Ханс Кирк и Мартин Нильсен

ПРОЦЕСС по делу СКАВЕНИУСА

От переводчика

Книга «Процесс по делу Скавениуса» во многих отношениях необычна. Документ здесь сочетается с вымыслом, а вымысел опосредованно связан с реальными фактами. События второй мировой войны, конкретнее — оккупация Дании фашистской Германией образуют ее содержание, а в нем делается акцепт на вопросе: правильной ли была политика сотрудничества, проводимая датским правительством в годы оккупации. Содержание оформлено в виде стенограмм восьми заседаний судебного процесса, которого не было в действительности, но которого некоторые в стране желали. В этом смысле можно говорить о тенденциозном характере произведения. Автором книги по сути является писатель Ханс Кирк, член фолькетинга Мартин Нильсен был ее инициатором и, будучи членом парламентской Комиссии, отвечал за документацию.

Вторая мировая война, война идеологическая, направленная на истребление определенных групп населения и наций, остается наиважнейшим событием XX века. До настоящего времени ее проблемы волнуют умы не только специалистов, но и всех людей. Стоит привести несколько примеров: в 1969 г. датского писателя Ханса Шерфига хотели привлечь к суду только за то, что он в телевизионной передаче сказал, что большая часть датской полиции была пронацистски настроена. Книга американского историка Д. Голдхагена «Добровольные подручные Гитлера» (1996) стала предметом бурных дебатов в Германии. Немецкая передвижная выставка «Преступления вермахта» вызвала протесты со стороны правых сил и демонстрации неонацистов; выставку закрыли в октябре 1999 г. на 3 месяца, якобы из-за нескольких фальшивых фотографий.

Книга «Процесс по делу Скавениуса» — часть обширной литературы об этой войне. Она представляет, с одной стороны, материал, незнакомый широкому кругу читателей. Но, с другой стороны, в ней обсуждаются проблемы, известные по многим произведениям, как-то: выбор пути, поведение человека в кризисной ситуации, борьба с несправедливостью и т. д. Для более подробного ознакомления с вопросом следует прочитать книги русской исследовательницы, доктора исторических наук Ю. В. Кудриной (Ю. В. Кудрина. Дания в годы второй мировой войны. М., 1975. История Дании XX век. Отв. ред. Ю. В. Кудрина. М., 1998. С. 118–152). Интересной в этой связи кажется книга польской исследовательницы, проф. Марии Криштофиак о художественном воплощении темы оккупации в современном датском романе (Maria Krystofiak. Die Thematisierung der Okkupationszeit im danischen Gegenwartsroman. Posnań, 1975).

Книга «Процесс по делу Скавениуса» интересна и с литературной точки зрения. Жанр ее определить трудно. Она публицистическое произведение. Но ее можно рассматривать как драматическое произведение. Она имеет много точек соприкосновения с такими малыми жанрами как интервью или эссе; она своеобразный вид интерпретации или парафразы.

«Процесс по делу Скавениуса» не является главным произведением Ханса Кирка. Но оно тысячами нитей связано с его романическим творчеством, прежде всего в области композиции.

Монография датчанина, доктора филологических наук Мортена Тинга о Хансе Кирке, написанная к 100-летию со дня рождения писателя, представляет фундаментальный научный и педагогический труд, который поможет разобраться в проблемах творчества Ханса Кирка: Morthen Thing. Hans Kirk. En biografi. København, 1997.

Я выражаю благодарность Мортену Тингу за согласие написать предисловие к изданию книги на русском языке, а также датскому профессору Могенсу Бренстеду за помощь, оказанную в работе над переводом и в подготовке настоящей книги к публикации.

Л. Ф. Попова

Предисловие

К тому времени, когда Ханса Кирка впервые опубликовали на русском языке (роман «Деньги дьявола», 1953), он был не только известным писателем, чьи произведения были переведены на многие европейские языки, но и писателем, чей творческий путь практически уже завершился. Однако лишь после смерти Кирка (1962) его книги стали выходить большими тиражами, он принадлежит сейчас к самым читаемым авторам в Дании. Первый роман «Рыбаки» (1928), не переведенный, к сожалению, на русский, занимает первое место в ряду наиболее часто переиздаваемых датских романов. В трех последующих главах я представлю русскому читателю Ханса Кирка, Мартина Нильсена и настоящую книгу «Процесс по делу Скавениуса».

1. Ханс Кирк (1898–1962)

Ханс Кирк родился в городе Хадсунне, расположенном на севере Ютландского полуострова. Он был старшим из четырех детей врача Рудольфа Кирка. Принадлежность родителей Кирка к разным социальным и религиозным кланам (отец вырос в большой бедной семье «внутренней миссии» в Харбоере, мать происходила из зажиточной крестьянской семьи в приходе Тю, где проповедовали грундтвигианские идеи) явилась одной из причин, надолго определившей интерес будущего писателя к социальным и религиозным проблемам.

В 1909 г., одиннадцати лет, Кирка послали учиться в школу-интернат, так называемую «академию» в городе Соре, в Зеландии. Жизнь вдали от отчего дома и любимой Ютландии Кирк воспринял как своего рода ссылку, событие, имевшее последствия для всего творчества. Свою страну детства, до «ссылки», он позже отобразил в творчестве: и в первом романе «Рыбаки», и в романах 30-х годов, и во многих новеллах, и в сборнике «Игра теней».

В 1916 г. Кирк приезжает в Копенгаген и поступает в университет на юридический факультет. В студенческие годы он знакомится с радикально настроенной интеллигенцией, в частности с поэтом Отто Гельстедом. Дружба с ним, несмотря на разницу в возрасте и темпераменте, оказалась длительной, на всю жизнь.

После окончания учебы Кирк пытается определиться на работу. Он соглашается на стажировку при датском посольстве в Париже, потом работает два года в Копенгагене в строительном отделе магистрата.

Литературный дебют Кирка состоялся в 1923 г. публикацией новеллы «Судьба хутора Тельг». Социальное неравенство в сельском приходе показано ярко и убедительно, что позволяет говорить о зрелом авторе. Но главное, что уже здесь намечается та техника письма, которая позже станет приметой романного стиля Кирка, — широкое использование несобственно-прямой речи.

В 20-е годы Кирк пробует свои силы в разных жанрах. Это статьи, литературная критика, новеллы для еженедельных журналов и первый претенциозный роман. Литературная продукция тех лет позволяет до известной степени судить об идеях и теориях, имевших значение для будущего писателя. Так Кирк интересуется работами Фрейда. Можно сказать даже больше: Кирк был первым писателем в нашей стране, который начал пользоваться психоанализом на содержательном уровне. Отто Гельстед, переведший Фрейда на датский язык, стимулировал, очевидно, этот интерес. Неокантианство Гельстеда, наоборот, осталось вне поля зрения Кирка. Естественно, что, вращаясь в кругу радикальной интеллигенции, Кирк в эти годы уделяет большое внимание материалистическому мировоззрению. Здесь, со всей очевидностью, сказалось влияние его старшего друга, социал-демократа Хартвига Фриша.

Другим немаловажным идейным источником для Кирка служило творчество французского писателя Анри Барбюса. К Барбюсу Кирк обращается постоянно. Он публикует о нем обширную статью в первом номере журнала Гельстеда «Сириус». Бросается в глаза одна особенность: Кирк пишет о Барбюсе, но как бы с примериванием на себя и на свое творчество. Так, в этой первой статье он делает выводы, которые воспринимаются как его собственная программа: «Он рационально подходит к действительности. Не скептически, но критически». Не соглашаясь с длинными, обращенными прямо к читателю авторскими отступлениями в романе Барбюса «Ясность», Кирк подчеркивает: «В высшей степени важно, согласен ли ты с писателем в его суждениях, которые психологически не обоснованны». И в заключение: «Его следующая задача… убедить других в правильности своей социальной точки зрения, так сказать служить революционному марксизму. Мы надеемся, он поймет, что пропаганда находится за пределами художественности».

Свои теоретические заключения Кирк пытается претворить на практике. На первом организационном заседании датского объединения «Клартэ» 18 ноября 1925 г. Кирк был избран в его правление. В журнале, выпускаемом «Клартэ», Кирк опубликовал статью «Религия и харткорн», в которой дает материалистическое объяснение двум направлениям внутри датской церкви — «внутренней миссии» и грундтвигианству. Ему по-человечески близка и понятна «внутренняя миссия» своим протестом против несправедливостей мира сего.

С 1925 г. Кирк живет литературным трудом. Он редактирует рубрику «Культура» и сам пишет для нее в газете «Лолланн-Фальстерс Фолькетиденде», выпускаемой датским поэтом и скульптором Софусом Клаусеном. Одновременно начинается активная работа в области новеллистики, сначала для еженедельного журнала «Йеммет», одного из самых больших и популярных в стране. В 20-е и 30-е годы было написано свыше 300 новелл, приносивших Кирку постоянный заработок. Нередко новеллы были подписаны псевдонимами. Псевдонимами Кирк пользовался и в публицистике.

Кирк, разумеется, должен был приспособиться к читательскому уровню этого журнала, иначе его бы не печатали. Но он не приспособился на все сто процентов. В новеллах, как и в других произведениях, положительные персонажи у него — это люди физического труда. Чиновники, дворяне и конторщики изображались обычно в сатирическом свете.

Первый роман «Гаук, или сверхчеловек» об анархисте оказался неудачной сатирой и никогда не был издан. Но Кирк не отступал от своего замысла стать писателем. У него появился новый проект: он хотел жить и работать рыбаком в своей любимой Ютландии. Так это или нет, но Кирк все лето 1925 г. провел в небольшом местечке Гоель на берегу Лимфьорда в семье своего дяди Нильса. Рыбаком он, как известно, не стал. Однако возвратился в Копенгаген с целым ворохом рукописей и написал несколько новелл. Позже он объединил их вокруг центрального сюжета и получился роман. Издательство «Гюльдендаль» издало этот роман в 1928 г. под названием «Рыбаки». Роман получил хорошие отзывы, и Кирк официально был признан писателем.

Работа над романом сопровождалась размышлениями над вопросами литературной теории. Свои мысли Кирк излагал в статьях, напечатанных, к примеру, в журнале культуррадикалистов «Критиск ревю». Он писал: «Искусство нельзя конструировать, оно должно образовываться органично. Форма, как бы она ни была виртуозна, не способна создать новое искусство; свежий, вновь осмысленный материал ведет к новациям. Нужно искать материал, а форма сама приложится». Это была Барбюсовская точка зрения на искусство, и Кирк неустанно ее придерживался. Также были близки Кирку мысли Барбюса о всестороннем развитии народного искусства и об опасности пролеткультовских тенденций.

«Рыбаки» — психоаналитический роман. С большой теплотой и пониманием описывает Кирк жизнь группы рыбаков, принадлежащих к «внутренней миссии». Их строгая религиозность, по его мнению, ведет к аскетизму и сексуальному воздержанию. Для романа характерна статичность действия и персонажей. Изменения, ведущие к разрыву со старым укладом в жизни рыбаков, показаны на образе девушки Табиты. Ее поведение психологически обоснованно, но уверенности в том, будет ли ее новая жизнь для нее освобождением, нет. Марксизм Кирка в романе не ощущается.

Весной 1930 г. Кирк начал писать для газеты «Социал-демократен». Снова поразительная интенсивность в работе, снова огромное количество статей. Высказанные ранее мысли теперь проверяются на произведениях современной литературы. И параллельно идет активное участие в политической и общественной жизни страны. Кирк — председатель «Студенческого общества» радикально настроенных датских студентов, член группировки левой интеллигенции «Монде», в 1931 г. вступает в коммунистическую партию. В 1932 г. вместе с архитектором Эдвардом Хембергом и писателем Хансом Шерфигом он издает журнал «План». В журнале он публикует сатирические статьи, причем подчас весьма едкие, «ложные» интервью, к примеру, со Стаунингом и Господом Богом и многие другие. Он делает все, чтобы показать коммунизм вне догм.

С 1934 г. Кирк начал писать для газеты ДКП «Арбейдербладет». Рецензии (свыше 100) появлялись так регулярно, что позволяют говорить о целенаправленной культурной политике в газете. С 1937 г. Кирк выполняет обязанности редактора по вопросам культуры. Свой долг журналиста он видел в том, чтобы, с одной стороны, показать, насколько важно для революционера чтение, а с другой стороны, подчеркнуть, что книга должна отвечать высоким требованиям литературного искусства. Плохая книга с правильной тенденцией оставалась для Кирка плохой книгой.

15 ноября 1937 г. Кирк стал постоянным сотрудником газеты. Дополнительно он пишет радиокомментарии и политические комментарии, с 1940 г. — культурные комментарии, являвшие образец идеологического анализа. Кроме того, он продолжает успешно работать в жанре интервью: интервью с простыми обычными людьми, «классовые интервью» и т. д.

О литературно-критической деятельности Кирка предвоенного периода можно сказать обобщенно, что в ней на практике нашла свое яркое выражение его политическая активность. Он ищет новые способы словесного выражения для ежедневного разговора с читателем. Его не устраивают прежние формы, типичные для литератора старого типа, он старается стать коммунистическим интеллигентом в коммунистической среде. Его позиция во всем соответствовала позиции коммунистической партии. Но поскольку ДКП не имела тогда своей культурной программы, Кирк пытался заполнить этот пробел.

Учитывая вышесказанное, уместно теперь снова обратиться к художественному творчеству Кирка 30-х годов. «Рыбаки» были хорошим началом. Критика была единодушна в оценке его таланта. В 1930 г. Кирк приступил к работе над новым романом. В письме к Хартвигу Фришу он писал, что роман «…повествует о датских сельскохозяйственных рабочих (или, вернее сказать, об ютландских). Я хотел бы изобразить тип прежнего простодушного поденщика, тип, который повсеместно встречается здесь (в Ютландии), и его сына, политически сознательного профсоюзного деятеля». Но для Кирка, очевидно, не так просто было писать художественные произведения большого объема. Прошло еще шесть лет, прежде чем появился роман «Поденщики», первая часть задуманной трилогии о превращении Дании в промышленную страну. В критике книгу оценили как большой добротный роман.

Через два года, в 1939 г., вышла вторая часть трилогии «Новые времена». Несмотря на некоторые положительные отзывы, оценка ее несколько отличалась от первой. Буржуазная пресса отнеслась к роману сдержанно. Причина: кризис в Финляндии и позже — война. Тон статьи в газете «Социал-демократен» тоже был не особенно дружелюбен: «Нам совершенно ясно, что автор намеревался представить социальное развитие в приходе вне социал-демократии, мы имеем дело с мастерским произведением советско-нацистского искусства замалчивания». В «Арбейдербладет» роман рецензировал Ханс Шерфиг. Он писал: «Стиль Кирка сжатый, не вычурный, трезвый. Без особых описаний, без особых изображений. Сама действительность, упорядоченная и сконцентрированная, наглядно претворенная большим художником, предстает перед нами».

Место действия в романах — родные края Кирка, Ютландия. Индустриализация сельского хозяйства, строительство цементного завода меняют старый уклад жизни в приходе, бывшие поденщики превращаются в рабочих. Как и в «Рыбаках», здесь нет деления на главных и второстепенных героев. Народ прихода, «коллектив», находится в центре повествования. И в этом «коллективе» совершается процесс формирования классового сознания.

Сравнивая названные романы 30-х годов с «Рыбаками», которые я ранее обозначил как психоаналитический роман, необходимо отметить одну важную особенность этих произведений. Они представляют попытку художественного воплощения марксистских теорий: история выдвигается на передний план и определяет поэтику романов. Прежние темы типа темы труда или сексуальности присутствуют и в этих книгах, но религиозная проблематика отодвигается на задний план; освобождение мыслится как революционное и только внутри коллектива, в среде рабочего класса; тем самым значение индустриализации кажется несколько идеализированным.

По словам Кирка, он закончил третий том трилогии в лагере Хорсеред, но во время побега немцы нашли рукопись и сожгли. Есть сведения, что в 1947 г. Кирк снова приступил к работе над романом и обещал закончить к осени того же года. «В последнем томе я изображаю период, когда мечты о благости индустриализации окончательно рассеялись. Рационализация земледелия и производства оказалась гибельной для маленького прихода». Некоторые трудности в завершении этого романа, очевидно, связаны с тем, что Кирк так или иначе обязан был представить наметившуюся к тому времени конфронтацию между социал-демократией и компартией.

Но зато к рождеству 1939 г. читателей «Арбейдербладет» ожидал сюрприз. В газете была напечатана первая часть нового романа-фельетона Кирка «Черные силы», подписанного псевдонимом Олаф Рюе, именем известного генерала XIX века. В 1956 г. издательство КПД «Тиден» опубликовало всю книгу, а в феврале 1957 г. наследники генерала возбудили против издательства судебное дело.

Эта книга написана в жанре криминального романа, но ее по праву можно назвать тенденциозным романом. Интрига очень путаная, но она двигатель действия. В Советском Союзе состоится контрреволюционный заговор, в нем участвуют датские троцкисты и датские промышленники, немецкие нацисты. Произведение создавалось под явным воздействием московских процессов.

9 апреля 1940 г. Дания была оккупирована фашистской Германией. В стране сохранялись датские органы управления. Было сформировано коалиционное правительство во главе с социал-демократическим лидером Торвальдом Стаунингом, в нем были представлены главные партии страны. Правительство старалось удержать власть в своих руках и сотрудничало с оккупантами во всех важных областях. Официально не было преследования ни евреев, ни коммунистов. Такая странная ситуация продолжалась до 22 июня 1941 г., когда Германия напала на Советский Союз. Сразу же последовало требование об аресте нескольких сотен датских коммунистов. Правительство уступило, а позже приняло закон о запрещении коммунистической деятельности. ДКП ушла в подполье и в числе первых начала работу по организации движения Сопротивления. Политика сотрудничества продолжалась до 29 августа 1943 г. В результате растущего движения Сопротивления немцы предъявили ультиматум правительству и потребовали введения смертной казни за саботажи. Правительство отказалось выполнить это требование и вынуждено было уйти в отставку. Власть в стране захватили немцы. Но администрация оставалась датской, и высшее руководство (госсекретари департаментов) представляли после 29 августа 1943 г. де факто датское правительство.

Кирк вместе с другими коммунистами был арестован датской полицией 22 июня 1941 г. Сначала он находился в тюрьме Вестре, а позже был переведен в лагерь Хорсеред. Арест и интернирование, противоречащие датскому законодательству, настроили Кирка весьма враждебно против официальной власти. Мягкий по своему характеру человек, он был непримирим к определенным лицам, представляющим эту власть, особенно к начальнику лагеря Хорсеред А. К. Бентцену и министру юстиции Тюне Якобсену. Бентцен ненавидел Кирка и досаждал ему, как мог; несколько раз ему удалось упрятать Кирка в одиночную камеру тюрьмы Вестре. В ответ Кирк пишет письма-протесты. 21 мая 1942 г. Кирк сообщает министру юстиции, что заключение в одиночную камеру привело к тому, что «его разум притупился и он потерял способность и радость работать». Избранные письма Кирка из лагеря Хорсеред были опубликованы после смерти писателя, они свидетельствуют о его позиции, когда он на собственном опыте познал насилие и столкнулся с нетерпимостью.

В заключении Кирк не прекращает творить. В июле 1941 г. он уведомляет издательство «Гюльдендаль» о своей работе над третьей частью трилогии; для улучшения материального положения своей семьи он переделал давний, написанный в 1929 г. рассказ с названием «Завтрак» в роман «Бургомистр уходит в отставку», изданный в 1941 г. Изображение интриг, бесконечно скучной и однообразной работы в коммунальной конторе, где царит строгая иерархия, позволяет рассматривать этот роман как часть датской литературы 30-х годов, посвященной теме «маленького» человека; в художественном отношении роман связан с поэтикой всего творчества Кирка.

Кирк приступает также к работе над новым произведением, романом «Раб», действие которого относится к XVII веку. Один знакомый библиотекарь помогал ему найти нужные материалы. Но обе рукописи (третья часть дилогии и новый роман) исчезли, по одним сведениям, они пропали во время побега Кирка из лагеря, по другим, были сожжены при занятии лагеря немцами.

29 августа 1943 г. немцы вошли в Хорсеред. В числе немногих заключенных Кирку удалось бежать из лагеря. Он устанавливает контакт с коммунистической партией, пишет в нелегальную прессу.

После освобождения Дании 5 мая 1945 г. Кирк продолжает уже легально работать в коммунистической газете «Ланд ог Фольк». С большим прилежанием он рецензирует многочисленные книги, посвященные периоду оккупации, пытаясь отделить правду от неправды. По его мнению, многие романы о саботажах слишком романтичны, стремятся нагнать страху, и он советует авторам читать «Записки из Мертвого дома» Достоевского, а не ориентироваться на датский роман «Хевдинг Тенге».

В 1946 г. Кирк и Мартин Нильсен подготовили к печати книгу «Процесс по делу Скавениуса». Эта книга — образец актуальной журналистики, она свидетельствует о том, насколько серьезно и творчески Кирк подходил к своему делу. Впрочем, в жанровом отношении послевоенная журналистика продолжает начатое уже в 1937-41 гг. Культурные комментарии стали теперь воскресными. Они превратились в некий дискуссионный форум. Обсуждалось все, что стало злободневным в годы «холодной войны». Полемика с буржуазной прессой носила острый характер.

Кирк пишет также много репортажей, разных по характеру и тематике. В 1946 г. он посетил Фарерские острова, опубликовал несколько статей по истории, географии и политике Фарер, дополнив их интервью и личными наблюдениями. В том же году выходит «Путешествие по стране», составленное из интервью и бесед с трудовыми людьми Дании. С 1956 г. он начал работать над статьями о Дании, 48 статей были напечатаны в журнале потребительского общества «Самвирке». Позже некоторые статьи были собраны в книгу «Путешествие по Дании», вышедшую в 1966 г. после смерти Кирка.

Но Кирк был и остается прежде всего редактором, ответственным за вопросы культуры и литературы. На конференции ДКП по культуре в октябре 1948 г. он возвращается к дискуссии 30-х годов о социалистическом реализме и поясняет свою точку зрения. Он сказал: «Слово (социальное) явно находится под воздействием требования Горького о социалистическом реализме в литературе, понятное в условиях Советского Союза. Но им нельзя пользоваться повсюду без разбору, и я думаю, что выражение социальное искусство относится к “детской болезни левизны”. (…) Неправильное пользование термином таит в себе две опасности. Оно создает, во-первых, широкие возможности для дилетантизма в искусстве. Пример тому социал-демократия, которая за неимением хороших литработников пытается назвать любой роман социальным лишь потому, что среди его героев пребывает много рабочих. Во-вторых, легко может возникнуть впечатление, что мы рассматриваем реалистический роман как единственно возможный и отвергаем все другие формы литературного творчества или считаем их второсортными».

Кирк-журналист в послевоенные годы показал себя всесторонне. Он вмешивался во все, где чувствовал себя компетентным, он жил, если воспользоваться словами Сартра, «интеллектуально». Редактор Берге Хоуман сделал четыре подборки журналистских работ Кирка, чтобы воздать ему должное в этой области творчества. Но это была лишь малая толика: Det borgerlige frisinds endeligt, 1969, Litteratur og tendens, 1974, Godtfolk, 1984, Hug til høre og venstre, 1981. Журналистика не была для Кирка побочным занятием. Она была выражением его личности, его оружием в борьбе против фальсификации в классовом обществе, в борьбе за коммунистические идеи. И он чувствовал себя как бы обязанным работать быстро и эффективно.

Но журналистское прилежание не означало отказ от других видов творчества. Наоборот. В области поэтического творчества послевоенный период кажется более продуктивным в сравнении с довоенным. Здесь только следует учесть, что события войны стали центральной темой в четырех романах, созданных в это время.

Как я уже сказал ранее, рукописи двух романов были утеряны. Третий том так и не был написан, во всяком случае не опубликован. Но роман «Раб» Кирк переписал заново. Я уверен, что причиной тому послужило лично пережитое Кирком во время заключения. Экзистенциальная проблематика нашла интересное воплощение в романе «Раб».

Впервые в творчестве Кирка действие романа происходит не в Дании и не в современном мире. В 1679 г. пароход «Сан Сальвадор», груженный награбленным золотом, направляется из Южной Америки в Испанию. На его борту находятся представители всех слоев общества, угнетатели и угнетенные, в числе последних — раб-индеец; интеллигент Пабло Аварано занимает как бы срединное положение.

В этом лилипутском мире все социальные противоречия обнажены и заострены. Угнетенные, если бы они хотели, могли восстать против власть имущих. Но они не решаются на протест. Раб, наоборот, представляя изначальное, естественное и вольнолюбивое в человеке, не желает сносить оскорбления. Он не желает мириться со злом и пускает корабль ко дну.

На историческом материале в романе поставлены такие важные проблемы, как проблемы власти, выбора пути, борьбы, личной ответственности. В интервью перед выходом книги Кирк сказал: «“Раб” написан в тюрьме в последние месяцы 1941 г. и весной 1942 г. Мы, заключенные, оказались в невероятно сложной ситуации, так как нам предстояло решить вопрос, должны ли мы капитулировать перед нацизмом, как это сделала социал-демократия. Книга частично отвечает на поставленный вопрос».

25 февраля 1948 г. Кирк принял участие в радиопередаче на тему «Христианство и коммунизм». Кирк говорил о различии между материализмом и идеализмом и высказал мысль о близости коммунизма христианству: «Насколько я понимаю Евангелие, у Христа была своя социальная программа, требовавшая любви и солидарности. Многие места в Евангелии дают право сделать такой вывод, к примеру, 25 глава “От Матфея”, когда Христос в судный день обращается к стоящим направо и налево от него, овцам и козлам».

Не знаю, имела ли эта передача какое-либо значение в создании историко-аллегорического романа. Но высказанные в ней соображения перекликаются с идеями нового романа Кирка «Сын гнева» (1950).

Место действия — Иерусалим времен Иисуса Христа. Страна оккупирована римлянами. Повсюду царят бедность и социальное неспокойствие. Фарисеи ведут политику сотрудничества. Зелоты, возмущенные, вооружаются для борьбу с римлянами. И эбиониты, неимущие, слушают своего вождя Иешуа бар Йозеф, который говорит им, что он избранный, Мессия. К эбионитам принадлежит Иуда из Кариота, он становится предателем.

В сравнении с Иешуа Иуде уделено в романе много места, что позволяет некоторым исследователям считать Иуду главным персонажем. Иуда представляет в романе интеллигенцию, которая всегда занимает надклассовую позицию и которая «не вкусила горького хлеба бедности», как говорит Иешуа Иуде.

В исторических событиях романа скрыта аллегория: многое говорит о том, что речь здесь идет об оккупации Дании фашистской Германией. Актуально звучали такие слова зелота Симона: «Мы не станем молить Бога о справедливости, но мы потребуем ее от людей. Мы добудем ее, даже если придется применить силу».

Дилогия «Деньги дьявола» и «Клитгор и сыновья» является самым спорным произведением Кирка. Предыстория ее такова: редактор газеты ДКП «Ланд ог Фольк» Берге Хоуманн 11 сентября 1950 г. был осужден на три месяца тюрьмы судом первой инстанции за ряд статей в газете по поводу отсрочки слушания в суде самого большого коллаборационистского дела периода оккупации в Дании, а именно: дела подрядческой фирмы «Врейт, Томсен&Кир». В статьях указывалось на связи между адвокатом, фирмой и ревизором. 30 ноября 1951 г. газета «Ланд ог Фольк» сообщала читателям, что Верховный суд страны утвердил решение суда над Хоуманном.

В тот же день, однако, газета уведомляла о «литературном событии», а именно, что Ханс Кирк начал писать новый роман-фельетон. Газетная заметка имела прямое отношение к приговору суда: Мартин Нильсен предложил Кирку написать роман о крупных коллаборационистах в годы войны; если, дескать, не разрешают говорить правду, так есть другие пути сообщить о действительных фактах, художественные пути.

Представляя произведение, Кирк сказал: «Начинается роман с рассказа о том, что произошло в одном приходе на западном побережье Ютландии полвека тому назад. Один способный молодой хуторянин соглашается руководить подрядом и блестяще справляется с делом. Тогда он открывает свою фирму, которая постепенно превращается в большое подрядческое предприятие “Грейс Клитгор и сыновья”… Один эпизод в первых главах определил название книги “Деньги дьявола”. “Деньги дьявола” — это капитализм в его грубой форме, когда для достижения прибыли хороши все средства. В романе показано, как деньги разрушают дело всей жизни деятельного и способного человека…»

О пагубной силе денег говорится во второй части романа «Клитгор и сыновья». В годы оккупации фирма начинает сотрудничать с немецкими властями, и здесь Кирк использует подлинный материал дела «Врейт, Томсен&Кир». Он пишет: «…Строятся новые аэродромы и новые бункера, забыты созидательная работа и социальное строительство. Деньги дьявола правят всюду и в судопроизводстве тоже…»

Кирк снова повторяет близкие ему с самого начала творчества мысли. Клитгор олицетворяет созидательное начало. Он хороший и дельный человек. Ничего нет плохого в том, что он работает по воскресеньям, деньги дьявола связаны не с религией, а с сущностью капитализма. Добрые люди гибнут в условиях недобрых общественных отношений.

Дилогию можно рассматривать как политическое или тенденциозное произведение. Она значительно отличается от романного творчества писателя 30-х годов. Прежде всего тем, что тесно связана с текущей политикой, отражает точку зрения коммунистов на события в стране. Естественно, это не могло сказаться на художественной структуре произведений, особенно второй части дилогии. Некоторые персонажи — действительные лица с действительными именами. Но если даже настоящие «герои» выступают под вымышленными именами, рисунки Херлуфа Бидструпа не оставляют сомнения, кто есть кто. Кроме того, для Кирка, вероятно, было важно поднять своими книгами настроение у читателей, поскольку весенняя эйфория первых послевоенных лет в стране сменилась разочарованием. Дилогию в этом смысле можно назвать «внутренним» романом, предназначенным прежде всего для читателей газеты ДКП «Ланд ог Фольк».

Кирк, естественно, получил хорошую взбучку за эти книги. Их назвали «народно-демократическими сказками» и льстивыми книгами. Но когда он в 25-летний юбилей своей писательской деятельности выпустил книгу воспоминаний, критика опять с восторгом заговорила о его большом таланте. «Игра теней» (1953) повторяла главную тематику его творчества.

Новеллы на биографическую тему Кирк писал еще в 30-е годы, и некоторые из них вошли в новую книгу. Можно сказать, что он в этой книге вновь обращается к самым продуктивным темам своего творчества — темам детства и отрочества; по художественной структуре и художественным приемам эти новеллы сближаются с романами 30-х годов.

Но «Игра теней» не только книга воспоминаний. Воспоминания несут особую «весть». Они говорят о корнях Кирка и тем самым поясняют, почему он стал тем, кем он стал. Кирк сказал в одном интервью: «Я человек из простонародья…» Он желал, чтобы читатели видели его таковым. А то, что он по материнской линии происходил из рода крупных зажиточных крестьян, не имело для него никакого значения.

В 1958 г. вышел еще один сборник «Буржуазные новеллы», тематически связанный с новеллами в книге «Игра теней». Кроме этих двух сборников новеллы Кирка, несмотря на их огромное количество, никогда не издавались отдельно.

Нужно еще сказать, что Кирк писал также детские книги, последняя вышла в 1958 г.

Кирк умер 16 июня 1962 г. после продолжительной болезни. Незадолго до смерти он написал в редакцию «Ланд ог фольк», что он чувствовал, что «мрак скоро окутает» его и что он хотел поэтому уже теперь сказать спасибо товарищам. Он не боялся смерти и не питал вражды ни к кому. В соболезнованиях по поводу кончины Кирка было сказано о нем много добрых слов. Партия, которой он отдал все свои силы, высоко оценила его как человека и как писателя.

2. Мартин Нильсен (1900–1962)

Мартин Нильсен родился в местечке Гьедвад, неподалеку от Силькеборга, в бедной семье. В 20-е годы работал поденно, активно участвовал в рабочем движении, один из руководителей всеобщей забастовки в Раннерсе в 1922 г. В 1923 г. был выбран в руководство ДКП, в 1926 г. он секретарь партии. С 1928 по 1930 гг. он находился в СССР, учился в Москве в партийной школе. Мартин Нильсен участвовал в составлении «открытого письма», посланного Коминтерном датской партии в декабре 1929 г., в результате чего произошла смена руководства партии.

Возвратившись из Москвы и не имея работы, он вместе с Акселем Ларсеном, будущим председателем ДКП, участвует в движении безработных. В июне 1931 г. Мартин Нильсен был избран кандидатом в члены Центрального комитета ДКП, получил место администратора в газете «Арбейдербладет». С 1934 по 1941 гг. он редактор этой газеты. В 1939 г. он член фолькетинга.

Мартин Нильсен писал книги, но профессиональным писателем он не был. Подобно Мартину Андерсену-Нексе он был противником академической интеллигенции, допускал нередко в ее адрес не совсем лестные выражения и возражал против усиления ее влияния в партии.

22 июня 1941 г. Мартин Нильсен вместе с другими коммунистами был арестован датской полицией. Находился в заключении сначала в тюрьме Вестре, потом в лагере Хорсеред. 29 августа 1943 г. при занятии немцами лагеря ему не удалось бежать, и он попал в немецкий концентрационный лагерь Штуттгоф. Об этих годах он написал три книги: «Rapport fra Stutthof» (1947), «Undervejs mod livet» (1949), «Fængselsdage og fangenætter» (1949).

После войны Мартин Нильсен занимает руководящее положение в партии и снова был избран членом фолькетинга.

С 1955 по 1960 гг. он главный редактор газеты ДКП «Ланд ог Фольк». В годы внутрипартийной борьбы (1956–1958) он (как и Кирк) был на стороне большинства в ЦК партии против Акселя Ларсена. Свое представление о том, каким должен быть коммунист, Мартин Нильсен выразил в словах: «Доверие, самопожертвование, вера — капитал коммунистов».

3. «Процесс по делу Скавениуса»

Несмотря на политику сотрудничества во время оккупации, Дания была признана союзниками дружественной им державой. В этом немалая заслуга движения Сопротивления. Дания находилась в сфере интересов западных держав, и Англия хотела, чтобы Дания сохраняла статус кво, чтобы «старые политики» после освобождения страны оставались у власти. Формально Данию освободила Англия (кроме Борнхольма, который был освобожден Красной армией и в течение года оставался советской зоной). Таким образом основа власти в стране осталась неприкосновенной.

Совет Свободы — «правительство» де факто движения Сопротивления — в последние месяцы войны вел переговоры со «старыми политиками» по вопросу власти. Политики боялись коммунистов, имевших перевес в движении Сопротивления. Боялись захвата власти. Поэтому они вынуждены были пойти на компромисс. В правительстве Освобождения половину постов получили участники движения Сопротивления.

В состав правительства Освобождения вошли два министра-коммуниста и один сочувствующий коммунистам. Свою главную задачу правительство Освобождения видело в том, чтобы наладить жизнь в стране в соответствии с законами и установить правовой регламент мер в области военных преступлений. Было принято дополнение к закону о мерах наказания, предусматривающее смертную казнь. Оно должно было составить основу правового регламента.

15 июня 1945 г. ригсдаг учредил Комиссию, которой надлежало установить, нужно ли возбуждать судебное дело против некоторых высокопоставленных политиков. Был составлен список вопросов, в которых Комиссии следовало разобраться. Работа парламентской Комиссии продолжалась вплоть до 1953 г. Был собран огромный материал, но к ответственности никого не привлекли. Многотомная документация составляет золотой фонд подлинных сведений о событиях оккупационных лет.

Кирк был убежден, что несколько человек, невзирая на занимаемые должности, обязательно должны быть привлечены к ответственности. Прежде всего это касалось бывшего министра юстиции Тюне Якобсена. Кирк считал его соучастником преступления, поскольку коммунисты из лагеря Хорсеред после занятия его немцами были переведены в лагерь Штуттгоф, где многие погибли. Поэтому Кирк и Мартин Нильсен написали книгу «Процесс по делу Скавениуса». В качестве образца послужила книга английского журналиста М. Фута «Процесс по делу Муссолини» о мнимом процессе против Муссолини, изданная в 1943 г. в Англии под псевдонимом Кассиус и переведенная в 1945 г. на датский.

