притащили всякий свадебный скарб: пестрые дорожки, чтобы жениху с невестой выходить из храма, шутовские бубенчики и попоны для лошадей, расшитые конверты, в которые сложили леденцы, пряники, комья спекшегося сахара, похожие на волшебные самоцветы, и твердые, как деревянные, баранки. А Федор, стесняясь, принес три жмени риса и вывалил поверх леденцов, чтобы рисом тоже посыпали счастливые новобрачные головы.

– Ради богатства, – пояснил он, краснея.

– К богатству, – привычно поправила Глафира.

Из церкви поехали к Шаховским обустраиваться во флигельке, в той самой комнатке, которую Федор давно уже превратил в столярный цех. Но здесь поджидал первый из приятных сюрпризов.

– Вы отныне до весны будете жить в новых комнатах, а потом займетесь собственным домом, – сказала Елизавета Алексеевна, почему‐то нарядившаяся в темно-зеленый шелк, как будто собиралась на званый ужин, – а пока давайте отпразднуем бракосочетание. Прошу всех в столовую.

Она распахнула двустворчатые двери столовой, куда работники ходили лишь по служебной надобности, и изумленные Глафира с Федором увидели накрытый праздничный стол с белой кружевной скатертью, серебряные подсвечники с благородными витыми ножками и букеты горделивых хризантем по соседству с прозрачным фарфором. Глеб Веньяминыч и Дарья Львовна наперебой славословили молодоженов. На их лицах счастливые улыбки, как будто сами во второй раз поженились и принимали поздравления. Растроганная до слез Глафира схватила за руку Елизавету Николаевну и стала покрывать ее поцелуями. Розовым колобком подкатилась беременная Дарья Львовна, вся в легкомысленных рюшечках, начала успокаивать рассупонившуюся[41] невесту, переминаясь с ноги на ногу, как маленький смешной гном, рядом с рослой Глафирой, казавшейся еще выше в строгом сером атласе. Та умудрилась ухватить и ее руку тоже и стала лобызать обе женские руки по очереди: старую, мягкую, как изрядно потрудившаяся фланель, и молодую, пухлую, с въевшейся краской, как у шкодливых малышей. Так и стояли три счастливые женщины со слезами на глазах и с огромной христианской любовью в сердце. А Федор смотрел и думал, что ему несказанно повезло встретиться с этими чудесными людьми, что никакой Сунь Чиан или даже сам губернатор Синдьзянской провинции не сделали бы его таким счастливым.

А назавтра все забыли о празднике, о сладких слезах и волшебных мечтаниях, потому что в именье пришла самая настоящая беда. Дарья Львовна, накануне против правил напереживавшаяся, поевшая и выпившая сверх дозволенного, всю ночь бегала в отхожее место, а наутро выяснилось, что не еда и питье тому причиной, а преждевременно начавшиеся схватки. К утру отекшие ноженьки отказали, и она упала на лестнице, желудок сжался, выплеснув жалкие остатки вчерашнего праздника, дурно пахнущая жижа растеклась по батистовому пеньюару.

– Барыня-матушка! Ты зачем на улицу ходила? И-и-и, что же буди-и-ит?! – заверещала разбуженная стонами Матрена, увидев княжну, распластанную в непотребном виде на холодных ступенях.

На крик сбежались все: кто со свечами, кто с лампой. Шум, суета и переполох разбудили Федора с Глафирой, отрезвив от волшебства первой брачной ночи. Заспанная Глаша выскочила в исподнем и, лишь обнаружив себя в приемной, вспомнила, что отныне она ночует с мужем в княжеском флигеле и ходить, как дома у маменьки, не годится.

Увидев Дарью Львовну, она вмиг позабыла о приличиях и бросилась босая на кухню – за водой, ромашкой и нюхательной солью, за льдом и еще чем‐то незаменимым, хотя уже сама понимала, что никакой ромашкой беде не помочь.

За окном раздался топот: то Федор в льняных подштанниках, без шляпы и без седла галопом усвистывал со двора. «Куда это он? – отстраненно подумала Глаша. Ей непривычно, со скрипом думалось о Феде как о муже, как о части собственной семьи. – А, за Селезневым. Правильно! – тут же ответила сама себе. – А как я догадалась?» – Удивления не было, больше утверждение, что не зря она связала судьбу с человеком, каждый шаг которого – даже, казалось бы, странный – сразу понятен и приемлем. «Быстрее, Феденька, быстрее, мой хороший, Дашеньке совсем плохо», – приговаривала про себя, протирая Дарье Львовне виски, вливая по ложечке питательный бульон и ягодный взвар. «А чего это мне вздумалось княжну называть Дашенькой? – снова удивилась и тут же себя простила: – Потому что это моя родная, моя лучшая, судьбой даренная».

Тем временем прибежал доктор Селезнев, свежевыбритый, с аккуратно причесанной прядкой на сверкающей лысине, как будто и нет вокруг никакой беды, никакой спешки. Он разложил походный саквояж, который по размерам больше напоминал чемодан, вытащил чистые пеленки, склянки, отсвечивающие презрительным холодом железки и приказал заменить промокшее постельное белье. Выгнал всех, кроме Матрены, а Федора послал за длинным списком лекарств из лазарета.

– Ты иди, Степанида знает. Всякое может пригодиться.

И началось ожидание, хуже которого не встречалось в жизни Глеба Веньяминыча. Глафира ходила туда-сюда с кипятком и пустыми тазами. Елизавета Николаевна пару раз попробовала проскользнуть за дверь этакой дородной тенью, но Селезнев ее бесцеремонно выставил, еще и шикнул, как на нашкодившую девку.

Погожий осенний день причалил к закатной пристани, усталые работяги потянулись в свои избы, но в княжеском особняке царило то же напряженное волнение, что и ранним утром. Молодой княжич, потерянный и испуганный, бродил из угла в угол; если отец или мать выходили из гостиной, он норовил увязаться с ними, как будто боялся оставаться один.

Глеб Веньяминыч ничего не знал о малыше, не успел его полюбить. Он боялся потерять Дашу и чувствовал себя виновником того кошмара, что с ней сейчас происходил. И даже ни разу не подумал, что она все равно вышла бы замуж: не за него, так за кого‐то другого, а значит все равно точно так же страдала бы и висела над пропастью, разделявшей жизнь и смерть. Альтернативная реальность вовсе не интересовала княжича. В настоящий момент Дарья пыталась произвести на свет именно его ребенка, а значит, он и виноват. Потерять Дашу было немыслимо. Да, в последнее время у них участились ссоры по глупости, из‐за кажущегося непонимания, но сейчас даже следа этих минутных обид не чувствовал в сердце молодой Шаховский, нервно заплетая и расплетая бахрому пунцовой скатерти. Даже позабыл о них, хотя до этого дулся на взбалмошную женушку, не хотел потакать ее бесконечным прихотям. А теперь вспоминал только ласковые глаза цвета лесного ореха, только мятную прохладу молочных плеч, только губы, выдыхающие любовь вместе с легким запахом лаванды.

– Глебушка, пойди приляг, – уговаривала сына Елизавета Николаевна.

– Бросьте, мама, не до того сейчас.

– Ты ведь никак не помогаешь Дашеньке, только себя изводишь попусту.

– Как не помогаю? Я молюсь о ней и за нее. – Полупрозрачные малахитовые глаза княжича смотрели на мать с неподдельным удивлением.

– Хорошо. – Она отошла по каким‐то неважным делам, принесла печенья, налила в хрустальный стакан лимонада.

По тому, как бледнел Селезнев, с каким безжалостным стуком ставил на поднос принесенный стакан с чаем, как поджимала губы Матрена, Глаша понимала, что процесс движется, увы, не в благополучную сторону. Ее пугал запах в спальне Дарьи Львовны, куча мокрых розовых простыней, скопившихся в углу. Всегда душистая, пахнущая лавандой и ландышем, нежная, как свежий оладушек, звонкоголосая княжна за сутки превратилась в обрюзгшую уродливую бабу с бордовыми пятнами на лице и руках, синюшными мешками под закрытыми глазами, окровавленным искусанным ртом. И главное – стоявший в комнате смрад не оставлял надежды на желанный исход.

Ночь пришла незаметно, поскребла когтями дождя по жестяному карнизу. Глеб Веньяминыч заснул против воли в кресле, держа на коленях открытую книгу. Елизавета Николаевна укрыла его пледом, осторожно вытащила из пальцев и отложила на стол часослов. Глафира не чувствовала усталости. Она только теперь с запозданием поняла, что следовало сбегать в церковь, поставить свечи и упросить батюшку прочитать молитву. Дернулась к двери и обожглась о темноту за окном.

– Что? – полуспросила-полувздохнула старая княгиня.

– В церковь бы.

– Да послал уже Веня, и не раз. – Пожилая дама устало прикрыла глаза.

На второй этаж кто‐то поднялся тихими крадущимися шагами. «Так ходит Федя», – отметила про себя Глаша. Она дежурно сбегала наверх с кипятком. Действительно, доктор почему‐то пустил китайца к роженице и даже о чем‐то с ним разговаривал. «Нашел время», – с укоризной подумала молодая жена про своего мужа. Через четверть часа раздался крик:

– Давайте! Еще-о-о-о-о!!! – истошно кричал доктор.

Весь дом пришел в движение и смятение. Побежали наверх. Гурьбой подкатились к спальне Дарьи Львовны. Матрену давно уже сменила Степанида, румяная, спокойная, с поджатыми губами и большим деревянным крестом на груди, который она почему‐то не прятала под фартук, а, наоборот, выставляла на всеобщее обозрение.

– Я с больными работаю, им не помешает лишний раз увидеть лик Божеский и помолиться о спасении, – говорила она.

В этот раз Степанида не просто вывесила огромный крест посреди монументальной груди, а держала его в руках и ежесекундно подносила к губам. Увидев непрошеных посетителей, она замахала на них все тем же зажатым в пальцах распятием, как будто отгоняла злых духов.

Дарья Львовна, полуобнаженная, висела на руках у Федора в какой‐то странной позе: руки за спиной, огромный розовый живот наружу, ноги на кровати, обмотанные простыней. По команде доктора Федор тащил княжну назад, а сам Селезнев задирал ей ноги вверх, едва не выше головы. При этом Степанида умудрялась каким‐то образом вращать провисший таз, ухватившись за обмотанные остатками пеньюара ягодицы, а по ее рукам немилосердно текла и капала розовая субстанция. Шаховские и Глафира застыли в ужасе, но баба Стеша так на них зыркнула, что они попятились назад.

– Да-а-а-а!!! – раздался крик Селезнева за закрытой дверью.

– Да! – Глаша уловила тоненький возглас Федора.

– Да! – Густой бас бабы Стеши перекрыл все голоса.

И через полминуты едва слышный писк возвестил истерзанным и уже потерявшим веру родственникам, что в мир явилась Полина Глебовна Шаховская.

После тяжелых родов Дарья Львовна не вставала долгие девять месяцев. Для крошки Поленьки пригласили кормилицу, авторитет доктора Селезнева в глазах Шаховских пошатнулся. Сам эскулап винил глупую мачеху природу и узкий таз княжны.

Он долго и красноречиво объяснял, почему и когда пошло не так, нахваливал Федю, который объявился в нужный момент со своими китайскими гимнастиками.

– Я когда‐то слышал, даже не читал, а просто слышал, что у китайцев были боевые женские монастыри. Там женщины учились сражаться не хуже мужчин, занимались гимнастикой и медициной. С тех пор сохранились специальные упражнения для беременных и рожениц. Но это все не про нас. А Федор, оказывается, каким‐то боком то ли видел, то ли слышал, как надо действовать, вот мы и попробовали. К счастью.

Присутствовавший при похвале Федор краснел и отпирался:

– Моя дядя уходил в монастырь. Я не знай, они много знай. Я видел два-три раза, ничего не понимал. Если я знай, все отлично.

Глафира разделяла недовольство Шаховских доктором, поэтому через год, когда сама приготовилась рожать, пригласила сельскую повитуху бабку Аглаю. Роды у нее прошли не так чтобы ужасно, но и хвастаться особо было нечем. По крайней мере, именно Аглаю она винила в двух последующих выкидышах и в том, что Жока растет один. Позвала бы доктора, как Федор настаивал, может, и получилось бы выносить второго ребеночка. Ну это опять она завела старую песню…

Поленька росла болезненной, Дарья Львовна больше рожать не стала, ушла с головой в коллекционирование старинных книг, живописи, акварелей и иностранные языки. Федор стал у Шаховских не только учителем, но и занимался с Полиной гимнастикой, закалял ее по утрам. Не так, как принято у европейцев, – с какой‐то жестокостью, иногда удивительной, а порой пугающей. Женя через пару лет тоже стал заниматься с отцом. По утрам они шли в княжеский двор, где уже ждала гувернантка в теплом пальто с Полиной Глебовной за ручку, Федор раздевал детей по пояс и гонял по саду, как молоденьких жеребят. Потом растягивал пухлые ручки-ножки, заставлял повторять по сто раз одно и то же глупое упражнение. То они стояли, как цапли, задрав ногу, то ловили рыбу в несуществующей воде придуманной удочкой. Зачем? Но детям нравилось. А потом и вовсе китаец принимался ходить по голеньким тельцам своими грубыми ногами, топтать тоненькие ребрышки. Глаша приходила в ужас, а Дарья Львовна, напротив, поощряла.

– Давайте, Федор, покрепче гните ее, посильнее тяните. Пусть растет не такой, как ее матушка, кисейной барышней. Poline! Allez-vous.

Круглые попки, длинные реснички, глазки-бусинки, робкие шажки по камешкам-голышам с поджатыми книзу пальчиками – вот-вот упадут. Глаша не могла налюбоваться на малышей. Серьезный Женька с хитрым азиатским прищуром серо-голубых глаз и нежно-розовая Полинка – вся в мать, такая же озорная придумщица. Федор разговаривал с сыном только по‐китайски, а иногда и по‐уйгурски. Жока капризничал, не хотел отвечать, норовил кинуть привычное легкое русское словцо. Но отец не уступал: разводил руками и мотал головой, и маленький лентяй, кряхтя, повторял предложение уже на китайском.

– Пусть думает, что я русский не понимаю, – однажды сказал Федор Глафире, когда сын уже спал. – Если я буду что‐то хуже, чем он, он не может уважать такой отец. А я никогда не смогу по‐русски, как он. Пусть учит китайский, в жизни пригодится. Я знал уйгурский, и меня брали работать, платили хороший деньги.

Глаша не спорила, она к тому времени уже поняла, что мужу стоит доверять. К тому же и Дарья Львовна поощряла многоязычие, даже Полинку заставляла учить прыгающие слоги, сама возобновила занятия. Но у них обеих получалось намного хуже, чем у Жоки, для которого китайский просто стал вторым родным языком. Когда Евгешке исполнилось четыре, а Полине пять, к Шаховским начали ходить учителя. Дети, привыкшие вместе гулять и забавляться, явно тяготились разлукой, и тогда Дарья Львовна предложила, чтобы Глашин сын посещал занятия вместе с Полей.

– Дарья, мы все очень любим и Федора, и Глафиру, но всему есть предел, – разочаровала ее Елизавета Николаевна.

– А кому какая разница? – легкомысленно отмахнулась княжна. – Пусть сидит вместе с Полиной, а если не захочет учиться, сам уйдет.

Вопрос решился по прихоти самой баловницы.

– Жока должен быть умный, – веско заявила она. – Или как я за него замуж пойду?

Детская шутка пришлась не по вкусу уже всем Шаховским, но, несмотря на это, полукитаец Евгений Федорович Смирнов начал изучать французский и грамматику, а потом арифметику, географию и естествознание.

Не во всех науках дети оказались равно успешными. Французский у Евгения прогрессировал вдвое быстрее, чем у Полины. Когда приехал пожилой, вечно недовольный учитель английского, Жока и его удивил своей способностью к языкам.

– У этого ребенка явный талант, – говорили в доме, восхищенно цокая.

– А я вам давно твержу, что привитые с разных кустов ягоды и цветут, и плодоносят лучше обычных, – довольно роняла Елизавета Николаевна, – и цветы тоже.

Не сказать, чтобы ее саму, или старенького Веньямина Алексеича, или вечно занятого Глеба Веньяминыча, поскучневшего после того, как отец отошел от дел и передал ему бразды правления немаленьким хозяйством, радовала дружба единственной наследницы с простым крестьянским парнем, да к тому же полукитайцем. Но высокородные князья верили в собственную кровь, надеялись, что с возрастом все встанет на свои места, княжна будет вращаться в высшем обществе, а детская дружба останется на берегу шумливого Ишима.

Глафира с Федором не отличались подобным единодушием. Мать считала, что каждой козе надобно знать свой огород, а отец просто улыбался и щурил без того узкие глаза. Многое скрывалось за молчаливым благодушием Федора: драматические перипетии собственной судьбы, вера в непотухающий огонь справедливости, в случай, а главное – в любовь. Ведь, шагнув в пятый десяток, он твердо знал, что выходишь на дорогу, а оказываешься на перепутье жизни, ищешь за поворотом колодец, а находишь судьбу.

Юный Евгений к шестнадцати понял, что слово «счастье» в русском языке неправильно используется. Это понятие обозначалось словом «Полина». Без нее еда становилась безвкусной, вода не утоляла жажды, огонь не грел, ноги-руки не слушались. А в ее присутствии язык костенел, бросало то в жар, то в холод и снова отказывались повиноваться коварные руки-ноги. К семнадцати он осознал, что вместе им не быть – слишком глубока и черна пропасть, разделяющая его и молодую хорошенькую княжну. Тогда он начал строить грандиозные планы, как выкрасть свою возлюбленную, убежать в степи, жить на берегу прозрачного озера. Нагородил подробностей с Китайскую стену, мысленно разбогател и получил высокий титул за неисчислимые заслуги в войне, которая к тому времени уже закончилась. В общем, примерил на себя сверкающие одежды набоба[42] в сибирских декорациях. Когда мечты вполне сформировались и даже казались исполнимыми, он вдруг споткнулся о простецкую мыслишку: а ведь Полинька этого вовсе не хочет. Это не ее мечты, а только его. Она же жаждет светских развлечений, собирается в благополучный Екатеринбург или Омск, покуда в Москве и Санкт-Петербурге неспокойно, списывается со своими кузинами в Новгороде, заказывает бальные платья. Зачем ей его искусно выстроенный план и его приземленный мир с хрустальной капелькой озера посередине? Она хочет блистать в обществе, мечтает учиться, путешествовать. Не с ним.

Бегущая мимо усадьбы река шептала прибрежным деревьям сказки об ушедших в небытие рыцарях и принцессах, драконах и ведьмах, те запоминали их и передавали друг другу тихим шелестом листвы, а подслушивающий вездесущий ветер разносил по свету, безбожно перевирая и придумывая новые счастливые концовки. Полина с Евгением читали вслух Жорж Санд на французском и говорили о Париже.

– Ты скоро увидишь не только Париж, но и Италию, Австрию. Я слышал, что Глеб Веньяминыч планирует отправиться в большое путешествие, – вздохнул Жока.

– А у меня такое впечатление, что война еще не закончилась. – Полина подняла ореховые глаза, на бледных щеках заиграл нежный румянец. – Кажется, что впереди еще будет что‐то. Страшно.

– Чего нам бояться здесь‐то? Война далеко, столицы далеко. – Евгений погладил березовый ствол длинными пальцами, как будто пробежался по невидимым струнам.

– Батюшка так не считает. Я слышала, как они с маменькой обсуждали, что капиталы надобно переправлять за границу.

– Тогда тем более ты скоро туда поедешь. – Он встал, медленно обошел вокруг скамейки и остановился за ее спиной. Полина попробовала обернуться, чтобы посмотреть, что он там нашел, но Жока всякий раз уворачивался от ее взгляда, как будто боялся выдать какой‐то секрет.

– Мне тревожно, Жень. Я бы осталась здесь… В Новоникольском. Где наша речка. Рядом с тобой.

– Зачем ты так говоришь, Полина? – Он понизил голос, как будто они заговорщики и шепчутся о преступном. – Ты ведь знаешь, ты должна знать, чувствовать, что после таких слов я могу пойти наперекор всем – матери, отцу, твоему отцу. Зачем ты меня дразнишь?

– А я не дразню. Я все знаю. И я тоже хочу пойти наперекор всем.

Часть вторая

Глава 7

Рыжий строптивый верблюд оживился, почуяв приближение родных степей, раздул ноздри, призывно зачавкал, поводил по сторонам высоко посаженной горбоносой головой. Тюки на его спине всколыхнулись и забренчали привязанными к упряжи бубенцами. Редколесье закончилось, впереди расстилался скучный пейзаж из выгоревших на солнце сопок вперемежку с редкими околками желто-багряного праздника.

– Как зовут твой животин? – спросил Федор погонщика.

– Кызылкул, – отозвался статный молодой казах, сопровождавший караван.

Его рыжие волосы взопрели под лисьим малахаем и стекали по вискам ржавыми ручейками. Парень гнал караван уверенно, шутил едко, в ответ на жалобы только кривил тонкогубый рот. Светлозеленые глаза жадно рыскали по горизонту, охотясь за одному ему ведомым пристанищем для ночлега.

– Я знал один верблюд. Имя – Каракул. – Беседа ни о чем отлично вплеталась в размеренное покачивание между высокими горбами.

– Он черного цвета был? Это его отец. – Светло-зеленые глаза недоверчиво сощурились. – Точно Каракул?

По-русски погонщик говорил жестко, отрывисто, почти без ошибок, значительно лучше, чем сам Федор. Зато по‐китайски едва-едва складывал предложения, порой и понять‐то было трудно. «Наверное, с детства с русскими живет, вот и выучился», – с легкой завистью подумал бывший подданный Поднебесной империи, а ныне простой российский крестьянин.

– Да, точно Каракул, – повторил он вслух.

Казах цыкнул сквозь крепкие желтые зубы.

– Кул – по‐казахски «раб». Каракул – «черный раб». Сильный верблюд, даже могучий. Все местные караванщики хотят заполучить его потомство. Если возьмут боташку[43] из помета Каракула, дают кличку, чтобы понятно сразу, чья кровь течет. Вот мой, например, Кызылкул – «красный раб». Молодец, отлично службу несет.

– Да, добрый, красивый верблюд, – согласился Федор и про себя пообещал на привале угостить Кызылкула сухариком. Дорога впереди мнилась долгая, от животных зависели благополучие и скорость, нелишне к ним подмаслиться.

Караван двигался к китайской границе. Чжоу Фан решил навестить полузабытых родичей и поклониться дорогим могилкам. К тому же времена в России наступали неспокойные – как знать, вдруг придется кочевать на Восток.

Странника и манила, и страшила предстоящая встреча. Минуло два десятка лет, после Синьхайской революции 1911–1912 годов канула в прошлое империя Цин, а теперь и в России шатался трон под государем императором. Что отца с матерью не стало, ему поведала сестра, которая писала редко и бестолково: то целую страницу иероглифов нацарапает про свою корову, то в двух скупых строках напишет, что родителей схоронили. Надо ей при встрече выговорить, укорить, чтобы писала внятно. Чжоу Фан в свою бытность китайцем слыл грамотеем, без того добиться успеха в торговле не представлялось возможным. Ныне, пожалуй, и в русской письменности стал осведомлен, грех жаловаться. А вот по разговору сразу слышно неруся.

Третий, и пятый, и седьмой день одни и те же картинки перед глазами, ветер лижет морщины, залазит под воротник. В степи воздух другой – неспокойный, полынный, приманка для беглецов. Чжоу Фан и забыл, какой он, пока не набрал полные легкие простора, когда от горизонта до горизонта только желтая потрепанная махра без хилого обмылка озерца или речушки.

На стоянках широколицые казахские апашки[44] подносили кумыс и шубат[45], заботливо спрашивали о чем‐то на своем мягком языке, возносили взгляды к небу – наверное, молились за путешественников. Число верблюдов то росло вместе с новыми тюками и попутчиками, то убывало, оставляя ломти каравана по аулам. Молодого рыжего погонщика сменил немногословный пожилой узбек, этот совсем по‐русски не говорил, предпочитал китайский – в его устах корявый и недоброжелательный. А Чжоу Фану все одно, лишь бы дорогу скоротать.

Но вот наконец показались отроги гор, скоро навалятся скопом снежные вершины в сказочных хрустальных накидках, повеет еловой хвоей и светлым березовым духом – и здравствуй, родимая сторона. От нетерпения путешественники заерзали в седлах, некоторые и вовсе спешились, бежали рядом с верблюдами, разминая затекшие ноги. Радость сменялась тревогой и наоборот. Как встретит отчизна? По душе ли придутся родичам диковинные русские подарки – мед в лукошке да матрешки? А как прозимует без него оставленная в Новоникольском семья? Ладное хозяйство нуждалось в пригляде, а Женьке на днях стукнуло семнадцать – неопытен, со скотиной справиться не сумеет.

Возвращение к семье Федор запланировал на следующую весну, к посевной. Погостит зимушку под загнутыми кверху крышами – и довольно. С осени по весну в деревне все равно делать нечего, а дров они с Жокой напасли на три зимы вперед. Так что аккурат после Нового года по китайскому календарю, после первых мартовских оттепелей, снова увидит Федор эти недружелюбные степи, может быть, повстречается со своим другом Кызылкулом (надо припасти угощение!) и прошествует обратной дорогой. Как когда‐то, ровно двадцать лет тому назад, топал несмышленый юный Чжоу Фан навстречу своему нелегкому счастью.

Чем ближе к горам, тем теплее, хоть октябрь уже вовсю расставил сети. А на перевалах сугробы по колено, хрусткая корочка под ногами и головокружительный запах свободы, стекающий с алмазных пиков, разбивающий в пыль и прах купеческие разговоры о прибылях и суеверный шепот прибившегося к каравану монашка.

На китайской стороне пришлось выстоять длинную очередь, многие собрались в ту пору за границу – урожай собран, пора продавать. Паспорт, выправленный князем Шаховским, не подвел: Федора Смирнова пропустили за милую душу и даже не спросили, что ж он узкоглазым‐то уродился и лицом желт. Вот она – сила великой империи, ее паспортам кланяются, не глядя на лица.

На родной стороне вроде бы ничего и не изменилось – те же крестьяне в тех же рубахах гнули спину на аккуратненьких бедных делянках величиной с ладонь. Не то что необозримые российские поля или казахские степи! Чжоу Фан (теперь он называл себя только первородным именем) глазел по сторонам и не мог налюбоваться милой сердцу лакированной краснотой пагод, драконьими мордами с ощеренными клыками и помятыми бумажными фонариками на голых ветках. Как истосковался он по всей этой аляповатости, шуму, прыгающим вверх-вниз интонациям! Как богата родная речь – пестрый платок, проворная змея, легкокрылая птица! Чжоу Фан догадывался, что и русский язык богат, просто он не до конца овладел всеми его достоинствами. Но какое наслаждение наконец‐то по‐настоящему разомкнуть уста, говорить не стесняясь, будто пропускать между пальцами воду в прозрачном ручье.

К родному селению на подступах к Кульдже он сумел добраться только в начале декабря. Что же, трех зимних месяцев вполне довольно, чтобы надоесть сестрице и зятю. В этом многолюдье, густо насаженном в мокрую желтую глину, ему не хватало тишины, неспешных дум во время одинокой охоты и, конечно, своего личного Солнца.

– Фан, ты один? Без семьи? Совсем другой стал. Ни за что бы не узнала на улице, – обрадовалась сестрица, поседевшая грузная женщина с гроздьями бородавок на весело приплясывающем подбородке.

– Да, Сюин, я та собака, что отрастила коровьи рога. – Он беззаботно засмеялся, как в детстве, когда вырезал своих первых кукол из деревяшки, украденной у поломанной табуретки, а потом подсовывал их сестренке под подушку, чтобы она, проснувшись, удивилась и обрадовалась.

В узнавании старого и забытого прошли первые зимние месяцы, бесснежное, ничем не отличающееся от будней православное Рождество без нарядной елки, 1917‐й вступил в Поднебесную унылым дождем и не рассказал положенных волшебных историй.

– А я за эти годы много раз во сне видела, что ты домой вернулся, – сообщила Чжоу Сюин, – думала, сбудется. Ждала. Хоть ты и не писал, что собираешься. Все думала, что хочешь сюрприз сделать, как куклу в детстве. – Она засмеялась.

Чжоу Фан ответил пословицей:

– Если ты очень ждешь друга, не принимай стук своего сердца за топот его коня.

– Когда‐нибудь надеюсь увидеть и твою жену, и сына. Только как я с ними разговаривать буду?

– Мой сынок Сяо Ши[46] хорошо говорит по‐китайски, не волнуйся. А Солнце… ты ее просто так полюбишь, без слов.

И потекли вечера узнавания, когда Чжоу Сюин недоверчиво щурила глаза и смеялась:

– Что? Медведя убил? Ох, как был ты придумщиком в детстве, так и остался.

Чжоу Фан нашел мало знакомых лиц: кто‐то умер, кто‐то сгинул в пучине народных бунтов. Да что печалиться о приятелях-пустомелях: самого императора, чьи предки правили Китаем три столетия, он не застал на месте. И отца с матерью смог навестить только на могилках.

После революции Китай стал другим: лавочники тараторили наглее, цены придумывали на ходу, безбожно приплюсовывали и простой, и дожди, и гужевые корма. Нет, так торговля не заблагоухает. Ее питает не толстый кошелек, а душа. Прибыль там, где толпятся покупатели, а не товары. Сами по себе товары барышей не принесут. Раньше такого не водилось.

Зато все стали грамотные. Пока Чжоу Фан корпел над русскими буквами, для китайской детворы понастроили школ. Те, кто попроворнее и побогаче, умудрились поучиться в японских заведениях для специалистов вроде университетов, как их в России называли, понатащили оттуда всяких опасных мыслей, вот и грянула революция, изменившая его родную страну. Или это двадцать лет ее изменили?

Непоседливые племянники, дети Чжоу Сюин, яростно засобирались к дядьке в гости, посмотреть чужую землю, где все люди желтоволосые и круглоглазые, где медведи собирают малину вместе с голосистыми девками, где от топота несметных табунов трясется степь, когда стремительные кони спасаются в бешеной скачке от таких же несметных волчьих стай.

Китайский Новый год – яркий и щедрый – напомнил Чжоу Фану все, о чем он скучал вдали от дома.

– Ну все, Сюин, мне пора собираться в путь. Пока совсем не надоел. – Он стеснительно засмеялся.

– А как ты пойдешь? В твоей России какая‐то революция. Вчера воевода всем объявил, что караванам на ту сторону теперь хода нет.

За окном фыркали запоздалые фейерверки, не успевшие отгореть в установленный срок, но не желавшие превращаться в немую труху. Февраль, которому суждено было связать русского китайца по рукам и ногам, деловито уселся писать собственный сценарий мировой истории.

* * *

Глафире мало запомнился заполошный 1917‐й: все ее помыслы бродили вдоль китайской границы вместе с казачьими разъездами. А вокруг тем временем один за другим бушевали судьбоносные ураганы.

Рождество 1918‐го прошлось по Новоникольскому не праздничным хороводом под задорные колядки, а неуклюжей пятерней, сжимавшей пожеванные листовки. Вместо портретов благообразного Николая Второго, самодержца российского, везде понатыкали кривых сообщений, что вся власть отныне будет у простого люда, а помещиков и князей надо гнать взашей. Глафира от таких новостей бледнела и хотела ответа только на один вопрос: какая участь уготована китайцам? Нет ли указания оставить на Русской земле только русский народ, чтобы отдать ему эту самую власть, а всех прочих – китайцев, казахов, татар, да хоть голландца Мануила Захарыча – вон поганой метлой, чтобы не мешали править. Однако никого, кроме нее, не заботил национальный вопрос и никому не было дела до китайцев, когда буквально под окном творилась история.

Будь Федор дома, он наверняка сумел бы выведать на своем корявеньком языке, что да как задумано по поводу инородцев. Глафира привыкла во всем полагаться на мужа, ей и в самом страшном сне не виделось, чтобы жить и хозяйствовать одной, по своему только разумению. А как сеять? А жать? А кому сколько платить?

Братец Карп, которого она теребила неуемными расспросами, лишь насмехался да отмахивался:

– Брось, Глашка, сейчас не до пахоты, нонче надо в новой власти разобраться, значица, установить, как в Москве и Петрограде.

– А пахать? – разводила руками Глафира. – Разве пахать не надобно? А кушать что станем по осени?

– Эх ты, земельная душонка, как и Федька твой. Лишь бы сеять, да жать, да кубышку зажать.

Шире смотреть надо, сеструха. Накось, почитай прокламациев, там про все написано.

– А про китайцев написано? – Она заколыхалась полными грудями о своем, о больном.

– Нет, про китайцев там не писано. Нам бы с русскими разобраться, до китайцев, значица, опосля дойдем, – туманно пообещал Карп.

Глафира ушла из братова дома, не зная, что и думать. Как это – опосля дойдем? То есть выгонят взашей, когда руки дойдут? Или признают своими, родненькими? А как же Жока – китайский сын? Он ведь и русский тоже наполовину. С ним‐то что будет?

Весна нахлынула на Новоникольское всей запальчивостью, ударила по льдам, безжалостно разбила стеклянные блюдца озер, накинулась с жаркими объятиями на толстошубых баб и залежавшихся в зимнем безделье мужиков. Пора готовить плуги и бороны, пора ставить скотину, скоро разжижится по улицам жирная грязь – ни проехать ни пройти, – а следом повылезут игольчатые светло-зеленые стебельки. О том, что Федор не приедет и в эту весну, Глафире подсказали замусоленные листовки и собственное предательское сердце. Границы так и не открылись, караваны не пошли, в соседних степях орудовали шайки бандитов.

– Ну и хорошо, что отец не пойдет в дорогу, – рассуждал Жока, – капитально неспокойно на границе. Пусть отсидится, мы здесь сами как‐нибудь.

– Да как мы сами‐то? – Матери оставалось лишь всплеснуть руками и уйти плакать в свою горницу, чтобы не вымещать досаду на сыне, который вовсе не виноват в лихом повороте судьбы.

От нечего делать снова пошла к Карпу. Тот сидел на крыльце, грелся на раннем солнышке и чистил охотничье ружье.

– Так где подмогу‐то брать на посев? Коли Федора ждать не приходится?

– Я тебе, Гланя, не помощник. Ухожу красноармейцем. Буду воевать за советскую власть!

– Час от часу не легче, – растерянно залопотала Глафира, – а Клавка как? А дети?

– Я для них и иду воевать. – Карп обиженно засопел. – Хочу, значица, чтобы они жили в новом счастливом обчестве.

– Да им счастье, когда батька дома. Не нужно никакое новое обчество.

– Глупая ты гусыня, нет в тебе классового сознания! Потому как служишь всю жизнь у князей, заразилась гнилой пропагандой.

– Чем-чем я заразилась?

Но Карп не стал пускаться в объяснения, а снова сунул ей какие‐то бумажки, мол, сама почитай.

От Федора вестей не поступало. Да и как им добраться? Вокруг горела земля. Вчерашнее обыденное работящее сельцо сегодня становилось красным, мятежным, старост замещали горластыми командирами, мужики, привыкшие к походной жизни за годы Первой мировой, хватали залатанные шинели и сбивались в отряды: шли то ли грабить, то ли христарадничать. Правда, к весне многие вернулись, все‐таки землица-матушка крепенько держала крестьянские сердца.

Карпу повезло. Его отрядом командовал настоящий революционер – в прошлом ссыльный, из тех, что еще с 1905‐го кормили острожных вшей.

Идейный Бурлак быстренько встряхнул лобастую Карпову башку и поставил на место разбегавшиеся мозги. Бить беляков просто так, от нечего делать, не дозволялось. Для каждой операции требовался вердикт верховного руководства, то есть самого Бурлака. Дисциплина, строгость и ясная практическая цель легко увлекали новобранцев, и отряд множился, взрослел.

Открытый, без приземленной мужицкой хитрости Карп полюбился набиравшему авторитет комиссару.

– Ты, Карп Матвеич, побольше читай, поменьше слушай, – напутствовал его Бурлак, – наше простонародье любит языками‐то чесать, а самого главного не понимает. Советская власть – это не беззаконье против прежних хозяев, это перераспределение благ в пользу неимущего контингента.

– Так мы о классовом сознании говорим или все‐таки о благах? Скоро посевная, землю‐то барскую кто пахать будет? А жать? А урожай торговать?

– Мы будем, товарищ, мы! Новые хозяева свободной России.

– Тогда ладно. – Карп вежливо улыбался, но мозолистая пятерня еще долго шкребла затылок под густыми пшеничными волосами.

Кто эти самые «мы»? Ему требовалась делянка, за которую возложена ответственность на его персональные широкие плечи и его собственных могучих быков. А поднятая в красивом жесте рука и обтекаемое «мы» не превращались в тугие мешки пшеницы и овса. Тем не менее он чуял за спинами революционеров большую неудержимую силу и повиновался ей, как дикий конь под седлом опытного объездчика: не понимает, куда и зачем его ведут, но каким‐то лошадиным сверхчутьем уже готов слушаться повода.

Весна, примчавшись на крыльях первых жаворонков, уверенно спрыгнула на негостеприимные заснеженные поля, разметала трескучий лед на Ишиме, выгнала на выпасы ласковых буренок, отвыкших от яркого солнца и бесцеремонных слепней. Бурлаку пришлось‐таки пообещать своим красноармейцам бессрочный отпуск по причине надвигающейся посевной, но кустистые седые брови над молодыми карими глазами хмурились, не предвещая беспечного летования на огородах.

– Карп Матвеич, подь сюды, – позвал он своего доверенного служаку как‐то в начале апреля.

Довольный оказанной честью, Карп поспешил к командиру, сжимая в руке фляжку, из которой призывно пахло чем‐то ядреным.

– Угощайтесь, товарищ командир.

– А, благодарю. – Бурлак отпил, крякнул, вытер густо посоленные сединой черные усы. – Я вот о чем кумекаю: в мае все у нас с тобой разбегутся. Надобно к тому времечку уйти подальше.

– Как подальше? – непонимающе заморгал Карп. – А посев?

– Сеять и жать будем, когда советская власть победит. Свое будем сеять, понимаешь, и жать тоже свое! – Он крепко сжал плечо собеседника. – А пока суд да дело, пойдем‐ка это свое забирать под крестьянскую руку у нетрудового элемента.

– Как это?

– Да просто. Перед посевной поля реквизируем, и князья с графьями останутся с носом, а Ванька с Манькой – с хлебушком.

– Не понял. – Карп поводил крупной головой из стороны в сторону, как будто искал ответа в едва набухших почках высоких берез.

– Идем, забираем барское имущество, в том числе и землю, раздаем крестьянам, чтобы сеяли и жали.

– А хозяев, значица, куда?

– Никуда. Пусть живут себе. – Бурлак протянул руку к фляжке, приложился к ней и снова крякнул. – И скотину заберем, и заводы… Пожировали, попили народной кровушки – и хватит. Теперь наша очередь.

Карп представил себе, как Клавка с Глашкой с ведрами и ковшами идут доить огромное стадо маслобойни, а следом за ними плетутся повязанные косынками Дарья Львовна с Полиной Глебовной. Засосало под ложечкой. Он тоже смачно приложился к спасительной фляжке.

Каждый день приносил новые открытия. Голова пухла от идей, речей, небывалых новостей. В начале апреля Карп пожаловал в родное село, потрепал по белобрысым затылкам сыновей, подкинул к самому потолку непоседу дочку.

– Вот ты выросла, скоро папка и не поднимет тебя! – пощекотал усами нежную персиковую щечку.

– А вы насовсем, батя? – спросил Ивашка.

– Не, я только вам поджопников надавать за то, что матери не помогаете, значица, и назад.

– Батя, а вы воюете? – Мишка не хотел отставать от брата, тоже лез с вопросами.

– Не, балду гоняем.

– Как это?

– А так, поймаем в лесу балду и давай гонять. А он убегает, значица, и кричит дурниной. А мы его хворостинкой, а он еще пуще давай тикать. – Карп развеселился, глядя в наивные детские глазенки.

– Правда?

– А то! Зачем бы иначе батька в отряд ушел?

– Папка, а ты мне сделаешь свистульку, как у Михи? – влезла с обязательным запросом малышка Ксеня, так и не понявшая, чем примечательны перипетии неизвестного балды и почему отец предпочитает это занятие такому архиважному делу, как изготовление свистулек.

– Да, сгоношу, только к тетке Глаше наведаюсь на часок, а мать пока баньку истопит. Слышь, Клав? – С этими словами он вышел в сени и скоро заскрипел сапогами под окном.

Глафира хлопотала на кухне, готовила извечные блины.

– От Федора ничего не слыхать? – спросил Карп, поздоровавшись.

– Спрашиваешь еще, – укоризненно посмотрела на него сестра, пододвигая чистую тарелку.

– А Женька где?

– Скоро придет, в лавке застрял. В такие времена лавка – это лишняя обуза.

– Я тоже это хотел сказать. Ты, Глашка, сворачивай торговлю, сейчас не те времена. Деньги схорони и сиди не высовывайся. С голоду не помрете, а вылазить не следует.

Глафира испуганно замерла, забыв повернуть краник самовара, и на скатерть полилась обжигающая струйка.

– Ты к чему это клонишь?

– Да богато вы живете с Федькой, значица, вон одни бархатные занавеси чего стоят. Нос по ветру держи, сеструха, и… того… остерегайся.

– Да поняла я, поняла. – Она растопила еще кусочек коровьего масла на неостывшей печи, принесла плошку и пододвинула брату. – А чего остерегаться?

– Как чего? Когда новое рождается, завсегда страшно. Вот ты скажи, когда Женьку рожала, значица, не страшно тебе было? То‐то и оно. Страшно. А все равно хотела дитятю понянькать. Так ведь? И еще бы нарожала, кабы Бог дал, и снова бы страшно было. Потому что новое, – он вылил чай в глубокое блюдце, шумно отпил, вытер лоб, – такое оно… Вот, значица, недавно в соседнем Заречном у Нифонтова красноармейцы пошумели. У нас сейчас задание – экспроприация неправедно нажитого. Пошли, значица, наши к нему, потребовали мошну. Мельню отобрали, коней знатных увели под седло. Молчит. Стали из дому одежу выносить, мебеля. Тут он в штыки, значица, револьвер выхватил. Пшли вон, орет. Ну бойцы тоже, значица, с норовом. Взашей вытолкали в одних портках, руки скрутили. Он по матери, грозится урядником. Ну отвели его в овраг да… шлепнули.

– Как так? – Глафира в испуге зажала рот.

– А вот так. Да ладно бы ему, значица, что с энтих мебелей‐то? А то ведь и бабу евонную не пожалели. Сначала по кругу, а потом – того…

– Как это – по кругу? – Глаша сидела белее муки, которую не успела отряхнуть с передника.

– Сама знаешь как, – цыкнул на нее брат, – ноги в стороны, и айда не хочу, кому не лень.

– Это барыню‐то?

– А то. Не ахти барынька, значица. Другая бы руки на себя наложила. А энта терпела три дня, бойцам подмахивала. – Он опустил голову – видимо, и сам не радовался этому рассказу. – Потом ее тоже… в овраге, где и мужа. Но хуже всего, что и недоросля их туда же.

– Да что же творится‐то, Карп! Ты шутки шутишь, что ли? – Глафира не верила ушам.

– Не шутю. Мы с товарищем Бурлаком такого раздрая не поддерживаем, значица, но в отряде всякого полно. Вот и говорю тебе: остерегайся! Мы послезавтрева придем к Шаховским. Надо их земли отписать, значица, скотину, завод. Ты на работу ходить не вздумай, скажись больной.

– Погодь, Карпуша. Как это – отписать?

– А теперь народная земля будет. Ванька с Манькой на ней станут хозяевами. Я толком сам еще не разобрался, но Бурлак – кремень, он точно все знает.

– А с Шаховскими что станет? С Глебом, Дарьей и Полиной? С Мануил Захарычем? С инженерами?

– Я пока еще не разобрался, но на всякий случай ты держись, значица, подальше. – Он пошевелил бровями и закончил совсем другим голосом, почти переходя на крик: – Христом Богом прошу, Гланюшка, отвались от их дома!

– Это не дело, Карп! – Сестра тоже повысила голос, глаза затуманились непрошеными слезами.

– Я все сказал. Делай как велю. Сейчас времена такие, значица.

Карп принялся уписывать блины, а сестре кусок в горло не лез. Она смотрела застывшим взглядом на латунный бок самовара, но вместо безобидного отражения тающей горки блинов и варенья в разноцветных вазочках видела растерзанное тело Дарьи Львовны, расстрелянного в овраге Глеба Веньяминыча и разбитое в щепки пианино. В сенях зашуршало. Хозяйка насторожилась:

– Кыс-кыс-кыс, Мурзик, иди, я молочка дам.

Но рыжая морда не появилась.

– Ишь, зажрался, значица, – хмыкнул Карп, вытирая лоснящиеся губы тыльной стороной ладони.

Поздние апрельские сумерки поженились со спасительным дождиком, превратившим их в настоящую полновесную темноту. Обитая войлоком дверь выпустила наружу без шума, но во дворе под ноги кинулся забытый подойник, с обидой загудел медными боками, приготовился прогреметь на всю округу тревожным набатом. Проворная рука успела схватить его на лету, не дав разбиться тишине. Привычные восемь шагов до калитки и нервное «фу» обрадовавшемуся псу заняли непозволительно много времени. На улице сквозь мелкую рябь дождя просачивались редкие огоньки керосиновых ламп из глубины чьих‐то судеб. Жока огляделся, как будто он уже совершил что‐то противозаконное, и пустился бежать к имению Шаховских.

Маршрут казался неимоверно длинным. Черная лохматая темнота грозно рыкала из‐под придорожных кустов, разевала жадную пасть в прорехах, не защищенных сонными заборами. Неужели всего шестьдесят ударов сердца от родного порога до ладного бревенчатого терема старосты Елизария? Евгений уже начал задыхаться, а до лазарета, где ярко светились окна доктора Селезнева – известного любителя почитать перед сном, – еще целых четыре подворья. Вот наконец последний поворот, еще три разнокалиберных забора, еще два дома – и он, обессилев, как будто каждый день не пробегал этим путем десятки раз, проскользнул в беспечные ворота, открытые в любое время дня и ночи, впопыхах кивнул сторожке, где изволил почивать избалованный дворник, и постучался в парадную дверь.

Когда по ту сторону добротного дубового полотна послышались тяжелые шаги Матрены, Жока запоздало подумал, что негоже стоять под пышным фонарем, цветущим мирным желтым опахалом над высоким крыльцом. Следовало обойти усадьбу и постучаться со стороны черного хода, который вел на кухню. Но в недрах жилища уже прозвучало кряхтливое «хто?» и заботливая рука отпирала засов.

– Тетенька Матрена, мне бы Глеба Веньяминыча! – выдохнул запыхавшийся гость, но князь в уютном стеганом халате и сам спешил из муаровой гостиной.

– Эжен, какой сюрприз! – Хозяин удивленно развел руками, как будто не видел Жоку добрых полгода, хотя расстался буквально перед обедом, когда тот пригнал заплутавших лошадей в конюшню.

– Bonjour, monsieur[47], – поклонился прибывший, одергивая собственную взбалмошность, ведь его высокородные друзья не раз учили не выдавать с крестьянской простотой всех эмоций.

Отряхнув меховую тужурку от невесомых капель, Евгений прошел в гостиную и поклонился дамам. Дарья Львовна занималась каким‐то затейливым рукодельем, а Полина читала, закутавшись в старенькую шаль. При виде Жоки она радостно вздрогнула ресницами и отложила книгу.

– Маман, я прикажу поставить чай?

– Не беспокойтесь, сударыня, мне только перемолвиться с князем парой слов, – остановил ее поздний гость.

– Эжен, вы не можете покинуть нас так быстро, – вмешалась княгиня, но он по‐мальчишески дернул коленкой и скороговоркой выпалил:

– Поверьте, дело не терпит отлагательств.

Удивленный Глеб Веньяминыч неторопливо прошел в кабинет, жестом приглашая следовать за собой. Его прямая спина двигалась размеренно и неспешно, казалось, в мире нет такой силы, чтобы могла сломать установленный в этом доме порядок, вечерний чай с ватрушками и обязательные книги перед камином.

– В чем дело, mon ami? Вы, как я погляжу, взволнованы? – начал хозяин, усаживаясь в просторное кресло, обитое болотного цвета гобеленом с замысловатой растительностью. Князь жестом предложил гостю устроиться напротив и приготовился слушать.

– Я стал невольным свидетелем разговора… беседы моего дядьки Карпа Матвеича с матушкой. Так вот… – Евгений, разгорячась предстоящим откровением, закосноязычил: – Послезавтра планируется… э-э-экспроприация вашего именья. Красноармейцам надоело сидеть без дела. Вам троим грозит опасность. Надо бежать.

– Не могу не заметить, что подслушивать чужие беседы непорядочно. – Брови Шаховского недовольно сдвинулись.

– Глеб Веньяминыч, сейчас не до хороших манер!

– Друг мой, хорошие манеры всегда уместны… А вы ничего не напутали? С чего бы в нашем медвежьем углу устраивать погромы? Мы вроде бы директив новой власти не нарушаем.

– Не напутал, в том‐то и дело. Комиссар Бурлак капитально хочет перед своим начальством выслужиться громкими операциями. Решил всех промышленников арестовать, а имущество конфисковать в пользу советской власти.

– Комиссарам захотелось крови, – задумчиво протянул Шаховский, – не верится, но в лихие времена все возможно… Вы побудьте здесь, Матрена принесет чаю, а Poline составит вам компанию. Я вынужден на некоторое время вас покинуть.

Целый час Жока сидел напротив беспечно щебечущей княжны, как на раскаленной сковороде. А вдруг князь пошлет кого‐нибудь проверить, не напутано ли чего? Тут лазутчику и крышка. Дядька не простит. Или нет: Шаховские не посчитают его серьезным осведомителем, сейчас добрая Дарья Львовна и староста Елизарий отговорят князя, запутают. Сидеть‐то на заднице куда как проще, чем бежать в неизвестность. А послезавтра прискачут красноармейцы, похватают что под руку попадется, сломают драгоценную мебель, изорвут чехлы, испоганят все вокруг, выкинут антикварные книжки на растопку. Он представил себе в красках злое зрелище и невольно поморщился.

– Что с тобой, Жень? Зуб болит? – спросила Полина.

– Нет, нет… Прости… Так что за новости получил Мануил Захарыч из‐за границы?

Полилась мелодия парижских улиц, где скоро состоится великая выставка, и до нее необходимо разрешить все революционные неурядицы, чтобы предстать на мировой арене во всей красе со знаменитым петропавловским маслом. До Парижа Жокины мысли не доехали, остановились в недалеком овраге, где в прошлом году расстреляли конокрадов. То был наглый произвол, а урядник смолчал. Власти у него больше нет. Только старая фуражка осталась. Так и теперь могут заточить княжескую семью, начать измываться, требовать, чтобы банковские счета открыли, заводские сейфы выпотрошили, попомнят и те весомые куличи, что до поры до времени поспевали в карманах европейских партнеров. А для острастки могут и к насилию прибегнуть. Могут юную нежную княжну… Даже додумывать страшно про такое, что могут с ней сотворить. Он вскочил, готовый бежать с разъяснениями, но под удивленным взглядом Полины осекся и вернулся к томительному перечислению музеев, которые непременно следует посетить.

Наконец нежно запели половицы, и княжеская чета с неторопливым достоинством пожаловала в кабинет.

– Милый Эжен, мы благодарны за заботу о нашем семействе в эти нелегкие времена, – мягким голосом начала Дарья Львовна, и Жока с отчаянием понял, что все пропало: ему не поверили.

Княгиня, подобрав с этажерки забытую колонковую кисточку, что ее очень обрадовало (наверное, считала ту потерянной), продолжила:

– Князь и я не считаем возможным бежать от судьбы, оставляя землю предков, свое детище – этот завод и дом, своих рабочих и просто добрых соседей, пусть и временно обезумевших.

– Это неверное решение, Дарья Львовна, – прошептал Евгений, – вы не знаете, о чем говорите.

– Разве? – Ее укоризненный взгляд не мог его остановить, наоборот, возбуждал.

Полина, которую позабыли выставить из кабинета, смотрела на оратора огромными испуганными глазами, что придавало ему вдохновения и смелости.

– Вы думаете, что капитально знаете их? Да, вы знаете Афанасия и Тихона, они учтивы и совершенно безвредны. Поодиночке. А когда собираются вместе, становятся как пьяные от новых мыслей, от этих слов про революцию. Псы тоже ластятся к человеку, когда встретятся на дороге один на один. Но бросаются и рвут в клочья, когда их стая.

Шаховские слушали внимательно, не перебивая. Воодушевляясь их молчанием, Евгений распалялся все более и более:

– Вам жалко расставаться с прекрасно налаженным бытом? Да разве это равновеликие ценности по сравнению с жизнью и свободой? Я тревожусь только за судьбы тех, от кого ничего, кроме добра, не видел. Карп Матвеич сам не понимает, что принесет завтрашний день. И все они такие: готовы ломать, еще не придумав, что будут строить. И матушка моя его пытала, требовала отказаться от этой затеи, а он ей: не могу, я не решаю, там, мол, совет народных комиссаров. А вам известно, кто в этом совете? Сплошь каторжане, беглые или дезертиры. Чего вы от них ждете? Им ваша смерть… – Тут он виновато оглянулся на побледневшую Полину. – Ваша смерть – только повод растащить все добро.

– Эжен, я не совсем понимаю, на что опирается ваша горячность? – возразила похолодевшим тоном княгиня.

– Только на предположения. Лучше перестраховаться. Я слышал настороженность, даже страх в голосе Карпа Матвеича – кажется, он сам не знает, каков план Бурлака. И… – тут он замялся, – я знаю дядюшку: он так с матушкой разговаривать не стал бы. Значит, дело капитальное, серьезное.

– Но почему ты исключаешь, Дарья, что Карп нарочно пришел к Глафире, чтобы нас предупредить? – Князь понизил голос и обращался к одной супруге, как будто Жоки с Полей в кабинете не было. – Возможно, его визит носил двоякий характер. Он ведь осведомлен, что мы не враги своему народу и к Глашеньке благоволим. Вот и решился на двойную игру. Если выгорит – никто не виноват, а не получится – что ж, он сделал что мог.

– Нет, Глебушка, ты как хочешь, а я не верю ни в какую революцию, – резюмировала Дарья Львовна, – пошумят и успокоятся.

– Дашенька, здесь нет ни тебя, ни меня. Мы вместе, мы семья. Это не дискуссия на водах, речь идет о жизни и смерти.

Жока с замиранием слушал, боясь нечаянным словом испортить, помять, повредить неожиданную сговорчивость князя.

– И куда ж нам бежать? – с иронией спросила Дарья Львовна. – Из собственного дома, без капиталов, без бумаг.

– Управляющий вышлет что сможет, – рассеянно обронил Глеб Веньяминыч. – А вообще когда речь заходит о жизни, то о капиталах думать неуместно. И знаешь ли… – Тут он зло и требовательно посмотрел на Евгения, в упор, так смотрят перед тем, как вызвать на дуэль. – Я все‐таки на стороне нашего друга Эжена, он неспроста горячится.

– Это все напоминает дурной сон. Не могли бы мы продолжить диспут завтра? – Княгиня сделала тактический ход: отложить до утра, а там и накал страстей замылится бытовыми хлопотами.

– Нет, Дарья Львовна, – почувствовав поддержку главы семейства, Жока совсем распоясался и влез в разговор, когда его вовсе не спрашивали, – счет идет на часы. Вы ведь можете переждать недельку в Петропавловске? Что вам терять? Если никаких кровопролитий не будет, спокойно вернетесь домой, скажете, что по модным магазинам ездили. А если начнутся лихие дела, сами увидите, что я не ошибся.

– Нет, дружок, так не получится. Как только автомобиль выедет за пределы Новоникольского, нас сочтут за беглецов, и через недельку здесь всем комиссары будут распоряжаться, – не согласился князь.

– Тогда тем более нет смысла уезжать, – обрадовалась его супруга.

– А кто им помешает распоряжаться здесь, выдворив вас насильно? Коли уж сами видите, что у комиссаров капитально руки чешутся похозяйничать в имении.

Евгений не собирался сдаваться. Он уже лихорадочно строил новый план: если не удастся уговорить княжескую чету, то надобно похитить Полину, спрятать у себя, переждать. Угрюмая решимость читалась в светлых глазах, и ей больше, чем словам, поверил высокородный собеседник.

– Значит, так тому и быть. Мы собираемся. Вели заложить лошадей и иди собирать вещи. До зари тронемся, по темному времени.

Князь с княгиней еще какое‐то время попрепирались, пока разобиженная супруга не покинула кабинет, не желая тратить драгоценное время на ненужные разговоры. Ей еще надлежало заняться упаковкой ценностей, нарядов и дорогих сердцу вещичек.

Жока побежал домой, где сидела во тьме, без единой свечечки осунувшаяся Глафира.

– Ну что, предупредил? – с порога кинулась к нему, обнимая, ощупывая и тыкаясь в темноте нервными губами куда‐то в подбородок, в шею, в мокрую тужурку.

– Да, мама, все в порядке. А откуда вы знаете, что я к Шаховским бегал?

– А то ж я дура по‐твоему. – Глафира вздохнула, прошла на кухню и разожгла керосинку, пошурудила угли в печи, и совсем другим, обычным тоном произнесла: – Я сейчас вечерять накрою, перекуси малость.

– Мам, я их провожу, – гулко, глядя под ноги, сказал Евгений, – хотя бы до города. Вы мне соберите в дорогу чего поесть и вещей. И… и не смей слезы лить.

Глава 8

Жока, а по паспорту гражданин Российской империи Евгений Федорович Смирнов, с рождения мечтал о дальней дороге. Чтобы спать под открытым небом, слушать шелест совиных крыльев в темноте, ворошить угли в костре под нехитрые истории прокопченных караванщиков. Чтобы в ушах пели песни удалые ветра, а верный скакун уносил от опасности. Он мечтал пройти с отцом старинным караванным путем вместе с верблюдами и лошадьми, угощая их в дороге припасенным сухариком.

– Куда тебя тянет кровь‐то, неуемный Сяо Ши, – смеялся отец, с рождения называвший сына китайским именем, – по России замечательно ходят железные поезда, можно с комфортом доехать. Скоро и в степи дорогу построят, просто подожди.

Но сказочная Бухара как‐то не вставала в один ряд с пыхтящей железной дорогой. К ней нужно подходить верблюжьим караваном, обмотав животным ноги толстой кожей, накрутив на голове затейливую куфию, чтобы закрывала пол-лица, оставляя снаружи только глаза. Отец рассказывал, что в Бухаре восемьсот мечетей и среди них нет двух одинаковых, а главные размером с петропавловский базар и целиком покрыты драгоценной мозаикой.

Представлялось с трудом, но не верить родителю оснований не было.

И обязательно надлежало попасть в Китай: сначала к родичам, в многоголосую Кульджу – бывшую столицу Чагатая, сына великого Чингисхана. Говорят, там в старину кипел рынок аж из ста тысяч торговцев. Невозможно, чтобы все до песчинки развеялось по ветру, наверняка что‐то осталось, все‐таки военная столица цинского Синьцзяня. Отец обещал Жоке непременно посетить Китай, говорил, мол, наберем товара и пойдем попроведать очаг предков, посмотришь, откуда мы родом, познакомишься с теткой и кузенами. Сначала не заладилось с китайской стороны: революция, грызня. Следом началась большая война. В письмеце, доставленном услужливым почтальоном, сообщалось, что деда с бабкой не стало, не довелось Евгешке с ними познакомиться. Жаль. А теперь отец ушел один с караваном, как в старые добрые времена, а единственного сына не взял.

По ночам, глядя в пустоту окна, Жока слышал зов большой дороги, щедро обсыпанной по обочинам костями невезучих путешественников, эти кости прорастали маками или колючкой, в зависимости от того, каким был человек на земле. Он с детской наивностью верил в тайные маячки спрятанных сокровищ, о которых знали только степной ветер да престарелый верблюд, и сердился на свою судьбу, что не вылупила из яйца пораньше, когда железные дороги еще не охватили калеными обручами леса и пустыни, не сжали в удушающих объятиях глиняные своды караван-сараев с ароматом саксаула в открытых печах, с запахом мокрой слежавшейся кошмы и мягким перестуком верблюжьих копыт.

Предстоящая дорога до Петропавловска не являлась той самой мечтой о настоящем странствии. Он уже не раз наведывался то с отцом, то с дядькой в уездный город, бродил по рынкам, закупал товары для лавки. Даже сбежал туда однажды с сельской пацанвой, надеясь поступить на военную службу. Не добежали, конечно. За двадцать верст от Новоникольского поймали их, отодрали за уши и вернули домой. Но в этот раз все же впереди лежал настоящий судьбоносный путь, а не рядовая поездка по бытовой нужде. Потому что от ее успеха зависела судьба самого дорогого в мире существа.

Задолго до рассвета погасло опахало пышного фонаря перед крыльцом Шаховских. В темноте, как воры или шальные люди, хозяева усадьбы выносили сундуки и котомки, узлы, шляпные коробки и корзины со снедью, припасенной в дорогу. Провожали их только старая Матрена да верный Елизарий. Двое старостиных сыновей – Митька и Артем – вызвались отправиться в дорогу, чтобы защитить от лихих людей. Князь растрогался, а Дарья Львовна, кажется, наконец‐то поверила в реальность угрозы, когда дюжие молодцы с сумрачными лицами уселись в крепкую телегу, скупо попрощавшись с отцом. До последнего мгновения княгиня не верила, что весь этот маскарад всерьез, взаправду. И то, что Матрена заботливо нарядила ее и Полину в свои затрапезные зипуны поверх дорогих дорожных платьев, и то, что всегда элегантный Глеб Веньяминыч ехал верхом в заломленной набок крестьянской шапке и потертых, отвисших на коленях шароварах, и то, что сыновья Елизария не в шутку, а всерьез спрятали под сеном обрезы и остро отточенные казацкие шашки.

Ехать решили не в крикливом пыхтящем автомобиле и не в привычном лакированном экипаже, а в простецкой старой почтовой карете, откуда‐то раздобытой старостой. Наверное, издавна заготовил для каких‐то нужд, а для каких – о том и помыслить страшно. Расщедрился – и низкий поклон ему.

Потрепанная, но прочная кожа защищала от ветра, хотя предрассветная сырость пробиралась сквозь щели и студила обездвиженные ноги. Мужчины попеременно то скакали верхом, то садились в телегу или карету, дамы седлом пренебрегали, кутаясь в полость. Новоникольское покинули затемно, только собаки тревожным лаем проводили высокородных хозяев. Ни прощального пира, ни слезливых речей. Убёгом, как воры. За какие такие грехи?

Евгений ехал на вороном жеребце, ведя в поводу второго. Сытые кони радовались возможности размять ноги и довольно тарабанили по застывшей земле, отчего звенела, казалось, вся дорога. Дядька Карп говорил, что красноармейцы придут послезавтра, значит, есть еще один верный день. Дарья Львовна беспрестанно всхлипывала, Полина притихла. В остальном же поездка напоминала ничем не примечательную прогулку по рядовой надобности, до которой никому нет дела.

Петропавловск кипел белочехами. Расквартированный в городе гарнизон насчитывал не менее двух тысяч человек. Все вооруженные, подтянутые, недовольные. В марте 1918‐го, после подписания Брестского мирного договора, их обещали отправить на родину по Транссибирской железной дороге. Пыхтеть предстояло до самого Владивостока, оттуда по Тихому океану до Франции, а там уже не наше дело. Получалось, полмира туда и обратно, неизвестно, кто увидит родные стены, а кто пойдет на корм волкам и акулам. Пока суд да дело, чешские и словацкие легионеры, привыкшие к битвам, слонялись по улицам и готовились ввязаться в любую заварушку, лишь бы не скучать. Установившаяся советская власть чувствовала себя крайне неуверенно. Еще в ноябре 1917‐го казачий атаман Дутов легко, как по мановению волшебной палочки, сверг едва объявленные Советы в Оренбурге. При желании и до Петропавловска бы долетел на крыльях лихой конницы. Правда, к концу декабря его вытеснили, но всерьез ли? Никто не брался гадать, насколько продлится это красновластие, а хмурые лица служилых чешского корпуса укрепляли сомнения в новой власти.

Если вдали от города Бурлак и мог планировать по своему усмотрению митинги и экспроприации, то в Петропавловске для подобного авантюризма воздух казался неподходящим.

– Глебушка, может, пересидим здесь? – неуверенно хныкала Дарья Львовна, размещаясь в грязноватом номере привокзальной гостиницы. Других постоялых дворов не отыскалось, а гостевать в лихие времена у приятелей дворянского сословия Шаховский посчитал неуместным.

– Рара! Куда мы мчимся? Давай оглядимся вокруг, – вставляла деликатная Полина.

– Нет, мои хорошие. Голову рубить надо с одного удара. Хорошо, что с начала войны мы начали сворачивать производство. Спасибо Мануилу Захарычу.

– Глеб, я дала обет быть вместе в горе и в радости, в богатстве и бедности. Но… все же в богатстве лучше, чем в бедности, – попыталась пошутить княгиня.

Супруг ее не слышал, он рассуждал сам с собой, перечислял плюсы, подсчитывал убытки:

– Да и то сказать, воевали‐то с Европой, кому поставлять товар? И в Москве-матушке не до изысков стало, и петроградские лавки позакрывались. Война – это всегда в первую очередь разорение. – Он подождал, обвел серым, как будто запылившимся взглядом своих слушательниц и повторил по‐французски: – Une guerre est tout d’abord une dévastation[48].

Составы формировались долго, за билеты приходилось воевать, но Петропавловск не Москва, здесь у Шаховского в каждом переулке находились полезные знакомства. Им удалось сесть в первый же поданный к перрону состав, что заняло всего шесть суток. Все эти дни Дарья Львовна с дочерью не покидали убогих стен гостиницы, еду им приносили в номер, из развлечений под рукой у княжны оказалось только старое пианино, прихваченные из дома книги и беседы с Евгением.

– Ты ведь понимаешь, что я не просто так с вами напросился, – шептал он, навалившись грудью на поцарапанную крышку инструмента, пока княжна небрежно наигрывала давно приевшиеся вальсы.

– Тише, маман услышит.

– А ты играй погромче.

– Так зачем же напросился, Женечка? – Она придала бравурности Штраусу.

– Чтобы… чтобы не расставаться.

– Qu’est-ce que ce?[49]

– Я поеду с вами… с тобой. Наймусь на корабль юнгой или попугаем. Или по‐скучному – куплю билет. Я отцовские сбережения прихватил.

– А что ты будешь делать во Франции? Все равно придется открываться.

– Стану играть на шарманке. Там поздно будет гнать меня.

– Вряд ли рара одобрит. – Поля заиграла новую пьесу, а Жока надолго замолчал.

Но вечером после ужина, когда князь с княгиней молча и печально сидели на крохотном балкончике, он снова поднял больную тему:

– Ты прямо скажи, что не хочешь видеть меня рядом. Я не боюсь трудностей. Пойду работать. Шахтером, грузчиком.

– А что ж не попугаем в зоосад?

– Полина, не мучай меня, сейчас неподходящее время. Просто признайся, что забудешь меня, что найдешь другого и выйдешь за него.

Она молчала, завесив опущенное лицо светлыми локонами, а он не смел отодвинуть волосы и посмотреть в глаза. Они долго сидели в тишине, пока не щелкнула задвижка балконной двери. Тогда Жока пожелал покойной ночи и пошел к себе.

Дарья Львовна, как обычно, развлекала свою скуку живописью. Она отыскала среди вещей крохотный потрепанный кулечек с масляными красками, выудила из неведомых глубин саквояжа кисточки, с которыми, кажется, никогда не расставалась, отодрала ненужную картонку от шляпной коробки и за неимением подходящей модели начала писать портрет Евгения. Широкие, как у оскалившегося тигра, скулы хищно ложились на картон. Под смуглой кожей играли желваки. Узкие глаза, которые у отца глядели смородинками, у сына потерялись в хрустальной воде и оттого стали холодными, страшными. В Жоке без следа растворилось добролюбие и спокойная уверенность Федора, но не вполне прочертилась и мягкая красота Глафиры. Больше всего он напоминал молодого зверя перед охотой – холодноглазый, скуластый, решительный.

Чтобы поймать все то хорошее, в чем Дарья Львовна была уверена, она снова и снова хваталась за карандаш. Вот Жока читает, опустив голову. Теперь это просто невинный любознательный юноша с непривычным разрезом глаз. А вот он смотрит в окно. Так проступает отцовская мудрость, на выпуклом материнском лбу читается упрямство. Но только он поднимал глаза на художницу, как спящий зверь просыпался и просился на волю.

Утомившись работой над портретом непокорного Евгения, Дарья Львовна принялась за Полинку. Этот образ стал привычным для ее руки, картонка быстро обрастала кудрями, бантиками, ресничками. Носик забавно морщился, словно ей подносили горькую микстуру.

У князя Шаховского нашлись свои заботы. Еще Веньямин Алексеич с юности увлекался коллекционированием часов и оставил единственному сыну немаленькое собрание вместе с тягой к редкому хобби. Глеб Веньяминыч тоже страстно охотился за старинными или просто красивыми экспонатами, привозил отовсюду, где случалось бывать, и к отъезду скопил три увесистых ящичка. Он по праву гордился великолепными хронометрами[50] XVIII века, шедеврами Буре[51], английскими золотыми луковицами, двумя-тремя брегетами[52] и тяжеловесным репетиром[53]. Но среди этого богатства хранилась и куча малоценных экземпляров. Многие уже и не следили за временем, но за каждым поцарапанным стеклышком таилась маленькая история: или сельские пацаны вытащили со дна пруда, или матушка нашла в императорском театре, когда гостила в Санкт-Петербурге, и привезла своему тогда еще мальчишке, или вернула подарок первая незаслуженно обиженная и забытая любовь – чернокудрая Ангелина.