Книга «Процесс по делу Скавениуса» написана в форме юридического диалога. Обвиняемые в своих выступлениях повторяют почти дословно то, что в действительности было сказано или написано. Дело разбирается в Народном суде, учрежденном парламентской Комиссией; он состоит из председательствующего судьи и 24 заседателей, представляющих различные слои населения. Обвиняемыми являются три бывших министра — Эрик Скавениус, Тюне Якобсен и Гуннар Ларсен.

Председательствующий говорит: «Не приходится сомневаться, что в стране с более низкой культурой парламентаризма дело подобного рода попало бы в руки политических интриганов, которые только тем и занимались бы, что болтали о скором расследовании, оставляя обвинительные акты покрываться вековой пылью». Это, естественно, не цитата, а предсказание Кирка и Нильсена, как будет обстоять дело с парламентской Комиссией. Мартин Нильсен был членом этой Комиссии.

На последнем, восьмом заседании защитник настаивает на том, что «либо суд должен оправдать обвиняемых, либо: привлечь всех известных членов правительства и политиков к ответу. Судить только Скавениуса, Тюне Якобсена и Гуннара Ларсена было бы хуже, чем вообще никого не судить». Книга заканчивается до вынесения приговора, право судить предоставляется читателю.

И правовой регламент, и работа парламентской Комиссии не давали повода для оптимизма. В октябре 1945 года состоялись новые выборы в фолькетинг. После запрещения компартии коммунисты с 1943 г. не были представлены в фолькетинге. Но после освобождения ДКП получила назад свои три места. На новых выборах партия получила 18 мандатов, сказалось ее участие в освободительном движении. Социал-демократы получили намного меньше голосов.

На выборах 1947 г. партия потеряла 9 мандатов. Уже через два года после освобождения начался период «холодной войны», оказавший влияние и на правовой регламент, и на работу Комиссии. Только сразу после войны состоялись судебные процессы по делу военных преступлений. К ответственности привлекались и судьи. Но уже несколько лет спустя начали раздаваться другие голоса, и суды изменили свою тактику. Акты о преступлениях в области экономики попадали в суд, но слушание дел постоянно откладывалось. Таких «преступников» называли «вермахтовцами» (от немецкого слова «вермахт»). Самое большое вермахтовское дело — строительство аэродромов и дорог для оккупантов (но оплачиваемое датским национальным банком) — никогда не стало предметом судебного процесса, так как подрядчики запаслись бумагами, подтверждавшими, что они действовали по требованию правительства.

Вывод в книге Кирка и Нильсена поэтому был очень актуален: по-настоящему ответственными за все происшедшее в годы оккупации были «старые политики», правительство и в неменьшей мере социал-демократия. Но уже формирование правительства Освобождения показало, как обстояло дело с правовым регламентом. И если у кого еще оставалось сомнение, так стоило почитать заключение работы парламентской Комиссии: политики поступали правильно. За исключением Гуннара Ларсена, оплачивавшего в годы войны известного доносчика. Но семья Ларсена была совладелицей одной крупной фирмы, и его послали в заграничную командировку по делам дочернего предприятия.

«Процесс по делу Скавениуса» — работа боевой журналистики, она прямо указывает, кто, собственно говоря, должен быть осужден. Но ничего такого не случилось. Или точнее сказать, Ханс Кирк и Мартин Нильсен в 1946 году, в год публикации книги, не совсем еще ясно себе представляли специфику датского компромисса: движение Сопротивления получило честь и славу, политики получили власть. Все последующие годы после 1945 распутывался этот клубок противоречий.

Главное действующее лицо в книге Ханса Кирка и Мартина Нильсена — Эрик Скавениус (1877–1962). Выходец из консервативной аристократической семьи дипломатов, Скавениус, однако, по своим взглядам был радикалом. Карьеру он сделал на дипломатическом поприще. В 1909–1910 гг. и в 1913–1920 гг. он занимал пост министра иностранных дел. Но постоянно на службе не находился и жил в своем имении на севере Ютландии.

После оккупации Дании Германией страна нуждалась в опытном и умелом министре иностранных дел, который мог бы улаживать отношения с немцами. Была предложена кандидатура Скавениуса, на него оказали давление, и он согласился занять этот пост. При вступлении в должность он выступил с заявлением, в котором говорилось о победах Германии, восхитивших и поразивших весь мир, о новом порядке в Европе и о необходимости для Дании приспособиться к этому новому порядку и сотрудничать с великой Германией. Содержание заявления дало повод считать Скавениуса пронацистски настроенным политиком и легло в основу понятия «политика Скавениуса».

Скавениус — одна из самых спорных фигур в новейшей датской истории. Безусловно, он был человеком твердых принципов и убеждений. Так, он полагал всегда, что внешняя политика страны определяется ее географическим положением, в дипломатии важны не чувства, а разум и логика, уступки и соглашения в политике необходимы. Он всегда с недоверием относился к профессиональным политическим деятелям. Его любимым писателем был француз Монтень. Известная датская писательница Карен Бликсен назвала его сухим и неинтересным человеком. Немцы ценили Скавениуса как посредника. Официально он вышел в отставку 5 мая 1945 г. Отношение к нему сложилось недоброжелательное: его ненавидели и презирали, требовали суда над ним. Но он неизменно стоял на своем, был готов отвечать за свои действия, которые он отнюдь не считал предательскими. Свои мысли он изложил в книге «Политика переговоров в годы оккупации».

В настоящее время отношение к Скавениусу меняется. Скавениуса считают государственным деятелем, который сделал все возможное, чтобы спасти Данию от тягот и бедствий войны. (См. литературу: Erik Scavenius. Forhandlings-politiken under besættelsen. 1948; Viggo Sjøqvist. Erik Scavenius. Danmarks udenrigsminister under lo verdenskrige: statsminister 1942–1945, bd. 1: 1877–1920, bd. 2: 1920–1962. København, 1973; Johan Vogt. «Den ensomme statsmann». Erik Scavenius 1877–1962. — Johan Vogt. Livet gaar videre. Dagbok 1986. Oslo, 1987, s. 73–83; Hans Kirchhoff. «Erik Scavenius — landsforrædder eller patriot». — Niels Wium Olesen (red.). Mennesker, politik og besættelse. Esbjerg, 1996, s. 10–49; Claus Bryld og Anette Warring. Besættelsenstiden som kollektiv erindring. Roskilde, 1998.)

Мортен Тинг

Обложка журнала «План» № 10, ноябрь 1933 г. Оформление — коллаж Ханса Шерфига, изображающий Гитлера и датского министра юстиции Цале.

Сожжение книг в Дании в 1941 г., среди них: «Рыбаки» Ханса Кирка, «Пелле-завоеватель» Мартина Андерсена-Нексе, а также номера газеты «Арбейдербладет».

Ханс Кирк в лагере Хорсеред в 1941 г., рисунок Кнудоге Ларсена.

От издательства «Танинг&Аппель»

Процесс по делу Скавениуса еще не закончен и приговор еще не вынесен. Однако, мы считаем правильным уже сейчас начать публикацию протоколов процессуальных разбирательств. В годы оккупации решались судьбы нашей страны и нашего народа, поэтому прежде всего сам народ должен вершить суд справедливости.

Содержание книги составляют стенограммы всех восьми судебных заседаний. Кое-что, естественно, пришлось сократить, кое-что, не столь важное для сути дела, вообще изъять из текста. Иначе книга превратилась бы в многотомное сочинение.

Первое заседание

Председательствующий: Прежде чем перейти к слушанию дела, представляется уместным кратко ознакомиться с юридическими предпосылками настоящего судебного разбирательства.

Сразу же после капитуляции фашистской Германии и освобождения нашей страны была создана парламентская Комиссия для расследования политики датского правительства в годы оккупации. На основе собранных Комиссией документов фолькетингу предстояло решить вопрос, в какой степени бывшие министры виновны в проведении такой политики и следует ли соответственно выдвинуть против них государственное обвинение.

Мы живем в стране, известной во всем мире своей политической неподкупностью. Мы гордимся ею. И надо сказать — по праву. Нам чужда любая форма политических уловок, а политическая коррупция в общественной жизни для нас — понятие за семью печатями.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что наша парламентская Комиссия почти сразу же пришла к выводу о необходимости специального расследования, которое, однако, по ее мнению, едва ли было осуществимо в рамках действующих конституционных законов. По вполне понятным причинам: ведь если выдвинуть государственное обвинение против правительства или отдельных его членов, то окажется, что судить их будут политики, в равной мере ответственные за все происшедшее в годы оккупации, т. е. их соучастники.

Почти точно так обстояло дело и в Верховном суде. Ведь он — надо прямо сказать — не был сторонним наблюдателем событий тех лет. Получалось снова, что виновных будут судить совиновные. Поэтому парламентская Комиссия, исходя из этических соображений, сочла правомочным не поднимать вопрос в Государственном суде.

В качестве альтернативы парламентская Комиссия предложила правительству и ригсдагу учредить специальный Народный суд, призванный разобраться в документах, собранных парламентской Комиссией, и в соответствии с ними поступить по справедливости. Приняв такое постановление, парламентская Комиссия сочла свою работу завершенной и самораспустилась. Однако тут было одно небольшое «но». По праву встал вопрос о законности этого Народного суда, поскольку в Конституции страны четко сказано, что только Государственный суд имеет право возбуждать обвинение против министров.

Хочу сразу же оговориться. Обсуждение конституционной легальности вышеназванного Народного суда не относится к процедуре нынешних судебных заседаний. Здесь важно учесть другое: еще до принятия закона Верховный суд изложил в отдельной, одобренной всеми резолюции суть основополагающего принципа нашей конституции, а именно, что любое судебное дело должно разбираться нелицеприятными судьями, а если таковое при известных условиях окажется невозможным в Государственном суде, то следует обосновать принцип чрезвычайного положения, согласно которому отклонение от конституционных норм в особых случаях не является их нарушением, а, наоборот, является их соблюдением.

Итак, учреждение настоящего чрезвычайного Народного суда произошло в согласии с законом, который был одобрен ригсдагом и ратифицирован 12 декабря 1945 года. Суд состоит из юриста-председателя, назначенного королем, и двадцати четырех заседателей, выбранных Верховным судом на основе списка присяжных. Таким образом здесь широко представлены все слои общества.

Должен откровенно сказать, я горжусь тем, что на мою долю выпала честь открыть сегодняшнее заседание этого Чрезвычайного суда. Уже одно лишь обстоятельство, что такой суд возможен, свидетельствует о незапятнанной репутации нашей общественной жизни и о высоком политическом уровне нашего народа. Не приходится сомневаться, что в стране с более низкой культурой парламентаризма дело подобного рода попало бы в руки политических интриганов, которые только тем и занимались бы, что болтали о скором расследовании, оставляя обвинительные акты покрываться вековой пылью. Они тянули бы время, разумеется, под тем или иным благовидным предлогом, пока в один прекрасный день вся документация не превратилась бы в груду пожелтевших, никому не нужных бумаг.

Но парламентская Комиссия в Дании просто не могла пойти по такому пути, ибо сие означало бы явную ущербность демократической системы в стране. Парламентская Комиссия, наоборот, старалась как можно скорее добиться полной ясности и определенности в порученном ей расследовании, укрепляя тем самым нашу веру в парламентаризм. Господа заседатели! Вам доверено дело величайшей важности. Вы покинули ваши рабочие места: мастерские, конторы, магазины, крестьянские хозяйства; вы пришли сюда, чтобы от имени народа вынести приговор политике, которая проводилась в Дании в годы оккупации, политике, получившей название по имени человека, обвиняемого сегодня: политике Скавениуса. Вы должны решить, велась ли политика с вашей точки зрения, точки зрения датского народа, в согласии с истинными интересами страны и народа. Вам надлежит вынести приговор от имени народа, исторический приговор.

В этой связи нужно постоянно помнить, что настоящий судебный процесс не совсем обычен по своему характеру. Он далеко выходит за рамки конкретной судебной практики. Не следует размениваться по мелочам. Нужно следовать главным политическим линиям. Нужно учесть все главные предпосылки и обстоятельства.

Вы должны занять определенную позицию относительно политических событий и расследовать документы первостепенной важности. От вашего решения зависит многое. Возможно, последуют новые обвинения, новые лица будут привлечены к ответственности. Настоящее судебное дело закладывает, так сказать, широкий фундамент для возможных будущих процессов.

А теперь я предоставляю слово общественному обвинителю.

Обвинитель: Высший суд! Я нахожусь в этом зале по требованию общественности, чтобы выдвинуть обвинение против бывшего премьер-министра и министра иностранных дел Эрика Юлиуса Скавениуса, против бывшего министра юстиции Эйгиля Тюне Якобсена и против бывшего министра общественных работ Гуннара Ларсена за проведение политики, поставившей под угрозу независимость нашей страны, поскольку вне всяких границ поддерживались военные устремления фашистской Германии, поскольку датские граждане выдавались в руки немецкой полиции или — что еще хуже — направлялись в немецкие концлагеря, а датских рабочих принуждали работать в Германии, поскольку пользовались всеми средствами, чтобы сломить волю датского народа к сопротивлению и обезвредить в интересах врага датских саботажников и все датское движение Сопротивления.

Председательствующий: Эрик Юлиус Скавениус, вы признаете себя виновным в перечисленных пунктах обвинения?

Скавениус: Нет.

Председательствующий: Эйгиль Тюне Якобсен, вы признаете себя виновным?

Тюне Якобсен: Нет.

Председательствующий: Гуннар Ларсен, вы признаете себя виновным?

Гуннар Ларсен: Нет.

Председательствующий: Я прошу обвинителя продолжить обвинение.

Обвинитель: Высший суд! В настоящем судебном разбирательстве нет нужды останавливаться и подробно обсуждать те несчастливые для нас обстоятельства, что привели страну к оккупации 9 апреля 1940 года. Мы были мирной страной, мы прилагали все усилия, делали все возможное, чтобы не оказаться втянутыми в опасную игру противоборствующих сил. Мы были демократической страной, где превыше всего ценилось право. Наше правительство было правительством, выражающем волю народа, волю большинства. И это большинство, равно как и меньшинство, хотели одного — соблюдения нейтралитета во внешней политике, соблюдения любой ценой, даже во время военных действий.

Вся наша внешняя политика была направлена на то, чтобы держаться в стороне от международных неурядиц. Наши представители в Лиге наций вели себя крайне осторожно. Когда темные тучи стали сгущаться над Европой, эта осторожность удвоилась, и ничего в том нет предосудительного, что мы всячески избегали провоцировать нашего могущественного соседа, Германию. Провоцировать, говорю я! Словно зайцы, попрятались мы в норку и пытались по возможности вести себя тихо и неприметно.

Германия предложила нам пакт о ненападении, и мы его подписали 31 мая 1939 года. Нельзя сказать, чтобы это нас как-то успокоило, ибо не приходилось сомневаться — третий Рейх придавал мало значения подобным трактатам, хотя охотно ставил под ними свою подпись. Но все же при желании можно было рассматривать пакт как дружески протянутую руку. Или можно было еще интерпретировать пакт о ненападении как некое признание того, что Германия не имела агрессивных планов относительно северных стран. Вот почему оккупация Дании Германией 9 апреля явилась для нас всех таким сокрушительным ударом.

Но если честно говорить, событие это, конечно, не было уж столь неожиданным для нас; руководящие политики и государственные деятели на ответственных должностях давно уже предчувствовали, что грядет. Доказательств было предостаточно. Вопрос о том, возможна ли была иная политика, могущая предотвратить 9 апреля, или возможно ли было сопротивление, не подлежит обсуждению на данном процессе. Важен сам по себе факт — 9 апреля мы оказались один на один с мощной военной державой, и правительству ничего не оставалось как при сложившихся обстоятельствах примириться с оккупацией страны, принять ее за неизбежную данность и попытаться создать для своей страны и для своего народа приемлемые условия существования.

В меморандуме, который рано утром 9 апреля немецкий посланник в Копенгагене Ренте-Финк передал датскому правительству, немецкое правительство заверяло, что «Германия не имела намерения в данный момент или позднее нарушать территориальную целостность или политическую независимость Королевства Дании», и тогдашний министр иностранных дел Мунк ответил от имени датского правительства:

«Господин посланник,

правительство Королевства Дании ознакомилось с документами, которые вы вручили мне сегодня утром.

Оно обратило внимание, что немецкие войска вступили на территорию Дании, не выказав никакой враждебности, а также что немецкое правительство своими действиями не имело намерения в данный момент или позднее нарушать территориальную целостность или политическую независимость Королевства Дании.

Датское правительство принимает к сведению настоящий меморандум и обязуется регулировать отношения в стране в сложившейся ситуации — в ситуации оккупации страны. Между тем правительство выражает все же серьезную озабоченность по поводу нарушения датского нейтралитета».

Обещание немцев соблюдать национальный суверенитет Дании составило правовую основу акта оккупации, что было весьма важно для датской политики. С другой стороны, было не совсем ясно, каким образом можно себе позволить «регулировать отношения в стране в сложившейся ситуации — в ситуации оккупации страны». Предположительно, что для датчан речь могла идти исключительно о военном регулировании и что любая попытка прямого политического вмешательства с немецкой стороны должна была категорически отклоняться.

Поэтому мобилизация и сплочение национальных сил для противостояния предполагаемым немецким требованиям стали насущной необходимостью. Первая мера в этом направлении была принята 10 апреля, когда в социал-демократическое правительство вошли шесть министров без портфеля, а затем при формировании коалиционного правительства 8 июля 1940 года, когда кроме министров, представителей четырех «больших» партий, были включены три министра-неполитика, а именно: Скавениус как министр иностранных дел, Гуннар Ларсен как министр общественных работ и Харальд Петерсен как министр юстиции, год спустя его сменил на этом посту Тюне Якобсен.

Не будет преувеличением, если мы назовем тот день и тот час, когда эти неполитики вошли в состав правительства, роковыми. Но еще более роковым оказался для нас факт, что внешняя политика нашей страны попала в руки Скавениуса. Стаунинг к тому времени был пожилым человеком, он не в силах был противодействовать самодержавной, я бы сказал, диктаторской, политике Скавениуса. В нормальных условиях пост министра иностранных дел в маленькой стране, каковой является Дания, не представляет ничего значительного. Мы не участвуем в большой политике; наш внешнеполитический курс традиционно ясен и неизменен. Но в нынешних условиях, когда мы оккупированы враждебной державой и когда все переговоры с ней ведутся через министерство иностранных дел, понятно, что роль министра иностранных дел непомерно возрастает, он превращается в некого вседержителя.

Известно, что, как только Скавениус вошел в правительство Стаунинга, он сразу же выступил с заявлением, одобренным всем коалиционным правительством. Вот его содержание:

«Вступая на пост министра иностранных дел, считаю себя вправе высказать несколько соображений по поводу внешней политики Дании. Для ясности дела проведу параллели между соотношением сил в первую мировую войну и нынешнюю.

Для небольшого государства во все века было важно держаться в стороне от борьбы великих держав. Конкретно для Дании это значило — ни при каких обстоятельствах не вступать в конфликт с великим соседом на юге. Политика Дании находила понимание и поддержку со стороны Германии как во время первой мировой войны, так и в настоящей, с той лишь разницей, что стратегические планы существенно изменились.

Учитывая это различие, сопоставим августовские события 1914 года и апрельские нынешнего года. В обоих случаях цель немецкой политики заключалась в том, чтобы не допускать Данию к участию в военных действиях, так как страна в силу своего географического положения прикрывала на Балтийском море фронт против Англии. Изменение стратегии сказалось в изменении стратегического принципа, ставка теперь делается на немецкие сухопутные и воздушные силы, тогда как в первую мировую войну все решал в основном немецкий флот. Здесь следует подчеркнуть, что присутствие немецких военных войск на территории нашей страны — даже если оно проходит без особых трений — по совершенно естественным причинам не совсем понятно датскому народу. Но в первую мировую войну пребывание в наших водах немецкого флота не позволило Англии пробиться к Балтийскому морю и открыть третий фронт против Германии. Таким путем был обеспечен нейтралитет Дании, и об этом всегда с благодарностью вспоминают в нашей стране.

Являясь членом Лиги наций, Дания продолжала неизменно следовать своему политическому курсу. Она отказывалась участвовать в каких-либо санкциях Лиги, если они были направлены против Германии.

Великие победы немецких войск, приведшие в изумление и восхищение весь мир, положили начало новой эре в Европе — при главенстве Германии устанавливается новый экономический и политический порядок. В этих условиях задача Дании состоит в том, чтобы определить свое место в активном процессе неизбежного сотрудничества с великой Германией. Датский народ уверен, что в новой Европе при новом порядке он сумеет сохранить свою самостоятельность; он надеется, что найдет понимание своего своеобразия и своего традиционного миролюбивого политического и социального развития».

Подобным образом поступил господин Гуннар Ларсен, вступая на пост министра общественных работ. Он счел уместным сделать следующее заявление:

«Не будучи политиком, я принял предложение войти в состав вновь сформированного коалиционного правительства, руководствуясь исключительно национальными интересами, считая своим личным долгом содействовать проведению нового порядка в экономической и социальной жизни Дании, который есть неизбежное следствие изменившихся условий, при которых датскому народу предстоит в будущем жить и работать, сообразуясь с новым положением дел в Европе».

Высший суд! Не смею отрицать, эти два заявления представляются мне невероятными, просто потрясающими. В заявлении министра иностранных дел говорится, что задача маленького государства во все века была держаться в стороне от борьбы великих держав. Иными словами, проводить политику нейтралитета. Но следующее предложение гласит, что конкретно для Дании это значило — ни при каких обстоятельствах не вступать в конфликт с великим соседом на юге. Ни при каких обстоятельствах! Сказано, так сказать, без обиняков, что Дания готова пойти на любые уступки, если того потребует Германия. Но ведь это же как раз противоречит политике нейтралитета! Даже в случае насильственного нападения — как это произошло 9 апреля — страна не смеет сопротивляться. Нет нужды пояснять, что толкование Скавениусом нейтралитета нашло понимание и поддержку в Германии, а в Берлине его считают образцом внешнеполитического деятеля. Подобное заявление не осмелился бы сделать датский министр иностранных дел, если бы он не находился под защитой немецких штыков.

В третьем абзаце заявления говорится, что немецкая политика стремилась не допускать участия Дании в военных действиях. Даже если это и так, то способ недопускания кажется все же странным, а результат его воистину плачевен для самой Дании.

Конечно, вполне возможно, что немцы оккупировали Норвегию и Данию с целью обеспечения себя железной рудой. Но в своем заявлении Скавениус, нисколько не колеблясь и не сомневаясь, соглашается с аргументацией немцев.

Но самым компрометирующим представляется мне последний абзац. Я не стану сейчас повторять эти уничижительные отзывы о великих победах немецкой армии, потрясших весь мир, хотя можно предположить, что в обязанности министра иностранных дел оккупированной страны не входило высказывать свое восхищение по поводу варварского разрушения Варшавы, бесцеремонного захвата Голландии и Бельгии, расправы с гражданским населением при вторжении во Францию. Знаменательно здесь утверждение о готовности Дании признать этот новый порядок в Европе, политический и экономический, при немецком главенстве и о стремлении занять подобающее место в неизбежном сотрудничестве с великой Германией. Такое заявление по сути перечеркивает основу соглашения от 9 апреля, согласно которому немцы обязались уважать нашу политическую независимость. Правительственное заявление Скавениуса давало немцам повод для вмешательства во внутренние дела Дании. Оно как бы побуждало к решительным действиям.

Но если у немцев оставались еще кое-какие сомнения на этот счет, им стоило только почитать заявление Гуннара Ларсена. Министр общественных работ высказывается открыто, не таясь, что занялся политикой, дабы содействовать проведению нового порядка в социальной и экономической жизни Дании, который является неизбежным следствием изменившихся условий в Европе. Как можно еще яснее сказать о готовности отказаться от экономической и политической самостоятельности, чтобы стать вассалом немецкого государства?

Заявление Скавениуса и заявление Гуннара Ларсена явились прямым нарушением Договора 9 апреля. Отныне мы вступали на опасный путь компромиссов. Скавениус поманил только слегка, а немцы уже тут как тут. Внутри правительства образовались две группировки, представлявшие вплоть до 29 августа 1943 года два диаметрально противоположных мнения насчет датской политики в условиях оккупации страны. На одной стороне стоял Скавениус с его политикой пассивности и подчинения, на другой стороне — национальные политики, которые, хотя и склонялись перед фактом оккупации страны, но пытались оказывать сопротивление, насколько это было, разумеется, возможно.

Заявление Скавениуса было для немцев неким радушным жестом гостеприимства, и, чтобы это как-то подчеркнуть, Скавениус поручил министру Мору торжественно вручить его в Берлине.

Когда зовут черта, он легок на помине. Берлин послал тотчас же в Копенгаген своего представителя для проведения переговоров по поводу валютной и таможенной унии.

Не стоит тратить много слов на пояснения, что значила бы для вас эта таможенная и валютная уния. Когда маленькая страна заключает подобный союз с великой державой, она тем самым становится, так сказать, как бы частью этой державы. Естественным следствием такой внешней политики является отказ от собственной экономики, торговли, предпринимательской деятельности, отказ от собственной самостоятельности. Если тогда еще позволительно говорить о суверенности маленького государства, заключившего унию с великой державой, так только потому, что другие страны ведут себя деликатно, делая вид, будто верят в нее. Здесь суверенитет — одна сплошная видимость. Если бы таможенный и валютный альянс состоялся, Дания попала бы в большую зависимость от Германии, чем, к примеру, английские доминионы от Англии. Наша страна превратилась бы в протекторат с весьма ограниченным местным самоуправлением.

Таковы были бы последствия внешней политики Эрика Скавениуса. Он был неглупым человеком и сам все прекрасно понимал. Вероятно, можно найти психологическое объяснение его поступкам. Ведь Скавениус был убежден в победе немцев и хотел создать для Дании привилегированное место в Европе. Говорят, что Стаунинг на вопрос о том, насколько далеко зашел Эрик Скавениус в своем дружелюбии к немцам, заметил, что Скавениус никогда не был особенно дружелюбно к ним настроен. Я тоже не верю, что Скавениус был сторонником нацистов или желал поддерживать Германию так, как это делали датские нацисты. Но у него сложилось свое мнение насчет исхода войны, и сообразно убежденности в победе Германии он проводил свою внешнюю политику. Да, я подчеркнуто повторяю свою внешнюю политику. Поэтому мы сегодня обвиняем его в том, что он принудил страну к политике, противоречившей интересам и датского народа, и правящей политической коалиции.

Таможенная и валютная уния была политикой Скавениуса.

Но позвольте следовать дальнейшему ходу событий.

При вручении заявления министра иностранных дел в Берлине произошло следующее: 18 июля министр Мор посетил господина Риттера, экономического эксперта в немецком министерстве иностранных дел. Риттер уже получил копию заявления Скавениуса, и он спросил Мора, следует ли понимать это заявление так, будто Дания готова обсудить сотрудничество в области экономики еще до окончания войны. По его мнению, вопрос был принципиальный. Мор ответил, что сомневаться не приходится, на этот вопрос нужно ответить утвердительно. Тогда Риттер сказал, что он хотел бы сразу же информировать об этом «высшие инстанции», он думал, что готовность к переговорам до окончания войны падет на благодатную почву, даже если с немецкой стороны едва ли были еще хорошо подготовлены к таким переговорам.

30 июля господин Риттер прибыл в Копенгаген с двухдневным визитом, и в министерстве иностранных дел он выразил пожелание, чтобы датское правительство незамедлительно заняло принципиально положительную позицию относительно вступления Дании в «хозяйственную унию» с Германией. На заданные вопросы он ответил, что под унией подразумевается таможенная и валютная уния. Если Дания принципиально не возражает против такого союза, то в Берлине хотели бы начать переговоры о краткосрочном «рамочном соглашении». Когда это «рамочное соглашение» закончится и определятся его основные линии, тогда в ближайшие 2–3 месяца последуют новые переговоры об окончательном переходе в унию с уточнением всех деталей.

День спустя, 31 июля, Скавениус вручил господину Риттеру меморандум, написанный по-немецки. Он начинался так:

«Датское правительство заявляет, что оно принципиально не возражает против немедленных переговоров с немецким правительством касательно заключения соглашения о хозяйственном содружестве при соблюдении полной политической самостоятельности Дании».

Скавениус, таким образом, фактически дал свое согласие на присоединение Дании к третьему Рейху в экономическом отношении, считая это решение благоразумным и неизбежным.

В тот же день на заседании Комиссии сотрудничества Скавениус объяснил планы. Он сказал, что пока это еще только предложение, которое нужно принять к сведению, и что обсуждение его еще предстоит, когда время придет. Сейчас, по его словам, речь шла всего лишь о том, готовы ли мы вообще к переговорам, и он подчеркнул, что мы свободны в своем выборе — «но что мы подпишем в том случае, если политика останется без изменений».

Я прошу Суд обратить внимание на неискренность в поведении Скавениуса. Еще не просохли чернила текста меморандума, направленного господину Риттеру, как он перед Комиссией девяти заявляет, что речь идет всего лишь о нашей готовности к переговорам. Сам он, однако, давно уже ведет переговоры, обрисовав немцам контуры будущего сотрудничества. Иными словами, он связал по рукам и ногам себя самого и правительство. И лишь политическая недальнозоркость немцев предотвратила нашу гибель. Если бы они довольствовались малым, что им предлагал Скавениус, то тут и карте место.

Для проведения дальнейших переговоров в Берлин послали датскую правительственную делегацию во главе с особо доверенным лицом Скавениуса Гуннаром Ларсеном. Здесь был представлен проект таможенного и валютного союза, в котором предусматривалось, к примеру, что немецкие таможенные тарифы будут внедрены в Дании посредством датского таможенного закона. Между тем в датских деловых кругах пронюхали об этих переговорах и подняли страшный шум. Протесты неслись со всех сторон. Проект Скавениуса получил в стране такой отрицательный резонанс, что переговоры были прерваны, и датская делегация еще раз прибыла в Берлин лишь для того, чтобы сообщить — Дания не может согласиться на выдвинутые немцами предложения. После неудавшихся переговоров была создана специальная Комиссия, которой надлежало исследовать возможности более тесного экономического сотрудничества с Германией. Создание такой Комиссии было чистой формальностью. Ренте-Финк всего лишь один раз справился о ней. Там работали не торопясь, без треволнений.

Мы подошли сейчас к центральному пункту обвинения, которое я по роду своей должности выдвигаю против Эрика Скавениуса. Я прошу выступить в качестве свидетеля бывшего члена фолькетинга Олуфа Педерсена.

Председательствующий: Займите свидетельское место, господин Олуф Педерсен.

Обвинитель: Господин Педерсен, вы выполняли обязанности секретаря в Комиссии сотрудничества, так называемой «Комиссии девяти», учрежденной с согласия всех партий для контроля за политикой правительства. Вы помните, что произошло на заседании 13 августа 1940 года, когда обсуждался вопрос о поездке правительственной делегации в Берлин?

Олуф Педерсен: Да, Скавениус доложил нам о предложении немцев и о его контрпредложении.

Обвинитель: Значит, несмотря на все протесты, министр иностранных дел все же стоял на своем? Могли бы вы кратко изложить нам, что произошло на этом заседании.

Олуф Педерсен: Хальфдан Хеннриксен назвал день, когда мы согласились на эти переговоры, черным днем, а я высказал пожелание выработать встречное заявление, которое устраивало бы нас, датчан. Тогда взял слово Гуннар Ларсен и рассказал о ходе переговоров в Берлине. Первые немецкие предложения, по его словам, носили неофициальный характер и по своему содержанию были таковы, что датская делегация отклонила их как невозможные для обсуждения у себя дома. Потом поступили официальные предложения, в них особенно подчеркивалось, что присоединение Дании к унии должно произойти на добровольных началах.

Члены Комиссии и члены правительства были не согласны с контрпредложением министра иностранных дел…

Обвинитель: Я прошу Суд обратить внимание на эти последние слова свидетеля. Они убедительно доказывают, что Скавениус был одинок в своей таможенной и валютной политике.

Олуф Педерсен:…и заявили, что представители деловых кругов не поддерживали его. Скавениус ответил: переговоры необходимы, если мы хотим избежать политики диктата. Делегация должна приложить все усилия, чтобы дело для нас закончилось только таможенной и валютной унией. Нельзя допустить провала по причине наших раздоров. Идея унии одобрена в Германии «высшей инстанцией», и не мы определяем тактику. Речь идет о том, чтобы уклониться от надвигающейся опасности.

Защитник: Я полагаю, есть основание сделать вывод, что Скавениус желал вести эти переговоры во избежание трений с немцами.

Обвинитель: Но ведь Скавениус, собственно говоря, первым затеял эту игру. Я позволю напомнить всем слова господина Риттера, сказанные министру Мору, что с немецкой стороны едва ли были еще хорошо подготовлены к таким переговорам. Для датской политики, естественно, не привыкать получать с разных сторон оплеухи, но Скавениус оказался уж не в меру услужливым, подставляя для ударов обе щеки.

Олуф Педерсен: В правительстве решили послать в Берлин делегацию, чтобы еще раз прозондировать почву, но о контрпредложении договорились не упоминать.

Обвинитель: Иначе говоря, правительство дезавуировало министра иностранных дел.

Олуф Педерсен: На заседании Комиссии 28 августа 1940 года Стаунинг объяснил, что против таможенной унии выступил предводитель немецких крестьян Дарре́, так как немецкое сельское хозяйство, по его словам, не могло на равных началах конкурировать с датским.

Единогласно было решено прекратить переговоры.

Обвинитель: Кажется, мы в долгу перед господином Дарре́. Он наш спаситель-избавитель, а не министр иностранных дел Скавениус.

Но давайте перейдем теперь к следующей, не менее значительной фазе во внешней политике Скавениуса. 22 июня 1941 года Германия без объявления войны вторглась на территорию Советского Союза, невзирая на заключенный ранее Договор о дружбе и ненападении. В ночь на 22 июня немецкий посланник вызвал директора департамента иностранных дел и потребовал, чтобы все коммунистические деятели, в том числе и три члена фолькетинга, были арестованы.

Это требование противоречило датскому законодательству. Его явное нарушение, однако, почему-то никого не смутило. Все словно забыли о параграфе конституции, который гласит; каждый задержанный должен в течение 24 часов предстать перед судьей; министр юстиции как бы мимоходом сказал лишь перед Комиссией девяти — того хотели, дескать, оккупационные власти.

Министром юстиции теперь был Тюне Якобсен, сменивший 8 июля по настоянию немцев Харальда Петерсена; он представил на рассмотрение закон о запрещении в стране коммунистической партии и коммунистической деятельности, вступивший в силу 22 августа 1941 года. Закон давал право арестовывать граждан по усмотрению министра юстиции, арестовывать при малейшем подозрении в принадлежности к коммунистической организации или за агитацию. Об этом законе и его исполнении я скажу позже, когда мы перейдем к обсуждению виновности Тюне Якобсена.

Но 26 июня 1941 года правительство выступило с заявлением. По инициативе Скавениуса. Он настаивал на нем и сумел убедить всех в его необходимости. Вот текст заявления:

«Война, которая сейчас разразилась между Германией и Советским Союзом, означает новый этап в развитии грандиозного вооруженного мятежа, вспыхнувшего в Европе; для нас он особенно важен, так как Германия обернула теперь свое оружие на Восток против державы, представлявшей постоянную угрозу благополучию и миролюбию скандинавских стран.

Страх в северных странах перед опасностью с Востока не был безосновательным. Нападение Советского Союза на Финляндию в конце 1939 года — яркое тому подтверждение; героическая защита страны протекала в неравной борьбе и вызвала у нас бурю симпатий к нашим борющимся братьям на севере. Датский народ испытывает те же самые чувства теперь, когда борьба возобновилась после очередного нападения России на Финляндию. Но теперь Финляндия не одинока в своей справедливой борьбе, вместе с другими европейскими странами, руководимая Германией, она борется, чтобы защитить общественный порядок, отвечающий европейской культуре.

В этой совместной борьбе сомкнулись ряды многих европейских стран, поскольку от ее завершения зависела судьба Европы, целостность ее государственности.

Дания по-прежнему не участвует в этом грандиозном вооруженном мятеже, но с напряжением следит за его развитием; ей дороги общие европейские интересы и далеко не безразличен исход борьбы. Свою позицию Дания выразила однозначно, отозвав весь датский дипломатический корпус и прервав затем отношения с Советским Союзом».

Еще до официального принятия этого заявления в Комиссии девяти состоялись горячие дебаты. Я прошу опять выступить в качестве свидетеля бывшего члена фолькетинга Олуфа Педерсена. Займите, пожалуйста, свидетельское место, господин Олуф Педерсен. Вы помните, что произошло 24 июня на заседании Комиссии?

Олуф Педерсен: Скавениус сообщил нам, что заявление по поводу того, что мы не принимаем участия в войне против России, но считаем ее все же враждебной державой, было обсуждено в правительстве. Я заметил, что в моем понимании делать такое заявление не было крайней необходимостью для оккупированной страны. Оно выглядело несколько странно и могло вызвать отрицательный резонанс во внешнем мире. Я нашел его излишним.

Обвинитель: Жаль, что не вы тогда были министром иностранных дел. А что ответил вам Скавениус?

Олуф Педерсен: Что такое заявление — пустая отговорка, ничего не значащая формальность. Я ответил, что не сомневался в его весомости и значимости. Скавениус добавил: «Да, оно не очень-то нам к лицу, но в политике приходится лавировать». Я сказал: «Я тоже хотел бы, чтобы мы лавировали, но без понуждения». На что Скавениус ответил: «Тогда рассматривайте это заявление как выражение доброй воли».

В тот же самый день, только попозже, мы еще раз собрались на заседание, на котором был зачитан текст заявления. Для нашего сведения, не для обсуждения. Мы протестовали и постановили — подождать, пока Финляндия не объявит войну, и министр иностранных дел обещал нам до той поры не делать официального заявления. Он обязался также обсудить заявление в Комитете по внешнеполитическим вопросам.

Обвинитель: Он сдержал свое обещание?

Олуф Педерсен: Да, два дня спустя на заседании 26 июня мы узнали о дополнении к тексту, согласно которому Дания отзывала своего посланника. Комитет по внешнеполитическим вопросам в силу моральных соображений был против этого дополнения, так как Дания тем самым как бы встала на сторону немцев. И еще узнали, что в правительстве разногласий не было, но некоторые коррективы были внесены по желанию немцев.

Защитник: Я прошу Суд сразу обратить внимание на то, что заявление по сути явилось результатом требований с немецкой стороны.

Обвинитель: Скавениус в своей обычной манере вел переговоры с немцами, не уведомив должным образом правительство.

Олуф Педерсен: Скавениус зачитал проект заявления. В нем говорилось, что Россия представляла государство, враждебное северным странам, и что мы не могли оставаться равнодушными зрителями. Я сказал, что нужно изъять из текста слова «мы не могли оставаться равнодушными зрителями». Выглядело так, будто мы сами были участниками. Я спросил Скавениуса, почему мы вообще должны выступить с таким заявлением. Он ответил:

«Оно произведет благоприятное впечатление в Германии!»

Обвинитель: Скавениус, бесспорно, считался с национальными чувствами немцев. Что чувствовали датчане, его, как видно, мало интересовало. Каково ваше мнение, хотел ли Скавениус несмотря ни на что провести в жизнь свое заявление?

Олуф Педерсен: На вопрос о том, что произойдет, если заявление не будет принято, он ответил — на этом его миссия закончится.

Обвинитель: Спасибо.

Перейдем теперь к вопросу о создании добровольческого корпуса «Дания». Как видно уже из дела Гуннара Ларсена, Скавениус был очень и очень склонен послать один корпус в Финляндию. Я прошу члена фолькетинга Альсинга Андерсена выступить свидетелем по данному вопросу. Займите, пожалуйста, место свидетеля и ознакомьте Суд с теми сведениями, которые вы как председатель Комиссии сотрудничества огласили на заседании 1 июля 1941 года в 11 часов утра.

Альсинг Андерсен: Я известил членов Комиссии, что министр иностранных дел сказал мне: вопрос, дескать, о вербовке добровольцев хорошо еще не отработан, и кое-что надо уладить административным путем. Я намеревался противодействовать Скавениусу, но накануне вечером секретарь министра позвонил мне и сказал, что министр иностранных дел не придет на переговоры, которые Комиссия хотела вести с ним.

Обвинитель: Какую позицию занимало правительство по вопросу ополчения?

Альсинг Андерсен: В правительстве не было единодушия. Разброд мнений. Кроме корпуса «Север», который не нашел особого одобрения, было решено создать добровольческий корпус «Дания». Министр путей сообщения Гуннар Ларсен прорабатывал вопрос об ополчении, но без участия нацистов, и он обратился к тем, кто раньше формировал добровольческие ополчения в Финляндию. Однако они ответили отказом.

Идея вербовки добровольцев для ополчения принадлежала прежде всего немцам. И участие датского министра в этом деле казалось крайне нежелательным. Так немудрено было попасть в ложное положение. Поэтому в правительстве пришли к выводу, что пока еще рано выносить этот вопрос на обсуждение в Комиссии девяти.

Обвинитель: Скавениус и Гуннар Ларсен желали, очевидно, встретиться уже с свершившемся фактом, fail accompli. А какая точка зрения преобладала в Комиссии девяти?

Альсинг Андерсен: Оле Бьерн Крафт рассказывал, что многие министры выступили против плана Гуннара Ларсена, но далеко не все. Сам Крафт колебался. Он сказал, что по приказу министра иностранных дел агитировали по радио вступать в ряды ополчения…

Обвинитель: Весьма характерно для поведения министра.

Альсинг Андерсен: Крафт сказал мне, что теперь, когда офицерский корпус был против ополчения и Кнуд Кристенсен в резкой форме выразил свое недовольство, он тоже настроен против. Хейгор и несколько его единомышленников, напротив, обещали в поддержку четыре миллиона крон. Олуф Педерсен заявил протест по поводу того, что вопрос не обсуждали в ригсдаге, а Эльгор сказал, что в Ютландии агитация по радио в пользу ополчения привела многих в замешательство. Спрашивали, не перешла ли власть в стране в руки немцев. Было решено ходатайствовать перед правительством о том, чтобы официально не поддерживалась идея насчет формирования и отправления датского корпуса в Финляндию; и еще было решено заявить, что Комиссия с возмущением слушала передачу по радио о вербовке в ополчение.

Обвинитель: В тот же день состоялась встреча со Скавениусом.

Альсинг Андерсен: Да, во время этой встречи, проходившей во второй половине дня, Скавениус отчитался о положении дел с ополчением. Он сказал, что нельзя не выказать симпатии Финляндии и той борьбе, которая велась против большевизма…

Обвинитель: Итак, было нечто в этом мире, к чему Скавениус питал симпатии.

Альсинг Андерсен: Но что касается ополчения, так это требование немецкой стороны, сказал он. На радиопередаче тоже настояли немцы. Кто-то заметил, что вербовка в ополчение все же противоречит конституции. Скавениус ответил: обстановка в стране после 9 апреля меняет многое.

На заседании 8 июля мы спросили Скавениуса, как следует понимать призывы о вступлении в добровольческий корпус, опубликованные в газетах и подписанные офицером датской армии, старшим лейтенантом Крюссингом. Датское телеграфное агентство Ритцау также передало воззвание к командованию армии и флота страны с призывом вступать в ряды ополчения. Скавениус ответил, что эти анонсы нужно принимать как неизбежность, но военное министерство отказалось все же давать добровольцам отпуска. Командиры, записавшиеся в корпус, были вынуждены уходить в отставку, хотя за ними сохранялось право возвращения в действующую армию.

Защитник: На заседании, между прочим, еще спросили, были ли нападки Крюссинга на датское правительство, помещенные в датских газетах, тоже делом рук немцев.

Альсинг Андерсен: Скавениус ответил утвердительно. Если немцы хотели, чтобы было так, пусть они и несут ответственность за последствия, сказал он. Результат оказался как раз противоположным ожидаемому, но это уже не наше дело.

Защитник: Полагаете ли вы, что Скавениус был прав в своих суждениях?

Альсинг Андерсен: Прав в том смысле, что чем больше немцы агитировали за ополчение, тем меньше в него записывались.

Защитник: Спасибо.

Обвинитель: Высший суд! Теперь мы все убедились в том, как министр иностранных дел Скавениус и министр общественных работ Гуннар Ларсен старались изо всех сил потакать врагу, оккупировавшему нашу страну, оказывая ему по сути военную помощь, когда они хотели при поддержке правительства сформировать добровольческий корпус и послать его в Финляндию. План провалился исключительно по причине упорства национальных политиков в правительстве и вне его.

Я спрашиваю, каково было бы сейчас положение Дании, если бы мы тогда помогали оружием и людьми в борьбе против одного из наших союзников?

Мы видели, как Скавениус своей властной политикой — и я еще докажу, насколько она была таковой, — пытался превратить Данию в экономический придаток немецкого Рейха. Мы видели, как он, несмотря на мощные протесты, поставил страну в моральном отношении на сторону Германии в ее борьбе против Советского Союза. Мы видели, как он путем всяческих махинаций с добровольческим корпусом пытался оказать нацистам военную поддержку. И мы еще увидим, как он пытался идеологически присоединить Данию к нацистской Германии. Я не уклоняюсь от сути дела, когда утверждаю, что подписание Антикоминтерновского пакта послужило обоснованием для таких акций как депортация коммунистов, преследование евреев, аресты датских граждан и ссылка их в немецкие концентрационные лагеря. Своими действиями Скавениус развязал немцам руки, и они не преминули воспользоваться полученной свободой.

Позволю напомнить, что 25 ноября 1936 года между Японией и Германией был заключен пакт по борьбе с коммунизмом. Позже к нему присоединилась Италия. Пакт был заключен на пять лет, и его срок истекал, таким образом, 25 ноября 1941 года.

20 ноября немецкое министерство иностранных дел обратилось к Румынии, Венгрии, Финляндии и Дании с предложением примкнуть к пакту. Скавениус довел это предложение, походившее скорее на требование, до сведения министров на заседании правительства, а потом он попытался объяснить немецкому посланнику причины нерешительности датчан, одна из них — боязнь быть втянутыми в войну. Немецкий посланник ответил, что присоединение к пакту необходимо и что единственная цель этого союза — борьба с коммунизмом. Он желал получить ответ в течение дня.

Состоялось новое заседание в правительстве. Скавениус старался рассеять наши сомнения и уверял, что в случае отказа нас ожидают большие неприятности.

Тогда единогласно решили передать дело на слушание в Комиссию сотрудничества. Два министра — Скавениус и Гуннар Ларсен — настаивали на положительном ответе.

В Комиссии сотрудничества почти все высказались против присоединения к пакту, но Скавениус грозил уйти в отставку, если ему не уступят. Говорили еще о том, что если бы все правительство выступило единым фронтом, немцы не посмели бы зайти так далеко, но, когда министр иностранных дел ведет себя изменнически, положение становится шатким и проблематичным.

После того как прошли заседания правительства, Государственного совета и еще раз заседание правительства, состоялась встреча всех министров с Комиссией девяти. Я прошу господина Олуфа Педерсена еще раз выступить перед судом в качестве свидетеля и рассказать о переговорах в Комиссии сотрудничества.

Олуф Педерсен: Согласно моим записям Стаунинг сказал: «Мы обсудили возможности приемлемого для нас пути и смеем заявить, что в принципе мы не возражаем против содержания пакта и придерживаемся нашего заявления от 26 июня. Есть еще и другой вариант — дать согласие на присоединение к пакту и попытаться в отдельном протоколе внести поправки, что речь, дескать, может идти о политических задачах и только в пределах нашей страны», — но большинством голосов этот вариант отклонили.

Обвинитель: Итак, снова точка зрения Скавениуса?

Олуф Педерсен: Да. Стаунинг пояснил далее, что немецкий посланник требовал, грозил уходом и что существовала реальная опасность для нас оказаться в положении Норвегии. Он сказал: позже обстоятельства могут сложиться так, что сегодняшнее решение окажется решением здравого смысла, и я считаю неразумным идти на обострение отношений. Нам не остается ничего иного как согласиться с этим пактом, но дополнительно записать в протоколе, что посылать войска в Россию мы не будем.

Затем выступил министр внутренних дел Кнуд Кристенсен. Он считал, что если бы мы все вместе сказали «нет», то и последствий никаких бы не было, а министр финансов Буль высказал мнение, что мы должны отказаться подписать документ и представить его на рассмотрение ригсдагу.

Защитник: Я прошу вас повторить последние слова Скавениуса, они очень хорошо освещают его позицию.

Олуф Педерсен: Когда Оле Бьерн Крафт упрекнул Скавениуса, что он по сути угрожает им, когда говорит об отставке, Скавениус сказал: «У министра иностранных дел особый статус, он видит лучше других реальный ход событий в стране. Никто не требует сплочения там, где его не может быть. Мы находимся в сообществе, которое нам не по вкусу, и враги Германии знают хорошо, что мы в нем не по своей воле. Я не понимаю, как можно пускаться в авантюру, когда мы именно теперь так зависимы от Германии, и в неменьшей мере рискуем, когда позволяем себе не верить в ее победы. Требование о сплочении относится к области чувств, а им не место в политике, особенно во внешней».

Защитник: Вы помните, что Стаунинг сказал в конце заседания?

Олуф Педерсен: Стаунинг сказал приблизительно следующее: «Я с огорчением констатирую отсутствие единения в наших рядах, в том есть моя вина; но нужно понять, что позиция, которая вовлекает Данию в авантюру, не пройдет без политических последствий, возможно, гораздо больших, чем наш министр иностранных дел предполагает, и на этот факт стоит обратить внимание».

Защитник: Эти слова как нельзя лучше подтверждают, что Стаунинг придерживался той же точки зрения, что и Скавениус; он тоже грозил отставкой, если откажутся удовлетворить требования немцев.

Обвинитель: На следующий день было созвано совещание всех партий, и здесь Стаунинг сказал, что немецкий посланник сообщил ему ночью, что Риббентроп дал приказ разъяснить датскому правительству, что дело, мол, не терпит отлагательств и решение должно быть незамедлительным и положительным. Если Дания не присоединится к пакту, Германия освобождает себя от обязательств соглашения 9 апреля. Многие политики советовали теперь пойти на уступки, а Стаунинг сказал: если бы речь шла о присоединении к пакту трех держав, мы должны были бы сказать «нет». Но здесь другое, здесь речь идет о борьбе с коммунизмом. Потом еще состоялся обмен мнениями, после чего было решено рекомендовать правительству уступить немцам в их требовании.

Снова победила политика Скавениуса. Дания примкнула к Антикоминтерновскому пакту. И Скавениус выступил в Берлине с речью, которая начиналась так:

«Разразившаяся 22 июня война между Германией и Советским Союзом ознаменовала новую фазу в ходе грандиозного вооруженного мятежа, на которую нам особенно нужно обратить внимание. Германия повернула теперь свое оружие против державы, постоянно угрожавшей северным странам». После этой речи, которая, вероятно, «произвела желаемое впечатление в Берлине» датский министр иностранных дел поставил свою подпись под Антикоминтерновским пактом «в двадцатилетие фашистской эры и шестнадцатилетие Шоа».

Но в Дании, конечно, не все поверили тому, будто такой пакт лишь всего-навсего ничего не значащий клочок бумаги. Для успокоения таких граждан Олуф Педерсен выступил с заявлением от имени Комиссии девяти:

«Поводом для моего открытого обращения к общественности послужили слухи, распространяемые в стране и по зарубежному радио несведущими людьми и злоумышленниками; я хочу сообщить, что пакт против коммунизма, который был заключен министром иностранных дел Дании по поручению его Королевского Величества, при полной ответственности правительства и с одобрения ригсдага, высказанного через Комиссию сотрудничества, не содержит никаких иных обязательств, кроме тех, о которых уже разъяснялось в правительственном заявлении, и что долг каждого здравомыслящего датчанина продолжать следовать призывам короля и соблюдать спокойствие и порядок. Тот, кто ведет себя иначе, наносит ущерб национальному сплочению и поступает предательски по отношению к своему отечеству».

Понятие «национальная сплоченность» позволяет, разумеется, множество интерпретаций. Но на Вильгельмштрассе, где, быть может, сидело немало злоумышленников, во всяком случае недостатка в несведущих людях там не было, совершенно иначе оценивали значение пакта. Одновременно с заявлением, сделанным Олуфом Педерсеном, была послана телеграмма через датское телеграфное агентство Ритцау:

«Берлин, пятница

На запрос о том, как в рамках Антикоминтерновского движения, которое растет и ширится и закреплено государственным актом в Берлине, должно осуществляться регулирование еврейской проблемы, разъясняют на Вильгельм-штрассе:

Учитывая тот факт, что международное еврейство следует рассматривать как прототип большевистских и анархистских учений, осмелимся выразить взгляд, что рано или поздно все государства, примкнувшие к Антикоминтерновскому пакту, займут так или иначе определенную позицию относительно еврейской проблемы».

Защитник: Вы забыли сказать, ведь Скавениус был принят Гитлером, Герингом и Риббентропом. Он рассказал им, что Дания издревле вела определенную внешнюю политику.

Обвинитель: Совершенно верно замечено. И остается только предположить, эти вышеназванные высокопоставленные особы были настолько признательны Скавениусу за его понимание датских традиций в области внешней политики, что не сочли нужным потребовать от него изменить ее.

Я не хочу сейчас проблематизировать отношение Скавениуса к посланнику Кауфману, и я не затрагиваю сейчас вопроса о сооружении стратегических дорог на датской территории по желанию немцев и с согласия Гуннара Ларсена. Я не намереваюсь вникать во все подробности дела датского гражданина Вильгельма ля Кура, осужденного по требованию Скавениуса. В нашем судебном разбирательстве, как сказал председательствующий, мы обязаны придерживаться главных линий. Я не берусь утверждать, что политика Скавениуса имела свои просчеты, нет, она в основе своей оказалась роковой для датского народа.

Мы подошли теперь к тому моменту в слушании нашего дела, когда Стаунинг заканчивал свой долгий и достойный восхищения путь государственного мужа. События последних лет подействовали на него удручающе, не хватало ни душевных, ни физических сил, чтобы противостоять политике Скавениуса. Он умер, и его пост занял Вильгельм Буль. Буль продолжал политику сотрудничества, но был глубоко не согласен с внешнеполитическим курсом Скавениуса. На правительственных заседаниях между ними происходили постоянные стычки. Но Скавениус оставался непреклонен. Он был, что в высшей степени понятно, персоной грата у немцев, так сказать их доверенным лицом в датском правительстве. Сидел в своем министерстве как за каменной стеной и не думал уходить.

Правительство Буля выступило с официальным заявлением, которое было отмечено особым, характерным для Скавениуса тоном:

«Мы не смеем оставаться равнодушными и стоять в стороне от этого (грандиозного вооруженного мятежа), ибо в борьбе против коммунизма речь идет об общих европейских интересах, затрагивающих все сферы жизни на нашем континенте. Относительно положения дел в нашей собственной стране можно сказать, что мы будем следовать политической линии, которая нашла свое выражение в законе от 22 августа 1941 года, а также в присоединении Дании к Антикоминтерновскому пакту. В дальнейшем она останется без изменений».

Приведу один простой пример из эпохи правления Буля, весьма типичный для действий этого правительства. Речь шла о том, имеют ли немцы право предавать датских граждан немецкому военному суду. На встрече с представителями прессы Скавениус заявил, что немцы пользовались международным правом Гаагских конвенций, когда они приняли в свое ведение судопроизводство в подобных делах. Вопрос передали на обсуждение в Комиссию девяти. Поэтому я прошу господина Олуфа Педерсена еще раз оказать услугу Суду и дать показания по поводу того, что произошло на этом заседании.

Олуф Педерсен: Я нашел высказывание недостойным, но Тюне Якобсен сказал, что в министерстве юстиции тоже пришли к выводу, что немцы в определенных деликтах имели право судить. Конкретно речь шла о клубе Черчилля в Ольборге. Доктор Мунк сказал, что он никогда не оспаривал мнения, что так должно обстоять дело в оккупированной во время войны стране, но Дания ведь была оккупирована не враждебной державой. Здесь имели место особые отношения согласно немецкому заявлению от 9 апреля. Тогда взял слово Скавениус: правильно, что мы оккупированы не в результате военных действий, но если провести некоторую аналогию с военной оккупацией, то министр юстиции, министерство иностранных дел и председатель Верховного суда правы в своих представлениях о доступе немцев к военному судопроизводству. На это я заметил, что в высшей степени досадно, что министерство иностранных дел, как и министерство юстиции, дали такой отзыв, ошибочный в своей основе.

Обвинитель: Ваша досада очень понятна. Но тройка в лице Скавениуса, Тюне Якобсена и Труела Йоргенсена, вместо того чтобы твердо держаться соглашения от 9 апреля, была готова проводить желаемую немцами аналогию нынешнего положения Дании с правовым положением в оккупированных странах согласно правилам Гаагской конвенции по судопроизводству. Из этого сравнения проистекало, что немцы с полным правом могли предавать датских саботажников немецким военно-полевым судам и осуждать их на смертную казнь.

Теперь мы подошли ко времени министерского кризиса осенью 1942 года, когда правительство Буля ушло в отставку и к власти пришло правительство Скавениуса.

Председательствующий: Как я понимаю, обвинитель намеревается перейти к новым пунктам обвинения. В таком случае, исходя из соображений лучшей обозримости материала, я считаю целесообразным на следующем заседании предоставить слово защите.

Обвинитель: Пожелание суда принимаю к сведению. С моей стороны возражений нет.

Председательствующий: Объявляю перерыв до завтра.

Второе заседание

Председательствующий: После произведенной проверки я констатирую, что все судебные заседатели на месте, обвинитель и защитник также присутствуют. Я объявляю наше заседание открытым и предоставляю слово защите.

Защитник: Достопочтенный Председательствующий, уважаемые судебные заседатели! В своей речи на вчерашнем заседании обвинитель представил Эрика Скавениуса в образе Сатаны, сопровождаемого двумя демонами — Тюне Якобсеном и Гуннаром Ларсеном. С этими черными силами зла борется войско политических ангелов света — Стаунинг, Буль, Кнуд Кристенсен, Хальфдан Хеннриксен. Какое искаженное представление политической реальности! Естественно, были те или иные разногласия в правительстве. Назовите мне хотя бы одно правительство, в котором царили бы мир да лад! Но человек, выступающий в роли обвинителя, просто не имеет права чертить действительность лишь черными или белыми красками, на одной стороне у него оказались политически виновные, а на другой — политически невиновные. Нет, не так это было на самом деле. И я докажу сейчас, что картина была довольно неприглядная, у всех и во всем.

Эрик Скавениус вошел в состав правительства в качестве министра иностранных дел, и ошибочно со стороны обвинения полагать, что он принес с собой в правительство, словно некий багаж, свою особую политику, ориентированную на Германию. Нет, Скавениус продолжил ту политику, которую в последние тридцать лет в Дании проводили разные правительства и которая нашла свое яркое выражение в заявлении, сделанном Скавениусом при вступлении на пост министра иностранных дел и одобренном коалиционным правительством: Дания ни при каких обстоятельствах не должна идти на конфликт со своим мощным соседом на юге.

Этот тезис стал основополагающим принципом датской политики, с тех пор как доблестный Е. К. Кристенсен послал в 1906 году капитана Лютке в Берлин, чтобы успокоить немецкое правительство насчет позиции Дании во время военных операций в Европе. Его одобрили и признали все правящие политики в первую мировую войну, когда Дания по требованию немцев минировала Большой и Малый Бельты — действие отнюдь далеко не нейтральное, но к которому союзники все же отнеслись снисходительно. Он определял нашу позицию в Лиге наций, где мы фактически координировали свою политику с политикой Германии. Ответственен ли Эрик Скавениус за датскую внешнеполитическую линию? Кто осмелится утверждать такое? Но в тяжелые для отечества времена он продолжал вести дальше эту политику. Политику, поддержанную всеми буржуазными и социал-демократическими политиками и пятью коалиционными партиями страны. Время сейчас не позволяет менять эту политику, разрабатывать новую линию.

31 мая 1939 года между Данией и Германией был подписан Договор о ненападении. Опять же — по требованию немцев. Однако другие скандинавские страны, получив подобное предложение с немецкой стороны, сумели его отклонить. Абзац 1 этого документа гласит: «Королевство Дании и германский Рейх ни под каким предлогом не начнут войну или другие военные действия друг против друга». Во время дебатов в ригсдаге 1 июня министр иностранных дел Мунк сказал: «Этот договор находится в полном соответствии с нашей давней датской политикой. Правительство убеждено, что именно теперь, когда в мире так неспокойно, эта политика получает особую значимость».

Лидеры всех партий, за исключением коммунистической, поддержали этот пакт. Хартвиг Фриш заявил, что, хорошенько поразмыслив над ответами других скандинавских стран, он считает своим долгом признать, что датское правительство действовало правильно и разумно, согласившись подписать договор. Профессор Фриш сейчас — председатель Комитета по внешнеполитическим вопросам.

Только член фолькетинга Аксель Ларсен отказался ратифицировать договор. Он сказал: «Я позволю себе обратиться к правительству с вопросом, не слишком ли много оно проявляет благоразумия, заняв такую позицию? Почему его ответ так существенно отличается от ответа других скандинавских стран?.. Нельзя соглашаться со всем только потому, что тебе доверительно говорят: ничего не будет, никаких последствий, только то, что записано на бумаге».

А потом он продолжал: «В этой связи я хотел бы знать, что понимают под применением силы, так как это понятие, разумеется, как и понятие нейтралитета, с трудом поддается определению и понимать его можно различно. Я позволю себе конкретизировать заданный мною вопрос: считает ли министр иностранных дел, что с немецкой стороны была применена сила во время событий в Чехословакии нынешней весной? Я думаю, что ответ на этот конкретный вопрос мог бы намного облегчить оценку содержания заключенного пакта».

В четверг 2 июня на заседании фолькетинга Мунк ответил Акселю Ларсену: «Уважаемый член фолькетинга задал вопрос, существуют ли какие-либо гарантии соблюдения договора и его денонсации. На это я могу ответить, что в данном договоре сокрыты те же самые гарантии, что и в других договорах, которые заключаются во всем мире».

Аксель Ларсен ответил, и я прошу Высший суд очень внимательно проследить за содержанием ответа:

«Если этот договор и не дает нам никаких положительных гарантий или полной безопасности, так зато в международном отношении он очень и очень значителен: он выставляет нас на позор! В нынешнее время, когда все демократические страны изо всех сил, с большей или меньшей удачей, стремятся помешать войне, Дания заключает пакт с державой, которую с полным на то правом можно заподозрить в агрессивных намерениях… Если бы нужно было определить внешнюю политику Дании, то, вероятно, большая часть населения земного шара поняла бы ее так — Дания неотступно следует по пятам за осью Берлин-Рим… Мы полагаем, для Дании было бы несказанным счастьем как можно скорее освободиться от высокочтимого министра иностранных дел, причинившего стране уже достаточно вреда, и не только внешней политикой, которую он представляет и которая проводилась до него и которую он, впрочем, не так уж не непоследовательно продолжает в любой ситуации и не намеревается ее изменять».

П. Мунк получил свою внешнюю политику в наследство, а она перешла от него дальше к Скавениусу, который проводил ту же самую внешнюю политику, что велась в первую мировую войну. Буржуазные партии и социал-демократия признавали ее, и вся оборонная политика страны велась в согласии с внешней, суть которой заключалась в том, что:

Дания ни при каких обстоятельствах не должна идти на конфликт со своим могущественным соседом на юге.

Скавениус вступил в правительство Стаунинга 8 июля 1940 года. Согласился после неоднократных требований со стороны короля. И заявление, сделанное им при вступлении на пост, которое, кажется, так потрясло обвинителя, было рассмотрено и одобрено всем коалиционным правительством. На заседании министров Стаунинг сказал: «К нему мы полностью присоединяемся!» И присоединились без шума и лишних слов. Если суд находит, что заявление было предосудительным, тогда все коалиционное правительство обязано нести за него ответственность, а не одно министерство иностранных дел. И в этом заявлении вообще нет ничего такого, что противоречило бы политике, проводимой датским правительством в отношении к Германии, начиная с переговоров под руководством Лютке и политикой в первую мировую войну, потом политикой в Лиге наций и кончая пактом о ненападении 9 апреля.

Стаунинг был не только главой правительства, он был знаменосцем датской демократии. В эти годы он много раз выступал с речами, которые свидетельствуют о его позиции и его взглядах. Он во всем был согласен со Скавениусом. На публичной встрече в форуме на острове Фюн 19 января 1941 года он сказал:

«Сохранение нашей национальности, нашего языка, нашего национального флага, нашего короля и нашей конституции должно быть для нас незыблемо, и это в интересах всех слоев общества, всех, кто любит свое отечество. Но мои слова не следует понимать так, что Дания тем самым отказывается от участия в новой ориентации, определившейся в Европе в результате великого переворота. Именно настоящее дает возможность маленькому трудолюбивому предприимчивому датскому народу сотрудничать с великим немецким народом, известным своим прилежанием и организованностью…»

Я могу привести еще немало подобных высказываний, которые подтверждают точку зрения Стаунинга. Позвольте только напомнить о его знаменитой речи в студенческом обществе 8 марта 1941 года:

«В минувшие годы многие самостоятельные государства прекратили свое существование, этот факт и развитие военных событий показывают, что Германия занимает место центральной державы в Европе и в будущем она будет определять основные линии как в культурном отношении, так и в экономическом. Этот вывод мы делаем на основе происходящего сейчас, хотя, конечно, перемены возможны, но настоящий момент нельзя игнорировать. Следует иметь в виду реальное соотношение сил, а оно показывает Германию как великую державу, господствующую сейчас в большей части Европы. Мы не можем заранее предугадать ход событий, но маловероятно, что они будут регрессировать…

У меня сложилось впечатление, что Германия имеет определенные планы и что эти планы носят не сиюминутный характер, они нацелены на будущее, они касаются того нового порядка в Европе, который находится еще в становлении, но скоро станет господствующим… Самый лучший для нас вариант был бы — спокойно и добровольно начать, о чем я уже намекал, приспосабливаться, когда настанет пора, и все не так уж страшно, как кажется некоторым. Неумно и просто нелепо закрывать глаза на новые веяния, на знамение эпохи. Адаптация к новой Европе станет одной из политических задач времени…»

В этой речи именно Стаунинг со всей своей политической авторитетностью выражает те же самые воззрения, что и Скавениус. Он уверен, что грядет новая Европа, что нужно спокойно и добровольно приспосабливаться к ней. Спокойно и добровольно! Но Скавениус как раз хотел этого, когда вел переговоры о таможенной и валютной унии. Спокойно и добровольно Дания должна занять свое место в новой Европе при главенствующей роли Германии. Захочешь, все равно не подкопаешься, ни на йоту нет расхождений у премьера со своим министром иностранных дел.

Обвинитель упомянул о заявлении Гуннара Ларсена. Но здесь можно сказать то же самое — оно не противоречило основной линии в политике правительства. В Дании были готовы к перестройке в экономической, политической и социальной жизни.

Были ли национальные чувства причиной тому, что многие наши замечательные политики оказались противниками таможенной и валютной унии? Едва ли. Так вели себя, потому что протестовали промышленники.

Обвинитель с основательностью, достойной похвалы, познакомил нас со всеми обстоятельствами подписания Антикоминтерновского пакта. Это дало ему затем повод перейти к обсуждению закона о коммунистах, но, в основном, в центре его внимания находилось правительственное заявление от 26 июня 1941 года. Он думал, что это заявление можно полностью приписать Скавениусу. Но свидетель Олуф Педерсен показывает, что в правительстве не было разногласий по поводу заявления и что оно явилось результатом некоторого давления с немецкой стороны. Хорошо. Пусть будет так. Но зато у нас нет никаких показаний насчет немецкого давления на датскую газету «Берлинске тиденде», напечатавшую 28 июня передовицу о том же пресловутом заявлении. В ней говорится, что «датский народ полностью присоединяется к правительственному заявлению. В настоящий момент оно является самым ярким выражением чувств и мыслей датчан». Ход мыслей автора этой статьи удивительным образом совпадает с утверждением Скавениуса: это произведет благоприятное впечатление в Германии.

Особое внимание в этом смысле все же заслуживает статья в социал-демократической прессе, в ней есть слова, идущие, действительно, прямо от сердца. Я имею в виду газету «Социал-демократ Западной Зеландии» за 17 июля 1941 года, там можно прочитать следующее: «Среди политических партий в нашей стране социал-демократия была единственной партией, которая десятилетиями в одиночку вела борьбу против Советского Союза; но мы не жалуемся и не ищем союзников в этой борьбе, просто время показало сейчас, кто прав, и желающие, по крайней мере, могут встать в наши ряды». Эта статья пробудила величайший гнев газеты «Натиональтиденде», потребовавшей в передовице от 20 июля признания своего собственного вклада и всей остальной буржуазной прессы в дело борьбы с Советским Союзом и коммунизмом. Я цитирую:

«Коммунизм мог — сколько ему было угодно — бахвалиться своими помпезными, но бездуховными дворцами, гигантскими хозяйствами, заполненными тракторами и какими-то невиданными растениями. Но нельзя не почувствовать, что все это было показное, ненастоящее, потемкинские деревни, за которыми стояло голодное и оборванное общество, и даже если бы доля правды сокрыта была в этой пропаганде, любой свободный человек отказался бы жить в таких условиях. Советы, сдавайтесь! Почему? Потому что свободные люди, уважающие себя, понимают, что жизнь убогая и никчемная, да, невыносимая, если живешь в цепях, если многие — ни мужчины, ни женщины — не смеют следовать зову своей совести, не смеют защитить свою личность и свою частную собственность. А свободные люди, потомки старых культурных наций и предков, чьи корни уходят в глубь веков, в эпоху саг, в эпоху свободного владения землей, никогда не примирятся с тиранией и унижением. В этой точке зрения на коммунизм, в этом абсолютном его неприятии нет ничего нового, для нас это всего лишь звено в цепи давнего непрерывного развития. Коммунизм мы должны рассматривать как своего врага, когда бы и где бы он ни проявился, и мы знаем, что так думает большинство датского населения. Поэтому несколько странно и неожиданно читать в социал-демократической газете, что социал-демократия была единственной партией в Дании, боровшейся против Советского Союза, или, иначе говоря, против коммунизма».

Я не знаю, найдется ли хоть один человек в мире, который полагал бы, что это Эрик Скавениус написал статью в «Социал-демократ Западной Зеландии», передовицу в «Натиональтиденде» или многие другие статьи, выразившие удовлетворение тем, что борьба против Советского Союза и коммунизма наконец-то началась по-настоящему. Но в одном не приходится сомневаться: немцы читали эти статьи с большим вниманием. Вполне возможно, с некоторым изумлением. Ведь логичнее было, если бы скандинавы, чьи предки никогда не мирились с тиранией или унижением, начали бы борьбу против тех, кто пришел в их страну и отнял у них свободу, а не против далекого государства, чье преступление состояло лишь в том, что оно имело другую государственную и экономическую систему.

Эти многочисленные статьи, естественно, должны были пробудить у немцев впечатление, что в Дании господствовала дикая ненависть к Советскому Союзу и к коммунизму. Ведь спорили даже из-за того, кто сильнее ненавидел и кто энергичнее боролся против большевизма! Поэтому ничего удивительного нет в том, что Дании предложили занять достойное место в этой борьбе. С немецкой точки зрения в этом смысле было разумно предоставить возможность настроенному враждебно к коммунизму датскому населению включиться в борьбу против Советского Союза и присоединиться к Антикоминтерновскому пакту.

Господин Олуф Педерсен в своих свидетельских показаниях рассказал нам о тех дискуссиях, которые велись в Комиссии сотрудничества в связи с подписанием Антикоминтерновского пакта. Здесь следует подчеркнуть одно обстоятельство: Стаунинг думал, как и Скавениус, что пакт нужно подписать, и все политики, участвовавшие в переговорах, согласились с приведенными аргументами. Из свидетельских показаний следует, что Скавениус грозил отставкой, если не исполнят его волю, но Стаунинг говорил приблизительно в том же духе. Я хочу привести одно высказывание тогдашнего министра внутренних дел Кнуда Кристенсена на митинге в Ольборге 8 января 1942 года. Он так сказал о национальном сотрудничестве:

«Я думаю, что в сплоченности заключается некая притягательная сила, но надолго ли ее хватит, я не берусь сегодня сказать. Одно знаю, что не экономические проблемы будут причиной нашего раскола; он возникнет по поводу пути, который мы должны выбрать, чтобы обеспечить нашей стране будущее». Мысль о том, что при известных условиях он мог бы выйти из состава правительства, не была чужда Кнуду Кристенсену.