Прощаясь с Новоникольским, князь не смог бросить коллекцию на разграбление, однако набитые доверху поклажей экипаж и телега досадным скрипом намекали, что с частью любимых вещичек придется расстаться. Глеб Веньяминыч задумчиво перебирал свои сокровища, гладил их, улыбался ушедшим лицам и отвечал недосказанное, вовремя непридуманное или сокрытое, которое прятал все эти годы под плоскими крышками. К вечеру жертва была готова – часть коллекции передавалась в качестве щедрой платы за постой хозяину гостиницы. Полина с Жокой грустно наблюдали за стальными и посеребренными слезинками, падающими в ящик.

– Рара, могу я взять что‐нибудь себе? – попросила Полина.

– Разумеется, – князь кивнул, – а для Эжена, Дмитрия и Артема я уже выбрал по достойному образчику. Они не больно дорогие, но прочные и ценятся среди любителей.

Полина выбрала неброские простенькие кругляши со штихельной резьбой[54] на серебряной крышке и постучалась к княгине:

– Maman, вы могли бы создать миниатюрные портреты в таких медальонах? – Она протягивала Дарье Львовне раскрытый футляр с грустно поникшими стрелками, как будто понимавшими, что предстоит расставание с заботливым хозяином.

– Ой, я как раз давно мечтала попробовать гризайль[55] на металле, – воодушевилась Дарья Львовна и тут же насторожилась: – А зачем тебе?

Полина потупилась, заморгала, но ответа и не требовалось.

– Ma cherie, стоит ли? Давай поговорим начистоту. Ты уже давно не дитя, – княгиня тяжело вздохнула. – Зачем ранить сердечко лишним напоминанием о том, чему сбыться не суждено?

– Не суждено, – эхом отозвалась дочь.

– Зачем эти проводы? К чему перешептывания? И эти портреты… Разве это нужно?

– Нужно, maman, пусть останется хоть память. – Полина сердито сжала губы, и Дарья Львовна уступила. Разве объяснишь двадцатилетним юнцам, что жизнь припасла каждому свои головокружительные сюрпризы, свои плюшки, которые непременно надо надкусить. Именно непредсказуемый балаган делает ее интересной. Если бы люди жили по плану, о чем бы сочинялись романы?

На самом деле художнице очень хотелось попробовать старинную технику. Жока тщательно очистил и отполировал внутреннюю поверхность крышки часового футляра. Княгиня выпросила у портье лупу, взяла тонкую спицу и начала процарапывать посеребренную медь, выводя знакомые уши, скулы, губы. Натренированные штрихи ложились уверенно, родное лицо проступало, как будто его изначально отлили рельефом на металле. Трех сеансов не потребовалось, Полина обозначилась уверенной графикой. Дарья Львовна наскребла ламповой копоти в одну чашечку, извести – в другую, смешала их с лаком и начала расписывать портрет. Белое и черное намертво врастали в свежие царапины; если результат не удовлетворял, на помощь приходил скипидар. На второй день занялась светотенями, добавила объема, немножко подпустила блеска в глаза. Сама удивлялась, как быстро портрет становился живым.

Когда пришла очередь писать Евгения, художница уже набила руку, она процарапывала вторую крышку увереннее, краски клала решительнее, разбеливала смелее. Княгиня не справилась с плоским азиатским носом, поэтому бросила его на полдороге, так что кончик висел отдельно от переносицы. Глаза вполне удались, но смотрели гневно. Чуть подсвеченный сзади затылок не влез в кружок, зато шея оказалась длиннее, чем в жизни. Дело осталось за малым – залакировать. И вот уже обычные часы превратились в памятные медальоны.

А Жока, подувшись пару деньков, снова подступил к Полине с разговорами, которых та и боялась, и ждала:

– Я не могу тебя отпустить, Поленька… Я знаю, что сейчас не время для объяснений… И для сватовства не время… Я думал добиться чего‐нибудь и тогда уже… Но и расставаться тоже нельзя. Я без тебя не смогу.

– Так это у тебя предложение руки такое? – Полина прыснула в ладошку. Невзирая на мрачные декорации, его жениховство звучало комично.

– Д-да… да, я прошу тебя стать моей женой! – Евгений повысил голос, и княжна зашикала на него: как бы родители не услышали.

Весна вступала в свои права при любой власти, ей революция нипочем, она и не такое видала. Гибкие вьюны подкрадывались к самому окну и заглядывали в сны сквозь неплотные занавески. Еще чуть‐чуть, и запахнет сиренью, тогда станет совсем невмоготу противиться любви, пусть хоть все армии мира выступят против тех, кто хочет быть вместе.

– Ты должна мне ответить.

Они вышли на променад, завернули в подворотню и обожглись о разросшийся шиповник. Жока смотрел хмуро, требовательно.

– Дай мне время, – попросила Полина, сама не зная, что отвечать ему, а что – отцу с матерью, – а пока вот тебе на память. – Она держала в руке отцовские часы. Щелкнул замочек, и над поношенным циферблатом улыбнулась монохромная Полина.

Жока протянул руку:

– А мой портрет покажи?

Полина вытащила второй у себя из‐за пазухи, на долю секунды сверкнув ложбинкой между вольными грудями. Футляр висел на тоненькой цепочке, совсем не подходившей грубым мужским часам. Евгений не смотрел на свой портрет – до него донесся запах молодого тела. Он представил, что когда‐нибудь будет трогать, целовать ее везде, где только пожелает, и закружилась голова.

– Давай и тебе на шею повешу. – Полина потянулась, и он наклонился, оттопырил ворот, подставляя крепкую смуглую шею с рельефной струной медиальной мышцы, как у породистого скакуна.

Княжна приподнялась на цыпочки, ее руки оказались у него за затылком, часы скользнули под рубашку, обласкав грудь прохладным прикосновением. Евгений сам не понял, как его губы оказались на Полиных, просто так сложилось.

– Нет, не сейчас, еще не время. – Она отстранилась и убежала собирать пожитки, а он стоял и думал, обидел ли ее или все так и должно случаться.

Приличный вагон с буфетом и одетыми в униформу служащими, с зеркалами и мягкими диванами в купе первого класса настраивал на мирный лад, как будто семейство ехало отдыхать или проведать столичную родню. Вокруг вокзала заливались белопенными руладами кусты цветущей черемухи, даже сквозь паровозную гарь просачивался их воодушевляющий аромат. Правда, толпы осаждавших перрон мигом отрезвляли, да и красные банты на кожанках не позволяли забывать, откуда и почему они бегут.

– Глебушка, зачем ты купил три купе первого класса? – спросила Дарья Львовна у супруга, когда они разместились в вагоне.

– А как иначе, Дашенька? Как смогут эти джигиты нам помочь в случае непредвиденности, если будут спать в конце состава?

Княгиня расположилась с княжной, Глеб Веньяминыч – с Евгением, а Митька с Артемом.

Тронулись. Дамы от возбуждения забыли всплакнуть, а князь, судорожно перебиравший кипу документов, прихваченных на всякий случай, вообще не заметил, что поезд тронулся. Сыновья старосты Елизария неприкрыто радовались свободе – видать, нешуточно запрягал их по хозяйству ретивый родитель.

Первый день путешествия промелькнул быстрокрылой синичкой, в тревогах не успели заметить, как солнце начало клониться к закату. Ехали медленно, с частыми остановками. Трижды или четырежды заходили красноармейцы, проверяли документы, каждый раз Шаховский вздрагивал и готовился к худшему, но подлатанные солдатские гимнастерки, пренебрежительно хмыкая, обдавали запахом перегара и лука, а потом уходили в соседний вагон. Легли спать не раздеваясь. И правильно. Ночью заскрежетали тормоза и в темном коридоре заюлила керосиновая лампа.

– Куда едете? – Грубая рука, не спрашивая разрешения, отодвинула тяжелую дверь.

– Я Глеб Веньяминыч Шахов, еду по служебной надобности в Самару. Я учитель петропавловской гимназии. – Князь выступил вперед, протирая глаза.

– Брось дыгать‐то[56], – осклабился второй патрульный, низкорослый молодой казак в помятой фуражке, – расскажи как есть. Не тронем.

– Нечего нам дыгать, вот мой пачпорт, гляди. – Жока встал между конвоем и князем и протянул свои документы. – Чего мантулите по ночам?

– Беглый каторжник народ баламутит, вот и мантулим. Вернее, каторжанка, баба. Две.

По босым ногам пробежали мурашки.

– Лады, мы до соседнего купе, не ахти ночка. – Конвойный отдал Жоке документы, а по тем, что дрожащей рукой протягивал Глеб Веньяминыч, вообще скользнул не вчитываясь.

– Эй, мужики, – окликнул их Евгений громче, чем положено, – а чего нас‐то торкнули, раз бабу ищете? Видно же, что мы не бабы. – Он готовился к длинному монологу, диалогу, импровизации, потасовке, в конце концов, только бы оттянуть встречу конвойных с Полиной и Дарьей Львовной.

Но патруль лишь небрежно махнул рукой и дернул ручку соседнего купе.

– Здорово, бабочки, куды двигаемся?

Оказывается, княгиня с княжной уже проснулись и приготовились.

– Здравствуйте, – ответила мелодичным голосом Дарья Львовна, – мы с дочерью направляемся в Самару. Мой муж Шахов, он едет в соседнем купе.

– Ай складно брешешь! – похвалил малорослый. – А на лицо один в один с беглой каторжанкой. Как тебя? Соня?

– Я вам покажу наши паспорта, – не повышая голоса, продолжала Дарья Львовна.

Глеб Веньяминыч ринулся в коридор, но Жока его не пустил, оттеснил плечом, сам встал за спиной у патруля.

– А нам ваши липовые пачпорта без надобности, и так видно, что жиганские крали.

– Да вы бросьте это, – строго сказал Евгений, – это жена нашего учителя, Шахова она, а это доча их. А вашу блатную я видел, она на три вагона впереди, ее ни с кем не спутать.

– А пошто я должон тебе верить? – озадачился первый, тот, что повыше и не такой разговорчивый.

– Подь‐ка сюды. – Жока бесцеремонно ухватился за ворот его шинели и прошептал: – Может, потому, что я племяш Карпа Матвеича? Слыхал о таком? Из отряда Бурлака.

– Ишь ты, самого Бурлака? А тута што делаешь?

– Задание важное выполняю, государственная тайна. – Жока приосанился, похлопал себя ладонью по карману.

– Лады, ты нам не нужон. А баб задержим, – постановил патрульный.

– Стой-стой! Так не пойдет. Это моя барышня, я ее первый нашел.

– Ну и что? А у меня задание. – Красноармеец оказался неуступчив.

– А если так? – Жокина рука нырнула в карман с государственной тайной, но вытащила из него всего-навсего пачечку ассигнаций.

Старший зыркнул, проворно приобнял собеседника, скрывая купюры от остальных присутствующих.

– Мало, – прошипел он. В ту же минуту в его руку опустился тяжеленький ком часов. – Давай‐ка, Матюха, проверим передние вагоны, а опосля сюды еще наведаемся. – Старший сразу утратил интерес к путешественникам и приказал малорослому двигаться за собой.

– Они еще придут, – Глеб Веньяминыч подвесил в воздухе опасливое предположение.

– Вряд ли, – пожал плечами Евгений, – мой отец говорит, что золотая дорога самая легкая.

Сыновья Елизария, оказалось, уже приготовились к обороне, они открыли дверь купе, и на пол шмякнулся обрез, а руку старшего – Митрия – оттягивал наган.

– Э нет, так дело не пойдет. – Евгений поспешил снова закрыть их дверь. – Если нас такими увидят, точно не выпустят. Оружие – это на крайний случай. Надо стараться обойтись уговорами.

Глеб Веньяминыч прохладно кивал – кажется, он не был до конца уверен в правоте миролюбивых утверждений своего провожатого.

Дозор в ту ночь не вернулся, впрочем, сон тоже. Или в самом деле беглая каторжанка находилась среди пассажиров, или просто солдатам лень стало шагать по тамбурам, но до рассвета никто не потревожил. Правда, Полина Глебовна утверждала, что видела из окна, как кого‐то вывели из вагона и повели вдоль полотна со сцепленными сзади руками.

На второй день стоянок оказалось еще больше. Давно пора уже проехать Челябинск, а они все маялись на пустых рельсах за Курганом. Затянувшееся ожидание настораживало всех, кроме Жоки и Полины. Усевшись друг напротив друга в пустом купе, они продолжали тяжелый разговор.

– Женечка, я не могу вот так вдруг признаться рара, что мы с тобой… обручились. Сами. Без благословения… Просто не могу. Он меня не простит. Сейчас не время для брачных церемоний, сам понимаешь.

– А стать моей женой ты согласна? – возликовал он. – Все дело только в tes parents?[57]

– А разве этого мало? Ты… мы окажемся во Франции без дома, без капитала, без знакомств. Как я могу? – У Полины в глазах заколыхались полновесные капли, а кружевной платочек беспомощно упал на пол.

Жока поднял невесомый лоскут чугунными руками. Да, когда революция ускорила бег часовой стрелки, он начал понимать, что нищий зять князю не нужен. В Новоникольском его оберегал ни в чем не нуждавшийся Федор, на него не могла надышаться Глафира, его привечали в княжеском особняке. Да и других женихов для Полины поблизости не много водилось. И главное – у него имелось в запасе время, чтобы проявить себя: поступить на службу в Омске, уехать посланником в азиатскую провинцию, разбогатеть, открыв большую лавку рядом с отцовской. Еще верных три-пять лет можно было не задумываться о женитьбе, а там и фортуна подкинула бы шматок удачи. Вот он и размечтался. В большом городе будет все по‐другому. Шаховские – русская знать, для них открыты все двери. А Евгений – в лучшем случае беднота чернорабочая. Не пара княжне. Но отказываться от Полины нельзя. Значит, надо совершить подвиг.

– Я что‐нибудь капитальное придумаю, – пробормотал он и вышел из купе.

Для Полины не существовало варианта прихватить с собой жениха как очередную котомку. Ее влюбленность не должна перекраивать жизнь и планы родителей, в конце концов она уже взрослая. Но отказываться от Евгения – это выше ее сил. Что делать?

К вечеру наконец подъехали к Челябинску. Этот важный узел, по которому перевозилось продовольствие в центральные районы России, однажды уже находился под угрозой белогвардейского захвата. Прошлой зимой Александр Дутов отправил к Челябинску подъесаула Титова, и тот легко захватил город перед Рождеством. Белые отступили, но красные после того случая держали ухо востро. Челябинск по‐военному гремел оружием, по перрону ходили часовые, редкие испуганные гражданские терялись в однообразном месиве шинелей. Но и белочехов здесь собралось немало. Казалось, что война не закончилась, снова шла мобилизация, только линия фронта опасно сместилась в глубь страны.

– За что бедной России такое наказание? – глухим голосом спрашивал Глеб Веньяминыч, разглядывая через окно движущийся частокол винтовок.

– Никто не знает, чем это все закончится, Глебушка, – откликалась княгиня. – Дай бог, вернемся через годик-другой и заживем в родном доме.

– Нет, это так просто не закончится. Это все, – он обвел рукой кипящий перрон, – это как река в половодье – весь мусор вынесет на поверхность, попортит поля, заболотит луга. Мы не скоро вернемся к нормальной жизни. За одним лозунгом десять скрытых подтекстов. Ты, Дашенька, просто не видишь их. Проигранная война стала трамплином. Государь император выбрал слабую, опасную тактику. Так нельзя воевать. К войне надо приступать как к жатве, основательно подготовившись. В сущности, что есть война? Та же работа, только вместо плугов пулеметы. Мы же не кидаемся сеять, когда лошади больны, когда земля еще не согрелась, а бороны не чинены? Вот и воевать надо с умом, а не так! – Он в отчаянии махнул рукой.

– Тише, Глеб, дверь открыта, – предупредительно шепнула Дарья Львовна, но было уже поздно.

– А я вот не согласен с вами, господин… Позвольте, как вас? – В дверях стоял невысокий румяный священник в чистенькой, словно только что наутюженной рясе.

– Шахов, – помедлив, ответил князь.

– Иннокентий Петрович Сватьев, настоятель Подколыменского прихода. Честь имею. Еду до Сыростана. Там проведаю Крестовоздвиженский храм и далее на лошадках.

– Глеб Веньяминыч, рад знакомству. Супруга моя – Дарья Львовна.

– А я вот жду самых качественных перемен в отличие от вас. Согласен с комиссарами, ошибки в управлении державой наблюдались. И колоссальные, хочу я вам заметить. Но, однако, надобно потрудиться, чтобы все это… – Сватьев качающейся рукой обвел перрон, – чтобы все это привело к добру. И Бог нам поможет.

Шаховские перекрестились вслед за Иннокентием Петровичем.

– Я вот из Челябинска возвращаюсь, – продолжал словоохотливый гость. – Духовенство надеется на серьезные перемены. Нас Оренбург совсем оттеснил, ведет свою политику, не задумываясь о том, как и чем живут маленькие приходы. Вот теперь желаем создать самостоятельную Челябинскую епархию. Готовимся.

– Замечательно, – поддержала его Дарья Львовна, заметив, что Сватьев несказанно гордится своей миссией, – а красная власть поддерживает ваше начинание?

– А почему нет? Мы от старого клира отделиться хотим, это же по‐новому, по‐народному.

– Разве Церковь поддерживает большевиков? – удивилась княгиня.

– При чем здесь большевики, Дарья Львовна? Народ без Церкви не может, а русский народ тем более. Нам рано или поздно придется находить общий язык. И пусть это наречие станет понятным для простых людей.

Шаховский силился понять и не мог, что же проповедует сей большевистский священник, но на всякий случай кивал. А Сватьев, довольный тем, что нашлись слушатели, заливался соловьем касательно реформ, которые новая власть учинит вместе с новой епархией:

– Теперь каждый сам себе хозяин, и наши попы не хуже́е оренбургских. С чего нам их назначенцев привечать? У нас и свои, местные, семинаристы имеются.

– Постойте, это с каких же пор в Челябинске духовную семинарию открыли? Что‐то я не слыхал о таком, – рассеянно спросил князь.

– Не открыли, так откроем. И выпестуем. И станем духовным оплотом всея Сибири. До самого Екатеринбурга.

– Прекрасный замысел, – похвалил Шаховский, хотя так и не смог уразуметь, чем челябинские попы лучше оренбургских. – А Богу‐то не все едино?

Сватьев крякнул и надолго замолчал.

Еще несколько раз пробегали сквозь вагоны потные гимнастерки, гремели винтовки, цепляясь за медные поручни. Наконец состав тронулся, Шаховские облегченно вздохнули. Назавтра ждали в окнах Уфу, но загадывать боялись.

Утро застало путешественников в чистом поле. Тихо. Неподалеку проходило стадо на выпас, мирное мычание обтекало вагоны. Вдали чернели срубы. Ровные верхушки деревьев подсказывали, что они посажены заботливой рукой. Ни паровозного скрипа, ни гари. Будто поезд прибыл на станцию Пасторалька.

– Молочка не желаете? – В купе к Дарье Львовне заглянул Артем.

– Почему стоим? – Она отпила теплое, с горечью полыни парное молоко из подкопченной вагонной кружки и поморщилась.

– Паровоз забрали. Чехи взбунтовались. Нам теперь здеся стоять до скончания веков. – Старостин сынок хитро зыркал из‐под кепки – по всей видимости, ему такая перспектива представлялась забавной.

В купе, отодвинув плечистого Артема, просочился Глеб Веньяминыч, за ним маячила макушка Евгения.

– Белочехи утомились ожиданием и подняли восстание в Петропавловске, зря мы уехали. Теперь Бурлаку не до экспроприаций. Жили бы себе спокойно.

– Как же так? А вернуться? – Дарья Львовна всполошилась и даже вскочила, готовая начать собираться, складывать в дорожные узлы шали и притирки.

Полина Глебовна с надеждой смотрела на мать с отцом. А вдруг все сложится и они поедут назад? И не надо придумывать и краснеть. Но и косвенные обвинения в адрес Жоки не оставляли ее равнодушной. Что значит «зря»? А вдруг бы не сложилось этого восстания? Что тогда?

– Напрасно или нет мы покинули Новоникольское – это только время покажет, – веско постановил князь. – Сейчас другого выхода нет, кроме как сидеть в этом селе. Все паровозы угнали, возвращаться не на чем.

– Что за село?

– Это Сыростан – станция, до которой едет наш сосед. Кстати, где он?

Священник мирно почивал в своем купе; ни коровы, ни вагонная суета не мешали ему досматривать сны. Узнав, что поезд остановился именно перед Сыростаном, он несказанно обрадовался и, исполняя долг гостеприимства, пригласил Шаховских переждать в доме его тещи, которая весьма кстати искала постояльцев. Он даже вызвался прислать за ними телегу, так что прозрачное майское утро не обещало неприятностей.

Через час каурая уже везла чемоданы и саквояжи по ухабистой дороге. Село оказалось большим, с нарядной высокой церковью. Оно спускалось с живописного холма, изгибаясь и поблескивая прудами, – так оброненный красавицей нарядный платок стелется по ветру, сверкая шелковыми нитями. Центр покоился в долине, защищенной горами. Зеленые склоны обманчиво обещали покой. На возвышении приосанился Крестовоздвиженский храм – четверик с луковичным куполом и шатровой колоколенкой, достаточно большой и стройный для села, не в пример обычным тыковкам на грядках, которыми обросли российские глубинки. Сватьев по дороге рассказал, что на церкви установлены целых семь колоколов, а вес наибольшего из них аж сорок пудов.

Добротные деревенские постройки радовали глаз: просторные дома на высоких каменных цоколях, сложенные из опрятных крепких бревен, прочные скотники, приветливая старостина изба с жестяным петушком-флюгером. Кое-где возвышались верфи голубятен. Теща Сватьева, давно выдавшая замуж всех четырех дочерей, обитала вдвоем с тихим непьющим супругом на окраине села. Шаховским она предоставила две смежные комнаты с большим количеством окон, плотно заставленных деревянными ящиками с рассадой. Круглый стол под вышитой скатертью с недеревенской строгостью встретил постояльцев: ни сундуков, ни полатей.

– Я ж знамо, как господам угодить, – довольно улыбнулась хозяйка, – щас расхлебеню[58] окна, пущу свеженького, с саду.

И вправду, из раскрытого окна полился настоящий горный бриз, чистый и прохладный, как тающая во рту льдинка, с нотками цветущей смородины и просыпающейся земли. Жока, Артем и Митрий расположились в просторных сенях.

Никто не знал, сколько продлится ожидание, поэтому багаж не распаковывали, готовые без промедления тронуться в путь. Красноармейцев на улицах не встречали, но по осторожному шепоту хозяйки догадывались, что они недалеко и могут нагрянуть в любую минуту.

– Вы пока в баньку, а я латку[59] вытащу. – Хозяйка полезла в погреб.

Вечером, до истомы и скрипа напарившись можжевеловым духом, путешественники сидели под раскидистой яблонькой, накинувшей на ветки невестин сарафан, костра не зажигали, кормили комаров. В недалеком пруду квакали лягушки – наверное, у них намечались свадьбы. Запах сирени требовал объяснений в любви, а не разговоров про революцию.

– Давай пересидим здесь, пока поезда начнут ходить, и вернемся? – завела любимую песню Дарья Львовна.

– Рано загадывать… – начал Глеб Веньяминыч и осекся, услышав шаги за высоким дощатым забором.

– Ктой‐то здесь постояльцы? Вы, что ль? – Грубая рука распахнула калитку, и трое крепких парней в гимнастерках с красными нашивками ввалились во двор. За ними проглядывались в темноте силуэты с винтовками. «Целая толпа», – с тоской подумал князь.

– И что? Не к тебе, чай, на постой. – Артем выступил вперед и расправил плечи. – Иди откель шел.

– Не, ты документы кажи. А я потом решать буду – итить или остаться.

Митька встал, собираясь зайти в дом вроде за документами, а на самом деле за оружием, беспечно оставленным в сенях одурманенными пасторальной идиллией беженцами.

– Стой, не ходи! – Окрик красноармейца заставил его вернуться к своим. – Я погляжу, рожи‐то у вас некрестьянские. Откель будете?

– Вы сами сначала представьтесь. – Вперед выступил Жока, заслоняя собой князя и дам.

– Красноармейский патруль, я командир Малышев, – представился тот, что стоял впереди и отдавал команды. Он казался постарше других, хотя темнота не позволяла различить черт.

– Мы едем из Петропавловска в Самару. Ездили в гости, задержались, – миролюбиво начал Жока.

– Погоди-погоди. Эт‐то кто у вас туточки? Барышни? И какие баскушши![60] Вы, того, не думайте, мы не кокоры[61] каки`, с мадамами обращение знаем. – Из-за плеча командира высунулась осклабившаяся физиономия, в черном провале под фуражкой поблескивало рыжье вместо передних зубов. Теперь уже и сзади напирали, интересуясь происходящим.

– Вы чего? Думаете, что, забижая мирное население, укрепляете советскую власть? – Евгений специально выбрал просторечье; он подошел вплотную к красноармейцам, расставив в стороны руки в просторной полотняной рубахе.

– Иди на место, че танцовать‐то вздумал, щас я тебе танцы устрою. – Красноармеец взялся за винтовку, но не успел ее снять с плеча.

– Тише, товарищи, отойдем в сторону, здесь дело государственной важности. – Жока прошептал отрепетированные фразы с тревожной, значительной интонацией, и красноармейцев проняло, поверили. Он похлопал по плечам двух бойцов и потянул за рукав командира.

– Пождите‐ка. – Старший с заинтересованным видом отошел с переговорщиком к аккуратно сложенной поленнице.

– Вы знаете командира Бурлака? – зашептал Жока. – Мой дядька Карп Матвеич у него правой рукой. Слыхали небось, что в отряде Бурлака китаец есть? Так вот, это я, он самый. А про интернационализм слышали? Меня отправили с важным поручением в центр. А это мои попутчики. Они не знают, кто я и зачем еду. Уходите подобру-поздорову, товарищи, пока не напортили мое задание.

Левая рука тем временем уже нащупала увесистое полено. Одно движение, и оно станет оружием. Красноармейцы вполглаза следили за сомнительными гостями, а вполглаза – за своим командиром и наклонившимся к нему Евгением, поэтому Митька умудрился‐таки пробраться в сени. Теперь у него в руках наливался злостью обрез. Жока догадывался, что так и будет, потому старался отойти с линии огня и обезвредить хоть одного вояку. Глеб Веньяминыч со своей стороны нацелился на стоявшие неподалеку вилы. Добраться до них можно в три прыжка. Лишь бы успеть.

– А пошто я должон тебе верить? – задался Малышев резонным вопросом, но по его тону Жока понял, что фамилию Бурлака тот услыхал не впервые.

– А можешь не верить. Можешь убить меня. Но как потом будешь перед товарищами оправдываться? Думаешь, китайцев много по железке ездит? Думаешь, это спроста? Мое задание зашито в подклад, могу показать, да ведь ты неграмотный. – Он некстати повысил голос. Его услышал один из бойцов:

– Я грамотный, давай прочитаю.

– По-китайски читать умеешь? – скривился Жока.

– Нет.

– То‐то и оно. Идите, товарищи, подобру-поздорову. Не лезьте не в свое дело и получите благодарность от командования. – Он подпихивал командира к калитке, а с ним вместе и бойцов.

Откуда‐то взялись совсем незнакомые слова, имена Карпа и Бурлака мелькали в каждом предложении. Он уже и адрес назвал, и окрестные села, и все-все, что когда‐то говорил дядька про революцию, про советскую власть, про победу большевиков. Наконец сдавшись, красноармейцы ушли.

– Вашему красноречию мог бы позавидовать сам товарищ Троцкий, – похвалил Жоку Глеб Веньяминыч, когда они, напуганные, закрылись в доме, выложив на лавку весь арсенал, включая топор и вилы.

– На что только не пойдешь, когда сердце выпрыгивает наружу, – криво улыбнулся бледный как полотно импровизатор.

Ночью дежурили по очереди. Под утро, когда Жока сменял Артема, тот ему сказал:

– Не обижайся, паря, мы с Митькой в Красную армию пойдем.

– Что? Как это? А батя ваш – Елизарий Тихоныч?

– Батька сам по себе, мы сами по себе. Интересно у них складывается, вольно. Мы хотим в армию, надоело коровам хвосты крутить. Будем сражаться за землю Русскую.

– С кем? – Жока от негодования дал петуха. – Со мной? С Шаховским?

– Не, князя мы уважаем, а остальных нет. Вона в поезде понаслухались с братухой, как с нашим братом обходятся прочие хозяева. Наш‐то молодец, не дает в обиду, а про остальных того не скажу. Вот и пойдем наводить порядок. Глядишь, выбьемся в люди.

– Да вы и так выбьетесь. У вас батя – староста, правая рука директора.

Артем сморщился – видимо, упоминание об отце цепляло незащищенные струны.

– То крестьянские дела, а нам хочется попробовать другой доли. Может, я генералом стать желаю? Так что не уговаривай нас. Завтра и уйдем.

Назавтра сыновья преданного Елизария ушли к красным добровольцами, а послезавтра Артема убили.

Глава 9

– Мы ведь погодки, всю жизнь с ним как одно целое. Проделки шалопутные и от батьки скрывали, и от мамки. Как‐то маманя тесто замесила перед Пасхой, а Артемка и говорит: помнишь, мол, Митяня, какие славные пироги с яблоками у бабки Настасьи отведывали? Давай, говорит, в тесто яблок насуем, вот и у нас такие получатся. Сказано – сделано. Ох и отведали леща! – Митька сквозь слезы кривил губы глупой детской улыбкой. – А еще в ночное убегали со старшаками. Там Алпыска с Козьмой драку затеяли, казахи набежали Алпыске на помощь, вот и нам досталось ни за что ни про что. Потом отец откупного давал столько, что за полгода не заработать. С нами месяц не разговаривал… У меня ж ни дня без него не прожито, ни чарки не выпито. Как же я таперича буду, а? – Он беспомощно разводил большие руки и заглядывал по очереди в лица слушателей. Голубые глаза посветлели от скопившихся слез, стали совсем белесыми.

А случилась с Артемом обычная беспардонная история: в сутолоке отступления, когда чехи выбивали красноармейцев из Сыростана, кто‐то пальнул по бегущим и угодил аккурат в необученную спину новобранца.

– Вот и повоевал братушка, вот и дослужился до генерала, – всхлипывал Митька, – это ведь евонная мечта с самого детства – стать полковником. Он даже в солдаты хотел уйтить, отец батогами дурь выбил. Ему бы родиться в другом месте, цены бы такому вояке не было. Он к красным пошел, чтобы карьеру военную сделать. Говорит, в такие лихие времена каждый сапожник сможет командовать полком. Наслушался болтовни в поезде.

– Ты теперь домой поедешь? – тихо спросил Жока.

– Ни-и-и, – Митька отчаянно замотал головой. – Как я батьке с мамкой скажу, что не уберег Артемку? Я теперь белочехам мстить буду до последнего, всех гадов изведу под корень, как вшей. Вы уж отпишите, Глеб Веньяминыч, как на духу через Мануила Захарыча или как‐нибудь там… Я сам не смогу.

Шаховский задумчиво кивнул.

– Ну все, я пошел. Мне еще своих догонять надо.

– Как ты проберешься сейчас к красным? – Евгений обжег пальцы самокруткой, обиженно поплевал на них, подул.

– Проберусь как‐нибудь. Мне за братуху мстить надыть. – Он попрощался и с понурой головой вышел за ворота.

На улицах Сыростана не встречались белогвардейцы, точно так же как накануне не встречались бойцы Красной армии. Стычка, в которой погиб Артем, оказалась первой и последней, да и постреляли‐то больше для острастки, никто всерьез не намеревался обороняться. Бойцы, наивно поверившие Евгению в день приезда, так же наивно приняли добровольцами Артема с Митькой, даже не спросив, что движет новобранцами. Просто порадовались, что отряд стал больше. «Эх, горе-вояки, – думал про себя Глеб Веньяминыч, – о провокациях даже не помышляют, а туда же – страной управлять взялись».

Евгений перезнакомился со скороспелыми сельскими властями и всезнайками, собрал небольшой урожай разноречивых слухов. Кто‐то говорил, что в Петропавловске уже объявили Чешскую республику, кто‐то судорожно крестился, снимая шапку, и утверждал, что всех беляков вчера же и расстреляли. Достоверно узнать что‐то получилось лишь на третий день. Оказывается, чехи, недовольные заминкой, как, впрочем, и в целом неясностью своего положения в полыхающей России, устроили мятеж. Они схватились с венгерскими коммунистами, смяли, лишили свободы и в конце концов жестоко казнили. Под управлением белогвардейцев хорошо обученные и дисциплинированные войска захватили Петропавловск, Курган, Челябинск и двинулись дальше по железной дороге. Вся Транссибирская магистраль запылала. Снова белая власть расправляла знамена. Пока Шаховские лакомились огурчиками из хозяйских бочек, к Челябинску подошли казачьи отряды из Верхнеуральска, Троицка и Еманженики. Первого июня 1918 года, когда удивленный Глеб Веньяминыч читал замусоленный газетный листок на сыростанской завалинке, в Челябинске сформировался комитет народной власти – временное правительство.

Поезда начали ходить лишь через две недели. К тому времени к Шаховскому обращались не иначе как «ваше сиятельство» и при встрече кланялись. Дарья Львовна не выходила со двора, увлекшись этюдами. Князь метался, трижды в день меняя планы, бормоча под нос противоречивые аргументы.

– Да надолго ли вернулась белая власть? Надеюсь, навсегда… В Омске адмирал Колчак создает новое сибирское правительство. Не лучше ли податься к нему, чем за моря? Но долгие ли годы уготованы этому правительству? – Он поминутно вскакивал и мерил шагами крестьянский двор. – Александр Колчак не государь император. И тому не удалось удержать в руках разбушевавшихся большевиков, а на этого вообще надежды мало.

– Почему так пессимистично, Глеб? – В его размышления рассудительным лебедем вплывала Дарья Львовна. – Наши предки прожили долгие жизни под знаменем с двуглавым орлом. И нам завещали. Отчего не верить в свой народ, в его разумность?

– Зверь успокоится лишь тогда, когда напьется крови.

– Ты народ зверем называешь? – В голосе княгини позвякивала сталь.

– Предводителей. – Князь потер морщинки на лбу, но они не разгладились, наоборот, стали еще глубже. – Пойми, Дашенька, народу все равно. Они сейчас как дети. Все хотят попробовать. Думают, а вдруг жизнь станет слаще, легче, беззаботнее? Они не знают новой жизни, вот и тянутся к ней. И мы не знаем. Но не тянемся, потому что прежняя нам нравится. А ведь скажи сейчас, что не станет конкуренции, не нужно будет постоянно высчитывать дебет и кредит, экономить на зарплатах и кормах – и мы ведь с радостью кинемся в омут революции. Но мы не верим в чудо, потому что долго и много учились. А они верят. Вот и вся разница.

– Да и терять не хочется все, что имеем, – задумчиво кивнула княгиня, – как‐то неприятно, когда тебя едва не в лицо называют врагом и эксплуататором.

– А все война, неумная и ненужная. – Шаховский помахал руками то ли в ораторском запале, то ли разгоняя комаров. – Не будь ее, не обнищала бы казна. Чем воевать, лучше бы построить пять новых заводов – рабочие места, сытые, занятые делом люди. И не стало бы пищи у этой революции.

– Ты по‐прежнему во всем винишь его?

– А кого мне винить? Кто во главе государства поставлен? Зачем? Не заботиться ли о подданных, часом? Всякая война – это зло. Кто бы ни победил, проиграет Россия. У меня, Даша, своя битва. Я бьюсь за тех, чьи судьбы вверены мне Господом – за тебя и Полину. – Глеб Веньяминыч надолго замолчал, несколько раз тяжело вздохнул и закончил: – Поэтому мы едем во Францию.

Евгений с Полиной, сменившей шелка на простую крестьянскую одежду, бродили по окрестным холмам. В льняной рубахе, подпоясанной разноцветной косичкой, ее аристократичность еще сильнее бросалась в глаза. Говорить о любви они стеснялись, а говорить о чем‐то другом казалось мелочным и пустым. Конечно, они тайком уже блазили[62] возвращением в Новоникольское, закатами на берегу Ишима под музыку цикад, венчанием, как положено, в сельской церкви с непременным родительским благословением, окропленным слезами счастья. Не сбылось.

– Ты все‐таки намерен ехать с нами? – в который раз осторожно спросила Полина.

– Да. У меня нет выбора. Иначе я могу тебя потерять. – Он сказал просто, без пафоса и без натуги, как о чем‐то обыденном и давно решенном.

– А что будет потом? – Для нее будущее представлялось не таким однозначным.

– Мой отец, китаец, смог капитально прижиться в России, а я смогу во Франции. И мы поженимся. Так ведь, Поля?

– Н-наверное, – пролепетала она. По итогам этих разговоров получалось, будто они обручились без положенных пышных фраз. Евгения это устраивало, а Полина просто любила. Его любила. – А чем именно ты намерен заняться по прибытии?

– Пойду в армию, солдаты везде нужны. Так скорее всего получить офицерское звание.

– Во французскую армию? – удивилась она.

– Да, в какую же еще? – Он смотрел бравым орлом, уже представляя себя новым д’Артаньяном. Но Полина оказалась приземленнее, ей платье Констанции явно не шло.

В очередной раз прокукарекали сыростанские петухи, Шаховские попрощались с гостеприимной сватьевской тещей и покатили на перрон. Поезд уже стоял под парами.

– Скорее, вашблагородь, ждать не велено.

Этот состав оказался не в пример прежнему: вагоны только второго класса, провонявшие жиром и пылью, с закопченными окнами. Зато обращение вежливое, как в прежние времена.

До Самары ехали пять суток, простаивая на перегонах по полдня. В стране начались глобальные перебои с продовольствием, но летом прокормиться нетрудно: у полустанков поджидали бабы с гладко зачесанными оранжевыми волосами и того же цвета рябыми лицами, словно облитыми домашним подсолнечным маслом, лузгали семечки, держали в руках корзинки с грибочками, солеными огурчиками, копчеными лещами. Даже уху в котелке умудрились однажды всучить.

Долгие стоянки располагали к пустословию. В вагонах толкались граждане сомнительного сословия: сверху нарядный фрак, а внизу полотняные портки, заправленные в чуни. В некоторых попутчиках угадывалась солдатская выправка, кое‐кто с явно аристократическими манерами завязывал тонкими пальцами лапти. «Все смешалось, все погибло, – думала Дарья Львовна, брезгливо смахивая мух с несвежего постельного белья. – Кто мог подумать, что огромную империю так легко поставить на колени?» А Жокины мысли бежали в противоположном направлении: «Не такой уж дурак был Артем, когда мечтал о генеральских погонах. Вот оно – то самое время, когда из ничего можно стать всем, как пелось в знаменитой песне французского пролетариата». Если правильно разложить пасьянс, исчезнет колоссальная пропасть, отделяющая его от Полины. Он сможет смело стоять рядом с ней, не краснея, не беспокоясь о своих азиатских скулах и простеньком походном френче.

Поезд несколько раз обгоняли составы с восставшим чехословацким корпусом.

– Зачем им гибнуть на Русской земле? – недоумевала княгиня.

– Они солдаты, они пошли на войну, зная, что могут умереть. Для них есть только одно занятие, вот им и тешатся.

– Неужели у себя не с кем воевать?

– Дашенька, успех всегда опьяняет. – Князь грустно улыбнулся. – Тем более смешанный с запахом крови. Погляди, чешский корпус сметает любое сопротивление. Если белая власть все‐таки вернет свое, то щедро отблагодарит этих панов за содействие.

В разговор вмешался до того молчавший Евгений:

– А вы заметили, что они испытывают капитальную ненависть к венграм. Не такую, как к русским?

– Необъяснимо, но факт. – Княгиня развела руками.

– Почему необъяснимо? Вполне. Это отголосок давней вражды, междусобиц. Она тянется из глубины европейских городов и веков. Теперь венгры примыкают к большевикам, а чешский корпус поддерживает политику белой армии. Вот сколько раз уже случалось, что венгерских коммунистов расстреливали, а местных не трогали, мол, они здесь сами разберутся.

– Все равно, рара, – резюмировала Полина, – я нахожу до крайности странным, что чехи ожесточенно воюют с венграми на Русской земле, тем самым верша судьбу величайшей империи, а русские в это самое время уезжают во Францию.

В начале июля поезд прибыл в Уфу. Накануне чехи под руководством белых офицеров разгромили остатки Красной армии и вышвырнули их из города. Башкурдистан еще раньше объявил свою автономию, собирал армию, устанавливал законы. Правительство этой новой страны, бог весть какой по счету на территории истерзанного российского флага, временно заседало в Челябинске, но войска уже смотрели в сторону, на Екатеринбург.

Шаховские очень удачно пристроились в арьергарде наступающего чехословацкого корпуса, тем самым избежав массы неудобных вопросов. На них косились, но пропускали, признавая своих.

Перед самой Самарой получили известие, что после их отъезда в Сыростане задержали и казнили одного из первых комиссаров Красной армии на Урале Ивана Малышева. Не обошлось без стрельбы, и князь порадовался, что им вовремя удалось уехать. Из Омска поступали самые оптимистичные сведения об армии адмирала Колчака. Некоторые попутчики выходили из поезда вместе с вещами и пересаживались в составы противоположного направления. Новое российское государство со столицей в Омске обещало защиту и созывало под свои знамена патриотов. В Самаре тревожным шепотом передавали известие о казни царской семьи. И сразу все надежды на сибирское правительство рушились, разбиваясь в мелкую водяную пыль.

Самара не порадовала гостеприимством: жить пришлось в меблированных комнатках, больше напоминавших берлогу. Княгиня с дочерью поселилась в одной, а Жока с князем – в другой.

– Нам пора отпустить Эжена, – начал князь за завтраком, опасливо косясь на дочь.

– Что вы, Глеб Веньяминыч, я никуда не поеду, пока не удостоверюсь, что с вами все благополучно, – запротестовал Жока.

– А как ты нам поможешь? Дальше уже авторитет Карпа Матвеича, да и самого Бурлака, не распространяется. Да и власть их закончилась. Кажется.

– Кроме красных, много всякого в пути может повстречаться. Нет, я с вами.

– Эжен, князь прав, – вмешалась Дарья Львовна, – дальше мы поплывем по реке, это спокойная дорога. Будет правильнее, если вы вернетесь домой. Мы и так вам несказанно признательны.

– Да нет же, Дарья Львовна. Это такой карнавал – все может измениться в один миг. Я вас не оставлю.

– Mama, papa, не лучше ли расстаться в Ростове? По крайней мере, Эжен уверенно сообщит, что мы благополучно отбыли. Представляете, как изводится Мануил Захарыч? – Полина вытащила из рукава припрятанный козырь. – И у него язык без костей, всех излишне любознательных заговорит до смерти.

– И в самом деле, я вернусь домой, все начнут спрашивать о вас – и что я им отвечу? Хоть у меня и вправду язык без костей, – Жока беззаботно рассмеялся.

– Что ж, если вас не тяготит эта дорога, то мы рады вашей приятной компании, – улыбнулась Дарья Львовна, но, оставшись наедине, шепнула мужу: – Он боится расспросов о смерти Артема, вот и оттягивает возвращение.

– Возможно, – согласился князь, – но меня беспокоит его увлеченность Полей.

– Об этом раньше следовало думать. – Княгиня напрочь позабыла, что идея учить вместе детей принадлежала ей и больше никому. – С другой стороны, останься мы в Новоникольском, разлучить этих голубков было бы еще труднее. Так что нет худа без добра.

– Так или иначе пришлось бы отправляться в долгое турне. Можно сказать, что наши планы не больно‐то поменялись, – невесело пошутил князь.

Дарья Львовна находила отдых в живописи, поэтому каждый из спутников уже стал счастливым обладателем дюжины портретов, пейзажей и пасторальных карикатур. Злость находила выход в искусстве: на картонках то коровы лязгали волчьими зубами, то барышня из приличной семьи скакала верхом на ослике, непотребно задрав ноги в полосатых чулках.

Евгению понравился этюд с верблюдом: тонконогое животное, доверчиво вытянув губы, смотрело за весенние горы, окутанные дымкой сирени и желтеньких луговых цветов. «Это про меня, – подумал он, – я такой же: смотрю, как бы убежать подальше».

Из Самары поплыли по Волге. Равнодушная река величавоо несла свои воды. Катера, баржи и пароходы выступали по широкому руслу как на параде. Казалось, даже солнце снисходительно кивало проплывавшим судам, а берега завистливо вздыхали, безнадежно склоняясь к самой воде растущими на них ивами, мол, нам бы тоже посмотреть на чужие земли, хоть одним глазком. С воды пожар, охвативший землю, не казался таким страшным. Путешественники приободрились.

Чем дальше Сибирь, тем кучнее, шумливее народ. На пароходе с трудом удалось раздобыть для княжеской семьи каюту в первом классе, а Жока разместился с узелком на нижней палубе. Доносились обрывки разговоров про смуту, равенство и братство, но он не прислушивался, занятый собственными мыслями. Неужели скоро у них с Полиной будет собственная семья, одна постель на двоих, своя огромная ответственность? А вдруг и дети появятся? От таких перспектив становилось щекотно внутри. Зачем им дети?

До самого Царицына доплыли без приключений, без ночных визитеров с воронеными наганами. Глеб Веньяминыч потеплел, а как разжился персональной спиртовкой, на которой стали заваривать настоящий душистый чай, и вовсе растаял. Как будто не сбегал из своего дома в чужом зипунишке, как проштрафившийся, а просто плыл с семьей погожим летним днем, наслаждаясь неброской красотой среднерусской полосы. Чай, кстати, Жока сменял на грошовый медный портсигар у встретившихся в поезде китайцев. На старые деньги уже ничего не продавалось, на территории войска Донского ввели собственные дензнаки, но для надежности предпочитали любой валюте натуральный обмен. Китайцы обрадовались, встретив своего среди русских, потому чай отдали почти даром. Весьма кстати: тот, что подавали на пароходе, пить оказалось невозможным.

Шаховский бережно сжимал обеими руками, поглаживал и ласкал серебряные завитки старинного подстаканника, с которым не расставался с отрочества, – подарок незабвенной матушки Елизаветы Николаевны, – и начинал вспоминать, рассказывать:

– Вы думаете, что Царицын так назвали в честь государыни императрицы? – Он хитро прищуривал один глаз и оглядывал слушателей. – И в честь какой же именно? Что? А вот и не угадали!.. Раньше, то ли в шестнадцатом, то ли в семнадцатом веке, городок стоял на острове. Это потом его перенесли на правый берег к устью речушки. Так вот, тот островок назывался Цице-рой. Ясно, куда я клоню?

– Яснее некуда, – кивали довольные слушатели, прихлебывая чай из разномастных кружек. Дарья Львовна приветливо улыбалась, поощряя продолжать лекцию.

– А вот и снова не угадали, – князь заливался смехом, – название островка арабское, цицера – это попросту «джазира», то есть само слово «остров». Так называть город не станут. Так откуда же идет название?

Полина закатывала глаза и нараспев повторяла:

– Джази-и-ира-а-а, как красиво.

Довольный князь продолжал:

– Об этом нетрудно догадаться, если знать, что речушка, в устье которой перенесли поселение, называлась Царица. Это тюркское наименование – Сары-Су, что означает…

– «Желтая вода»! – торопливо выкрикнул Жока.

– Молодец! – похвалил его князь. – А государыни к этому славному городу отношения не имеют.

В Царицын пожаловали вместе с последней летней жарой. Сумятица и неразбериха сбили романтический настрой, навеянный плаванием. В городе царило беззаконие. Выращенный крупной промышленностью пролетариат зажегся и жаждал поиграть в опасные революционные игры. С территории образовавшегося в мае 1918‐го войска Донского командующий Донской армией генерал Краснов предпринял в июле – августе неудачную первую попытку захватить город. Шаховские не стали задерживаться в Царицыне, наняли широкий потрепанный экипаж и поехали в сторону Дона по беспокойному многолюдному тракту. Деньги за провоз князь отдал немереные, в мирное время на такую сумму все именье полгода могло жить и не знать печали: жечь лампы, запекать гусей с яблоками, распивать заморские вина. Теперь и на доход, и на расход приходилось смотреть другими глазами. Дорога до ближайшей донской пристани не превышала ста верст, за три-четыре дня справным коням следовало довезти путников до места. Это если без спешки. Татарин-возничий Гарифулла прихватил с собой жеребенка:

– Пусть вместе ходить, так спокойно, мирза[63], – пояснил он.

Путешественники поняли, что обитатели царицынских окрестностей боялись нежданных реквизиций, потому предпочитали возить все ценное с собой. Жока иногда садился верхом и скакал рядом с экипажем, поднимая клубы прожаренной августовской пыли, князь тоже не брезговал верховой ездой. Поэтому первый день путешествия вышел скорее беззаботным, чем тревожным.

При приближении сумерек Гарифулла занервничал, начал вертеть круглой седой головой, подгонять усталых кобылок.

– Надо ночевать хорошее место, – пояснил он.

Путешественникам передалось его волнение, они притихли, тоже начали нервно озираться в поисках приюта. Несколько хуторков вдоль дороги не привлекли внимания татарина. Сиреневая темень уже пробиралась из лесной чащи в долину.

– Стой, стой! Приехали! – Из-за поворота выбежал растрепанный босой мужик с корягой в руках. – Дальше дороги нет.

Шаховский приготовил обрез, Жока слез с коня, нащупывая под рубахой наган.

– Тама анархисты всех останавливают. Не надо тудыть. Вертай лошадей.

Верить или не верить этому персонажу русских народных сказок? Кто он? А если верить, то куда именно поворачивать?

– Что надобно тем анархистам? Денег? Имущества?

– Ничем не гнушаются, все забирают, и житуху тож, – поделился мужик.

При этом он не выглядел огорченным: то ли радость избавления от напасти так на него действовала, то ли просто-напросто кровь вскипела от нетривиальных приключений.

Евгений наклонился к князю и вполголоса поделился своим планом:

– Я поскачу вперед, разузнаю, что к чему, а вы пока тут подождите.

– Чего ждай? Не надо назад ехай, – выступил возница, который, оказывается, все слышал. – Лошадь устала, назад не доехай. Надо ночевать.

– Не надо спешить. Мы толком не понимаем, кто этот человек. Постоим немного, сзади движутся экипажи, нас догонят, вместе примем решение, – предложил Глеб Веньяминыч.

– Хорошо, но я все же проскачу с полверсты, – настаивал Евгений. Испуганные дамы не вмешивались в разговор. Мужик с корягой тем временем снова растворился в лесу.

Жока вскочил на неоседланного жеребца и, озираясь, порысил по дороге, делавшей в этом месте плавный поворот. Через пять минут он уже скрылся из глаз. Гарифулла сохранял странное спокойствие – очевидно, такие сюрпризы ему встречались не впервой. Через полчаса возле Шаховских собралось уже три экипажа, с десяток конных, почти все мужчины запаслись оружием. Некоторые попутчики из местных рассказывали, что какие‐то бандиты орудовали в лесах между Волгой и Доном и называли себя анархистами, хотя по факту просто-напросто разбойничали на большой дороге. Стоило ли их бояться? Да в пути всегда чего‐нибудь стоило опасаться, хотя бы того, что лошадь обезножит. Потихоньку возобновили движение.

– Там кавалерийский разъезд кого‐то задержал – наверное, спутал карты бандитам, – сообщил подъехавший Жока, – повезло нам. Лучше бы не расставаться с попутчиками.

На том и решили. Большое село, где остановились на ночлег, уже пообвыклось с Гражданской войной, на подходах к нему с обеих сторон стояли телеги, нагруженные мешками с песком, за ними караулили патрульные из числа добровольцев. В провалах между мешками торчали ружья.

– Нам лишние хлопоты не нужны, – сказал высокий дядька со сдвинутыми к переносице бровями, – коли мирный человек, проходи.

Расположились в низкой крестьянской избе, желтевшей свежей соломенной крышей. В качестве оплаты ушла куча ассигнаций, которые хоть и вышли из употребления, но все равно принимались в оплату несознательными и запасливыми. На эту сумму в другое время можно было оплатить постой в самой фешенебельной петербургской гостинице.

– Вот ты спрашивала, Дашенька, не вернуться ли нам, – вполголоса вещал Глеб Веньяминыч после ужина из молодой картошки с зеленью, сдобренной постным маслом, тугой, напитанной еще не выветрившимися соками земли, не то что мягкая безвкусная вата, которой та же картоха становилась к весне.

– Слишком много сладостных воспоминаний осталось в Новоникольском. – Княгиня мечтательно закатила глаза.

– Это ты имеешь в виду старую сытную жизнь. А теперь я и не знаю, богат я или нищ и гол. Того, что нами истрачено в дороге, раньше хватило бы на свадьбу дочери, да еще и на приданое осталось бы. А теперь? Нет, душенька, государство – это в первую очередь стабильность. А без нее и государства не надобно.

Хозяйка избы с детьми ушли спать в сени, Гарифулла с Жокой полезли на сеновал. Лошади, которым не досталось места в крестьянском скотнике, спали стоя, привязанные к невысокому тыну. На улице изредка слышались голоса: то переговаривались караульные, среди которых бродил и хозяйкин муж.

Августовская ночь не принесла с собой прохлады. Сошедшие с ума цикады стрекотали, как лента новомодного синематографа, громко и требовательно. Где‐то далеко ухал филин, кто‐то робко растянул гармошку, но тут же заставил ее замолчать – мол, неуместно беззаботное веселье в шальное время. Бархатная южная темень в отличие от сибирской – полупрозрачной, ненадежной – обволакивала и усыпляла.

Когда Жока открыл глаза, на сеновале вовсю хозяйничали утренние сумерки. Рядом посапывал Гарифулла, во дворах заливались петухи. Он спросонья подумал, что спит дома и сейчас мамка встанет и замесит тесто на пироги, а потом соберет хрустящих огурчиков и вытащит из погреба запотевшую крынку с домашним каймаком. Подстелив китель под голову, чтобы не кололась вредная солома, он перевернулся на другой бок.

– Фьють! – раздался тихий свист. – Вставай, тебе говорю. Пойдем во двор. И татарина растолкай, неча храпеть. – От стены отделился силуэт и повел длинным дулом в сторону ворот. – Выходи.

Жока в испуге скатился, дернув по пути Гарифуллу за ногу.

– Вы кто? Что вам надо?

– Мы поборники справедливости, – высокопарно начал пришелец, но сбился, запутался в незнакомых словах и закончил по‐простецки: – Короче… анархисты мы.

– И что вам надо? – Наконец удалось разглядеть лицо под низко нависшим козырьком: веселые круглые глаза в рамке густых ресниц, пышная пегая борода, торчавшая в разные стороны.

– Сейчас грабить вас будем, а потом и убивать, может статься. Так что не паникуй. – Судьбоносные новости он сообщал будничным тоном, позевывая.

Во дворе уже толклись трое незнакомцев – все бородатые, в длинных рубахах, в руках винтовки. Распоряжался всем высокий парень в полосатой рубашке, чья поросль на лице больше напоминала неполотые грядки. Хозяйка с детьми чудесным образом испарились, лошади Гарифуллы тоже исчезли. Домашняя птица бродила между непрошеными гостями, черный с фиолетовым отливом петух норовил клюнуть грязный сапог полосатого. Из дома вышел князь, заспанный, щурясь на происходящее.

Как часто случалось в минуты отчаяния, в непроснувшейся голове Евгения родился авантюрный замысел.

– Вы зачем в дом пошли, невезучки? – окликнул он анархистов. – Вам разве не сказали, что там девка больная? Видите, мы спим отдельно, сторонимся их. А это ее батька с мамкой, они уж наверняка заболеют. А вам оно надобно?

– Чаво? – не понял долговязый предводитель. – Чем больна?

– Да хрен ее знает, сыпь на ей жуткая, раны чешутся, как золотушные. У нас в деревне уже пятеро умерли от ентово самого. Лечили как умели, да не помогло. Все! На погост откочевали. Вы тоже, что ль, туды торопитесь?

– Чего это он? – Тот, что вывел с сеновала Жоку с Гарифуллой, раскрыв рот, смотрел на своего командира, надеясь получить ответы.

– Врет, поди, – беззаботно обронил тот.

– Да ладно, вру – не вру. Ты только меня с ними вместе не сажай. Я еще пожить хочу. – Евгений повысил голос и уже почти кричал в надежде, что Дарья Львовна с Полиной Глебовной его услышат.

– А как ты прежде с ними ехал?

– Ни в одном глазу, – уверенно запротестовал импровизатор, – мы‐то верхами, а они сами собой. Это нас на постой вместе поселили. Да и то не под одной крышей.

– Это правда, господа, – вступил в разговор Глеб Веньяминыч, – моя дочь серьезно больна. Долг порядочного человека предупредить вас об опасности. А деньги я вам и так отдам. – Он вытащил несколько ассигнаций из портмоне, которое держал под рукой на мелкие нужды, и протянул вожаку.

– Мало, по виду‐то вы баре не последнего разбору. – Второй бандит недоверчиво покачал головой.

– Мы растратились по дороге, цены взлетели до небес. А нам к морю надо, дочь лечить. Вот могу часы свои отдать. Они у жены. Она по ним время приема лекарств отмеряет.

– Да брось ты их, Пашка, – подал голос тот, что вывел ночевавших на сеновале, – пошли в другое место, есть еще постояльцы. Не хватало нам заразу подцепить.

– Может, прибить их тогда, чтоб не мучились? – задумчиво почесал лопатку предводитель.

– Ты чего? Уже чесаться начал? – с явным испугом в голосе спросил Жока.

– Эй, Пашаня, ты чего в самом деле? А ну, братцы, пойдем отселе подобру-поздорову.

– Да, пойдем‐ка, – поддержал его главарь.

– Эй, а мои кони? Как я ехай буду? – закричал им вслед Гарифулла.

Тот из анархистов, что оказался порассудительней, повернулся и показал татарину дулю.

– А как мы поедем? Здесь оставаться, что ль? Все село перезаражаем, – крикнул Жока, когда бандиты уже вышли за ворота.

Анархисты остановились, пошушукались и в скором времени впихнули во двор всех трех коней.

– Дергайте отсель шибче, – крикнул полосатый и скрылся.

– Действительно, Глеб Веньяминыч, давайте поскорее простимся с этим гостеприимным кровом. – Евгений шутил, но у самого подрагивали пальцы, пока запрягал лошадей.

– А я дальше не поехай, – вдруг сказал Гарифулла, – я назад поехай.

– Тогда ты назад пешком пойдешь, любезный. – Жока приподнял подол рубашки, обнажив смуглый поджарый живот, к которому уютно приклеился засунутый в штаны наган. – А доехать мы и сами сможем.

Татарин почесал затылок и пошел запрягать коней. Те, кто трусит, не пускаются на заработки в неспокойное время, а сидят у печи. Глеб Веньяминыч повернулся, вошел в избу и страшно закричал. Остальные кинулись вслед за ним в темнеющий проем. В сенях валялись разбросанные яблоки – видимо, хозяйка уходила в спешке. В горнице, обласканной утренним полумраком, навзрыд плакала Дарья Львовна, обнимая за колени Полину. На голове у той творилось безобразие: проплешины чередовались с клочками второпях выстриженных волос. Лицо покрылось малиновыми пятнами.

– Полина, – протянул князь, – что это значит?

– Все хорошо, папенька, я больна, пусть все это видят. Так нам проще станет передвигаться. Женя здорово придумал.

– Не спорю, Эжен проявил чудеса смекалки. И очень кстати.

– Мне отец рассказывал, – потупился Жока, – что они в караване такую штуку придумывали. Если знали, что поблизости грабители, притворялись, что кто‐то капитально подцепил заразу.

– Очень умно. Благодарность Федору Ивановичу и тебе, его достойному сыну.

– Только позвольте варенье с лица смыть, – засмеялась Полина, – лучше я у маменьки красок возьму.

– Тронемся поскорее, пока они не опомнились, – заторопился стеснительный выдумщик, и через полчаса путники тронулись, так и не повидав хозяйку.

Людей на тракте становилось все больше, это обнадеживало. Немало отыскалось желающих перезимовать под охраной генерала Краснова – атамана Всевеликого войска Донского. Идти становилось не так боязно, но скорость замедлилась. Полуденную жару переждали в приветливом постоялом дворе, где подавали паштет из утиной печенки.

– И чем же вам не фуа-гра, маменька? – развеселилась Полина, замотанная по‐крестьянски в платок, так что на виду оставался только пятачок розового личика. – Ничем сей деликатес не уступает шедеврам парижских поваров.

– Вкус отменный, – согласился Глеб Веньяминыч, – вот только сервировка все портит. Вкус блюда зависит не только от ингредиентов, но и от того, где его подают. Слышится ли плеск моря, звуки свободного и открытого мира. Или ты глотаешь кусок в страхе, что вот-вот отберут.

К вечеру сделали привал в татарской деревушке у дальних родственников Гарифуллы. Здесь надеялись отоспаться. Денег татарин потребовал вдвое больше, чем платили за прошлый постой, половину взял деньгами, а вторую – часами. Глеб Веньяминыч не жаловался. Лишь бы добраться живыми до места. Самые дорогие фамильные украшения Дарья Львовна зашила в платья, то, что попроще, растолкала по чемоданам. Станут искать, придется все перерывать и вскрывать. Не так‐то просто. По прошествии трех месяцев она и сама начала забывать, где и что запрятано. Даже обручальное кольцо, с которым никогда прежде не расставалась, сняла с руки, поцеловала и пришила суровой ниткой к подкладке Жокиного кителя.

– Это самая большая моя ценность. Я знаю, ты не потеряешь, – сказала она, глядя ореховыми, как у Полины, глазами.

Теперь Жока часто прижимал руку к тому месту, где невесомо колотилась о сукно священная реликвия семьи Шаховских. Его внимательный повзрослевший взгляд подолгу останавливался на живописных рощах, полях, людях, говоривших с ним на одном языке, и внутри раздавался печальный звон эмигрантского колокола. Без пяти минут беглец грустил о несделанном, невыслушанном и невыкрикнутом, о том, что кто‐то другой будет ставить запятые и точки в истории его родины, будет казнить и прощать.

Дон показался на третий день к вечеру. Возле пристани колыхалась толпа. К отправке готовили пассажирский пароход, три баржи и несколько суденышек поменьше. Глеб Веньяминыч решил не искушать судьбу, ночуя на берегу. Переплатив с лихвой, он добыл две крохотные каюты на пароходе. Кажется, здесь порядка наблюдалось поболее, чем в окрестностях Царицына. Впереди ждал Новочеркасск – столица нового государственного образования, затем батюшка Ростов, именуемый воротами Северного Кавказа.

Могучая река к осени обмелела, сквозь темно-зеленую толщу просвечивало рябое дно, израненное солнечными бликами. Волны, преломляя свет, создавали целый спектакль за кулисами мохнатых водорослей. Одни пятна казались поярче – Жока назначил их красноармейцами, те, что побледнее, стали белогвардейцами. Подводные дружины отплясывали на удивление слаженно, то сливаясь в единый световой поток, то разбегаясь по дну разбитым зеркалом. Иногда удавалось разглядеть и других зрителей законспирированного балета: мелкая рыбешка, замечтавшись, заплывала на середину сцены, но тут же в испуге удирала, чтобы не портить представление.

Плавание выдалось спокойным, Донское войско бдительно охраняло главную артерию. Дисциплина везде: в выправке судового командования, в обращении с пассажирами, даже подстаканники на пароходе не перевелись.

– Женя, у меня на сердце неспокойно. – Полина носила на стриженой голове простенький платочек, отчего выглядела жалкой, обтрепанной, как потерянная кукла. – Я не хочу стать причиной твоей… поломанной жизни. Какой из тебя солдат, офицер? Франция – страна богачей. Кому ты там нужен?

– Я думал, что тебе. – Евгений надулся.

– Да, только мне. Одной мне. Поэтому… давай я останусь здесь. Мы вместе останемся. Здесь дом, все знакомое. – Она замерла, опустив голову.

– Как скажешь.

Он хотел казаться степенным, но внутри все возликовало. Не придется искать новой судьбы. Он просто вернется домой и станет служить новой России, своими руками строить общество всеобщего благоденствия. Здорово! У сибирского правительства больше нужды в патриотах, чем у Франции. Впереди веселое, интересное время. Когда строится новое, всегда страшно, но и интересно. Скоро он станет офицером или депутатом, и Полина не будет стыдиться, что выбрала такого в мужья.

Во все времена славившийся торговлей Ростов расставил пятерню торговых трактов, по которым бесперебойно поставлялись как необходимые товары, так и свежая информация. В порту не прекращалась погрузка-разгрузка, измученные тревогами эмигранты печально провожали отплывающие суда в ожидании своей очереди. Началась охота за отметками в паспортах, которая грозила затянуться на месяцы, если бы не запасенные царские монеты, старинные часы и плотные пачки иностранных купюр. Шаховские разместились в небольшой, но очень чистенькой гостинице, которую держали аккуратисты немцы. Хозяйка в накрахмаленном чепце приветливо кивнула и потребовала расчет золотом. Князь оставил еще одни часы и завалящий перстенек с янтарем, хозяйка вполне умилостивилась таким подношением и предоставила две натертые до блеска комнаты сроком на три недели. Ее дочки, проворные фройляйн, мигом принесли горячий самовар, таз и ведра с горячей водой. Несмотря на весь лоск, с горячим водоснабжением случались перебои.

Зато завтрак подавали на крахмальных салфетках, как в старые добрые времена.

Из Ростова уходили пароходы в Одессу, где собирались не желавшие мириться с новой властью и выбравшие откочевать за моря. Одесса распахивала морские ворота в Стамбул, а тот – во весь широкий и свободный мир.

В сентябре, накануне отплытия, узнали, что белые разбиты под Царицыном. Порадовались, что удалось оставить его перед боями и не попасть на десерт кровожадным большевистским командирам.

– Нам везет, – шепотом говорил Глеб Веньяминыч, усаживаясь в экипаж, – из самого Петропавловска идем в хвосте у белочехов, а из Царицына сбежали до красных.

– У Эжена есть билет назад, в Петропавловск? – спросила Дарья Львовна.

Евгений замер, щеки обдало горячим. Он коротко кивнул.

– Да, я договорился… будет место.

Уф, не заподозрили… На самом деле у него было два билета на обратный пароход. Они с Полиной решили сообщить о решении у трапа, чтобы не осталось времени передумать или уговорить. Жока опасался, что Поля не устоит перед материнскими слезами или гневом отца.

– Посадим их на пароход, а в последний момент ты сойдешь на берег, – в сотый раз повторял он.

– Да, да, правильно, – кивала бледная княжна, – в самый последний момент, чтобы не осталось времени передумать. Нельзя, чтобы maman и papa из‐за меня подвергались необдуманному риску.

– Нельзя. Тебя я защитить смогу, ты моя… невеста, будущая жена, моя половинка, а за князя мне трудно будет вступиться. – Жока задержал взгляд на гибкой талии, не спрятанной, как обычно, под пятью слоями шелка и габардина, а дышащей прямо под тонким льном, здесь, рядом.

– Я не прощу себе никогда, если с маменькой или папенькой по моей вине случится беда. – Она попробовала забрать руку.

– Не случится. Кто любит, тому Бог помогает. – Он хотел еще что‐то сказать, о чем‐то попросить, но только вздохнул, опустил голову и пошел в дом. Да, не заявись он к Глебу Веньяминычу с предупреждением, не было бы сейчас этого валкого, расшатанного положения. Мог ли он знать, подслушивая слова дядьки Карпа, к чему это все приведет?

* * *

Большой трехпалубный корабль стоял под парами, навострив нос на Азов. Багаж споро загрузили в каюты. Неизбежно приближалась минута, когда все тайное, сто раз переговоренное станет явным, от которого уже не отвертеться, не оттянуть и не переиначить. Самый страшный момент.

– Maman, papa, – начала Полина, – grand merci. Вы подарили мне счастливое детство, но теперь оно закончилось. – Пароход натужно загудел, фыркнул, грязноватый борт завибрировал. – Я останусь здесь, с Эженом.

Князь вздрогнул, замер, наклонив голову, будто не расслышал, княгиня выронила из рук зонтик, он щелкнул костяной ручкой по булыжнику и остался валяться в пыли.

– Madame, monsieur… – Жока страшно волновался, в ушах стучала кровь, он даже не мог разобрать собственных слов. – Я прошу вас оказать мне честь и… прошу руки вашей дочери Полины Глебовны. Я ее люблю всей душой и обязуюсь быть примером добропорядочности и честности, чтобы создать достойный всяческого уважения союз.

Возле остатков багажа кто‐то засопел. Наверное, что‐нибудь стащили.

– Полиночка, детка, ты же это не всерьез? – Дарья Львовна заговорила вдруг тоненько, фальшиво, сюсюкая, как с маленькой.

– Эжен, это не мужской разговор. – Князь протер платком вспотевший лоб.

– Мужской. Обдуманный. Взрослый. Я люблю вашу дочь и не могу представить свою жизнь без нее. – Евгений повернулся к Полине, протянул ей руку. – Готова ли ты разделить со мной печаль и радость, богатство и бедность?

– Да! Да! Да, рара, я готова разделить все тяготы жизни… с ним. – Она схватила протянутую руку, крупные слезы текли по бледным щекам, они уже намочили несуразный крестьянский платок, но она не вытирала щеки. Пароход снова призывно загудел.