А теперь я хотел бы задать несколько вопросов Эрику Скавениусу.

Председательствующий: Желает ли обвиняемый отвечать на вопросы?

Скавениус: Да.

Защитник: После освобождения страны некоторые утверждали, что легализация правительством пресловутого освободительного корпуса «Дания» не была нейтральным поступком по отношению к Советскому Союзу. Вы были одним из тех, кто голосовал за то, чтобы датское правительство легализовало вербовку в ополчение?

Скавениус: Не стану отрицать, так было. Но чтобы судить об истинном положении вещей, нужно принять во внимание все факты. Во-первых, многие, кажется, склонны забывать, что мы все равно, даже если бы и хотели, не могли помешать этой вербовке. Мы, — так сказать, не только я, но и все коалиционное правительство, — посчитали тогда необходимым отменить постановление, запрещающее вербовку ополчения для войска чужой страны. Постановление к тому же чисто местного значения. Международное право не дает в этом смысле никаких указаний.

Защитник: Значит, в правительстве не было разногласий насчет вербовки. Но русские могли бы интерпретировать этот акт как акт недоброжелательства.

Скавениус: Я думаю, что русские хорошо понимали ситуацию, в которой мы оказались. Еще раньше мы получили от немецкого вермахта запрос, в котором нас спрашивали, не хотели бы мы послать один регулярный полк датской армии в полном боевом снаряжении в Финляндию для борьбы с соседом, и, даже если на этот запрос мы дали отрицательный ответ, не было никакой гарантии, что он не повторится снова. Поэтому мы выбрали меньшее зло: позволили вербовку в ополчение.

Еще два момента не следует упускать из виду. Первый момент: наше желание сохранить датскую армию и датский флот в целости и сохранности так долго, насколько это было возможно; второй момент можно было бы описать так: в маленькой стране всегда найдутся молодые люди, жаждущие приключений и подвигов. Я помню, к примеру, как я однажды разговорился с одним саботажником, который сказал: я понимаю хорошо, что вы против саботажей, но нам кажется, что пришло время активного действия.

Такого же мнения придерживались, без сомнения, многие молодые люди, записывавшиеся добровольцами в корпус, и, поскольку часть из них была пронацистски настроена, совсем неплохо, если мы их потребность в славных боевых деяниях переместили в чужие края.

Обвинитель: Трудно себе представить, чтобы русские точно так же видели весь ход дела. Но вот решение об отмене запрета на вербовку в ополчение — особая тема для разговора. Неприглядность заключалась в том, что вербовку открыто одобряли и в специальных циркулярах обещали офицерам-добровольцам всяческие поблажки. Как понять такие обещания? Это же явное проявление симпатии!

Скавениус: Ваше утверждение покоится на недопонимании. Правительство или я лично никогда не одобряли идею добровольческого корпуса, который у нас в печенках сидел. Бангстед из «Отечества» пришел в пресс-бюро министерства иностранных дел с заявлением, которое он желал бы опубликовать или передать по радио, а в нем говорилось нечто об ополчении, о добровольцах.

Но мы не допустили официального оглашения его заявления, а вместо этого было объявлено, что датское правительство разрешало набор в ополчение и одобрило вступление в него двух датских офицеров. Один из них был Крюссинг.

Циркуляр Брурсона насчет офицеров-добровольцев, за которыми сохраняются все их армейские права, появился позже и по требованию немцев, но в принципе в этом не было ничего предосудительного или нелогичного. Если мы позволили офицерам вступать в добровольческий корпус, значит мы не имели никакого права их одновременно дискриминировать.

Обвинитель: Под дискриминацией вы имеете в виду наказание добровольцев?

Скавениус: Совершенно верно. Но все это не стоит выеденного яйца.

Защитник: Но офицеры обязаны были все-таки знать, что постановление правительства было вынужденной мерой, принятой под давлением немцев?

Скавениус: Для нас это не имело никакого значения. Решающим всегда должно быть, что предприняло правительство. Если граждане будут ставить себя в оппозицию ко всему, что сделало правительство только по убеждению, будто оно действовало не по собственному почину, а по указке извне, тогда неизбежен хаос, а правительство просто обязано уйти в отставку. Вот какие могут быть последствия.

Обвинитель: Вы, значит, не разделяете мнения некоторых ведущих политиков, что население страны всегда должно саботировать все правительственные мероприятия, проводимые не по собственной воле и не на добровольных началах, а под чужим давлением, в нашем случае под немецким давлением. Ваша политика, иначе говоря, далека от двойственности?

Скавениус: Речь идет не о моей политике, а о политике правительства.

Защитник: Не хотите ли вы высказаться насчет того, в какой мере вы симпатизировали немцам?

Скавениус: Да, хочу, благодарю за предложение. Я знаю, меня обвиняют, будто я вел политику, какую я лично хотел, потому что я верил в победу Германии. Ход мыслей здесь приблизительно таков — если бы Скавениус не верил в победу Германии, он вел бы другую политику. Все наоборот. Моя работа на благо страны определялась сложностями возникшей ситуации. Цель моя состояла в том, чтобы избежать катастрофы, и политика должна была отвечать этой цели. Кто во что верил, не имело в данном случае никакого значения. Другой министр иностранных дел должен был бы поступать точно так же, как и я. Я никогда не понимал и не пойму тех, кто говорил: лучше судьба Норвегии, чем политика Скавениуса. А кто мог гарантировать, что нам не была уготована судьба Польши или Голландии?

Защитник: Значит, вы не были пронемецки настроены?

Скавениус: Я всегда придерживался мнения, что наименьшее зло для малых стран, когда ни одна из больших держав не доминирует. И если вы спрашиваете меня, верил ли я в победу Германии, я отвечаю так: Германия фактически уже в 1940 году выиграла войну, захватив Польшу и Францию, а пакт с Россией прикрывал Германию с тыла. Но никто, в том числе и я, не сомневался, каков будет исход, когда война была еще в самом разгаре. Всегда так бывает, что те, кто имеет большой промышленный потенциал, побеждают, но для этого им требуется время.

Обвинитель: Как вы думаете, каково было бы отношение к нам сегодня в мире, если бы мы до конца следовали вашей политической линии?

Скавениус: Моя политика имела обоснование и оправдание вплоть до самого последнего дня, т. е. разгрома Германии. Что было бы с нашей экономикой, если бы мы в нашей политике не стремились избежать катастрофы?

Защитник: Значит, вы полагаете, что разрыв с Германией рано или поздно был неизбежен?

Скавениус: Да, безусловно. Даже если бы не было 29 августа, мы все равно, рано или поздно, собрались бы с силами, чтобы противостоять немцам. Поэтому вполне логично говорить, что разрыв с немцами был неминуем, да к тому же движение Сопротивления с каждым днем становилось все активнее и активнее, хотя я лично думаю, что события 29 августа были преждевременными. Благодаря нашей политике у нас в стране почти два года не было гестапо. Но мы его получили только потому, что люди вдруг поверили, что Германии пришел конец.

Защитник: Было ли единство мнений в правительстве относительно предложения немцев о таможенной и валютной унии?

Скавениус: Немецкое предложение о таможенной и валютной унии сначала обсуждалось на заседании министров; все были с ним согласны и пришли к выводу, что надо выдвинуть свои условия и несколько контрпредложений, и, лишь когда из деловых кругов последовал мощный протест, министры-политики стали вдруг осторожничать. Впрочем, я думаю, что от этой унии мы имели бы даже явную выгоду, если бы мы узаконили одно определение: датская крона как единственное платежное средство в стране должна иметь твердый курс относительно немецкой марки на основе покупательной способности.

Защитник: Можете ли вы что-нибудь сказать о вашем заявлении от 8 июля 1940 года?

Скавениус: Правительство не возражало против содержания заявления. Главное, что нам тем самым удалось умиротворить немецкий вермахт и предотвратить переворот, который мог бы привести к власти нацистов. Вот потому и вкралось это незначительное слово «восхищение».

Для людей типично критиковать прошлое. Они забывают тогда о сложностях времени, в котором они жили, и рассматривают все в свете сегодняшнего дня. Именно так произошло сейчас. Забыли, что фактически благодаря нам датские нацисты не пришли к власти в стране.

Обвинитель: Было ли единодушие между вами и, к примеру, Булем в правительстве Стаунинга?

Скавениус: Не стану скрывать, что у нас иногда бывали жесткие трения. Но в народе подчас склонны преувеличивать значение этих дискуссий, как бы далеко они не заходили. И, между прочим, я хочу сказать, что в правительстве Буля царили мир и согласие. Только нужно помнить всегда о разнице между обычным министром и премьер-министром с большей долей ответственности, но мы управлялись со всем.

Что же касается моей позиции в правительстве, так нужно всегда иметь в виду, что я как министр иностранных дел служил в некотором роде «ширмой» между Германией и датскими властями. Немецкий посланник Ренте-Финк постоянно докучал мне своими посещениями: то одно ему надо, то другое. Здесь было предостаточно сказано, будто я поступал самовольно, но все же нужно согласиться с тем фактом, что я, а никто другой вел переговоры с Германией, и лучше других мог судить об истинном положении вещей и знал лучше многих, что можно в данной ситуации предложить немцам. Критикуя меня, критикуют по существу ригсдаг и правительство, требовавшие от меня любой ценой избежать катастрофы.

Как раз в этом пункте — мне так кажется — члены ригсдага сегодня больше всего боятся признаться в тогдашней своей позиции, словно это были не они, когда в 1943 году провозгласили перед избирателями, что речь шла не о выборах правительства Скавениуса, а о выборах за или против демократии. Тогда же оказалось, что члены фолькетинга, входившие в состав правительства Скавениуса, получили большинство голосов. Так что утверждать, будто население страны было недовольно правительством, едва ли верно. Впрочем, я еще хочу добавить, что совместная работа ригсдага и правительства протекала в значительной мере без трений, а когда я стал премьер-министром, то совершенно естественным казалось, что господин Бест перенял мою роль «ширмы». Его позиция совпадала с нашей: нужно было сделать все возможное, чтобы сохранить в стране датские органы управления.

Защитник: Также после 29 августа?

Скавениус: Да. Впрочем я хотел бы еще добавить: я глубоко убежден в том, что географическое положение страны определяет ее внешнюю политику.

Я знаю, меня часто упрекают, будто я как премьер-министр мало уделял внимания внутриполитическим вопросам в стране. Я объясняю это недостатком в знаниях и отсутствием опыта. Я три раза был министром иностранных дел, но профессиональным политиком все же я никогда не был.

Защитник: Я чрезвычайно доволен вашими показаниями, на их основании я делаю теперь следующие выводы.

Политика Эрика Скавениуса, проводимая в годы оккупации страны, имела определенные ориентиры: предпринимались все меры для сохранения датских административных органов управления и для препятствия захвата власти датскими нацистами, учреждения как в Норвегии правительства Квислинга или кого еще похуже. Такая политическая целенаправленность получила одобрение во всех ответственных политических кругах страны, и нельзя не согласиться с тем, что действительно удалось помешать датским нацистам при помощи немцев захватить государственную власть в стране. Для проведения такой политики необходимо было, во-первых, подкупать немцев увещеваниями и красивыми правительственными заверениями типа «произвело благоприятное впечатление в Германии» и, во-вторых, идти на некоторые политические уступки.

Внешняя политика Скавениуса была традиционно датской, определенной географическим положением страны.

Вплоть до нападения на Советский Союз Скавениус полагал, что Германия уже войну выиграла, и он как государственный деятель, отвечающий за внешнюю политику, старался найти по возможности оптимальные для Дании условия жизни в Европе, где главенствовала Германия. Этой мыслью руководствовались на переговорах о таможенной и валютной унии, не вызвавшей протеста политиков ни в правительстве, ни вне его; протестовали только руководящие лица из деловых кругов, беспокоясь за будущее промышленности Дании, точно так же как немецкий министр сельского хозяйства Дарре не желал таможенной унии, страшась конкуренции датских сельскохозяйственных продуктов на немецком рынке. В своем стремлении приспособиться к великой Германии Скавениус не стоял в одиночестве, с ним был Стаунинг, с ним были многие видные политические деятели страны.

Присоединение к Антикоминтерновскому пакту объясняется настойчивым требованием с немецкой стороны, а не желанием Скавениуса конфронтировать с Советским Союзом. К тому же немцы в своих ультимативных пожеланиях с полным правом могли опираться на некоторые высказывания в прессе датских партий. Статьи эти были написаны не по приказу немцев и не при их содействии. В искренности статей не приходится сомневаться.

Разногласия по отдельным вопросам в правительстве и Комиссии сотрудничества имели место, но относительно главной политической линии между Скавениусом и политиками споров не наблюдалось. Желали курс политического лавирования.

По мнению Скавениуса, разрыв с немцами рано или поздно был неизбежен, но события 29 августа он считал преждевременными. Я уверен, что в дальнейшем ходе расследования мы сумеем документировать наш тезис, а именно: все политики в правительстве и вне его придерживались той же самой точки зрения.

Мне кажется, я достаточно четко и ясно осветил все факты, связанные с выдвинутым обвинением против Скавениуса и его политики, вплоть до отставки правительства Буля. Суть этой политики можно охарактеризовать так: один за всех и все за одного. Если Высший суд полагает, что Скавениус виновен, тогда необходимо выдвинуть обвинение против Стаунинга, Буля, Кнуда Кристенсена… короче говоря, против всех членов правительства и против лидеров всех правящих партий.

Председательствующий: Суд продолжит свою работу завтра.

Третье заседание

Председательствующий: Заседание суда на сегодня объявляю открытым. Слово предоставляется обвинителю.

Обвинитель: Осенью 1942 года политическая обстановка в стране неожиданно обострилась. Гитлер был оскорблен кратким ответом на его поздравительную телеграмму ко дню рождения короля. Ренте-Финк был отозван в Берлин, датский посланник возвратился в Копенгаген. Генерала Людке сменил генерал Ханнекен.

Что воистину скрывалось за столь бурной реакцией немцев на телеграмму? Ясности здесь не было. Гитлер был неврастеником и его неадекватная реакция на кажущееся ему оскорбление, возможно, была неподдельной. Но не исключена вероятность, что за всем этим скрывалось желание немцев получить в Дании более широкие политические полномочия. Военные удачи изменили немцам, из наступающих они стали отступающими, а стратегическая возможность вторжения союзных войск в Данию была не столь далекой реальностью. Немцам нужно было датское правительство, на которое они могли бы полностью положиться.

Так на политическом уровне началась война нервов.

Спустя месяц после этого события Скавениуса вызвали в Берлин. Возвратившись, он рассказал, что в высшей инстанции высказали мнение о необходимости радикальных изменений в Дании. Гитлер был недоволен, но Риббентропу удалось смягчить обстановку, так что пока потребовали правительство, состоящее из министров-неполитиков. Детали должны были обсуждаться с уполномоченным рейха господином Бестом, приезд которого ожидали со дня на день. Немцы хотели видеть Скавениуса премьер-министром, но он отказался.

Немецкое требование, чтобы правительство состояло из министров-неполитиков, было весьма показательно. С ними хорошо и удобно работалось. Всегда, когда немцы ставили решительные требования, министры-политики противостояли им, в то время как министры-неполитики в лице Скавениуса, Гуннара Ларсена и Тюне Якобсена охотно шли на соглашения и готовы были во всем потакать немцам. Немцы прекрасно видели этот диссонанс в датском правительстве.

Дело обсуждалось в правительстве, настроение было не в пользу «неполитического» правительства. Немцы уточнили свои требования, выдвинув следующие пункты:

1. Неполитическое руководство.

2. Минимальное число политиков-профессионалов.

3. Пронацистски настроенные лидеры.

4. Деятели профсоюзов.

5. Связь с ригсдагом путем закона о полномочиях.

Немцы желали иметь угодное им датское правительство. Ригсдаг они хотели полностью исключить из игры. Профсоюзные деятели им нужны были в правительстве в качестве заложников. В последние годы в отношениях между политиками и Скавениусом наблюдалась большая натянутость. Я позволю себе напомнить высказывание покойного доктора Крага на одном заседании пяти коалиционных партий: «С тем, что произошло с нашей страной, мы должны смириться, иного выхода у нас не было, но министр иностранных дел должен понять, что так продолжаться долго не может. Если он не согласен с нами, пусть уходит, нам легче от этого будет».

Но Скавениус не думал уходить. Скавениус считал себя незаменимым, и, кроме того, его нельзя было просто так прогнать из министерства, потому что он там сидел в силу «goodwill», он был в милости у немцев. И немцы желали теперь сделать его премьер-министром.

Высший Суд, на прошлом заседании мы получили возможность выслушать показания самого Скавениуса. Я уверен, что Суд заметил его невероятное высокомерие. Он один в курсе всех дел. И он с величайшим презрением относится к простым людям, к их чувствам и мнениям. Суд заметил, без сомнения, его слова признательности, сказанные им о господине Бесте. Оба отлично подходили друг другу и слаженно вместе работали. Оба преследовали одну и ту же цель: создание образцового протектората.

Требования немцев обсуждались, и министры-политики — как это было всегда — были настроены сказать свое «нет». Они знать ничего не хотели о тех, кто был близок национал-социалистам. Они единодушно высказали свое неприятие закона о полномочиях, по которому ригсдаг практически оказывался не у дел. На заседании Комиссии сотрудничества мнения резко столкнулись, и Скавениус сказал:

«Чем больше мы уступаем немцам, тем сильнее укрепляем наши позиции; вспомните о хамелеоне, меняющем цвет в зависимости от времен года».

Только уже после освобождения страны политики признались, что пользовались особой тактикой сопротивления немцам. Тактикой проволочек, переговоров и мелких уступок, насколько это позволяла ситуация. Но тактика Скавениуса была строго противоположной. Он охотно шел на уступки, он хамелеон, принявший немецкую окраску, но готовый принять английскую, если победят союзники. На память мне приходит рассказ Марка Твена о хамелеоне: когда хамелеона положили на ковер в клетку, напомнивший ему родную Шотландию, он сразу же стал растрескиваться.

Я не сомневаюсь, что Скавениус даже сегодня полагает, что его внешняя политика была самой разумной. Мы, другие, осмелимся утверждать, что это была роковая для страны политика и что она чуть было не привела страну на край гибели. В Америке слова «датский» и «датчанин» воспринимались как оскорбление. «Он боролся как датчанин», — было написано в спортивном обозрении в одной американской газете, когда боксер вел себя на ринге недостойно и трусливо. «Маленькая канарейка гориллы» — не лучшее обозначение, оно — выражение высшего презрения к датской политике. Только благодаря датскому движению Сопротивления, саботажу и забастовкам, Дании удалось завоевать уважение в лагере союзников.

5 ноября состоялось заседание министров, на котором Буль сообщил, что социал-демократия была готова вести переговоры с немцами относительно их требования, а партия Венстре, наоборот, была очень и очень нерешительно настроена. Все же, в конце концов, постановили, что пост премьер-министра следует сохранить и что в любом случае на этом посту должен быть политик.

Тогда Скавениус взорвался и заявил, что он не может идти к господину Бесту с таким предложением, что он просит рассматривать его отстраненным от дел.

Скавениус знал, что его уход оказался бы для страны гибельным, так как немцы не замедлили бы на него отреагировать. Он один знал, что Канштейн сообщил в министерство иностранных дел о принятых организационных мерах и ждал приказа для их исполнения. Но несмотря на архисложную ситуацию, Скавениус повторил свою обычную угрозу об отставке: «Если вы не уступите немцам, я одеваюсь и ухожу». Таким путем ему удалось принудить правительство следовать его политике, поддерживаемой Гуннаром Ларсеном и Тюне Якобсеном.

Когда Скавениуса включили в состав правительства, это означало только одно — джина выпустили из бутылки. Политики не желали открытого разрыва с немцами, пока не было в том прямой необходимости. Они хотели попытаться лавировать. Но Скавениус хотел только уступать, руководствуясь одним соображением: чем больше уступаем немцам, тем больше шансов на спасение.

Последовали новые заседания в правительстве и в Комиссии девяти. Обсуждались различные кандидатуры на пост премьер-министра. Немцы были готовы видеть в этой должности директора национального банка Брамснеса, но Брамснес отказался, объяснив, что он физически не в состоянии взять на себя такую непосильную ношу. Потом предложили профессору Синдбалле, вице-президенту Бюлову, члену ландстинга Хауху и прежнему министру финансов X. П. Хансену, члену Комиссии девяти. X. П. Хансен сразу же отказался, и остановились на кандидатуре Хауха. Хаух готов был сформировать правительство по желанию коалиционных партий. Но на следующее утро господин Бест сказал Скавениусу, что Хаух оказался нежелательным кандидатом и что он должен занять этот пост.

Никто кроме самого Скавениуса, конечно, не может знать, рассчитывал ли он сам на этот пост или нет. Но в одном не приходится сомневаться, он был уверен, что он самая подходящая кандидатура.

Какую позицию заняли партии? Радикальная партия и Правовой союз были сторонниками правительства Скавениуса. Социал-демократы были готовы к переговорам. Консервативная партия и партия Венстре были против. Лидеры партий были на приеме у кронпринца, заменявшего короля на время его болезни, и он сказал, что если Скавениус был подходящей кандидатурой на пост министра иностранных дел, значит, он подходит и на пост премьер-министра. Он предложил консерваторам и Венстре еще раз обсудить этот вопрос. 10 ноября было провозглашено новое правительство во главе со Скавениусом, премьер-министром и министром иностранных дел.

Почему партии подчинились? Почему они выбрали премьером человека, к которому питали глубочайшее недоверие и были к тому же противниками всей его политики? Потому что это была политика меньшего зла. Если бы мы отказались от правительства Скавениуса, нас ожидала бы участь Норвегии. Датские нацисты были готовы выступить в роли Квислинга. Политики в стране оказались перед выбором: или правительство во главе с датским нацистом Фрицем Клаусеном, или правительство Скавениуса. Они предпочли Скавениуса как единственно возможный выход в сложившейся ситуации.

Новое правительство отметило свое назначение заявлением подобострастного характера:

«Что касается внешней политики, правительство видит свою наиглавнейшую задачу в укреплении и закреплении добрососедских отношений между Данией и Германией и в содействии взаимному, основанному на полном доверии сотрудничеству, в стремлении создавать прочные плодотворные контакты во взаимоотношениях датчан и немцев, что во все века имело огромное значение.

Признавая свою принадлежность к единой семье европейских народов, правительство понимает ответственность, возложенную на маленькую страну, каковой является Дания, в связи с построением новой Европы будущего, и оно в силу своих возможностей будет содействовать решению тех задач, которые выпадут, естественно, при этом на ее долю. Правительство обязуется обеспечить спокойствие и порядок в стране, оно не потерпит саботажи и подобные преступные действия, направленные прямо или косвенно против оккупационных властей. Точка зрения правительства на коммунизм остается ясной и неизменной. Коммунистическая деятельность в стране запрещена законом от 22 августа 1941 года. Дания вступила в Антикоминтерновский пакт, согласно которому датское правительство обязуется бороться на территории своей страны с разрушительной и опустошающей деятельностью коммунистического Интернационала».

Что означала передача правительственной власти в руки Скавениуса, известно каждому. Она означала усиление борьбы с саботажами, число которых в стране непрерывно возрастало. Но к этой постыдной главе в датской политике я еще вернусь и скажу о ней позже подробнее.

Председательствующий: Как я понимаю, защита желает получить слово.

Защитник: Не смею скрывать, изображение обвинением всех обстоятельств дела до формирования правительства Скавениуса почти лишило меня дара речи. Когда я слушал, как обвинение трактует события в связи со сменой правительства, мне показалось, что все это происходило на другом конце земного шара. Но если обвинитель не в состоянии припомнить, какой фактически была тогда политическая ситуация, надеюсь, что Суд ее помнит.

Обвинитель представляет дело так, как если бы велась ожесточенная борьба между пронемецким крылом неполитиков и бравыми национальными политиками, готовыми к сотрудничеству. Но не так это было. На одной стороне стояли правительство, политики и неполитики, и ригсдаг. На другой стороне стояли датские нацисты, имеющие влиятельных покровителей в немецких политических кругах и готовые к немедленному захвату власти.

Скавениус видел цель своей политики именно в том, чтобы нейтрализовать датских нацистов. На переговорах с господином Бестом в период правительственного кризиса ему удалось выключить нацистов из игры. Самое опасное требование, которое выдвигали немцы, было требование о наличии в правительстве пронацистски настроенных людей. Как выглядела бы страна, если бы министром юстиции стал Попп-Мадсен, а Фриц Клаусен премьером? Страна оказалась бы в положении Норвегии, если не в худшем, как сказал недавно Скавениус в своих показаниях, в положении Польши или Голландии.

Тогда всем было ясно, что предстояла борьба, что правительство Скавениуса — единственный выход, если мы не хотели иметь непарламентарное правительство Квислинга. Политики хорошо это понимали, но и датские нацисты хорошо это понимали. После того как было сформировано правительство Скавениуса, Фриц Клаусен писал в «Отечестве»:

«Формирование нового правительства под руководством Эрика Скавениуса, ожидаемое с большим нетерпением, теперь уже свершившийся факт. У меня создалось впечатление, что оно походит на старую клячу, которая едва двигает ногами, покинув свое стойло в конюшне. Новый премьер известен, конечно, своей немецкой ориентацией, но дружелюбие к немцам, проявившееся в ранний период его политической деятельности, было определено скорее радикально-либеральными импульсами, что, как мне кажется, не совсем отвечает требованиям сегодняшнего дня. В принципе все осталось по-старому, но германская идея неотделима от национал-социалистической идеологии, и поэтому я не верю, что политический курс премьера Скавениуса достаточно тверд в деле осуществления хороших добрососедских отношений с Германией. А это является в настоящий момент единственной, действительно важной задачей нашего министерства иностранных дел».

Из этой статьи хорошо видно, насколько глубоко разочарован был лидер нацистской партии, что «апельсины пали не в его тюрбан».

Газета «Социал-Демократен» очень осторожно высказалась о своей удовлетворенности, что удалось нейтрализовать нацистов. В передовице от 11 ноября говорилось:

«Определяющим критерием для датского народа в оценке вновь сформированного правительства было не только то, что премьер-министру Скавениусу посчастливилось собрать вокруг себя государственных деятелей, пользующихся всеобщим доверием. Значительно для датского народа было также то, что давние принципы нашей народной демократии остались неприкосновенными, поскольку большая часть ригсдага была с ним заодно и представлена в новом правительстве. Далее не менее важно обстоятельство, что в Правительстве представлены партии, которые вот уже два с половиной года назад совершенно спонтанно объединились, чтобы на основе нашей свободной конституции сообща решать насущные задачи дня и бороться за сохранность датской независимости.

Дания получила правительство, в основе которого заложены широкие демократические принципы. Датский народ постоянно помнит о настоятельной необходимости осторожного и благоразумного сплочения вокруг нашей общей цели, которую мы достигнем путем преодоления многих невероятных трудностей военных лет».

Любой читатель поймет смысл этой статьи: мы должны принять правительство Скавениуса и тем самым мы избегаем худшего зла — рейхсканцлера и Фрица Клаусена. Сейчас не время говорить о демократии, но она еще жива.

И эта борьба против датских нацистов, представлявших в ту пору действительно самую большую опасность для Дании, есть заслуга, по моему глубокому убеждению, Эрика Скавениуса. Он вел свою борьбу против немцев: они так, а он этак; его голыми руками не взять. Он уступал им во многом, но это всегда была политика проволочек, когда датская точка зрения почти всегда побеждала. И Скавениусу удалось на деле проявить свое политическое искусство: в самом разгаре войны, в стране, оккупированной гитлеровским нацизмом, он сумел провести свободные выборы в фолькетинг.

О характере этих выборов было много разговоров, разговоров по поводу того, что они, собственно говоря, выражали. Я не сомневаюсь, обвинитель попытается повернуть все так, чтобы показать, будто выборы были манифестацией против Скавениуса. Я желал бы знать, а каковыми они должны были быть? Заранее, таким способом, дабы избежать недопонимания, было разъяснено, что значили эти выборы: правительство Скавениуса как единственная, в настоящий момент приемлемая форма народовластия или переход власти в руки нацистов. Непосредственно перед выборами профессор Халь Кох написал в газете «Берлингске тиденде»:

«Дело, безусловно, не простое. Суть этих выборов вот в чем: захочет ли народ присоединиться к политике, проводимой с 1940 года и известной под названием политики “национального сплочения”, в задачи которой входило объединение всех вокруг одной национальной “позиции” и неуклонное следование демократии, практикуемой во всей нашей стране и нашедшей свое выражение в понятиях — король, правительство и ригсдаг…»

После выборов Йорген Йоргенсен сказал так: «Основа для общей политики всех партий получила признание», — и газета «Социал-демократен» сделала следующие выводы:

«На этих выборах речь шла не о правительстве — оно находилось вне дискуссий, — а о том, чтобы повысить роль ригсдага в деле продолжающегося сотрудничества, чтобы действовать от имени народа и защищать наши исконные права.

В этом суть всего дела. И оно разрешилось как нельзя лучше, самым убедительным образом, если не сказать ошеломляющим образом, когда на выборы пришли все, без исключения.

Когда же писались эти строки, нельзя было, однако, с абсолютной точностью сказать о возможном соотношении сил в отдельных партиях. Но ясный ответ на вопрос о выборах заключается в том, что коалиционные партии, сплотившись, получили большинство голосов избирателей, тогда как честолюбивые надежды национал-социалистов, о которых они до выборов кричали на всех перекрестках, провалились окончательно и бесповоротно, и партия тем самым заняла место, весьма и весьма скромное, на периферии датской политики».

Это была правильная оценка положения. Нацисты, которые раньше с помпой и гамом готовились к «передаче власти», потерпели явное поражение. Для этой партии, этой пятой колонны, провал на выборах был потрясающим. Число голосов понизилось со 100 000 до 69 000. Началось брожение внутри партии, за короткий срок датский нацизм превратился из политического фактора в банду, из рядов которой вербовали в добровольческие корпуса Шальбурга и Хипо.

А как посмотрели на все это немцы? Представитель немецкого министерства иностранных дел сказал 24 марта 1943 года:

«Население показало, что оно в преобладающем своем большинстве поддерживает политику Скавениуса, направленную на сохранение и дальнейшее проведение сотрудничества с Германией».

Ясно, что немцам ничего иного не оставалось, как интерпретировать результаты выборов на свой лад. Но победа правительства Скавениуса была не их победа. Напротив, поражение датских нацистов было их поражением. И факты показали, что немцы поняли это. Выборы продемонстрировали, что в Дании не было почвы для учреждения режима Квислинга.

Обвинитель прицепился к политике проволочек, которая велась в правительстве на самых различных уровнях при разрешении самых различных вопросов. Но мы должны здесь установить главные политические линии. И одна из них ясно просматривается в политике Скавениуса. Он желал, чтобы мы лавировали и маневрировали, дабы избежать судеб других оккупированных стран.

И в этом все политики всех партий были с ним согласны. То, что сейчас с презрением называют политикой Скавениуса, тогда было лишь выражением национального единства.

Обвинитель высказался еще насчет высокомерия Скавениуса. Эрик Скавениус не был циником, но он был здравомыслящим человеком. Он постоянно подчеркивал, что внешняя политика относится не к области чувств, а к области разума. Едва ли кто станет возражать ему в этом. И в той опасной для нас ситуации, в которой мы оказались, нам и нашему отечеству нужен был как никогда здравый и трезвый ум. Здесь уместно вспомнить слова Гамлета:

(…) Будь человек

Не раб страстей, — и я его замкну

В средине сердца, в самом сердце сердца (…)

Датчане не выказали теплых чувств Скавениусу, да он и не нуждался в них. Он желал одного — afair trial, дело делать. И потому суд обязан постановить, что политика Скавениуса не была личной пронемецкой политикой Эрика Скавениуса, она была политикой, сплотившей всех значительных государственных деятелей Дании.

Председательствующий: На сегодня суд заканчивает свою работу.

Четвертое заседание

Председательствующий: Суд идет, слово предоставляется общественному обвинителю.

Обвинитель: Высший суд, я перехожу теперь к вопросу о юриспруденции в названном правительстве. И тем самым я поднимаю обвинение против бывшего министра юстиции Тюне Якобсена, которого я хотел бы с разрешения суда допросить. Займите, пожалуйста, свидетельское место.

Председательствующий: Обвиняемый, вы не обязаны, если не желаете, отвечать на вопросы, которые вам будут заданы.

Тюне Якобсен: Я ничего не имею против, я готов отвечать. Мне нечего скрывать. Я занимал неприятную должность… Уриа… я…

Обвинитель: В ваши обязанности сейчас не входит защищать себя, отвечайте только на поставленные вам вопросы. Вы были назначены министром юстиции 8 июля 1941 года, не так ли?

Тюне Якобсен: Да, и считал, что, согласившись, принес себя в жертву.

Обвинитель: Немцы были весьма недовольны министром юстиции Харальдом Петерсеном, вашим предшественником. Как вы лично думаете, почему немцы предложили вам этот пост?

Тюне Якобсен: Я думаю, из-за моих давних связей с немецкими полицейскими, потом меня хорошо знали по работе в международной полицейской Комиссии, так что немцы уважали меня и к моему слову прислушивались.

Обвинитель: В июле 1941 года, вскоре после вашего назначения на министерский пост, прибыла с визитом немецкая полицейская делегация во главе с генералом полиции Беккером. Вы пригласили делегацию на официальный обед в Кристиансборг и выступили с задушевной речью, обращенной к немецким полицейским. Я позволю себе несколько цитат. Вначале вы отметили с радостью, что датские и немецкие полицейские говорили на одном языке, языке профессионалов. «Господа, вы прибыли в Данию, в маленькую страну по сравнению с вашей, — сказали вы дословно. — Но мы сделаем все от нас зависящее, чтобы показать вам некоторые моменты, которые, возможно, вас заинтересует; малая мастерская также может в своей работе достигнуть высокого европейского уровня». И вы закончили свою речь, заявив, что генерал Канштейн и его сотрудники блестяще справлялись с возложенными на них обязанностями, вызывая тем самым в среде датских полицейских уважение, почтение и товарищеские чувства к немецким коллегам. После этого вы подняли ваш бокал и пили за благополучие и успех всей немецкой полиции.

Тюне Якобсен: Все правильно. Нужно вспомнить только, когда это было сказано, а именно, в 1941 году, когда гестапо еще не свирепствовало у нас и почти сразу же после моего назначения на пост министра. Два моих предшественника должны были уйти в отставку по причине трений с немецкими властями. Не было никакой гарантии, что и в третий раз такое не случится. Я приступил к исполнению служебных обязанностей, взяв себе за правило в политическом отношении вести себя уклончиво, и потому вынужден был говорить о том, что я хорошо знал и в чем имел большой опыт, а именно: о профессии полицейского, общности интересов в работе полиции, о значимости полицейской службы. Визит, который дал повод моим — в данной ситуации чисто штампованным фразам — был ответным визитом на посещение Германии датской полицией.

Обвинитель: Вы были в правлении датско-немецкого общества.

Тюне Якобсен: Когда министр иностранных дел Скавениус попросил меня вступить в правление общества, а премьер-министр Стаунинг придавал большое значение работе этого общества, то я, по правде говоря, не смел отказаться, хотя чутье мне подсказывало, что уготованы мне были большие неприятности. Я рассматривал, кроме того, эту новую организацию как неплохое прибежище: отсюда я мог противодействовать нацистскому влиянию у нас в стране и смягчать постоянные атаки на нас со стороны немцев.

Обвинитель: Так, так. По-вашему, выходит, что датско-немецкое общество было в действительности антинацистской организацией. Эта точка зрения для меня совершенно нова.

Тюне Якобсен: Удивляться тут нечему. И я, и другие члены правления общества прекрасно понимали, почему нас не уважали за нашу работу, почему мы подвергались новым и новым нападкам по радио и в нелегальной прессе. Не могли же мы громогласно заявить, что наша работа фактически была подрывной, направленной против немцев?

Обвинитель: Чего только не услышишь в своей жизни! Вы и ваши друзья в датско-немецком обществе, значит, были на самом деле борцами за свободу и саботажниками? Для общественности все выглядело так, будто общество было попыткой тесного сотрудничества с немцами. Но позвольте мне процитировать передовицу газеты «Политикен» от 8 августа 1940 года, в которой сердечно приветствуют создание нового общества:

«Очень ответственные задачи стоят перед только что созданным датско-немецким обществом. Небывалое развитие политических событий за последние месяцы и глубочайшие перемены в экономике европейских стран как следствие изменения в соотношении политических сил окажут, несомненно, влияние на условия жизни в нашей стране. Та Европа, которая одиннадцать месяцев тому назад была втянута в военные действия, закончила свое существование, а на ее месте возрождается новая Европа, предводительствуемая Германией, ведущей силой на континенте. Трудно предвидеть, как будет проходить это возрождение, но произойдет оно, конечно, после окончания войны. Но если окончательный передел границ является вопросом времени, сама война не мешает, а скорее, наоборот, содействует экономической перестройке путем межъевропейского сотрудничества, чьи рамки уже сейчас определены руководящей ролью немецкой стороны.

Датско-немецкое общество, учрежденное по инициативе датского министерства иностранных дел, должно содействовать участию Дании в этом европейском сотрудничестве».

Такова была тогда обычная точка зрения на роль этого общества.

Но вы лично, значит, вошли в него как саботажник. Не думаете ли вы, что имелись все же иные способы противостоять немцам, кроме вашего способа сотрудничества?

Тюне Якобсен: А было ли у нас оружие к тому времени? Нет! Поддержал ли бы кто нас тогда, с востока или запада? Нет! Стаунинг, возможно, дал очень точную характеристику датско-немецкому обществу, когда он обозначил его как «духовную оборону датчан от нацизма».

Обвинитель: Но когда датский народ позже добыл себе оружие, когда начались саботажи, взялись ли вы тоже за оружие, господин Тюне Якобсен? Впрочем, вы можете не отвечать сейчас на мой вопрос, мы еще вернемся к нему.

Вы были шефом государственной полиции, когда арестовали коммунистов 22 июня 1941 года?

Тюне Якобсен: Да, но эти аресты произошли без моего ведома как шефа госполиции. Они были произведены по требованию немцев прямыми приказами тогдашнего министра юстиции директору полиции и полицмейстерам.

Обвинитель: А какова была ваша точка зрения на эти аресты?

Тюне Якобсен: Они были серьезным нарушением и глубоким оскорблением правового сознания. Иначе никак нельзя их рассматривать.

Обвинитель: Вам, вероятно, известно, все ли коалиционное правительство одобрило постановление об арестах?

Тюне Якобсен: Только несколько министров были согласны с постановлением.

Обвинитель: Я не ошибусь, если скажу, что Скавениус был среди этих нескольких министров?

Защитник: Но решение было принято Стаунингом.

Обвинитель: Возможно. Но когда вы заняли пост министра юстиции, пытались ли вы что-нибудь предпринять для устранения «серьезного нарушения и глубокого оскорбления правового сознания»?

Тюне Якобсен: Что-то изменить было почти невозможно, в таком случае заключенным, точно, грозила бы участь оказаться под надзором немцев.

Обвинитель: Под надзором? Несколько необычное обозначение немецких концентрационных лагерей.

Тюне Якобсен: Коалиционное правительство сделало выбор — одобрить интернирование коммунистов, но продолжать заниматься этой проблемой, стараясь так или иначе ее разрешить, несмотря на присутствие иноземных войск в стране и несмотря на то, что Комиссия девяти, поставив на обсуждение вопрос о самом законе, запрещающем коммунистическую деятельность, дистанцировалась от состоявшихся арестов.

Обвинитель: Я понимаю сказанное вами так, что всех поставили перед свершившимся фактом. Коалиционное правительство вообще не поставили в известность.

Защитник: Я хотел бы спросить Тюне Якобсена, протестовал ли кто-нибудь против ареста коммунистов — членов фолькетинга?

Тюне Якобсен: На заседании ригсдага никто не возражал против того, чтобы право ареста распространялось на членов ригсдага всех партий, а премьер-министр Стаунинг сказал, что не стоит делать ни для кого исключения.

Защитник: Итак, ответственность лежит на Стаунинге, а не на Скавениусе. Министр иностранных дел Скавениус принял к сведению требование немцев об аресте коммунистов и пошел с ним, как и положено, к главе правительства. Решение принял Стаунинг и никто другой.

Обвинитель: Вы автор закона о запрещении коммунистической деятельности?

Тюне Якобсен: Когда нужно ввести что-то новое, пытаешься найти его обоснование в старом, уже опробованном. Это всегда как-то успокаивающе действует. Так, случайно обнаружили закон К. К. Стайнкэ от 11 апреля 1925 года об интернировании, согласно которому лица, осужденные к моменту вступления закона в силу к лишению свободы за сексуальные деликты, или лица психопатического характера, не проявляющегося открыто, спустя год после своего освобождения могли быть вновь арестованы на неопределенное время, если это считалось целесообразным, хотя они и не совершили ничего предосудительного. Никто не рассматривал этот закон как противоречащий конституции.

Обвинитель: Великолепная идея! Не понимаю, почему вы сразу не сделали аналогичный вывод из закона Стайнкэ и не велели, не мудрствуя лукаво, арестовать коммунистов как сексуальных маньяков или психопатов! Но, значит, вы обсуждали этот вопрос с председателем Верховного суда?

Тюне Якобсен: Да, и он в письменной форме сообщил свое мнение, что издание закона о допустимости лишения свободы было необходимым актом. Как это следовало из одной журнальной статьи, опубликованной сразу после принятия закона и комментирующей его, председатель Верховного суда имел суждение, что параграф 78 конституции, единственный, который подходил бы для рассмотрения вопроса, но для проведения закона он был не пригоден.

Обвинитель: Заявление господина Труелса Йоргенсена пало на благодатную почву. В фолькетинге вы выступили с речью по поводу представления законопроекта и сказали:

«Не требуется доказательств, что Дания после начала войны 22 июня никоим образом не смеет подвергать себя опасности, позволяя заниматься в стране деятельностью в пользу иноземной державы… Поэтому, по моему мнению, принцип чрезвычайного положения является хорошим обоснованием происшедшего (а именно, ареста коммунистов 22 июня). Между тем, естественно, нужно юридически оформить эту меру, которая была вынужденной…»

Я никак не могу согласовать эту вашу речь с ранее сказанными словами о «серьезном нарушении и глубоком оскорблении правового сознания».

Защитник: Когда обвинитель упоминает о речи Тюне Якобсена в связи с представлением законопроекта, я нахожу уместным процитировать выступления некоторых политических лидеров.

Альсинг Андерсен сказал от имени социал-демократов:

«Что касается практического проведения этих мер, мы полагаем, что оно в § 2 предложенного закона следует линии, которой датское судопроизводство придает чрезвычайное значение, а именно, всякое дело проходит через две инстанции — городского суда в Копенгагене и Верховного суда, тем самым создается основа, противодействующая возникновению возможных недоразумений и злоупотреблений».

В параграфе, пробудившем столь чрезвычайное удовлетворение социал-демократического деятеля, говорится, что лицо, «которое своим поведением дает особый повод рассматривать его как участника коммунистической деятельности или агитационной пропаганды, согласно инструкциям министерства юстиции или с одобрения самого министра может быть задержано, если это будет необходимо в виду обеспечения государственной безопасности или в виду отношения государства к иноземным державам. Это лицо должно предстать в течение 24 часов перед городским судом в Копенгагене, который решает, следует ли продлить задержание, причем продление задержания, когда налицо инструкция министра юстиции или его одобрение, может иметь дальнейшие последствия, если не окажется вдруг, что произошло явное недоразумение относительно подлинности личности или прежнего участия в коммунистической работе или агитации».

То удовлетворение, которое господин Альсинг Андерсен выразил от имени датского судопроизводства, кажется все же довольно необоснованным. Возможно, оно создает до известной степени видимость законности и справедливости, но никоим образом не спасает от всяческих злоупотреблений. Именно министр юстиции, а никто другой, быстро сообразил, что следует понимать под агитацией или коммунистической деятельностью. Закон предоставил на самом деле министру юстиции неограниченные права, права lettre de cachet, т. е. королевского указа об изгнании или заточении без суда и следствия.

Господин Вагн Бру от имени Венстре присоединился к высказываниям министра юстиции, а консервативный лидер Бьерн Крафт страшно возмущался, что коммунисты рассматривали свой арест как противозаконное действие:

«О характере коммунистической партии и ее положении здесь в стране давно уже никто не сомневается. Партия, типа коммунистической, определяющая свою позицию и свои убеждения не в соответствии с собственным народом и собственной страной, а в соответствии с интересами другой страны, не может вызвать понимания или одобрения у соотечественников; к тому же эта партия производит жалкое впечатление, когда, оказавшись в затруднительном положении, она ищет вдруг убежища в законах собственной страны, которые она постоянно нарушала своей деятельностью».

Итак, в ригсдаге царило единодушие не только относительно политической необходимости проведения закона о коммунистах, но также относительно его моральной значимости. И фолькетинг с легким сердцем выдал своих трех членов, трех парламентариев-коммунистов. Председатель ходатайствовал перед фолькетингом о прекращении иммунитета и об их задержании в соответствии с законом о коммунистах, и через сорок пять минут уже существовало заключение Комиссии по делопроизводству, согласно которому палата ригсдага давала согласие на прекращение иммунитета.

Это решение не было решением одного председателя Хартвига Фриша, оно было поставлено на голосование и было принято единогласно 86 голосами членов фолькетинга.

Ни слова протеста не прозвучало в связи с арестом коммунистов, ни одного слова в защиту! Ни единого слова не было сказано против закона о коммунистах, послужившего поводом к аресту трех членов фолькетинга. Кто был в ответе за этот закон, тот, кто его издал, или те, кто его одобрили?

Обвинитель: Так или иначе вы дали нам понять, что интернирование коммунистов было предохранительной мерой. Если бы вы не арестовали коммунистов, они попали бы в руки немцев, не так ли?

Тюне Якобсен: Да.

Обвинитель: Почему вы не позаботились о том, чтобы коммунистов выпустили на свободу 29 августа 1943 года?

Тюне Якобсен: Совершенно неправильно думать, что я во время долгих переговоров на заседании правительства 28 августа — оно прерывалось несколько раз из-за переговоров с Комиссией девяти, председателем которой был бывший премьер Буль — не обсуждал также вопрос о лагере Хорсеред, и мой государственный секретарь, который ассистировал мне на заседании, напоминал мне все время, что нужно разрешить этот вопрос. С другой стороны, ко мне не поступило ни одного предложения ни от Комиссии девяти, ни от так называемой комиссии коммунистов ригсдага… Сам я не мог непрерывно думать об этой маленький группке в лагере Хорсеред и пустить на самотек все дела, жизненно важные для всего нашего общества, за которые я нес полную ответственность.

Обвинитель: Это чувство ответственности перед всем обществом делает вам честь, но, быть может, не лишне было все же вспомнить о тех 250 арестованных, брошенных на произвол судьбы.

Тюне Якобсен: Позицию правительства в связи с требованием немцев от 28 августа — восстановить закон о смертной казни за некоторые преступления и расширить список штрафных мер — можно рассматривать как пассивный саботаж.

Обвинитель: Ага, вы снова выступаете в роли саботажника.

Тюне Якобсен: Если бы мы выпустили заключенных из лагеря, все сразу бы поняли, что правительство демонстративно саботировало…

Обвинитель: Активным саботажником вы, однако, не стали.

Тюне Якобсен: Когда состоялись первые аресты коммунистов, мы обещали немцам, что освобождение интернированных произойдет только с согласия немецкой стороны и при обсуждении каждой отдельной личности. Позже это обещание несколько раз приходилось подтверждать. Нарушение договора дало бы специальное обоснование для немецкой реторсии, а открытие лагеря в понимании немцев было бы вызовом и давало бы им право перейти к акциям самого жестокого характера как против коммунистов, которым удалось бежать, так и против других коммунистов, их близких, да и против всего нашего общества. Кроме того, существовали еще две проблемы наиважнейшего значения. Первая: попытаться сохранить в любых условиях датское административное и законодательное государственное управление, перепоручив его государственным секретарям департаментов. Вторая: защитить еврейское население в стране, против которого буря разразилась месяц спустя, одновременно с депортацией коммунистов в Германию.

Обвинитель: Звучит красиво, когда вы говорите, что ни на секунду не испытывали страха в ваших рассуждениях, хотя хорошо понимали грозившую вам опасность, что вы всегда руководствовались национальными и альтруистическими соображениями. Но почему вы не посвятили в ваши рассмотрения правительство?

Тюне Якобсен: Да, в конце заседания 28 августа государственный секретарь напомнил мне об этом.

Обвинитель: Хорошо иметь государственного секретаря, который помнит о каждом пустяке.

Тюне Якобсен: Я рассказал присутствующим о просьбе заключенных, которую мне вручили их представители, а с противоположного конца стола кто-то сказал, что вопрос этот не стоял на повестке дня. Это был министр торговли Хальфдан Хеннриксен.

Обвинитель: Господин Хальфдан Хеннриксен отрицает ваше утверждение.

Тюне Якобсен: …и насколько я помню, к нему присоединился Гуннар Ларсен. Скавениус позже сказал мне, что лично он голосовал бы против открытия лагеря по той простой причине, что немцам ведь дали твердое обещание не предпринимать подобных шагов.

Обвинитель: Судьба коммунистов, итак, была решена лишь случайно брошенным замечанием, и, как вы полагаете, замечанием Хальфдана Хеннриксена.

Тюне Якобсен: Во время заседания у меня создалось такое впечатление, что вообще все были настроены против открытия лагеря, и я поэтому не хотел заострять внимание на этом вопросе.

Обвинитель: Может быть потому, что вы не просили присутствующих высказаться?

Тюне Якобсен: Я решил действовать на свой страх и риск и помочь заключенным, как мог; я принял меры, запрещающие охранникам применять оружие, когда заключенные пытались бежать и не останавливались при окрике. В конце заседания я дал в связи с этим необходимые инструкции лагерному начальству.

Обвинитель: Вы приказали лагерному начальству известить заключенных, что в них не будут стрелять?

Тюне Якобсен: Нет.

Обвинитель: Ваши предписания кажутся мне весьма и весьма сомнительными. К тому же трудно себе представить, чтобы датские тюремные надзиратели стреляли бы в своих, спасавшихся бегством, дабы не попасть немцам в руки.

Некоторым коммунистам все же удалось бежать, несмотря на ваше непростительное упущение, но вот полторы сотни мужчин и женщин попали к немцам и оказались в концентрационном лагере Штуттгоф. Двадцать один человек остались там навсегда. Я думаю, что прежде всего вы в ответе за смерть этих людей. Возмутительно, с каким равнодушием и трусостью, придумывая нелепые отговорки, вы обрекли своих соотечественников на смерть или тягчайшие муки.

Защитник: Никто не спорит, что инициатором дела 28 августа фактически был Тюне Якобсен. Но судьбой арестованных коммунистов вообще никто не интересовался. Вместе с Тюне Якобсеном коалиционное правительство должно нести ответственность.

Обвинитель: Тюне Якобсен должен был заранее позаботиться о том, чтобы коммунисты до прихода немцев в Хорсеред могли бежать из лагеря. В этом состоял его особый долг.

Защитник: Так. Но это не освобождает остальных членов правительства от ответственности. Все в правительстве приблизительно знали, как будут развиваться события. Точно так же, как единогласно были арестованы коммунисты, точно так же единогласно они были переданы в руки немцев.

Обвинитель: Я хотел бы несколько углубить обсуждаемое дело. Я прошу выслушать в качестве свидетеля члена фолькетинга пастора Амби. Займите, пожалуйста, свидетельское место, господин Амби, и расскажите суду, что произошло, когда вы в июле или в августе 1943 года вместе с Тюне Якобсеном и членами комиссии коммунистов посетили лагерь Хорсеред.

Амби: Мы встретились с представителями заключенных для переговоров, и они спросили нас прямо: что будет с ними, если нацисты или немцы захватят в стране власть? Министр юстиции ответил неопределенно, вероятно, потому, что для него было невозможно — и я охотно это признаю — дать определенный ответ. Я сказал тогда: министр юстиции не смеет, по понятным причинам, в виду своей должности открыто сказать, что если немцы или нацисты возьмут власть в свои руки, мы выпустим вас; если же посылка вашего ареста верна, что не подлежит никакому сомнению, и вы сидите, охраняемые датским государством, ради вашего же благополучия, то в случае ее недействительности, т. е., если датская официальная власть не сможет вас защитить, тогда любая посылка для вашего заключения, естественно, отпадает.

В такой форме тогда это было сказано, и министр юстиции страны не высказал тогда никаких возражений; кроме того, заключенным дали понять, что если датское правительство потеряет власть, они должны бежать.

Обвинитель: Я думаю, свидетельские показания пастора Амби убедительно говорят нам о том, что Тюне Якобсен обязался выпустить коммунистов. А теперь я хотел бы задать вопрос господину Эльгору, министру путей сообщения в тот день, 28 августа. Господин Эльгор, вспомните, пожалуйста, говорил ли кто-нибудь на заседании правительства непосредственно перед 29 августа о возможном освобождении коммунистов?

Эльгор: Я твердо уверен, что на всех правительственных заседаниях, проходивших в тот день, никто даже словом не обмолвился о судьбе политических заключенных. После того как немцам был подготовлен ответ, в моем представлении почти все члены правительства поступили точно так же, как я: вернулись в свои министерства — если так можно выразиться, чтобы заняться своими делами. Поэтому я не принимаю упреки в свой адрес, почему я, дескать, не напомнил министру юстиции о его обязанностях каждому воздать по заслугам.

Обвинитель: Если я понимаю вас правильно, вы исходили из того, что Тюне Якобсен, естественно, позаботится о том, чтобы коммунисты оказались на свободе. Спасибо, господин Эльгор. Для устранения, однако, всяческих сомнений, я прошу суд заслушать показания господина Бординга. Господин Бординг, как известно, был министром сельского хозяйства в правительстве Скавениуса. Займите свидетельское место, господин Бординг, и поясните, что вы лично предприняли для спасения коммунистов 29 августа.

Бординг: Я никогда не был министром юстиции, поэтому я не имею никакого касательства к данному вопросу; откровенно признаюсь, у меня в министерстве было столько всяких дел, требующих безотлагательного решения, что не было времени думать об интернированных коммунистах. Но если бы я подумал и вспомнил, то сказал бы, естественно, министру юстиции, что коммунистов нужно освободить. Но еще раз признаюсь честно, своих дел было по горло… почти невозможно следовать своему долгу министра да еще дополнительно присматривать за работой других.

Обвинитель: Спасибо, господин Бординг. У нас есть все основания теперь после опроса свидетелей утверждать, что Тюне Якобсен на заседаниях 28 августа ни словом не обмолвился о возможном освобождении коммунистов.

Защитник: Но на основе всех показаний можно сделать также вывод, что никто вообще в правительстве не интересовался судьбой коммунистов. Все министры должны разделить ответственность с Тюне Якобсеном.

Обвинитель: Мы уже раньше указывали на тот факт, что Комиссия девяти протестовала против готовности Скавениуса и Тюне Якобсена уступать немцам в их требованиях относительно законодательных прав в стране. Несколько позже мы обсудим ту роль, далекую от прикрас, которую Тюне Якобсен взял на себя в вопросе борьбы с саботажниками. Тюне Якобсен утверждает, что он героически отстаивал свободу датского правосудия. Но есть достоверные доказательства, что он втайне выдавал немцам датских граждан, занимавшихся саботажем. Позвольте привести один пример: выдача Акселя Ларсена. Могли бы вы пояснить, как происходил арест члена фолькетинга Акселя Ларсена.

Тюне Якобсен: Арест должен был состояться 22 июня 1941 года, но арестовали его лишь 5 ноября 1942 года; и эта задержка с арестом отнюдь не случайна.

Обвинитель: Вы хотите тем самым намекнуть, что вы также саботировали приказы немцев. Но сие просто-напросто неверно. Датская полиция с невероятным рвением принялась за розыски Акселя Ларсена. За его женой установили слежку, предполагали, что он попытается установить с ней связь; кончилось тем, что ее арестовали и выдали немцам. Следили также за его родственниками, перехватывали письма, адресованные ему, вскрывали их, подслушивали телефонные разговоры. Немцы никак не могли обвинить вас в пассивности. Но когда все же взяли Акселя Ларсена, объяснили, будто это шпик выдал его немцам. Кто руководил арестом?

Тюне Якобсен: Арест был произведен датской полицией, которая по просьбе немецкого комиссара по криминальным делам Шпана установила датский сторожевой пост около квартиры Ларсена и арестовала его, когда он однажды явился к себе на квартиру. Спустя день после ареста по ходатайству немцев его препроводили, несмотря на протесты, в немецкую тюрьму, в которой он находился вплоть до 15 февраля 1943 года; допрашивал его сам Шпан на том основании, что якобы в его квартире были обнаружены ценные материалы о членах партии и о партийной организации.

Обвинитель: Вы протестовали чисто формально против выдачи Акселя Ларсена немцам, но вы не нашли подходящего момента, чтобы поставить в известность Комиссию девяти или так называемую комиссию коммунистов, отвечающую за подобные дела? Арест члена фолькетинга страны едва ли можно расценивать как безобидный поступок, к тому же было понятно, что Аксель Ларсен, будучи секретарем коммунистической партии, едва ли избежал бы смерти. Когда Акселя Ларсена приводили в датское отделение тюрьмы Вестре, начальство тюрьмы боялось с ним заговаривать. Очевидно, потому что было стыдно.

Немецкая полиция поставила вас в известность о результатах допросов?

Тюне Якобсен: Мне доставили копии допросов, переведенные на датский.

Обвинитель: Газета «Натиональтиденде» опубликовала не так давно эти материалы. Каково ваше мнение?

Тюне Якобсен: О значимости материалов этих допросов для немцев я не имею никакого представления.

Обвинитель: Но политическую ценность протоколов вы хорошо понимали, используя их с большим прилежанием для обоснования своей точки зрения на коммунистов.

Защитник: Тюне Якобсен был не одинок в своих воззрениях.

Обвинитель: Не спорю, некоторые политики тоже были заинтересованы, чтобы представить главу коммунистов доносчиком. Но место фабрикации всех материалов — министерство юстиции. Ничего не значащий штрих, доказывающий просто, как гармонично протекало его сотрудничество с немцами. Тюне Якобсен неплохо разбирался в немецких методах работы, вот почему он настоятельно предостерегал, чтобы не особенно доверяли этим протоколам допросов.

Вы использовали Конокрада в качестве доносчика?

Тюне Якобсен: Когда я был еще шефом полиции, мы пользовались время от времени его услугами, а теперь он пришел к нам сам и предложил свою помощь. Мне было известно, что он крайне ненадежная личность…

Обвинитель: Но это не мешало вам и раньше пользоваться его услугами?

Тюне Якобсен: Я не знал, что он теперь состоял на службе у немцев.

Обвинитель: Однако у вас были все основания предполагать о возможном сотрудничестве. Но хорошо, итак, вы дали ему задание.

Тюне Якобсен: Он предложил нам сам, что будет собирать информацию о коммунистах. Я распорядился, чтобы ему выдавали деньги и чтобы он находился в ведении Гуннара Ларсена. Я поступил так, потому что думал — тогда он не пойдет служить к немцам. У меня не было ни желания, ни намерения пользоваться его доносами во вред коммунистам.

Обвинитель: Из ваших показаний следует, будто не было особой разницы между вашим благородством и готовностью жертвовать Гуннара Ларсена. Ваши слова можно интерпретировать так, что вы наняли Конокрада с целью предоставить коммунистам законно, без помех заниматься своими делами. Но третий в вашем союзе, Скавениус, выразил удовлетворение результатами вашей охоты на коммунистов.

15 декабря 1942 года он сказал в фолькетинге следующее: «Уважаемый господин Фриц Клаусен не высказал в своей речи желания поддержать правительство. Он открыто встал в оппозицию. Однако я все же убежден, что он придерживается одного мнения с нами в очень важном для нас всех вопросе, а именно, что спокойствие и порядок должны соблюдаться в Дании и что с саботажами и подобными поступками нужно бороться. Таким образом, все партии в ригсдаге присоединились к политике правительства и высказались единодушно, что долг каждого датчанина пропагандировать среди населения эти идеи. Примером могут служить последние события (арест Акселя Ларсена и профессора Хиевитца), и я пользуюсь случаем, чтобы обратить ваше внимание на прекрасно проделанную работу, с которой полиция, несмотря на неблагоприятные условия, как всегда справилась блестяще».

Но оставим на время в покое нашего героического господина Тюне Якобсена и перейдем к некоторым событиям внутриполитического характера.

Председательствующий: На сегодня я объявляю наше заседание закрытым.

Пятое заседание

Председательствующий: Встать, суд идет! Все участники процесса присутствуют, слово предоставляется обвинителю.

Обвинитель: Высший суд! Я не буду сейчас занимать ваше внимание проблемами экономической политики Дании в период оккупации, она в общих чертах известна всем. Мы знаем, что в самом начале войны был издан закон о зерне и что он неминуемо привел к повышению цен на все продовольственные товары; мы знаем, что изменение тарифных ставок, значительно сокративших реальные доходы рабочих и служащих, явилось результатом удовлетворения немецких требований. Платить надо за все, в том числе и за желание сотрудничать.

Я понимаю, обсуждение этого вопроса выходит за рамки данного судебного разбирательства, и я касаюсь его постольку, поскольку между тем стали утверждать, что социальные ограничения в Дании произошли по вине немцев. Это не совсем верно.

Немцам было в общем-то безразлично, будут ли цены в стране повышаться или понижаться. Датский рынок, датские продукты, датская рабочая сила — вот что их интересовало, а все остальное не имело для них значения по вполне понятной причине, что не они оплачивали пиршество, а мы сами. Им было важно проникнуть в чиновничий управленческий аппарат и установить там свою власть. Внешне должно было оставаться как прежде, будто мы самостоятельны и будто мы независимы, но в действительности они стремились заправлять всем.

При таком положении дел, естественно, наша главная задача состояла в том, чтобы попытаться противодействовать немецкому влиянию. Поэтому решено было твердо придерживаться одной, раз и навсегда установленной линии, что все переговоры следует вести исключительно через датское министерство иностранных дел, представляющее собой в общем-то добротную организацию, если бы только там не сидел министр Скавениус. Именно в области сотрудничества Скавениус был готов незамедлительно идти на самые неблагоприятные соглашения.

Я позволю себе привести здесь один простой пример: пресловутый циркуляр от 29 августа 1940 года, предписывающий начальникам округов тесное общение с оккупационными властями. Отношение населения нашей страны к немцам с самого начала установилось весьма холодное. Следовали призывам правительства сохранять спокойствие и порядок, однако обходились с незваными гостями без всякого дружелюбия. Они ничто, дескать, пустой звук для нас; не видим их и не слышим. Только нацисты и «походные подстилки» составляли исключение. Чиновники, обязанные по долгу службы иметь дело с немцами, вели себя подчеркнуто вежливо, но без теплоты. Не хотели общаться с врагами. Кроме, разумеется, бывшего шефа государственной полиции Тюне Якобсена.

Циркуляр от 29 августа 1940 года был разослан министром внутренних дел Кнудом Кристенсеном, но в нем указывалось, что он был составлен после переговоров, проведенных в министерстве иностранных дел. Здесь рука Кнуда Кристенсена, но дух, бесспорно, Эрика Скавениуса. В циркуляре рекомендуется неофициальное общение с немцами как одно из средств для достижения хороших отношений между населением и оккупационными властями, к чему стремятся как с датской стороны, так и с немецкой.

«Поэтому было бы естественно, — написано в циркуляре, — чтобы не только визиты, сделанные немецкими офицерами или гражданскими лицами на командных постах, находили отзвук в виде ответных визитов соответствующих датских чиновников, невзирая на занимаемые немецкими властями должности, но также в известных рамках происходило неофициальное общение между датскими и немецкими чиновниками. Поэтому рекомендуется принимать возможные приглашения с немецкой стороны, отказ же следует веско мотивировать и заранее сообщать приглашающим… Наравне с тем, что датские чиновники в известных рамках соглашаются на приглашения с немецкой стороны, было бы весьма благоразумно, если бы начальники округов устраивали скромные вечера с немецкими офицерами и гражданскими лицами, так как весьма желательно совместное пребывание немцев и датчан, дабы между офицерами вермахта и гражданскими лицами, а также бургомистрами возникали некие взаимоотношения. Если суммы, предназначенные для организации таких совместных вечеров окажутся недостаточными, то следует ходатайствовать о дополнительных средствах для подобных презентаций».

К чести датских чиновников будет сказано, что они протестовали против требования о неофициальном общении с немцами. Бургомистр Копенгагена и начальники округов просто сказали категорическое «нет», и спустя месяц после первого циркуляра последовал второй, довольно нелепый циркуляр министерства внутренних дел, согласно которому распоряжения первого циркуляра отменялись и соответствующим чиновникам предоставлялось право на местах действовать по собственному усмотрению в сфере неофициального общения с немцами. Но одновременно подчеркивалось, что разработанные в первом циркуляре директивы следует всегда считать правильными.

Скавениус, можно сказать, просчитался в этом вопросе, но зато в другом ему повезло, конечно, не без помощи Гуннара Ларсена. Я имею в виду здесь прежде всего переговоры по поводу восточных территорий. 11 декабря 1941 года был образован комитет, назвавший себя «Рабочий комитет для поощрения датской инициативы в Восточной и Юго-Восточной Европе», в него входили такие видные благородные персоны как директор Юнкер, инженер Кнуд Хейгор, придворный егерь Фольмер Люттихау, фабрикант Й. К. Хемпель и директор Кнуд Стюр. В 1942 году Скавениус официально утвердил образование этого комитета и обозначил его как «Комитет восточных областей при министерстве иностранных дел», а заведующий нацистским бюро Нильс Эрик Вильхельмсен стал его секретарем.

Комитет восточных областей ставил перед собой много задач, в частности, он старался изо всех сил организовать переселение датчан на восток, т. е. в русские земли, где немцы уже занялись истреблением местного населения. Гуннару Ларсену принадлежала первостепенная роль в этой работе. 7 февраля 1942 года он вел в Берлине переговоры с министром Альфредом Розенбергом насчет будущих датских начинаний в восточных областях. В начале марта в Берлин поехал директор Юнкер, чтобы обсудить координацию работы с министерством оккупированных восточных территорий Рейха; от имени фирмы «Ф. Л. Смидт и К°», что означает то же самое, как от имени Гуннара Ларсена, он внес следующие предложения: восстановить цементную промышленность и построить заводы по изготовлению инсулина в оккупированных областях; фабрика по производству нефти в Орхусе, по его словам, проявила интерес к масличным культурам на Украине. Переговоры прошли в дружественной атмосфере, и после этих предварительных бесед Гуннар Ларсен вместе с двумя представителями — директором Юнкером фирмы «Ф. Л. Смидт» и представителем датского посольства в Берлине — поехали в Прибалтику, чтобы на месте осмотреться и урегулировать вопросы в связи с новыми начинаниями. Было заключено несколько весьма выгодных контрактов на случай, если Красная армия признает права немцев и Комитета восточных областей на их собственность. Но Красная армия позаботилась о том, чтобы Комитет восточных областей, детище Скавениуса и Гуннара Ларсена, не осуществил своих намерений на Украине и в Прибалтике. Однако что можно сказать о такой политике, которая ведет переговоры о шкуре неубитого медведя? Если бы Скавениус в силу сложившихся обстоятельств действительно желал вести внешнюю политику нейтралитета, он не санкционировал бы учреждение Комитета восточных областей. Он помешал бы предприимчивому Гуннару Ларсену путать служебные дела в министерстве с личными контактами в предприятиях Ф. Л. Смидта с немецкими грабителями.

Когда говорят о присоединении к Антикоминтерновскому пакту, Скавениус, вероятно, имеет право утверждать, что это была лишь чистая формальность, одна видимость. Но борьба между Советским Союзом и Германией решалась не пактами и речами, а войском и оружием. Понятно, что и в этом случае Скавениус имеет основание утверждать, будто он не в силах был помешать вербовке в добровольческий корпус «Дания», хотя это заявление легко можно опровергнуть. Стоит лишь вспомнить о всяческих попытках, его и Гуннара Ларсена, сформировать корпус в Финляндии. Но вот за работу Комитета восточных областей Скавениус должен нести полную ответственность вместе с Гуннаром Ларсеном. Они были готовы участвовать в грабеже Украины и Прибалтики. Они готовы были присвоить себе русскую собственность. Они выступили в роли укрывателей чужого добра, так как верили, что воры гарантируют им их долю добычи. Они поступали так добровольно, без всякого нажима со стороны немцев. Такого простить нельзя! Нет ни малейшего доказательства, что немцы требовали от Дании участия в грабеже природных богатств Украины и Прибалтики. Господа из Комитета восточных областей представляли просто довольно сомнительные предпринимательские круги, охотившиеся за легкой наживой.

Как я уже сказал, Комитет восточных областей занимался посредничеством, в его обязанности входила организация миграции датчан на Украину. Миграция эта выглядела довольно странно: толпы датских рабочих, бредущих на юг. В мае 1940 года в районе Копенгагена Вестерпорт немцы открыли контору по трудоустройству рабочей силы в Германии. Вскоре после этого «Государственная эмиграционная контора» опубликовала информацию о том, как устраивались датские рабочие в Германии. Подробно разъяснялось, какие специальности в данный момент пользуются особым спросом, указывался как бы между прочим адрес немецкой конторы по трудоустройству. 25 мая датское Объединение профсоюзов опубликовало обращение ко всем местным профсоюзам и рабочим объединениям:

«По предложению министерства иностранных дел и министерства социальных дел в переговорах с руководством по вопросам миграции рабочей силы в Германию принимали участие представители Объединения профсоюзов. С немецкой стороны было поставлено одно категорическое условие — Дания получит 3 миллиона тонн угля и 1 миллион тонн кокса, если взамен будет послано в Германию столько рабочих, сколько необходимо для добычи угля.

Во время переговоров удалось все же добиться, чтобы датчан не посылали на работы в угольные или буровые шахты, вместо этого датские рабочие должны были заменять немцев, посланных на работу в угольную промышленность, на их рабочих местах в разных областях производства».

Так начался постоянно возрастающий экспорт датской рабочей силы в Германию. В декабре 1941 года 30 000 датчан работали в Германии и Норвегии, в декабре 1942 года — 35 000, в декабре 1943 года — 23 000, в декабре 1944 года из-за бомбежек число их сократилось до 7000 и в марте — до 6000.

Таким путем Дания — пусть косвенно, не прямо — становилась соучастницей в войне на стороне немцев. Сколько датчан работало в Германии, столько немцев соответственно высвобождалось для военной службы. Официально в постановлении подчеркивался принцип трудоустройства на добровольных началах, но, как обстояло фактически с добровольностью, показывает послание министерства труда и социальных дел социальному Комитету от 29 июля 1940 года о возможных последствиях в случае отказа от работы в Германии:

«В послании от 22-го числа сего месяца Комитет сообщил, что один датчанин, проживающий в О., обратился в тамошнюю общественную контору по трудоустройству, где ему было сказано, что помочь ему ничем не могут и что он должен обратиться в немецкую контору по трудоустройству в Орхусе и искать работу в Германии. Этот датчанин, однако, не пожелал искать работу в Германии, он обратился в социальную контору и ходатайствовал о социальном пособии для себя и для своей семьи, которое ему и было выделено. После этого инцидента Комитет сделал запрос, можно ли приведенный в качестве примера случай рассматривать как отказ от работы, ср. циркуляр министерства социальных дел от 27 марта 1934 года.

Министерство труда и социальных дел отвечает на запрос, что нежелание считаться с предложениями общественной конторы по трудоустройству или социального Комитета искать работу в Германии следует рассматривать не изолированно, как единичный отказ от работы в значении, указанном в § 306 Закона о социальном обеспечении (ср. с § 17 Закона о безработице), а как звено в общем установлении, которое социальный Комитет, исходя из принципов в определениях § 1, а также §§ 306 и 310 Закона о социальном обеспечении, должен учитывать при решении, повлечет ли за собой помощь правовые последствия и в какой степени.