– А зачем было тянуть до Ростова? – Брови княгини взлетели чайками. – Почему не признаться сразу? Не было бы этих испытаний и лишений.

– Я… я боялась, что…

– Мы так решили, – ответил будущий муж за обоих, – решили проводить вас.

Пароходу явно не стоялось на месте, его манил морской простор, матросы собрались у трапа, готовые отдать швартовы.

– Да ты хоть представляешь себе, что такое нищета? Что значит думать о хлебе насущном? Хоть один из вас это представляет? – горячился князь.

– Ваше скоропалительное, необдуманное решение, детки, так же скоропалительно может поменяться. – Дарья Львовна говорила не так запальчиво, оттого более вразумительно.

– Нет! Никогда! – в один голос воскликнули Евгений и Полина.

– История слышала тысячи таких «никогда».

Старпом спустился по трапу и вежливо попросил Шаховских подняться на борт, раздосадованные заминкой пассажиры стреляли гневными окриками с открытой палубы.

– Ладно, Глеб, мы тоже остаемся, – буднично сказала Дарья Львовна, – раз судьба, так значит, пусть все случится. Прикажи послать за вещами в каюты.

– Нет, madame, monsieur, мы не хотим подвергать вас риску…

– Что «нет»? – Князь выискивал взглядом, кому бы поручить разгрузку багажа. – Ты сам, Эжен, – напоминаю, сам – спровоцировал нас бежать из дома, в пути погиб Артем. Как я буду смотреть в глаза Елизарию? Мы жутко потратились, пока добирались, пережили столько страхов…

А теперь из‐за тебя же мы вынуждены поставить крест на планах.

– Да, Эжен, к чему было тащить нас сюда? – добавила княгиня. – Вы же не всерьез думали, что мы согласимся уехать, бросив Полину? – Ее губы исказила болезненная улыбка.

– Это я, я придумала. – Полина, заметив, что Жока не в силах подобрать нужных слов, пришла на помощь. – Он хотел… он не так хотел. – Она всхлипывала, но голос звучал уверенно и страстно. – Maman, papa, не может быть и речи, чтобы вы из‐за меня, из‐за нас меняли свои планы.

– Какие планы? У нас один план – быть вместе. Если суждено погибнуть, значит, на то воля Божья, – устало вздохнула Дарья Львовна.

– Да неужели ты думаешь, что мы сможем наслаждаться жизнью, пока ты здесь… в неизвестности? – Князь наконец‐то выловил из толпы матроса, взял его за рукав для надежности и принялся растолковывать, что нужно забрать вещи с уходящего корабля. Его слова утонули в требовательном реве парохода.

Евгений часто-часто заморгал, глядя то на собеседников, то на подрагивающий в нетерпении трап. Он страшно корил себя, что не озаботился билетом на этот пароход и даже не успел наняться юнгой. Что ж, значит, уедет на следующем.

– Полина, monsieur прав. Я не могу обеспечить тебе ту жизнь, к которой ты привыкла. Я могу только отдать тебе всю свою любовь. Или жизнь. Мне не жалко… Тебе следует поехать с родителями во Францию. – Он сжал ее руку, заглянул в глаза и кивнул с невысказанным обещанием.

Она все поняла. Шаховские поднялись на борт, корабль недовольно покряхтел и отчалил. Высокая фигура с темным ежиком волос на голове осталась стоять на пристани, сжимая правой рукой недорогие часы с откидной крышкой, повешенные для надежности на шею.

Глава 10

На могучую грудь бескрайней степи опустились сумерки, поудобнее устроились, подоткнув под ухо холмы, задремали. Их накрыла бархатным одеялом теплая безветренная ночь. Полная луна ласково теребила речные волны, обещая рыбакам богатый улов.

– Ну как? Много наловили? – Всадник, с ног до головы одетый в черное, легко соскочил с седла, похлопал по гриве вороного и поздоровался с сидящими у костра легким поклоном, приложив правую руку в левой стороне груди.

Чуть поодаль худой паренек в драной тюбетейке чистил мелкую рыбешку, чешуйки падали в траву блестящими слезинками.

– Ассалам уалейкум, Идрис, – раздались недружные возгласы.

– Много рыбы, хватит на неделю, – довольно ухмыльнулся ворошивший угли.

Коктал – изобретение древних кочевников, пальчики оближешь. Крупную рыбину потрошат, но не чистят. Внутрь кладут душистые приправы и дикий лук, сверху обмазывают глиной и закапывают бесформенные куличи под прогоревшие угли. Дремлющий костер отдает им неспешный ровный жар, рыба, запаянная запекшейся глиной, доходит в собственном соку, наливается прелым ароматом трав.

Пока под углями созревает коктал, над ними булькает уха, куда свалили рыбешку поменьше. А что, не выкидывать же? Путники устраиваются вокруг и ждут, протирая вытащенные из‐за голенищ ложки подкладками дорожных халатов. Кто брезгливый, тот не поленится спуститься к воде и почистить песком, так наверняка лучше. Остальным все равно. Хорошо, если у кого‐нибудь найдется в запасе байка или не слыханная прежде сказка. Но это редко. Все больше придуманные истории про охоту, сайгаков и волков. Скоро раскопают кострище, вытащат палками дымящиеся валуны, в которые превратилась глина, разобьют, и поплывет над стоянкой запах подкопченной радости, от которого томительно заноет под ложечкой.

– Кушайте поплотнее, скоро в степь придет голод. – Идрис уселся, поджав под себя ноги.

– Что ты говоришь? Зачем? За что? – заволновались сидящие.

– А вы разве не видите? Колчак со дня на день проиграет, никакой сибирской, или белой, России не будет. Скот свой вы под нож пустили, коней отдали солдатам.

– Ой-бой, правда, все правда! – Худой Бахадур, чистивший рыбу для ухи, пододвинул котелок на середину, попробовал на соль.

– Мы здесь не для стряпни собрались, – осадил его старший, Кайсар, его глаза вглядывались в темноту, кого‐то искали. – Ты расскажи, Идрис, как агалар[64] жить собираются. А то мы тут еще кое‐кого пригласили, из комиссаров.

– Агалар? – Идрис задумчиво ковырял ложкой в глиняном черепке. – Какие агалар? Я еду из Оренбурга, там собираются просвещенные, – он пренебрежительно хмыкнул, – казахские умы, хотят по‐своему жить. Только куда им? Тургайская степь издавна была под Россией. Уйдут русские, придет китаец. Вы этого хотите? Красные, кажется, на этот раз взяли верх. Почему бы вам всем не уйти на джайляу[65] и не жить первобытной жизнью? Не лезть в костер, как, – он пнул розовеющий черепок, – эта рыба.

– Залечь на дно, как эта рыба. – Кайсар ощерился, зыркнул на черного зло, требовательно. – Ты это хотел сказать? Мы будем пасти овец, пока чужаки вершат судьбу нашей земли?

– Нас мало, русский брат нас никогда не обижал, – подал голос один из тех, кто сидел позади и только слушал. – Почему бы нам не идти с ним рука об руку?

– Потому что ваш брат убежал как подстреленный волк, спрятался за границей, никто не защищает старую власть. Все царские генералы переругались, делят одеяло, а оно трещит по швам и лопается. Красные расстреляли семью императора! Неужели они тебя пожалеют?

– А я при чем? Я же не забираю их власть. – Говоривший придвинулся к костру, и Идрис наконец смог разглядеть худое лицо с длинным носом и полуприкрытыми веками. Кажется, к простакам приблудился кто‐то образованный. – Может, от красной власти простому люду легче станет жить?

– Ну попробуй, – зло усмехнулся Идрис, – я лично подожду в сторонке.

Его последние слова заглушил топот. Пять всадников, перепоясанных портупеями поверх разномастной одежды, подъехали к стоянке, спешились, подошли и вежливо поклонились сначала старшему, потом всем остальным. Впереди выступал Карп Матвеич в кожанке, за ним двое в чабанских одеждах, потом еще двое совсем молоденьких, одетых по‐городскому: один долговязый и белобрысый, второй – высокий азиат, но не казах, другой.

– Здравствуйте, товарищи чабаны, крестьяне, рыбаки! – Энергичный Карп по очереди протягивал руку сидящим. Кто‐то вскакивал навстречу, кто‐то угрюмо протягивал вялую ладошку. – Мы, бойцы Красной армии, пришли поговорить с простым казахским народом про наше общее будущее.

– Дай Аллах мир нашему общему дому! – раздались недружные вздохи.

– Советская власть ничего не станет у вас забирать. Наоборот, значица: все, что годами зажимали ваши баи, отберет у них и отдаст беднякам. Сейчас весна тысяча девятьсот девятнадцатого. Дайте мне пять лет и посмотрите, как заживет степь, освободившись от сапога экспроприатора.

Казах с лицом, который спорил с Идрисом, быстро и неумело переводил. Он не знал многих слов: «экспроприация», «классовое сознание», «демократия». Умные глаза то и дело просяще останавливались на Идрисе, но тот отворачивался.

– Идрис, ты же мастер говорить по‐русски, в Петрограде учился. – Карпа Матвеича прервал Кайсар. – Помоги разобраться, о чем орыс-ага[66] толкует.

– Я вырос не в Петрограде, а в Санкт-Петербурге, – ухмыльнулся черный, – но так уж и быть, помогу.

Беседа потекла плавнее.

– Мы не делаем различий по национальностям, мы все братья, – вещал Карп. – Мой зять – китаец, это его сын, значица, мой племяш. – Он протянул руку в темноту, указывая на прибывшего с ним азиата. – С ним дружок из кубанских степей – хохол по батьке, Иван, Ванятко. Наш учитель – немецкий еврей Карл Маркс. Большевики не делают различий, казах ты, или русский, или узбек – поймите это. Главное, что у тебя в голове, хочешь жить по‐новому или, значица, намерен дальше лизать байский сапог.

– Ты же знаешь, Карп, что от бедняков подмога ненадежная: сегодня к тебе подлизываются, а завтра к баям, – тихо проговорил Идрис.

– А мне подмога не нужна. Большевики одолели царизм, завтра прикончат Колчака, неужто мы без степной бедноты не справимся? Мне, значица, нужно разъяснить простым людям, где правда, а там пусть сами решают.

Жока не первый раз слушал выступления Карпа Матвеича. Их волшебную силу он прочувствовал на себе, когда вернулся весной в Новоникольское потерянным, несчастным, с кашляющим Ваняткой, которого пришлось тащить едва не на закорках. Такая, видать, у них судьба – спасать друг друга.

Неожиданная дружба взошла на дрожжах опасности в неприметном ростовском переулке, свалилась буквально на голову на следующий день после отплытия Шаховских. Евгений всю ночь не спал, рыскал в поисках билета, проклинал себя, что не подготовился, не купил еще одно место, чтобы прыгнуть на борт вместе с Полиной. Уж оттуда никакому Глебу Веньяминычу не удалось бы его сбросить. Ну ладно, приплывет чуть позже, не страшно. Полина его за недельку-другую точно не разлюбит.

Прежняя машина обилечивания давно отказала, следовало ловчить, с кем‐то договариваться и, разумеется, переплачивать. Жока разочаровался. Пожалуй, проще пробраться на корабль юнгой. Так ему советовали знающие спекулянты и подсказывало собственное чутье. Он плелся с причала поздним вечером, так никого и не уговорив. Пока. Завтра снова предстояла битва за место рядом с Полиной.

В раздумьях и подсчетах промелькнули несколько кварталов, мирный шелест донских волн смолк. Ноябрьский сумрак давно сгладил неприбранные переулки, прикрыл бархатной накидкой. Где‐то залаяла собака, и сразу вслед за ее злым отрывистым рыком под ноги Евгению выкатилась толстенькая сумка, круглая, как мячик. Он не сразу понял, что это именно тряпичная сумка, – испугался, что отрезанная голова или еще что‐нибудь жуткое. За забором раздались топот, окрик, брань.

Жока, сам не понимая зачем, подобрал сумку, отряхнул.

– Стой, собачье племя, коровий помет! – визгливо заорали за забором.

Евгений насторожился.

– Я тоби щас… – пробасил кто‐то по‐малоросски, и дальше понеслась отборная брань.

– Ты все равно не уйдешь. Порежу.

Только теперь Жока осознал, что преследователь кричал по‐китайски. Через забор перевалился кто‐то длинный, в лунном свете блеснула белобрысая макушка, за ним посыпались остальные – помельче, зато пошустрее. Три тени подмяли под себя четвертую и начали колотить взаправду, без дураков, короткими сильными ударами.

– Ищи, куда он кошель выкинул, – пропыхтел один китаец.

Другой отделился от дерущихся и начал оглядывать в потемках мостовую. Буквально через три шага он наткнулся на Евгения.

– Ни хау, – вежливо поздоровался тот и сразу влепил по шее ребром ладони.

Он не успел разглядеть противника, заметил только плоский нос под кепкой, натянутой низко на уши, и рабочую куртку не по размеру, что болталась почти до колен.

Не ожидавший нападения упал и тоненько заверещал на своем. Остальные двое обернулись, дав возможность своей жертве размахнуться и кинуться на обидчиков. Но ударить ему не дали, умелая подсечка опрокинула на землю с хрустом – то ли кости несчастного затрещали, то ли приза-борные кусты.

– Кто ему на подмогу пришел? – прокричал по‐китайски один из двух, что повалили наземь белобрысого и уже начали немилосердно пинать.

– Не знаю. – Шустряк в кепке, которого Жока сбил с ног, резво отполз, поднялся и согнул ногу, приготовился ударить в прыжке.

– Сяо Ши, приятно познакомиться. – Евгений вспомнил, чему его учил отец, и, не дожидаясь выпада, присел. Мягкий сапожок со свистом пролетел над головой.

Жока поймал драчливую ногу на излете и со всей силы дернул вверх. Кепка не удержался и упал, снова заругался, но слушать его времени не было. Двое, что мутузили несчастного, по всей видимости хозяина толстенькой сумки, бросили свое занятие и дружно пошли на Евгения.

– Нехорошо это – трое на одного, – выкрикнул он по‐китайски и стукнул со всей силы в ближайшую скулу.

Удар получился мощный. Противник повалился на своего приятеля, спутав тактику намечавшегося боя. Этой заминки хватило, чтобы Жока впечатал кулак в низкий лоб второго и на всякий случай пнул Кепку, который снова поднимался на ноги. Потом он со всей мочи оттолкнул ближнего китайца, прорвался к забору и дернул белобрысого за руку.

– Вставай, бежим, – пульнул по‐русски.

И тут же заохал: по ноге долбануло чугуном, она перестала слушаться. Но не пинаться. Он повернулся к противникам лицом, два метких удара пришлись в цель – китайцы отступили. В это время наконец поднялась на ноги жертва – то ли русский, то ли украинец. У него в руках замельтешила несущественная палка, кривая и тонковатая для серьезной битвы, но все‐таки лучше, чем ничего. Китайцы, решив, что легкой добычи не видать, перекинулись парой междометий и побежали в темноту, туда, где отчаянно лаяли собаки.

– Ты кто? – спросил Жока спасенного.

– Ванятко. – Он с трудом переводил дыхание, тер грудь и кашлял. – Спасибо тебе, братко.

– Трое на одного. – Жока неопределенно пожал плечами и запоздало сообразил, что Ванятко этого видеть не мог. – Пойдем. Ты где живешь?

– Нигде. Я проездом с Кавказского фронта. Шукаю, как бы добраться до Верного. Заплутал малость… дела были.

– Верный! Ты почти земляк!

– Ни, у меня там невеста. Уихав с батькой, он у ей архитектор, большой чоловик. Теперь мне дюже надо…

Услышав про невесту, Жока погрустнел.

– Твоя? – Он протянул пузатую сумку.

– А то? Из-за чего весь сыр-бор. – Ванятко крепко пожал руку, перекинул тряпичный ремень через плечо. – Гостинцев везу… не токмо для их. Вот и позарилися эти…

Жока сделал шаг и охнул. Нога болела немилосердно. Он попробовал наступить и застонал.

– Ты чтой, братко? – Ванятко наклонился, заботливо усадил на землю, закатал штанину. – Да вроде нет ничего, не вижу.

Они с трудом доковыляли до Жокиного пристанища, там разглядели боевые потери при свете керосинки. Нога посинела, начала отекать, наступать на нее становилось все труднее и больнее.

Спать улеглись в одной комнате: Жока на кровати, Ванятко на сундуке. Всю ночь больная нога не давала уснуть: и повернуться нельзя, и встать мочи нет. Утром угрюмый фельдшер вынес вердикт: закрытый перелом. И приговор вынес: лежать, не двигаясь, с шиной не меньше двух месяцев.

Сначала Евгений выл, грыз зубами подушку, думал, что лучше бы его убили. Лучше бы валялся под забором и ничего не чувствовал. Он страшился подумать о Полине. Как она? Что думает? Неужели считает его предателем, так легко отказавшимся от их общей мечты? На смену гневу пришла апатия, он не желал есть, говорить. Ванятко не оставлял его, тарахтел, мешая русские и украинские слова, кормил едва не с ложечки. А как оставить? Он же сам за хлебом сходить не может, воды принести.

– Ты езжай, тебя невеста ждет, – бурчал Жока, – я сам как‐нибудь.

– Еще чего! Моя Аленка дождется, не трухай. Ты разве бросил меня под забором? Меня б вбили насовсем. – Он смеялся и бежал торговаться с хозяйкой за свежее яичко.

Вскоре им пришлось съехать из приличного домика во дворе немецкой гостиницы: дороговат оказался постой, когда не князь Шаховский оплачивал все горемычные потребности. Ванятко нашел избу на окраине, договорился с тележником и перевез друга вместе с пожитками к болтливой бабке Параше. Он и фельдшера туда водил, немногословного, круглоглазого, с холодными железными пальцами, требовал отчета, как идет срастание, нет ли притаившейся печали. Лекарь успокаивал: молодой организм берет свое, процесс выздоровления не сворачивает с обрисованной дистанции. Иван изготовил из жердин костыли, приладил к ним перекладины, теперь Жока мог худо-бедно передвигаться – главное, не наступать на раненую ногу. Но на улицу все равно хода не было: зима, а штаны на загипсованную конечность не налазили.

Ваняткина история походила на агитационную листовку: служил на Кавказском фронте, плечом к плечу с социалистами, многое понял про жизнь, перенял их взгляды, заразился, буквально загорелся. С фронта поехал сразу на Гражданскую, побуксовал на Кубани, погостил дома, в Ставрополе, теперь прибыл в Ростов с миссией, привез транспорт оружия и боеприпасов большевикам-подпольщикам, потом в Верный, к невесте. Там станет служить делу революции.

– А как у тебя сложилось с этой… с Аленкой твоей?

– Да непросто, – ухмылялся Иван, – мы соседями жили, но они побогаче, пообразованней. А я не отступался, книжки разные читал, чтобы удивить, в церковь провожал, рядом стоял. А когда революция, то батько ее сразу на сторону красных встал. Это и стало мне сигналом – мол, давай, Ванятко, не зевай. Так и обручились. А теперь мой будущий тесть в Верном город строит. Места там больно красивые, а народу мало, вот и позвали мастеров издалека.

– Завидую тебе, капитально завидую. – Жока рассказал свою историю. Тоже романтичную, но погрустнее. Закончил с пафосом, но без твердости: – Теперь я поеду к ней и буду рядом.

– Постой, как это х ней? – удивился его друг и сиделка в одном лице. – А на кой ляд ты ей нужон тама? Ты хто? Богатей? Музыкант? Анжинер? Нет, ты плебей, черная косточка. Да она о тебе и думать забыла.

– Нет, – взъерепенился Евгений, – не забыла! А забыла, так напомню.

– Ну, напомнишь… А разве тебе неинтересно, что туточки станет? С нашей родненькой землицей? Может, тута будет лучше, чем тама? Мы таких делов замутим, мама не горюй! И заводы построим, и сады посажаем. И люди нам ох как нужны станут, Женька! Ты можешь здесь стать великаном, за кого и прынцесса замуж с радостью пойдет, не то что княжна. Нам ведь раньше хто мешал? Вражины, тупые царские чиновники, казнокрады. Толковому чоловику из простонародья ходу не было, хоть лоб разбей. Все на Табель смотрели, на титулы. Теперь все иначе будет. Есть мозги – становись дирехтуром, нет – пшел вон.

– Ха, это когда еще будет.

– Повоевать надо, братко, повоевать. Непростое дело, но нужное, архиважное, как говорит товарищ Ленин. И, на нас глядючи, французы и те одумаются, не станут капиталистам потакать, заведут большевистские порядки у себя. У них нация такая – ого-го! – Он решительно сжал кулак и потряс им в воздухе. – Хто своего короля казнил, а? Франция. У кого первая республика? То‐то и оно…

Евгения очень забавляла сказка про мировую революцию. Хорошо бы, конечно, проснуться в царстве всеобщего равенства и братства. Он представил на одной завалинке рядком деловитого Мануила Захарыча и распоследнего сельского доходягу – бездельника Бахадура. И они на равных ведут беседы про жизнь, про выборы. Весело получилось. Повоевать тоже казалось интересным. Необязательно же ему всю жизнь сидеть в Новоникольском, прятать нос под прилавком, отрезы мерить. Почему бы не попробовать себя на службе Отчизне? Закончится война, он станет государственным деятелем, за кого не стыдно и княжне замуж выходить. Такого зятя Шаховский не будет стыдиться. Поедет во Францию и заберет свою нареченную, привезет снова в Россию. А деньги при советской власти все равно отменят, каждый станет отдавать по способностям, а получать по потребностям. Раз не будет бедных и богатых, то они с Полиной вроде как равны.

Несуровая по сибирским меркам зима часто стучала в окно непрошеной капелью, дождиком или грязным мучнистым снегом. Не хватало ядреной морозной свежести и праздничного похрустывания под ногами, рождественских песен и матушкиного гуся. Он отправил Глафире письмо, подробно описал про себя: быт приукрасил, а опасности приуменьшил, чтобы не тревожилась сверх положенного. Правда, никто не знал, как и когда дойдет послание. Евгешка просто так отписал, для очистки собственной совести. Куда и как писать Полине, он не знал. Князь с адресом не определился, сказал, как обустроятся, дадут знать. Мануил Захарыч располагал какими‐то связны`ми, но то все по заводским делам, к ним соваться с пустопорожними романтическими соплями совестно. Жоку клевала неопределенность, в которой он оставил Полю, он корил себя распоследними словами за непредусмотрительность, но это мало помогало. Не виноватить же Ивана, что попал в переплет с этими китайцами? А если бы Жока за него не вступился, так, может, друга уже и на свете бы не существовало. Ванятко как будто подслушивал эти мысли.

– Эх, братко, если бы не я, дуралей, ты бы уже уехал к своей распрекрасной княжне.

– Не мели чушь, пожалуйста, – Жока опустил глаза, – капитально тебя прошу. Кому нужен такой джигит, что проходит мимо, когда трое одного лупцуют? Так мне самому стыдно стало бы к Поле свататься.

– Скажи, а ты ей конкретно словами пообещал, что приедешь?

– Конкретно – нет, слов не говорил, но она и так знает. – Евгений попытался оправдаться, но вдруг увидел, как выглядела со стороны его эпопея с проводами Шаховских, понял, что всю дорогу ныл, как слабак, про любовь, а действительно важного так и не произнес.

К Ивану изредка забредали приятели из большевистского подполья, все с горящими глазами, молодые, увлеченные. Жоку они принимали за своего, не стеснялись. К его положению лежачего относились с сочувствием и то, что Ванятко неотступно рядом, тоже понимали. Они страстно радели за будущее без рабства, за равноправие женщин и отмену буржуазной собственности. Евгений слушал, пробовал на вкус. Нравилось. Ему, оказывается, порядком надоело непрекращающееся отцовское бормотание про цены и товары, и Глафира, раз за разом утюжившая рабочее платье, темно-синее, строгое, тоже не находила отклика в сыновнем сердце. Что за жизнь у родителей? Что за службы? Каждый день одно и то же, а результата нет. Вот бы построить огромадный завод, выпускать там автомобили или трактора, чтобы таких во всем мире не делалось, только у них. Это дело. А так – маленькие печали и хлопоты маленькой лавки и маленькой жизни.

Как‐то незаметно Евгений стал примерять себя к советской власти. Она подходила, сидела ровненько по швам, как под него сшитая. Он точно сможет стать кем‐то заметным, нерядовым. И тогда поедет к Полине и привезет ее. Так проще, а главное – вернее. А разлука… Что ж, придется потерпеть. Ждала же Пенелопа Одиссея двадцать лет, и Полина подождет. Если любит.

Точку в споре с самим собой поставил Ванятко:

– Скажи, Жень, а если бы ты с Полиной жил, то за меня полез бы драться?

– Ну да, – удивился Евгений, – это одно, а то капитально другое. Какая разница?

– Получается, сейчас ты бы в этой клетушке с ней сидел и она бы тебе воду носила?

Жока помрачнел. Нет, конечно, лучше пусть Ванятко, чем Поля.

– А ты бы куда делся? – нашелся он.

– Ну, во‐первых, с вами третьим лишним мне как бы не с руки… А во‐вторых, вдруг бы меня убили?

– Не мели чепухи! – Жока разозлился, но Иван продолжал, не обращая внимания:

– Или тебя убили? Ты не думал? Как бы она тогда? Одна, без жениха, без родителей, без дома… Ты, братко, много на грудь взял не подумавши.

Холодная волна прошла по спине. Да, не подумавши… Капитально… И Глеб Веньяминыч говорил: а что, если с Эженом приключится беда? Как доча будет справляться? Глупый детский план. Все по‐другому надо.

Когда фельдшер снял гипс и разрешил потихоньку наступать на ногу, в Жокиной голове уже испекся новый сценарий: он вернется домой, станет служить с дядькой Карпом делу революции – правильному, смелому, нуждавшемуся в горячих сердцах и светлых умах, – напишет Поле, чтобы подождала, пока наши совсем победят. Потом он поедет за ней и привезет назад, в новую Россию, самую лучшую страну на свете, где не будет больше ни бедных, ни богатых, а все будут братья и сестры. И заживут они счастливо. Все равно теперь неизвестно, куда ехать и где искать Шаховских. Франция большая. А они могли и в Италию поехать, и в Швейцарию. Так или иначе, надо трясти Мануила Захарыча на предмет адреса, или Полина сама даст знать, она догадается.

Так и поехали с Ваняткой в Тургайскую губернию, чтобы оттуда уже в Верный, вместе служить делу революции, вместе строить новую страну. Раз судьба свела, значит, это не просто так.

Потом были долгие остановки, ночевки на улице, безбилетье, стычки то с красными, то с белыми, то с анархистами. В конце концов непривычный к холодам Иван заболел. Сначала думали, что пройдет, Жока добыл ему водки, насыпал в нее перца – и айда по‐народному! Не помогло. За билет для больного до Петропавловска он отдал последние копейки и еще прибавил часы, доставшиеся в подарок от Глеба Веньяминыча. Не те, что с Полиной, – те святыня, а другие, благо князь три ящика прихватил и не жадничал. В Петропавловск Ванятко прибыл уже без сознания, но оттуда Жока его и на закорках бы дотащил. Главное – успеть, доктор Селезнев непременно вылечит; это ничего, что старый, даже лучше. Федора сколько раз спасал и Ивана с того света достанет.

Действительно, под присмотром хладнокровного лекаря, что лечил и красных, и белых, и китайцев, и князей, и крестьян, Ванятко пошел на поправку. К апрелю он уже сидел на завалинке перед лазаретом и зыркал по сторонам любопытными глазами, которые одни и остались на исхудавшем лице. На аппетит, правда, не жаловался, уписывал за обе щеки и Глашины обязательные блины, и больничную похлебку. К маю доктор милостиво разрешил ему двигаться дальше.

– Эх, напугал, капитально напугал! – Жока хлопал друга по костлявой спине и посмеивался. – Случись неладное, что бы я твоей Аленке докладывал?

– Э, понял, братко, каково это? А случись что с тобой тогда, что бы своей царевне отписывал?

Посмеялись. Один – наливаясь искренней радостью, бурля весельем и жизнелюбием, второй не так. Полине Евгений написал все как есть. И про страхи, и про мечты. Большую часть письма заняли, конечно, обещания и признания. Мануил Захарыч клялся, что отправит с первой оказией, но сам еще не получал вестей от княжеской семьи: добрались ли, все ли здоровы, как устроились. Почта давно работала без надлежащей регулярности, как попало, впрочем, как и вся немаленькая держава.

Разлуку переносить оказалось легче, чем он боялся. Новые красочные прожекты заслонили Полину, красная идея полыхала вдали заветным факелом, звала, ее свет затмевал личное, несбывшееся. Вроде Шаховским и места не находилось в новом мире, и не нужен он им, а они ему.

Глафира встретила сына непременными слезами:

– Женечка, мой ненаглядный, единственный, я ведь знала, что ты с ними собрался, мне сердце подсказало. – Она обнимала его, сжимала с неженской и некроткой силой. – Я ведь хотела попросить, чтобы не ехал. А потом подумалось: вдруг судьба? А я что, со своим никудышним одиночеством… буду тебя вязать по рукам и ногам.

– Мама, мамочка! – Евгений сам чуть не плакал. Как так? Знала и все равно отпустила? Женщины – удивительные существа, прав отец.

– И Феденьки нет третий год. Мне одной что делать? Только ложиться и помирать. Да и не жалко, – продолжала Глафира, – раз все равно никому не нужна. Лишь бы вы, мои родные, были счастливы, где бы вы ни жили, с кем бы ни были.

– Мамочка, как можно такое говорить? Вы у нас… ты у нас самая лучшая, самая любимая, мы с отцом капитально горы свернем, лишь бы тебе угодить! – Он и сам теперь верил, что ради матери можно и должно пожертвовать своими планами, жаль, сразу этого не понял. – И отец вернется, непременно вернется. Или я сам к нему поеду, разыщу, привезу.

Она гладила сына по голове, едва дотягиваясь до макушки, и думала, какой же он еще птенчик, как мало разбирается в путях-дорожках, которые выстелила затейливым ажуром хитрюга судьба.

Карп Матвеич тоже обрадовался племяннику:

– А я боялся, значица, что мамка твоя меня со свету сживет, изревется, да и заставит искать по всей матушке-России, где твои косточки никудышние. – Он похлопал Жоку по плечу. – Что к нашим собрался – это правильно. За Советами будущее, Женька! Ты молоток, что сам понял.

Слушая Карпа, Евгений представлял веселую толпу молодежи, как на покосе – все здоровые, энергичные, солнце яркое, а трава густая. Это и есть строительство нового мира. Все сорняки – под корень острым лезвием. И нечаянно целоваться за свежескошенной копной, одуревая от сочного запаха. И спать под звездами, слушая мирные всхрапывания коней, обнимая нежное плечо.

Стоп! Какое еще плечо закралось в его мечты? Уж не Поля ли станет спать на сене?

Карп будто подслушал:

– А мороку свою княжескую брось, забудь. Уехали, значица, и с Богом. Тот, кому родная земля не дорога, кто бросает ее в лихой час, не товарищ нам, Женька, не товарищ.

– Но ведь это я… я сам.

– Что ты сам? Значица, так: решение принимал не ты. Внутренняя сила нужна, значица: воевать или бежать. Если бы Глеб остался, я бы его зауважал – боец. А так… Вот поэтому революция и победит.

Евгений страшно не хотел выглядеть в глазах Карпа Матвеича и Ванятки беглецом, что дрожит за свою никчемную душонку. Воевать так воевать. Пусть в новом обществе не будет классовой розни, пусть новые поколения смело находят любовь где вздумается, будь среди их предков хоть цари, хоть батраки. Поэтому он на днях простится с матерью и отправится в сторону Верного – там отряд, там ждут боевые товарищи и головокружительные приключения. Рядом с дядькой ему тесно, могучая тень прикрывает и от опасностей, и от почестей. Нет, его дорога отдельная, самостоятельная, как у взрослого. Поэтому сидит сейчас рядом с другом и слушает, смотрит на краснеющие в темноте угли и на поблескивающие казахские лбы, собравшиеся на босяцкий курултай[67]. Пусть они выберут революцию, пусть послушают Карпа, а не этого черного из Оренбурга.

Наступило долгое тягостное молчание, вкусная рыба в полных животах не приносила теплой радости, мистическая, потусторонняя красота ночной реки не задевала романтических струн в настороженных душах.

– Так и быть, средний жуз пойдет за тобой, комиссар-ага, – после долгого раздумья постановил Кайсар.

Остальные недружно замычали. Костер совсем потух, лица говорящих не угадывались, только голоса стелились над станом.

Карп Матвеич со спутниками поднялись, засобирались в дорогу.

– А откуда в наших краях взялся твой отец-китаец? – Идрис повернулся к Жоке, хитро, с разбойничьим прищуром вглядываясь в его черты, плохо различимые в темноте.

– Так, судьба привела… – Не хотелось листать длинную семейную летопись.

– А как его по‐китайски зовут?

– Зачем вам? – Жока насторожился. – Чжоу Фан его зовут, если это имя что‐то говорит.

– Не тот ли это караванщик, что заболел и отстал от своих? Кажется, в тысяча восемьсот девяносто шестом это было? – Идрис удивленно присвистнул. – Его караван-баши – Сабыргазыага, так? – Почему‐то черного развеселила весть про отца.

– Я не помню имен, это было до моего рождения, – пробормотал Евгений.

– И где он сейчас, твой отец?

– В Китай ушел. Не может вернуться.

– Ладно, даст Аллах, еще свидимся. – Идрис помедлил, будто в раздумье, сказать что‐то напоследок или не стоит. Жоке показалось, что неска́занное предназначалось лично ему.

На фоне нежно алеющего неба вдоль мерцающей речной полосы проскакал всадник, весь в черном с ног до головы, на черной лошади. Если бы не стук копыт, далеко разносящийся по спящей степи, то и невдомек – человек или демон.

Глава 11

Чистая вода в Аягузе, прозрачная. Толстая бело-голубая крышка накрывает речку на долгие пять месяцев, не дозволяя подглядывать, что творится во дворце албасты[68]. Наверное, сонные пери[69] справляют там свадьбы, отгородившись ледяными стенами от докучливых людей, или собираются на совет души утопленников и строят козни пережившим их врагам. А весной выспавшиеся струи выныривают из‐подо льда еще стремительнее, камни на дне блестят еще ярче, словно начищенные усердной прислугой со щетками и скребками.

Красиво катятся волны по прибрежным камням, любоваться бы целыми днями, да некогда, работы много… Айсулу вздохнула, ухватила тяжелую лохань с вымытым бельем и начала карабкаться вверх по крутому склону. Косы растрепал требовательный ветер, а они выросли непослушными, не желали повиноваться сатиновым командам – только хозяйской ладони. Обрадовавшись, что обе руки заняты, платок расхулиганился, пополз набок, скатился по переносице, как с горочки на санках, и закрыл один глаз. Надо бы остановиться, поправить его, но не сейчас, только наверху, совсем немного осталось.

Еще одно лето вступало в права – последнее лето ее девичества. Вроде и жалеть не о чем – голая юрта да тяжелая работа, а слезы наворачивались все чаще и чаще. Раздумья о замужестве давались с трудом, мысли все время хотели убежать, спрятаться, поэтому она каждый вечер хваталась за домбру и уходила в степь, к верблюдам, выплакать тоску.

Айсулу исполнилось семнадцать – приличный возраст для переезда в дом мужа. Дальше тянуть отец не согласится. Матери не стало давно, дочка уже плохо помнила, что когда‐то в юрте ее ждали теплые руки, пахнущие тестом, что пухлые улыбчивые губы дули на ее содранные коленки. Отчего умерла? Одному Аллаху известно. Шутка ли, восемнадцать детей на свет произвести. Выжили всего шестеро, и то хорошо: две девочки и четыре мальчика. В самом начале, когда мамы не стало, хозяйством занималась старшая сестра Рахима, потом Жанибек женился, и хозяйство легло на плечи женгешки[70]. А Рахима пошла второй женой знатного бая в большой аул, настоящее село с крепкими домами, со школой, больницей, запахом сладкой сдобы и жареных семечек, и не осталось рядом никого, чтобы плакать в застиранный подол. Братья – они все больше по лошадям, у них на уме не байга, так охота. А сердечко просило ласки, чтобы просто забиться под корпе[71], лежать, слушать потрескивание огня в очаге и глотать сладкие слезы. Вот так помолчать ни о чем – и можно дальше жить, уже не страшно. Когда Рахимы не стало рядом, подружкой Айсулу сделалась старая мамина домбра. Она сама выучилась, подглядывая за заезжими акынами, сама подобрала мотивы песен, некоторые даже сочиняла. Когда пела, тоже лились слезы, а на душе становилось легче.

Не всегда жизнь поворачивалась к ней заплатками: из своих семнадцати Айсулу пять лет прожила в сказке. Это годы, когда Рахима упросила богатого мужа забрать к себе сестренку, чтобы та ходила в школу. Он согласился, нежадный попался муженек сестрице. Айсулу купили собственные учебники и тетрадки, новые платья, теплую шубку и валенки. Она жила в чудесном доме с деревянными полами, сытно ела каждый день, спала на мягкой перинке. Требовалось от нее лишь одно – хорошо учиться. Правда, еще помогать на кухне и следить за курами, но это совсем чепуха, тем более что она сама вызвалась. В то время счастье не влезало в неизбалованную девчоночью душу и выливалось песней. Просыпаться утром, бежать по гладким половицам к окну, раздергивать тяжелые занавески, вдыхая вкусную известковую пыль. Потом плеснуть в лицо из медного умывальника, где краник нужно подтолкнуть вверх, чтобы полилась тепловатая струйка, совсем слабая, зато своя собственная, чистая. А у отца все умывались из общего таза: кто первым успел, тому свежая вода и достается, остальным – с запашком, грязной мыльной пеной. После умывания она бежала в курятник и там начинала петь, соревнуясь с горластым петухом. Приносила ведро из колодца и пела, выметала мусор и пела, насыпала зерно и пела. Каждому яичку доставался куплетик. Домой возвращалась улыбчивая, радостная, с полным лукошком теплых шершавых яиц и сеном в волосах, кидалась целовать-миловать племянников, если те проснулись, тыкаться носом в их тугие вкусные щеки.

Старший сын Рахимы – бутуз Амангельды – смешно переваливался на косолапеньких ножках, но не отставал от Айсулу, и в огороде умудрялся вымазаться, и в птичник забредал, на горе всем гусям и курам. Малолетняя тетушка стала для него лучшей подружкой-нянькой; напевая ему колыбельные, она и выучила слова взрослых песен. Младшая племяшка Саулетай никого, кроме матери, не признавала, хныксой уродилась и капризницей. Но это у нее в отца, тот тоже своей матушке в рот смотрел, самый вкусный кусок для нее откладывал и советоваться приходил по любому поводу, пока та дышала. Айсулу важную бабку немного побаивалась, а зря. Хмуробровая торжественная аже[72], обвешанная шолпами-бубенцами[73], услышав однажды ее голос, не только похвалила, но и подарила гребень, а еще велела петь на кухне, пока еда готовилась. Чтобы не обижать пожилую женщину, Айсулу пела, когда заставала ту в одиночестве, а если рядом толклись дочери или слуги, то все‐таки выбирала птичью компанию. Так и запомнился ей дом Рахимы местом, где льется песня, а не слезы. А потом случилась революция, семья бая уехала в Китай, а она вернулась к отцу.

Аул их не был настоящим поселением, скорее зимовкой: всего пять хлипких глинобитных домиков и десяток юрт. Старики, а теперь и ее отец, жили на этом месте круглый год, а те, кто приставлен к скотине, кочевали вдоль речки Аягуз, вокруг Алаколя и Балхаша, дозволяя скотине наедать тучные бока. Кони, верблюды, овцы – главное богатство кочевника. Братья не отличались хозяйственной сметкой: то у них молодняк терялся, то хвори на скот нападали – в общем, из долгов не вылезали. А лишний рот при таких обстоятельствах никого не обрадует. Вот и решил отец выдать ее замуж, закрыв тем часть долгов. Соответственно в женихи ей достался заимодавец отца – черный Идрис, загадочный человек, небедный, но старый, далеко за пятьдесят. Две старшие жены жили порознь, вдали от Балхаша, их здесь ни разу не видели. Ей предстояло стать третьей, молоденькой – токал[74], может быть любимой, как это часто случалось с младшими женами – игрушками избалованных стариков. Впрочем, какая разница? Ей все равно страшно похоронить себя в его пугающих объятиях, а чем чаще станет досаждать ласками, тем хуже.

Биография черного больше походила на роман. Айсулу толком ничего не знала, но люди говорили, что родился он чуть ли не в самом Санкт-Петербурге, в богатой семье, потом его отца сослали в степь за какие‐то преступления, а когда сын вырос, то сначала водил дружбу с контрабандистами, затем служил в армии белого царя. И дослужился якобы до высоких званий, но тут грянула революция. По-русски он разговаривал как золото-погонный генерал – она один раз в гостях у мужа Рахимы такого видела, – по‐китайски тоже умел, ну и по‐казахски, само собой. Может, и другие языки знал. Глаза у него, хоть и старые, горели зелеными огоньками из‐под черной шапки. Всегда только в черном – в холод и в жару, и конь всегда той же масти – вороной. Когда Идрис приезжал в аул, будто черный коршун спускался с ветки.

Поначалу Айсулу надеялась, что ему не понравится молодая глупая девчонка, даже рожи дурацкие строила, когда встречалась с ним, но нет, согласился на отцовский торг – принять жену в уплату долгов.

Вообще‐то Айсулу не теряла надежды, в каждой истории искала ниточку, чтобы нацепить на нее крючок надежды и помечтать, даже в плохом. На днях к отцу наведались басмачи: им он тоже задолжал. Повздорили, угнали верблюдов. И тут она, грешным делом, обрадовалась: думала, старик осерчает и заберет слово, данное Идрису. Он ведь почему дочку предложил? Потому что не хотел со скотиной расставаться. Если бы Идрис отказался от невесты, пришлось бы отцу лошадей и верблюдов отдавать, а они нужнее, чем девчонка. Если не станет скотины, то вроде и нечего бояться, можно и дочь пожалеть. Так она представляла себе этот безотрадный поворот, надеялась кинуться в ноги брату, попросить заступничества, уломать женгешек, чтобы подсобили дружным плачем. А назавтра невесть откуда заявились красноармейцы и привели весь скот назад: у них стычка произошла с басмачами, те удрали, а скотину оставили. Вот и снова не удался ее кривобокий план.

В тот день пастухи встретили красноармейцев испугом, а верблюдов неприкрытой радостью.

– Ай ты мой хороший, мой славный Сарыкул! – приговаривал отец, обнимая могучую шею палевого верблюда, драный халат трещал под мышками, не стоило так руки‐то задирать. – Ты зачем ушел далеко от дома? Ты меня напугал.

– Агай, расскажите, сколько было разбойников, – попросил один из бойцов, кажется, его звали Айбол.

– Каких еще разбойников? Не было тут никого. – Старик глупо поморгал, каждому понятно, что врет.

– Как не было? Да? Это разве не ваших верблюдов мы отбили? Кто их забрал?

– Никто не забирал, сами ушли пастись. – Отец отводил глаза, поднимал реденькие брови. Узловатые, почти черные пальцы непрестанно хватались за жидкую бороденку, дергали, мусолили, как будто желали заплести в худосочную косицу.

– Агай, никто не имеет права обижать трудовой народ. Да, мы пришли сюда, чтобы защитить вас, – Айбол настойчиво вливал агитационные лозунги в старческие уши.

– Никто не обижает нас, балам[75], просто верблюды далеко ушли пастись. Они умные. У меня вожак – Сарыкул. Знаешь, чей это помет? Самого Каракула! Такой верблюд стоит табуна лошадей, у него в крови самая лучшая порода.

Айсулу не утерпела, выглянула из юрты. Красноармейцы дружно на нее уставились, и пришлось ушмыгнуть обратно, в спасительную тень шанырака[76].

Значит, свадьбе быть. Никто ей не поможет. Эх, если бы можно было найти работу, она бы пешком ушла. Но теперь в степи богатых не осталось, батраки никому не нужны. Говорят, при новой власти женщин станут на службу брать, но до этого еще дожить надо, а Идрис за ней приедет уже этой осенью, если не раньше. Может явиться в любой момент и потребовать свое, и тогда эти тяжелые рубашки станут последними, что она намыла в отчем доме.

Она покрепче ухватила лохань и запела: от песни и мысли дурные разбегутся, и дорога побыстрее закончится. Осталось взобраться еще на один холм, и она услышат приветственный крик Сарыкула.

– Давай помогу. – Чья‐то крепкая рука взяла лохань из ее рук. Айсулу растерялась. – Здравствуй, красавица. Почему одна ходишь, разбойников не боишься?

Она испуганно схватилась за платок, стала его перевязывать, чтобы прикрыть лицо. С ней разговаривали по‐русски, а собеседник вроде азиат: широкие скулы, туго обтянутые смуглой кожей, узкий разрез глаз, но сами глаза светлые, серые, цвета хрустальной воды. Удивительный взгляд, завораживающий.

– Или ты русского не знаешь? – Он по‐своему оценил ее молчание и попробовал сказать то же самое по‐казахски, получилось смешно: заднеязычные согласные не выходили, как положено, а мягких и твердых гласных он вовсе не различал.

– Знаю, знаю. – Она поспешила исправиться. – Я окончила пять классов. И читать умею, и писать.

– Ай молодец, карындас[77], – похвалил он, снова заставив ее улыбнуться неумело произнесенному «қ»[78].

Она уже разглядела и гимнастерку, и нашитую на рукав красную звезду. Из красноармейцев. А ее отец сочувствовал басмачам. И… жених тоже.

– Мы возле вашего аула остановились, будем лениться несколько дней. Товарищ ранен, – пояснил он зачем‐то.

– А… хорошо. – Ей жутко не хотелось, чтобы такой воспитанный и симпатичный джигит принял ее за недалекую аульчанку. – А с отцом вы уже познакомились? А с братом? Меня Айсулу зовут. А тебя?

– Евгений. – Ее открытость и удивила, и обрадовала. – Мы хотели бы кое‐что из продуктов купить, можно с твоим отцом поторговаться?

– Конечно. – Она радостно кивнула, и они пошли бок о бок к аулу, разговаривая о всякой ерунде, как будто знакомы давным-давно, как будто в степи не бушует скрытый пожар контрреволюции, а из оврага не наблюдают злобные глаза сплетников.

Евгений легко нес ее лохань и рассказывал о себе, о жизни в петропавловском селе, о том, как сражался за Бухару, о друзьях. У него жизнь выдалась интересной, яркой: плавал по большим рекам, гостил в далеких городах. Айсулу заслушалась. Уже дошли до дома, а расставаться не хотелось.

– Я бы тоже мечтала посмотреть, как люди живут в других землях. А… – Живые любопытные глаза спрятались, не отрывались от жухлого кустика верблюжьей колючки. – А… а правда, что при новой власти женщины тоже будут работать наравне с мужчинами и не будет… многоженства?

– Да. Правда. Ни классовых различий не будет, ни национальных. – Он говорил заученно, как в листовках пишут, ничего нового. Но ей нравились не слова. Впервые она попросту беседовала с парнем о важном на равных, как будто она тоже из его стаи.

Вечером Айсулу пришла к красноармейцам в лагерь вместе с братом. Они принесли обещанную муку и барашка, бурдюк с кумысом, а она прихватила узелок с куртом и баурсаками – это не товар, а угощение.

Новый знакомый ей обрадовался, усадил у костра, перезнакомил с товарищами. Ее брат – косоглазый Жанибек – разгрузил ишака и хотел уходить, но она упросила глазами, жестами, и он остался. Пробыли‐то всего ничего – не больше получаса, а щеки у нее горели до самой ночи, пока не улеглась спать под скрипучими кереге[79] отцовской юрты.

– Долго они будут здесь стоять? – спросил утром отец.

Айсулу затаила дыхание.

– Дня три, много неделю. – Жанибек перевернул кесе, что означало конец чаевничанью.

Сердечко тоскливо тюкнуло, а отец еще добавил печали:

– Пока они здесь, Идрис не приедет. А мне очень нужна его помощь.

Целый день Айсулу ходила как во сне. Евгений пообещал, что женщины смогут работать и сами выбирать себе судьбу. Она пошла бы в швеи или в ткачихи. На худой конец дояркой тоже неплохо. Но чтобы не зависеть от мужа, получать жалованье в руки и жить, не спрашивая ни у кого разрешения. За такое будущее можно и пострадать.

А если попроситься с красноармейцами, убежать отсюда? Не возьмут, конечно, зачем им неумеха? Разве что стряпать и белье мыть? Была бы она джигитом, давно бы рассталась с этой степной жизнью и нацепила гимнастерку. Хотя была бы она джигитом, так никто бы и не сватал – живи как хочешь, скачи на вольных конях, стреляй сайгаков, задирай безответных девушек.

Вечером она снова пошла к красноармейцам, вроде как узнать, не надо ли чего из еды. Отцу не сказала, только старшей женге. Верный пес Джангир размером с годовалого теленка увязался ее сопровождать и не на шутку напугал караульного. Бойцы, как и накануне, сидели у костра, пуляли щепками в огонь и байками друг в друга. Айбол с косым Салимом подвинулись, приглашая и ее в кружок. Она замялась, но Евгений чистил сапоги и не заметил, не предложил сесть рядом с ним. Все повернулись к прибывшей: кто‐то оценивал, кто‐то усмехался – мол, что аульной девчонке делать в революции? Разговор Айсулу затеяла прямой:

– Есть ли в городе общежития, где девушка может жить?

– Есть, – удивился Евгений. – Ты хочешь в город уехать?

– Я пока… просто спрашиваю. Мне интересно. – Под его взглядом она немножко немела, не хотелось сразу выкладывать заветное.

– Давай, сестренка, тикай отседова. – К костру подошел Ванятка. – Скоро всех басмачей выгоним, твоему отцу неуютно станет. А в городе устроишься на фабрику, школу закончишь, там театры, синематограф, люди веселые.

– Действительно, что тебе мешает? – Евгений смотрел внимательно, как будто впервые увидел ее.

Айсулу задумалась. Легко им говорить. А как она доберется до города, куда придет, что скажет? Нужна ли там такая дремучая сермяжка, небось своих полно, кто на фабрику рвется.

– Хочешь, мы поможем тебе, да? – легкомысленно предложил Айбол. – Отправим с отрядом в сторону Семипалатинска, там вступишь в женскую коммуну.

Да! Она хотела, еще как! Но боялась еще больше. Воображение распалилось, красные косынки затмили черного Идриса, и он перестал пугать. Пусть отец разбирается сам со своими тяжбами, а дочка поедет в Семипалатинск и вступит в женскую коммуну. А замуж… замуж выйдет за кого захочет.

Евгений пошел ее провожать до юрты, всего полверсты, но под низкими звездами вдоль спящей реки эта дорога может стать важнее, чем тысячи километров. Их шагам подпевало убаюкивающее сонное ржание, запах степных трав дразнил несбыточным.

– Скажи мне – только правду! – в женскую коммуну всех подряд берут? Не получится, что я попросилась, а там мест нет? – Она все‐таки выплеснула наболевшее.

– Ты же просишь честно сказать… Так вот, это немножко фольклор, ну то есть сказка. – Евгений помолчал. – Я лично достоверно не знаю. Бытуют капитальные поверья, но, может статься, и анекдоты это все. – Он осторожно взял ее за локоть, отводя в сторону от замаскированной коровьей лепешки.

Айсулу остановилась:

– Как же так? Зачем тогда вы мне рассказали?

– Говорят… Понимаешь? Но точно мы этого не знаем. Я не знаю. Ты можешь рисковать, но должна готовиться к трудностям.

– Да… Опять трудности… Везде.

В этот миг над самыми головами заметалось неверное «ку-ку». Как будто кукушка подслушивала и вдруг передумала, неинтересно ей стало про общежитие да про коммуну, вот и решила вернуться к прямым обязанностям. Айсулу начала считать: двадцать… тридцать… сорок. Столько лет она сможет провялиться в юрте Идриса, как копченая конина, от которой отрезают кусочки к дастархану, лакомятся, а потом снова убирают подальше и забывают. И не будет впереди ни городов, ни синематографа, ни разговоров о новой жизни, только вонючие бараньи кишки и щиплющий глаза дикий лук.

– Я хочу попробовать, – призналась она.

– Ты молодец, Айсулу, смелая и решительная, как Ер-Тостик[80]. – Они рассмеялись. – Только давай я сначала побольше разузнаю: поеду в Лебяжье, поговорю с Арменом Рафиковичем – может статься, он письмо напишет.

– Ладно. Только не очень долго. – Она испугалась: вдруг Идрис захочет ее забрать поскорее и тогда сказочный Семипалатинск станет очередной несбывшейся мечтой.

Перед отцовской юртой еще долго стояли, прощаясь. Над головой так и неслось нескончаемое «ку-ку»; если бы не сбилась с подсчета, то уже на целый век набрала бы ничего не стоящих кукушкиных обещаний.

А утром она проснулась, поняв, что браку с Идрисом не быть. Лучше в омут или в петлю, только не к нему под корпе. Что‐то случилось за эту ночь, пустое холодное место в душе больше ей не принадлежало. И оно не пустовало. Там хозяйничал приветливый сероглазый красноармеец. Теперь Идрису совсем не осталось места. Айсулу решила, что не будет ждать никаких ответов от неизвестного Армена Рафиковича; как только красноармейцы поедут в Лебяжье, напросится с ними. Устроится мыть пол, пока не случится оказия, потом сразу же тронется в путь. Хуже, чем есть, не будет. Заодно… заодно и с Евгением подольше повезет побыть, но об этом она даже думать стеснялась.

Целый день ее не оставляли в покое хлопоты, среди которых нет-нет и мелькали обрывки вчерашнего разговора и внимательные светлые глаза. На вечер она заготовила для отца безобидную ложь, чтобы снова навестить походный костер красноармейцев. Когда солнце склонилось над горизонтом, готовясь поцеловать на прощание далекие балхашские волны и нырнуть в пропасть, старик позвал всех сыновей и снох, махнул пробегавшей мимо Айсулу.

– Сегодня в степь не выходите, верблюдов привяжите поближе к дому, – распорядился он.

– В чем дело, ата? – взбаламутились сыновья и снохи.

– Ни в чем. Делайте как сказал.

Айсулу не смогла сдержать слез: может быть, ей осталось всего два или три вечера, чтобы разделить их с Евгением, а старик безоглядно своровал один из них. Она ушла на улицу, обняв верную домбру, но отец прикрикнул, чтобы носа на двор не казала. Пришлось подчиниться и сидеть у огня, в духоте и чаду подгоревшего масла.

Евгения тоже растревожила ночная прогулка накануне, он тоже ждал Айсулу, чтобы закончить трудный разговор. Да, говорили, что женщины в городах сбиваются в коммуны и складно живут. Но также говорили, что там голодно, не хватает хлеба, орудуют бандиты, которые могут заманить обещаниями неискушенную деревенщину, обмануть и выкрасть, продать в неволю. Следовало расставить все точки над «и». Если Айсулу поедет в город, хорошо бы к кому‐нибудь, например к Ивановой семье. Все не одна. Значит, ей надо направляться не в Семипалатинск, а в Верный. Опять же в каждом ли городе уже сложились эти самые коммуны? Или только одна-две на всю степь, а молва разнесла от края до края, преувеличив и приумножив.

Революция половодьем прошлась по Тургайской губернии – не разнузданным, сносящим срубы и выкорчевывающим деревья, а талым, незаметно заполняющим ложбинки и овраги, чтобы разводить в них болотца, растить комарье и гнус. С 1918‐го по 1921‐й Евгению удалось сделать неплохую военную карьеру в Красной армии. Он прошел с боями до Бухары, отвоевывая свое несбывшееся будущее с княжной Полиной Глебовной у таких, как она и ее отец. Отряд курсировал между Верным и Балхашем. Басмачи, которым прекрасно удавалось прятаться в Дешт-и-Кипчаке, не давали покоя. Они нападали исподтишка на маленькие поселения, убивали и калечили представителей новой власти, заставляли упираться недоверчивых аульчан. Непокорным угрожали, угоняли скот, разоряли жилища. Требовалось избавиться от этих огрызков гнилого яблока, чтобы расцвела и заблагоухала красная степь.

Айсулу не пришла, застиранный беленький платочек так и не мелькнул в степи – наверное, хлопот полно. А тут еще дождик начал накрапывать – теперь уж точно не пожалует. Ладно, поговорить можно и после. Он ушел в палатку и скинул сапоги. Караульные тоже спрятались и выглядывали, приподнимая полог, как шаловливые дети, играющие в прятки посреди непогоды. Под шум дождя чудесно спалось. Жоке снились поля цветущих маков, поезд, который с шумом мчался мимо них. Сквозь сон догадался, что это дождь атакует палаточный бок и свирепеет река под обрывом. Снова закрыл глаза и занырнул на этот раз поглубже, увидел Полину в майском поле, светлую, радостную.

Ржание и топот ворвались прямо в сладкий предрассветный сон вместе с окриками «Стой!», «Куда!», «Шайтан!». Кричали все – и красноармейцы, растерянные и растрепанные, и басмачи, гарцующие на конях с винтовками наперевес. Жока выскочил наружу босиком, угодил прямиком в лужу, ойкнул от прострелившего насквозь холода.

– В чем дело?

– Напали! Шакалы! Хотели лошадей угнать, порубить сонных. Наши не прозевали! – Ванятко застегивал на ходу гимнастерку. – Давай в погоню, братцы.

– По коням! – недружно неслось с разных сторон.

– Стреляй!

– Далеко ушли, промажешь.

Жока оседлал коня непослушными руками, нырнул в палатку за сапогами, нацепил на босу ногу – время галопировало в сторону предрассветного тумана на сытых конях и постреливало для острастки по звездам. Он вскочил в седло, натянул поводья. Холодный ветер горстями забрасывал за пазуху влагу, штаны намокли от мокрой шерсти.

– Уйдут, засранцы, – весело кричал Ванятко.

– Стреляй, – в ответ ему закричал Жока, вытянув шею вперед, как будто помогал этим коню скакать быстрее.

Несколько одиночных выстрелов ничего не изменили, не сделали утро более шумным, просто растворились в бешеной скачке. Пули уходили в заросли полыни, очертания врагов не приближались. Из-за крутого поворота на них выпрыгнули выщербленные древние плиты, капище, утыканное обветренными, сглаженными временем камнями, и огромный мазар, или скорее склеп, срощенный из пяти разновеликих куполов.

Басмачи повернули туда. «Хотят спешится и дать бой», – подумал Евгений. Перспективы не радовали. Если враг укроется за каменным строением и начнет отстреливаться, многие могут пострадать, а выковырять их – непростая задача. Мазар – тот же дзот. Можно вести осаду сутками, а у них ни припасов, ни даже портянок в сапогах. Еще пять минут безнадежного преследования, и силуэты всадников скучковались позади первых каменных построек. Красноармейцы заняли круговую оборону, укрываясь за первым приглянувшимся камнем. Из-за древнего кладбища показались одинокие, вольно пасущиеся кони. «Все, начнется стрельба». Жокина рука уже сама взводила затвор винтовки.

– Всем на землю, – громко приказал он, – целься!

Из самого большого мазара, высокого, с восемью арками и празднично сияющим в утренних лучах куполом, показалась винтовка. Пока молчала – видимо, поудобнее устраивалась на вольготной позиции.

Жока разглядывал сооружение, прикидывал, как бы половчее его окружить. Несуразное строение, но дивное: просторный центральный склеп и со всех сторон от него цветочком – повыше и поуже, восьмиугольные, овальные, квадратные, сложенные из разных пород. Обглоданные временем дыры зияли там, где искрошился мягкий песчаник, а тускло поблескивающий, отшлифованный временем гранит стоял как ни в чем не бывало. Кое-где еще удавалось различить резьбу, а в стрельчатых проемах даже сохранились кусочки мозаики. Почерк древности; рядом с таким человеческая жизнь умещалась в песчинку, а мысли, напротив, обретали вес и плотность.

– Как их подпустили? – Он ткнул локтем Ванятку; вопрос не давал покоя.

– Да не их, а Жанибека. Он прискакал, окликнул, как свой, мы и купились. Они напали на караульных, но те успели дать сигнал.

– Эх, сука, а мы к ним по‐человечески. – Жока жалел о том, что распинался перед этой Айсулу с томными, как будто вырезанными в слоновой кости глазами, с маленьким носиком, закругленным на конце, как у новорожденного ягненка. Притворилась сочувствующей, а сама‐то сестра предателя – наверное, выведать что‐то хотела.

Первый выстрел распугал ворон. Ответный – высек искру из камня. И еще, и снова, и раз за разом.

Перестрелка продолжалась уже больше получаса. Казалось, у басмачей было вволю боеприпасов и терпения. Они стреляли редко, но метко, не позволяя осаждающим приблизиться или высунуться из‐за камней и прицелиться. От мазара летела каменная крошка, заботливо вырезанные в камне, многократно повторенные тамги потеряли первоначальный вид. Затейливая арабская вязь по верхнему краю полностью утратила свою плавную певучесть, щерилась острыми краями. Священные буквы Корана сыпались ранеными и убитыми птицами со своего векового пьедестала. Кусочки слюды, вставленные в геометрическом порядке, облетали, как капли утренней росы. Через час было трудно узнать надгробие, избитое и изгаженное ненавистью. Постепенно возня и выстрелы басмачей умолкли. Красноармейцы не сразу поняли, что в ответ никто не стреляет, полежали еще какое‐то время, для острастки постреливая по окнам, проверяя. Тишина.

Коротышка Айбол не выдержал первым. Он, крадучись, пробрался от одного рассыпающегося камня к другому, дальше и дальше, осторожно выглянул, потом смелее, наконец призывно махнул рукой товарищам. Бойцы подошли, опасливо озираясь по сторонам. Не может быть, чтобы всех уложили. Никто ведь не выходил с поднятыми руками, куда же делся неприятель? Секрет открылся уже внутри искалеченного мазара. Под надгробной плитой, игравшей роль поворотного камня, темнел лаз. Басмачи, вероятно, долго разбирали спрессовавшиеся камни и грунт, а потом, освободив дорогу, попросту сбежали.

– Пойдем за ними? – спросил Айбол, показывая вниз на кривые земляные ступеньки, ведущие в черную дыру.

– Зачем? Вон как сквозит оттуда. Знамо дело, братцы, это просто проход. Они уже вылезли в другом месте и ускакали. – Ванятко в сердцах топнул ногой, осыпав краешек подземного лаза. – Если полезем в эту дыру, они нас по одному перестреляют, как зайцев, – пояснил он сквозь зубы, видя, что товарищи, не остыв от погони, готовы ломиться в опасную ловушку, не разбирая, чьей кровью пахнет этот путь.

– А вдруг они здесь сидят, да, под землей? – Недоверчивый Айбол не желал отступать.

– И что? Под пули лезть? Располовинимся. Ты оставайся здесь с полудюжиной, а мы обследуем берег: ход должен выходить к обрыву.

Ожидания оправдались: лаз тянулся с полверсты и заканчивался несуразным ласточкиным гнездом на высоком обрыве. Под ним натоптано: держали запасных коней, готовились к отступлению. Конечно, отсюда легко уходить незамеченными. Вдоль по руслу и дальше, дальше. Вода замоет следы, обмотанные тряпьем копыта не нашумят звонким цокотом по речным камням, сизое небо скроет тусклые отблески вороненой стали. И снова в бой.

Евгений перевязал тряпицей оцарапанную голову и направил коня в аул разбираться с предателями. Айсулу, завидев его впереди, обрадовалась.

– Чему лыбишься, курва? – грубо завопил Ванятко.

Она смутилась, пробормотала – мол, рада видеть живыми. На нее никто не обратил внимания. Жанибека в ауле уже и след простыл – ясно, чуял, что запахло жареным. Старика с сыновьями связали, кинули в телегу и повезли в Лебяжье. Потом подумали и забрали до кучи снох, детишек и Айсулу в придачу.

– Куда вы нас везете? – В ее взгляде не замечалось тревоги, скорее непонятное спокойствие и тихая радость.

– Понятно куда. Туда, где место предателям и контре.

– А скоро отпустите? Я мечтаю попасть в Семипалатинскую коммуну.

– Ха, в Семипалатинск ты попадешь, только в тюрьму… – огрызнулся Евгений.

Глава 12

Лето свирепствовало, охаживало горячим хлыстом долины, запекало холмы, как самсу в огненном тандыре. Раскаленная степь стекалась к реке всей своей иссушенной душой. Казалось, что злой волшебник сгонял жар к озеру вельможным опахалом, чтобы окунуть его в тепловатую мутную воду рядом с отарами безропотных овец и табунами терпеливых верблюдов. Лошади стояли по брюхо в воде, собаки ленились лаять, измученные чабаны прятались в палатках, ждали сумерек, чтобы перекусить: в зной кусок в горло не лез.

Из большого шатра вышел крепкий мужчина за пятьдесят весь в черном: рубашка, штаны и борик[81] на голове. Так одеваться в жару – самоубийство. По морщинкам тек пот, седые усы и борода намокли, потемнели.

– Идрис! Солнце по голове ударит, не доедешь, – закричал ему худощавый Бахадур, развалившийся под обрывом в одних полотняных штанах; он следил, чтобы скот не увлекло течением.

– Я всю жизнь не надевал иной одежды и до сих пор жив-здоров, как видишь. С чего бы мне привычки менять? – Черный вскочил на вороного жеребца и тронул бока коленями. Конь порысил прочь.

Верхом не так пекло, ветерок забредал под просторную рубаху, остужал. Через три версты показалась гроздь коричневых юрт, выросшая у подножия холма. Идрис подъехал к крайней, спешился.

– Ассалам уалейкум, – прокричал в никуда, и тут же из юрт потянулись растрепанные сонные хозяева.

– Проходи-проходи, – засуетился гололицый босяк в драной тюбетейке, – отдохни с дороги.

– Я не устал, Гани, – отбрил его черный, но все‐таки зашел – наверное, не хотел оповещать любопытную округу о своих делах. – Срок, что я давал тебе, миновал. Пора возвращать долг.

– Идрис-ага, сам посмотри, в степи джут, ничего не родится, скот дохнет. У меня семь ягнят пали. Чем кормиться? Как жить?

У приподнятого полога юрты заворошилось тряпье, стало разглядывать гостя черными глазенками. С улицы в спасительную темень нырнула тощая женщина с огромным животом, увидела гостя, молча поклонилась и пошла шуметь пустым бурдюком.

– Гульбахыт, не греми попусту, нет у нас кумыса и никакого угощения нет для дорогого гостя, – остановил ее муж.

Женщина послушно села рядом с ребенком, вытащила пряжу, начала перебирать.

– Я срок давал до Наурыза[82]. Потом еще три раза отодвигал. Ты должен понимать, Гани, что я не могу раздавать милостыню всей степи. Мы договорились, что ты отдаешь корову. На том и порешим. – Черный нагнулся, чтобы выйти, но хозяин вцепился в рукав, не пустил.

– Нет, Идрис-ага, не могу отдать корову. Чем питаться будем? Овец нет, кобыла нежеребой осталась. Помощи ждать неоткуда, только на корову надежда.

– А мне какая печаль, если ты весь скот на мясо пустил? Нечего в долг брать, раз отдавать не собираешься.

– Хочешь, я к тебе батрачить пойду? – Пустые обреченные глаза Гани загорелись.

– Ты? Батрачить? Да ты и мой скот на тот свет отправишь! – Идрис криво усмехнулся. – Нет, упаси Аллах от таких работничков.

– А жену мою возьми! Она кобыл доить будет.

– Да хватает у меня ртов, не надо мне. Все, забираю корову.

– Нет, Идрис-ага. Пожалей, у меня пятеро детей, шестой на подходе. Возьми старшую в жены, пусть будет токал тебе.

– Сколько ей лет? – В зеленых глазах мелькнуло любопытство.

– Скоро двенадцать, но она о-го-го у меня! – Из-под тряпья раздался сдавленный писк.

– Послушай, Гани, у меня есть две жены, и скоро я женюсь на дочке Сарыма-аксакала. Она красавица редкая, а как поет – заслушаешься! Я же музыку люблю… – Он отвлекся, что‐то взвесил в уме, поиграл пальцами. – Двенадцать лет! Побойся Аллаха! И еще: почему вы все в этой голодной юрте лежите? Почему не ищете работу, не ходите за скотом? Почему детей в школу не отвезешь? Они теперь у красных бесплатные стали. На кого ты надеешься? Если бы ты работал, я мог бы подождать. Но ты лежишь, скоро помрешь от голода и пустого лежанья. И корова твоя помрет. Тогда я вообще с пустыми руками останусь. – Идрис в подтверждение встряхнул черными летучими рукавами, как крыльями, и вышел.

– Нет, Идрис-ага. Давай я пойду работать… Я найду, я смогу… – Гани бежал за черным.

– Поздно! – Идрис подошел к седлу, снял веревку, нашел пасущуюся в отдалении корову и поцокал языком, оглядывая торчащие мослы. – Ты, Гани, хоть бы пас ее как следует… И кур бы завел – все не голод. А то…

Он привязал корову к седлу и медленно поехал к себе. На прощание обернулся: перед маленьким аулом столпились голопузые детишки, провожая его испуганно открытыми щербатыми ртами. Он отыскал глазами девочку постарше – худющая, голенастая. Вряд ли ей больше девяти. Он покачал головой, отвернулся и забыл.

Приехал к своему огромного шатру, скинул рубашку и штаны на руки батрачке – пусть постирает – и голышом с разбегу нырнул в озеро. Долго плыл, фыркал, радовался прохладе, гуляющей по разгоряченным буграм мышц. Вышел из озера не стесняясь и не таясь, зашел в шатер и улегся на корпе под пологом, заботливо приподнятым, чтобы по кошме прогуливался ветерок.