Твердо установленных указаний на этот счет не имеется, решение следует принимать на основе изучения всех обстоятельств в каждом отдельном случае, но все же необходимо руководствоваться одним положением, что понятие о желании безработных работать находится во взаимосвязи с понятием “выход из положения”, применяемом повсеместно во все неустойчивые времена как вынужденный способ принятия любой работы в любом месте, а поскольку приток датской рабочей силы в северную Германию на чисто добровольных началах принял теперь небывалый размах, постольку нежелание находить подобный “выход” как вполне обычный может, по мнению министерства, оказать воздействие на принятие решения в подобных делах.

В случаях, когда заинтересованное лицо имеет ту или иную квалификацию, подходящую для работы, предлагаемой немецкими конторами по трудоустройству, и когда вероятность получить работу иным путем минимальна, необходимо дать согласие на поиски работы в Германии точно так, как это делают многие, причем обстоятельства личной жизни здесь не служат поводом для отказа от предложенной работы, поэтому министерство считает, что возможный отказ позволяет социальному Комитету сделать заключение, что от помощи отказываются или ее принимают, но с вытекающими отсюда правовыми последствиями, ср. §§ 306 и 310 закона».

Несмотря на то что нужно приложить немалые усилия для понимания смысла этого путаного канцелярского языка, содержание документа, однако, не оставляет сомнения. Министр труда и социальных дел Кьербель в письме, адресованном социальным конторам, дает им полномочия принуждать не имеющих работу датчан соглашаться на работу в Германии. Если не хочешь ехать в Германию, не получишь денежного пособия или посадят тебя на грошовое пособие беднякам. И это сущая правда, что тысячи рабочих согласно циркуляру Кьербеля были вынуждены выезжать в Германию.

В немецких конторах по трудоустройству рабочий должен был подписать контракт, в котором оговаривались такие моменты как сроки найма и оплата труда, дополнительно он обязывался подчиняться тем условиям трудового распорядка и трудовой дисциплины, которые господствовали в Германии. О том, какие это условия, уточнялось только в одном месте, что «серьезное нарушение трудовой дисциплины карается законом. Рабочие, прерывающие договор для поездки домой в Данию, лишаются выплаты пособия по безработице в Дании, а также любой помощи “Немецкого рабочего фронта”».

Иными словами: когда датский рабочий оказывался в Германии, он лишался по существу всяческих прав. С нацистской стороны отношения изображались в розовом свете, и, к сожалению, нужно сказать, что профсоюзы также пытались исказить действительное положение вещей. Я позволю себе зачитать здесь выдержки из одной статьи в газете «Арбейдерен» в октябре 1940 года, автором которой является секретарь датского Объединения профсоюзов Ейнар Нильсен. Статья появилась после его поездки в Германию вместе с руководством по вопросам миграции.

«Как бы ни были различны наши датские рабочие, но дух товарищества, как правильно говорят, — вот что их единит! На нас, прибывших с визитом в Германию, произвело неизгладимое впечатление видеть их, например, в Гамбурге перед “Домом труда”; в воскресенье, после обеда, сотни наших рабочих пересекали площадь и поспешали к главному входу, без головных уборов, точно как наша молодежь в Дании, или в мягких шляпах, стройные и физически здоровые, малая толика тысячной армии датских рабочих, которые без страха и сомнения колесят по белому свету и берутся за работу там, где ее предлагают. Число их в Германии говорит само за себя, доподлинно опровергая тем самым некоторые утверждения о “лености” и “нерадивости безработных”».

Я позволю себе познакомить суд с еще одним изображением условий жизни датских рабочих в Германии, изображением, далеким от тех сладостных восторгов и упоения, которые пронизывают статью господина Ейнара Нильсена. Речь идет о секретном письме министерства труда, адресованном министерству иностранных дел, относительно порядков, царящих в немецких лагерях по трудовому воспитанию, и его содержание основывается на докладах консула Оге Нербю, руководителя конторы по трудоустройству при датском генеральном консульстве в Гамбурге:

«Из отчетов проистекает, что контора по трудоустройству получила от датских рабочих, обратившихся в контору, сведения об условиях жизни в лагерях по трудовому воспитанию, частично в лагере Халлендорф, неподалеку от Брауншвейга (Спецлагерь 21), находящемуся в ведении тайной госполиции, частично в “Лагере по трудовому воспитанию Либенау на Везере”. Относительно вышеупомянутого спецлагеря 21 выяснено, что датские рабочие разной квалификации, работающие то на заводах Германа Геринга в Ватерстедте вблизи Брауншвейга, то в каменноугольных брауншвейгских рудниках в Хельмштедте, по указанию фирмы, в которой они работали, или во время полицейской облавы в датском трудовом лагере задерживались гестапо якобы по причине пропусков, отказа от работы или по другому поводу и в наказание посылались в названный лагерь по трудовому воспитанию на 14 дней, а иногда и на 3 недели, после чего они в сопровождении гестапо доставлялись снова на свои рабочие места. Во время пребывания в лагере их заставляли выполнять самую черную, непосильную для них работу, и почти всегда они подвергались жестоким наказаниям за те или иные провинности. Бытовали такие дисциплинарные наказания, к примеру, как временное сокращение рациона питания, заключение на ночь в бомбоубежище, примыкающее к лагерю, без постельных принадлежностей, физические наказания в виде пинков и ударов и тому подобное. Наконец, было выяснено, что в упомянутом лагере произошло 3 смертельных случая среди датских рабочих и что причина смерти дана соответственно как заражение крови, инфаркт легких после предпринятой операции, во время которой необходимо было удалить ребро, а также паралич сердца».

Понятно, что министерство труда в конце этого секретного послания выражает некоторые опасения за «неприятные последствия в деле вербовки датских рабочих в Германию, если эти условия станут известны общественности».

Что предпринял Скавениус как министр иностранных дел, а позже как премьер-министр, чтобы помочь своим соотечественникам, которые в большинстве своем попали в Германию через посредничество датских социальных контор? Ничего, и пальцем не пошевелил. Тем временем Гуннар Ларсен сего благословения изо всех сил старался расчистить место для новых датских эмигрантов в «восточных землях», и никто не помнил о толпах датчан, которые при содействии датского шефа по вопросам эмиграции транспортировались в немецкий ад. Мне кажется, что со стороны Скавениуса здесь имеет место случай грубого нарушения долга.

Председательствующий: Желает ли защита взять слово?

Защитник: Я вкратце остановлюсь на нескольких пунктах обвинения.

Мне не совсем понятно, как может Эрик Скавениус отвечать за переговоры и распоряжения «Комитета восточных областей», даже если стоит согласиться, что министерство иностранных дел было причастно к работе этого Комитета. Комитета с пронацистскими тенденциями! Скавениус просто-напросто не имел права его игнорировать. Иначе могли быть серьезные последствия, и не только для него одного, так как нет нужды доказывать, что Комитет имел далеко идущие связи с Германией. Точно так же, думается, обстояло и с Гуннаром Ларсеном. Впрочем, положение Гуннара Ларсена в этом вопросе не совсем ясное. Но я все же думаю, что не министр общественных работ участвовал в переговорах о восстановлении цементного завода в Прибалтике, а главный акционер Ф. Л. Смидт.

Обвинитель: Вы рассматриваете, очевидно, Гуннара Ларсена как некого доктора Джекиля и мистера Хайда, когда он выступает в роли министра, он ягненок, а когда он выступает в роли дельца, он чуть ли не преступник. Но не случайно же его стали звать «цементный министр», как только он вступил в должность.

Я думаю, эта кличка хорошо характеризует его политику.

Защитник: Оставим на время Гуннара Ларсена таким, каков он есть. Но я снова хочу подчеркнуть, что Эрик Скавениус был реалистом. Для него не имело значения, занимался ли Комитет фантастическими планами относительно использования «восточного пространства». Значило не более, чем планы об использовании луны. Фантасты — опасные люди, если они занимаются реальными делами, и Юнкеру с его свитой пришлось бы туго, если бы они оказались в кругу по-настоящему серьезных предпринимателей. «Планы по восточным территориям» не могли смутить кого бы то ни было на этой земле, меньше всего Советский Союз. Невинная игра-головоломка!

Обвинитель: А я берусь утверждать, что в действиях Комитета были сокрыты серьезные реальные намерения. Руководствовались тем, что Советский Союз потерпит поражение.

Защитник: В показаниях на суде Скавениус объяснил, что, когда Германия начала вести войну на два фронта, ему стало ясно — она проиграет войну. Вопрос был только во времени.

Обвинитель: Но эта точка зрения не нашла отражения в его политике. А вот его рвение поддерживать Германию в борьбе против «мирового коммунистического врага» весьма и весьма поразительна.

Защитник: Немцы испокон веков пребывали в нашей стране. Нам всегда нужно было вести с ними игру! Правительство и ригсдаг были полностью согласны со Скавениусом. Уму непостижимо, как обвинитель пытается взвалить вину на Скавениуса за экспорт датской рабочей силы в Германию. Я воспользуюсь документами обвинения. Именно министр труда и социальных дел Кьербель разослал социальным конторам циркуляр. Именно социал-демократические политики и профсоюзные деятели дали социальным конторам совет лишать пособия рабочих, отказавшихся ехать в Германию. И политические руководители профсоюзов изо всех сил старались стимулировать радость поездок в Германию. Ответственность за эту политику должна быть возложена на плечи других, не Скавениуса. Выдвинуть обвинение против Скавениуса — значит осудить булочника вместо кузнеца, т. е. осудить невиновного.

Председательствующий: Желает ли обвинитель что-либо сказать или возразить? Нет? Тогда слушание дела откладывается до завтрашнего дня. На сегодня суд заканчивает свою работу.

Шестое заседание

Председательствующий: Все участники процесса на месте, и я объявляю наше заседание открытым. Я предоставляю слово общественному обвинителю.

Обвинитель: Высший суд, недавно мы все слышали, как один из министров, из числа неполитиков, а именно Тюне Якобсен, пояснил, что он думал, когда говорил о себе как о саботажнике. Понятно, Тюне Якобсен не взрывал фабрики и не участвовал в саботажах на железных дорогах. Оказывается, однако, он осуществлял свои саботажи с помощью датско-немецкого общества и, возглавляя полицейское управление, делал все возможное, дабы противостоять политическому влиянию немцев. Тюне Якобсен назвал это пассивным саботажем.

В самом начале оккупации правительство призывало население по тому или иному случаю к спокойствию и порядку. Хотели избежать демонстраций против немцев, беспорядочных выступлений и саботажей. Важно было не провоцировать оккупационные власти, так как самые незначительные действия могли повлечь за собой серьезные последствия.

Но в народе постепенно росло недовольство, росло желание не мириться с оккупацией своей страны, союзники активно помогали датскому движению Сопротивления. Англичане сбрасывали с парашютов оружие, амуницию и специалистов по саботажам. Саботажник Тюне Якобсен между тем готовил всем им дружески теплый прием. Я ссылаюсь на его циркуляр от 7 марта 1942 года, который гласит:

«Когда полицейский получает известие о том, что ожидается воздушный десант или что десант уже высадился, он обязан немедленно поставить в известность шефа полиции или его заместителя. Шеф полиции тотчас же извещает:

а. Прокурора по особым делам (Центральный номер — 1448, местный — 207), который через шефа госполиции дает распоряжение на вызов спецкоманды с собаками, а также техники и еще извещает противовоздушную оборону (близлежащие противовоздушные установки).

б. Начальника гарнизона данной местности.

в. Соседние полицейские участки.

Поскольку десант наблюдается немецкими властями, начальник гарнизона данной местности обязан поднять тревогу и оповестить:

1. Шефа полиции, который дает знать далее в соседние районы.

2. Противовоздушную оборону (или близлежащие зенитные установки), а также прокурора по особым делам, который дает приказ о выступлении спецкоманды (см. пункт а.).

Датская полиция занимается непосредственно розыскной деятельностью, такой как: допросы, обыски, проверка прохожих, контроль за железнодорожными вокзалами и железнодорожными путями, автостанциями и другими сходными объектами.

В задачи немецких военных отрядов входит создание больших заградительных сооружений, а также прочесывание леса, больших открытых пространств и тому подобное, все по договору с начальником гарнизона в данной местности и шефом полиции».

Защитник: Для пояснения циркуляра министр юстиции писал:

«Немецкое требование об участии датской полиции в таких акциях только тогда было удовлетворено, когда на переговорах с немецкой стороны было дано обещание, что взятые в плен парашютисты, если при этом участвовала датская полиция, не будут расстреляны на месте. Это обещание немцы сдержали».

Следует добавить, что между полицией и тогдашним руководством парашютистов в Дании было заключено взаимное соглашение о том, что огнестрельное оружие не будет применяться ни одной из сторон.

Обвинитель: Но это не меняет ни содержания, ни характера циркуляра, который, кстати сказать, не был представлен на рассмотрение Комиссии девяти, и Тюне Якобсен тем самым поставил Данию в положение воюющей стороны. Дания была оккупирована враждебной державой, и дело самих немцев было ловить парашютистов, падавших на них прямо с ясного неба. Не наше. Теперь же немецкие оккупационные власти получили весьма значительную поддержку. Мы начали сотрудничать с немцами в чисто военной области. Тюне Якобсен взял на себя непосредственно хлопоты разыскивать с помощью своих чиновников и собак английских парашютистов и поставлять их немцам.

И точно так же вел себя Тюне Якобсен, когда это касалось охоты на датских саботажников. Существует еще один циркуляр от 6 марта 1943 года относительно взаимоотношений с немецкими властями. Я хочу зачитать здесь некоторые места из этого циркуляра:

«Как сказано в тексте циркуляра министерства юстиции от 15 апреля 1940 года, сразу же после оккупации Дании в результате проведенных переговоров с немецким посланником и немецким военным командованием было достигнуто соглашение, согласно которому борьба со шпионажем, саботажем и с любым видом подрывной деятельности (=дезорганизация), направленной против немецких оккупационных властей, осуществляется совместными силами датской полиции и немецких войск, но таким образом, что полицейские обыски и возможные аресты и тюремные заключения остаются в компетенции датской полиции и что задержанные или арестованные содержатся в датских тюрьмах.

С датской стороны пытались еще добиться от немцев обещания, чтобы подобные деликты находились в ведении датской юрисдикции, но такого обещания с немецкой стороны не последовало, поскольку немецкие власти хотели иметь доступ к этим делам с той целью, чтобы дать немецким военным судам возможность выносить приговоры во всех случаях особо тягчайших нарушений.

В общем и целом эта основная линия, выработанная на указанных переговорах, претворялась на практике в жизнь — полицейские обыски, аресты и тюремное заключение предпринимались датской полицией, задержанные и арестованные находились в датских тюрьмах. Нельзя сказать, что исключений вообще не было. Иногда члены вермахта задерживали людей, якобы их оскорбивших, и выдавали их датской полиции, ибо такой вид “частного” задержания был дозволен § 771 Закона датского судопроизводства. Вплоть до лета 1942 года лишь в отдельных случаях разбирательства производились не датской полицией и не датскими судами.

Между тем с осени 1942 года немецкие власти несколько раз настояли на том, чтобы военный суд взял на себя обязанность полицейского досмотра и потребовали, чтобы обвиняемые датские граждане находились в предварительном заключении в немецком отделении тюрьмы Вестре. С датской стороны всякий раз протестовали, однако никогда не решались идти на разрыв с немцами в этой области, так как в таком случае достигли бы только одного — немецкие власти получили бы то, о чем они давно мечтали. Принимая во внимание все вышеуказанное, принимая во внимание эти злополучные в принципе инциденты, когда немецкие военные по своему усмотрению задерживали в стране датских граждан, пришли тем самым к выводу, что крайне необходимо присутствовать и участвовать в подобных акциях».

Здесь соглашательская политика Скавениуса и Тюне Якобсена предстает во всей своей красе. Хотя существовала совершенно определенная договоренность относительно сотрудничества датской полиции с немецкой, Тюне Якобсен на самом деле всегда был готов идти на новые уступки, если того хотели немцы. Его циркуляр предписывает полиции предпринимать аресты, которые немцы пожелают, и поставлять им задержанных. А так как инициатором этого циркуляра является Тюне Якобсен, то подчеркивается, естественно, что все это делается исключительно в интересах датских граждан, дабы пощадить их чувства. Не хотят, мол, подвергать их некой неприятной процедуре — быть арестованными немецкой полицией. Намного проще и удобнее взять их самим и выдать немцам.

Я хочу здесь обратить внимание на показания свидетелей, прежде всего бывшего члена фолькетинга Олуфа Педерсена на первом заседании нашего суда. Он рассказал, что посчитал недостойным, когда Скавениус и Тюне Якобсен высказались, будто немцы пользовались международным правом, когда они в отдельных случаях взяли на себя ведение судопроизводства. Тюне Якобсен фактически обосновывает в своем циркуляре немецкую точку зрения, действуя по принципу — решено и подписано:

«Естественно, что с самого начала в этой связи был исследован вопрос о том, находятся ли действия немцев в противоречии с международным правом; в результате обнаружилось, что об этом не приходится говорить. Международные правовые нормы дают немцам такие полномочия в период военной оккупации, что же касается мирной оккупации, здесь многое остается неясным, так как, разумеется, никаких международных прав в этом случае не имеется».

Понятнее не скажешь немцам: пожалуйста, господа, приходите и делайте, что хотите. Международное право на вашей стороне. Но разве не было соглашения от 9 апреля 1940 года? Разве оно не составило как раз основу для «мирной оккупации»? Разве оно не служило руководством в политике всего правительства?

Скавениус и Тюне Якобсен старались еще и другим путем, пользуясь своими полномочиями, услужить и помочь оккупантам. Доказательством может служить официальное сообщение, разосланное пресс-бюро министерства иностранных дел, по поводу организации «Свободная Дания» и по поводу ее главных участников. Оно заканчивалось тем, что назначалось вознаграждение за сведения о профессоре Могенсе Фоге и редакторе Оле Киилерихе:

«Проведенное дополнительно расследование подтвердило, что профессор Могенс Фог и редактор Оле Киилерих в значительной степени были активны в осуществлении целей, поставленных организацией “Свободная Дания”. Профессор Могенс Фог и редактор Оле Киилерих в настоящее время скрываются, чтобы, конечно, уйти от ответственности.

За сведения, могущие привести к поимке этих личностей, назначается вознаграждение в 5000 крон за каждого. Обращаться к прокурору по особым делам в полицейском управлении или к ближайшим полицейским властям.

Профессор Могенс Фог родился в Фредериксберге 9 июня 1904 года, внешние данные: рост приблизительно 173 см, худощавый, резкие черты лица, черные волосы; одет — серый в крапинку пиджак, черное пальто, зеленая мягкая шляпа, коричневые перчатки, тяжелые коричневые ботинки.

Редактор Оле Герхард Киилерих Свеннсен родился в Копенгагене 10 июня 1907 года, внешние данные: рост 175–178 см, грубого сложения, гладкие светлые волосы с пробором; одет — коричневый пиджак из твида, мягкая шляпа».

Это обращение было по сути призывом к доносчикам приступить к выполнению своих обязанностей и заработать тем самым несколько симпатичных грошиков. Я полагаю, что любимчик Тюне Якобсена, шпик по кличке Конокрад, прочитал это объявление с особым интересом.

Энергия Тюне Якобсена к тому же непомерно возросла, когда в стране усилились диверсионные акты. Если правда, что розыски коммунистов саботировались, так в этом заслуга не Тюне Якобсена. Он мог без зазрения совести показать своим друзьям, немецким полицаям, свою маленькую датскую полицейскую мастерскую.

Законом № 489 от 4 декабря 1942 года предписывается: «Предприятиям, производящим важную для страны продукцию, в целях их бесперебойной работы и на случай саботажей рекомендуется формировать сторожевые отряды, которые согласно распоряжению от 9 января 1943 года получают права полицейских властей на время несения службы».

Приблизительно такого же характера циркуляр министерства юстиции от 18 февраля 1943 года относительно диверсий. В нем советуют полиции делать все возможное для борьбы с саботажами. Предлагаются следующие меры:

«Поскольку речь идет об охране производственных предприятий и подобного рода объектов, министерство юстиции просит господ полицейских повсеместно и эффективно способствовать соблюдению порядка, настойчиво и безотлагательно проводить разъяснительную работу среди руководителей отдельных предприятий, а также среди охранников, о том, что в целях обеспечения безопасности на длительное время — не только для этих производств — первостепенное значение приобретает серьезное и ответственное отношение к охранной службе.

Не лишне упомянуть здесь, что принимаются все меры для вооружения охраны огнестрельным оружием и для обучения им пользоваться.

Что касается полицейского надзора за железнодорожными путями, нужно ходатайствовать о том, чтобы полицейские получили специальные инструкции о значимости охранной службы, о необходимости выполнять ее с большей долей серьезности и ответственности. Точно так же настоятельно рекомендуется внушить всему остальному полицейскому персоналу, что их наипервейшей задачей является предотвращение диверсий или раскрытие уже состоявшихся… Если все же, несмотря на принятые меры, акты саботажа будут иметь место, тогда сразу же нужно приложить все силы — а если это необходимо отложить в сторону остальные дела — для расследования случившегося».

Что правда то правда, вины Тюне Якобсена нет в том, что число саботажей день ото дня возрастало и не могло быть одной лишь случайностью. Он не уставал издавать приказы и давать советы, как лучше всего бороться с ними. Его усердие в разработке эффективных охранных мер не знало границ. Этот специалист по «пассивному саботажу» был здесь необычайно активен. И вплоть до последнего момента он усердствовал с необычайным прилежанием. 20 августа 1943 года он разослал полицмейстерам циркуляр насчет того, как можно было лучше всего покончить с теми «волнениями», которые имели место в Копенгагене и в других городах:

«Просьба к господам внимательно следить за всеми происшествиями в полицейских округах и по возможности стараться избегать в дальнейшем их повторения, принимая заранее предохранительные меры. Если же несмотря ни на какие усилия, они имеют место, что весьма нежелательно и может привести к далеко идущим последствиям, необходимо тотчас же уведомить о них и о принятых мерах прокурора по особым делам по телефону или по телетайпу. Как только опасность столкновения между немецкими солдатами и датскими гражданами становится вероятной, полицмейстер обязан немедленно обратиться к немецкому коменданту и вместе с ним попытаться найти подобающие меры для обеспечения надлежащего спокойствия и, если это необходимо, просить коменданта отозвать немецких солдат с улиц, во всяком случае в вечернее время».

Но этот замечательный совет не имел никакого воздействия, и 26 августа Тюне Якобсен разослал новый циркуляр, в котором есть один достойный внимания абзац:

«Из вышестоящих разъяснений проистекает далее, что со стороны некоторых граждан осуществляется подстрекательская деятельность и подстрекатели ездят по всей стране. Министерство юстиции посылает в связи с этим по телетайпу уведомление от 25 августа 1943 года, в котором просит господ (полицмейстеров) обратить особое внимание на следующее обстоятельство — находятся ли в их полицейских округах такого рода лица или странствующие агитаторы, смущающие народ своими речами или пытающиеся путем угроз и насилия склонить людей к забастовкам или другим незаконным действиям против немецких властей. Просьба — если нечто подобное замечено, незамедлительно вмешиваться да притом быстро и эффективно, так чтобы указанные личности, если их можно обвинить в преступлении закона, ср. особенно § 133, 260 и 266, или в нарушении распоряжения № 254 от 9 июня 1941 года, или в несоблюдении других определений, тотчас же задерживались. Далее мы просим быть особенно бдительными, если объявятся эти странствующие агитаторы; тогда следует тотчас же искать людей или организации, готовые помочь полиции и готовые сотрудничать с нею».

Когда Тюне Якобсен позаботился о том, чтобы Конокрад получал приличную плату из кассы Гуннара Ларсена, так это было сделано, по его собственному утверждению, чтобы обезвредить этого шпика. Но теперь министр юстиции предлагает своим полицмейстерам сотрудничать с доносчиками и нацистскими организациями. Тюне Якобсен своим посланием фактически одобрил существование таких организаций в стране, как, например, датской «вспомогательной полиции».

Таково было развитие. Тюне Якобсен занимался организацией охранных отрядов по борьбе с саботажами, их вооружением и обучением в пользовании оружием. Он дал им полицейскую власть в руки. Он потребовал от полицмейстеров разыскивать и хватать саботажников. Он советовал им работать вместе с датскими нацистами, которых, по утверждению защищающей стороны, Скавениус намеревался обезвредить.

Председательствующий: Желает ли защита высказаться в связи с приведенными документами обвинения?

Защитник: Да, безусловно. Мне кажется, что сам способ рассмотрения дела со стороны обвинения можно охарактеризовать одной фразой — много шума из ничего. Обвинитель берет несколько министерских циркуляров и делает из них «политику Скавениуса», а Тюне Якобсена — ответственным за нее. Между тем речь идет вовсе не о том или ином циркуляре, а в целом о политике, которая в то время проводилась. Заранее прошу извинения у Тюне Якобсена, но едва ли кто станет настаивать, что он и вправду имел некое влияние на эту политику.

Я вполне согласен с обвинением в том пункте, что обстановка в стране обострилась после того, как начались диверсии. Немцы чувствовали себя ущемленными в своих жизненных интересах и, понятно, пытались сделать все возможное, чтобы приостановить диверсии.

Военная промышленность Германии работала на пределе, в напряженном темпе и зависела в немалой степени от датского производства и его потенциала.

Совершенно верно, что призывы короля и правительства к спокойствию и порядку преследовали цель избегать по возможности демонстраций, которые не могли изменить ход военных событий, но могли привести к опасным последствиям в нашей стране. Наша страна была оккупирована, и отдельные граждане не смели вести себя так, как они того хотели. Но постепенно все же формировалось, так сказать, настоящее Сопротивление. Нелегальная пресса цвела во всю, диверсионные группы вырастали из-под земли, что грибы-поганки.

Скавениус и Тюне Якобсен — один как министр иностранных дел, а другой как министр юстиции — имели, безусловно, прямое отношение к происходящему. Особенно министр юстиции обязан был по долгу службы принимать решения по тому или иному поводу, о чем мы сейчас вовсе не думаем или не хотим думать. Но решающим является вопрос: преступил ли Тюне Якобсен в своих действиях те границы, что были намечены в политике коалиционного правительства и ригсдага или партий? Разве можно делать вид, что будто бы существовало некое расхождение во взглядах на диверсии, его и политиков?

Я постараюсь доказать, что расхождения не было. Министр юстиции поступал, как ему положено, когда и правительство, и ригсдаг хотели одного — противодействовать диверсиям и бороться всеми, имеющимися в их распоряжении средствами против растущего в стране Сопротивления.

Я уже доказал, что Скавениус и многие другие политики при всяком удобном случае говорили о приспособлении страны к новой Европе. Все они были приспособленцами, я пользуюсь именно этим термином, а не тем, который приобрел почти криминальный характер: коллаборационисты. Приспособленцем был и Стаунинг, и Буль, и Скавениус; и все партии, и вся пресса поддерживали их. Хотели сохранить свое национальное своеобразие. А под этим словом, довольно новым в датском языке, понимали следующее — желаем сохранить некую форму народовластия, в то время как экономически и политически полностью подчиняемся Германии.

Но движение Сопротивления выступило против любой формы приспособления или подчинения. Оно хотело бороться за самостоятельность Дании. Немцы для него были врагами, англичане, американцы и Советский Союз — союзниками.

Я прошу Суд выслушать в качестве свидетеля бывшего члена фолькетинга Олуфа Педерсена.

Председательствующий: Вы знаете дорогу к свидетельскому месту, господин Олуф Педерсен.

Защитник: Можете ли вы рассказать суду о переговорах на встрече руководителей коалиционных партий ригсдага, состоявшейся 20 июня 1942 года?

Олуф Педерсен: Организатором встречи был премьер-министр Буль. Он сказал, что немецкая сторона высказала опасение по поводу побега Кристмаса Меллера, полагая, что он не был случаен. Еще уведомляли, что акция против консерваторов была бы нежелательна. «Но от нас требуют, — сказал Буль, чтобы мы боролись с диверсиями, иначе нужно опасаться реакции в Берлине».

«Население относится слишком легкомысленно к сложившейся ситуации, — сказал Буль дальше, — оно симпатизирует коммунистической пропаганде, равно как и агитации Кристмаса Меллера. Многие в социал-демократии исключительно из чувства солидарности думают, будто мы в политике зашли слишком далеко. Коммунисты делают все, лишь бы навредить правительству. Совершенно неправильно думать, будто они добрые и смелые люди. По-прежнему они служат интересам иноземной державы и потому опасно брать под защиту тех, кто занимается нелегальной агитацией».

Защитник: Здесь стоит сравнить это высказывание премьер-министра Буля с циркуляром министерства юстиции от 19 февраля 1942 года относительно добровольческого корпуса «Дания», в котором требуют, чтобы полиция разъясняла населению, что добровольцы в своих поступках руководствуются идеями.

Извините, что прервал вас, господин Олуф Педерсен, будьте любезны, продолжайте.

Олуф Педерсен: Буль затем остановился отдельно на пропаганде, проводимой Кристмасом Меллером, которую, по его мнению, консерваторы должны были как-то нейтрализовать.

Защитник: Спасибо, меня особенно интересовали высказывания премьер-министра Буля по поводу диверсий и борьбы с ними. Я прошу суд обратить внимание, что эти слова были сказаны на закрытом заседании, в узком кругу правящих политиков. В четырех стенах можно было говорить совершенно открыто. Едва ли что могло просочиться отсюда, едва ли немцы могли что услышать. Однако все же Буль высказался с горечью, если не сказать с ненавистью, о диверсиях и о коммунистах. Сомневаться не приходится, что такова была точка зрения всего правительства и политиков на диверсии в стране.

Но давайте пойдем дальше. 13 сентября 1942 года во время праздника в клубе рабочих судоверфи «Бурмейстр ог Вайн» председатель Объединения профсоюзов Лауритс Хансен сказал:

«Учитывая усилившиеся в последнее время провокации, открыто призывающие датских рабочих к саботажам как в письменной, так и в устной форме, я хочу высказать мнение, что датские рабочие никогда, с самого первого дня существования нашего движения, не пользовались диверсиями как оружием своей борьбы. Так было до 9 апреля и точно так есть и будет после этой даты.

И я хочу дать всем хороший совет, совет, которому я сам всегда следовал и буду неотступно следовать, и мой совет вот какой: не поддавайтесь ни на какие провокации, ни под каким видом и ни при каких обстоятельствах. Отвернитесь, притворитесь глухими и немыми, если некто, безразлично — друг ли, враг ли — потребует от вас участия в такого рода делах.

Я читал листовки, призывающие к саботажам; да, всегда легко советовать, толкать других на поступки, за которые потом самим не приходится расплачиваться.

Потому я говорю вам: пусть провокаторы сами о себе пекутся, для нас они как бы вообще не существуют. Мы их не знаем, игнорируем, они для нас — пустое место. Диверсии никогда не были и никогда не станут оружием датских рабочих. Наоборот, мы пойдем тем путем, которым шли раньше, мы в долгу перед нашим движением, перед нашим домом и нашей страной.

Давайте ради самого нашего рабочего движения не вмешиваться ни под каким предлогом ни в какие дела, как бы нас на то не провоцировали.

Давайте в это тяжелое для нас всех время (вынесем его с достоинством!) сохранять голову ясной, а сердце горячим, и день придет, тот день, когда мы сможем расквитаться с теми, кто в нынешних трудных условиях делал все возможное, чтобы разрушить наши организации».

Во время обсуждения государственного бюджета 3 декабря 1942 года снова встал вопрос о диверсиях. Председатель социал-демократии, бывший министр финансов X. П. Хансен сказал:

«Мы обещаем поддержать правительство в его заявлении, и мы решительным образом отмежевываемся от тех, кто пытается нарушать порядок и побуждает к диверсиям».

Господин Кнуд Кристенсен от имени партии Венстре высказал почти такое же мнение:

«Задача правительства состоит в том, чтобы противодействовать провокациям любого вида и любого проявления, противодействовать всем мероприятиям, направленным против оккупационных властей. Здесь мы солидарны с правительством, ибо никакой пользы от таких поступков нет, только вред отдельным гражданам и всему нашему обществу. В наши дни получается так, что каждый отдельный гражданин своим частным выступлением и высказыванием как бы проводит свою внешнюю политику. Эту частную внешнюю политику мы в высшей степени не одобряем».

От имени консерваторов выступил Оле Бьерн Крафт:

«Правительство Скавениуса было сформировано с согласия коалиционных партий, включая консервативную. Мы представлены в правительстве. Само собой разумеется, что правительство полностью может рассчитывать на лояльность нашей партии и на поддержку в проведении программы, сформировавшей это правительство».

А председатель радикалов Бертель Дальгор внес вклад своей партии в этот единодушный хор голосов:

«Когда правительство выступает теперь перед ригсдагом в ином обличье и под другим именем, видит оно в нем как в зеркале свое отражение; видит единение, согласие, одобрение той политической линии, которая определена великими трудностями времени и жаждой защищать интересы всего датского народа».

К слову сказать, почти в том же духе высказался председатель небольшого Правового союза Олуф Педерсен. Я цитирую:

«Несмотря на специфику его возникновения, правительство Скавениуса имеет на своей стороне все национальные силы страны и тем самым: оно — правительство, представляющее датский народ».

Когда еще датское правительство принимало такие ошеломляющие заверения в любви и преданности со стороны всех политических партий? Лидеры всех партий единодушно заверили, что они были нераздельны от политики правительства как желток от белка, и все высказались прямо и открыто, что правительство всегда получит любую поддержку в борьбе против диверсий.

И после выборов весной 1943 года позиция политиков относительно диверсионных актов не изменилась. 28 марта Йорген Йоргенсен произнес речь на молодежной встрече радикалов в Хольбеке и призвал молодых радикалов держаться подальше от диверсий.

«В общем и целом повестка дня после выборов, как и до них, остается без изменений: нужно во что бы то ни стало спасти нашу страну от ужасов войны, нужно крепить нашу парламентарную демократию и наш правовой порядок — гаранты свободы и независимости нашего народа.

Каждый гражданин обязан внести свой личный вклад в наше общее дело. Поэтому я самым серьезным образом предостерегаю всех от участия в диверсионных актах, число которых постоянно возрастает. Не датское это дело заниматься подобного рода деятельностью, она подрывает саму основу нашего существования, которую мы созидали общими усилиями и которую сейчас наш народ единогласно поддерживает. Тот, кто совершает диверсии, нарушает нашу общность и разрушает сплоченность в нашем народе».

И давайте послушаем еще один голос политика в правительстве. Министр путей сообщения Эльгор сказал на встрече с избирателями в городе Раннерсе 23 июля 1943 года:

«Война принимает все более крутой оборот, становится нашей повседневностью. Каждый новый день приносит нам потрясающие известия, касающиеся нас всех; однако, несмотря на ход военных операций в Европе, задачей датского правительства и ригсдага остается прежде всего сохранение дееспособности датской общественной жизни в оккупационный период и в тех условиях, в каких может оказаться наша страна еще до окончания войны.

Все чаще и чаще сейчас случается, что диверсанты пытаются затруднить решение этой задачи, но такие личности поступают не в соответствии с интересами датского государства или датского народа. Поэтому правительство обязано с помощью полиции постараться всеми средствами ограничить деятельность диверсантов настолько, насколько это возможно. Если мы будем в эти трудные времена жить нашей жизнью, сознательно и ответственно ко всему относиться, значит, мы тем самым как бы охраняем нашу датскую землю и права датского народа».

«Правительство обязано с помощью полиции постараться всеми средствами ограничить деятельность диверсантов настолько, насколько это возможно», — считал министр путей сообщения Эльгор. Именно так и поступал Тюне Якобсен. Его действия находились в полном согласии с действиями правительства, членом которого он являлся.

И Комиссия сотрудничества не скрывала своей точки зрения по этому вопросу. 3 марта 1943 года Комиссия опубликовала заявление, в котором призывала население понять всю серьезность создавшегося положения и «оказывать правовым органам и полицейским властям необходимую поддержку в их работе с теми насущными задачами, которые возлагаются на них по долгу службы и от разрешения которых многое зависит».