– Эй, Карлыгаш, – позвал тихо, но батрачка тут же зашла; увидев голого, отвела глаза. – Давай, нечего ждать темноты. – Он призывно похлопал по корпе рядом с собой.

Женщина послушно стянула платье, легла, осторожно положила руку ему на гладкий живот. «Эх, двенадцать лет! Может, и стоило бы», – подумал Идрис, отдавая накопившуюся похоть покорной и нежной подруге.

* * *

Лебяжье – большое село в десяти верстах от восточного побережья Балхаша – служило красноармейцам стратегическим центром. Там они держали арсенал среди беззаботно раскинувшихся огородов, разместили штаб на широкой утоптанной центральной улице, чистили оружие и проводили горластые митинги под мирное мычание и блеяние из крепких скотников. Басмачи сюда соваться боялись, и жители давно забросили в подвалы заржавевшие ружья.

Айсулу со снохами не нашлось места в тюрьме, как называли старый дом сельского старосты с просторным сухим подполом, где в прежние сытные времена хранили сыр, а нынче держали врагов новой власти. Условия, конечно, не ахти, поэтому число контрреволюционеров убывало по естественным причинам.

Аксакал сразу слег, раскашлялся, и его перевели в отдельную комнату наверху, а трое сыновей продолжали бороться с духотой в подземелье. Снох с детьми вроде бы отпустили, однако возвращаться домой не позволили, выделили полуразрушенную землянку с сырыми, сочившимися нездоровой влагой стенами. Жилье требовало починки, и скорее, пока не ударили осенние холода. Бабьё с малышами пряталось в темени, а Айсулу с племянниками постарше ночевала на сеновале во дворе.

Допрашивать контру поручили самому старшему – сорокалетнему Давиду, инженеру по образованию. Он пришел в революцию после трудных метаний, даже борьбы (в том числе с собственной семьей и совестью), наплевав на карьеру, на свежую сдобу по утрам и обеды из куропаток с артишоками. Жена Давида не пожелала оставаться в красной России и эмигрировала, забрав детей. А он поверил большевикам, решил строить новый мир, который полюбил, толком не распробовав.

Начальник так называемого штаба Армен Рафикович в допросах сочувствующих большого проку не видел, ни единому их слову не верил и ни на какую помощь не надеялся. Те и в самом деле проявляли несознательность и полное отсутствие классовой морали. Отсталые, неорганизованные, малограмотные чабаны несли дикую чушь, путали даты и события, называли комиссаров царскими воеводами, а бандитов – барымтачами, то есть конокрадами. В их понимании основа противостояния новой и старой власти заключалась в сохранности табунов: кто идет на барымту[83], тот и враг. Однако расстреливать за дремучесть без суда и следствия – это чересчур жестоко, отпускать на волю – непозволительно мягко, вот и копились несчастные в подполе до поры до времени в надежде, что сверху спустят какую‐нибудь заманчивую директиву.

– Армен, мы заключенных солить или коптить будем? – скептически ухмылялся Давид, раскуривая самокрутку перед ужином.

– В смысле?

– В смысле места им нет.

– Оборудуйтэ амбар, прыставтэ караул.

– Да что толку‐то? Мы и амбар забьем людьем.

– А что ты прэдлагаешь? Всэх в Сэмыпалатынск отправыт? Нас нэ похвалат.

– Отпускать дешевле, чем кормить, – схохмил Евгений. – Они ничего не знают, никак не помогают, только злостно потребляют продовольствие. Так и будем околачиваться по степи. Дешт-и-Кипчак бескрайний и безразмерный. Здесь можно вечность прятаться.

– Надо просто вычислить басмачей, их график и траекторию, – не согласился с ним Давид, – у всего должна быть закономерность.

– Вряд ли басмачам известен ваш математический подход, Давид Борисыч.

– Он известен миропорядку, остальное неважно. – Давид довольно рассмеялся в пышные усы.

– Боюсь, что господа басмачи не собираются прибивать щит на кошмах[84] сего Царьграда. – Евгений сорвал стебелек и принялся отгонять неуступчивых мух. – И эти добрые пейзане о том осведомлены, потому и молчат.

– Само собой, мы их не истребляем, да, а просто отпугиваем. – К ним подошел Айбол в одних штанах, зябко ежась и почесывая голый торс: он ходил купаться на озеро. – Вот я вчера болтал кое с кем, да, помогал. Мне рассказали, что в каком‐то ауле басмачи угнали быков, а потом посмеялись, да, и приказали попросить у советской власти новых, мол, у красных все общее, значит, и ваше, да, пусть они вам и дадут.

– Собаки, обнаглели совсем. – Из-за соседского тына высунулся Иван, кинул товарищам по яблоку, перелез на свою сторону, засовывая оставшиеся падалки в безразмерные карманы галифе.

– А как тут не обнаглеть, да? Их же выжили с родных джайляу, у них своего ничего не осталось. А жить как‐то надо, да? Неужели ты думаешь, что они просто лягут и умрут?

– Нет, конечно, братцы, они с собой еще сколько народу в могилу утянут.

– И че? Годами бродить будем, да? – Вопрос Айбола повис в сгущающихся сумерках.

Назавтра Жока с полувзводом отправился патрулировать прибрежные аулы в надежде поймать за хвост бандитскую змею. Они вели задушевные разговоры с чабанами, обещали в самом скором времени равенство и братство, кидались сломя голову в погоню, если кто‐нибудь сообщал, что видел неприятеля за тем или иным кустом. Но вся эта карусель больше напоминала бренчание ложкой в пустом котле – мясом и не пахло.

Отряд двигался по степи, как будто плыл на перине всклокоченной пыли. Обвязанные платками лица, тускло поблескивающие стволы, матерные слова на языке. Чем они отличались от басмачей? Та же ярость и безрассудство. От непрекращающейся тряски в голове смешались обрывки своих и чужих мыслей. Кто прав? Кто виноват?

Но в Лебяжьем по возвращении их ожидала неверная, но все‐таки радостная новость: кажется, басмачам самим стало неинтересно бесцельное блуждание по степи. Заезжие чабаны доносили, что банды вместе или порознь стягиваются к китайской границе.

– Уходят? – недоуменно морщил переносицу Давид.

– Кажется, да. Сдюжили, – радовался Ванятко.

Наконец и из центра прибыло извещение, что, по информации из проверенных источников, басмачи решили ретироваться из степи. Вот это здорово! Теперь можно и помечтать о мирном времени, о рыбалке и шустроглазых девчонках. В той же директиве на втором листке сообщалось, что бойцам Красной армии предстоит передислокация под Черняев. Рано начали мечтать, еще придется помытарствовать в седлах.

Жока с Ваняткой и Айболом готовились к отъезду, придирчиво осматривали лошадей, отправляли на перековку, проверяли телеги и упряжь:

в долгой дороге транспорт диктовал правила. Длинный список необходимого начинался оружием, а заканчивался портянками. Хлопотливый день уже подходил к концу, бойцы устроились на завалинке, разложили на коленях планшеты, чтобы отписать родным про очередной поворот военной фортуны, чтобы писем в Лебяжье больше не слали, а ждали нового адреса. Долгий летний вечер добродушно расточал запах яблочного варенья и самогонки. В воздухе чего‐то явно недоставало. Может статься, тревоги?

– Прогуляюсь к озеру, проверю сети. – Евгений встал, потянулся за сапогами, потом передумал и пошел босиком, как в детстве, забирая ступнями у дорожной пыли вязкое уютное тепло. Вышел на берег, занавешенный роскошными камышами, скинул штаны.

– Псс… псс… – тоненько позвал тростник.

– Кто там?

– Это я, Айсулу… На минутку.

Жока оказался в серьезном затруднении: или надевать штаны, или вытаскивать наган. Рассудил в пользу штанов: если бы хотели напасть, то подстрелили бы и так, без спектакля. Из сумерек вынырнул тонкий силуэт, замотанный в платок, так что не разглядеть, кто под ним прятался.

– Ты одна? Зачем пожаловала? Следила за мной? – Он сразу насыпал пригоршню вопросов, чтобы скрыть неловкость: все‐таки девица застала батыра без штанов.

– Я не враг советской власти, не враг… тебе. – Она приоткрыла платок, стрельнула глазами по сторонам. – Вы думаете, что басмачи уходят?

Это неправда. Они специально слух пустили. Как только вы отсюда уйдете, они прибегут в Лебяжье.

Жока присвистнул и опустил наган:

– Почему мне следует тебе верить?

– Мне не хочется… под их власть. Я мечтаю, как и раньше, уехать в Семипалатинск и поступить в коммуну.

– А откуда у тебя известия? Где доказательства, что это правда?

– Жанибек передал.

– Ого! Значит, ты в контакте с контрой? Кто именно передал? Кто общается?

Айсулу помолчала:

– Ну! Назвалась коромыслом, хватай ведро, – поднажал Жока.

– Все, – выдавила она с трудом, – все общаются. У каждого есть кто‐то среди бандитов. Старшей снохе принес весть Идрис – мол, с Жанибеком все в порядке.

– А почему он решил откровенничать с вами про их планы?

– Потому что… – Она запнулась и замолчала.

– Говори! Почему? – Жока сжал рукоять нагана, его переполняла злость и непонятное чувство, будто в этот самый момент он теряет что‐то важное, нужное, но не знает, как это удержать.

– Я скажу, ладно, скажу. – Айсулу сняла платок совсем, рассыпав волосы. Густой шелк не желал прятаться, будучи освобожден от оков плетения. То, что днем становилось толстыми послушными косами, вдруг явилось пугающим и чарующим мороком – черная-пречерная струящаяся бесконечность. – Отец обещал меня Идрису в жены за долги. Теперь отец в тюрьме, а Идрис требует обещанного. Раз отца нет, то мной распоряжается старший брат. Это Жанибек. Я сказала, что подчиняюсь советской власти, а не старинным законам, а Идрис сказал, что скоро власть перейдет к басмачам, чтобы я не больно‐то мечтала о свободной жизни.

Ее слова забивались в уши мягким озерным песком, мысли наскакивали одна на другую. Жока опустил глаза и наткнулся на свои голые пятки. Он порыскал глазами по берегу в поисках ненужных сапог, потом вспомнил, что они остались куковать в казарме, махнул рукой. Айсулу тоже не отрывала взгляда от его босоты. Переварить услышанное оказалось трудно. Верить или нет? Вдруг опять козни? А если нет? Если она и впрямь мечтает сбежать от патриархальных обычаев в город? Вполне вероятно.

– Теперь говори как на исповеди, отчего признаешься. Ты ведь понимаешь, что вредишь своему брату?

– А что он для меня хорошего сделал? Он может отдать верблюдов в уплату долга, а вместо этого отдает сестру. Это хорошо, по‐твоему? Почему я должна безропотно терпеть и соглашаться? Ты же сам говорил, что при советской власти все равны!

– Н-да, все равны. – Жока опешил от ее горячности. – И в самом деле, как‐то нехорошо сестру за долги отдавать.

– Я не могу долго здесь… уже второй день прячусь по углам, хочу рассказать тебе… все это. Могут хватиться. – Она начала заматываться в платок.

– Постой, Айсулу, почему именно мне? – Вопрос повис в тростниковых зарослях.

Сети остались непроверенными – то ли с рыбой, то ли с потерянными чунями и сорной травой. Жока побежал прямиком в штаб, растолкал сонного Армена, свистнул Давиду, так и сидевшему на завалинке с давно написанным письмом под локтем. Они долго недоверчиво качали головами: Айсулу – дочь и сестра контры – недостоверный рассказчик.

– Но рысковать нэлза, уходыт нэлзя, – рассуждал Армен Рафикович.

– Уходить нельзя, не исполнять команды нельзя, распространяться про то, что рассказала кроткая пастушка, тоже нельзя. Безвыходная получается канитель, – подытоживал Евгений.

– Если поверим соплюшке и обосремся перед начальством, будет ой-ой-ой, – предупредил Ванятко.

– Если обосремся перед сельчанами, будет еще хуже, – не согласился с ним Давид.

Постановили ни вашим ни нашим: Армен громко уйдет с большей частью бойцов, часть из которых подзадержится в пути и вернется через пару ночей. Шуметь станут с избытком, пусть басмачи думают, что отряд с песнями и знаменами двигается к Черняеву. Жока, Ванятко, Давид и треть всего личного состава останутся втихаря в Лебяжьем. Открыто будут патрулировать всего шестеро, остальные по возможности затаятся на сеновалах.

– Постараемся пустить пыль в глаза. – Давид потирал руки.

– Нэ думаю, што обманэм. – Армен не разделял его оптимизма.

– А мы вот как поступим. – Ванятко взял инициативу в свои руки. – Отправим всех заключенных в Семей. Так нам скорее поверят. А сами набьемся в бывшую тюрьму, там пересидим.

– А сколько сидеть‐то будем? – Евгений задал опасный вопрос. Все понимали, что ожидание требует временных границ, но надеялись, что до этого дело не дойдет, что басмачи объявятся и вся операция будет оправдана.

– Двэ нэдели.

– Месяц, – одновременно с Арменом выкрикнул Давид.

– Прошу предоставить месяц на данную суматоху, – поддержал его Жока, – через месяц кто как, а лично я ожидаю осень – все планы заморозятся до весны. Да и господам бандитам не маслом намазано в степи зимовать. Если не нападут, тогда займемся новой тактикой – для зимнего периода.

– Ладно, мэсац.

Через день, точь‐в-точь как обещали, красноармейцы выкатили многочисленные телеги, взгромоздились на лошадей и недружно запели. Во главе колонны встал Давид, чуть отстав, ехал Армен. Сельская детвора, как положено, побежала вдоль колонны с улюлюканьем, посвистом, мамкиными пирогами на дорожку и просьбами дяденькам-солдатушкам прихватить с собой, потому что «я вам страшно пригожуся». Пыль клубилась по улицам Лебяжьего, не позволяя сосчитать, сколько людей вышло в дорогу, а это и на руку.

Жока громко, на всю улицу, крикнул вдогонку, мол, не переживайте, что нас мало, мы ребятки с огоньком. Потом устроил прилюдную перекличку на шестерых, чтобы все любопытные уши услышали. Он зашел в опустевший двор, где совсем недавно толклись подводы и бряцали ружья, хозяйственно прикрыл створку ворот конюшни.

– Здеся мы, по темноте уйдем за село, там заляжем до утра, – прошептали нагретые бревна.

В это же время Ванятко, громко матерясь, запирал на замок старостин дом со злополучным подполом. Запирал-запирал, да все равно не запер, отошел, потому что крепкая сосновая дверь ему тихо сказала:

– Иди уже, довольно пошумел. Мы по темноте выберемся, заляжем под берегом, если что, дадим знать. Бывай до утра.

На следующую ночь приползло подкрепление во главе с Арменом Рафиковичем – те, кого развернул Давид. Они бросили коней на берегу, пришли босые, в степных чапанах. Жока с Ваняткой сперва и не признали их, когда заглянули в баню на шумок, а там собрание дервишей.

– Короткая у тэбя памят, – посмеялся, переоблачаясь, Армен.

Так и пошло: с утра до вечера шесть бойцов мотались у всех на виду, решали бытовые междоусобицы, делили зерно и кур, а с трех сторон в стогах лежали постовые, да еще на крайних сеновалах. Вечером менялись, и снова.

– А вдруг они не придут, вдруг начнут грабить маленькие зимовки? – Ванятко начал беспокоиться на третий день.

– Зачем им маленькие? – удивился Айбол. – От них славы немного. Им же слух нужен, да, чтобы заявить, что они сила.

– Да, – согласился Армен.

Жока подумал, что ценой такого заявления станут десятки жизней и сотни покалеченных судеб. Эта игра переставала его занимать.

А еще через три дня долгожданные басмачи объявились. Вынырнули откуда‐то из‐за Балхаша и быстро пошли к Лебяжьему, обходя встречные маленькие аулы. Значит, не желали прятаться и в самом деле хотели громко заявить о себе. Четыре десятка конных нагло въехали в Лебяжье с запада, за ними тянулось еще столько же, десятки верблюдов, груженных шатрами, мешками и как попало завязанными шаныраками. Вдали виднелись телеги. Все это походило не на горстку голодных бандитов, а на слаженное наступление. Караульные, засевшие в пустом коровнике на западном краю, загодя подали условный знак. Невидимое кольцо пропустило конных и сомкнулось за их спинами умело сведенными концами железного обруча.

Сельчане испуганно смотрели на растекающуюся по улицам орду из‐за плетней и тынов. Впереди скакал лисий малахай с веселыми желтыми глазами, богатый чапан развевался по ветру, у стремени билась о сапог камча. За ним плечом к плечу трое в полосатых рубахах, все на одно лицо – сразу видно, братья. Кое-кто нацепил старинные выцветшие гимнастерки, но большинство предпочитало все же халаты – удобно, оружие можно спрятать и есть чем укрыться на ночевке. Винтовки наперевес танцевали опасную мазурку, кренясь при скачке в сторону мирных домов, но пока не плевались, берегли свинцовые слюни.

Конное наступление уверенно кинулось к штабу, чтобы застать врасплох горстку красноармейцев.

Понятно: сначала расправиться с противником, чтобы не послал за подмогой, а потом объявить село своим, бахвалиться, что отбили у красных, и той пустой похвальбой собирать новобранцев под свои знамена. Умно.

Армен залез на чей‐то сарай, поднял длинную палку. Это был знак. Из закоулков высунулись стволы, раздались окрики. Те из бойцов, что остались в тылу банды, повыскакивали на улицы, упали на одно колено, прицелились. Поняв, что назад дороги нет, басмачи поскакали к центру, на ходу вытаскивая пистолеты вдобавок к винтовкам. Они еще не поняли, что произошло, думали, что остатняя полудюжина не желает сдаваться без боя. Сквозь две или три улицы пронеслись вихрем, не понимая, сколько преследователей. Еще две улицы – и центральная площадь осталась позади.

Чем дольше кружили конные по селу, тем больше становилось оскалившихся стволами переулков. Теперь даже самому неумному стало понятно, что нападавшие угодили в засаду. Они поменяли первоначальный план. Старик в лисьем малахае во главе отряда подал команду, и по улице рассыпалось эхо стрельбы. Пули ушли в никуда: красноармейцы не высовывались из укрытий. Конные придержали скакунов, коротко посовещались и снова дали шпоры: теперь они рассчитывали прорваться сквозь село и уйти обратно в степи, бросив груженых верблюдов с погонщиками и телеги со скарбом, – что ж, в лихие времена приходилось выбирать. Этот замысел разбился о стену выбежавших из‐за тынов красных. Куда ни глянь, отовсюду торчали красные звезды на буденовках. Басмачи развернули коней, выехали на площадь. Правильно: если давать бой, то не в глиняных улочках, где всех по одному перестреляют как куропаток, а на виду, чтобы обзор был, чтобы спиной к спине. С крыши повыше раздался зычный голос Армена Рафиковича, за которым переводил, выкрикивая на казахском, коротышка Айбол, приложив маленькие ручки ко рту:

– Товарыщи бандыты, прэдлагаю всэм доброволно сдаться! Вы окружены. Вокруг сэла патрулыруют красные разъезды. Совэтская власть будэт вас судыт по закону.

Начали стрелять, но неуверенно, кто куда. Красноармейцы отпугивали одиночными, не выпускали с площади. Те, кто остался в арьергарде, на площадь прорваться не смогли и спешились на улицах, сдались. Глядя на это, стали кидать на землю ружья и те, кто уже гарцевал перед пустыми ярмарочными рядами. Жока перевел дыхание: кажется, обошлось без кровопролития. Басмачи понимали, что попали в ловушку. Не желал сдаваться только самый главный – крупный желтоглазый старик в богатом лисьем малахае. Он начал прицельную стрельбу, заставляя поневоле восхищаться меткостью. Пули расплющивали щепу в опасной близости от залегших в засаде бойцов, а боеприпасов у него, казалось, полный коржун[85]. Сначала Жока подстрелил скакуна. Несчастное животное взвыло и встало на дыбы. Тут уж Ванятке удалось попасть курбаши в плечо. Старик упал с лошади, покатился по пыли, собирая добротным чапаном птичий помет и перья, но винтовки из рук не выпустил. Красноармейцы ждали: не хотелось добивать – такой козырный пленник принесет много пользы. Однако бандитский главарь вовсе не собирался пополнять собой список трофеев: он пополз за колодец, чтобы вести огонь из‐за укрытия. Это стало ясно, когда его винтовка снова выплюнула свинец, а коротышка Айбол вскрикнул и повалился на траву. Иван еще раз прицелился, но выстрелить не успел. В левой руке старика сверкнул ствол нагана, и долговязый едва успел отпрыгнуть за угол. Ничего не оставалось, как прикончить его, верткого, злющего, ползающего в пыли с остервенением гадюки. Так и простился с жизнью легендарный Сабыргазы, изощренный обманщик, хитрец, умелец выходить сухим из самых мутных омутов судьбы, непримиримый борец с советской властью, отобравшей у него все, к чему стремился всю свою долгую и неспокойную жизнь.

В маленькой землянке с сырыми стенами тоже слышали шум погони и стрельбу, затыкали уши. Айсулу замерла ни жива ни мертва, молилась, сама не зная, кому и о ком. От отца и братьев она добра не видела и не ждала, а от новой власти – как знать, мечталось всегда с размахом. И потом, у этой власти имелось лицо, вполне симпатичное, с мягким покатым лбом и серыми глазами, и губы, и руки, и широкие плечи. Так что сочувствовать такой власти было совсем не трудно, а, наоборот, приятно. Но и отдавать Жанибека на поругание, как ни говори, и страшно, и стыдно перед аульчанами.

Когда перестрелка закончилась и любопытные соседи разнесли подробности по улочкам, она еще долго не выходила, ждала, что Евгений придет, – и хотела, и боялась. Но никто не пришел. И всю ночь лились слезы.

Пленных басмачей закрыли в подполе старостиного дома, снова превращенного в тюрьму. Но Давид отказался вести допросы:

– Все, сразу в Семипалатинск, – заявил он, и Армен Рафикович согласился.

Семью Жанибека, отбывшего в числе злостных неповиновенцев, уже причислили к бунтарям: им надлежало жить в Лебяжьем под надзором. Евгений наведался на третий день; он понимал, что благодарить своего хорошенького осведомителя при всех не стоит, пригласил к себе, якобы на разговор. Пока ждал, рассмотрел и сырые осыпающиеся стены, и голый двор, и бесштанную детвору.

Они шли по селу рядышком, оба с опущенной головой. Штаб, который в последние недели служил казармой, после славной победы восстановился в прежнем звании. На месте коровника громоздилась куча бревен, оттуда таскали дрова. Айсулу увидела забрызганные грязью стены, некогда беленые, но давно уже позабывшие о тех счастливых временах, выщербленные доски пола, что топорщились немытыми занозами. Дверей не было, дырявые проемы скалились выдранными косяками. В соседнем помещении кто‐то из красноармейцев спал на полу, разложив матрасы и походные мешки. Печка стояла черным укором, изразцы побились, закоптились. Главную мебель составляли чурбачки и ящики из‐под провианта.

Товарищи их ждали, Давид подпустил торжественности в голос:

– Уважаемая товарищ Айсулу, вы совершили большой гражданский поступок. Родина вам благодарна… И мы тоже. Я обязуюсь доложить руководству и организовать вам личную путевку в передовую женскую коммуну.

– Я… я не хочу. – Она опустила глаза. – Я больше не хочу в Семипалатинск. Лучше возьмите меня к себе в отряд. Я научусь стрелять, а пока буду вам кушать готовить.

– Кхм… – Армен Рафикович обалдело посмотрел на Давида, а тот, в свою очередь, опешил и воззрился на Жоку.

– О-ля-ля. Такой капитальный вопрос впопыхах не решается, Айсулу. Мы узнаем, так ведь, Давид Борисыч?

Евгений боялся, что она станет просить за братьев, но не ждал про отряд. Разумеется, такой боец им не нужен, но и обидеть девчонку нельзя. Снова появилось странное чувство, как будто утекает что‐то важное, а поймать его нет ни рук, ни слов.

Лето все так же свирепствовало, лупило землю огненными кнутами, оставляя уродливые рассохшиеся трещины на ее терпеливом теле. Еще одна неделя деловито протопала через Лебяжье, понукая коров и бренча ведрами на огородах. Жока, Ванятка и косой Салим надумали отблагодарить Айсулу. С топорами и лопатами в руках они навестили землянку, где ютились ее снохи и племянники, починили забор, выровняли пол, выпустили из плена замурованные в саман окна. Ретивый огонек в заново сложенной печи быстро вымел затхлость и сумрак. Саманные стены наливались теплом, пахли уютом только что вынутых из печи крынок. На улице устроили тандыр. Айбол убежал и через полчаса вернулся с мешком, оттуда вывалились две пеструшки и огнехвостый петушок. К вечеру подоспел и Давид с их же коровой на привязи, еле‐еле отобрал у новых собственников, которые шустро прибрали к рукам все немудреное хозяйство аксакала. Привел и ее, и Сарыкула. Будут яйца, молоко и творог – с голода не умрут. А верблюд станет работать, приносить копейку.

Снохи, казалось, и не радовались такой заботе, Айсулу нервно перевязывала жиденькие узлы с пожитками, освобождая плацдарм для борьбы с разрухой.

– Нас люди заплюют, – пожаловалась она, – мы и так не в чести у селян. Семья предателей, сочувствовали басмачам, а теперь вы нам помогаете ни с того ни с сего.

– Что значит ни с того ни с сего? Красная власть всем поможет, никого не оставит – просто всем в свой черед. – Жока врал улыбаясь, но внутри было холодно и пусто. – Все будет по‐новому. Кто был ничем, тот станет всем, и так далее по тексту. Ты разве не хочешь, чтобы эта чудесная жизнь здесь поменялась? – Ничего не значащие слова с трудом вылезали наружу, а нужных он не мог подобрать. – Мы‐то уедем, а вам оставаться. – Он пристально посмотрел ей в глаза: что они подскажут? Поняла ли, что ей не место в отряде?

Она замолчала, задумалась:

– Я не хочу жить как раньше. А как будет по‐новому, еще не знаю. Прежде мечтала, чтобы женщины в степи самостоятельными стали, не зависели от мужчин. А теперь… – Она запнулась, покраснела.

– Что теперь? Договаривай! – Евгений злился. Получалось, она все поняла и уходила от ответа. Хотя чем он сам‐то лучше?

– Теперь мне кажется, что быть самостоятельной не очень‐то и хорошо. – Она повернулась и выбежала из злополучной землянки.

Жока не забыл, как орал на нее, пугал тюрьмой, как отворачивался. А она вон как помогла. А теперь словоблудил, боялся прямого разговора. Нехорошо. Он еще пару раз забегал под разными предлогами, топтался под вопросительным взглядом, а на третий раз решился:

– Айсулу. Мы не забыли про твою просьбу, но в отряд взять не сможем. Извини. А… ты больше не собираешься в коммуну? – Следовало прояснить этот важный вопрос: Давид‐то уже вовсю писал письма знакомым, прося за ценного товарища.

– Я не могу по своей воле бросить снох. Если бы к вам в отряд, наврала бы, что заставили, а так… – Она безнадежно махнула рукой. – Теперь, когда братьев нет, я должна о всех заботиться… и об отце. Надо же ему посылки отправлять.

– М-да… – Серые глаза затуманились, такого поворота он не предусмотрел. – Ладно отец, а остальные‐то при чем? Как ты им поможешь?

– Да как? Замуж меня отдадут, вот как! – Она отвернулась, схватила концы косынки, начала их мять.

Опять за старое… Замуж. Что за привычка решать женщинами проблемы?

– А по‐другому нельзя?

– Как? У них только один выход: отдать меня вместо отцовского долга. Ты думаешь, раз отец в тюрьме, то Идрис долг простит? Ни за что! Теперь он требует у старшей женге. А у снох на плечах дети без отцов. Я же не могу против всех одна. – Из миндалевидных, вырезанных в слоновой кости глаз покатились крупные слезы. – Да мне и все равно уже: не за этого отдадут, так за любого другого. А так хоть пользу семье принесу.

Получалось, для счастья в ее мире места уже не осталось. Жока не нашелся что сказать, надолго замолчал. Хотел предложить, чтобы она все же переехала к ним, жила бы в штабе, но вовремя прикусил язык: кто он таков, чтобы за всех решать? Только ночью, лежа во дворе и любуясь низким, усыпанным звездами небом, он представлял, что все‐таки Айсулу переехала и живет в соседней комнате, даже не так: в его собственной комнате вместо Ванятки, спит в его постели, а он, как всамделишный бай, ласкает ее нежные бедра или упругий живот когда только пожелает.

Армен Рафикович с главными силами ушел, как и планировалось, к Черняеву, а в Лебяжьем остался отряд Евгения. Степь укрылась прозрачным зноем и притихла, ленивая и разморенная. Улицы оживали только к вечеру, чугунки слезали с добротных плетней и отправлялись в печи, сытые коровы требовательно мычали, а трудолюбивые ишаки, выпросившись наконец на свободу, начинали неуместные любовные игры, собирая местную детвору. Из распахнутых настежь сараек выбегали бойкие поросята, сытые и резвые, еще не ведающие, что век их недолог и скоро станут хлебосольные хозяйки хвастать друг перед другом аппетитными свежекручеными колбасками. Ото всех дворов исходил умопомрачительный запах коптящейся рыбы, которой щедро делился с неблагодарными людьми седой и мудрый, повидавший все на свете Балхаш.

Жока все так же бестолково встречался с Айсулу и не мог придумать, как помочь ее горю. Так выходило, что молчать о важном – это лицемерить, а не молчать – ковырять незажившую ссадину. Еще и приятели подливали масла в огонь:

– А ты заметил, что с Айсулу никто не разговаривает? – однажды спросил Ванятко, покуривая на завалинке в одних подштанниках. Выстиранные галифе и гимнастерка сушились на плетне, и долговязый ежился, похлопывал себя по плечам и старался поскорее досмолить самокрутку.

– С чего это?

– А ты сам посмотри. Или с Айболом поговори.

Пронырливый коротышка подтвердил. Да, жители не желают сближаться с семьей арестантов – наверное, опасаются преследования.

– И ты тоже не ходи к ним, – добавил Айбол, сурово глядя прямо в серый хрусталь Жокиных глаз. – Они думают, что ты с ней спишь, поэтому и благоволишь.

– Как это? – Евгений растерялся и невесть почему смутился.

– А как спят с бабами? – Айбол хитро прищурился. – Ты с казахской мордой и неказахскими привычками постоянно трешься рядом с незамужней карындас, да. Что они должны думать? У нее жених есть.

Евгений осадил свою доброжелательность, перестал показываться у починенной землянки.

Хотя и очень хотелось. Он как будто зяб без ее взглядов, но не снаружи, а изнутри. Раньше так было с Полиной. Жока отстраненно подумал, что княжна Шаховская перестала хозяйничать в его мыслях. Далека, недоступна. Как старый шрам, что уже не болит, но еще отзывается тонкой кожей на холод и ветер. Поедет ли он за ней во Францию после окончательной победы Красной армии? Несомненной победы, которая уже близко, шумно дышит за соседним холмом, манит. Жока усмехнулся, вспомнив себя в начале пути. Какой наивный недоросль-полудурок! То бежать собрался без штанов, то везти домой, в разруху, под выстрелы изнеженную княжну. Ха! Теперь он видел мир без чародейских линз. Жизнь в Советской стране не скоро станет сытой и нарядной, а классовую рознь вообще не удастся истребить. Как ненавидели босяки классово чуждый элемент, так и будут до смерти. Значит, надо ехать самому. Но зачем? Полина за три года не прислала ни одного письма. Мануил Захарыч передавал на словах, что у Шаховских все хорошо, этим и кормилось Жокино голодное воображение. Несытно. Нужен ли он еще Поле? Не забыла ли? Или кружится на балах в объятиях какого‐нибудь лощеного месье? Жока представил себе эту картину – и удивился: ему не обидно. Совсем. А обидно, что Айсулу выйдет замуж за ненавистного черного Идриса, старого, богатого, насмешливого и как пить дать неблагодушно настроенного к советской власти.

Сентябрь сточил спелые яблочки в садах, ласковый ветер приносил не только запах полыни, но и настойчивые напоминания о скорых холодах.

А после первого пробного дождика Айсулу неожиданно явилась сама, сняла теплую телогрею, размотала узелок с еще теплыми баурсаками. На косах гордо восседала новая косынка алого шелка, а по губам бегала, то прячась, то вылезая наружу, натянутая, больная улыбка.

– Я пришла напоить вас чаем, сами‐то вы как положено чай не заварите, пьете бурду какую‐то.

– И то верно, да, без женской руки тяжело, – обрадовался Айбол.

– И не только без руки, – хохотнул Ванятко.

За чаем Айсулу шутила и смеялась, как никогда до этого. Что с ней? Радость какая? Отца выпустили? Братьев? Сильные смуглые руки с акробатической ловкостью плескали по три глотка в кесе. У казахов так принято проявлять уважение. Если хозяйка наполнит пиалу до края, значит, ленится подлить, неугодный гость за столом, нежеланный. А кому рада, тому едва донышко прикрывает душистым янтарным напитком – мол, сколько пожелаете, столько и буду наклоняться над дастарханом, роняя пышные баурсаки грудей под тонком сатином блузы.

Жока поймал себя на мысли, что давно ему не было так хорошо: мир, рядом друзья, красивая девушка смеется. Если бы еще можно было ее за руку взять, за подбородок, поднять маленький любопытный носик, тонкий, ровненький, с мягким скруглением на конце, как у новорожденного ягненка… К чему это? Он ведь так и любит Полину. Но почему‐то не может отвести глаз от плескавшихся под сатином грудей.

– Ты почему такая веселая? Хорошие новости? – спросил он, выйдя ее провожать.

– Наоборот, плохие. Замуж выхожу. Я сегодня последний раз с вами чай пила. Решила побаловать себя на прощание….

– Чем побаловать? – удивился он.

– Да так… не обращай внимания. – Она остановилась и уставилась ему в лицо печальным взглядом, который открывал больше, чем слова.

– Ух ты… – Он споткнулся в темноте, едва не упал, как будто собирался наступить на что‐то хрупкое, ценное, да вовремя успел отдернуть ногу. – Тогда вот что…

Айсулу стояла и глядела в темный провал его лица. Что она могла распознать в непроглядной гуще осенней ночи, замешанной на колдовстве и предчувствиях?

Жока хотел представить лицо Полины Глебовны и не смог, она все время отворачивалась. Он хотел заглянуть ей в глаза и попросить прощения. Да, он предатель, наглый, вероломный лжец. Он не смог выполнить обещания и тяжело ранил ее. Но не погубил. А теперь перед ним снова выбор: если будет тянуть, пробуя разобраться в юношеских мечтах, то и вторую тоже ранит, а может, и погубит. Так дальше нельзя. Если Айсулу – ошибка, то пусть она станет наказанием за его предательство, искуплением. Он глубоко вздохнул, выпрямился, расправил плечи, как будто собирался на поединок:

– Выходи за меня замуж. Я поговорю с Идрисом, мы все поговорим: долг пусть с мужчин требует, а не с девчонок. Я буду о тебе заботиться как положено, а семью красного командира не бросят умирать с голоду.

Глава 13

– К выносу красного знамени Великой Октябрьской революции прошу всех встать, товарищи! – Зычный голос комиссара Габидена разрезал плотную, взопревшую от долгого ожидания полутьму старого купеческого лабаза, превращенного по мановению большевистского нагана в клуб политпросвета.

Заелозили отодвигаемые лавки, зашаркали истертые подошвы. Барабанщик поскреб палочками по тугой коже, натянутой на деревянный цилиндр, – трофей, пережиток буржуазного прошлого. Извлеченные звуки мало походили на гимн или марш, да и вообще мало общего имели с музыкой, но придавали праздничный антураж мероприятию. За столом, покрытым куском красного ситца, разместились трое в кожанках: Габиден, его правая рука Алсуфьев и Тамара Борисовна, представитель швейной фабрики. Перед ними сидело три десятка замученных небритых мужчин, среди которых полыхали алыми маками с пяток косынок. Женщины с трудом шли в революцию, не могли оторваться от стряпни, следовало над этим работать.

– Десятилетие Великой Октябрьской революции Павлодарский уезд отметил… – Тут Габиден замялся, приблизил помятый листок к близоруким глазам, порылся в кривых каракулях и махнул рукой. – Как положено, в общем, так и отметил. Вам Викентий Федорыч об этом расскажет.

Очкастый Алсуфьев с тремя подбородками гармошкой оказался не в пример красноречивее. Он поведал и о строительстве железнодорожной станции, и о пуске первого паровоза Славгород – Кулунда – Павлодар, и об электростанции, и об успехах советского театра имени Карла Маркса. Особое внимание уделил борьбе с религиозными пережитками прошлого, укорил местное население, которое, не таясь, посещало мечеть, построенную татарином Рамазановым. Будучи выпускником церковно-приходской школы, он долго думал, стоит ли приплетать православных, кто продолжал по привычке наведываться в храм, но не осмелился, язык не повернулся, сам собой прилип к гортани.

Слушатели радовались происходящему, аплодировали, кое‐кто выступал с места, добавляя радостных новостей в общую копилку большевистского успеха. Когда все разошлись, Габиден подозвал Евгения:

– Товарищ Смирнов, почему у тебя рожа нерусская?

– У меня отец – китаец.

– А фамилия почему русская?

– Мать русская, это ее редкая фамилия.

– Ясно. Ты у нас новенький, но мы тебе доверяем: из центра абы кого не пришлют. Будешь ревностно охранять завоевания революции от поползновений притаившейся контры. Задача понятна?

– Так точно. – Ответ вылетел сам собой, хотя Жока не имел представления, как выискивать контру и, главное, как убедиться, что это именно она.

Габиден, к счастью, не стал вдаваться в подробности и продолжил, предварительно потерев грудь под скрипучей кожанкой:

– Мы получили донесение, что в порту промышляют купеческие прихвостни, из бывших. Один у самого Дерова служил, второй – его м-м-м… жезде[86]. Они готовят саботаж. Возьми папку у Фарида и иди разоблачай.

– Слушаюсь! – Евгений по‐военному развернулся, припечатал шаг и вышел из душного лабаза.

Его начальник, татарин Фарид – герой революции, который бился за Петропавловск в 1919‐м в армии самого Тухачевского, – не отличался разговорчивостью. Он просто бросил на стол тоненькую папочку и показал глазами на дверь. Точнее, на грубую холстину, ее заменявшую.

Отделение уездного НКВД размещалось в старом купеческом доме рядом с недостроенным Владимирским храмом. Из окон простреливалась пышная набережная, где в прежние времена гуляла чистая публика в кринолинах и с тросточками, любуясь иртышскими зорями. В те времена, конечно, в доме наличествовали двери, но со временем где‐то порастерялись, как и нарядные гортензии в палисаднике.

Папка оказалась совершенно бессодержательной. В ней сиротились две бумажки: на первой – биография Петра Лычкова, бывшего деровского приказчика, на второй – жизнеописание Игната Кочергина, его зятя. Как эти двое планировали саботировать торжество советской власти – непонятно. Евгений накинул старую шинель, доставшуюся ему в качестве трофея под Бухарой. Весна не баловала теплом. Советскую власть в Павлодаре объявили 1 февраля 1918 года, но торжественное собрание по поводу десятой годовщины проводили аж в начале апреля 1928‐го; к положенному февралю то ли не успели, то ли холода испугались.

Евгений получил назначение после курсов красных комиссаров в Оренбурге, где целых полгода околачивал груши и отлеживал бока на мягких перинах, которые его отец – Федор-китаец – всячески порицал и даже в доме не держал: для здоровья, мол, сплошной вред, только пыль копить. Айсулу устроилась преподавателем в школу, она не могла бросить класс посреди учебного года, и теперь он приехал в Павлодар один, без жены и пухлогубого Артемки – сладкого теплого комочка, отогревающего истасканную по пыльным дорогам командирскую душу. Жока скучал по сынишке, ночами просыпался, испуганно шарил рукой по холодным простыням, искал круглую попку: вдруг Темушка описался и мерзнет, надо поменять. С рождением сына тертый калач революции начал ни с того ни с сего себя беречь: уже не лез сломя голову в самое пекло, просчитывал безошибочные ходы, искал компромиссы. Если завтра его не станет, кто поднимет малыша на ноги, кто научит стрелять, наездничать, любить?

А вдруг отец станет калекой? Каково тогда придется сыну? Начиная с Гражданской безотцовщина и беспризорщина только множились на израненном теле России. В самом страшном сне он видел Темку жадно грызущим черствый сухарь в грязной подворотне или, того хуже, попрошайничающим на вокзальной площади. Нет, его долг – заботиться о ребенке. Так и его собственный отец всегда поступал: прежде всего семья.

Путь капитана Смирнова лежал в порт, следовало познакомиться с Лычковым и Кочергиным. По дороге купил жареных семечек у скучающей апайки, почистил новые сапоги у уличного сапожника перед пряничным деревянным домиком, доставшимся местной школе от прежних эксплуататоров. Речники готовились к судоходной поре: чинили, смолили, красили, уговаривали видавшие виды баржи не артачиться, послужить еще годик-другой, бинтовали раны пароходам. Со всех сторон на чужака наваливался шум, дергал звяканьем тяжелых цепей, пугал. Жока махнул рукой Лычкову, предлагая выйти на улицу.

– Иди в конторку, щас приду! – крикнул бровастый великан Петр.

Конторкой называли три маленькие, очень чистые и тихие комнатки. На диванчике в приемной кто‐то бросил кипу пароходных журналов, на подоконниках расставил много-много разноцветных фиалок. В следующей комнате пустой грозный стол заставил Евгения сразу же попятиться к двери, а в третьей он ослеп. Без подготовки. Просто открыл дверь и попал в Новоникольское, в богатый дом Шаховских на берегу Ишима, с шелковыми занавесками и нежными звуками фортепиано. Она стояла спиной к окну, золотые волосы нимбом окружали голову, тонкая шея клонилась вбок, так что он готов был подбежать и схватить в объятия, подпереть плечом, удержать эту скользящую вниз нежность.

– Как вас зовут? – вырвалось само собой.

– Полина. А вас?

Сердце ухнуло и разбилось на мелкие осколки где‐то ниже колен.

– Как? – глупо переспросил он.

– По-ли-на. Вы слыхали раньше такое имя? – Она говорила дружелюбно, в мелодичном голосе звенели хрустальные фужеры за свадебным столом.

– Евгений. Да, слыхал. Однажды… Или мне приснилось.

– Вы к кому?

– К вам. К кому же еще?

Приход Лычкова с Кочергиным, их несуразные ответы на еще более несуразные вопросы – все мелькало где‐то на втором плане за силуэтом Полины, скромно удалившейся в приемную.

– Ну ладно, я все понял, – скомкал разговор Евгений, – вернее, ничего не понял, я завтра еще приду, а пока поизучаю ваше дело. – Он пожал руки и наскоро простился, подталкивая пахнущих мазутом мужиков к выходу и притворяя за ними дверь, чтобы остаться наедине с ней, дышать одним воздухом, задавать ничего не значащие вопросы.

Назавтра пришел снова. Полина, служившая в конторе речпорта, конечно, не походила на княжну Шаховскую. Просто одинаковый рост, цвет волос, овал лица. Этого оказалось достаточно.

Почти месяц он прикидывал, строил планы, заставлял себя думать почаще об Артемке и ласках податливой Айсулу, ее песнях, при звуке которых оттаивали колючие льдинки в груди. Ничего не смог с собой поделать. Первое свидание пригласило свидетелем случайный летний дождь, когда могучий Иртыш выл разъяренным драконом и яростно бил берега, снося ласточкины гнезда. От непогоды требовалось срочно спасаться, а в старинной чайной как раз подоспел самовар. Бесконечная чашка чая потянула за собой весь чайник, давно не пил Евгений ничего вкуснее. Так получилось, что Лычков и Кочергин отошли на второй план, а Полина стала каждый день возвращаться в сопровождении подтянутого скуластого офицера с азиатским разрезом глаз.

Во время коротких проводов оба, смущаясь, выбирали спасительную тему глобальных реформ на транспорте и первой пятилетки, но игрушечные ширмы уже не могли скрыть настоящей драматической влюбленности. На одну из последних майских суббот договорились устроить пикник. Евгений предложил и замер. Вроде бы безобидное мероприятие, но уже шаг вовне, туда, где нет надуманных поводов с Лычковым и Кочергиным.

– Давай, – ответила она после минутного раздумья, и он удивился, как колко екнуло обрадованное сердце.

Вышли спозаранку, через полчаса неспешной ходьбы оказались за пределами городка. На лугу дразнились стрекозы, от запаха медуницы кружилась голова. Расправив одеяло, уселись, вытянули ноги на влажной от росы траве. Полина любовалась противоположным берегом, где песчаные отмели в обрамлении густых чащ опасно напоминали райские кущи. Она тихонько запела: сначала про «вихри враждебные», потом про далеко идущий план посеять лебеду на берегу. Слабый голос еще кое‐как справлялся с Варшавянкой, но русская народная выходила совсем уж нелепой, переваливалась утицей, не умевшей держать такты. Евгений не впечатлился, долго искал тему для беседы – чтобы не совсем личная, запретная, но и не оголтело пропагандистская, – не нашел, разозлился на себя и брякнул:

– Пойдем купаться?

– Интересно, вода холодная?

– Сейчас проверим, какие роковые водовороты нас поджидают. – Евгений обрадовался, что не надо больше измышлять корявенькие басни и изображать галантного кавалера, в два рывка скинул гимнастерку и штаны и проворно скатился с обрыва. Еще минута, и он уже плыл вниз по бурному течению, черной точкой мелькая среди бурунов. Выйдя на берег, долго по‐собачьи отряхивался и прыгал на левой ноге, прижав правую руку к уху.

– Холодная, – коротко резюмировал пловец. Надо сказать, что холод оказался весьма кстати разгоряченной мужской плоти, чью восставшую решительность было трудно скрывать от спутницы.

Он шмякнулся на одеяло, растянулся возле ее ног, залюбовался золотистой кожей, ладной, гибкой спиной.

– Я не должен… но я не могу, – закосноязычил и сразу замолчал, потому что она положила на его голое плечо теплую ладошку.

– Дай мне время, – попросила жалобно, едва слышно.

Он приподнялся на локте, заглянул в глаза и застыл, замер, боясь расплескать восторженное чудо-зелье, забродившее в груди. Она тоже не отводила взгляда, не отворачивалась, наоборот, все приближалась и приближалась к его лицу, пока их губы не сомкнулись. Неизвестно, чем бы закончился пикник, но весьма кстати подоспели на митинг коровы со своими пастухами, и повестка дня ограничилась долгими поцелуями и нечаянными прикосновениями, которые только распаляли молодые тела. Жока рассказывал про свое детство, не упоминая о жене и сыне, вроде бы ничего важного не произнес, и в то же время, все стало предельно ясно для них обоих.

Теперь он ждал. Целую неделю терпеливо ходил по вечерам к маленькой конторке речпорта, совал ей в руки скомканные за пазухой ромашки, провожал домой. Она молча принимала, улыбалась, убегала глазами. На выходных у него случилось совещание, у нее – поминки, и вторая неделя начала набухать ожиданием, томиться под солнцем перезрелой почкой, которой давно уже пора скинуть покровы и превратиться в чудесный цветок, а потом – в завязь, в плод, в наливное сладкое яблочко.

В беззастенчиво яркую субботу, когда день длился дольше положенного, аж до десяти или одиннадцати часов, и все эти светлые вечерние часы хотелось прогулять на набережной, не упустить ни одной минутки, – в эту субботу Полина сказала, что хорошо бы снова отправиться за город.

Евгений все понял и едва не подпрыгнул от шальной мальчишеской радости. В этот раз он взял на службе крытую повозку, запряженную казенной Афродитой. Справная кобыла весело довезла капитана со спутницей до Усолки[87]. Некошеные тугаи вымахали чуть не в рост взрослого человека; кроме стрекоз и мошкары, мало кто мог потревожить уединение.

На глинистом берегу сгрудились валуны, которым вроде бы здесь находиться не полагалось. Огромные, каждый с дом. Наверное, застряли дозорными на берегу после давнего землетрясения, и никто не спешил на смену караула. Три или четыре великана, сросшиеся вместе кровеносной системой многочисленных древесных корней и плотью слежавшегося грунта. Сверху и сбоку, нахально выкидывая ветки в разные стороны, росли деревья и кусты, ивовые плети спускались бесчисленными струйками до самой песчаной отмели. Под камнями неустанное течение выбило большую пещеру за плотной ширмой, такую, что мог поместиться небольшой караван. Еще Чжоу Фан в то свое судьбоносное путешествие наведывался сюда вместе с коварным Сабыргазы. Если бы Жока это знал, то по‐другому взглянул бы на узелок в руках Полины и на всю свою судьбу, которую выбрал вместе с одной случайной дорогой.

– Здесь вода теплее, все‐таки приток, ты можешь тоже искупаться. – Он выложил на помятую газету свежие помидоры, хлеб и нарезанную крупными кружками кровяную колбасу.

– А я принесла землянику с огорода. – Поля поставила перед ним кузовок с провокационным запахом.

Жока разделся, как и в прошлый раз, до длинных черных трусов по колено. Полина сняла праздничную клетчатую юбку, батистовую блузку с рукавами-фонариками, осталась в тонкой сорочке, просвечивающей на беспощадном июньском солнце, молочно-белой, без ухищрений.

– Пойдем? – У Евгения пересохло в горле.

– Пошли. – Она опустила ресницы, и тень от них легла на полщеки.

Зеленоватая вода принялась безжалостно ласкать его смуглые мускулистые плечи и ее полные, беззащитные под мокрой тканью груди, мерцающие тонкими голубоватыми венами. Полина хорошо плавала, как и все дети, выросшие на большой реке. Та, другая Полина, тоже хорошо плавала – его отец, Федор-китаец, научил. Едва Евгений успел так подумать, как обнаружил, что целует намокшие волосы, прижимается к теплому послушному телу. Они ушли под воду, вынырнули, уже слившись губами. Волна снова накрыла их с головой.

Жока потянул к берегу скользкую руку, желейно-нежную, как свежеприготовленное суфле. Полина поддалась. Когда вода доставала до колен, она упала и увлекла его с собой. Нечаянно оказались совсем рядом губы, солоноватые, сочные и упругие. Таким был краденый через забор виноград в эмирской, еще не разграбленной Бухаре, дразнящий густо-розовыми пупырышками из‐за глинобитных дуванов. Как и ее соски, горячие, любопытные, но при этом все равно стеснительно убегающие под воду. Смуглый мускулистый самец и нежная податливая самка барахтались на отмели по пояс в набегавшей волне; ее нога будто нечаянно касалась его коленей, бедра раскрывались навстречу створкой бело-розовой раковины. Евгений плохо понимал, он опирается на твердь или все‐таки плывет. Ивовые ветки над пещерой призывно колыхались, приглашая уединиться, а податливый песок проваливался под телами, унося в реку.

– Нет… мы не будем, не сейчас. – Полина с трудом вытолкнула слова из губ.

– Хорошо, как скажешь. – Он послушно повлек ее в глубину, подальше от берега, нырнул, дернул за ногу, вынырнул, смеясь. Под водой обнаруживалось много интересного: можно трогать живот, притворяясь, что это не он, что волна сама залазит под подол и подсматривает за трогательными розовыми ягодицами, можно прижиматься нечаянно, как будто он просто держится на плаву, отлипать на миг только для того, чтобы посильнее соскучиться по следующему нечаянному прикосновению.

– Пойдем на берег, я замерзла. – Ее мелодичный голос на минуту вырвал из сладкого морока водяных игрищ.

Жока одним рывком взлетел на обрыв, схватил подстилку, разбрызгав по траве дольки помидоров и запретный запах земляники, бегом спустился к пещере. Ивы обиженно зашелестели, отброшенные резким движением. Полина уже стояла внутри, сняв сорочку, лицом к вошедшему. Мраморная, беззащитная, прекрасная. Он молча кинул на землю подстилку, избавился от мокрых трусов, подошел и начал ее целовать. Руки осторожно легли на его плечи, отпустили, пробежали вдохновляющей мазуркой по голым ребрам, замерли на пояснице в неуверенности, что ниже им позволено.

Прибрежный ветер играл шелковыми струнами камыша, ивы пели томными голосами, русалки подглядывали из речных глубин и завистливо вздыхали пенными водоворотами.

Через месяц в Павлодар приехала Айсулу, привезла Артема. Отец не мог наговориться с малышом, слушал наивные детские рассказы с открытым ртом и придурковатым выражением на обычно строгом лице. Он радовался вместе с сыном новой деревянной лошадке, играл с ним в войну выточенными из тополя пистолетиками. Еще пробовал говорить с малышом по‐французски и по‐китайски, но ребенок отвык, не желал вспоминать прежних уроков. Зато свободно болтал по‐казахски, на родном языке матери. Жена устроилась в местную школу, сына определили к няньке. На работе все вертелось как положено. А в голове царила одна Полина. Они не перестали встречаться, наоборот, когда над любовниками нависла угроза разоблачения, свидания стали сладостнее. Жока возвращался домой после полуночи, а иногда и вовсе не возвращался, прикрывался службой. Айсулу, кажется, что‐то заметила, но промолчала. Удивительное дело: с женой он тоже хотел спать. И спал. Не так часто, как раньше, но с явным желанием. Полина несколько раз заикнулась про развод, но он поставил ее на место, заявив, что такого пункта на повестке митинга не стояло.

К Рождеству Айсулу, потупясь, сообщила, что беременна. Евгений обрадовался. Теперь предстояло как‐то сообщить эту новость Полине и ждать непременной истерики, а может быть, и разрыва. Она, конечно, спрашивала, как исполняется супружеский долг, он, конечно, врал, что стороны хранят недружественный нейтралитет. М-да, непросто с женщинами.

Говорить не пришлось, к концу весны она и сама узнала: просто увидела Айсулу с животиком на маевке.

– Красивая у тебя жена, – похвалила счастливую соперницу Поля, складывая простыни после очередного забега на узеньком диванчике в приемной речпорта. – А когда ты нас познакомишь?

– Да хоть завтра! – Он удивленно вскинул глаза. Красным командирам не с руки бояться женских капризов.

– А вдруг я тоже забеременею?

– Т-так я все делаю, чтобы этого не случилось.

– А вдруг?

– Полина, что ты хочешь? Я не могу оставить сына. Ни за что. – Он произнес последнюю фразу по слогам, чтобы она получше усвоила. Тем более что за прошедший год Жока все‐таки понял, что Полина – это не его Полина, не княжна Шаховская. Просто воспоминание, случайно вспыхнувшая страсть, или примитивно устроенное мужское тело без жены стосковалось и распоясало воображение.

Все детство и юность он мечтал стать удачливым торговцем и жениться на той, своей Полине.

Например, хорошо было бы спасти ее от медведяшатуна или еще какого‐нибудь дикого зверя, как поступил отец, за что ему по гроб признательны Колька с Гринькой и их родные. Или вытащить из реки, нырнув в могилу ледохода. Хотя зачем бы княжна оказалась в ледоходе, она же умная и рассудительная барышня. Все детство прошло в таких фантазиях, прожектах, паривших над землей, как воздушный змей, которого таскает по ветру и неведомо куда прибьет.

И ведь он едва не женился на княжне и по‐настоящему спас ее, вытащил из революционного пекла. А в итоге своими руками отнес ее саквояж на пароход. Не угадаешь судьбу.

Год назад казалось, весь мир сосредоточился, сжался до яркой точки в новой Полине, как до этого в Айсулу. Оказалось, и это не все. Не влезает весь его мир в одну женщину. А вот у отца влез. Легко. Раз и навсегда. Или это все не те женщины?

В сентябре у Айсулу родилась дочка – мягкая пуговка с сонными глазками, душистая милота, тугой узелок чистого счастья. Оказывается, сына‐то он и не любил по‐настоящему, просто так казалось. А вот дочка… дочка – это что‐то совершенно волшебное, непостижимое умом, только руками, которые гладят шелковые ножки, только губами, которые целуют морщинистую безмускульную спинку, а главное – обонянием, опьяненным первобытным младенческим запахом. Евгений просыпался по ночам, подходил к колыбели и жадно нюхал. Да, это его, его и больше ничье счастье!

– Как назовем? – спросила Айсулу.

И конечно, он прикусил язык, чтобы не выронить запеченное на сердечных углях «Полина».

Девочку назвали Дашенькой.

И все равно страсть к Полине не остывала, теперь он занимался любовью, представляя на ее месте Шаховскую, и молодел на десяток лет. Это было ни с чем не сравнимое ощущение, как будто попал в иную реальность, где сбылись детские мечты. Она отвечала взаимностью за себя и за ту, вторую, не ставила перед выбором, приняла его вместе с багажом детей, сумрачным прошлым и непонятным будущим.

– Ты думаешь, я ничего не знаю? – спросила однажды Айсулу. – Конечно, знаю. Ты забыл, что моя сестра пошла с радостью второй женой к баю. А я чем лучше? Что стало бы со мной без тебя? Я помню об этом и буду все терпеть. – Она наклонилась, взяла его руку, крепко сжала и поднесла к губам.

Евгений свободной рукой гладил ее по тяжелым косам, а язык уже мучительно подбирал слова, которыми он навсегда расстанется с Полиной.

Конечно, ему, как любому мужчине, потребовался традиционный «последний раз». Вот еще один огненный всполох в чреслах – и все! Заготовленные слова поставят точку в истории. Спазмы заканчивались блаженными объятиями, а слова так и не выплескивались наружу. Нет, это был не последний раз, а предпоследний. Вот в четверг точно последний! Наступал четверг, снова страсть находила выход, а слова оставались внутри. Значит, нужен еще один последний раз – в следующую среду. Так и рос караван неосуществленных последних соитий с Полиной.

Точку в интригующем любовном романе поставил решительный Габиден:

– Ты что себе позволяешь, красный командир Смирнов? Любовницу завел при живой жене? Или гарем себе хочешь? Этого мы не потерпим! Коммунистическая мораль не потерпит!

– Я разве прошу терпеть? – не стал отнекиваться Жока. – Я разберусь.

– Мы сами разберемся! – Габиден не собирался снижать градус накала. – Твоя полюбовница – подельница отпетых контрреволюционеров Лычкова и Кочергина. Вчера в Семипалатинске нашли баржу, которая числилась утопшей, с товарами, которые числились пропавшими. А списал все это добро кто? Лычков! В нашем порту! И с чьей помощью? Догадайся! Под тебя ее специально подложили, чтобы ты штаны на глаза натянул. Эх, Смирнов, а еще красноармеец….

– Как это? – Жгучая волна негодования вперемешку с раскаянием окатила с головы до ног. – Не может быть!

– Все может. Хорошо, что у меня в Семее товарищ, он ходу не даст. Фарид разберется. А ты собирайся, и чтобы послезавтра тебя здесь не было. Получаешь назначение в Грозный. Разнарядка из центра пришла, там нацкадры надо разбавить. Все! Вперед! И чтобы ни писка!

Жока шел по городу на деревянных ногах, как ярмарочный Петрушка, который всем одинаково кивает и машет рукой. Осенняя пойма Иртыша дарила мир таким богатством, что не снилось самым талантливым живописцам. Сел на пристани, ожидая, что речной холод остудит мысли, приведет в порядок. Так и просидел до позднего вечера. Когда он поднялся, чтобы куда‐то идти, что‐то делать, казнить, выручать, любить или наказывать, ноги сами привели его к речпорту. В окнах горел свет. Понятно, там сейчас идет репетиция к спектаклю. Интересно, какую роль уготовили ему.

Дверь конторки распахнулась грубым тычком перед самым его носом, он едва успел отскочить. Полина выбежала вся в слезах, он поймал ее за тонкое запястье.

– Скажи, это правда? – Он не подбирал слов, знал, что и так поймет.

В освещенном проеме дверей послышалась возня, Жока утащил свою добычу в спасительную тень, присел на корточки под кустом шиповника. На крыльцо вышел Лычков.

– Поля, Поля, вернись! – покричал он в темноту без особой веры в успех, больше для порядку. Ответно прошипели волны. Жока обхватил Полину за плечи левой рукой и не отпускал, закрывая ладонью рот. Совсем рядом билось ее сердце. Ему захотелось привычно сжать в объятиях, чтобы ребрышки хрустнули.

Лычков еще немного потоптался на пороге, потом нырнул в светлое нутро, тут же ставшее темным. Через минуту он, уже в картузе, снова вышел на крыльцо, закрыл дверь конторки и ушел в темноту.

– Пойдем внутрь, – сказала Полина, когда шаги начальника сменил окрик «Ну пшла!» и про-цокали, постепенно затихая, копыта.

Они, озираясь, как воришки, подошли к строению, Поля открыла дверь, зажгла тусклую свечу, поставила вглубь, подальше от окон.

– Я никому не помогала, – начала она, – я вообще не знала об их… об их делишках. Это уже потом, когда у нас все… все сладилось, я стала догадываться, и Петр Ефимыч… Он попросил… он пообещал кое‐что…

– Это все неважно. Это потом обсудим. Я должен понять, как с тобой дальше быть.

– А застрели меня? – В ее глазах мелькнули сумасшедшие огоньки. – Это лучше, чем в тюрьму.

– Не мели чепухи. – Он устало опустился на узенький диванчик – свидетель самых счастливых мгновений павлодарской страницы его жизни.

Она подошла, оседлала его колени, устроившись лицом к лицу, начала расстегивать френч.

– Последний раз, Женечка? Ты ведь давно мне хотел это сказать, да все не решался? – Ее губы уже требовательно искали его рот. Портупея оказалась на полу вместе с наганом.

– Да нет же, мадемуазель, у меня совсем иные планы на этот вечер. – Он попытался отодвинуть ее, но руки сами прижимали теплое тело к груди.

Неслышно отворилась входная дверь:

– Милуетесь, голубки? Правильно, – сказала темнота за порогом.

В комнату вплыл черным лебедем Идрис, не спеша притворил дверь, требовательно протянул руку за ключом, провертел им в прорези.

– Что она тебе говорила? Что не знала? Да, не знала.

– Ты какими судьбами здесь? – еле выговорил Жока.

– Такими… – Идрис тихо засмеялся. Он вроде бы и не изменился за девять лет: черный борик, бесшумная походка. Только вместо чапана на нем теперь красовалась длинная черная куртка, явно дорогая, неместная.

– Не верь ей: бабам вообще верить нельзя! – Черный рубанул воздух рукой. – Значит, так, голубки, я сейчас заберу все документы, проверю, вдруг Петро чего недоглядел, а потом… Потом… потом…

– Я тебя арестую, – полувопросительно-полуутвердительно сказал Евгений. Он не знал, что делать с Идрисом, который так явно провоцировал. Что ему инкриминировать? Слова, как известно, к делу не пришьешь.

– Это вряд ли. Ты же пришел ее спасать, разве не так?

Полина давно уже сползла на пол, сидела, приобняв Жокин правый сапог.

– Н-н-нет. Я просто совершал вечерний променад.

Идрис рассмеялся:

– Люблю юморных… Ты забрал мою бабу, а я заберу твою. Вот и посмеемся. Она отправится на каторгу, а ты, если захочешь ее спасать, покатишься следом за нею. Тогда я получу твою постель с твоей женой. Не захочешь ее спасать – тоже хорошо. Будешь до конца дней себя казнить, потому что мужики так не поступают. Я, например, не поступаю. – Едва различимый в темноте силуэт навис над столом, выдвинул ящик стола, поднес свечу поближе.

– Ты черт, ты специально нас свел, что ли? – опешил Евгений.

– И-и-и… Да ты обо мне лучшего мнения! – Идрис развеселился. – Мне нет дела, кто с кем спит: я там, где выгодно… Кстати про твоего отца, китайца Чжоу Фана. Это я ему подарил ак-калпак… Славный был придурок.

Евгений схватился за бок, нащупывая отсутствующую кобуру. У ног зашевелилась гибкая женская тень, о которой никто не вспоминал.

– Неправда! Ты меня сам уговаривал к нему на свидание пойти, когда у нас только-только начиналось! – крикнула Полина. – Пропади ты пропадом, черт! – У нее в руке щелкнул предохранитель Жокиного нагана. Не зря, оказывается, сползла на пол, туда, где валялась кобура.

– О! – Идрис не разглядел нагана, просто услышал звук, резво обернулся.

Вспышка озарила комнату, на таком расстоянии промахнуться было трудно. Следом, буквально сливаясь в один звук, прогремел второй выстрел, и Жока почувствовал, как дернулось тело, прислонившееся к его ноге. Гулко ухнула сталь, упав на пол. Траурный коршун мягко повалился поперек кабинетика. Евгений сидел, не понимая, не веря, что это не сон. Тихо. Темно. Спертое дыхание, бульканье на полу.

Он вскочил, зажег лампу и высветил всю картину. Идрис и Полина лежали голова к голове, оба с остекленелыми глазами. Черный удивленно раскрыл рот, а Поля улыбалась. «А застрели меня!» – эхом прозвенел ее голос.

Через месяц Евгений ехал в Грозный.

* * *

С тех пор потянулись месяцы и годы, когда семья жила порознь. Только успеет Айсулу с детьми приехать к месту службы мужа, как его снова переводят. Он увидел дерзкую красавицу Казань. Там подружился с сыном бывшего муфтия и даже попробовал поискать клад казанского хана, за которым со времен Ивана Грозного не охотился только ленивый. За четыре года Жока мало продвинулся на ниве кладоискательства, что неудивительно, учитывая, что человечество рыло в этом направлении четыре сотни лет, и все безуспешно.

За Казанью последовал Ставрополь, где в то время вовсю размахивал шашкой неугомонный Ванятко. Но тугая спираль политических недомолвок уже сжалась и вот-вот намеревалась безжалостно распрямиться, круша на своем пути и мораль, и судьбы. Евгений подал заявление о переводе в контрразведку. Служить в НКВД он больше не мог. Многие сослуживцы ушли кто куда. Встречаясь, много пили и отводили глаза, о работе вслух не говорили. Если прорывалась нервная нотка, ее старались побыстрее залить водкой. Так спокойнее. Никто вроде и не лез на рожон, но и постоянное замалчивание давалось нелегко.

В 1936‐м из кровожадного урагана ставропольской коллективизации его перевели под Красноярск.

– Ну и хорошо, – резюмировала Айсулу, – поехали на Север, пусть морозом остудит… – Она осеклась, не зная, какими словами обозначить всю ту неудобицу, которая уродливо скукожилась внутри, давила на легкие, которая выпячивалась наружу, как ее ни засовывай подальше в кишки.

– А ты не устала еще странствовать? – Он с любопытством заглянул в кофейную гущу глаз.

– Мне лишь бы у детей все было хорошо. А они радуются, когда приходит отец.

Айсулу редко говорила о любви, степняки так воспитывали своих дочерей. Но почему‐то Жока был уверен, что она не задумываясь пожертвует честью, свободой, самой жизнью ради него и детей. Читалось что‐то такое в предупредительных жестах, в том, как грела для него холодную постель, как вставала в пять утра, чтобы напечь свежих лепешек к завтраку, как пела перед сном, когда он приходил совсем уж не в духе. Знал, что простила ему всех случайных женщин и простит еще не одну. И ту самую первую Полину – тоже простила.

Оказавшись под Красноярском, он снова отправил прошение о переводе. Письма исчезали, как будто тонули в холодном Енисее. По выходным ездили на рыбалку с доброжелательным пузаном Валентином – коллегой и соседом, а в скором времени и сердечным приятелем. Евгений рассказывал ему про рыбалку на Ишиме, Иртыше, Сырдарье, какая рыба на что клюет, как рыбачат бреднем. На Енисее и Ангаре такое развлечение сулило мало удовольствия, так холодна вода северных рек, поэтому Валентин слушал, затаив дыхание и причмокивая от удовольствия.

– Вот, небось, красота‐то у вас, в Азии, – тянул он с присвистом, раскуривая самокрутку не столько ради покурить, сколько ради отогнать комаров.

– Не скажи, у нас все степи больше, глазу остановиться не на чем. А здесь тайга, сказочная, богатая.

– А что у вас с медведями и волками?

– Полный порядок, ходят строем под музыку. Мой отец в молодости шатуна завалил, думал, сам за ним следом отправится. Волки летом не нападают, а зимой – силь ву пле. Без винтовки из аула ни шагу, загрызут. За волков премии дают, а из лис шапки шьют.

Валя обиженно поцокал языком: душа заядлого охотника раздразнилась гуляющими без присмотра волками и лисами, как будто в тайге их недостаточно. Приятели подолгу молчали, уставившись в сизую рябь, или часами болтали, пересказывая в который раз самые нерядовые и драматические сюжеты биографии. У каждого оказался отменный багаж. Вскоре уже все друг про друга знали. Не касались только работы, которая прибывала, как вода в половодье, не по дням, а по часам. Скоро и рыбалка прекратилась, и ночевать стали на службе, но количество писем, донесений, папок с информацией, кривотолками или вовсе бредом не убывало.

– Ты не знаешь, почему меня не переводят? – тоскливо полусвистел-полушептал Евгений, морщась от едкого дыма.

– Ишь ты, один, что ли, такой? Всем тяжко, а отступать нельзя.

– А я больше не хочу, не могу и не буду.

– Партия велела – надо. – Валентин хлопал его по плечу и тяжко вздыхал.

К ним привозили людей, уже измотанных допросами, изуродованных, потерянных. Спрашивать с таких – себя не уважать. Жока с Вальком старались создать хотя бы иллюзию справедливости, но, кажется, уже никому не было до нее дела. Разочарования традиционно заливали водкой, вернее, самогоном. Когда в красноярские лагеря поехали бывшие секретари партячеек, красные командиры и собственно офицеры НКВД с виноватыми глазами, в заношенных лагерных фуфайках, Евгений подал прошение об отставке.

Вечером того же дня в его протопленную гостеприимную избу вломился подвыпивший Валентин, сжимая в руках мятое и надорванное заявление.

– Что ты делаешь? Вот, с трудом у начальства вырвал из лап. Что творишь‐то?

– Какая скучная история, – тоскливо протянул Жока. – Пойду скажу жене собирать чемодан.

– Да кто тебя отпустит? Далеко ты уедешь? Просто по ту сторону забора окажешься. – Он сжал могучий обветрившийся красный кулак и потряс им у друга перед носом. – А о них ты подумал? – Валентин кивнул на плотно закрытую дверь детской, откуда раздавались гаммы: Дашка разучивала урок на скрипке.

– Ладно, давай. – Жока затылком почувствовал обжигающий взгляд Айсулу, поэтому забрал у приятеля свое заявление, подошел к хлопотливой печурке, открыл заслонку и покормил угольки опасной бумаженцией.

То ли от досады, то ли от нервов Евгений перестал спать с лакомыми женщинами. Всегда удавалось, а теперь – тишина. В Ставрополе по нему скучала прекрасная волоокая Лана, в Казани – трепетная пухленькая Аллочка. С женой‐то спал изредка, с трудом заставляя работать непослушный отросток. При этом сам понимал, что свежее яркое чувство сейчас бы ой как не помешало.

Еще через полгода коротким, а оттого еще более желанным таежным летом они с Валентином бродили с двустволками, обманывая самих себя словом «охота». Высокие царственные кроны совсем не пропускали солнца, из оврага выглядывала темень – полусонная и полусказочная, чего‐то ждущая и одновременно что‐то обещающая.

– Мы с тобой здесь малую часть видим, считай у Бога за пазухой сидим, – начал Валентин. – Мне рассказывали, что за одну ночь заполняют целую камеру.

– Я каждый день живу, как будто страшный сон смотрю. А что мы можем сделать? Пойти с оружием против тех, за кого вчера кровь проливали? Кто нас поймет, кто поддержит?

– Погоди, паря, куда ты идти‐то собрался? Голову сложить завсегда успеешь. Надо делать то, что посильно. Погибнешь, так уже никому не поможешь, а так хоть по чуть‐чуть. Откель знаешь, кого на твое место пришлют? Может, изверга-супостата? Кто тебе спасибо скажет тогда?

– Уйду я, Валь, не могу больше. – Жока скинул ружье и повалился на пригорок, усыпанный толстым слоем слежавшейся хвои. – Капитально уйду, и будь что будет. Не для того я выжил в бою с басмачами, не для того сбежал от чеченских головорезов, не для того мыкаюсь по свету сорок лет, чтобы своими руками ломать то, что строил. Чтобы над товарищами глумиться.

– Погоди. Скоро война будет. – Валентин говорил размеренно, как будто просил купить хлеба по дороге на службу.

– Опять война? Как неинтересно.

– Чувствую. А ты мне не это хотел сказать. Говори уж, не томи.

– Тоже чувствуешь, да?

Приятель кивнул. Жока взглянул на его простое крестьянское лицо, честные глаза в обрамлении бесцветных ресниц. Молчание затянулось. Теперь Валек станет считать, что Жоке своя шкура так дорога, что он и другом с легкостью пожертвует.

– На тебя депеша пришла, мол, ты письма заключенных не читаешь.

– А ты читаешь? – Валентин, кажется, совсем не удивился – видимо, и вправду предчувствовал.

– Нет, не читаю. Но сегодня депеша пришла на тебя, завтра будет моя очередь.

– И что решишь?

Жока скривился. Эта гримаса в последнее время соответствовала улыбке. Он даже постарался вложить в голос максимум дружелюбия. Меньше всего хотелось обидеть Валентина, запустить червячка в яблочную сердцевину их дружбы.

– Я поеду в командировку, а ты тем временем заболей. Потом что‐нибудь решим.

– Тогда и я скажу: на тебя тоже депеша пришла. Они нас, как петушков, сводят. На бой. Кто кого быстрее съест.

– И как нам быть теперь? – Жока поднял вверх руки и разглядывал свои длинные пальцы один за другим, словно выбирая тот, которым не жалко пожертвовать.

– А никак. Я написал военкому. Вчера получил ответ. Тебя скоро отзовут отсюда как говорящего по‐китайски. Такие нужны в центре. Говорю же, скоро война будет. А меня не тронут, потому что хотя бы один старичок им нужен. Пока.

Часть третья

Глава 14

Стучат кастаньеты – быстрее, быстрее. Бренчат бандуррии[88] – тревожней, тревожней! Сегодня донья Луиза исполняет фламенко, сегодня не спать до утра, сегодня… Что‐то сегодня непременно случится. Что?

Раньше Эстебан хорошо помнил, зачем вышел из дома: в школу, на рынок, в гости. Теперь не так. Теперь ему даже не надо возвращаться в дом. Собственно, он и не помнил, где этот мифический дом. Наверняка рядом с доньей Луизой. Зато больше времени, чтобы наговориться с голубями. А они ох какие истории рассказывают, донье Луизе и не снилось.

Эстебан суетился на центральной площади деревушки Дель-Кастро подле хромой телеги: то ли помогал чинить сломанную ось, то ли мешал. Равнодушная к тележным козням лошадь щипала нарядную изгородь, не обращая внимания на бумажные цветы, оставшиеся еще с Рождества.

– У тебя родится беленький жеребчик. – Эстебан доверчиво заглянул в лошадиные глаза. – Береги его, он хороший.

Кобыла равнодушно понюхала его нечесаный затылок, приноровилась попробовать на зуб, но передумала. Видимо, показался больно сальным.

Крестьяне продолжали возиться с колесом, на Эстебана не шикали. Пусть размахивает рукавами-крыльями, пусть шипит – не жалко. В Испании не принято брюзжать на юродивых.

На противоположной стороне улицы показались две румяные сеньориты.

– Герцогиня взяла в руки голубой веер, вы видели? Голубой, а не красный. – Эстебан метнулся к ним, разволновался. – Где твой веер, покажи-покажи? Какого он цвета? Почему без веера?

– Пойдем со мной, Эстебан, матушка испекла эмпанаду[89]. – Темноволосая, тонкая, как вязальная спица, Эдит попробовала взять его за руку, но юродивый вырвался, убежал и уже издали крикнул:

– У тебя вообще веера нет, а у герцогини много! Не ходи завтра на службу, слышишь, Эдита-сеньорита.

Девицы пошли дальше, а историю голубого веера в тот вечер услышали еще десятки любопытных. Несчастный юродивый с детства видел интересных собеседников только в голубях, а волновался лишь о какой‐то донье Луизе. Пока горел огонь в родительском очаге, ему доставались и чистая одежда, и плошка мясной похлебки. С кончиной матушки стало хуже. Жители Дель-Кастро давно привыкли к безразмерной хламиде, бывшей когда‐то то ли женской кофтой, то ли мужским плащом. Его угощали паэльей, выносили молоко в глиняной крынке, осеняли крестом. Никого не трогала история голубого веера. И все‐таки самые внимательные из тех, на кого выливались ушаты нелепицы, озадаченно качали головами, мол, все‐таки какие‐то из голубиных историй и в самом деле происходили, только понять их непросто.

Дель-Кастро примостилась домашней тапочкой спесивого Толедо едва в двух милях от его окаменевшего торса. В прежние времена фермеры исправно доставляли знаменитый хамон иберико[90] на толедские рынки, тем и жили. Сумеречная прохлада, поднимавшаяся из расщелины Тахо, ныряла в узкие улочки деревушки и задыхалась в них, погибала в неравной схватке с запахами скотных дворов и копчения. Дома в два или три яруса отворачивались друг от друга, закрывались глухими наружными стенами. Редкие заплатки окон кто‐то насадил неровно, без любви и забыл проштопать карнизами. По старинной, еще арабской традиции двор находился внутри, и уже там расстилались длинные ленты террас, забранные кружевом балясин, звенели голоса. Все улочки стекались спутанными нитями к карману центральной площади – туда, где храм, тоже старый, с вываливающейся наружу стеной, которую умельцы подпирали зубьями и бревнами, не давая окончательно оторваться.

В тот день дон Игнасио с сыном вез запрещенные шалости советским солдатам: три бочонка домашнего вина, еще три пузатые бутыли в придачу, несколько копченых окороков, завернутых в два слоя промасленной бумаги, но все равно расточавших на всю улицу аромат гастрономического совершенства. В голодном 1938‐м такая телега равнялась целому состоянию. Но обратно она поедет с оружием и боеприпасами, потому дело того стоило. В неспокойные времена ни поесть, ни поспать без вороненого ствола под мышкой.

Серо-коричневые камни, нештукатуренные и некрашеные, скучно пялились на тележников. На высоком крыльце цирюльни застыла старуха в черном – любопытствовала, управятся ли дотемна или будут жалобно скрестись к ней, прося подсобить масляной лампой или, того хуже, оставить таратайку под окном до утра.

Эстебан дозором обходил деревушку вдоль и поперек по несколько раз за день, и такое событие, как сломавшаяся тележная ось, не могло оставить его равнодушным. Он прыгал воробушком вокруг крестьян, внезапно бросал их, завидев нового слушателя, кого следовало оповестить о голубом веере герцогини, снова прибегал и затевал диспут с лошадью.

Седоусый дон Игнасио скинул овечью куртку и остался в широкой рубахе и коричневой жилетке. Он притащил из канавы три булыжника, подставил их пирамидкой под ось и снял колесо. Сын суетился на подхвате, юродивый тоже: подавал ненужное, уносил нужное, то залезал в крытую холстиной повозку, то спрыгивал с кудахтаньем на землю, пугая и крестьян, и лошадь. Ось капризничала, не желала вставать в паз. Наконец‐то одолели: нацепили колесо, махнули старухе на крыльце цирюльни, чтобы не радовалась раньше времени, впрягли лошадку и тронулись. Худенький седой оборвыш затаился под сеном, обняв ароматный окорок, пригрелся, заснул. Его тонкие, легкие кости не сумели достаточно утяжелить повозку, а усталый дон Игнасио спешил, на мелочи вроде выглядывавшего сбоку порванного ботинка внимания не обращал.

На место прибыли поздно, капитан Лопухов вышел навстречу из глухой темноты. Уставился наглым фонарем в лицо крестьянам, потом в повозку.

– Пропустить. Разгрузить. Поживее, голубчики! – Лошадь испуганно заржала, фонарь потух. – Вамоса[91], вамоса! – Он шлепками подтолкнул животное к воротам.

Из останков первобытных казарм, построенных еще для Наполеона и по невостребованности пришедших в упадок, выбежали проворные тени. Служилые умело приспособили развалины для своих нужд: где‐то замазали, где‐то отгородили, вот и вышла приличная база по соседству со складом, а не походные палатки в голом поле. Лошадь с телегой прошествовала внутрь, а дон Игнасио с сыном присели под оградой.

Тонкий полумесяц опасливо заглядывал за холмы, будто проверял, много ли еще уготовано людям козней, в глубине казарм кто‐то неумелый мучил гитару. Капитан вполголоса переговаривался по‐русски с высоким пучеглазым горбоносом, дон Игнасио наблюдал, как огонек сигариллы танцевал фламенко, состязаясь с мотыльками. Красиво.

– Ай! Товарищ капитан, здесь человек! – Из ворот выбежал невысокий крепыш. За ним маячила длинная тень, следом еще одна.

– Что за человек? – Лопухов резко повернулся, заскрипели каблуки. – Лазутчик?

– Сами поглядите, ага, а мы пока этих покараулим. – Солдаты обступили ничего не понимающих крестьян, капитан убежал в темноту.

Через несколько минут он вернулся, волоча за собой сонного, взъерошенного Эстебана с соломенной трухой в волосах. Горбонос Тигран перехватил задержанного, заломил ему руки за спину. Низкорослый Карась направил в лицо фонарь.

– Отставить! – После минутного разглядывания капитан устало опустился на ящик. – Ты погляди на него… – Юродивый блаженно улыбался, дожевывая сладкую свининку, детская сытая радость разлилась по морщинкам: давно он так не лакомился. – Что делать будем, голубчики? Это же форменный лазутчик! Тигран, Карась, кликните Темку, пусть поспрошает этих, – он кивнул в сторону дона Игнасио.

Сигарилла не успела потухнуть, как прибежал длинноногий худой Артем в пилотке набекрень. Слабый лунный свет выхватывал скулы, неспокойно плясал по плечам, упирался в коленкоровый переплет русско-испанского словаря под мышкой и удивленно отскакивал, будто насмехаясь: как он в темноте собрался читать‐то?

– Ну‐ка, Темочка, выспроси, чего это они лазутчика приволокли к нам, – попросил капитан.

– И того, пожестче, – добавил Тигран.

Через полчаса путаной болтовни Артем все знал про семью и быт дона Игнасио, про его дочерей на выданье, про опасность, с которой приходилось жить бок о бок. Не знал лишь одного: откуда взялся в повозке законспирированный Эстебан?

– Он говорит, что видел этого сумасшедшего в деревне, пока чинил колесо. Но как можно верить?

– Никак. Надочки докладывать руководству. Или… – Капитан развел руками.

Присутствующие поняли и разволновались.

– Надо докладывать, – резюмировал красноречивое молчание Тигран, – все равно правда всплывет наружу.

– Да, надо докладывать, – тяжело вздохнул капитан.

– А давайте я пойду в ту деревню и проверю, на самом ли деле это их чудик, – предложил Артем. – Если он там всю жизнь болтается, то люди его знают. Переоденусь, притворюсь кем‐нибудь.

– Тоже мне шпиён! – загоготал Карась.

– А что? Объявиться мы всегда успеем. – Тигран с капитаном уважительно переглянулись: Артем не входил в число посвященных в операцию, но сказал не чужое холодное «вы», а теплое доверчивое «мы».

– Ну и правдочки. Пусть прогуляется. А вы, голубчики, пока закройте этих двух в карцере да лошадку спрячьте получше, скажете, что забрела невзначай.

– А сумасшедшего мне с собой взять?

– Ишь чего! А он тебя прикончит да и сбежит.

Сухой, атлетически сложенный Артем недоверчиво оглядел грязного сгорбившегося Эстебана, у которого, казалось, и мяса‐то нет под тряпьем – одни кости.

– Отставить! – Капитан догадался, о чем думает его солдат. – Они все такими дохляками притворяются, а потом – мамочка, не горюй.

Утром, едва рассвет начал свою пляску по пиренейским холмам, Артем в теплой шерстяной накидке поверх гражданки спустился в Дель-Кастро. Темноволосая не пошла на службу, но не потому, что накануне ее попросил Эстебан, просто старуха в черном из цирюльни нежданно скончалась и соседи собрались на отпевание. Так и застал их Артем, всех вместе выходящими из распахнутых дверей храма.

Узнав, что высокого улыбчивого азиата интересует Эстебан, темноволосая заволновалась. Неспроста! Явно безобидному чокнутому грозила беда. Она жила по соседству с несчастным в той, другой жизни, когда он каждый день ночевал под крышей, а не где придется, потому считала обязательным при встрече поговорить, улыбнуться, подкормить, если сыщется в кармане угощение. Пусть еще побродит, погрезит о своей донье Луизе, пошарит ласковым мутно-зеленым взглядом по родным холмам. Юродивый ее узнавал, радовался, запальчиво шептал про донью Луизу, про ее веера и коз.

У Эдит хватало собственных горестей: она потеряла на гражданской войне двух братьев, остался последний – кудрявый озорной Эмилио, любимец гитары и незамужних сеньорит. Темноволосая до дрожи боялась за него. Лучше бы сама встала в строй, но ее кровь никому не нужна. Жадные мужланы скорее охочи до красоты, до стройных ног под легкомысленным довоенным платьем, до огромных карих глаз в частоколе черных ресниц. Когда идет война, не до любви; только минутная похоть может отодвинуть на задний план пожар, но, утолив ее, снова надо воевать.

Матушка после смерти старших сыновей надолго замолчала, сидела целыми днями у нетопленой печи, глядя в черный зев. Отца давно забрала могила, Эмилио служил республике, а сама Эдит выхаживала больных в госпитале де Тавера. Привычной работы все равно не осталось: поля не сеяны, скотина давно скормлена солдатне.

– Как тебя зовут? Артемьо? Ола! А я Эдит. – Она хотела узнать больше, чем он, волновалась, играла тонкими длинными пальцами по косматой бахроме черной шали. – Так где наш бедолага Эстебан?

– Я не знаю, где он, я просто встретил его в госпитале, – врал Артем неправильными, заученными испанскими фразами.

– В каком госпитале? – Карие глаза недоверчиво приоткрылись, впустили в себя чуточку его любопытства, подержали, подвесив, как терпкое вино в бокале, перед тем как проглотить или выплюнуть.

– Де Тавера.

– Ха-ха-ха, я служу в госпитале де Тавера. – Глаза захлопнулись, выгнав его вон, сразу стало неуютно. Теперь во взгляде горела злость. – Говорите: что надо от больного человека?

– Ладно, ладно. Просто спросил… не знал, как познакомиться с сеньоритой, – неуклюже соврал Артем.

– И это неправда! – Она бесцеремонно схватила его за руку. – Я вижу, вы русский, хоть на русского и не похожи. Зачем глумиться над несчастным? Разве это по‐христиански? Приведите его сюда. Или отведите меня к нему. И вам зачтется на Небесах.

– Ладно, – сдался Артем, – мой командир думает, что этот ваш Эстебан может оказаться замешан… м-м-м… в военных делах.

– Кто? – Она залилась звонким смехом, от такого, кажется, даже придорожная жакаранда развеселилась, ветки гуще засиреневели. – Вы понимаете, о ком говорите? Это юродивый, ему лет пятьдесят, еще моя матушка помнит его с тех пор, как девочкой была, а по уму тот же младенчик. Какие военные тайны? – И она снова рассмеялась, обнажая ряд крупных, даже парадных жемчугов. Такой зубастой улыбки в северных широтах не водилось ни у русских, ни у казахов, ни у китайцев. Чтобы так показывать зубы, нужна средиземноморская смелость, южный темперамент, нужна кипящая кровь отважных кабальеро и отменно развитая романская челюсть. Вот бы погладить эти зубы языком – гладкие ли жемчужины, сладкие ли на вкус?

– Я вам верю, – сказал он, – очень верю! – Испанская грамматика частенько хромала, подводила. – Но давайте спросим у других селян. – И он демонстративно уселся на крыльце, ведущем в никуда, в стену, где когда‐то распахивалась дверь, а теперь стала не нужна, заросла каменной кладкой. Он похлопал по ступеньке рукой, и Эдит подлетела тонкой черной птицей, опустилась рядом.

Сидели долго, потому что прохожие в Дель-Кастро – нечастое явление. У каждого Артем спрашивал про Эстебана по‐разному. Одному говорил, что юродивый – его дальний родственник, а сам он из Мадрида. Тогда слышал сочувствия и сомнения, мол, у Эстебана никогда не было родни в Мадриде, он дальше Толедо не ступал, скорее всего, кабальеро ошибся. Другому врал, что Эстебан украл его лошадь, и тут начинались охи-вздохи: как же так, он же расшибется, он не сдюжит. Эдит помогала в расспросах и много смеялась в спины озадаченных сельчан. Когда улица пустовала, они просто болтали. В итоге долгого смешного дня Артем убедился, что выловленный накануне лазутчик действительно обычный юродивый этой непримечательной деревушки, которого все знали и жалели. А еще он невзначай влюбился.

Капитан не сразу поверил донесению, но Артему все‐таки удалось его убедить.

– Раз там все знают этого чудика, то, может, и правдочка, – задумчиво тянул командир. – Мы вот что сделаем: завтра бери Карася и идите вместе с ним в деревню. Посмотрите, как он общается с сельскими. Чем‐то себя выдаст, если что не так.

Артем хотел поспорить, мол, талантливый лазутчик не выдаст, но не стал: очень хотелось снова повстречаться с темноволосой. А лазутчики – это же просто армейские будни.

Так и вышло, что назавтра к ней снова пожаловал Артемьо, на этот раз вместе с Карасем и Эстебаном. Дона Игнасио с сыном отпустили, юродивый снова пошел беседовать с голубями, а Эдит на следующий день встретила Артема, сидящего на ступеньках часовни. А спустя неделю – подпирающего ствол старого каштана на противоположной стороне улицы. Они невинно болтали, но его рука все чаще и чаще удерживала ее тонкие пальцы, все сильнее сжимала, его узкие проницательные глаза все глубже и глубже заглядывали в ее колодцы, выгоняя печаль и заставляя краснеть. Она скрывала от всех, а прежде всего от себя самой, что новый знакомец не просто теплая родственная душа, не просто друг, а тот самый, о котором незамужним девушкам принято говорить с опущенными ресницами.

Чем глубже увязала телега гражданской войны в иберийской земле, тем пламеннее кипела в сердце Эдит любовь к Испании, к гордой, царственной, к грозной покорительнице морей, к ее дворцам, картинам, поэмам. И тем удивительнее, что именно в это неподходящее для нежностей время она так глупо и безоглядно влюбилась. Ни перед одним испанским кабальеро не распахивалась душа темноволосой красавицы, а перед каким‐то азиатом с проницательными узкими глазами и торчащими скулами раскрылась, как поцелованный рассветными лучами тюльпан. Как могло случиться, что из всех огненноглазых и кудрявых она выбрала Артемьо с ерепенящейся щетиной на голове, без гитары, без красивых речей, без клятв? Что отыскала под наглухо застегнутой гимнастеркой советского солдата? Может, мудрая донья Мануэлла, мать Эдит, знала ответ, но молчала. Зачем сыпать под ноги ненужное просо, если птица давно пущена под нож? Это просто судьба.

Артем оказался в Испании совершенно неожиданно: написал заявление в военкомат – попросился в армию добровольцем и приврал, что свободно разговаривает на европейских языках. Сорока принесла на хвосте зеленым курсантам, что армейское командование как раз вычисляет, кто из новобранцев сможет сопровождать грузы в Испанию, и приоритет отдавался тем, кто не станет бессловесным пеньком, а сможет у местных хоть воды попросить. Формировался состав с так называемой гуманитарной помощью, в составе которой оказывались танки, бронеавтомобили, минометы, пулеметы, авиапатроны и военное снаряжение. В самом начале грузы отбывали из черноморских портов в Картахену, потом – из Ленинграда в Бильбао, а теперь, в 1938‐м, остался единственный маршрут – через Францию в Каталонию. Туда и направился младший сержант Артем Евгеньевич Смирнов – доброволец, комсомолец, сын красного командира, переводчик без образования, символ победившего интернационализма, душа нараспашку и ни одной девушки в анамнезе.

Франция его удивила, очаровала, заставила вспомнить все некогда прочитанное о графе МонтеКристо и веселом д’Артаньяне с верными мушкетерами. Щербатые кривенькие улочки хранили шелест старинных кринолинов, горделивые замки напоминали о кодексе дворянской чести, а вовсе не наводили на мысли об эксплуататорах и кровопийцах, маленькие семейные булочные, грассирующие вежливыми «мерси», – все пропитал уютный аромат благоденствия, где не нужно выполнять пятилетку за три года.

А в Испанию он влюбился. Сразу и безоговорочно. В беспорядочно разбросанные фонтаны, как брошенные цветы после карнавала, в толстые крепостные стены с суровыми тайнами, за грубой кладкой которых – парадоксально, но именно так ему казалось – только и можно жить свободно. Взобравшаяся на гору Сеговья с акведуком времен римского владычества, с мавританскими двориками и низенькими синагогами ему нравилась больше помпезного имперского Мадрида, где нужно ходить, оглядываясь, как бы на голову не скинули кусок глиняной черепицы или пузатый горшок. А теперь еще и темноволосая добавила специй с эту сангрию.

Артем встречал ее с работы у ворот госпиталя, и они бродили вдоль крепостной стены, окликали эхо в гулких подворотнях. Эдит раскрывала перед ним древнюю книгу переулков и монастырей, читала наизусть сказки о замках и рыцарях. Потом они медленно шли в Дель-Кастро, он долго стоял у мрачной стены ее жилища, и оно казалось влюбленному прекраснее всех дворцов.

Неизбежное расставание с темноволосой представлялось Артему трагедией, которую хотелось максимально оттянуть, а советские власти, напротив, не планировали надолго оставлять войска на Пиренейском полуострове. И так уже отгружены тысячи и тысячи тонн продовольствия, техники, боеприпасов. Пора и честь знать. Командование с грустью осознавало, что гражданская война в Испании подходит к концу и вряд ли завершится победной «A las barricadas!»[92]. Летчики по привычке еще облетали побережье, дразнили плохо замаскированные зенитки и наводили панику в пограничных деревнях. Больше ничего – ни побед, ни боевого запала, ни злых слез.

– Мне батя как бы рассказывал про Гражданскую в России, – делился полушепотом Артемов сослуживец Карась. Он обладал снулым профилем рыбы и такими же бесцветными глазами, потому и получил прозвище, прилипшее, как кожа, так что все напрочь забыли настоящее имя. – Он против собственного дядьки с братанами воевал. Тот в жандармах ходил, не принимал новой власти, как бы, и сыновей настропалил. А батя – пролетарская жила. Вот, как бы, и пошли они на штурм жандармерии, а батя бежит впереди, рот криком зашелся, а сам глядит в окошко, откуда постреливают. И чудится ему, как бы знакомая рука в том окне, беспалая. То дядька и был. Всех повязали, избили, а наутро отца отослали куда‐то с заданием. Когда вернулся, как бы, их уже расстреляли.

– Тише ты, потом вспоминать будешь, на гражданке. – Тигран сверкнул жгучими смоляными глазами.

– Да, повремени с рассказами, – согласился и Артем.

– Да мне, как бы, не про то хотелось сказать. Дед мой потом с батей перестал знаться, как бы проклял его. И что вы думаете? После мамки моей, покойницы, три жены было: все до одной, как бы, околели. Это спроста ли?

Тут на него зашикали уже всерьез: к посиделкам приближался лейтенант.

– А давайте я вам анекдот расскажу, братцы, – повысил голос Тигран. – Подарили мужику чудо-машину, а он ездить на ней не умеет. Ему и говорят, скажи ей: «Слава богу!» – она вперед поедет, а скажи: «Богу слава!» – остановится. Вот сказал он: «Слава богу!» – тронулся с места, едет, радуется. Вдруг впереди яма огромная. Он хочет остановиться, да не может – забыл пароль. Вот уже десять метров до ямы, пять – все, думает, пропаду. За метр наконец вспомнил, что надо сказать, и заорал: «Богу слава! Богу слава!» – машина и остановилась на самом краешке. Он обрадовался: «Слава богу!» – говорит.

Солдаты довольно заржали, а лейтенант, скрывая улыбку, прошел мимо.

– Да, русскому народу без Бога нельзя, мы без Бога как бы не умеем, – тихо-тихо протянул Карась. – Отец после Гражданской да после того, как жены его преставляться начали одна за одной, побёг в церкву. Грехи замаливает, а дед его все равно не прощает. Видно, Бог не всем помогает.

– Так не пойдет, дорогой, – возмутился Тигран, – что ж ты хочешь – натворить делов да и замолить как неча делать? Нет, это не разговор.

– А как надо?

– Да я сам не знаю, просто чувствую.

– Надо не творить зла. – Артем встал, потянулся, заканчивая опасный и бессмысленный спор. – Тогда и перед Богом, и перед людьми ответ держать легче будет. Так бабка меня учила, и я ей доверяю.

Батальон советских солдат охранял склады, военную базу, в пекло их не пускали, но винтовку из рук выпускать не дозволялось. Кое-кто подал заявление о вступлении в интербригаду, которыми руководили граждане СССР самого неожиданного происхождения: австриец Манфред Штерн под революционным именем Эмиль Клейбер, венгр Мате Залка, ставший Лукачем, поляк Кароль Сверчевский, известный как Вальтер. Под их началом воевал самый настоящий интернационал. Тема здраво рассудил, что гремучая смесь его кровей будет кстати в таком пестром коктейле, и тоже попросился повоевать всерьез. На самом же деле его держала темноволосая, хотелось задержаться подле нее.

Положительный ответ пришел неожиданно быстро. Артем даже не успел предупредить родителей и не придумал, что сочинить для товарищей. Он бежал собирать вещи и фантазировал, как обрадует Эдит.

Ранняя осень рассыпала над городом золотую пудру. Ветерок прогуливал вдоль потрепанных, давно не крашенных фасадов запах спелых полей, а на плацдарме перед архиепископским дворцом палые листья устроили батальное представление: бордовые против золотых – чья правда важнее. Артем шагал к воротам, в голове радостным щенком повизгивала мальчишеская жажда приключений. Перед госпиталем де Тавера поневоле замедлил шаг, вглядываясь в глухо зашторенные окна. Вот чья‐то рука приоткрыла занавеску – кажется, за стеклом мелькнуло сожаление. Он остановился, постоял, обтекаемый редкими прохожими и скользящей по воздуху листвой, вздохнул и пошел дальше.

Через два квартала ему встретилось смутно знакомое лицо. Некто в безразмерной хламиде, когдато бывшей то ли женской кофтой, то ли мужским плащом. Хламида скрывала полосатое больничное тряпье. Шальной мутно-зеленый взгляд ощупывал прохожих и остановился на Артеме.

– А, китаец, я тебя знаю, – завопило существо и сорвало с головы широкополую, местами проеденную молью шляпу. Артем узнал сумасшедшего Эстебана, зачем‐то сбежавшего из гостеприимных улочек Дель-Кастро.

– Откуда ты знаешь, что я китаец? – улыбаясь, спросил он.

– О! Эстебан все знает! Эстебану птички все-о сообщают! Берегись, китаец, берегись птичек!

Тема отсалютовал старому знакомцу и пошел дальше. Приятная прохлада стелилась по тротуарам, забегала вперед и приветливо заглядывала в лицо. Не доходя двух кварталов до пункта сбора, он встретился с будущими однополчанами, сытыми, уставшими от ласк затянувшейся увольнительной. В приятной болтовне время сменило темп с торжественного менуэта на быструю польку. Еще через два часа новобранцы и отпускники погрузились в громкоголосую тарахтелку и покатили на боевые позиции, подпрыгивая на деревянных сиденьях по очереди со своими вещмешками. На выезде из города их остановил патруль – приятный кабальеро с аристократической бородкой, как у дона Сервантеса, и пятеро республиканцев с повязками на рукавах.

– Предъявите ваши документы, пожалуйста, – потребовал начальник.

Солдаты полезли в карманы, в вещмешки, закопошились, как потревоженные сороки на ветках.

– Все, спасибо, уже не надо, – почему‐то сказал кабальеро, не дожидаясь пропусков. Он улыбнулся и взмахнул рукой, в салон влетела черная птица ручной гранаты, снаружи раздался топот убегающих сапог.

– А! Дьяболо! Предатели! – дружно завопили солдаты, не зная, что предпринять.

Смертоносная тушка кружилась по полу, отсчитывая последние мгновения невезучих, недослуживших, недоубивавших. Кто‐то открыл дверь, другой попытался пнуть гранату в солнечный проем, но она вертелась, не подпуская, не позволяя выдворить наружу.

– Вещмешки, кидайте поверх вещмешки, – заорал водитель.

В эту же секунду одному из обреченных удалось наконец послать смертельный пас в дверной проем. Взрыв раздался еще в салоне, но разворотило им не внутренности, а наружную стенку автомобиля, посыпались осколки стекла, скрежет железа, матерщина. Для Артема все это через минуту растворилось в благодатной тишине и темноте. «А вот и нестрашно умирать», – подумал он и провалился в пустоту.

Горящий фургон, кишки на дверце, кровавое пятно на посыпанной золотом аллее – ничего этого он не видел. Бегущие отовсюду люди, чьи‐то руки, вытаскивающие его из ада, чьи‐то голоса, набухшие болью и прорвавшиеся проклятиями. Только слышал птичий клекот над головой, оказавшийся протяжной песней Айсулу, убаюкивающей своего малыша.

– Мама! – Артем вздрогнул и открыл глаза.

Над ним стоял испанский капитан. Вдали суетились красные повязки и белые передники. Мелькнула шальная мысль: вдруг одна из них его темноволосая? Он выдохнул ее имя и снова потерял сознание.

Эдит встретила растрепанного плачущего Эстебана у ворот госпиталя, сначала испугалась, но нахлынувшая следом жалость смыла испуг теплой волной сочувствия.

– Иди скорее, китайца клюнула огненная птица, он умрет. Иди к нему! – верещал, не умолкая, сумасшедший.

– Пойдем со мной, тебе нужен уход, – ласково проговорила темноволосая, увлекая страдальца назад, в открытую пасть лечебницы, готовую накормить, уложить, уколоть и оставить себе, как очередной трофей.

– Нет, иди!!! Эдита-сеньорита!!! Иди, – хныкал Эстебан.

Темноволосая с растревоженным сердцем осталась ненадолго в госпитале, пошуршала порошками, погремела склянками, а потом осмелилась и позвонила в диспетчерскую. После долгих и нудных выспрашиваний ей сообщили, что молоденького советского китайца и вправду клюнула смертоносная птичка.

Осень окончательно вступила в свои права, шикуя в пестрой праздничной юбке по старинным улочкам и подворотням, отрывая листья-заплатки и оставляя их на память карнизам и балконам. Артем зяб, лежа на носилках, проваливался в забытье и слышал сквозь него стук собственных зубов:

– Артемьо! Артемьо!

Раненый удивился и открыл глаза. Перед ним стояла Эдит, в огромных черносливинах глаз блестели слезы. Он хотел что‐то сказать, но раздалось только слабенькое мычание.

– Артемьо, не смей умирать, слышишь! Ты не должен умирать, ты мне нужен! – Темноволосая рыдала в голос и дрожала плечами так, будто тоже мерзла. Хотел засмеяться, но не успел, снова нырнул в пустоту.

Потянулись караваны похожих друг на друга тусклых дней: Артем не все помнил, только те, в которых присутствовала темноволосая. Эдит перебралась на съемную квартирку на Калья‐де-Алькала: зимой ходить пешком в деревню и назад непросто, да к тому же опасно. Так она сказала, но румянец на щеках добавил, что она боялась оставлять раненого без опеки, хотела задерживаться до полуночи у его койки и забегать поутру, еще до смены.

Раны заживали быстрее, чем отступала контузия. Первое весомое достижение – он смог есть сам, сидя на кровати. Второе – смог вставать, брести, держась за стену, до туалета и справлять нужду. Только после этого он наконец поверил, что все сбудется, где «всё» вмещало неисчислимо много: и рукопожатие отца, и ласку матери, и сказки бабушки под мурлыканье кота, и долгий взгляд темноволосой.

В январе 1939‐го советские части начали активно готовиться к переброске домой. Дольше оставаться не имело смысла, военный дух республиканцев окончательно иссяк, вышел паром выспренних речей, кровью, пролитой на ненужных сражениях. Тема уже ходил, правда недолго, задыхаясь после каждых пятидесяти метров. Но молодой организм брал свое, и тусклое зимнее солнце Пиренеев чаще встречало несмелую улыбку заново родившегося, чем потерянный взгляд.

Артема еще не выписали, когда Эдит пригласила его в гости.

– Ничего, не хватятся, таким, как ты, уже можно. – Она ласково потрепала его по заросшей редкой щетиной щеке.

Он удивился и обрадовался. Грядущее расставание висело дамокловым мечом, невысказанное признание тяготило. Квартирка на Калья‐де-Алькала больше походила на кладовую. Собственно, она и служила некогда кладовой, пока богатые хозяева не растратились и не вылетели в трубу экономических реформ. Старинная кровать с альковом занимала едва не половину пространства, так что стульям не осталось места. Столик, придвинутый к кровати, подсказывал, что есть придется, сидя на постели. На старинном широком подоконнике Эдит оборудовала кухню: примус, разделочная доска и чугунок с бутылкой молока да дюжиной яиц, который выставлялся на улицу, чтобы продукты не испортились до поры до времени.

– Мы будем пить сангрию, – сказала она, смеясь, – это кровь, полезная для крови.

Артем стоял у двери, не зная, то ли сесть на кровать, то ли остаться на месте. И куда девать сапоги? Темноволосая не пришла на помощь. Вместо этого она принесла тяжелую керамическую кружку к порогу и сунула прямо в руки:

– Пей! За твое выздоровление!

Ослабший после ранения, Артем мигом захмелел, покачнулся и облокотился о стену. Эдит со смехом проводила его к кровати и почти насильно уложила. Он все порывался сесть и стянуть ненавистные сапоги, но сил не хватало.

Коварная сеньорита разглядывала его с жадностью собственницы, деланно смеялась, запрокидывая голову, так что отпущенные на волю локоны танцевали огненное фламенко по смуглым ключицам.

– Что? Я не такая, как всегда? Тебя едва не похоронили, и я дала обет, что подарю тебе ночь любви, если Господь вернет тебя к жизни. Клятвы надо исполнять. Я хочу тебя.

Артем недопонял: сказывалась неискушенность в клерикальной лексике. Эдит повторила другими словами, более физиологичными.

– Как? – Он растерялся и густо покраснел сквозь смуглоту.

– Так! Тебя спас не капитан и не доктор, тебя спас Господь наш Всемогущий. Надо держать слово. Ты скоро уедешь, и я тебя никогда не увижу. Хочу запомнить тебя.

Артем растерялся, протянул руки к гибкому силуэту на фоне окна, но Эдит почему‐то передумала, и теперь уже пришла его очередь проявить настойчивость. Однажды вырвавшись, слово «амор» не желало лезть обратно под ребра, теснило горло, вытекая наружу одними вздохами, душило и утрамбовывало сердце в область пяток. Это опасное слово следовало крепко сжимать зубами, не давая ни глотка лавандовых ароматов девичьей постели, от которого языку становилось щекотно, а губам сладко.

– Ты совсем маленький, на целых пять лет младше меня. – После этих слов сопротивление цветастой юбки не устояло, пало на половицы скромной квартирки на Калья‐де-Алькала, скукожилось, стыдясь собственной ненужности.

Завтра снова была любовь. Вернее, она не прекращалась. Ушли в прошлое обещания расстаться, только попробовать, чтобы запомнить. Эти глупые фальшивые слова сменились искренними – про вечную любовь, про новое рождение в его объятиях, про счастье, которого раньше не знал.

На выходных Эдит пошла в Дель-Кастро навестить мать, Артем увязался с нею.

– Что я ей скажу? – возмущалась темноволосая.

– Ничего не говори. Я подожду на улице.

– Тебе нельзя долго быть на улице, ты еще слаб.

– Я все равно не отпущу тебя одну, так что выбирай. – Он вцепился в форменное платье и притянул к себе, усадил на кровать, прижал.

– Ладно, пойдем. – Она поняла, что и эту битву безнадежно проиграла.

Донья Мануэлла, конечно, обо всем давно догадывалась и только шепнула дочери:

– Ах, какой красивый!

Артем застеснялся, начал путано рассказывать о своей семье, об СССР – стране равенства и братства, потом подумал, что старая сеньора его не поймет, и умолк.

На обратном пути встретили дона Игнасио. Тот узнал Артема, обрадовался. Оказывается, его лошадь действительно родила белого жеребенка без единого пятнышка, с нездешней голубоватой гривой. Диво. А усатый английский ученый, который нанял телегу, чтобы перевезти свои бесконечные коробочки подальше от войны, дал за него отличные деньги, погрузил в фургон и увез за море. Кто бы мог подумать?

И снова полился мед на Калья‐де-Алькала.

– Ты через неделю уедешь. Ты меня забудешь, – ворковала темноволосая, водя тонким пальцем по розовым шрамам, нежным, лоснящимся, как кожа новорожденного, – а я забуду тебя. Обещай мне стать счастливым.

– Так неправильно, – выпалил Артем, сам не зная почему. – Я люблю тебя, я хочу быть с тобой, ты мне интересна как человек и… как сеньорита.

В тот вечер они возвращались каждый в свой госпиталь: он долеживать, она дежурить.

– Завтра последний раз, – с деланной легкостью обронила она и отвернулась, разглядывая кирпичную кладку древней крепостной стены.

– Я хочу забыть слово «последний», – отчеканил Артем, – у нас никогда не будет последнего раза… Давай поженимся.

– Что? – Она остановилась, удивленно развела руки, как будто собралась обнять пасмурное небо.

– Давай поженимся! – еще настойчивее потребовал он.

– Эдита – сеньорита, El soldato no tiene familia[93]. – Она запела и пустилась кружиться по Пласа‐де-лос-Карлос, запрокинув голову и распахнув объятия сгущающимся тучам.

С криком взлетела испуганная стая ворон, у Артема закружилась голова.

– Да? – Он хотел перекричать скрипучее карканье, но налетевший ветер отнес его вопрос в подворотню и оставил метаться в неведении, раз за разом ударяясь о выщербленные камни.

А Эстебан все искал свою донью Луизу, чтобы рассказать ей про голубой веер герцогини, который она взяла в руки в январе 1938‐го, чтобы отметить рождение сына главы испанского королевского дома из династии Бурбонов, внука Альфонсо Тринадцатого, названного по традиции Хуаном Карлосом.

– Голуби сказали, что это будет долгое правление, мирное. Почти сорок лет.

Никто из уличных торговцев, спешащих в поле крестьян или скучающих в госпитале солдат, из тех, кто дожил до 1975‐го, не вспомнил слов Эстебана, когда на престол взошел Хуан Карлос Первый де Бурбон. А уж до 2014‐го, когда он отрекся от престола, вообще никто не дожил, потому не мог удивиться точности предсказания. Ах, если бы люди внимательнее слушали голубей!

Назавтра капитан Лопухов, конечно, посмеялся над Артемом и заявил, что браки для советских военнослужащих в Испании не предусмотрены.

Глава 15

С заснеженных вершин, спрятавших многоликий Китай с его задумчивыми расписными пагодами, подул ветерок, теплым языком слизнул остатки снега в низинах. У подножия гор плескалась весенняя степь – океан с выпрыгивающими тут и там красноперыми рыбками цветущих маков. Вот Сиренкул наклонил горбоносую голову, и целая стайка приветливых лепестков исчезла в его разверстой пасти.

По степи ехал на верблюде путник в киргизской войлочной шапке с загнутыми кверху краями. Как надел такую полвека назад – подарок веселого Идриса, – так и не снимал, только менял на новую, когда прежняя совсем изнашивалась.

Каждый день старик ездил на своем верблюде в колхозное стадо, привозил детишкам свежий кумыс, молоко, шубат. Полезное и нехлопотное дело. Другого ему уже не доверяли – стар стал, восьмой десяток. Хотя глаза еще видели, а руки уверенно держали и лопату, и стамеску.

Он доставлял увесистые бидоны в детский приют, разместившийся в бывшем особняке князей Шаховских – с высокими двустворчатыми дверьми, когда‐то не желавшими открываться без скрипа. Мимо пышного старого сада Ишим все так же нес свои воды седому Иртышу; правда, часть деревьев вырубили, превратив в футбольное поле, но терраски, разбитые давным-давно трудолюбивым китайским караванщиком, остались нетронутыми. Кому взбредет в голову что‐то затевать на склоне? Так и росли прихотливым орнаментом туи в сложенных из речных голышей изощренных клумбах, каких не встретишь в рабочих палисадниках. Желтое опахало фонаря давно украли, на его месте горела тусклая лампочка, геометрический порядок парадной аллеи превратился в дремучие заросли. На втором этаже дома приютские спали, на первом – учились, во флигеле, где раньше гостил китаец, бытовали воспитатели, а повара готовили еду для неугомонной детворы.

Глафира так и не смогла оставить этот дом; после революции отсиделась у Карпа, за имущество не держалась: ни за скотину, ни за бархатные занавески, даже дом с лавкой отдала просто так. Новые власти побаивались косо на нее смотреть: все‐таки сестра одного красного командира и мать второго. Потом, правда, дом вернули назад, а лавка и вовсе в красной России не нужна.

Сама окрестила себя вдовой для чужих языков, но ни минуты в это не верила. Если бы ее Федя ушел навсегда, то дал бы ей знать, чтобы собиралась, не медлила. Раз молчит, не приходит во сне, не тревожит изнывшееся сердце, значит, надо ждать. А люди пусть называют вдовой, так проще, чем объяснять по сто раз и терпеть жалостливые взгляды.

Долгие шесть лет она ворочалась в одинокой постели: сначала сон отгоняли тяжелые думы о Федоре, потом о Жоке. Одни других страшнее. Чтобы не сойти с ума, продолжала ходить в усадьбу Шаховских, следить за порядком. Когда красноармейцы разграбили имение, складывала в мешки разорванные платья и сорочки, выметала щепки от разбитой мебели, грязь и труху грубых сапог. Самой первой привела в порядок бывшую опочивальню Елизаветы Николаевны, потом села на баул и заплакала. Слезы принесли облегчение. По одной комнатке вымела весь дом, пусть и голый, без портьер и диванов, а все равно родной. Сначала там планировали разместить сельскую управу, но староста Елизарий не позволил, усовестил:

– К чему барствовать, если господ сами поганой метлой выгнали? Вот дом, что я строил для свово Артемки, здесь и заседайте сколько влезет. А княжную усадьбу не троньте.

Старика послушали. И вправду, кому нужен огромный особняк, когда заседателей‐то всего три калеки? Карп Матвеич, ставший правой рукой Бурлака, а после и вовсе подавшийся в городское руководство, тоже кое‐кому подмигнул, где‐то предупредительно покашлял, с кем‐то вовремя выпил, и Новоникольское оставили в покое. Карп с Клавкой и детьми уехали, и Глафира зажила в их доме, вернее, в отчем, где провела детство. Неохота стало ей ходить по своим пустым комнатам, натирать лакированный столик для маджонга и выбивать пыль из бархатных портьер.

Когда Жока сообщил, что женился, она обрадовалась, думала, молодые приедут домой, снова будет кому варить каши и печь блины. И делянку начала обихаживать в ожидании голодных ртов. Не получилось по ее желанию: сын с женой кочевали с места на место, как и положено настоящим казахам, а до ее разносолов все никак не доезжали.

Каждое утро Глафира просыпалась в Карповой горнице – своей детской, той самой, где плакала по вероломному Семену, скрывая слезы от маменьки-покойницы, где училась ставить хлеб и делала уроки при свечах. Она шла доить очередную Марту в старый, но крепкий еще коровник, кормила кур и гусей, зачерпывая зерно из потрескавшейся бадьи, смастеренной то ли отцом, то ли дедом. Как будто не было всех этих удивительных лет, как будто Гланя заснула девочкой, а проснулась бабушкой.

Золотым сентябрьским утром она, как обычно, спустила ноги на домотканый половик, пощупала ступнями, не простыли ли половицы, и легко, как в молодости, пробежала в сени. Там набрала воды из тяжелой лохани, умылась, растопила печь. Одна или не одна, а попить с утра горяченького сам бог велел. Глянула в окно и обомлела: над ее собственным домом, немым, стоявшим который год в запустении, вился тоненький дымок. Никак воры? Она одернула боязливые мысли: разве воры станут топить печь? Да и брать‐то у нее нечего. Все ценное при себе, даже котелки со сковородками, а там только лавки вынести или печку разобрать. Накинув на плечи толстый оренбургский платок – подарок незабвенной Дарьи Львовны, выбежала на крыльцо. Точно, дымит ее печка, именно ее, ничья другая.

Она впрыгнула в старые Карповы валенки, чтобы побыстрее, чтобы не влезать в другую обувь, и побежала к себе, кутаясь в платок поверх домашнего платья. Сердце прыгало в груди, как будто собиралось выскочить изо рта и полететь впереди нее. Неуклюже запнулась о сползающий с ноги валенок, обругала его и себя, что не нашла времени на подходящую обувку, сбросила их посреди улицы и дальше бежала уже босиком. Ткнулась в запертую калитку, дрожащими руками еле‐еле высвободила тугой язычок щеколды из плена хитрой застежки – Феденькина задумка – и вбежала в засыпанный золотом двор. Добежала до крыльца, но не успела схватиться за ручку: та сама подалась вглубь, открывая темный проем сеней. В дверях стоял Федор – обросший и похудевший, с рукой на перевязи, но с теми же влюбленными глазами-смородинками.

– Заходи, чай привез. – Он улыбнулся и обнял ее здоровой рукой.

– Как? Что? Миленький мой! Не чаяла свидеться на этом свете! – Глафира рыдала в голос и целовала его в губы, в нос, в шею, куда придется, а он все крепче и крепче прижимал к себе ее раздобревшую, увядающую красоту.

В тот же день она переехала к себе, перетащила назад пожитки, отписала Карпу, что родительский дом отныне пустует. Как будто снова замуж выходила, обживалась в «новом» старом доме. И сил прибавилось, как у молодой: драила, белила, скребла, не разгибая спины, как будто утренняя порция совсем позабытых супружеских ласк напитала хозяйственным рвением и выносливостью.

Потом покатились долгие сумерки под влюбленные взгляды и бесконечные рассказы о том, кто как жил, чем перестрадал, как выбрался. Обоим было что рассказать.

Когда пришел колхоз, Федор первым записался в работники.

– У меня лавки нет, торговли нет и не будет. Буду строить новый режим, – поведал он благоверной и удивленным соседям, – я, китаец, среди вас на птенчика правах.

– На птичьих, – поправил Мануил Захарыч, которого единогласно избрали председателем колхоза. Он знал, что китаец любит, когда его исправляют.

Сразу после этого определилась и судьба имения Шаховских: его отдали под детский приют. Беспризорную малышню сгоняли суровой метлой со всей Тургайской степи, отмывали, одевали и укладывали спать в бывшем будуаре княжны, где до сих стояли перевязанные тесемкой старые холсты с застывшей на них эпохой. Через несколько месяцев Федор унес полотна к себе, сказав: «Чтобы не мешали для детки», а на самом деле чтобы им с Глашей вкуснее было вспоминать прошлое.

Глафира стала приглядывать за детворой. За крошками приходилось и убирать, и стирать, а те, кто постарше, справлялись сами. За этим тоже она следила. Неподатливые маленькие Макиавелли научили ее и строгости, и дипломатии. Если сначала ей казалось проще простого самой все сделать и не наводить тень на и без того пошатывающийся плетень, то впоследствии пришло понимание, что воспитание – это не только обманчивый пряник, но и честный, уважаемый кнут.

В конце тридцатых Федора отправили с делегацией в Алма-Ату на какой‐то интернациональный съезд. Уехал он на поезде, выряженный в неудобный пиджачок, сумев отстоять только войлочную шапку. А вернулся назад не скоро, зато верхом на верблюде.

– Ты знаешь, кто это? Это настоящий Кул. Я его с трудом купил. Ездил совсем далеко. Похвали.

– Ой, какой чудесный верблюд, в жизни таких красавцев не видывала, – иронично ухмыльнулась Глафира.

– Ты знаешь, кто такой Каракул? А Сарыкул? А это их внучок. Как Артем… – И полилась долгая сказка про могучих верблюдов, которую жена уже не один раз слышала.

Назвали нового постояльца Сиренкул – «сиреневый раб», потому что Глафира очень любила сирень, ее аромат предпочитала и розам, и ландышам. Федор и весь палисадник уже засадил кудрявыми кустами, и в саду Шаховских, оставленном без внимания, над каждой лавочкой, под каждым окном нашел место для белой, фиолетовой или обычной, сиреневой, красоты. Жаль, что она только раз в году цвела, в остальное время пусть его Солнце на Сиренкула любуется и свой любимый цветок вспоминает. Верблюд оказался покладистым, ценил заботу и честно осеменял местных самок знаменитым на всю степь потомством.

Иногда удавалось заполучить внука – узкоглазого сорванца Артемку, и тогда у Смирновых начинался праздник. А когда родилась Дашенька, то они и вовсе расцвели, загордились, поминутно смотрели на мутный снимок и целовались, как молодожены. Как же, девочка, да еще и с Глашиными серыми глазками, маленькая китайская принцесса! Вот от нее уже дед не отставал, снова, как с Жокой, разговаривал только на китайском, заставлял отвечать и по сто раз повторять.

– Ты, йейе[94], казахского не знаешь, а меня заставляешь китайский учить, – хныкала капризница.

– Кто сказал, что не знаю? – отвечал Федор на скверной смеси казахского с уйгурским.

– Ой, у тебя язык какой‐то страшно другой. Не как у мамы.

– Это раньше так говорили, до революции. Вот я и запомнил. А теперь по‐другому говорят, – обманывал наивную доверчивость прожженный дед-волюнтарист.

– Зачем ты ей врешь? – добродушно возмущалась бабушка, когда внучка убегала во двор. – Все равно вырастет и все узнает.

– Когда вырастет, уже разговаривать и писать научится. А потом только спасибо говорить да посмеяться.

– Ну как хочешь. По мне лишь бы все здоровы были. – Глафира соглашалась и уходила в огород за спелой клубничкой или ревенем.

Оказалось, что и в красной России можно жить, обходиться без заботливого крыла Шаховских и без лавки. Лишь бы вместе, лишь бы, проснувшись хмарой безлунной ночью, слышать рядом биение родного сердца, лишь бы ждать внуков на побывку и читать куцые записки от узкоглазого красного командира. Рачительного Мануила Захарыча на посту председателя колхоза сменил Митрий – сынок бывшего старосты Елизария. С ним тоже жили сносно. Заводик совсем зачах, теперь колхоз делал ставку только на зерновые, от которых прокорм выходил не в пример жиже, чем от маслобойни. Рядовые колхозники не страшились ни тяжелой работы, ни голода, ни шальных продразверсток. На их долю выпало достаточно скверны, чтобы все последующее казалось не стоящей слез чепухой.

Лето 1940‐го Глафира встретила в постели, расхворалась. Лысый гундосый доктор в Петропавловске, куда Федор ее упрямо потащил, не слушая сетований, наговорил много туманных слов: невралгия, гипертензия, гипотиреоз. В итоге посоветовал пить кумыс. Только напугал. Всю обратную дорогу она выговаривала мужу:

– От этих лекарей одна головная боль. Вот раньше был у нас Селезнев, так тот знал, как человека на ноги поставить. – Она сидела в телеге и глядела на его худую сгорбившуюся спину, однако все равно почему‐то знала, что муж снисходительно улыбался. – Да что я тебе рассказываю! Годочки, Феденька, годочки… Не молодка уже… Внуки – и те выросли.

– Так на конце концов и поживем для радости, – не согласился Федор, – теперь можно. Давай уезжать?

– Куда?

– Тихое прекрасное озеро. Там сидеть и смотреть на вода.

– А приют? А Марта? А куры, гуси? Кто за ними приглядит?

Мимо проплыли первые дома Новоникольского, новенькие, широченные, на трех хозяев. Теперь строили всем колхозом, выходило и дешевле, и быстрее – три семьи под одной крышей, а двор у каждой свой. Сварливые голуби ругательно помахали крыльями и освободили путешественникам дорогу. Федор не сдержался и засмеялся в голос.

– А говоришь «старенький». Нет, старенький не думает про куры-гуси, он думает про…

– Ба, йейе! – Из-за угла соседской голубятни выбежал Артем в клетчатой рубахе и мятых штанах, повзрослевший, побледневший, до чертиков похожий на своего отца. – Наконец‐то! А я хотел вам сюрприз сделать.

– Ай, ай, мой золотой! – Федор от неожиданности опустил поводья, лошадь стала, длинноногий внучок в три прыжка подбежал к телеге, обнял родных.

– Темушка, что же ты без предупреждения? – зачастила заботами бабушка. – Приехал и замок поцеловал. Говорила ж тебе, Федя, не надо нынче ехать в город… А так я бы блинчиков напекла.

– Я не один. – Он не запрыгнул на телегу, хотя Федор уже подвинулся, освобождая место, а почему‐то побежал назад, за угол.

Темноволосая стояла перед воротами, нервно поигрывая перекинутыми на грудь косами. Темно-коричневая юбка в мелкий задорный цветочек расхулиганилась на ветру и облепила тонкую фигурку, подчеркивая длинные ноги и нездешнюю, аристократическую грацию. Белая блуза совсем не запылилась, сверкала свежестью. Наверное, хозяйка берегла ее, в поезде не надевала, специально припасла для знакомства.

– Это Эдит, прошу любить и… любить как меня, – неуклюже представил свою драгоценную половинку Артем.

– Encantada de conocerte[95]. – Эдит тоже разволновалась, не смогла вымолвить заученных русских предложений.

– Господи, счастье‐то какое! – Глаша соскочила с телеги как молодая и побежала целовать невестку. – Не чаяла, что даст Бог Темкину суженую повидать. Помирать уж собралась, а тут такая нежданная радость. – Она крепко держала Эдит за плечи и заглядывала в волшебные карие глаза, потом поворачивала направо и налево, как будто прикидывала, какой стороной лучше ее подавать к столу. – Так я еще, может статься, и деток ваших понянькаю. Ты представляешь, Феденька?

Федор хихикал, распрягая лошадь и загоняя ее в конюшню:

– Ты, Гляша, наверное, уже поздоровела? – Он смотрел с хитреньким прищуром, а руки сами собой выбирали гуся пожирнее, чтобы закатить пир на весь мир по праздничному случаю.

С той минуты недуги, обозначенные непонятными словами городского доктора, оставили Глафиру в покое. Не до них. Взбивая перинку для молодоженов, она шептала молитву, чтобы все в семье Артема сладилось, чтобы жили в любви долго и счастливо, как… Это «как» само вылетело, его никто не звал. Она задумалась на секунду и добавила: «Как мы с Федором».

Летняя ночь сводила с ума хозяйничавшими в саду цикадами, непрошено лезла в сны запахом малины и смородины. Эдит спала как дома, как будто за окном перекатывал камни не Ишим, а Тахо, а спозаранку бренчала ведрами не русская бабушка ее суженого, а заботливая матушка донья Мануэлла. Она так не спала с самого своего приезда в СССР. Да что там! С самого отъезда Артемьо из Испании, как проводила его и помахала платочком сереющему в сумерках военному аэродрому. Или еще раньше, с того дня, когда безумный сердобольный Эстебан сообщил, что русского китайца клюнула птичка. А может быть, и с самого начала гражданской войны.

Эдит разучилась крепко спать и боялась видеть сны. Особенно больно проживались месяцы перед расставаньем с любимым. Нечаянная страсть, которой не полагалось по уставу, насмерть сцепилась с бесконечной любовью к родной земле. Уехать? Бросить Испанию на произвол франкистам? Или расстаться со своим собственным сердцем, с единственным на всем белом свете, ради кого стоило страдать и терпеть? Тогда Эдит толком не верила, что их брак возможен, что это не шутка. Но Артем обивал пороги командования, и, как оказалось, не зря. Поженил их писарь интербригады на аэродроме Алькала‐де-Инарес, то ли венгр, то ли чех, плохо понимавший, откуда взялся среди русских этот китаец, и потому проникшийся сочувствием и доверием. Только заветный документ лег в карман гимнастерки, как молодой супруг, натянуто улыбаясь новоиспеченной жене, чтобы верила, чтобы запомнила веселым, запрыгнул в грузовой отсек самолета и вернулся в Москву. Почти полгода испанские власти что‐то оформляли, проверяли, уточняли. Может, если поглядеть с колокольни семейного счастья, и неплохо, что франкисты одержали окончательную победу, а республиканцам лучше всего оказалось улепетывать подальше, а именно в гостеприимный СССР. Осенью 1939‐го измучившийся неизвестностью Артем наконец встретил возлюбленную на Киевском вокзале, похудевшую и подурневшую после пересылок и допросов.

Пока Эдит не появилась в квартире, Евгений и Айсулу молчком, не признаваясь даже друг другу, надеялись, что из затеи их единственного сына с женитьбой на испанке ничего не выйдет, что не докатится телега до самой Москвы. Больше всего надеялись, что молодая кровь забурлит в другом направлении, что сиюминутное забудется, а некогда желанное покажется непривлекательным в родных стенах, рядом с облезлым плюшевым псом – соратником детских игр. Но этого не случилось. Артем упорно куда‐то звонил, писал, доказывал, что его жена должна жить с ним, что их брак законный, а вовсе не фиктивный, что он любит супругу всей душой и мечтает с ней воссоединиться. Где‐то наверху щелкнули пальцами, и чудо случилось. С тех пор сын засиял счастливой лампочкой на новогодней елке, а родители затуманились преддверием ненастья. Одна Дашка, десятилетняя егоза с хитрыми глазками, радовалась за брата, планировала, как они будут болтать по‐испански, и покупала нехитрые девчачьи подарочки для невестки.

Смоля одну папироску за другой в гулком подъезде, отдающем щедрое эхо каждому скрипу несмазанной двери, Евгений часто вспоминал свою детскую влюбленность в княжну Шаховскую, готовность идти на край света и рисковать ради этой, как тогда казалось, самой важной на свете любви. Как бы сложилось, останься она рядом с ним в пылающей России? Или уедь он навсегда за моря-океаны? Стал бы счастливым, сумел бы найти себя в краснознаменной пролетарской стране с женой-дворянкой или где‐нибудь в равнодушных Европах без дела и без души?

Да, с Айсулу он много раз бывал счастлив, безоговорочно счастлив, и полковничьими погонами гордился вполне заслуженно, и работа у него интересная, и уважают его. Да и с другими женщинами тоже бывал счастлив. Стала бы Полина Глебовна терпеть их? Сомнительно. С другой стороны, может статься, окажись в его супружеской постели не Айсулу с покорными миндалевидными глазами, а утонченная княжна, то и других женщин не захотелось бы. Он глядел в замызганные оконца лестничных площадок и видел свою непрожитую жизнь: она и манила, и отталкивала. Вот отец его, Федор-китаец, не задумываясь, променял родину на свою Глафиру и ни разу не пожалел. Кто знает ее, эту судьбу? Так и не определил Евгений Федорович – дальновидный глава семейства – своего отношения к испанской невестке, пока она не начала наводить новые порядки в жизни сына.

Все началось с идеи обвенчаться.

– Артемьо, мон амор, найди хорошую церковь, нам надо наконец‐то провести обряд, – по‐французски заявила Эдит во время завтрака, как будто попросила передать масленку. В присутствии родни она выбирала этот язык, как будто они жили в XIX веке, когда в московских домах французский звучал чаще, чем русский. Зазвенели вилки, одна покатилась под стол, вторая учтиво отправила вслед за ней накрахмаленную салфетку, чтобы не скучно было валяться под столом в одиночестве.

– Какой обряд? Обвенчаться? – Брови Евгения поползли наверх.

– Разумеется, раз мы в браке, то необходимо обвенчаться. Разве у вас не так?

– Тема не крещен.

– Как? Значит, надо провести обряд крещения, а потом уже венчаться, – не растерялась Эдит.

– Мы атеисты, – повысил голос отец.

– А мне грешно жить невенчанной. – Крупные слезы выступили на глазах, и темноволосая встала из‐за стола.

Айсулу в испуге прикрыла ладонью рот: ни о каких церковных праздниках в семье изначально речь не заводилась, она сама и лепешки‐то по пятницам пекла с опаской[96] – не заподозрили бы в отправлении культа языческих степных богов, коих на ее родине принято задабривать запахом горячего масла. С тех пор тема венчания молчаливо или шепотом, из‐за спины или в лоб возникала в семейном кругу. Эдит отказывалась понимать, что в Союзе религия не в чести, а Евгений – красный офицер, да и Артем планировал вернуться в строй после окончания военного училища.

По вечерам, запершись с Дашей в их общей на троих комнате – раньше детской, а теперь бог знает какой, – Эдит зубрила русский. Артем с отцом в гостиной мастерили то ли радиостанцию, то ли неопознанный летательный объект, Айсулу на кухне крутила беляши или проверяла школьные тетрадки.

– Ты мне большой помогала. – Эдит нежно щелкнула малолетнюю подружку по носику с нежно закругленным кончиком, как у новорожденного ягненка.

– Помогаешь, много или сильно помогаешь, – поправила Даша и тут же без паузы похвалила: – Ты страшно красивая, намного красивее, чем местные девушки.

– Ты тоже красивая, ты милая, – не осталась в долгу испанка, гордясь своими успехами в непростом, заковыристом языке.

– Ты не грусти, все будет хорошо. – Смуглая сероглазая куколка погладила невестку по смуглой руке, задержала пухлую ладошку на остром локте.

– Почему ты думать я грустить?

– Ты не доверяешь маме с папой. Не бойся, они страшно добрые! – Даша увидела, что Эдит не до конца поняла ее. – Не надо бояться.

– Я не бояться, – испанка усмехнулась, – я много видеть, я не бояться твоя мама. И папа.

– Тогда почему ты страшно грустная?

– Я скучаю. Скучаю над Испания. Моя родина.

– Не надо! – Даша состроила жалостливую мину, скосила узенькие глазки, и Эдит не выдержала, рассмеялась. – СССР – лучшая страна в мире. Тебе страшно повезло, что ты сюда попала.

– Еn su casa el rey es rey[97]. – Эдит засмеялась. – Ты не знала, как прекрасна Испания. Горы, море, корабль, дворец, песня, культура.

– Не знаешь, – привычно поправила Даша, – корабли, песни. Множественное число. Все равно нет лучше страны, чем СССР. Здесь все равны, человек человеку брат. Поняла?

Эдит кивнула:

– Homo honini frater est[98]. – Она еще в школе выучила расхожий советский тезис, а на самом деле давно известный латинский афоризм.

– Я страшно люблю свою страну, – продолжала Даша. – Самое большое счастье – родиться здесь, где нет буржуинов и царей. Ты знаешь, – в ее глазках снова заискрились хитринки, – мы с тобой похожи: ты любишь свою родину, а я свою. Значит, мы сестры! Да, человек человеку сестра!

Эдит видела, что ребенок бесхитростно желал ее обогреть, поделиться чем‐то важным, действительно дорогим, и от этого в самом деле становилось теплее, не так докучали кривобокие анкеты, неуклюжие трамваи с крикливыми вожатыми и бесцеремонное бабье с набитыми под завязку продуктовыми авоськами. Ей предстояло строить будущее не с ними, а с такими, как Даша, – умненькими, проворными, принципиальными, верящими в добро и справедливость.

– А мама с папой тебя полюбят. – Даша, оказывается, еще не добралась до самого главного. Эдит это поняла по тому, как ее собеседница понизила голос, как подошла на цыпочках к двери и послушала, достаточно ли громко бурлит в гостиной патефон со старыми романсами. – У нас в семье все женятся на иностранках.

– Quare?[99] – Эдит не до конца поняла. – Repetere[100].

– Я говорю, что все мужчины в нашем роду женятся на чужеземках. Это страшно интересно! У нас традиция. – Она не выдержала и счастливо рассмеялась, как будто открыла великую семейную тайну. – Все-все на других нациях. Поняла?

– Да. Почему?

– Смотри: йейе женился на русской, папа – на казашке, Артем – на тебе. Ты его судьба. Испанская судьба – испанская сестра. – Даша вскочила и захлопала в ладоши. – Говорю же, страшно интересно.

Конечно, до венчания дело не дошло. Почти год прошел в притирках и недомолвках. Эдит продолжала киснуть, придираясь к очаровательным погрешностям советского быта: на полках магазинов не найти привычных десяти сортов сыра, колбаса невкусная, морепродукты замороженные и вообще не из того моря, ткани и кожа бесцветные, люди хмурые и опасливые.

– Милая, они ж не испанцы, что ты от них хочешь? – Артем целовал сладкие темно-вишневые губы, и споры на время утихали.

Не то чтобы Эдит высказывала претензии, скорее она изумлялась. Но все степени придирчивого удивления носили сумрачный окрас. Даже мудрая покладистая Айсулу недовольно хмурилась в сторону темноволосой: от невестки по дому помощи ни на грош, а свекровь в ее глазах просто домработница. Тема долечивался, зубрил дома языки, Эдит учила русский и немного преподавала испанский тем, кто искал репетитора пусть без опыта, но зато и без акцента. Ученики приходили к ним домой поздно вечером, извинялись и запирались с учительницей в гостиной.

– Я не могу в трусах в туалет сбегать, – жаловался Евгений.

– Выпроси им комнату в общежитии, вот и будешь ходить хоть в трусах, хоть без трусов, – отвечала Айсулу, облекая в шутку невысказанную мечту.

Весной Артем наконец‐то прошел обязательный медосмотр, и его признали годным к службе, к учебе, ему разрешили верить в будущее. Он сразу же из военкомата побежал в училище писать заявление, даже домой не заскочил, не позвонил из придорожной телефонной будки. Вечером в клетчатую кухоньку засунул счастливый нос уже не просто Темка, а курсант Смирнов. И ему предстояло через месяц ехать на стажировку в Казахстан, на погранзаставу, туда, где выли поочередно ветры и волки и где до сих пор пасли отары родственники его своевольной матери.

– «Широка страна моя родная, обойду от края и до края!» – Он подбежал к Айсулу, чмокнул в щеку, потом подхватил под руки Эдит и закружил на пятачке ковра. – «Как невесту, Родину мы любим, сухпаек в вагоне не забудем».

Евгений неодобрительно цыкнул и похлопал себя по карманам в поиске некстати испарившихся папирос.

– Ну так и повидаешься с дядьками, с женгешками. – Айсулу полезла в шкаф собирать бесценные московские подарки для родни, зашуршала старыми газетными свертками, забряцала замками.

– А на обратном пути мы заедем к йейе и бабе Глаше. – Артем подпрыгнул, приземлился на ковер, аж испуганно задрожали чашки в полированном серванте, и лихо прокрутился на пятке.

– Мы? – Отец недовольно нахмурился.

– Конечно, мы с Эдит. Пусть это будет наше свадебное путешествие. – Артем сердито зыркнул на родителей, и те отступили. Пусть будет медовый месяц, лишь бы их родной любимый мальчик смеялся и острословил, а не хандрил и не ронял тяжелые вздохи, как немощный старик.