Обвинитель совершенно серьезно ставит в вину министру юстиции, что он в своем циркуляре от 26 августа 1943 года призывал полицмейстеров к сотрудничеству с теми, кто готов был следить за агитаторами во время народных забастовок в провинциях. Вполне допускаю, что подразумевалось сотрудничество с нацистскими кругами. Обвинитель дополняет общую картину о Тюне Якобсене еще одним фактом: он, дескать, нанял и хорошо вознаградил Конокрада, он, дескать, потребовал от полиции пользоваться нацистскими шпионами для разоблачения и задержания датских патриотов.

Но как бы то ни было, Тюне Якобсен — не единственный, кто призывал к наушничеству. Я уже цитировал призыв Комиссии сотрудничества от 3 марта 1943 года. Когда просят народ о помощи полиции, можно понимать это, естественно, как требование выдавать диверсантов. И 2 сентября 1942 года премьер-министр Буль выступил по радио с речью по поводу диверсий. Вначале он рассказал о различных формах диверсий, а потом сказал следующее:

«Датское правительство чувствует в связи с этим большую ответственность в вопросе борьбы с диверсиями и похожими преступными действиями, и вот здесь меня по праву можно упрекнуть, что я мало уделял внимания столь важной для всех нас проблеме.

Само собой разумеется, что правительство всегда с чрезвычайной строгостью будет преследовать всеми дозволенными нашим законодательством средствами диверсионные акты и другие, подобные им преступления, направленные против оккупационных властей, а полиция со своей стороны решительно возьмется за разрешение тех задач, которые при этом возникнут. Исходя из интересов нашей страны в сложившейся ситуации, правительство считает своим наипервейшим долгом содействовать соблюдению спокойствия и порядка.

Но правительству и полиции не под силу одним обеспечить спокойствие и безопасность, каковые являются залогом стабилизации в стране, сейчас и в будущем. Для нашей общей цели нам нужно мобилизовать все добрые силы нашего народа, объединить всех, кто имеет опыт, имеет влияние на других, всех, кому доверено руководство.

Я обращаюсь поэтому ко всем датчанам, мужчинам и женщинам, я настоятельно прошу выступить со всей энергией и в меру своих возможностей в защиту здравого ума и рассудка, отличающих наш народ. И я обращаюсь специально к руководителям молодежи в школах, объединениях и группировках любого вида и прошу каждого сделать все, дабы предотвратить совращение нашей молодежи, использование ее неопытности в таких делах, какие при нынешних обстоятельствах следует обозначить ни больше ни меньше как смертоносные.

Не оставайся в стороне, разъясняй всем, особенно молодежи, что тот, кто совершает диверсии или помогает совершать их, знает о диверсионных планах, но не доносит начальству или не желает помогать в раскрытии диверсий, выступает против своего отечества».

«…Знает о диверсионных планах, но не доносит начальству или не желает помогать в раскрытии диверсий», — сказал премьер-министр Буль. Как прикажете понимать сие обращение? Ведь это же явное требование к наушничеству! Если бы это был Эрик Скавениус, который в качестве премьер-министра выступил бы с подобной речью, то в прокуратуре, само собой разумеется, тотчас же были бы найдены обвинительные материалы. Но теперь это был Буль, а не Скавениус, сказавший открыто то, что думал. И как вообще можно в чем-то обвинять или упрекать Тюне Якобсена, когда премьер-министр Буль побуждал весь народ к шпионажу?

Председательствующий: На сегодня суд прекращает свою работу. Желает ли защита завтра получить слово?

Защитник: Я полагаю, что мне удалось опровергнуть все пункты обвинения.

Председательствующий: Слушание дела будет продолжено завтра.

Седьмое заседание

Председательствующий: Суд идет. Слово предоставляется стороне обвинения.

Обвинитель: Политика, которая раньше проводилась в стране ведущими политическими деятелями и которая продолжается — и я смею утверждать вопреки всему — под руководством Скавениуса, была чисто соглашательской. Пытались лавировать то так, то этак. Шли на уступки, маневрировали, но держали фасон. Вся стратегия заключалась в том, чтобы поддаваться, но самую малость. Пытались затягивать переговоры с немцами и уступать там, где это не имело большого значения, но всегда твердо стояли на своем, если речь заходила о принципах.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что эта тактика удалась бы на славу, если бы правительство состояло исключительно только из профессиональных политиков. Но вот теперь в правительстве появились три непрофессиональных министра: надменный и самоуверенный Скавениус, несамостоятельный, пляшущий под чужую дудку Тюне Якобсен и нерешительный во всем Гуннар Ларсен, незначительный представитель деловых кругов. Я полагаю, что ранее доказал, как эти вышеназванные особы самым опасным образом манипулировали политикой в правительстве, как они склонны были уступать каждому требованию немцев, как они уже фактически рассматривали страну частью новой Европы. Для настоящих же политиков это была еще лишь тема для разговора, метафора, которой пользовались для успокоения оккупантов.

Все же невзирая ни на что был этот «легальный» период очень и очень значителен. Под прикрытием политики уступок и проволочек вызревало активное Сопротивление, становление которого невозможно себе представить вне этого политического отрезка времени. Нелепо выглядело бы все, если бы правительственные заявления или официальные речи, статьи заканчивались словами, что, мол, на самом деле существовали разногласия между политиками и движением Сопротивления. Такое недопустимо! Именно политикам пришлось тянуть воз первых тягчайших лет оккупации, где в придачу еще мертвым грузом сидели министры-непрофессионалы; но когда пришла пора, они перешли к активному сопротивлению. Датчане могут с гордостью взирать на эту последовательность в политической жизни.

Известно, что даже Скавениус считал, что 29 августа не может длиться вечно. Уверен, он охотно уступил бы еще раз немцам, но он был достаточно умен, чтобы сообразить — все пути ему заказаны. Политики, деятели национального сотрудничества, лавируя, продвинулись вперед, курс соглашательства и уступок остался позади. Отныне они хотели действовать. Отныне они сказали: все, конец. К тому же Скавениус был не Квислинг. Да, он был своевольный и упрямый, вне понимания сути национального сотрудничества. Он любил подчинять, насаждать свою волю и мнение, и я показал, как он грубо пользовался обстоятельствами, угрожая всегда своей отставкой, которая будто бы могла привести к конфликту с немцами. Но даже если бы Скавениус хотел продолжать свою политику, для нее не существовало более почвы. Политики держались твердо. Теперь пришло время, когда надо было сказать решительное «нет» немецким требованиям. Отныне политический курс резко менялся.

Датский государственный корабль крейсировал в штормовую погоду, огромные волны вздымались над ним. Многие члены команды исчезли в морской пучине. Но даже если горизонт был еще мрачен и грозы еще не утихли, нашлись надежные руки, во время ухватившие руль корабля.

«29 августа стало для нас целой эпохой, — сказал бывший премьер-министр Буль, — оно выявило дух сопротивления у датчан, активная борьба за свободу стала центром сплочения национальных сил… Это был тот же самый дух, нашедший выражение в пассивном скрытом и активном внешнем сопротивлении… и поэтому ничего удивительного нет в том, что образованное после капитуляции правительство Освобождения состояло из политических деятелей и участников движения Сопротивления».

После смерти Стаунинга Буль возглавил, само собой разумеется, политику сотрудничества. Это ему выпало на долю тащить целый воз оккупационных лет. Он не обманет, ему можно верить, когда он говорит о связи политиков и движения Сопротивления!

Я не намереваюсь подробно останавливаться на событиях 29 августа. Политики искали выход, надеялись продержаться еще кое-какое время у власти, пока движение Сопротивления набирало силу и мощь. Но в августе они оказались перед выбором и сделали выбор, покончив бесповоротно с опасной игрой.

Принятое 29 августа решение было решением политики Буля, Кнуда Кристенсена, Йоргена Йоргенсена. Оно одержало верх над политикой Скавениуса, Гуннара Ларсена, Тюне Якобсена. Эти деятели — плоть, ум и сердце народа — отказались противостоять своему народу. Вот как, по моему глубокому убеждению, обстояло дело 29 августа.

Председательствующий: Слово предоставляется защитнику.

Защитник: С умилением я слушал, как обвинитель обрисовал здесь события 29 августа. Завидую его лирическому стилю, когда Стаунинг и позже Буль берутся за штурвал корабля, в то время как гром грохочет и молнии полыхают; завидую его неуемной фантазии, которая являет лишь беспримерный случай исторической фальсификации.

Я, безусловно, более прозаичен от природы. Предпочитаю реальный взгляд на вещи, а не лирико-фантастические описания. Я, естественно, не так уж слеп и глух, чтобы не понимать, какую цель сейчас преследуют, когда представляют дело так, будто между тогдашними партиями и движением Сопротивления царили мир да согласие. А что касается попытки свалить всю вину на Скавениуса, Тюне Якобсена и Гуннара Ларсена, так политики все же не были в числе первых матросов, бросивших за борт одного-другого, чтобы спасти от гибели тонущий корабль.

В противоположность моему многоуважаемому коллеге я оперирую голыми фактами и не пытаюсь подняться до его пафоса. Как я уже показал на прошлом заседании суда на основе документов, правительство и ригсдаг делали все, что было в их власти, для борьбы с саботажами. Однако число саботажей возрастало наперекор всем и всему: с каждым днем и с каждым месяцем; и что еще хуже — население поддерживало саботажников. Фактически глубокий антагонизм царил не между Скавениусом и политиками, а между правительством и ригсдагом, с одной стороны, и народом, с другой стороны. Ведь не политики, а народ сказал свое решительное «нет».

Начало положили забастовки в Эсбьерге, Ольборге и Оденсе. Были приняты все меры, чтобы привести повстанческое население к разуму. Последовали один за другим заявления от правительства, ригсдага, политиков и профсоюзных деятелей, но желаемого результата они не принесли. Если бы я обладал лирическим талантом обвинителя, я выразился бы так: Хольгер Датчанин пробудился ото сна и равнодушно взирал на бумажки с призывами, которые без удержу сыпались на его голову.

Приличия ради следует в первую очередь назвать воззвание правительства и ригсдага, в котором и в помине нет даже намека, будто думали, что легальный период миновал и подошло время перейти к нелегальному. Скавениус представил воззвание в Государственном совете, его содержание одобрили все группы коалиционных партий ригсдага. В нем говорилось:

«События последних дней приобрели угрожающий характер. Число диверсий растет, демонстрации следуют одна за другой, кое-где пытались приостановить движение на железных дорогах и саботировать работу на заводах. Нас ожидают опустошение и разорение, если так будет продолжаться. Снабжение продуктами питания и топливом приостановится, серьезные нарушения в процессе производства принесут населению страны один сплошной вред».

Но давайте посмотрим, что происходит в правительственных кругах. Если суд не возражает, я хотел бы снова побеспокоить неутомимого господина Олуфа Педерсена уделить нам внимание и дать показания.

Председательствующий: Господин Олуф Педерсен, займите свидетельское место.

Защитник: Вы обладаете такой превосходной памятью, что вам не составит труда вспомнить, что произошло в Комиссии девяти вечером 23 августа.

Олуф Педерсен: Председатель Буль рассказал, что в Копенгагене распространяли листовки с призывами к забастовкам, но что в противовес им теперь появилось воззвание от рабочих организаций; и еще одно — от деловых кругов.

Защитник: Мы позже вернемся к этому вопросу. А сейчас скажите, пожалуйста, о чем еще говорили на заседании?

Олуф Педерсен: Крафт сказал, что он не верил, будто мы с таким премьер-министром владеем ситуацией; Буль ответил ему, что вопрос этот не актуален, а Кнуд Кристенсен добавил: нет, обстановка сейчас не позволяет менять правительство; либо остается то, какое есть, либо — немецкая диктатура.

На это Стенсбалле заметил, что он не понял мысль Крафта, виною всему, что ли, международные события? А министр образования Йорген Йоргенсен сказал: не следует заигрывать с зачинщиками!

Защитник: Печально, что такое замечание сохранилось, но никуда не денешься. Оно разрушает представление о сердечных отношениях между политиками и движением Сопротивления. Но что лично вы сказали?

Олуф Педерсен: Я сказал, что нельзя принуждать Скавениуса давать на переговорах определенные обещания; но мы обязаны открыто заявить о своей оппозиции оккупационным властям и сказать, что бастуют не из-за Кристмаса Меллера, а из-за немцев и их политики. Я не верил, что смена министров в данной ситуации может оказаться полезной.

Министр сельского хозяйства Бординг думал, что если Скавениус не в состоянии проявить свою власть, то за дело должна взяться Комиссия девяти. Скавениус сделал все, что мог, у него был хороший помощник в лице господина Беста. «Мы не должны сдавать свои позиции», — заключил Бординг.

Защитник: Я понимаю это так, что Скавениус не в состоянии был проявить свою власть, потому что население было настроено против него. Впрочем, кажется, что господин Бест в лице социал-демократического министра сельского хозяйства нашел себе поклонника. Спасибо, господин Олуф Педерсен, я надеюсь, суд имеет теперь представление о настроении, царившем в Комиссии девяти.

На следующий день 400 представителей профессиональных и политических рабочих организаций подписали Обращение к рабочим столицы. Я хотел бы частично зачитать здесь текст этого документа:

«В последнее время провокаторы самого разного толка пытаются увлечь датских рабочих в безрассудные политические авантюры.

Теперь эти провокаторы с их безумными идеями объявились в нашей столице. В анонимных воззваниях эти личности стараются без зазрения совести выдвинуть себя в руководители организованных рабочих. Фальшивыми обещаниями они пытаются совратить рабочих нашей столицы на легкомысленные поступки, нисколько не заботясь о нашей демократии, об историческом прошлом нашего рабочего движения.

Они осмеливаются требовать от рабочих присоединиться к ним, нагло призывают к забастовкам и беспорядкам.

Депутаты, доверенные лица профсоюзного и политического рабочего движения столицы выражают осуждение такого рода безответственным провокационным мерам!»

Должен признаться, текст Обращения составлен так, что вызывает у меня слезы умиления. Невольно приходят в голову мысли о строгом отце, оберегающем свою дочь от соблазнителя, готового обворожить ее «фальшивыми обещаниями»… а сам он цинично превращает ее в «походную подстилку».

Главные организации деловых кругов тоже опубликовали воззвание. Следующего содержания:

«В связи с серьезными событиями, происшедшими за последнее время в различных городах нашей страны, и, присоединяясь к воззваниям правительства и ригсдага к населению относительно провокаций и диверсий, ведущие организации датских предпринимателей призывают всех, кто имеет отношение к датским деловым кругам, сделать все, чтобы везде и всюду следовали призыву короля от 9 апреля 1940 года о сохранении спокойствия и порядка».

В воззваниях этого периода занял достойное место и призыв «Датского союза железнодорожников»; в нем всех просили обратить внимание на обстоятельство, что при сложившихся трудных условиях бесперебойная работа железных дорог приобретает жизненно важное значение. «Золотые шнурки» также опубликовали свое воззвание насчет сохранения спокойствия и порядка в стране. Ко всем этим публикациям присоединилась пресса. В ней просили, угрожали и призывали. Обвинитель полагает, что именно правительство не пожелало более сотрудничать с немцами. Факты, однако, показывают, что правительство и политики прилагали усилия, дабы оказаться на высоте положения; население страны — вот, кто отказался им подчиняться, народ сам захотел править своей страной.

Не могу устоять от соблазна, чтобы не упомянуть здесь о событиях в провинции. Когда одна фабрика за другой прекращали работу, когда торговцы закрывали двери своих магазинов, когда приостановилось все движение… протестовали против немцев, но также и против политики правительства. Это был протест против Скавениуса, Тюне Якобсена и Гуннара Ларсена. Не спорю. Но в равной степени это был протест и против Буля, и Бординга, и Брурсона, и Йоргена Йоргенсена. Народ, а никто другой, нагляднее, чем на каких-либо выборах, объявил политикам вотум недоверия.

Немцы выдвинули свои требования: запретить собираться в общественных местах группами более пяти человек, запретить забастовки и собрания, запретить появление на улицах после половины девятого вечера, запретить провоцировать пронемецки настроенных датчан. Они требовали введения немецкой цензуры в области печати, выдачи имевшегося в частном владении оружия или взрывчатки и учреждения датских временных судов для вынесения немедленных приговоров нарушителям установленных правил порядка и безопасности. Немцы требовали введения смертной казни за саботажи.

Кроме того, были предъявлены особо строгие требования населению Оденсе: город должен уплатить штраф в миллион крон, потому что ранили немецкого офицера; виновные должны быть преданы суду, в городе должно быть введено чрезвычайное положение. И еще немцы грозили, что если подобное повторится в городе, будут приняты более жесткие карательные меры.

Обвинитель: Я хотел бы пояснить позицию Скавениуса относительно этих немецких требований. Прошу господина Оле Бьерна Крафта, присутствовавшего на этом заседании в качестве секретаря Комиссии девяти, дать свидетельские показания.

Председательствующий: Пожалуйста, господин Бьерн Крафт, займите место свидетеля и отвечайте на вопросы обвинителя.

Обвинитель: 28 августа ситуация в стране сложилась крайне напряженная. Утром состоялось заседание правительства и Комиссии сотрудничества.

Оле Бьерн Крафт: Скавениус открыл заседание и рассказал о требованиях немцев. Он рассматривал эти требования как последнюю попытку немцев в деле сотрудничества с датским правительством. Он сказал, что нужно ясно себе представить, каковы будут последствия, если датчане откажутся уступить: депортации, принудительные работы, заложники. Одним словом, все, что мы знаем о других оккупированных странах. Хальфдан Хеннриксен спросил, что предлагает Скавениус, и Скавениус ответил:

«Если смотреть на вещи объективно и если возможно было бы единодушие в наших рядах, то я посоветовал бы принять предложения немцев, чтобы защитить наших граждан. Но я понимаю, согласие с нашей стороны, по всей вероятности, будет для правительства компрометирующим и все равно не принесет никакой пользы. Поэтому о таковом не может быть и речи».

Обвинитель: Я констатирую, что Скавениус был готов вновь пойти на уступки немцам, несмотря на протесты населения страны, которое, бастуя, ясно выразило свою позицию.

Защитник: А я вижу все в ином свете. В своих показаниях на нашем судебном процессе Скавениус сказал, что разрыв с немцами, по его понятию, произошел слишком рано. Поэтому он лично был склонен попытаться найти modus vivendi. Но он был политиком-реалистом и хорошо понимал возникшую ситуацию, он не мог не считаться с фактом, что население страны не желало иметь правительство Скавениуса.

Я прошу свидетеля продолжить показания и рассказать, что еще произошло на заседании.

Оле Бьерн Крафт: Скавениус сказал, что правительство не приняло определенного решения, что оно хотело обсудить положение с Комиссией девяти. Позже, днем, должно было состояться заседание правительства у короля.

Обвинитель: Для Суда небезынтересно знать высказывание Буля относительно создавшейся обстановки.

Оле Бьерн Крафт: Буль сказал: «Но ведь это же ультиматум, разве можно его игнорировать? Не мыслю себе, чтобы кто-то из нас, здесь сидящих, согласился бы на выдвинутые требования. Чтобы датское правительство превратилось в вассала под немецкой пятой».

Я присоединился к Булю. Требования носили такой характер, что никакое правительство, никакой датчанин не смели бы и подумать сказать им «да». Я предложил, что надо тем или иным путем дать знать датскому народу, что датское правительство и ригсдаг отклонили требования немцев. Йорген Йоргенсен думал: ответ немцам нужно сформулировать таким образом, чтобы было видно, что мы по-прежнему придерживаемся нашего договора насчет спокойствия и порядка. Буль стоял на своем: если мы вступили на путь отказа, мы обязаны действовать заодно независимо от принадлежности к партиям и он предостерегал против иного рода мыслей. «В нашем ответе мы должны сказать, — предложил Буль, — что мы не видим повода для радикальных изменений. Те мероприятия, которые уже имели место, открывают перспективы для соблюдения порядка. Мы не можем нести теперь ответственность за меры, предложенные немцами».

Потом выступали другие. Было единогласно решено отклонить немецкий ультиматум.

Обвинитель: Насколько я знаю, последнее слово все же было за Скавениусом?

Оле Бьерн Крафт: Да, он сказал, что намеревался как-то воздействовать на немцев, чтобы они отказались от своего требования о заложниках.

Обвинитель: Итак, Скавениус снова был готов к сделке. У меня больше нет вопросов.

Защитник: У меня тоже. Однако я считаю, что для нашего Суда немаловажно знать, какой ответ немцам дало правительство. Начинается он с описания договора от 9 апреля, цель которого состояла в том, чтобы обеспечить спокойствие и порядок в стране, который в общем-то удалось сохранять вплоть до последних событий. Далее говорится:

«Правительство и ригсдаг сделали все возможное, чтобы поддерживать в народе спокойствие. Позже, 21 августа 1943 года с согласия его Королевского Величества правительство и коалиционные группировки ригсдага опубликовали воззвание.

Уже сейчас можно утверждать, что эти акции имели свое воздействие. Разрядка напряжения в стране налицо, и правительство питает надежду — вполне обоснованную, — что ему удастся справиться с имевшими место забастовками и что обстановка в стране снова нормализуется.

Правительство, как это сказано в ноте премьер-министра от 26 августа 1943 года, выразило готовность принять необходимые меры для восстановления спокойствия и порядка и исполнения действующих в стране законов, используя для этого все находящиеся в распоряжении государства средства принуждения в соответствии с обычными действующими здесь определениями, включая предписания о применении полицией оружия.

Если правительство согласится принять требуемые немецкой стороной меры, оно тем самым лишит себя возможности поддерживать в населении спокойствие, и потому правительство сожалеет, что оно не считает возможным содействовать проведению этих мер».

Этот хорошо продуманный и обсужденный со всех сторон ответ немцам не был ответом Скавениуса, Тюне Якобсена и Гуннара Ларсена, он был ответом всего коалиционного правительства и коалиционных партий. Если перевести текст заявления на честный датский язык, то он звучит так: Мы не можем согласиться на ваши условия, поскольку это значило бы потерять доверие своего народа. Но если вы нам позволите и дальше продолжать нашу работу, мы позаботимся о том, чтобы диверсанты и демонстранты не ушли от ответственности. У полиции есть оружие, и мы готовы позволить ей применить его против всех недовольных.

Обвинитель пытался изобразить дело так, как если бы правительство и ригсдаг вели соглашательскую политику, чтобы дать возможность укрепиться силам Сопротивления в народе. Неопровержимые факты говорят между тем другое. Политики были готовы продолжать борьбу с диверсиями и движением Сопротивления. И еще долгое время после 29 августа не утихал гнев политиков в адрес движения Сопротивления, которое смешало карты в их игре.

Позвольте привести один пример. Профессор Хартвиг Фриш — один из выдающихся деятелей социал-демократии. 13 ноября 1943 года он выступил с речью в студенческом обществе и подверг критике политику власти, закон мести, закон джунглей.

Хартвиг Фриш отозвался критически не о Гитлере и не о нацистах, а о датских патриотах. Он сказал, что он признает войну, какой бы омерзительной и жестокой она ни была, так как она честна по своей сути, у нее есть свои определенные цели, открытое прямое насилие не сравнимо с убийством из-за угла. И Фриш продолжал: «Иначе обстоит дело с тайным анархическим терроризмом, который сейчас мы наблюдаем у нас и который носит название “саботаж”. Господа из самопроизвольно возникшего “Совета свободы” должны читать книгу “Хевдинг Тенге”, датский роман о диверсиях высшего класса. Эта книга показывает, что и разбойникам не чуждо благородство. Говорю честно, покушение на датский паром, стоивший жизни и здоровья невинным людям, когда погибло 600 наших соотечественников, вызывает у меня чувство отвращения».

Представляется интересным сравнить эту речь со словами Фриша, сказанными им в фолькетинге 4 июля 1940 года:

«Мы сами не представляем никакой ценности, но ценность заложена в нашей общей цели: сохранение Дании, сохранение датского языка, датской культуры и датского мышления. Никто не сказал красивее, чем Йеппе Окьер, когда он пел:

Пусть листочком осенним дрожу на ветру,

все муки снесу покорно.

Пусть отчизна моя живет и цветет,

ее песни звучат свободно».

Похоже, будто Хартвиг Фриш за последние годы потерял радость дрожать осенним листочком на ветру. В своей речи он советовал студенческой молодежи держаться подальше от диверсий и углубиться в изучение классического гуманизма.

Но перейдем теперь к допросу свидетелей, которому я придаю большое значение. Точка зрения обвинителя такова, что между министрами — политиками и неполитиками — в правительстве существовала глубокая пропасть и что именно политики прекратили игру тогда, когда они думали, что движение Сопротивления стало достаточно сильным. Иными словами, если воспользоваться примерами из зоологии, движение Сопротивления вылупилось из кокона соглашательской политики. Я прошу выступить в качестве свидетеля бывшего министра Альсинга Андерсена. Думаю, он не нуждается в представлении. Все знают его. Он один из самых значительных и влиятельных политиков социал-демократического движения.

Председательствующий: Я прошу вас, господин Альсинг Андерсен, занять свидетельское место и отвечать на поставленные вопросы.

Защитник: Вы подписали 2 сентября 1943 года обращение, которое было разослано таким организациям: центральному управлению социал-демократии, социал-демократической группе при ригсдаге и производственной комиссии Объединения профсоюзов.

Альсинг Андерсен: Да.

Защитник: Я прошу вас зачитать суду это письмо.

Альсинг Андерсен: Когда в шовинистических и коммунистических кругах стали утверждать, что коалиционные партии, начиная с 9 апреля и до событий последних дней, вели политику…

Защитник: Под фразой «до последних дней» вы подразумевали 29 августа, не так ли?

Альсинг Андерсен: Да. …соглашательства и выявили свою несостоятельность и что все развитие в стране дает повод шовинистическим и коммунистическим кругам для нападок, особенно на социал-демократию, и это, несмотря на баснословные колебания в политике самих коммунистов в эти годы, совершенно фальшивое представление проблемы, не выдерживающее никакой критики, должно быть опровергнуто и отвергнуто ради правды и ради важнейших событий в стране.

Защитник: Все сказанное свидетельствует, собственно говоря, о том, что отношения между политиками и движением Сопротивления тогда не были столь уж сердечными, как это пытаются сейчас изобразить. Если воспользоваться народным выражением, так «нет дыма без огня». Но прошу вас, господин Альсинг Андерсен, продолжайте дальше свои показания.

Альсинг Андерсен: Наша цель, начиная с 9 апреля, состояла в том, чтобы вести политику, которая спасла бы датское население от страданий и тяжких испытаний, к чему неизбежно привела бы другая политическая линия, и тогда война стала бы реальностью для населения нашей страны, как это случилось в других странах. Наша партия — самая большая партия в стране, и мы видели свой долг перед страной и народом в том, чтобы поддерживать эту политику, несмотря на все злостные тайные выпады. Помимо того существовала реальная опасность, что избиратели, оказавшие нам некоторое доверие, особенно могли попасть под влияние другой политики и тем самым поставить под угрозу себя и своих близких, свой дом и свой материальный жизненный уровень. В течение всех трех лет наша политика показала свое обоснование и свою состоятельность. Цель ее: оградить страну и народ от несчастий войны, насколько это было возможно. Никакая другая политика не могла дать даже приблизительно таких прекрасных результатов, и ее совершенно точно можно было бы продолжать до окончания войны на пользу всего датского общества и каждого отдельного датчанина.

Защитник: Обвинитель слишком поспешно сделал вывод, утверждая, что Скавениус намеревался еще немного остаться на своем посту. Но я вижу, что господин Альсинг Андерсен готов рассказать нам всю правду до ее горького конца.

Альсинг Андерсен: Но этот путь вперед…

Защитник: Простите, так и написано — «вперед»?

Альсинг Андерсен: Но этот путь вперед был подорван агитацией Кристмаса Меллера по радио в контакте с коалицией шовинистов и коммунистов, которые безответственно и скрыто…

Защитник: Несколько рискованно, я считаю, писать так открыто.

Альсинг Андерсен: …пытались поставить под сомнение цели и способы сотрудничества и содействовать диверсиям и волнениям среди населения и на рабочих местах как раз потому, что они хорошо знали — соотношение сил во время оккупации сложилось такое, что его нельзя было изменить, не нанеся вреда самим себе; они заманивали людей, слушавших их, глупыми фантазиями и мечтаниями, не имевшими под собой никакой реальной почвы. Поэтому ответственность за сложившуюся сейчас ситуацию лежит на них, и они обязаны ответить за эту двусмысленность, в которой мы сейчас оказались задолго до окончания войны.

Защитник: …и они обязаны ответить за эту… Да, так может говорить воистину разгневанный человек. Мне кажется, что это многозначительное послание разбивает вдребезги теорию обвинителя о взаимопонимании между правительством с его политикой сотрудничества и движением Сопротивления. Но продолжайте, пожалуйста, господин Альсинг Андерсен.

Альсинг Андерсен: Между коалиционными партиями не было разногласий относительно целей и методов датской политики, политики сотрудничества. Все правящие партии признали своим долгом вести страну и народ сквозь эти годы по возможности крайне осторожно, лавируя, не уступая, однако, там, где соглашательство и пассивность оказались бы непростительной ошибкой. Вплоть до настоящего момента нет основания упрекнуть правящие партии в такого рода уступчивости и пассивности.

Сознательно и с полной ответственностью следовали мы нашей политической линии, которая давала возможность выдержать все тяготы оккупационных лет. Свыше трех лет велась эта политика, и с полным правом можно считать ее единственно правильной; только со стороны шовинистов и коммунистов она вызывала постоянное раздражение; они знали, что оказались вне игры после того, как они пытались ослабить сотрудничество и вызвать кризисную ситуацию, которая могла создать условия для разного рода столкновений и привела бы к повсеместным изменениям условий в жизни страны и народа.

Защитник: Я не вижу здесь ни малейшего намека на отклонения от политики Скавениуса. Каковы бы ни были противоречия между политиками и неполитиками в правительстве, они ничто в сравнении с той бездной, что разделяла правительство и движение Сопротивления. Но важен конец письма.

Альсинг Андерсен: Перед всякой попыткой завуалирования или искажения этих фактов необходимо разъяснение истинного положения вещей. Правдивое изложение сути дела должно энергично проводиться всюду, где имеет место шовинистическая и коммунистическая пропаганда; оно должно быть направлено по верному адресу, организаторы профсоюзного и политического рабочего движения в свое время неустанно указывали, к чему ведет безответственная агитация.

Защитник: Спасибо, господин Альсинг Андерсен. Я считаю излишним просить вас прокомментировать это послание. Вам очень хорошо удалось выразить убедительнейшим образом те чувства, которые царили тогда в социал-демократическом центральном руководстве.

Это послание датировано 2 сентября 1943 года, и в нем содержится не более сведений о политическом соотношении сил 29 августа, нежели если бы оно было датировано сегодняшним днем. Оно рассказывает о едва сдерживаемом гневе на «шовинистические и коммунистические круги», которые «пытались поставить под сомнение цели и средства сотрудничества и пытались сформировать у большинства населения иные представления», чтобы, наконец, осуществить свои цели — «вызвать диверсии и беспокойство в населении и на рабочих местах». Шовинисты и коммунисты — это было движение Сопротивления, а иные представления — это всего лишь желание народа бороться, своеобразно проявившееся в те несколько дней, которые предшествовали 29 августа.

Это послание, послание социал-демократической партии. Альсинг Андерсен — один из ведущих лидеров этой партии, а его мнение и лезвием ножа не отделить от мнения, к примеру, Буля. Но в этом послании говорит не только социал-демократия: политика соглашательства взяла здесь свое слово. Политики были разными людьми, они вели себя соответственно своему характеру и темпераменту, проявляя, однако, схожесть в одном — они все хотели следовать прежнему курсу. Их устраивало правительство Скавениуса.

Последний призыв правительства Скавениуса был призыв к спокойствию и здравомыслию. Сколько раз в эти мрачные годы мы слышали эти призывы! Но теперь была налицо борьба, а не требуемые спокойствие и порядок. Вскоре после послания социал-демократии последовало нелегальное сообщение о том, что образован Совет свободы Дании.

Свою задачу он видел в том, чтобы организовать оккупантам сопротивление, по всем направлениям и всеми возможными средствами. Страна получила, наконец, свое настоящее правительство.

Председательствующий: Насколько я понимаю, обвинитель высказал свою позицию. Суд заслушал также свидетелей как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.

Завтра обвинитель произнесет обвинительную речь, а защитник соответственно выскажет свои возражения. Обвиняемые, если они желают сделать специальное заявление, имеют право выступить. На сегодня судебное заседание объявляется закрытым.

Восьмое заседание

Председательствующий: Участники процесса присутствуют. Судебное заседание объявляется открытым. Согласно процессуальному порядку полагается выяснить, хотят ли обвиняемые — Эрик Скавениус, Эйгиль Тюне Якобсен и Гуннар Ларсен — взять слово?

Защитник: Обвиняемые не изъявляют такого желания.

Обвинитель: Высший суд, защитник пытался изобразить отношения в период оккупации так, как если бы внутри правительства царило единодушие о способах проведения политики в стране. Защитник делал все, чтобы сгладить расхождения, да так искусно, что сразу ему не возразишь. Он не признает, он вообще слышать не хочет о возможных расхождениях в позиции политиков и неполитиков внутри правительства относительно немецких требований.

Но, к счастью, на нашем судебном процессе выступали не только защитник и его свидетели. Суд получил возможность узнать, что происходило на правительственных заседаниях и в Комиссии девяти, где сталкивались различные точки зрения. И постепенно вырисовывается следующая картина: в правительстве формируются две группировки, несовпадение во мнениях наблюдается на всех уровнях. Конечно, мне могут возразить, что ничего в том удивительного нет, что в руководстве никогда не бывает единодушия; но я хочу сказать, что спорят обычно по частностям или отдельным пунктам, а здесь речь шла о другом, о фундаментальных разногласиях.

Все соглашались только в одном: необходимо вести политику лавирования, избегая всяческих осложнений с оккупационными властями. Но для чего? С какой целью? Политики в данном случае не сомневались и не колебались, их целью была независимость Дании, ее освобождение. Защита привела немало фактов для подтверждения своей точки зрения. К примеру, речь покойного премьер-министра Стаунинга. Тем самым она полагала, что основательно доказала готовность политиков приспособиться к нацистскому порядку в Европе. Правильно, подобные речи звучали, и статьи в таком духе писали. Не смею даже отрицать, некоторые выдающиеся деятели высказывались так, что давали повод к толкованию, будто Дания готова была под звуки марша вступить в гитлеровскую новую Европу.

Но мы часто забываем обстоятельства нашей жизни того времени. Мы были оккупированы, и держава, поработившая нас, представляла такое варварство и такой вандализм, какого еще свет не видывал. Рассказывают, будто немцы как-то высказали мысль, что если датское население не пожелает сотрудничать, так ничего не стоит отправить его всем скопом на Украину, в Польшу или еще куда подальше. Немцы не заставили долго ждать. Они приступили к выполнению своих угроз, пользуясь самыми безрассудными и недозволенными методами. Мы знаем, что жители Польши и Украины были угнаны в Германию на работу, над ними издевались, их мучили и убивали. Мы имели дело с варварами самого жестокого порядка.

И какой путь должны были в такой ситуации избрать наши политики? Потребовать от них, чтобы они встали в центре Рима и протестовали, кричали, что отказываются принять нацистские идеи о введении нового порядка в Европе? Это была бы крайне неумная и опасная политика. Тут не о чем спорить. Ведь даже нейтральная Швеция вела переговоры с Гитлером, когда он находился в зените славы.

Основу нашего общественного порядка и нашей культуры составляет народовластие. Мы должны прежде всего его защищать, и все силы доброй воли в стране объединились для исполнения этого долга. Стоит еще заметить, что почти во всех речах и статьях, которые теперь резко критикуются, говорилось о нашем национальном своеобразии и о наших политических традициях, которые, как мы надеялись, должны почитаться всеми. Под ними подразумевалась наша демократия. Для нас был вопрос жизни или смерти: не будет народовластия — не будет нашей Дании.

В таком свете ответственные политики видели тогда положение вещей и руководствовались им в своей деятельности. Если немцам хотелось, чтобы им польстили, так почему бы и не польстить. Если немцы говорили о новом порядке в Европе, то с ними тоже соглашались. Но это ведь были одни лишь слова, слова, слова и ничего более. Ни одна живая душа не пострадала, когда заявляли о готовности «перестроиться», если бы Гитлер выиграл свою войну. Но войну ведь нужно было сначала выиграть, а разговор шел о сегодняшнем дне.