Молодожены не скрывали радости: вырваться хоть ненадолго из оков недоверчивого родительского присмотра казалось сказочным везением. Месяц, проведенный на заставе, выдался на самом деле медовым. В степи цвела медуница, одуряюще шибая в нос обещанием мирного счастья. Эдит поселилась у гостеприимной казачки в крохотном домике на полустанке, с козами, подсолнухами за плетнем и бесконечными разговорами, из которых испанка мало что понимала, но со всем соглашалась. Артем свободными вечерами прибегал с охапкой полевых цветов, они шли гулять под прищуром ревнивого заката, в теплых волшебных сумерках и наконец под звездами. Неважно, кто из них что говорил и на каком языке, главное, что все слова были о любви.

К третьей неделе, правда, темноволосая заскучала. Казачка с ее удалыми песнями и жареными семечками стала раздражать, прихваченные из дома книжки были прочитаны по два раза, а медуница отцвела, оставив липкую пыльцу на толстых стеблях. Эдит требовалось дело, занятие – хоть пироги печь, хоть за ранеными ходить. Хоть ребенка родить. У нее в наличии имелось много времени для размышлений, которые привели к удручающему выводу: одной любви для ее жизни маловато, нужно что‐то еще. А пока вокруг испанской гостьи сгущались неопределенность и безделье, утягивающие в омут хандры.

По окончании Артемовой стажировки молодожены сели в поезд и покатили к Балхашу.

– Ты увидишь грандиозное озеро, – предупредил Артем.

– Я вообще‐то выросла недалеко от моря, – предостерегла его темноволосая, чтобы не ждал от нее неоправданных восторгов.

Поездка не задалась: в душном поезде Эдит с неприязнью зажимала нос, кисла, как оставленная на жаре сметана, ничего не ела, а от солоноватой теплой воды ее мутило.

В разросшемся за прошедшие годы ауле их встретили настороженно. В памяти родичей Айсулу осталась дерзкой бунтаркой, поправшей местные законы, кощунственно преступившей волю брата и отца. А тут ее сын приехал с немтыркой, глядящей по сторонам недовольными огненными глазами. Вслух, конечно, не говорили, но смотрели искоса. С Эдит они не находили общего языка, а она и не стремилась.

– Посмотри, это настоящий Восток. Поедем кататься на верблюдах, пойдем на рыбалку, будем сидеть у костра. – Артем пытался ее развеселить.

– Верблюдов я насмотрелась дома: марокканцы на них путешествуют, про рыбалку я все знаю, а простая испанская гитара мне нравится больше, чем эта двухструнная дзынкалка.

Темноволосая явно не принадлежала к поклонницам неподдельного Востока с кошмой и юртами, с косяками полудиких коней и заунывным дрожанием домбры. Ее больше заботило отсутствие отхожего места в доме. Ходить на улицу по маленьким, но важным делам с медным кумганом[101] в руке и с полотняной утиркой, переброшенной через плечо, – этого она в Испании не застала. Домик на полустанке тоже не блистал сантехническими совершенствами, но там жили две чистоплотные женщины, а здесь кучковалось два десятка разнополых детей и взрослых, каждый с соплями, харчками и немытыми руками.

Огорченный Артем, видя их общую с Эдит неуместность, предложил помощь по хозяйству, но на него только шикнули:

– Если делать нечего, помогай старикам. Они мазар чинят, им руки нужны.

Что ж, мазар так мазар, еще интереснее. На следующее утро он накинул на незагорелые плечи старую клетчатую рубашку, привел послушного ишачка с тележкой, погрузил в нее лопаты, кирки, горстку кирпичей, мешок цемента и пошагал вместе с Эдит в степь. Дошли по берегу озера до устья реки Аягуз и начали подниматься вверх по руслу.

– Уф, наконец мы вдвоем, только мы. – Темноволосая брела по щиколотку в воде, задрав подол и сверкая тонкими икрами. – Ты прости меня. Прости, что скисла. Я скучаю по Испании. Мне тяжело без родных голосов. Это ничего, не страшно. Это пройдет. Знай, что я очень сильно тебя люблю, мой Артемьо. Я научусь терпеть, буду любить верблюжье молоко. Только дай мне время. – Она подошла, обняла его за шею и крепко поцеловала в губы.

Все невысказанные обиды растворились в этом поцелуе. Артем чувствовал шелк на губах и бархат гибкого горячего тела под руками. Он начал искать уютный обрыв, где мог бы продемонстрировать возлюбленной свою страсть, но тут из‐за ближайшего поворота выглянули выщербленные древние плиты – капище, утыканное обветренными, сглаженными временем камнями, и огромный мазар, или скорее склеп, срощенный из пяти разновеликих куполов. Наверное, в таких хоронили целую династию. Посередине – самый широкий, не меньше восьми метров в диаметре, с провалившимся куполом, со всех сторон от него цветочком – повыше и поуже, восьмиугольные, овальные и квадратные, сложенные из разных пород. Там, где искрошился мягкий песчаник, зияли дыры, а тускло поблескивающий, отполированный временем гранит как будто погрызла стальная кобра. Совсем плохо сохранились резьба и кусочков мозаики в стрельчатых проемах. Несуразное, но дивное строение не первый век грозным сторожем распугивало степных тушканчиков; рядом с таким человеческая жизнь умещалась в песчинку, а мысли, напротив, обретали вес и плотность.

Возле мазара бестолково суетились сгорбленные старцы, замазывая глиной трещины. Один пытался дрожащими руками уложить выступы, второй – расчистить проходы, в итоге они только мешали друг другу.

– Ассалам уалейкум. – Артем приложил руку к груди и поклонился.

– А, балам, помогать приехал. Молодец. Богоугодное дело. – Аксакал с облегчением оставил лопату, которой еле‐еле размешивал раствор: опускал бережно, не до конца, как будто не цемент с щебенкой в жестяном коробе, а горячая манная каша.

– Какое удивительное строение. Наверное, ему много лет?

– Наверное. Не знаем точно. Но бастыкам[102] не говори, не одобрят.

– Разве это религиозный памятник? Исламский? Это же просто история. – Артем переводил Эдит и за это время успевал хорошенько продумать осторожные слова для вопросов и ответов.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад его пророк. – Старик молитвенно сложил руки. – На земле все творится по велению Аллаха. А бастыки просто хотят уничтожить человеческую память, но им это не удается.

Работа закипела. Эдит мастерила из глины узоры, восстанавливала орнамент, Артем ровнял кладку, старцы вежливо кивали головой и молились. Молодые увлеклись, назавтра снова приехали, и на третий день. Они привозили с собой разбитые чашки, создавая из черепков новую, собственную мозаику, заделанные дыры темнели свежей кладкой, но это ненадолго – шальной ветер и песок скоро снова все отшлифуют на свой лад. Нужно только время.

В Новоникольское Эдит ехала без воодушевления. Сначала казахская деревня, потом русская. СССР – страна бескультурья и косолапых колхозов. Где же ее любимые мостовые, стройные храмы и древние крепостные стены? Кто по ним гуляет, кто любуется? Но встреча с дедушкой-китайцем и русской бабушкой неожиданно воодушевила, заставила поверить, что все рано или поздно наладится.

В первый же вечер Глафира пристально посмотрела на нее и спросила:

– Не спится тебе? Неспокойно? Сейчас отвар травный заварю, дам попить. Мне в тяжкие годы помогал… Немного.

– Какие годы? – не поняла темноволосая.

– Пока Феденьки рядом не было, пока Жока воевал, пока Артемка в Испании раненый валялся. – Серые глаза, как у свекра, которого Эдит тайком побаивалась, заблестели слезами.

Испанке казалось, что на родной земле, которая питает, вдохновляет, оберегает, тягот быть не должно. Оказалось иначе. Федор заметил недоверие то ли по забегавшим по скатерти тонким пальцам, то ли по опущенным ресницам.

– Ты думала, твоя дорога непроста? – спросил он приветливым тоном, как будто предложил угоститься пряником. – Нет, мой хороший, моя дорога тяжелая, твоя не такая тяжелая. Я здесь один, по‐русски не говорил, никому не надо. И у меня были сильный враг. А у тебя есть Тема, есть мы. Твоя дорога хорошая.

– Какой сильный враг? – Эдит прекрасно понимала этого дедушку. Не зря говорят, что два иностранца всегда поймут друг друга.

– О, – закатил он глаза под набрякшими веками, – страшный бандит, зверь. Он меня убивать.

Она рассмеялась, Глафира тоже прыснула, но тут же одернула и себя, и невестку:

– Это правда. Контрабандисты охотились за Феденькой, смерти ему желали. А он их вывел на чистую воду, еще и меня спас.

– А работа у меня не было, друзья не было. Я сам все нашел, заработал. О! Очень трудная дорога. Уже позади. Сейчас все хорошо. – Федор довольно погладил жидкую бороду.

Эдит задумалась над словами старика: в самом деле, наверное, ей не так уж и плохо. У нее есть Артем, есть его семья. Будет работа, это же СССР, а не Африка. Ее не продадут в рабство, насильно не выдадут замуж из‐за денег. Права Даша, все хорошо и будет еще лучше. Она представила себя китайцем без языка, без денег, без друзей в императорской России и засияла своими волшебными глазами.

– Я знаю. Все хорошо. Йейе сможет, и я сможет. Мы сильные. Правда, йейе? Правда, Артемьо?

Вот и спала темноволосая в ту ночь, как будто никогда ее жизнь не катилась в пропасть, не брела с закрытыми глазами по краешку надежды. Просто спала как дома, потому что отныне она знала, что здесь и есть ее дом.

По возвращении в Москву ее ждала приятная новость.

– Я поговорила в школе, у нас будет испанский кружок, и мы будем там с тобой заниматься Испанией! Это страшно здорово! – огорошила ее Даша.

Как в школе? Какой кружок?

Айсулу заговорщицки покивала головой.

– Не бойся, я же говорила, все будет хорошо, – припечатала Даша и пульнула в невестку самым хитрым взглядом из своего арсенала.

Темноволосая с опаской прилаживалась к школе, к непослушной детворе, осторожно смотрела на строгих учителей, носила книжки с картинками и боялась. Потом привыкла, полюбила малышню, стала петь с детьми и рисовать, рассказывать истории своей великой родины. Тема учился, Евгений с Айсулу срастались с чужеземкой под своей крышей, потихоньку скрипели, ждали, когда сын с благоверной съедут подальше от их обжитого очага.

Но не дождались. Точку в семейной идиллии поставила война.

Глава 16

– Если пан не будет закрывать за собой двери, то они перестанут перед паном открываться. – Усатый Стефан навалился на деревянный щит, закрывавший вход в схрон.

Тот поупрямился и встал как положено, без зазоринки. Артем, помогая, вспотел, по спине побежали горячие ручейки. Сверху тайник закидали еловыми лапами, валежником, припорошили снежком. Скоро вьюга доведет до ума их начинание, и станет просто одним сугробом больше в Кнышевском лесу, а их и без того не счесть. Никто не вздумает искать оружие под приметным буком в три аршина толщиной.

В блиндаж вернулись с первыми сумерками, когда тени в лесу стали частыми-пречастыми, не поймешь, то ли сук корявый ухмыляется, то ли человек притаился. Эдит приехала из Белостока, основательно промерзла в открытых санях, а потом еще битый час продиралась по неприметной лыжне под снежной бахромой. Артем обрадовался. Темноволосую устроили учительницей в местную школу – всемогущий Стефан постарался. Немцы любили поболтать с красоткой;

много пользы пока не приносила, но кто знает, как завтра сложится?

Артем похлопал у порога валенками, призывно распахнул тулуп, а запахнул его вместе с впечатавшейся в грудь женой, прилипшей щекой, шеей и плечами, обхватившей сзади за пояс. Так и стояли двое в одном тулупе, дышали одной овчиной, стучали одним сердцем, как будто еще не прожили до конца ни большую разлуку на военном аэродроме под Мадридом, ни маленькие, случавшиеся каждую неделю, когда прощались на день, а боялись, что навсегда.

В первый же месяц войны Артем и Эдит записались на курсы подготовки диверсантов. Перед ним двери распахнулись с приветливой поспешностью, а с темноволосой подолгу вели беседы строгие офицеры в тихих кабинетах – иностранка все‐таки. Но рационализм победил: такой всяко-разно побольше доверия будет в тылу врага.

Лето и осень 1941‐го прошли в растерянности. Айсулу с Дашей сидели дома: то старательно вслушивались в сводки безжалостного радио, то с надеждой и опаской коллекционировали соседские сплетни. Евгений дома почти не появлялся, он даже вещи свои на работу забрал, потому что командировки стали незапланированными: раз – и вместо московских улиц, перегороженных противотанковыми ежами, озера Маньчжурии или дальневосточная тайга. Артем и Эдит приходили поздно, говорили о своем, закрывшись в бывшей детской, откуда беспардонно выставили младшую сестренку – мол, отца все равно не бывает дома, поспи с мамой, ей будет не так одиноко.

По ночам Айсулу слышала сладкую возню сквозь ненадежные стены, поскрипывания и постанывания и жутко ревновала своего единственного сына к этой взрослой, многое повидавшей испанке. Она замечала и нечаянные оглаживания упругих ягодиц, когда Тема думал, что его жесты никто не видит, и взгляды, заползающие в вырез ситцевого халатика, нырявшего в темную ложбинку между неспокойными грудями. Раньше, когда Даша спала с молодоженами в одной комнате, мать почему‐то не задумывалась, как исполнялся супружеский долг. Может, близость собственного мужа, непреходящее желание ему угодить застилали все прочие атрибуты внешнего мира, а может, при отце и молодежь не так резвилась.

Теперь же, когда других мужчин, кроме Артема, в квартире не осталось, Айсулу улавливала и томные волны вожделения, окружавшие Эдит, и грубый чувственный аромат мужской напористой похоти, который следовал за ее мальчиком. Как и зачем он вырос? Как смогла она отпустить малыша в эту распутную Испанию, к этим огненноглазым ведьмам? Что ему до чужих синагог и соборов, когда материнские глаза не просыхали? И вот не успело сердце подзажить, подштопаться прочной ниткой привычных хлопот, как опять война, опять опасность. На этот раз для всех. Мужа‐то на фронт не отправят, но у него и здесь служба нерядовая, в любой момент может оказаться на чьей‐то мушке. А сын сам рвется в бой, и эта бесстрашная ведьма его подстрекает. Тяжело, ох тяжело накидывать родительскую узду послушания на подросших детей, которые ее безжалостно рвут и выкидывают на помойку вместе со сломанными игрушками.

Полгода пролетело быстро, страшно, черными птицами фашистских истребителей и неумолимо ползущей к столице линией фронта. Евгений почернел, исхудал, несколько раз порывался бросить контрразведку и уйти на фронт простым командиром.

– Ты думаешь, что лучше всех? Что без тебя лежать в окопах некому? – недовольно кривил толстые губы его начальник Егор Романыч, ставший уже и приятелем, и собутыльником. – Давай шпионов лови, знаешь, сколько их у нас под носом ходит! Активизировались, гады!

– Да мою китайскую физиономию уже все выучили. Никого я капитально не проведу. А в переводчики можете любого чудесного студен-тика взять.

– А опыт? Его тоже у студентика из портфельчика вытащим?

Евгений то напрочь забывал о семье на недели и месяцы, а потом вдруг спохватывался посреди бессонной ночи, что совсем скоро сына забросят во вражеский тыл, не посмотрят, что он еще не оперившийся птенец. Об Айсулу вспоминал редко, а других женщин, казалось, и вовсе не существовало, только иначе скроенные гимнастерки и нелепые юбки вместо форменных галифе.

Артема и Эдит выбросили в Польше в середине лютой зимы, когда гитлеровцы уже распивали шнапс по поводу несомненного взятия Москвы, которое вот-вот перевернет вверх тормашками всю Европу.

Впервые одни, без умелого наставника, впереди только заснеженные мили и настороженные лица, а в голове только обрывки инструкций вперемешку, как мамина солянка на клетчатой кухне.

В группу набрался сплошь молодняк. Встретились за линией фронта, как положено, полежали, оглядываясь по сторонам, затаившись, зарывшись в мягкий ноздреватый снег, взяв на изготовку автоматы. Никого. Только далекий лай и скрип усталой ветлы. Связной, как и предписывала инструкция, поджидал в размытом овраге, обвешанном соплями обиженных корней и расчерченном легкими лисьими шажками.

От страха Артем стал видеть в темноте как днем, разглядывал и запоминал каждый кустик по пути к маленькому хуторку.

– Все, дальше сами. – Связной указал на хутор и повернул назад. Ему туда хода нет. Артем и его товарищи неспешно, как будто желанные гости, ступили на единственную улицу, отыскали крайнюю избу-явку, постучали накрепко заученными длинными и короткими. Открыла приветливая широколицая баба.

– Пшешкадзам[103], пани, естем от пан Феликс.

Она молча пропустила в сени.

– Шнег пада?[104] – спросил усатый подтянутый мужик в овчинной телогрейке, расшитой по краю яркой красной ниткой.

– Ни.

– Ходжми[105].

Он оделся и вышел во двор. Прибывшие последовали за ним.

– Чи ты сёстра муй пшиятель. Он фра́нцуз, – обратился он к Эдит, – мисяц пуздней довиджиче его. Если запытам. Зрозумяны?[106]

– Так, так[107], – торопливо ответила она.

– А ты кхинский[108]. Как ест. – Он невежливо направил на Артема длинный узловатый палец, как будто прицелился из нагана, и тот молча кивнул.

Недолгая дорога привела в партизанский блиндаж, замаскированный чащей и снегами почище любых маскхалатов. Проводник немногословно приобнял за покатые плечи командира, кивнул двум бойцам в тельняшках, яростно распивающим что‐то мутное и запаши`стое, шлепнул по заднице пробегающую с закуской деваху и вышел.

– Ну здравствуйте, товарищи, – обратился к новоприбывшим командир, – меня зовут Стефан, я из‐под Львова. Можно сказать, местный. – Он дробно рассмеялся, дрожа холодцом бордовых щек.

Мужики с самогонкой встали из‐за стола, пожали руки и вернулись к своему занятию.

– Вы присаживайтесь, перекусим. – Стефан отодвинул корзинку с чем‐то замотанным в холщовые тряпицы, в ней зазвенело железо. – Эх ты, черти квашеные! Говорил же: сало в патроны не класть.

Артем удивленно заглянул внутрь корзины и вправду увидел патроны, как попало набросанные поверх завернутых в холстину шматков сала.

Командир дал расторопной девке с тугими ягодицами леща, не оставшись равнодушным к ее прелестям, вздымавшимся сзади аппетитной сдобой, и уселся рядом с тельняшками, предлагая гостям присоединиться.

Разговор пошел, конечно же, о войне, о трудностях, о потухающих надеждах и намерении сражаться во что бы то ни стало.

– Вот скоро подвезут взрывчатку, ты по ней специалист вроде?

Вихрастый Сашок кивнул.

– Будем мосты весной подрывать, дороги. Нам пшеготовыване надо, запасные блиндажи вырыть, укрепиться. И если совсем плохо станет, по деревням. Тебе, – он кивнул Артему, – пригляджели семью каких‐то нерусей – то ли узбеки, то ли калмыки. С ними надо свести знакомство. Пан работает в банке, он пригодится. Скажешь, что беженец, спасаешься из красной России. Тебе поверят, сейчас таких много. Если все хорошо пойдет, переедешь жить в Белосток. Зрозумяны?

– Так. – Артему страшно хотелось спать, напряжение отпустило после второй рюмки, и он готов был выдавать себя не только за узбека, но даже за индуса.

– А ты станешь училкой в школе. У нас есть пшиятель-француз, тоже беженец, скажем, к ему сёстра приехала. Надо иметь отходные аэродромы на случай облавы, и вообще… – Стефан повертел в воздухе толстенькими пальцами, как будто крутил наливное яблочко, демонстрируя его зрителям с разных сторон, и Артем догадался, что значило это «вообще».

– По чему я учитель? – Темноволосая уставилась на мужчин не к месту трезвыми вопрошающими глазами.

– Как почему? Чтобы алиби было на случай облавы.

– По чему? – Она не отставала.

– Чтобы, когда тебя схватят, ты могла сказать, откуда и чем занимаешься. А еще – чтобы добывать информацию. Ты, вона, девка гарная, на тебя фриц западет, хвост распушит, болтать начнет. А ты на ус мотай да сюды тащи.

– По че-му?

– По какому школьному предмету? – догадался Артем.

– Так, – обрадовалась Эдит.

– По французскому языку, больше не по чему.

Покатились дни без света, в глухо задраенном блиндаже. Выходили по ночам, с кем‐то встречались, куда‐то ходили, заметая хворостиной следы на снегу. Березы, густо осемененные вороньими гнездами, охраняли излюбленные тропы и неверный сон. Сопротивленцы отлично потрудились: оборудовали десятки стоянок, замаскированных под лесные сторожки и землянки. Остатки Армии крайовой[109] вместе с РККА создали густую и предприимчивую сеть партизанщины. Недопитое и недопетое бурлило в молодой крови жаждой приключений, которая отлично гармонировала с патриотическими лозунгами. Немцам придется изрядно потрудиться, чтобы вычесать их из шерсти Кнышенского леса, из блиндажа, где Артем и Эдит закутались в один тулуп, дыша одной овчиной и стуча одним сердцем.

Белосток – небольшой город в полуста верстах от нынешней советской границы – тянул тоненькую ниточку своей истории из глубокого Средневековья. Паны и короли строили замки, воевали то с гетманами, то с Литвой, то друг с другом. Интересный город, Артем пожил бы здесь. Огибая гордый фасад Николая Чудотворца, он представлял, что идет домой, в один из старинных особняков с приветливым садиком, где щелкают дрова в печи, мама печет мазурок[110], а Даша разучивает сонату на клавесине. И такая вкусная картинка вставала перед глазами, что хотелось зажмуриться и не отпускать ее. Эдит зачастила в костел, отмаливая упущенное, невыплаканное и затершееся победными маршами в суетной Москве, подолгу стояла перед алтарем, беззвучно шевеля губами. О чем она рассказывала своему Богу? О покинутой родине, о страшной войне или просто о том, что живет невенчанной?

Темноволосой в местной школе обрадовались, педагогов осталось мало, панов угнали на фронт, а пани привыкли сидеть по чистеньким квартиркам. Документов об учительском образовании не спрашивали, не те времена. А если кто‐то смотрел подозрительно, то Эдит подпускала в глаза волшебного огня, и все как‐то утихомиривалось. Ей удалось быстро сдружиться с коллегами, особенно с мрачноватым химиком паном Яцеком, пропахшим смрадной кислотой, в прожженном местами рабочем халате, но все равно остававшимся главным любимцем детворы и незамужних паночек.

– Что все находят в Яцеке? – Вертихвостка музыкантша Гражина не могла успокоиться, если поблизости бродил неприрученный холостяк, который не страдал от неразделенной любви к ее прелестной особе.

– Он умный. – Эдит отвечала по‐французски и ласково улыбалась, чтобы смягчить нелицеприятный для Гражины смысл фразы.

Так получилось, что с паном Яцеком вполне спокойно складывались беседы о гитлеровцах, о евреях, о надеждах. Единомышленника сразу видно, даже не обязательно говорить на одном языке.

Однажды в середине марта, когда метели некстати обозлились, не желая прощаться с гостеприимным Кнышевским лесом, темноволосая прибежала в партизанский блиндаж в возбуждении, клокоча злыми взглядами.

– Вы представляете, – начала она, даже не отдышавшись, – наш директор, оказывается, ненавидит евреев. Он антисемит! Иуда! Он отдал фрицам на растерзание много семей, с детьми, со стариками. Надо его убить.

Артем, переводивший с испанского на русский, перед последней фразой опешил, запнулся.

– Ну скажи им! – Эдит нахмурилась и тут же сказала сама: – Давайте он убивать. Так правильно.

– Хм… – Стефан не любил поспешных решений, но партизаны считали своей миссией карать предателей. – Неплохо звучит. Надо припугнуть сволочей.

– Дети… дети! – Темноволосая обрадовалась, что так быстро встретила поддержку у командира, и разнюнилась. – Детишки малые. Он их обрек на смерть. – Последнюю фразу она сказала по‐испански, и Артем не стал переводить. И так ясно.

– А откуда ты узнала? – поинтересовался Стефан.

– Пан Яцек рассказал. Он знает. Все знают. Но молчат. Боятся.

– Конечно, трухают. – Стефан покивал крупной головой. – Ладно, давайте поквытаемся с этим нетопырем.

Темноволосая еще несколько раз пересказала донесение пана Яцека, и к вечеру план сложился. Артем и Сашок под видом подвыпивших бузарей будут бродить по улице перед школой. Эдит задержит пана директора, чтобы он вышел один, без попутчиков. Как только приговоренный подойдет к своей пролетке, диверсанты спешно протрезвеют и подбегут с двух сторон, один навалится справа и схватит кучера, пан директор непременно разверещится, повернется к нему, даже схватит, и тогда второй слева всадит нож поглубже, желательно сразу в сердце. И они убегут. Без стрельбы, без шума. Лучше, чтобы никто не видел.

– Пущай Темка не ходыть, – в последний момент спохватился чернявый украинец Сашок, – его китайскую морду легко запомнить. Давайте Барашек пидет со мной или Колька.

– Нетушки, – заартачился Артем, – я пойду. Это моя жена придумала, мне и выполнять.

– А как мы расскажем людям, за що его казнили? – Стефан смотрел на своих бойцов серьезным взглядом. – Нам ведь надобно не просто за́бичь[111], а до народ виеджал[112] за что.

– Записку? – предложил Артем.

– Ни, – не согласился командир, – так пусть будет.

Долго тянуть на войне не принято. Решили – надо сразу делать, а надолго загадывать вперед можно только в нетревожные времена. На следующий день Артем с Сашком нарядились забулдыгами и пошли бродить по метельной улочке, куда выходил черный подъезд городской школы. Перед центральным ждать бессмысленно, там детишки бегали, а конные экипажи всегда подъезжали сбоку, так сподручнее.

Эдит напросилась к пану директору, но тот долго не освобождался. Что‐то писал и писал, требуя у секретарши все новые чашки горячего чаю. Темноволосая замерзла – дрова экономили, а чаю попросить она стеснялась.

На улице тем временем тоже холодало. Будь Артем с Сашком и вправду навеселе, им мороз оказался бы нипочем, но они только притворялись выпивохами, поэтому продрогли до костей.

Беспокойный пан Стефан не имел привычки отсиживаться в блиндаже. У него имелся свой личный проверенный агент, которым он ни с кем не делился. Сострадательный гражданин служил в православном храме, поэтому никого не боялся, и партизанский командир ходил к нему на встречи под предлогом исповеди, тоже не опасаясь разоблачения.

В этот раз разговор сложился короткий. Стефан выбежал в испуге, даже хлопнул дверцей исповедальни сильнее положенного, чем навлек на себя гнев строгих старушек в платках, молившихся за упокой чьей‐то безвинной души.

«Скорее, – приговаривал он про себя, огибая углы и перепрыгивая через сугробы, – лишь бы успеть». Тайный осведомитель сообщил ему, что пан Яцек вовсе не сочувствующий, не патриот, он самый явный провокатор на службе у гитлеровцев. «Если накаркал, значит, подозревает в чем‐то твою пани испанку. Или ревнует, что к ней фрицы будут милостивее, чем к нему самому, к пану химику. Эх ты! Сразу бы поинтересовался». Опасные слова, сказанные в тишине исповедальни, звучали в ушах, не замолкали. Эх, дуралей, почему не перепроверил слова девчонки? Поддался общему энтузиазму.

Он уже выбежал на школьную улицу, уже увидел Артема с Сашком, прижавшихся друг к другу, и пролетку, подъезжающую к подъезду. Закричать? Что именно? Сейчас случится катастрофа, и Эдит с ее красивой легендой провалится. Ее начнут искать, придется прятать и ее саму, и квартирную хозяйку с детьми и всех-всех переправлять под угрозой преследования, разоблачения, казни. Эх, дуралей. Казнить‐то надо провокатора Яцека.

Школьная дверь распахнулась, высокий старик в цилиндре вышел, с кем‐то попрощался и закрыл за собой дверь. Не добежит, не успеет Стефан.

Артем и Сашок напружинились: уже не пьяные поддерживали друг друга в подворотне, а две борзые взяли след, стояли наготове, руки в карманах, колени полусогнуты – готовы бежать.

Директор подошел к подъехавшей пролетке, Стефан, как в замедленном кадре, увидел в школьном окне чей‐то профиль, оскалившийся в злой усмешке рот. И тут снова хлопнула школьная дверь. Темноволосая – растрепанная, в одном платке поверх платья – выбежала следом за директором и уселась с ним в экипаж. Прилипла к нему, что‐то щебеча на ухо. Интересно, на каком языке? Хотя пан директор наверняка говорил по‐французски, все‐таки ученый человек. Пролетка не двигалась с места, Артем с Сашком тоже. Передышка позволила Стефану сократить расстояние, тут уже каратели его увидели, заметили нетерпеливые жесты и поняли, что надо сворачивать операцию. Они демонстративно обнялись и, пошатываясь, распевая что‐то невразумительное, побрели прочь. Стефан облегченно вздохнул. Эдит, заметив, что на поле боя не осталось участников, тоже выпрыгнула из объятий директора и побежала в школу за теплым пальто.

Вечером к ней наведался командир, постучав условным стуком в окно. Она шепнула хозяйке, что надо перемолвиться парой слов с важным паном, и та нехотя отперла дверь.

– Ты откуда узнала, что не надо казнить пана директора? – набросился на нее Стефан.

– А ты? А вы? Pourquoi vous?[113] – От волнения она не могла объясниться.

– Нет, сначала ты, – потребовал командир и сердито насупил брови.

– Гражина сказала, Гражина знала, директор спасал иудеи, помогал. Гражина свидетель. Яцек врать. Враг.

– Да, враг и врать, – согласился Стефан, – он специально тебя провоцировал. Значит, не доверяет, подозревает в чем‐то. Будь с ним поласковее. – Он внимательно посмотрел ей в глаза, проверяя, поняла ли, и в дополнение к словам погладил рукой по плечу. – Поласковее, чтобы не заподозрил. А к директору почему выбежала? Чтобы не убили? Молодец, молодец!

А на следующий день пан Яцек так неудачно поскользнулся и упал, что сломал себе шею.

Артем с Сашком тоже тяжело переживали неудачу. Чуть-чуть не хватило, чтобы опростоволоситься, попасться на крючок. Из-за чего? Из-за одного никудышнего провокатора. Теперь следовало заняться чем‐то масштабным, травить врага огнем и кислотой, не давать продыху, чтобы не зря есть партизанский хлеб.

С умелой режиссерской руки пана Стефана Артем познакомился с азиатом, который мог оказаться полезным винтиком в партизанской машине. Курман оказался не узбеком, а самым настоящим казахом – высоким, гладколицым, из старых эмигрантов, давно и безнадежно женатым на красавице Ядвиге, а вместе с ней и на бигосе, пляцках и краковяке. Ему Артем рассказал в общем‐то реальную биографию, только семья осталась в Красноярске, на что Курман сочувственно помолчал. И про Испанию не стал рассказывать. Сочинил бабку на Украине и «уехал» к ней, а с началом войны прибежал сюда, подальше и от фрицев, и от красных.

– Правильно, ты, братишка, подальше от политики ходи, поближе к деньгам. Будешь сыт, обут и выспишься на славу.

Они разговаривали по‐казахски, Курман неприкрыто радовался возможности пощекотать язык родными каркающими согласными, потянуть истосковавшимся небом сонорные и размять губы, вытягивая дудочкой мягкий «у». Артем, представившийся Амиром, владел языком матери далеко не в совершенстве, но рядом с польским казахом его речь лилась как выступление на съезде партии, полнокровно и уверенно.

– А вы как сбежали от красных? – спросил он у нового знакомца.

– Я тогда маленький был, жили мои хорошо, даже отлично, отец из баев, две жены, табуны лошадей. Умный был старик. Как только прочуял, чем красная власть потчевать собирается, сразу собрался и перевалил через Алатауские горы. Так и стали мы китайскими казахами. Небедными, но все равно ненужными. Пришлось подрастратиться, да и вывезти не все сумел. Сестры с мужьями вскоре уехали в Америку, выправили паспорта и поплыли, даже платочками не помахали. Больше я их не видел, письма получаю редко. А мы с мамками да с малышами поехали в Голландию, туда отец каким‐то образом получил приглашение от таких же эмигрантов. Вот я и познакомился с Ядвигой, поженился да сюда переехал. А что мне в той Голландии? Денег больших давно уже нет в семье, надо зарабатывать. Здесь я управляющий отделением банка, солидная должность, меня уважают. А деньги – они всегда нужны.

Артем хотел по привычке начать спорить, что в СССР деньги не нужны, но вовремя прикусил язык. Да и кто он, чтобы рассуждать о деньгах? Сам‐то много ли их заработал?

– А что немцы, не обижают?

– А что меня обижать? Они деньгу через мое отделение получают: на бензин, на перевозки все счета через меня проходят. Зачем им со мной ссориться? Был бы евреем – другое дело, с евреями они почему‐то изверги.

Артем пониже надвинул шапку-ушанку, чтобы не выдать охватившего возбуждения. Если Курман знает, когда приходит бензин и снаряжение, то ему цены нет.

– А ты, смотрю, с деньгой‐то в хороших отношениях. – Он решил подмаслить земляка белой завистью.

– Не с деньгами, а с бизнесом. Это моя профессия, и я ее уважаю. Каждый должен приносить людям пользу на своем месте. Вот смотри, коммуняки не признают частной собственности, а деваться от нее никуда не могут. Все работают за что? За ту же зарплату, но только платит ее государство, а не хозяин. Какая, по сути, разница? Деньги‐то одни и те же. На них люди покупают хлеб, молоко. Государство школы строит на те же налоги. А мой дед сам в ауле школу построил, до сих пор стоит. – Курман продолжал заливаться соловьем, но Артем уже не слушал: про деньги ему неинтересно, не его стихия.

Через месяц прибыл груз взрывчатки, уютно разместился под сеновалом на ближнем хуторе, у другого усача в овчинной телогрее, как две капли воды похожего на первого, который зимней ночью привел десант к партизанам. К весне намечался фейерверк. Артем трудился над схемами, проездами, детонаторами, считал бойцов, автоматы, грузовики. Засыпал с гудящей головой и во сне видел все то же: взрывы, поезда, срывающиеся под откос. Эх, скорее бы разметать фашистскую сволочь изнутри, перерубить артерии железных дорог, отомстить за своих и чужих – вот этих, опасливо оглядывающихся на заколоченное здание синагоги и вздрагивающих от рычания мотоциклета.

Курман делился информацией, как будто в горах прорвало плотину. Из потока шелухи каждый раз удавалось вытащить несколько крупинок золота. Один раз рассказал, что скоро у гитлеровцев банкет, закупают спиртное и закуску в больших количествах. Вычислили, что приедет немецкое командование, и даже угадали, когда именно. Организовали замечательную свинцовую встречу, спиртное осталось томиться в погребах, а закуска вольготно чавкала в свинарниках. В другой раз случился простой с оплатой горючего. И эту информацию сумели приспособить к делу Сопротивления. Нет горючего – не взлетят крылья с красно-черной свастикой с белостокского аэродрома.

Эдит с головой нырнула в военное варево. Ей здесь нравилось больше, чем в Москве. Она любезничала, хитрила, вовремя опускала ресницы и встряхивала темными локонами. Гитлеровцы почти поголовно владели французским или испанским, ей всегда находилось с кем и о чем поболтать. Но главное ее достоинство – это умелые тонкие пальчики, которые безостановочно скручивали проволоку и отсчитывали капельки нестойких субстанций, показывали новобранцам, как складывать фитиль и из чего можно наколдовать гремучее зелье.

Однажды Курман поделился с Артемом небольшой и на первый взгляд неважной новостью:

– Я вот думаю в Голландию наведаться, проведать матерей и вообще… присмотреться, может, там пересидеть войну. Еще неизвестно, что здесь будет. Сейчас Белосток – это Третий рейх, а у немцев и своих банкиров полно. Недолго мне сидеть в моем любимом кабинете.

– А разве отпускают отсюда? – удивился Артем.

– Отпустят. Скоро Пасха, немцы уезжают к семьям. Поголовно. Арендовали ячейку в банке и стаскивают туда важные документы. Видать, не полагаются на солдатню и полицаев. Скорее всего, и мне палки в колеса ставить не будут.

– Тогда, конечно, надо поехать, мать все‐таки.

Но Курман никуда не поехал, что‐то не задалось с властями – видимо, и в самом деле готовили ему на смену какого‐нибудь истинного арийца. Пятого апреля, в священную ночь, пока по улицам катился хромающий ручеек крестного хода, партизаны задумали операцию.

В группу попросились только советские – те, кто не в ладах с церковными праздниками: Сашок, Барашек, Артем и еще несколько атеистов. Они подошли к зданию банка в темноте, изредка взламываемой спешащими в храм свечками и пьяновато-восторженной болтовней. Ближе к полуночи подогнали грузовик местной пекарни с намалеванными на боку крендельками и пирожными. От грузовичка протянули стальной трос, зацепив его за анкеры чугунных завитушек, украшавших высокие арочные проемы цокольного этажа. С первым ударом на Свято-Николаевской колокольне рванул мощный двигатель, вынеся оконную решетку вместе с когтями арматуры. Партизаны влезли в окно и побежали по мягким коврам, устилавшим коридор. Хранилище вскрыли гранатой, даже двумя: первая лишь вспорола брюхо стальной двери, выпростав острые гарпуны, торчащие в разные стороны из дверного полотна. Второй удалось проложить удобоваримую дорогу в святая святых денежной империи.

– Какая ячейка? – крикнул Сашок. – Или все взламывать будем к чертовой матери? Зае…ся!!!

– Сбавь нерву,́ – одернул его Барашек, неброский с виду белорус с мягкими льняными кудрями, но на деле отъявленный придумщик и нахал, каких свет не видывал. – Выбирай самую большую. У фрицев документации навалом, она в маленькую не полезет.

Пока шло праздничное богослужение, шансы быть пойманными оценивались как невысокие, и когда по улицам пойдут радостные певуны со свечками – тоже. Но всегда есть кто‐то любопытный или желающий выслужиться, всегда куда‐то скользит кривая везения – или вверх, или вниз. Решение взломать банк и опустошить ячейку с немецкой документацией пришло неожиданно. Такого сюрприза никто не ждал. Обычно все секреты фрицы хранили у себя. Но праздник на то и праздник, чтобы не походить на будни. Раз немцы решили бросить город на произвол полицаев, пусть с этого и партизаны какой‐нибудь подарок получат к светлому, как говорит неприятель, Остерну[114].

Трофейные фонари тускло освещали узенький проход, вместивший в себя трех немаленьких мужчин, еще двое караулили за разорванной, истекающей железными слезами дверью. Сторожевой наряд остался в центральном холле на случай отступления, остальные притаились на улице.

Артем взвесил на руке короткий ломик, прицелился и ударил острием в замочное сердце. Неплохой меткий удар, которому, по задумке, следовало разбить замок, только погнул каленую дверцу банковской ячейки. Второй не исправил положения.

– Дай я, – потребовал Сашок, сплевывая под ноги.

Артем поморщился, услышав чавкающий звук.

– Выходь отсель, сябры[115], стрелять буду, – предупредил Барашек.

Троица вышла, заслонилась потрепанными косяками от рикошета. Прозвучал гулкий, выламывающий барабанные перепонки выстрел в крохотной шкатулке, бронированной с трех сторон металлическими ящичками. Еще один заставил зажать уши, третий прорвал непрочную оболочку терпения.

– Все, не получается, надо уходить.

– Нет, не зря же мы пришли. Второго шанса не будет, – возразил Артем. – А давайте попробуем зацепить трос с грузовика и дернуть?

– За что цеплять‐то? Здеся ни ручек, ни ножек нетути.

Артем прекрасно понимал, что обвинение падет на Курмана. Кто еще знал про арендованную фрицами ячейку? Кто с ними обсуждал пасхальные праздники, развлечения и путешествия? То есть он возвел своего единородца на плаху, сам заботливо поддержал под локоток, уложил ежик макушки, шею, породистое лицо поудобнее на окровавленный пенек, чтобы несчастный хорошенько видел злорадные физиономии, которые станут издали любоваться казнью. А на расправу фрицы круты, этого у них не отнять.

– Есть, нашел! – взвизгнул Сашок. – Тут шкап приделан к стене. Щас дернем грузовиком и весь шкап целиком выдерем.

– А потом что? – Барашек крутил пальцем у виска. – Шкаф‐то в дверь не пролезет. Да и к чему нам панове цацки?

– Пригодится. Давай дергать, пока не поздно.

Сашок крикнул поджидающим, те передали по цепочке, топот пронесся автоматной очередью по спящему зданию. Длины железного каната не хватило. Снова попытали счастья ломиком. Если бы еще точно знать, в какую ячейку им надо постучаться. А то ж наобум, как повезет.

Снаружи раздались выстрелы. Барашек приложил палец к губам, прислушался. Донеслись лающие немецкие команды.

– Все, сябры, тикаем!

Побежали к выломанному окну, по дороге Сашок вытащил из кармана две гранаты и бросил в хранилище.

– Пусть подавятся и своими секретами, и пановними цацками, – злорадно припечатал он, и Артем тоскливо подумал, что Курман заплатит жизнью за просто так.

Спрыгнули в темноту под дождь пуль: стреляли и обнаружившие взлом фашисты, и свои, спрятавшись за грузовичком или забившись под еще голые кусты. Сашок рыбкой нырнул за подоконник, перекувыркнулся несколько раз и проворно пополз вправо, за ним вывалился Барашек, вскрикнул, сломался, еще не долетев до земли, и остался лежать, глядя в черное праздничное небо. Артем не стал покидать здания: сейчас лезть в окно – все равно что в петлю. Надо выждать, пусть фрицы подумают, что никого внутри не осталось. Стрельба медленно, но верно смещалась в сторону. «Уходят, – подумал он, – без меня… Ладно… Умру как герой». Он знал, что и на первом, и на втором этажах все окна зарешечены – другого пути наружу нет. «Ну и правильно. – Здравая мысль подоспела как раз вовремя, чтобы заглушить непрактичную панику. – Надо спасать ребят, не думать об одном отставшем зайце… Я сам как‐нибудь». – И он выпрыгнул наискосок.

Колени больно стукнулись о низкий подоконник, пропоров две темные полосы в белом крошеве штукатурки. Черной кошкой – на четвереньках, ползком и вприсядку – добрался до угла. В эту сторону никто не смотрел и не стрелял. Главное, не выдавать своего присутствия. Вокруг множились крики и команды. «Так… Умру как герой, но не в этот раз», – додумал важную мысль.

Партизаны стреляли и бежали врассыпную по направлению к главному храму, откуда валил радостный люд с куличами и свечками, с песнями и звонкими поцелуями. Затесаться в толпу, проплыть сквозь нее, схватить чей‐нибудь кулич и надвинуть пониже кепку на глаза. Не потому, что немцы могли разглядеть лицо, а потому, что бешеный взгляд выдавал, рычал, кусался не хуже овчарок. Потому что пахло от него железом и смертью, а вовсе не ванилью и сдобой.

За гаражами рядом с рыночной площадью, где назначили место встречи, уже копошились несколько темных силуэтов.

– Кто то ест?[116] – раздалось за спиной.

– Артем.

– Пошеду[117], – позвали неуверенно, обреченно.

Темноволосая лежала на чьем‐то плаще, прижав черную от крови руку к растерзанному животу. Белки глаз мерцали в лунном свете, заострившийся нос стал больше, длиннее, рот беззвучно открывался и закрывался сам собой, как будто больше не принадлежал этому бледному лицу. Ей нельзя, невозможно было тут оказаться, сегодня же праздник! Артем хотел закричать, но внутри все заледенело, легкие не пропускали воздух.

Он взял холодную окровавленную руку и прижал к губам. Донеслось едва слышное:

– Я умру в Пасху и попаду в рай. Похороните как добрую католичку.

– Ты не умрешь, ты не смеешь, я люблю тебя, моя звезда, моя испанская ведьма, моя единственная Эдита-сеньорита. – Артем захлебывался слезами. Где‐то гремели, приближаясь, выстрелы, кто‐то кричал как на войне, хотя настоящая битва шла здесь, на окровавленном плаще, – единственно возможная битва между жизнью и смертью. Темноволосая несколько раз содрогнулась, крупно задрожали согнутые колени, на губах показалась кровь – и все…

Глава 17

Полина Глебовна Шаховская прожила в Европе двадцать благополучных лет: каждая весна приносила охапки тюльпанов, каждая осень угощала молодым вином, а каждая зима подносила дрова к старому камину с чугунной решеткой на виа Маргутта. Старинные толстые стены добросовестно охраняли прохладу от уличного зноя, и только смелой кухарке Инноченте дозволялось открывать окна в маленький садик, чтобы насыпать на карниз хлебных крошек для пичуг. Poline дружила с соседями, ходила на крестины и похороны, изредка встречалась с русскими эмигрантами, чтобы вместе повздыхать, угоститься прошлым, надежно законсервированным в потрепанных томиках стихов. Иногда теплое море вдохновляло ее на маленькие неопасные безумства, а бродячие менестрели напоминали, что ars longa, vita brevis[118].

Ее отец поступил бесконечно, неописуемо, божественно верно, вовремя оставив за спиной бомбу нового строя – распакованную, с промасленным фитилем и новеньким запалом, готовую вот-вот пойти в дело. Страшно представить, что могло сложиться иначе. Прибыв в Ниццу, Глеб Веньяминыч и Дарья Львовна купили небольшую виллу с виноградником в живописном климате Прованса. Значительную часть капитала князь сумел перевести во Францию накануне катаклизма, еще часть волшебным образом материализовалась там же стараниями Мануила Захарыча, так что фамильные драгоценности проедать не пришлось, разве что самую малость.

Дарья Львовна не оставляла самоотверженного увлечения живописью, более того – добилась неожиданного успеха. Оказавшись поближе к родине муз, княгиня отбросила блестящую шелуху, полагавшуюся знатной даме, закатала измазанные красками рукава и начала брать заказы на портреты, участвовать в салонах с живыми, непривычными для французской публики пейзажами, где непонятно чему радовались беспечные русские березки или грустили в тумане сосны. Россия в то время вошла в моду, полотна пользовались спросом. Глеб Веньяминыч несколько раз попробовал заняться делом, но его неяркие прожекты закончились бесславным минусом в платежных ведомостях (тогда‐то и поскучнела шкатулка с бриллиантами), поэтому деньги за полотна пришлись весьма кстати. Дарья Львовна, почувствовав вкус признания, закусила удила, отодвинула подальше титул и громкое имя и стала подписывать холсты просто «Мадам Шевелева», своей девичьей фамилией. К ней стали обращаться коллекционеры, местные и приезжие толстосумы. Талант, робко прятавшийся за бархатными портьерами в Новоникольском, созревавший на небогатой красками сибирской земле, выплеснулся искренней, без вычурностей манерой живописи, обаятельным цветовидением, не успевшим надоесть завсегдатаям европейских гостиных. Для князя Шаховского исполнился самый страшный сон: жена зарабатывала, а он вел жизнь праздного рантье. Для княгини же воплотились щедрой явью самые заветные, прекрасные мечты.

Смуглый итальянец сеньор Бьянконе появился в доме на правах соратника и единомышленника начинающей русской художницы. Будучи сыном небезызвестного живописца, каковых в Италии на один квадратный километр приходилось столько же, сколько в России крестьян, он сызмальства не выпускал из рук красок, мог за утренним чаем набросать эскиз многофигурной композиции, а за ужином, не переставая жевать, смеяться и болтать, нарисовать шаржи на всех сотрапезников. При этом лица выходили удивительно похожими и непременно добрыми, получше, чем в жизни. Он умел щедро делиться и желал многому научить свою восторженную русскую коллегу. Сотрудничество задалось. Дарья Львовна души не чаяла в невысоком поджаром Назарино с романтическими длинными кудрями под непременным беретом, атрибутом итальянских живописцев начиная с Рафаэля. Глеб Веньяминыч ее в шутку ревновал, а Полина вышла за него замуж. Сына Апеннинского полуострова пленила аристократичность в сочетании с простотой и трогательным любопытством, как у малого дитя, когда оно пытает маму с папой до желудочных колик, копаясь в глубинных тайнах мироздания, кои неизвестны даже прожившим положенный им век мудрецам.

Венчались в маленькой церквушке Сан-Антонио на старой Римской дороге. Полина, не оченьто жаловавшая православие, так же бесстрастно приняла католичество. Старинная церковь пользовалась небескорыстными услугами художников-реставраторов, поэтому семья Бьянконе считала ее чем‐то вроде своей вотчины.

– Здесь, именно на этом самом месте, в древности стоял языческий жертвенник, но приносили сюда не овец, а просто монеты. При раскопках нашли много старинных монет, а костей не нашли, – скороговоркой рассказывал сеньор Назарино новым родственникам.

– Скорее всего, кости просто не сохранились. – Глеб Веньяминыч не отличался легковерием.

– А вы знаете, что означает «монета» на древнегреческом? – Оказывается, сеньор Назарино уже сменил тему, забыв про пропажу костей. Теперь он довольным павлином зыркал по сторонам и продолжал, не дожидаясь ответа: – Это слово переводится как «советница». А в вашем языке есть такое слово? Как называются l’argent по‐русски?

– «Деньги», но это тюркское слово, происходит от «тенге» или «таньга». А русские именовали их грошами или рублями, потому что мерой служило рубленое серебро. – Шаховский не отставал в эрудиции от своего просвещенного зятя.

Полина ценила доброжелательного, многословного и бесконечно влюбленного в нее супруга. Забавная малышка Стефани превратила ее жизнь в настоящую сказку. Так они и жили среди щедрых италийских холмов, вот только со здоровьем у Полины не ладилось. Слабые от рождения легкие не справлялись с хлопотливой ношей спутницы жизнерадостного художника: с бесконечной чередой визитов, путешествий, банкетов. Сначала они часто ездили на море, потом, когда Стефани подросла, стало не до того: юной синьорине требовались учителя, гимназии, книги, новые наряды и непрестанные, выматывающие развлечения. Таковы итальянцы: ни в чем не знают меры. Полина попросту не могла угнаться за мужем и дочерью, не понимала их трескотни, не успевала следить за перестрелкой темно-карих, совершенно одинаковых глаз.

В 1940‐м Стефани исполнилось восемнадцать, а Полина впервые надолго слегла. Она едва шагнула в пятый десяток, даже не шагнула – просто занесла одну ногу; красота только покинула зенит и грела, светила, обвораживала еще очень далеко от горизонта. На лицо пробралось лишь несколько морщин, а руки оставались по‐девичьи тонкими, зовущими.

Сеньор Бьянконе не на шутку перепугался, собрал консилиум, нанял сиделок. Через пару месяцев притирки и микстуры вроде бы отвоевали изрядно похудевшее тело у хвори, но с постели встала совсем иная Полина, нежели легла. Теперь ее не тревожили бесконечными вылазками и шумными визитами.

– Почему синьор Леопольдо давно не заходит нас проведать? – Полина усаживалась перед камином с книжкой, даже в лютую жару ее похудевшие плечи зябли, кутались в шерстяной шарф.

– О, мамита, откуда такие вопросы? Ты перехватываешь записки от синьора Леопольдо? Ай-ай, как не стыдно! – Стефани отлично говорила по‐русски, и синьора Бьянконе радовалась, что с дочкой можно посекретничать на родном языке, как будто за окном шумит Ишим, а на кухне гремит ковшами верная Матрена.

– Что за вздор! Как ты смеешь думать такое? Просто мне интересно, кого ты выберешь в мужья. Я боюсь, что тоже художника. А они далеко не все такие преданные, как твой отец.

– Прости… Нет, не думаю… Сорвалось… – Непосредственная Стефани рассеянно целовала мать и тут же выхватывала карманное зеркальце, начинала придирчиво разглядывать несуществующий прыщик на лбу, пудрить обаятельный курносый носик, точь‐в-точь как у матери и бабки.

– Доченька, в наше время считалось зазорным выбирать женихов из другого круга, но колесница истории покатилась не туда, и вот посмотри, где наш титулованный род и где наши владения. Поэтому я прошу тебя смотреть не на красивую фамилию, а в душу. Вот прямо в самую глубину души.

– Да, я знаю, что Леопольдо ловелас и бездельник, можешь меня не уговаривать, – хохотала легкомысленная синьорина и строила глазки своему отражению. – А что ты думаешь про Альфонсо Пастрелли, архитектора? Или про Федерико Раскуччи, кутюрье? Как по‐русски «кутюрье»?

– М-м-м… Модист. Или портной. – Полина Глебовна и сама с трудом вспоминала некоторые русские слова. – А почему ты сразу говоришь о профессии? Так раньше говорили о титулах в России. С первого слова не про глаза, не про книги, которые он читает, а граф или барон. На худой конец – владеет тремя деревушками. Фабрикант, заводчик. Сейчас война идет, все званиями представляются. А ты не слушай их, звон военных трофеев самый опасный. Почему полковник или генерал? Почему не просто человек, с которым тепло?

– Мамита, ты замужем за почти придворным живописцем, а сама урожденная княжна, тебе ли говорить?

– У меня в России остался друг детства. Он был из совсем простых людей. Отец – китаец, отставший от каравана, заболевший в дедушкином селе. Мать – наша горничная, привеченная еще бабушкой-покойницей. Так вот: этот друг мне был ближе и родней самых прославленных кавалеров, которые навещали батюшку с матушкой. С ним я ничего не боялась. – Ореховые глаза увлажнились, и она зашлась продолжительным кашлем.

– Не волнуйся, тебе вредно. – Лицо дочери помрачнело. – А почему вы не взяли с собой этого друга, раз он такой хороший? Ты что, замуж за него собиралась?

– Я не говорю про любовь, про замужество, – запротестовала Полина Глебовна, – я просто говорю, что есть на свете люди, с которыми очень просто и легко. Вот с такими и надо жить, а не просто танцевать.

– Так почему он с вами не поехал?

– Мы ехали в неизвестность, по большому счету. В то самое время его отец пропал без вести.

– Но ты все равно хотела быть с ним? Признавайся, неверная жена моего отца!

– Нет, милая, я очень ценю Назарино и не представляю жизни без него, но разговор не про меня, а про тебя. Хочу, чтобы ты была счастлива. – Мать устало опустила глаза и отняла от губ порозовевший платок.

Через полгода сеньоре Бьянконе стало хуже, потом лучше, потом снова хуже. Лето 1941‐го она встречала в госпитале на каноническом римском холме Целии. Рядом с больницей вот уже семь веков молился обо всех немощных и заблудших монастырь Санти-Куаттро-Коронати. Теперь сеньор Назарино стал самым рьяным прихожанином в капелле Сан-Сильвестре. Положа руку на сердце, он знал, кому единственному под силу исцелить Полину, потому и зачастил туда, тем более что капелла со времен седого Средневековья находилась во владении резчиков по камню, а всем известно, что в Италии не бывает просто камнетесов, каждый из них – настоящий скульптор.

Стефани просила того же и о том же, но в соседней Сан-Грегорио-Маньо. Почему‐то отцу и дочери Бьянконе казалось, что молиться в двух разных церквях надежнее, больше шансов быть услышанными там, наверху, куда глупые человеки поднимают глаза только в самом безысходном горе.

Наверное, княжне Шаховской и за оградами Новоникольского следовало продолжать премудрые китайские гимнастики, которыми ее мучил едва ли не с рождения Федор, ведь продержалась же все детство, не сдавалась. Может быть, европейский климат, годный для просвещенных умов и утонченных манер, не подходил русской душе. А вероятнее всего, она подхватила страшную, переломную простуду на стамбульской набережной, когда стояла под дождем дни и ночи напролет, не зная, как дальше жить, зачем и куда плыть. Глеб Веньяминыч с Дарьей Львовной уводили ее, ругали, им и самим нелегко далось то нервное сидение на краю революции, но Полина все равно возвращалась и смотрела на Босфор, как будто могла дотянуться взглядом через целое море и увидеть своего Жоку, вежливого сероглазого улыбайку, в любовь которого она верила столько, сколько себя помнила. Как он мог остаться и даже не помахать рукой с пристани? Разве это возможно? Не может быть! Что‐то должно произойти, она непременно найдет ответ в сизых волнах, плещущих о борта.

Тогда Полина слегла на недели. Шаховские сели на корабль, приплыли в Ниццу, но княжна не помнила ни плавания, ни переездов, ни вереницы неизвестных инакомыслящих врачей, ни заламываний рук и воззваний к всемогущему Селезневу, как будто он мог услышать своих прежних пациентов. Кризис миновал, но очаг остался. Организм справлялся, пока молодость текла по венам, пока розовели щечки от нескромных взглядов кавалеров.

Когда Мануил Захарыч, невесть какими путями доставлявший новости вместе с крохами от пышного новоникольского пирога, сообщил, что Евгений строит советскую власть, она не поверила, решила, что это театр. Зачем? Да для того чтобы выбраться из красной тюрьмы и поскорее приехать к ней, сюда. Но когда добрый голландец поведал, что Жока женился и вполне счастлив, вместе со знатной кровью Шаховских и безрассудной молодостью по ее венам побежала злость. Через месяц она сказала судьбоносное «да» своему Назарино и ни разу об этом не пожалела. А теперь почему‐то снова начала думать о прошлом, несбывшемся, но самом заветном.

– Стешенька, детка, не бойся лишений, они только укрепляют дух. И обязательно поезжай в Россию, поклонись родной земле. Там душе привольно. И… найди одного человека, если сможешь, передай ему… – Она не осмелилась продолжать. – Просто найди. Пусть он сам тебе расскажет.

– Мамита, – перебила ее дочь, – скоро закончится война, и мы вместе поедем в Россию. Жаль, что раньше не съездили.

– Туда не пускают просто так, надо осторожно. Пусть отец спишется с живописцами. Попроси его… А человеку тому все‐таки скажи… – И снова умолкла, не посмела закончить.

– Кто он, мамита, имя? Где искать?

Очередной приступ прервал исповедь. Назавтра больной стало хуже.

– Стеша, Стешенька, ты моя песенка, ты моя улыбочка, ты моя птичка. – Полина Глебовна держала исхудалыми дрожащими руками кисть дочери и шептала не останавливаясь. Не прожитая до конца материнская любовь, забота и напутствие выливались какими‐то простыми деревенскими словами.

– Мамочка, ты непременно поправишься, и летом мы поедем в Неаполь. Помнишь замок Сент-Эльмо? Как я там спряталась в бойнице и напугала вас? А часы с саблями вместо стрелок помнишь?

– Да-да, помню…. Время рубит мечами, саблями вместо стрелок… – Полина едва заметно улыбнулась серыми губами. – Я хочу, чтобы ты сохранила одну мою вещь. Это не просто украшение или фамильное что‐то. Хотя и фамильное. Возьми в ридикюле часы.

Стефани открыла больничную тумбочку, покопалась в ридикюле и положила на ладонь обычные мужские карманные часы. Без драгоценностей, без инкрустации, со штихельной резьбой на простой серебряной крышке. Не больно старые, чтобы о них заботиться, вторая половина прошлого века. Синьорина покрутила и так и эдак. Мать смотрела на нее, поощряя открыть. Щелкнул замочек, на простом эмалевом циферблате облезала позолота цифр, на внутренней крышке хищно прищурился какой‐то азиат.

– Покажи, – прошептала Полина.

Стефани поднесла к ее слезящимся глазам крышку с молоденьким Жокой, совсем наивным, несмышленым.

– Он же ребенок совсем, – поделилась Стефани, – и не больно красивый.

Но Полина ее не слушала. Она шевелила губами, как будто собиралась что‐то сказать, потом все же не решилась, передумала, опустила на подушку голову и закрыла глаза.

– Спи, мамочка, я попозже приду, пока схожу в храм.

– Сходи в православный. – Больная повернула голову к окну.

Стефани выбежала из ворот, глотая слезы. Она не позволяла матери видеть даже краешек своего огромного горя; входя в больницу, надевала беззаботную улыбку, но за дверью палаты ее лицо искажала страшная гримаса, которую следовало унести поскорее и подальше. Влево от Санта-Стефано, где раньше шумно сквернословил, а ныне с каждым днем скудел уличный рынок, она нырнула в узкий переулок, потом в подворотню, башни Ослиных ворот небрежно кивнули издалека. Она забежала в церковь Святой Великомученицы Екатерины и с размаху рухнула на колени – где‐то слышала, что так положено. Стефани не знала русских молитв, слышала обрывки от бабушки с дедушкой, но в эгоистичном упоении молодостью не прислушивалась к ним. Теперь она переводила латынь на русский, получалось глупо, но именно этих слов жаждало сердце. Через два часа, окропив часы святой водой и неумело перекрестившись справа налево, она вышла в теплые римские сумерки и снова побрела к больнице. Следовало все же выяснить, кого именно искать в России и что передать ему. Высокий симпатичный доктор осторожно взял ее за локоток, едва защищенный хлопковым пыльником, и дежурно-печальным голосом сообщил, что сеньора Бьянконе за это время скончалась.

Сеньор Назарино и Стефани оказались погребены в руинах лопнувшей стеклянной вазы, неописуемо, до невозможности прекрасной, но такой хрупкой. Каждое движение, каждая мысль грозила опасным порезом, и они стали жить как замороженные, без лишних движений и воспоминаний.

Пока небольшое семейство Бьянконе проводило дни и ночи у больничной постели, они не слышали требовательной поступи Второй мировой, что раздавалась в каждом переулке. Только огорчились, что старики Шаховские во Франции оказались отрезаны линией фронта и даже не смогли приехать на похороны единственной дочери. А тем временем на заводах становилось все меньше сырья, на складах – продовольствия, государственная машина заполучила контроль над всей промышленностью, с конвейеров сходили танки, а на полях не хватало рабочих рук. Запах разрухи неумолимо проникал в дверные отверстия, предназначенные вообще‐то для кошек, а вовсе не для дурных предзнаменований.

Лозунги о грядущем величии Италии, ее возрождении в границах Римской империи, выдвинутые премьер-министром Бенито Муссолини, для Бьянконе сливались в уличный гул – у них же своя миссия, им надо поддерживать в надлежащем состоянии древние фрески и холсты. Дочь как единственная наследница синьора Назарино тоже училась художественной науке, у нее обнаружился честный глаз и твердая рука, но синьорину больше привлекали новомодные течения, а закопченные потолки вызывали скуку.

– Бамбино, ты вовсе не обязана делать так, как я говорю, но, если хочешь добиться успеха, не иди на поводу у моды, – в очередной раз напутствовал отец, разглядывая еще сырые, незаконченные пейзажи, где в реке плавала оттоманка, а за окном цвели человеческие внутренности. – Классическая школа была, есть и будет. А что станет с кенгуру в чулках после выставки, одному Богу известно.

– Почему же, мой друг? – вмешался забредший на огонек синьор Умберто, тоже живописец, тоже легкий и веселый человек, хвастающийся отсутствующей фалангой пальца, как боевой доблестью или ценным трофеем, хотя травму он получил на пилораме, когда готовил бруски для подрамников. – Когда же пробовать, экспериментировать, если не в ее годы? Ты думаешь, мы сейчас, в свои пятьдесят, сможем придумать какого‐нибудь попугая-мушкетера или пятиногого журналиста?

– Да я, собственно, и не собираюсь такого придумывать, – опешил синьор Бьянконе.

– А ты попробуй! Даю три колонковые кисти, что ничего не выйдет. Для такой буйной фантазии нужна молодость. Вот пусть и порезвится девочка. А стать на проверенные леса она всегда успеет.

– Или замуж выйдет, – закончил за него заботливый отец.

– Я не хочу замуж, – вмешалась в спор Стефани, так и не снимавшая с похорон бесформенное траурное платье. – Я не хочу писать чайник в парадной ложе, и к Мадонне у меня счет есть. Я бы хотела увидеть Россию, где мама выросла.

– Фью, чего придумала, – присвистнул отец. – Я бы тоже хотел. Там закрытая страна, тем более сейчас война идет.

– А что мешает? – искренне удивился синьор Умберто. – Белла в совершенстве владеет русским, пусть запишется переводчицей и поедет в действующую армию. Она, как я помню, сейчас на Украине стоит. Скоро и до России дойдет.

Немая пауза стала ему ответом, когда на лице синьора Назарино застыл неописуемый гнев, а на симпатичном курносом личике синьорины шаловливое удивление.

Конечно, отец категорически возражал, даже прятал паспорт и ругался в привычной итальянской манере, размахивая руками, притопывая и энергично мотая головой. И бабушка с дедушкой в письмах грозно требовали, чтобы Стефани отказалась от безумной затеи, но ей страшно хотелось сменить улицы Рима, каждая из которых болезненно отдавалась звуком маминых шагов, ее оброненным зонтом или перчаткой, на что‐то новое, громкое, где ноющий голос горя не будет пробиваться сквозь шелест ветвей и шум автомобилей.

На войну она уже насмотрелась, ничего особенного в ней не было: просто на улицах много солдат и нельзя ездить за границу. Разруха. Но ни бомбежек, ни газовых атак, о которых рассказывали свидетели Первой мировой, – в общем, никакой смертельной опасности.

Ее, разумеется, взяли. В то время всех добровольцев брали и мобилизацию неоднократно проводили, среди женщин в том числе. Никто не спросил, каковы политические взгляды у молоденькой переводчицы, и сама она не задумывалась, что едет не смотреть Россию, а воевать с ней, что придется ползать пузом по земле, спать на снегу, унижать и мучить ни в чем не повинных баб и мужиков, и все это для того, чтобы поставить желанную и заочно любимую Россию на колени. Верила ли она дуче? Наверное, да. В то время все ему верили. И Гитлеру тоже верили. Итальянцы привыкли на все смотреть весело. Чем война не развлечение? Их предки воевали со времен Древнего Рима, да и вообще Апеннинский полуостров редкое десятилетие обходился без баталий. Не слушая ни радио, ни вдовьих причитаний, солдаты и солдатки энергично запрыгивали в вагоны и катили к северным землям, не представляя, что им по большому счету даже надеть на себя нечего в суровую русскую зиму.

С лета 1941‐го года на территории Советского Союза находился Экспедиционный итальянский корпус, который подчинялся сначала Одиннадцатой армии немецкого генерала Юджина Риттера фон Шоберта, а с 1942‐го назывался Восьмой итальянской армией, которую дуче укомплектовал семью новыми дивизиями, в том числе тремя альпийскими. С их штабом и отправилась охотница за русскими пейзажами.

В накуренный тамбур едва пробивалась полная луна, волосы, руки, одежда – все пропахло паровозной гарью. В вагоне громоздились тюки с шинелями, плащ-палатками, сухим пайком, так что с трудом удавалось размять затекшие ноги. Хоть прыгай на месте. Постель почернела, комковатая подушка немилосердно тыкала в висок вздувшимися кишками. Вернуться бы домой, в уютный особнячок на виа Маргутта, к горько-миндальному запаху кофе по утрам и свежим булочкам с прованским маслом. От воспоминаний лицо Стефани приняло мечтательное выражение, что не осталось без внимания военврача синьора Ружейро, высокого ладного красавца с картинной внешностью американского актера Кэрри Гранта.

– О чем мечтаешь? Жениха завидного планируешь найти на войне?

– Ф-ф-ф, я что, так ужасно выгляжу? – огрызнулась она.

– Нет, обычно выглядишь, не уродина. – Он оценивающе оглядел ее с ног до головы чародейскими зелеными глазами. – А зачем еще синьоринам на войну, если не за женихами?

Стефани, честно говоря, рассчитывала на очередную порцию комплиментов. Небрежно брошенное «не уродина» приравнивалось ее внутренним кондуитом к оскорблению.

– Я переводчик, мне нужна практика, – соврала она, незаметно поглядывая на свое отражение в грязном вагонном окне, на месте ли еще глаза и губки бантиком, не вылезли ли прыщики на гладком лбу. Все казалось в норме.

– Да не зыркай ты в окно, нет на лице сажи. Эх, переводчица! А тебе говорили, что там стреляют? Что могут ранить или даже убить? Или в плен взять? А тогда обязательно насиловать будут, причем всем взводом. Вот и попрактикуешься тогда в русском языке. – Он ухмыльнулся, покрутил у виска пальцем и пошел дальше, прижимая к себе толстую кипу бумаг.

– Кто это и почему так говорит? – шепотом спросила Стефани у Бригитты.

– Да у него брата убили, теперь он против войны.

– Зачем едет?

– Милая, кто тебе сказал, что война – дело добровольное? – Бригитта сморщила крючковатый нос и стала похожа на Бабу-ягу из русских сказок. – Хотя шансы на замужество здесь серьезно возрастают.

С тех пор Стефани стала бояться не ранения или смерти, а именно плена, непременно грозящего насилием. Ночами она просыпалась от кошмара, в котором не взвод, а целая рота толстых желтоволосых солдат, воняющих чесноком и немытым телом, глумятся и раздевают ее, щупают, засовывая немытые руки в каждую складку, хватают за руки, за ноги, душат и сами неспешно раздеваются, готовясь позабавиться.

Итальянские дивизии, стоявшие в СССР с прошлого года, уже пообстрелялись: они участвовали в захвате Крыма, битве за Севастополь. К осаде Одессы итальянцев не подпустили, но зато задействовали в оккупации ее окрестностей. Командующий армией Джованни Мессе возражал против увеличения численности итальянских войск в России, пока они не будут должным образом оснащены, но его никто не слушал. В словах генерала был резон. То, что итальянцы называли автотранспортируемыми дивизиями, на деле означало, что пехотинцы из‐за отсутствия специальной военной техники передвигаются на разных гражданских автомобилях, третья подвижная дивизия имени принца Амадео, герцога д’Аосты, состояла из кавалерии, а их берсальеры[119] использовали велосипеды. Немцы не больно полагались на силы союзников и старались не подпускать их к тонкой материи военной тактики. Генерала Мессе дуче быстренько сменил на Итало Гаробольди, бывшего до того генерал-губернатором Ливии. Этот вояка, опасаясь промахов, полностью попал под контроль гитлеровского командования. Насколько хорошо полагаться на сомнительный военный талант, когда против танков выступают конница и велосипедисты, итальянцы узнали в самом скором времени. К тому же на помощь советскому оружию подоспела извечная помощница – русская зима, в свое время прогнавшая восвояси самого Наполеона.

Пока ехали-шли-пережидали, совсем не находилось времени знакомиться с Россией. Наконец расположились вдоль Дона, справа от венгерских полков. В нескольких сотнях верст от них выставил зубы противотанковых ежей Сталинград. Стефани вспоминала, как дед рассказывал о побеге, и представляла эту могучую реку, точно так же дремлющую в августовском зное, с теми же комарами и оводами, а на берегу двое – юная стриженая Полина в ситцевом платочке и высокий загадочный азиат с умными, непременно влюбленными глазами. Как долго они могли молчать наедине, как смотрели друг на друга? Неужели кто‐то еще мог смотреть на мать таким взглядом, как самый лучший в мире муж и отец – синьор Назарино? Стефани заочно ревновала и даже злилась. Почему надо закатывать глаза, вспоминая пыль донских степей, когда жизнь упруго катилась по одухотворенным улочкам Рима, мимо древних колонн и лучших в мире скульптур? А может, лишь для нее Вечный город – самая святая святыня, потому что она там выросла, а для матери он всегда был просто красивым, но чужим? А настоящее волшебство – здесь, среди заросших полынью палисадников и покосившихся лавочек?

В оставленных деревнях испуганные старухи жались к печкам, безмолвно протягивали яйца и мольбу пощадить, не трогать их, дать уйти своим ходом, все равно уж недолго осталось. Белоголовые ребятишки смотрели с любопытством, много и мило лопотали смешными голосами, но их болтовню Стефани понимала не без труда.

– Батяня фрицам как засветит, покатятся колбаской по Малой Спасской, – подслушала она в одном месте.

– Мели, Емеля, твоя неделя. Фрицов до хрена понавалило, покуда их сплавишь, ужо и Святки на порог. А калги[120] сварганит хто?

– Хто, хто – дед Пихто!

Однажды красавец военврач Ружейро, смущенно улыбаясь, попросил ее прогуляться по селу и поговорить по‐русски, «если синьорине несложно».

– Видите ли в чем дело. – Он стал обращаться на «вы» – признак хорошего тона или того, что сегодня она значительно лучше выглядела, чем в поезде? – Я хотел познакомиться с местным знахарем, поговорить о русских целебных травах. Мне это интересно, понимаете?

– Разумеется, понимаю. Я сама здесь сугубо из профессионального интереса.

– Русские издавна успешно практикуют народную медицину. Это безвредно и дешево. Так пойдем?

Стефани набросила плащ-палатку и зашагала рядом с капитаном. Прошли поле, завернули за вросшую в грязь ферму. Нашли.

Знахарь оказался сухоньким дедком с длинной белоснежной бородой. Его низенькая избушка с крашеными лавками по стенам пропиталась вкусным запахом высушенных трав и настоек.

– Добрый вечер, сударь. Позвольте представить вам капитана Ружейро. А я служу переводчицей, меня зовут Стефани, или Степанида А вас как величать? – Она вежливо улыбнулась.

– Ай, касатушка, как ты по‐нашенски‐то выучилась, – расцвел дед, – токмо у нас таперича не говорят «сударь», усе мы туточки товарищи. А еще проще – ты кажи: здравствуй, дедушко.

Она повторила, спотыкаясь, и продолжила:

– Этот синьор – итальянский доктор. Он наслышан о целебных травах российских широт и весьма интересуется этой материей.

– Чаво? Не понял тебя, деточка.

Пришлось повторить несколько раз. Но разговор все же не задался. Дед спрашивал, что именно болит, и все совал какие‐то высушенные цветки – то одни, то другие.

– Названия растений вы не знаете, дедушко? – Стефани старалась найти общий язык.

– А тама не в нарекании дело, а в том, чтобы собрать при первой луне, или под росой, или на Ивана Купалу. Вот оно как.

– Вы могли бы сформулировать вопрос более четко? – обратилась она к Ружейро.

Тот описал несколько общих симптомов и получил в награду пучок сушеной травы без названия. Обидно.

– А я вам, касатики, дам с собой травного чайку с мяткой. Пейте перед сном, будете спать как младенцы, а проснетесь крепенькие да бодренькие. И вот еще от кровушки, приложить на ранку – кровоточить перестанет. Хто знает, на войне может и пригодиться. – Дедок суетился, сворачивал кульки из старых газет, что‐то сыпал в них, перемешивал, добавлял.

– Спросите, сколько мы должны, – попросил Ружейро, – нехорошо пользоваться правом оккупанта и забирать бесплатно сырье.

– А то мы мало забираем, – хмыкнула Стефани.

– То со стороны военного командования, а это наша приватная инициатива.

Стефани спросила, но дедок замахал руками. Тогда она вытащила припасенную банку сгущенки и поставила на краешек стола:

– Вот, угощайтесь, и вам от нас к чаю.

Назавтра Ружейро пригласил ее попить знахарского чайку, но что‐то не задалось с Бригиттой, пришлось подменять, бегать с расшифровками, пояснениями и расшаркиваться с приезжими командирами. Волшебное зелье, дарующее в такое неспокойное время младенческий сон и бодрое пробуждение, беспощадно выпили штабные офицеры. Поутру Стефани разбудил не трубач, а осенний холодок. Разбитая нервотрепкой, вся в потрескавшейся скорлупе обманутых ожиданий, она побрела на завтрак, чтобы ковыряться в серой массе алюминиевым недоразумением. Про бытовую сторону войны она в Риме не задумывалась, среди батистовых пеньюаров и запеченных с апельсинами уток это казалось неважным. А здесь, на берегу холодеющего день ото дня Дона, палитра заиграла по‐иному. Почему‐то штабные завтраком побрезговали. Что ж, бывает.

Еще не отгремели ложки, собиравшие последние крупицы каши в армейских котелках, как в полевую кухню, устроенную в просторной горнице сельсовета, вбежал запыхашийся сержант.

– Отравили, всех отравили! – завопил он, бешено вращая глазами.

Офицеры и солдаты повскакивали, с грохотом опрокидывая неустойчивые лавочки, и помчались, куда указывал трясущийся палец сержанта. В избе штабных офицеров пахло ваксой и кислой блевотиной. Из семерых угостившихся накануне дедушкиным чаем четверо уже преставились, а трое балансировали на тоненькой ниточке между жизнью и смертью.

– Что с ними? Что они ели, пили? – Черноусый генеральский адъютант грозно обвел взглядом присутствующих, а вернее, любопытных, кто не постеснялся протиснуться в загаженные курами сени.

– Они распивали местный алкоголь, – робко сказал кто‐то, – но все так делают.

– И военврач был с ними, – добавил стоящий сзади.

Пошли к военврачу, заранее готовясь к плохому. Ружейро с красными выпученными глазами лежал бездыханный на полу, с расцарапанной грудью под разорванной ночной рубахой. Вокруг валялись разбитые склянки и шприцы. Видимо, от удушья разодрал, что было на груди, но не смог добраться до нужного препарата. Или не смог принять, вколоть, проглотить. Рядом корчился в конвульсиях медбрат.

– Кто вчера готовил ужин? Отвечать по уставу! Мне сейчас генералу докладывать! – прикрикнул худенький адъютант.

Но ничего вызывающего сомнения накануне не происходило: те же повара с той же неразнообразной стряпней в тех же как попало мытых котлах.

Стефани подозревала, что в трагедии виноват белобородый дедушко, но не хватало уверенности, чтобы обвинять его, смотреть в выцветшие старческие глаза и елозить неприукрашенными словами на обвинительном приговоре. А вдруг он ни при чем? Солдаты каждый день добывали где‐то самогонку и упивались до мычания. В любой бутыли мог оказаться смертельный суррогат. Так что? Винить дедка? Она точно знала, что с ним церемониться не станут, вздернут на ближайшей осине, а если не попадется таковой, то и березой не побрезгуют. Даже если и виноват, разве его казнью можно оживить зеленоглазого красавца Ружейро и других, можно вылечить тех, кто еще одной ногой на этом свете? А если это не дедок, значит, малограмотные толстые бабы в замызганных передниках, пахнущие свежей бражкой. Вот она, домотканая лапотная Русь, что делает. Все они того же корня, что Иван Сусанин. Не ружьем, так исподтишка воюют, не сдаются. Хоть палисадники и заросли полынью, а лавочки покосились.

Холодало. Тонкие шинели не спасали, привыкшие к ласковому климату итальянцы мерзли и болели. В ноябре 1942‐го советские войска начали серию стратегических операций против Шестой немецкой армии, в составе которой воевала и Восьмая итальянская. Начали по‐умному, со слабых румынских позиций к северу и югу от Сталинграда. Разгромив их, ударили по правому флангу итальянцев, где стояли дивизии «Равенна» и «Коссерия». Обе дивизии смялись под напором советских танков, рассыпались, как тонкий лед ломается под крепким кованым сапогом. Известие о поражении деморализовало остальных. Командование советских войск не давало передышки. Уже в начале декабря оголился левый фланг, где стояли венгерские войска. Очередь дошла до центральных дивизий итальянской армии. Они шли, как агнцы на заклание, проигрывая раз за разом, умирая вдали от родины, проклиная дуче и пустые фашистские обещания.

В январе дошла очередь до элитных горных стрелков, но Стефани этого уже не видела. Жестокая пневмония второй месяц таскала ее за собой на веревочке. Сначала вроде обычной простуды, а потом глубже и дальше. С каждым днем свирепел сухой кашель, сипело в груди, адская боль разрывала внутренности. Она путала явь и бред, даже не заметила, когда рядом перестала мелькать испуганная Бригитта, а итальянскую речь сменила русская.

В какой‐то просвет, куда она вынырнула совсем обессилевшей, затесался почему‐то белобородый дедушко.

– Что же ты, касатушка, не сказала своим фашистам, что это я травки‐то дурманной подсыпал в чаек? Да с грибками перемолотыми – для надежности. Травка та вех называется, крайне ядовитое растеньице. Отравление сопровождается рвотой, судорогами. Я же ботаником при государевой академии в Санкт-Петербурге служил, все знаю, всех пользую. А тебе, касатушка, за молчание твое да за доброту дам другое зелье, полезное. Поднимет на ноги, они еще молоденькие у тебя, послужишь Красной армии.

Потом в рот полился горький отвар, Стефани с трудом глотала и думала, что теперь точно встретится с Ружейро на том свете, и до нее добрался гадкий дедок-отравитель. Умирать оказалось не страшно, в тумане мерещился купол Сан-Пьетро и мамин голос звал на службу. Вот и хорошо: дом, мама, много новых сюжетов для живописи. Через несколько дней ей вдруг стало лучше. Шумели рельсы, трясло – видимо, куда‐то везли.

– А ты не памятаеш-ш-шь, як ранише Сталинхрад называвсии? У царе, – спросил по‐малоросски прокуренный мужской голос.

– Вроде Царэград или Царэнбург. Кароч, что‐то связанное с царями, – ответил другой, помоложе, с сильным кавказским акцентом.

– Ни хрена. Царицын он назывался, в честь какой‐то царицы. – Жирненький мелкий смешок полетел в спорщиков.

– О, хлянь‐ка, наша полонянка очух-халась. Х-хайда подывымося на кралю.

В этот миг Стефани решила, что лучше бы ей все же умереть, и тоненько взвыла в ужасе от неумолимо приближавшегося насилия.

Глава 18

Самое страшное лето началось как самое обыкновенное: паводки брызнули ярко-зеленой краски в луга, пернатые певуньи вывели птенцов и заполнили лесные тропы щебетом, хозяйки азартно накрахмалили передники в ожидании поспевающих грядок. А потом среди безмятежности прокашлял злой репродуктор, и все покатилось в тартарары.

– Ну что, Гляша, расстанемся последний раз? – Федор с мягкой улыбкой подошел к жене, поставил на стол лукошко с ранней малиной.

– Куда это ты собрался?

– На война. Война же пошла. Теперь надо идти. – Он развел руками, будто извиняясь.

– А ты при чем, старенький мой? Война – дело молодых. – Глафира лила слезы о судьбах Евгения и Артема, поэтому дедовский порыв всерьез не восприняла.

– Я могу идти вместо Артем. Это хорошо, – доверительно подмигивал он, – его уже ранили. Хватит. А я еще крепкий.

Глафира подошла вплотную, обняла своего старика за шею и заплакала. Без малого полвека вместе, а все никак не устанет удивляться его незамысловатой доброте, чуткости. Как бы прожила она эту нелегкую жизнь без него? Сколько горя хлебнула и не счесть, а как спросит апостол Петр перед вратами рая, так, не задумываясь ответит, что жизнь ей досталась полновесным ковшом счастья и другой она бы не пожелала.

– Пойдем, Федя, чай пить, твой любимый заварила, с жасмином. Наши разобьют немца, вот увидишь. И не таких видали.

Первый год ударил под дых, как опытный молотобоец: фронт забирал руки, припасы, надежду, а взамен иногда выплевывал черные метки похоронок. Тяжелый груз войны давил непосильной ношей даже на молодых, не то что на стариков. Глафира осталась в приюте совсем одна, ей в помощницы определили девчонок из тех, кто постарше, а малышни прибывало с каждым днем. Федор ездил к стаду за молоком, собирал детей и отводил в лес по грибы да ягоды, учил ставить силки на мелкого зверя, обдирать шкурки, заготавливать впрок. Пригодилось умение сушить травы и стряпать пирожки с джусаем да черемшой. Из скотины остался только верный Сиренкул, пятнистая корова, откликающаяся по издавна заведенной традиции на Марту, и любопытные куры, не желавшие сидеть без развлечений в опустевшем хлеву и потому норовящие выскочить за забор навстречу лихим псам и голодным прохожим.

К концу зимы 1943‐го первый ужас войны прошел, люди смирились с нуждой, со страшными новостями из погнутого рупора возле сельсовета, а почтальон стал одновременно и самым желанным, и самым ненавистным гостем в селе. Те, кто постарше, потихоньку стали бегать в храм, хоть и превращенный давным-давно в колхозный амбар, все равно пустующий. Другие начали молиться старым закопченным иконам, тщательно сберегаемым в кладовках. И в это время, когда новости стали не такими оглушительными, как в первые дни, а на сердце уже натерся благодатный натоптыш, к старикам нежданно-негаданно приехал Артем, старательно подлеченный снаружи, но с кровоточащей душой. Он прибыл без предупреждения, просто вышел из вагона в Петропавловске, на попутных санях добрался до соседнего села, а оттуда пешком, не замечая ни пурги, ни мороза. Пришел, постучал валенками у порога, устало присел на чурбачок у двери, как будто не на войну ходил, а в лес по дрова.

– Ох, – только и вымолвил Федор.

– Милый мой птенчик, как тебя занесло к нам? Почему не предупредил, так ведь от радости и помереть можно, – залепетала Глафира, тут же перебивая себя. – Да чего ж ты у порога?.. Я сейчас тесто заквашу… А как ты добрался‐то, милочек?..

– Ба, йейе, я немного отдохну у вас. Не могу в Москве, душно там. И… ее вспоминаю, как мы жили у отца с матерью, кровать, где она спала. Не могу, в общем.

Ему дали три месяца оправиться от ранения. Потом снова добро пожаловать в военкомат на осмотр и вперед, на линию фронта: взрывать, побеждать, ломать, гробить чьи‐то судьбы, защищая своих, тех, чей язык попривычнее, кто живет поближе, тех, за кого отец. Разве могло быть поиному? Враг – немец, свастика, die Neue Ordnung. А если бы дед с бабкой уехали в свое время в Китай, получается, сейчас Артемка воевал бы против японцев? А если бы отец подался в эмиграцию с этими князьями, которые господствовали прежде в детском приюте, то ли эксплуатировали народ, то ли нет, не поймешь, – тогда, выходит, он сейчас помогал бы англичанам? Или, если бы остался с Эдит в Испании – дезертировал, спрятался, поменял гражданство, – тогда оказался бы на стороне фашистов? Получается, выходишь на дорогу, а оказываешься на перепутье жизни. Ищешь за поворотом колодец, а находишь судьбу.

Для Глафиры побежали радостные деньки наперегонки с ранней капелью, подгоняемые блинами, такими же круглыми, желтыми, горячими, как весеннее солнце. Половник зачерпывал тягучую опару, задумчиво останавливался над миской, ожидая, пока последние редкие капельки соизволят спрыгнуть с круглой боковины назад, к своим, в теплое яично-густое месиво. Призывно шипящая сковорода принимала содержимое черпака в раскаленные объятия, и через три минуты на зрителей уже смотрел румяный золотистый глаз в веселых крапинках.

Артем отлеживался, отъедался, на душе появлялись первые проталины беззаботности. Федор с Глафирой радовались. В один из дней он смог наконец‐то говорить с ними о войне, о потерях, об Испании и Польше. Рассказывал скупо, без слез, как будто осторожно приоткрывал секретный сундучок, сам не ведая, какие кошмары оттуда выпрыгнут. Чем больше говорил, тем спокойнее становился, тем чаще улыбался, бодрее смотрел. В конце концов разрешил себе вспоминать и о ней, об Эдит. До этого не смел, даже думать не позволял себе: слишком тонкая кожица покрывала рубец – того и гляди, треснет, расползется и не соберешь, а ему еще врага побеждать надо. В Новоникольском, под мирные крики петухов понял, что уже может попробовать аккуратно приподнять краешек струпа, проверить, как под ним зарастает.

– Вы ведь тоже ее полюбили? Ее же невозможно не любить? – Он просительно изгибал шею, отчего старый шрам высовывался из ворота, как ручной уж, которого пора кормить, да ни у кого руки не доходят. – Она могла бы и не ходить туда вовсе, это было необязательно. И Пасха была в ту ночь, а она верующая… Но все равно пошла за мной, переживала, а про себя не думала.

И снова они кивали, Глаша утирала слезы, а Федор брал в руки какую‐нибудь деревяшку и строгал очередную скалку или свистульку. Так он прятал глаза.

– Мне так стыдно. Если бы она не поехала за мной в Москву, то и на войну не попала бы. Посидела бы немножко в испанской тюрьме и снова пошла гулять по морю. А тут со мной связалась. Искала любовь, а нашла смерть.

– Не человек ищет любви, а любовь сама находит человека, Темка. – Глафира со стуком поставила кружку на стол, как припечатала. – Ты здесь ни при чем, и она тоже ни при чем. Любовь – это судьба, и она длиннее, чем жизнь. Жить надо так, как будто Ему эту самую любовь показываешь и доказываешь.

Многое по‐новому понял Артем, пока уплетал ароматные блины с малиновым вареньем, пока ездил с йейе к стаду за молоком и кумысом для приютских детей, пока рубил дрова и мастерил качельки.

В Москву он поехал другим – помудревшим. Натоптыш на душе никуда не делся, но сама душа приноровилась наступать на него и не чувствовать боли.

Столица гудела военными сводками, пестрила вперемешку траурными и радостными лицами в одной и той же очереди за хлебом. Возбужденные новобранцы штурмовали красавиц на правах завтрашних фронтовиков, а пацанва смотрела на них с завистью, мечтая тоже когда‐нибудь, а еще лучше в самом скором времени надеть военные гимнастерки и очутиться в строю, проорать «Вставай, страна огромная!» и помахать какой‐нибудь слезливой барышне, мол, не дрейфь, жди с победой. Артем смотрел на них, снисходительно улыбаясь: эх, если бы они знали, что такое война на самом деле.

Повзрослевшая, притихшая Дашка не поднимала на брата глаз, по ночам он слышал сдавленные рыдания. Первая смерть на ее веку. Чтобы вот так: близкий человек, который совсем недавно пил чай на домашней кухне, взял и погиб, насовсем, без предупреждения, без красивых киношных взглядов и слов. Наверное, сестренке труднее всех смириться с пустым местом за столом, в комнате, в жизни.

– Я бы хотела когда‐нибудь попасть на ее могилу, – попросила Даша в самый первый день.

– Обязательно поедем. – Он сжал худые плечики и уткнулся носом в темную макушку, чтобы мелкая не заметила слез, чтобы совладать с предательским голосом.

Дашка хотела вырваться, но Артем не отпускал. Пока глаза не встали на место, негоже ей видеть братово лицо. Она поняла и послушно замерла в его объятиях. За спиной предупредительно покашляла Айсулу, только тогда он смог расцепить руки:

– Вот победим фрицев и поедем. Я тебе обещаю. – Артем не поднял на сестру взгляда, но она поверила и крепко сжала его руку.

Вновь сформированное в апреле 1943‐го управление Смерш еще не до конца выстроило сложную иерархию взаимоподчинения, поэтому проверок оказалось втрое-вчетверо больше, чем требовалось. Новые задания – новые горизонты, едва различимые за горами бумажной шелухи. День ото дня рутина докладных и в каждой – упоминание об Эдит, царапающее нутро ржавым гвоздем.

То ли на четвертый, то ли на четырнадцатый день он стал приходить на Лубянку как на службу, даже интерес проснулся строить догадки, кого и как могли завербовать нацисты в Белостоке и чем это чревато. Обедал он с отцом здесь же, в столовой, иногда так называемый обед случался ближе к полуночи. Жутко хотелось расспросить, как там на китайском фронте, но молчал – во взрослой жизни нет места мальчишескому любопытству. Евгений тоже не спрашивал, о чем сын беседовал со смершевцами. Только подолгу внимательно смотрел, забывая жевать, а потом вздыхал и опрокидывал в себя компот таким жестом, которым русский мужик заливает внутрь только водку. В другие дни Артем шел на переподготовку, ехал на полигон или зубрил инструкции. От переизбытка информации ныли виски. Как будто он и вправду насильно впихивал в череп сведения, чертежи и карты.

Однажды отец не пришел к назначенному часу в столовую. За окном давно стемнело, но коридоры не пустели. Артем побрел на поиски, не хотелось уходить не повидавшись – может, еще неделю не увидятся, а может, и годы. Слово «никогда» мать отучила произносить даже про себя. От дежурного по этажу он позвонил по внутреннему номеру, но никто не ответил; тогда, по пути несколько раз предъявив пропуск, дошел до отцовского кабинета, подергал ручку. Заперто. Пришлось повернуть назад. Такое случалось, что Евгения отправляли куда‐то на день, на пару дней или недель, потому он и вещи хранил на работе. Коридоры Лубянки цвели погонами всех мастей, новенькими, еще не прижившимися, непривычными. Офицеры разглядывали друг друга с любопытством, как будто им на плечи повесили не накладные планки, а пришили дополнительный член.

– Ты зайди к Сидоркину, твой батя, кажись, у него. Туда можно, – крикнул пробегавший мимо лейтенант.

– А где его кабинет?

– На третьем, в самом конце, – и махнул куда‐то за окно.

Ладно, значит, судьба навестить Сидоркина. Артем спустился на третий. Там оказалось слишком многолюдно, вроде совещания у высокого чина, лучше пройти через второй, чтобы слишком долго не объясняться – не было сил на пустые улыбки и цветущий алой гвоздикой оптимизм. Второй этаж не порадовал, потому что подозрительно быстро закончился тупиком. Тогда надо на первый, который, как выяснилось, вовсе отсутствовал на этой конкретной лестнице. Артем оказался в подвале, встретился с яростным взглядом какого‐то капитана и повернул назад. Быстренько взбежал до третьего этажа и только тут понял, что это уже другая лестница. В принципе какая разница? Он прошел до конца и дернул на себя дверь:

– Разрешите войти?

И время остановилось. Он стоял на пороге маленькой квартирки на Калья‐де-Алькала, той самой, что больше походила на кладовую. Вместо старинной кровати с альковом у глухой стены чернел разложенный диван с продранной местами клеенчатой обивкой. Столик, придвинутый к кровати, подсказывал, что за ним часто едят. На старинном широком подоконнике пылились примус и чугунок. Профилем к окну стояла Эдит, живая, темноволосая. Тонкая шея немощно клонилась вбок, небрежно собранные волосы не прикрывали огромный кровоподтек на шее.

Артем застыл у двери.

– Вы к кому, товарищ? – Из-за стола поднялся грузный лысеющий офицер в звании капитана.

– Я к товарищу Сидоркину. Лейтенант Смирнов! Здравия желаю! – опомнился Артем.

– Вы заплутали. Моя фамилия Шпицын. Я из второго управления. А вы?

– Из седьмого.

– Что же… Успехов. Я здесь с военнопленной работаю, вам сюда нельзя.

Дверь закрылась, отодвинув его от темных пылающих глаз, в которых застыли боль, позор и мольба. Нет, этого не может быть! Он держал ее холодную руку, целовал ледяные тонкие пальчики. Он видел, как немцы грубо сбросили на телегу такое любимое, отзывчивое на ласки тело и эта телега увезла ее в небытие. Неужели выжила? Нет, это невозможно.

Ноги сами собой вынесли во двор, пробежали три, или пять, или десять кругов. Под гимнастерку невзначай забрался холодок, но не отрезвил. Нет, это категорически невозможно, но проверить все‐таки необходимо. Артем вернулся в здание, поплутал немного по лестницам и снова подошел к кабинету Шпицына.

– Разрешите, товарищ капитан, я обронил у…

Слова застряли в горле. Шпицын повалил на диван его любовь, его Эдит, и, сопя, задирал форменную солдатскую юбку. Розоватые залысины купались среди белых грудей и таранили хрупкую шею. Ее голые беззащитные колени, все в синяках, торчали в разные стороны. Между них примостились сползающие с крепкого желтого зада галифе, грубый ремень змеей вился по лежбищу, готовый ужалить в самое нежное, больное. Слабенькие ручки вцепились в рукава, ломая ногти и теряя надежду, но в их усилиях не было никакого проку. Нет, им не оторвать изголодавшегося зверя от сладкого мяса. Сдавленный полустон-полуписк вывел Артема из оцепенения. Он подбежал к расхристанному офицеру, дернул изо всех сил за плечо, перевернул, перехватил за ворот поудобнее и с облегчением обрушил на удивленно разинутую челюсть всю горечь и злобу, собранные в едином литом кулаке. Костяшки впечатались как в упругое тесто. Еще! Еще раз! Брызнула кровь. Он забежал сбоку и завел руки насильника за голову. Добыча сластолюбца беззвучно рыдала, прикрывая руками голые груди и живот. Ее заступник глянул мельком в раскрасневшееся лицо и едва не отпустил свою жертву. На диване силилась спрятать голые ноги вовсе не Эдит, а какая‐то другая девушка, тоже темноволосая и темноглазая, но совсем незнакомая. Что‐то в ней чудилось родное, близкое, как будто лицо с семейных фотографий или кто‐то явившийся во сне, увиденный на экране в кинозале, однако на этой земле и под этой луной они точно не встречались. Шпицын силился встать, но запутался в спущенных штанах и только молотил ногами, отчего его вспученная кочерыжка дергалась, как ствол, готовый выстрелить. Без стука вбежали два офицера без фуражек, потом солдат, поставленный у лестницы, потом еще кто‐то, за спинами уже не разобрать. Артем отпустил поверженного.

– Убью, зараза! – Тот вскочил на ноги.

– Штаны надень, потом убьешь, – сказал высокий седой полковник и, не оборачиваясь, кинул кому‐то через плечо: – Обоих ко мне. По очереди. Как имя допрашиваемой? Эй, ты по‐русски понимаешь? – Он бесстыдно таращился на ее голые ноги, грудь и недовольно цокал.

– Да, понимаю.

– Как зовут? – А сам уже перебирал досье на столе Шпицына.

– Сеньорита Стефани Бьянконе, гражданка свободной Италии, военнопленная.

– Ух ты, как по‐русски‐то навтыкалась, – похвалил полковник, – в камеру ее.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

У Артема забрали ремень, наградной пистолет, завели руки за спину и проводили в пустую холодную комнату. Допрыгался.

Стефани тоже оказалась в камере, привычной, переполненной голосами и запахами. Она забилась в угол, как побитая собака, зализывающая раны. Теперь точно расстреляют. Надо бы помолиться.

В самом начале она боялась насилия, но солдаты оказались на удивление предупредительными, никто и пальцем не тронул. Или это седовласый дедушко-ботаник постарался. На фронте ее не допрашивали, сразу отправили в Москву. Зато после двух недель со Шпицыным это страшное, непереносимое перестало пугать, вызывало только брезгливость и отчаяние. Первый допрос прошел ровно, даже благожелательно.

– Вы завербованы абвером? Намеревались перейти в тыл Красной армии?

Или:

– Кто ваш наставник? Фамилия настоящая какая? Куда велено явиться? К кому?

Она говорила правду, что никто ее не вербовал, что просто хотела разнообразить свою жизнь, глупая, посмотреть Россию, а в Италии мобилизация. Про родителей княжеской фамилии не говорила, рассказывала байки про русскую няню. На второй допрос шла без страха. И зря. Шпицын не спеша запер дверь, облизал ее сальным оценивающим взглядом:

– Сама разденешься или пистолет показать?

– Простите, я не понимаю.

– Все ты понимаешь, сучка, подстилка абверовская, шлюха фашистская.

Он подошел к стулу, рывком поставил ее на ноги и наотмашь ударил по лицу. Заорал:

– Заголяй зад, узнаешь, почем хер красного офицера.

Она зарыдала, а Шпицын уже расстегивал ремень, сдирал с нее одежду, грубо, бесцеремонно лапал за грудь, совал в рот вонючие пальцы. Ей казалось, что страшно, когда насилуют гурьбой. Нет, все равно. После первых минут уже безразлично, она просто перестала быть маминой гордостью, папиной любимицей, красоткой Стефани, Стешенькой и превратилась в половую тряпку, которой елозят по замусоленной клеенке, оттирая то ли кровь, то ли мочу. В конце он ее поцеловал в губы, долго, как будто любовник.

– Завтра придешь, продолжим.

Но потащили ее на допрос не завтра, а в тот же день.

– Я соскучился, давай еще разок. – Шпицын разложил диван, запер на ключ дверь и разделся. На этот раз он решил быть пообстоятельней.

Так и повелось. Иногда он насиловал Стефани впопыхах, не снимая сапог, иногда на диване, изобретательно. Каждый раз спрашивал:

– Ну что, понравилось? Лучше, чем с фрицами? А ты пока расскажи, девочка, кто тебя завербовал и зачем. Говоришь, нянька русская? А может, деды твои из беляков? Значит, происки контры. Снюхались, значит, недобитые с гитлеровцами. Ну-ну.

То ли на пятый, то ли на седьмой день, когда дрожащая Стефани зашла в кабинет, следователь плотно закрыл дверь, уселся за стол, отодвинувшись от него подальше, и приказал:

– Ползи сюда.

– Что?

– Ползи, говорю, на четвереньках.

Она опустилась и поползла; уверенная, что это точно смерть, даже молитву прошептала. Шпицын загнал ее под стол, подхлестывая ремнем, сам придвинулся вплотную, так что она оказалась зажатой между навощенных сапог и стенкой письменного стола. Оказывается, он успел расстегнуть ширинку, и перед ее лицом ухмылялся вялый буро-малиновый кончик.

– Ну? – прикрикнул он.

– Что?

– Соси давай! Как у фрицев сосала.

– Я… я не могу.

– Щас сможешь. – Он с силой сжал ее челюсти, и они раскрылись. Твердая, не знающая жалости рука нагнула ее шею к раззявленному бесстыдному паху. В рот забилось что‐то отвратительное, мягкое, вонючее, тут же начавшее твердеть, наливаться кровью, сочиться слизью.

– Вот так, хорошо. – Его чресла двигались, член дрыгался у нее во рту. – Теперь пососи сама, чтобы я почувствовал.

В этот день Стефани вырвало у него в кабинете. Шпицын заставил мыть пол, а потом снова изнасиловал, на этот раз сзади, грубо шлепая по ягодицам, как понравившуюся лошадь.

Вообще‐то она была уверена, что так и будет. И в том, что ее в конце концов убьют, тоже не сомневалась. Раньше хотелось как‐то оттянуть этот неприятный момент, а теперь, казалось, уже все равно.

Ее вызвали вечером. В кабинете побольше и почище, а главное, без черного дивана сидел седовласый полковник, красивый молодой азиат, который избил Шпицына, и еще один, постарше, тоже с узким разрезом глаз, почему‐то серых. Ее заставили написать все, что случилось с момента знакомства со Шпицыным, и отвели обратно в камеру.

Когда за Стефани закрылась дверь, Евгений спросил:

– Ну что, товарищ полковник, виноват мой сын или по беленькой? Ты уж прости, я мужиком его воспитал, чтобы честь имел. А насиловать военнопленных – это не к нашей фамилии. Пусть даже хорошеньких.

– По законам военного времени Артему положен штрафбат, ты это знаешь, Женя.

– А этому, насильнику?

– Ему – трибунал по‐хорошему. Но опять же по законам военного времени с врагами можно делать все, что угодно. Поэтому лучше бы хода делу не давать.

– Военные‐то его поймут. Те, кто похоронки получил, даже одобрят. А его собственная жена? Мать? Дочь? Может, у него самого спросим?

– Я пойду к себе, Жень, у меня дел полно. – Полковник поднялся и взял фуражку. – Вечером заберу тебя и поедем с беленькой ко мне на дачу, там поговорим.

– Заметано. Жду.

Полковник вышел, а Евгений остался с сыном. Но поговорить им не дали: начальство устроило срочное совещание с усталыми, только что с самолета дальневосточниками и ростовчанами. Первых Жока хорошо знал, со вторыми хотел подружиться: впереди этап трудного восстановления страны, немцы оставили везде мощную агентурную сеть, надо быть настороже. Главный ростовский контрразведчик оказался совсем молодым, болтливым. Пока ждали в приемной, разговорились. Долгие годы в доблестных рядах научили Евгения скрывать, что нутро уже наполовину затоплено ненастьем, что в голове только горячий Темка, ожидающий отца в полутемном коридоре. Он курил с новым приятелем и вспоминал свой памятный визит в Ростов осенью 1918‐го.

– А что, домик купчихи Масалитиной так и стоит? Мне он больше всех понравился. Есть в нем какая‐то восточная изюминка.

– Восточная? – ростовчанин удивлялся. – Хотя я на Востоке толком не был, не знаю, как у вас.

В это время пригласили донскую делегацию, а дальневосточную попросили еще подождать.

– Ну бывай, – ростовчанин сверкнул улыбкой, – приезжай к нам после победы. Буду ждать.

Жока дежурно кивнул, но больше не новому знакомому, а собственным воспоминаниям. Перед глазами вставал последний город, где он видел свою княжну, ту, которой смело говорил про любовь на всю жизнь, вставала набережная и громада вероломного парохода. Он смотрел кино из прошлого. Старые ленты, как обычно, вызывали только теплые чувства.

Тогда Шаховские разместились в номерах чистенькой гостиницы, а его поселили в пристройке для слуг, в маленькой желтой комнате с узенькой койкой и крашеным столом. Он и сейчас мог по памяти нарисовать завитушки на кроватной спинке. На следующий день, как по волшебству, в желтой каморке появился новый дорожный мешок, постепенно заполнявшийся вещами Полины – самым необходимым, что легко утаить от пристального взора maman. На третий день, пока Глеб Веньяминыч стоял в бесконечных очередях, добывая отметки в паспортах и билеты на пароход, Евгений с Полиной отпросились познакомиться с городом, а на самом деле просто нашли повод побыть вдвоем. Всего в трех кварталах от гостиницы Таганрогский тракт пересекал Большую Садовую – главную улицу города. На перекрестке возвышался дом Пустовойтова, похожий на вытянутую конфедератку для модников, с простроченными окнами и нахально вздернутым гребешком мансарды.

– Я люблю тебя, – не переставая твердил Евгений, – я счастлив, я сделаю все-все-все, чтобы ты тоже стала счастливой.

– Да я и так уже счастливая, только некрасивая. – Она покраснела и спрятала глаза. Из-под шляпки торчали не доросшие до приличной длины прядки светлых волос. Трогательный Гаврош, или последний писк заокеанской моды. На его вкус очень красиво, просто восхитительно.

– Я не могу судить, красивая или нет. – Он бережно взял ее за подбородок и приподнял лицо навстречу своему, жадно облизал хищными светлыми глазами. – Просто для меня ты единственная. Других нет.

Полина не отвела взгляда, наоборот, потянулась в нему телом, даже привстала на цыпочки. Расстояние между приоткрытыми губами становилось все меньше. На глупую картинку – обросшего азиата и барышню в криво сидящей шляпке на остриженной голове – снисходительно смотрел праздничный тортик городской думы, подбадривая немигающими окнами. Губы опасно сблизились, расстояние уже не могло бороться с магнетическим притяжением. И наконец случился электрический разряд. Всего на миг. Полина вздрогнула, ток пробежал вдоль позвоночника. Евгений застыл, а потом потянулся снова, на этот раз требовательно, прилип к испуганному рту, попробовал дотронуться языком, потом еще раз, смелее, и, уже понимая, что придется побороть нешуточное возбуждение, почувствовал слабое движение ответного поцелуя.

– Единственная, – выдохнул он вслух.

– Что с тобой, Смирнов? Говорю же, до нас сегодня очередь не дойдет. – Дальневосточник протягивал руку, прощаясь. – Пойдем по домам. Завтра наговоримся, а то ты седня какой‐то не такой.

– Пока, Валера. Спасибо тебе. До завтра. – Он пошел к себе, перенастраивая внутреннее зрение с прекрасного, волшебного, самого-самого важного в своей жизни поцелуя на грязное обвинение против сына и то омерзительное, из‐за чего это обвинение состоялось.

– Ну и натворил ты делов. – Евгений смотрел на Артема и хмуро качал головой.

– На меня нашло что‐то. Вижу: под ним лежит Эдит. Вот как есть говорю. Эдит перед глазами видел. Ну и не выдержал.

– Два ранения, контузия… Не удивляюсь, сынок. – Отец тяжело вздохнул. – Давай узнаем, кто такая эта Стефани и почему она говорит по‐русски, пороемся в документах. Может, это нам как‐то поможет со Шпицыным.

Он позвонил дежурному и попросил дело и личные вещи военнопленной Бьянконе, долго уговаривал, ссылался на полковника. Через час коробка оказалась у него на столе, подвинув только что заваренный в баночке чай. Паспорт, военная книжка, часы, мягкий, совсем не военный ремень, цепочка со старинными мужскими часами, штихельная резьба… Евгений взял вещицу в руки, охнул и присел на стул. Щелкнул крышкой…

– Зови сюда, – прохрипел он, умоляюще глядя на сына.

– Кого? Зачем?

– Зови эту Стефани.

Когда ее снова потащили из камеры, уже не оставалось сомнений, что теперь точно на расстрел. Как раз ночь, самое время. Но ее снова втолкнули в кабинет к вежливым и симпатичным азиатам: один постарше, второй помоложе.

– Что это? – Перед глазами качались на цепочке часы ее матери.

– Это часы. Мамины.

– Как звать маму? – Тот, что постарше, с серыми прохладными глазами, возбужденно хватался за ворот, говорил сипло, едва не задыхаясь. Молодой симпатяга, судя по всему, не понимал причины волнения, но сочувствовал.

– Полина Глебовна.

– Шаховская? – Теперь оба смотрели на нее, как будто разверзлись врата ада и она вышла оттуда с пылающими рогами. – А знаешь, кто я? Я Жока.

– Нет! – Теперь пришла ее очередь хвататься за изорванный ворот.

– Да! – Евгений распахнул футляр, сунул ей под нос монохромную миниатюру работы Дарьи Львовны. Княгиня не справилась с плоским азиатским носом, поэтому бросила его на полдороге, так что кончик висел отдельно от переносицы. Глаза вполне удались, но смотрели гневно. Чуть подсвеченный сзади затылок не влез в кружок, зато шея оказалась длиннее, чем на самом деле.

– Я не могу поверить, – прошептала ошарашенная Стефани, позабыв и про неминуемую смерть, и про насилие.

– Хорошо. Смотри. – Евгений подошел к столу и открыл верхний ящик. В его руке появились похожие часы, того же времени, как будто долго пролежали в одной коробке. Снова распахнулся футляр, и завороженным зрителям улыбнулась Полина-девочка, нежная барышня из старой, погибшей России. – Теперь веришь? – Серые глаза смотрели не мигая и не требуя ответа.

– Да, – прошептала Стефани, – она, как и обещала, носила ваш портрет до самой смерти. И… я вас, получается, нашла.

Глава 19

Серафима Григорьевна уродилась редкой красавицей: брови соболиные, косы тяжеленные, с ярко-синими глазами и сочными губами, как будто только что наелась вишни и еще не успела отереть ее сок. Не белесая голубоглазая скромница, сродни полевой ромашке, а настоящий алый мак. И семья справная, с достатком, приданого не придется стыдиться. В сибирском селе, что притулилось за холмом над Монастыркой, к ней не сватался только ленивый. Но родители отдали за приезжего, из костромских лесов кузнеца Ивана Лукича – бородатого и могучего, как Илья Муромец. Невестины проводы до революции устраивали такие, что вся деревня еще неделю пьяная валялась.

На новом месте ее встречали восхищенными вздохами – вот, мол, какую деваху Иван-кузнец оторвал, не зря сапоги стаптывал. Молодые отстроили новую избу, впустили в нее кота, как положено, Серафима налила молочка домовенку, и зажили соседям на зависть. Все складывалось в доме Ивана и Симы, кроме одного – не давал Бог детишек. Кузнечиха уже все испробовала: и лекарей, и заговоры, но все без толку. Лукич молчал, но хмурился, когда жена виновато стелила себе отдельную постель – мол, нельзя сегодня.

Важным караваном шествовали годы. Кубышка, надежно упрятанная в подполе, наполнялась заветными рубликами, на печи теснились караваи, расстегаи и куличи, а по натертым половицам так и не затопали маленькие ножки.

– Сима, доча, – уговаривала свекровь, – сходи в монастырь, помолися. Боженька добрый, даст Ванечке дитятю.

И Серафима шла не один раз, босиком, стояла на коленях по полдня, не разгибая спины. Жила месяцами с монахинями на пустом хлебе и воде. Не помогло. В селе начали на нее жалостливо коситься, а вдовая Марфа ни с того ни с сего зачастила в кузню, каждый раз наряжаясь не по‐рядовому.

Когда до рокового, последнего отчаяния оставалось совсем чуть‐чуть, по лесам пошли слухи, что в глуши появилась новая поселянка: то ли травница, то ли Баба-яга. Никто точно не знал, откуда она прибыла в их края. Хромой юродивый окрестил ее половецкой шаманкой, а набожная свекровка называла не иначе как полесской ведьмой. Серафима не очень полагалась на ведовство, но отчего бы не попробовать?

Она решила не советоваться с Иваном. Зачем бередить ссадину? Вдруг из затеи ничего путного не выйдет? Пригожим летним утром деревенские бабы отправились в лес по грибы, и Серафима увязалась с ними. Но заглядывать под кусты и лазить по оврагам не стала: взяла свой узелок, махнула подружкам, чтобы не искали, и потопала по тропинке в самую чащу, куда забредали только кикиморы, и те нечасто. В узелке кроме пирогов, вяленой рыбки и крынки со сметаной лежало самое дорогое – матушкино колечко. И деньги, само собой.

Дорога оказалась недлинной и нестрашной, ни волков не встретила, ни трясин. Через час с лишним увидела обыкновенную покосившуюся избушку, обмазанную глиной, из стен торчали сучья и трава – видать, наспех чинили. На зов вышла крепкая старуха в обвязанном крест-накрест шерстяном платке. Один глаз у нее уродился синим, а второй – коричневым в крапинку. Это не сразу замечалось, просто как будто что‐то потустороннее в лице, взгляд нечеловечий. Огромные красные руки не знали покоя: пока Сима делилась бедой, та что‐то терла, мешала, заворачивала – в общем, ни минуты не теряла. Увидев, что гостья от ее рук глаз не отводит, пояснила:

– Ты, касатушка, прости уж: сейчас лето, ежели не наберу потребного, то зимой куковать придется. У меня ни минутки для безделья нет.

– Да, да, – закивала посетительница, – а мне‐то помочь сумеете?

Хозяйка прищурила коричневый глаз:

– Ты неверно спросила. Помочь не смогу, а показать дорожку сумею.

– Ну? – Сердце взволнованно застучало. – Бабушка, я вам гостинцев принесла и плату, какую назовете…

– Не в этом дело. Лекари верно говорят: бабское нутро – сплошные загадки. Я кашель могу остановить, печень почистить, кости вправить. А то, о чем просишь, касатушка, решается не здесь, а там. – Черный от травяных соков палец выстрелил вверх, как будто неведомая сила обитала под этой конкретной камышовой крышей. – Пойдем со мной.

Она провела Серафиму за печку, взглядом приказала молчать. На сложенном вчетверо одеяле спал белобрысый мальчонка лет двух-трех, вздрагивая во сне и подрыгивая худенькой ножкой.

– У них весь хутор сгорел, – вполголоса пояснила травница, – его мать в окошко выкинуть сумела. Как он уцелел, неведомо – видать, была на то Господня воля. Или смышлен не по годам: отполз в сторону от огнища. Родни не осталось. Я вот выхаживаю у себя, потом куда девать, не знаю. Я стара уже дитя нянчить, да и учиться ему надо.

Серафима смотрела на нее с испугом, понимая, к чему старуха клонит. У них с Иваном уже случались разговоры о приемных детях, и она поняла, что эта дорожка для их семейства поросла сорной травой.

– Мужики с того хутора как раз караванщиков поджидали, тех, которые в степи Тургайские ходят. Они и нашли его на пожарище, на верблюде ко мне в лачугу привезли. Ты когда‐нибудь живого верблюда видела?

Сима покивала, да, мол, видела. Ее как‐то верблюжья тема в тот миг не волновала.

– Возьми его, расти, как под сердцем ношеного, люби, а там… – Ведунья запнулась и снова посмотрела наверх.

– Да мне бы, бабушка, по своему делу, – начала Серафима и задумалась. Раз старуха говорит, что ей помощи ждать неоткуда, значит, так и есть. Хватит себя обманывать. Старость уже не за порогом. А Иван крепкий мужик, с достатком. Легко найдет себе молодку, которая с полдюжины нарожает. А так будет и у Симы своя радость, все не одной в старости углы отирать. – А знаешь, бабушка… пожалуй, ты нашла мальцу мамку. – Сказала и поперхнулась, как кипятку хлебнула невзначай, сама испугалась своих слов, потому и выпалила их побыстрее, чтоб не передумать.

– А я так и поняла, как только ты в дверь постучала, – спокойно промолвила старуха. Видимо, и вправду заранее знала. – Его Микиткой вроде кличут. Только ты знай, он не разговаривает и судорогами страдает, после несчастья это с ним… Непросто ему далось выживание‐то. Да ничего, даст Бог, все наладится.

Сима слушала и все больше жалела о принятом без согласования с мужем решении: и болен, и немтырь, и пережил трагедию. Как она справится с таким мальцом? Ей бы здоровенького, послушного, улыбчивого. И желательного своего собственного.

– Ты не бойся, что он не твоей крови. Люди родными становятся не по крови, а по душе. Сколько в него вложишь, столько тебе и вернется.

Ну, делать нечего. Серафима глубоко вздохнула и отчеканила:

– Нет… никакой это не Микитка… Это мой Валька, Валентин, сынок мой родной. И не болен он вовсе, просто напужался без мамки.

В этот момент то ли Микитка, то ли Валька открыл глазенки и спросонья потянулся к Симе.

Домой она вернулась в сумерках: малыш оказался тяжеловатым, еле‐еле донесла, но с рук ни разу не спустила, прижимала к сердцу и шептала какие‐то небылицы, чтобы не захныкал. Вот теперь встреча с волками по‐настоящему пугала.

Иван встретил приемыша лучше, чем она ожидала. Первые два месяца тяжеловато пришлось, а потом и Валька, и его приемные родители забыли эту историю, жили, как будто и вправду сами родили себе белобрысое счастье. В напоминание о пережитом у Валентина остался только чудный дар: он видел больше, чем другие. Сначала в его способностях сомневались, потом привыкли. А Серафима через год родила дочку, а потом еще двух пацанят.

* * *

К лету 1943‐го пилось уже хорошо: не беспросветно-горько, как в 1941‐м, и не тоскливо, как в 1942‐м. Аппетит вернулся вместе с первыми победами на фронтах. А пить следовало, чтобы заглушить хроническую боль, чтобы помянуть тех, кто уже никогда не поднимет стакан, не разобьет спьяну банку с огурцами, не похлопает по плечу. Валентин на знакомой красно-клетчатой кухоньке разливал замечательную водку и радовался, что удалось выкроить вечерок для посиделок с родной душой.

– Завидую тебе, Женька! Какой ты человек, а? Вокруг сплошное говно, ты в нем плаваешь по уши, а на душе какая‐то романтика. Откуда берется?

– Это капитальный комплимент, Валек, давай выпьем!

– За тебя, мой романтичный друг, все‐таки завидую тебе. – Валентин поднял граненый стакан, отставил в сторону мизинец, выпил и занюхал черной горбушкой, натертой чесночком.

– Так что ты посоветуешь мне делать? – Евгений встал, прошел два шага до окна, уперся в подоконник и опасливо выглянул на улицу.

– Проверяешься?

– Да нет, уже привычка.

– Я тебе вот что скажу: правду – ее завсегда защищать легче. И придумывать не надо. Я бы попробовал рассказать всю историю, как ты мне сейчас рассказал, а в конце добавить, что ты ее перевербуешь. А ты и правда могешь. Даже если не выйдет ничего из этого, то хоть время выиграешь.

– Да кому нужен такой агент? Она же ненадежная, запуганная. – Евгений пренебрежительно махнул рукой.

– А твою девчонку сейчас и не пустят в дело. Пусть посидит у меня, пообвыкнется, заматереет. Потом якобы сбежит. Через Китай. Такая симпатяга и пригодится на той стороне. И ей веры будет побольше. Сейчас пусть расскажет, что ее отец с итальянскими генералами сюсюкался, фамилии назовет. У нас, знаешь ли, смертей хватает: одной фашисткой больше или меньше – все равно. А так в будущем своя доносчица будет в логове потенциального врага.

– Ты складно сочиняешь. А кто мне поверит?

– Ха! Разве я сочиняю? Я на голубом глазу. И ты тоже. Время надо выиграть. Потом видно будет. Все равно ее расстреливать вряд ли станут. Просто отправят в лагеря вместе с остальными пленными, там и сама недолго протянет.

– Пленные… Куда девать этих пленных? – Нетрезвые мысли свернули на привычные рельсы.

Евгений не раз видел длиннющие эшелоны, запрудившие железнодорожные узлы. Техника и продовольствие застревали, спотыкаясь об этих каракатиц, армия оставалась голенькой, без снаряжения. А ведь сотни тысяч ртов еще и кормить надо, сторожить. Военнопленных кормить – значит у своих, у советских голодных детей забирать. Это правильно? Возможно, среди них и тот, кто стрелял в Артемку, в его собственного малыша – розовый комок счастья на руках у юной Айсулу. И тот, кто убил Сергея, Вадима, Тимура, – длинный список имен, с кем он уже никогда не выпьет за победу. Злость сжимала челюсти, казалось, мог бы своими руками передушить, вставить рожок в автомат и давить на курок без устали. Но тогда чем он отличается от тех же фашистов, стреляющих в безоружных, в стариков и детей?

– А что прикажешь делать? Отпустить на все четыре стороны, чтобы Гитлер раздал новые автоматы, и они снова пошли стрелять в наших, тех, кто еще худо-бедно в строю? Ни хрена! Голодом морить? С ними так и поступают, честно говоря.

– Ладно. – Евгений подошел к раковине, плеснул в лицо холодной водой. – Ладно, допустим, выиграем время. И в этом случае нет гарантии, что она уцелеет «во глубине сибирских руд».

– Почему? Знаешь, Жень, там тоже живут, если что.

– Но как живут? Это у тебя все сытые, шито-крыто.

– Это мой долг, я тебе уже говорил. Думаешь, я на войну не просился? Знаешь, что мне сказали: ты и так на войне. – Валентин помолчал, разлил водку по стаканам и, не чокаясь, выпил. – И я буду воевать дальше, потому что на мое место всегда могут назначить сволочь, тогда другая история начнется.

– Валек, не могу я допустить, чтобы Полинину дочь насиловали, чтобы измывались над ней. – Евгений заметно охмелел. – Хоть убей, не могу. На преступление пойти могу, убить кого‐нибудь нарочно или невзначай могу, а закрыть глаза на ее судьбу не могу.

– Ну точно романтик. – Сибиряк добродушно рассмеялся. – Понял я тебя, браток, понял. М-да… У всякого своя романтика. Помнишь, я к твоему отцу съездить собирался? На верблюдах покататься.

– За верблюдов! – Цокнули стаканы, с сухим хрустом разломился тонкий шелпек[121], как обычно пополам. – Скажи мне, Валек, а мы победим?

– Ха! – От неожиданности Валентин поперхнулся, долго кашлял, сотрясаясь грузным телом. – Я тебе что – Информбюро?

– Ты мне как‐то сказал, что война начнется. Теперь скажи, чем она закончится.

– Победим, Жень, победим. Но какой кровью? Победа ли это?

– «Тогда считать мы станем раны, товарищей считать…» – траурно процитировал Евгений, но тут же встрепенулся. – Победа! Это будет самая славная победа.

– Тогда за победу.

Валентин приезжал в Москву часто, иногда всего на полдня, хотя не всегда удавалось вот так посидеть по душам. А его закадычный Женька больше никому не мог открыться: страдал, терпел и молчал, переваривая лохани помоев, что копились в душе.

Теперь, выдувая в форточку дым папиросы, он радовался, что Валек не отшутился, не отправил легким матом куда подальше. Значит, есть шанс. Об одном жалел полковник контрразведки Смирнов, собираясь на следующий день к генералу на аудиенцию: все‐таки следовало спросить у наперсника, будет ли ему успех в этом деле. Пусть бы посмеялся, что Женька его к бабкам-гадалкам причисляет, все равно. Но с поддержкой как‐то надежнее.

В кабинет заглянул Артем:

– Если Стефани будешь вызывать, можно мне присутствовать? Это же не допрос, правильно?

– Нет, не допрос, я вообще не следователь, и тебе прекрасно это известно. И нет, присутствовать нельзя.

Недопустимая вольность сына больно саднила отцовское сердце. У них там, у партизан и диверсантов, нет ни нормальной дисциплины, ни положенной субординации. Им прощается. А здесь – это не там, не за линией фронта, это опасная прорубь тактических приемов для выживания, то самое говно, которое кроет матом Валентин и в котором каждый день приходится плавать.

Шпицын, которого Артем люто возненавидел, а Евгений прозорливо побаивался, оказался на удивление покладистым.

– Вы че? Она ж вражина! Она гниль фашистская, за что бы мне с ней по‐человечески обращаться? – тараторил он, стыдливо прикрывая синяки и разбитые губы. – Сказали бы по‐свойски, что не надо ее трогать, я бы и пальцем… еще и помог бы. Вы че как неродные?

– Да мы и сами не знали, Василь Еремеич, ты нас прости. А сынок мой контуженный, ему бы лечиться, да видишь, какая заваруха, приходится жертвовать самым дорогим.

– А у меня всю жизнь одни спотыкачи, я уж привык. Одна фамилия чего стоит – Шпицын. Не Спицын, а через «ш». И сплошные шпицы, куда ни наступлю.

Офицеры дежурно покивали головами, мол, сейчас у всех так вне зависимости от фамилии.

– Вчера бронь продлили, опять не пускают на фронт – здесь я нужон. – Он возбужденно посмеивался и потирал руки, отчего жалобы звучали как похвальба.

– Ладно, Василь Еремеич, еще раз прости. И фамилия у тебя стоящая, и сам ты мужик нормальный. Если хочешь, можешь Темке врезать, чтоб не обидно было. Можешь – мне. Зла держать не буду, честное офицерское.

– Понимаю, Евгень Федорыч, разве ж не понимаю. Ладно, бог с ним, перемелется – мука будет. У меня ж жена, дети, мне тоже оно без надобности.

– Вот и лады. Держи примирительную трофейную, и разойдемся друганами. Нам ведь еще вместе фашиста рубить! – Евгений протянул пузатую бутыль первостатейного французского коньяка из запасов немецкого генерала Георга Рейнхардта, оставленных в спешке отступления под невзрачным героическим городком средней полосы.

– Давай уж вместе тогда, чтоб не обидно.

– Прости, Василий Еремеич, у меня друг прилетел из Красноярска, не могу обделить вниманием.

– Лады! – Шпицын убрал бутылку в стол, но не торопился прощаться.

– Мы пойдем? – вопросительно посмотрел Евгений.

– Ну… Как хотите…

– Говори уж, не томи. – Евгений чувствительным ухом контрразведчика слышал недоговоренность.

– Ну давай уж все‐таки… – Шпицын встал из‐за стола, покосился на собранный диван, ставший сразу незаметным, позволительным. – Давай все‐таки врежу тебе.

Кулаки сжались быстро и непроизвольно. Но тут же кисти приветливо взлетели, распались ладонями вверх на два приветливых лепестка.

– Хорошо. – Голос не дрожал, не кололся льдинками, не стучал дробью по истасканному паркету, а звучал игривым многоцветным куплетом старой, но всеми любимой песни. – Тема, выйди на минутку.

Сын замер, задрожав опущенными плечами.

– Выйди, сынок, я сказал, подожди меня за дверью, – ласково повторил Евгений и, видя, что тот не сдвинулся с места, еще раз повторил, настойчивее: – Ну-у-у?

Артем вышел, в ушах шумело, он знал без всякого зеркала, что щеки стали красными. Знакомая рука мягко взяла его повыше кисти.

– Пойдем, сынок, все нормально.

Они шли рядом, вместе ненавидя Шпицына. Во всем похожи: фигура, разворот широких плеч, разрез глаз.

– Ты думаешь, что виноват? Нисколько. Я горжусь тобой. Ты думаешь, я не рад, что встретил Стефани? Тогда ты просто маленький дурачок. – Евгений добродушно рассмеялся. – Если бы в свое время ее прадед и дед не помогли моему отцу, меня бы здесь не стояло, а значит, и тебя, и Дашки, и бабка твоя никогда не была бы счастлива, и мать. А если бы не было в моей жизни Полины, то и не знаю… – Он поискал слова, не нашел и в конце концов махнул рукой. – Выходит, всяко-разно я должен принять участие в судьбе этой девушки. Видишь ли, сынок, жизнь – это такая волшебная дорога с испытаниями, Стефани – очередное из них. Проверка на вшивость. Еще один верблюжий переход. Я не буду себя уважать, если останусь безучастным. Если надо пойти на преступление, что ж, я готов. Я уже пожил, послужил, революцию видел, людей убивал. Меня не жалко и… есть за что наказывать…

– Что конкретно ты имеешь в виду? – Сын уловил в словах отца потаенную нить.

– Так что ты, Темка, ни в чем не виноват, это моя ноша, и мне она по горбу. – Отец, как выяснилось, его не слушал.

– Ты хочешь устроить?.. – Артем проглотил страшное слово «побег».

– А?.. Ничего, сынок, совсем ничего. Пока. Я просто должен капитально позаботиться, чтобы она осталась жива.

За окном набирало силы лето, трещали стрекозы, москвичи открывали заклеенные крест-накрест окна и дышали теплом, густо сдобренным надеждой. Фронтовики, заброшенные прихотью командования в увольнительные, с удивлением смотрели на женщин в ситцевых платьях, на выметенные мостовые и призывные афиши кинотеатров с улыбающимися красотками и импозантными кавалерами. Им, казалось, невдомек, что жизнь продолжается. Хотя никто не знал, как долго провисит наспех намалеванная холстина, прикрывающая выбоины на облезлой стене.

Конечно, генерал послушал Евгения и отдал приказ отправить Стефани Бьянконе как потенциально завербованную единицу не в жуткий лагерь-могильник для военнопленных, а под присмотр Валентина. Иначе бы проницательный советчик не надоумил пойти ва-банк. Опытный полковник контрразведки давно подозревал, что его закадыка не обыкновенный смертный: он звездочет, архангел, пророк, бог весть кто. Ну и пусть! Главное, чтобы кое‐где, хоть изредка, нечаянно, на запутанных тропинках судеб встречались такие люди.

В ту ночь Евгений спал как убитый, причем спал дома, рядом с женой, в уютном запахе поспевающего теста и замытых, тщательно выведенных обид. Айсулу – жаворонок, ей легко в пять утра подскочить, выпорхнуть из теплых объятий предрассветных простыней и побежать на кухню стряпать завтрак. Даша – лентяйка. Ей все равно. Тема – сова, ему полночи не спится, борется с какими‐то своими мыслями, курит на балконе, вступает в спор с засохшим алоэ в помятом ведре, любуется обольстительным шатром ночи, продырявленным иголочками любопытных звезд.

На самом деле Артем ночи напролет вел беседы с темноволосой, рассказывал про чудесную встречу со Стефани, в который раз просил прощения. Скоро, совсем скоро над ним распахнется небо недружественной Европы, на этот раз албанское. Советское командование чутко следит за настроениями всех оккупированных территорий, содействует. Пусть Албания, пусть Чехия, пусть Германия – лишь бы не Польша, где каждый камень мостовой, каждое небрежно брошенное «пшешкадзам» напоминало о потерянной любви, пахло ее кровью, отзывалось эхом ее стонов.

Артем заставлял себя думать только о победе. Но вот странность: пока он беседовал с Эдит, в голову просачивалась Стефани. Они приходили по очереди, каждая по многу раз за одну ночь, сидели в одинаковых позах, носили одну и ту же одежду, произносили одни и те же слова. Теперь он и сам затруднялся ответить, у кого какие губы, какие родинки. Обе темноволосые, но Стефани пониже ростом, поплотнее телом и посветлее лицом. Эдит смуглая, тонкая, с длинной неспокойной шеей и острыми выпирающими ключицами. Была. Эдит была. А Стефани есть. И ее еще можно спасти.

Такая простая мысль сразу оправдала его прегрешение – неверность памяти темноволосой. Ведь ради спасения надо чем‐то жертвовать.

Молодая кровь требовала романтических специй, не желала укладываться в гроб вместе с дорогими воспоминаниями. И он разрешил себе мечтать. Не сразу, только к зиме 1944‐го, когда молчаливая страстная албанка сняла с него пояс безбрачия, добровольно надетый после трагедии в Белостоке. И потом еще он долго себя корил, но уж больно требовательно ныло нутро, не позволяя думать ни о чем другом. В конце концов, это же вредно для дела, когда опытному диверсанту везде чудится распаленная женская плоть. Албанская прелестница как пришла, так и ушла, а Стефани осталась, приходила во сне, садилась на скирду соломы или на овчинный тулуп и рассказывала о себе, об Италии, о старинных роскошных замках и живущих в них легендах или сидела молча, подолгу глядела не своими глазами.

Перед отъездом отец сказал ему странное: «Если я не буду тебя встречать с фронта, помни: на твоих плечах три женские судьбы». Три – это кто? Мать с Дашкой – понятно. А третья? По-всякому выходило, что Стеша.

Война перевалила через советскую границу, и это событие радостным салютом заискрилось в глазах измученных фронтовиков. «Наша земля свободна от гитлеровских захватчиков», – трубили сводки Информбюро. Ура! Свободна! – ликовали рядовые и сержанты, связисты и матросы, пушкари, ветеринары, снайперы и скромные медсестрички.

«Наша земля свободна, скоро победа», – дружно звенели стаканы, и счастливые рты глотали горький самогон, чтобы подсластить свою радость.

Из Албании Артема перебросили в Румынию, а вскоре туда подобрались и советские войска. Закруживший голову древними сказками Бухарест промелькнул как нарядная, но потертая открытка на дне походного чемодана.

– Как у них красиво‐то! Как в Испании. – Артем искал поддержки у сослуживца, бородатого литовца Андриса.

– Да, симпатично. Но не так, чтобы с ума сойти.

– Ты не понимаешь, Андрюха, – не отставал Артем, – я‐то в степи родился, там ничего подобного не встретишь. А тут ни одной простой линии. Богато и со вкусом.

Они смотрели на затейливую пироженку из травертина, с многоступенчатыми карнизами, крошечными цветочными балкончиками и полукруглой крышей над томными каменными девами парадного. Выломанные штакетины открывали глазу неухоженный цветник. Сослуживцы медленно обошли коттедж, останавливаясь, чтобы поглазеть на завитушки по углам. С торца находился еще один подъезд, попроще, из него как раз выносили гроб.

– А в Ленинграде тебе не понравилось? – спросил Андрис, увлекая Артема подальше от чужого горя.

– Я в Ленинграде не был.

– А в Киеве? А у нас – в Таллине, Риге?

– Тоже не был. Я в Красноярске был. В Омске.

– Ну, браток, я в тех краях не был. Для меня этот Бухарест роднее выглядит, чем Москва. Тут нам не понять друг друга.

– А что, у вас тоже старины много? – Любопытство лезло наружу, никакими зарубцевавшимися порезами его не удержать.

– И-и-и, да еще не такой. Ты приезжай после войны, сам увидишь.

Через три дня Андрис подорвался на мине, и Артем нес его в наскоро сколоченном гробу на раненом, поднывающем плече мимо равнодушных кариатид и надкусанных войной рюшек надменных дворцов.

Праздничные фейерверки превращались в грозовые канонады, слезы радости, не успевая высыхать, становились траурным плачем. Разогнавшееся на Восточно-Европейской равнине колесо истории неумолимо катило к Берлину – магниту, притягивающему силы со всех концов огромного континента. Они топали и ехали, плыли и летели, опоясанные пулеметными лентами, облаченные в защитку и камуфляж, позвякивающие касками и котелками, с матерщиной или песнями, с гармошками или зачитанными томиками Ахматовой.

Из Румынии Артема перебросили в Венгрию, и там для него война закончилась третьим по счету ранением. В Берлине побывать так и не удалось, зато вдоволь полюбовался руинами Буды и Пешта, которые напрочь затмили Бухарест, ставший ненавистным из‐за гибели Андриса.

Наверное, в мирное время венгерский город кружился в дунайском вальсе, звенел чугунными мостами, улыбался арочной галереей и игрушечными башенками Рыбацкого бастиона. Наверное, огромный старинный собор возвышался над ликующей толпой богатой ярмарки. Возможно, старинные фонари на набережной рассказывали свои романтические истории, а купола-колокольчики купален обещали забытье и умиротворение. Может быть, в то время горожане катались на коньках по замерзшему пруду перед замком Вайдахуняд, как в зимней сказке, представляя, что за резным фасадом танцуют на балу сказочные принцы и принцессы.

Теперь же оставалось только догадываться, как могло выглядеть до войны все это великолепие: уродливые булыжники под ногами, зияющая рваными дырами старинная кладка. Артем брел по городу медленно, часто переводя дыхание. Не верилось, что войне конец. Казалось, что она как жидкость, перетекающая из одного сосуда в другой: где‐то убывает, чтобы в другом месте вспыхнуть поярче. А теперь – все.

Евгений встретил сына поседевшим. Смуглые скулы, гладкое лицо без морщин, холодные хищные глаза, а над ними платина челки.

– Я хочу поехать в Китай надолго, мне надо. Но перед этим мы с тобой должны кое‐что сделать. – Он никогда не сюсюкал, шел кратчайшим путем.

– Я готов, только мать обниму с Дашкой.

– Обнимешь. С ними, слава богу, все хорошо.

– И… – Артем замялся. – Мне интересно узнать, что там со Стефани.

– А где документы покойной Эдит? – ответил вопросом на вопрос Евгений.

Глава 20

Из небогатого арсенала игрушек Даша больше всех любила войлочного верблюжонка, сшитого бабой Глашей из старого дедовского чапана. Игрушка получилась славная: горбы стояли упругими горками, набитые не ватой, а настоящей шестью, сам зверь темно-палевый, а попона сверху ярко-красная, с бахромой, для нее пригодились обрезки от праздничного детсадовского платья и бантики. То есть в попоне была заслуга самой Даши. Деревянные глаза, виртуозно выпиленные дедом, светились добротой, рот из толстой шерстяной нити улыбался хозяйке. Только ноги подкачали, не желали стоять, норовили свернуться клубочком и уронить громоздкое туловище. Ну ничего, Айсулу их пришила к животу, и теперь верблюд лежал на пузе. Так еще лучше. Хватит ему мыкаться по свету, пусть отдохнет. Отличившимся куклам выпадала награда посидеть на горбатом чуде, а всякие плюшевые собачки и мишки резонно полагали его вожаком племени, слушались. Маленькая Даша по вечерам рассказывала своему зверинцу сказки, воспитывала.

Когда повзрослела, стала делиться секретами. Поговорит с деревянными глазами, и вроде полегче становится, не так страшно ждать новостей от отца, от брата. Как будто с бабушкой пошепталась, с дедом помолчала.

Письма в Новоникольское получались у нее скучными, объективно-практичными: что ест, как школу побеждает, куда пойдет учиться. На бумаге не выходило лить слезы по несущественному, но накипевшему, бояться до судорог, надеяться на девчоночью дружбу или мечтать о первой настоящей любви. Эти слова не для бумаги, только для шепота в войлочные уши.

Отца она редко видела, а матери, всегда готовой расстроиться, не доверяла: той всегда мерещилось только опасное, лучше не травмировать. Мама лучше пусть споет или расскажет, как жила в степи до революции. Даше ее истории напоминали рассказы Гайдара, ничем не хуже, век бы слушала.