Разве лучше было бы, если бы мы упрямо стояли на своем? А так была только вежливость, ничего нам не стоившая. Политическая реальность, конечно, сложное дело. Главное заключалось в том, чтобы не предпринимать никаких действий, могущих нанести ущерб самостоятельности Дании. И вот здесь следует выдвинуть самое серьезное обвинение против Эрика Скавениуса. Его попытка провести в жизнь таможенную и валютную унию была преступной политикой. Если бы она удалась, мы потеряли бы свою независимость, которую всегда твердо отстаивали. Защитник тоже не отрицал серьезных национальных последствий таможенной и валютной унии, но он расположен думать, что все правительство стояло на стороне Скавениуса. Я же считаю, что факты здесь говорят сами за себя. Идея таможенной и валютной унии возмутила всех ответственных лиц, только благодаря вмешательству политиков удалось расстроить эти планы.

Каково было бы сейчас наше положение, если бы Скавениусу удалось провести в жизнь свой проект? Страшно подумать. Победители бы смотрели на нас, по всей вероятности, как на немецких вассалов, и нам бы пришлось за это горько расплачиваться. Не Скавениуса следует благодарить, что мы сегодня являемся членом ООН.

Мы обсуждали здесь, в этом зале правосудия, вопросы о присоединении Дании к Антикоминтерновскому пакту, о формировании датского добровольческого корпуса для Финляндии, после того как Германия начала войну против Советского Союза. Суд слышал, как наши известные политики не советовали присоединяться к пакту. Мы были оккупированной страной, но не воюющей. У нас не было особых причин враждовать с Советским Союзом, против которого был направлен пакт. Однако, подписав его, мы оказались в стане врагов этой страны и нарушили таким образом свой нейтралитет. Но, как было уже доказано, Скавениус на собственный страх и риск зашел так далеко на переговорах, что отступать было поздно и некуда. Мы вынуждены были его подписать, хотя нашлись политики, полагавшие, что нужно положить конец всему и остановить немцев в их требованиях. Скавениус же, невзирая ни на что, проводил дальше свою политику.

Идея послать добровольческий корпус в Финляндию принадлежала Гуннару Ларсену, но Скавениус ее поддержал. Хорошо бы мы сейчас выглядели, если бы корпус, сформированный датским правительством или официально им признанный, боролся бы вместе с финнами против Советского Союза.

Во время слушания дела на суде Скавениус сказал, что немцы в 1940 году фактически выиграли войну и ее проиграли, когда был открыт второй фронт. Но начало второго фронта — это же вторжение союзных войск во Францию! И потому кажется странным, что умный политик-реалист, каким был Скавениус, довольно долго уяснял для себя вопрос о поражении Германии. Уже ранее я охарактеризовал переговоры, которые Скавениус велел вести Гуннару Ларсену и «Комитету восточных областей». Я упорно настаиваю на своем — эти переговоры угрожали нашей независимости.

Не требуется разъяснений, чтобы понять, что оккупированная страна не в состоянии была помешать немцам использовать в военных целях ее промышленность. А в тотальной войне каждая отрасль производства важна с точки зрения военного потенциала. Мы не могли отказаться экспортировать наши сельскохозяйственные продукты на юг, в Германию. Мы не в состоянии были помешать немцам захватить в свои руки датскую промышленность. Но правительство обязано было предотвратить отправку датских рабочих в Германию. Это была открытая поддержка военных устремлений немцев! Скавениус не сказал здесь на суде, что он, будучи министром иностранных дел, имел сведения об условиях жизни датских рабочих в Германии.

Министр юстиции вел энергичную борьбу против движения Сопротивления. Достаточно хорошо документированно, как он вооружал охранников и обучал их пользованию оружием в борьбе против саботажников, как он советовал полиции во время забастовок пользоваться услугами сыщиков и нацистских сторонников в кругу забастовщиков, чтобы найти зачинщиков волнений. Я привел целый ряд доказательств, подтверждающих главный пункт обвинения против Тюне Якобсена, а именно, что он пытался в интересах немцев сломить в датском народе волю к сопротивлению. Да еще такая непростительная служебная оплошность: из-за своей трусости он повинен в том, что по его приказу арестованных коммунистов поместили в лагерь Хорсеред и держали там как заложников, пока не пришли немцы и не захватили заключенных. Двадцать человек датских граждан заплатили за этот промах жизнью.

Высший суд, после окончания войны датский народ требовал проведения чистки сверху донизу. Каждый, кто в темные годы оккупации пренебрег своим национальным долгом и так или иначе служил немцам, должен был нести ответственность. Но кто более других забыл о своем долге? Наши обвиняемые! Мы наказываем тех, кто пытался подчинить Данию Германии, нацистов, ведущих переговоры с немцами о политическом присоединении. Но кто больше всех старался в этом смысле? Не наш ли министр иностранных дел Скавениус? На суде я привел доказательства того, что вопрос о таможенной и валютной унии не был обсужден ни с ригсдагом, ни с политическими партиями, ни с коалиционным правительством.

Мы наказываем добровольцев, пожелавших воевать против Советского Союза, но как быть в таком случае со Скавениусом и с Гуннаром Ларсеном? Разве не они намеревались вооружить весь корпус? Разве не они вели переговоры с немцами об использовании завоеванных восточных областей на Украине и в Прибалтике?

Мы наказываем доносчиков и тех, кто выдавал врагу датчан. Так почему же Тюне Якобсен тогда должен оставаться на свободе? Кто выдал немцам больше всех своих соотечественников? Он!

Теперь во власти Народного суда показать, что в нашей демократической Дании перед законом все равны, он действителен как для высших, так и для низших лиц.

Председательствующий: Слово предоставляется защитнику.

Защитник: Господин Председательствующий, уважаемые господа заседатели! На долю мне выпал тяжкий жребий защищать трех обвиняемых, чьи поступки сам я никоим образом не одобряю. Я полностью согласен с обвинением, что таможенная и валютная уния, если бы таковая оказалась реальностью, привела бы нашу страну на край гибели, и я порицаю самым решительным образом меры, направленные против Советского Союза, инициаторами которых выступили Скавениус и Гуннар Ларсен, равно как я нахожу меры по интернированию коммунистов возмутительными и позорными.

Но мой долг защитника — и я следовал ему в течение всего процесса — состоит в том, чтобы обратить внимание Высшего суда на одно обстоятельство, а именно: посылка, служащая основанием для обвинения, неверна. Обвинение считает, что между политиками и неполитиками в правительстве существовала пропасть. Я показал, что пропасти не было и что члены правительства действовали по принципу — один за всех и все за одного.

На самом деле в годы оккупации формировались отношения противоположения, становившиеся с каждым годом все ощутимей и резче. Но они возникли не внутри правительства, они возникли между самим правительством, ригсдагом и партиями, с одной стороны, и народом, с другой стороны. Именно здесь образовалась глубокая бездна. Расхождения между членами правительства или между правительством и Комиссией сотрудничества тем или иным образом устранялись, а вот воздвигнуть переправу над бездной, т. е. перебросить мост через нее, было делом немыслимым.

Политики и неполитики, члены правительства и члены Комиссии девяти — все были едины. Едины в том, что не следует сопротивляться и бороться, что нужно примириться с обстоятельствами. Торговаться с немцами, льстить немцам — это одно. Но действовать одновременно по поручению немцев, пытаясь сломить дух сопротивления в народе — это совсем другое.

Здесь утверждали, будто Скавениус всегда козырял своим доверием у немцев, когда хотел утвердить собственное мнение. Он всегда грозил отставкой, когда обстоятельства в стране складывались неблагоприятно. Он знал, что немцы не примирились бы с его отставкой. Так принято говорить. Но на суде не привели ни единого доказательства, подтверждающего серьезность этих угроз, и я обращаю внимание, что Стаунинг тоже грозил уйти в отставку, если не согласятся с его пожеланием идти навстречу немцам.

Однако большее преступление, на мой взгляд, состояло в том, что слишком долго выжидали. Национальное коалиционное правительство действовало медленно и нерешительно, но совершенно очевидно в определенном направлении — в направлении коллаборационизма. Немцам не только льстили, не только потакали, но вместе с ними строили совместные планы насчет лучшего использования страны.

Слова, которые правительство неустанно повторяло в своих обращениях к народу, были спокойствие и порядок. Несмотря на все оскорбления, причиняемые немцами, нас призывали к спокойствию и порядку. Датчан арестовывали и заключали в тюрьмы, страну грабили, датских рабочих принуждали ехать в Германию, и все это под лозунгом — спокойствие и порядок. Постепенно мы превратились в бесправных людей на службе у немецких господ, подобно африканским неграм, а по радио все кричали свое да свое: спокойствие и порядок.

Возможно, правильно, что Скавениус, Гуннар Ларсен и Тюне Якобсен должны быть осуждены. Не спорю. Но осуждены не они одни. Вместе с ними должны предстать перед судом политики, также сидевшие в правительстве. Они должны нести свою долю ответственности за проводимую тогда политику.

Не политики сказали «нет» 28 августа. Народ Дании сказал свое решительное слово. И немцы распустили правительство не потому, что оно не хотело выполнить то или иное требование, а потому что оно не в состоянии было больше обеспечить спокойствие и порядок в стране. Пока правительство имело в народе влияние, немцы позволяли ему сидеть. Выборы показали, что нацисты в любом случае не могут сформировать правительство, которое пользовалось бы поддержкой датчан.

Теперь правительство потеряло доверие народа, и немцам оно было ни к чему. Во время данного судебного разбирательства широко обсуждались те заявления, которые были сделаны правительством для поднятия хорошего настроения у немцев.

Может быть, стоило обратить больше внимания на те многочисленные заверения, будто с народовластием в стране обстоит все в порядке. В действительности оказалось, что народовластие было полностью выхолощено, парламентская жизнь превратилась в кулисы, за которыми скрывались настоящие правители Дании: немцы.

Вот эти-то кулисы были сорваны 29 августа. Теперь каждый мог видеть, кто правил страной. Но даже на своем смертном одре правительство твердило свое: Спокойствие и порядок.

Эрик Скавениус стоит перед этим судом, который есть Суд Народа, не как отдельная личность, но как представитель определенной политики. Она является выражением национальной пассивности, она, эта политика, проводилась задолго до оккупации страны. Не он, как я уже неоднократно показал, выдумал датскую внешнюю политику, он следовал только традициям в ее проведении. Эта внешняя политика велась за спиной народа. И кто был в ответе за нее? Разве не политики? Только когда враг пришел в нашу страну и наша внешняя политика стала также нашей внутренней политикой, мы распознали ее суть, и народ сказал ей свое «нет».

Это была политика Скавениуса, закончившаяся 29 августа, но ее можно было бы в равной мере назвать политикой Стаунинга или политикой Буля. Потому что в стане этих трех не было разногласий. Но разногласий не было и с другими политиками по поводу основных линий в проведении этой политики.

Высший суд, вам даны особые полномочия. Вы вправе судить или миловать. Вы можете отклонить обвинение. Суд имеет также право продолжить процесс до тех пор, пока все виновные не окажутся на скамье подсудимых. Пока не будут собраны все сведения, пока все ответственные за политику времен оккупации не отчитаются за содеянное, пока вся правда не выйдет наружу. Вот тогда и возможно будет вынести справедливый приговор.

Итак, мое заключение — либо суд должен оправдать обвиняемых, либо: привлечь всех известных членов правительства и политиков к ответу. Судить только Скавениуса, Тюне Якобсена и Гуннара Ларсена было бы хуже, чем вообще никого не судить.

Председательствующий: Согласно закону, лежащему в основе любого процессуального дела, включая наше, Председательствующий обязан до вынесения окончательного приговора выступить с наставлениями правового характера, и они, эти наставления, должны быть высказаны публично.

Обвинение требует приговора суда трем лицам на том основании, что они вели политику, поставившую под угрозу самостоятельность Дании, что они определенным образом, преступая все границы дозволенного, поддерживали немецкие военные устремления, что они выдавали немецкой полиции датских граждан, и поэтому некоторые из них попадали в немецкие концентрационные лагеря, что они пытались сломить в народе волю к сопротивлению и бороться в интересах врага с датскими саботажниками.

Здесь, перед судом, защитник требовал либо оправдания обвиняемых, либо: суд должен предъявить обвинение в равной мере другим известным членам правительства и политикам и привлечь их в равной мере к ответственности. Защита права, согласно конституции суд имеет на то право.

Обвинение привело большой негативный материал, но особую важность приобретает следующая документация, а именно: работа Скавениуса в деле создания таможенной и валютной унии и его политическая деятельность, направленная против Советского Союза. Обвинитель хорошо аргументировал, что Гуннар Ларсен в большом и малом поддерживал эту политику и своей деятельностью в «Комитете восточных областей» претворял ее в жизнь. Это обвинение в высшей степени серьезно, поскольку речь идет о стране, союзнице Дании, с которой мы в нашей истории не имели никаких недоразумений или осложнений.

Что касается третьего обвиняемого, Тюне Якобсена, то ему вменяется в вину, что он не предпринял никаких мер для спасения заключенных в лагерь Хорсеред коммунистов до того момента, как в лагерь 29 августа вошли немцы. Еще доказано, что он в своих циркулярах поручал полиции уделять особое внимание сторожевым постам против саботажников, вооружать постовых и обучать их владению огнестрельным оружием. Наконец, он призвал полицию пользоваться услугами доносчиков и нацистских организаций для выявления зачинщиков во время волнений и забастовок до 29 августа.

Таково в основных своих чертах это обвинение, оно достаточно четко аргументированно; кроме этих прямых улик имеется еще ряд косвенных, но меньшего значения.

Помимо того защита очень основательно пыталась доказать, пользуясь документальными материалами, что действия обвиняемых никоим образом не противоречили действиям правительства и политикам ригсдага и что все происходящее во время оккупации развивалось в соответствии с давними традициями внешней политики Дании.

Теперь задача суда состоит в том, чтобы взвесить все эти утверждения и доказательства «за» и «против». Я лично хочу к тому же привести один пример, который наглядно покажет, какие трудности возникают при разбирательстве настоящего дела. Обвинитель говорил о датских рабочих, которые ехали в Германию на работу. Было доказано, что разными путями пытались раздобыть требуемую немцами рабочую силу, и нельзя не согласиться, что министерство иностранных дел недостаточно информировало население о действительных условиях в штрафных лагерях, куда попадали датские рабочие из-за малейшей провинности, как-то: пустяковые ошибки в работе или отказ выполнять ее. Здесь нам хотелось заметить следующее: Скавениус не мог открыто выступить с такого рода сведениями, не вызвав серьезных политических осложнений. В данном случае необходимо судить, исходя из положения страны в период оккупации, а не с точки зрения нормальных отношений в демократической стране.

Намного серьезнее другой пункт обвинения. Основанием ему послужило содержание циркуляра, направленного министерством труда и социальных дел социальному Комитету от 29 июля 1940 года. Бесспорно, что это послание дало социальным конторам некоторые полномочия производить давление на безработных, убеждая их ехать на работу в Германию, и я лично полагаю, что это послание имеет весьма сомнительный характер. Но когда обвинение огласило этот документ на суде, нельзя не обратить внимание, что он ни при коих обстоятельствах не отягощает вину кого-либо из трех обвиняемых, которые, вполне возможно, вообще не знали о его существовании, и в этом случае вся ответственность целиком ложится на министра, изготовившего это послание. Таким образом, здесь обвинение привело доказательства, подтверждающие лишь мнение защиты.

Открывая первое заседание нашего Суда, я специально подчеркнул, что на этом судебном процессе речь пойдет о главных политических линиях и что мелкие незначительные факты не подлежат обсуждению. Таково было мнение перед началом разбирательства, неизменным оно остается и в конце его. Я нахожу, что защищающая сторона права в своих рассмотрениях, полагая, что Суд обязан выявить общий политический фон тех лет.

Точка зрения обвинения: политика сотрудничества была чисто внешней, она дала возможность силам сопротивления в народе расти и крепнуть. Обвинитель не желает признать противоречия, имевшего место между политиками и движением Сопротивления. Политики сказали немцам «нет» в нужный момент, и, когда они ушли в отставку, начало активно действовать движение Сопротивления. Те усилия, которые правительство неустанно прилагало, чтобы обезвредить движение Сопротивления, в действительности были видимостью, дабы сбить немцев с толку и дать возможность и время укрепиться Сопротивлению.

Точка зрения защиты: никакого принципиального разногласия между политиками и неполитиками не было, ярко выраженное противоположение существовало между политическими кругами и народом. Под давлением движения Сопротивления 29 августа правительство вынуждено было уйти в отставку. По мнению защиты, правительство и политические партии можно упрекнуть в том, что они делали только вид, будто в стране соблюдается парламентарная демократия, хотя на самом деле ее не было и в помине. Уверяли всех в том, что парламентарная демократия цела и невредима, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что оккупанты заправляли всюду, а правительство должно было — охотно или менее охотно — выполнять данные им приказы. Защитник указал, что такой метод правления был одним из опаснейших, так как создавал иллюзию относительной свободы, тогда как никакой свободы вообще не было. Это была игра, которую народ прекратил 29 августа.

Есть еще один вопрос, относительно которого суд обязан занять позицию, так как во время судебной процедуры он возникал, но периферийно и не обсуждался. Эрик Скавениус, давая показания Суду, спросил: а что стало бы с нашим промышленным потенциалом, если бы правительство не пыталось в своей политике любыми средствами избежать катастрофы.

Следует, вероятно, ясно представить себе последствия, если бы мы перешли к открытому сопротивлению оккупантам: наши города исчезли бы с лица земли, как это имело место в Польше, наши фабрики были бы до основания разрушены, наши дома сожжены, скот забит или угнан, а наш народ влачил бы жалкое существование в голоде и холоде, как это случилось с другими, покоренными немцами народами.

Но, с другой стороны, нужно спросить: а что было бы, если бы тогдашняя политика продолжалась и если бы политикам удалось обезвредить саботажников и движение Сопротивления? Возможно, союзники рассматривали бы нас как экономический тыл Германии, наши города и промышленные предприятия были бы разрушены дотла непрерывными бомбардировками и сегодня представляли бы груды руин, как это случилось с немецкими, некогда цветущими городами. Существуют показания союзников — они должны быть учтены в нашем процессе — о том, какое значение придавало Верховное командование союзных войск саботажам, проводимым датскими патриотами.

Наконец, есть нечто, о чем мы не очень охотно говорим вслух, потому что не любим чересчур высоких слов, таких как: честь нашей страны и нашего народа. Но что бы мы делали сегодня, если бы наш народ молчал и терпел, не боролся с захватчиками? Какой комплекс национальной неполноценности носили бы мы сегодня в себе!

Этот круг вопросов предстоит еще внимательно изучить, прежде чем Суд вынесет окончательный приговор.

На этом я объявляю заседание закрытым.

Послесловие

Все выступления в этой книге за исключением выступлений председательствующего, обвинителя и защитника являются подлинными. Были использованы следующие источники:

Niels Alkil: Besættelsestidens Fakta.

Frit Danmarks Hvidbog.

Det illegale Frit Danmark.

Rigsdagstidende.

Oluf Pedersen: Den politiske Modstand under Besættelsen.

Thune Jacobsen: På en Uriaspost.

Interview med Erik Scavenius i «Information» 21. September 1945.

Примечания

С. 29. Парламентская Комиссия была создана в 1945 г. для расследования политики правительства в годы оккупации и продолжала свою работу до 1953 г. Членами Комиссии были Мартин Нильсен и коммунист-адвокат Карл Мадсен. По одним данным, документы были собраны в 30 томах, по другим — в 35. В 7 томе находилась документация об аресте коммунистов. Письма Кирка к родным, к министру юстиции Тюне Якобсену, которого Кирк называл варежкой, приспосабливавшейся к руке, на которую ее надевали, к другу Хартвигу Фришу хранились частично в архиве парламентской Комиссии, частично в министерстве юстиции. В 60-е годы был открыт доступ к архивам. См.: Hans Kirk. Breve fra Horserød, udg. Børge Houmann, 1967.

Фолькетинг — вторая нижняя палата ригсдага, с 1953 г. название парламента в Дании.

С. 30. Только Государственный суд в Дании имел право судить министров по требованию короля и фолькетинга.

Ригсдаг — название парламента в Дании до 1953 г.

С. 33. Дания была оккупирована 9 апреля 1940 г. без сопротивления. Страна оказалась в двусмысленном положении: не союзница Германии, но и не воюющая с ней страна. Оккупация не была неожиданной. Датская миссия в Берлине знала о готовящемся вторжении, но правительство Дании надеялось на Договор о ненападении, заключенный с Германией в мае 1939 г. Датские литературные журналы 30-х годов, как-то: «Монде», «План», «Культуркампен» на свой лад писали о надвигающейся опасности. Своеобразная ситуация Дании периода оккупации послужила материалом для многочисленных документальных и художественных книг.

Лига наций — международная организация, учрежденная в 1919 г. с целью развития сотрудничества между народами и для обеспечения мира и безопасности. Дания вступила в Лигу наций в 1920 г. В декабре 1939 г. СССР исключили из Лиги под предлогом войны с Финляндией, но скандинавские страны голосовали против санкций и воздержались при голосовании об исключении. Фактически Лига наций прекратила свое существование перед войной. Формально распущена в 1946 г.

С. 35. Многопартийная система в Дании сложилась к концу XIX века; 4 «большие» партии Дании: Социал-демократическая, Консервативная, Венстре, Радикальная (последняя выделилась из Венстре в 1905 г., представляла интересы мелкого крестьянства и мелкой буржуазии); в 1901 г. было образовано первое парламентарное правительство.

Министры-неполитики, т. е. министры, не занимающиеся профессионально политикой. Скавениус — дипломат, Гуннар Ларсен — предприниматель, Харальд Петерсен — чиновник, Тюне Якобсен — полицейский.

Стаунинг, Торвальд (1873–1942) — председатель социал-демократической партии с 1910 по 1942 гг., премьер-министр Дании (1924–1926, 1929–1940, 1940–1942). В период правления Стаунинга было проведено много социальных реформ. Его называли «отцом нации».

С. 42. Комиссия сотрудничества, или Комиссия девяти, был создана для контроля за действиями правительства в период оккупации и для расширения связей между правительством и ригсдагом.

C. 44. Перед второй мировой войной три коммуниста: Аксель Ларсен, Мартин Нильсен и Альфред Енсен были членами фолькетинга.

С. 51. Государственный Совет состоит из короля и правительства.

«Положение Норвегии» — Норвегия, как и Дания, была оккупирована 9 апреля 1940 г.; королевская семья находилась в эмиграции в Англии; марионеточное правительство Квислинга не было парламентарным, и власть в стране по сути была в руках рейхсканцлера Тербовена.

С. 52. «Присоединение к пакту трех держав» — имеется в виду, что между Германией и Японией в 1936 г. был заключен пакт по борьбе с коммунизмом, позже к нему присоединилась Италия. Срок действия договора истекал в 1941 г. На обращение Германии к другим странам присоединиться к пакту Норвегия, Швеция и Финляндия ответили отказом.

С. 53. «Двадцатилетие фашистской эры и шестнадцатилетие Шоа» — эта фраза в книге взята в кавычки, ее следует понимать как цитату, но обнаружить оригинал нам не удалось. Мы полагаем, что речь идет о дате установления фашистской диктатуры в Италии в 1922 г. и начале систематического преследования евреев в Европе.

Вильгельмштрассе — улица в Берлине, где во времена третьего Рейха находилось министерство иностранных дел.

С. 54. Хенрик Кауфман (Henrik Kauffmann) — датский посол в Вашингтоне, противник политики сотрудничества с Германией. Когда 25 ноября 1941 г. Скавениус подписал Антикоминтерновский пакт, Кауфман призвал правительство покончить с антинациональным курсом.

Вильгельм ля Кур (Vilhelm la Cour, 1883–1974) — доктор филологических наук, историк, публицист; член консервативной партии, убежденный антинацист; в 1941 г. был два раза незаконно осужден, по инициативе Скавениуса в июне 1942 г. был уволен из гимназии. Большой популярностью пользовались его выступления в «высшей народной школе». Вел борьбу со всеми, кто, по его мнению, являлись врагами Дании.

С. 55. Клуб Черчилля в Ольборге — группа подростков, которая в 1942 г. по-своему оказывала сопротивление немецким оккупантам. Они крали армейские фуражки, писали антинемецкие лозунги и т. п. Все они были арестованы и осуждены в соответствии с датским законодательством.

С. 56. Гаагские конвенции — международные конвенции о законах и обычаях войны, принятые на 1-й (3 конвенции) и 2-й (13 конвенций) мирных конференциях в Гааге в 1899 и 1907 гг. Они содержат положения о мирном разрешении международных споров, нейтралитете, о защите мирных жителей, режиме военнопленных, участи раненых и больных и т. д.

С. 57. Енс Кристиан Кристенсен (1856–1930) — учитель по образованию, председатель партии Венстре, премьер-министр (1905–1908), позже работал в разных министерствах.

Капитан Лютке — в 1906 г. Дания, чтобы обезопасить себя и сохранить свой нейтралитет на случай войны, начала вести секретные переговоры с Германией, известные как «миссия капитана Лютке».

С. 58. Хартвиг Фриш (1893–1950) — социал-демократ, политик, член фолькетинга в годы оккупации; друг Ханса Кирка. Во время войны выступал против активного Сопротивления. Министр просвещения в 1947-49 гг. См. «Письма из Хорсереда» Ханса Кирка, № 52, 53, 55, 61, 62.

Аксель Ларсен (1897–1972) — председатель коммунистической партии Дании, член фолькетинга. Впервые коммунисты прошли в фолькетинг в 1932 г., это были Аксель Ларсен и А. Мунк-Петерсен. Аксель Ларсен был арестован позже других коммунистов, что дало повод для версий разного толка: ходили слухи, что он был связан с тайной немецкой полицией.

С. 58–59. «… во время событий в Чехословакии нынешней весной» — имеется в виду захват Чехословакии в октябре 1938 г. и марте 1939 г. фашистской Германией на основе Мюнхеновского соглашения 1938 г. (оно предусматривало с согласия участников — премьер-министров Великобритании, Франции, Германии, Италии — отторжение от Чехословакии Судетской области и передачу ее Германии, а также удовлетворение территориальных претензий со стороны правительств Польши и Венгрии).

С. 68. 29 августа 1943 года правительство Скавениуса ушло в отставку, отказавшись удовлетворить требования немцев. Эта дата — поворотный пункт в истории Сопротивления. Был создан Совет Свободы, будущее правительство Дании.

Движение Сопротивления в Дании состояло из разных группировок: коммунистов, партии Данск Самлинг, объединения Свободная Дания, боевой группы Бопа. В 1943 г. все группировки собрались для выработки общей программы и образования правительства Свободы (=правительство Освобождения), они начали переговоры с политиками. Большую роль в деле Сопротивления немецким оккупантам играла нелегальная пресса. Листовки с призывами бороться за освобождение Дании стали распространяться сразу же после оккупации страны. Но если в 1940 г. было зарегистрировано всего 2 газеты, то в 1941 г. их было 49, а в 1944 — 254. Особенно популярна была «Свободная Дания» («Frit Danmark»), редакция которой состояла из представителей разных политических группировок, к примеру, коммуниста Акселя Ларсена и консерватора Кристмаса Мёллера.

С. 70. Вернер Бест — член национал-социалистической партии, политик; в 1935 г. занимал руководящий пост в министерстве внутренних дел Рейха; в 1940-42 гг. находился во Франции в военном управлении, в 1942-45 гг. уполномоченный Рейха в Дании, был приговорен в Дании к смертной казни, замененной пожизненным тюремным заключением; в 1951 г. помилован.

Квислинг, Видкун Абрахам Лауритц Юнссон (1887–1945) — глава норвежской национальной партии, офицер, военный атташе в Петрограде (1918–1919), ближайший помощник Фритьофа Нансена в комитете помощи России и Армении, в 1931-33 гг. министр обороны; во время вторжения Германии в Норвегию оказался в департаменте обороны и по радио провозгласил, что «национальное правительство» во главе с ним пришло к власти. Квислинг и его партия на самом деле были марионеточным правительством, находящимся в полном подчинении у немецкого комиссара Рейха Тербовена; в феврале 1942 г. образовалось второе «национальное правительство». На основе дневника А. Розенберга выяснилось, что Квислинг уже в 1939 г. вел переговоры с немцами о государственном перевороте в Норвегии. В 1945 г. Квислинг был арестован, на процессе он отрицал свою вину и оправдывал свои действия интересами страны; он был приговорен к смерти за предательство родины и за соучастие в убийствах, просьба о помиловании была отклонена, приговор был приведен в исполнение 24 октября 1945 г. Benjamin Vogt. Mennesket Vidkun forrrederen Quisling. Oslo, 1965.

C. 72. Риббентроп, Иоахим (1893–1946) — министр иностранных дел в правительстве Гитлера (1938–1945). Казнен по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге.

С. 75. Ландстинг — верхняя палата ригсдага, ей принадлежала законодательная власть; избирательное право в эту палату было ограниченным.

С. 76. Фриц Клаусен (1893–1947) — врач, учился в немецких университетах, в первую мировую войну служил в германской армии; с 1933 г. председатель национал-социалистической рабочей партии Дании (=НСРПД), образованной в 1930 г. в пограничных с Германией районах; в 1939-43 гг. представляет НСРПД в фолькетинге, в 1943-44 гг. служит в немецкой армии, после капитуляции Германии арестован по обвинению в предательстве родины, умер в заключении до вынесения приговора.

С. 78. Попп-Мадсен — нацистский адвокат.

«Апельсины пали не в его тюрбан» — имеется в виду текст драматической сказки «Аладдин, или волшебная лампа» (1805) датского писателя-романтика Адама Эленшлегера (1779–1850). По велению богатого купца Синдбада в день ярмарочного гулянья выбрасывают в толпу уличных мальчишек апельсины, два апельсина ловит главный герой сказки Аладдин, а третий падает ему прямо в тюрбан.

С. 81. Корпус Шальбурга был сформирован из датчан, работавших на немцев. Многие из них воевали добровольно на восточном фронте. Назван по имени датского офицера, служившего у немцев. Хипо-корпус, организованная немцами вспомогательная полиция из датчан.

С. 82. Пост Уриа — неприятная опасная должность; письмо Урии — (библ.) роковое предательское письмо.

С. 86. К. К. Стайнкэ (1880–1963) — юрист, социал-демократ; в 1924–1926 гг. датский министр юстиции, 1929–1935 гг. министр социального обеспечения, 1935–1939 гг. министр юстиции. Известны законы Стайнкэ, направленные на улучшение социальной жизни народа. Он создатель современной системы социальной защиты.

С. 87. Арест коммунистов был произведен сразу после нападения фашистской Германии на Советский Союз. Немцы потребовали выдачи ведущих коммунистов, но датская полиция, ведущая с 30-х годов картотеку на всех левоориентированных датчан, арестовала больше 300 человек. Арест противоречил датской конституции. «Постыдной главой в истории датского судопроизводства» назвал адвокат Карл Мадсен арест коммунистов. Официальная версия гласит, что коммунистов арестовали для их же блага, для их безопасности. Кирк провел в заключении 26 месяцев. С самого первого дня он занял позицию протеста и неподчинения. Он был причиной всех лагерных беспорядков, писал письма-протесты, с презрением относился к представителям власти в лагере.

С. 90. Лагерь Хорсеред находился на севере Зеландии, состоял из нескольких деревянных бараков, сооруженных для беженцев и военнопленных в первую мировую войну. За неимением другого лагеря арестованные в 1941 г. коммунисты находились в лагере Хорсеред. Иногда его называют концентрационным лагерем (также в работах на русском языке), но это неправильное утверждение. По свидетельству самого Ханса Кирка, заключенного № 6, или адвоката Карла Мадсена, в лагере они не голодали, их не били и не пытали, многие тюремщики были их друзьями. Кирк получал книги из библиотеки и написал в лагере роман. Вся трагедия заключалась в том, что коммунистов арестовали на их родине вопреки датскому законодательству, но с согласия датского правительства, что они чувствовали себя заложниками. 29 августа 1943 г. немцы вошли в лагерь, и заключенные, которые не успели бежать, попали в настоящие концентрационные немецкие лагеря.

С. 96. Конокрад — кличка Рудольфа Кристиансена, шпиона и доносчика, работавшего на датскую полицию и оккупантов. Был ликвидирован датским движением Сопротивления.

С. 97. Профессор Оле Хиевитц (Ole Chiewitz, 1883–1946) — профессор-хирург, редактор газеты «Свободная Дания», арестован в декабре 1942 г.; член Совета освобождения.

С. 100. Розенберг, Альфред (1893–1946) — один из идеологов фашизма, с 1933 года руководитель внешнеполитического отдела партии, с 1941 г. министр оккупированных восточных территорий. Казнен по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге.

С. 107. Доктор Джекиль и мистер Хайд — персонаж философско-психологического романа «Странная история д-ра Джекиля и м-ра Хайда» (1886) английского писателя Р. Л. Стивенсона (1850–1894), с помощью химикалиев он может превращаться из одного человека в другого.

С. 108. Осудить булочника вместо кузнеца — это значит осудить невиновного вместо виновного. Защитник имеет в виду рассказ «Кузнец и булочник» классика норвежской литературы Юхана X. Весселя (1742–1786): по просьбе горожан был осужден на смерть не кузнец, убивший в гневе своего противника, а булочник Андерс Педерсен, поскольку кузнец в городе был один, а булочника два.

С. 113. «Свободная Дания» — группа движения Сопротивления, выпускала нелегальную газету «Свободная Дания».

Могенс Фог (1904–1990) — доктор медицинских наук, профессор, врач, в 20-е годы примыкал к группе социалистических медиков; член коммунистической партии, редактор газеты «Свободная Дания», член Совета Свободы, в 1945 г. министр особых дел в фолькетинге; один из основателей социалистической народной партии; в 60-е годы ректор Копенгагенского университета. (См. его книги воспоминаний: «Efterskrift 1904-45», 2. opl. 1976; «Efterskrift 1946 og resten», 1977).

C. 118–119. Кристмас Меллер (1894–1948) — политик, председатель консервативной партии (1932–1939), после заявления Скавениуса в знак протеста вышел из состава коалиционного правительства; занимал позицию открытой критики фашистской Германии и активного сопротивления немецким властям; один из основателей «Свободной Дании»; в мае 1942 г. нелегально переправляется с семьей в Англию и выступает по Би-Би-Си с призывами к датскому народу бороться за свободу. В правительстве Освобождения занимает пост министра иностранных дел.

С. 128. Хольгер Датчанин — мифологический образ, он спит в замке Кронборг (Хельсингер) и просыпается, когда страна нуждается в защите.

C. 131. «Золотые шнурки» — так называют обычно чиновников на высоких государственных постах, не имеющих университетского академического образования. В книге говорится об их союзе.

С. 136. Хевдинг Тенге — главный герой исторических книг Карит Етлар/Carit Etlar (настоящее имя Карл Бросбелл/Carl Brosboll, 1816–1900), библиотекаря Королевской библиотеки в Копенгагене. В Дании пользуются особой популярностью его книги, повествующие о войне со шведами 1658-60 гг.: «Хевдинг Генге»/«Gøngehøvdingen» (1853) и «Вахтмейстер королевы»/«Dronningens Vagtmæster» (1855).

Йеппе Окьер (1866–1930) — датский писатель, родом из бедной крестьянской семьи. Рано примкнул к социал-демократическому движению, выступал с речами и докладами против социальной несправедливости и неравенства. Его роман «Дети гнева» (1904), вызвал в стране такой отклик, что привел к учреждению Союза сельских рабочих, Комиссии батраков, а в 1921 г. вышел закон о прислуге, кардинально изменивший нечеловеческие условия жизни бедных слоев населения. Но наряду с социальными произведениями Окьер пишет лирические стихи в духе Роберта Бёрнса. Переложенные на музыку композиторами Карлом Нильсеном и Торвальдом Огордом, они широко известны и в современной Дании, к примеру, «Песни ржи».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ханс Кирк и Мартин Нильсен
ПРОЦЕСС по делу СКАВЕНИУСА

От переводчика

Предисловие

От издательства «Танинг&Аппель»

Первое заседание

Второе заседание

Третье заседание

Четвертое заседание

Пятое заседание

Шестое заседание

Седьмое заседание

Восьмое заседание

Послесловие

Примечания