– А вы с папой вместе воевали против беляков? – Обычный долгий вечер начался с коварного вопроса.

– Папа был командиром отряда, а я просто там жила, помогала. – Айсулу уселась поближе к окну, чтобы посветлее, и раскрыла тетрадки со школьными заданиями.

– А за тобой все в отряде ухаживали, да? Ты же страшно красивая была. – Подрастающую кокетку в силу возраста интересовала романтика.

– Не все. Зачем мне все? – Красиво вырезанные глаза матери, совсем не постаревшие, без морщин, лукаво заиграли.

– А когда ты увидела папу, то сразу поняла, что у вас любовь?

– Да, сразу, бесповоротно.

– А он?

– И он. – Айсулу не брезговала украшательством, в ее устах семейная история обрастала фантастическими деталями.

– А если бы ты не встретила папу, то за кого бы вышла замуж?

– За кого? – Долгая пауза и в секунду погрустневшие глаза. – Ни за кого бы не вышла. Одна бы жила. Не нужен мне никто другой.

– А если по‐честному. – Дочь почувствовала неискренность, с детской жестокостью требовала обнажить неприглядную изнанку романтической истории.

– По-честному – выдали бы меня за злодея, за разбойника. – Айсулу округлила глаза, превращая разговор в шутку.

– А он красивый?

– Кто? – Мать удивленно вскинула голову, отодвинула тетрадки.

– Злодей, кто еще.

– Разве злодей бывает красивым, балапаны́м?[122] Жуткий он был, старый, всегда в черном ходил. Фу-у-у.

– А если бы ты вышла за него, кем бы сейчас была? – Сюжет несостоявшейся драмы показался любопытному подростку жутко интересным.

– Надеюсь, что вдовой! – Айсулу не удержалась и ответила не по‐детски, но тут же спохватилась. – Казаны бы мыла в юрте, верблюдов доила, коз пасла.

– У-у-у, страшно представить! – Дашка задумалась, погрустнела, но ненадолго. – А он?

– Что «он»? Кто «он»?

– Папа! Папа всегда хотел только на тебе жениться?

Айсулу пожала плечами и печально улыбнулась:

– Ты лучше у него спроси.

Дети войны быстро взрослеют. Им непонятны страхи перед грозным отцом или суровой матерью за нечаянную двойку в дневнике. Главное, чтобы родители встречали дома – хоть с пирожками, хоть с ремнем, но дома, в крайнем случае можно, чтобы просто на этом свете. Где‐то дышали, ходили. Это ничего, что каждый день приходилось бояться, к этому легко привыкнуть, лишь бы сутулый однорукий почтальон не притащил страшный конвертик.

Даша тоже быстро повзрослела, вытянулась. Она сама еще не приноровилась к новому росту и ходила по квартире шатаясь, задевая худыми коленями дверные косяки, обшарпанный секретер. Ойкала и шипела, набивая синяки. К тому, что смерть навсегда украла Эдит из их жизни, она тоже не могла привыкнуть. Как так? Столько сил, столько любви положено на то, чтобы испанка стала своей в семье, и ее без спроса похитила война. Так нечестно.

Мелкая хитрюга всегда считала себя любимым ребенком, а старшего брата – главным. Он мужчина, наследник фамилии. Как же теперь продолжать род, если Артем овдовел? С Айсулу дочка не хотела говорить о больном, а с отцом можно.

– Папа, ты, когда маму встретил, сразу страшно влюбился? – Она подкараулила отца утром, еще не замороченного сутолокой, не разорванного на части тысячами вопросов и запросов.

– Кто? Я? – Евгений глянул на любопытную сверху вниз и пошел умываться. Из ванной донеслось приглушенное «нет».

Даша обомлела и приклеилась к порогу ванной комнаты. Теперь стало в тысячу раз интереснее. Выходит, мать наврала.

– Папа, папа, а ты с самого начала на ком хотел жениться? – Вопрос получился корявый, не о том, не про любовь, как хотелось, но про тонкие материи с отцом говорить язык пока не поворачивался.

Евгений понизил голос, опасливо оглянулся на спальню, где переодевалась Айсулу, и приложил палец к губам:

– Послушай, Минчжу[123], а давай прямо сейчас договоримся: ты будешь единственной… м-м-м… красоткой, которой я стану говорить только правду, одну правду, а я стану единственным мужчиной, которому ты никогда не будешь врать?

Дашка почувствовала острый запах настоящей интриги, теперь молчать и терпеть совсем не осталось сил. Она яростно закивала, соглашаясь, схватила пачку папирос и побежала на балкон, приглашая отца последовать за собой. Он ухмыльнулся, но все равно пошел сперва на кухню наливать кофе.

– Ну, барышня, с чего такой капитальный допрос? – Он плотно прикрыл за собой балконную дверь и закурил, отодвигаясь подальше от ребенка. – Неужто ты влюбилась?

– Фу, вот еще. – Она фыркнула и покраснела. – Просто интересно. Хватит уже держать меня за маленькую, давай говорить на взрослые темы.

– Про войну и про работу нельзя, я подписку давал. – Евгений поднял свободную от чашки левую руку с зажатой в ней папиросой, сдаваясь в плен детской непосредственности. Дым поплыл по балкону между пустых пыльных коробок и банок с солеными огурцами, он скрепил их тайну ненадежным замком.

– Так на ком ты хотел жениться?

– Ты ее не знаешь. Ее… ее больше нет.

– Как? – Даша смертельно расстроилась. Получалось, она, сама того не желая, разбередила зажившую уже сердечную рану. – Прости, пожалуйста… Я страшная дура… Я не должна… А… Она умерла, и ты… влюбился в маму?

– Нет. Она уехала, а я остался. Я отказался от нее. Я сам виноват. А уже потом она умерла. И да, я влюбился в маму. – Евгений подул на кофе, отхлебнул. – Ты большая уже, ты должна понимать, что жизнь капитально не похожа на сказку.

– А если бы ты на ней женился, то кем бы сейчас был? – Следовало расставить все по местам в непростой семейной истории.

– Наверное, шарманщиком. Или грузчиком. Или генералом. – Отец невесело рассмеялся. – Не знаю. Все‐таки скорее грузчиком, чем генералом.

– То есть ты бы не стал красноармейцем, коммунистом? – Дочка всерьез испугалась.

– Нет, не смог бы стать. Поэтому и остался. И ее отпустил. Зато встретил твою маму.

Порыв осеннего ветра снес с тополя шлейф золотых листьев, поиграл им и рассыпал перед лавочками на горе дворнику. Оставшееся без маскировки птичье гнездо сиротливо вздохнуло и накренилось. Птенцов в нем давно уже не водилось: выросли, улетели строить свою поднебесную жизнь.

– А знаешь, это страшно хорошо, что ты мне рассказал, – резюмировала Даша, вглядываясь через стекло в комнату, не слышит ли ее мать, – значит, и Темка сможет снова влюбиться. Чем он хуже тебя?

– Сможет, – эхом отозвался отец, – ничем не хуже, капитально лучше меня. Главное, доча, верить, что у жизни припасен второй шанс.

* * *

А Стефани не верила во второй шанс: тот, что ей выпал при рождении, оказался сказочно хорош, а она его профукала. Внучка потомственных российских дворян всегда нескромно полагала, что владеет русским языком совершенно свободно, хоть преподавать иди. Она все детство и юность смаковала русские романы, обожала Чехова, плакала над Тютчевым. С Гоголем у нее сложились непростые отношения, как положено в каждой большой любви: сначала непонимание, удивление, потом распознавание, привыкание, в конце концов безудержный восторг, полет и страсть. Она причмокивала уменьшительно-ласкательными суффиксами, пела вкусные архаизмы и даже полюбила вареники, надеясь, что в один прекрасный день они научатся сами нырять в сметанку, как у пузатого Пацюка в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». В лагере же оказалось, что это не весь язык, что есть целые пласты, залежи, о которых она даже не подозревала.

– Заныкай! – кинула ей в первый день мешочек чего‐то колючего худющая Лара с несчастными выцветшими глазами. У нее сын остался в оккупированной Белоруссии, и кто‐то нашептал, что видел его в справной форме полицая.

– Что сделать? – не поняла Стефани.

– Нычку. – Лара недовольно скривилась.

Видя, что новенькая попалась недогадливая, она вырвала добычу из неуверенных рук и нырнула с ней в угол, там поковырялась и вылезла с удовлетворенным хмыком:

– Че, нерусь, поди?

– Нет, русская я. – Стеша неукоснительно придерживалась легенды: никакой итальянской армии, никакого плена, только незапятнанная русская биография, иначе может однажды утром не проснуться.

– То‐то и зырю, что на литовку не манаешь, а все какая‐то малахольная. – Лариса уселась штопать деревянной иглой прохудившиеся носки.

У Стефани зачесался язык спросить, что такое «ныкай» и «малахольная», но она его вовремя приструнила: русская – значит русская, и никаких лишних вопросов. К ним подсела молоденькая девчонка с несимметричным ежиком на голове: справа рыжие волосы торчали сильнее, чем слева.

– Че с тобой, Дора? – спросила Лариса.

– А, вошкота! – Та пренебрежительно махнула рукой в сторону щелястой двери, откуда безжалостно несло холодом. – Костыль наградил, подла, он и обкорнал.

Стефани не удержалась, уточнила:

– Вши то есть?

– Че? Ну да, вши, кто ж еще? – Дора протянула исцарапанную тонкую ручку для знакомства.

Стеша инстинктивно отпрянула, в глазах заметалось неуместное беспокойство. Она не спеша нагнулась, как будто искала что‐то на полу, а когда подняла голову, то смотрела уже дружелюбно.

– Показалось, что мышкота пробежала, – пояснила она, осторожно пожимая Дорину ладонь. – Степанида, Стеша.

– А я Дора, Даздраперма. – Новая знакомая приосанилась, называя свое непростое имя, наверняка гордилась им.

– Как? – Удержаться от удивленного возгласа оказалось трудно.

– Да Здравствует Первое Мая – Да-Здра-Пер-Ма. Ты че? Первый раз слышишь?

– Не, я просто… глуховата, – Стефани догадалась схитрить. Так ее совсем скоро раскусят. – С рождения у меня это. А кто такой Костыль? – Следовало поскорее перевести разговор на нейтральную почву.

– А енто вертухай, полюбовник ейный, – вместо Даздрапермы ответила Лара, – вернее, ихний. Он не только тебя жарит, не замай. – Она зло засмеялась и неожиданно спросила: – А что такое «мышкота»?

Стефани сочла за благо снова притвориться глухой.

– А тебе обидно, да? – окрысилась Дора.

– Охранник местный? – Стеша, забыв про мнимую глуховатость, забеспокоилась. Она уже решила, что после Шпицына ее целомудрию ничто не угрожало, а оказалось, испытаниям нет конца.

– Волчара, матерый… Только на молодух лезет, потому и Дорку жарит, а не за любовь, как она мает. – Лара закончила с носком, натянула его на ступню, и только тут Стефани увидела, что у нее не хватало пальца на ноге.

– А где можно постирать? Мне очень надо, белья не осталось. – Стефани начала ковыряться в хилом узелке, вытаскивать, перекладывать, лишь бы спрятать истерзанные глаза.

– Окстись, постирушки в бане по праздникам.

Стефани дождалась, пока все улеглись, потушили керосинки. В темноте кто‐то шептался, визгливо посмеиваясь, кто‐то приглушенно всхлипывал. Наконец все звуки сдались на милость мерного сопения со стонами и редким похрапыванием. Тогда она слезла с верхней лежанки, грубо сколоченной из досок и покрытых сверху соломой, ветошью, каким‐то вонючим тряпьем без простыни и пододеяльника. Спать на дерьме она уже привыкла, ее не напугать. Вши тоже не страшили, такого добра и на фронте хватало, и в густо набитых пересыльных вагонах. Честно говоря, она и сама не знала, водятся ли у нее вши. Может, и да. Голова нередко чесалась: или от грязи, или от кровососов. Она стала пробираться к нужнику. В длинном бараке не хватало света, но это не страшно: ночи в этих широтах светлые, прозрачные, без осязаемой густой бархатистости приморья и черных непроницаемых теней нависших над городом холмов. Она на всякий случай подошла к двери, пару раз наступив на чьи‐то валенки, деловито вылезшие из‐под нар как на охоту. Дверь оказалась заперта. Так и ожидала. Нужник за вонючей тряпкой был просто дыркой в полу, если кому‐то смертельно приспичит, чтоб не обгадились. Стеша уже повидала на своем веку и ведра, и параши, и дырки прямо в полу вагона без загородок, без перил. В такую попасть струйкой – надо иметь грандиозное мастерство и завидный прицел.

Закрыв поплотнее шторку и задержав дыхание, она начала кромсать свои густые темные волосы огрызком железяки, заменявшей арестанткам нож. Получалось скверно. Волосы не слушались, не желали идти на казнь. Стеша вспотела от натуги, она рвала упрямые пряди, иногда с корнем, морщилась от боли и, закусив губу, продолжала. В грязную дыру сыпались локоны и надежды, обиженно сворачивались, цепляясь за заскорузлый краешек. Пусть. Пусть уходит никому не нужная красота: так и перед вшами – вошкотой! – проще держать ответ, и перед сластолюбивыми охранниками.

Наутро она замотала голову выцветшей тряпкой вместо косынки и пошла работать вместе со всеми. «Раз другие тетки могут здесь жить, то и я смогу», – твердила себе раз за разом, стискивая зубы, не поддаваясь атаке слез и отчаяния. «Я выживу, я сильная, мамита не позволит мне сгнить ни за что ни про что. Не для того она меня растила. Вот закончится война, и все закончится. Отец не будет сидеть сложа руки. И дед. И все-всевсе. Сейчас надо просто выжить».

Через год Стефани стала другой: окончательно отвыкла от кофе и правды, перестала верить в конец своих мучений, освоила советский язык и советскую правду. Всю склизкую осень и студеную зиму она часто болела, иногда не хватало сил сползти с нар. Язык перестал различать скудную еду, волосы отросли как попало, посеклись, начали сваливаться колтунами, пришлось снова остричь. Кожа высохла, шелушилась, все тело ныло, мерзло, зарастало хронической сыпью, перерождавшейся в красноту и коросту. Одна радость: никто на нее не покушался – видимо, стала совсем неприглядной и невеселой. Или самцы звериным нутром чуяли чужачку? Но даже этот факт мало радовал: сама жизнь в лагере казалась насилием. Такая жизнь вроде и не жизнь. Зачем она? Ну закончится война для России и Германии, как она закончилась уже для Италии. Ну и что? Рабочая сила нужна – значит, никто ее не отпустит. Даже если удастся чудом выйти на волю, то нет смысла мечтать попасть домой, в Рим. Соседки по бараку четко растолковали, что железный занавес опустился раз и навсегда, что никто носа не высунет за его границы. Тем более заклейменные. О Европе в здешних кругах ходили самые дикие воззрения. Белозубая смешливая Кирка, якобы своровавшая колхозные припасы, делилась своими познаниями о западном мире:

– Знаете, бабочки, что в том Париже деется? – Она зыркала глазами по нарам, выискивая новых слушательниц. – Там пихаются на улицах и глазом не ведут.

Стефани прислушалась, интересно стало.

– Прям на улицах? – удивилась беременная Дора.

– Ага, среди прохожих.

– Фу, а как же дети? – возмутилась Улькар, кавказская красавица с огромными глазами и точеным профилем. – Там же дети ходят, как можно?

– А че дети? Пущай учатся! – Кирка загоготала по‐лошадиному, похлопывая себя по ляжкам.

– Не ври. – Лариске не нравилась Кира, требовавшая к себе внимания, громкая, веселая, как будто они не на суровом лесоповале, а в мирной деревеньке на сенокосе балуются и хохочут.

– А я не вру, там мусье подходют к мамзелям и говорят по‐французски: «Мадам, позвольте пригласить вас на сношение». И все. Идуть к ближайшей лавочке и насаживають на кочедык.

Стефани не выдержала и прыснула. Она вспомнила оживленную пляс де Конкорд, хлопотливые буланжери с одурманивающими ароматами, представила, как рядовой посетитель подходит к нарядной барышне за круглым столиком, на котором букетик нарциссов, крохотное пирожное на фарфоровом блюдечке, вышитая салфетка – все атрибуты благополучия и безмятежности, – подходит и делает недвусмысленное предложение. Она снова засмеялась и сразу залилась краской. Как такое могло в голову прийти?

А Кирка распалилась и продолжала:

– А любиться они умеют по‐всякому: и задом, и передом, и кверх ногами.

– Как это: кверх ногами? – Дора не допускала мысли, что страны подлых буржуинов хоть в чем‐то опережают великолепный Советский Союз.

– Да у их книжка специальная есть, с картинками, они по ей учатся, называется Конопут.

– Камасутра. – Стефани все‐таки влезла, не хватило сил терпеть. – И это не французский трактат, а индийский.

– Да ладно, какая разница? – Кира миролюбиво потрясла ее за локоток. – Главное, есть, и я не вру. И все греховодничают от мала до велика.

– А мужья не ревнуют? – озадачилась Дора.

– Не, они с другими мамзелями пихаются, им не до того.

– Девушки! – Стефани осмелела и взяла слово. – Я прочитала много французских романов, все, что переведены на русский, так вот: ничего подобного в Париже не происходит. И не происходило. И не будет.

– Фи-и-и, заступница нашлась, – обиделась Кирка, – я, мабуть, в газете читала.

– Не ври, – одернула ее Лара, – в газетах про похабства не пишут.

За год на нарах Стефани стала окончательно и бесповоротно русской. Теперь ей не встречалось незнакомых слов, она и сама могла удивить знатным диалектизмом. Простодушных баб она жалела, удивлялась: вроде страна к ним немилосердна, а они все равно за свою красную власть готовы любого порвать на кусочки. Удивительные существа.

– Бабоньки, а хотите, я вам перескажу роман моего любимого французского писателя Ги де Мопассана? – Стефани решила взять в свои руки дело просвещения советских заключенных.

– Про любовь? – поинтересовалась Дора.

– Конечно, про любовь. Вся литература мира написана про любовь… Хорошая литература.

– А остальная про революцию, выходит, – заржала Кирка, но ее вовремя одернули.

Теперь по вечерам Стеша становилась центром просветительского кружка. Она покопалась среди множества сюжетов, сохраненных в памяти, и выбрала для начала патриотические. В первый вечер рассказала про Мадемуазель Фифи – прусского офицера, отвратительного в своей жестокости, вандала и распутника, погибшего от руки еврейской блудницы. Женщинам понравилось.

– Вона как, не только у нас немец покуролесил, – заключила Дора.

Вдову Паоло Северини, сумевшую отомстить за гибель единственного сына, тоже встретили на ура. Стеша готовилась, повторяла про себя короткие новеллы; если что‐то не могла вспомнить, не стеснялась и сочиняла, заранее принося свои извинения автору. Так она поведала про несчастную Габриэль, всю жизнь слывшую злыдней, одинокой каргой-чадоненавистницей, а на самом деле мечтавшую о семье и нехитрых материнских хлопотах. Габриэль сменила Пышка – жертва мещанских взглядов, купившая своим телом избавление для соотечественников и за это поруганная, изгнанная, поклеванная.

Ее стали уважать, некоторые приходили пошептаться, посоветоваться, переоценить перелистнутые страницы мирной и свободной жизни.

– Ты же грамотная, я вот тут подумала, что… – И дальше шли несуразные рассказы из быта простых русских баб, в котором дочь итальянского художника ничего не смыслила.

Среди ее товарок по несчастью встречались и образованные, но их Стефани побаивалась: могут раскусить, что‐то заподозрить. Исключением стала Улькар – дочь крупного азербайджанского деятеля, признанного врагом народа.

– Ты где училась? – спросила как‐то Улькар. – У нас в школьной программе эту литературу не преподают.

– Моя мама служила в библиотеке. Я там брала книги, – наврала Стеша.

– Ты потише рассказывай, а то… мало ли. – Красавица пожала плечами и покосилась на развалившихся на нарах баб. – И не служила, а работала… – Она пронзительно посмотрела своими огромными бездонными глазами, как будто пригласила заходить в душу, как в гости.

С тех пор у Стефани наладилась дружба с Улькар. Никаких откровений, никаких жалоб – просто уверенность, что рядом есть неравнодушное плечо. Жизнь неожиданно показалась терпимей.

– Ты молодец, что пересказываешь мудрые книги. В них бесконечная сила, они помогают терпеть, – как‐то похвалила Улькар, – я бы тоже хотела чем‐то помогать.

С тех пор они рассказывали по очереди. Через какое‐то время присоединилась третья рассказчица, четвертая. Оказалось, что мудрые истории всем нужны. В лагерной библиотеке тоже попадались обтрепанные томики, но мало, там царили революционный пафос и социалистическая мораль. Дамы фыркали, а воспитанница римского пансиона брала и читала. В Италии ей таких книг в руки не давали.

Горький и Фурманов, Катаев и Леонов по‐новому знакомили ее с Россией. На страницах их книг картинка получалась вкусная, достоверная, увлекающая за собой. Действительно, жить для других, жить для своей страны, где на всех одна великая и смелая мечта, жить с широко распахнутыми объятиями – это не то же самое, что вариться в маленьком семейном котелке на виа Маргутта. Жаль, что теперь ее место на мусорке, и на строительной площадке процветающей могучей державы ей уготовано место разве что приходящей поломойки.

Зимой 1945‐го умерла Улькар, тихо угасла. Хмурые мужланы унесли редкую восточную красоту и закопали в чужой холодной земле. Дети солнца плохо приживались в Сибири, не тот климат.

После ее смерти Стефани отвыкла мечтать и надеяться. Она кротко пришла к соглашательству сама с собой, что задача homo sapiens – дышать и жевать. Все. При этом до нее доползали слухи, что начлаг Валентин Иваныч очень мягкий и сердобольный по сравнению с прочими, что охранникам обижать контингент не дозволяется и кормежка в разы лучше, чем у соседей. Самые страшные истории доставлялись, конечно, из лагеря для фашистов-военнопленных, от него ее спас пожилой сероглазый азиат с Лубянки, друг детства покойной маменьки. Он тогда говорил, что постарается помочь. Но что из того? С чего бы надеяться, что этот Евгений Федорович всемогущ, что ему по силам творить чудеса? Да и жив ли он вообще? На свободе ли? В такой мясорубке трудно уцелеть, а вытащить наружу кого‐то, уже наполовину перемолотого в фарш, вообще невозможно.

Когда наступил День Победы, Стефани дежурно обрадовалась, чтобы не отставать от контингента. Мысли по этому поводу забредали теплые, приятные: война закончилась, в стране будет лучше с продовольствием, с одеждой, может быть, утеплят барак. Она уже плохо понимала, сколько совершенно одинаковых мучительных дней прошло, а сколько еще впереди. Ей казалось, что детство в Риме, солнечная терраска на виа Маргутта и гортензии в палисаднике, чудесные храмы и свежие круассаны на завтрак ей только приснились, привиделись в очередной лихорадке. И как бы ни хотелось надеяться на синьора Назарино, трезвый рассудок твердил, что отец бессилен, что в этой глуши ее никто не найдет и не спасет.

* * *

В августе 1945‐го на грузовом перроне в Красноярске принимали невиданный доселе груз: двух живых верблюдов. Ярко-коричневый горбоносый самец осторожно ступил на таежную землю, принюхался и неуверенно затрубил. Его спутница – изжелта-белая верблюдица с пушистыми нежными ушками, обрамленными кромкой темной шерсти, – с опаской глядела на поезда, склады и груды готовой к отправке древесины. Ей не хватало простора в этом пропитанном маслом и гарью закутке мира. Сопровождавший их парень – видный молодой азиат – быстренько выправил документы, заплатил что положено за провоз и еще немного сверху и повел своих питомцев подальше от пыхтящих паровозов и чеканного блеска натруженных рельсов.

– Тур[124], тур, мои хорошие! – Артем остановился на пролеске, где не шумела трудолюбивая дорога, вытащил из рюкзака спекшиеся соляные камушки, угостил. Через час с небольшим на дороге показался заляпанный грязью «виллис», брезентовый верх был опущен, на кожаном сиденье играло редкое в этих широтах солнце.

– Ни хрена себе подарочек твой батя приготовил! – Из «виллиса» вылез грузный Валентин в куцем пиджачке с закатанными рукавами. – И как ты добрался? С этими‐то?

– Героям войны везде дорога! – Артем смущенно рассмеялся. – Главное, чтобы освоились у вас тут. А шубат делать совсем просто – залить в закваску молоко, и все.

– Честно признаться, не верю я в эти народные целительства. – Валентин помрачнел. – Но и пренебрегать не буду. Эх, отвезти бы стариков на берег моря, к теплу. Но мне отсюда выбраться нельзя, а одни они жить не смогут. Так что? Давайте знакомиться! – обратился он к верблюдам, вполне обжившимся на пролеске и беззаботно щиплющим траву.

– Вот этот – Коныркул, коричневый раб. Знаменитого семени степных великанов. А это его жена Жулдыз – значит «звезда». Дай бог, через два года у вас будут и верблюжатки.

– Два года? Так долго носит?

– Нет, тринадцать месяцев. Это я с учетом погодных условий припуск на ветер взял. – Артем снова засмеялся.

– Ну поехали, джигит. Как твой дед там?

– Все хорошо, спасибо, а как… – Голос предательски задрожал, неуместная пауза забилась пойманной рыбкой в сетях.

– Со Стешей все хорошо. На днях устрою тебе свидание.

– Правда? Вот спасибо, дядь Валь.

Артем поселился у Ивана Лукича, пожилого и немощного, но отказывающегося оставить свою кривоватую хибарку и переехать с лежачей Серафимой Григорьевной к сыну. Сам ухаживал за ней, сам готовил. Полковник НКВД не поддерживал такого рвения, но и спорить с родительской волей не брался. В тот же день начали строить загон для верблюдов, размечать место под теплый сарай, под кормушки. Застучали топоры, закипела кровь в непривычных к мирной работе руках. Крепкому сну не мешала ни звонкая комариная кадриль, ни надсадный стариковский кашель из‐за хлипкой стены. Наутро, облившись ледяной водой, Артем стоял навытяжку перед Коныркулом и Жулдыз и репетировал торжественную речь, заготовленную для Стефани:

– Наша случайная встреча стала мне уроком. Теперь я понимаю, что вражеские солдаты тоже люди и заслуживают человеческого отношения. В этой связи…

Коныркул недовольно отвернулся, подергал ноздрями.

– Я привез часы, которые ваша матушка хранила долгие годы в память о знакомстве и детской дружбе с моим отцом. Предлагаю продолжить традицию семейной дружбы в новом поколении, то есть между нами… Нет! Тьфу, гадость.

– Эй, артист, ты говори как есть! – Во двор вышел сгорбленный Иван Лукич, близоруко щуря выцветшие глаза. – Скажи, мол, ты девка, а я хлопчик. Давай женихаться. – Он беззубо засмеялся. – А огород городить ни к чему.

Комната для встреч находилась в низеньком флигеле административного корпуса. Это была не интимная комнатка для разлученных семей, куда с завистью заглядывали все заключенные. Просто кабинет для допросов, который не затоптали до поры до времени следственные чины. Томительные процедуры осмотров и анкет выбили из Артема все заготовленные слова, он уже жалел, что пришел.

Стефани зашла тихо, как будто скользила по полу в мягких носочках. Взглядом спросила разрешения сесть, и только тогда Артем вскочил на ноги. Она убрала темные волосы под платок, чистый лоб светился радостным удивлением.

– Я не ждала тебя здесь увидеть. – Она сразу обратилась на «ты», выбив и без того зыбкую почву у него из‐под ног.

– Это свидание может стать первым, а может последним. В такое время живем, – начал он с заученной фразы.

Она кивнула, ореховый взгляд погрустнел. Артем не знал, что сказать, от этого смутился, понял, что теряет драгоценные минуты, и окончательно вышел из себя. Перед глазами стоял только Иван Лукич с его ценным советом.

– Давай поженимся! – выпалил Артем. – Такое время, растягивать знакомство некогда и незачем. Я эти два года только о тебе и думал. Не идешь ты у меня из головы. Попробуем пожить по‐человечески.

Стефани растерялась, но предательские губы сами собой уже складывались в улыбку.

– И да, я притащил твои часы. – Он расстегнул ремень и отлепил от внутренней стороны пряжки серебряный кругляш со штихельной резьбой.

– Да, – просто сказала она, протягивая руку.

– Что – да?

– А разве барышням не положено отвечать «да» или «нет», когда им предлагают руку?

– Ну.

– Так вот: да.

– То есть ты согласна? Я тебе… не противен? – Артем удивился и растерялся. Все, что сегодня прозвучало в этой скупой на радости комнатке, ломало стереотипы.

– Нет, ты… очарователен. Я тоже часто о тебе думала. В такое время и таком месте неуместно кокетничать. Но… ты забыл, что я военнопленная. Возможно, меня вообще расстреляют. Но уж точно никуда не выпустят. В лучшем случае – поселение. Я бы радовалась редким свиданиям, хотела бы родить ребенка, получить от жизни что‐то, что есть у других людей.

– Тогда слушай…

Глава 21

Михаил Антонович Селезнев происходил из династии врачей. Еще его прадед Никифор Михалыч аж в середине прошлого века – почти сотню лет назад – стал на эту почетную стезю и пользовался заслуженным уважением среди то ли владимирских, то ли ярославских купчих, потому что умел не только выписывать микстурки и клистирки, но и убеждать, наставлять, чтобы человек в первую очередь сам заботился о собственном теле, а не перепоручал эту миссию Всевышнему, у которого и без того дел полно.

Деда – Сергея Никифоровича – тоже определили в доктора. Тот отправился в Сибирь врачевать хвори, соревнуясь со знахарями и шаманами. Помытарствовав и вдоволь повоевав с неучами, он осел в Петропавловском уезде Омской губернии, в селе Новоникольском. В чистеньком лазарете князя Шаховского карьеры особой не предвиделось, однако талантливый доктор пользовался завидной репутацией и оставил ценнейшие труды по этиологии опасных инфекционных заболеваний. К сожалению, в Советском Союзе труды царских лекарей не больното ценились, но рукописи Селезнева до сих пор бродили по рукам профессуры столичных кафедр.

Отец – Антон Сергеич – уродился бунтарем, под стать своему революционному времени. Он успел погрызть черствую военную горбушку в палатке полкового лекаря Первой мировой, потом почему‐то оказался в Швейцарии, обучался там невиданным чудесам анестезии, но, едва заслышав призывные горны пролетарской революции, все бросил, примчался назад, беспокоясь, как бы шумная заварушка не прошла без него. Сначала он волонтерствовал среди восставших москвичей, потом по неизвестной причине разочаровался в свежеиспеченных идеалах и отправился поближе к дому. Не добравшись до Петропавловска, застрял в Омске, получил чин и место в полевом госпитале адмирала Колчака, чью участь и разделил.

Маленький Миша отца вовсе не помнил, потому что жил с матерью и дедом в Новоникольском. В памяти остались лишь пышные усы и тяжелая казачья шашка, которая доктору вообще‐то не полагалась. Остальное – только пожелтевшие странички фронтовых писем и еще немножко на шелковой швейцарской бумаге, с обещаниями встретиться и зажить всем на зависть. Михаила воспитывал дед, и он сызмальства не представлял для себя иного ремесла, кроме медицины. Стараниями бывшего директора маслозавода, а потом председателя красного колхоза Мануила Захарыча семья доктора не знала притеснений в дырявом кармане колченогой истории, что шла, спотыкаясь, по сибирским лесам и Тургайским степям.

Михаил Антоныч поехал учиться в Екатеринбург, там женился, остепенился, немножко полысел и получил под начало большой хирургический корпус новой больницы. Вроде бы все складывалось как нельзя лучше, но тут началась война. Полевой госпиталь сформировался быстро, слаженно, без лишних бюрократических проволочек. Селезнев думал, что судьба щедро кинет на весы еще горсточку дней и ночей, чтобы поласкать сонного пухлощекого малыша, погладить дочку по роскошным медным волосам, подурачиться с женой. Некстати мелькали мысли об отпуске в Ялте (мечтали едва не со свадьбы, а путевки достали только в проклятом сорок первом) – отпуска было страшно жалко. И больные, к которым привык, для кого тренировал длинные пальцы резиновым мячиком и тонкими жгутиками: то завязывал, то развязывал, – тоже не выходили из головы. Супруга с самого первого дня войны, как встревоженная птица, дергала головой и судорожно сглатывала, боясь прямо посмотреть на мужа. Ей бы тоже немножко валерьянки запасных дней не помешало. Не вышло. Эшелон отправлялся на фронт без промедления. Значит, одна надежда, что доведется еще свидеться.

Оперирующего хирурга видом крови и страданий не удивить. Тот, кто любит свою работу, бросается в гущу, измазав руки по локоть в чьей‐то разорванной печени или ошметках легкого. А Михаил Антонович хирургию любил страстно и беззаветно. Первые месяцы пролетели, как на крыльях «мессершмиттов», – с гиканьем и попутным ветром. Дико не хватало медикаментов, бинтов, сиделок. Приходилось возмещать недостачу непревзойденным мастерством, собственным талантом. Его руки на войне запели по‐другому, утратили осторожность. Если раньше они выдавали нежные витиеватые сонатины, то теперь исполняли бравурные вальсы и кадрили. Травмы на стол приносили, конечно, жуткие, но молодые крепкие тела стали лучшими соратниками доктора. Они жадно, радостно отзывались на терапию, не то что немощные старики в городской больнице. И хирург осмелел, ведь война не любит трусов. Раненые платили ему сторицей: шли на поправку, побивая все рекорды. За полгода он научился таким трюкам, на которые ушел бы десяток лет в мирное время. Правда, для отдыха не находилось и минутки, но это уже издержки интересной работы.

Все перевернулось в один миг. Окружение, плен, нелепое предложение пойти медбратом в немецкий госпиталь, долго и с трудом формулируемый отказ с обязательной позой оскорбленного светила медицины, веселая усмешка гестаповца. Понял, гад, все понял. И посмеялся над русским врачом, мол, куда тебе со свиным рылом штопать солдат Третьего рейха, коновал ты славянский. Две недели изматывающего ожидания за колючей проволокой, снова короткая битва, которую удалось посмотреть со стороны, даже не посмотреть, а послушать, и опять лампа в глаза, каземат. Теперь допросы стали долгими, ответы не приходилось составлять на чужеземном языке, но и позы он выбирал не горделивые, а униженные.

– Нет, не вступал в контакт… Да, предлагали… Нет, не хирургом, а санитаром… Да, отказался…

Сперва прострелила мозг обида, что отправят в тыловой госпиталь, под надзор энкавэдэшников, что заберут интересные операции, радость дарить жизни – часы, дни, годы. Он запротестовал, не обдумывая слов, впопыхах подбирая неуместные аргументы. Говорил не о том, что фронтовикам нужны опытные хирургические руки, а о том, что военный опыт – ценнейший материал для науки, забывал подперчить слова патриотизмом и антифашистскими лозунгами, зато упоминал недостаток медикаментов и персонала в госпиталях. Глупо высказывался, в общем. Но недолго. Потому что осекся, съежился под холодным душем истины. Нет, не будет ни звездных операций, ни провальных, ни вообще каких‐либо: он поедет на каторгу. Будет валить лес своими умными, чувствительными к чужой боли руками. Вот и вся карьера, статьи в медицинских журналах, бесчисленные благодарности пациентов и признание коллег. И жена, вздрагивающая птицей где‐то далеко-далеко, на краю географии, где, к счастью, еще не слышали грохота разрывающихся снарядов. И дочка с длинными медными волосами, и пухлощекий сынок. Если бы его догнала шальная пуля, или полуторка наскочила на мину, или залетный «мессершмитт» вдруг испражнился не довезенными до точки назначения снарядами, это все было бы не так обидно, как каторга.

– Подожди, скоро все еще может наладиться. Смотри, сколько вокруг раненых, им же врачи нужны, – шептал коллега хирург Полунин, наматывая портянки.

– Им уже ничего не нужно, – зло выплюнул Селезнев. – Врачи солдатам нужны, а этим лишь бы жопа своя в тылу не пострадала.

– Разберутся, война еще не закончилась, а для нас вообще не закончится. В тыловых госпиталях тоже толпы нуждаются в медпомощи.

– Что им солдатские слезы? Что раны? Они ветеринаров поставят у стола, лишь бы никто не заподозрил в сношательстве с… нами.

– Вот именно, поэтому побереги свою жопу, она тебе еще может пригодиться. На каторге тоже люди живут. – Полунин подышал на очки, прикрученные к дужке изолентой, протер их подолом исподней рубахи и пошел строиться, требовательным жестом призывая Михаила заткнуться и следовать за ним.

И понеслись пасмурные дни, похожие друг на друга, как недоношенные сизые близнецы, которым и жить‐то не положено, а все равно приходится вытаскивать, мучить ничего не понимающие тельца, не видавшие радости маленькие неоперившиеся души. Может, случится чудо, но, скорее всего, через три-пять дней хмурый доктор констатирует смерть. Так и с этими днями на лесоповале: где‐то глубоко-глубоко теплилась слабенькая вера, даже верочка, что еще будет подобие улыбки в его жизни, но самый вероятный исход – бесславная кончина.

Летом 1943‐го атмосфера немножко потеплела, запах безнадеги то ли уже приелся и не так резал нюх, то ли действительно рассеялся, замылся таежными ароматами.

– Я вот думаю прошение подать, чтобы в санчасть перевели. Давай вместе, – предложил однажды Полунин.

– Да не нужны им врачи, – махнул рукой Селезнев, – но все равно давай подадим, чем черт не шутит. Лагерей‐то немерено, среди военнопленных много недолеченных. Авось хоть здесь пригодятся наши дипломы.

– Авось. И я об том же великом русском авосе. – Полунин задорно улыбнулся, солнце лизнуло стекла очков и золотистую кудрявую бороду. – Нам, горемычным, испокон веку, кроме авося, надеяться не на кого.

Прошения бывших полевых хирургов о переводе в санчасть затерялись среди немолотых снопов, некормленых скотов и нелеченых душевных ран. Ну и ладно, не больно‐то и рассчитывали. Немного погодя все же написали повторно. Посмеялись сами над собой, над своей неумирающей доверчивостью, посушили портянки у гудящей печки и пошли спать. Ответа не получили. Забыли.

Вызов к коменданту лагеря стал неожиданным рождественским подарком.

– Твоя фамилия Селезнев? – Грубый мужлан не знал, что в русском языке существует уважительная форма второго лица – «вы». – Говоришь, потомственный врач? Ну-ну… Много нашего пролетарского брата твои шарлатаны на тот свет отправили. У-у-у, заговорщики проклятые! Ненавижу!

– Можно конкретнее, гражданин начальник. – Селезнев по опыту знал, что контуженный начлаг мужик незлой, с ним не стоит кривляться, просто натуга военных лет надорвала и без того хилое душевное здоровье – поматерится и перестанет. Добра от него ждать не приходилось, но и на изощренное лихо у того интеллекта недоставало. Просто пенек безрукий, пожалеть и заслониться.

– Тебя переводят в другой лагерь, в санчасть, будешь блатовать в тепле.

– Правда? – Селезнев не поверил собственным ушам и глупо заморгал.

– Правда, правда. У тебя там свояк, что ли? Кто‐то петропавловский хлопочет, мол, жил с тобой в одной деревеньке.

– В селе.

– Что?

– В селе Новоникольском. Я оттуда родом. Кто бы это мог быть?

– А черт его знает. Короче, собирайся.

Так он оказался под заботливым крылом Валентина, а еще через два месяца туда же прибыл и его спутник – проверенный и на поле боя, и в душных застенках доктор Полунин. Но к этому радостному событию приложил руку уже сам Михаил Антонович. Полковник контрразведки Смирнов с его воспоминаниями о процветающем дореволюционном селе с чистеньким лазаретом, где какой‐то доктор Селезнев не раз спасал от смерти его отца, китайца Чжоу Фана, тут ни при чем.

В лазарете с приходом докторов появились белые халаты, отстраненный запах хлорки и профессиональная холодность. С больными разговаривали на «вы» и по имени-отчеству, иначе не умели. С азартом брались за сложные случаи, потихоньку обрастали книжками, справочниками и атласами. Совсем как в маленькой сельской клинике. Наверное, в такой работал когда‐то сам Чехов или его многочисленные герои-доктора. Приписанный к лагерю фельдшер, увидев такое рвение, стал все чаще отлучаться на охоту, а в лазарете старался дальше шкафчика с папками не соваться. Он, честно признаться, робел показаться несмышленышем рядом со своими учеными помощниками, поэтому предпочитал лишний раз не вступать в контакт. Больные обихожены – вот и здорово. Начлаг Валентин Иваныч молчаливо одобрял подобную тактику, ни разу не поинтересовался у медиков, где же их коллега, а если видел, что тот на месте, вовсе обходил лазарет стороной.

Эпохальное событие двадцатого века – победа в Великой Отечественной войне – прошло совсем не так, как мечталось в далеком сорок первом. Радости в душе отыскалось с избытком, но она не пела, а клокотала, вырывалась с рычанием и сопением. Победа – это значит, что на войне умелые хирурги больше не нужны, им с Полуниным гнить на нарах до могилы. Но зато появилась надежда, что климат может потеплеть. Надоело ждать, надоело выживать, надоело притворяться. Если раньше все потаенное негодование старательно прятали под маской войны, мол, недосуг сейчас обращать внимание на мелочи, каждый жертвует чем‐то, и многие гораздо большим, чем мнимая свобода, то теперь обиды лезли наружу с азартом выспавшихся за зиму червей. Амнистии ждали с нетерпением и в то же время со страхом, грезили холодными ночами, что до них дойдут руки, что разберутся в несправедливости и отпустят в настоящие светлые операционные, к женам, к детям, к выплакавшим глаза старикам родителям. И в то же время боялись, что на деле поставят скучный штамп и просто сбросят в архив, как ненужную макулатуру, как эту жизнь – единственную, неповторимую, но почему‐то незадавшуюся.

Когда начлаг вызвал к себе Михаила Антоныча, у того в голове выстроился целый воздушный замок, пока он шагал между бараками, пока стучал сапогами, стряхивая комковатую грязь, пока пробирался по коридору к зарешеченной двери.

– Ну что, Михал Антоныч, как наши больные? Жить будут? – спросил Валентин.

– Будут, куда им деваться. Если бы еще кормили посытнее…

– Сейчас и на воле‐то досыта не едят. И с медикаментами туго, сразу предупреждаю. Я по другому делу к вам. Мы уже не первый год вместе, вроде знаем, кто чем дышит. Так?

Селезнев непонимающе пожал плечами, потом, опомнившись, скупо покивал головой. К чему ведет начлаг? Хочет стукача из него сделать? Вроде не той породы мужик. Да и какой из доктора стукач: он только с Полуниным общается.

– Я понимаю ваше недоверие, поэтому скажу немного больше. Эта услуга нужна моему хорошему другу – единственному, можно сказать. Он, кстати, ваш земляк, из Новоникольского. Сын китайца и русской. Женька Смирнов. Помните такого?

– Жока! Не может быть! – Селезнев расплылся в улыбке. – Конечно, помню, полукитайца все помнят. Его отец лавку держал до революции, дядь Федя. Я совсем маленьким был тогда, но леденцы помню. А Жока постарше, он все с княжной водился. Мать его теть Глаша – красавица редкая. Эх, неужели и вправду все живы-здоровы и он теперь ваш друг?

– Он не теперь, он издавна мой друг. А одна из заключенных – внучка того самого князя Глеба Веньяминыча. Вот ей‐то и нужно организовать… – Он осекся.

– Как? – Редкие рыжеватые волосы на голове Селезнева встали дыбом.

– Боитесь? Это правильно. Но страх этот пройдет. Вы не трусливого десятка. И само собой, я тут же готовлю ходатайство о пересмотре вашего дела. Это, кажется, не стоит и обсуждать.

– Да мне, собственно, и бояться уже нечего. Что меня может напугать? Я уже в тюрьме.

– Действительно. Вряд ли вас испугает этот невинный трюк.

– А как вы сами‐то не боитесь, Валентин Иваныч? – Селезнев прокрутил в голове риски и понял, что если кому и надлежит бояться, то начлагу.

– А надоело бояться. Скоро это все закончится. Жить станет потеплее. А до того времени у них, в центре, своих хлопот полно, до нас не доглядят.

Склонный к неспешной аналитике Михаил Антоныч с недоверием отнесся к мутноватому пророчеству, но вида не подал. Вместо этого перешел к деталям:

– Как я понимаю, надо организовать труп и медзаключение? Чтобы комар носа не подточил?

– Совершенно верно понимаете. Видите, я в вас не ошибся.

– Зачем еще врач… – Селезнев по‐зэковски цыкнул сквозь зубы.

– Я дам знать, когда все руководящие чины отбудут в центр. До этого времени надо подобрать подходящую… Никакого убийства, само собой, только из числа добровольно скончавшихся. Справитесь?

– Не уверен. Женщин немного, они живучее мужиков.

– Значит, будем ждать. В ваши каверзы не лезу, но вы и сами понимаете, что от успеха мероприятия зависит не только моя, но и ваша судьба.

Через месяц от туберкулеза скончалась Екатерина Семеновна Трезубова, тридцати семи лет от роду, исхудавшая донельзя, с выпавшими белесыми волосами и проваленным ртом. Заключенная провела в лагере девять лет, попав туда восторженной поклонницей Есенина, любительницей танцевать модный фокстрот и наряжаться в штаны. Пылкими речами в защиту истинной свободы она заслужила клеймо жены врага народа. Ее муж, военный инженер, отправился на зону на полгода раньше, ей бы молча стоять в очередях, повязав голову черным платком, или вообще уехать в деревню, где разговаривать, кроме кур, не с кем. Так нет же, полезла доказывать невинность благоверного и сама попала под раздачу.

Смерть никого не красила, равно как и горе и лишения. Екатерина Семеновна лежала на прозекторском столе, выставив тоненькие, едва прикрытые серой кожей кости, скорбно вывернув внутрь маленькие ступни, которые уже прошли все, что положено, – мало и с трудом, да еще и отрастив уродливые желтые шипы на пятках.

– Что с ней собираешься делать, Михал Антоныч? – поинтересовался Полунин.

– Ничего. Сейчас запротоколирую и отправлю в холодильник. А ты иди отдыхать, Кирилл Яковлич, я сам справлюсь.

– Да я вроде не устал, – запротестовал Полунин, но, поймав просящий взгляд тревожных болотных глаз, сразу засобирался.

Назавтра Екатерину Семеновну освидетельствовал приезжий контролер и, наспех расписавшись в ведомости, отправился к начлагу пить водку по случаю долгожданной победы. А хоронили ее уже сами, без надзирателей, чего делать, строго говоря, не позволялось, но больно некстати скончалась чахоточная, не до нее.

А еще через три дня руководство засобиралось в центр – закончилась Вторая мировая. По-настоящему закончилась, без дураков. И с японцами разделались, и со всеми мелкими гитлеровскими подхалимами, которые рассчитывали выехать на горбу немецкого верблюда на караванную тропу передела всего цивилизованного мира. Не вышло! Кукиш вам, а не прибыли! Теперь Советский Союз будет диктовать, кому и сколько отмерено благ и свобод. Ну и США с Британией понемножку. По этому вопросу то здесь, то там разгорались неуместные споры.

– Вот скажи, Валек, зачем мы должны своей кровной победой делиться? – спрашивал замначлаг, пьяный и красный Лупешко с рыбьими выпученными глазами, у которого Селезнев подозревал то ли гипер-, то ли гипотиреоз – в общем, какие‐то неполадки с щитовидной железой.

– А как же без них? – удивлялся Валентин. – Это же наши союзники. Мы в договоре.

– А и хер с ним, с этим договором. Немца‐то мы уколпашили, мы и больше никто.

– Ты, Георгий, не кипятись, товарищи наверху сами разберутся, – урезонивал Валентин комиссованного подчистую из пекла Курской дуги. – Только помни, что без союзников мы бы имели на флангах Японию, и кто бы тогда немца воевал? А Муссолини кто бы отвлекал от наших границ? В истории нет места случайностям.

– Но мы все равно главнее, правда же? – Лупешко требовательно заглядывал в глаза, ждал повода, чтобы зацепиться своим недалеким умишком за чье‐то инакомыслие.

– Конечно, главнее. Мы всех главнее, самые могучие победители. И это правда.

– Скажи же, сколько Советский Союз будет стоять, столько люди будут помнить про эту победу?

– Да, разумеется, всегда будут помнить. И после Советского Союза тоже.

– Как это «после»? – Лупешко вмиг протрезвел, а Валентин едва не стукнул себя по лбу: дурак, нашел с кем трындеть.

– После – это значит, когда победит мировая революция и везде установится единое коммунистическое правительство.

– А разве тогда стран не будет?

– А зачем они? Экономика станет общей, партия тоже, зачем нужны разные страны? Вот сейчас есть Казахская ССР, Украинская ССР, Грузинская ССР, а потом будут Французская ССР, Мексиканская ССР и так далее.

– О! Здорово! – Наивный Лупешко просиял, раздвинул толстые губы, выставив напоказ четыре уцелевших зуба. – А правительство будет все так же в Москве сидеть?

– А я почем знаю? Я лишь о том говорю, что и тогда люди будут помнить про эту славную победу, поминать тех, кто отдал за нее жизнь.

– А ты почему в Москву не едешь? Не звали, что ль?

– У меня мать хворает, не могу ее оставить. Ты иди, иди, Георгий, собирайся в столицу, попразднуйте там за меня.

Сентябрь в тайге – это почти зима. Нет ни бабьего лета, ни спелых ягод, зато есть первый ледок на лужах, сизые небеса вполне могут угостить снежком, а промокшие ноги часто укладывают легкомысленных гуляк с температурой. Светлые ночи перетекают в темные дни. Пахнет неумолимо приближающимися заморозками и тревогами тех, кто не утеплил входные двери толстой войлочной прокладкой, не замазал печные щели, – тревогами не успевших согреться за короткое лето человеческих душ. Раскисающая на глазах дорога зовет в никуда, а вовсе не следом за перелетными птицами.

Все живое готовилось ко сну, только Коныркул и Жулдыз этого не понимали. Соседи Ивана Лукича удивленно вслушивались в трубный зов – печальный привет родным степям, который верблюды передавали с попутным ветром. Трудно им без солнца, невкусны им таежные деликатесы – ни пихта, ни еловые ветки, ни душистый можжевельник. Но ничего, не сдаются, выносливые, как люди.

Звонко вспарывая синь крикливыми винтами, улетел натруженный пятнистый самолетик, под завязку набитый энкавэдэшными чинами. Не успела осенняя листва закамуфлировать его следы на взлетной полосе, как у Валентина случился большой пожар. Видимо, зэки распивали самогонку, радуясь в очередной раз победе, курили, вот и забежал непослушный окурок в солому, забился, затих, напитывая скудным жаром стертую угольную пыль и труху, а попозже полыхнул факелом, взыграл фейерверком, затрепыхал праздничным фениксом над спящими бараками, да так, что не остановить. Сгорел никудышный сарай и углярка – не жалко. А вот бабу, что сгорела на пожаре, жалко. Наверное, пила с остальными да заснула. А караульные недоглядели. Хотя это еще до отбоя случилось, с чего бы им пересчитывать контингент.

Доктор Селезнев установил смерть заключенной Стефани Бьянконе. Бедняжка обгорела донельзя, только кости и удалось собрать. Что же, такая судьба. Ждать контролеров не стали, быстро составили положенный протокол и спрятали обгорелые останки в морозильник: если кому надо, то пусть проверяет. Начлаг немного поседел, Михаил Антоныч тоже, зато у доктора Полунина невесть откуда появился веселый заговорщицкий взгляд.

Приехавший на пожар в неположенный день – в свой законный по всем статьям выходной – Валентин Иваныч застал только головешки и печальные виноватые лица.

– Эх, начальник, черт-перечерт, не уберегли красу‐то, – вылез с сочувствием коротышка-уголовник.

– Да, незадача. Мало нашего брата на повале гибнет, да от этих, – сухощавый с военной выправкой политический гневно кивнул в сторону недомерка, – так еще и несчастье. – Он сочувственно пожал руку начальнику и отошел к бурчащей о чем‐то интеллигентской кучке.

– Расходись, граждане заключенные. Буду сочинять оперу, – вздохнул Валентин.

Но к себе он не пошел, только вытащил из кармана ключи, побренчал ими и снова засунул в карман. Потом зачем‐то завел «виллис», наглухо закупоренный брезентовым верхом, сел за руль и медленно поехал вдоль забора. Остановился в густой тени, полез в багажник, вытащил оттуда какой‐то сверток, переложил в салон, еще пару раз обежал вокруг машины, посопел, повозился с насосом, то снимая куртку, то снова надевая. В итоге, так и не совершив ничего стоящего, сел за руль и поехал восвояси. Оно и понятно, праздник все‐таки.

Не доезжая до дома, Валентин свернул в закоулок, сделал лишний круг и наконец притормозил перед неказистыми воротами, расшатанными непрестанным ерзаньем туда-сюда и склизкими дождями. Несмазанные петли заскрипели ему навстречу. Автомобиль въехал во двор и остановился кормой к крыльцу. Задник радостно чавкнул, отворяя просторное теплое нутро, и из него выскользнула прозрачная тень, тихая, совсем незаметная в темноте. Выпорхнула и растворилась в нетопленой баньке. Валентин зашел в дом, пошуршал газетными свертками, через полчаса вышел и направился к себе. Теперь уже насовсем.

Назавтра отписал всем службам что положено и как следует, получил нагоняй, но несерьезно, между делами, которых после войны нашлось хоть отбавляй.

Стефани с Артемом не стали задерживаться у гостеприимного Ивана Лукича. Ранним утром, еще до зари, запрягли телегу и выехали в Красноярск. Узкоглазый смуглый возница правил, а закутанная в платок пассажирка сидела спиной на аккуратно уложенных брусочках спелой смолистой сосны и смотрела на убегающую вдаль дорогу. Два года провела в тайге, а за могучими кедрами до сих пор чудились развалины терм Каракаллы и Триумфальной арки. Как будто те ливанские кедры теплой Италии разрослись до таежных величин и заслонили любимые пейзажи. Что ее ждет? Какие деревья?

На красноярском вокзале не без труда удалось купить билеты для Артема Смирнова и его супруги Эдит Альварес-и-Муарио, состоящих в законном браке согласно справке, выданной штабом первой интербригады на аэродроме Алькала‐де-Инарес и заверенной Фрунзенским ЗАГСом города Москвы.

– Ты был в этом городке? – тихо спросила Стефани, когда толстушка проводница утрамбовала их чьими‐то баулами, заперев в тесный закуток с треугольником грязного окна, заклеенного старой, еще довоенной газетой.

– В каком? В Красноярске? – удивился Артем.

– Нет. В Алькала‐де-Инарес. Там родился великий Мигель Сервантес, там отчий дом Дон Кихота, очаровательный рынок и монастырь. Мы были в тех краях с матушкой. – Она погрустнела.

– Да, был. – Артем тоже посмурнел.

У каждого находились свои причины, схожие болезненной неприглядностью. Двое едва знакомых молодоженов сидели в красноярском поезде и вспоминали маленький испанский городок, где каждый когда‐то был счастлив рядом с тем, кого больше никогда не увидит.

– Теперь меня зовут Эдит, да? – робко спросила Стефани после паузы.

– Да, но… – Артем запнулся. – Но я тебя буду называть Стефани. Прости, я не могу так… ну, в общем…

– Ладно-ладно, я буду всем говорить, что у меня два имени – одно крещеное, по католическим спискам, а второе подлинное, на каковое откликаюсь. Они поверят. Так и буду для всех Стешей.

– Стеша? Вот здорово.

– Да, меня так мамита звала. – Она осторожно, словно пробуя на вкус, добавила: – Тема.

Мерно стучали колеса, отмеряя часы и сутки новой жизни, новой судьбы. За окном золотились кустарники, шумели реки, бранились пассажиры, текла радостная суета непривычного мирного времени, к которому еще долго придется приспосабливаться. Стефани стеснительно прижималась к Артему плечом, так ей становилось спокойнее, а он нежно и недоверчиво обнимал ее за хрупкие плечи и не осмеливался спросить, будет ли у них все как положено, не прислоняется ли она просто из страха потерять ниточку, ведущую на свободу из лабиринтов таежных лагерей.

Дорожные патрули не обращали внимания на испуганных милующихся голубков, в то время таких парочек, недоверчиво ощупывающих глазами собственное счастье, встречалось по пять за каждым углом. Несколько раз выходили, пересаживались, ночевали в привокзальной толпе на одном тулупе, обнявшись, как будто и вправду молодожены. Один раз пришлось всю ночь сидеть на улице, греясь кипятком вприкуску с комковым желтоватым сахаром. Снова поезда, заросшие счастливые лица, улыбки вперемешку со слезами на рябых бабьих лицах.

В Петропавловск не поехали, побоялись. В окружении Федора с Глафирой все знали, что Артем потерял свою жену-иностранку. Решили поселиться рядом с многочисленными родственниками Айсулу на берегу Иртыша. Все равно не одни-одинешеньки, какая-никакая родня под боком. С поезда сошли в Павлодаре, по привычке скрывая маршруты, пряча лица. Из Екатеринбурга Артем дал деду телеграмму: «Буду такого‐то в Павлодаре». И все. Если захочет, приедет.

Конечно, Федор приехал, чтобы обнять внука-победителя, долго хлопал по плечам, настороженно заглядывал в глаза, боясь спросить, потом что‐то разглядел в них и сразу успокоился. На Стефани смотрел долго, внимательно, что‐то сверяя и вымеряя по своим, одному ему известным линейкам. Что ему сказал Евгений, Артем так до конца не знал, как‐то не до того было. Кажется, ничего. По крайней мере, дед ни разу не сморгнул, намекая, что ему известно, чья именно кровь течет в жилах внуковой спутницы.

– Ты на чем ехать собрался? – спросил Федор, когда они вышли на широкую привокзальную площадь, запруженную телегами, полуторками и беспечными торговками на смирных ишаках.

Артем угадал, что задумал старый, весело рассмеялся:

– А ты никак на верблюде приехал, йейе?

– Нет, я приплыл по реке, но не один. – Федор довольно рассмеялся.

– Стеша, ты когда‐нибудь на верблюде каталась? – Артем развеселился, представив, как Стефани едет по Риму на огромном палевом верблюде под расшитой попоной, привязывает его на Пьяцца-Сан-Пьетро и степенно заходит в собор.

– Это величайшая мечта моей жизни, сударь, – выпалила Стефани, автоматически добавив вежливое «сударь», а спохватившись уже после, когда воробей улетел. – Мне мамита рассказывала, что в детстве играла с верблюжатами, какие у них мягонькие носики и огромные глаза, как они слушаются повелений.

– Не говори «сударь», пожалуйста, – тихонько попросил Артем, наклонившись к прикрытому шелковой шоколадной прядью ушку. Деда это ничего не значащее исправление почему‐то страшно развеселило.

Федор привез в подарок внуку молодого снежно-белого верблюда с задорным льняным чубчиком и крепкими породистыми ногами.

– Его зовут Аккул[125], это сын Сиренкула, значит, потомок самых великих верблюдов этой степи.

– Что это значит? – полюбопытствовала Стефани.

– Это долгая история, я потом как‐нибудь тебе расскажу.

В городе ночевать не остались: кругом чужие любопытные носы, чем дальше от людей, тем крепче сон. Остановились на глинистом берегу, где сгрудились невесть откуда взявшиеся валуны. Огромные, каждый с дом. Три или четыре великана, сросшихся вместе кровеносной системой многочисленных древесных корней и плотью слежавшегося грунта. Сверху и сбоку, нахально выкидывая ветки в разные стороны, росли деревья; со стороны берега – ивы, спускавшие свои бесчисленные ветви до самой песчаной отмели. Под камнями неустанное течение выбило большую пещеру, прикрытую плотной ивовой ширмой, куда вместился бы целый караван.

– О-го-го! – присвистнул Артем.

– Какая красота, – робко добавила Стефани.

Далекий паровозный гудок прозвучал для беглецов праздничным гимном. Одни. Ночь. Иртыш. Без конвоиров, без комиссаров-доносчиков, без биографии. Только мягкие верблюжьи губы тянули речную воду и млели угольки костра, вымаливая у темноты немного света. Впереди бескрайняя степь и жизнь.

Примечания

1

Мазар – «место, которое посещают» (араб.). Вообще мазаром у мусульман называется мавзолей над могилой святого. Кочевники обустраивали небольшие мавзолеи над могилами своих родственников. Возведение мазаров – одна из вековых казахских традиций обустройства родовых кладбищ и почитания предков.

2

Жэнь – мера длины, равная приблизительно 2,5 м.

3

Ага, агай – обращение к старшему мужчине (каз.).

4

Калкан-Кулак – лопоухий (каз.).

5

Баши – голова, руководитель.

6

Рахмет – спасибо. Сабыргазы обещает благодарность, награду.

7

Ак-калпак – национальная киргизская шапка из войлока.

8

Чапан – национальная верхняя одежда в виде длинного халата у народов Средней Азии.

9

Каракул – черный раб (каз.).

10

Байга – скачка по пересеченной местности на длинную дистанцию у тюркских народов.

11

Насвай – жевательный табак.

12

Аи – китайское междометие, означающее удивление, испуг.

13

Цзянь-цзы – китайская народная игра.

14

Джусай – растение семейства луковых.

15

Шуэй – вода (кит.).

16

Су – вода (каз.).

17

Поддевка – длинная верхняя мужская одежда.

18

Ураза – мусульманский пост.

19

Загнетка – место на шестке русской печи, куда сгребаются горячие угли.

20

Мантулить – работать без толку, без прибыли (диал.).

21

Блазни – мечты (диал.).

22

Хабар – известие, сообщение, информация (каз.).

23

Барымтачи – конокрады (каз.).

24

Текемет – войлочный казахский ковер с ввалянным цветным узором, один из главных предметов убранства казахской юрты.

25

Кесе – пиала (каз.).

26

Алаша – ковровое изделие ручной работы (кошма, ковер и др.) из разноцветных шерстяных нитей.

27

Тандыр – печь-жаровня, мангал особого шарообразного или кувшинообразного вида для приготовления пищи у народов Азии.

28

Паньгу – персонаж китайской мифологии, первый человек.

29

Годзумедзу – мифиологические персонажи, коровоголовый и лошадиноголовый, охраняющие вход в царство мертвых.

30

Ни хау ма (или ни хау) – китайское приветствие.

31

Мио – нет, плохо (кит.).

32

Ли – старинная китайская единица измерения площади, равная 6,66 кв. м.

33

Му – традиционная китайская мера площади, в настоящее время равная 1/15 га.

34

Аксакал – дословно «белобородый»; старик, уважаемый человек (каз.).

35

Шайтан – черт (каз.).

36

Лян – денежная единица Китая.

37

Хо – да, хорошо (кит.).

38

Саоцин-нян – в поздней китайской народной мифологии богиня хорошей погоды.

39

Мon cher – «мой дорогой» (фр.).

40

Чуан – старинная лежанка (кит.).

41

В Сибири и на Урале слово «рассупониться» употребляют в значении «растрогаться, расстроиться».

42

Набоб – титул правителей некоторых провинций восточной Индии в империи Великих Моголов.

43

Боташка (искаж. от «бота») – верблюжонок (каз.).

44

Апашка (искаж. от «апа») – пожилая женщина, старшая сестра (каз.). Обращение к женщине в Казахстане.

45

Шубат – кисломолочный напиток из верблюжьего молока.

46

Сяо Ши – дословно «маленький ястреб». У китайцев принято давать детям молочные имена, чтобы обмануть злых духов.

47

Bonjour, monsieur – здравствуйте (фр.).

48

Война – это всегда в первую очередь разорение (фр.).

49

Что это означает? (фр.)

50

Хронометр – старинные мужские карманные часы

51

«Павел Буре» – русская часовая компания, основанная в 1874 году и после революции продолжавшая свою работу в Швейцарии. Поставщик двора Его Императорского Величества с 1899 года.

52

«Брегет» – швейцарская ювелирно-часовая компания, ставшая лидером в своем деле благодаря изобретательности основателя Абрахама Луи Бреге.

53

Репетир – механизм в старинных карманных часах, отбивающий время при нажатии кнопки.

54

Штихельная резьба применяется при работе с металлом, костью, камнем, деревом и другими твердыми материалами. Штихель (нем. Stichel – «резец») – ручной инструмент, изготовленный из твердой стали, режущая часть которого имеет определенный профиль.

55

Гризайль – разновидность росписи, в отличие от живописи выполняемой в разных оттенках одного тона, хроматического или ахроматического (черно-белого).

56

Дыгать – бояться (диал.).

57

Тes parents – твои родители (фр.).

58

Расхлебенить – открыть (диал.).

59

Латка – емкость для теста (диал.).

60

Баскушши – красивые (диал.).

61

Кокоры – злыдни (диал.).

62

Блазить – грезить (диал.).

63

Мирза – господин (тат.).

64

Агалар (мн. ч.)., ага (ед. ч.) – старшие уважаемые товарищи, умные люди (каз.).

65

Джайляу – пастбище (каз.).

66

Орыс – русский (каз.).

67

Курултай – совет (каз.).

68

Албасты – женские демонические персонажи в мифологии тюркских и некоторых соседних с ними народов; часто связаны с водой.

69

Пери – фантастические существа в виде прекрасных девушек.

70

Женге («женгешка» – искаж. каз.). – сноха, жена старшего брата.

71

Корпе – одеяло (каз.).

72

Аже – бабушка (каз.).

73

Шолпы – серебряные и медные украшения, вплетаемые в волосы (каз.).

74

Токал – младшая жена (каз.).

75

Балам – сынок, обращение к младшему (каз.).

76

Шанырак – решетчатая крестовина, увенчивающая купол юрты и вписанная в обод. Предназначен для удерживания боковых элементов купола – уыков, также создает проем для солнечного света. Через него же выходит дым от очага.

77

Карындас – обращение к девушке или женщине младше говорящего, сестренка (каз.).

78

Қ – глухой заднеязычный; при произнесении этого звука задняя часть языка смыкается с задней частью нёба, после чего воздух мгновенно вырывается.

79

Кереге – сборно-раздвижное основание юрты, которое состоит из отдельных секций решеток, соединенных друг с другом, и образует тем самым круговую стенку юрты.

80

Ер-Тостик – персонаж казахского фольклора, герой народных сказок.

81

Борик – традиционный казахский головной убор, мужской и девичий. Обычно имеет мягкую тулью, утепленную мехом.

82

Наурыз – праздник прихода весны по астрономическому солнечному календарю у иранских и тюркских народов.

83

Барымта – грабеж, захват скота; традиционный промысел кочевников.

84

Кошма – войлок, войлочный ковер, из которого также изготавливаются юрты.

85

Коржун – корзинка для свадебного отряда, которую наполняют подарками, сладостями и сувенирами.

86

Жезде – зять (каз.).

87

Усолка – приток Иртыша.

88

Бандуррия – щипковый музыкальный инструмент, похожий на мандолину, используемый в народной музыке Испании.

89

Эмпанада – пирожок с начинкой; блюдо, популярное на Пиренейском полуострове и в Латинской Америке; любые жареные пирожки в испаноязычных странах (исп.).

90

Хамон иберико – ветчина, испанский деликатес.

91

Иди (исп.).

92

«На баррикады!», песня испанских революционеров.

93

«У солдата нет семьи», песня испанских революционеров.

94

Йейе – обращение к дедушке (кит.).

95

Рада знакомству (исп.).

96

У казахов принято стряпать лепешки по пятницам. В исламской традиции по пятницам совершаются службы в мечетях. Аллах в пятницу завершил сотворение небес и земли. Но традиция со стряпней восходит к тенгрианству и к исламу отношения не имеет. Так причудливо совместились верования.

97

В доме своем ты король королем (испанская поговорка).

98

Человек человеку брат (лат.).

99

Почему? (исп.)

100

Повтори (исп.).

101

Кумган – узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой, применявшийся в Азии в основном для умывания и мытья рук.

102

Бастык – начальник (искаж. каз.).

103

Извините (польск.).

104

Снег идет? (польск.)

105

Пойдем со мной (польск.).

106

Ты сестра моего приятеля. Он француз. Через месяц познакомишься с ним. Если спросят. Поняла? (польск.).

107

Да (польск.).

108

Китаец (польск.).

109

Букв. «Отечественная армия» (польск.); подпольная польская военная организация времен Второй мировой войны, действовавшая в 1942–1945 годах в пределах довоенной территории Польского государства, а также в Литве и Венгрии; была основной организацией польского Сопротивления, боровшегося против немецкой оккупации.

110

Традиционный польский торт, обычно выпекаемый на Пасху. Представляет собой корж из песочного теста, украшенный сверху фруктами, помадкой, кремом, орехами.

111

Убить (польск.).

112

Чтобы народ знал (польск.).

113

Почему вы? (фр.).

114

Пасха (нем.).

115

Друзья (белорус.).

116

Кто это? (польск.)

117

Пойдем (польск.).

118

Жизнь коротка, искусство вечно (лат.).

119

Берсальеры – стрелки́ в итальянской армии, особый род войск, элитные высокомобильные пехотные части.

120

Калги – лыжи (диал.).

121

Шелпек – казахские тонкие лепешки из пресного теста.

122

Балапаны́м – мой цыпленок (каз.).

123

Минчжу – жемчужина, драгоценность (кит.). У китайцев есть традиция давать детям детские (молочные) имена, чтобы обмануть злых духов.

124

Стой (каз.).

125

Аккул – белый раб (каз.).

Content

Йана Бориз
По степи шагал верблюд

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания