Мэри Роуч

Жуй, глотай. Что происходит с едой, после того как ее проглотили...

Посвящаю Лили, Фебе и моему брату Рипу

Введение

В 1968 году в студенческом городке Калифорнийского университета в Беркли шестеро молодых мужчин совершили нечто беспрецедентное и далеко выходящее за рамки всего общепринятого. Нет, они не участвовали в акциях гражданского неповиновения и не употребляли «расширяющие сознание» галлюциногены, несмотря на окружающую обстановку и общественную атмосферу тех дней. Принимая во внимание тот факт, что описываемое событие совершалось в стенах факультета пищеварения, я даже не могу со всей уверенностью утверждать, носили его непосредственные участники брюки клеш или имели бáчки необычной формы. Мне известно только самое неоспоримое: шесть мужчин вошли в лабораторию метаболизма, где в течение двух дней пробовали пищу, приготовленную из мертвых бактерий. Так занялась заря новых космических исследований, начатых с лихорадочным возбуждением.

NASA нацелилось на Марс. Однако корабль, загруженный едой для двухлетней миссии, увы, был бы слишком тяжел для запуска. Это обстоятельство подталкивало к разработке рациона, основанного на «биорегенерации». Или, проще говоря, выращенного на отходах жизнедеятельности самих астронавтов. Результаты эксперимента нашли отражение в названии итоговой научной статьи: «Непереносимость человеком бактерий в качестве пищи». Испытуемых мучили головокружение и рвота. Кроме того, в течение 12 часов «пищевой образец Г» 13 раз провоцировал их к опорожнению кишечника. Вполне воодушевляет к продолжению исследований, правда? Бледно-серый Aerobacter, подаваемый к столу в виде «кашицы», был, как отмечалось, «неприятно-слизистым», а H. eutropha отличалась «галогеновым привкусом».

Некоторые специалисты, трудившиеся в той же области, смотрели на сей эксперимент искоса. Процитирую мысль, обнаруженную в статье об искусственной космической пище. «Мужчины и женщины… не поглощают нутриенты. Они употребляют в еду то, что служит им пищей. Более того, они [мужчины и женщины]… едят специально приготовленные блюда. Возможно, биохимику или физиологу, взирающему на многое исключительно с позиций своей научной дисциплины, этот аспект человеческого поведения может показаться несущественным или даже легкомысленным. Тем не менее корни его уходят глубоко в человеческую природу».

О чем тут речь, догадаться несложно. В стремлении непременно найти решение, команда из Беркли, пожалуй, кое-что упустила из виду, слишком уж сузив свой взгляд на вещи. В конце концов, если вы хотите определить, каков на вкус свет уличных фонарей, возможно, стоит на некоторое время отвлечься от экспериментов с питанием. Однако я хотела бы высказаться и в защиту «биохимика или физиолога, взирающего на многое исключительно с позиций своей научной дисциплины». Как писатель, я бесконечно обязана этим ученым, искавшим ответы на вопросы, над которыми ранее не думали или перед которыми пасовали другие. Вот лишь несколько имен. Пионер гастроэнтерологии Уильям Бомонт в течение многих лет не раз исследовал, как работает желудок жившего в его доме слуги. Шведский врач Альгот Кей-Аберг однажды расположил на стульях в столовой 30 трупов, чтобы изучить способность человеческого тела принимать в желудок определенное количество воды. Франсуа Мажанди стал первым физиологом, определившим химический состав кишечных газов – в этом исследовании ему помогли четверо французских преступников, гильотинированных в процессе переваривания последней в их жизни трапезы. Филадельфийский специалист по диспепсии Дэвид Метц, наблюдая желудок в рентгеновском излучении, изучал, что происходит, когда победитель соревнования едоков заглатывает по два хот-дога одновременно – ученого интересовало, возможно ли в данном случае несварение. И конечно, наши «диетологи» из Беркли, подававшие к столу бактерии ложечками и нервно отступавшие назад – как шеф-повара, которым непременно нужно узнать, каковы их блюда на вкус. Кушанья не удались, однако сам эксперимент – уж не знаю, к лучшему или к худшему – вдохновил меня написать эту книгу.

Когда дело доходит до литературных описаний, связанных с едой, голос науки заглушают громкие требования кулинарного искусства. Мы склонны приукрашивать секс золотой филигранью любовных фантазий – и точно так же мы камуфлируем обыденную необходимость поддерживать свое бренное существование изысканной стряпней и требованиями утонченного вкуса. Я обожаю книги М. Ф. К. Фишер и Кэлвина Триллина. Но не меньшее восхищение у меня вызывают работы Майкла Левитта («Наблюдения за пациентом, страдающим от газов в кишечнике»), Д. К. Далтона («Экспериментальные исследования по определению возможности существования в желудке человека садового слизняка») и П. Б. Джонсена («Словарь дескрипторов запахов, типичных для сомов, выращенных в пресных водоемах со стоячей водой»). Я вовсе не утверждаю, будто мне не нравится вкусная пища. Я только хочу сказать, что наше телесное «оборудование» и очаровательные неординарные люди, его изучающие, интересны не менее, чем сияющие на фотографиях заготовки, которые мы в себя загружаем.

Да-да, людям нужна хорошо приготовленная еда. Но они все же поглощают пищевые продукты. Человек сначала перемалывает и увлажняет их, а затем посредством ритмичных волнообразных сжимающих движений отправляет в емкость, способную наполняться соляной кислотой и перемешивающую свое содержимое. Последнее затем проталкивается в систему труб, обладающих выщелачивающим эффектом, и, наконец, обращается в то, что неизменно было и остается самым могущественным табу в истории человечества. Завтрак – это только начало.

Мое первое знакомство с анатомией человека началось с пластмассового безголового и безрукого торса[1], предназначенного для изучения естественных наук и находившегося в классной комнате миссис Клафлин. Поверхность груди и часть грудной клетки были срезаны напрочь – как у жертвы какой– то неописуемой промышленной аварии, и взору открывались съемные внутренние органы во всей своей мертвенно-бледной красе. Торс, установленный на столе в задней части помещения, стойко выносил ежедневное потрошение 50 учащимися. Идея, заключавшаяся в предоставлении юным умам возможности исследовать внутреннее устройство собственных тел, оказалась, однако, абсолютно провальной. Органы примыкали друг к другу, словно частицы мозаики, и были чистенькими, как на выставке в витрине мясной лавки[2]. Части пищеварительного тракта отделялись друг от друга: пищевод – от желудка, а тот – от кишечника. Пожалуй, лучшим учебным пособием являлся пищеварительный тракт, представленный в цельном виде. Нечто подобное циркулировало в Интернете несколько лет назад: сквозная труба – от ротового отверстия до ректума.

«Труба», впрочем, не очень точная метафора, поскольку намекает на некую однообразность от начала и до конца.

Тонкий кишечник и ободочная кишка образуют клубок, напоминающий головной мозг, расплющенный броском о стену.

Кухню не перепутаешь со спальней. Точно так же – если представить себя миниатюрным путешественником по пищеварительной системе – не спутаешь рот с желудком или последний с ободочной кишкой.

Пищеварительный тракт напоминает анфиладу комнат, выход каждой из которых является входом в следующую – хотя все они своеобразны и имеют собственное назначение.

Я совершила тур по «трубе», мысленно следуя за крошечной «видеопилюлей» – маленькой цифровой камерой, формой напоминающей большую поливитаминную таблетку. Камера-таблетка документирует свои перемещения, как тинейджер со смартфоном в руках – «что вижу, о том пою»: снимая кадр за кадром по мере продвижения вперед. В области желудка снимки получаются мутно-зелеными со следами плавающей вокруг взвеси и неких «осадочных пород». Очень похоже на документальные съемки тонущего «Титаника». В течение нескольких часов кислоты, энзимы и мышцы желудка превращают все, за исключением наиболее упругих кусочков пищи (и, разумеется, камеры-таблетки), в кашицу, называемую химусом.

Но камера-таблетка следует далее – и вниз. Когда она прорывается через пилорус – привратник желудка, отделяющий его от кишечника, – картина резко меняется. Стенки тонкого кишечника – розовые, как у болонской сосиски, и плотно покрыты ворсинками-выростами длиной примерно по миллиметру. Они увеличивают общую площадь поверхности, нужной для усвоения нутриентов, и напоминают крошечные петельки на махровой ткани. Ободочная и прямая кишки – конечный участок пищеварительного тракта, где формируются отходы жизнедеятельности: здесь они скапливаются и лишаются избыточной влаги.

Пластмассовое туловище в классе госпожи Клафлин никак не отражало функционирование органов, поскольку их внутренняя поверхность оставалась скрытой. Тонкий кишечник и ободочная кишка казались чем-то настолько слитым в одну массу, что этот клубок отдаленно напоминал головной мозг, расплющенный броском о стену. Тем не менее я чувствую себя обязанной выразить хозяйке торса благодарность. Решиться разрушить стену, скрывающую абдоминальную область (пусть и сделанную из пластмассы), равнозначно приоткрытию завесы над самой жизнью. Я нахожу увиденное столь же пугающим, сколь и захватывающим – особенно потому, что под розоватой оболочкой во мне, как выясняется, существует параллельный мир. Я бы сказала, что в этой комнате для пятиклассников любознательность обрела способность преодолеть отвращение. Или страх. Или нечто иное, чем бы оно ни было, но что порой так надежно отделяет сознание от тела.

Первые анатомы обладали той же пытливостью. Они проникали в человеческую плоть, как будто ступали на земли неисследованного континента. И даже части тела получали названия, похожие на географические: перешеек щитовидной железы, панкреатические островки, тазовые вход и выход. Веками люди не видели разницы между желудочно-кишечным трактом и алиментарным каналом. Какими же приятными могли бы рисоваться картины безмятежного путешествия по его просторам! Скажем, чей-то обед начинает свой путь вниз по течению при попутном ветерке и следует без помех и препятствий, как туристы в мирном круизе по Рейну, а процессы пищеварения и выделения происходят сами собой, легко и свободно.

Да, именно это чувство – восторг открытий и наслаждение удивительными странствиями по новым местам – я и мечтала вдохновенно передать читателям. С этим настроением и взялась писать.

Однако задача оказалась непростой. Первое, с чем пришлось столкнуться в этой связи, – отвращение. Людям, страдающим анорексией, противна сама мысль о пище, которая должна попадать внутрь их организма, но которую они не могут заставить себя есть. В индуистской традиции брахманизма слюна может рассматриваться – в ритуальном смысле, – как столь сильный загрязнитель, что один-единственный плевок, даже лишь смочивший собственный губы человека, порой граничит с осквернением. Я помню, как, готовя одну из своих предыдущих книг, разговаривала с людьми из отдела по связям с общественностью NASA, которые решали, что им стоило бы показывать по телеканалу своей организации. Камеры обычно снимают текущую деловую активность в Центре управления полетами. Но едва оператор случайно поймает в объектив кого-то за ланчем на рабочем месте, камера быстренько ищет другой кадр. В обстановке, типичной для ресторана, оживленная атмосфера и всеобщее возбуждение отвлекают нас от биологической необходимости жевать и поглощать пищу. Зато одинокий человек с бутербродом воплощает собой именно то, чем и является: он – живой организм, удовлетворяющий свою потребность. Что же касается иных физиологических требований, то, пожалуй, в данном случае обойдемся без наблюдателей. Питание, и особенно его малопривлекательные побочные эффекты, табуированы не менее, чем спаривание и смерть.

Впрочем, иные запреты мне только на пользу. Туманная мгла, окутывающая пищеварение, скрывает целый пласт необычных историй – большей частью, еще не раскрытых. Пишут о мозге, сердце, глазах, коже, пенисе и женской «топографии», даже о волосах[3]. Но никогда – о нашей утробе. Ну что ж, хлебало и загрузочный лоток – мои.

Итак, словно откусив чего-то вкусненького, вы можете начать с начала и проложить себе дорогу к концу. Хотя мой труд и не является практическим пособием, посвященным вопросам здоровья, интерес к насущным проблемам пищеварения без удовлетворения не останется. И не только к личным вопросам. Например, способно ли тщательное пережевывание снизить уровень государственного долга?

Если в слюне полным-полно бактерий, почему животные зализывают свои раны? Почему бомбисты, готовые умереть, не прячут взрывчатку в прямой кишке? Почему наши желудки не переваривают сами себя? Почему хрустящая еда так привлекательна? Может ли запор стать вашим убийцей? И не запор ли убил Элвиса Пресли?

Порой будет трудно поверить, что я не ставила себе целью вызывать у вас приступы отвращения. Напротив, я в свойственной мне манере старалась проявлять сдержанность. Мне известно о существовании сайта www.poopreport.com, но я туда не заходила. Однажды, при чтении одной из библиографических ссылок к некой научной статье, мне случилось споткнуться о название работы «Запах фекалий больного ежа служит обонятельным стимулом для привлечения клещей» – но я переборола соблазн заказать себе копию. Вовсе не собираюсь утверждать, что все это грубо до отвращения. Нет. Я всего лишь полагаю, что нам предстоит познакомиться с чем-то не всегда очень приятным, но невероятно увлекательным. Ну ладно, ладно, иногда может быть и чуточку неприятно – но только совсем немного.

Глава первая

Как работает наш нос

Дегустировать и пробовать – разные вещи

Флейворист (аналитик-нюхач) Сью Лангстаф водит мотоцикл марки «Харлей-Дэвидсон». Это ей нравится по многим причинам. Но мне особенно запомнилось, как она говорила о воздухе, пьянящий поток которого бьет ей в ноздри, когда она несется под открытым небом. Он – как долгий, бесконечный, самопроизвольный вздох, наполненный ароматами[4]. Недаром же собаки всегда норовят высунуть голову из окна машины. И дело тут не в ветре, гладящем их по шерстке. Будь у вас нос, как у собаки или у Сью Лангстаф, запахи сами собой слагались бы для вас в цельную картину. Вот что чует нос Лангстаф на калифорнийском хайвее между Напой и местечком Сент-Хелена: скошенная трава; дизель-локомотив, пересекающий долину; сера, которой опыляют виноградники; чесночный дух, идущий от итальянского ресторанчика Боттега; запах гниющих растений, приносимый с реки Напа во время отлива; нагретое дубовое дерево на бондарне Демптоса; сероводород, которым веет от минеральных источников Калистоги; запах мяса, поджариваемого на гриле в драйв-ин-заведении Готта; пары алкоголя над открытыми ферментерами винодельни на Уайтхолл-лейн; сырая земля виноградника; копченое мясо Мастард-Грилля; сено; навоз.

Дегустация – в том значении, которое включено в понятие «дегустация вина» и которое имеет прямое отношение к действиям Сью, оценивающей тот или иной продукт, – это в основном работа обоняния. Если мы сохраняем контекст, в котором рассматриваются такие понятия, как дегустация или определение запахов, уместнее было бы говорить об идентификации вкусовых или ароматизирующих веществ. Здесь имеется в виду комбинация вкусовых осязаний (восприятие того, что улавливает поверхность языка) и ощущений, связанных с запахом, однако обоняние в данном случае значит больше. Человек различает пять вкусов: сладкий, горький, соленый, кислый и так называемый умами (вкус мясного бульона) – и почти бесконечное множество запахов. От 80 до 90 % нашего сенсорного опыта, связанного с едой, определяется обонянием. Сью может, кажется, отрезать себе язык, но все равно сумеет дать правильную оценку тому или иному продукту.

Работа Лангстаф… Похоже, это нечто вроде криминалистической одорологии (системы знаний о запахах). «Ко мне приходят с вопросом, например, о том, почему воняет вино». Сью способна выяснить, что это за «вонь» и откуда она взялась. «Неаппетитные» (или «дефектные» – на профессиональном сленге) запахи – суть подсказки, ведущие к понимаю того, что не все в порядке. Оливковое масло, припахивающее сеном или соломой, указывает на проблему с сушкой оливок. Пиво получает «больничный» запашок, если пивовар использовал хлорированную воду – возможно, только для ополаскивания оборудования. Запахи «кожи» или «лошадиного пота», примешавшиеся к аромату вина, говорят о том, что дрожжи Brettanomyces могли быть подпорчены.

Дегустация – это в основном работа обоняния. Уместнее было бы говорить об идентификации вкусовых или ароматизирующих веществ.

Нос служит нам хроматографом. Когда вы пережевываете пищу или согреваете во рту вино, появляются ароматические испарения. При выдохе эти «летучие переменные» поднимаются по задним отверстиям полости носа – или «внутренним ноздрям»[5] – и улавливаются обонятельными рецепторами, расположенными в верхней части носовых пазух. (Термин для этого внутреннего восприятия запахов – ретроназальное обоняние. Более привычное для нас «считывание» ароматов с помощью рецепторов, расположенных во внешней части ноздрей, называется ортоназальным обонянием). Информация поступает в мозг, который ищет ей соответствие. Чем же отличаются носы профессионала и любого из нас? Отнюдь не чувствительностью ко множеству оттенков запахов, характерных для еды или питья, а способностью отделять их друг от друга и идентифицировать каждый.

Человек различает пять вкусов: сладкий, горький, соленый, кислый, так называемый умами (вкус мясного бульона) – и почти бесконечное множество запахов.

Ну, скажем, так: «Сушеная вишня. Меласса – блэкстрэп»[6]. Лангстаф нюхает крепкий темный эль Noel. Мы с ней сидим в Beer Revolution в Окленде, Калифорния, где у меня офис (в городе, разумеется, не в пивном баре), а у Лангстаф – один из родителей в больнице. В этом баре всего хватает, но, в общем-то, он – умеренно сканки[7]. Выпить Сью была не прочь, и мы заказали четыре пива. Разумеется, в демонстрационно-дегустационных целях.

Пожалуй, Лангстаф не слишком разговорчива. Говорит она негромко и не спеша, предпочитая предложения без курсива и восклицательных знаков. Вопрос: «А какое пиво нравится вам, Мэри?» – пришелся на конец нашей беседы. Однако стоило ей сунуть нос в бокал, как в ней будто что-то включилось. Теперь она сидела прямо, речь ее ускорилась, а в словах ощущались живой интерес и сосредоточенность на предмете разговора. «По запаху это еще и как костер в походе. Дымком припахивает, обугленной древесиной. И еще – сундуком из кедрового дерева, сигарами, табаком… Какие-то предметы, темные на вид… Мужские домашние куртки». – Она прихлебнула из стакана. – «И шоколад во рту. Карамель, сухое какао…»

Я нюхнула эль. Тоже отхлебнула и погоняла во рту, стараясь мысленно заполнить все пробелы своего восприятия. Я могла бы сказать, что вкус интенсивный и сложный, однако мне не удалось определить ни единого из ощущавшихся компонентов. Но почему у меня ничего не получилось? Отчего так трудно обозначить оттенки запахов и вкусов? Ну, прежде всего, запахи – в отличие от прочих наших ощущений – воспринимаются подсознательно. Входящая информация поступает непосредственно в центры эмоций и памяти. Первое впечатление, которое аромат или оттенок вкуса формирует у таких, как Лангстаф, может быть промельком цвета, зрительным образом, ощущением тепла или холода – но едва ли сразу появится точное слово. «Индиа Пэйл Эль» – это ясно ощущаемый вкус хмеля и чего-то смолистого. Поэтому в стакане с «Ноэлем» прячутся смутные тени рождественской ели и темных курток, в которых дома ходят и курят мужчины[8].

Ну да, все так и обстоит. Мы, люди, созданы природой так, что зрение у нас сильнее обоняния. Визуальную информацию мы обрабатываем вдесятеро быстрее, чем сигналы носа. Этот факт подтвержден в процессе исследования, совместно проведенного в 2001 году в университете Бордо в Таленсе, Франция, командой энологов (виноградарей) и учеными, специализировавшимся в изучении сенсорного восприятия. 54 студента-энолога получили задание описать красное и белое вино, используя стандартную методику с применением винных дескрипторов. На втором этапе дегустации белое вино, уже опробованное ранее, требовалось сравнить с «красным», в роли которого выступало то же самое белое, но «секретно перекрашенное» в красное. (Эти тесты проводились, чтобы убедиться: цвет вина не влияет на определение его специфических особенностей вкуса и аромата). Имея дело с «красным» белым вином, студенты игнорировали описания, типичные для белого вина и, соответственно, применявшиеся ими на первом этапе. Напротив, экспериментальная группа предпочла прибегнуть к помощи дескрипторов настоящего красного вина. «Под влиянием визуальной информации, – отмечали авторы исследования, – дегустаторы пренебрегли информацией, поставляемой обонянием». Они полагали, что пробуют именно красное вино.

Словесное описание запахов и оттенков вкуса не дается нам от природы. Называть то, что видим вокруг, мы учимся в раннем детстве. Йохан Лундстрем, биолог и психолог, работающий в Центре изучения химических раздражителей в Монелле, Филадельфия, так говорит об этом явлении: «Малыш указывает на лампу, и мама отзывается: да, это лампа. Но вот ребенок чувствует какой-то запах. И что отвечает мама? Да ничего». Всю жизнь мы общаемся, полагаясь, прежде всего, на зрительные образы. Мало кто – за исключением, возможно, Сью Лангстаф – способен сказать: «Поворачивай влево – на запах сосисок для хот-догов, которые варятся на медленном огне».

Словесное описание запахов и оттенков вкуса не дается нам от природы. Называть то, что видим вокруг, мы учимся в раннем детстве.

«В нашем обществе, – сказала Лангстаф, стараясь перекрыть растущий гул, типичный для „счастливого часа“[9], – важно знать цвета. Мы должны отличать зеленый от красного. Куда менее важно различать запахи – скунсовый или сырых дрожжей, дегтя или обгорелой древесины. Какая разница. Все ужасны. Фу-у! Однако если вы – пивовар, такие различия в высшей степени значимы». Пивовары и виноделы постепенно учатся на опыте, постоянно оттачивая остроту своего восприятия и углубляя знания. Анализируя запахи и ароматы, они сравнивают различные партии продукции и ее составные части, учатся говорить на этом языке, передавая все оттенки смысла. «Похоже, – продолжает Лангстаф, – на то, как мы слушаем музыку в исполнении оркестра. Поначалу он звучит для нас как нечто целостное, но время и сосредоточенное усилие помогают научиться слышать и отдельные партии: гобой или флейту, или струнные»[10].

Что касается музыки – в том аспекте, который нас сейчас занимает, – то некоторые люди, похоже, родились, чтобы все тонко чувствовать. Возможно, у них больше обонятельных рецепторов или нервные связи в мозгу устанавливаются особым образом, или все вместе. Лангстаф, точно малое дитя, всегда любила нюхать кожаные вещи своих родителей. «Кошельки, портфели, туфли, – вспоминает она. – Я была странным ребенком». Мой бумажник лежит на столе, и я, не раздумывая, подношу его к ее носу. «Да, приятная штука», – произносит Сью, хотя я не заметила, чтобы она принюхалась. Скучновато быть дрессированной обезьянкой.

Если не брать в расчет генетические особенности людей, то, полагает Лангстаф, способности к сенсорному анализу развиваются, главным образом, на практике. Любители и начинающие могут поучиться с помощью наборов – таких, например, как Le Nez du Vin: в его составе множество пузырьков, внутрь которых помещены образцы химических веществ, воспроизводящие естественные ароматы.

Несколько слов о химикатах и ароматах. Все естественные ароматы имеют химическую природу. А иначе просто не было бы пищевых продуктов. Органические они или нет, созревшие полностью или снятые немного недозрелыми, растительного происхождения или животного – все наши продукты состоят из химических веществ. Как обозначить аромат свежего ананаса?

Этил 3-(метилтио) пропионат вкупе с лактонами, гидрокарбонатами и альдегидами в качестве группы поддержки. Нежнейшая квинтэссенция только что отрезанного ломтика огурца? Извольте: (E, Z) 2,4-нонадиенал. Незабываемый аромат груши сорта «барлетт»? Алкил (E, Z)-2,4-декадиеноат.

Все естественные ароматы имеют химическую природу. Иначе просто не было бы пищевых продуктов.

Из тех четырех полупинт, что стояли на столе между нами, Лангстаф предпочла бы самое легкое пшеничное с едва уловимым ароматом земляники. Мне же больше всего понравилось IPA. Но для нее этот эль – не тот напиток, который можно не спеша потягивать глоток за глотком. Скорее это то, чем хорошо запивать еду.

Я спросила Сью, более 20 лет работающую пивным дегустатором-консультантом и дважды выступавшую судьей на Большом американском фестивале пива, что она заказала бы в данный момент, если бы ей пришлось выбирать между марками IPA и Budweiser?

– «Будвайзер».

– Сью, о нет!

– Да!

То был первый восклицательный знак в нашей послеполуденной беседе. «Люди едва не презирают „Будвайзер“. Однако же это отлично сваренное пиво. Оно имеет чистый вкус, оно освежает. Если вам нужно скосить траву на лужайке и вы вошли в работу, но хотите сделать перерыв и глотнуть чего-то освежающего, едва ли вы станете пить нечто подобное». И Сью показала на IPA.

Из тех дескрипторов, которые описываются в Терминологическом словаре разновидностей вкусов и запахов, характерных для пива (случайно он как раз оказался со мной), Лангстаф выделила бы для Budweiser два: солодовый и вкус и запах еще не перебродившего сусла. Сью предостерегает от приравнивания сложности к качеству. «На винных этикетках и в рекламках, разбросанных в винных магазинах, вы можете прочесть множество описаний. Вас буквально забрасывают дескрипторами – и что же? Это не анализ ощущений. Это маркетинг».

А наше эго в этом отношении зависит от носа и языка. Даже те оттенки, которые профессиональные дегустаторы единодушно относят к «дефектным», могут оставлять ощущение превосходного вкуса. В качестве примера Лангстаф приводит маленькую пивоварню на севере Калифорнии: там варят «неправильный» напиток, «деформированный» участием в сбраживании сусла бактерий, действие которых принято считать вредным, портящим вкусовые качества. Под дурным влиянием или из желания, что называется, дойти до края, люди могут пробовать на вкус и одобрять самые разные вещи. Если некоторым нравится лимбургский сыр с запахом, похожим на запах пропотевших ног, или такой фрукт, как дуриан с его трупным духом, то стоит ли удивляться, что иные из нас готовы наслаждаться пивом, подпорченным бактериями? (Конечно, кто-то скажет, что всему есть предел.

Поскольку большинству из нас трудно определять качество по «шкале ароматов», мы пытаемся судить о нем по цене продукта. Это большая ошибка.

Если оставить оливковое масло в емкости, на дне которой лежат гниющие остатки, то появится особый запах. Воспользовавшись диагностическим колесом – круговой шкалой Лангстаф для оливкового масла, – мы получим следующее: «детские подгузники, навоз, рвота, испорченная салями, отстой в канализационном коллекторе и яма, заполненная отходами со свинофермы».)

Лангстаф профессионально дегустирует вино 20 лет. По ее мнению, разница между вином ценой в 500 долларов за бутылку и в 30 – в значительной мере дань очковтирательству. «Виноторговцы, продающие свою продукцию по 500 долларов за бутылку, сталкиваются с теми же проблемами, что и виноградари, предлагающие вино по 10. Решительно нельзя согласиться с утверждением, будто недорогое вино плохо сделано». В большинстве случаев люди вовсе не склонны выбирать дорогостоящее вино – при условии, что они не видели этикетки. Пауль Вагнер, дегустатор вина высшего ранга и основатель и постоянный участник промышленного блога Through the Bung-hole, во время своих занятий по маркетингу в Napa Valley College предлагает участникам специальную игру. Студентам, у большинства из которых за плечами по нескольку лет работы в своей отрасли, предлагается проранжировать шесть вин. Однако этикетки бутылок скрыты – по-моему, неплохой прием – пакетами из коричневой бумаги. Все эти вина нравятся самому Вагнеру. Как правило, одна из бутылок стоит не больше 10 долларов, а еще две – более 50 за каждую. «В течение последних 18 лет, – поведал он мне, – список предпочтений возглавляет, в среднем, самое недорогое вино. При этом две самые дорогие бутылки остаются в конце». В 2011 году каберне Gallo получило, по усредненным данным, высший балл, а Chateau Gruaud Larose (от 60 до 70 долларов за бутылку в рознице) заняло последнее место.

Беспринципные вендоры норовят обернуть к собственной выгоде ситуацию в Китае, где люди, жаждущие пополнить ряды нуворишей, могут не слишком тратиться на производство поддельного бордо. Аналогичное положение дел складывается и вокруг оливкового масла. По словам Лангстаф, «Соединенные Штаты – мусорная свалка для дрянного оливкового масла». Для европейских производителей не секрет, что американцы не большие его поклонники. Изменить такие национальные предпочтения ставит своей целью расположенный в кампусе Калифорнийского университета в Дэвисе Центр по изучению оливкового масла – новое подразделение Института виноделия и пищевых продуктов Роберта Мондави.

Все начинается с дегустации. Не знаю, кто из виноградарей впервые додумался сместить в ней акцент, придав основное значение не тому, что улавливает нёбо виноторговца, а тому, что ощущает язык простого потребителя. Как бы то ни было, это был ход гениального маркетолога. Дегустация вина плодит любителей-энтузиастов и коллекционеров, привлекает туристов, побуждает открывать магазины и проводить соответствующие соревнования (а не здесь ли рождается алкогольная зависимость?) – и все это работает на преумножение доходов индустрии с многомиллиардными оборотами. Оливковые деревья растут в той же климатической зоне и требуют тех же солнечных лучей, что и виноградная лоза. Люди, занятые культивированием оливкового дерева и производством оливкового масла, не раз бывали в долине Напа. Исходив ее вдоль и поперек, они восклицали: «А для нас тут не найдется местечка?»

Центр по изучению оливкового масла в Дэвисе, принадлежащий Калифорнийскому университету, не только организует дегустации, но и пригласил Лангстаф поработать коучем новой команды экспертов, специализирующихся в данной области. Группы дегустаторов (иногда их называют экспертными группами по дегустации) обычно состоят из профессионалов, занятых в промышленном производстве. Лангстаф стремится сориентировать тренинг-курсы на новичков, и причина этого проста: учить и передавать практические навыки тем, кто «знает, что ничего не знает», легче, чем «всезнайкам». На сайте Центра открыта запись на обучение дегустаторов-стажеров, и соискатели приходят. Среди них всегда находится хотя бы один, еще не чувствующий себя мальчиком-знайкой.

Центр по изучению оливкового масла несколько меньше, чем обещает его название. В нем всего одна комната и секретарь-совместитель, работающий в приемной, расположенной на первом этаже в помещении отдела по изучению сенсорного восприятия в институте Роберта Мондави. Бутылки с маслом и консервные банки с маслинами и оливками доверху заполняют все полки в шкафах и, кажется, норовят захватить еще и пол от стены до стены. Места для желающих попробовать себя в роли профессионального дегустатора высокого класса просто нет. Поэтому прибывшие собираются в соседнем помещении – оно называется дегустационно-демонстрационным залом виноградников Сильверадо и представляет собой одновременно лекционную аудиторию и учебный класс для будущих тестеров. (Администрация Сильверадо участвует в финансировании Центра. Кроме того, у каждого кресла есть свой спонсор, чье имя выгравировано на маленькой пластинке).

Лангстаф появляется нагруженная, как мул с тяжкой поклажей. Ее плечи оттягивают три объемистых сумки, а перед собой она толкает многоцелевую тележку, на которой громоздятся емкости с маслом, ноутбуки, фляги с водой и наборы пластиковых стаканчиков. На ней буланого цвета брюки, черные спортивные сандалии и рубашка в гавайском стиле – с короткими рукавами, но без островных мотивов. Сью зачитывает список: 20 имен. Среди них 12 новичков и шесть – продолжающие обучение.

Лангстаф формулирует основные правила для «подмастерьев»: являться на учебу без опозданий и уметь принимать происходящее. «Мы будем тестировать, в числе прочего, и неприятное масло. Нам придется пробовать его на язык[11]. Ради на уки.

Во благо маслоделия. Мы собрались здесь, чтобы помогать производителям. Мы должны говорить им, какими свойствами обладает то или иное оливковое масло, какие у него недостатки и что можно усовершенствовать в следующем году: как лучше обращаться с оливками, возможно, снимать урожай с деревьев в другое время и так далее». И добавляет: никакой оплаты за работу не будет. Как не будет и компенсации за 7-долларовую парковку в гараже. Известно также, что дегустаторы не слишком жалуют официально принятые дескрипторы, относящиеся к оливковому маслу.

«Кто-то из вас, возможно, сейчас думает: хм, а что я тут забыл?» Иными словами, если напугались, собирайте вещи и отправляйтесь домой. Но никто не двинулся с места.

«Тогда все в порядке, – Лангстаф обвела взглядом помещение. – Поднимите стенки!» Она имела в виду съемные панели, используемые для разделения длинных рабочих столов на небольшие дегустационные секции «приватного» характера. Такие перегородки помогают защититься от мимики соседа (или его подсказок). Студенты-«сенсорики» пошли вдоль рядов, вытаскивая панели из слотов в передней части рабочих столов и устанавливая их в нужных местах. Точь-в-точь, как помощники в каком-нибудь игровом шоу на телевидении.

Перед нами – по пластмассовому лотку. На каждом – по восемь небольших, закрытых крышками стаканчиков. Это наш первый тест. В стаканчиках – сладкая ароматная жидкость. Крутите ее, нюхайте, определяйте. В нескольких случаях все было очевидно: миндальный экстракт, уксус, оливковое масло.

Абрикосовый сок потребовал от меня двухминутных глубоких размышлений. Содержимое же остальных стаканчиков оставалось загадкой, сколько бы раз и как бы глубоко я, принюхиваясь, ни втягивала воздух. Согласно журналу Chemical Senses, «типичное для человека нюхание» длится 1,6 секунды и включает объем воздуха около двух чашек. Я нюхала с удвоенной силой. И фырчала так, как делают иногда неумные американцы, пытаясь аффектированным произношением добиться понимания тех, для кого английский язык никогда не был родным. Кажется, еще один запах намекал на рассол – жидкое содержимое банки с консервированными оливками. С учетом того приоритетного значения, которое имели оливки и все, с ними связанное, для участников дегустации, было неудивительно, что к такому же заключению пришли 13 из 20 «нюхачей».

Далее следовал «тройственный тест»: три образца оливкового масла, два из которых были идентичны. Наша задача – выявить «третьего лишнего». Нам выдали бумажные стаканчики с водой для полоскания рта и большие стаканы из красного пластика, в которые можно было сплевывать. Именно такие красные стаканы можно во множестве найти на лужайках и у подъездов рядом со студенческими общежитиями утром по выходным. Возможно, красный цвет в данном случае служит предупреждением: не пейте! Лангстаф сидела на стуле перед нами, читая газету.

Да, дело у меня шло не так славно, как хотелось бы. Все три образца оливкового масла казались мне совершенно одинаковыми: нота свежескошенной травы и острое послевкусие, как будто слегка поперчили. Я не различала там ни яблока, ни авокадо, ни дыни, ни папайи, ни миндаля, ни зеленых томатов, ни артишока, ни корицы, ни кошачьей мочи, ни конопли, ни сыра пармезан, ни стухшего молока, ни набора фруктов в вазочке, ни лейкопластыря Band-Aid, ни давленых муравьев – и никаких прочих оттенков вкуса и запаха, связанных или нет с оливковым маслом, будь таковые хорошими или плохими. Время летело, и я не утруждала себя тем, чтобы сплевывать что-то в красный пластиковый стакан. Я просто отхлебывала немного масла, как если бы попивала чай. Лангстаф бросила на меня взгляд поверх очков. Я вытерла ладошкой губы и подбородок, и лоснящаяся полоска исчезла.

И вот – последний вызов: мы должны изучить пять образцов оливкового масла и определить, в какой мере они горчат. Для меня эта задача составила особую проблему, ибо я не чувствовала горечи ни в одном из них. Остальные участники процесса издавали звуки, напоминающие те, что возникают, когда люди с дурными манерами хлебают суп: так маслá насыщались воздухом, что высвобождало ароматические компоненты. Я попыталась проделать нечто вроде мням-мням-мням, как кролик Багз Банни, оторвавшийся на миг от морковки, – но это не помогло. Пришлось остановиться задолго до того, как истекло время дегустации. Я пыталась делать нечто такое, чего никогда не совершала ранее, несмотря на все свои «достижения». Наконец, сдавшись, прекратила дальнейшие попытки и приняла итоги к сведению. Отчасти я поступила так по велению желудка, силившегося справиться с необычно большим количеством поступавшего в него чистого оливкового масла.

Типичное для человека «нюхание» длится 1,6 секунды и включает объем воздуха около двух чашек.

Когда все завершили работу, Лангстаф огласила часть ответов (не называя имен). Некоторые члены группы сработали здорово – невероятно, но они оказались очень близки к истине! Выяснилось, что аромат № 7 в первом тесте принадлежал не просто оливковому маслу, но прогорклому оливковому маслу. Четверо из нашей двадцатки (профессиональные дегустаторы оливкового масла) не упустили отметить данное обстоятельство. (По мне, так это масло пахло нормально. И мой никчемный нос, которым я водила над пустым бланком, мог бы внести в незаполненное поле только одну запись: «О, кусочек хлебца, пожалуйста!»).

Но вот что я нахожу особенно занятным. Члены группы, профессионально работавшие с оливками и оливковым маслом и первоклассно справившиеся с ранжированием и «тройственным тестом», неожиданно «споткнулись» на некоторых совершенно обычных и, по-моему, вполне понятных ароматах. Женщина, в начальном тесте определившая, что масло было «прогорклым, затхлым», не смогла распознать экстракт миндаля. В ответе на соответствующий вопрос она написала: «Клюквенный, фруктовый, сладкий, сок алоэ». И она же описала диацетил – пищевую добавку, придающую маслу запах попкорна, как нечто «лакричное, сахаристое, похожее на жевательную резинку». Разумеется, такие оттенки вкуса и запаха – не самое главное для «мира оливкового масла» в наши дни, поэтому женщина-дегустатор, о которой речь, как будто и не обязана была различать их. Для меня же этот эпизод служит дополнительным подтверждением тому, о чем Лангстаф говорила мне раньше. Развитие профессионализма в ее сфере требует открытости и практики, как это происходит при освоении любого языка. (Правда, не быстро: тренинговый период для дегустатора – сенсорного аналитика составляет в среднем 60 часов обучения).

Если же иметь в виду меня, то на скорый успех точно не приходится рассчитывать. Сегодня около девяти вечера по электронной почте пришло письмо от Сью Лангстаф. «Привет, Мэри! – пишет она. – Надеюсь, ты не разочарована участием в нашем конкурсе. К сожалению, отбор ты не прошла».

Сенсорный анализ не ограничен эпикурейскими запросами долины Напа. Любой пищевой продукт или напиток, производимый промышленным образом в достаточно широких масштабах, требует усилий квалифицированных экспертов-дегустаторов, а также системы сенсорных дескрипторов. Проглядывая из любопытства научные журналы в данной области, я находила соответствующие терминологические перечни для баранины, клубничного йогурта, куриных наггетсов, зрелых анчоусов, миндаля, говядины, шоколадного мороженого, выращиваемых в искусственных водоемах сомов, старого сыра чеддер, риса, яблок, ржаного хлеба и, наконец, «специфического запаха и вкуса, обусловленного нагревом»[12].

Работа сенсорного аналитика – это нечто большее, чем простое разрешение проблем. Специалисты такого рода совместно с экспертами-дегустаторами содействуют разработке и производству того или иного продукта. Эти люди заботятся о том, чтобы особенности вкуса и запаха уже завоевавших себе репутацию продуктов оставались под контролем, даже если меняется основная формула – скажем, уменьшается содержание жира или соли. Их работа проходит в сотрудничестве с маркетологами, исследующими рынок. Когда фокус-группы показывают, что потребители предпочитают, допустим, одну «версию» американского рэнча[13] другой (или варианту конкурентов), сенсорные аналитики нередко оказываются вовлечены в процесс определения наиболее характерных отличий привлекательного рецепта. Затем ученый персонал должен принять во внимание эти характеристики и откорректировать формулу.

Но почему так важно привлекать к анализу именно людей, не полагаясь только на лабораторное оборудование? Потому что при сравнении двух продуктов последнее способно выдать не один десяток химических различий[14]. Без участия человека невозможно придать сенсорное значение каждому из них. Сколько из этих расхождений могут повлиять на восприятие оттенков вкуса и аромата, а сколько обречены остаться за его порогом? «И вы не можете полагаться на потребительские опросы, – утверждает Лангстаф. – Допустим, вы спрашиваете покупателя: почему тот или иной вкус лучше? А покупатель отвечает: потому что он мне нравится». Что до вкусовых ощущений и тонкостей ароматов, то лексикон потребителя – крошечный: «ням-ням, вкусненько!» и «фу-у, гадость!»

К слову, что предпочитает сам эксперт, не имеет значения. Дегустатору может не нравиться любой из тестируемых продуктов и даже вся его категория. (Лангстаф, например, не любитель пива). «Вы же не можете настроить свой „встроенный“ хроматограф, анализирующий пищевые ароматы, на то, чтобы он получал удовольствие от анализируемого оливкового масла, – рассказывала нам Сью во время конкурса стажеров. – Ваша цель – быть совершенно объективными в роли аналитика. Безучастными, как мистер Спок»[15].

Сказанное отчасти объясняет, каким образом группа канадских исследователей умудрилась найти девять человек, добровольно и с охотой согласившихся создать терминологический словарь для описания ароматических и вкусовых особенностей кошачьих консервов. И еще – в процессе дегустации все протоколировалось. А пробовали корм люди. И не слишком стеснялись своего участия в происходящем. Был составлен протокол оценки «кусочков мяса» (в качестве «соуса-подливки» – желе), причем для самого «мяса» ясно оговаривалось, в частности, вот такое условие: каждый порционный образец «помещался в рот и подвергался пережевыванию и перемещению в ротовой полости в течение от 10 до 15 минут, [затем] порция проглатывалась».

Идея этого начинания заключалась в том, чтобы попытаться расшифровать код предпочтений, которые не могли быть высказаны кошками на человеческом языке. В теории, чтобы спрогнозировать желаемый успех в создании новых формул еды для кошек, компании могут использовать людей-тестеров и сенсорные профили пищевых продуктов. На практике же вышеописанный подход новыми взлетами ознаменован не был.

Поначалу существовали опасения, что люди с «выраженным негативным отношением» к тестированию корма для кошек бросят это дело прежде, чем завершится проект. Поэтому «соискателей» на первой стадии просили не только описывать различные образцы кошачьего корма, но и ранжировать их по собственной шкале «нравится – не нравится». Средний рейтинг – это просто поразительно, скажу я вам! – оказался на отметке между показателями: «умеренно нравится» и «не могу сказать, нравится или нет». Благодаря этим нетривиальным данным, мы теперь точно знаем: человеческие существа отдают предпочтение кошачьему корму, изготовленному на основе тунца или с ароматом трав – в сравнении с кормом, для характеристики которого нужны такие дескрипторы, как «тухлый», «требуха», «каша» и «пригорелый вкус».

Существовали опасения, что люди с «выраженным негативным отношением» к тестированию корма для кошек бросят это дело прежде, чем завершится проект. Поэтому «соискателей» на первой стадии просили не только описывать различные образцы кошачьего корма, но и ранжировать их по собственной шкале «нравится – не нравится».

Однако люди, как мы далее увидим, все же не кошки.

Глава вторая

Кому достанется путресцин?

Ваш четвероногий любимец и вы – не одно и то же

Несмотря на загадочное название и архитектуру бизнес-парка, лишенную табличек с какими бы то ни было наименованиями, чем занимается фирма AFB International становится ясно, как только занимаешь свое место, чтобы присутствовать на рабочем совещании. Зал заседаний пропах кибблом – подушечками сухого корма для домашних животных. Одна из стен – стеклянная снизу доверху, и сквозь нее открывается вид на небольшое конвейерное производство этих подушечек методом прессования. Люди, для соблюдения гигиены одетые в лабораторные халаты и синие бахилы, толкают перед собой металлические тележки. AFB делает ароматное покрытие для сухого корма, предназначенного нашим четвероногим любимцам. Чтобы протестировать внешний слой, приходится сначала изготавливать партию простого киббла, а уж затем наносить покрытие. Далее «улучшенные» подушечки отдают на суд экспертной группы потребителей – чтобы узнать, насколько продукция удачна. В роли членов экспертной группы – Спанки, Томас, Скиппер, Поркчоп, Мохамид, Элвис, Сэнди, Бела, Янки, Ферджи, Мерфи, Лимбургер и еще три сотни собак и кошек, проживающие в Центре AFB по оценке вкусовой привлекательности выпускаемой продукции (Palatability Assessment Resource Center, PARC), расположенном в пригороде Сент-Луиса всего в часе езды от штаб-квартиры компании.

Мы с вице-президентом AFB Пэтом Мюллером и несколькими другими сотрудниками фирмы сидим за овальным столом, служащим для проведения переговоров. Мюллер – мужчина средних лет с приятной внешностью и манерой говорить ясно и без околичностей. Рот у него маленький, губы – «лук Купидона» и ярко-красные от природы. Однако не сказать, что обличье этого господина женственно. Ему случалось выступать в роли консультанта NASA, и выглядит он достаточно внушительно. По словам Мюллера, главная проблема для профессионала, занятого производством корма для домашних животных, заключается в поиске баланса между желаниями и потребностями зверей с одной стороны, и их хозяев – с другой. Увы, люди и животные порой занимают полярные позиции.

Сухие корма на зерновой основе вошли в обиход во время Второй мировой войны, когда упаковочные пакеты стали вытеснять консервные банки – под раздачу попали, в частности, собачьи консервы, производимые из конины. (Подобных в те годы было в избытке: пересев на автомобили, американцы принялись продавать живодерам прежние средства передвижения.) Независимо от того, что сулили перемены четвероногим любимцам, их хозяева были в восторге. Сухой корм для домашнего зверья оказался не таким противным и неприятно пахнущим, и с ним было куда удобнее в быту. Как заметил в прошлом году один из постоянных покупателей Spratt’s Patent Cat Food, «маленькие „сухарики“ всегда чистые и всегда под рукой».

Чтобы удовлетворить все требования рационального питания для домашних животных и одновременно обеспечить их хозяев недорогими, удобными и чистыми «сухариками», производители массовой продукции подобного рода принялись смешивать животные жиры и белковую основу с соей и пшеничными зернами, добавляя туда витамины и минералы. Как следствие, появились дешевые корма в виде гранул – но никто не желал их есть. Кошек и собак не заставишь жевать зерновую пищу по собственной воле. Вот Мюллер и утверждает: «Наша задача – соблазнить их есть подобный корм, и в таком количестве, чтобы они чувствовали себя сытыми».

Именно на этом фоне и появились на сцене событий «палатанты». AFB разработала ароматизированные пленочные покрытия для прессованных «съедобных подушечек». Мюллер пришел в AFB из Frito-Lay, где в его обязанности как раз и входило создание ароматических покрытий – ну, припудривание сухого корма тем, что придавало ему вкус и запах. «Можно провести, – допускает он, – множество параллелей». Корм Cheeto без нанесенного на него покрытия почти безвкусен и лишен привлекательного запаха[16]. В конце концов, соусы, подаваемые к обычным человеческим блюдам, – это тоже, в сущности, палатанты. Процесс приготовления цыпленка-полуфабриката в микроволновой печи сообщает блюду «дуновение» аромата, которого изначально как будто и не было. Он возникает при разогреве подливки в готовом блюде – и это было заранее предусмотрено. «Нужна простая основа и два-три соуса в добавление к ней, – говорит Мюллер. – Тогда вы можете получить полную продуктовую линию».

Сухие корма на зерновой основе вошли в обиход во время Второй мировой войны, когда упаковочные пакеты стали вытеснять консервные банки – под раздачу попали, в частности, собачьи консервы, производимые из конины.

Корма для домашних животных предлагаются во множестве разновидностей, с различными вариантами вкуса и запаха, потому что такое разнообразие нравится нам, людям[17], и мы думаем, что наши питомцы приветствуют его не меньше нас. Однако мы ошибаемся. «И особенно в отношении кошек, – утверждает Мюллер. – Они хуже переносят перемены в питании, чем его однообразие».

Нэнси Роусон, сидящая напротив меня, – директор AFB по исследовательской работе и эксперт, изучающий вкусовые предпочтения и запахи, привлекающие животных. Опираясь на собственный опыт, она утверждает, что в дикой природе кошки предпочитают «монодиету», то есть склонны придерживаться пищи с одним и тем же вкусом. Даже домашние кошки обычно либо ловят мышей, либо охотятся на птиц, хотя иногда и совмещают оба вида охоты. Однако нам беспокоиться не о чем, потому что основная разница между Tuna Treat и Poultry Platter заключается в названии продукции и картинке на этикетке. «В одном виде корма, – говорит Мюллер, – может быть больше рыбы, в другом – мяса домашней птицы, но специфические вкус и запах могут меняться, а могут оставаться неизменными».

Американцы проецируют на своих четвероногих любимцев собственные страхи и предубеждения, связанные с питанием, поэтому дело порой доходит до абсурда. Некоторые из клиентов AFB принялись продвигать на рынке сухой корм для кошек, на 100 % вегетарианский по составу! Однако представители семейства кошачьих – истинные плотоядные, и их природный рацион не содержит растительной пищи.

Мюллер слегка склонил голову и приподнял брови. Весь вид его говорил: «Чего бы ни хотел клиент, он прав всегда».

Нэнси Роусон знает, как заставить кошку прикончить вегетарианский завтрак. По ее словам, пирофосфаты для кошек почище крэка. Нанесите немного этого вещества на поверхность гранул или подушечек сухого корма, и вы, его производитель, скроете под такой пленкой множество вкусовых изъянов. У Роусон в ее лаборатории есть три разновидности пирофосфатов. Это три обычные бутылки коричневого стекла, но выглядят они так, словно таят в себе нечто смутно-зловещее. Я спросила, нельзя ли попробовать, надеясь прибавить себе несколько очков в игре. Кислый пирофосфат натрия, трепетно называемый SAPP[18] – одно из основных патентных достижений AFB. Но никто из работников компании пока еще не просил разрешения попробовать чудо-вещество на вкус. Нэнси находит подобную просьбу странной. Не берусь возражать, но также допускаю, что окружающие могут находить странными нас обеих – Роусон и меня.

Сегодня на ней юбка из ткани в цветочек, коричневые ботинки на низком каблуке и легкий свитер сливового цвета. Она высокая и худощавая, скулы у нее широко расставлены, а щеки и подбородок – изящной формы. Порой она выглядит так, словно могла бы работать моделью и выходить на подиум, но была бы несколько смущена, скажи ей кто-нибудь нечто подобное. Она умна и умеет работать. Причем своим делом она занимается с таким увлечением, какое вовсе не обязательно должно быть свойственно людям, занятым производством корма для животных. До AFB она была специалистом по питанию в Campbell’s Soup Company, а прежде исследовала, как звери реагируют на вкусовые ощущения и запахи, сотрудничая с Монелловским центром изучения сенсорных химических раздражителей (Monell Chemical Senses Center).

Роусон откручивает крышку на одной из бутылок и наливает прозрачную жидкость – примерно на палец – в пластиковый стаканчик. Хотя палатанты для корма домашних животных чаще всего хранятся в виде порошков, раствор удобнее тестировать. Чтобы ощутилось своеобразие вкуса, молекулы исследуемого вещества должны находиться в жидком виде. Жидкость проникает в микроскопические отверстия на сосочках языка, контактируя с покрывающими их вкусовыми рецепторами. Вот вам одна из причин, почему нужна слюна. Кроме того, увлажнение помогает понять, отчего всех нас тянет макать сухие пончики в соус.

Вкусовые ощущения – суть следствия химического соприкосновения. Клетки, отвечающие за вкус, – это специализированные клетки кожной ткани. Если руки служат нам для того, чтобы брать пищу и отправлять ее в рот, то вкусовые клетки просто не могут не располагаться на сосочках языка. Но если бы мы питались как, например, мухи, то вкусовые клетки было бы логичнее иметь на ногах. «Они, – Роусон как будто на мгновение перевоплощается в комнатную муху, – опускаются на что-то и сигналят: ооо-ооо!

Если руки служат нам для того, чтобы брать пищу и отправлять ее в рот, то вкусовые клетки просто не могут не располагаться на сосочках языка. Но если бы мы питались как, например, мухи, то вкусовые клетки было бы логичнее иметь на ногах.

Да тут сахар! И хоботок сам собой устремляется к тому, что можно всосать». Коллега Роусон изучает речных раков и морских омаров, пробующих что-то с помощью усиков-антенн. «Я всегда завидовала тем, – делится Роусон, – кто исследует лобстеров. Достаточно прикоснуться к чему-нибудь усиками – и все, лобстер готов пообедать».

Считается, что самый ценный объект для изучающих механизмы вкусового восприятия у представителей фауны – сом…

Однако самый ценный объект для изучающих механизмы вкусового восприятия у представителей фауны – сом[19]. Просто потому, что у него очень много рецепторов и они рассеяны по всей шкуре. «Сомы, – утверждает Роусон, – это просто плавающие языки». Неплохая адаптация для безрукого существа, которое должно обнаруживать пищу, «продираясь» сквозь нее: ведь многие разновидности сомов находят еду, «просеивая» мусор и органические остатки на дне реки.

Я попыталась представить, что это была бы за жизнь, если бы люди определяли вкус предмета, потирая его о кожу. Эй-эй, попробуйте это мороженое с карамелью! Просто восхитительно. Роусон подчеркивает, что сом вовсе не обязательно «осознает» свои ощущения, «пробуя пищу на вкус». Нервная система этих рыб устроена таким образом, что может напрямую передавать мышцам приказ «схватить и съесть». Сама мысль о возможности попробовать что-то на вкус, обходясь без механизмов перцептивной связи, кажется крайне странной. Однако не исключено, что в данный момент вы и сами проделываете нечто подобное. У людей есть вкусовые рецепторы – в виде специализированных клеток в кишечнике, гортани, верхней части пищевода. Но передавать информацию непосредственно головному мозгу способны лишь рецепторы языка. «И нам стоит быть благодарными за то, что дело обстоит именно так», – заявляет Даниелла Рид, бывшая коллега Роусон по Монелловскому центру. В противном случае нам пришлось бы «пробовать» пищевые вещества так, как если бы мы были желчью или панкреатическими энзимами. (Считается, что вкусовые рецепторы кишечника служат триггерами, запускающими положительный гормональный ответ на молекулы соли или сахара. Но при воздействии горькими раздражителями они способны вызывать и отрицательную, защитную, реакцию – в виде рвоты или поноса.)

Вкус, как и запах, служит своего рода стражем при входе в пищеварительную систему: мы используем свои ощущения в качестве механизма химического сканирования, оберегающего нас от потенциально опасных элементов и позволяющего распознать полезные питательные вещества (соленые или сладкие).

Мы относимся ко вкусовому восприятию как к поиску гедонистических ощущений. Однако для большинства представителей животного царства и наших далеких предков вкус всегда был не столько чувственным средством, сколько функциональным. Он, как и запах, служит своего рода стражем при входе в пищеварительную систему: мы используем свои ощущения в качестве механизма химического сканирования, оберегающего нас от потенциально опасных (излишне горьких или кислых) элементов и позволяющего распознавать полезные питательные вещества (соленые или сладкие). Не так давно Филип Клэпхем, биолог, изучающий китов, прислал мне фотографию, иллюстрирующую, к чему приводит существование без такого «блюстителя порядка» на входе. Как и большинство созданий, заглатывающих пищу целиком, кашалоты обладают весьма ограниченным, почти отсутствующим, аппаратом вкусового восприятия. На черно– белой фотографии – содержимое кашалотового желудка: натюрморт из 25 проглоченных предметов. Словно Иона получил для обустройства в китовом чреве всякую всячину: кувшин, чашку, тюбик зубной пасты, дуршлаг, корзинку для бумаг, башмак, декоративную статуэтку…

Кошки не могут вообразить вкус сахара. Они, в отличие от собак и прочих всеядных животных, не различают сладкий вкус. Им это просто ни к чему, ибо их рацион в дикой природе почти лишен углеводов (включающих обычные сахара). Либо кошачьи никогда не имели гена, отвечающего за распознавание сладкого, либо они утратили его в процессе эволюции.

Впрочем, хватит объяснений. Настал момент попробовать палатант. Подношу стаканчик к носу. Запаха нет. Беру немного на язык. Все пять разновидностей вкусовых рецепторов молчат. По ощущению – вода с привкусом чего необычного. Не то чтобы нечто сомнительное, просто какое-то не такое. Не еда.

«Возможно, эта „непохожесть“ и является чем-то специфически привлекательным для кошек», – говорит Роусон. Может быть, ощущается какой-то оттенок мясного вкуса, не улавливаемый людьми. Кошачья страсть к пирофосфатам свидетельствует о том, что звери – едоки разборчивые. «Мы подгоняем выбор [корма для домашних животных] под наши собственные предпочтения, – делится Рид. – А когда кошки отвергают подобранную для них еду, мы называем их излишне разборчивыми».

Мы не можем узнать или понять, чем пирофосфат привлекает котов. Точно так же кошки не могут вообразить вкус сахара. Они, в отличие от собак и прочих всеядных животных, не различают сладкий вкус. Им это просто ни к чему, ибо их рацион в дикой природе почти лишен углеводов (включающих обычные сахара). Либо кошачьи никогда не имели гена, отвечающего за распознавание сладкого, либо они утратили его в процессе эволюции.

А вот грызуны – рабы сладенького. Они скорее умрут от неправильного питания, чем оторвутся от подслащенной воды, каплями подаваемой им в процессе эксперимента. В исследованиях ожирения, проводимых в 1970-е годы, крыс кормили по принципу «ешь, что хочешь»: в лабораторном «супермаркете» было все, включая пастилу и зефир, молочный шоколад и печенье в шоколаде. Так вот, подопытная группа набрала вес на 269 % больше, чем крысы, остававшиеся на обычном для лабораторной практики рационе. Напротив, мышам в эксперименте пришлось в течение дня снижать собственный вес на безуглеводной диете с напитками на основе заменителей сахара – и я бы никому не пожелала работу по смене им «постельных принадлежностей».

Но означает ли все вышесказанное, что грызуны, как и мы с вами, испытывают удовольствие, пробуя на вкус сладкую пищу? Или же тут дело в последовательности запрограммированных реакций, когда рецепторы посылают определенные сигналы, а те приводят в действие мышцы? Видеосъемка, переданная мне Даниеллой Рид, заставляет думать, что грызуны действительно сознательно воспринимают и выделяют среди прочего вкус чего-то сладкого. Один из сюжетов показывает белую мышь, только что выпившую раствор сахара. Замедленная съемка зафиксировала, как мышь облизывает мордочку по краям рта. (Сопроводительный титр для обозначения такого облизывания использует научный термин – латеральная протрузия языка.) В другом видеосюжете мышь попробовала денатониум бензоат – горькое соединение, используемое родителями для отучения малышей от засовывания пальцев в рот. После чего зверек сделал все возможное, чтобы избавиться от следов этого вещества: тряс головой и тер мордочку передними лапками, судорожно зевал, широко раскрывая пасть и высовывая наружу одеревеневший язык… И все для того, чтобы извергнуть раздражающую «пищу». (Люди поступают так же. Научная формулировка – «маска отвращения на лице».)

«Если то, что попало им в рот, исключительно противно на вкус, – говорила мне Рид, – то звери так трут высунутым языком о подстилку, что, кажется, готовы его вырвать». Разве не очевидно, что вкусовые ощущения кое-что значат для них?

И наоборот, если животные лишены вкусовых сосочков, значит ли это, что они не испытывают при еде никакого удовольствия: она – рутинное дело, и не более того? Ну, скажем, когда питон заглатывает крысу? Неужели никто из ученых не наблюдал, активируются ли у «обедающего» те самые части головного мозга, что светятся у людей, ощущающих удовольствие от еды? Даниелла Рид не знает. Но не сомневается: «Где-то в мире наверняка есть исследователь, пытающийся засунуть живого питона в аппарат для проведения функциональной магнитно-резонансной томографии».

Змеи не ощущают вкуса пищи, у них есть примитивное чувство запаха. Они высовывают язык, чтобы уловить отдельные молекулы вещества, а затем втягивают его обратно, чтобы «считать показания».

Роусон отмечает: хотя змеи и не ощущают вкуса пищи, у них есть примитивное чувство запаха. Они высовывают язык, чтобы уловить отдельные молекулы вещества, а затем втягивают его обратно и вводят в вомероназальный (сошниково-носовой) орган, расположенный в нёбной области рта, чтобы «считать показания». Змей весьма привлекает запах излюбленной добычи. Если провести крысиной головой по поверхности объекта, не являющегося обычной жертвой питона, а затем спрятать грызуна – действуя в стиле Ганнибала Лектера[20], – то змея попробует проглотить искусственную приманку. (Исследователь пищеварения змей в Алабамском университете Стивен Секор проделал этот эксперимент несколько лет назад, повторив его специально для телеканала National Geographic. «Чудесно срабатывает, – признавался он в разговоре со мной. – Похоже, можно заставить питона проглотить бутылку из-под пива, если укрепить в горлышке крысиную голову».)

На определенной стадии развития у человеческого эмбриона тоже появляется вомероназальный орган, хотя никто не знает, насколько он функционален. Вы ведь не можете порасспрашивать о таких вещах ни плод в матке, ни питона в клетке. Роусон высказывает догадку, что этот орган – рудиментарный пережиток тех времен, когда человечество еще только выползало из первичного бульона[21] и нужно было ощущать химические вещества окружающей среды, чтобы знать, к каким устремляться навстречу, а от каких держаться подальше.

Роусон отчасти понимает, что это значит – кушать, не ощущая вкуса: ей приходилось беседовать с раковыми больными, чьи вкусовые рецепторы были подавлены химиотерапией. Ситуация более чем неприятная. «Твой мозг говорит: это не еда, это картон, и ты не можешь заставить себя проглотить ни кусочка. И сколько бы ты ни твердила себе, что нужно есть для выживания, тебе в горло словно кляп засунули. Пациенты этой категории могут просто погибнуть голодной смертью». Роусон знакома с исследователем, экспериментировавшим с сильными веществами-аттрактантами (из предыдущей главы мы знаем, что это в основном ароматизаторы), чтобы компенсировать недостающие вкусовые ощущения. Они и запахи многообразным образом смешиваются, и мы не в состоянии осознано уловить взаимосвязь между ними и дать им оценку. Технологи, работающие в пищевой промышленности, иногда эксплуатируют синергию вкусов и запахов. Добавляя клубничный или ванильный ароматизатор – ведь мы ассоциируем эти ароматы с чем-то заведомо сладким, – можно дурачить потребителей, заставляя их думать, будто предлагаемая еда слаще, чем на самом деле. Грязная игра, конечно, но худа без добра не бывает: получается, что содержание сахара в продукте снижено.

Теперь мы снова возвращаемся к палатантам и к вопросу о том, почему производители корма для домашних животных так любят применять эти вещества. Вот что рассказал один из сотрудников AFB: «Приходит к нам клиент и заявляет: у меня есть продукт, мне нужно его довести до ума так, чтобы было дешево и сердито, а огрехи вы сами знаете, как прикрыть». Эту задачу легче всего выполнить, работая с собаками, поскольку они, выбирая ту или иную еду и решая, накинуться на нее или вяло попробовать, в большей мере полагаются на запах, чем на вкус. (По оценке Пэта Мюллера, для собак запах и вкус пищи соотносятся как 70 к 30. Для кошек это соотношение примерно 50 на 50.) Урок с «кормом на вынос» стоит принять к сведению: если бы палатанты пахли так аппетитно, как считается, то собаки припадали бы к еде с особым рвением, а хозяева были бы уверены, что предлагают своим питомцам буквально хит сезона. В действительности же такой корм лишь пахнет, как хит, но не более.

Интерпретировать поведение животных при выборе пищи – дело мудреное. В качестве примера: едва ли не высшей оценкой еды со стороны собаки служит рвота. Когда «глотатель-большерот», как выражается Пэт Мюллер, ощущает возбуждение от запаха еды, то с волчьим аппетитом набрасывается на нее, пожирая слишком много и слишком быстро. Желудок переполняется, и проглоченное рефлексивно отрыгивается – чтобы спасти едока от внутренних разрывов. «Никого из покупателей корма такие вещи не радуют, – продолжает Мюллер. – Но, в сущности, это наилучший показатель того, что животное в восторге от своей еды». К счастью для сотрудников Центра AFB по оценке вкусовой привлекательности выпускаемой продукции, существуют и другие методы измерения привлекательности той или иной разновидности корма для домашних животных.

«Все хотят попробовать „Мяу Микс“[22]». Эми Маккарти, глава Центра AFB по оценке вкусовой привлекательности, стоит с внешней стороны окна с толстым стеклом, которое отгораживает Кошачью комнату № 2, где клиенту, участвующему в тесте на предпочтения четвероногих, предстоит начать свою игру против Meow Mix, Friskies и ничем не покрытого киббла. Если клиент утверждает, что кошки предпочитают не Meow Mix, а его продукцию, то это следует доказать. Чему и помогает Центр AFB.

Два лаборанта, одетые в желтовато-коричневые халаты и брюки, как медики в операционной, стоят лицом друг к другу. В каждой руке они держат по неглубокой кастрюльке, наполненной подушечками и гранулами всех оттенков коричневого[23]. Между ног у них вьются и пританцовывают 20 кошечек. Лаборанты дружно опускаются на одно колено и ставят на пол кастрюльки.

И сразу же становится заметна явная разница в поведении собак и кошек. Если первые почти всегда (время от времени – даже в буквальном смысле), готовы втянуть носом еду в то же мгновение, когда перед ними появляется миска, то вторые более осмотрительны. Для начала они хотели бы немного попробовать. Маккарти обращает мое внимание на киббл, не покрытый палатантами: «Глядите, кошки пробуют эти подушечки на вкус и сразу же выплевывают».

Я вижу только сплошную пелену кошачьих голов, то приподнимающихся, то пригибающихся, чтобы ухватить что-то зубами. Тем не менее киваю в знак согласия.

«А теперь взгляните сюда», – указывает мне Роусон на Meow Mix. Сквозь остатки корма виднеется дно посудины. Я спрашиваю Маккарти, существует ли специальный термин, обозначающий такие «пролысины» в слое сухого корма.

«Ммм… Вы о пространстве, где прежде был киббл?» – Маккарти говорит громче, чем можно было от нее ожидать. Возможно, это побочный эффект, возникший вследствие необходимости время от времени перекрикивать собачий лай. Маккарти по виду за 30, волосы у нее светлые, разделены пробором посередине и норовят упасть на лицо. Каждые несколько минут она поднимает руки к вискам и указательными пальцами отводит пряди назад. У Роусон стрижка, наоборот, короткая – немного «под эльфа», но, вероятно, это не совсем то определение, которым она пользуется в разговоре с парикмахером. Роусон пришла со мной в Центр, поскольку пока еще сюда не заходила, но хотела бы знать, каким образом тестируются пищевые предпочтения животных и можно ли улучшить существующие методы.

Тем временем на подходе к холлу появляется собачий киббл А, «упакованный» в новейшей формулы палатант, разработанный AFB. Он готовится вступить в соревнование с конкурентом. Нарастает шум, свидетельствующий о немалом волнении присутствующих. Одна из собак взвизгивает, как подошвы кедов на баскетбольной площадке. Другая громко пыхтит хаф-хаф-хаф – и вспоминаются звуки, издаваемые при пилении древесины двуручной пилой. На ушах лаборантов – специальные протекторы, оберегающие слух и очень похожие на те, которые используются в аэропортах при работе вблизи взлетной полосы.

Лаборантка по имени Тереза Кляйнзорге открывает дверцу большого вольера и ставит две миски перед собакой с темно-карими глазами, по виду – помесью терьера. Тереза невысока, но выглядит броско: волосы как колючки, цвета маджента. Кляйнзорге – немецкая фамилия, образованная от слов «немного» и «беспокойство». И, кажется, она вполне подходит ее обладательнице: «беспокойство» в данном случае несет трепетный, нежный смысл и подразумевает самые чистые намерения. Я о том, что Тереза – хозяйка семи собак. А Эми Маккарти делит свой дом с шестью. Впрочем, любовь к собакам здесь весьма заметна: Центр AFB – первая организация, «выделившая дома» для своих подопытных. В отличие от других фирм такого рода, Центр обходится без клеток, в которых обычно содержатся животные, дабы не доставлять окружающим слишком много беспокойства. Собаки, распределенные по группам в соответствии с их темпераментом и жизненной энергией, могут вволю резвиться в расположенных во дворе вольерах.

Некоторые производители корма для собак пытаются придать собачьей еде аромат, приятный и для людей, не принимая во внимание восприятие, типичное для животных. А ведь собачий нос в тысячу раз чувствительнее человечьего: аромат мяса, поджаренного на гриле, может быть для него слишком сильным и отталкивающим.

Но вернемся к метису терьера. Зовут его Алабама, и хвост его ритмично постукивает о стенку вольера. «Едок он не очень», – говорит Тереза. Лаборанты AFB в своих отчетах должны отмечать индивидуальные особенности кормления животных – с учетом времени, когда те предпочитают получать еду. И манера поведения у подопытных разная: одни готовы глотать не глядя, другие норовят опрокинуть миску, третьи ходят вокруг да около, а четвертые строят из себя снобов. Не доведись вам познакомиться, скажем, с Элвисом, соседом Алабамы, вы могли бы подумать, будто наш терьер настолько пресыщен, что его не слишком интересует выставленный перед его носом корм. По ходу дела Тереза кратко комментирует поведение Элвиса, в то время как ее коллеги ведут беглые записи. «Принюхивается к А. Принюхивается к Б. Лижет Б, облизывает лапы. Возвращается к А. Смотрит на А. Нюхает Б. Ест Б». Большинство собак, однако, ведут себя решительнее. Как, например, Поркчоп. «Сами увидите. Он принюхается, выберет то, что получше, и съест. Готовы?» Она ставит две миски у передних лап Поркчопа. «Нюхает А, нюхает Б, ест А. Ну, каково? Вот так он всегда».

Лаборанты Центра внимательно наблюдают и за тем, как собаки общаются «во дворе». «Нам необходимо знать, – говорит Маккарти, – отчего какой-то парень грустит: кормежка не та или Пайпс стащил его любимую косточку?» И добавляет, что у Мохамида вчера было расстройство желудка, а Поркчоп не прочь съесть то, чем его перед этим вырвало. «Оно портит ему аппетит». «Только ему?» – думаю я.

Персонал Центра должен вести учет, сколько и чего съедают собаки. Вдобавок нужно контролировать «процент первого выбора» – считать в процентах, сколько собак впервые «прилипло» к мискам с новым кормом. Для компании, производящей еду для домашних животных, это важно, ибо, как заметил Мюллер, «если ребята у мисок, то большинство готово есть, пока не остановишь». Но когда трапеза началась, собака может перейти к миске с другой едой и съесть больше оттуда. Поскольку большинство хозяев не балует своих питомцев свободой выбора, люди не знают, до какой степени может простираться первоначальный, почти рабский и обусловленный запахом пищи, энтузиазм питомцев, увлеченных очередной трапезой.

Задача заключается в том, чтобы найти такой запах, который сводил бы собак с ума, но, пользуясь словечком Эми Маккарти, не заставлял бы «дребезжать» их владельцев. «Кадаверин – действительно возбуждающая штука для собак, – говорит Роусон. – Или путресцин»[24]. Для собак – да, но не для их хозяев. Эти пахучие соединения – продукты белкового распада. Но я с удивлением узнала, что собаки теряют интерес к мясу, если оно разложилось более определенной степени. Утверждение, будто «собака съест все», – сказочка. «Люди почему-то думают, что собаки любят все старое, тухлое и вывалянное в грязи», – чуть раньше в разговоре со мной заметил Мюллер. И добавил: «Только в определенной мере. И если на то есть причина». А затем пояснил: «Иногда то, что только начало загнивать, еще не лишилось пищевой ценности. Если же бактерии почти уничтожили что-то и большая часть пищевой ценности потеряна, то собака может есть и это – но лишь потому, что не нашла ничего другого». В любом случае владельцы собак не горят желанием нюхать пищу своих питомцев.

Некоторые производители корма для собак действуют противоположным образом – пытаются придать собачьей еде аромат, приятный и для людей[25]. К сожалению, они не принимают во внимание восприятие, типичное для животных. Проблема кроется еще и в том, что среднестатистический собачий нос в тысячу раз чувствительнее среднестатистического человечьего: аромат мяса, поджаренного на гриле, может быть для него слишком сильным и отталкивающим.

В тот же день, но немногим раньше, я наблюдала за тем, как проводилось тестирование снадобья с ароматом мяты, позиционируемого на рынке в качестве средства, способствующего очищению зубов. Рассматривая дело под химическим углом зрения, можно сказать: мята, как и халапеньо[26], – в больше мере раздражитель, чем источник специфического вкуса или запаха. Для лечения собаки использование чего-то мятного было бы более чем странным выбором[27].

Производители прямо-таки обхаживают владельцев животных, всячески ассоциируя мяту с гигиеной зубов и ротовой полости. Конкурентная борьба навязывает ту же ассоциацию с дентальной гигиеной, но – в виде зрительного образа: бисквиту придается форма зубной щетки. Из числа собак AFB только Мохамид отдавал предпочтение чему-то мятному. Возможно, это обстоятельство объясняет и его рвоту.

Пес по кличке Уинстон роет носом в миске в поисках случайно затерявшихся там белых кусочков корма, отвергая коричневые. Многие собаки делают то же самое. Эти белые кусочки для них – как конфетки M &M’s в смеси сухофруктов и орехов. На Маккарти такая картина производит сильное впечатление: «Это действительно, действительно палатабельно!» Одна из лаборанток вспоминает, что подобный эксперимент недавно уже устраивали и что белые кусочки сделаны из курятины. Ну или из чего-то «курочкообразного».

Но тут, к моему большому удивлению, кое-что раскрылось. Тереза не выдержала и вступила в разговор: «Если открываешь пакет и пахнет чем-то вкусным…»

Лаборанты пожали плечами.

«И ты еще, к тому же, хочешь есть…»

В 1973 году группа по контролю за питанием Центра «Наука в интересах общества» (Center for Science in the Public Interest, CSPI) опубликовала брошюру «Таблицы оценки пищевых продуктов». В ней говорилось, что треть собачьих консервов люди покупают для себя. И не потому, что они им нравятся, а потому, что они не могут позволить себе приобретать мясные продукты по более высоким ценам. Когда же репортер спросил, откуда взялись приводимые цифры, основатель CSPI Майкл Якобсон не смог ничего припомнить.

На мой взгляд, более всего шокируют рейтинговые данные. 36 самых распространенных в США белковых продуктов были ранжированы по их общей питательной ценности.

Баллы начислялись за витамины, кальций и минеральные вещества, но сбрасывались за добавки в виде кукурузного сиропа и насыщенных жиров. Якобсон включил в список корм Alpo. Который в итоге набрал 30 баллов, опередив салями, свиную колбасу, жареную курятину, креветки, ветчину, стейк из филейной части, гамбургеры McDonald’s, арахисовое масло, говяжьи хот-доги, SPAM[28], бекон и болонскую колбасу.

Я упомянула о рейтинге продуктов CSPI в разговоре с Нэнси Роусон. Мы с ней снова в штаб-квартире AFB – и опять в одной компании с Мюллером. Правда, на это раз – в другой переговорной комнате. Кроме нас здесь присутствуют еще пятеро: далматинец, бурманка, грейхаунд, калико и акита. Сотрудники компании именуют кого-либо из этой пятерки исключительно по названию породы. Например: «Вы не хотели бы заняться грейхаундом?» Или: «Далматинец свободен сегодня после обеда?» Мне подумалось: если рассмотреть ситуацию с позиций науки о питании, то едва ли обнаружится принципиальная разница между дешевым сэндвичем «Субмарина», съеденным мной за ланчем, и кормом Smart Blend, которым собаки наслаждались немного раньше. Роусон не согласилась: «Ваш сэндвич, вероятно, беднее в смысле питательности».

Высшее место в рейтинге CSPI занимает говяжья печень – 170 баллов. Куриная печенка и ливерная колбаса находятся, соответственно, на втором и третьем местах. Порция печени обеспечивает половину суточной потребности организма в витамине С, втрое перекрывает потребность в рибофлавине (витамине B_2), содержит в девять раз больше витамина А, чем средняя морковь, а также несет в себе изрядное количество витаминов D_12, B_6 и D и, вдобавок, фолиевую кислоту и кальций.

Что же является основным ингредиентом в палатантах, разработанных AFB для собачьего корма?

«Печень, – отвечает Мюллер, – в сочетании с некоторыми другими внутренними органами. Первое, что в дикой природе съедает хищник, убив свою жертву, – это печень и желудок: части пищеварительного тракта». Внутренние органы представляют собой наиболее питательные продукты из всех существующих в мире. В овечьей поджелудочной железе содержится почти столько же витамина С, сколько и в мандарине. В легких крупного рогатого скота – на 50 % больше. Желудки особенно ценны в качестве пищи благодаря своему содержимому. Хищник получает немало выгоды от нутриентов растений и зерновых, содержащихся в кишечнике жертвы. «Животные, – вступает в разговор Роусон, – в процессе эволюции научились выживать. И они выбирают именно то, что приносит им наибольшую пользу».

Внутренние органы – наиболее питательные продукты из всех существующих в мире: в овечьей поджелудочной железе содержится почти столько же витамина С, сколько и в мандарине; в легких крупного рогатого скота – на 50 % больше…

Людям же на этикетке с перечислением ингредиентов, входящих в состав еды для домашних животных, достаточно видеть надписи «рыбный корм» или «корм на основе домашней птицы». Однако «корм» подразумевает нечто комплексное – всю тушу жертвы. И по смыслу он ближе всего к рациону кошек и собак в природных условиях[29]. Мышечная ткань – отличный источник протеина, но в сравнительном смысле она мало что еще дает.

У животных система вкусового восприятия обусловлена той нишей, которую они занимают в окружающей среде. «Сенсорика заставляет живые существа действовать определенным образом», – замечает Роусон. У животных, как и у нас, есть свои знания. Охотники и собиратели – наши далекие предки, – обитавшие когда-то в сухих саваннах, развили в себе вкус к важным, но редко встречавшимся нутриентам: к соли и энергетичным жирам и сахарам. В африканских вельдах, в отличие от кишащих фаст-фудом американских мегамоллов, жиры, сахар и соль доставались с трудом. Вот почему, если вкратце, так широко распространена малоценная еда – богатая калориями, но не слишком питательная. И, кстати говоря, обильные угощения, когда стол ломится, – тоже.

Как и собаки, люди нуждаются в широком спектре витаминов, минеральных веществ и кальции. Мы – всеядные. Наши первобытные предки вовсе не отбрасывали бóльшую часть туш тех животных, которые им доставались в качестве добычи. Так почему мы всегда поступаем иначе? В 2009 году США экспортировали 438 000 тонн внутренних органов крупного рогатого скота. Вы можете расположить их цепочкой – и она охватит земной шар по экватору. Образно говоря, они уже опоясывают глобус. Египет и Россия ввозят немало нашего ливера. Мексика ест поставляемые нами мозги и губы. А сердца мы отправляем на Филиппины.

Но что происходит здесь, в Соединенных Штатах? Почему мы так брезгливы? И так ли трудно вернуться к истокам здоровой жизни? В поисках ответов мы отправляемся на Канадский арктический архипелаг. Туда, где сохранился последний оплот той североамериканской кулинарии, основу которой составляют внутренние органы животных.

Глава третья

Ливер и столкновение мнений

Почему мы едим одно и отвергаем другое?

«Комплект образцов традиционного питания северных народов и источников поддержания здоровья» включает подборку из 48 фотографий, снабженных пояснительными подписями. На этих иллюстрациях – еда инуитов[30]. В большинстве своем – мясная, но стейками не назовешь. «Сердце тюленя» – надпись под одним из снимков, «Мозг карибу» – под другим. Все отпечатки сделаны, по возможности, в натуральную величину. Бумага – твердая и обрезана по краям высечкой, как у тех бумажных кукол, которых в детстве страшно хотелось во что-то нарядить. Комплект фотографий, с которым я знакомлюсь, принадлежит Габриэлю Нирлангаюку, отвечающему за медицинские вопросы в общине, расположенной в Пелли-Бей – одном из поселений Нунавута[31]. Как и я, он заехал в Иглулик – городок на маленьком острове рядом с Баффиновой Землей, – чтобы поучаствовать в Арктических атлетических играх[32]. Компанию ему составил тогдашний мэр Пелли-Бей Макабе Нарток. По чистой случайности мы встретились втроем на кухне единственного жилого помещения Иглулика – гостиницы «Туджормивик».

Работа Нирлангаюка требует посещения школы – чтобы убедить юных инуитских «поп– и чипсоголиков» вернуться к еде своих предков. Число инуитов-охотников сокращается, поэтому снижается и потребление внутренних органов животных (а также прочих частей, не предназначенных для продажи по каналам кооперации: сухожилий, жира, крови, голов).

Я дохожу до фотоснимка с подписью «Сырые почки карибу». Спрашиваю: «А кто на самом деле это ест?»

«Я ем», – отвечает Нирлангаюк. Он выше большинства инуитов, с вызывающе выступающим подбородком, которым и указывает на Нартока: «Он ест».

Любой охотник, уверяет меня эта парочка, употребляет в пищу внутренние органы животных. Хотя с 1950-х инуиты (в Канаде это название вытесняет привычное «эскимосы») уже не ведут прежний кочевой образ жизни, большинство взрослых мужчин все еще доставляют на семейный стол то, что можно добыть на охоте. Отчасти потому, что таким образом удается сэкономить немного денег. В 1993 году, когда я была в тех местах, небольшая консервная банка Spork (местной разновидности Spam) стоила $2,69. Продукты такого рода доставляли на самолетах. Цена арбуза доходила до $25. Огурцы же были настолько дороги, что местный преподаватель сексуальной грамотности демонстрировал назначение презервативов с помощью метловища.

Я попросила Нартока пролистать подборку фотографий и показать мне, что именно он употребляет в пищу. Он потянулся через стол, чтобы взять у меня снимки. Выше запястий его руки оказались светлыми, а ниже – загорелыми, и граница была очень резкой. Арктический загар был настолько сильным, что с первого взгляда его можно было бы принять за коричневые перчатки. Нарток вглядывался в фотографии сквозь очки в железной оправе. «Печень карибу – да, ем. Мозг. Да, я ем мозг. Я ем глаза карибу, сырыми и вареными». Нирлангаюк наблюдал за всем этим, кивая в знак согласия.

«Вот эта часть мне особенно по вкусу», – Нарток держал в руке наклеенный на бумагу снимок с подписью «Фата карибу». Милый эвфемизм, помогающий не произносить «оболочка желудка». И тут меня осенило: есть охотничью добычу целиком или нет – дело тут не в экономии, а в предпочтениях. На пиршестве, устроенном в комьюнити несколькими днями раньше, мне предложили «лучшую долю» арктического гольца. То был глаз, полоски соединительной и жировой ткани с задней части которого свисали в точности так, как могли бы свисать провода с обратной стороны автомобильной фары. Рядом несколько пожилых женщин, усевшись шеренгой, слово звенья одной цепочки, извлекали мозг из костей карибу, сосредоточенно склоняя головы так, как если бы набирали эсэмэс на смартфонах.

Так исторически сложилось, что использование в пищу субпродуктов животных было для кочевых народов Арктики условием выживания. Даже в летние месяцы растительность здесь остается чахлой. Мало что может расти в тундре в изобилии – кроме мхов и лишайников. Внутренние органы животных настолько богаты витаминами, а съедобные растения настолько редки, что в образовательных программах по медицинскому просвещению населения «органы» классифицируются одновременно как «мясо» и «фрукты и овощи». Например, порция «овощей и фруктов» в учебных материалах, которыми пользуется Нирлангаюк, – это «полчашки ягод или зелени или от 60 до 90 граммов мяса внутренних органов».

Нарток показал мне образец арктической «зелени». Это лист № 13 из подборки наклеенных на картон фотографий – с подписью «Содержимое желудка карибу». Мхи и лишайники трудно поддаются перевариванию, если только вы не обладаете таким же, как у карибу, желудком с несколькими камерами для расщепления растительных волокон с помощью ферментов. Вот поэтому инуиты и позволяют карибу проделать «предварительную работу». Мне вспомнился Пэт Мюллер и его слова о том, что дикие собаки и другие хищники в первую очередь поедают желудки своих жертв и их содержимое. «Почему бы и нам, – добавил тогда он, – не делать того же к собственной пользе?»

Во время знаменитого исследования 1930-х годов группе малолетних детей-сирот предлагался «шведский стол» из 34 минимально термически обработанных и здоровых блюд: свежие овощи и фрукты, яйца, молоко, цыплята и говядина, а также печень, почки, мозги, зобная и поджелудочная железы и костный мозг. Дети предпочли костный мозг.

Если же мы окажемся способны преодолеть влияние современной западной культуры и средств массовой информации, а также соблазны малоценной пищи с повышенным содержанием соли и сахаров, то сможем ли перейти на рацион, которого придерживались прежние поколения северных народов, инстинктивно тяготевших к наиболее здоровому, разнообразному и богатому различными нутриентами питанию? Трудно сказать. Существует знаменитое исследование 1930-х годов, в процессе которого группе малолетних детей-сирот предлагался «шведский стол» из 34 минимально термически обработанных и здоровых блюд. Ни одно из них не подвергалось ненужному измельчению, не доводилось до состояния месива. В их число вошли свежие овощи и фрукты, яйца, молоко, цыплята и говядина, а также печень, почки, мозги, зобная и поджелудочная железы и костный мозг. Дети избегали кушаний из печени и почек, всех 10 видов овощей, пикши и ананасов, однако среди неаппетитных отнюдь не фигурировали блюда из мозгов и желез. А что было наиболее предпочитаемым выбором? Костный мозг.

В 22.30 солнце превратилось в «розовую принцессу». Однако света все еще хватало – его отблески играли на куртке с аппликациями из моржовой кожи, в которую была одета молоденькая девушка, катившая себе на велосипеде по гравийной дороге, рассекавшей городок. Мы снова собрались на кухне благодаря мужчине по имени Марсель, только что вернувшемуся с охоты, во время которой были обнаружены нарвалы. Нарвал – это среднего размера кит с единственным бивнем, торчащим из головы наподобие свечки, какую обычно втыкают в пирог на день рождения.

Марсель бросает на стол белый пластиковый пакет, и тот, коснувшись столешницы, упруго подпрыгивает. «Муктук», – одобрительно говорит Нирлангаюк. Иначе говоря, кусок сырой нарвальей шкуры. Нарток отмахивается: «Да ел я его и прежде. Много раз». И чертит руками в воздухе нечто, напоминающее квадрат размером с большую книгу.

Нирлангаюк поддевает ломтик муктука кончиком складного ножа и протягивает мне. Инстинктивно я готова отказаться. В конце концов, я – дитя среды, в которой воспитывалась. Росла в Нью-Гэмпшире в 1960-е годы, и мясом у нас считалась мышечная плоть. Грудинка и окорок, бургеры и отбивные. А «органами» было нечто такое, куда мы отправляли благотворительные пожертвования. Слово «почки» относилось к форме столиков, за которыми люди пили кофе. Никому из моего окружения и в голову не приходило придержать на ужин что-то из мясных внутренностей, особенно в сыром виде. А уж сырые наружные части… Это казалось просто немыслимым.

Я стянула с ножа Нирлангаюка ломоть, похожий на резину. Это было нечто, принесенное снаружи и потому холодное и странно-нарвальего цвета. Описать словами вкус? Попробуй поймай! Грибы? Грецкий орех? Времени подумать хватало: прожевать кусок нарвала, вероятно, не легче, чем выловить целого. Я отдаю себе отчет в том, что вы мне не поверите, – точно так же, как я не поверила Нартоку. Но муктук – изысканный деликатес. (И еще нельзя не упомянуть, что он несет в себе заряд здоровья: витамина А в нем не меньше, чем в моркови, и еще приличное количество витамина С.)

Мне нравится куриная кожица и свиная шкурка. Так почему нужно так волноваться из-за муктука? Потому что культура определяет наше меню в большей мере, чем кажется многим из нас. И при этом не жалует замены.

То же, что Габриэль Нирлангаюк стремится сделать с внутренними органами в интересах здоровья своих соотечественников, правительство США пыталось делать в интересах войны. Во время Второй мировой военное ведомство США отправляло за океан мясо для питания своих и союзных частей в таком объеме, что на домашнем рынке стала ощущаться его нехватка. Согласно статье, напечатанной в 1943 году в Breeder’s Gazette, американский солдат получал около фунта[33] мяса в день. Начиная с того же года, мясное потребление для гражданских лиц в тылу стало нормированным – правда, только по основным категориям мяса. В качестве продуктов питания можно было получать все внутренние органы. Регулярная армия не использовала мясные субпродукты, потому что они быстро портились. И еще потому, что, как писал журнал Life, «наши парни такого не любят».

Штатские «такое» любили не больше. В надежде изменить положение дел Национальный научно-исследовательский совет (National Research Council, NRC) нанял команду антропологов во главе с таким уважаемым ученым, как Маргарет Мид, которым было поручено изучить пищевые привычки американцев. Каким образом люди решают, что именно считать хорошей едой, и как можно было бы изменить их отношение к выбору пищи? Начались исследования, были сформулированы основные рекомендации и обнародованы отчеты – включая статью Мид, опубликованную в 1943 году под названием «Проблема изменения пищевых привычек. Отчет Комитета по изучению традиций питания». Если когда-либо и делалась попытка выработать словесное определение для нормированного распределения продуктов, то именно в данном случае.

Первое, что предписывалось сделать предпринимателям, – выступить с иносказанием. Едва ли потребителей могло обрадовать предложение пообедать «потрохами» или «железистым мясом», как принято было называть внутренние органы животных в индустрии[34]. И вот слова «лакомый кусочек» замелькали то тут, то там – как, например, в поэтичном материале журнала Life, озаглавленном «Изобильны мясные лакомства». Впрочем, за явным преимуществом победил вариант: «мясное многообразие». Эти слова создавали атмосферу чего-то не вполне определенного, но вместе с тем живого и приветственного, в равной мере воскрешая в памяти информацию о протеинах и показанную в прайм-тайм телепрограмму с танцевальными номерами и покрытыми блестками платьицами.

Изменить пищевые пристрастия – дело непростое. 68 американским студентам предложили легкую закуску из кузнечиков с медом. Желание попробовать изъявили всего 12 % испытуемых.

Одновременно и в том же духе (О-ох! Впрочем, нет, извините: точно таким же образом) диетологи, составляющие рационы, и шеф-повара воодушевленно подбирали «достойные имена» новым мясным закускам из внутренних органов. Немного французских мотивов в названиях, как полагали, может облегчить переход. В 1944 году журнал Hotel Management опубликовал статью, включавшую рецепты Brains à la King и Beef Tongue Piquant[35].

Другой стратегии требовали дети, «входящие в жизнь, не зная, что съедобно, а что нет», – писал психолог Пол Розин, много лет изучавший в Пенсильванском университете причины возможного отвращения к пище. Пока малышам не исполнилось два года, можно давать им пробовать все понемногу. Розин так и поступал. В одном незабываемом исследовании он подсчитал в процентном отношении, что именно и в каком объеме дети готовы взять в рот и проглотить из предлагаемой им «пищи». Их возраст – от 16 до 20 месяцев, а на пробу предлагались выложенные на одном подносе: рыбная икра (60 %), средство для мытья посуды (79 %), печенье с кетчупом (94 %), мертвый (стерилизованный) кузнечик (30 %), искусно свернутое спиралью арахисовое масло с лимбургским сыром, то, что обозначалось словами «собачки нагадили» (55 %), и прочее. Меньше всего процентов набрали человеческие волосы – всего 15[36].

К десяти годам дети, как правило, приучаются есть то же, что и окружающие. Едва пищевые предпочтения сформировываются, изменить их – дело непростое. В отдельном исследовании Розин представил публике 68 американских студентов, которым предложили легкую закуску из кузнечиков. Правда, на сей раз под «коммерческим соусом» – с добавкой меда и в том разнообразном виде, в каком принято подавать это кушанье в Японии. Желание попробовать изъявили всего 12 % испытуемых.

Так вот, Национальный научно-исследовательский совет попробовал вовлечь в эксперимент начальные школы. Экономисты, занимающиеся исследованиями в области домашнего хозяйства, получили задание найти подход к учителям и работникам системы среднего образования, отвечающим за составление меню для школьных завтраков. «Давайте сделаем больше, чем просто поприветствуем мясное разнообразие, – давайте подружимся с ним!» – прощебетала Джесси Элис Клайн в феврале 1943 года в Practical Home Economics[37]. Управление США по продовольственному снабжению в военное время выпустило брошюру «Пособие по сохранению пищевых продуктов», а также эссе, посвященное «мясному разнообразию» и названное «Увлекательным путешествием по стране новых кушаний». Возможно, ощущая тщетность попыток заставить 10-летних американцев с энтузиазмом ухватиться за мозги и сердца, правительство страны сосредоточилось, главным образом, на том, чтобы никакие пищевые продукты не пропадали зря. Один из предлагаемых студентам видов деятельности заключался в том, чтобы «демонстрировать широким кругам граждан съедобные части пищевых продуктов, фактически, найденные в мусорным ящике». По замыслу организаторов это было затеей лучшей, чем побуждение родителей звонить ночь напролет в поисках собственных чад.

Однако попытки изменить пищевые привычки, основываясь на «просвещении школьников», наталкивались еще и на то обстоятельство, что не сами дети определяли рацион своих обедов и ужинов. Мид и ее сотрудники вскоре осознали: придется идти на поклон к той, кого они называли «стражем у врат», – проще говоря, к мамочке. Нирлангаюк пришел к такому же заключению. Я нашла его через 17 лет после нашей первой встречи и спросила, чем завершилась кампания по восстановлению традиций национальной кухни. «На самом деле мы не слишком преуспели, – признал он, говоря из своего кабинета в нунавутском управлении по охране окружающей среды и дикой природы. – Детишки ели то, что готовили для них в семьях. И единственное, чего я не делал, так это не ходил по родителям».

Даже здесь неудача. В рамках программ, проводимых Национальным научно-исследовательским советом, коллега Мид Курт Левин прочитал серию лекций, обращенных к домашним хозяйкам и пропагандирующих выгоды от употребления в пищу внутренних органов домашних животных. Выступления завершались призывом к патриотическому сотрудничеству[38]. Основываясь на последующих опросах, пришлось констатировать: всего 10 % прослушавших лекции женщин вернулись домой и приготовили новое кушанье из субпродуктов. Устные обсуждения в группах оказались более продуктивными, чем лекции. Однако наиболее действенным стало чувство вины. «Женщинам говорили: немало людей жертвуют в этой войне очень многим, – делится с читателями Брайан Уонсинк, автор книги „Изменение привычек питания в глубоком тылу“. – И вы можете внести свой вклад в общее дело, готовя еду из субпродуктов». Неожиданно это сработало. Люди стали думать: «Ну, я же не буду тем изгоем, которому плевать на долг перед Родиной».

Не менее эффективными были торжественные обещания. Хотя теперь происходившее в те дни и сложно представить в виде живой картины, Уонсинк утверждает: правительственные антропологи требовали от членов учительско-родительской ассоциации стоя скандировать: «Я буду готовить еду из субпродуктов ____________________ раз в предстоящие две недели». «Акт принесения публичных обещаний, – по словам Уонсинка, – был убедительным, убедительным, убедительным». Теперь немного исторического контекста. 1940-е годы были временем расцвета торжественных обещаний и клятв[39]. В залах, где собирались бойскауты, в комнатах для внеклассных занятий и в ложах «Лосей»[40] – везде людей приучали ставить подпись в указанном месте документа или стоя декламировать то, что положено, а затем поднимать руку «за». Даже Клуб чистых тарелок, о котором так мечталось в 1942 году одному морскому офицеру, имел свою клятву: «Я ____________________, будучи членом с незапятнанной репутацией, сим подтверждаю, что обязуюсь съедать все без остатка со своей тарелки… и буду поступать так до тех пор, пока Дядя Сэм не разгромит японцев и Гитлера» – начисто, ну как с тарелки слижет[41].

Чтобы обратить умы людей к новой пище, порой приходится побуждать их открывать рты. Исследования показывают, что если человек будет пробовать какую-нибудь еду достаточно долго, он, вероятно, привыкнет к ней и начнет находить ее приятной. Обзорное исследование, проведенное в военное время группой ученых, изучавших пищевые предпочтения, показало: лишь 14 % студенток женского колледжа утверждали, будто им нравится сгущенное молоко без сахара. После того как эта сгущенка подавалась им 16 раз в течение месяца, опрос был проведен вторично. Теперь уровень одобрения составил уже 51 %. Курт Левин заметил: «Люди готовы любить то, что им подают, а не есть то, что им нравится».

Цена продуктов тоже имеет значение – хотя и не всегда в большой степени. Стремление сэкономить на еде – это только часть проблемы.

У этого явления глубокие корни. Грудное молоко и околоплодные воды «запоминают» особенности той пищи, которую принимала мать. Исследования постоянно подтверждают: младенцы, подрастая, сохраняют предпочтение к той еде, с которой они познакомились в материнской утробе или в период грудного вскармливания. (Ежедневно малыш заглатывает около унции[42] околоплодной жидкости). Джулия Меннелла и Гэри Бичамп из Монелловского центра проделали немалую работу в этой области. В частности, они набрали группу экспертов-дегустаторов, анализировавших запах[43] околоплодной жидкости, взятой во время амниоцентеза, и запах молока, полученного от женщин, как проглотивших капсулу с чесночным маслом, так и не сделавших этого. Эксперты пришли к единому мнению: опытные образцы, взятые у первых, пахли чесноком. А вот детки, кажется, ничего в толк так и не взяли. Напротив, команда монелловских экспертов писала: «Младенцы… сосали материнское молоко охотнее тогда, когда оно пахло чесноком».

В качестве консультанта по маркетингу Брайан Уонсинк оказался среди тех, кто должен был содействовать увеличению мирового потребления соевых продуктов. Успех подобного предприятия, как установил Уонсинк, в значительной мере определяется той культурой, привычный рацион которой вы намерены изменить. В странах с сильными семейными традициями – например, в Китае, Колумбии, Японии и Индии, – где выбор пищи и ее приготовление накрепко связаны с вековыми обычаями, привить что-то новое в этом плане очень трудно. А вот, скажем, в Соединенных Штатах и России, где население в меньшей мере тяготеет к следованию традициям и в большей склонно к индивидуализму, шансы на успех выше.

Цена продуктов тоже имеет значение – хотя и не всегда в той степени, в какой можно предполагать. Стремление сэкономить на еде – это только часть проблемы. Как пишет Мид, хорошо известная и почти постоянная дешевизна требухи воспрещает использование ее в пищу, относя к категории «подходит человеку, но не его образу жизни». В 1943 году еда, приготовленная из субпродуктов, могла серьезно подорвать социальный статус того, кто ею увлекался. Американцы предпочитали «умеренно-нейтральное» приготовление мясных блюд из мышечной ткани отчасти потому, что, сколько жители страны себя помнили, именно подобного рода еда была привилегией высших классов.

Отвращение к некоторым пищевым продуктам, обусловленное национальными и социальными предрассудками, в иных случаях способно было доводить путешественников– первооткрывателей до голодной смерти, ибо не позволяло им питаться тем, что ели местные жители. Британские полярные исследователи жестоко страдали от собственного снобизма, связанного с пищей и временем ее приема. «Они считали, что еда эскимосов… была слишком жалкой для британских матросов и, разумеется, совершенно немыслимой для британских морских офицеров», – писал Роберт Финей в книге «Полярные путешествия: значение пищевых продуктов и нутриентов для путешествий раннего времени».

Человеческие волосы содержат не менее 14 % L-цистеина – аминокислоты, часто используемой при изготовлении пищевых усилителей вкуса и для умягчения теста при выпечке.

Члены экспедиции Берка и Уиллса по Австралии пали жертвой голода и цинги отчасти потому, что отказывались есть туземную пищу. Брюшки бабочек-сóвок Agrotis infusa, а также витчеты – червеобразные личинки некоторых других насекомых – могут казаться отвратительной едой, однако в них содержится не меньше антицинготного витамина C, чем в таком же объеме шпината. Добавьте сюда же пользу от калия, кальция и цинка.

При всем разнообразии мясных продуктов труднее всего пропагандировать в качестве пищи репродуктивные органы. Ну как тут не пожелать удачи Диане Пуччиарелли – той, которая жаждет доказать обывательской Америке, какое это удовольствие – готовить свиные «шарики». «Я действительно работаю над проектом, связанным со свиными тестикулами», – подтверждает Пуччиарелли, директор программ по фуд-менеджменту и хостингу. И где – вы не поверите, но сердце мое ликует! – в университете Болла[44]. Связанная обещанием хранить тайну, Пуччиарелли не могла сообщить мне, кто будет готовить соответствующее блюдо, а также какую форму и почему примет в результате исходный материал. Оставив в стороне сомнительные усилители фертильности и дерзновенные новации (например, такое кушанье как «Скалистые горы устриц»), признаем: «репродуктивное снаряжение», кажется, просто создано для того, чтобы его держали подальше от обеденных тарелок. В конце концов, ни я, ни представитель Американского института мяса Джанет Райли не готовы выступить с утверждением, будто в современной культуре принято регулярное использование яичников, маток, пенисов или вагин просто в качестве чего-то полезного и приятного на вкус.

Другое дело – в историческом смысле – Древний Рим. Брюс Крейг, президент Чикагского общества кулинаров-историков, обнародовал позаимствованный из Apicius рецепт колбасок, приготавливаемых из свиных маток. В сравнении с другими кулинарными книгами, Apicius отличается, я бы сказала, гладиаторским стилем. «Извлеките внутренности через глотку сразу после убоя, пока туша еще не застыла», – так начинается один из рецептов. Если в современной рецептуре принято советовать хозяйке «солить по вкусу», то древнеримский рецепт кулинарного приготовления матки гласит: «Добавьте необходимую порцию мозгов, приготовленных ранее». Слитер Булл[45], автор вышедшей в 1951 году книги «Мясные блюда на вашем столе», утверждает, будто древние греки питали особое пристрастие к кушаньям из вымени. И весьма точно определяли, что именно им требуется, – соответствующий орган свиноматки, взятый «как только та опоросилась, но еще не начала кормить приплод». Одно из двух: либо это самая жестокая кухонная практика в истории, либо домыслы самого Слитера.

Держу пари: если вы дадите себе труд хорошенько посмотреть по сторонам, то всегда сможете обнаружить чью-то приветливую улыбку, которая так и манит вас отведать что-нибудь вполне безвредное – каким бы неприятным ни казался поначалу источник еды.

Плохо прожеванной едой в кишечник, рассуждал Флетчер, мы перегружаем пищеварительную систему и загрязняем клетки организма продуктами «гнилостного бактериального распада». При методе Флетчера можно рассчитывать на то, что в организме образуется всего одна десятая отходов.

«Принимая во внимание широкий диапазон продуктов, употребляемых в пищу всеми группами населения на Земле, мы должны… поставить вопрос: существует ли среди съедобного многообразия хоть что-либо, обладающее питательной ценностью и не влекущее болезненных последствий, но вызывающее отвращение по самой своей сути, – пишет ученый-диетолог Энтони Блейк. – Если ребенка в раннем возрасте познакомить с каким-нибудь продуктом, подкрепляя это положительным отношением со стороны матери или няньки, то дитя одобрит его в качестве привычной еды». Для примера Блейк упоминает суданскую приправу, получаемую из коровьей урины, прошедшей процесс ферментации. Применяется она для того, чтобы сделать вкус пищи более ярким, напоминая в этом отношении «соевый соус, которым пользуются во всем мире». Особенно удачное сравнение было сделано летом 2005 года, когда мелкую китайскую фирму уличили в использовании человеческих волос в качестве сырья для производства дешевого эрзац-соуса из «сои». Наши волосы содержат не менее 14 % L-цистеина – аминокислоты, часто используемой при изготовлении пищевых усилителей вкуса и для умягчения теста при выпечке. Как часто? Достаточно, чтобы служить предметом научных споров между еврейскими диетологами, придерживающимися правил кашрута. «Хотя человеческие волосы и не являются особенно аппетитными, они должны считаться кошерным продуктом», – утверждает рабби Зуше Блеш, автор «Кошерной пищевой продукции», текст которой можно найти на сайте Kashrut.com. «Здесь нет ничего „загрязняющего“», – подтвердил он в письме, пришедшем мне по электронной почте. Растворение волоса в соляной кислоте позволяет выделить L-цистеин – при том, что основное вещество остается совершенно нераспознанным и чистейшим. Главная тревога рабби в данном случае не связана с гигиеной, но вызвана опасностью идолопоклонства. «Мне представляется, что женщины отращивают пышные волосы на голове, а затем обривают себя и предлагают эти волосы идолу», – пишет он. Замечено, что храмовые служители Индии тайно собирают человеческие волосы и продают их изготовителям париков. Поэтому некоторые представители кругов, озабоченных следованием правилам кашрута, тревожатся, не попадают ли эти волосы и к производителям L-цистеина[46]? Однако беспокоиться нет оснований.

«Волосы, идущие на производство аминокислоты, поступают исключительно из местных парикмахерских», – заверяет нас рабби. Уф-ф!

Если иметь в виду желаемые перемены в образе питания, то наилучший агент влияния в данном случае – едок, приводимый кушаньями в неиссякаемый восторг. Например, король, поглощающий морских улиток. Или герой-революционер, страстно жаждущий сердец на шампуре. «В норме отталкивающие продукты или другие объекты, если их ассоциировать с кем-то… кто вызывает восхищение, теряют свою непривлекательность и даже становятся приятными», – пишет Пол Розин. Субпродукты становятся современной едой, поскольку в роли шеф-поваров в широко известных заведениях высокого уровня – таких, например, как Los Angeles’s Animal и London’s St. John, а также в программах телеканала Food Network – выступают знаменитости. В эпизоде «Железный повар» в сюжете «Битва потрохов» судьи обмирают от сырых сердец «по-татарски», трюфелей из печени ягненка, рубца, а также блюд из зобной и поджелудочной желез и мускульных желудков птиц. Если дело и дальше пойдет так, как обычно и бывает в жизни, то лет через пять-десять сердца и железы, пожалуй, начнут появляться и на семейных трапезах.

Что касается субпродуктов, то если приготовление требует, скажем, «снять оболочку», последняя фаза перехода к новой еде может оказаться не слишком быстрой. В отличие от филе или мяса для тушения, внутренности выглядят именно тем, чем являются, – внутренними органами. Данное обстоятельство служит еще одной причиной нашего сопротивления. «Внутренние органы, – говорит Розин, – напоминают нам о родстве с животными». Сходным образом трупы навевают мысли о смерти, а говяжьи языки и рубцы передают нам непрошеную весть: все мы – тоже живые организмы, что-то жующие и что-то переваривающие мешки с кишками.

Снова и снова Пэт Мюллер из AFB отмечает прогресс в кулинарных обычаях различных стран, влияющий не только на меню высококлассных ресторанов, но и на блюда, подаваемые в простых закусочных или предлагаемые в виде замороженных полуфабрикатов в супермаркетах. «Сначала появляются новые виды закусок. Тут мало риска. Затем наступает черед главных блюд. Наконец, это становится той едой, которую вы можете купить и предложить своим домашним».

Жевать печень, зная, что и у тебя есть своя, почти такая же? А табу на каннибализм?! Чем ближе мы к другим живым существам – эмоционально или филогенетически, – тем глубже в нас ужас перед необходимостью усердно поедать их. Да и мясники начинают ощущать себя убийцами. Как замечает Мид, приматы и наши домашние животные попадают в категорию «съесть – немыслимо». Даже в тех культурах, где принято употреблять в пищу обезьянье мясо, люди не переходят запретную черту, отделяющую человекообразных.

В те дни, когда я была в Иглулике, у инуитов не было обыкновения считать животных своими товарищами. Ездовая собака была – в большей или меньшей мере – частью походного снаряжения. Когда я сказала Макабе Нартоку, что держу дома кошку, тот спросил: «А как вы ее используете?» В США животные, живущие в семье, – ее члены, а не источник пищи или дополнительного дохода. Это ощущение быстро распространялось даже во время Второй мировой войны и карточной системы распределения продуктов, когда лошадь или кролик, считавшиеся источником деликатесного мяса во Франции, для американцев могли оказаться предпочтительнее субпродуктов. В 1943 году ученый Аштон Кейт из Канзас-Сити опубликовал редакционную статью «В борьбе с дефицитом мяса нам следует использовать зайчатину». Автор чуть ли не со стоном писал о том, «сколько пропадает мяса» в виде заячьих и кроличьих тушек, оставляемых на съедение койотам и воронам местными скотоводами, «неудержимыми в стремлении устраивать избиения с тысячами жертв». И, похоже, немалая часть братцев кроликов досталась матушке Кейта. «Возможно, самые приятные воспоминания моих мальчишеских лет связаны с жареной зайчатиной, тушеной зайчатиной, запеченной зайчатиной и пирогами с зайчатиной».

Один из самобытных «диетологов-экономистов» Гораций Флетчер придерживался особого, единственного в своем роде, подхода к тому, каким образом следует провести американцев сквозь времена военного мясного дефицита, не прибегая к распределению продуктов по карточкам и не гоняясь за зайцами и кроликами. То, что он предлагал, было простым, хотя и несколько обременительным средством регулирования «механики человеческого организма».

Глава четвертая

Самая долгая трапеза в мире

Способно ли тщательное пережевывание уменьшить национальный долг?

Труды Горация Флетчера покоятся в картонной коробке, по размеру подходящей для хранения одного кардигана не слишком плотной вязки. Он называл себя «экономически мыслящим специалистом по питанию», хотя и не посещал занятий в Гарварде[47]. Однако именно Гарвардский университет пришел к необходимости приобретения писем Флетчера, и теперь они хранятся в каком-то темном закутке Гутоновской библиотеки (Houghton Library). Однажды майским днем я пришла ознакомиться с этими письмами. В тот день, вероятно, шла подготовка к церемонии вручения дипломов, и через открытое окно я видела, как бланки с текстами выступлений доставляли к еще не занятым креслам в актовом зале. Мне вспомнилось чувство облегчения, которое я испытала, подумав, что собрание писем, судя по его компактности, должно быть не слишком большим – похоже, все можно будет просмотреть за пару часов. И у меня останется время, чтобы насладиться теплым и прозрачно-зеленым кембриджским полуднем.

Однако же коробка с письмами производила обманчивое впечатление. Флетчер печатал на тончайшей разновидности крепкой папиросной бумаги. Годы шли, и вместе с ними уменьшались поля на листах, порой почти исчезая. Флетчер был фанатиком эффективности. Его одержимость проявлялась и в том, как он писал свои письма. Он верил, что из каждого кусочка пищи нужно извлекать максимум полезного, и точно так же стремился выжать как можно больше из каждой страницы почтовой бумаги. Около 1913 года он перешел с полуторного межстрочного интервала на один и начал печатать на обеих сторонах каждого листа. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и печатная машинка иногда прорывала ее, местами превращая текст в нечто неразборчивое.

Я начала понимать, что в определенный момент страсть к эффективности во всем может превратиться в подобие лунатизма, а желание сэкономить деньги или любые иные ресурсы не приносит ничего ценного, если принять во внимание оборотную сторону в виде неизбежных издержек. И в этом смысле Гораций Флетчер всю свою профессиональную деятельность строил так, что порой то приближался к красной черте, то заходил за нее. Что особенно изумляет меня, так это то, насколько всерьез его воспринимали.

Флетчер был инициатором исключительно тщательного пережевывания пищи. Я не говорю сейчас о британском премьер-министре Уильяме Гладстоне, жевавшем каждый кусочек 32 раза. Я имею в виду вот что: «Одна пятая унции средней части молодого садового лука, иногда называемого „шалот“, требует 722 жеваний, прежде чем будет непроизвольно проглочена естественным образом». (Более подробно о жевании и о «пищевом зонде» Флетчера – в главе седьмой.)

Однако, по многим свидетельствам, Флетчер от природы не был таким полоумным, как могло бы показаться из всего вышесказанного. Его описывают как веселого и обаятельного человека, бонвивана, любившего носить костюмы цвета беж, отлично подходившие к его загару и белоснежно-седым волосам. Он верил в телесное совершенство, чистую жизнь, благородные манеры и хорошую еду.

Его неотразимый шарм и связи отлично ему служили. Генералы и президенты охотно подхватывали вирус «флетчеризма». В числе «заразившихся» – Генри Джеймс, Франц Кафка и даже сэр Артур Конан Дойль, без которого мало что тогда обходилось. В 1912 году, на пике повального увлечения идеями «великого жевателя», сенатор от штата Оклахома Роберт Оуэн сочинил воззвание (его черновой текст сохранился в бумагах Флетчера), требующее учредить Национальный департамент здоровья, основанный на принципах флетчеровской системы. Сенатор Оуэн провозгласил интенсивное пережевывание пищи «национальным достоянием», заслуживающим обязательного преподавания в школах. Немного позже Флетчер ухватил пост в Гуверовской комиссии по оказанию помощи Бельгии, пострадавшей от Первой мировой войны.

Медицинское управление Вооруженных сил США выпустило официальную инструкцию для введения в практику «Методики реализации экономичного усвоения пищевых продуктов» – флетчеризма в действии.

Но оказался на этом месте Флетчер не только потому, что был харизматичной личностью. Флетчеризм был глубоко интуитивен и потому притягателен. Флетчер верил – и, несомненно, искренне, – что благодаря пережевыванию каждого кусочка пищи до жидкой консистенции едок может получить вдвое (или почти вдвое) больше витаминов и важных нутриентов. «Человеку достаточно потреблять половину того, что он ест», – писал он в 1901 году. И такой подход был, по убеждению Флетчера, не только экономичным – хотя, по сделанным им расчетам, США, благодаря флетчеризму, могли ежедневно экономить до полумиллиона долларов. Он был более здоровым. Отправляя горы плохо прожеванной еды в кишечник, рассуждал Флетчер, мы перегружаем внутренние органы пищеварительной системы и загрязняем клетки организма продуктами «гнилостного бактериального распада». В те годы борцы с запорами всячески пропагандировали клизмы – как средство ускорить прохождение потока нутриентов через «область гнилостного разложения» (подробнее – в главе четырнадцатой). Флетчер же, наоборот, советовал уменьшить объем «загружаемого сырья».

Тот, кто практикует флетчеровский метод усиленного пережевывания, писал сам Флетчер, может рассчитывать на то, что в его организме образуется одна десятая отходов, в сравнении с нормами, считающимися нормальными в трудах по гигиене и поддержанию здоровья. И еще можно рассчитывать на исключительно высокое качество жизни, как было показано в «литературном эксперименте с подопытным, имя которого не раскрывается». Последний, живя в гостинице Вашингтона, округ Колумбия, получал в день стакан молока и четыре булочки из кукурузной муки – и пережевывал все по методу Флетчера. События развивались по максимально эффективному сценарию. К концу восьмого дня главный герой эксперимента произвел на свет 64 000 слов и только одно выделение на основе «базального метаболизма».

«Присев на полу своей комнаты, он безо всякого усилия извергнул содержимое прямой кишки в ладонь, – констатировал пожелавший остаться анонимным врач-физиолог в письме, приводимом в одной из книг Флетчера. – Выделения были в форме шариков почти правильной формы и не оставляли следов на руке… К их запаху не примешивалось ничего, кроме обычного аромата, характерного для теплого бисквита». Остатки пищеварительного процесса были настолько чистыми и производили такое неизгладимое впечатление, что врач, наблюдавший за ходом эксперимента, почувствовал воодушевляющее желание сберечь их на будущее как вдохновляющий пример для подражания. В сноске на этой же странице Флетчер указывает: «такие же [сухие] образчики хранились в течение пяти лет без изменений» – по счастью, на безопасном от бисквитов расстоянии.

При скорости одно жевательное движение в секунду пережевывание одной порции лука-шалота по методу Флетчера могло потребовать более 10 минут. Светское обыкновение беседовать за ужином грозило обернуться проблемой. «Гораций Флетчер присутствовал на обеде, храня молчание и тщательно все пережевывая», – писал финансист Уильям Форбс в своем журнале в 1906 году. Горестные переживания и печаль, постигшие тех, кто не исповедовал флетчеризм, историк Маргарет Барнетт описывала как «ужасную тишину, полную напряжения и служившую аккомпанементом… к мучительной пытке жеванием». Чудаковатый диетолог Харвей Келлог, чей санаторий подхватил идеи флетчеризма[48], попытался оживить часы приема пищи, избавляя публику от ненужного беспокойства. Для этого он нанял квартет, призванный исполнять «Песню жевания»[49] – оригинальное сочинение самого Келлога. Под сей аккомпанемент обедающие продолжали свой тяжкий труд. Мои поиски соответствующей кинохроники ни к чему не привели. Впрочем, Барнетт, вероятно, была права, утверждая, что «флетчеристы за обеденным столом – зрелище не из привлекательных». И еще она утверждает, что отец Франца Кафки «в обеденное время отгораживался газетой, чтобы только не видеть сочинителя-флетчериста».

Но почему эта неприглядная и доведенная до крайности практика воспринималась так серьезно? Неутомимо завязывавший знакомства с самыми разными людьми, Флетчер был человеком неизменно приятным. И для начала стал привлекать на свою сторону ученых. Не имея образования в медицине и физиологии, он принялся искать друзей среди медиков. Живя в 1900 году в отеле в Венеции, он завязал дружеские отношения с гостиничным врачом по имени Эрнст ван Сомерен. Поначалу заинтересованный более в падчерице Флетчера, чем в его идеях, ван Сомерен в конечном счете был покорен, или, вернее сказать, измотан письмами Флетчера, полными ярких и светлых фраз[50], но порой граничивших с изнурительно долгими публичными речами. Ван Сомерен «принарядил» теорию Флетчера, добавив к ней надуманную медицинскую терминологию с привкусом профессионального жаргона – например, «вторичный рефлекс глотания».

Едва у гостиничного врача появлялась свободная минута, он принимался собирать данные, которые, как понимали оба господина, понадобятся для снискания одобрения в академических кругах. Флетчер немало поэкспериментировал на себе, однако усилия подобного рода едва ли могли убедить в чем-то сообщество исследователей. Он просто взвешивал и документировал все, что ежедневно принималось им в качестве еды и питья, а также то, что оказывалось на выходе. Причем данные относились как к нему самому, так и к «моему спутнику Карлу», сопровождавшему Флетчера в велосипедной поездке по Франции. Как утверждал в 1909 году сам Флетчер в письме одному из своих благотворителей, Карл был «юным тирольцем, носившим национальный костюм», иногда весы, а также как наемный работник «приглядывавший за велосипедом и полезный во многих иных отношениях».

В 1901 году ван Сомерен выступил с научным докладом на заседании Британской медицинской ассоциации, затем – перед Международным конгрессом физиологов. В дальнейшем скептически настроенные, но заинтригованные ученые, завоевавшие себе положение в Лондонском королевском обществе и в университете Кембриджа, а также Рассел Читтенден[51] из Йельского университета провели собственные исследования, выводы из которых, однако, оказались неоднозначными. В 1904 году 13 парней из госпитальной службы американской армии были оторваны от привычных обязанностей медбратьев – их сделали подопытными кроликами в шестимесячном эксперименте Флетчера и Читтендена по проверке низкокалорийной диеты с пониженным содержанием белков и усиленным режимом пережевывания. На этот раз среди них не было увальня в просторных тирольских штанах до колена и фетровой шляпе с пером, обязанного вести регулярное взвешивание и следить за порядком в делах. Утро для этих ребят начиналось в 6.45, и первые полтора часа отводились на «текущие обязанности, включая… ассистентскую работу по измерению объема выделенной мочи и фекалий, отправку собранного материала в лабораторию, чистку сосудов для сбора и транспортировки фекалий и мочи и так далее».

Читтенден заявил о нахождении подтверждений того, что система Флетчера позволяет человеку получать две трети калорий и половину обычной порции белков, в сравнении с действующими рекомендациями специалистов по питанию. Несмотря на то что это заявление подвергалось резкой критике и в значительной мере отвергалось другими учеными, оно задело чувствительную струну в умах поставщиков продовольствия – армейских интендантов и прочих лиц, чья работа требовала снабжать едой голодные полчища, не выходя за рамки ограниченных бюджетов. И в США, и в Европе администраторы работных домов, тюрем и школ принялись заигрывать с флетчеризмом. Медицинское управление Вооруженных сил США выпустило официальную инструкцию для введения в практику «Методики реализации экономичного усвоения пищевых продуктов», то есть флетчеризма в действии. («Жуйте любую твердую пищу до тех пор, пока она не станет совершенно жидкой…» – знакомый рефрен, не правда ли?) В 1917 году Читтенден стал научным советником Герберта Гувера, а затем возглавил Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств.

Флетчер утверждал, что благодаря его системе семья из пяти человек в течение 15 месяцев способна сэкономить достаточно денег, чтобы обставить мебелью пятикомнатную квартиру.

Флетчер, во время Первой мировой войны живший в Бельгии и уже пребывавший на дружеской ноге с американским послом, сделал ставку на обе связи – и оказался «почетным специалистом по питанию» в созданной Гувером комиссии по оказанию помощи этой стране. Оба господина – Флетчер и Читтенден – прилагали все усилия, дабы убедить Гувера сделать флетчеризм частью экономической политики Соединенных Штатов, узаконив сокращение на две трети объема нормированных продовольственных поставок, предназначавшихся для отправки гражданскому населению за океаном. Проявив мудрость, Гувер устоял.

Элегантные костюмы цвета беж, столь любимые Флетчером, все-таки не заслоняют его истинного лица. В письме 1910 года он хвастливо утверждает: благодаря его системе семья из пяти человек в течение 15 месяцев способна сэкономить достаточно денег, чтобы обставить мебелью пятикомнатную квартиру. Но, «разумеется, – добавляет далее он, – меблировка должна быть самой скромной». И это слова человека, годами жившего в роскошных номерах гостиницы «Вальдорф Астория». В конце письма Флетчер резюмирует: «Чтобы стать настоящим экспертом в экономических вопросах, нужен честолюбивый ум». Остальные пусть жуют свои кексы.

В XIX веке, как и в начале ХХ, история знала немало примеров того, как некоторые господа, действовавшие вроде бы из лучших побуждений (хотя, вполне возможно, и из корысти), пытались накормить неимущих, провозглашая необходимостью считать каждый бюджетный грош. В случае с Жаном Д’Арсе– старшим и Жаном Д’Арсе-младшим шнурки из обычной кожи были бы более питательными, чем то, что предлагали людям эти двое. В 1817 году Д’Арсе-младший, химик по профессии, предложил метод извлечения желатина из костей (а заодно и денег из сундуков состоятельных парижан). Общественные больницы и богадельни, проглотив, как наживку, абсурдное утверждение, будто две унции[52] желатина Д’Арсе по своей питательности сравнимы с тремя и даже более фунтами мяса, принялись подавать голодающим желатиновый суп.

Но жалобы полились столь обильным потоком, что в 1831 году врачи печально известной центральной парижской больницы для бедных Hôtel-Dieu провели эксперимент: сравнили традиционный бульон с желатиновой похлебкой. Последняя оказалась «более отталкивающей на вкус, скоропортящейся, хуже усваиваемой, менее питательной и… более того, нередко служившей причиной поноса». Французская Академия наук, очнувшись от бездействия, назначила специальную комиссию для рассмотрения этого дела. В течение 10 лет «желатиновая комиссия» терзалась сомнениями, не зная, на что решиться, пока, наконец, не опустила большой палец вниз, вынеся окончательный приговор. Желатин, используемый для кормления животных, сообщалось в отчете комиссии, как выяснилось, вызывает у людей «отвращение, невыносимое в такой мере, что меньшим злом кажутся муки голода».

И вот что в данной связи не менее интересно. В 1859 году в журнале California Farmer and Journal of Useful Science был приведен рецепт пищевого экстракта в виде вытяжки из перуанского гуано[53]. Рекомендуя эликсир «всем слоям общества», изобретатель оного – мистер У. Кларк из Англии – полагал его наиболее подходящим для тех, кто должен затрачивать много сил, но не имеет средств для покупки мяса.

Замедленный процесс еды помогает желающим сбросить лишний вес. К тому моменту, когда головной мозг поймет, что желудок наполнился, жевание со скоростью 32 движения в минуту отправит в пищеварительную систему меньше продуктов, чем могло бы туда попасть при скорости пять жеваний в минуту и волчьем аппетите.

Мистер Кларк заявлял, что две-три столовые ложки его средства равноценны двум фунтам мяса и к тому же обладают особым преимуществом – придают картошке и гороху в рационе рабочих «весьма приятный вкус».

В 1979 году пара исследователей из Миннеаполиса подвергла флетчеризм проверке. Они поместили 10 испытуемых в местный госпиталь для ветеранов войны и закупили некоторое количество арахиса и баночек арахисового масла. Сначала подопытные придерживались диеты, в которой почти все жиры давал натуральный арахис. Затем им предложили арахисовое масло. Это было вполне эстетично – заменить маслом арахис, требовавший бесконечного жевания. Далее «зола пищеварения», как Флетчер любил именовать экскременты, анализировалась на предмет количества оставшегося неусвоенным жира, поступившего в организм вместе с арахисом или сделанным из него маслом.

«Природа накажет каждого, кто плохо жует» – в этих словах есть доля истины, говорится в научной статье, опубликованной в октябрьском номере New England Journal of Medicine за 1980 год. Получая в качестве пищи полноценный арахис, подопытные теряли в процессе выделения 18 % жиров. Когда же участников эксперимента перевели на питание арахисовым маслом, в их стуле обнаруживалось всего 7 % жира.

Однако вряд ли арахисовая диета может репрезентативно представлять собой питание в целом. Благодаря «зрительному наблюдению образцов стула» (если воспользоваться терминологией New England Journal of Medicine, рекомендующему также «бросить взгляд перед смывом»), каждый может убедиться: частички арахиса способны совершить путешествие по пищеварительному тракту, так и оставшись непереваренными. Орехи славятся этим свойством. Арахис и зерна кукурузы настолько прочны, что их можно использовать в «самодеятельных тестах» времени транзита пищи по «внутреннему каналу» человека в качестве своего рода маркеров пищеварения, определяя таким образом временной промежуток между поглощением и выделением[54]. Именно поэтому арахис был особо отмечен в ряду прочих аналогичных продуктов менеджером по развитию бизнеса Мартином Стоксом, отвечающим за Model Gut – настольную компьютерную модель пищеварительного тракта[55], сдаваемую напрокат для изучения процессов усвоения пищи.

Я нашла Стокса ради того, чтобы узнать, нельзя ли применить Model Gut для проверки положений флетчеризма. Да, это возможно, но «вероятно, будет стоить от $10 000 до $20 000». По его мнению, в применении к отдельным видам трудноразлагаемой пищи (к этой категории он отнес орехи и редкие разновидности сырого мяса) тщательное пережевывание полезно. Оно несколько улучшает усвоение нутриентов и дает человеку чуть больше энергии, однако «маловероятно, чтобы оно обеспечивало ярко выраженный эффект, определяя общее усвоение пищи».

Стокс переправил мое электронное послание, касающееся Model Gut, старшему научному сотруднику Ричарду Фолксу. Тот пренебрежительно отозвался не только об усиленном жевании пищи, но и о ее блендировании ради лучшего усвоения нутриентов.

Действительно, слюна содержит энзимы, способствующие расщеплению крахмала, однако поджелудочная железа тоже вырабатывает эти природные ферменты. Поэтому быстрое пережевывание пищи компенсируется работой тонкого кишечника.

Пищеварительный тракт человека, говорит Фолкс, в процессе эволюции научился извлекать максимум из попадающих в него продуктов – и главное, в сущности, проглотить кусочек пищи. «Ученые-диетологи упрямо держатся за идею, согласно которой чем больше чего-то хорошего, тем лучше, – добавляет он. – Они верят, что мы должны стараться получить как можно больше определенных элементов питания, на которые возникает своего рода мода. Но поверхностное увлечение отдельными продуктами или диетами игнорирует законы эволюционной биологии и требования выживания». Мне показалось, что, дай Фолксу волю, он пропустил бы через Model Gut самого Горация Флетчера.

Впрочем, в защиту тщательного пережевывания пищи свидетельствует то обстоятельство, что едок за столом не торопится. Замедленный процесс еды помогает желающим сбросить лишний вес. К тому моменту, когда головной мозг поймет, что желудок наполнился, жевание со скоростью 32 движения в минуту отправит в пищеварительную систему меньше продуктов, чем могло бы туда попасть при скорости пять жеваний в минуту и волчьем аппетите. Но мы же говорим о флетчеровском стиле тщательнейшего пережевывания и имеем в виду не кого-нибудь, а Флетчера. С другой стороны, если мы начнем жевать каждый положенный в рот кусок, скажем, 100 раз, то, как утверждает Фолкс, рискуем получить обратный эффект. Процесс поглощения пищи настолько замедлится, что желудок успеет переправить в кишечник первую порцию еды в то время, когда оставшаяся ее часть еще будет лежать на тарелке. Но и это еще не все. Предположительно, флетчеризация способна настолько затянуть трапезу, что, очистив тарелку и отложив в сторону салфетку, человек может тут же почувствовать желание «поклевать» чего-нибудь снова.

Бомонт пытался выяснить, сможет ли действовать как обычно желудочный сок, изъятый из желудка и оторванный от телесной «жизненной силы».

Не говоря уж о том, что половина утра просто пропадает. «И у кого найдется время для всего этого? – воскликнул гастроэнтеролог Джейми Аранда-Мичел, работающий в Mayo Foundation, когда я позвонила ему, чтобы поинтересоваться его мнением о системе Флетчера. – Вы что, собираетесь весь день потратить на завтрак? Да вы же работу потеряете!»

Задолго до того, как исследователи пищеварения получили в свое распоряжение ветеранский стул из эксперимента или возможность попрактиковаться в компьютерной игре с участием Model Guts, в их руки попал Алексис Сент-Мартин. В начале XIX века он был траппером и работал на Американскую пушную компанию в той местности, которая в наши дни стала Мичиганом. В 18 лет его случайно ранили выстрелом в бок. Образовалась фистула – открытое незаживающее отверстие в желудке, зияющее сквозь дыру в мышцах и кожном покрове. Уильям Бóмонт – хирург, оперировавший Сент-Мартина – сумел распознать ценность этой раны, которая буквально открывала окно в область желудочной деятельности и таинственного выделения пищеварительных соков, о чем до того момента мало что было известно.

Эксперимент № 1 начался в полдень 1 августа 1825 года. «Сквозь отверстие я вводил в желудок следующие пищевые продукты, каждый из которых был подвешен на шелковой нити:…кусочек хорошо приправленного пряностями, как было принято, мяса; кусочек сырого соленого свиного сала; кусочек нежирной солонины;…кусочек подсохшего хлеба и несколько листочков сырой капусты… затем парень продолжал свою обычную работу по дому».

В первый же день исследований эксперимент Бомонта нанес сокрушительный удар по флетчеризму[56] – за 75 лет до изобретения «великого жевания».

Вот запись врача: «2 часа пополудни. Обнаружил, что капуста, хлеб, свинина и вареная говядина полностью переварены: из того, что было привязано к нитям, не осталось ничего».

Никакого пережевывания не понадобилось[57]. В прежнем виде осталось только сырое мясо.

Бомонт произвел более 100 экспериментов на Сент-Мартине и в конце концов написал книгу, завоевав себе место в истории медицины. Сегодняшние учебники по-прежнему ссылаются на Бомонта – правда, не без преувеличений: в них он зовется «отцом американской физиологии» или даже ее «святым патроном». Хотя, если взглянуть на дело глазами Сент-Мартина, ничего святого или отеческого он по отношению к себе так и не увидел.

Глава пятая

На подступах к желудку

Кислые отношения Уильяма Бомонта и Алексиса Сент-Мартина

Три известные гравюры изображают Алексиса Сент-Мартина в юности. Я видела их не раз: в биографиях его хирурга Уильяма Бомонта, в книгах, написанных самим Бомонтом, и в журнальных статьях, посвященных этой паре. Но гравюры эти, несмотря на полноту живописных деталей, не дают полного представления об облике этого человека, ибо показывают лишь нижнюю левую часть его грудной клетки и знаменитую фистулу. Во всяком случае, сосковидный выступ бросился мне в глаза прежде, чем я перевела взгляд на глаза Алексиса. Пожалуй, в этом есть смысл, поскольку Бомонт был исследователем, а Сент-Мартин – предметом его изысканий, то есть в большей степени телесной формой, чем личностью. Однако оба они – и врач, и пациент – были знакомы на протяжении 30 лет. И в сумме более 10 из них они жили вместе. Так неужели между ними не возникло привязанности? Какими в действительности были их отношения? Дурно ли обращались с Сент-Мартином и плохо лечили или же роль подопытного оказалась для него приятнейшим делом, о котором можно только мечтать?

Эти двое встретились в июне 1822 года в Макино-Айленде, на складе торгового поста Американской пушной компании. Сент-Мартин был канадцем французского происхождения, проводником и траппером, по договору работавшим на компанию, – он возил шкуры в своем челноке либо прокладывал путь сквозь леса Мичигана пешком. Сент-Мартин мало что запомнил из первой, исторической, встречи с Бомонтом, поскольку лежал на полу в полубессознательном состоянии. К несчастью, чье-то ружье само выстрелило, направив заряд утиной дроби прямо ему в бок, и Бомонта, служившего хирургом в ближайшем гарнизоне, вызвали на помощь.

Утки Макино-Айленда доставались не так-то просто. «При осмотре обнаружилось, что легочная ткань, размером примерно с яйцо индейки, выдается наружу, выпячиваясь через нанесенное извне проникающее ранение – рваное и с обгорелыми краями, – а под ней находится второе выпячивание, похожее на ткань желудка. Я не мог поверить в это с первого взгляда, принимая во внимание, что раненый был еще жив. Однако при более тщательном осмотре выяснилось, что то был действительно желудок с прорехой в выпятившейся части – настолько большой, что в нее входили четыре моих пальца, а ранее через разрыв вышла пища, принятая за завтраком, но впоследствии выступившая наружу и застрявшая в одежде». Вот так читается несколько витиеватое и многословное описание ранения, сделанное Бомонтом.

Именно через это отверстие – и сквозь месиво полупереваренного мяса и хлеба, нежданно-негаданно показавшегося в складках шерстяной рубашки Сент-Мартина, – Бомонт и разглядел свой звездный билет, открывавший ему как врачу путь к ослепительной всенародной славе. Итальянцы, с помощью экспериментов пытавшиеся понять, как происходит пищеварение, использовали как животных (вводя в их желудки пищу «на веревочках» и извлекая обратно), так и себя (отрыгивая свои собственные обеды). Однако «вход», открывшийся в результате ранения Сент-Мартина, предоставлял исследователю беспрецедентную возможность непосредственно наблюдать и документировать выделение пищеварительных соков и протекание процессов в организме. (Более существенно работу желудка мы рассмотрим в восьмой главе. Пока же давайте приглядимся к этой весьма необычной медицинской паре.)

Бомонту было 37 лет, и он был не прочь подыскать для себя нечто менее унылое, чем немудрящие обязанности безвестного внештатного хирурга-ассистента на службе в военном форпосте. Когда именно он в полной мере осознал всю ценность дыры в животе Сент-Мартина и насколько тщательно старался закрыть ее или же оставить открытой – все это из области предположений. Единственным очевидцем событий того утра был человек по имени Гердон Хаббард. В оставленных им воспоминаниях есть намек на то, что Бомонт уловил самое главное раньше, чем сам заявлял об этом впоследствии. «Я хорошо знаю доктора Бомонта, – сообщает Хаббард. – Вскоре после первого осмотра он вбил себе в голову, что будет экспериментировать, вводя пищу в желудок через возникшее у пациента отверстие, которое поэтому и следовало держать открытым».

Бомонт все отрицал. В своем дневнике наблюдений он пишет, что предпринимал «все усилия, чтобы добиться зарастания отверстия в желудке». Думаю, истина находится где-то посередине. Чуть ближе к версии Хаббарда – и можно с определенной долей уверенности судить о том, почему Бомонт, приводя в недоумение окружающих, сделался столь предан человеку, которого прежде в глаза не видел и судьбой которого должен был, по праву рождения и положения в обществе, интересоваться весьма мало. Сент-Мартин был, как тогда говорили, mangeur du lard – «едоком свинины» и простым проводником, то есть принадлежал к низшему классу. Тем не менее, когда в апреле 1823 года возможность оплачивать пребывание Сент-Мартина на больничной койке завершилась, Бомонт взял парня к себе в дом. В своем дневнике наблюдений врач объяснил, что поступил так «исключительно из милосердия». Боюсь, это весьма сомнительно.

Едва Сент-Мартин достаточно окреп, его стали использовать для работы по дому. С самого начала всей истории Бомонт держал фистулу под пристальным наблюдением – порой, в буквальном смысле. «Когда он лежал на другом боку, – пишет он в своем дневнике наблюдений, – я смог заглянуть в полость желудка и, в сущности, наблюдал процесс пищеварения». Я бы не отказалась побывать при первом оглашении протокола этого эксперимента. Сент-Мартин понятия не имел о научных методах. Он был неграмотным и плохо говорил по-английски, объясняясь с окружающими на местном диалекте канадского французского – да еще и с таким акцентом, что Бомонт в своих заметках, сделанных непосредственно в день несчастливого выстрела, записал его фамилию как «Самата». Да, врач вел дневник. Но ни я, ни эксперт по медицинской этике Джейсон Карлавиш, написавший чудесный роман, с детективной точностью исследующий историю этой пары, не нашли ни единого упоминания о реакции самого Сент-Мартина на свое положение.

В книге «Истинная этика: Уильям Бомонт, Алексис Сент-Мартин и медицинские исследования в предвоенной Америке» историк Алекса Грин объясняет отношения между двумя мужчинами просто: один – хозяин, второй – слуга. Если некто желает просунуть вам между ребер немного баранины, вы должны позволить ему это сделать. Все остальное – обязанности по предписанию. (Когда Сент-Мартин поправился настолько, что стал понимать, какая уловка кроется за обещанием обеспечивать для него постоянную медицинскую помощь, Бомонт положил ему жалование.)

Для двух человек, столь далеких друг от друга в социальном и профессиональном смысле, отношения между Бомонтом и Сент-Мартином были необычайно близкими. «При введении кончика языка через отверстие и прикосновении им к слизистой оболочке желудка, когда тот был пустым и в спокойном состоянии, кислый вкус не ощущался»[58]. Единственное изображение молодого Сент-Мартина в полный рост я нашла на картине Дина Корнвелла «Бомонт и Сент-Мартин». Картина входила в серию «Пионеры американской медицины», выпущенной в свет в 1938 году в рамках рекламной кампании, проводившейся лабораториями компании Wyeth[59]. Если не принимать во внимание дурацкую прическу с коротко подстриженными по сторонам локонами, которую Сент-Мартин упрямо носил всю жизнь, человек на картине Корнвелла обладает примечательной внешностью: широкоскулый, с прямым римским носом, мускулистый, с загорелыми грудью и руками. Бомонт выглядит лихо, но и щеголевато. Шевелюра у него пышная, и волны волос легли так странно, что чем-то напоминают полосы, выдавленные на поверхность торта из шприца для крема.

Для исследования пищеварительных возможностей за пределами тела Бомонт заставлял Сент Мартина держать пузырьки с желудочным соком под мышками – чтобы приблизить эксперимент к естественным температурным условиям или имитировать движение стенок желудка.

Картина кисти Корнвелла создана в форте Кроуфорд на Мичиганской территории около 1830 года, когда Сент-Мартин был нанят Бомонтом на второй срок службы. На том этапе своего исследования пищеварения Бомонт пытался выяснить, сможет ли действовать как обычно желудочный сок, изъятый из желудка и оторванный от телесной «жизненной силы». (Да, может.) Бомонт наполнял секрециями Сент-Мартина пузырек за пузырьком и погружал туда различные виды пищи. Кабинет стал напоминать небольшое производство по сбору желудочного сока. На одной из картин Бомонт держит эластичную резиновую трубку, одним концом всунутую в живот Сент-Мартина, в то время как из другого ее конца что-то каплет в бутылочку на коленях хирурга.

Я провела немало времени, не отрывая глаз от этой картины и стараясь понять, что же все-таки связывало этих двоих? Посмотришь – между ними пропасть. На Сент-Мартине – дунгари[60] из грубой хлопчатобумажной ткани, протершейся на коленях. Бомонт – в полной военной форме: мундир с эполетами и латунными пуговицами, бриджи в обтяжку, заправленные в кожаные сапоги до колен. «Да, – как будто говорит нам Корнвелл, – положение у малыша Сент-Мартина несладкое, но вы поглядите, вы только поглядите, как великолепен тот, кому он служит!» (Трудно отделаться от мысли, что Корнвелл проявил некоторую вольность, творя костюмную часть полотна – вероятно, из желания добавить толику славы портретируемому. Всякий, кто имел дело с соляной кислотой, отлично знает, что парадный мундир для такого случая не годится.)

Эмоции уловить труднее. Сент-Мартин, по виду, не зол и не счастлив. Он лежит на боку, опираясь на локоть. Его поза и устремленный вдаль взгляд ассоциируются с прилегшим отдохнуть у походного костра путником. Бомонт сидит – восхитительно прямо – у кровати, в кресле, обитом оленьей кожей. Он смотрит куда-то вглубь картины, но не за ее пределы – так, словно на стене кабинета, куда падает его взгляд, висит экран телевизора. И выглядит он посетителем, навестившим больного, но успевшим сказать все, что хотел. Доминирующий мотив картины – стоическое спокойствие: один персонаж исполнен терпения во имя науки, другой же терпит, чтобы продлить свое существование. Даже с учетом основной идеи полотна – прославления медицины (равно как и Бомонта, и лаборатории фирмы Wyeth), – стоило бы справедливости ради отметить: эмоциональный фон бледноват. В любом случае радости тут нет места. Но, по крайней мере, однажды Бомонт все же упоминает в своих записях о «гневе и нетерпении» Сент-Мартина. Изображенная процедура была не просто скучной – она была физически неприятной. Изъятие желудочных соков, пишет Бомонт, «обычно сопровождалось характерным ощущением в глубине желудка при погружении в него [зонда], чувством слабости и дурноты, из-за чего приходилось прекращать все действия».

Пренебрежительное отношение, которое Бомонт и медицинский истеблишмент того времени демонстрируют по отношению к пациенту, – что очень заметно, в частности, в манере обращения к Сент-Мартину, – помочь делу явно не могло. Упоминая Алексиса или обращаясь к нему, говорили или писали «малыш» – хотя тому было уже заметно за 30. Он был «человеческой тестовой трубкой», «патентованным сосудом для переваривания». Для исследования пищеварительных возможностей за пределами тела Бомонт заставлял Сент-Мартина держать пузырьки с желудочным соком под мышками – чтобы приблизить эксперимент к естественным температурным условиям или имитировать движение стенок желудка.

Когда несколькими годами позднее один из коллег Бомонта вознамерился получить знаменитый желудок Сент-Мартина для изучения или выставления в виде экспоната в музее, оставшиеся в живых члены его семьи выслали медику телеграмму, в которой было написано: «Не приезжайте на вскрытие. Убьем».

«Они [пузырьки с желудочным соком] удерживались в axilla, – читаем в заметках Бомонта, – и часто взбалтывались в течение часа или полутора». Если вы никогда не встречали термин axilla, то можете подумать, что речь о каком-то лабораторном оборудовании, но никак не о подмышечных впадинах. Бомонт провел десятки опытов, требуя, чтобы Сент-Мартин держал пузырьки подобным образом в течение шести, восьми, одиннадцати и даже двадцати четырех (!) часов. Так стоит ли удивляться, что «малыш» дважды вырывался на свободу – «сбегал», как выражается Бомонт: отчасти, чтобы повидаться с семьей в Канаде, но также и потому, что становился сыт происходящим по горло. Правда, во второй раз он нарушил контракт и потому надолго снискал гнев Бомонта. В письме к главному хирургу Соединенных Штатов[61], написанном примерно в то же время, Бомонт порицает Сент-Мартина за «гнусное упрямство и черную неблагодарность».

Увы, другого фистулированного желудка у Бомонта не было. Хотя он и завершил свои эксперименты, в Сент-Мартине все равно нуждался – чтобы «подпереть» им свой статус за океаном. Позже Бомонт познакомился с группой ученых из Европы – включая химиков и других специалистов, – коим и стал отсылать образцы желудочного сока на анализ[62]. (Его переписка в тот период представляет собой смешение благородных манер и чего-то почти гхоулиного[63]. «Позвольте выразить благодарность за присланную Вами бутылочку с желудочным соком».

«С особенным удовольствием… я экспериментировал с разжеванным мясом… как Вы и предлагали в Вашем последнем по времени письме».) Хотя никто из «контрагентов» Бомонта так и не смог успешно идентифицировать различные «соки», американцу было выслано приглашение выступить с лекциями в Европе – прихватив с собой Сент-Мартина в качестве живой разновидности презентации, сделанной в PowerPoint[64].

В итоге из всего этого получилось неплохое продолжение – в виде игры «Койот и Кукушка-подорожник»[65], затянувшейся более чем на десятилетие. 60 писем были написаны, отосланы и получены. Среди авторов и адресатов числились Бомонт, Сент-Мартин и другие, включая Американскую пушную компанию, знавшую, где находится ее служащий и желавшую выступить посредником в процессе его возвращения. То был торг продавца с лихорадочно-возбужденным покупателем. С каждым новым раундом переговоров Сент-Мартин хотел большего или присылал извинения – правда, всегда вежливые и «с выражением почтения к Вашей семье». Бомонт поднял ставку: $250 в год и еще $50 на переезд жены и пятерых детей («его живое имущество», как однажды выразился на этот счет благородный медик). Может быть, пенсия от правительства и участок земли во владение? Наконец, Бомонт решил предложить $500 в год – при условии, что Сент-Мартин на время оставит свою семью. Однако в этой же связи врач замыслил применить какую-то уловку, хотя и осталось неясным, какую именно: «Когда я получу его обратно в свое распоряжение, то позабочусь о том, чтобы удерживать его под контролем с моей стороны и в моих интересах». Но Сент-Мартин – ура! ура! – не попался в эту ловушку.

В конце концов Бомонт умер первым. Когда несколькими годами позднее один из его коллег вознамерился получить знаменитый желудок для изучения или выставления в виде экспоната в музее, оставшиеся в живых члены семьи Сент-Мартина выслали медику телеграмму, которая, должно быть, привела в ступор телеграфиста: «Не приезжайте на вскрытие. Убьем».

По меркам сегодняшней политкорректности, Уильям Бомонт проявлял отталкивающую претенциозность и грешил высокомерием. Не думаю, что проявление подобного рода качеств было следствием моральной ущербности. В конце концов, именно этот человек заявлял в своих дневниковых записях, что следует плану Бенджамина Франклина «по достижению морального совершенства». Скорее, я бы объяснила некоторые нюансы поведения врача влиянием на его личность классового неравенства, характерного для XIX века, а также зачаточным состоянием медицинской этики. Во врачебных кругах того времени не было принято слишком уж беспокоиться о проблемах, которые могли возникнуть в связи с информированным согласием пациентов, равно как и о правах больных в самом общем виде. Поэтому никому просто в голову не приходило осуждать Уильяма Бомонта за то, что он использовал «едока свинины» в интересах развития медицинских знаний или собственной карьеры. Сент-Мартин получал компенсацию, могли бы сказать его современники, и его не удерживали насильно. Бомонта же судили исключительно по его вкладу в физиологию, высоко ценя его преданность науке. В истории медицины он был, да и остается, тем, кого восхваляли.

Я думаю, что история о Бомонте и Сент-Мартине – прежде всего о том, как проявляет себя одержимость. Вот был человек, истративший бóльшую часть своей взрослой жизни и тысячу долларов личных денег на изучение пищеварительных соков. И то был человек, желавший – по собственной воле и во имя науки – пробовать на вкус цыпленка, превращенного в химус в желудке другого человека (кашица получалась «мягкой и сладкой»). И еще этот человек был «настолько поглощен своим предметом, – пишет его биограф Джесси Майер, – что ему трудно было понять, почему кто-то другой не может испытывать того же интереса, что и он сам». Бомонт был буквально раздавлен жалкими результатами продаж в США своей книги «Опыты и наблюдения за желудочным соком и физиологией пищеварения» и неприкрытым отсутствием внимания к ней со стороны британских издателей.

Существует 241-страничное издание, посвященное слюне, написанное Эрикой Силлетти. Существует и лаборатория по изучению слюны.

(«Возвращаю „Эксперименты“ Бомонта, поскольку не чувствую потребности сделать заказ на эту книгу», – с едкой непреклонностью заявляется в одном из писем последних.) Среди посланий Уильяма Бомонта, хранящихся в Бекеровской библиотеке Вашингтонского университета, есть и те, что были направлены на имя военного и морского министров – с настоятельной просьбой приобрести по 100 копий этой книги. (Морской министр, человек немного сентиментальный, купил 20 экземпляров.) У Бомонта были друзья с высоким положением, и каждому из них он послал по экземпляру с авторской дарственной надписью. А теперь представьте, как Мартин Ван Бюрен, вскоре ставший вице-президентом Соединенных Штатов, откидывается назад, сидя за рабочим столом в своем величественном, обитом кожей кресле, открывает наугад книгу Бомонта и читает: «Сегодня в 9 часов утра я поместил в сосуд с чистым желудочным соком, взятым этим же утром, кусочек цельной реберной косточки от старого борова…» Послы, главы юридических ведомств, сенаторы и члены палаты представителей – все они были вынуждены находить в своей перегруженной жизни время, чтобы черкнуть несколько благодарственных строк по поводу присланной им книги о секреции желудочных соков. («Поистине, Ваш труд представляет исключительный интерес». «Сожалею, что пока не нашел возможности внимательно ознакомиться с Вашей книгой».)

Одержимость надевает на человека шоры, и Бомонт не стал исключением. Он в значительной мере переоценил роль кислоты как одной из составляющих желудочного сока, но проигнорировал пищеварительные возможности пепсина и панкреатических энзимов, действующих в тонком кишечнике. Десятки тысяч человек, страдающих от рефлюкса, хорошо знают по себе, что могут обходиться малым количеством собственного желудочного сока, поскольку его выработка искусственно ограничивается лекарственными средствами. Кислота, естественным образом вырабатывающаяся в желудке, предназначена, фактически, лишь для того, чтобы убивать бактерии, – соображение, так и не пришедшее на ум Бомонту. Какие уроки – после десятилетий своих экспериментов – он нам оставил? Пищеварение – есть процесс химический, а не механический? Но если придерживаться фактов, то европейские исследователи, используя в своих опытах животных, доказали это еще за два века до Бомонта. Протеины расщепляются в желудке легче, чем растительные вещества?

И пищеварительные соки не нуждаются в поддержке со стороны телесной «жизненной силы»? Если вкратце, то только это – и не более того.

Организму в плане выработки слюны наплевать на то, что именно вы жуете, будь то даже вата. Железы в любом случае начинают действовать как преданные слуги: «Что бы ты ни захотел съесть, хозяин, мы поможем прожевать и проглотить».

У меня на книжной полке стоит 241-страничное издание, посвященное слюне. Это дар автора, Эрики Силлетти. Силлетти гордится этой книгой не меньше, чем Бомонт своей, – и тоже несет на своих плечах бремя, типичное для исследователей пищеварения, верных этой специализации. Закулисные злые шуточки или ироничное молчание людей, не способных взять в толк, почему кому-то надо всем этим заниматься по собственной инициативе; разочарование родителей, мечтавших со временем начать восхищаться карьерой своего дитя в хирургии или нейронауке… И многое, многое другое, чему так и не суждено было сбыться.

Доктор Силлетти заметно обрадовалась, узнав, что я хочу посетить ее лабораторию по изучению слюны. С подобными просьбами к Эрике обращаются редко. Я же искренне была готова узнать о слюне что-нибудь новенькое. Но куда больше меня интересовала одержимость ученого и значение этого фактора в научных исследованиях. Думаю, не будет преувеличением сказать: некоторая доля одержимости – это именно то, что необходимо для занятий настоящей наукой. И тем более – для совершения прорывных научных открытий. Будь у меня самой возможность оказаться рядом с Уильямом Бомонтом во время его лабораторных занятий, могу предположить, что первоначальные дурные впечатления о нем и его работе рассеялись бы без следа. Ни его черствое, казалось бы, отношение к Сент-Мартину, ни нетривиальные методы исследования не убили бы во мне чувство уважения к изобретательности Бомонта и его преданности своему делу. Да, конечно, случись мне быть там и в то время, я бы глубоко сочувствовала Сент-Мартину – но не потому, что его плохо лечили и дурно с ним обходились, а потому, что обстоятельства рождения и жизни не оставили «едоку свинины» шанса стать врачом.

Конечно, многое говорит в пользу того, что Сент-Мартин был бы счастливее в своей простой хижине, «вечно нищий», но в окружении домочадцев, – чем Бомонт со своими тяжкими учеными трудами и непонятый коллегами. Каждому – своя судьба. Для такого, как Бомонт, главное в жизни – профессиональная деятельность. Как и всякий экспериментатор, он был педантичен и требователен. Люди – существа неаккуратные, и никогда не знаешь, что еще они могут выкинуть. А в научных исследованиях все должно быть под контролем. Так стоит ли удивляться тому, что Сент-Мартин служил для Бомонта источником вечного беспокойства и раздражения?

Но вот что Бомонт писал о слюне: «По моему мнению, единственное оправдание существованию этой субстанции и ее природное назначение кроется в том, чтобы служить средством увлажнения пищи, помогая той следовать далее [по пищеводу]». В отношении некоторых вещей, связанных с пищеварением, он не ошибался – но напрочь не понимал того, что слюна представляет собой обычный плевок.

Глава шестая

В защиту слюны

Кому нужны плевки в пробирках?

Эрика Силлетти изучает слюну в залитой солнечным светом лаборатории, расположенной на верхнем этаже здания в голландском городе Вагенингене. На одной из стен висит постер Гауди, а окно выглядит так, словно его только что вымыли. В тот день, когда я прибыла в лабораторию, на Эрике была надета хорошо сшитая шерстяная юбка, короткая, но не слишком, черные кожаные туфли и светло-серый кашемировый свитер. Случись вам увидеть снимок Силлетти в журнале, вы могли бы подумать, будто для передачи столь безупречно симметричных черт лица и нежно-сливочного тона кожи не обошлось без фотошопа. Лишь одно соответствовало моему воображаемому представлению о том, что входит в картину науки, занятой изучением слюны: свободно стоящая стальная стойка высотой в два фута и бумажное полотенце на ней, свернутое в толстый рулон – такой толстый, какого я прежде никогда не видела.

На имя Эрики Силлетти я наткнулась, блуждая среди тезисов научной конференции по стоматологии. Позднее она призналась, что ее презентацию почтенная публика встретила пустыми взглядами. «Они думают, что слюна нужна только для увлажнения и все!» Вернувшись в гостиничный номер, Эрика вся в слезах принялась звонить своему бойфренду.

Однако можно с уверенностью сказать: никто в этом мире не понимает и не ценит слюну так, как Эрика Силлетти[66].

Люди секретируют два вида слюны – стимулированную и нестимулированную, и эти разновидности похожи друг на друга не более, чем двоюродные братья и сестры. Например, у милого малыша слюна выделяется в ответ на определенные стимулы. Она возникает в околоушных железах, расположенных между щеками и ушами. Если вид тарелки, в которую Эрика Силлетти наложила спагетти карбонара, наполняет рот слюной, то мы можем говорить о стимулированном слюновыделении. На долю такого образования слюны приходится от 70 до 90 % тех двух-трех пинт[67] слюны, которые каждый из нас генерирует ежедневно.

Мы с Эрикой намерены собрать немного слюны. Силлетти надевает пару голубых резиновых перчаток, и они так гармонируют с серыми тонами ее свитера, что кажутся частью ансамбля. Девушка берет две закупоренные пластиковые пробирки. В каждой находится другая, меньшая по размеру, емкость, а в ней – плотный, цилиндрической формы тампон из хлопчатобумажной ваты. Пузырьки и ватные тампоны нужны для сбора слюны по методу Саливетти. Силлетти снимает колпачок с маркера Sharpie и пишет М (что значит Мэри) на одной пробирке и E на другой.

Инструкции для проведения теста Саливетти напечатаны на шести языках. Эрика, урожденная итальянка, свободно владеющая английским и живущая в Голландии, может прочесть указания на трех. Kauw dan 1 minuut lichtjes op de wattenrol. Masticate delicatamente il tampone per un minuto. Gently chew the tampon for one minute[68]. Таков простейший способ собрать стимулированную слюну, не используя при этом пищу, стимулирующую слюновыделение – вы просто должны немного пожевать средство сбора. В данном случае мы имеем дело с «механической стимуляцией» – в отличие от вкусовой или обонятельной, которой мы займемся в свое время. Il tampone «вовлекает в поток» и нас. Затем Силлетти кладет каждый тампон обратно в пробирку и помещает в центрифугу. Жидкость будет выжата из ваты и вытечет из отверстия в донце внутренней емкости во внешнюю, основную, пробирку.

Тест Саливетти безошибочно указывает на непреложный факт: вашим околоушным железам наплевать на то, что именно вы жуете. Никаких пищевых сигналов хлопковая вата с усиленным эффектом поглощения не подает, однако железы начинают действовать. Они – преданные слуги: «Что бы ты ни захотел съесть, хозяин, мы поможем прожевать и проглотить».

Вы не задумывались, почему так обильно пускают слюнки новорожденные, у которых еще не прорезались зубки? У Силлетти есть ответ на этот вопрос. Механизм в данном случае прост: «У младенцев просто нет зубов, которые удерживали бы слюну во рту».

Помощь в обработке пищи – самое очевидное, но далеко не самое ценное из того, чем полезна нам слюна. Силлетти достает из большой сумки бутылочку с винным уксусом. Наносит пипеткой несколько капель мне на язык. «Вы чувствуете? Слюна набегает во рту, чтобы нейтрализовать кислоту». Мне кажется, я хлебнула немного теплой воды. «Мозг и рот, – говорит Эрика с заразительно восторженным удивлением, – так быстро улавливают сигналы друг друга!»

Уксус, кока-кола, лимонный сок, вино – все эти напитки находятся на кислотном отрезке шкалы pH в интервале между значениями 2 и 3. Все, что ниже водородного показателя, равного 4, растворяет фосфат кальция – ключевой компонент зубной эмали. Этот процесс называется деминерализацией. Отхлебните чего-нибудь кислого – и вы сможете заметить, как рот наполняется еще и чем-то теплым и влажным. Слюна из околоушных желез прибывает на подмогу, словно кавалерийский отряд, – чтобы перевести показатель pH в безопасную зону. Чуть раньше Силлетти, перелистывая учебник, изданный на голландском языке и посвященный слюне (speeksel), показала мне сделанные крупным планом фотографии зубов, характерные для людей с недостатком увлажнения во рту: такое бывает у больных с синдромом Гужеро-Шегрена или у тех, чьи слюнные железы повреждены химиотерапией. «Ужасно», – воскликнула тогда она. И действительно: по всей линии десен на фотографиях живую ткань прорезáли зияющие раны. «Зубы этих людей настолько размягчились, что бедняги не могут даже есть надлежащим образом».

Сахар тоже разрушает зубы, но косвенным образом. Как и мы, люди, его любят и бактерии. «Последние просто с ума от радости сходят – и постепенно разлагают сладости на составные части и поглощают метаболиты. А эти метаболиты – кислые» (хотя и не в такой степени, как кока-кола или вино). Иначе говоря, не сам сахар порождает дупла в зубах, а продукты его бактериального распада, дающие кислую реакцию. Как и в случае с кислой пищей, слюна разбавляет во рту такую среду, образующуюся в присутствии сахара, и возвращает ее к нейтральному pH.

Слюноотделение у всех разное, слюна некоторых сотрудников обладает лучшими очищающими свойствами, чем у других их коллег. Это делает не вполне беспочвенными спекуляции на тему о том, сколько порций мартини иные индивидуумы позволяют себе перед обедом.

Возможно, вам покажется любопытным, почему так обильно пускают слюнки новорожденные, у которых еще не прорезались зубки? У Силлетти есть ответ на этот вопрос. Механизм в данном случае прост: «У младенцев просто нет зубов, которые удерживали бы слюну во рту». Наши нижние резцы служат своего рода дамбой, мешающей слюне выплескиваться наружу. Вторая причина заключается в том, что груднички живут на стопроцентной диете из натурального молока с высоким содержанием жира. Слюна младенцев (что за прелесть эти умницы!) содержит дополнительное количество липазы, то есть энзима, помогающего усваивать жир. (У взрослых липаза находится в основном в тонком кишечнике.) Чем больше у малыша слюны во рту, тем больше и липазы. По мере расширения рациона питания маленьких детей, содержание липазы в их слюне постепенно уменьшается.

Для любого из нас независимо от возраста основным пищеварительным энзимом в стимулированной слюне служит амилаза. В речи Силлетти – а итальянский акцент у нее такой, что, кажется, ее слова будто пританцовывают – «амилаза» звучит как марка ликера или имя героини-простушки в типичной роли европейской инженю. Амилаза помогает разбить крахмалистые вещества на простые сахара, чтобы наш организм их усвоил. Как это все происходит, вы можете уловить на вкус, жуя кусок хлеба. Сладость начинает ощущаться, как только слюна смешивается во рту с чем-то крахмалистым. Добавьте ее каплю к ложке заварного крема, и через несколько секунд он потечет, как вода.

Все это заставляет предположить, что слюну – или, еще лучше, младенческую слюнную жидкость – можно использовать для предварительной обработки пищевых продуктов. Реклама восхваляет энзимы в составе детергентов. И что, это пищеварительные энзимы в буквальном смысле? Я послала запрос по электронной почте в Американский институт чистящих средств. Звучит как название организации, ведущей научные исследования на переднем крае науки, но в действительности это просто торговая группа, в прошлом известная под более уместным именем «Ассоциация производителей и разработчиков моющих средств».

Без тени иронии по отношению к тому, что приходится делать и писать, пресс-секретарь Брайан Сансони адресовал меня к химику по имени Луис Шпиц. И тот ответил: «Прошу извинить, но я занимаюсь только тем, что касается мыла». Тогда Сансони – и вновь без малейших следов злорадной ухмылки или чего-то подобного – дал мне телефонный номер консультанта по производству жидких моющих средств Кейта Грайма[69].

Взяв себя в руки и стараясь быть достаточной сдержанной, я позвонила ему. И получила в ответ: «Да». Последние разработки детергентов содержат по меньшей мере три пищеварительных энзима: амилазу – для разрушения крахмалистых веществ, протеазу – для воздействия на белки и липазу – для выведения жирных субстанций (не съедобных жиров, но телесных жировидных веществ наподобие себума, секретируемого кожными сальными железами). По существу, детергенты в качестве моющих средств, предназначенных для стирки, работают как пищеварительный тракт ограниченного действия. Точно так же протеаза и липаза в составе жидкого мыла для посуды «съедают» то, что оставили на тарелках недоеденным ваши гости.

Авторство идеи о возможности применения пищеварительных энзимов для хозяйственных нужд принадлежит химику и изобретателю плексигласа Отто Рему. В 1913 году он выделял энзимы из поджелудочных желез крупного рогатого скота и использовал полученные вещества для предварительной обработки загрязненных тканей (вероятно, одежды работников скотобоен – в обмен на получение панкреатического материала). Детали и подробности затерялись в истории, однако получение энзимов из органов пищеварения животных было делом затратным и трудоемким. Поэтому ученый решил выделить коммерчески значимый энзим протеазу – для использования в составе моющих средств – с помощью бактерий. А вскоре была решена задача по выделению в коммерческих объемах и липазы. Затем была осуществлена пересадка гена в клетку грибной ткани. Грибы крупнее, поэтому с ними проще работать. Экспериментатору не требуется заглядывать в окуляр микроскопа, чтобы разобраться со стадом скота или урожаем зерновых – равно как и с тем, что может скрываться за собирательным существительным «грибы».

Грайм поведал мне, что в верхнем слое лесной почвы найден энзим, способный перерабатывать целлюлозу мертвой древесины упавших деревьев. Работая в компании Procter & Gamble, Грайм пытался использовать его в качестве пластификатора для грубых растительных волокон. (Вот так пластификаторы и действуют: «съедают» понемножку волокна.) Получалось не очень успешно. Но энзим оказался весьма хорош в другом отношении. Выяснилось, что он готов расщеплять и тонкие хлопковые волоконца – фибриллы, имеющие тенденцию запутываться и сваливаться в комки на свитере. (Но – как назло! – антипиллинговый энзим не подходит для шерсти.)

Впрочем, мы слишком далеко отклонились от слюны, и я не успела задать тот вопрос, ради ответа на который и звонила, прося о встрече. Наступил момент, когда следовало покинуть дебри и вернуться на прямую дорогу.

– Если вы капнете чем-то на рубашку во время еды, – спрашиваю я Грайма, – не стоит ли попробовать стереть пятнышко слюной? Ну, в качестве предварительной обработки природным моющим средством?

– Интересная мысль.

У доктора Грайма всегда есть при себе карандаш– пятновыводитель марки Tide. Своей слюной – в подобного рода случаях – Грайм не пользуется.

А вот хранители-реставраторы в музеях изящных искусств – вполне. «Мы наматываем немного ваты на бамбуковые палочки и смачиваем во рту получившиеся тампончики», – говорит Андреа Шевалье, старший хранитель– реставратор живописи из Intermuseum Conservation Association. Слюна особенно хороша, когда имеешь дело с хрупкими поверхностями, которые могут быть повреждены растворителем или водой. В 1990 году группа португальских реставраторов устроила «профессиональное соревнование» между слюной и четырьмя химическими растворами. Проверялась способность очистить, не повредив, лист, покрытый растворимой в воде золотистой краской, а также разрисованные глиняные плитки с малой степенью обжига. И слюну признали «наилучшим очистителем». Заодно была испытана и денатурированная слюнная жидкость, лишенная силы энзимов: обнаружилась, что она уступает обычному плевку.

Для более простых и массовых работ, предполагающих необходимость в очищении поверхностей, специалистам– реставраторам понадобились пищеварительные энзимы, производимые на коммерческой основе. Протеазу – энзим, расщепляющий белки, – можно применять для смыва мазков, сделанных краской на основе альбумина или натуральных клеящих веществ. (Немного меньше реставраторы просвещены относительно старинного метода смывания с холста клея из кроличьих шкурок, применявшегося для уменьшения отслаивания краски на будущей картине.) Липаза, расщепляющая жиры, умеет «проедать» слои льняного масла, наносившегося поверх картин художниками XVIII–XIX веков – для улучшения световой рефракции и «чтобы сделать объемной поверхность» своих творений.

Андреа Шевалье утверждает, будто слюна некоторых реставраторов обладает лучшими очищающими свойствами, чем у других их коллег. Это делает не вполне беспочвенными спекуляции на тему о том, сколько порций мартини иные индивидуумы позволяют себе перед обедом. Если же без шуток, то, естественно, в химическом составе слюны у разных людей существует немалая разница.

И слюноотделение у всех тоже разное. Например, мы с Силлетти жевали наши ватные тампоны одинаково долго. В результате у меня получилось 0,78 миллилитра стимулированной слюны, а у нее – 1,4. Эрика попыталась приободрить меня: «Этот тест вовсе не свидетельствует о том, насколько вы или я сильны в производстве слюны».

Стимулированная слюна выглядит, ощущается на вкус и может течь, как вода. Фактически такая жидкость – это на 99 % действительно вода. Правда, с добавлением протеинов и минеральных солей.

– Эрика, я иссохшая оболочка.

– Не говорите так, Мэри.

И Силлетти добавляет извиняющимся голосом: «Пойду принесу немного льда. Спустя всего минуту это начнет пахнуть далеко не лучшим образом»[70].

Пока Андреа отсутствует, хочу воспользоваться возможностью поделиться с вами в высшей степени удивительными результатами исследований, касающихся обонятельных стимулов, способствующих выделению слюны. Представление о том, что запах еды наполняет рот влагой, по мнению ученых, ошибочно. И наука твердит об этом снова и снова. Например, сравнительно недавно, в 1991 году, об этом говорилось в Королевском колледже в Лондоне. 10 подопытных надели пластиковые маски, способные передавать запахи, и небольшие, размером с никелевую монетку, чаши Лешли. (Чаши Лешли – это своего рода «гландулярные кепочки» по размеру слюнных желез, способные накапливать выделяемый секрет.) Смысл в том, чтобы пищевые ароматы – ваниль, шоколад, мята, томаты, говядина – могли проникать в нос добровольца. Но с условием, что каждый запах должен поступать к носовой оболочке, не смешиваясь с прочими, и вызывать соответствующую саливацию. Забавно, что в процессе эксперимента мясной дух испытывали на вегетарианке. Во время последующего опроса она призналась, что запах говядины вызывал у нее тошнотворные ощущения. Характер же слюнотечения у нее оказался таким, какой обычно предшествует рвоте.

Считается вполне естественным, что грудное молоко пьет ребенок или даже любовник, но – никак не посторонний. Этот продукт надежно очерчивает круг семейной близости.

Это исследование уязвимо для критики. Сидеть в лаборатории с пластиковой маской на лице и нюхать химически синтезированные одоранты – казалось бы, все это далеко от типичного обеда или завтрака, когда рот увлажняют вид и запах еды. Соответствие, тем не менее, есть. В 1960 году молодой ясноглазый и полногубый физиолог Александр Керр жарил яичницу с беконом в своей лаборатории в Гарварде. И делал это перед глазами трех сотен голодных добровольцев, чье слюновыделение измерялось специальным прибором – фиксатором уровня истечения слюны, тип II (чаши Лешли в то время еще не были изобретены)[71]. Однако даже при такой демонстрации ни один из волонтеров не смог выделить слюны больше, чем регистрировалось ранее, до «кухонного шоу» в лабораторных условиях. Впрочем, участник эксперимента, идентифицируемый как А. Д., усомнился в этом. Он был уверен, что, по его ощущениям, перед самым началом еды его рот «обильно наполнился» влагой. Керр же настаивал на том, что ничего подобного быть не могло. Он говорил А. Д., что ощущение это ложное и возникло оно искусственно: внимание перенеслось на собственный рот и «сознание отметило, что там есть слюна». Я видела данные эксперимента, но тоже нахожу, что признать правоту доктора Керра трудно.

Все утро шел снег. Крупные хлопья за стенами лаборатории липли комьями на трубы и стволы деревьев. Силлетти встретила меня у окна. В руках у нее были маленькие стеклянные мензурки, а в них – только что вынутые из центрифуги образцы нашей стимулированной слюны.

«Прекрасно», – проговорила я. Силлетти согласилась, но я заметила, что в окно она не глядела. Может быть, она думает, что я имею в виду содержимое лабораторных сосудов? Да-да, пожалуй, так оно и есть. Никогда еще не бывало столь чистого, беспримесного плевка. Стимулированная слюна выглядит, ощущается на вкус и может течь, как вода. Фактически такая жидкость – это на 99 % действительно вода. Правда, с добавлением протеинов и минеральных солей. Как и влага из различных родников, слюна каждого из нас содержит минеральные соли в уникальном соотношении. (Те, у кого в слюне много соли, совершенно очевидно, несколько рассеянны за столом.)

– Получается, – подметила я, – что любой человек может проверить вкусовые качества различных образцов слюны?

– Если кто-то захочет получить такой опыт, то да.

Но вряд ли кто-то захочет – скорее всего, никто. Ранее я уже упоминала пробирку, маркированную буквой E.

– А как насчет вас? Вы сами когда-нибудь…

– Нет, никогда. Даже не решалась. Хотя мы, в сущности, постоянно пьем ее.

– Ну, если так, то…

– Нет!

Забавный двойной стандарт, не правда ли? Пока эта влага во рту, она хороша, нужна нам и на вкус не хуже обычной воды. Но вовне – она омерзительна и презренна, как и положено чужому плевку. В процессе проводимых исследований наш друг из Пенсильванского университета Пол Розин просил участников эксперимента вообразить миску с любимым супом и проранжировать, насколько он им нравится. А затем предложил оценить ту же миску любимого супа, но с условием, что каждый в него плюнул. 489 подопытных из 500 понизили свой рейтинг. В работе «Ритуальное загрязнение как интегрирующий фактор, связанный с кастой и религией» Эдвард Харпер отмечает: «Попавший на кого-то плевок ставит не только оплеванного, но и плюнувшего в положение человека, которого коснулась несмываемая грязь», поскольку считается, что «брызги слюны пачкают и его самого».

Табуированное отношение к слюне способно сильно осложнить жизнь исследователям. Коллега Силлетти Рене де Вийк несколько лет назад провел исследование, чтобы изучить, каким образом расщепление слюной крахмалов стимулирует выход жиров и усиливает вкус и аромат пищи. (Жир – основной «спецификатор» вкуса и аромата.) Ученый просил участников эксперимента определить место заварного крема – как в чистом виде, так и с добавлением капельки их собственной слюны – в шкале предпочтений. По словам де Вийка, добиться того, чтобы люди плевали в опытный образец крема, не получалось, ибо потом заставить их даже близко подойти к своей же «порции» не удавалось никакими силами. Оставалось только собирать образцы слюны, не поясняя, для чего они понадобятся, а затем, словно официантка-человеконенавистница, «поплевывать» в крем за спинами подопытных.

Тот же двойной стандарт обнаруживается и по отношению ко всем «телесным продуктам», как называет их Розин. Причем, сопли и слюна по составу – ближе всего к минеральным источникам. Мы все – большие и подвижные сосуды, полные тех субстанций, которые сами же находим противными. Пока они остаются в наших собственных границах, мы не испытываем к ним отвращения. Они – часть нас самих, и мы их лелеем, как можем.

Пол Розин немало размышлял над тем, что он называет «психологической микроанатомией рта». Где в конечном счете пролегает точная граница между Я и не-Я? Высуньте язык изо рта во время еды, а затем уберите его обратно. И что, смоченная слюной пища у вас на языке теперь превратится в нечто отталкивающее? Нет, конечно. Круг, очерчиваемый границами нашего Я, явно шире тех пределов, которые способен достичь язык, высунувшись изо рта. Губы тоже можно считать внешним расширением рта – и значит, частью Я. Хотя в различных культурах привычные представления о границах бывают разными. Среди религиозных представителей брахманизма в Индии, замечает Эдвард Харпер, даже собственная слюна на губах человека порой рассматривается как нечто «крайне оскверняющее»[72] – причем до такой степени, что «если некто случайно прикоснется пальцами к своим губам, надлежит совершить омовение или, по крайней мере, сменить одежду».

Границы нашего Я обычно расширяются, допуская приятие телесных субстанций тех, кого мы любим. Я бы хотела предоставить Розину возможность заявить, что «слюна или вагинальные секреции, или семя могут иметь положительное значение для любящих, и некоторые родители не находят отталкивающими телесные выделения своих детей».

Мне вспоминается, как в начальной школе нам говорили, что эскимосы целуются, потираясь носами. Можно ли считать это примером того, как определенная культура отвергает слюну близкого человека? Габриэль Нирлангаюк, эскимос/инуит до мозга костей, во всем готовый идти навстречу проявлениям человеческой натуры, соглашается: kunik, или потирание носами, было и остается национальной альтернативой поцелую. «Даже теперь, когда мои дети стали взрослыми, я совершаю с ними kunik, когда мы встречаемся после долгой разлуки». Но никогда – с подружками. Поцелуи «как у белых» стали прививаться в те годы, когда Нирлангаюк был подростком. И никто не чувствовал особого стеснения, раздвигая границы привычного. Если уж на то пошло, то инуиты – лидеры в подобного рода делах. «Иногда, когда моя ingutaq – внучка – сопливится, моя жена или я убираем сопли, забирая их в свой рот, а затем сплевывая. Но мы никогда не обсуждаем это с нашими детьми».

Немало психологических тонкостей подобного рода связано и с грудным молоком. Считается вполне естественным, когда его пьет ребенок или даже любовник, но – никак не посторонний. (Стоит ли удивляться поднявшимся шуму и крикам, когда один ресторатор в Нью-Йорке пригласил попробовать за обедом сыр, сделанный из грудного молока его жены.) Этот продукт надежно очерчивает круг семейной близости, служа настолько точным мерилом, что в исламе даже есть такое понятие – «молочный сын». Оно означает, в частности, что в этом случае не действуют обычные для мусульманских стран правила разделения полов. Мужчина может находиться наедине с женщиной, если он входит в число ближайших родственников или если она выкормила его своим молоком, когда он был грудным ребенком[73]. (Сестры порой кормят своих детей поочередно, создавая тем самым близкие отношения молочных родственников.) Молоко даже гуще крови – или, по меньшей мере, равно ей по консистенции.

Эскимосы, например, целуются, потираясь носами. Это можно считать примером того, как определенная культура отвергает слюну близкого человека.

Силлетти подала мне пластиковый стаканчик и запустила таймер. Мы переходим к нестимулированной слюне. Она, так сказать, фоновая: выделяется постоянно, хотя и намного медленнее. Проходит минута. Мы отворачиваемся друг от друга и аккуратно сплевываем в свои стаканчики.

«Обратите внимание на разницу со стимулированной слюной, – Эрика наклоняет свой стаканчик. – Ее так просто не выльешь. Она очень вязкая».

И Силлетти опускает кончик стеклянной пипетки в свой стаканчик: «Смотрите!» Вынимает пипетку. Нитью тянется – вот точное выражение, и использовала его Эрика для обозначения слизистой полоски, следующей за пипеткой.

Об этой разновидности слюны известно относительно мало. Отчасти потому, замечает Силлетти, что никто не хочет работать с нестимулированной слюной.

«Потому что она такая противная?»

«Потому что ее труднее собирать. И нельзя фильтровать. Она забивает фильтры, как волосы – сливные трубы. И очень непросто получать точные показания, поскольку она очень слизистая».

«Ну да, противная штука».

Силлетти отводит прядь своих блестящих черных волос за ухо. «С ней трудно работать».

Вязкость как отличительная черта нестимулированной слюны, ее «торговая марка», обязана своими свойствами муцинам – длинным цепочкам аминокислот с повторяющимися структурами, немного похожим на огромную паутину.

Муцины (или мукопротеины) отвечают за наименее приятные черты слюны – ее вязкость, тягучесть и липкость[74]. Но они же ответственны и за более полезные ее свойства. Нестимулированная слюна образует защитную пленку на поверхности зубов.

Протеины этой пленки связываются с кальцием и фосфатами, поддерживая процесс восстановления минерального состава эмали. Паутина муцинов ловит в свои сети бактерии, которые затем, в процессе глотания, попадают в желудок и гибнут в кислой среде. И это очень хорошо, потому что во рту очень много бактерий. Всякий раз, когда вы что-то едите или просто кладете в рот палец, то добавляете немалую их толику.

Нарисуйте мысленно один из тех серебристых шаров[75], которые так любят использовать при украшении тортов. Снимите наружное покрытие из металла и размягчите жесткую структуру содержимого. Вот так может выглядеть масса бактерий в одном миллилитре нестимулированной слюны. Силлетти поместила наши образцы в центрифугу, с помощью которой отделила клеточные структуры от неклеточных. Часть того, что мы видим, – это клетки, оторвавшиеся от тканей рта. Но большинство – бактерии: возможно, сотня миллионов, не меньше. И более 40 их видов.

Распространено мнение, что слюна хорошо помогает в качестве средства для очищения загноившихся ран и для успешного лечения свежих. Точно таким же образом зализывают раны собаки.

Однако никогда в жизни порезы или ранки у меня во рту, каким бы безумно-бактериальным он ни был, не становились очагами инфекционного воспаления. Слюна – не только выгребная яма с бактериями, но и чудесная антимикробная сила – и первое со всей необходимостью обусловливает второе. В роли убийцы микроорганизмов наша слюна заставит покраснеть от стыда любую жидкость для ополаскивания рта[76]. Более того, она препятствует агрегации бактерий: в ее присутствии этим тварям не дано сбиваться в колонии на поверхности зубов и десен. Протеины слюны сохраняют антимикробные качества даже при потерянной изначальной целостности. «И они, эти белки слюны, – добавляет Эрика, – могут быть эффективнее, чем исходные протеиновые тела. Просто невероятно!»

Антимикробные «таланты» слюны объясняют действенность некоторых народных средств, слава о которых передавалась из уст в уста еще с начала XVII века. В одном из медицинских трактатов 1763 года говорится об успешном применении «слюны, взятой у мужчины или женщины в возрасте от 70 до 80 лет» для лечения сифилитических язв и эрозий на головке пениса. В древнекитайской книге Materia Medica предписывалось применять слюну, «нанося ее в подмышечные впадины для предотвращения зловонного потоотделения». Можно представить – и хочется верить, – что слюну наносили не языком другого человека.

«Среди простого народа распространено мнение, что слюна хорошо помогает в качестве средства для очищения загноившихся ран и для успешного лечения свежих. Точно таким же образом зализывают раны собаки… и быстро исцеляют себя», – писал врач XVIII века Герман Бурхаве. И был совершенно прав. Раны на коже могут потребовать нескольких недель лечения, но аналогичные ранки во рту заживают всего за неделю. В 2008 году проводилось исследование на грызунах, в ходе которого было установлено: животные, зализывающие свои раны, вылечиваются быстрее тех, кто лишен такой возможности (потому что слюнные протоки у них перерезаны – увечье, которое, увы, даже слюна не врачует).

Среди медиков, работающих в службе скорой помощи, неискоренимо мнение, будто людские укусы особенно опасны ввиду возможного инфекционного заражения и грозят сепсисом – с потенциальной угрозой летального исхода.

Но дезинфицирующие свойства слюны – это еще далеко не все. Слюна грызунов несет в себе так называемые факторы роста нервной и кожной ткани. В слюне человека содержатся гистатины – белковые вещества, ускоряющие процесс заживления ран независимо от общего антимикробного действия. Голландские ученые наблюдали за тем, как это происходит, в лабораторных условиях. Исследователи выращивали культуру кожных клеток, затем тонким стерильным скальпелем наносили на нее царапины, погружали опытные образцы в слюну шести разных людей и вели учет времени, фиксируя, насколько быстро заживают раны, в сравнении с контрольной (не обработанной слюной) клеточной тканью. В слюне есть и другие компоненты, которые могут служить переносчиками вирусов, включая ВИЧ – вирус, вызывающий СПИД, хотя в большинстве случаев заразиться им подобным образом нельзя. Простуду или грипп не подцепишь, просто отпив из стакана больного – тут требуется прикосновение. Пальцы одного человека оставляют вирусы на поверхности стекла, а другой подхватывает их и разносит дальше. Таким образом инфекция и попадает в дыхательную систему кого-то из окружающих – когда люди трут глаза или ковыряют в носу[77].

Среднестатистический человек ничего подобного, разумеется, не замечает. При отсутствии более явных формальных критериев оценки, чем истекающие обильной слюной монстры голливудских фильмов, можно прийти к выводу, что слюнная жидкость является постоянным источником огорчений. И потому была и остается оклеветанной даже в медицинских кругах как нечто вредоносное.

В древних даосских медицинских учениях слюна считалась средством, питающим ци, жизненную энергию, обеспечивающую иммунную защиту организма. Однако, например, китайцы не пользуются для отхаркивания носовыми платками. Они находят отталкивающей нашу манеру «удерживать это» в руках.

Среди медиков, работающих в службе скорой помощи, неискоренимо мнение, будто людские укусы особенно опасны ввиду возможного инфекционного заражения и грозят сепсисом – с потенциальной угрозой летального исхода. «Даже неглубокие укусы требуют обильного орошения [дезинфицирующей жидкостью] и особенно тщательного ухода за раной», – предупреждают авторы «Руководства по лечению человеческих укусов», представленного на страницах Journal of Emergencies, Trauma, and Shock.

Но не следует торопиться, утверждает конкурирующее издание American Journal of Emergency Medicine. Название соответствующей статьи говорит само за себя: «Низкий уровень риска инфицирования в отдельных случаях при лечении человеческих укусов без использования антибиотиков». Инфекция, говорится в тексте, поразила только одного из 62 пострадавших от человеческих укусов пациентов, не получавших антибиотики. Тем не менее авторы делают исключение для укусов, сопряженных с высоким риском инфекционного заражения – имея в виду «боевые укусы» на руках. Раны подобного рода получает нападающий – разбивая костяшки пальцев о зубы противника. Да, «боевые укусы»[78] чреваты инфицированием, но ведь это вина не только слюны, но и костяшек пальцев. Если руки сжаты в кулаки, то кровоток затруднен и не может в должной мере омывать сухожилия и суставные сумки пальцев, поэтому иммунная система лишена возможности использовать все свои ресурсы для борьбы с возможным заражением. (Ушные хрящи точно так же недополучают помощи от сосудистой системы, поэтому если вы намерены вступить в бой с Майком Тайсоном, позаботьтесь о надлежащем уходе за возможными ранениями.)

Даже сила «смертоносной слюны» комодского варана, самой большой в мире ящерицы, несколько переоценивается. В теории эта слюна содержит летальные дозы заразных микробов, что позволяет рептилии побеждать живые существа большего размера – диких кабанов, оленей, редакторов газет… (Фил Бронштейн из San Francisco Chronicle провел несколько дней под капельницей с антибиотиком после того, как во время неофициального посещения зоопарка в Лос-Анджелесе в 2001 году совместно с Шэрон Стоун, бывшей тогда женой журналиста, комодский варан вцепился в его ногу.) Но, как утверждает теория, комодскому варану незачем хватать свою будущую жертву и убивать на месте – достаточно нанести ей один укус, а затем подождать в сторонке, пока животное не погибнет от общего заражения крови. Сценарий такого рода, однако, никогда документально не подтверждался при наблюдениях в условиях дикой природы. Группа исследователей из Техасского университета в Арлингтоне попыталась воспроизвести нечто подобное в лабораторных условиях. В роли жертв использовались мыши, а в качестве нападающего хищника – инъекции бактерий, полученных из слюны комодского варана. Ученые зафиксировали высокий уровень смертности среди мышей, получивших укол «вараньей» бактерии – Pasteurella multocida. Между тем австралийские исследователи указывают на тот факт, что присутствие P. multocida характерно для ослабленных особей или животных в состоянии стресса. По их мнению, варан может подхватывать эту бактерию от своих жертв, а не наоборот. Австралийцы постулируют «наличие комбинированных средств умерщвления», включая яд и антикоагулянты, впрыскивание которых вызывает шоковый эффект. Присутствие веществ, мешающих свертыванию крови, может служить объяснением «необычному спокойствию… охватывающему жертвы». Правда, Фил Бронштейн, также отнесенный к разряду жертв, спокойным не был и, как признается сам, «изрядно описался»[79].

Бактерии и общая «липучая вредоносность», возможно, действительно чернят и без того грязную репутацию слюны. Но не исключено, что к делу примешивается еще и некий осадок, обязанный своим происхождением трудам Гиппократа и Галена – наиболее влиятельным западным врачам-мыслителям (а также и многим другим, работавшим на протяжении нескольких тысячелетий как до Рождества Христова, так и после). Гиппократ и Гален полагали, что пот и слюна служат средством для выведения из тела загрязнений, порождающих болезненные состояния. До того, как ученые установили, что сифилис и малярия вызываются болезнетворными микроорганизмами, недуги лечили, помещая пациентов в «камеры саливации». В основе лежал тот же странный принцип, который дожил до наших дней в виде парилки или сауны, где «с потом выходят токсины». Правда, в прошлые века в водяные пары включались и пары ртути – чтобы вызвать у пациента усиленное слюнотечение[80]. И никто не отдавал себе отчета в том, что последнее – симптом острого ртутного отравления. XVIII веке камеры саливации были частью типичного оборудования больниц. (Как и – задумайтесь на минуточку! – «комнаты для лунатиков».) Пациента держали «в камере», пока он не производил около шести пинт слюны[81] – втрое больше того, что в норме выделяется в течение дня.

Однако не во всех культурах было принято порочить слюну. В древних даосских медицинских учениях стимулированная слюна – «нефритовый сок» – считалась средством, питающим ци, жизненную энергию, обеспечивающую иммунную защиту организма. Слюна, как писал в VII веке один из последователей учения Дао, «оберегает человека от всех бедствий». Но если верны традиции питания ци посредством удержания слюны, то почему мне так часто приходилось видеть плюющихся пожилых китайцев? Силлетти утверждает, что при этом отхаркивается не слюна, а мокрота из легких и синусовых пазух носа. Они отплевывают ее, добавляет Эрика, потому что не пользуются носовыми платками или одноразовыми бумажными салфетками. Китайцы находят отталкивающей нашу манеру «удерживать это» в руках.

Если же искать место, где слюна пользуется всеобщим одобрением, то лучше Греции не найти. «Греки бесконечно сплевывают, чтобы защититься от дурного глаза или привлечь на свою сторону удачу», – утверждает Эви Нумен. Эви – менеджер по организации выставок в Mütter Museum[82] – музее собранных Томасом Мюттером медицинских диковин, располагающемся в Филадельфийском медицинском колледже. Хотя компетенция Эви и позволяет ей комментировать многие проявления телесной жизни, причем не всегда приятные, ее личный опыт, касающийся всего связанного со слюной, корнями уходит в полученное ею воспитание. Она гречанка по происхождению. Греки же плюют на детей. Плюют на новобрачных. Плюют на самих себя. Правда, не в прямом смысле слова. «Большинство из нас, – поясняет Нумен, – говорят ftou-ftou-ftou вместо того, чтобы действительно плеваться».

Греки переняли это обыкновение у римо-католиков, чьи священники крестили слюной. Обычай восходит к Евангелию от Иоанна: там есть эпизод, описывающий, как Иисус плюнул на землю, смешал слюну с землей и помазал ею глаза слепому (от Иоанна 9:6). Тот же случай упоминается и в Евангелии от Марка (8:22–26). «Это примечательное место, – говорил мне бывший католический священник Том Растрелли, – потому что авторы Евангелий от Луки и от Матфея использовали основной сюжет как источник, но немного укоротили описание происходившего». Марк повествует, как слепой открыл глаза и увидел то, что походило на движущиеся вокруг деревья. Иными словами, лечение было минимально эффективным. Чудо, при котором Иисус вернул слепому только остаточное зрение, производит не такое сильное впечатление, поэтому в дальнейшем текст был сокращен.

Люди, стоит им только начать перерабатывать пищу, не любят думать о ней. Грибы лисички или галеты с сыром горгонзола, через пару секунд пребывания во рту претерпевают необратимые изменения.

Голландцы традиционно разводят молочный скот. Взрослые пьют молоко за обедом. В любом маленьком городке найдется лавка, торгующая исключительно сырами. Национальное блюдо в Нидерландах, вздыхает Силлетти, это сладкий заварной крем из яиц и молока, называемый vla. Я жила в доме специалиста по питанию Рене де Вийка, всемирно известного эксперта по таким полужидким пищевым продуктам, как vla. Услышав это, Эрика немедленно, как если бы речь шла о неотложной медицинской помощи, пригласила меня к себе домой – попробовать итальянскую кухню.

У Силлетти непереносимость молочного сахара – лактозы, и с позиций голландской кулинарии это непереносимость абсолютно всего. «У них все основано на использовании молока», – говорит она, выкладывая вяленные на солнце помидоры на тарелку с закуской.

Эрика живет в 20 минутах езды от границы с Германией, где в супермаркетах есть широкий выбор итальянских продуктов – и регулярно пересекает ее, чтобы кое-чем запастись. Я ее не осуждаю. В супермаркете рядом с домом Вийка продаются такие вещи, как gorte pap (ячменная каша на пахте) или Smeer’m (разновидность очень мягкого и ну очень своеобразного по вкусу и запаху сыра, который можно мазать, как масло). Что касается меня, то я бы принесла домой огурец и немного арахиса, потому что мне для еды нужно что-то настоящее, хрустящее и не рождающее ассоциаций с экзаменом по гинекологии. А там, в супермаркете, был целый проход, полки в котором ломились от vla и Smeer’m.

«Голландцы и их vla… – Силлетти произносит название крема как ругательство. – По мне, так это вовсе и не еда. Не нужны ни зубы, ни слюни!»

Забавно, что кластер Вагенингенского университета и научно– исследовательского центра (это место называют еще Долиной еды) стал домом для выдающегося специалиста по «физике твердой пищи» и принял под свою сень еще одного человека, знающего о жевании больше всех в мире. Я встречаюсь с ними обоими завтра в «Ресторане будущего». Так называется кафе в Вагенингене. Скрытые камеры в этом заведении позволяют исследователям вести замеры, например, того, как освещение влияет на поведение клиентов, а также анализировать, будут ли люди покупать, скажем, больше хлеба, если позволить им самим нарезать его ломтиками. Силлетти заявляет, что не желает там есть.

«Из-за камер?»

«Из-за еды».

Глава седьмая

Болюс «Черри»

Что исследуют в лаборатории оральных процессов?

Рассказывая о «Долине еды», хочется описывать это местечко как Силиконовую долину питания. Пятнадцать тысяч ученых неустанно трудятся над улучшением пищевых продуктов или, в зависимости от наших чувств и ощущений, ищут и соотносят плюсы и минусы различных блюд. Но, допуская сравнение с Силиконовой долиной, я вовсе не рассчитывала, что мне на стол подадут нечто силиконовое. Однако же – вот она, миска с белыми кубиками из какого-то синтетического упругого материала, похожими на добавленные к салату гренки. Андрис ван дер Бильт принес эти штуки из своей лаборатории, без затей названной отделом головы и шеи и расположенной недалеко отсюда – в Медицинском центре университета Утрехта.

– Пожуйте их, пожалуйста, – попросил он.

Жевание Ван дер Бильт исследует уже 25 лет. Если человек внешне может походить на зуб, то Ван дер Бильт напоминает нижний резец – длинный, костяной, с квадратной головой и твердой и прямой посадкой. Сейчас в «Ресторане будущего», оснащенном всяческими камерами, перерыв. На линии подачи никого нет, касса закрыта. За большим окном из толстого витринного стекла опять идет снег. Голландцы жмут на педали своих велосипедов, и фигурки их кажутся какими-то дурацкими – или вставленными в общую картину с помощью фотошопа.

Кубики сделаны из фирменного материала Comfort Putty, который в мягком виде предназначен для получения зубных отпечатков. Ван дер Бильт – дантист, между прочим. И специалист по оральной физиологии. Эти кубики он использует для оценки «уровня жевательных способностей», определяя по ним, насколько эффективно тот или иной человек перемалывает во рту пищу. Испытуемые жуют кубик 15 раз и возвращают его сначала в «докубическое» состояние, а потом – Андрису, который «просеивает» опытный материал, выясняя, сколько раз его нужно покусать, чтобы совершенно измельчить.

Беру из миски один кубик. Ван дер Бильт, видеокамеры и анализирующая эмоциональные реакции компьютерная программа Noldus FaceReader – все наблюдают за мной. Отслеживая мимику, программа делает вывод, счастлив ли потребитель, огорчен, удивлен или разгневан выбранной едой – а может быть, даже испытывает к ней отвращение. Вероятно, в программу стоило бы ввести и распознавание эмоций тех, кому приходится иметь дело с Comfort Putty. Если вы в детстве хотя бы раз пожевали смешной ластик в виде какого-нибудь животного, укрепленный в верхней части карандаша, то сразу припомните вкус того кушанья, которое я сейчас имею в виду.

«Извините, пожалуйста, – морщится Ван дер Бильт. – Эта штука старая». Как будто свежий силикон может быть намного приятнее на вкус.

Ван дер Бильт рассказал мне историю о том, как в ходе специального исследования 87 человек жевали совершенно одинаковый лущеный арахис. Хотя зубы у всех участников эксперимента были в полном порядке, число жевательных движений разнилось от 17 до 110. В другом исследовании участники эксперимента должны были прожевать семь различных видов пищи разной твердости. И предполагаемая продолжительность жевания определялась не едой, а тем, кто именно жевал. Наша привычка к той или иной оральной деятельности уникальна, как отпечатки пальцев, – только в физиологическом смысле. И, как и в случае с папиллярными узорами, мы не отдаем себе отчет в том, каковы мы на самом деле[83].

Ваша манера жевать – уникальна и неизменна, как и манера ходить или складывать сорочки. Среди нас есть такие, кто жует быстро, и те, кто жует медленно. Равно как и жующие короткими и длинными движениями. А также с перекосом на правую или на левую сторону. Иные из нас жуют, двигая челюстями вверх и вперед, другие же – из стороны в сторону, как коровы.

Мы не вольны в выборе личной манеры жевания, хотя и было бы любопытно попробовать.

Ван дер Бильт изучает нейро-мышечную составляющую жевания. Вероятно, вы не раз слышали о впечатляющей силе челюстных мускулов. В расчете на одноразовое развиваемое усилие эти мускулы – самые сильные из всех, которыми мы обладаем. Однако Андриса восхищает не разрушительная мощь челюстей, а – примечательный нюанс – способность этих же мускулов осуществлять и защитную функцию. Представьте зерно арахиса, зажатое между двумя коренными зубами. Они должны перетереть его. Считаные миллисекунды – и орех поддается, а челюстные мышцы получают инстинктивную возможность расслабиться, снимая нажим. Не будь у нас этого рефлекса, коренные зубы продолжали бы свою работу, но – круша друг друга, поскольку ореха между ними уже нет. И как настоящему мужчине удержать свои могучие челюсти от дробления собственных драгоценных зубов? Единственный выход из затруднительного положения нашла эволюция, снабдив наше тело автоматической тормозной системой – более изощренной и быстродействующей, чем на любом «Лексусе». Наши челюсти, зная собственную силу, никогда не теряют бдительности. Чем скорее и бездумнее мы готовы открывать и захлопывать рты, тем меньшее усилие станут прикладывать челюстные мускулы, без нашего участия регулируя свою деятельность.

Блокирующий защитный рефлекс можно наблюдать, подсоединив челюстные мышцы человека к электромиографу[84]. В тот момент, когда между зубами возникает что-то избыточно твердое, линия электрической активности мгновенно становится плоской. «Наступает период тишины, как называют его техники», – говорит Ван дер Бильт. Наверное, того же могут добиваться воспитатели в детском садике, единым словом успокаивающие всю группу, или же квакеры, разом начинающие свой молебен. Мысль об этом не дает мне покоя много лет. Зубы и челюсти замечательны не только своей силой, но и чувствительностью.

Попробуйте «прожевать» такой факт: наши зубы способны чувствовать песчинки или мелкие частицы гравия размером до десяти микрон. Один микрон равен 1/25000 дюйма[85]. Если вы будете сжимать банку из-под кока-колы, пока ее диаметр не сравняется с толщиной человеческого волоса, то в этом случае буква О в названии напитка получится толщиной около десяти микрон. «Если, к примеру, в вашем блюде с салатом окажется частица-другая земли, вы заметите это немедленно. То есть получите предупреждение: что-то не так». Ван дер Бильт проводил такой эксперимент на себе. «Берем немного vla…» Заварной крем! В Голландии, где бы вы ни были, поблизости всегда найдется эта штука. «Кладем в него несколько пластиковых зерен различного размера…»

Андрис сам себя останавливает: «Не знаю, хочется ли вам все это выслушивать». Он произносит эти слова полувопросительным тоном и словно бы за что-то извиняясь – будто привык, что слушатели в любой момент могут сказать: «Ах, простите!» и уйти. Чуть раньше он сказал мне, что его научную группу в Утрехте планируется расформировать, как только он освободит занимаемую должность… Примерно в течение года. «Эти исследования, – констатирует Ван дер Бильт, – не встречают должного интереса».

Но я думаю, это пока не все.

Изучение работы, производимой в ротовой полости, – это наука не только о зубах, но и об «оральном оборудовании» в целом – включая зубы, язык, губы, щеки, слюну. Все работает на одну, хотя и не то чтобы яркую, цель – формирование болюса. Этот термин используется по-разному. Но для нас он важен в одном смысле: болюс (или пищевая кашица) – это образованная во рту масса частиц, пережеванная и смоченная слюной. В этом отношении пища, как сформулировал патентным языком один из исследователей, «нечто в состоянии, подлежащем поглощению»[86].

Не думаю, что ученые в данном случае не испытывают интереса. Скорее, их отталкивает предмет изучения. Занимаясь подобной работой, вы должны каждый божий день увлекать себя документированием «кругового движения болюса внутри ротовой полости» или вести сверхкрупным планом съемку «остаточного крема» на чьем-то языке. А если вы все же пожелаете занять свое место в рядах исследователей, то вам придется применять на практике, допустим, формулу Лукаса для сцепляющей способности болюса – и, следовательно, определять вязкость и поверхностное натяжение слюнной жидкости, а также средний радиус пережеванных частиц пищи и среднее расстояние между ними. Но в любом случае вам не обойтись без болюса. И еще вам потребуется удерживать своего подопытного на грани глотания или даже побуждать отрыгивать проглоченное. То есть почти входить в роль одного из сиамских близнецов, когда другой должен был избавляться от трихобезоара – комка проглоченных волос. Когда же исследуемый болюс находится в полужидком состоянии – йогурт и vla незачем пережевывать, однако они «подвергаются оральной обработке» и смешиваются со слюной, – работа кажется еще менее привлекательной. В порядке подтверждения привожу одну их подписей, найденную в главе учебника, написанной моим патроном в Утрехте Рене де Вийком: «Иллюстрация 2.2. На фотографиях показан выплюнутый заварной крем… к которому добавлена капля красителя черного цвета».

Люди, даже будучи физиологами, стоит им только начать перерабатывать пищу, не любят думать о ней. Грибы лисички или галеты с сыром горгонзола, приводя в полуобморочное от восторга состояние ваших гостей, через пару секунд пребывания во рту претерпевают необратимые изменения. Никто лучше Тома Литтла – американского рабочего ирландского происхождения – не знал, как это происходит: ведь чтобы съесть порцию пищи, ему приходилось сначала прожевывать ее, а затем выплевывать и отправлять в воронку, ведущую в желудок. В 1895 году, когда ему было девять лет, Том проглотил немного похлебки из моллюсков, не дожидаясь, пока та остынет. Лечение ожога привело к сужению стенок пищевода. Чтобы Литтл мог есть – или «питать себя», как он сам стал называть свой способ существования, – хирургам пришлось создать в стенке его желудка фистулу. То был вечный источник неубывающего беспокойства и смущения. (Примечательна одна из записей, сделанных в истории болезни его лечащим врачом: «Том краснел не только лицом, но и слизистой оболочкой своего желудка».) Никому из посторонних он ничего не рассказывал, а ел исключительно в одиночестве или в присутствии матери. В жены Том взял женщину заметно старше себя. Избранница в его глазах не была особо привлекательной, и семейную жизнь с ней он начал по совету доктора: «Ей было все равно, каким образом я ем».

Среди страдающих булимией стратегия «жуй и сплевывай», или CHSP[87], явно популярна менее, чем где бы то ни было. Всего 8 % таких пациентов, наблюдаемых в Клинике пищевых расстройств при университете Миннесоты, практикуют CHSP более трех раз в неделю – и то лишь при условии, что они не в состоянии вызвать у себя рвоту или что отрыгиваемая кислота желудочного сока повреждает их зубы или пищевод. Не слишком часто автор этого научного исследования Джим Митчелл встречал и тех, «чья единственная проблема сводилась к жеванию и сплевыванию».

В течение многих лет таблоиды писали об Элтоне Джоне достаточно лживого и нелестного. Однако предъявить судебный иск его заставило лишь следующее утверждение: «Рок-звезда Элтон Джон стал стремительно терять вес… благодаря странной новой привычке отрыгивать съеденную пищу». В статье, опубликованной на страницах лондонской Sunday Mirror в 1992 году, описывалось, как во время праздничной вечеринки в доме своего менеджера он, Элтон Джон, сплевывал разжеванную массу креветок в салфетку. Да еще и будто бы весело приговаривал: «Люблю поесть… но важнее всего при глотании ощущение вкуса пищи, когда она скользит в глотке». Редактор газеты согласился, что рассказ был сфабрикован. Однако отказался признать, что Элтон Джон пострадал от диффамации. Судья же придерживался противоположного мнения и присудил певцу в качестве компенсации морального вреда £350000, или около $570000.

Впрочем, отвращение и стыд не вполне объясняют непопулярность CHSP. Есть и иная причина: жевание без глотания – не еда, а пустое дело. Именно в этом и следует искать смысл аргументов Элтона Джона, требовавшего компенсации морального ущерба. Все дело в чувстве удовлетворения. Как объяснил мне Митчелл, в пищеводе словно существует невидимая разделительная линия, важная для понимания того, как мы воспринимаем пищу. «Все, что действует на уровне шеи и выше – обоняние, зрение, вкусовые ощущения, – влечет к еде. А то, что ниже, должно нас останавливать». Жевание стимулирует выработку слюны, увлажняющей пищу и усиливающей контакт со вкусовыми сосочками. Последние распознают соль, сахара, жиры и прочие вещества, в которых нуждается наше тело, чтобы чувствовать себя здоровым, – и побуждают нас запасать все это впрок. Когда же желудок наполняется и возникает чувство насыщения, магистральный трубопровод запирается. Тарелки убирают со стола. Но когда вы жуете что-то и не глотаете, «линия передачи данных» работает постоянно. Ее сигналы звучат и звучат в голове.

Сей факт приводит нас к пониманию еще одной причины, почему CHSP используют нечасто. Это дорого обходится. Некоторые из дам, с которыми доверительно беседовал Митчелл, говорили, что могут за один раз прожевать и «вернуть» несколько десятков пончиков – попутно спустив в канализацию более 20 долларов за пользование туалетом.

Джианши Чен может рассказать, с какой скоростью способен течь болюс, обладающий высокой степенью вязкости[88]. Этот человек знает, какое сопротивление на срез оказывает болюс на основе сыра рикотта, или какова пластичность Nutella, или какое минимальное количество жевательных движений требуется для доведения бисквита McVitie’s Digestive до состояния полужидкой кашицы, способствующей улучшению пищеварения (ответ: восемь). В Интернете я нашла презентацию Чена, сделанную в PowerPoint и посвященную «динамике формирования и проглатывания болюса». Поэтому я теперь тоже знаю все эти штуки. Вот чего я не знаю, так это их смысла. А Чен… Он указал на сайте свой личный адрес электронной почты в Лидском университете – и в этом заключалась его ошибка.

На мое письмо он ответил сразу же. Такое ощущение, что средства массовой информации не слишком досаждают вопросами экспертам в области «орального процессинга». Цель его работы, написал Чен, заключается в том, чтобы «определить формулу безопасного питания с точки зрения обездоленных потребителей»[89]. Формирование болюса и глотания пищи зависят от последовательности высококоординированных действий и событий нейро-мышечного и рефлекторного характера. Стоит нарушить хотя бы один из соответствующих регуляторных механизмов – из-за апоплексического удара, дегенеративных неврологических изменений или разрастания раковой опухоли – и безупречно-цельное действо «влажного балета» начинает распадаться. Собирательный термин – дисфагия (от греческого «расстройство глотания», что может – или не может – объяснить пламенную греческую любовь к сырным закускам).

Бóльшую часть того времени, когда вы дышите, а не глотаете, гортань (голосовой аппарат) блокирует вход в пищевод (трубку для проведения вниз пищевой кашицы). Когда ротовая полость наполняется пищей или питьем, которые должны быть проглочены, гортань приподнимается, открывая входное отверстие пищевода и одновременно закрывая доступ в дыхательное горло – чтобы не дать пище попасть в трахею. Для оптимизации всего процесса болюс должен в определенный момент собраться у задней части языка, служа как бы сигнальным устройством анатомического характера. Если же вследствие дисфагии гортань запаздывает, то пища может по ошибке попасть в дыхательное горло. Совершенно очевидно, что при этом возникает опасность удушья. Кроме того, есть вероятность занесения в дыхательные пути – вместе с едой или питьем – инфекции, которая может развиться и вызвать воспаление легких.

Еще одна «ошибка глотания», не грозящая летальными последствиями и гораздо более забавная, – назальная регургитация. Есть у нас во рту мягкое небо и на нем язычок[90] – такой маленький странный сталактитик, иногда забывающий прикрывать собой вход в носовую полость. Как следствие, человека тошнит через ноздри молоком или, скажем, прожеванным горошком. Такое отрыгивание чаще встречается у детей, поскольку они часто смеются во время еды и навык правильного глотания у них еще не выработан в полной мере.

«Недоразвитая координация при глотании», из-за которой возникает удушье, – причина 90 % смертей детей в возрасте до пяти лет. Не стоит сбрасывать со счетов и недостаточно развитый зубной аппарат. У детей сначала появляются резцы, а только затем – коренные зубы. Поэтому в течение некоторого времени малыши уже могут откусывать кусочки пищи, но еще не в состоянии жевать их. Особенно предательскими могут оказываться круглые предметы, поскольку они соответствуют форме просвета трахеи. Если, к примеру, не в то отверстие попадет виноградина, она может закупорить дыхательное горло настолько плотно, что дышать станет просто невозможно. Уж лучше пусть ребенок «вдохнет» пластмассовую коровку или козочку, или игрушечного солдатика – воздух все же будет просачиваться между ног игрушки или в щель между горлом и винтовкой. Хот-доги, виноградины и круглые конфеты – вот три первостатейных «пищевых убийцы» в списке, опубликованном в июльском номере International Journal of Pediatric Otorhinolaryngology за 2008 год. Кстати, они и сами по себе являются для рта бедствием. Дженнифер Лонг, профессор– хирург, занимающаяся проблемами головы и шеи, заходит так далеко, что провозглашает хот-доги предметом общественного беспокойства. А конфетки Lychee Mini Fruity Gels уже убивали столько раз, что Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США запретило их импорт.

Недоразвитая координация при глотании, из-за которой возникает удушье, – причина 90 % смертей детей в возрасте до пяти лет. У них недостаточно развитый зубной аппарат – сначала появляются резцы, а только затем – коренные зубы. Поэтому в течение некоторого времени малыши уже могут откусывать кусочки пищи, но еще не в состоянии жевать их.

То и дело становится известно о случаях, когда пищевые продукты настолько тяжело поддаются «оральной обработке», что с трудностями сталкиваются даже здоровые взрослые, не страдающие дисфагией. Мочи – клейкий рис, традиционная японская еда в Нью-Йорке – ежегодно приканчивает более десятка человек. Как и иглобрюх – он же рыба-шар. В одном ряду с ними – пламенный сыр (или саганаки)[91]. В мировой кухне эти блюда считаются наиболее рискованными.

Самые же безопасные кушанья – разумеется, те, которые выложены на тарелку в увлажненном и настолько «изрубленном» виде, что вашему «встроенному процессору» почти нечего делать. Впрочем, такая кулинария не слишком популярна. Кашеобразная еда – источник сенсорной депривации. Точно так же, как в темной и безмолвной комнате человек в конце концов начинает галлюцинировать, сознание восстает и против безвкусной кашки – пусть и съедобной, но ничего не требующей от нашего природного ротового инструментария. Размазня на тарелке – это для бэби. Те же, кто может есть по-другому, желают жевать. В подтверждение сказанному – история, связанная с пайком американских солдат. Во время Второй мировой войны, когда основой рациона стали консервы, пища из мелко рубленного мяса стала обыденным делом: дозирующее оборудование легко с ней справлялось. Однако люди, в отличие от машин, хотели чего-нибудь такого, что можно было бы пожевать – «погрузив туда зубы», как писал специалист по питанию Сэмюэль Лепковски в работе 1964 года, где специально проанализировал этот пример, чтобы уберечь от жидкой диеты астронавтов Gemini.

Хрустящая еда необыкновенно привлекательна. У людей странная манера освобождаться от стресса – колотя что-то или пиная, или разбивая, или совершая еще что-нибудь не менее разрушительное.

Реакцию солдат на «мясо в банках» он резюмировал следующим образом: «На таком рационе мы, несомненно, могли бы протянуть намного дольше, если бы не приходилось заботиться о собственной жизни». (NASA сделало большой шаг вперед, проведя в 1964 году эксперимент на группе студентов, которых поселили в специальной «космической» капсуле на базе ВВС в Райт-Паттерсон и кормили исключительно молочными коктейлями. Немалая порция этой еды нашла свой конец под дощатым настилом пола.)

И только одно может быть печальнее необходимости вкушать кашку-размазню – вообще не иметь возможности глотать что-либо. Питание через трубочку способно вызвать у человека глубокую депрессию. Том Литтл, ирландец с сужением пищевода, вынужден был не только пережевывать, а затем выплевывать еду, но и в размельченном виде вводить ее в желудок через фистулу. Он пробовал не жевать пищу, а сразу же отправлять ее по назначению в измельченном, кашицеобразном виде – однако «не чувствовал удовлетворения». (Пиво, правда, заливалось непосредственно через фистулу.) Видите, как страстно люди желают жевать. Не забывайте: дисфагия может подавить рефлекс, благодаря которому гортань меняет свое положение в горле, пропуская что-то в пищевод. Дженнифер Лонг говорила мне, что такие больные иногда просят удалить голосовой аппарат, дабы снова иметь возможность глотать пищу. Иными словами, они предпочитают быть немыми, чем питаться через трубочку.

Хрустящая еда необыкновенно привлекательна. Я спрашивала Чена, чем можно объяснить такую почти повсеместную тягу к помещению в рот непременно чего-то хрустящего. «Полагаю, у человека в генах заложено нечто, обусловливающее деструктивные импульсы, – ответил он. – У людей странная манера освобождаться от стресса – колотя что-то или пиная, или разбивая, или совершая еще что-нибудь не менее разрушительное. Поглощение пищи может быть явлением из этого ряда. Работа зубов, измельчающих пищу, – процесс деструктивный. И мы получаем при этом удовольствие. Или хотя бы чувствуем облегчение, разрядив внутреннее напряжение». Мы обсудили эту идею с Рене де Вийком, когда вечером я снова зашла к нему домой. Он сидел, сутулясь, на софе, и его вьющиеся волосы лохмами спускались ему на лоб. Его сынишка устроился между нами, играя в ассасинов на игровой приставке. Там какой-то персонаж в плаще с капюшоном, видимо, хотел снять напряжение, ибо колошматил всех дубинкой или разваливал на две половинки палашом.

Рене согласился с оценкой Чена. «В случае с хрустящей едой совершенно очевидно: мы разрушаем продукты в поисках определенных ощущений. Что может быть изумительнее возможности с помощью собственного рта контролировать нечто материальное и приятное?» Рене не мог с ходу назвать мне ни одного психологического исследования хрустящей еды, но обещал связать по электронной почте с коллегой Тони ван Влиетом – физиком, изучающим пищу и последние восемь лет углубленно занимающимся всякого рода хрусткими и хрустящими штучками. Пока Рене с женой обсуждали работу термостата, ассасин на экране разрубил пополам очередного горожанина. Речь у взрослых шла об отоплении, которое не удалось наладить, потому что специалисты были в отлучке. Теперь эти ребята снова нужны, поскольку оно опять не работает как надо. Я нацелила мысок своей туфли на экран: «Тот парень действует умело. Возьми его к себе в команду».

Рене взглянул на происходящее на экране: «Он знает, во что верить, и убьет их, этих ремонтников!»

Все начиналось с того, что я провела несколько послеобеденных часов вместе с Рене в оральной лаборатории Вагенингенского университета. Де Вийк пообещал подсоединить меня к артикулографу и сгенерировать 3D-профиль моего стиля жевания, однако не смог вспомнить, куда и какой сенсор следует прикреплять.

Я сидела, украшенная бородой из разноцветных проводов, свисающих с моих щек, а Рене лихорадочно листал руководство пользователя. После чего исчез, чтобы успеть на какое-то совещание.

Тем не менее он весьма проникновенно убеждал других ученых, которых я доставала, что им следует позволить мне отъесть кусок их драгоценного времени. Вот так Тони ван Влиет и согласился на следующий день встретиться с нами в моем здешнем постоянном пристанище, столь далеком от настоящего дома – то есть под крышей «Ресторана будущего».

Ван Влиет уже на месте – сидит к нам спиной за столом в центре комнаты. Рене узнает эти длинные белокурые пряди. Они ниспадают сзади и струятся по затылку Ван Влиета. Мне приходит в голову, что он пришел сюда, принеся за собой дыхание жестокого зимнего ветра.

Ван Влиет поднимает глаза и, вздрагивая, словно очнувшись от глубоких раздумий, протягивает руку. Лицо у него приятное: твердые черты сочетаются с бородой в духе амишей[92] и изящными очками в тонкой металлической оправе. Не хочу говорить, что в облике этого человека есть что эльфийское, поскольку такое сравнение могло бы несколько принизить его. Но это слово само приходит на ум.

Ван Влиет предлагает начать с того, что «хрустит и хрумкает на зубах», коснувшись, прежде всего, самого основного. И мы приступаем, сразу же вспоминая о том, что дает нам природа, – о свежих яблоке и моркови. «Все дело в пузырьках и линейных структурах, – говорит Тони, рисуя в моем блокноте схему наполненных водой клеток, окруженных „стенками“ – твердыми оболочками. – Когда вы надкусываете яблоко, мякоть его деформируется – и в определенный момент клеточные оболочки лопаются. Вы слышите похрустывание. (То же самое относится и к любой хрустящей еде, но в данном случае есть еще и наполненные воздухом пузырьки.) Вот почему свежие фрукты похрустывают на зубах и дают немного сока», – говорит Ван Влиет высоким, хорошо модулированным голосом, в звучании которого ощущается еще и музыкальный ритм.

Когда свежие продукты, залежавшись, начинают портиться, оболочки клеток разрушаются и вода истекает наружу. Теперь в мякоти ничто не лопается, и фрукты при еде уже не похрустывают: внутри они становятся увядшими, вязкими и кашицеобразными. Нечто подобное происходит и с обычными закусками, если их переварить и переувлажнить: клеточные оболочки лопаются, и воздух уходит наружу.

Чем дольше лежат чипсы, тем меньше они будут хрустеть на зубах. Чтобы еда при разрушении «звучала», она должна быть достаточно хрупкой: именно тогда она издает громкий и характерный высокий звук – крэк! «Взгляните», – Ван Влиет снова рисует схему. Когда ваши зубы давят на кусочек твердой пищи, энергия усилия растет и аккумулируется. Проходит всего миллисекунда – и твердая поверхность поддается, высвобождая энергию. Все это происходит одновременно. Крэк – отличное подражание: звучит как характерный шум, но в данном случае это и есть звук разлома. (Рыхлые, рассыпчатые пищевые продукты распадаются на части без особого шума, поскольку энергия, о которой мы говорим, в данном случае не высвобождается разом.)

Хруст – условный сигнал к тому, что пища «здоровая». Промышленные империи еды научились извлекать выгоду из этой закономерности, производя чипсы – хрустящие штучки, притягательные, но несущие не слишком много здоровья и силы для поддержания жизни.

Тони тянется к пакетику с чипсами кассава, которые Рене припас в качестве реквизита. Ван Влиет разламывает одну чипсину на две половинки. «Чтобы возник этот характерный звук, нужно ломать что-то, прилагая усилие со скоростью 300 м/с». М-да, скорость звука… Получается, хруст чипсов у нас во рту – это серия маленьких звуковых ударов[93]. Ван Влиет потер ладони, чтобы стряхнуть с них крошки. Это движение тоже порождает звук – сухой, как будто шелестит перелистываемая бумага.

Голландская зима жестоко обезвоживает, сказала бы я, воспользовавшись словечком дессикант (осушитель) из того лексикона, с помощью которого иногда описывают легкую еду.

Однако мы с Рене продолжаем «работу с реквизитом». Рене наклонил пакет в сторону Тони. Тот отмахнулся. «Не люблю чипсы и прочие штучки такого рода». Мы с Рене обменялись взглядами: «Да будет вам!»

«Я люблю бéсчит[94]… – и Ван Влиет повернулся ко мне. – Это голландский сухой пирог круглой формы. Мы подаем его к столу в честь рождения детей».

На лице Рене появляется выражение, которое программа FaceReader уж точно не затруднилась бы расшифровать. «Вы смеетесь? Он же ужасно сухой. Возьмешь кусочек в рот, и языком уже не двинешь! Эдак и детей больше не захочется».

«Нет, он очень приятный, – настаивает Ван Влиет. – Нужно просто помазать его маслом, а сверху положить немного меда».

Я приподнимаюсь, чтобы поглядеть, нет ли кого рядом, но ресторан пустынен. Тони выпятил челюсть: «Не лучший из ресторанов».

Рене, смеясь, наклоняется к нему: «Это очень, очень хороший ресторан, в котором умеют заботиться о клиентах».

Ван Влиет кивает: «Люди едят в физическом смысле. Мы все употребляем в пищу физические свойства с добавкой вкуса и аромата. И если физические качества неудовлетворительны, мы отказывается от той или иной еды».

Хрусткость и хруст – условный сигнал, кратчайшее напоминание о том, что пища «здоровая». Промышленные империи еды научились извлекать выгоду из этой закономерности, производя чипсы – хрустящие штучки, притягательные, но несущие не слишком много здоровья и силы для поддержания жизни.

Когда мы продолжили разговор, Ван Влиет наконец ответил на вопрос, который так меня занимал. Хрусткость и хруст пищи привлекают нас потому, что свидетельствуют о свежести. Старые, подгнившие и кашицеобразные продукты здоровья не обещают. По меньшей мере, они уже растеряли бóльшую часть скрытой в них пищевой энергии. Поэтому совершенно резонно, что люди в процессе эволюции выработали предпочтение к хрусткой и хрустящей еде.

В определенном смысле мы едим ушами. Звук откусываемой моркови более, чем ее вкус или запах, сообщает нам о ее свежести. Рене рассказал мне об эксперименте, в ходе которого участники грызли картофельные чипсы, в то время как исследователь искусственно менял звуки, сопровождающие процесс жевания. Если хруст приглушали или микшировали высокие частоты, люди теряли ощущение хрусткости. «И начинали утверждать, что чипсы, которые им дали, слишком залежались, хотя в действительности их структура не была изменена».

Похоже, разработка пищевых продуктов с оптимальной хрусткостью требует немалых интеллектуальных усилий. «Люди предпочитают хрустящую пищу, когда она „звучит“ на уровне от 90 до 100 децибелл», – утверждает Ван Влиет. Этот звуковой показатель обеспечивают примерно 100 шариков, быстро лопающихся один за другим. «Это лавинообразное нарастание хрустящих звуков у вас во рту! Для нашего слуха – один звук, однако в действительности его образует слияние сотни маленьких звуковых взрывов». Общий эффект достигается смешением пузырьков и линейных структур – в зависимости от их размера и хрупкости.

Чудесно! Изощренные объяснения физических явлений – в применение к чему? К дрянной замене еды. Я спрашиваю Тони, какие «хрустелки» он помогал разрабатывать. На лице его отражается удивление и мелькают какие-то тени. «О, пищевые компании не используют эту науку. Они просто производят свою продукцию, дают ее кому-то и спрашивают: ну как вам?»

И Рене подтверждает: «Они настолько отсталые в смысле технологии. Ключей к пониманию у них нет». Чтобы открытия физики питания проложили себе дорогу в пищевую индустрию, требуется от пяти до десяти лет.

Ну и к чему мы в итоге пришли? Ван Влиет – в любом случае – к физике. Чуть раньше, когда я пожаловалась на то, что специализированные журналы, пишущие о составе пищи, «дают слишком много физики», Тони, казалось, был захвачен врасплох. «Но физика – это так прекрасно!» Создалось впечатление, словно я ненароком задела кого-то из его друзей.

Рене повернул голову в сторону стола с мармитами. «Останетесь с нами на ланч, Тони?» Уже половина первого дня, а все, что у нас есть, – это только чипсы кассава. Рене касается языком того места, где у него еще недавно был коренной зуб[95].

Ван Влиет обдумывает наше предложение. «Пожалуй, мне стоило бы посоветоваться с женой. Знаете, я образцовый голландец: хожу домой обедать каждый день! Вернее, езжу на велосипеде». Проведя в университете Вагенингена восемь лет, добавляет Тони, он ни разу не пробовал еду в «Ресторане будущего». Мы с Рене не понимаем, что это значит – «да» или «нет»? Рене спрашивает, есть ли у Тони сотовый телефон, чтобы позвонить жене.

«Да, у нас есть один дома».

Мы с Рене не решились ни сказать, ни спросить что-либо в ответ. Немного позже, шагая к парковке, мы мельком увидели Ван Влиета – он крутил педали, постепенно скрываясь в снежной мгле.

Глава восьмая

Во чреве зверя морского…

Как выжить проглоченному заживо?

На красочной гравюре, иллюстрирующей рассказ об Ионе в Библии моей матери, пророк изображен застрявшим в пасти неизвестного существа китовой породы. На Ионе какая-то красная одежда без рукавов. Волосы, на висках начинающие редеть, приглажены морской водой. Одна рука вытянута вперед – в попытке выплыть. Настоящие (или гладкие) киты в поисках пропитания фильтруют воду. Они захватывают большую ее порцию и, прикрыв пасть, языком продавливают через частую гребенку китового уса. После чего в пасти остаются рыбешка, морские рачки и прочая твердая мелочь. Это мягкий – возможно, даже щадящий – вариант быть съеденным. Жертвы охоты редко бывают крупнее человеческой ступни, поэтому киты устроены соответствующим образом.

«У гладкого кита очень маленькая глотка, – утверждает Филипп Клэпхем, биолог и специалист по китам Национального управления по проблемам океана и атмосферы[96]. – Вряд ли он был бы способен проглотить несчастную жертву гнева Божьего». А вот кашалот – мог бы: глотка у него достаточно широкая. Правда, несмотря на наличие зубов, свою еду он не жует, а всасывает. И сила засасывания огромна: в 1955 году из желудка кашалота, добытого в водах Азорских островов, извлекли нетронутым огромного кальмара весом в 405 фунтов[97] и длиной в более 6,6 фута, не считая щупалец[98].

А случай с Джеймсом Бартли? 22 ноября 1896 года New York Times опубликовала рассказ о моряке с китобойного судна Star of the East. Бедняга исчез в водах Фолклендских островов сразу после того, как его товарищи загарпунили кашалота, а тот – «несомненно, в смертельных муках» – опрокинул вельбот. Полагая, что Бартли утонул, остальные китобои принялись за разделку кита, который к тому времени уже затих. «Все были напуганы… обнаружив [в желудке кашалота] нечто скрюченное, но подававшее судорожные признаки жизни. Огромный мешок был поднят на палубу и взрезан, и там нашелся пропавший матрос… потерявший сознание», но живой. В китовой утробе он провел 36 часов[99].

Сторонники буквального толкования библейских текстов ухватились за историю Бартли. Десятилетиями ее бесконечно поминали в религиозных трактатах и поучениях узколобых проповедников. Однако в 1990 году профессор-историк Эдвард Дэвис, преподававший затем в Колледже Мессии в Грэнтхеме, Пенсильвания, сверил некоторые факты. Цели и задачи исследования провели автора по многим архивам – от газетного в Британской библиотеке до исторического в публичной библиотеке Грейт-Ярмута, а объем итоговой работы составил 90 страниц. Вот краткие выводы: Star of the East – не китобойное судно, ибо охота на китов в то время в прибрежных водах Фолклендских островов не велась и на борту не было никого по имени Джеймс Бартли. Да, и еще: когда кричали «Человек за бортом!», к жене капитана это отношения не имело никогда.

Но давайте, оставив на время исторические подробности случившегося с Бартли, коснемся пищеварительных реалий. Если бы вопрос о выживании в желудке кашалота сводился только к размеру «помещения», любой из нас мог бы чувствовать себя там совсем неплохо. Кардиальный (передний) отдел сложного желудка кита-убийцы (существа более мелкого, по сравнению с гладким китом) равен примерно 35 квадратным футам[100]. Это размер номера-капсулы в иных гостиницах Токио – да и комфорта здесь примерно столько же. В труде «Киты», написанном уважаемым биологом И. Д. Слийпером, есть иллюстрация № 154 – масштабированное изображение 24-футового кита-убийцы, а также 14 тюленей и 13 дельфинчиков, извлеченных из его чрева. Жертвы чудовища нарисованы вертикально и располагаются единым рядом под его брюхом – как причудливой формы бомбы, только что оторвавшиеся от самолета и устремившиеся вниз.

Но, допустим, моряк оказался способен выжить при всасывании и заглатывании. В этом случае его пребывание в желудке кашалота неминуемо порождает новый клубок проблем[101]. «Кожа Бартли – в тех местах, где она подвергалась воздействию желудочного сока – претерпела глубокие изменения. Его лицо и руки были выбелены до мертвенного оттенка, а кожа сморщилась, как если бы ее ошпарили кипятком». Ужасная, чудовищная картина. И, как выяснилось, фальшивая. Кардиальный (передний) отдел желудка китовых не секретирует пищеварительные соки. Соляная кислота и пищеварительные энзимы выделяются только во втором, основном, отделе желудка, а проход между ними слишком узок для человеческого тела.

Отсутствие кислоты в переднем отделе желудка кашалота пробило еще одну брешь в истории Бартли – однако подкрепило доверие к притче об Ионе в чреве китовом. Предположим, кит, поднявшись на поверхность из пучины морской и преследуя Иону, заглотил еще и некоторое количество воздуха. А если, образно говоря, включить ускоренную перемотку пленки, заглянуть на несколько веков вперед и снабдить Иону резервуаром с кислородом для дыхания? При таком условии мог бы китовый желудок оказаться тем местом, попав в которое, человек был бы способен выжить?

Да, не исключено, – не примешайся к делу еще одно обстоятельство. «Киты „жуют“ свою пищу, используя мускулы желудка», – утверждает Слийпер. Поскольку кашалоты заглатывают жертву целиком, далее им требуется каким-то образом измельчить добычу, чтобы ее легче было переварить. Мышечная стенка кардиального отдела желудка достигает у некоторых видов толщины почти 8 см. Слийпер сравнивает кардиальный желудок китообразных со вторым желудком птиц – анатомическим аналогом той «мельницы для мяса», роль которой у других живых существ могут играть коренные зубы.

И что же ждало бы человека в переднем отделе китовьего желудка – настоящая молотилка или вероятность просто изрядно покувыркаться? По моим данным, пока еще никто не измерил силу сжатия, которую могли бы развить стенки желудка. А вот для птичьих желудков аналогичные измерения проводились. Работа была проделана в XVII веке – для разрешения спора, возникшего между двумя итальянскими экспериментаторами Джованни Борелли и Антонио Валлиснери по поводу того, что считать основой пищеварительной системы. Первый заявлял, что действие пищеварения должно быть чисто механическим: птицы-де, благодаря устройству своих желудков, развивают многокилограммовые усилия и до такой степени перемалывают пищу, что в химической переработке уже просто нет необходимости. Второй же, как писал в 1906 году Стивен Паджет, автор хроники, посвященной первым экспериментам над животными, утверждал: «Получив однажды возможность вскрыть желудок страуса, я обнаружил там жидкость, которая, по всей видимости, обладала способностью воздействовать на тела, в нее погруженные»[102].

В 1752 году один французский естествоиспытатель изобрел способ устранения возникших противоречий, а заодно и неумышленно ответил на глупый вопрос американского автора, который прозвучал на два с половиной века позже, но касался все той же возможности выживания человека во чреве китовом. У Рене Реомюра была – или, во всяком случае, могла оказаться в его распоряжении – небольшая хищная птица коршун. Как и прочие пернатые хищники, разобравшись со съедобными частями добычи, он отрыгивает комок с пухом и остатками перьев. И у Рене Реомюра возникла идея. Он решил спрятать в корм для коршуна небольшую трубку, набитую мясом. Ее стенки не дадут мускулам второго желудка раздавить ее, а сетка на обеих концах позволит желудочной жидкости с ее растворяющей силой, если таковая действительно существует, проникнуть внутрь и подвергнуть мясо перевариванию. Сам второй желудок птицы, вероятно, примет трубку за необычно большую кость и потому извергнет ее обратно. Если окажется, что мясо в этой трубке растворилось, значит в желудке может вырабатываться жидкость, предназначенная для переваривания пищи. Реомюр не раз проделывал этот опыт, экспериментируя с различными обитателями птичьего двора. Нас в данном случае интересует судьба самих трубочек, а не их содержимого. Стеклянные оказывались раздавлены стенками второго желудка – как и тонкостенные. Реомюру пришлось перейти на свинец, причем стенки трубок делались настолько толстыми, чтобы выдерживать давление около 500 фунтов[103]: лишь тогда усилие сжатия, развиваемое стенками второго птичьего желудка, ничего не могло с ними поделать.

Я решила понять, чего это стоит на деле – попасть внутрь второго птичьего желудка или, если продолжить размышления в этом направлении, внутрь желудка кашалота. И запустила в Google поиск по запросу «давление 500 фунтов». И среди прочего обнаружила, что такое усилие может развить клюв молуккского какаду – птички, способной напрочь отхватить человеку палец. И такое же давление на почву создает походка человека весом около 60 кг. Это значит, что, окажись вы в птичьем желуде, вам было бы не тяжелее, чем если бы я случайно наступила на вас – возможно, спасаясь от вашего же какаду. Наконец, Американская автомобильная ассоциация сообщает, что 500 фунтов – это та сила, с которой никем и ничем не сдерживаемая собака весом в 10 фунтов готова врезаться в лобовое стекло машины, едущей ей навстречу со скоростью 50 миль в час[104].

Ясно, что мускулы кашалота, способные сжимать стенки желудка, обладают большей мощью, чем у индейки. Я бы сказала, что шансы выжить в желудке кашалота довольно скудны. Уж лучше во время автокатастрофы оказаться в компании с чихуа-хуа в небольшом грузовичке типа пикап.

В библейском рассказе о тяжких испытаниях Ионы слово «кит» фактически не используется. Там говорится о «большой рыбе». Биолог Терри Уильямс из университета Калифорнии в Санта-Крузе однажды получила возможность покопаться в брюхе 16-футовой тигровой акулы. Это произошло, когда Уильямс работала на Гавайях. Акулу выловили недалеко от того места, где от зубов этого морского хищника погибла одна женщина, и Терри призвали выяснить, не сохранились ли в брюхе убийцы части тела несчастной жертвы. Однако биолог обнаружила нечто иное: трех крупных взрослых зеленых черепах, каждая из которых – размером примерно с крышку канализационного люка. Причем все они были совершенно целыми. «Пострадавшие никогда не видят, как подбирается акула. Все, что они помнят, выражается словами: „Я плавала себе, плавала, а она была голубая, это же Гавайи, но какая же она огромная…“» Еще один существенный момент – желудки акул, в отличие от китовых, секретируют кислоту и пищеварительные энзимы. Уильямс полагает, что черепахи, замкнутые в защитные оболочки панцирей и способные запасать кислород в своих мускулах, могли бы жить внутри акулы примерно полдня.

А как насчет аквалангиста в гидрокостюме и с баллонами, в которых есть запас дыхательной смеси? Как долго ныряльщик с аквалангом мог бы продержаться живым в утробе тигровой акулы? На сайте Christiananswers.net можно найти интригующее замечание, открывающее (будь все это правдой, разумеется) лазейку для спасения пророка Ионы. Вернее – в контексте наших изысканий – для избавления от гибели. «Пока проглоченное живое существо еще не умерло, – утверждает сайт, – пищеварение не начинается».

Ткани желудка распадаются таким же образом, как и перевариваемые ломтики холодного мяса. Иными словами, желудок после смерти своего хозяина начинает съедать сам себя.

Бесконечную пустую болтовню по поводу определения пищеварения начал шотландский анатом XVIII века Джон Хантер. Как ни удивительно, во всех других отношениях он был достойным всяческого уважения ученым и – в большей или меньшей мере – человеком, проложившим путь современной медицине.

В процессе сотен совершенных им вскрытий Хантер не раз находил в трупах раны на стенках желудка. Сначала он предположил – и вполне здраво, – что они и были причинами смерти. Однако внутренние повреждения такого рода обнаруживались и в телах молодых сильных мужчин, убитых в драках, – включая и того, которого прикончили ударом стальной кочерги по голове. В этом случае желудок погибшего тоже был изъеден – причем настолько, что, как заметил Хантер, содержимое (сыр, хлеб, холодное мясо и эль) вылилось в полость тела. Сей пример наводит на некоторые размышления. Становится ясно: пабы мало изменились за последние две сотни лет, а хозяевам питейных заведений было бы лучше держать кочергу и прочий прилад для ухода за очагом со своей стороны барной стойки. Таким образом, Хантеру пришлось прийти к другому заключению: указанные необъяснимые повреждения слизистой оболочки порождены не болезнью, но самоперевариванием желудка. Хантер понял, что ткани желудка распадаются таким же образом, как и перевариваемые ломтики холодного мяса. Иными словами, желудок после смерти своего хозяина начинает съедать сам себя.

И тут возникает вопрос: что удерживает желудок от подобного, пока человек жив? Хантер додумался до идеи о том, что ткани живого организма – и здесь мы видим корни вздора, обнародованного на сайте Christiananswers.net – излучают жизненную силу, создающую для них защитное поле. «Животные… обладая первоначальной жизненной силой, при попадании в желудок ни малейшим образом не страдают от воздействия этого внутреннего органа…» – писал Хантер в 1772 году. То же верно и в отношении проглоченных людей. «Если кто-то может вообразить, как человек опускает руку в желудок льва и держит ее там, – пишет Хантер в другой своей работе, – то рука эта ни в малейшей степени не подвергнется перевариванию». Слабое утешение и весьма мимолетное – вот что хочется добавить к вышенаписанному.

Французский физиолог Клод Бернар не принял на веру утверждения Уильяма Хантера. Зато принялся помещать некоторых животных в желудок. Год тогда был 1855-й. Желудок принадлежал живой собаке, и в нем была проделана фистула, подобная той, что позволила Уильяму Бомонту шпионить за пищеварительной деятельностью Алексиса Сент-Мартина несколькими десятилетиями (и главами) раньше. Бернар связывал собаку, а затем «вводил» через фистулу заднюю часть лягушечьей тушки. Спустя 45 минут лягушечьи лапки были «полностью переварены». Ничего нового для французов, за исключением лишь одного момента – лягушка в начале опыта была живой. Эксперимент показал, приходит к выводу Бернар, что «живое состояние не является препятствием для действия желудочного сока». А жестокость такого рода не служила самому Клоду Бернару препятствием для экспериментов[105].

В 1863 году английский физиолог Фредерик Пейви распространил методику Бернара на млекопитающих. В полном соответствии с французскими представлениями о ходовом рыночном товаре Пейви выбрал кролика. И всунул одно его длинное ухо в желудок другой, но тоже имевшей фистулу, собаки – в тот момент, когда она ела свой корм. Спустя четыре часа полдюйма на конце кроличьего уха «почти исчезли, остался только небольшой фрагмент – как узкий лоскуток, прикрепленный к оставшейся части уха». И вновь пищеварение совершалось без помехи со стороны «жизненного принципа» или чего-то иного, не менее приличествующего обстоятельствам.

Получается, Хантер ошибался. Нет никакой витальной силы или «жизненного принципа», защищающего живое существо от воздействия на него секреции желудочного сока. Но как же тогда желудки сами себя не съедают? Почему желудочный сок умело разбирается с телячьим рубцом с потрохами и приправой или прочей требухой, но не вредит самому желудку, в котором вырабатывается?

В этом вопросе не все так просто. В действительности желудки могут сами себя переваривать. Кислота, содержащаяся в желудочном соке, а также пепсин способны весьма эффективно переваривать клетки защитного слоя, образуемого слизистой оболочкой. Однако во времена Хантера никому не приходило в голову, что сам орган быстро восстанавливает разрушенное. У здорового взрослого человека «облицовка» желудка обновляется каждые три дня. (У желудка в запасе есть еще один хитроумный трюк: ключевые компоненты вырабатываемого им сока секретируются отдельно друг от друга, чтобы не вредить клеткам, которые их же и вырабатывают.) В тех трупах, которые анатомировал Джон Хантер, кислота желудочного сока «прожигала» дыры в стенках самих желудков потому, что вместе со смертью прекращалось и образование защитной слизистой оболочки. Если кто-то умрет во время трапезы на полпути от закуски к десерту, особенно в теплом климате, где температура окружающего воздуха поддерживает телесное тепло, желудочный сок продолжит свою работу, несмотря на то что ресторан давно уж закрылся.

Если кому-то вдруг захочется провести время в чьем-нибудь желудке, я бы рекомендовала рассмотреть вариант с пингвином. Эти птицы умеют приостанавливать процесс переваривания, снижая температуру внутри желудков до уровня, при котором желудочный сок теряет активность. Пингвиньи желудки, таким образом, способны превращаться в охлаждающие устройства, предназначенные для доставки домой рыбы, выловленной на корм потомству. Охотничьи угодья пингвинов могут отстоять на несколько дней пути от мест гнездовий. Не будь у них такого удобного встроенного «холодильника», к моменту, когда взрослые птицы вернулись бы к птенцам, проглоченная рыба могла бы уже успешно перевариться. «Как если бы вы отправились в магазин и на обратном пути съедали то, что следовало принести домой», – так это видится морскому биологу Терри Уильямс.

Пингвины умеют приостанавливать процесс переваривания, снижая температуру внутри желудков до уровня, при котором желудочный сок теряет активность. Пингвиньи желудки, таким образом, способны превращаться в охлаждающие устройства, предназначенные для доставки домой рыбы, выловленной на корм потомству.

Есть еще одна причина притягательности «принципа жизненной силы», так повлиявшего на мысли Джона Хантера: он как будто указывал на медицинское объяснение такого феномена, как желудочные змеи. Давным-давно, еще во времена Вавилона и Древнего Египта, люди жаловались на то, что внутри них живут рептилии или амфибии. Недуг этот неожиданно и живо заявил о себе в конце XVIII века. «Отсюда все и идет, – писал Хантер в своем труде 1772 года, посвященном „жизненному принципу“. – Мы находим различного рода животных, живущих в желудке, и они могут выводиться там из личинок и там же кормиться». В конце того столетия, а также и некоторое время спустя, авторитетные биологи – не только Хантер, но и Карл Линней – полагали, будто лягушки и змеи способны существовать внутри человеческого организма как паразиты, питаясь тем, что ежедневно ели их хозяева. Историк медицины и писатель Ян Бондесон отследили более пяти десятков подобного рода случаев, описанных в медицинских журналах XVII, XVIII и даже XIX веков. Медиков XVIII столетия привлекали ящерицы и саламандры. В XVII постулировали змей. В XV твердили о лягушках, а в XII – о жабах.

Несмотря на таксономическое и географическое разнообразие старинных казусов подобного рода, основополагающая предпосылка всегда примерно одна и та же. Пациент, раздраженный странными ощущениями или болью в абдоминальной области, внезапно вспоминает свой поход на природу. Возвращаясь к вечеру домой, как гласил типичный рассказ, путник останавливался, чтобы утолить жажду из пруда или из болотца, или из речушки, или из родника. К тому времени уже темнело, и не было видно, что он глотал. Или же он был в подпитии и просто не помнил. Иногда глотались яйца, а порой – и целые живые твари. Иной раз случалось прилечь и поспать, но доводилось бывать не в себе и надолго. Вот тогда-то холоднокровные гады и заползали несчастным сначала в глотки, а потом пробирались и в кишки.

Подкрепляло эти бредни то обстоятельство, что время от времени пациенты видели животных в ночных горшках. «Опорожняя кишечник, – читаем мы в типичном описании медицинского случая, датированного 1813 годом, – она ощутила необычную боль в прямой кишке, а затем, как полагает больная, заметила нечто движущееся в ночном горшке». Дабы освободить страдальцев от подобных симптомов, пациентам нередко прописывали слабительное. Происходившее далее описано, например, в медицинском отчете 1865 года о борьбе со слизнем, жившим в желудке: «Пациенту было произведено впрыскивание per anum[106]… после чего под одеждой немедленно ощутилось нечто движущееся».

Разумеется, наиболее подходящим казалось предположение, что некая тварь пребывала дотоле незамеченной в ночном горшке или в кровати. Не менее правдоподобной представляется, впрочем, и мысль о том, что авторы подобных писаний были не слишком рьяными мыслителями – или же, напротив, весьма усердными карьеристами. Случаи, подобные описанным выше, казались ценным материалом и вызывали непреодолимое любопытство с врачебной точки зрения, а соответствующие отчеты публиковались в медицинских журналах и газетах того времени, окружая ореолом известности имена докторов и повышая их статус.

Но будем справедливы, некоторые подробности все же вызывают к себе доверие. Как и современные мифы урбанизированного общества, выдумки о забравшихся в желудок лягушках или об «утробных змеях» не хотели исчезать потому, что в них сохранялось определенное правдоподобие. Вряд ли многие современники были готовы верить россказням о человеке, в котором якобы живет какое-то млекопитающее, – хотя Бондесон среди прочих описаний нашел и случай обнаружения в человеческом желудке мыши. Зато лягушка в животе, натурально, казалась ну очень правдоподобной. Трюкачи, глотавшие все подряд, а затем извергавшее это обратно, вовсю использовали лягушек: те способны поглощать кислород из воды через кожу. Проглоти лягушку с большим стаканом воды – и она не погибнет, по крайней мере, до завершения номера.

Холоднокровные живые существа обладают сниженным уровнем метаболизма. Для поддержания тепла в собственном теле они не используют энергию, получаемую в процессе усвоения пищи – поэтому и обходятся меньшим. Некоторые лягушки зимой почти впадают в анабиоз. «Я бы не удивился, – говорил мне изучающий дикую природу биолог Том Питчфорд, – узнав, что зимой рыбаки извлекают из кишечника окуней живых лягушат». Однако человеческое брюхо – вовсе не холодное место. Скорее там очень жарко. В середине XIX века изучавший физиологию животных Арнольд Адольф Бертольд прилагал все усилия к тому, чтобы положить конец желудочно-лягушечному вздору. Для решения этой задачи он помещал живых европейских лягушек и ящериц некоторых видов в воду с температурой человеческого тела. Взрослые особи погибали, а икра начинала гнить.

Однако список возглавляли не лягушки, а змеи. Помимо всей своей холоднокровной отваги, явно большей, чем у лягушек и ящериц, змеи, кажется, обладают особой природной сноровкой для выживания в желудочно-кишечном заточении. Филип Клэпхем, биолог и специалист по китовым, которого я так донимала расспросами в начале этой главы, рассказал историю, приключившуюся однажды с Грейси, доберманом-полукровкой. Однажды в обед у собаки началась рвота – и на пол в столовой вывалилась двухфутовая подвязочная змея[107]. Жена Клэпхема, решив, что змея мертва, подняла ее, прихватив толстенной стопой бумажных полотенец – а затем «чуть не выронила, когда наружу высунулся раздвоенный язычок». Филип настаивает на том, что собака оставалась дома не менее двух часов. «И все это время змея была внутри нее».

Стивен Секор, ученый из Алабамского университета, изучающий пищеварение змей, однажды наблюдал, как королевская змея[108] воскресла после 10-25– минутного пребывания внутри другой змеи того же вида. Секор поместил их в вместе, не допуская и тени мысли о том, что один аспид присмотрит другого себе на обед. Вернувшись в комнату, исследователь обнаружил, что «трапеза состоялась». Он вытащил жертву наружу и с изумлением и облегчением отметил: у «обеда» все еще есть сердцебиение.

Королевская змея воскресла после 10-25-минутного пребывания внутри другой змеи того же вида. Их поместили вместе, не допуская и тени мысли о том, что один аспид присмотрит другого себе на обед. Вернувшись в комнату, исследователь обнаружил, что «трапеза состоялась». Он вытащил жертву наружу и с изумлением и облегчением отметил: у «обеда» все еще есть сердцебиение.

Но все же, все же… Временное пребывание и постоянная иммиграция – разные состояния. Врачи, имевшие в те далекие времена высокую репутацию, видели в «утробных змеях» именно то, чем они и являлись, – иллюзорные ощущения, порожденные проявлением желудочных расстройств. Основные причины были вполне обыденными: язва, непереносимость лактозы, невоздержанность в еде, газообразование. О происходящем всегда можно было судить по описанию поведения «постояльцев» тех или иных недужных. У Эндрю С. змея просыпалась как раз тогда, когда он пил спиртное или молоко. «Аспид никогда не дает мне спокойно глотнуть виски», – так Эндрю С. жаловался своему врачу Альфреду Штенгелю, о чем тот и написал в своей научной статье 1903 года, озаглавленной «Ощущения, принимаемые за деятельность живых существ в желудке». «Он ненавидит это больше всего остального», – так около 1843 года сетовала одна страдалица из Кастлтона, Вермонт, утверждавшая, что внутренний змей был особенно «активным после того, как она позволяла себе какую-нибудь грубую пищу».

В конце концов, ничего сверхординарного во всем этом не было – просто обычное бульканье и урчание, «ворчание в кишках», вызванное усиленным газообразованием. В конце XIX века хирург Фредерик Тривз[109] описал пять типичных жалоб пациентов на то, что кто-то «ползает и извивается» у них в животе, то есть на живых змей, якобы поселившихся в людях. Благодаря своему хирургическому опыту и отсутствию «живых находок» в кишках пациентов, Тривз пришел к выводу: речь может идти только о естественных движениях здорового пищеварительного тракта. И ввел в практику чеканный термин «кишечный невроз». Он используется и в наше время – правда, без какой-либо связи со змеями. Один гастроэнтеролог поведал мне историю скорбной души, которая скиталась по клиникам Северной Америки, специализировавшимся на двигательной активности желудочно-кишечного тракта. Бедняга снял и демонстрировал видеофильм о самом себе, в котором представал без нижнего белья, поэтому был виден его пенис, подтянутый к абдоминальной области и там закрепленный. Этот человек желал всего лишь продемонстрировать тревожащие его (хотя и совершенно нормальные) движения собственного кишечника.

Порой пациенты пытались ловить предполагаемых мучителей и приносить их докторам. Некоторые врачеватели оставляли живых существ в своих кабинетах в качестве диковинок, на которых любопытно глядеть, а иногда держали у себя как домашних питомцев. Однако медики более серьезного склада видели в таких ситуациях повод для углубленной проверки фактов. Ян Бондесон вспоминает знаменитый случай, описанный в XVII веке. Один 20-летний парень, жаловавшийся на судороги и спазмы в животе, настигавшие его в самое разное время, будто бы как-то раз в процессе рвоты изверг из себя: тритонов – 21 экземпляр, лягушек – четыре штуки и еще «несколько жаб». Одному из молодых врачей пришла в голову блестящая мысль вскрыть желудки амфибий. Если рассказ пациента был правдивым, то их содержимое должно было непременно соответствовать тому, что имелось в их временном пристанище. Однако желудки тритонов и ящериц содержали только наполовину переваренных насекомых. В 1850 году Арнольд Адольф Бертольд – если вы еще не забыли, то именно он занимался гнилой лягушечьей икрой – привлек к делу хранителей немецких медицинских музеев, в коллекциях которых имелись рептилии и амфибии, якобы изверженные в процессе рвоты или опорожнения кишечника после многих лет пребывания в человеческих внутренностях. После вскрытия в их желудках тоже обнаружились лишь насекомые на разных стадиях переваривания.

Наиболее впечатляющий эксперимент по развенчанию ложных представлений провел Д. К. Далтон, профессор-физиолог из Колледжа врачей и хирургов Нью-Йорка. В 1865 году к нему дважды приходили крайне смущенные коллеги, приносившие с собой «пойманных» слизней, законсервированных в банках со спиртом. Один из оных, как говорилось, был «выпущен» мальчиком, в течение трех недель страдавшим от диареи. Рассказ о причинах оказался типичным. «Слизни появились во время поноса. В тот день мать мальчика, сходившего по большому, раздела его и обнаружила в одежде одну из этих тварей, которая была живой и двигалась». Мать предположила, что ее малыш неумышленно подхватил яйца слизня – когда ел садовую зелень во время семейного визита в деревню, где паренек «провел часть лета», – несколько настораживающая формулировка в сложившихся обстоятельствах.

Далтон сомневался, насколько все это совпадало с действительностью. «Соответственно, я полагал, что было целесообразно провести некоторые эксперименты и установить, в какой мере нечто подобное могло иметь место». Садовые слизни были доставлены с ближайшей грядки, на которой рос латук. Ассистент держал пасть собаки открытой, а Далтон отправлял в нее четырех слизняков: поочередно, одного за другим проталкивая каждого как можно глубже в собачью глотку – чтобы они были проглочены, не пострадав от зубов. Час спустя Далтон взялся за скальпель. И не обнаружил «никаких заметных следов пребывания слизней» где-либо на протяжении всего собачьего пищеварительного тракта. Последующие опыты показали: всего через 15 минут слизень «несколько размягчается», а саламандра становится «заметно мягкой», причем оба существа к тому моменту уже умирают.

«Мы сталкивается с любопытным психологическим феноменом, – писал Далтон, – когда являемся свидетелями несокрушимой убежденности… подкрепленной детальными описаниями, благодаря которым даже разумные люди порой доверяют подобным историям… Когда некие объяснения попадают к нам из вторых рук, мы всегда готовы делать скидку на игру воображения и преувеличения, смешанные с изумлением и характерные для изустной молвы. Но даже если факты, излагаемые рассказчиком, как будто наблюдались им самим, расхождение между его предположениями и истиной может быть не менее значительным».

Мудрые слова, приложимые к настоящему не менее, чем к прошлому. Я писала эти строки в 2011 году – и тогда же произошла история, заслуживающая отдельного изложения. Правда, на этот раз ящерицы и лягушки находились снаружи…

Глава девятая

Страшная месть:

Может ли тот, кого съели, прогрызть себе путь обратно?

Жук-чернотелка, маленький и пугливый, с матово-черным панцирем, больше известен нам своей личинкой – мучным червем. Вместе со своими многочисленными собратьями – личинками других разновидностей этого семейства жуков – он славится в качестве «живой еды» для домашних рептилий и амфибий, «брезгующих» мертвечиной. Однако вот уже много лет в Интернете циркулируют странные и темные слухи, смущающие умы людей, разводящих представителей этого вида фауны. Например, предупреждение от Fishguy2727, размещенное на сайте Aquaticcommunity.com: «Я знаю ИЗ ПЕРВЫХ РУК, потому что говорил со многими из тех, кто ВИДЕЛ СВОИМИ ГЛАЗАМИ, как животное съедает мучного червя… а спустя 10–20 секунд этот червь проедает себе путь наружу».

Я НЕ ВИДЕЛА этого СВОИМИ ГЛАЗАМИ, а только узнала кое-что ИЗ ВТОРЫХ РУК – от Тома Питчфорда, биолога, изучающего дикую природу. Мысль о мучном черве пришла мне на ум, когда я расспрашивала Тома о каких-нибудь живых существах, которые не являлись бы паразитами, но оказались бы способны просуществовать в чьем-то желудке в течение некоторого времени. Он ответил, что слышал, будто на некоторых форумах герпетологов-любителей звучит рекомендация: прежде чем использовать для корма мучных червей, следует дробить им головы. «Пока насекомое еще находится в агонии, ящерица подберется к нему и съест».

Те, кто разводит мучных червей, смеются над подобными россказнями. «Старая бабья болтовня», – утверждает Wormman.com. Хозяин ранчо «Бассеттс Крикет» (мучных червей там тоже разводят) прямо сказал мне: ломтик морковки для хрущака мучного – двухдневный рацион. «Не проесть им дорогу наружу», – заявил ранчеро. (Хотя, разумеется, есть немало людей, тревожащихся о том, не формулируют ли сами мучные черви свои цели и задачи как-то иначе.) Однако торговцы мучными червями в этом деле имеют финансовый интерес. А вот что скажут продавцы рептилий и амфибий? Карлос Хаслем, менеджер East Bay Vivarium – магазинчика, торгующего рептилиями и амфибиями недалеко от моего дома, – поведал, что он 40 лет в этом бизнесе, но ни разу не видел ничего похожего и не слышал, чтобы кто-то из клиентов рассказывал нечто подобное. Более того, Хаслем особо отметил, что ящерицы, прежде чем проглотить свою еду, жуют ее. Лягушки – те нет, не жуют. А ящерицы – жуют. И это при том, что большинство баек – о ящерицах. Fishguy2727 же просто покой потерял: «Даже если 1000 человек с этим не сталкивались, отсюда еще не следует, что ничего такого быть не может. Никаких сомнений, такое возможно».

С апокрифическими историями всегда так – легче легкого набрести на кого-нибудь, кто знает того самого, который-то все и видел. Несколько сложнее взять след и отыскать настоящего очевидца. Один из таковых – Джон Грей, техник-лаборант по уходу за животными в лаборатории Трейси при университете Невады в городе Рино. Его босс Ричард Трейси – физиолог-эколог. Его работа – предсказывать моменты, когда становится возможно вымирание живых видов. В первую очередь, рептилий и амфибий. Под присмотром Джона Грея – 18 ящериц, 40 жаб и 50 лягушек. Но ничего такого, о чем мы говорим, он не замечал. Правда, ему вспоминается небольшая ящерица, которую он в свои 12 лет поймал на заднем дворе. Он тогда накормил пленницу червеобразной личинкой и на следующее утро обнаружил ящерицу мертвой, а «тот червяк свешивался наружу, выглядывая через дыру у нее в боку».

Однако Трейси настроен скептически. На этот счет у него есть своя теория. По его мнению, корни следует искать во влиянии на публику фильма «Чужой». Один из ключевых персонажей[110] проникает внутрь астронавта, вырастает там и прорывается наружу через живот человека. Трейси пытался проверить, насколько верны воспоминания Грея, но кто из нас возьмется припомнить со всей точностью подробности события, случившегося 30 лет назад? Одно из типичных проявлений поведения хрущака мучного – стремление заползать под различные предметы. «Мучные черви предпочитают темноту и контакт с объектом», – так написано в информационном материале, выпущенном университетом Аризоны и подготовленном к печати в подразделении, занимающемся жуками-чернотелками и их личинками. В разделе «Примечательные черты поведения» авторы этого информационного листа не упоминают о способности хрущака мучного проедать себе путь наружу из области желудка того или иного объекта (что, безусловно, можно было бы квалифицировать именно как «примечательную черту поведения»). Вслед за желудочными слизнями, появлявшимися на волне слабительных, и змеями, не раз выползавшими на свет в прошлой главе, представляется вполне вероятным появление на сцене и любящего темноту червя, которого можно обнаружить лишь по счастливой случайности.

Однако же, как и у большинства исследователей поведения рептилий и амфибий в неволе, у Трейси есть определенные причины для беспокойства, хотя и совершенно не связанные с изложенными выше историями. И он намерен осуществить то, что биологи-экспериментаторы обычно и делают в подобных обстоятельствах, – провести свой собственный опыт.

Профессор Трейси на время позаимствовал эндоскоп. Прибор оказался тоньше большинства других, потому что был разработан для исследования уретры. Принадлежит он урологу, чья дочь изучает черепах в университете Невады. Уролог дал эндоскоп дочери, чтобы исследовать черепашьи норы, а та предоставила его Трейси для наблюдения за поведением мучных червей в глубине желудков. А дальше все пошло так, как и должно было. Было совершено множество движений в различных направлениях – и внутрь, и вверх, и сквозь.

Материальной поддержки у Трейси не было – только голый энтузиазм. Ричард обзвонил коллег и знакомых, рассказывая, что именно он задумал сделать, и те живо откликнулись, поспешив ему на подмогу. Уолт Мандевилль, университетский ветеринар, выступает добровольным помощником в тех случаях, когда требуется седативное воздействие. Выпускник Трейси Ли Леменджер взял на себя работу с эндоскопом. Лицо у него как раз такое, какое дети рисуют, впервые пробуя изобразить человеческую физиономию – круглое и доброе. Когда чуть ранее он капал кислотой желудочного сока на «суперчервяка»[111], вид у Ли был такой, словно он оказывает тому дружескую услугу.

«А это Фрэнк и Терри из ОМЕДа», – сказал Трейси, когда в лабораторию зашли еще два человека. Невадская фирма OMED торгует подержанным медицинским оборудованием. «Они одолжили нам видеооборудование на десятки тысяч долларов. Ему уже лет 40, и оно считается ни на что не годным. Добро пожаловать, джентльмены!» Ричард – один из тех милых профессоров, которых студенты не теряют из виду и через много лет после окончания обучения. Задняя стена лаборатории Трейси увешана фотографиями его бывших студентов и студенток. Взглянув на его седые волосы, думаешь, что ему пора на покой. Однако вообразить профессора Трейси, отдающего всего себя гольфу или сидящего перед телевизором, очень трудно.

Трейси усаживает поудобнее лягушку-быка, а Ли запускает эндоскоп ей рот, а затем – в желудок. Мы намерены проследить, что будет происходить с проглоченным менее двух минут назад зофобасом. Гибкая оптоволоконная трубка эндоскопа с малюсенькой камерой и подсветом на конце подсоединена к видеомонитору. Поэтому мы можем наблюдать за происходящим в желудке, а Ричард собрался еще и вести съемку.

Лягушка не спит, но ведет себя степенно. Кажется, что она светится, как декоративная настольная лампа – из тех, что создают настроение, но недостаточно ярки для чтения. Экран монитора сплошь залит розовым, показывая хорошо освещенную внутреннюю поверхность лягушачьего желудка. Обычно не предполагаешь, что какая-нибудь часть лягушки окажется розовой, однако мы видим нечто ярко-розовое, словно Pepto-Bismol[112].

А затем внезапно появляется что-то коричневое. «Вот он!» – Ли фокусирует оптику на индикативные бурые полоски, перемежающиеся с рыжеватыми и черными. «Суперчервяк» не движется. Нужно определить, жив ли он. Для проведения биопсии ветеринар Уолт берется за щипчики, которые Ли еще до начала эксперимента ввел через пищевод лягушки с помощью временного расширителя. «Челюсти» щипчиков аккуратно «отъедают» немного ткани в середине личинки. Та корчится, исторгая у присутствующих дружный бродвейский вопль: «Живая!»

«Она жует?» – вопрошает кто-то и, словно по знаку режиссера, все головы склоняются к монитору.

«Это хвост», – говорит ветеринар Уолт. Глаз у него острый, цепкий, отточенный годами наблюдений за домашней птицей и, при необходимости, ее выбраковки («при осмотре на одну курочку – 4,8 секунды»).

Ли немного оттянул на себя эндоскоп, переводя его на другой конец личинки. Ротовая часть «суперчервя» неподвижна. Уолт рассказывает нам об «эффекте укрытия». Чтобы успокоить дикую лошадь и полечить ее, ветеринар может попробовать завести животное в узкий проход, образованный пачками арахиса, которые будут мягко давить по бокам. Принцип тот же, что и при пеленании младенца. Иногда нечто подобное бывает полезно – приобнять потерявшего голову друга или надеть на пугающуюся грома собаку эластичный Thundershirt, доступный в розовом, темно-синем и болотно-зеленом исполнении[113]. Похоже, стенки лягушачьего желудка нежно обнимают личинку, действуя на «суперчервя» как успокоительный жилет на гиперактивных собак.

Прежде чем отправить насекомое «на свидание» с лягушкой, Ли обмотал туловище личинки ниткой, которую прихватил для верности хирургическим клеем – с тем, чтобы позже зофобаса можно было извлечь обратно. И теперь этот момент настал. Похоже, лягушка не слишком сопротивлялась, и «суперчервь» теперь лежит в чашке Петри – восстанавливается. Джон Грей отправился за ящерицей чаквела, вернулся и отправил личинку поглубже в глотку рептилии – таким образом, чтобы зубы не повредили подопытный объект. Результат тот же самый. Личинка быстро замирает в неподвижности, но с жизнью не расстается.

Эти эксперименты ясно показывают одну вещь. Личинок жуков-чернотелок не слишком беспокоит желудочный сок, то есть соляная кислота. Многие люди – включая и меня тоже, когда я только начинала писать эту книгу, – вспоминают соляную кислоту в одном ряду с серной и, по ассоциации, думают об аккумуляторах, жидкости для прочистки канализационных труб и мужчинах, настолько ненавидящих женщин, что хотели бы видеть лица дам в рубцах и шрамах. Сера любит связываться с белками, радикально меняя их структуру. Если понятие последней включает и ткани вашей кожи, вам предстоит получить ужасный по своим последствиям опыт. Соляная же кислота не настолько едкая.

По мне, путаницу в данном случае можно объяснить влиянием фильма «Анаконда». Там есть эпизод, когда гигантская змея вздымается из воды, чтобы извергнуть обратно человека, роль которого исполняет Джон Войт – и лицо героя кажется почти расплавленным, будто оно было сделано из воска.

Известно, что крабы, проглоченные азиатской змеей-крабоедом Fordonia leucobalia, но отрыгнутые ею, способны встать на лапки и убежать прочь даже после трехчасового пребывания в ее утробе.

Некоторое время назад я посетила лабораторию, которой руководит мой любимый эксперт по змеиному пищеварению Стивен Секор. Он же – научный консультант, помогавший ставить некоторые трюки «Анаконды». Я рассказала ему, что хотела бы испытать на себе, что такое желудочный сок, и получить личный опыт, по ощущениям схожий с пребыванием живого существа внутри чьего-то желудка. Стивен пообещал ничего не говорить жене, отвечающей за соблюдение техники безопасности в университетской лаборатории. Затем он снял с полки бутылку с соляной кислотой и уронил одну каплю – всего пять миллилитров – мне на запястье. Я ощутила ожог, как если бы мне на кожу попала капля кипятка. Потом примерно минуту я ничего больше не чувствовала, а затем осталось только ощущение слабого зуда. Стивен капнул снова. Спустя три минуты зуд превратился в слабое раздражение, сохранявшееся около 20 минут, а затем постепенно пропавшее. Никаких отметок на коже не осталось.

Однако в желудочном соке – не одна капля соляной кислоты. И клетки желудка продолжают его выделение в течение некоторого времени – чтобы поддерживать pH на требуемом уровне, ибо пища обладает буферным эффектом: она нейтрализует кислоты. Мне представляется, что ощущения внутри активно секретирующего сок желудка находятся где-то посередине между моей реакцией на каплю кислоты на запястье и тем, что произошло с японским рабочим, упавшим в резервуар с соляной кислотой глубиной более двух метров. Отчеты об этом случае утверждали, что его кожа сделалась коричневой, а нежные ткани легких и пищеварительных органов были серьезно затронуты «сухим некрозом с эффектом коагулирования». Ожог – кислотный или тепловой – денатурирует белки. Меняет их структуру. Именно поэтому затвердевают яйца, когда мы их варим. Необратимые структурные изменения заставляют свертываться молоко или разрушают внешнюю оболочку, сжигаемую кислотой желудочного сока. Внутри желудка соляная кислота денатурирует съедобные протеины, подготавливая их к окончательному расщеплению пищеварительными энзимами.

Воздействие кислоты желудочного сока коварно, но не мгновенно, особенно если что-то съеденное, как и «суперчервяк», защищено наружным скелетом. Известно, что крабы, проглоченные азиатской змеей-крабоедом Fordonia leucobalia, но отрыгнутые ею, способны встать на лапки и убежать прочь даже после трехчасового пребывания в ее утробе. У меня есть очевидец – биолог из университета Цинциннати Брюс Джейн. В процессе исследований ему приходилось «нежно массировать» брюшки змеям, чтобы заставить их отрыгнуть заглоченное. В конце концов, вы же не можете просто попросить этих гадов оказать вам услугу.

Однако без Брюса Джейна с его массажем змеиных животиков, Ли Леменджера, готового потянуть обратно хирургическую нить, и помощи Божьей, по воле которой кит извергает то, что попало ему во чрево, пути вернуться на свободу из чьей-то утробы, кажется, не существует.

Исключение, правда, составляют паразиты. «Они, – говорит профессор Трейси, – повсюду. И проникают во все». У некоторых есть специальный зуб для внедрения в живую плоть жертвы – как сверло, насаженное на голову. «Этому их научила эволюция. Но Боже праведный! Мы же говорим о личинках жуков!» Личинки роют свои ходы, но не бурят насквозь. «Как, черт возьми, они могут знать, в каком направлении прокладывать туннели, чтобы выйти наружу?» Ветеринар Уолт согласен. Он на время исчез, а вернувшись, поведал историю о гигантском почечном черве. Этот паразит пробурил насквозь весь орган и покинул тело через уретру. Уолт слегка толкнул локтем эндоскоп: «С такой бы штукой за гадом последить».

Трейси намерен дать «суперчервю» еще один шанс – последний и лучший из всех. И убедиться, наконец, сможет ли это существо проесть себе путь к свободе. Личинку поместят в мертвый желудок – без секреции и мышечного сжатия.

И где найти такой желудок в Рино в четверг пополудни?

– В «Чайнатауне?» – вопрошает кто-то.

– В «Костко»?[114]

– В «Бутчер бойз»[115]. Трейси достает из кармана свой телефон. «Алло, я из университета… – вот всеобъемлющая преамбула для обоснования самых нетривиальных запросов. – Хотелось бы знать, не можем ли мы найти у вас рыбий желудок? Это возможно?» Трейси ждет, пока человек на другом конце идет искать ответ на поставленный вопрос и/или крутит пальцем у виска, взывая к пониманию товарищей по работе. Лаборатория пребывает в молчании. В соседней комнате трещат «кормовые» сверчки. «Ничьих желудков, говорите, нет? Ну нет так нет. О’кей».

Джон Грей поднимает голову и говорит своим тихим спокойным голосом: «У меня в холодильнике есть мертвая леопардовая лягушка».

Мы прерываемся на время, пока Грей отправляется размораживать свою лягушку под струей теплой воды. Уолт развлекает нас рассказами об альтернативной медицине и соответствующих школьных экспериментах: практикующие рейки[116] хилеры пробуют себя на мышах. Ричард ушел в соседнюю комнату, чтобы принести и показать мне жабу нового вида, обнаруженную им во время полевых работ в Аргентине. Вернулся с жабой – та сидела на стеклянной тарелке, а последняя уютно упиралась ему в живот. И выглядел Трейси как маленький мальчишка с миской своей каши на кухне. Жаба у него – милая и не такая бородавчатая, как обычно. Я сказала ему об этом, и, кажется, мои слова пришлись ему по душе. «Вероятно, вы первая, кому понравилось одно из этих существ». Разумеется, вторая – ни секунды не сомневаюсь я.

«И, наверное, останетесь последней», – вставил словечко Ли, поклонник лягушек.

Грей возвращается к нам с размороженной леопардовой лягушкой, растянутой на лотке для диссекции. Ли иссекает ее живот по срединной линии и отворачивает лоскуты шкурки, как будто это шторки на окошке. Профессор Трейси запускает «суперчервя» в желудок.

Эссе 1925 года «Психология животных, проглоченных заживо» открывается описанием того, как автор «в безмятежном покое, сопутствовавшем послеобеденному пищеварению» с удивлением размышляет, могут ли животных, живьем заглатывающих свою добычу, «беспокоить последствия акробатических действий, совершаемых жертвами, стремящимися вырваться на свободу»[117]. Если бы наша леопардовая лягушка была жива и если бы лягушки обладали неврологическим аппаратом для переживания беспокойства, ответ был бы «да, иногда беспокоить может». Наша личинка – несомненно, обремененная и собственными заботами – оживляет лягушачий желудок. И тот некоторое время напоминает матерчатую куклу-петрушку, надеваемую на руку: в течение 55 секунд «суперчервяк» изгибается дугой, вытягивается и корчится внутри аккуратного розового мешочка. А затем совершенно прекращает двигаться. «Эффект укрытия», – произносит кто-то.

Пленника извлекают и кладут в сторонке. Как и прочие испытуемые, он недвижим, но жив. И, как и все его собратья-первопроходцы, спустя полтора часа после пребывания в чужом желудке совершенно взбадривается и полностью восстанавливается. Червь № 2 оставлен в желудке на ночь – чтобы исключить всякую вероятность «эффекта укрытия», а также чтобы дать представителю личинок шанс приложить новые усилия для совершения побега. Увы, к утру подопытный мертв. «Ума не приложу, – заключает Трейси, – как они могли бы проесть себе путь наружу из чьих-то желудков!»

Уолт не столь уверен в конечном выводе. На него произвела сильное впечатление энергия, проявленная личинкой. «А что если в желудке есть слабые места?» Неужели нельзя вырваться, прорвав его стенки особенно мощным натиском?

Кажется, нечто похожее было изображено на фотографии, в 2005 году поразившей множество умов: на снимке – мертвый питон, найденный в болотах Флориды, а сбоку из брюха змеи высовываются хвост и задние лапы аллигатора.

«Все так и говорили: аллигатор могучим ударом пробил себе путь наружу», – делится со мной Стивен Секор. Ученого, нанятого в качестве эксперта, по воздуху доставила телевизионная команда телеканала National Geographic: ему предстояло наговорить что-то в камеру для экстренного часового репортажа, посвященного химерическим останкам. Еще до прилета Секор знал: змеиная «трапеза с пробоем обеда наружу» была крайне маловероятна. Прежде чем заглотить жертву, питоны ее душат[118]. «Если что-то попало внутрь [желудка питона], наружу ему уже не пробиться».

Однако в подобной логике есть и слабое место. Секор упомянул в разговоре о распечатке фотоснимка, которую я прихватила из его лаборатории в конце 2010 года. Две трети питоньего экстерьера, если глядеть в сторону хвоста, представляют собой участок темного цвета, то есть область мертвой ткани, образовавшейся, вероятно, из-за ранения, но не успевшей восстановиться. Рану эту, полагает Секор, нанес аллигатор (назовем его крокодилом № 2) в тот самый момент, когда питон поглощал крокодила № 1. Бок у питона оказался жестоко располосован, крокодил № 1 ускользнул наружу, а рана осталась незажившей. Получается, в конечном счете, это был не тот случай, когда «обед» отомстил трапезанту, успешно действуя изнутри. Просто одна тварь пожирала другую в топях «Эверглейдса»[119].

Еще один источник сомнений, одолевавших Стивена Секора, заключался в том, что аллигатор в качестве обеда был для питона настолько огромен, что змею должно было бы просто разорвать на части. «Вот это, – говорил Секор, указывая на „еду“, запечатленную на знаменитой фотографии, – еще ничего не значит». Действительно, питон создан природой таким образом, чтобы быть в состоянии заглотить добычу, в несколько раз более массивную и широкую, чем он сам. Его пищевод представляет собой относительно тонкую розовую растягивающуюся мембрану – своего рода биологический пузырь, как из жевательной резинки. Секор подошел к своему компьютеру и вывел на экран слайд с питоном, заглатывающим взрослого кенгуру – голову, шею, плечи. Затем на экране появился снимок питона, успевшего на три четверти заглотить газель – на, так сказать, пленере оставались только ляжки и копыта ее задних ног. Питоны используют свои мускульные кольца, чтобы втягивать жертву постепенно – как конфетку-тянучку, которая становится все уже и уже и потому легче проскальзывает дальше. Эти змеи не глотают пищу, как мы, – в едином перистальтическом волновом движении. Они используют так называемое крыловидное движение[120]: медленно натягивают себя на жертву, поочередно двигая правой и левой «скулами», при этом отдаленно напоминая морских пехотинцев с их манерой на марше попеременно двигать локтями у себя перед животами – левой, правой, левой, правой.

У Секора есть и другие резоны отвергать «желудочно– разрывную» теорию: он хорошо представляет, какое внутреннее давление может выдерживать пищевод питона. «Мы запечатывали анальное отверстие мертвого питона и нагнетали воздух через пищевод». Должно быть, Стивена (как и вас в настоящий момент) «тошнит от необходимости выслушивать болтающих о том, что питона может разорвать».

Питоны используют свои мускульные кольца, чтобы втягивать жертву постепенно – как конфетку-тянучку, которая становится все уже и уже и потому легче проскальзывает дальше. Эти змеи не глотают пищу, как мы, они используют так называемое крыловидное движение: медленно натягивают себя на жертву, поочередно двигая правой и левой «скулами».

Я позволяю себе ссылаться на проведенный им эксперимент, хотя научной статьи в данной связи ученый не написал. Как он говорит, «это было просто ради развлечения, не более того». Указав на фотоснимок с питоном и аллигатором «в смертельном объятии», Секор заявил: «В моем эксперименте мы использовали давление, намного более сильное, чем могло бы иметь место в том случае».

«У хищников очень эластичные желудки», – утверждает гастроэнтеролог действующей при Пенсильванском университете больницы Дэвид Метц, в качестве врача-специалиста изучавший участников соревнований едоков. «Представьте себе льва после знатной трапезы – с огромным, раздутым от пищи животом. Следующие несколько дней этот лев может просто полеживать на солнышке, позволяя еде потихоньку перевариваться». Занимая верхнюю ступеньку в пищевой цепочке, можно позволить себе не слишком беспокоиться на счет того, что кто-то более крупный и сильный прыгнет на вас и съест. Львы служат добычей только для людей или погибают, случайно угодив в лапы вивисектора из Месопотамии.

У биологов есть свое определение для тянущегося и вместительного «пищеварительного оборудования» – оно, говорят они, «податливо и уступчиво». «Эй, старина, – как будто подыгрывает оно своему хозяину. – Не прочь проглотить горного козла? Нет проблем. Примем как миленького». «Податливый» желудок – физиологически обустроенная кладовая, место для хранения пищи, способной оставаться дни и недели внутри своего владельца, пока не появится очередная добыча. Это такой желудок, в котором то пусто, то густо.

В одном из номеров Lebanese Medical Journal за 2006 год некто Фарид Хаддад детально описывает, как Ахмад ибн Абу аль Ашáтх, судебный врач, живший в Ираке около 950 года, прилагал все усилия для точного определения эластичности львиного желудка.

В первом же абзаце д-р Хаддад отмечает, что Ашáтх означает «со всклокоченными волосами». Для королевского придворного врача – маловероятное имя. Однако, полистав ученый труд, начинаешь яснее видеть, в чем там было дело. «Когда пища достигла желудка… стенки его натянулись. Я видел это своими глазами, глядя на живого льва, которого иссек в присутствии принца Гхаданфара…

Я продолжил, заливая воду в львиную глотку, кувшин за кувшином, которым мы вели счет, пока желудок не наполнился, вместив [более 20 литров]… Тогда я вскрыл желудок надрезом и дал содержимому вылиться, и желудок сжался, а я смог увидеть пилорус. Бог мне свидетель».

Подкованного в сельскохозяйственной тематике читателя вряд ли впечатлит вместимость львиного желудка. То ли дело коровий рубец – наибольший из четырех отделов желудка у жвачных: по объему – 30– галлонный мусорный бак[121]. Но почему? Ведь, казалось бы, все потребности жвачных животных в этом смысле – нагни голову пониже, жуй себе травку? Когда еда устилает землю от копыта до горизонта, голод не грозит. Так зачем нужно такое объемное поступление пищи? Причина в том, что питание жвачных относительно бедно нутриентами. Не объем коровьих рубцов наводит на мысли о мусорных баках, но само пищевое содержимое. Первым местом, куда я пришла в поисках материала для этой книги, был Калифорнийский университет в Дэвисе, где профессор-животновод Эд Депетерс с коллегами тестировали органические отходы продуктов на предмет того, не могут ли они служить приличным кормом для крупного рогатого скота. Одной из коров сделали фистулу, и Депетерс принялся проверять питательные качества миндальной кожуры, ненужных гранатовых зерен и кожуры, мякоти отжатых лимонов, помидорных семян и шелухи от семян хлопка. В каком-то смысле Депетерс – современный Бомонт, отправляющий в коровий рубец сетки экспериментальной еды, а затем с равными интервалами за веревочку вытягивающий их обратно, чтобы поглядеть на остатки. В тот день, когда я туда прибыла, ученые как раз тестировали косточки чернослива, доставленные из близлежащего города Юба-Сити – «Черносливовой столицы мира»[122].

Благодаря огромному скоплению различных бактерий в своих рубцах, коровы способны добывать энергию из того, что по пищеварительному тракту человека проскочило бы непереваренным. У косточки чернослива твердая оболочка с нулевой питательной ценностью, однако ядрышко внутри содержит белки и жиры. Так вот, микроорганизмы из коровьего рубца могут расщепить твердую оболочку и высвободить нутриенты – хотя это и потребует нескольких дней работы. Депетерс показал мне одну из сеток. «Иногда, – улыбается он, – я кладу сюда ответы из экзамена, проводимого в середине семестра. Коровы не могут переварить бумажную пульпу, и я говорю студентам: видите, ни одной корове не справиться с этим материалом лучше вас».

«Мы стали работать с хлопком, который получаем с фабрики в Петалуме, производящей полотенца. Все хлопковые пух и волокна, не годные для производства ткани, можно попробовать в качестве корма. Коровы смогли все переваривать – и получить свою порцию энергии. Правда, медленнее обычного». Все происходило как с сеном и травой, только на корм парнокопытным уходила масса кухонных полотенец – коровы должны были получать дневную порцию пищевых продуктов в соответствии с их диетой и рационом. Так стоит ли удивляться тому, что рубец у них – огромного размера?

Жвачные животные пасутся на открытой местности, где хорошо видны хищникам и представляют собой отличную добычу. «Вот потому они и запасаются пищей впрок, а затем уходят в укромное место, где могут спокойно пожевать свою жвачку и все переварить». Рубец – своего рода встроенный переносной контейнер.

Благодаря огромному скоплению различных бактерий в своих рубцах, коровы способны добывать энергию из того, что по пищеварительному тракту человека проскочило бы непереваренным.

Депетерс берет меня с собой, чтобы навестить одну из коров – с фистулой в боку. В сопровождении эскадрильи огромных мук мы прокладываем себе путь через лабиринт унавоженных загонов. Я в юбке и босоножках, а Депетерс в футболке и разукрашенных грязью резиновых сапогах – обстоятельство, немало веселившее его всю дорогу. Сам он – высокий, жилистый и загорелый, а волосы у него – серебристого цвета с тем характерным блеском, который замечаешь при взгляде на скрипучие алюминиевые ворота. И эта шевелюра отлично гармонирует с глазами глубокого серо-голубого оттенка – того, что сродни оперению сойки.

Корова № 101.5 принимает душ из шланга, который держит в руках Ариэль – одна из студенток Депетерса. И сама она, и ее пирсинг в несколько рядочков – вызов и чистое издевательство по отношению к стереотипному образу консервативного и важного сельскохозяйственного деятеля. Мы стоим рядом, наблюдая и отмахиваясь от мух. Мне нравится смотреть на коров – у них такие живописно расцвеченные шкуры, а под ними такие могучие ляжки, и челюсти движутся из стороны в сторону так равномерно и безмятежно.

Корова с фистулой – или «та, дырявая», как любят говорить студенты, – уже десяток лет служит воплощением высоких животноводческих стандартов, которых следует придерживаться в процессе обучения. Мой муж Эд вспоминал однажды, как мальчишкой слышал от своего отца о корове Рутгерсов с «окошком в боку». Операция эта простая. К коровьему боку прикладывают донцем банку из-под кофе и обводят мелом, а затем под местной анестезией прорезают круглое отверстие в шкуре и аналогичное – в стенке рубца. Края обоих отверстий сшивают и подбирают соответствующую пластиковую «заглушку». Насколько это по-варварски? Пожалуй, не более, чем дырка в мочке уха разливающего кофе рядом с моим домом бариста Пита, продевшего в сделанное отверстие какую-то металлическую штуку. И не более, чем «лицевые украшения» Ариэль с ее пирсингом. «Сторонники защиты прав животных, приходившие сюда, пожалуй, были бы не прочь видеть стеклянное оконце в раме и с подоконником», – говорит Депетерс. Он подает мне защитный пластиковый рукав, которым пользуются ветеринары: он закрывает не только руку, но и часть плеча, и позволяет стоять напротив отверстия в коровьем боку. Если фистулированное животное глубоко вздыхает во время еды, частицы влажной травяной массы иногда вылетают наружу.

Депетерс фотографирует меня с рукой, засунутой в бок экземпляра № 101.5. Корова остается недвижима. У меня такой вид, словно я переживаю Прозрение. Но, даже всунув руку в отверстие до самой подмышки, дна рубца не достаю. Ощущаю только сильные равномерные сжатия – более индустриальные по своему характеру, как мне кажется, чем биологические. Похоже на то, что я опустила руку в бродильный чан с расположенной внизу автоматически действующей мешалкой – да так оно, в сущности, и есть.

Первобытный человек был существом всеядным – он не только охотился сам, но и не брезговал подбирать остатки чужой добычи. И очень часто к бифштексу на его обеденном столе примешивались миллионы болезнетворных бактерий. Именно поэтому человеческий желудок, в отличие от жвачных животных, служит в большей мере целям дезинфекции, чем повышенной вместимости. Однако в первобытные времена даже падаль не всегда валялась на дороге, и некоторая способность «запасать провизию» все же была необходима. Так насколько эластичен и «податлив» в этом смысле наш желудок? Все зависит от того, каким образом его использовать.

Глава десятая

Еда до одури

О том, как (не) закормить себя до смерти

22 апреля 1981 года 52-летний возчик из Стокгольма проглотил содержимое бутылочки с предписанными ему врачом пилюлями опиума. Позже мистер Л., как его впоследствии стали величать, был найден домовладельцем и отправлен в больницу. Тамошний персонал со всем рвением принялся использовать обычные при передозировке лекарственных средств инструменты – включая воронку, длинную гибкую трубку и теплую воду: для уменьшения концентрации вещества и последующего вывода его из организма. Метод принудительного промывания желудка известен и в наши дни. Однако в медицинском заключении говорилось просто о «промывке желудка». Такая формулировка создает несколько облегченное представление об изяществе проделанной с человеком процедуры – как если бы желудок мистера Л. был чем-то вроде кофточки, которую требовалось немного освежить. Вряд ли дело обстояло подобным образом. Пациент то и дело норовил сползти со стула, едва не теряя сознание, но врачи снова и снова накачивали его желудок водой. Последний будто только и ждал новой порции, что и подсказало медикам, в чем тут дело. Мистер Л. дал течь.

Если вы считаете еду механическим актом, во время которого что-то попадает в рот, а затем проваливается вниз по пищеводу, то можете сказать, что, проглотив опиумные таблетки, бедняга Л. объелся до смерти. В общем-то, иного способа довести себя до смерти с помощью еды просто нет. Может ли пища разорвать желудок при его переполнении? Это практически невозможно, ибо мешает совокупность защитных рефлексов. Когда желудок человека растягивается более определенного объема – чтобы принять в себя праздничный обед, или побольше шипящего и пенящегося пива, или много-много воды, заливаемой усилиями шведских медиков, – особые рецепторы в его стенках начинают отсылать сигналы в мозг. Тот, в свою очередь, заключает, что уже достаточно и пора остановиться. И в тот же момент разжимается нижний сфинктер пищевода – происходит отрыгивание. А сфинктер в верхней части желудка на короткое время расслабляется[123], давая выход газам и вызывая у человека ощущение облегчения и спокойствия.

Может ли пища разорвать желудок при его переполнении? Это практически невозможно. Когда желудок человека растягивается более определенного объема – чтобы принять в себя праздничный обед, или побольше шипящего и пенящегося пива, или много-много воды, заливаемой усилиями шведских медиков, – особые рецепторы в его стенках начинают отсылать сигналы в мозг. Тот, в свою очередь, заключает, что уже достаточно и пора остановиться.

С позиций нашей природы, подобные «дисциплинарные меры» вполне оправданны. «Многие из нас, не исключая и меня самого, время от времени дорываются до еды так, что сам черт не угонится, – говорит эксперт по диспепсии Майкл Джонс, гастроэнтеролог и профессор медицины Университета содружества Виргинии. – Может быть, дело в стрессе, который мы заедаем. Или в чем-то, подобном вечному лепету: знаете, знаете, всему виной тот чертов лимонный пирог, ну никак было не оторваться». Предупредительные знаки, говорящие об опасности, совершенно очевидны: боль, приступы тошноты, и наконец – финальное предостережение в стиле крещендо – рвота. Здоровый желудок поджимается снизу вверх и опорожняет себя задолго до того момента, когда его стенки могли бы прорваться.

Если только не появится нечто, в некоторых случаях нарушающее действие отлаженного механизма. В случае мистера Л. в дело вмешался опиум. Пациент «показывал сильные позывы к рвоте», – писал Альгот Кей-Альберг в немецком медицинском журнале по поводу результатов вскрытия мистера Л. Однако несчастный просто не смог реализовать это стремление. Кей-Альберг был профессором медицины в местном университете и славился своей дотошностью. Я наняла переводчицу по имени Ингеборга, попросив прочитать этот текст мне вслух. Описание желудка мистера Л. и десятка параллельных друг другу внутренних разрывов занимает две с половиной страницы. В некоторых местах Ингеборга приостанавливалась и отрывала глаза от текста. «Итак, я полагаю, промывочные воды не нашли выхода наружу».

Мистер Л. в практике Кей-Альберга был первым больным, погибшим от разрыва желудка. Этот случай, как писал профессор, «занимает особое место в научной литературе». Медицине, следовал вывод, необходимо разобраться в случившемся, дабы лица, осуществляющие промывание желудка – в том числе и принудительное, – впредь отдавали себе отчет в опасности, грозящей пациенту. Что имело ключевое значение: общий объем воды или сила, с которой она накачивалась? «Чтобы получить более ясную картину, – продолжает Кей-Альберг, – я намерен провести опыты на мертвых телах». Ингеборга издала какой-то странный звук. «Опыты эти будут проведены мной в достаточном количестве». Невостребованные трупы Стокгольма, общим числом в 30 (максимум того, что нашли для начала), были доставлены в лабораторию к Кей-Альбергу и размещены на стульях в «полусидячем положении». В данном месте возникает выраженное желание понять, насколько ученый стремился воспроизвести все детали. Положение кадавров должно было имитировать позу мистера Л. во время процедуры? Или же за этим просматривалось затруднение, связанное с тем, что мертвые тела не так-то просто расположить в прямосидящем положении?

Кей-Альберг установил: если неисправны природные механизмы, позволяющие желудку освобождаться от избытка газов или чего-то другого – в случае, когда человек находится в наркотическом оцепенении или просто умер, – его разрывает объем воды в три-четыре литра (или около галлона). Если воду накачивать не спеша и с меньшим напором, то желудок может вместить от шести до семи литров.

Медленно, очень медленно и постепенно, наука начала постигать и желудок живого, находящегося в ясном сознании человека. В 1929 году в Annals of Surgery был опубликован обзор случаев спонтанного разрыва стенок желудка – когда они капитулировали без участия внешней грубой силы и не по причине внутренней болезненной слабости. Четырнадцать человек, несмотря на наличие природной «сливной системы» организма, умудрились довести себя едой до смерти. И наиболее опасным для них оказалось то, что обычно рассматривается в последнюю очередь – бикарбонат натрия (он же – пищевая, или пекарская, сода и ключевой ингредиент Алка-Зельтцера).

Достаточное количество человек, умудрились довести себя едой до смерти

Пищевая сода приносит облегчение сразу двумя способами: нейтрализуя избыточную кислоту желудочного сока и создавая газ, активирующий TLESR. (Раздувающие желудок газы могут возникать и благодаря активно ферментированным пище или напиткам, хотя и не очень часто. Сводные данные Annals of Surgery включают одного несчастного, убитого «слишком молодым пивом, в котором не перебродил избыток дрожжей», а также еще двоих, коих прикончила кислая капуста.)

Сравнительно недавно о примечательном случае сообщили два эксперта из округа Майами-Дейд, Флорида. Страдавшая булимией 31-летняя женщина-психолог была найдена на полу своей кухни мертвой в полураздетом виде, причем ее живот был безобразно раздут содержимым, включавшим более двух галлонов плохо пережеванных хот-догов, брокколи и каши, обычно подаваемой к завтраку. Вызванные на место происшествия эксперты-медики обнаружили, что тело лежало «в окружении огромного количества различных пищевых продуктов, разбитых бутылок из-под прохладительных напитков, консервного ножа и сумки для покупки бакалейных товаров». Здесь же оказался, конечно, и the coup de grace[124] – частично опорожненная пачка пищевой соды, для небогатых людей всегда служившей заменителем Алка-Зельтцера. Правда, в данном случае переполненный желудок не разорвало, скорее он сам убил свою хозяйку, настолько поджав диафрагму вверх, что эта перегородка вдавилась в легкие и вызвала удушье. Эксперты предположили, что образовавшийся газ мог прижать один из почти непрожеванных хот-догов к сфинктеру пищевода в верхней части желудка. Застряв в таком положении, «жареная собака» не позволила женщине отрыгнуть содержимое желудка или освободиться от него с помощью рвоты.

Давление, возникающее в результате химической реакции между двууглекислым натрием и кислотой, может быть весьма сильным. Чтобы еще раз отметить сей факт, я готова адресовать читателей книги к любому из великого множества сайтов в Интернете, посвященных Алка-Зельтцеру и реактивным последствиям его применения. А если поумерить иронию, то можно ознакомиться с работами П. Мердфилда, который в 1926 году научился разрывать желудки недавно умерших людей, вливая туда по полгаллона слабого раствора соляной кислоты, а затем добавляя немного обычной пищевой соды.

Простейший способ получить ощущение облегчения – сделать несколько глотков чего-то содового. Или проглотить немного воздуха. Хронические заглатыватели воздуха (медицинское название болезни – «аэрофагия») известны в среде гастроэнтерологов как «белчеры»[125]. «Их множество, – говорит Майк Джонс. – Они глотают с трудом, и поэтому при каждом глотке прихватывают немного воздуха. Чем-то напоминает нервный тик. Возможно, две трети из них даже не знают об этом. Вы наблюдаете, как все происходит, сидя прямо перед ними, а они лепечут: док, у меня отрыжка, но я не понимаю, откуда она берется».

В общении с окружающими такая особенность – явно, не подспорье. Но дело не только в этом. Хроническая отрыжка наносит на слизистую пищевода кислотные капли желудочного сока, выбрасываемого из желудка вместе с газом. Если это происходит слишком долго или слишком часто, кислота сжигает пищевод. И у вас появляется еще один повод нанести визит доктору Джонсу – изжога. Но что значит «слишком много кислоты»?

Простейший способ получить ощущение облегчения – сделать несколько глотков чего-то содового. Или проглотить немного воздуха.

Согласно исследованиям Дэвида Метца, гастроэнтеролога из Пенсильванского университета, с которым мы уже имели дело в предыдущей главе, «слишком много» – пребывание кислоты на поверхности слизистой пищевода в течение часа в день. В данном случае имеется в виду суммарное количество времени, в течение которого пищевод подвергается воздействию желудочного сока. (Люди с синдромом желудочного рефлюкса[126] «полощут свои трубы» кислотой намного больше обычного, поскольку сфинктер ослаблен.)

Один из методов хирургического лечения хронического желудочного рефлюкса, называемый фундопликацией, в некоторых случаях создает проблемы с отрыжкой. Теперь уже больным непременно – и самым строгим образом – приходится воздерживаться от любого употребления пищевой соды. «Да, конечно, я знаю об этом явлении. Оно было особенно заметно лет 15 назад, когда люди поглощали слишком много пищи и затем неумеренно заливали съеденное Алка-Зельтцером, – и Джонс громко фыркает в телефонную трубку, имитируя своеобразный взрывной звук: „П-ффф-уфф!“[127] – Все происходило, как в скетче Монти Пайтона „Одна очень-очень тонкая вафля“, где какой-то малый наедается до отвала и под конец стонет: „О-о-о! Мне бы только еще одну, всего одну, очень тонкую мятную вафлю…“»[128]

Если женский живот раздался настолько, что пупок торчит наружу, легко предположить, что дама беременна. Однако та, которую доставили на коляске в отделение неотложной медицинской помощи Королевской больницы Ливерпуля в 4 часа утра в один из дней 1984 года, являлась исключением. Как выяснилось, ее живот был раздут от еды. Хотя по ходу обеда уместнее было бы толковать уже о возможной тройне: два фунта почек, один с третью фунт печени, полфунта стейка, два яйца, фунт сыра, полфунта грибов, два фунта моркови, кочан цветной капусты, два больших ломтя хлеба, десять персиков, четыре груши, два яблока, четыре банана, по фунту слив и винограда и, наконец, два стакана молока. Всего – 19 фунтов еды! Хотя ее желудок в конце концов разорвался и она умерла от сепсиса, сам орган героически держался несколько часов. А помните другую даму с булимией – манекенщицу, плохо прожевывавшую хот-доги и брокколи? Она умерла от асфиксии, но стенки ее желудка не лопнули.

Ясно, что у некоторых людей желудки способны вместить больше четырех литров.

Единственным человеком, сумевшим приблизиться к рекорду той жительницы Ливерпуля, речь о которой шла выше, был Такеру Кобаяши, впихнувший в себя во время соревнования едоков около 18 фунтов говяжьих мозгов. Причем он должен был уложиться в 15 минут. А если предположить, что таймер бы не выключили, сумел бы Кобаяши преодолеть отметку в 19 фунтов? Примем во внимание и тот факт, что многие рекорды подобного рода не фиксируются в весовом измерении, поэтому трудно судить, сколько еще едоков могли бы претендовать на высшее достижение. Бен Монсон, к примеру, одолел 65 мексиканских flautas. И кто считал, сколько они весили? Что касается меня, то я никогда прежде не замечала сходства между flautas и flatus, однако Бен Монсон, пожалуй, мог бы уловить между ними некую связь[129].

Страдающие булимией модели и профессиональные едоки – одурелые карьеристы. Они постоянно насилуют собственные тела. И вот мой вопрос: способность поглощать непомерное количество еды – это дело практики или же некоторые желудки (в данном случае не имею в виду моего мужа Эда) от природы более «податливы и уступчивы»?

В 2006 году медицина предприняла попытку найти ответ на этот вопрос. Дэвид Метц обследовал желудки нескольких человек. Особого внимания удостоились: участник соревнований едоков Тим Янус, затем № 3 под псевдонимом Едок Икс и Контрольный Субъект ростом 6 футов 2 дюйма и весом 210 фунтов. Все участники эксперимента получили 12 минут на то, чтобы съесть как можно больше хот-догов. Бариевый раствор высокой концентрации и аппарат для рентгеноскопии позволили Метцу следить за успехами избранных «сосисочников». У Дэвида есть теория, которую я пока не рассматривала: незаурядными едоками становятся те, у кого есть природная склонность к более быстрому, чем обычно, опорожнению желудка. Иными словами, желудки этих людей могут быть как бы более вместительными, поскольку имеют возможность скоренько отправлять содержимое «через заднюю дверь» прямиком в кишечник. Похоже, возможна и обратная закономерность. В течение двух часов желудок Едока Икс отправил далее вниз всего четверть своего содержимого – тогда как желудок Контрольного Субъекта, более типичный по своим данным, очистился на три четверти.

Примерно на седьмом хот-доге Контрольный Субъект сообщил Метцу, что его стошнит, если он опустит в себя еще хотя бы крошку. Рентгеноскопия показывала, что его желудок ненамного увеличился в размере, по сравнению с изначальным объемом. Едок Икс, напротив, без особых усилий справился с 36 хот-догами, отправляя их в рот сразу по две штуки. Согласно рентгеноскопии, его желудок «заметно раздулся, превращаясь в заполненный пищей мешок, занимающий почти все пространство в верхней части абдоминальной области». Подопытный утверждал, что не испытывает боли или тошноты. Он даже не чувствовал, что переполнен едой. Однако вопрос вопросов остается: неутомимые едоки рождаются с такими «податливыми» от природы желудками или же последние становятся таковыми в процессе многолетнего растягивания? В конце концов, носят же представители некоторых племен пластинки и прочее в растянутой нижней губе. Так почему нечто подобное нельзя сотворить и с органом пищеварения? А чувство дискомфорта? Оно таким едокам изначально неведомо или же его отсутствие следует объяснять постепенным подавлением сигналов мозга, что уже перешло в привычное состояние? Для всех остальных дело ясное: чем больше ешь, тем больше хочется.

По счастливой случайности один из моих друзей знаком с Эриком Денмарком (он же – Эрик Рыжий и № 7 в национальном рейтинге). И пообещал свести нас. (Эти двое встретились во время подготовки передачи для dLifeTV – ток-шоу о том, как жить диабетикам. Последние держат первое место по потреблению подсушенного хлеба – и это давно не тайна в профессиональных кругах.) Так вот, я спросила Эрика: счастливыми обжорами рождаются или становятся? Похоже, верно и то, и другое. Он припомнил, как в детстве бывал в закусочных «Макдоналдс», где мог за раз прикончить 20 семейных порций куриных наггетсов. У Метца же после бесед с Едоком Икс возникло впечатление, что натура науку одолеет. «Тут есть анатомическая особенность, – поделился он со мной. – В состоянии покоя желудки неуемных едоков не намного больше обычных. Но они обладают необыкновенной способностью растягиваться, принимая пищу. Желудки эти все расширяются, и расширяются, и расширяются».

Денмарк согласен в Метцем в том, что гены со счета не сбросишь, поскольку, как он выразился, «мало найдется тех, кто может съесть 60 хот-догов, даже если поднатужиться как следует». Однако Эрик считает, что желудок, способный естественным образом растягиваться, – это только основа, отправная точка карьеры, требующей ежедневных практики и тренировок. «Думаю, – сказал он мне, – главное в том, в какой мере человек жаждет заставить свое тело преодолеть тот рубеж, который кажется непреодолимым». Несмотря на свою прирожденную одаренность, Эрик Рыжий вовсе не стремится всегда рыть землю носом. Во время своего первого конкурса он вышел из игры на трех фунтах – против шести фунтов у победителя. (Рассказывая об этом, Денмарк не упомянул еду, использовавшуюся в том соревновании. Кажется, это в принципе не важный вопрос. Через три-пять минут запах и вкус теряют значение, а потом уже почти все кажется одинаково малоприятным.)[130]

Я спрашивала Денмарка, почему природные механизмы самозащиты, свойственные человеческому организму, не ломают всю игру? По его словам, они все же проявляют себя. «Да, может возникнуть шумная неприятность, – признался он. – Но ты все равно знаешь, что проглотишь еще раз, и еще раз, и будешь продолжать есть». Судьи высшей лиги, работающие на соревнованиях едоков, считают регургитацию одним из сопутствующих поглощению пищи моментов, отнюдь не требующих остановки соревнований. «Это просто как „лежачий полицейский“: переезжаешь и едешь дальше. Ты сам все решаешь, своим умом». О да. Все профессиональные участники турнира едоков соблюдают режим и держат форму. Самый дешевый материал для тренировок, от которого к тому же не толстеешь, – вода. Денмарк способен принять в один прием и в сидячем положении два галлона. А в начале карьеры он мог выпить не более одного. Возьмите на заметку в порядке напоминания и предупреждения: одного галлона воды кадаврам Кей-Альберга хватало, чтобы их желудки начинали разрываться. Тренировки включают и психологическую подготовку. Вдобавок к способности растягивать желудок, прием воды приучает участников соревнований едоков к ощущению внутренней переполненности.

У Дэвида Метца сложилось мнение (правда, еще не проверенное на практике), что наполнение желудка водой может использоваться как терапевтический метод для лечения диспепсии – и способно помочь тому, кто ощущает после еды боль в желудке, хотя и считается здоровым человеком. В исследовании 2007 года было установлено: пациенты с диспепсией говорят о чувстве переполнения желудка, выпив воды существенно меньше, чем люди из контрольной группы, не имеющие проблем с пищеварением. Так, вероятно, больным, страдающим несварением, стоило бы воспользоваться опытом профессиональных едоков. Те постепенно тренируют свой организм, улучшая потенциал желудка – и со временем их пищеварительная система начинает справляться с бóльшим объемом пищи. «Полагаю, – говорит Метц, – это многообещающий проект».

Теория постепенного растягивания желудка может получить дополнительную концептуальную поддержку, если взглянуть на дело с противоположной стороны – приняв во внимание медицинский опыт, связанный с проблемой голода. Военный врач по фамилии Марковски писал в статье, опубликованной в 1974 году на страницах British Medical Journal, что желудки военнопленных Второй мировой войны, бывших его пациентами, оказались растянутыми из-за необходимости потреблять большие объемы низкокачественной еды (для извлечения из нее необходимого количества калорий и питательных веществ). Марковски высказал предположение: хроническое растягивание стенок желудка может ослаблять этот орган, а также отчасти служит объяснением тому, что желудки некоторых мужчин иногда разрываются – даже если поглощаемый объем пищи относительно невелик. Однако, если такое предположение верно, у профессиональных участников соревнований едоков разрыв стенок желудка должен был бы происходить регулярно – на деле же все обстоит иначе. Я бы рискнула сказать, что желудки военнопленных, напротив, съеживались – и, как следствие, могли в некоторых случаях разрываться. Я спрашивала Метца, что он думает на этот счет. Он отверг мою гипотезу о необратимом съеживании желудков, не получающих необходимой еды, или о потере ими способности снова растягиваться в зависимости от того, сколько пищи попадает внутрь. По мнению Метца, если люди начинают говорить об ощущении переполнения желудка быстрее обычного, это значит, что их способность принимать определенное количество пищи снижена, а обратные связи с головным мозгом, определяющие уровень выработки гормонов и энзимов, не действуют должным образом.

Люди с объемистыми желудками вовсе не обязательно должны быть тучными. Не существует принципиальной разницы между объемом желудка у страдающих ожирением и у людей из контрольной группы, лишенных всяких признаков избыточного веса.

Но вот что меня особенно поражает: люди с объемистыми желудками вовсе не обязательно должны быть тучными. Согласно исследованию, результаты которого опубликованы в журнале Obesity Surgery, не существует принципиальной разницы между объемом желудка у страдающих ожирением и у людей из контрольной группы, лишенных всяких признаков избыточного веса. Гормоны и метаболизм, поступление калорий и сжигание их – словом, все, что в конечном счете определяет вес человека – никак не обусловлено вместимостью желудка. Эрик Рыжий настаивает на том, что вне участия в соревнованиях едоков он не переедает, даже никогда не доводит себя до ощущения переполнения желудка. Он подчеркивает: какой бы силы воли ни требовалось для того, чтобы человек заставил себя прекратить есть, еще больше воли нужно проявить, чтобы заставить себя есть (и продолжать есть и есть).

Самым удивительным кажется тот факт, что в медицинской литературе нет описания ни единого случая разрыва желудка, приключившегося среди участников соревнований по поглощению еды. Получается, описав на пути своих рассуждений полный круг, мы возвращаемся к мистеру Л. и тому предположению, которое с самого начала занимало меня больше всего. Принимая во внимание все обстоятельства и взвесив все «за» и «против», приходится констатировать: убивает не то, как много пищи отправляет в себя человек, а то, что попадает в него под видом еды. Особенно тогда, когда, как мы увидим далее, внутри оказываются десятки доз кокаина в латексной оболочке.

Глава одиннадцатая

Снизу вверх

Пищеварительный канал как пособник преступников

Если обстоятельства не позволяют держать сигареты и мобильный телефон в карманах брюк, реальную альтернативу может предоставить прямая кишка. Настолько реальную, что в государственные тюрьмы Калифорнии ректальной контрабандой ежегодно доставляют более тысячи фунтов табачных изделий и сотни мобильных трубок. Контрабанда эта позволяет бандитам-заключенным и осужденным наркодилерам совершать из-за решетки деловые звонки, с удовольствием покуривая во время этих разговоров.

«Вот это поступило в пятницу», – лейтенант Джин Паркс, офицер по борьбе с контрабандой в государственной тюрьме города Авенал, Калифорния, указывает на прозрачный пластиковый пакет для мусора, на две трети наполненный чем-то, похожим ямс, но не ямсом. Это листья трубочного табака Golden Leaf, защищенные латексом и свернутые таким образом, чтобы с одной стороны получился конус – для более легко помещения. Нет, не в чаши курительных трубок. Мусорный пакет в данном случае – это «навал», или часть массовой контрабанды, скрытно шедшей через близлежащую птицеферму. Туда от двух до трех сотен сидельцев Авенальской тюрьмы ходят трудиться, а затем «возвращаются домой». Если бы Паркс и его подчиненные не перехватили мешок, скрутки табачных листьев были бы «оприходованы» и переправлены в тюремный двор: двое-трое, а может быть, как иногда случается, и шестеро заключенных рассовали бы латексные упаковки по задним проходам, где и хранили бы по соседству с собственными яичками.

Сквозь пластиковые стенки мешка проникает фруктовый запах ароматизированного табака. Атмосфера в отделе расследований – как в фирменном магазине табачной фабрики. Розничная цена Golden Leaf – около 25 долларов за фунт. Во дворике Авенальской тюрьмы одна унция продается не менее чем по 100, повышая общую стоимость конфискованного пакета до 1600. А если схватят за руку, наказание не слишком жестокое – временное лишение свиданий. «Мы такие мешочки, наверное, сотнями тысяч ликвидируем», – говорит Паркс. У него большие голубые глаза с магнетическим блеском и ровная, невозмутимая манера говорить. Благодаря такому сочетанию, он кажется человеком, немного уставшим от происходящего, но еще не разучившимся чему-то удивляться.

Паркс ведет меня на склад и показывает целый банк из дюжины сейфов, каждый из которых предназначен для хранения ежемесячного улова контрабандных мобильных трубок.

– И все они… – спрашиваю я, – из…

– Отсюда? – Паркс соединяет колечком большой и указательный пальцы. Из «трубы», то есть. Милый сленг для обозначения ректальной доставки. «Нет, не все. Только некоторые».

Паркс делает два шага и тянется к другому большому пластиковому пакету: «А это – зарядные устройства». В прочих пакетах и коробках – батарейки, наушники, сим-карты. На тюремном жаргоне прямая кишка – «бумажник узника»[131], но можно было бы назвать и Radio Shack[132]. На пути сюда меня останавливает начальник контрольно-пропускного пункта, решивший рассказать мне об одном заключенном, который подобным образом нес в себе две коробочки скоб для степлера, точилку для карандашей, запасные лезвия для этой точилки и три большие кольца для скрепления документов. Малого прозвали «ОС» – от «Офисного Склада». Никто из тюремного персонала не может сказать, зачем ОСу все это было нужно.

«Трубари» Авенала используют ректум именно с той целью, которую предусмотрела для этого органа эволюция – для хранения. Нижние отделы желудочно-кишечного тракта представляют собой область для сбора всего, что остается от пищи после того, как кишечник абсорбирует максимум нутриентов. Вода всасывается стенками кишечника по мере продвижения пищевой кашицы. Если все идет нормально, эта кашица, отдавая воду, достигает определенной консистенции – и покидает тело, как только начинает соответствовать значениям Бристольской шкалы стула[133] от 2 («колбасовидный комковатый кал») до 5 («в форме мягких комочков с четкими краями»). Самое приятное заключается в том, что человек нуждается в избавлении от данных остатков всего один или два раза в день.

Если вы не против, присмотримся к процессу получше. От шести до восьми раз в день – независимо от ваших мыслей или самоощущения – сжатия кишечных мышц, называемые усиленной перистальтикой, заставляют содержимое ободочной кишки продвигаться вперед. Прием пищи усиливает это действие благодаря тому, что именуется желудочно-ободочным рефлексом. Чем обильнее еда, тем сильнее импульс, задающий энергию продвижения. Все продукты распада, ранее «застрявшие» выше прямой кишки, теперь оказываются в ней.

А затем и вне ее – по мере того, как сверху надвигаются новые порции. «Это своего рода защитный рефлекс», – поясняет Уильям Уайтхед, содиректор Центра функциональных и перистальтических желудочно-кишечных расстройств при университете Северной Каролины. Рефлекторное продвижение пищевой массы вперед предохраняет ободочную кишку от разрыва[134].

Когда содержимое начинает давить на стенки прямой кишки с достаточной силой, фиксируемой особыми рецепторами, которые улавливают степень растяжения, включается рефлекс дефекации. (Поднатужившись, вы можете сами проверить действенность триггерного механизма: такое усилие увеличивает степень давления на стенки ректума до необходимого уровня.) Позыв к дефекации заставляет мускулы прямой кишки сжиматься, выдавливая то, чем она наполнена. Одновременно с этим расслабляются мускулы анального сфинктера. Мы осознаем происходящее как настоятельную необходимость – нечто среднее между «Ну, привет» и «Все побоку, кроме самого главного». Чем объемнее выталкиваемое содержимое или чем больше в нем влаги, тем сильнее производимое им давление и тем труднее остановить неизбежные последствия. Вода будет искать даже самый маленький выход. Один из специалистов по работе кишечника сказал: «Даже сфинктер Геракла не сдержит напор воды». Доведите эту закономерность до крайности, и вы получите солевую клизму, помешать действию которой весьма нелегко, если вообще возможно.

Хотя попытаться, конечно, можно. Рефлекс дефекации поддается «ручному управлению». Умение останавливать позывы подобного рода – квинтэссенция «туалетного тренинга». Сжатие анального сфинктера прерывает его рефлекторное действие и аннулирует неконтролируемую безотлагательность дальнейшего: в большинстве случаев – на время, достаточное, чтобы съехать с хайвея или допеть начатую арию и добраться до кабинки туалета. (Пациентам, страдающим от необходимости приостанавливать «приливную волну», гастроэнтерологи рекомендуют дробное питание с малыми порциями пищи – чтобы объем отходов в меньшей степени стимулировал давление на стенки ректума.)

Ахмед Шафик – последний великий летописец рефлексов, характерных для нижней части тела – наглядно демонстрировал действие рефлекса дефекации в своей лаборатории в Каирском университете. Добровольные участники эксперимента получили специальное оборудование для измерения сжимающего давления прямой кишки и ануса. Баллон с солевым раствором играл роль каловой массы. Его наполнение стаканом воды становилось для прямой кишки достаточным сигналом для активации основного рефлекса. Лабораторное оборудование фиксировало резкий всплеск активности: вырастало давление в ректуме, усиливался выжимающий напор и одновременно разжимался анус – позволяя содержимому покинуть организм. «Появлялся неудержимый позыв к опорожнению кишечника, и баллон „изгонялся“ вовне». Трам-пам-пам! Когда же испытуемого предварительно инструктировали, каким образом следует предотвращать дефекацию, прямая кишка расслаблялась, а «неотложная необходимость» исчезала. Организм сам отменял поставленную себе задачу.

Если оставить в стороне неожиданные вмешательства (вроде клизмы, неполадок в работе кишечника или действий египетских проктологов), окажется, что взрослые люди редко могут рассчитывать на милость со стороны собственных кишок. Мы же не можем марать свои штаны или немедленно сбрасывать брюки, лишь только ощутив некую «настоятельную необходимость». Респект нашему природному снаряжению, люди! Ректум и анус, действующие согласованно, – залог и порука цивилизованного поведения.

Впрочем, в некоторых случаях, и поведения варварского. Лейтенант Паркс с коллегами собрали наиболее яркие эпизоды из записей камер видеонаблюдения, установленных в комнатах для свиданий. Мы видим на мониторе, как жена одного человека оглаживает его, скользя ладонью вниз по спине, а затем вталкивает ему в штаны какой-то сверток величиной с абрикос – явно с чем-то запрещенным. И проделывает это все, не отрываясь от участия в какой-то настольной игре со своим сыном.

Судя по угловатой форме монитора, на который мы глядим, компьютеры Авенала не обновлялись с середины прошлого века. Бюджет скудноват. Я спрашиваю, почему бы в тюрьме не установить такое сканирующее интимные места оборудование, как Body Orifice Security Scanner – хайтековское кресло с видеозаписью, избавляющее охрану от неприятной и унылой обязанности командовать: «Расставить ноги и наклониться!» Паркс хохочет. Да тут денег нет даже на новые визитки. Строилась тюрьма в расчете на двадцать пять сотен заключенных, а в ней сейчас пятьдесят семь сотен. Все, включая розовые пластиковые мухобойки в службе свиданий, сломано или устарело. А иногда и сломано, и устарело одновременно. Между тем, лица, содержащиеся под стражей, смотрят фильмы на дисплеях доставленных контрабандой смартфонов.

В последних достаточно металла, чтобы звенеть на детекторах Авенала. Поэтому их интимную доставку взял на себя заключенный, перенесший операцию по протезированию тазобедренного сустава. Протез дарит ему возможность беспрепятственно проходить через детектор. «А мы не можем просветить его рентгеном без судебного ордера или медицинского заключения о необходимости такой процедуры», – говорит Паркс. И парень с протезом проносит в себе два-три телефона за раз. Цена на одну штуку в тюремном дворике – 1500 долларов. «Этот малый имеет кучу денег». Возможно, даже больше, чем зарабатывает лейтенант Джин Паркс.

Три смартфона или несколько свертков с табаком – это будет побольше того стакана воды, который использовался в «баллонном эксперименте» Ахмеда Шафика. Если верно то, что я успела узнать о физиологии человеческой прямой кишки, то удержать в ней все это – дело, должно быть, требующее немалой внутренней борьбы.

«Вот об этом вы сможете расспросить их самих», – и Паркс устраивает для меня возможность взять интервью.

Не считая баскетбольного щита (из уважения к читателям заменяю этими словами «трубу»[135]) и нескольких стульев, теряющихся в полоске тени, дворик № 4 пуст. Но с учетом камней можно было бы сказать и «4-ярдовый»[136] – имея в виду клочок пространства за воротами, выстланный слоем щебня и подсохшей грязи. Мне вспомнился инуксукс – опознавательный знак, который путешественники по Арктике устраивают, складывая его из каменных плит. В тюрьме, как и в Арктике, приходится выражать себя, довольствуясь тем, что есть под рукой.

Мой эскорт в лице Эда Борлá, представителя Авенальского отдела по связям с общественностью, окликает охранника, чтобы тот открыл ворота. Пока мы пересекаем тюремный дворик, несколько заключенных бросают взгляды в нашу сторону, однако большинство и ухом не ведут. Да, думаю я про себя: старею, не иначе.

Как и любой другой двор в Авенале, этот может похвастаться рядом местных достопримечательностей, каждая из которых обозначена выведенными красной краской печатными буквами: ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ, БИБЛИОТЕКА, ПРАЧЕЧНАЯ, АДВОКАТСКАЯ, МОЛЕЛЬНАЯ. Напоминает доморощенный стрип-молл с его секциями. Я должна подождать в одном из служебных помещений, пока Борла ищет того, с кем мне предстоит разговаривать. Спрашиваю сотрудника, в комнате которого нахожусь, за что осужден мой будущий собеседник. Тот набирает номер на клавиатуре компьютера и поворачивает монитор ко мне. Курсор равномерно мерцает, подчеркивая слово УБИЙСТВО, написанное именно так – прописными буквами.

Прежде чем я успеваю осмыслить эту небезынтересную информацию, вводят заключенного. Далее я буду называть его Родригесом, потому что обещала не раскрывать его настоящее имя. Борла указывает на пустой кабинет с другой стороны комнаты: «Оставайтесь там, ребята». Бегло просматриваю список заготовленных вопросов, среди которых есть и следующий: «Можно ли считать переноску чего-нибудь в „трубе“ тем, что Journal of Homosexuality называет „замаскированной анальной манипуляцией“»? Я стараюсь объяснить свои намерения максимально убедительно. Похоже, Родригес не находит смысл моих вопросов уж очень удивительным или странным. Немного раньше один из коллег Паркса так отозвался об анальной транспортировке: «Это образ жизни». Родригес начинает с самого начала. Двадцать лет назад он был членом банды из Сан-Квентина. И главарь обратился к нему с заданием: «Слушай, – сказали мне, – кое-кому нужно, чтобы всадили…»

Не расслышав окончание фразы, я подхватываю: «…нож в руку?»

Родригес прячет улыбку. Что за идея?! Будет старшóй заказывать, чтоб кому-то руку порезали! «Да нет, чтоб во дворик отправили».

Родригес вовсе не кажется тем, за кого выдает его персональное криминальное досье. Он держится дружелюбно и общительно. Смотрит в глаза. Непринужденно улыбается. И улыбка у него белозубая. С таким одно удовольствие сидеть рядом в соседнем кресле во время долгого перелета. Его ни за что не примешь за арестанта, если бы не штаны, на которых красуется слово ЗАКЛЮЧЕННЫЙ. Шрифт – 200-м кеглем, а сама надпись – длиной в полштанины и идет сверху вниз. Как говорится, ничего не скрываем, что наше – то наше.

В общем, Родригесу приказали тайком переправить в тюрьму четыре металлических лезвия, упакованных в виде свертка длиной в 12 дюймов и толщиной в два[137]. А если откажешься, сказали ему, одно перо – для тебя самого. То был мучительный опыт, но Родригес справился. С тех пор он служил в основном для переноски табака. «Если вас отправляют в одиночное заключение, – вы упаковываете поплотнее свои табак, фонарик, спички…»[138] И Родригес рукой очерчивает в воздухе контуры табачного набора. Мне кажется, все это, вместе взятое, размером побольше, чем баллон Шафика. Я объясняю, как действуют рецепторы растягивания стенок прямой кишки и рефлекс ее опорожнения. «А вам всегда приходится прилагать большие усилия, чтобы удержать все внутри?» Я вполне осознаю, что выгляжу весьма странной особой.

«Ну-у, да-ааа, но…» – Родригес смотрит в потолок, словно ищет там нужную фразу или призывает Господа вмешаться. «Все как-то само собой умещается». В терминах физиологии это означает: рефлекс дефекации отключен. После нескольких повторов, тело начинает понимать: нажимать не нужно.

Специалисты по моторике кишечника утверждают, что такое вполне возможно, если люди регулярно придерживают позывы к опорожнению. И многие – вовсе не контрабандисты. Гастроэнтеролог Майк Джонс отзывается о них так: «Им всегда мешает что-то неотложное». Смысл в том, что «им пора отправляться в туалет, но всегда оказывается, что сначала нужно доделать что-то еще». Или же они «туалетоненавистники» – то есть крайне не любят эти общественные заведения, потому что кто-то может услышать производимые ими звуки или почуять исходящий запах, а иногда они просто боятся подхватить инфекцию. Постоянно сдерживая естественные позывы, эти люди способны неадекватно тренировать себя и поступать противным природе образом. В результате спонтанная реакция на «позыв» – даже под крышей собственного дома – блокируется определенным образом. Медики в таком случае говорят о парадоксальном сжатии сфинктера. Это все равно что толкать дверь вперед и одновременно тянуть назад. Типичная причина хронических запоров[139]. И как раз такая, которую никакая клетчатка в мире или полезные растительные волокна в кишечнике не излечат.

«Определить такой симптом у пациентов очень легко, – говорит Джонс. – Всовываешь палец им в прямую кишку, командуешь: отлично, расслабьтесь и вперед – и чувствуешь, как они зажимают анус».

Группа немецких исследователей установила, что «неблагоприятное воздействие во время ректального обследования» (то есть чей-то палец внутри, направленный вверх) заставляет анальный сфинктер сжиматься. Получается, что парадоксальная реакция сфинктерного сжатия может возникать как артефакт в процессе диагностического осмотра[140]. Впрочем, авторы признают, что для некоторых пациентов парадоксальная реакция сфинктера – причина серьезных проблем. Медики Авенала пишут в отчетах, что запор – распространенная жалоба.

Пищеварительный тракт может многое вместить как соучастник криминальный действий, но даже у него есть свои границы. Чем полнее прямая кишка и чем упрямее человек удерживает ее содержимое, тем скорее возникает очередной позыв. Тут все, как цифровом будильнике с его сигналом: чем дольше игнорируешь, тем назойливее звучит. 24 часа – это почти крайний предел для среднестатистического «переносчика-трубаря». А затем, как уверяет Родригес, «мозг твердит только одно: ищи туалет». Я мысленно нарисовала картину: мозг Родригеса – отчаявшийся, но все еще сохраняющий вежливость в обращении – так и похлопывает, так и похлопывает по плечу своего хозяина.

Если же незаконный пакет проглотить, а не вставить «с заднего входа», то контрабандист получает дополнительное время. В этом и заключается одна из причин, по которым латиноамериканские «мулы», управляемые наркоторговцами, предпочитают глотание прочим техническим приемам транспортировки. В период между 1985 и 2002 годом в аэропортах Франкфурта и Парижа было поймано 4972 курьера, использовавших для перевозки свой пищеварительный тракт – и только 312 из них прятали пакеты в прямой кишке. Все остальные – заглатывали. Даже за время 10-часового перелета Богота – Лос-Анджелес проглоченные пакетики, как правило, не успевают попасть в прямую кишку. «Мулов-наркокурьеров» инструктируют о том, что во время перелета им нельзя есть. Пищевое воздержание помогает избегать триггерного эффекта, стимулирующего усиление перистальтики кишечника. (Иногда курьеры принимают и крепящие снадобья, чтобы исключить перистальтические сжатия). В результате даже телесный осмотр подозреваемых «глотателей» ни к чему не приводит.

Последние играют роль юридической головоломки еще и потому, что задержание на границе по закону не может быть долговременным. Представители власти имеют право не отпускать подозреваемых не более того времени, которое требуется для досмотра – как личного, так и вещей, заявленных и оформленных в качестве багажа и ручной клади. Затем нужно либо подтверждать подозрения, либо отказываться от них. В том случае, когда предметом обсуждения Верховного суда был рефлекс дефекации, запускаемый действием нижнего сфинктера, таможенники Лос-Анджелеса ранее задержали жительницу Боготы Розу Монтойя де Эрнандес на 16 часов.

Мулов-наркокурьеров инструктируют о том, что во время перелета им нельзя есть. Пищевое воздержание необходимо. Иногда курьеры принимают и крепящие снадобья. В результате даже телесный осмотр подозреваемых «глотателей» ни к чему не приводит.

Обыск в одежде и полный личный досмотр без оной обнаружили необычную жесткость абдоминальной области: пищеварительный тракт подозреваемой содержал в себе 88 пакетиков с кокаином, «защищенных» снаружи прокладками из бумажных полотенец и двумя парами полиэтиленовых «трусов». Ей предоставили на выбор: пройти рентгеновское просвечивание или оставаться в помещении с мусорными мешками и в компании женщины-агента, ответственной за то, что в Авенальской тюрьме называют «сбором золота в поддон»[141].

Монтойя де Эрнандес отказалась от рентгеновского обследования. Она сидела в кресле, скорчившись и прислонясь к одной его стороне, и выказывала, если процитировать документы Апелляционного суда, признаки «героических усилий оказать сопротивление естественным позывам природы».

К несчастью для «мулов», последние усиливаются вместе с возрастанием беспокойства: оно заставляет стенки ректума сжиматься, хотя и относительно мягким образом. Как следствие, объем прямой кишки уменьшается, а рецепторы растяжения ее стенок работают «приглушенным образом», не передавая человеку привычного позыва отправляться в туалет. Родригес подтверждает, что дело обстоит именно так: «Нужно расслабиться. В нервозном состоянии ты зажимаешься». (Подобный эффект вызывает даже небольшое беспокойство. Используя свои баллончики и волонтеров, должно быть, не раз пожалевших о согласии поучаствовать в эксперименте, доктор Уильям Уайтхед, изучающий моторику кишечника, установил, что мучимые беспокойством люди, как правило, имеют меньший объем ректального пространства.) В тех случаях, когда волнение максимально – во время произнесения торжественной речи или при контрабандной переноске героина, – эффект может быть драматическим. Таким, о котором «анальный курьер» мечтает менее всего. Майк Джонс рассказал мне историю о том, как сфинктер одного «мула» капитулировал как раз на подлете к международному аэропорту О’Хара в Чикаго. Тот парень, добежав до туалета в авиалайнере, извлек пакетики из унитаза, но, вместо того чтобы вымыть их и снова проглотить, рассовал по носкам – с предсказуемым результатом, круто изменившим его жизнь.

Адвокат Монтойи Эрнандес пытался – правда, безуспешно – доказать, что полиэтиленовые «панталоны» и восемь отметок пограничной службы, сделанных в ее паспорте на пути из Майами в Лос-Анджелес и обратно[142], не являются прямым свидетельством того, что она контрабандистка. А длительное удержание ее под стражей должно быть истолковано как нарушение Четвертой поправки[143]. Апелляционный суд девятого округа отменил вынесенный ранее приговор. И все шло так, как и шло, пока Эрнандес и ее стойкий анус не оказались в Верховном суде[144]. Высший судебный орган страны – при том что судьи Уильям Бреннан и Тергуд Маршал были против – отменил решение Апелляционного суда. Отказавшись от рентгенографии и сопротивляясь «естественным позывам природы», заключил Верховный суд, Монтойя де Эрнандес сама навлекла на себя неудобства и затяжной характер задержания. В описаниях этого судебного казуса слова «естественные позывы природы» (the call of nature) встречаются так часто, что, видя их в очередной раз, я чувствовала: еще немного, и у меня самой появится акцент Дэвида Эттенборо[145].

Дело «Соединенные Штаты против Монтойи де Эрнандес» послужило прецедентом для судебного иска к Делани Аби Одольфину, проведшему в качестве задержанного 24 дня, прежде чем он «выдал на свет» первый из наполненных наркотиком баллончиков. «Допустимый срок временного задержания при пересечении границы, – говорится в заключении по этому делу на сайте Justia.com, – не вступает в противоречие с Четвертой поправкой просто потому, что проявленная задержанным стойкость в отношении собственного кишечника привела к необыкновенно долгому удержанию в изоляции».

Но как подобная стойкость оказалась возможна? Почему кишечник Одольфина не заработал сразу же? Почему не разорвались его стенки? Уайтхед поясняет: у тела человека есть и другой механизм, предотвращающий внутренние разрывы. Прямая кишка, которая остается долгое время раздутой, в конце концов начинает посылать сигналы, служащие триггерами для замедления или даже полной остановки всей пищеварительной деятельности снизу вверх – вплоть до самого желудка, если понадобится. Перистальтика толстого и тонкого кишечника угасает, а затем приостанавливается опорожнение желудка. Этот механизм был документально подтвержден в процессе исследования, проведенного в 1990 году в университете Мюнхена, когда 12 студентов получали плату за то, чтобы воздерживаться от опорожнения кишечника как можно дольше. Во-первых, экспериментаторы хотели установить, как долго можно сдерживать позыв к дефекации. Во-вторых, следовало понять, что будет происходить во время такого воздержания. Ученые были поражены: «Подопытные успешно противостояли позыву к дефекации удивительно долго». Прочитав ранее описание происходившего с Одольфином, я не была так уж впечатлена: лишь трое из этих подопытных дотянули до четвертого дня.

Мюнхенский эксперимент показал еще одно (еще бы!): чем дольше «материал» удерживался внутри тела, тем тверже он оказывается на выходе и тем более походит на слепленные шарики. Проще говоря, в «природной изложнице» кал затвердевает и фрагментируется. Пока отходы сохраняются в прямой кишке, ее стенки продолжают всасывать из них влагу. И чем суше и тверже делается будущий стул, тем труднее становится его произвести. Насильственное удержание его ведет к запору. Авторы исследования завершают отчет о своей работе напутственным словом, обращенным к страдающим запорами. Правда, словесная форма совета несколько необычна и встретить такое можно нечасто: «Доводите каждый позыв к опорожнению кишечника до стула». Или, по словам Джеймса Уортона, британского врача, цитируемого во «Внутренней гигиене» – отличной и ученой[146] истории запора: «Не позволяйте ничему, за исключением разве что пожара или опасности, угрожающей самой вашей жизни, мешать вам следовать… естественному призыву alvine»[147].

Однако контрабандистов, использующих пищеварительный канал в своих целях, естественный запор волнует в последнюю очередь. От «засоров», когда пакеты «забивают трубы» или концы презервативов перепутываются[148], страдают примерно 6 % наркокурьеров-глотателей.

В 1990 году в Мюнхене было проведено исследование, в ходе которого 12 студентов получали плату за то, чтобы воздерживаться от опорожнения кишечника как можно дольше: лишь трое из этих подопытных дотянули до четвертого дня.

И еще возможна передозировка самих наркотиков. На заре эры «пищеварительной транспортировки» наркотики упаковывались непосредственно в одиночные презервативы или в пальцы от резиновых перчаток. Стенки такой «тары» могли прохудиться под действием желудочного сока всего через несколько часов. В зависимости от качества латекса, иногда возникала и опасность выщелачивания наркотических веществ – даже если внешняя оболочка оставалась неповрежденной. Более чем в половине отчетов о задержании кокаиновых «мулов» в период между 1975 и 1981 годом сообщалось, что подозреваемый умер от передозировки наркотиков. (Антидот существует для героина, но не для кокаина.) Но что там травмы и телесные повреждения – ерунда! Случись вам умереть на работе, есть риск, что напарники выпотрошат ваше бездыханное тело и вернут себе наркотики[149]. Именно это и произошло с двумя мертвыми «мулами» из десяти, найденными в округе Майами-Дейд, Флорида. Случай был описан в статье «Фатальная телесная упаковка героина», опубликованной на страницах American Journal of Forensic Medicine and Pathology.

В Авенале курьеры обычно глотают наркотики, а не прячут их в заднем проходе. Подразделение Паркса регулярно перехватывает наркотические вещества и отмечает расширение их ассортимента. (Велбутрин, ксанакс, аддералл и викодин не входят в реестр официально запрещенных, но используются для получения различных наркотических эффектов без выработки долговременной зависимости. Или рогаин, появившийся сравнительно недавно, но быстро получивший известность благодаря своим наркотическим свойствам.) Несколько товарищей Родригеса по заключению в качестве варианта транспортировки предпочли глотание – и двое из них погибли от передозировки. «Одному оставалось всего полгода до конца срока, – говорит Родригес. – Я пытался встрять: не делай этого, братишка, ты одной ногой уже дома…»

Спрашиваю Родригеса, сколько осталось ему самому. Глупый вопрос. У него – пожизненный срок. Я думала, что убийство он совершил как член банды – из необходимости. Однако все произошло из-за девушки. «Она даже моей девчонкой не была», – Родригес потирает бедро и на мгновение смотрит в сторону: мне кажется, он вспоминает что-то, давно оставшееся в прошлом, но все еще щемящее. «Я не был мальчишкой, когда все началось». Он говорит, что с тех пор прошло 27 лет. «Я начинаю седеть, да… Я начинаю лысеть». Он склоняет голову, чтобы показать мне проплешину или в доказательство того, что его мучает стыд? Я так и не поняла точно, что именно он имел в виду.

Просто не знаю, что сказать в ответ. Он мне симпатичен, но я не люблю убийц. «Слушай, – наконец тяну я, – а тот рогаин – он что, был твоим?»

Помимо опасности погибнуть от передозировки, есть еще одна причина, по которой многие «мулы» предпочитают именно глотать контрабанду. «Ректум – табу во многих местах, откуда родом наркокурьеры. В странах Карибского региона и Латинской Америки для любого из тех, кто использует внутреннее пространство прямой кишки, это может обернуться роковыми последствиями». Это выдержка из электронного письма Марка Джонсона из английской фирмы, несколько туманно поименованной TRMG (The Risk Management Group) – Группой по управлению рисками.

Ректальное табу имеет не меньшую силу и среди исламских террористов. Джастин Крамп, генеральный директор лондонской фирмы Sibylline, рассказал мне историю бомбиста-смертника, который в августе 2009 года пытался убить заместителя министра внутренних дел Саудовской Аравии Бен Найефа в его доме в Джидде. Поскольку от нижней части тела бомбиста мало что осталось, вопрос, где именно он скрывал взрывчатку, стал предметом жарких споров между террористами и экспертами по антитеррору. «Все утверждения джихадистских сайтов сводились к тому, что устройство было проглочено и смертник нес его в своем желудке». Крамп, однако, полагает, что взрывное устройство было просто приклеено скотчем к задней нижней части мошонки.

«Особенно примечательно в высказываниях в Интернете, – говорит Крамп, – массовое нежелание допустить саму возможность того, что парня „заткнули“ взрывчаткой снизу вверх». Он вспоминает, как вместе с источником информации – бывшим солдатом «Аль-Каиды» – анализировал фотоснимки последствий взрыва. По словам Крампа, тот парень говорил: «Да вы поглядите, как оторваны руки! Ну точно, точно: взрывчатка была сначала проглочена». Мой информатор, продолжает Крамп, «был категорически против самой мысли…» На этом месте, похоже, он и сам споткнулся о табу: «…против любой другой мысли».

Нет никаких задокументированных свидетельств того, что смертники прятали заряд взрывчатки внутри собственного пищеварительного тракта. Если, в отличие от пояса шахида, взрывчатое вещество проглочено или введено в ректум, отмечает Крамп, сила взрыва уменьшается в 5-10 раз, поскольку значительную ее часть поглотит тело смертника. Бен Найеф был всего в нескольких футах от места детонации, по силе равнозначной взрыву гранаты, однако не получил серьезных повреждений, поскольку в этот момент бомбист невольно ослабил собой разрушительность заряда.

Остается единственная причина, по которой имело бы смысл размещать взрывчатку внутри человеческого тела, – возможность незаметно пронести заряд, несмотря на самые жесткие меры безопасности, введенные, например, в большинстве аэропортов. Крамп заявляет, что в данной связи особо тревожиться не о чем: тем количеством взрывчатки, которое можно проглотить, а затем до определенного момента удерживать в пищеварительном тракте, подорвать самолет практически невозможно. Пакет размером с венскую сосиску – максимум, что можно проглотить, не рискуя вскоре заработать мучительные ощущения, преодолеть которые очень сложно. Сообщник способен протолкнуть взрывчатку в желудок смертника, придав ей форму длинной тонкой трубки. Однако бомбисту требуется «съесть» еще и таймер – и каким-то образом приостановить воздействие пищеварительных соков на проглоченное устройство, чтобы оно оставалось работоспособным.

Крамп утверждает, что ректальная бомба не сможет взорвать и самолет: «Самое большее – подорвется соседнее сиденье». Я показываю Джастину фрагмент передачи Fox News, где цитируются слова неуказанного эксперта по взрывчатым веществам, утверждающего, будто «телесная» бомба с зарядом всего в пять унций[150] пентрита способна «проделать изрядную дыру в борту авиалайнера», что приведет к авиакатастрофе. «Вздор!» – отметает Крамп. Как хорошо известно поклонникам телепередачи MythBusters[151], даже если во время полета будет выбито стекло иллюминатора, это не приведет к взрывной декомпрессии. Салон будет разгерметизирован, однако люди смогут выжить, воспользовавшись кислородными масками. «Помните тот „Боинг– 737“ „Юго-Западной компании“? – спрашивает Джастин. – Верхнюю часть обшивки салона снесло, а с людьми все было в порядке. Пока пилоты контролируют ситуацию, а крылья и хвост целы, самолет будет продолжать полет».

Большинство смертников не достигают цели, а просто подрывют самих себя. Окружающих убивают разлетающиеся осколки и металлическая начинка взрывного устройства. Типичная бомба на этом «рынке» обычно начинена гвоздями и металлическими шариками от подшипников, то есть тем материалом, который нельзя пронести через металлодетекторы в аэропортах. Чтобы соорудить бомбу, способную заставить падать самолет, требуется нечто, гораздо более мощное, чем пентрит или Си-4. В общем-то, чем большей взрывной силой обладает то или иное вещество, тем менее оно стабильно. Споткнетесь, упадете или закашляетесь на контроле безопасности с полным пентрита желудком – и имеете шанс в тот же момент взорваться.

Если верить ссылке Daily Beast на анонимный источник в администрации США, в логове Бен Ладена в Пакистане был обнаружен план хирургической имплантации взрывного устройства в тело террориста – в жировые складки. (Якобы, в этой связи рассматривались и грудные импланты.) До Крампа доходили похожие на правду слухи о том, что врачи «Аль-Каиды» уже пытались провести такого рода операции на животных. «Но скажу снова, – продолжает Джастин, – с этим сопряжено множество проблем. Как привести в действие? Как помешать телу абсорбировать бóльшую часть заряда? И как защитить взрывчатые вещества от воздействия влаги?»

Все это прозвучало утешительно, но только на минутку. «На самом деле, – продолжал Крамп, – этими ли мелочами заморачиваться? Стоит мне немного понаблюдать на месте, и я берусь определить, каким образом пройти через все сканирующие устройства в большинстве международных аэропортов».

Правда, чтобы войти в дело, нужно попрактиковаться. Родригес вспоминает о переноске лезвий, как о чем-то крайне болезненном. Он говорит, что мелкую сошку в группировках заставляют набираться практического опыта. Паркс показал мне фотоснимок 8×10 с изображением того, что сам лейтенант по именовал «предметом для упражнений» и что ранее «приземлил» в медсанчасти один из местных «стажеров». В обернутую скотчем картонную трубку-основу от рулонной туалетной бумаги с двух сторон были помещены дезодорирующие карандаши. «Как вы можете заметить, – проговорил Паркс своим невозмутимым тоном, – это довольно объемистая штука». (Родригес пояснил, что ее проносили «в трубе» на спор.)

Воздух и вода (в виде клизм) – наиболее безопасные средства для эпизодических попыток расширить прямую кишку. Главное, при этом не возникает затруднений с извлечением инородных предметов. (Исключение могут составить лишь способные затвердевать растворы. В качестве одного из примеров – «Прямокишечное сжатие как результат применения клизмы на основе цементной смеси».) Плотные объекты «имеют тенденцию к выходу», говорит гастроэнтеролог Майк Джонс. «На самом свертке – смазка. И у вас на руках – тоже смазка. И вас трясет от волнения. И вы стараетесь ухватить все получше, а оно все выскальзывает и выскальзывает». Усугубляет дело неизбежно охватывающее вас чувство паники. Не забывайте: волнение – «запирает».

В специализированной литературе, посвященной неотложной скорой помощи, полным-полно слов, которые никак не ожидаешь обнаружить в серьезном медицинском журнале: масленка, пастернак посевной (он же – морковь дикая), коровий рог, ручка от зонтика. Из глаголов наиболее употребимый – извлечь. Вот пример: «Втягивание должно быть прекращено из-за необходимости извлечь стеклянные контейнеры такого рода». Или: «Бетонная отливка, сформированная в ректуме, была успешно извлечена».

В одной из научных статей, относящихся к предмету нашего интереса, описывается 35 случаев доставки пациентов в отделение скорой помощи, причем все они – мужчины. Объяснение преобладанию лиц мужского пола дает вышеупомянутый Journal of Homosexuality: «Расширение ректума у мужчин… служит причиной растущего давления на предстательную железу и тестикулы, что вызывает ощущения, воспринимаемые некоторыми индивидами как сексуальные». (Автор – а, возможно, их даже двое под одной фамилией, – вероятно, мужчина с весьма разнообразными интересами. Я нашла список его (их?) книг на Goodreads.com. Сперва – «Колорадо за пределами верхней границы лесов». Далее: «Жизнь солдата на Западной границе». А затем между «Медициной на Старом Западе» и «Исследуя горные края Колорадо» угнездилась «Клизма: учебно-справочное руководство».)

Любые дискуссии, касающиеся сексуальности пищеварительного тракта, неизбежно затрагивают анальное отверстие. Ткань ануса – одно из наиболее плотно иннервированных мест нашего тела. А иначе и быть не может. Чтобы выполнять свое предназначение, этому органу требуется масса информации. Образно говоря, анус должен быть в состоянии сказать, кто там стучится в дверь. Что это: нечто твердое, жидкое или газообразное? И, в зависимости от ответа, либо выпустить все, что есть внутри, либо только часть. Последствия ошибки могут быть ужасными. Как говорит об этом Майк Джонс: «Кому из нас нужен неверный выбор?» Люди, знающие анатомию, частенько просто млеют, размышляя о подвигах такого смиренного (по занимаемому положению) ануса. «Сами подумайте, – говорит Роберт Розенблют, врач, с которым я свела знакомство, начиная работать над книгой. – Ни один инженер не создаст ничего столь же многофункционального и слаженно действующего, как анус.»

Мысль, которую я хочу донести до вас, проста: ткань с большим числом нервных окончаний – независимо от повседневных функций – не может не быть эрогенной зоной. Так неужто те, кого доставляли в отделение скорой помощи, не более чем простые ребята с анальными игрушками, потерявшимися у них внутри?

Возможно, некоторые – но не все. Одной чувствительностью ануса сложно оправдать действия мужчины, которому понадобились лимон и упаковка мороженого. Или 402 камня… Нет, тут нужно более обстоятельное объяснение брахиопроктии и соответствующего эротизма[152]. Исследования, проведенные сексологом Томасом Лоури в 1980-е годы, подтвердили существование особой группы людей, твердо придерживающихся своей природной склонности. Получаемое ими специфическое наслаждение прямо связано с ощущением растягивания или наполнения в соответствующем органе. Лоури прислал мне экземпляр своей научной статьи и вопросник, с помощью которого собирал информацию. В пункте 12 нарисована рука, под которой подпись: «Укажите, проведя линию, насколько глубоким было проникновение». Разве всего этого недостаточно, чтобы сказать: анус, сколь бы чувствителен он ни был, не главное вместилище страстей для этих людей? И разве этого мало, чтобы понять: некоторые люди действительно наслаждаются, «исследуя горные края Колорадо»?[153]

Густав Симон – один из врачей этих людей. В 1873 году он первым стал говорить о «глубоком проникновении» всей руки, «густо смазанной маслом», в прямую кишку. Одновременно другую руку следовало прижимать к абдоминальной области – чтобы чувствовать внутренние органы и избегать неправильных действий. (Этот метод в наши дни применяют гинекологи, хотя обычно ограничиваются двумя пальцами.) Любая «боль в некоторых частях», как уверял читателей своих трудов Симон, была мимолетной[154].

Феномен возбуждения при растягивании прямой кишки Майк Джонс объясняет перекрестными нервными связями. Дефекация, оргазм и возбуждение, связанное с прямой кишкой, – процессы, подчиняющиеся крестцовому нервному сплетению. Существенное растягивание стенок вагины во время родов иногда способно вызвать оргазм. Как и – по крайней мере, в одном задокументированном случае – дефекация. Вот что отмечалось в работе Джереми Агню 1985 года, озаглавленной «Некоторые анатомические и физиологические аспекты сексуальных анальных практик»: «В процессе физического обследования гинекологи часто наблюдают сжатие ануса во время манипуляций с клитором». Читая, любопытствуешь: а кто же был гинекологом для Джереми Агню?

У меня вопрос, и я заранее прошу извинить меня. Если введение в ректум камней, бетона или чьих-то рук сулит экстаз, почему запор так для всех мучителен? Или нет? Существуют ли люди, способные получать сексуальное удовлетворение от ими же самими созданного «наполнителя»? Не добавляется ли к позыву отправиться в туалет внутренний импульс, обусловливающий сексуальную разрядку?

Я одолевала этими вопросами Уильяма Уайтхеда. «Многие висцеральные ощущения, по всей видимости, соотносятся с тем, что получило название двуликих функций», – несколько уходя от прямого ответа, говорил он, подразумевая удовольствие и боль, которые могут рождаться в одной и той же голове в одно и то же время. Но он обошел стороной вопрос, касающийся запора. Не желая даже частично мириться с противоречивостью происходящего, я перебросила мячик на сторону Майка Джонса.

«Думаю, тонкость в том, что запор крайне редко возникает по воле самого человека». Похоже, Джонс действительно близок к истине в том отношении, что сексуальное возбуждение зависит от самих людей и обстоятельств. Разница между пинг-понгом и сухим твердым калом в виде нескольких шариков равносильна разнице между половым актом и вагинальным ПАП-тестом[155].

Возможно, большинство поклонников «внутренней активности» извлекают удовольствие из смешения ректальных и анальных ощущений. А для чего еще изобретен анальный инструмент со всем богатством его гармоний? Джереми Агню пытается объяснить необычный феномен, привлекая в качестве сравнения шар из слоновой кости с прикрепленной к нему кетгутовой струной. «Шар оказывается в ректуме, а партнер в то же время касается натянутой струны, как смычок – струн скрипки. Вибрации, вызывающие определенные ощущения, передаются в анус и, соответственно, иннервированные органы нижней части тела», хотя и не без некоторого замешательства для соседних органов.

Я так и не спросила Родригеса о «замаскированной анальной манипуляции». (Термин указывает на получение сексуального удовлетворения при анальной деятельности, казалось бы, далекой от всякого эротизма. И вовсе не обязательно, хотя и возможно, разумеется, что подобная деятельность требует маскировки, как у героя «Одинокого рейнджера».) Мне кажется, никакое утаивание тут не нужно: у мужчин в тюрьме есть определенные, совершенно ясные потребности. Если заключенный прячет в прямой кишке iPhone, значит, девайс нужен лично ему или предназначен для продажи. Если же, с другой стороны, заключенный направляет туда же ручку от туалетной щетки, значит, он ищет чего-то более потрясающего и невыразимого. Об одном таком случае Родригес поведал: «Того парня на носилках с колесиками увезли. Ручка наружу торчала».

Я вспомнила о 402 камнях и сказала о них Родригесу.

«Кишка растянется. Не сомневайтесь».

Однако все вышенаписанное не снимает с повестки дня вопрос о террористе, взрывающем бомбу, размещенную в его пищеварительном тракте: подобные случаи уже задокументированы. Кишечные газы состоят в основном из водорода, у трети из нас смешанного с метаном. Оба газа горючи, и сей факт время от времени находит подтверждение при эндоскопическом обследовании. Вот пример из журнала Endoscopy, том 36. «При первой же искре, индуцированной в начале аргоноплазменной коагуляции, в ободочной кишке возник громкий взрыв». А вот что можно найти в томе 39: «При первой же попытке начать лечение одного из участков с ангиодисплазией послышался громкий хлопок взрывного характера»[156]. И под конец – выдержка из Gastrointestinal Endoscopy, том 6: «Авторы сообщают, что во время лечения первой из ангиодисплазий раздался громкий звук взрыва газа». Так-то вот: кишечный газ – не всегда хиханьки-хаханьки.

Глава двенадцатая

Извергающие пламя

Не шутите с водородом и метаном, особенно в самих себе!

Опасность, которую представляют воспламеняющиеся кишечные газы, была хорошо известна давно. Любой фермер вам скажет, что бактерии за какое-то время в состоянии разложить навоз на более простые вещества. Некоторые из них представляют ценность для сельского хозяйства в качестве удобрений, которые можно брать из ямы, где они образуются, и отправлять на поля с посевами[157]. Другие же – скажем, водород и метан – способны снести крышу скотного двора. Вот выдержка из радиопрограммы, посвященной безопасности сельскохозяйственного труда и мерам предосторожности, связанным с метаном. Ведущая Беатриса Поттер: «Он не имеет запаха. Он не имеет цвета. Он таится где-то рядом, но не оставляет следов».

Метан и водород становятся взрывоопасными при концентрации свыше 4–5%. Жидкая пена на поверхности ямы с навозом на 60 % состоит из метана. Возможно, фермеры и знают об этом, но их семьи – не всегда. Именно поэтому подразделение Миннесотского университета, отвечающее за распространение опыта и знаний в сельскохозяйственной отрасли, разработало учебный курс по технике безопасности, который включает в себя занятия со школьниками по программе «Игрушечное навозохранилище». Занятия предполагалось проводить в наглядной форме. («Вам понадобятся:…игрушечные корова, свинья и бык [в 1/32 натуральной величины], аквариум, один фунт сухого компостированного навоза… и шоколадные конфеты… чтобы создать подобие навоза на полу [опционально]»).

Как и «Игрушечное навозохранилище», толстый кишечник человека – уменьшенная разновидность того места, куда направляются и где скапливаются отходы биомассы. Это анаэробная среда. Иными словами, бактерии, производящие, в частности, метан, для своей жизнедеятельности не нуждаются в притоке кислорода извне. В этом хранилище процветают существа, участвующие в процессах брожения скопившихся отходов. Как и в навозной яме, микрофлора в толстом кишечнике перерабатывает биологические отходы, благодаря чему благоденствует и продуцирует побочные газообразные продукты. И в значительном объеме порождает водород. В человеческом организме бактериальный газ становится кишечным. Испускаемые вéтры на 80 % – водород. Примерно треть из нас «укрывают в себе» и бактерии, производящие метан – ключевую составляющую природного газа, который предлагают потребителям предприятия коммунального обслуживания. (И, возможно, две трети из нас таят в своих мыслях ложное опасение того, что наши «метановые выхлопы» горят синим пламенем – как газ в горелках газовых плит. Вынуждена огорчить: раскопки на YouTube к убедительным находкам в подтверждение данного мнения не привели.)

Способность метана и водорода воспламеняться отчасти служит причиной для убийственно затянутого очищения кишечника перед проведением колоноскопии. Обнаруживая во время обследования полип, гастроэнтерологи обычно сразу же убирают его, используя электрокоагуляцию для остановки кровотечения. И не желают беспокоиться о затаившемся где-то в складках кишечника горючем газе – как произошло во Франции летом 1977 года. В результате пациент погиб.

Пожилой человек 69 лет был доставлен в отделение Services des Maladies de l’Appareil Digestif (французский аналог «Гастроэнтерологии») больницы при университете города Нанси. Установив ток на уровень 4, доктор начал обычную полипэктомию. Спустя восемь секунд раздался внутренний взрыв. «Больного подбросило над столом для эндоскопии, – сказано в медицинском отчете, – и силой взрыва колоноскоп был выброшен наружу» (в переводе с французского, колоноскоп «вылетел из прямой кишки, как торпеда»).

Особенно странно в данном случае то, что пациент-француз следовал всем подготовительным процедурам самым педантичным образом. А виной всему оказалось слабительное. Медики использовали маннитол – сладковатый алкогольный раствор вроде сорбитола, по послабляющему действию сходный с теми веществами, которые есть в черносливе. Хотя кишечник пациента и не содержал фекальных масс, внутри оставались бактерии – голодная микрофлора, устроившая себе пир на маннитоле и выделившая водород в количестве, достаточном для возникновения в животе больного пожара «Гинденбурга»[158]. Пятью годами позже было проведено специальное исследование, в ходе которого выяснилось: взрывоопасные концентрации водорода или метана или смеси обоих газов образовывались в кишечнике шести из десяти пациентов, получавших на подготовительном этапе маннитол.

Разумеется, все вышесказанное – не повод для отказа от колоноскопии, если она вам предписана. Маннитол давно не в ходу: проводя эту процедуру, медики обычно вдувают в толстый кишечник воздух или негорючий углекислый газ – чтобы ликвидировать «карманы» с водородом или метаном. (Кстати, надувание толстого кишечника помогает врачам видеть, что именно они делают. И создает потрясающую волну газов, порожденных метеоризмом и громозвучно проносящихся через послеоперационную палату.)

За пределами тела кишечный водород и метан не представляют опасности. Испускаемые кишечником газы смешиваются с воздухом, и концентрация их снижается до уровня, заметно более низкого, чем порог воспламенения. Если провести поиск на YouTube по запросу pyroflatulence[159], то ссылки приводят к информации о газе, выдуваемом из тела – однако это обстоятельство не является первостепенно значимым.

На заре работы над космической программой NASA заметно раздражала и тревожила проблема метеоризма и горючих газов, которые могли бы исходить от астронавтов и скапливаться в небольшом и герметичном внутреннем пространстве космического корабля. В исследовании, представленном в 1960-е годы на конференции «Питание в космосе и связанные с этим проблемы пищевых отходов», было высказано предложение отбирать астронавтов из числа претендентов, «которые бы продуцировали [в процессе пищеварения] только небольшие количества метана или водорода или совсем не производили бы эти газы». В качестве консультанта по проблеме кишечного метеоризма и испускаемых людьми газов NASA привлекло к сотрудничеству Майкла Левитта (с ним мы еще встретимся). Левитт заверил: капсула космического корабля достаточно велика, и в ней хватает циркулирующего воздуха, чтобы кишечные «выхлопы» водорода и метана – с большой долей вероятности – не могли достичь уровня опасной концентрации. По вполне понятным причинам, NASA проявляло осторожность. Принятое ранее решение обеспечить стопроцентное насыщение воздуха в капсуле корабля кислородом привело к гибели всех троих астронавтов Apollo 1 – когда во время пробного пуска на стартовой площадке случайная искра вызвала лютый пожар на борту.

Одним ранним зимним утром 1890 года молодой британский фабричный рабочий приподнялся на кровати, чтобы узнать, который час. Рассвет еще не занялся, улицы Манчестера были темны, а ставни домов закрыты. Зажигая спичку, чтобы взглянуть на стрелки часов, он невольно рыгнул. «К его ужасу, – пишет д-р Джеймс Макнаут в British Medical Journal, – газы воспламенились, сильно обожгли ему лицо и губы, а затем подожгли усы».

Случаи «воспламеняющейся отрыжки» – а Макнаут приводит описание еще восьми подобных эпизодов – весьма озадачивали. Наиболее типичный из них состоит из двуокиси углерода (от газированных напитков) или воздуха, попавшего в желудок во время еды или питья. Обе эти субстанции не горючи. Желудок здорового человека, в отличие от кишечника, не производит водород или метан. Желудочный сок убивает микроорганизмы, а без них продукты ферментации не выделяются. Даже если предположить, что некоторое количество бактерий в желудке и выжило – а мы уже знаем, что существуют твари, которые на это способны, – еда в виде химуса (или пищевой кашицы) следует далее в тонкий кишечник слишком быстро, чтобы процесс ферментации дал ощутимый результат.

За пределами тела кишечный водород и метан не представляют опасности. Испускаемые кишечником газы смешиваются с воздухом, и концентрация их снижается до уровня, заметно более низкого, чем порог воспламенения.

Макнаут прибег к помощи своего желудочного зонда. С тех пор как фабричный рабочий в последний раз ел, прошло уже пять часов – этого времени, как правило, вполне достаточно, чтобы желудок завершил свой труд и отправил химус в тонкий кишечник. Однако в нем обнаружились полторы пинты[160] супообразной жидкости с кислым запахом и более плотные отложения из остатков еды в виде отдельных образований – grumous[161]. И еще там был газ, много газа, похожего на шапку вспенившихся пузырьков. Они пенились и лопались точно так, как если бы составляли содержимое колбы в лаборатории какого-то полоумного ученого-экспериментатора.

Нужно было определить, что это за газ. Макнауту оставалось только одно: собрать немного его, копящегося над пеной в сосуде с желудочной жидкостью, и поджечь. Однако забавами тут и не пахло. На следующий день рабочий опять пришел к Макнауту. Чтобы вытеснить накопившийся снова газ, в дуривший желудок через зонд стали заливать воду. После чего врач поднес огонек к невидимой газовой струе, вырывавшейся изо рта пациента. «В итоге… вспыхнуло пламя, размеры которого были опасны как для больного, так и для меня самого», – вспоминал Макнаут. Возможно, я что-то и домысливаю на свой лад, но мне кажется, в описании происшествия, сделанном Макнаутом, проглядывает не вполне подавленное в юные годы веселье школьника. Во всяком случае, стиль его заметок отличается от той солидно-благосклонной манеры, что, несомненно, продолжала традиции Гиппократа и была характерна для British Medical Journal. Боюсь, если бы мне выдали врачебную лицензию, была бы я доктором Макнаутом.

Как выяснилось, из-за сужения пилоруса – нижнего желудочного сфинктера[162] – пища задерживалась в желудке молодого человека намного дольше положенного времени. Вдобавок, Макнаут заявил, что ему удалось выделить культуру бактерий, устойчивых к воздействию кислотной среды и производящих в процессе своей жизнедеятельности газообразные продукты. Углеводистая пища вкупе со временем и теплом тела в равной мере стимулировали порождаемое микроорганизмами брожение.

Желудок здорового человека, в отличие от кишечника, не производит водород или метан. Желудочный сок убивает микроорганизмы, а без них продукты ферментации не выделяются.

Эта история подстегнула мой интерес к коровам. Как мы уже выяснили ранее, рубец – это большая ферментационная емкость, огромное обиталище бактерий. Корова на выпасе способна ежедневно продуцировать сотни галлонов метана, обычно выходящих через ротовую полость. Напрашивается мысль, что в качестве вечернего развлечения скучающей сельской молодежи эта огнеопасная отрыжка вполне могла бы, если ухватить суть дела, соперничать с опрокидыванием коровы[163]. Но как получилось, что, проведя детские годы в Нью-Гемпшире, я никогда не слышала о коровьей отрыжке? Ответ нашелся у моего приятеля Эда Депетерса. Когда жвачное животное начинает пучить и объема рубца перестает хватать, оно действительно дает выход некоторому количеству метана, однако особым образом. Вместо того чтобы отрыгивать, корова, например, «переключает трубопровод», отводя газы вниз и направляя в легкие. И затем спокойно выдыхает. А, скажем, для вилорогой антилопы в саванне подобный способ может быть ключевым условием выживания. «Копытные животные в дикой природе, – поясняет Депетерс, – имеют обыкновение находить скрытое место где-нибудь в сторонке, чтобы без помех пожевать свою жвачку. Если лев, шествующий по соседству, услышит громкое хуу-ррп… Прости-прощай, антилопа!»

Поскольку некоторые из моих читателей, возможно, более, чем кто бы то ни было, пожелают вырваться на пастбище с зажигалкой в кармане и преступным умыслом сыграть шутку с одомашненными парнокопытными, позвольте мне добавить еще и вот что: попытка поджечь коровий выдох не произведет фонтан огня, как в случае с пациентом Макнаута. Из-за описанного выше механизма. Благодаря этой метан-отводящей системе, все, что может воспламениться, корова переводит в негорючие газы и только тогда выдыхает. Чтобы устроить взрыв, необходима отрыжка определенной концентрации и состава. А коровы оной не страдают.

Змеи, впрочем, тоже. Однако при определенных обстоятельствах они способны изрыгать пламя буквально в мифических объемах. Но чтобы покопаться в этом деле, мы должны покинуть Эда Депетерса с его унавоженными сапогами и крышкой-заглушкой в коровьем боку и вернуться в Алабаму – к нашему старому знакомому специалисту по змеиному пищеварению Стивену Секору. Для начала немного предварительной пояснительной информации. У многих травоядных рубца нет, поэтому ферментация происходит в слепой кишке – это своего рода карман, расположенный на стыке тонкого кишечника и ободочной кишки. Именно эти травоядные – назову для примера трех: лошади, коалы и кролики – имеют более крупную, чем у других, слепую кишку, или цекум. Питоны и боа-констрикторы тоже обладают увеличенной слепой кишкой. Сей факт представляется Секору крайне странным, поскольку эти змеи – плотоядные. Зачем, удивляется он, мясоедам требуется та часть пищеварительной системы, которой пользуются «вегетарианцы»? Вероятно, предполагает он, у этих змей в процессе эволюции слепая кишка развивалась таким образом, чтобы они имели возможность усваивать и ту часть питательных веществ растительного происхождения, которая остается в желудках их жертв.

Змеи при определенных обстоятельствах способны изрыгать пламя буквально в мифических объемах.

Для проверки своей теории Стивен в лаборатории в Алабамском университете скармливал крыс[164] некоторым из питонов, а затем проверял последних на хроматографе, предназначенном, в частности, для анализа химического состава газов. Секор отслеживал уровень водорода в воздухе, выдыхаемом змеями в течение четырех дней после кормежки. Прибор действительно указывал на определенный всплеск, но этот пик возникал задолго до того, как съеденная крыса могла добраться до слепой кишки питона. Тогда ученому подумалось, что этот скачок нужно рассматривать как результат разложения, в процессе которого перевариваемая и выделяющая газ крыса давала в утробе удава эффект вспучивания. «Одно вело к другому», – замечает Секор (это у него такая манера сообщить, что он измерил, сколько водорода может выделять раздутый труп крысы). И его подозрения подтвердились. Уровень водорода оказался «выше крыши». И тогда Стивену явилось озарение: преданию об огнедышащих драконах можно найти биологически обоснованное объяснение… Не бросайте читать. Дальше будет круто.

Отмотайте ленту времени на несколько тысяч лет назад и представьте, что вы, одетый в меховые шкуры, тащите в родную пещеру питона, только что добытого вами на охоте. Правда, выражение «на охоте», применительно к вам, вероятно, не очень точное. Питон только что принял в себя целую газель и потому находился не в том положении, чтобы сражаться или спасаться бегством. А вы как раз свернули в нужную сторону и – вот она, неандертальская турдукен[165]. Или – газельтон. То обстоятельство, что газель уже как будто начала перевариваться, не слишком вас беспокоило. Первобытные люди охотились не только за свежатиной – они не брезговали и падалью. Соответственно, были привычны к мясу с душком. Однако ключевой момент в нашей истории связан все-таки с газами, образующимися в процессе разложения пищи в чьей-то утробе. Поэтому я снова возвращаюсь к Секору.

«Так что этот питон полон газа. Вы укладываете добычу поближе к костру, ибо собираетесь поужинать. Кто-то пинает дохлое чудовище или просто наступает на него – и весь накопившийся водород вырывается из его пасти». Водород – как в наши дни знаем вы и я, но еще не знали наши пращуры в эпоху плейстоцена – возгорается при концентрации, превышающей 4 %. И, как установил Секор, образующийся при разложении животного водород может достигать концентрации около 10 %. Стивен издает огнеметный звук: вуу-ууушш! «Вот вам и огнедышащий змей. А теперь вообразите, какие сказания об этом слагались. Через пару тысяч лет вы бы и сами стали легендой». Самые древние истории об извергающих пламя драконах родом из Африки и Южного Китая, где полным-полно гигантских змей.

Глава тринадцатая

Как пучило мертвеца

И другие истории в продолжение изысканий, связанных с метеоризмом

Качество материала – вот что позволило майлару вытеснить латекс при изготовлении запускаемых на вечеринках надувных воздушных шаров, а затем обеспечило ему прочное место в современных исследованиях, связанных с изучением метеоризма. Майлар воздухонепроницаем. Наполненный гелием шар из него способен плавать в атмосфере еще долго после того, как вас уже выпишут из больницы. Шар из майлара, надутый мной в 1995 году в рамках исследования кишечных газов, возможно – если кто-нибудь поймает его, – все еще содержит мои выхлопы после употребления в кафетерии Регионального центра Клигермана, где лечат болезни пищеварения, 300-граммовой порции некоего приправленного чили блюда.

Алан Клигерман – это Клигерман из одноименного Центра. Вместе с тем Алан Клигерман – это Ak из AkPharma, компании, основавшей Центр и создавшей Beano[166]. Активный ингредиент Beano – энзим, способный расщеплять некоторые углеводы сложного состава, называемые олигосахаридами. Они содержатся в большинстве бобовых. В вашем кишечнике тоже есть этот энзим – благодаря живущей там микрофлоре. Тонкий кишечник человека способен абсорбировать эти сложные углеводы, поэтому они туда и поступают – чтобы бактерии и энзимы их расщепили, выработав в процессе переработки большое количество водорода. Проще говоря, от бобов и фасоли всех нас пучит. А вот добавление Beano к соусу чили предотвращает избыточное газообразование. Beano – своего рода суррогат пищеварительной деятельности, предваряющий поглощение бобов.

Когда-то, в процессе подготовки материала для журнала, я беседовала с Клигерманом в его лаборатории. Заметки с этой встречи и расшифровка интервью у меня сохранились – как и птичка Beano на ветровке, которую вручил мне Алан[167]. Но детали затерялись в тумане. Помню, я ела что-то, тщательно дозированное, под соусом чили и сидела при этом за столом в компании Клигермана и Бетти Корсон, отвечавшей за работу горячей линии Beano. Записи в моем рабочем блокноте свидетельствуют: там был еще мужчина по имени Лен. Мои сотрапезники тоже ели что-то под соусом чили, хотя и не входили в число участников эксперимента. Они просто любили бобы или им приходилось их любить, поскольку AkPharma закупала бобы в большом количестве и банки с ними частенько обнаруживались в кухонных шкафах сотрудников.

«Открывая банку с черными бобами, – проговорила Бетти, – я съедаю все без остатка».

Лен покивал. «Обычно я беру банку печеных бобов. Выливаю жидкость. А оставшееся я часто ем во время ланча. Ненавижу, когда их всюду суют, но я из той половины американцев, кому бобы не причиняют беспокойства».

Когда кто-то из сотрудников AkPharma говорит, что «бобы не причиняют беспокойства», то речь – не о смущении из-за метеоризма и соответствующих звуков и запахов. (Водород и метан не пахнут, не забывайте.) «Беспокойство» в данном случае связано с болью и дискомфортом, причиной которых служат скапливающиеся в кишечнике газы. Когда в нем возникает вздутие, рецепторы растяжения стенок активируются и посылают соответствующие сигналы в мозг. Последний переадресует их нашему Я в виде болевых ощущений. Как и любая боль, это сигнал тревоги, элемент системы предупреждения. Растяжение стенок кишечника может предвещать разрыв внутреннего органа, поэтому наш мозг твердо знает: о происходящем там, внизу, нужно уведомить хозяина.

Врачи советуют пациентам с заболеваниями коронарных артерий избегать жиров и красного мяса, взамен вводя в рацион бобы – как источник протеинов.

Чем человек старше, тем «ленивее» мышцы его кишечника и тем легче там скапливаются газы. Как весело отметил Лен: «Мы дряхлеем и становимся мягкотелыми – как внутри, так и снаружи». 60 % потребителей Beano – люди в возрасте более 55 лет. Врачи советуют пациентам с заболеваниями коронарных артерий избегать жиров и красного мяса, взамен вводя в рацион бобы – как источник протеинов. «Некоторые из этих больных снова приходят к докторам, – утверждает Клигерман, – с жалобами на то, что еще немного, и газы в кишечнике доведут их до второго сердечного приступа». В 1980-е годы (с их повальным страхом перед жирами) кардиологи раздавали пациентам на пробу бутылочки с Beano, как хэллоуиновские конфетки.

Вторая группа пищевых продуктов, способных портить жизнь людям среднего возраста, – молочные. Около 75 % жителей Азии, афроамериканцев и коренных жителей американского континента испытывают недостаток лактазы – фермента, синтезируемого в тонком кишечнике и способного расщеплять лактозу, или молочный сахар. Среди европеоидов таких людей только 25 %. Многие могут усваивать молоко в детстве, однако с годами теряют эту способность. «Если вы уже вышли из возраста сосунка, – говорит Клигерман, – нет никаких биологических причин, обусловливающих необходимость усваивать лактозу». Даже если дело не только в «невидимой руке» молочного лобби и неустанных попытках увеличить объем продажи молочных продуктов, взрослый человек, пьющий молоко стаканами, может, в определенном смысле, выглядеть в Америке – как, впрочем, и во всем мире – достаточно странно.

Молочные продукты – лишь часть биологического заговора, в который входят и бобовые. Злокозненные углеводы попадают в ободочную кишку почти нетронутыми, поскольку тонкий кишечник не может расщепить их на что-то, полностью усваиваемое. Микроорганизмы, живущие в толстом кишечнике, дорываются до них и пируют всласть, одновременно порождая облака водорода. Гастроэнтерологи легко диагностируют плохое усвоение лактозы (как и клейковины, к слову). В районе Калифорнийского залива, где я живу, люди предпочитают самодиагностику. Ну и ошибаются в постановке диагнозов, конечно. «Молочный сахар часто сопутствует молочному жиру, а избыток жира вредит кишечнику, – говорит гастроэнтеролог Майк Джонс. – Люди, заявляющие о собственной непереносимости лактозы, как правило, твердят и о неспособности хорошо усваивать клейковину. Однако в большинстве случаев не приводят подтверждений ни того, ни другого».

А вот истинное нарушение усвоения лактозы никому не в радость. Именно оно послужило источником вéтров, испускаемых пациентом, чье имя скрывалось под псевдонимом А. О. Сутольф и чей случай в 1974 году нашел отражение на страницах величественного New England Journal of Medicine. Личность мистера Сутольфа и по сей день остается тщательно охраняемым секретом. Однако известно, что он испускал кишечные газы 34 раза в день. Для сравнения: взрослый человек, нормально переносящий лактозу, должен пукать в среднем не более 22 раз в день с пиковой нагрузкой, отмечаемой дважды: спустя пять часов после ланча и через такое же время после обеда[168]. Лен утверждает, что пятичасовой пик пополудни – по крайней мере, отчасти – носит искусственный характер, являясь продуктом исключительно антропогенной деятельности. «Пока вы на работе, вы все держите в себе. Но как только садитесь в машину, чтобы ехать домой, все вырывается наружу».

В этот момент Клигерман насупился. Немного раньше Лен попытался рассказать историю, начинавшуюся словами: «Жил на одном этаже со мной новичок-первокурсник…» Однако Алан рассказчика словно холодной водой окатил: «В этом нет ничего смешного».

Когда Клигерман встал, чтобы ответить на телефонный звонок, я быстренько придвинула стул поближе к Бетти Корсон. Я жаждала узнать, кто в последнее время звонил на горячую линию Beano. Бетти поведала об одной даме, чей парень имел привычку постоянно съезжать на обочину, чтобы «проверить воздух в шинах». Наиболее типичные звонки поступают от женщин, большей частью, принадлежащих к тому же поколению, что и моя мать, и желающих, чтобы никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не мог их слышать. Или от той мучимой газами сестры из монастыря Святого Духа, звонившей в этот день утром. «Она говорила очень спокойно», – добавила Карсон.

Но почему бы просто не обходиться без бобовых? Некоторые люди не могут, уверяет Бетти. Я сподвигла ее привести хотя бы один пример того, как человека что-то заставляет есть бобы. Она начала издалека и напомнила о «любителях пережаренных бобов»[169]. Эти «гурманы» существуют, и они звонят на горячую линию фирмы. «Вы представляете? – она хлопнула ладонью по столу ей-богу!» В отсутствие Клигермана застольная беседа несколько утратила общее направление.

Могу привести пример того, как бобы приходится есть вопреки своей воле. Осужденных, находящихся в одиночных камерах государственных тюрем, иногда кормят одной и той же – питательной, но абсолютно неаппетитной – пищей, называемой Nutraloaf[170]. (Среди тех, кому дают эту «пищу», нередко находятся и те, кого интересовало чужое столовое серебро. Nutraloaf – это именно то кушанье, которое можно брать из миски и есть прямо руками). Бобы – неизменно основной ингредиент. К ним добавляются хлебные крошки, мука из грубой пшеницы с отрубями и капуста – все эти компоненты известны как основные продукты, вызывающие метеоризм.

Заключенные из нескольких тюрем подавали в суд на том основании, что «хлеб» такого рода трижды в день – явная жестокость и форма наказания, выходящая за пределы общепринятых норм. В посвященной этому предмету статье, которую я читала, говорилось в основном о вкусе. Однако немолодые сидельцы могли бы, пожалуй, выступить со своим судебным иском, напирая на боль от избыточных кишечных газов. Возвращаясь к столу, Клигерман нес с собой нечто, выглядевшее коробкой из-под картофельных чипсов, к которой была подсоединена дыхательная трубка – наподобие тех, что используются для ныряния в неглубоких местах. Он пояснил: прежде чем я начну есть бобы, ему необходимо снять базовые показания. И протянул прибор мне: «Когда будете выдувать…»

Да нет, не похоже, чтобы Клигерману нужен был сленг в разговоре о вéтрах. И вскоре стало ясно, что эта трубка, как и всякий шноркель[171], предназначена для «верхнего этажа», а не для «нижнего». Мне как-то полегчало, но при этом я чувствовала и некоторое разочарование: всего-то тест на уровень водорода в выдыхаемом воздухе. Возможно, вы слышали, что этот показатель позволяет до некоторой степени судить о содержании водорода в газах, отводимых через прямую кишку. Это происходит потому, что определенный процент водорода, продуцируемого в толстом кишечнике, поступает в кровь, достигает легких и затем выдыхается. Такая проба и дает исследователям метеоризма простой и надежный метод измерения уровня газообразования, не требующий ни от кого пукать в специальный баллончик.

Хотя… Вплоть до 1970-х так все и делалось. Ушедший на покой специалист по бобам рассказал мне о том, как проект по исследованию метеоризма проводил человек с исключительно подходящим случаю именем – Колин Лики[172]. Дело происходило в центре по изучению питания в английском городке Чиппинг-Кэмпден близ Стратфорда-на-Эйвоне. Была бы я обычной туристской, так, должно быть, и не пошла бы к Шекспиру, а направилась бы прямиком в Чиппинг-Кэмпден – чтобы, как говорится, бросить взгляд[173].

«Люди разгуливали в особых длинных платьях-накидках – позвольте сказать, речь, вероятно, идет о больнице, а не о бальной зале – с трубками, исходящими снизу, обернутыми кольцом вокруг тела и подсоединенными к баллонам». Если вернуться на землю Соединенных Штатов, то в 1941 году Д. М. Бизелл и Э. К. Айви использовали похожие приспособления. «Газы отводились посредством трубки (тип 22 French), вводимой в прямую кишку примерно на 10 см и подсоединяемой другим концом к емкости со стенками из толстой резины. Чтобы зафиксировать трубку в нужном положении, применялась широкая резиновая лента, используемая в стоматологической практике. Трубка закреплялась в том месте, где выходит из ректума, и располагалась вдоль ягодичной складки. С помощью клеящей ленты, охватывающей нижнюю часть абдоминальной области и поясницы, трубка удерживалась в неподвижном состоянии. Благодаря этой методике больные могли находиться на амбулаторном лечении, испытывая на удивление незначительный дискомфорт».

Однако исследователи обманывали сами себя, утверждает Майкл Левитт. «Ректальная трубка, – писал он в статье 1996 года, – в действительности создает дискомфорт, служит противоестественной заглушкой и не может быть использована в течение длительного времени, если пациенты ведут активный образ жизни». По его мнению, для определения объема кишечных газов предпочтительнее применять метод «флатографической записи», при котором пациент отмечает в специальном журнале самоконтроля каждый «выпуск». Однако метод этот недостаточно надежен, поскольку у разных людей объем испускаемых газов может варьироваться в широких пределах в зависимости от… как бы поделикатнее сказать? В зависимости от того, кто выступает в главной роли – муж, например, или, скажем, свекровь. И еще в зависимости от того, совершают ли люди «выхлопы» в свое удовольствие или пытаются их сдерживать, а также позволяют ли они газам вырываться на волю множеством небольших порций, повышая тем самым общий уровень флатографических показателей.

Лен отметил, что сходный недостаток характерен и для дыхательной пробы на содержание водорода. Когда люди, в первую очередь женщины, сдерживают выделение кишечных газов обычным путем, то последние всасываются в кровь в большей мере, чем обычно. Как следствие, «их уровень в выдыхаемом воздухе выше». Цифры, говорящие о наличии водорода в выдыхаемом воздухе, становятся неоправданно завышенными и в некоторых случаях ведут к противоречащему здравому смыслу выводу о том, что женщины более склонны к метеоризму, чем мужчины.

«Это верно, Алан?»

Клигерман помешал бобы с соусом чили в своей тарелке. «Не знаю, Лен. Я не знаю, какова судьба кишечных газов, которые подавляются и не находят выхода».

Ректальные отводные трубки и мешочки для сбора выдыхаемого водорода не лишены недостатков, однако все это представляет собой усовершенствованные варианты давно открытой методики. Одну из первых известных нам попыток провести изучение кишечных газов осуществил парижский врач Франсуа Мажанди. В 1816 году он опубликовал научную статью, озаглавленную «Заметки о кишечных газах здорового человека». Название, впрочем, вводит в заблуждение, поскольку человек, о котором идет речь, хотя и вправду не страдал от болезней, однако был мертв и лишен головы. «В Париже осужденные на казнь, – писал Мажанди в своих Annales de Chimie et de Physique, – обычно за час или два до исполнения приговора получают легкую еду». И немного красного вина. Как это по-французски! «Таким образом, в момент смерти пищеварение находится в самой активной фазе». В период между 1814 и 1815 годом отцы города Парижа, позже, кажется, тоже не сносившие головы, дали согласие на доставку тел четырех гильотинированных осужденных в лабораторию Мажанди для изучения химического состава кишечных газов. С момента, когда падал нож гильотины, проходило от часа до четырех – и Мажанди получал возможность извлекать скопившиеся газы в четырех участках желудочно-кишечного тракта, исследуя, по возможности, то, что было в его силах.

Один из доставленных к Мажанди и «вскрытых» в его лаборатории, во время последней трапезы получил чечевицу. Я было предположила, что именно у этого несчастного и выявили наивысший уровень водорода: бобовые, как мы уже поняли, служат самым значительным источником углеводов, не усваиваемых в тонком кишечнике – на радость голодным бактериям в толстом. Как ни странно, но наивысший уровень водорода оказался у заключенного, получившего в качестве еды pain de prison et du fromage de Gruyure. То есть, сыр грюйер и «тюремный хлеб». Неужели парижские тюремщики потчевали осужденных едой Nutraloaf того времени? Возможно, и нет. Плохо усвояемые углеводы из пшеницы для многих людей служат явным источником метеоризма. И если вы собираетесь умереть через два часа, нет никакой причины набивать желудок хлебом.

Но вот что изумляет меня в Мажанди, кроме его пылкой тяги к пролитой на казни крови. Используя лишь средства, доступные в 1814 году, он умудрился определить сероводород – газ, который, как правило, составляет одну десятитысячную всех газов, продуцируемых в толстом кишечнике человека. Вполне вероятно, инструментом в этом деле для Мажанди служил его собственный нос. Наша обонятельная система чует вонь тухлых яиц, то есть улавливает запах сероводорода в почти несущественной концентрации: 0,02 части на миллион. Но даже существуя лишь в следовых концентрациях, сероводород, по словам Майкла Левитта, «является наиболее важным компонентом, обусловливающим характерный запах кишечных вéтров». Что ж, кому и знать, как не ему.

Глава четырнадцатая

Если запахло чем-то недобрым…

Способны ли ядовитые газы не только травить нас?

Не так уж и стремился Майкл Левитт поразить весь мир, разобравшись во всех таинствах метеоризма. Идею подсказал его научный руководитель. В то время газовый хроматограф только-только начинали использовать в качестве лабораторного оборудования. Поэтому мало кто был готов проявить должную изобретательность или обладал достаточно крепкими нервами, чтобы применить новую технологию к человеческим «эмиссиям». «Он позвал меня к себе в кабинет, – вспоминает Левитт, – и сказал: полагаю, вам следует заняться изучением газов». Я спросил: «Почем именно этим?» Он ответил: «Потому что вы пока не многое знаете, а если возьметесь за исследование газов и что-нибудь откроете, это, по крайней мере, будет что-то новенькое, и вы получите возможность сделать научную публикацию».

По теме метеоризма Левитт опубликовал уже 34 работы. Он установил, какие три сернистых газа обусловливают характерных запах вéтров. И доказал, что всему виной именно скапливающийся в кишечнике метан, а вовсе не входящие в состав пищи клетчатка или жир. Но что в данной связи еще примечательнее, так это изобретенные им «панталоны» из майлара для «улавливания» флатуса – газов, порождаемых метеоризмом.

«Даже и теперь, – говорит Левитт, подразумевая свои исследования газообразования, – эта новация затмевает все остальное». Мы расположились в конференц-зале, что находится этажом выше его лаборатории в Медицинском центре Миннеаполиса. Улыбка у Майкла какая-то кривобокая и будто глуповатая, а внешность – невыразительная. Начав писать эти строки, я так и не смогла припомнить, были ли у него волосы с проседью. Потому и зашла на страницу Google Images – чтобы найти его фотографию. В результате обнаружила изображение консервной банки с печеными бобами.

Впрочем, вот вам – просто для сведения – перечисление некоторых других достижений Левитта, которые можно считать его вкладом в медицину. Именно он предложил дыхательную пробу на содержание водорода – этот тест первоначально мыслился не как метод оценки уровня газообразования в толстом кишечнике, но как средство диагностики недостаточного усвоения углеводов в тонком. Он развенчал потуги создать диету на основе «непоглощаемых» углеводов. И показал, что изгибающиеся движения ворсинок кишечника – ключевой фактор «перемешивания» пищи и здорового поглощения нутриентов. «Я написал книгу о перемешивании химуса в кишечнике».

Задав вполне достаточное количество вопросов относительно кишечного перемешивания, я рассудила, что могу спросить, как бы мне взглянуть на майларовые панталоны.

Левитт создал эту одежку для парочки штудий с двоякой целью. Во-первых, чтобы установить, какие именно газы ответственны за вредную составляющую флатуса. А во-вторых, чтобы проверить на практике «оборудование», призванное эти газы адсорбировать. Иначе говоря, выяснить, поверхности каких веществ и устройств способны эти летучие субстанции улавливать и переводить в связанное состояние. Майкл тогда не знал точно, где и что искать, но раскопал фотографию женщины, служившей в лаборатории моделью. В ненадутом состоянии эти панталоны выглядят гораздо более комфортными, чем я себе представляла. Они сделаны из чего-то серебристого, складчатого и светоотражающего – материал напоминает тот, в который упаковывают печеный картофель.

Я спрашиваю Левитта, трудно ли было найти добровольцев для участия в исследованиях метеоризма. Нет, не трудно. Отчасти потому, что подопытным платили. Люди, готовые уступить немного собственных кишечных газов, более или менее похожи на тех, кто не прочь сдать за определенную плату свою кровь.

«А вот что оказалось непростым делом, – делится Левитт, – так это поиск судей». Майкл имеет в виду экспертов, которые могли бы судить о запахе, «понюхав раз-другой» и выстроив «рейтинг вредоносности» – от «лишенного запаха» до «отвратительного», причем для каждого из 16 «флатусных доноров»[174]. Гипотеза была такова: вредоносность должна коррелировать с тремя сернистыми газами. И действительно коррелировала.

Заинтересованный в выяснении, в какой мере различные сернистые газы обусловливают общий букет флатуса, Левитт приобрел образцы трех газов у поставщика химреактивов. Судьи-оценщики сошлись на следующих дескрипторах. «Тухлые яйца» – для сероводорода, газа, в наибольшей степени определяющего зловоние. «Гнилые овощи» – для метантиола. И «сладковатый» – для диметилсульфида. Среди не столь важных компонентов, тоже, однако, вносящих свою лепту, – метилмеркаптан. Именно три основных газа – во множестве комбинаций, порой едва отличных друг от друга в качественном и количественном отношении, – и создают бесконечное разнообразие запахов, свойственных кишечному метеоризму. По меткому замечанию Алана Клигермана, «запах вéтров столь же специфичен, как и отпечатки пальцев». Впрочем, в отличие от «пальчиков», эти «следы» труднее выявлять – даже присыпая их специальным порошком.

Широкое разнообразие запахов, характерных для кишечных газов – в зависимости как от конкретного человека, так и от съеденного, – порождает проблему на втором этапе исследований, когда необходимо выработать критерии оценки веществ, способных уничтожать вредные запахи. Какой запах – и чего? – следует приписать вéтрам, типичным для среднестатистических американцев? Как выясняется, никто не знает. Используя в качестве основы для «рецепта» соотнесенные с определенными объемами данные хроматографа, а в качестве компонентов «сырья» – полученные химическим путем газы, Левитт изготовил в лабораторных условиях смесь, которую эксперты находили «объективно схожей по запаху с кишечными газами». Словно войдя в роль инженера-новатора, Майкл сотворил микст, аналогичный кишечному метеоризму. Этот «искусственный флатус» и пустили в дело, изучая его воздействие на различные предметы, созданные с использованием активированного угля – включая нижнее белье, прокладки с клейкими краями и подушечки для стульев. (Как известно, активированный уголь эффективно поглощает сернистые газы. Воздух, циркулирующий в космических скафандрах NASA, фильтруется через активированный уголь, чтобы кишечные газы не овевали лица космонавтов трижды в минуту, когда работа в открытом космосе уже близится к концу.)

Воздух, циркулирующий в космических скафандрах NASA, фильтруется через активированный уголь, чтобы кишечные газы не овевали лица космонавтов трижды в минуту, когда работа в открытом космосе уже близится к концу).

В отдельном исследовании, в котором имитировались те же условия отхождения газов, что и при обычном образе жизни, Левитт клейкой лентой прикреплял трубку к анусу испытуемого – но поверх прокладки с активированным углем. (Подушечки удерживались на месте ремешками). Затем участник эксперимента надевал поверх всего еще и майларовые панталоны – независимо от того, какие предметы проходили пробу. Наконец, ассистент герметизирующей лентой приклеивал нижние «раструбы» панталонов и их пояс-резинку к коже добровольца. Майкл щелкал включателем – и по трубке в течение двух секунд проносились примерно полчашки (100 миллилитров) синтезированных кишечных газов: так ученый представлял себе объем и продолжительность типичного пуканья. «Сразу же после подачи газа, – писал Левитт в своей заключительной статье, – воздух, наполняющий [майларовые] панталоны, перемешивался в течение 30 секунд посредством энергичной пальпации». По словам ученого, видеозаписи у него нет. На последнем этапе в специальный «порт» майларовых панталонов вставлялась спринцовка – чтобы взять на пробу и измерить тот остаточный газ, который не был уловлен и адсорбирован фильтрующим слоем древесного угля.

Особая проблема, как обнаружилось, заключалась в том, чтобы полностью направить поток газов в фильтрующий компонент: в герметичном космическом скафандре этого добиться просто, а вот в обычном деловом костюме – не очень. Подушечки для сидений оказались почти бесполезными, и в большинстве случаев «оборудование захвата» удерживало всего около 20 % сернистых газов. Прокладки в нижнем белье давали уровень потерь от 55 до 77 %. То есть эффективность «накопления» была близка к обычному рассеиванию вéтров, а не к концентрации их в нужном месте. Мужские трусы ценой в 70 долларов показали себя с лучшей стороны, удерживая во внутреннем объеме фактически весь выделяемый сернистый газ – хотя и оставалось неясным, насколько они нóски. Да, и к слову: принимая во внимание уровень цены и самооценки, эта разновидность нижнего белья, вероятно, будет пользоваться ограниченным спросом.

В качестве альтернативы нижнему белью с прокладками из активированного угля можно глотать таблетки. Особенно беспокоиться не стоит, поскольку Левитт провел исследования и на этот предмет. Таблетки активированного угля, правда, «не оказывают заметного влияния на отхождение фекальных газов». По мнению Майкла, к тому времени, когда они доходят до прямой кишки, их связующая способность исчерпывается.

С другой стороны, таблетки с висмутом – Левитт изучил и такую возможность – стопроцентно устраняют запах сернистого газа. Висмут – составная часть препарата Pepto-Bismol. Его суточные дозы могут вызывать раздражение кишечника – в отличие от субгалата висмута, служащего активным ингредиентом в таблетках Devrom. Его еще называют «внутренним дезодорантом».

Прежде я никогда не слышала о препарате Devrom. Возможно, потому, что большинство массовых журналов часто отказываются поддерживать прямые рекламные кампании[175]. Президент Devrom Джейсон Михалопулос переслал мне по электронной почте полноцветное рекламное объявление, которое он мечтал разместить на страницах Reader’s Digest и журнала Американской ассоциации пенсионеров. Улыбающаяся пара, мужчина и женщина с сединой в волосах, стоят, взявшись за руки, а поверх них – жирным шрифтом: «Беспокоят метеоризм и запах? Ничуть – с тех пор, как мы начали применять Devrom!» В редакциях Михалопулосу говорили, что он не должен использовать слова «метеоризм и дурной запах», а также слово «стул». Один из журналов предложил изменить рекламный слоган – чтобы продукт «устранял кишечные газы». Однако Devrom действует иначе. Устраняет газы Beano. Так что, если вы не читаете Journal of Wound Ostomy & Continence Nursing[176] или International Journal of Obesity Surgery, не видать вам и счастливой пары пенсионеров, улыбающихся благодаря регулярному приему «внутреннего дезодоранта» марки Devrom.

Неприятные ректальные газы – табу для рекламы в СМИ, и оно более стойко и долговременно, чем реклама презервативов или вибраторов. При том что необходимость вторых беззастенчиво внушается аудитории кабельных каналов телевидения (хотя сами предметы все еще прячутся за столетней давности эвфемизмом «массажеры»). Михалопулос говорил мне, что редакторы CNBC, заинтересованные в производстве передач о самых причудливых видах деловой активности, отказались предоставить эфир для рассказа о фирме Parthenon – семейной компании, производящей Devrom. «Люди ничего не желают слышать о метеоризме», – сказал он и быстро добавил, что имел в виду только само слово. Во всяком случае, люди думают, что «нельзя такого делать» – и все тут.

Но, даже осознавая всю силу негласного запрета, я хотела бы знать, кто согласился позировать для рекламы Devrom? Сколько нужно заплатить тем, кто готов предстать на полноцветной рекламе в журнале, который читают по всей стране, и говорить о скверном запахе, вызываемом собственными кишечными газами?

«Да я и сам поразился бы, найдись кто-нибудь, желающий позировать в такой рекламе, – признавался Михалопулос. – Это фото из наших общих заготовок». Иными словами, на той картинке – люди, согласившиеся за определенную плату сфотографироваться и не знавшие, как именно впоследствии будет использовано их изображение. Той паре на снимке, о котором мы говорим, вероятно, и в голову не приходило, каков замысел фотосессии. Вывод: подумайте дважды, прежде чем подписывать соглашение о готовности быть фото моделью[177]. Большинство потребителей Devrom – люди, пищеварение которых требует особого отношения. Объем их желудков сокращен благодаря специальным скобам или операции шунтирования (в обоих случаях – для уменьшения общего веса). А иногда у них удалена бóльшая часть кишечника, и выделение происходит во внешнюю емкость – через особое отверстие. Михалопулос пояснил: в зависимости от того, на какой высоте расположено это отверстие, внешний «карман» требует опорожнения через определенное количество часов. Чем меньше времени химус находится в толстом кишечнике, тем более влажной остается пищевая кашица. Соответственно, чем жиже отходы, тем обширнее поверхность их соприкосновения с воздухом и тем больше летучих веществ достигает носа. «Если вспомнить туалеты в аэропортах… – Михалопулос ненадолго замолчал, вероятно, соображая, как далеко способна завести его начатая фраза. – Если вспомнить туалеты, скажем, в аэропортах, то можно сказать со всей определенностью: кому-то приходилось опорожнять там свои внешние контейнеры».

Такое впечатление, что мы толкуем не об исходящих из кишечника газах. «Нет, без них не обходится», – говорит Михалопулос. И поясняет, что некоторые люди с таким отверстием порой приоткрывают «карман», чтобы дать выход газам. «Ну, как будто крышку над мусорным баком приподнимают»[178]. Михалопулос не располагает данными, чтобы сравнить, сколько человек применяют Devrom для ослабления обычных «ароматических» свойств кишечных газов, а сколько нуждаются в этом препарате по сугубо медицинским причинам. Вероятно, поклонников Devrom должно быть немного, и я готова предположить, почему именно. Думаю, что знаю, отчего «внутренний дезодорант» не станет продуктом массового спроса. Но, пожалуй, в этой связи лучше предоставить слово изобретателю Beano Алану Клигерману. «Когда я беседую с пациентами, – делится он, – и подвожу их к мысли о том, что для них действительно важно в повседневной жизни, не находится никого, кто бы в глубине души не считал, будто имеет полное право пахнуть самим собой». Вот потому-то, наверное, в отличие от дурного запаха изо рта или приванивающих ног, «пахучие газы» – проблема каждого[179]. И в этом же смысле ничья.

Как и первую бутылочку Scope, утверждает Михалопулос, первую бутылочку Devrom как бы невзначай оставляет на работе кто-то из коллег. Или жена покупает мужу. Или муж жене. «Сами-то люди не возражают против этого», – утверждает Михалопулос. Но «это» подразумевало собственный запах, а не покупку. Левитт утверждает, что к нему на вечеринках не раз подходили женщины, жаловавшиеся на газы своих мужей. Правда, он никогда не слышал, чтобы мужья из-за того же возмущались женами. Исключение составляет только научно доказанный (им, Майклом) факт: «В женском метеоризме заметно выше концентрация сероводорода, и обе стороны считают соответствующий запах заметно более неприятным». (Тем не менее данное обстоятельство уравновешивается тем, что мужские «выхлопы», по словам Левитта, объемнее в расчете на один «пассаж».)

Компания Devrom заслуживает одобрения еще и за то, что не стремится вести агрессивную кампанию по продвижению товара, навязывая «внутренний дезодорант» широким народным массам. Тем лучше для вас, Джейсон Михалопулос! Вы не желаете рьяно следовать за теми, кто заполняет рынок душевыми устройствами или клизмами – как, например, широко развернувшаяся компания Fleet[180]. «Не забывайте о чистоте отдаленных мест», – призывает рекламный слоган Fleet Naturals, расположенный поверх картинки с изображением первобытной гористой местности дикого вида. И далее: «Создана специально для очищения прямой кишки… Обладает мягким эффектом, позволяя пользоваться ею ежедневно». Да неужели?! Мало нам полосканий рта, припудривания стоп и ароматизации подмышек! Так теперь волноваться еще и из-за того, что наши задницы пахнут?!

Позже я натолкнулась на пресс-релиз «Расскажите своим пациентам…», рассылаемый фирмой Fleet врачам. (Один из медиков разместил этот опус в своем блоге). Как оказалось, Fleet Naturals предназначена для использования «до и после анальной близости». Ну, это еще куда ни шло.

Простейшая стратегия борьбы с пахучим флатусом – не обращать внимания. Или воспользоваться советом одного из гастроэнтерологов: завести собаку (чтобы было на кого все свалить). Но, помимо этого, стоило бы держаться подальше от некоторых продуктов[181] – от тех, что служат сырьем для бактерий, продуцирующих сернистые соединения. Главным «обвиняемым» служит красное мясо[182]. Правда, крестоцветные овощи (брокколи, кабачки, брюссельская и цветная капусты) тоже не без греха и могут служить источником весьма неприятного запаха. Как и чеснок, сушеные и «сернистые» фрукты (например, абрикосы), а также некоторые ароматические специи и, по непонятной причине, пиво. Словом, существует немало восхитительных вещей, от которых нормальный человек не станет отказываться даже под угрозой «газовой атаки».

В Миннесоту я отправились в надежде на то, что Майкл Левитт способен на скорую руку соорудить искусственный флатус. Мне очень хотелось знать, насколько Наука может приблизиться к Природе. Майкл улыбнулся мне с тем выражением на лице, какое у государственных людей всегда означает: через мгновение вы получите отказ. Чтобы обвести меня вокруг пальца, Левитт выбрал коллегу по исследовательской работе Джули Фюрн, у которой было все необходимое в лаборатории, расположенной этажом ниже. Я вспомнила ее имя в связи с «панталонными штудиями». Как выяснилось, она было одной из судей, оценивавших запахи.

Впрочем, для нее не так уж много изменилось. Мы нашли Джули в лаборатории, где она спринцовкой набирала газ из пластиковой бутылочки, в которой бусинка крысиного помета нагревалась до температуры в 99 градусов. (Джули Фюрн и Майкл Левитт исследуют, нет ли связи между сероводородом, образующимся в кишечнике, и колитом. Скоро и мы поищем ответ на этот вопрос.)

Фюрн недавно разменяла пятый десяток, ее темные волосы тронуло серебро, но юмор юности остался при ней. Лабораторного халата Джули не носит, предпочитая ему кардиган приглушенно-вересковых тонов с ноткой апельсина – похоже, навеянный классической модой середины прошлого века. Тогда, наверное, можно было поднести свитер к лицу и ощутить слабый запах лака для волос или домашнего жаркого. Теперь, пожалуй, так не бывает.

«Познакомьтесь, пожалуйста, с Мэри, – говорит Левитт. – Она из тех, кому нравится нюхать различные газы. Только не доводите ее до смерти».

Сероводород может привести к летальному исходу, накапливаясь молекула за молекулой. В этом отношении он не менее опасен, чем цианиды. Возможно, здесь кроется причина выработки нами в процессе эволюции такой исключительной чувствительности к запаху подобного рода. Отталкивающие «ароматы» неприятны, но часто полезны в том смысле, что оберегают нас от смертельной угрозы. Как и с любыми ядами, убийственный эффект определяется дозой. Концентрация сероводорода в отвратительном по запаху флатусе человека колеблется от одной до трех частей на миллион. Вполне безобидно. Доведите соотношение до тысячи на миллион – как в навозных ямах или канализационных резервуарах, – и пара вдохов может обернуться параличом дыхательной системы или глубокой асфиксией.

Сероводород может привести к летальному исходу, накапливаясь молекула за молекулой. В этом отношении он не менее опасен, чем цианиды. Летальный исход от сероводорода может оказаться очень быстрым.

Рабочие страдают в подобных случаях настолько часто, что двое врачей, пишущих для медицинских журналов, предложили даже особый термин – «навозные легкие». Летальный исход от сероводорода может оказаться столь быстрым, что организации, отвечающие за безопасность труда в сельской местности или в промышленных производственных помещениях, предупреждают каждого, кто должен работать в навозохранилище или вести очистные работы в канализации, о необходимости использовать противогазы или аналогичные устройства с замкнутым циклом очистки. Вот вам и объяснение тому, что мы с моим мужем Эдом однажды наблюдали в Сан-Франциско: по тротуару шел человек в мокрой спецодежде и с вантузом на плече. «Неслабый был засор», – молвил Эд.

Не зря же всегда говорили, что от Дьявола несет серой. Сероводород – дьявольски убийственная штука. При концентрации в десять частей на миллион его запах тухлых яиц резко выражен, однако при соотношении более 150 на миллион тревожная информация теряется, поскольку восприятие обонятельных нервов парализуется. Однако если обоняние не улавливает сигнал тревоги, работники или домочадцы в навозохранилище могут потерять сознание. Известны случаи, когда, втягиваясь в катастрофическую «цепочку смертей», страдали целые семьи. Об одном из подобных свидетельствует фотоснимок, сделанный полицейскими после того, как жертвы были извлечены из «трясины» и уложены на землю. Мучительная вариация на тему семейного фото: четверо взрослых, бок о бок, все в высоких, до колен, сапогах, измазанных навозом, а на глазах – черные повязки. Фермер отправился прочистить засорившуюся сточную трубу. Однако и сам он, и пытавшийся его спасти работник, потеряли сознание и умерли. Мать фермера обнаружила обоих, в спешке спустилась к ним по стремянке и тоже погибла. Затем туда же бросился сын. Наконец, настала очередь группы патологоанатомов. Они едва сумели справиться с ситуацией, потому что прозекторская плохо вентилировалась.

Сероводород – надежное средство прикончить как самого себя, как и тех, кто пытается вас спасти. В 80 % зафиксированных в США самоубийств с помощью сероводорода сотрудники службы спасения или добрые самаритяне впоследствии заболевали – надышавшись ядовитыми парами. А в одном случае подобного самоубийства, произошедшем в Японии, потребовалась эвакуация 350 соседей.

«Спросите Джули, как она себя чувствует», – бросил Левитт через плечо, выходя из комнаты. Проведя целый день в роли судьи-оценщика, Фюрн тревожилась, не отравилась ли она сама. Она чувствовала себя действительно нездоровой и весь вечер страдала от головной боли. Поборник вегетарианства Джон Харвей Келлог писал, что знает «одного полного жизни парня», которого мучили «жестокие приступы головной боли», когда он в своей лаборатории был вынужден находиться в атмосфере «кишечных выхлопов мясоеда».

Сероводород, поступающий из сосуда с разлагающимся крысиным пометом, имеет концентрацию в тысячу частей на миллион. «Не вздумайте это нюхнуть прямо из трубки», – предупреждает Фюрн. Она отскакивает в сторону и вслух зачитывает воображаемый заголовок: «ИЗОБРЕТАТЕЛЬ, УБИТЫЙ ЗАПАХОМ ФЕКАЛИЙ». У Джули милый среднезападный акцент, и говорит она почти как следователь Мардж из фильма «Фарго», правда, немного смягчая убийственный накал интонаций.

Однако не забывайте: речь идет о сероводороде, «газующем» в маленьком пузырьке размером с тюбик губной помады. А могут ли обстоятельства сложиться так, что обычная концентрация сероводорода будет вредить человеку? И не представляют ли общественной опасности люди с усиленным метеоризмом? В уже упоминавшейся выше «Внутренней гигиене» автор этой книги Джеймс Уортон цитирует одного врача XIX века. Тот полагал, что представляют. И призывал всех, у кого образуется много кишечных газов, сдерживать свои «порывы», памятуя о благе домочадцев и друзей. «Почти так же преступно, – писал он, – отравлять окружающих собственными вéтрами, как и более осязаемыми ядами». Меня занимало, нет ли в подобных утверждениях хотя бы зерна истины – ну, скажем, если дело происходит в замкнутом пространстве? Когда наступают холода, поделилась я с Фюрн, иногда спишь, забравшись с головой под одеяло. А зима – сезон брюссельской капусты, которая всегда была любимым блюдом Эда, подававшимся исключительно для него одного.

Фюрн заверила меня: под стеганым одеялом вполне достаточно воздуха для разбавления исходящего от супруга сероводорода, что делает последний безопасным. Я решила проверить, насколько все это верно, и послала по электронной почте вопрос Левитту. Он подтвердил, что «пассивное вдыхание» в данном случае не должно вызывать опасений.

Особенно в сравнении с преступником особой категории. Он – тот, кто не просто производит газы, но и сам «получает огромную дозу сероводорода, проникающего далее сквозь слизистую оболочку кишечника». Или, как еще более взволнованно говорит об этом Джон Харвей Келлог: «Если одно только вдыхание ничтожных концентраций летучих ядов, порождаемых гниющими веществами, способно производить столь неприятные эффекты, то сколь же тяжелы последствия удержания их в теле… где все их ядовитые составляющие абсорбируются, всасываются в кровь и циркулируют по всему организму?» Левитт не замедлил с разъяснением: мол, пока еще ни одно исследование не доказало пагубность поступления в кровь сероводорода или любых других компонентов содержимого кишечника, способных проникать сквозь слизистую оболочку и стенки.

Впрочем, если толковать о здоровье, то публика редко жаждет доказательств. Люди в большинстве своем полагаются на собственную интуицию, а не на ученые изыскания. И теория об опасности фекального самоотравления – или аутоинтоксикации – вовсе не противоречит глубокому интуитивному восприятию. «[Люди] считают, что если испражнения грязны, то в наилучшем состоянии тело пребывает тогда, когда совершенно свободно от подобной субстанции», – писал Уолтер Альварес в своем глубокомысленном и вызвавшем широкий резонанс эссе 1919 года, опубликованном в The Journal of the American Medical Association. Чем меньше времени фекулентные яды находятся в наших кишках – такова логика подобных рассуждений, – тем меньше всякой дряни всасывается в кровь и тем здоровее мы себя чувствуем. Аутоинтоксикация – одна из самых распространенных и стойких идей, коих немало наплодилось в долгой истории медицинской псевдонауки, полной множества пузырей подобного рода.

Аутоинтоксикация (под прикрытием модного словечка из арсенала «борцов за здоровье» выдаваемая за диагноз) пользовалась наиболее широким влиянием на заре прошлого века – как логическое продолжение «теории миазмов». С начала и почти до конца XIX столетия, пока врачи еще не выявили роль микроорганизмов и насекомых в возбуждении и распространении болезней, причины недугов искали в облаках испарений, пропитанных ядовитыми газами непонятной природы. Эти миазмы поднимались над сточными водами, открытыми канализационными трубами, свалками и даже над могилами.

Если верилось в опасность, исходящую от миазмов, то легко было уверовать и в угрозу своих собственных нечистот. Поставщики слабительных и клизм угождали растущему спросу, толкуя о толстом кишечнике, как об «уборной без слива», «забитой сточной канаве», «выгребной яме, полной смертельной заразы». В книге Уортона есть репродукция журнальной рекламы французского слабительного Jubol. На картинке показаны человечки в форменной рабочей одежде, на четвереньках расположившиеся в толстом кишечнике – с жесткими щетками на ногах и в руках и с мусорными ведрами рядом. Ну в точности как те, кто чистит парижскую канализацию[183].

Никто как будто и не стремился обратить внимание на то обстоятельство, что ни сами яды, ни механизмы, в силу которых те якобы вредоносны, не были установлены и названы своими именами. Там, где царит шарлатанство, чем больше тумана, тем лучше. «Возникла необходимость, – писал Уортон, – типичная для медицины во все времена. Нужно было найти объяснение происходящему и выработать основу для постановки диагноза пациентам, изводящим врачей жалобами на дурное самочувствие, но неспособных представить ни единого ясного свидетельства мучающей их органической патологии». Аутоинтоксикация – клейковина начала прошлого столетия.

Ложная диагностика порождает мнимое лечение. На рубеже прошлого века промывка толстого кишечника стала большим бизнесом – намного бóльшим, чем в наши дни. Но нигде она не принимала таких масштабов, как в доме № 134 по западной 65-й улице Манхэттена. Именно здесь, в трехэтажном особняке, располагался Тирреловский институт гигиены и J. B. L. – производитель и распространитель крикливо рекламируемого флатулентного устройства под названием «Каскадный ирригатор кишечника». Если раскрыть аббревиатуру, то J. B. L означает Joy Beauty Life – «Наслаждайтесь красивой жизнью». Подразумевалось, что, уплатив $12.30, вы приобретаете нечто более возвышенное, чем подушка-пердушка с патрубком-соплом.

«Внутреннюю ванну принимают, сидя на каскадном устройстве производства J. B. L.», – утверждал Чарльз Тиррел в промобуклете 1936 года «Почему нам нужны внутренние омовения». До того Тиррел подвизался в бизнесе, занятом изготовлением разного рода резиновых медицинских штучек. Если не считать ректального наконечника, торчащего сбоку, «Каскад» мало отличался от любой из прежде выпускавшихся емкостей для воды. В промежутке между двумя вышеозначенными видами предпринимательской деятельности Тиррел поплавал в водах малотиражного печатно-издательского дела. И недурно научился использовать накопленный опыт. Этот делец печатал тысячи «тонко оформленных» рекламных буклетов, изготавливаемых для фармацевтов для раздачи пациентам. Новое священное писание ау тоинтоксикации и борьбы с внутренней гнилостью уходило корнями в толстый слой хорошо унавоженной почвы, на которой густо колосились благодарственные отзывы и аттестации: от простых потребителей, медиков[184], представителей духовенства[185] – все они велеречиво подтверждали переполнявшие их чувства глубокого удовлетворения и благодарности. Прочь изгонялись бессонница, утомление, меланхолия. Излечению поддавались угри на коже, тяжелое дыхание, потеря аппетита и «недостаток живости и энергии». «Внутреннее омовение» избавляло от раздражительности, «стойкой сварливости» и даже от «неспособности выполнять работу по сортировке лесоматериалов в течение шести месяцев без перерыва и увольнения». В подборке наличествует и серия фотографий, сделанных до и после «курса лечения» и явно претендующих на свидетельство того, что высокая сифонная клизма помогает трансформировать унылые повисшие усы – в усы, длинные и полные энергии, в усы, торчащие подкрученными кончиками вверх.

Казалось, не было медицинских обстоятельств – даже самых ужасающих, – которые нельзя было бы изменить с помощью «внутренних омовений». Мистер Х. Д. Уэлс (дом 342 по Линкольн-авеню, Детройт) тепло отзывался о «Каскаде», который, по его мнению, «избавил супругу… от никчемных накоплений соединительной ткани… в виде лент, каждая шириной в полдюйма и длиной от четырех до шести дюймов». Миссис Кора Эвинг (Лонг-Бич, Калифорния) распрощалась с «мешком гноя поверх левого яичника». Люди благодарили Тиррела за излечение от астмы, ревматизма, брюшного тифа и желтухи. Даже от паралича! Эпилепсии! Медицинские резоны порой бывали настолько притянуты за уши, что Тиррел ощутил необходимость пояснить: «некоторые заболевания могут быть вызваны причинами, иными чем… аутоинтоксикация».

Бюро по исследованиям Американской медицинской ассоциации получило такое множество писем от разгневанных врачей, что был составлен официальный ответ, в котором, в частности, говорилось: «Мы планируем со временем ближе познакомиться с деятельностью этой организации…» Первое письмо такого рода, попавшееся мне в архиве Американской медицинской ассоциации, датировано 1894-м годом, а последнее (в той же подборке документов по Тирреловскому институту гигиены) – 1931-м. Легко предположить, что в этот промежуток времени к делу было приложено еще немало «живости и энергии».

Однако нашелся и тот, кто взялся за решение задачи по-другому. В 1922 году врач Артур Дональдсон, поставивший под сомнение теорию аутоинтоксикации, устроил трем собакам запор искусственным и абсолютно неоспоримым образом – зашив им анусы. Спустя четыре дня – несмотря на то что животные продолжали получать обычную пищу в виде мяса, молока и хлеба – собаки все еще не обнаруживали ни малейшей потери аппетита или симптомов наступающего самоотравления.

Все они – и вполне впечатляюще – «находились, судя по всему, в добром здравии».

Но Дональдсон на этом не остановился. Он взял у своих «хирургически запертых» подопечных немного крови: первый раз – после 55 часов эксперимента, второй – через 72, третий – через 96. Затем он перелил эту кровь двум другим собакам, не имевшим запора[186] – чтобы определить, не появятся ли у них симптомы, заставляющие предположить развитие «фекального отравления». Симптомы не появились.

Дональдсон пришел к выводу, что симптомы, относимые докторами и пациентами на счет пагубной аутоинтоксикации, в действительности были проявлениями банального механизма запоров с неизбежным растяжением прямой кишки и раздражением ее стенок. Чтобы проверить свои предположения, Дональдсон «заткнул» четырех человек хлопковыми тампонами, равными по размеру обычным фекалиям. Через три часа у мужчин появились симптомы, обычно связываемые с аутоинтоксикацией. Но стоило извлечь затычки, как тут же наступало облегчение. Будь всему виной фекальное отравление крови, оное пришлось бы ждать куда дольше. Чтобы вывести из организма вредные вещества, печени и почкам требуется несколько часов. Дурному душку от спаржи, как говаривал (хотя и не совсем такими словами) Уолтер Альварес, не исчезнуть в тот самый момент, когда человек опустит куда надо свою задницу. Этот запашок проявит себя и утром следующего дня. Сама быстрота, с которой клизма дарует облегчение, опровергает выдумки об аутоинтоксикации.

Или, как следует из одного из несравненных афоризмов гастроэнтеролога Майка Джонса: «Каждый, кто чувствует себя перегруженным, испытывает немалое облегчение, полностью разгрузившись. И ничего мудренее во всем этом нет».

Альтернативный метод, с помощью которого предполагалось освободить организм от «фекулентных ядов», заключается в том, чтобы употреблять в пищу побольше растительных волокон. При этом условии пищевая кашица может проследовать по кишечнику настолько быстро, что вредные вещества просто не успеют там накопиться. Нерасщепляемая клетчатка, входящая в состав пищи (или трудноперевариваемые волокна) – это не усваиваемые и не поддающиеся ферментации в кишечнике части растений, служащие, образно говоря, метлой для внутреннего дворика, которую нельзя сломать. Клетчатка вбирает воду, заметно увеличивая объем фекальной массы. А ведь чем больший объем занимают скопившиеся отходы, тем быстрее вы хотите опорожнить «мусорный бачок».

Джон Харвей Келлог чувствовал себя первосвященником грубой пищи. Здоровый толстый кишечник нуждается в том, чтобы его опорожняли три или четыре раза в день. Именно таков был «Замысел Природы». В подтверждение своей правоты Келлог ссылался на достойную всяческого внимания частоту кишечных действий у «животных в дикой природе, у дикарей… детей и идиотов». Сведения Келлог черпал у персонала «хорошо управляемых психиатрических приютов для идиотов» и у смотрителей в обезьяннике Лондонского зоопарка. В последний день Келлог нанес несколько визитов «с выраженной целью» – обсудить туалетные привычки тамошних обитателей. У шимпанзе, отметил он, «действие кишечника наблюдается от четырех до шести раз в день». Может, для того, чтобы было чем швырять в посетителей? У Келлога была привычка носить безукоризненно чистые белые костюмы, но вряд ли он решился следовать ей во время второго и третьего посещений.

Ему не дано было подсобрать сведения о «регулярных действиях» диких людей, но эту задачу уверенно решили другие. В начале 1970-х годов эпидемиолог А. Р. П. Уолкер получил должность в Южно– Африканском институте медицинских исследований, что открывало ученому свободный доступ к племени банту и прочим народностям, «ведущим первобытный образ жизни». Путешествуя по селениям Южной Африки, Уолкер заметил, что «случаи несформировавшегося стула нередки среди банту в сельской местности». Но что для одного человека – испорченная обувь, для другого – момент, когда впору воскликнуть: «Эврика!» Как было известно Уолкеру, банту почти никогда не страдали расстройствами пищеварения, характерными для западного человека. Возможно, причина таилась в употреблении большого количества растительной клетчатки? Может быть, отходы пищеварения покидали толстый кишечник настолько быстро, что не успевали ничем навредить?

Американцы начали употреблять в пищу большое количество булочек с добавлением отрубей, а также овсянки на завтрак и прочих каш с высоким содержанием растительных волокон. Ради поддержания здоровья 30 % американцев стали есть больше клетчатки.

И Уолтер приступил к делу, начав хронометрировать регулярность стула: британцы vs банту. Участники эксперимента проглатывали рентгеноконтрастные капсулы и затем опрастывались в специальные пластиковые мешочки, на которых ставили дату и время события. Благодаря рентгенографическому контролю[187], можно было точно судить, сколько времени «фонящие» капсулы двигались по кишечнику, пока не завершали свой путь. В результате все получалось, как во время состязаний по ходьбе: треть банту с самым медленным пищеварением оказалась быстрее, чем треть самых быстрых представителей белой расы. Так получалось потому, предположил Уолкер, что у банту увеличен объем отходов, поскольку вместе с зернами проса и кукурузной кашей это племя употребляло в пищу намного больше нерасщепляемых пищевых волокон.

Уолкер твердо стоял на том, что отруби нужны и полезны. Статьи, опубликованные им, а затем и его напарником по исследованиями Денисом Буркиттом, буквально пылают более чем 10-летней маниакальной страстью, порожденной растительной клетчаткой. Американцы поддались и начали употреблять в пищу беспрецедентно большое количество булочек с добавлением отрубей, а также овсянки на завтрак и прочих каш с высоким содержанием растительных волокон. Джеймс Уортон приводит данные исследования 1984 года, показавшего, что ради поддержания здоровья есть больше клетчатки стали 30 % американцев.

Однако в наши дни о растительных пищевых волокнах слышно куда меньше. Продолжая любопытствовать, недавно я запустила PubMed с поисковым запросом по поводу рака и клетчатки, как составной части пищевых продуктов. Результаты самого свежего исследования в данной области опубликованы в 2010 году в American Journal of Epidemiology. Согласно приводимым данным, в течение 13 лет велись наблюдения за тремя тысячами датчан. А теперь – цитата: «Частое опорожнение кишечника ассоциируется с повышенным риском рака прямой кишки у мужчин, а запор ассоциируется с пониженным уровнем риска». Майк Джонс удивлен не был. Медицинские круги никогда не были готовы следовать в кильватере Буркитта с его увлечением пищевой клетчаткой. «Буркитт сравнивал людей банту с теми, кто, как, скажем, британские матросы-новобранцы, почти не получали с пищей растительные волокна и к тому же поголовно курили». Есть немало и прочих различий, касавшихся жизни британцев и чернокожих африканских деревенских жителей. И как все это учесть? «Да, некоторая взаимосвязь просматривается, но до определения причин и следствий в действительности еще далеко». Так почему же теперь снова – и так живо – заговорили о пищевой клетчатке? А потому, утверждает Джонс, что запахло деньгами: «Будут новые штучки, и их начнут покупать и употреблять в пищу все больше и больше». Уолтер и Буркитт задали тон, однако мотив набирает силу потому, что музыку заказывают зерновые компании. Джонс говорит, что когда он внимательно прочитал исследования, посвященные особенностям рациона и раку кишечника, то отметил для себя: детерминирующий фактор риска в данном случае явно заключается не в объеме потребляемой клетчатки, а в калорийности питания. Чем меньше калорий в рационе, тем ниже риск. И никакой вам наживы.

И вот что еще хорошо бы принять во внимание. Согласно новейшим исследованиям, более медленный транзит пищи и, следовательно, более продолжительное воздействие на организм «внутренней грязи» могут в действительности идти на пользу человеку. Как выясняется, сероводород препятствует развитию воспалительных процессов и, в некоторых случаях, их последствиям – неспецифическим язвенным колитам и онкологическим заболеваниям. В опытах на грызунах кишечные газы показали существенный противовоспалительный эффект, предохраняя слизистую пищеварительного тракта – в противоположность тому, что делает, например, аспирин. Ибупрофен и аспирин противодействуют воспалению везде, кроме желудка и кишечника, где эти препараты создают воспаление. Как утверждает Кен Олсон, профессор физиологии в Школе медицины при университете Индианы и автор многочисленных научных работ по этой теме, ибупрофен и аспирин в сочетании с сероводородом могут быть в тысячи раз действеннее как средство предупреждения развития опухолей. По крайней мере, такой результат был получен в лабораторных условиях на мышах при исследовании опухолевого роста. Правда, клинические исследования на людях пока даже не начинались.

Сам по себе сероводород – еще не дьявол. Помимо некоторой опасности и неприятного запаха, молекулы его нам так же нужны и незаменимы, как поваренная соль. Это газообразное вещество образуется во всех тканях нашего тела – и все время, независимо от того, что мы съели на обед. (Некоторые из современных идей с этим тезисом не согласуются.) «Сероводород – гастротрансмиттер, молекула, передающая сигнал. И у этого вещества огромный терапевтический потенциал, – утверждает Олсон. – Самая горячая область биомедицины в наши дни – здесь». И какова мораль из всего вышесказанного? Неразумно принимать мешанину из невежества, высокомерия и корысти за нечто, отменяющее мудрость человеческого организма под нажимом хаотичных представлений, которые, едва появившись на свет, подхватываются молвой и выдаются за твердые истины. Говоря о мудрости, я имею в виду коллективное совершенствование рода человеческого, происходившее в течение миллионов лет эволюции. Пусть наш ум и бунтует против «дерьма», но тела наши и понятия не имеют, о чем это мы толкуем.

С аутоинтоксикацией связан еще один сомнительный момент. Всасывание питательных веществ – задача, преимущественно, тонкого, а не толстого кишечника. «Труба» более тонкого диаметра – с миллионами ворсинок – как раз и предназначена для всасывания нутриентов и доставки их в кровяное русло. Фанатичные приверженцы теории аутоинтоксикации смотрят на происходящее с противоположной точки зрения. Ибо, как писал Джон Харвей Келлог, «грязные фекальные массы, переполняя ободочную кишку, поднимаются обратно в тонкий кишечник». Однако в действительности ничего подобного не происходит. Заслонка ободочной кишки[188] – анатомический портал, соединяющий тонкий и толстый кишечник – открывается только в одном направлении.

Можно ли силой заставить ее открыться в противоположную сторону? Да, но только не естественным путем, не в процессе повседневной жизнедеятельности. Такое возможно лишь искусственным образом, когда мертвец лежит на каменном столе в анатомическом театре XIX века и в ректум трупа введен гибкий шланг, другим концом подсоединенный к помпе. В период с 1878 по 1885 год в Британии, Франции, Германии и Соединенных Штатах провели не менее пяти экспериментов для выяснения, на что способен пропускной клапан между верхним и нижним отделами кишечника. «Хешл провел множество опытов на трупах и пришел к полному убеждению, что подвздошно-слепокишечная заслонка служит надежным и совершенным барьером на пути возможного проникновения жидкостей снизу», – отмечал автор одного аналитического обзора. У. У. Доусон из Медицинского колледжа Огайо подверг этот природный барьер испытанию на 13 трупах, и у 12 из них клапан стойко держался в нужном положении. Описание опыта над 13-м телом опубликовано в 1885 году на страницах Cincinnati Lancet and Clinic. («С ваших мест, вероятно, видно… как кишка расширяется при наполнении водой».) Однако сам экспериментатор полагал, что сей случай демонстрирует отклонение от нормы: «Несомненно, заслонка была повреждена». Но само эффектное зрелище не пострадало.

Справедливости ради следует отметить: чтобы сломить сопротивление героической заслонки и проникнуть в тонкий кишечник с тыла, потребовались необычайно большой объем воды и противоестественное давление. Возможно, применялся даже кишечный ирригатор под брендом Joy-Beauty-Life. Энтузиасты «внутреннего омовения» были настолько полны решимости избавить человеческие тела от остатков фекалий, что в своем рвении заносили пугающие их остатки «выше по течению»: подальше от толстой кишки, не приспособленной природой для всасывания нутриентов – прямо в тонкий кишечник, который как раз и должен все всасывать.

Возможно, у вас появился вопрос, почему все же умы врачей так усердно и озабоченно стремились к рассмотрению этой проблемы? Только ли из-за прекрасной возможности выступить с яркой лекцией перед большой аудиторией? Не совсем. Подоплекой дела служил затянувшийся медицинский спор. Чтобы разрешить его, понадобились эксперименты с так называемым ректальным кормлением, истинную ценность которого как раз и предстояло определить.

Глава пятнадцатая

Еда, подносимая сзади

Можно ли считать пищеварительный тракт улицей с двусторонним движением?

Как бывало еще в Древнем Египте и как случалось уже в современности (например, в 1926 году), больные, которые не могли отправлять еду в пищеварительный тракт сверху вниз, получали ее направляемой снизу вверх. «Питательная клизма» считалась последним средством помощи для тех, кто в противном случае был обречен голодать. Каким бы странным ни казалось подобное положение дел, но практика эта была общепринятой и широко поддерживалась медицинским сообществом. Настолько широко, что к продаже предлагались «готовые наборы». На страницах журналов можно было встретить соответствующую рекламу, нередко дополняемую благодарственными отзывами. В одном из откликов 1859 года довольный пациент сообщал, что «ректальный кофе со сливками избавлял от мучительного чувства голода» лучше, чем любое другое «введение»[189].

Президент Джеймс Гарфилд стал своего рода символом ректального питания. В 1881 году его печень была пробита пулей убийцы, и в рану сразу же внесли инфекцию немытые пальцы и грязные инструменты д-ра Д. У. Блисса[190]. В период между 14 августа и вплоть до смерти 19 сентября Гарфилд – тающий как свеча и мучимый рвотой глава государства – не получал, по распоряжению Блисса, иной еды, кроме питательных клизм, готовившихся в диспансере федеральной службы здравоохранения Соединенных Штатов.

Приведу рецепт мясного экстракта для ректального кормления. Составлен он был для заместителя министра здравоохранения К. Г. Грейна. «Залейте треть фунта тщательно порубленной свежей говядины 14-ю унциями холодной мягкой воды и добавьте несколько капель соляной кислоты и щепотку соли. Дайте настояться для переваривания в течение часа или часа с четвертью, затем процедите». Далее следовало добавить один желток, 2 драхмы[191] говяжьих пептоноидов[192] и 5 драхм виски.

Милая особенность стряпни для того, кто не может ничего попробовать на вкус: одно и то же блюдо можно подавать снова и снова, не опасаясь и тени жалоб. По крайней мере, обычных. Оборотная же сторона ректального кормления состоит в том, что телесное тепло быстро заставляет пищу разлагаться и попахивать не лучшим образом. Президент Гарфилд и его сиделки выдержали пять дней сернистого флатуса – настолько «злого и невыносимого», что яичные желтки из базового рецепта были изъяты. От «кровяных говяжьих бифштексов» также пришлось отказаться, а один из врачей даже горько сетовал, что дух разлагающейся крови был «всепроникающим, заполняя собой весь дом». Бульон – весьма типичное блюдо «ректального обеда» – также создавал прекрасные условия для размножения бактерий. (Прежде чем для выращивания лабораторных культур стал широко использоваться агар-агар, наилучшим вариантом оставался говяжий отвар.) Прямая кишка, питаемая клизмами, была высокоэффективным инкубатором или, если угодно, доморощенным вариантом чашки Петри.

Но что еще больше ухудшало дело, быстрое введение «раствора» было чревато вполне обыденным, типичным для клизм результатом. (Боюсь, это не слишком отличалось от того, что бывает с грудничками. Хотя… где там было повесить слюнявчик?) «Я вынужден особо подчеркнуть, – писал сведущий корреспондент British Medical Journal в 1882, – что прямая кишка должна быть пустой при введении в нее питательных веществ». Иными словами, перед «обедом» рекомендовалось предварительно ставить обычную очистительную клизму.

Чтобы обойти проблему, еду можно было смешивать с воском и крахмалом – формируя суппозиторий. Дополнительным преимуществом такого подхода, как писал Блисс в «Кормлении через ректум»[193], было получение пациентом пищи без необходимости пребывания в больнице. «Удобство метода несомненно», – с восторгом энтузиаста заявлял Блисс. Просто Clif Bar ректального питания![194] Но далее он протестует: «В некоторых случаях раздражение прямой кишки приводит к полному возврату суппозитория». Ну можно ли отыскать в истории медицины более «аккуратный» эвфемизм, созданный для прикрытия акта дефекации? Ах, простите! И извольте получить обратно все то, что я возвращаю!

В конце концов, на сцене истории появились Хешл, Доусон и другие ученые, промывавшие своих кадавров струей воды под напором и затем публиковавшие научные статьи. Эксперименты с подвздошно– слепокишечным клапаном ясно показали: тонкий кишечник (дом родной для усвоения нутриентов) был и остается – при нормальных условиях, без гидравлических ухищрений – недостижимым для проникновения «с черного хода». Именно поэтому в мясной фарш для ректального меню стали добавлять мелко рубленную поджелудочную железу. Вдохновляющая идея заключалась в том, что панкреатические энзимы смогут расщеплять белки на что-то, более удобоваримое и способное усваиваться в прямой и ободочной кишках.

Фармацевты Италии XVII века оживленно торговали бульонными клизмами, которые предлагали монастырским сестрам и прочим благочестивым и голодным католикам. Последние полагали, что подобное средство помогает им дотянуть до обеда. Согласно ватиканским правилам строгого воздержания от пищи, едой следует считать «нечто питательное и принимаемое через рот, глотаемое и отправляемое далее в желудок». Если следовать такому предписанию, то в чисто техническом смысле клизма не прерывает голодание.

Но возникали вопросы. Ректальное кормление обеспечивает именно питание или не более чем гидратацию? Что – и в каком объеме действительно абсорбировалось? Была проведена серия экспериментов, и вскоре стало ясно: ободочная кишка и ректум не в состоянии усваивать большие молекулы – жиры, альбумины и протеины. Все они в течение нескольких дней «возвращались». До некоторой степени организм удерживал соль, глюкозу, кое-какие жирные кислоты с короткими молекулярными цепочками, а также немногие витамины и минералы. И, стоит отметить вновь, усвоение нутриентов на 90 % происходит в тонком кишечнике. Ректальное кормление может отсрочить смерть, но было бы явным преувеличением утверждать, что оно поддерживает жизнь.

Любопытный факт: Ватикан нечто подобное интересовало еще в XVII веке. Римско– католическая церковь искала ответ на докучливый вопрос: «Нарушает ли ректальное поступление говяжьего отвара великопостное воздержание?» В этой связи в лоне церкви возникли определенные разногласия. Фармацевты того времени развернули оживленную торговлю бульонными клизмами, предлагаемым монастырским сестрам и прочим благочестивым и голодным католикам. Последние полагали, что подобное средство помогает им дотянуть до обеда. Согласно ватиканским правилам строгого воздержания от пищи, едой следует считать «нечто питательное и принимаемое через рот, глотаемое и отправляемое далее в желудок». Если следовать такому предписанию, то в чисто техническом смысле клизма не прерывает голодание[195]. Охватившее монастыри клизменное полоумие заставило Ватикан задуматься о возможности пересмотра некоторых своих положений. И было предложено провести опыты – для установления, могут ли добровольные их участники действительно получить пропитание при помощи кормления через прямую кишку? Если кому-то из них удалось бы выжить, то клизма должна была быть признана носителем еды и подвергнута запрету. Если бы выживших не осталось, все предписания следовало сохранить неизменными, что не исключало, в некоторых случаях, деятельного раскаяния и наложения епитимьи. В конечном счете никто не решился стать добровольцем и, как писал итальянский историк медицины А. Рабино, «сестры-монахини в своих кельях продолжали с чистой совестью ставить себе клистиры».

Из-за ограниченной способности толстого кишечника усваивать нутриенты, некоторые из них – весьма ценные в качестве питательных веществ – ежедневно просто теряются. Тонкий кишечник способен абсорбировать не более того, что проходит через него, следуя по пищеварительному тракту сверху вниз. Его микрофлора расщепляет то, что ей поддается, однако толстый отдел кишечника не в состоянии «утилизировать» все «локальное изобилие», часть которого экскретируется.

Эта тема всплывала во время моей беседы с Пэтом Мюллером, вице-президентом AFB International и ученым, исследующим еду для домашних животных (см. главу вторую). Мюллер тогда предложил объяснение приводящей в замешательство собачьей привычки поедать собственный помет[196]. «Если задуматься над этим… А что нам еще оставалось, каким бы невероятным ни казался поворот разговора? Если задуматься, то собака, поедающая собственный кал, возможно, в некоторых случаях, добирает недостающие ей нутриенты», дважды прогоняя пищу по тонкому кишечнику.

В некоторых сообществах животного мира тот продукт, который зверек сам производит, неизменно служит вторым блюдом обычного для него меню. Для грызунов и кроликов, в организме которых витамины B и K вырабатываются исключительно в толстом кишечнике (синтезируются микрофлорой), катышки собственного производства представляют собой значительный и умеренно нормированный источник витаминизации. И сей факт адресует нас к Ричарду Генри Барнсу и малоизвестной главе в истории питания.

Р. Г. Барнс руководил аспирантурой по дисциплине «Питание» в Корнельском университете с 1956 по 1973 год, возглавлял Американский институт питания и был первым серьезным ученым, заинтересовавшимся поеданием экскрементов. Мне попалась на глаза фотография Барнса, сделанная примерно в то время, когда в Nutrition Reviews напечатали его «Пищевые последствия копрографии». Светлые волосы на висках гладко зачесаны назад. Очки в двуцветной роговой оправе, популярной в конце 1950-х. Эдд Харрис[197] вполне мог бы сыграть его в кино. Впрочем, Барнс ни в коем случае не выступает в роли иконоборца. Как вспоминал один из его коллег в некрологе, «в числе его достоинств, заслуживающих глубокого уважения, было искреннее и объективное стремление разбираться… в проблемах, особенно чувствительных в политическом и социальном смысле».

Изначальное любопытство Барнса по отношению к аутокопрофагии грызунов было обусловлено его попытками предотвратить это явление. Как и другие специалисты по изучению питания в то время, Барнс был крайне раздосадован, обнаружив, что подопытные постоянно «корректируют» его тщательно выверенные исследования, примешивая к рациону кое-какие «заменители». В экспериментах, проводимых некоторыми исследователями до Барнса, ученые помещали зверей в клетки с полом из проволочной сетки, сквозь ячейки которой должен был просыпаться помет. Такой подход не решал проблему, поскольку, цитируя Барнса, «фекалии могли потребляться сразу же, как только появлялись из анального отверстия». Несмотря на наличие полов из проволочной сетки, крысы продолжали потреблять от 50 до 65 % того, что оказывалось «на выходе».

Вскоре Барнс стал проявлять к содержимому, «вводимому заново», интерес, более глубокий, чем к тем элементам питания, которые намерен был изучить ранее. «Исследование копрофагии у крыс служит средством выявления нутриентов, синтезируемых в нижних отделах кишечника, что в наши дни все еще остается одной из самых загадочных областей в изучении пищеварения», – писал он в 1957 году, освещая работу, поддерживаемую материально – держитесь крепче, черт возьми! – Национальным научным фондом США (NFS).

Барнс начал с документирования точного объема экскрементов, которыми ежедневно вознаграждали себя его подопытные крысы. Для решения этой задачи он использовал особые «чаши для сбора фекалий», отрезая верхнюю часть небольших пластиковых пузырьков и прикрепляя «спецприемники» прямо к анусам крыс. А теперь оцените – хотя бы на мгновение – изобретательность и трудолюбие Ричарда Генри Барнса. Часть гранта NSF была израсходована на покупку ленточной пилы, сверл марки Forstner, стамески, скотча, металлической ленты, резиновых трубок и трех видов пластмассовых бутылочек производства Wheaton Plastics Company. Дневные сборы из приемников перекладывались в кормушки и подавались животным – мне так и рисуется картина, как сам Барнс щедро преподносил своим подопечным «кушанья» под серебряными крышечками, чтобы блюдо не остыло. По наблюдениям Барнса, крысы ежедневно поедали от 45 до 100 % собственных экскрементов. Стоило только лишить их «добавки к рациону», как они вскоре обнаруживали признаки недостаточного поступления в организм витаминов B_5, B_7, B_12 и K, а также тиамина, рибофлавина и некоторых важных жирных кислот.

Четырьмя годами позже Б. К. Армстронг и Э. Софтли, ученые из отдела биохимии и содержания животных Королевской больницы Перта, показали, что лишение крыс возможности поедать первую порцию собственных экскрементов вызывает заметную задержку роста и развития животных. В ходе 40-дневного эксперимента крысиный молодняк, жестоко ограниченный в получении «естественной добавки», прибавил в весе всего на 20 %. Тогда как контрольная группа, которую ни в чем не ограничивали – на все 75 %. (Обе группы получали и свой обычный рацион). Армстронг и Софтли разработали собственную ограничительную методику, избегая копирования технических приемов Барнса. «Чтобы устранить необходимость постоянного опорожнения и возвращения на место фекальных приемников в виде чаш, мы использовали специальные жакеты, лишающие крыс доступа к анусам».

«Использовали специальные жакеты» – это сказано с ноткой самоуничижения. В журнальной статье приводится рисунок устройства, изготовленного на основе обычного кошелька из мягкой кожи. «Чтобы оставить проход для пениса или вагины, в хвостовой части были сделаны V-образные вырезы. Шнурки обеспечивали плотный, но не удушающий охват, а хвост был особым образом подвязан. Окончательная подгонка производилась с помощью тонких ножниц». Все это выглядит совершенно в духе «Стюарта Литтла»[198] – пока не перевернешь страницу и не увидишь собственными глазами надпись: «Крысы в специальных жакетах для предотвращения копрофагии». Кожа – черного цвета, а жакет – фактически жилет – держится на шнуровке, идущей вдоль туловища, как на корсете. Завершает картину воротник из черной кожи. К своему удивлению, замечаешь, что «ограничительный жакет-жилет» играет новыми красками. И становится интересно, что происходило часами там, в отделе биохимии и содержания животных в Королевской больницы Перта.

Барнс видел сходство аутокопрофагии с жеванием жвачки некоторыми парнокопытными – другой пищевой стратегией, необходимой для извлечения из пищи максимума полезных веществ. Коровы пережевывают и многократно глотают одну и ту же порцию – от 40 до 60 раз. Благодаря этому, значительно увеличивается площадь для деятельности бактерий, обитающих в рубце и обеспечивающих коровам максимальный выход ценных питательных веществ. Альтернативным термином для аутокопрофагии служит «псевдоруминация»[199]. Слово это, очевидно, сошло с уст знатока кроличьей жизни. Кролики – стойкие приверженцы аутокопрофагии, что порой создает некоторый дискомфорт для их хозяев. В кругах кролиководов самые крупные и мягкие фекальные окатыши[200] получили даже специальное наименование – цекоторофы. «Цекоторофия, не копрофагия!» – слышится укоризненное восклицание в заголовке одной из журнальных статей.

Как известно, самые дорогие в мире зерна кофе (ценой примерно в 200 долларов за фунт) – те, что предварительно проходят через пищеварительный тракт циветты, обитающего в Индонезии хищника из рода кошачьих. Энзимы в пищеварительной системе этого животного, как считается, изменяют вкусовые качества кофейных зерен в лучшую сторону.

«Весьма похоже на то, – смело продолжает свои рассуждения Барнс, – что большинство животных с однокамерным желудком испытывают волчий аппетит к собственным фекалиям. И это совершенно нормально для их пищевого поведения… при котором толстый кишечник может обоснованно рассматриваться как область, в функциональном отношении предшествующая тому отделу кишечника, где происходит основное всасывание питательных веществ». Иными словами, «второй заход» в тонкий кишечник действительно служит завершением абсорбции нутриентов.

Я готова согласиться с тем, что аутокопрофагия, как утверждает Барнс, – «норма поведения для… крыс, мышей, кроликов, морских свинок, собак, свиней, некоторых видов домашней птицы и, несомненно, многих других представителей фауны». Но, Ричард, и «для большинства нежвачных живых существ»?!

Проверим для начала, что происходит с нашими двоюродными родственниками. Я отправила письмо по электронной почте Джил Прюц, приматологу из Государственного университета Айовы, о чьих исследованиях шимпанзе в районе реки Фонголи в Сенегале я писала для одного журнала в 2007 году[201]. Так совпало, что Прюц и ее коллега Пако Бертолани как раз закончили писать статью, частично связанную с тем, о чем мы говорим. «Я бы не стала говорить, что шимпанзе из окрестностей Фонголи едят фекалии, – написала мне в ответ Прюц, – Но вопрос и в том, что именно мы имеем в виду». Во-первых, этих шимпанзе стоило бы называть «теми, кто снова ест семечки». В чисто техническом смысле это очень точно. Они, по словам Прюц, не «едят помет как таковой». Они «экскретируют фекальный болюс в одну руку, а другой – или губами – начинают извлекать семечки». Возможно, ко всеобщему удовольствию, мне стоит отметить: по завершении процедуры, шимпанзе «очищают губы, потерев их о кору деревьев».

Прюц и ее команда вели наблюдение за «вторичным потреблением» только в тот период, когда семена баобаба и растений семейства бобовых были слишком твердыми для разжевывания. В этот период они «пробегают» по пищеварительному тракту слишком быстро, чтобы их твердая оболочка растворилась, а протеины и белки ядрышка усвоились. Танзанийские женщины народности хадза действуют похожим образом: из помета бабуинов они выбирают размягченные семена баобаба, чтобы потом вымыть, высушить и растереть их в подобие муки.

Однако не стоит проявлять высокомерие по отношению к шимпанзе и племени хадза. Как известно, самые дорогие в мире зерна кофе (ценой примерно в 200 долларов за фунт) – те, что предварительно проходят через пищеварительный тракт циветты, обитающего в Индонезии хищника из рода кошачьих. Энзимы в пищеварительной системе этого животного, как считается, изменяют вкусовые качества кофейных зерен в лучшую сторону. Торговать ими так выгодно, что даже возник – и существует – особый рынок фальсифицированного помета циветт. Товаром там – смешанные с ним и некоторым количеством клейкой массы обычные собираемые вручную кофейные зерна.

Хотя «вторичное потребление семян» наиболее широко распространено в саванне, где пищу добывать труднее, оно встречается и во влажных лесах. В своей научной статье Прюц ссылается на данные группы исследователей, наблюдавших копрофагию среди горилл, обитающих в горных районах с девственной природой. Отмечая изобилие пищи в окружающей среде и не имея подходящего объяснения, ученые предположили: приматами движут те же причины, что и людьми, которые зимним утром тянутся к манной каше быстрого приготовления. «Ученые думали, – написала мне по электронной почте Прюц, – что горных горилл во время холодов или в период проливных дождей, возможно, тянет поесть что-то теплое». А теперь, со всеми возможными извинениями, мы перейдем к Homo sapience. В исследовании 1993 года, посвященном изучению «человеческого поведения, сходного с поведением животных в условиях недостатка пищи», наблюдения велись за тремя госпитализированными пациентами – Бартом, Адамом и Корой. Все они – с инвалидностью вследствие порока развития. Ч. Багл и Г. Рубин успешно преодолели склонность этого трио к копрофагии благодаря пищевой добавке в виде питья Vivonex. Авторы научной статьи на эту тему рассуждали о том, что подобные подопечные «нередко страдают многочисленными дефектами развития, и, возможно, мы упускаем из виду нечто такое, что затрудняет им переваривание или полное усвоение всех питательных веществ, присутствующих в их рационе». Верно подобное предположение или нет, но стакан с напитком Vivonex порой предпочтительнее иных стратегий, применяемых персоналом в других учреждениях.

Говорят, Людовик XIV за время своего правления получил более двух тысяч клизменных процедур – иногда в «присутствии придворных и высокопоставленных иностранных лиц». Его страсть к клистирам восходит к Людовику XI: клизмы ставили даже собакам последнего).

Особенно для той команды, которая взялась «лечить… копрофагию и размазывание фекалий при помощи душевого эффекта в случае их отсутствия». Скоро мы с вами увидим, к каким плачевным результатам приводит только что упомянутый метод.

Есть целый класс веществ, которые в некоторых случаях должны усваиваться именно в прямой кишке. Лекарства, вводимые через ректум, начинают действовать быстрее, чем при пероральном приеме – возможно, отчасти потому, что минуют желудок и печень. Опиум, алкоголь, табак, пейот (мескалин), ферментированный сок агавы – все они могут вводиться ректально. В случае с некоторыми южноамериканскими галлюциногенами ректальное введение помогает избежать тошноты и рвоты, сопровождающей прием через рот. В марте 1977 года Питер Ферст и Майкл Ко, подбавив живости на страницы Natural History, описали неизвестную прежде «дурманящую клизму» – часть классической культуры майя. Открытие было сделано при изучении прежде хранившейся в частной коллекции и недоступной для исследователей вазы майя с нанесенными на нее рисунками, датируемой примерно третьим веком нашей эры. Роспись на ней изображает мужчину в замысловатом остроконечном головном уборе и без штанов. Он припал к земле как кошка, его спина изогнута: зад и бедра приподняты. А стоящая на коленях супруга вводит в его анус объект, напоминающий по форме трубку. Другой нарисованный человек присел на корточки, обходясь своими силами.

Эти изображения пролили яркий свет на многое – «загадочные до того сцены и предметы из классической культуры майя» внезапно обрели ясный смысл. Ферст и Ко в качестве примера приводят найденную в захоронении маленькую глиняную статуэтку – мужчину, присевшего на корточки и как будто подтирающего свой зад. Эксперты пребывали в полном недоумении. Почему семья хоронит одного из своих умерших, кладя в могилу то, что можно было бы счесть здешним эквивалентом брюссельского Писающего мальчика? Но теперь это становится понятным. Человек, вероятно, был участником ритуальной попойки. Картинки на вазе, несомненно, позволяли решить и загадку таинственных предметов, прежде казавшихся простыми самодельными деревенскими пипетками-спринцовками для поливки жиром жарящихся индеек[202]. То были полые кости с надетыми на них пузырями рыб или животных – их находили при археологических раскопках во множестве мест Южной и Центральной Америки. «Индейцы Южной Америки, – замечают Ферст и Ко, – были первыми – о которых мы знаем – людьми, использовавшими сок каучукового дерева для выдувания резиновых пузырей, служивших клизмами-спринцовками».

Но что если картинки на вазе изображают не более чем обычную процедуру для послабления? В Старом Свете клизмы помогали бороться с запорами. (Иногда даже в избыточной мере. В литературе отмечается, что Людовик XIV за время своего правления получил более двух тысяч клизменных процедур – иногда в «присутствии придворных и высокопоставленных иностранных лиц». Его страсть к клистирам восходит к Людовику XI: клизмы ставили даже собакам последнего.)

«Нижние подступы» были хороши еще и возможностью умело управляться с ядами. С помощью клизм удавалось обойти такие затруднения, как привкус отравы, а также придворных, коим следовало предварительно пробовать кушанья на вкус – если такая должность при царедворцах действительно существовала. Тогда убийцы могли выйти сухими из воды, даже используя большие дозы. Некоторые историки полагают, что подобным образом был отравлен римский император Клавдий – по наущению своей четвертой жены Агриппины, соблазнительной и намного более молодой особы. Однако основной мотив, по всей видимости, был все же политическим. Агриппина жаждала как можно скорее сделать императором своего сына от предыдущего брака. Мы можем судить об этом, благодаря свидетельству Светония. «Смех его [Клавдия] был отталкивающим, а гнев казался еще отвратительнее, – писал автор „Жизни двенадцати цезарей“, – ибо пена шла у него изо рта и капала, проходя через ноздри, и он заикался, и голова его тряслась». Добавьте сюда же цитату из номера Journal of the American Medical Association от 5 сентября 1942 года: «Император Клавдий… страдал от избытка кишечных газов»[203].

Но самым странным из всех оставшихся в истории клистирных извращений является клизма, наполненная святой водой.

Первым встретившимся мне упоминанием было мимолетное замечание на страницах художественного журнала о том, что святая вода в клизме служила рутинным средством в арсенале изгоняющих дьявола. Свой смысл в этом был: к чему окроплять одержимого святой водой, если можно закачать ее прямо во внутренности? В поисках подтверждений или опровержений я обратилась по электронной почте в отдел по связям с общественностью Конференции католических епископов США, официально представляющей штаб-квартиру американской католической церкви. Естественно, мой вопрос остался без ответа. Возвращаясь к художественному журналу, я проработала все библиографические ссылки к статье, заказала копию цитируемого источника и наняла переводчика, поскольку интересовавший меня текст изначально был опубликован в итальянском медицинском издании.

Как выяснилось, клизма со святой водой была единичным случаем. Ее поставили Анне де Анже – матери-настоятельнице монастыря урсулинок в Лудене, Франция, в начале XVII века. Она заявляла, что местный приходский священник – высокопоставленный, но эпатирующий окружающих своим поведением обольститель по имени Урбан Грандье – являлся к ней во снах, ласкал ее и пытался овладеть ею. Похоже, задуманное отчасти ему удавалось, ибо ночной порой безмятежная тишина монастыря оглашалась криками, исходившими из уст матери-настоятельницы, охваченной любовным безумием. Было предписано безотлагательно прибегнуть к изгнанию дьявола.

Но почему кому-то понадобилось принимать в себя благословенную жидкость ректально, вместо того чтобы просто выпить стакан святой воды? Одно из возможных объяснений заключается в том, что изначально католический обряд освящения воды включал добавление в нее соли, что превращало ее в жидкость, непригодную для питья[204].

А вот и другая причина: «Спустя несколько дней, в течение которых священник пытался изгнать дьявола, экзорцист узнал от одержимой матери-настоятельницы, что дьявол забаррикадировался внутри нее…» На этом месте работавшая со мной переводчица остановилась, склонилась над скопированным страницами и повела вдоль строк пальцем. «…il posteriore della superiora. У нее в заду!»

Чувствуя, что ситуация выходит за границы его знаний или пределы допустимого для него самого, священник, проводивший обряд изгнания дьявола, обратился за сторонней помощью и обрел ее в лице аптекаря «синьора Адама» и спринцовки. (В те далекие годы клизмы входили в сферу компетенции аптекарей и составляли немалую часть их доходов.) Мистер Адам «наполнил спринцовку святой водой и со своим обычным искусством поставил матери-настоятельнице чудесный клистир». Спустя две минуты дьявол убрался восвояси.

В книгах, повествующих о скандале в Лудене – включая и перевод описания, сделанного в 1634 году и якобы основанного на свидетельстве очевидца, – нет никаких упоминаний о мистере Адаме с его ректальным экзорцизмом. Однако нельзя отрицать и того, что тексты несут живое содержание и невыдуманные подробности. Грандье был обвинен в колдовстве и сожжен, а большинство источников сходятся на том, что он пал жертвой сговора между матерью-настоятельницей и своим соперником, другим священнослужителем. «Одержимость» продолжала существовать еще несколько лет после казни, распространившись на 16 сестер-монахинь и превратив монастырь для проезжих людей и путешественников в местную достопримечательность. А как же иначе? «Монахини… прибегали к выражениям столь непристойным, что вызывали стыд у самых развращенных мужчин, а поступки сестер, включая сбрасывание одежд и побуждение к похоти… изумляли даже обитательниц самых низкопробных борделей страны».

Моя переводчица Рафаэлла не выдержала и заметила: «Прошу извинить, но сестричкам следовало бы разрешить немного секса». Или, по крайней мере, хотя бы иногда ставить себе клизмы со святой водой.

Время от времени доктора хотят, чтобы обед подавали «через второй рот» – так куратор Мюттеровского музея медицинской истории Анна Дходи называет анус. Причина подобных требований связана с антиперистальтикой – феноменом, неожиданно привлекшим к себе много внимания на страницах медицинских журналов. Смысл явления в том, что при рвоте может возникать недолгая волна обратного движения, когда тонкий кишечник выжимает свое содержимое в обратном направлении, то есть в желудок. При этом сфинктеры открываются и позволяют подобному пассажу совершаться. В сущности, это нормальный процесс.

А вот это уже ненормально. «В течение восьми дней пациентку не менее раза в сутки (а иногда и дважды) рвало различными фекальными массами – плотными, цилиндрической формы, коричневого цвета и с характерным для кала запахом, – исходящими, несомненно, из толстого кишечника». Больной была молодая женщина, в 1867 году доставленная под наблюдение доктора Жакку в госпиталь Ларибуазье с приступом почти истерических конвульсий. И то был не первый известный случай «дефекации через рот». В 1900 году Густав Лангманн свел в одном обзоре 18 медицинских отчетов об аналогичных случаях, описанных с различной степенью достоверности.

Жакку предположил, что у его больной возникла кишечная непроходимость. Когда движущийся пищевой ком доходит до той точки, в которой уже угрожает разорвать стенки пищеварительного тракта, немедленно включается механизм, называемый «фекулентной рвотой». Однако извергаемая кашица в данном случае должна быть достаточно жидкой, поскольку изначально выбрасывается из тонкого кишечника. Хорошо сформированный кал просто не может существовать в верхней части толстого.

Кроме того, у больной не было никаких симптомов угрожающей ее жизни кишечной обструкции. «Помимо того, что отвращение, возникавшее вслед за рвотой, само собой проходило, – отмечал Жакку, – пациентка через некоторое время могла есть, как обычно, а ее состояние возвращалось к норме». Все выглядело так, будто работа кишечника производилась в обратном порядке. Жакку с коллегами заподозрили, что их просто дурно разыгрывают. И действительно, дефекация через рот оказалась представлением – вроде тех, когда в желудках пациентов заводились живые змеи, а женщины рожали кроликов (которые, как затем выяснялось, предварительно прятались в складках юбок). Медики долго наблюдали спектакли подобного рода. Для одиноких или всеми пренебрегаемых людей, жаждавших привлечь к себе внимание, театральщина становилась именно «тем, что доктор прописал».

В 1889 году Густав Лангманн подверг проверке одну из пациенток, утверждавших, что ее мучает «обратная дефекация». 21-летняя школьная учительница, проходящая в медицинских отчетах под инициалами Н. Г., в течение года периодически попадала в Немецкую больницу Нью-Йорка с жалобами на повторяющиеся приступы рвоты. 18 мая того же года наблюдатели сообщали, что она выбросила «твердые комки кишечных извержений» размером с шарик из солодового молока[205]. «Казалось, – писал позже в своей научной статье Лангманн, – наступил подходящий момент проверить на деле, каким образом некоторые субстанции путешествуют из ректума в рот».

В 11:01 доктор Лангманн ввел в прямую кишку пациентки чуть меньше чашки воды, подкрашенной индиго. «Стул цвета индиго образовался естественным образом» – проще говоря, проследовал в обычном направлении. Спустя несколько дней одна из медсестер сообщила, что прямо под подушкой «больной» обнаружила «плотные фекалии, завернутые в бумагу». Лангманн пишет, что через некоторое время эта же дама пробовала разыграть свой фокус и в двух других медицинских учреждениях.

Люди не испражняются через то же отверстие, которое служит для приема пищи. Такие подвиги природа зарезервировала для киндариев, это кишечнополостные, наиболее типичные среди которых – морские анемоны (или актинии) и медузы[206]. Посодействовал неразберихе с «антиперистальтикой» и тот факт, что волны кишечных сжатий и расслаблений в норме движутся в обоих направлениях. Перистальтическое движение – комбинированная функция. Чем лучше перемешивается пищевая кашица, следуя не только вперед, но и назад, тем больше нутриентов входит в контакт с ворсинками тонкого кишечника. Основной посыл – вперед, конечно. Но, как говорит об этом Майк Джонс, «смысл феномена – в двухтактном движении: два шага вперед и один назад».

Поищите термин антиперистальтика в медицинских источниках – и вы сможете познакомиться с недолгим, но любопытным эпизодом из истории хирургии. В 1964 году группа хирургов из Северной Калифорнии предприняла исполненную иконоборческого духа честолюбивую попытку создать метод исцеления хронической диареи. А заодно и улучшения кишечного всасывания. Для замедления транзита по тонкому кишечнику в прямом направлении они вырезáли 15-сантиметровый участок кишки, переворачивали задом наперед и пришивали обратно.

Джонс отмечает, что наш организм способен «перестраивать схему» таким образом, который представляется телу наиболее подходящим. Хирургический эксперимент продолжился наблюдениями над четырьмя пациентами, перенесшими операцию. Не прошло и двух лет, как диарея вернулась.

В менее острых ситуациях полезно немного изменить взгляд на вещи. «Когда мне встречается больной с легкой формой диареи, – делился со мной Майкл Левитт, – я говорю ему: радуйтесь, что у вас нет запора».

Глава шестнадцатая

Меня закупорило!

Мегаколон Элвиса Пресли – умирают ли от запора?

Мавзолей Ленина – сооружение необычное даже в ряду прочих надгробных памятников, ибо там демонстрируется умерший человек. И в этом качестве он привлекает не только желающих почтить память усопшего, но и – подобно мне – просто любопытствующих. В любом случае смерть требует уважительного молчания, и вы не сразу отличите скорбящего от зеваки. Мне Мавзолей Ленина вспомнился во время визита в Мюттеровский музей в Филадельфии, где я хотела взглянуть на останки того, чье имя осталось скрытым за инициалами «Д. У.» Я увидела стеклянную перегородку и тщательно установленный свет, а также застывшие, но большей частью непроницаемые выражения лиц посетителей. Царила тишина, в которой ощущались ужас и отвращение.

За стеклом с табличкой «Д. У.» лежал не труп, а только часть толстого кишечника. Отгораживающее стекло было лишь чуть больше того, которое отделяет тело Ленина от посетителей мавзолея. Однако даже эта небольшая разница побуждала к сравнению: Владимир Ильич Ленин был человеком небольшого роста, а толстая кишка Д. У. выглядела огромной – более 70 см в обхвате в самой раздутой ее части. Помню, я задержалась на месте, поймав себя на мысли: по размеру – как мои джинсы. Толстая кишка обычного размера (видимо, не больше 8 см в окружности) лежала рядом – для сравнения.

Что то была за напасть? Болезнь Гиршпрунга (врожденный аганглиоз толстой кишки). Во время развития эмбриона Д. У. рост нервов, которым предстояло следовать вдоль толстого кишечника, вдруг постепенно стал затухать. И последняя фаза осталась незавершенной. В результате перистальтика – волна попеременных сжатий и расширений, благодаря действию которой пищевой ком продвигается в нужном направлении – в месте, лишенном иннервации, прекращается. Содержимое кишечника накапливается до тех пор, пока не достигнет объема, из-за которого уже не может не следовать дальше. Окончательное проталкивание происходит один раз в несколько дней, но порой этот интервал исчисляется неделями. Как раз на участке после «мертвой зоны» кишка слишком растягивается и повреждается, превращаясь в нечто вспухшее, совершенно инертное и дряблое. Хроническое ее расширение (или мегаколон) способно в конце концов занять столько места, что начинают страдать соседние органы. Сделать глубокий вдох – даже это требует мучительного усилия. Сердце и легкие Д. У. поджимало вверх и вовне настолько, что они выдавались за пределы грудной клетки, как бы пробиваясь между ребрами.

Без хирургического вмешательства патологическое расширение прямой кишки остановить нельзя. Если мегаколон получается достаточно впечатляющим, ему находится место в истории медицины и в музее, а имя больного теряется во мраке безвестности. Именно так все произошло не только с Д. У., но и с больным К., чей случай был описан в 1902 году в Journal of the American Medical Association. На фотографии, иллюстрирующей статью, сам орган лежит на поверхности, вероятно, больничной койки – как если бы он вырос настолько, что вытеснил собой мистера К., а врачам и медсестрам только и оставалось, что ухаживать за мегаколоном вместо его хозяина: менять простыни, приносить еду на подносе и опускать изогнутые соломинки в предназначенный для него имбирный напиток. А что мы знаем о бедняге К.? Только то, что он жили в Гротоне, Южная Дакота. Все остальное – подробности вскрытия и безрадостная хронология усилий докторов искусственного опорожнить толстый кишечник бедняги. Если оставить в стороне медицинские дела, то по крохам информации можно судить: у несчастного была семья, и близкие, по-видимому, заботились о нем. «22 июля. Получено сообщение, что он выложил полное ведро фекалий… Событие это вызвало настоящее ликование в кругу домочадцев».

Куратор Мюттеровского музея Анна Дходи привела меня в подвальное помещение – взглянуть, что мы можем узнать о Д. У. как о человеке[207]. В архивной подборке нашелся отчет демонстратора патологической анатомии Генри Формада, представленный Коллегии врачей Филадельфии 6 апреля 1892 года. Помимо «достаточно объемной аутопсии», Формад провел беседу с матерью Д. У. Женщина сообщила, что «трудности с дефекацией» и раздувание живота наблюдались у ее сына с двухлетнего возраста, и врачи предположили, что у него болезнь Гиршпрунга. Работать Д. У. начал в 16 лет – сначала на литейном производстве, а затем на нефтеперерабатывающем заводе. И все время его живот продолжал раздуваться. На фотографии, сделанной незадолго до смерти, Д. У. стоит на деревянном полу в больничной смотровой полностью обнаженный – за исключением тапочек, просторных белых носков да отросшей за несколько дней щетины. Он смотрит прямо в объектив с выражением невозмутимого вызова на лице. Представьте еще огромное пузо, как у женщины, которая вот-вот должна родить тройню, а ниже – тощие шишковатые ноги. Внебрачное дитя Шалтай-Болтая и Олив Ойл[208]. Чтобы более полно отобразить раздувшееся туловище, фотограф попросил Д. У. поднять одну руку, поднеся ее к голове. Поза, чем-то напоминающая ватрушку, сначала приковывает взгляд. Но, рассмотрев все остальное, спешишь отвести глаза в сторону.

К 20 годам телосложение Д. У. стало настолько своеобразным, что Ninth and Arch Museum – один из тогдашних музеев Филадельфии – пригласил его участвовать в шоу уродцев. На первом этаже, как на веселой ярмарке, располагались силомеры и лабиринт с кривыми зеркалами. Мне представилось, как Д. У. в перерыве бродит между этими зеркалами, ища такую позу, чтобы казаться поменьше, и упиваясь горькой радостью, когда ему удавалось увидеть в своем отражении нормально сложенного мужчину. Д. У. выступал под сценическим псевдонимом Человек-шар, а рядом показывали Волосатую Крошку из Миннесоты[209] и множество прочих диковинных людей и животных.

Формад ничего не пишет о том, что мог чувствовать Д. У., только отмечает: женат Человек-шар не был и, что вполне закономерно, пил горькую.

Чтобы сделаться жертвой «внезапной смерти, причиной которой могла быть дефекация», незачем иметь патологическое расширение прямой кишки – однако мегаколон может помочь уходу из жизни. В возрасте 29 лет Д. У. был найден мертвым на полу уборной того клуба, где обычно обедал. Согласно протоколу вскрытия, смерть была внезапной и не имела признаков сердечного приступа или апоплексического удара. Нечто подобное произошло и с мистером К., умершим в 2 часа пополудни, когда, как поговаривали, он тужился в туалете.

«Именно это и убило Элвиса Пресли», – утверждает Адрианна Но, директор Национального музея здоровья и медицины, где тоже имеется свой экземпляр непомерно раздувшейся толстой кишки неизвестного происхождения. Еще когда мы только разговаривали по телефону, в нашей беседе неожиданно прозвучало имя Элвиса. Адрианна вспомнила, как однажды целый день простояла в роли экскурсовода у витрины с раздувшейся кишкой, и один из посетителей сказал ей, что у Пресли было то же самое. И добавил, что тот страдал от запоров всю жизнь. А в его детстве мамаше Глэдис приходилось «вручную убирать затычки». Именно поэтому, если верить словам незнакомца, Элвис и был так близок со своей матерью.

Говорят, Элвис Пресли умер от запоров, мучавших его всю жизнь.

Наступила молчаливая пауза, и я не удержалась: «В самом деле?»

«Так говорил тот человек».

Я и прежде слышала, что Пресли умер на полу ванной комнаты, однако полагала, что место оказалось случайным – как это было и с Джуди Гарленд, и с Ленни Брюсом: недаром же в воздухе витала версия о типичной для знаменитостей передозировке. Однако теория «перенапряжения в туалете», вероятно, несет в себе долю истины. Если сравнить все три случая – Д. У., мистера К. и Э., как звали Пресли близкие друзья, – то кончина была внезапной и при вскрытии не обнаруживалось явной ее причины. (Хотя в крови Пресли и нашли следы нескольких лекарств, принимавшихся по назначению врачей, ни одно из веществ не достигало смертельной концентрации.) Напротив, аутопсия однозначно показала, что прямая кишка певца была в два-три раза больше обычного размера.

В то время, когда все произошло, никто не связывал смерть Элвиса с его толстой кишкой или попытками опорожнить ее.

Мысль о подобном развитии событий появилась спустя годы, когда Дэн Уорлик, ведший коронерское расследование дела, выступил с заявлением, в котором выдвигалась гипотеза патологического расширения прямой кишки и избыточного натуживания во время отправления естественной надобности. Джордж «Ник» Никопулос, личный врач Пресли, долгое время его лечивший, горячо поддержал эту гипотезу. Никопулоса всячески бранили за то, что он прописывал своему подопечному избыточное количество лекарств, и многие проклинали врача, виня его в смерти певца. Никопулос написал воспоминания и выразил готовность открыто общаться с прессой. Однако немногие представители массмедиа были склонны выслушать его. На сайте, торгующем растительными препаратами, помогающими при запоре, я натолкнулась на следующую заметку. Небольшой текст, озаглавленный «Элвис умер от запора», занимал место ведущего материала (подобно тому, что печатается в середине и в самом конце) и был размещен под рубрикой «Новости, связанные с лечением запоров».

Почему гипотеза об атонии толстой кишки не появилась ранее? Никопулос утверждает, что в то время он ни о чем подобном просто не слышал. Не знал об этом физиологическом явлении и гастроэнтеролог, работавший с Пресли в 1970-е годы. «Никто тогда такого не ведал», – констатирует Никопулос.

Мне вспомнилось, как в одной из книг Чарльза Тиррела говорилось: прогресс в медицинских знаниях, касающихся толстого кишечника, сдерживался (в историческом смысле) отталкивающим характером самого этого органа. Прозекторы и учителя анатомии XVIII и XIX веков, по словам Тиррела, как можно быстрее вырезали у трупа нижнюю часть кишечника и просто выбрасывали «по причине скверного запаха и нечистоты». Майкл Саппол, историк из Национальной медицинской библиотеки, широко освещавший историю анатомии, подтвердил: положение дел действительно было подобным. И я не могу отделаться от вопроса: неужели чувство отвращения и впрямь могло тормозить прогресс в лечении болезней кишечника? Разве табу на все, связанное с выделением, действительно выхолащивало желание исследовать и вести дискуссии, а также отталкивало СМИ?

Припоминаю, как много лет назад ехала в автобусе в Сан– Франциско. И мне на глаза попался плакат с социальной рекламой, касающейся анального рака – «рака, о котором никто не говорит». Сама я никогда не слышала об этой разновидности онкологических заболеваний и спустя полтора десятилетия все еще не встретила другого упоминания о ней. И до тех пор, пока не нашла ее, работая как раз над этим фрагментом книги, все еще не понимала со всей ясностью, что актриса Фэрра Фосетт умерла от рака прямой кишки. Говорили и писали, что у нее – рак «ниже прямой кишки». Ну прямо как моя мама: когда я была ребенком, она называла вагину «твое отверстие спереди». Вплоть до 2010 года борьба с этой разновидностью рака не встречала понимания ни со стороны некоммерческих организаций, ни со стороны благотворителей, собирающих деньги для специальных фондов и социально-ориентированных программ помощи. И не было никаких символических лент поддержки соответствующих расцветок. (Хотя своя есть даже у рака аппендикса.)[210] Как и цервикальный рак, анальный вызывается вирусом папилломы человека, передается при сексуальных контактах, и людям о подобных вещах следует знать. И решать для себя: пользоваться презервативом или нет.

Атонии толстой кишки придается меньшее значение, чем анальному раку. Сомневаюсь, что на стенах автобусов скоро появятся плакаты, рассказывающие о связи между дефекацией и преждевременной смертью. Чувствую, «клеймо позора» все еще будет мешать открытому обсуждению проблемы между врачами с одной стороны и пациентами и людьми из группы риска – с другой. Никопулос в «Короле и докторе Нике» писал: «Ничто не может быть более стеснительным, чем разговор с теми, кто шепотом хочет поведать о своих кишечных проблемах».

Но вопросы у меня остались. В какой мере запоры переходят из области бытовых неприятностей в реальную угрозу жизни? С каким напряжением приходиться тужиться? И как это может убить человека? Следует ли некоторым из нас принимать слабительные с такой же легкостью, с какой иные употребляют детский аспирин?

Я знаю человека, который не станет возражать против того, чтобы поговорить обо всем этом.

Джордж Никопулос живет в Мемфисе, в зеленом районе, где дома не жмутся друг к другу. А рядом с его жилищем – изгиб дороги. Раз или два в год пьяный водитель не замечает поворота и разбивает автомобиль в метре от дома, расположенного на противоположной стороне улицы. В 1970-е годы Элвис Пресли заказал проект и построил здание в качестве подарка Никопулосу и его семье. Легко заметить, что в те дни сооружение было модным и роскошным. Остроконечная крыша и потолок с обнаженными стропилами, массивный каменный очаг, царящий в пространстве нижнего этажа, бассейн на заднем дворе.

Никопулос подводит меня к софе. Они с его женой Эдной садятся в кресла справа и слева от меня. Расстояние между нами так велико, что я прошу доктора взять в руки мой диктофон – опасаясь, что, в противном случае, часть разговора может не записаться. До журнального столика рукой не достать, и всякий раз, когда я поднимаю или опускаю на него чашку с кофе, приходится наполовину вставать. Такое ощущение, что живущие в доме люди не могут заполнить его пространство, потому что сооружался он по желанию человека, имевшего куда более экстравагантные вкусы.

Никопулос восстанавливается после операции на бедре. Доктору уже за 80, и, чтобы активно передвигаться, ему требуется домашний скутер[211]. Хотя Никопулос и не выглядит человеком, теряющим силы. У него загар и отличный вид, и он только что вернулся домой, поучаствовав в Неделе памяти Элвиса Пресли. У доктора совершенно белые волосы, но в них нет ничего, похожего на жидкие прилизанные пряди дряхлеющего обитателя хосписа. Его вихры стоят торчком и обрамляют голову, как аура.

Открываю свою папку и пускаю по кругу фотографии У. Д. и мистера К. с его «сверхкишкой», уложенной на больничную койку. Никакие документы, касающиеся вскрытия Пресли, не обнародовались, однако в архиве Никопулоса есть фотоснимок, на котором виден мегаколон примерно тех же пропорций. Доктор открывает свой ноутбук и поворачивает его экраном ко мне. Я встаю, чтобы поставить на место чашку с кофе и преодолеть разделяющее нас пространство. На фотографии – хирург в медицинской блузе и брюках голубого цвета воздел над головой вялую окровавленную кишку, держа ее обеими руками и застыв в позе атлета с наградным кубком. Никопулос говорит, что подумывал, не включить ли этот снимок в свою книгу – чтобы у людей появилось представление о том, с чем приходилось иметь дело Элвису Пресли. «Но мы знали, что Присцилла не позволит нам опубликовать это фото».

«Она во все влезает и всюду сует свой нос», – слышится голос со стороны островного государства по имени Эдна.

Я прошу Никопулоса сформулировать как можно точнее, что именно, с медицинской точки зрения, вызвало смерть Элвиса Пресли.

«В ночь смерти он был крупнее обычного, – так начинает рассказ Никопулос. – В зависимости от того, когда Пресли удавалось опорожнить кишечник, охват его талии колебался от значительного до огромного. Порой казалось, что между выступлениями он набирал или терял до 10 кг. В ту ночь он как будто пытался избавиться от своей кишки. Он все тужился и тужился». Как поступают все, кого мучает запор. Термин – опыт [или метод повышения внутреннего давления] Вальсальвы. Пусть его представит сам Антонио Вальсальва – в описании 1704 года. «Если после глубокого вдоха закрывается голосовая щель и развивается напряженное и продолжительное усилие на выдохе, то внутреннее давление может расти, затрагивая область сердца и сосудов груди в такой мере, что ток крови в этих сосудах временно приостанавливается». Спустя мгновение частота сердечных сокращений и уровень артериального давления резко повышаются, поскольку поток крови движется по суженому руслу с затруднением. Затем возникает то, что в одной научной статье определяется словами «последующий выплеск» – тело само прибегает к мерам быстрого реагирования, чтобы вернуться к нормальной скорости кровообращения.

Соматическая реакция на дикую «раскачку» основных показателей состояния организма[212] «по методу Вальсальвы» сбивает электрический ритм сердца. Последующая аритмия может оказаться фатальной. Такой исход особенно вероятен, если у человека слабое сердце, каким оно было у Элвиса Пресли. В заключении, составленном медиками по вскрытии его тела, в качестве основной причины смерти фигурирует именно фатальная аритмия. «Возможно, большинство врачей неотложной медицинской помощи сталкивались с трагическими случаями внезапной смерти в туалетной комнате», – пишет Б. А. Сикиров в работе «Неизбежны ли кардиоваскулярные нарушения при дефекации?»

В 1950 году группа врачей из университета Цинциннати экспериментировала – довольно, опрометчиво, на мой взгляд, с 50 пациентами, у половины из которых были сердечные заболевания. Медики вели мониторинг частоты сердечных сокращений, прося больных «сделать глубокий вдох, задержать дыхание и энергично поднатужиться, как если бы требовалось освободить кишечник». Никто не умер, хотя мог бы. В палатах для людей с коронарными нарушениями применение слабительного – обыденная практика.

Еще больший риск таит применение больничного судна. «Пресловутая частота внезапных и скоропостижных смертей пациентов во время пользования больничных судном служит поводом для постоянных комментариев в течение многих лет», – отмечают врачи из Цинциннати. Пресловутая в такой степени, что пора вводить в практику соответствующий термин: «смерть на больничном судне». В сравнении с позой на корточках или подобными ей, положение лежа на спине в данном случае ведет к обратным результатам. Приседание автоматически увеличивает внутреннее давление в области прямой кишки. Это напряжение равносильно натуживанию и выталкиванию наружу содержимого ректума. Как установил Сикиров в своем исследовании «Растягивающие силы при экскреции», задача упрощается благодаря расширению ректо-анального угла, что я трактовала бы как «ангельскую помощь»[213]. Положительный результат, мягко отмечает Сикиров, заключается в «плавном освобождении кишечника при минимальном напряжении».

Второй фактор, обусловливающий возможность неожиданной смерти при дефекации – легочная эмболия. Волна крови, возникающая при резком расслаблении после натуживания, способна сбивать и уносить с места сгустки в крупных сосудах. Попадая в легкие, тромб может застревать в них, создавая необратимую блокировку тока крови, или эмболию. В научном исследовании 1991 года установлено: за три года наблюдений в одной из больниц Колорадо 25 % смертей, вызванных легочной эмболией, «ассоциировались с дефекацией». Авторы этого исследования занялись проблемой, имеющей прямое отношение к пониманию особого значения позы на корточках или аналогичных ей, которое мы находим в работах Сикирова. Медики из упомянутой больницы утверждают, что приседание и обратный подъем в обычное положение чреваты риском тромбообразования и последующего отрыва тромбов в глубоких бедренных венах.

Пресли получал слабительные и клизмы почти ежедневно. Его толстый кишечник раздувался настолько, что подпирал диафрагму, ослабляя дыхание и пение. В толстяке с непомерным обхватом талии и в одеянии из синтетики трудно было узнать того, кто некогда выступал в шоу Эда Салливана и двигался настолько раскованно и с такой непринужденной сексуальностью, что продюсеры распорядились снимать его только от пояса и выше.

Пресли получал слабительные и клизмы почти ежедневно. «У меня с собой всегда было три-четыре упаковки Fleets», – говорит Никопулос, подразумевая торговую марку клизм, а также дни, когда он сопровождал Элвиса в турах. Выбрать время для процедуры было, по словам врача, «делом непростым и требующим умения сбалансировать многое». У Пресли бывало по два выступления в день, и Никопулос должен был так составлять расписание процедур, чтобы их последствия не проявились на сцене. То был период явного спада карьеры Пресли – эра здоровенного комбинезона и прямых бáчков. Его толстый кишечник раздувался настолько, что подпирал диафрагму, ослабляя дыхание и пение. В толстяке с непомерным обхватом талии и в одеянии из синтетики трудно было узнать того, кто некогда выступал в шоу Эда Салливана[214] и двигался настолько раскованно и с такой непринужденной сексуальностью, что продюсеры распорядились снимать его только от пояса и выше. Увы, со временем появилась иная причина поступать подобным образом. «Бывало так, – без всякой экзальтации говорит Никопулос, – что во время выступления он думал, будто „выпустил немного газа“. Но то были не газы. И Элвису приходилось уходить со сцены и менять одежду».

Те, кто бывал в Грейсленде[215] и заходил в ванную комнату, могли отметить для себя экстравагантность обстановки. Телевизор! Телефонные аппараты! Подрессоренное сиденье на унитазе! Однако «декорации» наводят и на мысль о том, как много времени проводил в этом помещении хозяин дома. «Иногда он задерживался там на полчаса, иногда на час, – вспоминает Никопулос. – И у него там было множество книг». Хронический запор – вот что предопределяло существование Пресли. Даже знаменитое мотто TCB – Taking Care of Business[216] – как будто отсылает к тому, что составляло обстановку его ванной комнаты. В TCB слышится многое: это и клятва на верность самому себе, и присяга на преданность братству, и обещание держать форму – телесную и ментальную. И что-от медитации. И еще – если верить откровенным высказываниям людей из его ближайшего окружения – «свобода от запора».

Когда книга Никопулоса увидела свет, с автором связался Крис Лар – хирург, специализирующийся на операциях на толстом кишечнике. Узкая специализация Лара – паралич толстого кишечника[217]. Этот хирург вырезал – частично или полностью – более двух сотен бездействующих частей этого органа. По мнению Лара, у Пресли тоже была «мертвая» толстая кишка. Когда я разговаривала с доктором по телефону, он сказал мне, что Джонни Кэш, Курт Кобейн и Тэмми Вайнетт также страдали от хронического запора – и он, Лар, уверен, что причиной всему была парализованная прямая кишка. Однако эти музыканты, помимо прочего, еще и употребляли наркотики. Опиаты – в виде героина или предписанных врачом болеутоляющих – существенно тормозят естественную способность толстого кишечника к сокращениям (как и, в определенной мере, антидепрессанты, и прочие психотропные препараты).

Нам нужно понять, что именно предопределяло состояние здоровья Короля: наркотики и лекарства или генетическая предрасположенность. Чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо обратиться к детству Элвиса Пресли. Большинству людей с болезнью Гиршпрунга (аганглиоз), являющейся главной причиной непомерного раздутия толстой кишки, диагноз ставят в младенчестве. Как говорит об этом Майк Джонс, «они такими готовенькие появляются на свет». Адрианна Но слышала рассказы о том, будто матушка Пресли имела обыкновение «вставлять в него палец». Если это не выдумки, то мы можем предположить: у маленького Элвиса было наследственное заболевание – аганглиоз. Я поинтересовалась у Никопулоса, не слышал ли он чего-либо о «ручной раскупорке». Тут же отозвалась Эдна: мол, нечто подобное можно прочитать в одной из биографий Пресли.

Никопулос говорит, что он и сам пытался найти ответ на этот вопрос. «Мы старались выяснить, страдал ли этим Элвис от рождения или болезнь возникла позже. Однако его мать ушла из жизни». Глэдис Пресли умерла, когда сыну было 22 года. А отец его не слишком часто бывал в доме, когда Элвис был еще малышом.

«Я хотел было поговорить об этом с Присциллой, – добавляет Никопулос. Не исключено, что Элвис мог обсуждать свои медицинские проблемы с женой. Никопулос сел поудобнее. Боль в бедрах все еще беспокоила его. – Но она не поддержала эту тему».

Я с удивлением узнала, что телесные проблемы Пресли не уменьшили его любви к еде. Ему так нравились горячие гамбургеры по-гречески, которые делала Эдна, что он подарил ей изготовленное по его заказу кольцо, на котором каждая составная часть рецепта была представлена алмазом определенного цвета. «Зеленый – для петрушки, – сказал Никопулос, когда я спросила о значении цветов, – белый – для репчатого лука, коричневый – для котлеты внутри, а желтый…» Некоторые слова звучали так, что слышался легкий акцент уроженца Мемфиса. «Желтый… желтый…»

«Желтый – это лук», – говорит Эдна.

Никопулос обдумывает ее замечание. «Разве не белый?»

«Нет, белый – это хлеб».

«Элейн! – кричит Никопулос, зовя кого-то наверху. – Ты не принесешь кольцо, подаренное Пресли?» Элейн Никопулос живет с родителями, желая помочь отцу, сломавшему шейку бедра.

Она появляется на верхней ступеньке лестницы через несколько минут, ковыляя, пересекает комнату. Походка у нее такая, словно Элейн только что пережила не то автомобильную катастрофу, не то падение с лестницы. «Извините, в ванной была, – говорит она. – Надеюсь, поймете». Это «надеюсь, поймете» явно относится к чудакам из породы посиживающих в гостиных и толкующих о здоровье кишок.

Элейн присаживается на «скутер» отца. Она показывает мне, в каком месте ее лодыжки торчали штыри, когда кость должна была срастись. Затем спускает рукав рубашки. Я ожидаю увидеть новую порцию медицинского железа, но обнаруживаю лишь тату. «Вы любите обезьян?» – чуть не срывается у меня с языка. Но вскоре мне придется понять: без обезьяны – только за спиной – тут не обошлось[218]. Оксиконтин, фентанил – лекарства, назначаемые при хронической боли… В довершение ко всему у девчонки – фибромиалгия[219].

«…и двусторонняя», – вступает в разговор отец.

Она негодующее смотрит на него: «Ну нет, это у тебя».

Я прошу разрешения примерить «кольцо-гамбургер». «Смелее, – шутливо напутствует меня Никопулос. – Если что, ногти подрежем». Кольцо – потрясающее. Я покорена тем, как в этой изумительной вещице алмазы соединились с гамбургером, а гламур смешался с трэшем. И чувствую себя одновременно Элизабет Тейлор и Ларри Фортенски.

Прямая кишка Элвиса Пресли не выставлена под стеклом на всеобщее обозрение, но вы можете получить представление о том, как она выглядела, ознакомившись с результатами аутопсии, приводимыми в книге «Смерть Элвиса». «При вскрытии Флорендо обнаружил, что раздувшийся участок толстого кишечника был переполнен – начиная от основания нисходящей кишки и далее вверх, а затем до половины поперечно-ободочной кишки… Содержимое по консистенции напоминало глину и мешало попыткам Флорендо отрезать данный участок ножницами».

Никопулос присутствовал при вскрытии и помнит этот момент. Глиновидная субстанция, замечает он, была барием, назначенным Пресли для рентгенологического исследования четырьмя месяцами ранее. «Этот барий был… – Никопулос делает жест в сторону камина. – Был как камень». И добавляет, что сия сжатая плотная масса заполняла собой от 50 до 60 % просвета кишки.

В XVII веке весьма уважаемый английский врач Томас Сиденгам пропагандировал верховую езду как средство от переполнения толстого кишечника. Я упомянула об этом факте в беседе с Никопулосом, заметив, что Пресли настолько любил верховые прогулки, что они могли бы поддерживать его в хорошей форме в Грейсленде.

«Любопытно, – ответил Никопулос. – Несомненно, это могло способствовать смягчению». Элейн развернула «скутер» и отправилась восвояси.

Томас Сиденгам был приверженцем на удивление мягких лечебных методов. Среди прочих предлагавшимся им для предотвращения кишечной непроходимости средств были мятная вода и лимонный сок – как если бы все, что требовалось для поддержания здоровья, сводилось к освежающим летним напиткам. «Я предписываю также, – писал Сиденгам, – чтобы живой котенок постоянно лежал на обнаженном животе пациента». Котенка следовало удерживать на месте в течение двух или трех дней, после чего назначалась толика чего-то менее заметного по виду, но, предположительно, более сильнодействующего. «Котенка не следовало убирать, прежде чем больной не начнет курс лечения пилюлями».

Сиденгам не пояснял выбор метода. Нам остается только гадать, была ли то ранняя форма терапии с участием животных и сводилась ли роль котенка лишь к тому, чтобы просто помочь больному расслабиться, пока природа не вступит в свои права. «Закупорки» подобного рода нередко проходят сами собой. Сиденгам однажды вылечил перегруженного делового лондонца, просто отправив его в Эдинбург – за консультацией к несуществующему специалисту. Пациент возвратился из недельного путешествия по железной дороге рассерженным, но отдохнувшим и избавившимся от своего недуга.

Можно предположить – хотя подобное и представляется маловероятным, – что, выпуская и снова собирая коготки, котенок производил своеобразный массаж с терапевтическим эффектом. На стыке XIX и ХХ веков массаж – или медицинская гимнастика, как иногда его называли впоследствии – нередко применялся в качестве средства для борьбы с непроходимостью кишечника, вызванной его переполнением. Например, Андерс Густав Вайд в книге «Руководство по лечебной и ортопедической гимнастике» обсуждает технику «разминания толстого кишечника». «Практикующий может по меньшей мере ощущать нижнюю часть толстого кишечника и нередко – твердые фекалии, застрявшие в данной области, а также чувствовать, как они, поддаваясь массажным движениям, продвигаются в нужном направлении».

Или не продвигаются. В 1922 году исследование, проведенное в Мюнхенском университете, показало: в течение девяти сессий «кишечного массажа» не удалось ускорить продвижение содержимого кишечника ни у подопытных, страдающих запором, ни в контрольной группе. Участники эксперимента оставались под наблюдением в течение еще трех недель лечения с применением указанного метода, однако улучшения их состояния отмечено не было. Возможно, дело обернулось бы иначе, если бы массажисты позаимствовали некоторые приемы у Вайда. Скажем, из области «анального массажа», в процессе которого «умеренные круговые движения должны производиться с каждой стороны в сочетании с перемежающимся потряхиванием и вибрацией в области вокруг ануса».

Хирурги, со своей стороны, также считали уместным «выбивать пробку» с помощью рук, однако не внешним, а внутренним образом. «Сегодня вечером я намерен провести на трупе демонстрацию некоторых методов воздействия на нижнюю часть абдоминальной области», – так в 1885 году начал свою речь наш старый знакомый, с которым мы имели дело в прошлой главе, У. У. Доусон, профессор хирургии из Медицинского колледжа Огайо. Представив публике своего ассистента доктора Коффмана, Доусон повернулся к прозекторскому столу. «Вы можете видеть, что исследуемый объект – тело женщины». Пропустим первый пункт повестки дня и сразу перейдем ко второму. «Как далеко может проникнуть рука?» «Пациентка» лежала на спине с поднятыми бедрами и ногами, согнутыми в коленях. Такая позиция известна как положение для литотомии (камнесечения) или миссионерская позиция – в зависимости от того, будет ли что-либо удаляться наружу или поступать внутрь. В данном случае должно было, в определенном смысле, происходить и то, и другое. «Доктор Коффман вводит руку через анальное отверстие и производит осторожный нажим в направлении вверх и вперед».

Пищеварительный тракт – сложная полая система со множеством извивов. И пробить ее змеевидным тросиком – как обычную сантехническую трубу – дело нелегкое.

На этом месте Доусон приглашает зрителей смотреть внимательно – и можно видеть, как выпуклость, создаваемая рукой Коффмана, продвигается по поверхности тела, словно крот из мультфильма, роющий проход под лужайкой. «Доктор Коффман продвигает руку почти беспрепятственно. Вы сразу заметите, когда он начнет убирать… фекальную пробку»[220].

В значительной мере – и в историческом отношении – описываемый метод борьбы с непроходимостью кишечника был заимствован из… сантехники. В случае с магистральными трубами, идущими к ванным комнатам, издавна применялись и продолжают использоваться две основные стратегии. Первая – промыть засор водой или продуть воздухом (промывка/продувка). Вторая – разрушить плотное скопление мусора металлическим инструментом (вворачивая специальный змеевидный/спиралевидный трос).

В июньском номере Atlanta Medical and Surgical Journal за 1874 год приводится описание «безопасного и не требующего специальных приготовлений» растворения «накопившихся и уплотнившихся фекальных масс» посредством введения (по методу доктора Роберта Батти) через прямую кишку не менее трех галлонов[221] воды. «Абдоминальное сопротивление было настолько сильным, – замечает Батти, описывая один из наиболее запоминающихся случаев, – что когда прекратилась подача воды под напором, жидкость из ануса забила фонтаном в два фута высотой». Лекция Батти сопровождалась демонстрацией. Однако стоит пролистать медицинские журналы тех дней, как выяснится, что хирурги и профессора анатомии обнаруживали явное стремление превзойти друг друга в личном мастерстве. А показы, сопровождающие публичные лекции, все более и более превращались в подобие спектаклей.

Пищеварительный тракт – сложная полая система со множеством извивов. И пробить ее змеевидным тросиком – как обычную сантехническую трубу – дело совсем не легкое. Больным приходилось – в большей или меньшей мере – вбирать в себя «пробивочный» материал. Проглатывание свинцовой дроби или ртутных шариков общим весом до семи фунтов в течение более чем 100 лет считалось хорошим средством разрушения преграды в кишечнике. Затем пациента катали или трясли – в надежде на то, что тяжелый материал проложит себе путь через «засор». Проблема, однако, заключалась в том, что желудок опорожняется постепенно – вне зависимости от скорости глотания и наполнения. Металлические шарики не желали двигаться по кишечнику «единым фронтом». Как показали дальнейшие рентгенологические исследования, шарики следовали сверху вниз разрозненно, образуя на рентгенограмме своего рода жемчужную жилу. Порой это было и к лучшему. Врач по имени Пиллор в 1776 году составил описание вскрытия пациента, чья утроба была отягощена двумя фунтами ртути, собравшейся в ком, который, следуя изгибу кишечника, вытянулся вниз и оказался в тазовой области. Больной умер через месяц после приема лечебного средства. Поневоле спрашиваешь себя, что именно прикончило беднягу: проглоченная ртуть, кишечная непроходимость или же искусственное растяжение кишок?

Через некоторое время «сантехники» сделали шаг вперед и призвали себе на помощь электротехнику. Как и использование впоследствии некоторых эффектов радиоактивности, электричество тогда было волнующей новинкой – казалось, оно способно лечить все, чем страдают люди. Появилась гальваническая терапия хронических запоров (или, как еще говорилось, стойкой кишечной обструкции) – пропускание через абдоминальную область умеренно слабого электрического тока. «Насколько метод эффективен? – вопрошал в статье 1871 года, напечатанной на страницах British Medical Journal, один из авторов в ответ на вопрос сомневающегося коллеги. – Едва ли я со временем откажусь от этой практики».

Самым незатейливым из всех способов «прорыва дамбы» был простой бросок пациента через плечо больничного служителя[222]. Кишечник не закреплен в теле человека в определенном положении, и в некоторых случаях изменение обычной вертикальной позы на противоположную способно «принести облегчение». Доктор Уильям Левитт из медицинского колледжа при университете Раша упоминает похожий случай 1864 года: пациент-мужчина ощущал в животе опухоль, выросшую до «размера детской головки» и ставшую препятствием для нормального продвижения пищи и работы кишечника. «Во время визитации мы нашли его мучимым страшной болью в абдоминальной области и стремящимся как можно скорее извергнуть скопившиеся в прямой кишке газы, добиться чего удалось лишь посредством занятия им перевернутой позиции стоя на руках и вниз головой». Доктор Уильям Левитт именует себя Демонстратором анатомии, и я могу вообразить, сколько выдержки понадобилось ему, дабы не «заткнуть» пациента вновь и не прихватить с собой для показа во время очередной публичной лекции.

Последним средством лечения оставалась хирургическая операция. Если закупорку нельзя было устранить тряской, выбиванием, вымыванием или разрушением прочими средствами, оставалось только вырезать ее. Хирургические действия в ту эпоху, когда перед операциями не мыли руки и не надевали стерильные перчатки, были чреваты риском инфицирования. Тем более в кишащем бактериями толстом кишечнике. И, что особенно ужасно, удаление части или всей ободочной кишки производилось не только ввиду прямой угрозы жизни больного, но и для устранения причин хронического запора или ложно понятой аутоинтоксикации. Есть ли более действенный способ ускорить движение пищевого кома по кишечнику, чем укорочение пути? Шотландский врач сэр Арбутнот Лейн, хирург-новатор и громогласный поклонник резекций, начал с «небольших долей», удаляя по паре футов кишок. Вскоре он перешел к полной колэктомии, фактически убирая здоровые кишки и пришивая окончание тонкого кишечника непосредственно к ректуму. Если видеть в поносе средство избавления от хронического запора, вероятно, можно согласиться с тем, что хирург свою работу делал хорошо – правда, с оговоркой: после операции пациенту постоянно грозила недостаточность питания. Как мы узнали из знакомства с грызунами-копрофагами в 15-й главе, толстый кишечник – благодаря метаболической деятельности обитающих в нем микроорганизмов – копит в себе не только фекулентное гнилье, но и ценные жирные кислоты и витамины.

Сэр Арбутнот Лейн был опасным копрофобом. Вполне нормальные вариации цвета и тона кожи, которые вы или я отнесли бы на счет расы или времени, проведенного под лучами солнца, Лейн считал проявлением фекального отравления крови. Один из пациентов «с желтовато-коричневым цветом лица» исчез, как с гордостью заметил Лейн, спустя месяц после операции. «Она, – пишет он о другой пациентке, – утратила почти весь свой темный румянец». В своих представлениях этот хирург зашел так далеко, что стал видеть в толстом кишечнике бесполезный структурный элемент и «серьезный дефект анатомии».

Подобное стремление пересмотреть анатомию и тончайшую эволюционную настройку человека могла породить только смесь высокомерия и невежества – да еще в изрядной дозе. Толстый кишечник, который сэр Арбутнот Лейн со всем презрением вырезал из внутренностей своих пациентов, – это отнюдь не только мусоросборник человеческого организма. Микрофлора, столь страшившая Лейна, Тиррела, Келлога и иже с ними и столь же ими презираемая – все эти микроорганизмы, живущие и благоденствующие на отходах нашей жизнедеятельности и ведущие свою работу, помогающую обмену веществ, – не только не вредит нам, но и служит верным залогом нашего здоровья.

Глава семнадцатая

Ик-фактор

Мы вас вылечим, но это еще не все

Передо мной – обычное приглашение, сделанное со всем уважением. Есть карта-схема, по которой можно сориентироваться, адрес и время предстоящего события, а также дружеское предложение взять с собой всю семью. А вот элементы дизайнерского оформления необычны: на иллюстрации – толстый кишечник человека в разрезе с аккуратно сделанными пояснительными надписями. Сверху веселым «фестивальным» шрифтом: «Приглашаем на встречу с кишечной микрофлорой!» В роли хозяина – Александр Коруц, гастроэнтеролог и доцент медицины Миннесотского университета. В дополнение к консультированию в области колоноскопии и лечения диспепсии он «трансплантирует» бактерии толстого кишечника – пересаживает кишечную микрофлору.

В этой работе участвуют почти все собравшиеся. Майк Садовски – соредактор учебника «Фекальные бактерии» и партнер Коруца по исследованиям. Прислонившись к буфету, стоит Мэтт Гамильтон, после защиты диссертации работающий в университете Миннесоты на временной ставке и отвечающий за подготовку «трансплантатов». Он накладывает ложкой на тарелку салат домашнего приготовления, сделанный в доме Коруца по русскому рецепту из темно-красной свеклы. Отмеряя себе порцию, не скупится, и медсестра говорит ему, что завтра он «будет похож на желудочно-кишечное кровоизлияние».

Сама медсестра не отрывает взгляд от покрытых шоколадом бананов, выложенных на блюде в цельном виде. Это один из «тематически выдержанных» десертов, созданных 13-летним отпрыском Коруца. Джеймс, как говорится, папин сын – умный, культурный и с лукавым юмором. Он умеет играть музыкальную классику на стоящем в гостиной рояле и мечтает со временем начать писать романы. Медсестра спрашивает его, какому номеру соответствует десерт[223] по Бристольской шкале[224] стула? Младший Коруц отвечает без запинки: четвертому («как сосиска или змея, гладкий и легко поддающийся давлению»).

Найти среди беседующих тех, кто не вел бы на вечеринке с угощением сомнительных, на посторонний взгляд, разговоров о еде, дело сложное. И не потому, что собравшиеся ограниченны или дурно воспитаны, а потому, что универсум толстого кишечника им видится совсем не так, как большинству из нас. Взаимодействие между человеческим телом и микробиомом (так теперь называются сотни миллиардов наших «кишечных постояльцев») в последнее время стало областью интенсивных исследований. Многие десятилетия экспериментаторы стремились определить роль пищевых продуктов и нутриентов в предотвращении и лечении болезней. Но теперь такой подход представляется слишком упрощенным. Сегодняшняя цель – детально рассмотреть механизм взаимодействия нашего тела, пищи и микроорганизмов, помогающих ее перерабатывать. Примером может служить группа неизменных борцов с раком – полифенолов. Это часть повседневного питания людей – вещества, содержащиеся в кофе, чае, фруктах и овощах. Некоторые из наиболее ценных полифенолов не усваиваются в тонком кишечнике, и мы зависим от того, насколько полно метаболизируют их бактерии, обитающие в толстом. Исходя из того, какие микроорганизмы населяют ваш кишечник, вы можете – или не можете – извлекать пользу из съеденного. Либо вам может быть причинен вред. Пережаренное красное мясо долгое время называли канцерогенным продуктом, хотя фактически это только сырье для возникновения канцерогенов. Такого рода «сырье» вредит нам, если к его переработке не подключаются живущие в кишечнике дружественные микроорганизмы. (Сказанное относится и к лекарственным средствам: в зависимости от состава вашей микрофлоры, эффективность тех или иных препаратов может заметно разниться.) Это научное направление – новое и требует ответов на немалое количество сложных вопросов. Однако, если суммировать, общий смысл прост: как выясняется, изменение органичной для человека микрофлоры может быть более эффективной стратегией лечения и предотвращения многих недугов, чем перемена рациона питания.

Все мы – представители той культуры, в которой всегда было принято демонизировать бактерии в целом и микроорганизмы, подхватываемые от окружающих, в частности. Нам может показаться крайне возмутительной сама мысль о том, что нас заберут в больницу для «имплантации» бактерий, взятых из толстого кишечника другого человека. Но для пациента, с которым мы вскоре встретимся и который был инфицирован Clostridium diffcile[225], такая «пересадка» микрофлоры – событие, которое можно было только приветствовать. Хроническое инфицирование Clostridium diffcile (если использовать медицинский термин для обозначения угрозы здоровью) способно надолго вывести человека из строя, а в некоторых случаях ведет даже к развитию смертельно опасной болезни.

«Когда вам 55 лет и приходится менять памперсы по десять раз на дню, – говорит Мэтт Гамильтон, – вы беззащитны перед ик-фактором»[226]. Он накладывает себе на тарелку фаршированные помидоры. У него могучий и несокрушимый аппетит молодого крупного мужчины.

«Для этого больного никакого давления со стороны ик– фактора уже нет, – вставляет слово Коруц. – Иковости в его жизни уже хоть отбавляй. Болезнь хроническая, и единственное, что нужно человеку в его положении, – просто избавиться от нее. И все».

Что касается бактерий в целом, то отношение к ним радикально пересматривается. Для начала, их много – гораздо больше, чем клеток в организме человека. На каждую клетку тела приходится по девять (хотя и меньших по размеру) клеток бактерий. Коруц, похоже, склонен рассматривать проблему «они против нас» не только в физиологическом или чисто медицинском ключе, но еще и в метафизическом. «Бактерии являются метаболически активным органом внутри нашего тела». Они – это вы. И вы – это они. «Это же философский вопрос. Кто обладает, а кто – обладаемый?»

«Демография бактерий» обусловливает повседневное состояние людей. «Те или иные сообщества живущих в кишечнике бактерий способны побуждать своего „хозяина“ придерживаться определенного рациона или по-разному копить энергию». (В настоящее время в Голландии проводятся клинические исследования, цель которых – проверить, могут ли бактерии, взятые в фекалиях худощавых доноров и пересаженные подопытным с избыточным весом, способствовать их похуданию[227]. Результаты пока обнадеживают, хотя и не слишком впечатляют.) Коруц приводит запоминающийся пример того, как микроорганизмы могут тайно манипулировать поведением живого существа. Паразит Toxoplasma заражает крыс, однако для размножения должен попасть в кошачьи кишки. Его стратегия заключается в том, чтобы воздействовать на мозг грызунов, вырабатывая у них тягу к кошачьей моче. В итоге крысы бегут к кошкам и оказываются убитыми и съеденными. Если вы станете свидетелем подобных событий, не зная их подоплеки, придется скрести в затылке и спрашивать себя: да что же такое с крысами творится? И ученый улыбается. «Как вы полагаете, может быть, у республиканцев – другая микрофлора?»

Так как же рождается сценарий для действующих лиц и исполнителей, живущих внутри нас? Прежде всего, он пишется по воле судьбы. Микрофлора в толстом кишечнике каждого из нас, в большей или меньше мере, остается примерно той же, что сложилась в шестимесячном возрасте. Около 80 % микрофлоры кишечника человек получает от матери при появлении на свет. «Это очень устойчивая система, – говорит Коруц. – По ней можно рисовать генеалогическое дерево человека».

Вечеринка, похоже, движется к завершению. Я отправляюсь на кухню, чтобы пожелать доброй ночи Джеймсу Коруцу и его веселой и милой подруге Катерине. Блендер стоит у края раковины, дожидаясь, пока его не вымоют. «Эй, – говорит Джеймс, – а как же шоколадный смузи цвета какашек?»

Все в порядке. Я знаю, фальшивку мне не подсунут.

Как и в случае с любой пересадкой, все начинается с донора. «Любой подойдет», – заявляет Коруц. У него нет ни малейшего представления о том, что ему требуется, то есть какие именно бактерии окажутся ангелами мщения, способными одолеть Clostridium diffcile. Но даже если бы это и было известно, простого и легкого способа определить виды бактерий, присутствующих в донорском материале, не существует. Большинство разновидностей фекальных бактерий трудно выращивать в лабораторных условиях, потому что они анаэробны, то есть не могут выживать в присутствии кислорода. (Известные штаммы E. coli и Staph – исключение из правила. Они могут успешно существовать во внешней среде, а также находить себе место на докторах и на их оборудовании, да и вообще, повсюду.)

Единственное, что Коруц требует от доноров – отсутствие расстройств пищеварения и инфекционных болезней. Члены семьи – не самые желаемые доноры, поскольку они не всегда бывают правдивы, отвечая на вопросы врачей о своих проблемах со здоровьем. «Вы же не обязательно поведаете своим любимым, что ходили к проституткам». Коруц трепетно вспоминает одного простого парня, который, по понятным причинам, пожелал остаться инкогнито. Его микрофлора была пересажена десяти пациентам – и все они вылечились. «А он сам как будто поумнел, и уважать его стали больше», – бесстрастно добавляет Коруц. Бóльшая часть того, о чем говорит доктор, произносится с бесстрастным видом. «В России, – сообщает он мне, – если вы слишком много улыбаетесь, люди могут подумать, что с вами что-то не в порядке». Александр вынужден напоминать себе, что во время бесед с окружающими неплохо бы иногда улыбаться. Иногда такое понимание ситуации слегка запаздывает – как слова, произносимые иностранным корреспондентом, который вживую ведет репортаж откуда-то издалека.

«А вот и он». Высокий незнакомец, одетый как того требует миннесотская зима, размашистым шагом входит в прихожую, неся небольшой бумажный пакет.

«Не лучшее из того, что мне удалось», – говорит мужчина, кивая в знак приветствия и передавая пакет Коруцу. И, ничего более не добавляя, поворачивается, дабы уйти. Смущенным он не выглядит – скорее, просто спешит. Он – герой, мало похожий на героя. Но он же – и тот, кто без всякого шума спасает жизни и помогает восстановить здоровье людям, делясь с ними продукцией своего утреннего туалета.

Коруц ускользает в пустой учебный класс и набирает телефонный номер Мэтта Гамильтона. Этим утром, когда назначена пересадка бактерий, Мэтт – по дороге в лабораторию микробиологии окружающей среды, где он трудится постоянно и где материалу предстоит дальнейшая обработка, – должен был ненадолго заехать в больницу. К этому времени он обычно уже там, и Коруц места себе не находит от нетерпения. Анаэробные бактерии, взятые из толстой кишки, требуют быстрых действий. Никто не знает, сколько времени они еще будут сохранять жизнеспособность.

Коруц оставляет сообщение: «Привет, это Алекс. Товар готов, можно забирать». Александр прищуривается: «Думаю, набрал его номер». Если сообщение попадет к кому-то другому, смысл его может показаться весьма сомнительным. У меня в уме возникает картина: офицер службы по борьбе с распространением наркотиков трясет гастроэнтерологов, а Коруц яростно пытается что-то объяснить.

Коруц уже едва владеет собой, когда в спешке вваливается Мэтт, весь припорошенный снегом, как полярный медведь, и полный извинений. Мэтт улыбается так естественно, как Александру вовек не суметь. Мне кажется, злиться на Мэтта Гамильтона – невозможно.

До лаборатории 10 минут езды на машине. Мэтт ведет быстро, и портативный холодильник так и норовит съехать с заднего сиденья, в автомобиле царит некоторое напряжение. Это холодильное устройство – штука заметная. По виду – нечто среднее между ящиком с набором продуктов и живым пассажиром. Вскоре мы уже кружим, ища место, где бы припарковаться. Гамильтон негодует из-за пустой траты времени: «Возил бы органы, уже давно бы пропуск на стоянку выдали!»

Похоже, поиски паркинга – дело более долгое, чем сам рабочий процесс. Оборудование нужно простое: блендер марки Oster[228] и комплект решет для просеивания земли. В крышку блендера встроены два патрубка: один – чтобы вкачать внутрь азот, второй – чтобы вытеснить кислород. Обычно бывает достаточно двух-трех 20-секундных импульсов. Материал становится разжиженным в нужной мере, и наступает этап просеивания. По понятным причинам все происходит под вытяжной вентиляцией. Пропуская все через сита, Мэтт непринужденно болтает, время от времени именуя нечто узнаваемое – кусочек перца чили, например, или арахиса.

Принимается решение еще раз пропустить все через блендер. Если материал свободно не изливается, то можно засорить им колоноскоп и помешать равномерному распределению микробов в толстом кишечнике. Гамильтон поворачивается ко мне лицом: «Сегодня мы столкнулись с тем, что приходится делать, если попадается слишком много твердых и плотных кусочков, а не просто нечто почти гомогенное». Это как в реалити-шоу American Chopper, когда Paul Senior или Vinnie смотрят прямо в камеру и комментируют то, что зрители видят на своих экранах.

Наконец-то жидкая масса перелита в контейнер с очень крепкой крышкой и снова отправлена в охлаждающее устройство. По виду совсем как кофе с молоком, только у молока – пониженная жирность. Запаха почти никакого, все газы еще раньше ушли в вытяжку. Мы трое: Мэтт, я и портативное холодильное устройство – все дружно спешим вернуться в автомобиль, чтобы отправиться обратно в больницу.

Пациент, которому должны произвести пересадку, уже прибыл и ждет на каталке в закутке, огороженном занавесками. Коруц все еще в прихожей, поскольку не успел снять свое светлое пальто. Мэтт передает Александру холодильный ящик. Материал все еще находится в пластиковом контейнере, обложенном льдом. Коруц спрашивает проходящую мимо медсестру, где оставить контейнер до открытия процедурной. Она на бегу бросает в нашу сторону мимолетный взгляд: «Только не вносите это туда, где мы кофе пьем в перерывах».

Как и люди, бактерии чувствуют себя хуже или лучше не столько сами по себе, сколько в зависимости от обстоятельств. Стафилококкам, к примеру, не слишком вольготно на коже – вероятно потому, что там для них маловато пищи. Стоит же им попасть в кровяное русло (скажем, через операционный надрез), и мы получим совсем другую историю. Рецепторы и поверхностные протеины позволяют микроорганизмам «чуять» нутриенты в окружающей среде. Как выражается Гамильтон: «Вот славное местечко, говорят они себе, рванем-ка сюда». Все на вечеринку кишечных бактерий! Но вот что плохо: штаммы бактерий в больницах обычно устойчивы к антибиотикам. Госпитализированные больные частенько обладают слабой иммунной защитой и не могут сами постоять за себя.

Типичный случай – E. coli[229]. Большинство ее штаммов, находясь в толстом кишечнике, не дают явной симптоматики. Иммунная система человека привычно противостоит множеству подобных бактерий, живущих в кишечнике. Никаких сигналов тревоги. Но стоит тем же штаммам проникнуть в уретру и мочевой пузырь, и наш организм уже воспринимает их присутствие как посягательство на свое здоровье. И теперь симптоматику создает уже сам иммунный ответ – в форме, допустим, воспалительного процесса.

Даже C. diffcile[230] сама по себе еще не является патогенной. Эта бактерия присутствует в составе микрофлоры от 30 до 50 % новорожденных, что не вызывает никаких болезненных проявлений. Другие бактерии могут ограничивать выделение C. diffcile токсинов, или же объем ее бактериальной массы слишком невелик для проявления заметных симптомов нездоровья.

Проблемы возникают после того, как кишечник «вычищается» антибиотиками. C. diffcile получает шанс отвоевать себе плацдарм и «занять положение в обществе». Как бы больницы ни боролись за чистоту в своих стенах, споры C. diffcile обнаруживаются повсюду. При определенных условиях, влияющих на развитие внутрикишечной среды, этот микроб может поистине благоденствовать. Дивертикулы – карманы, иногда образующиеся в стенках толстого кишечника, – часто возникают при хроническом запоре. Если мускулы кишечника вынуждены с силой проталкивать вперед пищевой ком или остаточные продукты пищеварения, а на некоторых участках стенка кишечника слабее обычного, то внутренний напор находит места наименьшего сопротивления. В результате слабое место в стенке выпячивается наружу в виде пузыря – и получается небольшой карман. Споры C. diffcile охотно поселяются в подобных «закутках».

Могут ли антибиотики убирать инфекцию, вызываемую C. diffcile? Да, в 80 % случаев так и происходит. Однако через неделю-две наступает черед оставшихся 20 %. Закрепившись в дивертикулах, они сопротивляются уничтожению – как боевики «Аль-Каиды», только скрывающиеся в труднодоступных «пещерах» желудочно-кишечного тракта. «Антибиотики – палка о двух концах, – говорит Коруц. – Они подавляют размножение C. diffcile, но одновременно убивают и ту микрофлору, которая не дает размножиться патогенной». Всякий раз, когда у больного возникает рецидив, вероятность повторного заметного ухудшения состояния удваивается. Заражение C. diffcile ежегодно убивает около 16000 американцев.

В наше время у многих пациентов дивертикулы могут превращаться в абсцессы. Многочисленные жестокие приступы колита вызывают понос, и в некоторых ситуациях приходится обеспечивать питание больного только при помощи внутривенных вливаний. Впрочем, глядя на того пациента, которого только что привезли в смотровую, всего этого не скажешь. Ему уже дали седативное средство Versed. И он лежит себе спокойно на боку – без штанов, но в «джонни» (больничной голубой с белым рубашке с завязками на спине). Госпитализированные пациенты, которым предстоят различные медицинские процедуры, порой мучительно уязвимы в психологическом отношении. Там, за больничными стенами, они могут быть генералами или руководителями целых организаций, но здесь они лишь больные. Послушные, надеющиеся на помощь и благодарные.

Освещение слегка гаснет, и стереопроигрыватель начинает воспроизводить музыкальную классику. Чтобы проверить глубину седативного эффекта, Коруц заводит с больным разговор. Он вслушивается в слова пациента, постепенно замедляя темп собственной речи и понижая голос. «А домашние животные у вас есть?»

В помещении на мгновение возникает тишина. «…домашние животные».

«Думаю, можно начинать».

Медсестра приносит емкость с лабораторными пузырьками. Я спрашиваю ее, не служит ли красный цвет пробок предупреждением о биологической опасности микроорганизмов внутри них?

«Нет, только коричневый цвет самого материала».

Если не слишком присматриваться, фекальная трансплантация очень напоминает колоноскопию. Первое, что появляется на экране монитора, это вид палаты, панорамируемой так, как видит ее встроенный в щуп колоноскопа сверхширокоугольный объектив типа «рыбий глаз», когда устройство вынимают из держателя и подносят к койке больного. Если вы все еще достаточно молоды и можете позволить себе не водить знакомство с колоноскопом, представьте, что вы в баре, и у бармена в руках пистолет для подачи содовой – длинная гибкая черная трубка с кнопками, вделанными в направляющую головку. Правда, бармену доступны кнопки для содовой или колы, а Коруц выбирает между углекислым газом (для расширения кишки – чтобы ее «интерьер» лучше просматривался) и физиологическим раствором (для вымывания остатков того, что на языке медиков называется «неудовлетворительными результатами подготовки»).

Левой рукой Александр управляет контрольными кнопками, а правой подкручивает гибкий шланг. Я бы сказала, что его действия чем-то похожи на игру на аккордеоне или пианино, когда каждая рука занята своей работой независимо от другой. Коруц, в дополнение к навыкам колоноскопии, умеющий играть на пианино, предпочитает аналогию с протезами вместо ампутированных рук. «Со временем это становится как будто частью твоего тела. Пусть там и нет моих нервов, все равно я чувствую, что происходит».

Щуп колоноскопа уже внутри, и мы «на подъеме». Сердцебиение пациента отражается пульсацией кишечной стенки. Коруц совершает небольшой поворот. Изменение положения больного помогает избежать слишком резкого отклонения, поэтому медсестра с усилием давит на пациента – почти как шофер, которому нужно сбросить скорость у изгиба дороги.

Используя плунжер на управляющей головке колоноскопа, Александр вводит порцию пересаживаемого материала. Поскольку кишечник предварительно был очищен с помощью антибиотиков, одноклеточные «пришельцы» не должны встретить враждебного приема со стороны «аборигенов». Хотя некоторые представители собственной микрофлоры больного сумели выжить даже под воздействием лекарств, «иммигранты», безусловно, все равно будут доминировать. Как показывают исследования Коруца, в течение двух недель микрофлора донора и реципиента придет к оптимальному соотношению.

Еще один выпуск пересаживаемого материла в самом конце толстого кишечника – и врач извлекает щуп колоноскопа.

Спустя пару дней Коруц пересылает мне электронное письмо от пациента, убрав, разумеется, фамилию больного. Боль и диарея, не дававшие ему работать в течение года, исчезли. «У меня, – пишет тот, – был один плотный стул в субботу вечером». Возможно, такое событие и не покажется вам особо волнительным для субботнего вечера, однако мистеру Ф. оно представлялось почти пределом мечтаний.

Первая трансплантация подобного рода была осуществлена в 1958 году хирургом по имени Бен Айсман. На раннем этапе применения антибиотиков пациенты нередко страдали от поноса, вызванного массированной гибелью нормальной микрофлоры. Айсман предположил, что было бы полезно пополнить кишечную микрофлору пациента дружественными кишечными бактериями, взятыми у другого человека. Теперь Бену 93 года, и он живет в Денвере. Я написала ему, и в ответ он заметил: «То были годы, когда, ухватив подходящую идею, мы просто пробовали ее на практике».

Редко, очень редко приходилось медицине получать в свое распоряжение метод лечения, столь же действенный, недорогой и свободный от побочных эффектов. Как мне уже приходилось писать, в борьбе с трудноизлечимой инфекцией C. diffcile Коруц провел 40 пересадок микрофлоры – и успеха достигал 93 % случаев. В проведенном под эгидой университета Альберты исследовании, результаты которого опубликованы в 2012 году, в 103 случаях фекальной трансплантации из 124 наступало немедленное улучшение. С тех пор как Айсман впервые нажал на кнопку плунжера, прошло 55 лет, однако даже и теперь ни одна из страховых компаний США формально не признает эту процедуру.

Почему? Неужели одобрению метода препятствует «ик-фактор»? Отчасти – да, полагает Коруц: «Слишком резкая перемена. Ее трудно принять». Ученый считает, что на восприятие происходящего заметно влияет процедура перехода от экспериментальной стадии к общепринятой методике. Через год после моей встречи с Коруцем ведущие представители сообщества гастроэнтерологов и специалистов по борьбе с инфекционными заболеваниями пригласили «группу энтузиастов фекальной трансплантации» собраться вместе – чтобы сообща выработать документ, нацеленный на определение «наилучших практических методов» и оптимальных процедур. Совместными усилиями сделан первый шаг, утверждающий правомерность новой методики и побуждающий страховые компании к официальному введению ее в практику оплаты медицинских услуг. Даже в середине 2012 года не было ни правил обязательной оплаты процедуры фекальной трансплантации, ни соглашений о соответствующих гонорарах врачам. В настоящее время заполняется счет на проведение колоноскопии, и не более того.

Бюрократия, существующая в области здравоохранения, порой преграждает путь к улучшению медицинского обслуживания, причем в такой мере, что в некоторых случаях это кажется просто поразительным. Коруцу потребовалось полтора года, чтобы его работа в области бактериотерапии, направленная на борьбу с рецидивирующей инфекцией C. diffcile, получила одобрение наблюдательного совета Миннесотского университета. И это при том, что он, совет, мог видеть, насколько безопасна была для пациентов полученная ими медицинская помощь, и у его членов не было ни повода для существенной критики, ни причин для обеспокоенности в связи с применяемой методикой. В то утро, когда мне довелось увидеть пересадку кишечной микрофлоры, Александр показал мне и некий предмет, с которым я прежде никогда не имела дела. По виду – пластмассовая чаша с крылышками. Называется «туалетная шляпа»[231]. Предназначена для сбора «донорского материала» и устанавливается прямо на унитаз. «Чтобы оформить заказ, – говорит Коруц, – понадобилось около двух месяцев. Наблюдательный совет университета отослал мне обратно заявку с вопросом: кто будет оплачивать?» Цена одного устройства – 50 центов.

Фармацевтические концерны делают деньги на лечении болезней, но не на излечивании больных.

Александр работал и над возможностью использования фекальной трансплантации для лечения язвенных колитов[232]. Воспалительные заболевания кишечника: синдром раздраженного кишечника, язвенные колиты, болезнь Крона – все эти недуги, как считается, порождает неадекватный ответ иммунной системы на типичные для микрофлоры человека бактерии, в результате чего толстый кишечник оказывается под двойным огнем. Пока что наблюдательный совет отказывается утвердить программу испытаний, ожидая ее утверждения Управлением по контролю над продуктами и лекарствами (FDA). А ведь речь только о программе исследований. Окончательное одобрение, полученное от Управления и позволяющее сделать ту или иную медицинскую процедуру доступной каждому, – на это может уйти едва ли не десятилетие, да и сам процесс требует немалых финансовых вложений.

В случае фекальной трансплантации не используются ни лекарственные препараты, ни особое оборудование. Поэтому нет ни фармацевтической компании, ни производителя специальных устройств с карманами, настолько глубокими, что из них можно черпать деньги на многоэтапные клинические испытания. Если уж на то пошло, фирмы, выпускающие лекарства, будут заинтересованы, скорее, в противодействии официальному утверждению данной методики. Фармацевтические концерны делают деньги на лечении болезней, но не на излечивании больных. «Ставки высоки, – признает Коруц, – и составляют миллиарды долларов. Я уже говорил Катерине: если все получится, ищите меня на дне реки и не слишком удивляйтесь».

Мы сидим в кабинете Александра – как раз между колоноскопами. Над нашими головами, на полке, покоится мертвенно-бледный пластмассовый муляж прямой кишки человека, пораженной всеми мыслимыми и немыслимыми недугами – включая геморрой, свищи, язвенный колит, фекалит… Это что, символ американской системы здравоохранения?

«Рекламный реквизит», – улыбается Коруц. Фармацевтическая фирма раздавала их во время Недели изучения болезней пищеварения – ежегодный съезд гастроэнтерологов и производителей лекарственных средств. Случайного человека нарядили соответствующим образом, и он изображал Желудок и разносил образцы.

Пока бюрократия черепашьими шажками ползет вперед, фекальная трансплантация, направленная на борьбу с C. diffcile, без лишнего шума производится в больницах 30 штатов. Однако есть еще 20 штатов, где пациенты лишены возможности лечиться с помощью этого метода. Некоторые больные решаются на то, что один исследователь в научной работе на страницах Clinical Gastroenterology and Hepatology назвал «самостоятельно организуемой фекальной трансплантацией». И, хотя семеро из семи человек, страдающих расстройством, вызванным C. diffcile, поправили здоровье собственными силами или благодаря «семейно организованной» фекальной трансплантации при помощи купленных в аптеке клизм, дело не всегда завершалось так хорошо, как хотелось бы. Сравнительно недавно одна женщина прислала Коруцу по электронной почте письмо, в котором просила о совете. Однако от полученных инструкций отступила, налив в блендер водопроводную воду – и хлор убил бактерии. В другом случае пересадка микрофлоры, проведенная в домашних условиях, обернулась заменой одного источника диареи другим – потому что фекальные паразиты передались от донора реципиенту. Вместо того чтобы защищать интересы пациентов, наблюдательный совет – со всеми своими проволочками и раздутой бумажной волокитой – фактически толкает больных людей на ошибочный путь, вредящий здоровью.

Практика фекальной бактериотерапии должна быть модернизирована, и желательно побыстрее. Более тщательная фильтрация обеспечит отделение одноклеточных от любой «грязи». Дозировать бактериальный материал необходимо с добавлением криопротекторов – для защиты клеток от повреждения кристалликами льда. Но при этом следует замораживать донорский материал и доставлять его туда и тогда, где и когда он будет нужен. Операции, проводимые Коруцем, уже развиваются именно в этом направлении.

Святым Граалем может стать простая таблетка, используемая совместно с суппозиториями на основе лактобактерий – и этот метод послужит основой для лечения рецидивирующей инфекции, связанной с осеменением дрожжевыми грибками. К сожалению, аэробные микроорганизмы, которые легко культивировать и сохранять в присутствии кислорода в лабораторных условиях, вряд ли будут больным особенно полезны. Хотя сегодня исследователи точно и не знают, какие именно бактерии максимально важны в процессе лечения, известно, что эти виды должны быть анаэробными и приспособленными к существованию внутри толстого кишечника. Всем нам необходима микрофлора, наиболее жизнестойкая в здоровом организме человека и эволюционно готовая соответствовать именно индивидуальным запросам нашей природы. Иными словами, та, которая сможет играть роль партнера в борьбе за общее здоровье хозяина и дружественных ему бактерий.

Я спросила Александра, что из пробиотиков[233] присутствует в продаже? «Маркетинг», – ответил он. Микробиолог Грегор Рид, директор Канадского центра исследований и развития пробиотиков, разделяет это ощущение. За исключением одного случая, бактерии (даже существующие), содержащиеся в составе пробиотиков, имеют аэробную природу – выращивание, применение и транспортировка микроорганизмов в условиях, исключающих оксигенацию, было и остается делом сложным и дорогостоящим. 95 % «пробиотиков», по мнению Рида, «никогда не проверялись на человеке, и не могут даже называться таковыми».

Готова предсказать, что – так или иначе, через десяток лет или немного раньше – у каждого из нас найдется знакомый, которому пошла на пользу доза «материала», произведенного телом другого человека. Совсем недавно я получила по электронной почте письмо от одного доктора из Техаса с рассказом о Ллойде Сторре, враче из городка Лаббок. Этот медик вылечил хроническую ушную инфекцию при помощи «переливания ушной серы» в домашних условиях – когда реципиент, капля за каплей, получал материал донора, растворенный в кипящем глицерине. Ушная сера поддерживает кислую окружающую среду, предотвращая избыточное размножение бактерий и, вероятно, несет в себе некоторые антимикробные компоненты. Однако каковы бы ни были механизмы подобного взаимодействия, в некоторых случаях они работают лучше, чем все остальное. Коруц воодушевил одного из своих друзей (пародонтолога по специальности) попробовать совершить бактериальную трансплантацию в качестве средства для лечения болезни десен[234].

Люди, близко знакомые с устройством человеческого кишечника, видят в нем совершенство – и не только в его сложной организации, но и в его внутренних ландшафте и архитектуре.

Если все и дальше пойдет так, как должно, то истерическая боязнь всего бактериального – замешанная на чьей-то корысти и непреходящей любви к пуреллу и лизолу – сойдет на нет. Благодаря отважным пионерам бактериальной трансплантологии с их блендерами, в которых готовится материал для пересадки от донора к реципиенту, глупая нервозность и беспочвенные страхи уступят место рациональному взгляду на вещи. И, не исключено, принесут даже толику благодарности создателям метода.

И туалетные шляпы приподнимутся в вашу честь, Александр Коруц!

Особая ирония кроется в том, что изначально пищевой тракт был «нашим всем». Коруц напоследок, когда мы отъезжали от его клиники в последний день моего пребывания в Миннесотском университете, заметил: «В сущности, все мы – дождевые черви, достигшие высокой ступени эволюции, развиваясь вокруг своего пищеварительного тракта». В конце концов, пищевой процессор вынужден был обзавестись головным мозгом, чтобы искать еду, и конечностями, чтобы ее добывать. Живое существо увеличивалось в размерах, и ему понадобились органы кровообращения для доставки горючего к рукам и ногам. Ну и так далее. Даже теперь пищеварительный тракт обладает собственной иммунной системой и собственным первобытным мозгом – так называемой кишечной нервной системой. Мне вспоминается, что говорил Тони ван Влиет по поводу одного момента: «Людям странно думать, что каждый из нас – большая труба, а вокруг нее – что еще».

Мы – то, что мы едим. Более того, мы – еще и то, каким образом мы едим. Скажем спасибо природе: мы – не анемоны, извергающие остатки ланча через то же отверстие, в которое снедь подавалась. И порадуемся тому, что нам незачем пастись где-нибудь на лужайке и мы не жвачные, проводящие всю свою жизнь, подбрасывая топливо в печку. И возблагодарим наши пищеварительные соки и энзимы, и наши кишечные ворсинки, и огонь, и возможность готовить на нем еду, и все чудеса, благодаря которым мы стали тем, чем являемся. Коруц приводит в пример гориллу – нашего ближайшего родственника среди человекообразных обезьян, задержавшегося в развитии в силу менее «модернизированного» кишечника, который затрачивает изрядную часть энергии на собственную деятельность. Как и корова, горилла существует, питаясь большим количеством сырой растительной пищи, нуждающейся в ферментации. «Горилла целый день поедает листья. Просто жует, а затем переваривает внутри себя. И где тут рождаться великим мыслям?»

Люди, близко знакомые с устройством человеческого кишечника, видят в нем совершенство – и не только в его сложной организации, но и в его внутренних ландшафте и архитектуре. В одном из номеров New England Journal of Medicine за 1998 год два испанских врача опубликовали несколько фотографий. На снимках – «гаустрация поперечно-ободочной кишки», с расположенными одна за одной дугами аркад по линии каждого верхнего этажа – как в доме Мила (Ла Педрера), построенном Антонио Гауди в Барселоне[235]. Воодушевившись и желая увидеть собственный «дом Мила» внутри себя, я решилась на первую в своей жизни колоноскопию без применения лекарственных средств[236].

Не сумею одним словом выразить то, что чувствовала в течение этих десяти минут своей жизни. Во мне смешались любопытство, ощущение избранности и даже смирение. Благоговение на грани страха. Я как будто снова оказалась в заснеженном поле на окраине Фэрбенкса на Аляске, и у меня над головой полыхало северное сияние, казавшееся мне таким близким, что я упала на колени. Темной ночью в горах оно сокрушало меня, а я все вглядывалась и вглядывалась в искрящиеся мазки, рождающиеся надо мной в пространстве нашей Галактики. Останавливая взгляд на собственном илеоцекальном клапане или всматриваясь в глубину своего аппендикса, наблюдая воочию всю великолепную сложность человеческого тела, я чувствовала себя, если быть до конца откровенной, несколько ущемленной. Думаю, вы понимаете, о чем это я. Большинство из нас проживают жизнь, так и не взглянув ни разу на органы своего тела – самые драгоценные и изумительные вещи из всех, которыми мы обладаем. Пока что-то не разладится, мы редко даем себе труд подумать о них. Мне это кажется странным. Как же так: Кристина Агилера нам интереснее, чем внутреннее пространство наших тел? Или это я сама – странная личность, на чей-то взгляд? Вы можете сказать себе: «Ну, Мэри Роуч вечно тянет черт-те куда!» И я отзовусь: «Да! Но совсем ненадолго – и со всем уважением к вам».

Благодарности

Все это время я ощущала потребность выразить благодарность за бескорыстную помощь. Перечисленные ниже люди оказывали мне всемерную, щедрую и великодушную поддержку, без которой я не смогла бы завершить свой труд. Если моя книга получилась интересной и занимательной, если она точна, содержательна и захватывает при чтении, то главной причиной этому послужило участие в ее создании многих прекрасных людей, каждый из которых внес значительный вклад в ее подготовку.

Когорта платиновой увулы

Склоняюсь в низком поклоне перед теми, кто перечислен ниже и кто не жалел для меня времени после работы, не рассчитывая на материальную компенсацию или на парадный портрет, кто служил мне проводником в лабиринтах архивов, кто был готов терпеливо встречать мои требования, кто открывал мне дверь и приводил на встречу со мной друзей и коллег: Андреа Бейнбридж, Американская медицинская ассоциация, отдел альтернативной медицины и мошенничества в области здоровья; Эд Депетерс, Университет Калифорнии, Дэвис; Анна Дходи и Эви Нумен, Музей Мюттера; Майкл Джонс, Университет Содружества Виргинии; Александр Коруц, Мэтт Гамильтон и Майк Садовски, Университет Миннесоты; Алан Клигерман, Региональный центр по лечению болезней пищеварения; Сью Лангстаф, сенсорный аналитик-дегустатор; Стивен Секор, Университет Алабамы; Майкл Левитт и Джули Фюрн, Медицинский центр Миннеаполиса; Джордж «Ник» Никопулос, личный врач Элвиса Пресли в последний период его жизни; Меган и Рик Прелинджеры, частная библиотека Прелинджеров; Нэнси Роусон, Пэт Мюллер, Эми Маккарти и Тереза Кляйнзорге, AFB International; «Родригес», Джин Паркс, Эд Борла и Пол Верке, Авенальская государственная тюрьма и Калифорнийское управление по исправлению и реабилитации осужденных; Эрика Силлетти, Рене де Вик, Андрис ван дер Бильт и Тони ван Влиет, «Долина еды», Голландия; Ричард Трейси, Ли Леменджер и Джон Грей. Университет Невады, Рено.

Гильдия золотого пилоруса

Мой привет всем, кто стойко выносил бесконечные телефонные звонки и затяжную докучливую переписку по электронной почте без малейшего намека на то, что автор книги преступает границы обычного исследования, подходя к той грани, за которой возникает естественное желание найти юридическую защиту от назойливой личности: Джианши Чен, Филип Клэпхем, Джастин Крамп, Эвангелия Беллас, Томас Лоури, Дэвид Метц, Джейсон Михалопулос, Габриэль Нирлангаюк, Адрианна Но, Том Растрелли, Даниелла Рид, Пол Розин, Терри Уильямс, Сера Юнг.

Клуб бронзового болюса

Моя благодарность за незаменимую помощь в постижении тайн, за неизменное желание общаться и обмениваться знаниями, за готовность вдохновлять и воодушевлять меня, помогая мне не терять чувства юмора и временами смеяться: Джейми Аранда-Мичел, Дин Бейкер, Дэниел Блэкберн, Рабби Зуше Блеш, Лори Бонно, Андреа Шевалье, Пэтти Дэвис, Шивон Де-Ланси, Эрик «Рыжий» Денмарк, Адам Древновски, Бен Айсман, Холли Эмбри, Отец Джефф Фэрроу, Ричард Фолкс, Стив Гейгер, Рой Гудман, Фарид Хаддад, Сьюзан Хоган, Ал Хом, Тим Ховард, Брюс Лейн, Марк Джонсон, Мейри Джуно, Джейсон Карлавиш, Рон Кин, Дайан Келли, Брюс Крейг, Кристофер Лар, Дженнифер Лонг, Йохан Лундстрём, Рей и Роберт Мэдофф, Зе Нотто, Кеннет Олсон, Йон Принз, Сара Пуллен, Грегор Рейд, Джанет Райли, Майкл Саппол, Адам Сэвидж, Маркус Штайгер, Джим Тёрнер, Пол Вагнер, Брайан Уонсинк, Судья Колин Вейланд, Уильям Уайтхед.

Группа поддержки

Искреннее спасибо тем, кто был рядом со мной все эти годы и помогал издавать все мои книги – за душевную теплоту, талант, терпение и дружеское участие, без чего не засветился бы ни единый пиксель на моем мониторе и не была бы написана ни одна бумага на моем рабочем столе: Джил Бьялоски, Эрвин Ловетт, Луиза Брокетт, Билл Рузин, Дженни Лучиано, Стивен Кинг и Дрейк Макфили из издательства W. W. Norton и Мэри Бабкок, замечательный редактор с орлиным взглядом; Джефф Гринуолд; Джей Мандел и Лорен Уитни из William Morris; Endeavor; Лиза Маргонелли; Энн Пигé; мой муж Эд и все члены его чудной семьи.

Примечания

1

Такие же изделия существуют и в наше время. Они называются «человеческий торс с отделяемой головой, представляющий строение мужского и женского тела» и «совершенное изображение человеческого тела в виде торса, включающее 16 частей». Уж не маячит ли за этими наглядными пособиями, предлагаемыми к продаже в образовательных целях, тень сексуального маньяка – серийного убийцы?

2

В действительности кишки в телах подвижнее, чем на прилавке у мясника, и факт этот недооценивался веками. В эпоху королевы Виктории вкус к порядку был выражен столь явно, что смещение органов рассматривалось как медицинский диагноз. Докторов вводили в заблуждение не пластмассовые муляжи, а трупы в анатомичке и лежачие пациенты: органы располагались выше обычного, поскольку тела находились в горизонтальном положении. С утверждением рентгеноскопии, когда просвечиваемые пациенты сидели, а их кишки «съезжали» вниз, в среде хирургов родилось фантастическое представление об «опущении органов» – и сотни частей человеческих тел без всякой на то нужды стали перемещать повыше и пришивать на новых местах.

3

«Волосы». Автор Чарльз Генри Леонард. Книга увидела свет в 1879 году. Именно из нее я узнала о развернутом показе президентских волос, который и сегодня доступен в Национальном музее американской истории и представляет пряди первых 14 президентов – включая и образец грубых, желтовато-седых из «своеобразной» шевелюры Джона Куинси Адамса. Леонард, сам по себе человек «умеренно своеобразный», пришел к выводу, что «одна копна волос средней густоты и пышности в аудитории численностью в две сотни человек способна удерживать на себе внимание всех собравшихся». Я бы добавила, что и вечер в театре такая шапка волос тоже может сделать особенно запоминающимся.

4

Несколько слов о том, что значит нюхать. Если не принюхиваться специально (или не мчаться на «Харлее»), вы не уловите ничего, кроме самых сильных запахов. Обычно обонятельного эпителия, выстилающего «потолок» носовой полости, достигает всего 5-10 % вдыхаемого воздуха.

Ученым, исследующим обоняние, необходимо систематически контролировать объем вдыхаемого при нюхании воздуха – для этого используется ольфактометр, улавливающий «пульсацию одорантов». Такая методика вытесняет более грубую «взрывную ольфактометрию», а также устаревающие ольфактометры, в конструкцию которых входит бокс из стекла и алюминия, называемый «камерой инодоратой». («Мы поместили голову подопытного в бокс», – не без тревоги писал сам изобретатель устройства в 1921 году).

5

Интернет-поиск по запросу медицинского термина «ноздри» выдает, в частности: «Сэкономьте на покупке Nasal Nares! Бесплатная доставка в течение двух дней, если вы воспользуетесь Amazon Prime». И торговый охват – действительно весь мир.

6

Разновидность мелассы, особенно темная и очень густая. – Прим. перев.

7

Scunky – на диагностическом круге, используемом для определения «дефектных» запахов пива, это нечто среднее между «тухлыми яйцами» и «консервированной кукурузой». (Лангстаф разработала диагностические круги – круговые шкалы для «неаппетитных» запахов вина, пива и оливкового масла.) В отсутствие скунсов некоторая скунсовость пива достигается его окислением, для чего нужно дать постоять ему в открытом виде, отлив немного из закрытой емкости, или просто оставить на время в бокалах, налитых до половины. (Scunk – скунс, вонючка. – Прим. перев.)

8

В этой фразе автор обыгрывает название пива и обонятельные ассоциации. Noel – марка пива «Ноэль», разновидность India PaleAle (IPA). Вот как его характеризуют специалисты: «Очень охмеленный, крепкий светлый эль, который традиционно варится с использованием английских солода, хмеля и дрожжей. В американской версии IPA незначительно более выражены солодовые тона и используются американские ингредиенты». Однако в данном контексте Noel – это еще и Рождество (основное значение слова), и елка со смолистым запахом, и мужское имя, и домашние куртки курящих мужчин… – Прим. перев.

9

Время, когда спиртные напитки в американских барах продаются со скидкой – обычно, после утреннего наплыва посетителей, но до начала вечернего. – Прим. перев.

10

В 2010 году изобретатель Джордж Ипен и пищевой гигант Frito-Lay, производящий разного рода чипсы и прочие готовые закуски, устроили сравнение, корни которого уходят в царство метафор. Была запатентована система обозначений, в соответствии с которой на упаковке закусок печатался особый штрих-код, позволяющий покупателю отыскивать и скачивать 15-секундный аудиоклип – отрывок симфонической интерлюдии. Причем звучащие инструменты представляли определенный аромат или оттенок вкуса. В своем патенте Ипен в качестве примера использовал ассоциацию между музыкальным стилем сальса и кукурузными чипсами. «Сначала фортепианная интродукция сопровождает вкус кинзы на языке… А весь оркестр начинает звучать примерно в то время, когда потребитель ощущает вкус и аромат мексиканских томатов и лайма… Во второй секции мелодия должна волновать и горячить, как жгучий чили серрано». Патент США No. 7 942 311 включает чип «со вкусом и ароматом» сальсы.

11

Бывает и хуже. В 1984 году один из дегустаторов козьего молока был включен в группу пенсильванских исследователей, выяснявших, откуда берется отвратительный «козлиный» дух, который время от времени примешивается к доброкачественному продукту. В числе «подозреваемых» был зловредный запах, выделяемый пахучими (ароматическими) железами сексуально возбужденного козла. Но во внимание принималось еще и то, что «в период сексуального возбуждения самец наносит урину на подбородок и область шеи». Из мочи и пахучего секрета возбужденных самцов были выделены пять резко пахнущих компонентов, которые по одному добавлялись к чистому и сладкому козьему молоку. Дегустаторы исследовали каждый вариант на предмет «козлиности» или «мускусности» общего запаха. Итоговое заключение оказалось уклончиво: «Всестороннее исследование примеси „козлиных“ запахов выходит за рамки, охватывающие предмет данной научной работы».

12

Имеется в виду неприятные привкус и запах, появляющиеся при кулинарном нагреве и приготовлении блюд из ранее замороженного мяса или полуфабрикатов из него. – Прим. перев.

13

Американский рэнч (ranch dressing) – один из самых популярных соусов в США. – Прим. перев.

14

И даже больше. «Руководство по определению оттенков вкусов и запахов фруктов и овощей» включает, в частности, четырехстраничную таблицу ароматических комплексов, типичных для свежих яблок. В целом же – 716 химических веществ.

15

Всегда невозмутимый персонаж «Звездного пути». – Прим. перев.

16

Мюллер пробовал Cheeto без наносимой поверх подушечек или гранул пленки, и, по его словам, вкус напоминает неподслащенную воздушную кукурузу.

17

Или мы думаем, что нам нравится. В действительности же, рацион среднестатистического человека составляет обычно не более 30 блюд. Адам Древновски, директор Центра по изучению ожирения при Вашингтонском университете, проводил статистический анализ и считает, что рамки достаточно узкие. Большинство людей повторяют «репертуар» каждые четыре дня.

18

От sodium acid pyrophosphate. – Прим. перев.

19

Вот вам и разгадка того, почему в 1980-е годы на некоторых этажах Монелловского центра витал непонятный запах болотной воды: подвал был превращен в большой водоем, в котором обитали сомы.

20

Персонаж фильма «Молчание ягнят» – людоед и хитроумный злодей. – Прим.

перев.

21

Не продукт компании Campbell.

22

Meow Mix, товарный знак для кошачьего корма в гранулах. – Прим. перев.

23

Цветные подушечки и гранулы сухого корма были изъяты в AFB из оборота еще в начале 1990-х годов. «Потому что иначе весь пол будет измазан зеленым и красным, – пояснила Роусон. – Та еще радость».

24

Кадаверин (пентаметилендиамин) и путресцин – сильные ядовитые вещества, образующиеся в процессе гниения. – Прим. перев.

25

The Holy Grail – это такая разновидность корма для четвероногих любимцев, которая не только пахнет вполне приемлемо и для нас, людей, но и придает фекалиям домашних животных вполне приличный запах. В принципе очень сложная задача, поскольку почти все, что можно было бы добавить к пище зверей, разрушается в процессе ее переработки и усвоения – и прилагаемые усилия остаются тщетными. Активированный уголь – не выход из положения, потому что он связывает не только пахучие вещества, но и сами нутриенты. Фирма Hill’s Pet Nutrition экспериментировала с добавлением к корму имбиря. Этого хватило для получения патента, что, вероятно, послужило некоторым утешением для группы из девяти экспертов, призванных «определить разницу в интенсивности фекального запаха посредством восприятия данного запаха, поступающего к носу оценивающего через специальное отверстие».

26

Разновидность жгучего перца чили. – Прим. перев.

27

Как и халапеньо. Правда, согласно психологу Полу Розину, мексиканские собаки, в отличие от собак североамериканских, не прочь полакомиться и чем-то в меру горяченьким. Работы Розина показывают, что у животных тоже возникают свои предпочтения, обусловленные культурой. Розин был не первым представителем академической науки, попробовавшим национальную кухню на животных. Возьмем, например, исследование «Воздействие рациона коренных мексиканцев на возможности обучения и мышление крыс». Подопытных приобщали к таким кушаньям, как тушеный говяжий фарш с острым соусом из жгучего красного перца и фасолью или вареная фасоль пинто, а на десерт давали черный кофе. При прохождении теста «Лабиринт» крысы набирали много очков, хотя, возможно, еще и потому, что участники эксперимента испытывали непреодолимое желание добраться до туалета. В 1926 году Индийская ассоциация исследовательских фондов сравнивала крыс, живших на чапати и овощах, с крысами, кормленными по канонам западного пищевого рациона, то есть получавшими мясные консервы, белый хлеб, джем и чай. И западная пища оказалась настолько отталкивающей, что те, кому она предназначалась в порядке эксперимента, предпочитали питаться своими собратьями по клетке: трое из потенциальных брачных партнеров (или партнерш) были съедены настолько основательно, что «немногое или ничего не осталось для посмертного исследования».

28

Слово SPAM появилось в 1936 году, расшифровывалось как SPiced hAM (острая ветчина) и служило товарным знаком для мясных консервов компании Hormel Foods. – Прим. перев.

29

«Мясной корм» – понятие, изначально бывшее не вполне определенным, поскольку подразумевало любые «ткани млекопитающих», включая туши в приютах для бездомных животных и загонах для скота. Гневное возмущение потребителей заставило отказаться от использования в мясных смесях останков мертвых животных, что спасло Фифи от каннибализма. Хотя Фифи, уж поверьте, в данном случае и дела-то нет. (Фифи, собачка-пекинес, подружка Плуто. Оба – персонажи мультфильмов Диснея. – Прим. перев.).

30

Общепринятое и официальное название эскимосов, живущих на Аляске, в Гренландии и в северной части Канады. – Прим. перев.

31

Северная территория в составе Канады, образованная в 1999 году по инициативе организации инуитов. – Прим. перев.

32

Всеобщие соревнования инуитов. Большинство спортивных дисциплин рассчитаны на проведение внутри иглу. Вот пример: «По сигналу участник выходит вперед, поднимает ухом с пола груз и несет так далеко, как только позволяет его ухо». В «Тяге ртом» противники становятся бок о бок, соприкасаясь плечами и обхватывая руками друг друга за шею, как если бы были дорогими друзьями. Каждый захватывает средним пальцем угол рта соперника и стремится перетянуть через линию, проведенную в снегу между ними. Как часто бывает в жизни, «побеждает сильнейший рот».

33

Фунт в системе английских мер равен 0, 454 кг. – Прим. перев.

34

В своем кругу профессионалы мясоперерабатывающей промышленности говорят на восхитительном жаргоне. «Выдирки» – это органы, извлекаемые из грудной полости: сердце, легкие, трахея. Селезенку называют словечком «плавленая». Рубец (первый отдел желудка у жвачных) – «брюшко». Неродившиеся телята – «недоноски». Однажды в Нью-Йорке рядом с районным складом мяса мне на глаза попался картонный ящик, грубо помеченный: FLAPS AND TRIANGLES. (Хирургические термины, обозначающие типы иссечений и лоскутов кожи, применяемых в определенных случаях, например для закрытия свища или при пластических операциях. – Прим. перев.)

35

«Мозги по-королевски» и «Говяжий язык в пикантном соусе» – Прим. перев.

36

Впрочем, некоторые дети были достаточно мудры, чтобы проявлять известную осторожность. Компульсивные же «едоки волос» получали трихобезоары – комки волос в желудке. Самые большие из этих волосяных конкрементов не умещались в желудках, напоминая выдр или волосяные фекалии, что требовало оперативного вмешательства и извлечения потрясенными хирургами, хватавшимися еще и за фотоаппараты, а впоследствии опубликовавшими сделанные снимки в медицинском журнале – в серии статей, посвященных «синдрому Рапунцель». Для тех, кто нашел в себе силы прочесть эту сноску до конца: бонус в порядке поощрения можно получить 27 апреля, когда проходит Общенациональный день изучения трихобезоаров.

37

«Практическая экономика домашнего хозяйства». – Прим. перев.

38

Мясо и патриотизм не во всем естественно сочетаются, и игра лозунгами чревата проблемами. Девиз Food Fights for Freedom сулил больше увечий в кафетериях, чем персональной жертвенности. (М. Роуч намекает на то, что в этом лозунге есть двусмысленность – его можно прочитать и как «Драки за пищу ради [своей собственной] свободы». Кроме того, слоган, значащий, по замыслу своих создателей, «Еда борется за свободу», фактически утверждал нормированное распределение пищевых продуктов – по карточкам в военное время. – Прим. перев.).

39

Безумие клятв достигло пика в 1942 году. Июньский номер Practical Home Economic перепечатал состоящую их 20 пунктов клятву студенческого совета из Альгамбры, Калифорния. Документ, нацеленный на предотвращение пищевых потерь, включал обещание «вести автомобиль аккуратно, чтобы беречь резину [покрышек]», а также «приходить без опозданий, чтобы не расходовать бумагу на учет опоздавших». Однако еще более зловещей, чем дефицит металла, бумаги и каучука, могла стать «нехватка ребят», о которой говорилось в колонке советов читателям на той же самой странице. Если вы ничего не предпримете, вас ожидает множество пустых часов! По счастью, у журнала имелись и некоторые практические предложения. Вышедший из моды костюм из буклированной ткани должен быть «распущен на нитки, а сама пряжа выстирана и выкрашена заново», чтобы из нее можно было связать какую-нибудь одежду для своего бэби. Вам все еще скучно в этой жизни? «Возьмите два поношенных платья из вискозной ткани и сшейте из них одно – выходное, и будет оно смотреться как новенькое». Я бы добавила: да, конечно, – и сделается воплощением мечты огромного насекомого или существа человеческого рода, но – с четырьмя руками.

40

Орден Лосей – престижный многочисленный клуб американских бизнесменов с филиалами в разных городах США. Основан в 1868 году. – Прим. перев.

41

Игра слов. Англ. глагол lick может значить и «слизать», и «разгромить, расколошматить». – Прим. перев.

42

В данном случае – жидкостная унция США, или 29,57 см³. – Прим. перев.

43

Впрочем, никто не судил бы их слишком строго, если бы они ограничились только запахом и ничего не пробовали бы на вкус. Амниотическая жидкость содержит фетальную урину (образуемую из проглоченных эмбрионом околоплодных вод) и меконий – первородный кал младенца, включающий слизь, желчь, эпителиальные клетки, зародышевые волоски и прочие амниотические кашицеобразные продукты распада тканей. Wikipedia любезно предоставляет возможность сравнить густой, как деготь, и оливково-коричневый меконий, представленный на фотографии уложенным на миниатюрный одноразовый подгузник, и аналогично помещенный образчик желтоватых выделений новорожденного, кормленного материнским молоком. Оба изображения при желании могут быть увеличены, чтобы их можно было рассматривать с разрешением 1280×528 пикселов.

44

Игра слов. Ср.: pig balls – Ball State University. – Прим. перев.

45

В Иллинойском университете Слитер Булл возглавлял кафедру мясоведения и был меценатом, основавшим Слитеровскую премию для студентов– мясоведов. Наряду с поддержкой стипендиатов Булл был и секретарем Братства Альфа-Гамма-Ро, члены которого, возможно, знали кое-что о студентах, изучающих мясное производство и мясную гастрономию с кулинарией. (Alpha Gamma Rho fraternity, где Rho – 17-я буква греческого алфавита. Фамилия Булл соответствует bull – бык. – Прим. перев.).

46

Другим общеизвестным источником L-цистеина служат птичьи перья. У рабби Блеша есть теория, согласно которой данный факт, возможно, объясняет, почему так ценен суп из цыпленка, рецепт которого можно найти в части Талмуда, называемой «Гемара» – Gemorah (shabbos 145b). L-цистеин, по словам рабби, это то же самое, что и мягкое муколитическое средство ацетилцистеин. И эта аминокислота обнаруживается также, хотя и в меньших количествах, в птичьей кожице. «Суп из цыпленка и L-цистеин, – счастливо замечает рабби, – это, может быть, именно то, что доктор прописал».

47

Однако он оставил в наследство Гарварду часть своего недвижимого имущества, благодаря чему была основана премия Горация Флетчера. Присуждать ее должны ежегодно за «лучшую научную статью по теме „Особое функциональное значение желобовидных сосочков языка и слюны в ротовой полости в регулировании физиологических механизмов наиболее экономичного усвоения питательных веществ“». В архивах отдела Гарвардского университета, ведающего премиями и наградами, нет имен номинантов на получение этой премии. И, разумеется, еще меньше данных о ее лауреатах.

48

Однако два «специалиста по питанию» исповедовали противоположные взгляды на проблему освобождения кишечника. Для Келлога идеальным воплощением здоровья было явление четырех неплотных «колбасок» ежедневно, Флетчеру же было довольно нескольких сухих «шариков» один раз в неделю. Тут явно было что-то личное: «Язык его покрывал плотный налет, а дыхание было зловонным», – ехидствовал Келлог.

49

Я сумела отыскать лишь одну строфу. Но и ее более чем достаточно: «Я буду жевать. / Мне угодно желать, /Того, что дается природой / Не грязи конечной в угоду, / А чтобы жевать, и жевать, и жевать».

50

«Извергает лаву Везувий, тревожа нас всех».

51

Краткое итоговое изложение результатов исследования, проведенного Читтенденом, появилось в июньском номере Popular Science Monthly за 1903 год. На той же странице было напечатано сообщение о Гаврской двуногой лошадке – жеребенке, рожденном без передних ног и похожем на кенгуру. Что, впрочем, «не уменьшало затруднений для жеребенка, потому что у кенгуру есть еще пара ног спереди, пусть маленьких и коротких, но все же иметь их такими лучше, чем не иметь их совсем». Оптимистичнее, правда, выглядело, заявление о том, что жеребенок «здоровенький и получает молоко от козы».

52

В различных системах мер 1 унция равнозначна весу примерно от 27 до 31 грамма. – Прим. перев.

53

«Положить в эмалированную кастрюлю 2,5 фунта гуано, залить 3 квартами воды (одна американская кварта равна 0,946 л. – Прим. перев.) и кипятить в течение 3–4 часов, затем дать остыть. Слить чистую жидкость, оставив около кварты целебного экстракта». «Использовать понемногу, – предостерегает автор. – В противном случае экстракт может раздражать, как перец или уксус».

54

Пищеварительный тракт человека похож на шоссе Amtrak line от Сиэтла до Лос-Анджелеса: транзитное время около 30 часов, и ландшафт до конца путешествия остается довольно однообразным.

55

«Мы можем даже вызвать рвоту», – хвалился разработчик. Но не дал никакого ответа на вопрос, сформулированный в обращении по электронной почте: способна ли модель – и если да, то в каком направлении – экскретировать?

56

Сравнительно недавно оказалось, что пищеварение здорового взрослого мужчины справилось со всем, за исключением 28 костей из 131. Произошло это после того, как без предварительного пережевывания была проглочена порезанная кусками землеройка. (Однако не развенчанный в своих заблуждениях Флетчер замыслил этот эксперимент. Исследование должно было послужить предупреждением археологам, склонным делать выводы о рационе человека и животных, основываясь на скелетных останках добычи.) Землеройка – но не тот, кто ее съел, – удостоилась упоминания в благодарственном списке, и я начала подозревать, что деяние следовало бы отнести на счет ведущего автора научной статьи, написанной по результатам исследования, а именно Питера Шталя. Он подтвердил мои предположения, добавив, что «она пошла лучше» с добавлением «капельки соуса для спагетти».

57

Наблюдения Бомонта были использованы против Флетчера в научной дискуссии после лекции, прочитанной им на конференции стоматологов, состоявшейся в 1909 году в Рочестере, Нью-Йорк. «В практическом отношении не так уж важно, была ли пища предварительно тщательно пережевана или же кусочек ее… поступил [в желудок]… в виде одного цельного ломтика», – заявил один из собравшихся. Прежде чем Флетчер сумел ответить, выступили еще два медика, поддержавшие коллегу. Однако к тому моменту, когда Флетчеру снова дали слово (в стенограмме это на две страницы ниже), имя Бомонта уже не упоминалось: либо подзабылось в ходе обсуждения, либо было просто проигнорировано. Во всяком случае сам Флетчер ничего в ответ не сказал.

58

Использование языка не так странно, как может показаться. До того как у врачей появилась возможность отправлять жидкости человеческого тела на анализ в лабораторию, для получения диагностической «подсказки» они иногда полагались на язык и нос. Например, сладкая моча указывала на диабет. Гной следует отличать от слизи, как отмечает доктор Сэмюэль Купер в 1832 году в «Словаре практикующего хирурга», в силу «тошнотворно-сладкого» вкуса и «запаха, который ни с чем не спутаешь». В помощь врачу, все еще бьющемуся за понимание разницы – возможно, из-за того, что хирургию он стремится изучить по словарю, – Купер дает такую подсказку: «Гной тонет в воде, слизь плавает на поверхности».

59

American Home Products – одна из крупнейших фармацевтических фирм США. – Прим. перев.

60

Рабочий комбинезон из простой хлопчатобумажной ткани с нагрудником и лямками. В более широком смысле – рабочая одежда (исторически – матросская) из грубой ткани. – Прим. перев.

61

То есть, говоря современным языком, – в письме на имя министра здравоохранения. – Прим. перев.

62

В 1800-е годы отправка морским путем куда-либо телесных жидкостей была делом весьма затруднительным. Чтобы доплыть до Европы, требовалось четыре месяца. Бутылочки прибывали на место «разбитыми» или «испорченными» или разбитыми и с испортившимся содержимым одновременно. Один из адресатов в отчаянии наставлял Бомонта, что отправлять секреции следует «в пинтовых бутылках Lynch & Clark’s из-под минеральной воды источников Саратоги. Бутылки должны быть сделаны на заводе в Когрессвилле, снабжены этикетками и тщательно запечатаны, а затем на каждую следует сверху надеть колпачок из крепкой кожи и укрепить, стянув вокруг горлышек бечевой, и потом опустить каждый сосуд в оловянный цилиндр и запаять на нем крышку».

63

Гхоулы – сказочные чудовища, обитающие на кладбищах и питающиеся человеческой плотью. Сродни упырям, вампирам и арабским демонам. Разновидность нежити. – Прим. перев.

64

Широко распространенная программа для создания компьютерных презентаций, сопровождающих, в частности, многие научные выступления. – Прим. перев.

65

Популярный мультсериал Coyote and Roadrunner, известный у нас под названиями «Койот и Дорожный бегун» и «Койот и Спринтер». – Прим. перев.

66

Кроме, возможно, Ирвина Мандела – автора сотни научных работ, посвященных изучению слюны. Это человек, награжденный Salivary Research Award и в 1997-м отмеченный роскошным отзывом на страницах The Journal of Dental Research. И еще с 1997 года он редактор The Journal of Dental Research. Правда, Мандел пока еще не зашел так далеко, чтобы лично написать роскошный отзыв о самом себе. Этот труд взяли на себя Б. Д. Баум, П. К. Фокс и Л. А. Тэбак. Наличие трех авторов означает, что нам не найти того единственного, кому принадлежит сомнительная честь создания поразительной сентенции: «Слюна увлекла его, и он двигался в ее потоке».

67

Пинта, английская или американская, как мера измерения жидкостей – около полулитра. – Прим. перев.

68

«Спокойно пожуйте тампон в течение одной минуты». – Прим. перев.

69

М. Роуч намекает на то, что в развитии событий есть нечто забавное. В данном контексте фамилия очередного консультанта по чистящим средствам – говорящая. В переводе с англ. grime – грязь, сажа, нечто пачкающее и одновременно – грязнить, пачкать. – Прим. перев.

70

Ручаюсь, что это правда. Как-то мне случилось оказаться вблизи холодильной камеры Hill Top Research – организации, где эксперты-нюхачи оценивают эффективность действия различных предметов с дезодорирующими свойствами (таких, например, как жидкость для ополаскивания рта или синтетические шарики для устройства домашнего туалета для кошек). Тогдашний президент Джек Уилд хотел выяснить, какой компонент вызывает дурной запах из подмышек. Я попросила познакомить меня с образцом. Уилд не спеша открывал одну за другой небольшие баночки, сопровождая свои действия словами: «Нет, это грязные ноги, нет, это рыбные амины (вагинальный запах)». Я спросила, какой запах из всех – наихудший? И он ответил без запинки: «Слюна на хранении». И добавил: «У меня и Тельмы к горлу тошнота подкатывала». Не помню титула Тельмы. Но кем бы они ни была, она заслужила повышение. (Игра слов. Heaves – в одном из значений рвотный рефлекс, а в другом – подъем, перемещение вверх. Заслуживать повышения по службе – deserve raise, причем raise в основном значении – двигаться вверх, подниматься. – Прим. перев.)

71

Устройство это было не столь технологичным, как может показаться по его названию. Подопытные каждые две минуты прислонялись к машине и сплевывали туда. В сущности, это минимально улучшенный метод сбора слюны, практикуемый примерно с 1935 года. «Испытуемый сидит, наклонив голову вперед, позволяя слюне собираться в передней части ротовой полости… и сцеживает скапливающуюся влагу сквозь щель между частично приоткрытыми губами». На фотографии в монографии Керра запечатлена хорошо одетая женщина с короткой стрижкой. Ее ладони лежат на столе, подбородок – на специальной опоре, а прямо перед ней располагается эмалированный тазик для сбора слюны.

72

Однако ничто не сравнится с вороньим пометом. Согласно свидетельству Харпера, традиционный очистительный ритуал для брахмана, оскверненного вороньим пометом, – это «тысяча и одно омовение». Делу, однако, помогло изобретение душевой лейки-форсунки. У религиозных людей появилось хитроумное приспособление, облегчающее жизнь: «Струйка воды, вытекающая из каждой дырочки, считается отдельной струей омовения».

73

А с 2007 года – даже если он был взрослым. Египетский ученый-богослов Иззат Аттия обнародовал фетву, или авторитетное мнение по религиозному вопросу, расширяя рамки статуса «приемного сына» на любого, кого женщина «символически покормила своей грудью». Для вящего удобства шоферы и разносчики товаров могут, не нарушая закона, находиться наедине с женщиной, если перед этим выпьют по пять стаканов ее грудного молока. Возникли волнение и сумятица. Тогда другой богослов стал настаивать на том, что мужчина должен пить молоко прямо из женской груди. Идиотизм создавшегося положения превосходит сумасшедшие решения саудовских судов. В 2009 году там приговорили женщину к 40 ударам плетью и четырем месяцам тюремного заключения только за то, что она впустила в дом разносчика хлеба. И судьи что, полагали, будто она могла бы избегнуть наказания, дав тому пососать свою грудь? Подсудимой было 75 лет, если данное обстоятельство поможет вам в поисках подходящего ответа.

74

Но не за ее пузырчатость. Способность вспениваться – «визитная карточка» протеинов как класса веществ, и в слюне обнаруживаются более тысячи различных белков. Взбивая сливки или яйца, вы поднимаете в воздух множество белков, которые затем снова попадают в жидкую среду, образуя пузырьки. Именно так возникает белая пена на морде и шее беговой лошади – это, в сущности, взбитая, как крем, слюна. Взбивание спермы осложнено ее коагулирующими свойствами. А если вы хотите узнать еще больше, то я вынуждена направить вас прямо на скользкие дорожки Всемирной паутины.

75

В буквальном смысле – серебристых шаров. Покрытие у них – из настоящего серебра. И на этикетках не зря пишут: «Только для украшения». Как и всякий юрист-эколог, Марк Поллок не верит, что у вас и в мыслях нет пробовать их на вкус. В 2005 году Поллок вчинил иски PastryWiz, Martha Stewart Living Omnimedia, Dean & DeLuca и еще полудюжине прочих поставщиков этих «серебряных драже», как у бизнесменов принято называть эти штучки. Поллок преуспел в изъятии «драже» со складских полок в Калифорнии. Но не пугайтесь, пекари, перед праздником! Серебристые драже в изобилии предлагают продавцы в онлайне – наряду с золотистыми, мини– и многоцветными пастельных оттенков. И еще для них же продаются специальные щипчики-пинцет. (С чашевидными кончиками, предназначенными для того, чтобы «легко подхватывать даже отдельные шарики драже».)

76

К примеру, заявления производителей дезинфицирующих жидких средств для ополаскивания рта о том, что 99 % бактерий будут убиты, – дезинформация. Силлетти утверждает, что половина бактерий не могут быть выращены в лаборатории: они размножаются только в полости рта. «Когда запрашиваешь у компаний-производителей данные в подтверждение их заявлений, тебе показывают статистику только для тех культур микроорганизмов, которые фирмы могут выращивать». А сколько еще существует прочих и что именно жидкость для ополаскивания рта может с ними сделать – это покрыто мраком неизвестности.

77

В 1973 году пытливые исследователи простуды из Школы медицины Виргинского университета изучали «частоту соприкосновений носовой слизистой оболочки… с пальцами человека в естественных условиях» – или, проще говоря, выясняли, как часто люди ковыряют в носу. Прикрываясь необходимостью вести конспективные записи, наблюдатель сидел перед слушателями, заполнявшими скамьи лекционного амфитеатра в часы наиболее посещаемых занятий. Были проведены семь курсов наблюдений – каждый продолжительностью от 30 до 50 минут. В течение этого времени группа из 124 студентов-медиков коллективно ковыряла в носу 29 раз. Взрослые учащиеся воскресной школы в носу ковыряли реже. Но не из-за того, что религиозных людей отличают лучшие манеры, а потому, как предполагают сами исследователи, что стулья присутствующих были составлены кругом. В особой части исследования его инициаторы нанесли на пальцы семерых подопытных загрязнение вирусом простуды, а затем позволили поковырять в носу. Двое из этой семерки простудились. Возможно, описание данного случая поможет вам отыскать еще одну причину не ковырять в носу.

78

Опасайтесь боевых укусов: они могут вызвать септический артрит. В одном исследовании говорится, что в 18 случаях из 100 дело кончилось ампутацией пальца. К счастью, только среднего. Когда имеешь дело с агрессивным пациентом, отсутствие среднего пальца можно рассматривать как подходящую форму превентивной медицины.

79

Владельцы зоопарка, наоборот, вели себя очень, очень тихо. «Кто знает, – написал мне по электронной почте сам Бронштейн, – возможно, этот дракон впрыснул немного „сыворотки спокойствия“ им самим». Я же на 100 % уверена: кто-кто, а Шэрон Стоун уж точно тут ни при чем.

80

Словечко quack – шарлатан – происходит от немецкого quacksalber – «быстрое серебро» (прозвище ртути). В стороне от этого блеска не осталась и медицина. Даже в 1899 году Merck Manual выдавал ртуть (mercury, «меркурий». – Прим. перев.) за антисифилитическое средство, действующее благодаря «усиленному слюновыделению». Однако сифилитики были не единственными, кто должен был изливать слюну в парах «меркурия». Мерк, автор медицинского трактата, тем временем пожинал немало выгод от использования 18 других «чудодейственных меркуриев».

81

То есть около трех литров. – Прим. перев.

82

Не спутайте с музеем Nutter D. Marvel, где выставлены различные средства передвижения на конной тяге. Или с Butter Museum, действующей фермой и одновременно – экспозицией, демонстрирующей «все, что имеет отношение к сливочному маслу: от разнообразной посуды, на которой его принято подавать, до многовековой истории самого продукта», хотя, вероятно, и без рассказа о той запоминающейся роли, которую сливочное масло сыграло в фильме 1972 года «Последнее танго в Париже».

83

Известны три вида пальцевых узоров: «петля» (65 %), «спираль» (30 %) и «дуга» или «арка» (5 %). Манера жевания пищи средней твердости включает четыре «стиля»: «простой» (50 %), «дегустаторский» (20 %), «манипуляторский» (17 %) и «приязычный» (13 %). Миллионы вариаций, благодаря которым вы можете чувствовать себя неповторимым и восхитительным поглотителем заварного крема – равно как и носителем уникальных папиллярных узоров.

84

Электромиография позволяет отслеживать и регистрировать биопотенциалы, возникающие в мышцах человека при их возбуждении. – Прим. перев.

85

В метрической системе мер 1 микрон (современное название – микрометр) равен одной миллионной доле метра. Для сравнения: толщина человеческого волоса колеблется от 80 до 110 микрометров. – Прим. перев.

86

Я бы предложила в качестве номинанта Род-Айленд. (Самый маленький штат США, расположенный на берегу Атлантического океана. Здесь игра слов: state можно перевести как «состояние» и как «штат». – Прим. перев.).

87

От англ. chewing and spitting. – Прим. перев.

88

В пересчете на аналогичную территорию и «багажную нагрузку» – с той же скоростью, что и черепаха. То есть 0,22 мили в час (примерно 354 метра в час. – Прим. перев.).

89

То есть потребителей с низкой степенью удовлетворенности товарами или услугами из-за малого уровня дохода, невысокого социального статуса, болезни, инвалидности и так далее. – Прим. перев.

90

В медицинской терминологии – небный язычок, или небная занавеска (uvula, palatine uvula). И мой литературный псевдоним – в том случае, если я когда-нибудь решусь расширить границы своего творчества и начну писать любовные романы. Палатайн Увула – как вам? (В немедицинском смысле Palatine – Палатинский холм, один из семи холмов Древнего Рима и самый важный из них, оплот Вечного города. К древнеримским величественным постройкам восходит еще одно значение – дворец и дворцовый. Uvula – по происхождению тоже латинское слово – не только язычок, но и виноградная гроздь. – Прим. перев.).

91

В самом общем виде – грилованный сыр или блюда с ним, в которые уже на столе могут плеснуть бренди и поджечь. – Прим. перев.

92

Áмиши, они же аманиты, – представители одного из самых консервативных протестантских религиозных течений Америки, анабаптисты. Приверженцы простой и строгой жизни. – Прим. перев.

93

Звуковой удар в данном случае близок по смыслу к сверхзвуковому хлопку, возникающему при преодолении самолетом звукового барьера. – Прим. перев.

94

В оригинале – beschuit. Ср.: бисквит – biscuit, дети – children. – Прим. перев.

95

Технический термин – тампонированная лунка.

96

Ведомство министерства торговли США, занимающееся проблемами экологии воздушной и водной среды. – Прим. перев.

97

Около 200 кг. – Прим. перев.

98

Более двух метров. – Прим. перев.

99

1896 год выдался урожайным на поглощения людей или появление соответствующих материалов в желтой прессе. Двух недель не прошло, как завершилась история с Бартли, а Times в продолжение темы напечатала рассказ о моряке, которому океан стал могилой. К савану в числе прочего были привязаны топор и точильный камень – чтобы тело могло утонуть. Сын несчастного, терзаемый скорбью, бросился за борт. На следующий день команда втащила на палубу огромную акулу, из брюха которой доносились странные звуки. В ее желудке и нашлись сын с отцом – оба живые. Один крутил точило, а другой острил топор, дабы «во все оружии прорезать себе путь наружу». Отец, писали в газете, «просто впал в транс». Нечто похожее, вероятно, произошло и с редакцией Times.

100

Квадратный фут примерно равен 0,09 кв. м, в одном квадратном метре – 10,76 кв. фута. – Прим. перев.

101

Предлагаю поискать на досуге фразу с не столь пугающими значениями таких слов, как сперма, всасывание и глотание, а также любой фонетический омоним для слова seaman. А затем позвоните мне по поводу омофона и не откажите в любезности проговорить найденное вслух. (Кашалот по-английски – sperm whale, откуда в русском языке термин спермацет – китовый жир, добываемый из спермацетового мешка в голове некоторых китов, в первую очередь – кашалотов. Первоначально считалось, что этот жир – сперма кашалотов, отсюда и закрепившееся в истории название. – Прим. перев.)

102

Валлиснери назвал жидкость aqua fortis – не спутайте с aquavit, скандинавским ликером, имеющим, как гласит Интернет, «длинную и славную историю… служа избранным напитком для особых случаев. Например, по праздникам или при вскрытии страусиного желудка.» (Aqua fortis – старинное название азотной кислоты, aqua vitae – крепкий спиртной напиток, букв. «вода жизни». – Прим. перев.)

103

Примерно 227 кг. – Прим. перев.

104

80 км/ч. – Прим. перев.

105

На определенном этапе в начале серии экспериментов или, возможно, в их процессе в желудок был введен живой угорь – и оставлен в таком положении «лишь с головой снаружи». Имели место и десятки прочих случаев вивисекции. В дело вмешалась жена Бернара Мари Франсуаза «Фэнни» Бернар, чье приданое поначалу шло на материальное обеспечение опытов. Но в какой-то момент ее охватил ужас от происходящего. В 1870 году она рассталась с супругом, безжалостно заклеймив разрыв собственным фирменным образом – основала общество, борющееся против вивисекции, жестокого обращения с животными в интересах науки. Браво, Фэнни, мы с тобой!

106

В переводе с латыни: «через анус». Per annum – через два n – значит, «ежегодно». Правильный ответ на вопрос: «Каков уровень рождаемости per anum? – ноль (кто-то, может быть, о таком мечтает). В Интернете есть множество чудесных примеров того, как опасно путать эти два термина. Инвестиционная компания, предлагающая „доход в 10 % per anum“, вполне возможно, получит столько же благоприобретателей, сколько нашел поклонников нигерийский кинодраматург, позиционирующий себя как человека, „способного создавать по шесть сценариев к фильмам per anum». Или столько же партнеров, сколько и фирма-импортер, работающая в Шри-Ланке и заявляющая в своем рекламном объявлении: «требуется 3600 тонн чеснока per anum». А пользователь, размещающий на сайте Ask Jeeves вопрос: «Сколько человек погибает на скачках per anum?», делает себя мишенью грубых и язвительных откликов в блоке комментариев.

107

Разновидность ужа. – Прим. перев.

108

Американский домовый уж. – Прим. перев.

109

Иногда – Фредерик Тревес. – Прим. перев.

110

Агрессивный инопланетянин, попавший на космический корабль. – Прим. перев.

111

Superworm – Zophobas morio (зофобас морио, иногда – зоофобус, разговорная форма). Как и хрущак мучной, он же мучной червь, – личинка одного из жуков семейства чернотелок, также широко разводимая для корма всякого рода рептилий, амфибий и домашней птицы. Ссылаясь на «кормовых личинок», М. Роуч имеет в виду иногда мучных червей, а иногда зофобасов, или «суперчервей». – Прим. перев.

112

Безрецептурный противоязвенный и противодиарейный лекарственный препарат производства компании Procter & Gamble. – Прим. перев.

113

Вот что говорится в одном из рекламных объявлений об этой штуке: «Благодаря запатентованной технологии, Thundershirt оказывает постоянное легкое давление на питомца. Это действует успокаивающе на большинство тревожных и гиперактивных собак. „Обнимающий“ жилет рекомендуют кинологи и ветеринары. Если верить их комментариям и заверениям разработчиков, Thundershirt помог разрешить свои внутренние конфликты уже десяткам тысяч собак во всем мире». Thunder – гром, shirt – рубашка. – Прим. перев.

114

Costco – сеть «клубных» магазинов-складов компании Costco Wholesale Corporation, торгующих товарами со скидкой, по мелкооптовым ценам. – Прим. перев.

115

Butcher Boys – сеть мясных магазинов. – Прим. перев.

116

Лечение методом наложения рук, при котором целевому органу, как считается, передается жизненная энергия. – Прим. перев.

117

Тем, кому случалось глотать устриц, не жуя их, может показаться небезынтересной судьба, уготованная мягкотелой закуске. Стив Гейгер – специалист, изучающий морских моллюсков – предполагает, что очищенная от внешней твердой оболочки устрица, попадая внутрь наших желудков, продолжает жить – правда, не более нескольких минут. Она «переключается на анаэробное питание» и некоторое время обходится без поступления кислорода. Однако температура в человеческом желудке для нее слишком высока. Я спросила Гейгера (как сотрудника Флоридского института рыбных ресурсов и изучения дикой природы), каким может быть эмоциональное состояние устрицы в последние мгновения пребывания в глубине чужого для нее организма. Он ответил, что, с его точки зрения, устрица – «существо довольно примитивное». Если у морского гребешка, для сравнения, есть глаза и – пусть и простая, но относительно полноценная – нервная система, то представители устриц обходятся всего лишь несколькими нервными узлами. Но, что кажется особенно милосердным в данной связи, устрица, весьма вероятно, мгновенно ощущает шок от низкого уровня pH в желудке. Исследователи, которым необходимо «успокоить» ракообразных, применяют сельтерскую воду, имеющую низкий показатель pH. Гейгер полагает, что такой эффект действителен и для двустворчатых моллюсков. Впрочем, вы можете, несмотря ни на что, все же пожевать устриц: так они будут вкуснее.

118

Но каким образом – вопрос обсуждаемый. Я слышала, что питоны удушают добычу, сжимая ее на выдохе и не давая возможности сделать вдох. Секор утверждает, что это не так: жертва слишком быстро «отключается», чтобы подобное объяснение было приемлемым. «Если вы, например, задержите дыхание, в крови некоторое время все еще будет циркулировать кислород». Секор считает более вероятным, что сильное сжатие останавливает течение крови – и это именно удушение, а не наступление удушья. Соответствующий эксперимент планировалось провести в университете Лос-Анджелеса, но комитет по защите животных добился его запрещения. Секор готов выступить в качестве добровольца-подопытного. «Полагаю, мы все хотели бы знать, что будет происходить, если гигантская змея обовьется вокруг нас в ситуации, которая, конечно, находится под контролем – сможем ли мы дышать». Может, Секор и правда малость чокнутый. Но если да, то в хорошем смысле.

119

Национальный парк «Эверглейдс» во Флориде. – Прим. перев.

120

От названия крыловидных костей и крыловидных мышц, участвующих в глотании. – Прим. перев.

121

Галлон – мера жидких и сыпучих тел: английский галлон составляет 4,54 литра, американский равен 3,78 литра. – Прим. перев.

122

Прошу прощения! Я имела в виду мировую Столицу Сушеных Слив. Название официально изменили в 1988 году – в рамках программы по борьбе со сложившейся репутацией чернослива как старческого слабительного. Юба-Сити винил в создании сомнительной славы для своей основной продукции Ванкувер и Вашингтон. Первоначально Черносливовой Столицей мира считался Ванкувер – родной дом Прунарианцев (от prune – чернослив. – Прим. перев.). То была группа людей, озабоченных стремлением к общественному благу и потому горячих поклонников чернослива – в 1920-е годы они назойливо расхваливали его дивные мягчительные свойства. Прунарианцы также спонсировали ежегодный фестиваль и парад чернослива. На фотоснимке 1919 года ощущается явный недостаток праздничной черносливовой атмосферы. Восемь человек в бежевой униформе выстроились в ряд, перегораживая залитую дождем мостовую. Девятый стоит сам по себе чуть впереди цепочки, но в том же одеянии. Вероятно, он – руководитель, хотя к его облику и хочется добавить немного того, что позволяло бы увидеть в нем Большой Чернослив. Или Большую Сушеную Сливу, как горожане Юба-Сити были бы не прочь представить его в глазах публики.

123

Есть специальный термин-аббревиатура TLESR – от transient lower esophageal sphincter relaxation. Нам это обозначение понадобится далее. – Прим. перев.

124

«Удар милосердия» – последний удар, который во времена Средневековья наносили смертельно раненному рыцарю, чтобы прекратить его страдания. – Прим. перев.

125

От англ. belchers – букв. «те, кто рыгает». – Прим. перев.

126

Хронический заброс желудочного сока в пищевод. – Прим. перев.

127

Впрочем, в некоторых медицинских отчетах можно прочитать и о том, как пациенты утверждают, будто слышали звук чего-то взрывающегося у них внутри. Однако, чаще говорится об определенном ощущении – как в выражении «ощущение чего-то, рвущегося наружу». О «внезапном взрыве» вспоминала пожилая 72-летняя женщина – после того, как перекусила холодным мясом, залив его чаем и восемью чашками воды. Похоже, она действительно что-то чувствовала, но вряд ли слышала. (Старый совет «восемь-чашек-воды-в-день» можно было бы и принять – хотя и с оговоркой. Но не все сразу же, а?)

128

Выражение Wafer-Tin Mint стало нарицательным и широко распространенным. Смысл в том, что «очень тонкая мятная вафля» – это тот самый кусочек, который уже никто не в силах съесть, объевшись ранее. Или тот самый кусочек, из-за которого съевшего вывернет наизнанку. – Прим. перев.

129

Flatus – (испускаемые) кишечные газы, метеоризм. – Прим. перев.

130

За одним исключением. Когда объем поглощенной – и самой разнообразной – пищи превышает восемь-десять фунтов, никому и никогда не удавалось съесть еще четыре фунта фруктового пирога.

131

Англ. prison wallet. В русском языке, в криминальном жаргоне, используется другое обозначение.

132

Сеть фирменных радиомагазинов, в которых торгуют самой разной электроникой, включая компьютеры и звуковое оборудование в широком ассортименте. – Прим. перев.

133

Бристольская шкала доступна на четырех языках с минимальными модификациями. В португальском издании, например, отмечается различие между колбасками типов 2 и 3 (подразумевается linguiça – жирный продукт в немецком стиле) и типом 4, сравнимым с salsicha (более традиционной венской сосиской). Бристольская шкала, помимо всего прочего, представляет собой подспорье для врачей и пациентов. Специфическая терминология используется «для лучшего понимания в Бразилии».

134

В ином, и более совершенном, мире Уайтхеду суждено будет стать дерматологом, и я сама говорила ему об этом. С непринужденной легкостью он заметил в ответ, что кардиолога его матери звали Дэвид Сиз. Я не осталась в долгу, заявив, что моего колоноскописта зовут доктор Тердиман. И добавила к компании автора одной журнальной статьи под названием «Желудочно-кишечные газы» – его имя Д. Фарди. (В этом обмене репликами скрыта ирония говорящих фамилий. Расшифруем. «Будущий дерматолог» Уайтхед, в оригинале Whitehead, в переводе – милиум, или белые угри. Кардиолог Сиз, он же Cease – останавливать(-ся), прекращать(-ся), остановка, прекращение. С доктором Тердиманом, он же Terdiman, все несколько сложнее, но саркастический смысл все равно проглядывает. Итак, фамилия двусложная. Вторая часть – man, в переводе – человек, мужчина. Поиск в Интернете на terdi ничего не дает, за исключением слова terd: если кликнуть по нему мышкой на сайте TheFreeDictionary.com, то электронный словарь перенаправит запрос (то есть предложит свой вариант ответа) на feces – экскременты. Д. Фарди (Fardy) – редко встречающийся вариант распространенной ирландской фамилии, совпадающий с грубым жаргонным словечком, которым обозначают неожиданное испускание кишечных газов. – Прим. перев.) Далее я упомянула штаб-квартиру Международной академии проктологии на линии Флашинг в Нью-Йорке (flushing в переводе на русский «промывка напорной струей» – обычно сточных труб или канализации. – Прим. перев.) Логотип этой академии, давно почившей в бозе, представлял собой комбинацию традиционного символа медицины в виде змеи и чаши и свободно орошаемой прямой кишки. В рекламе 1962 года журнал академиков-проктологов предлагал золотой брелок с незабываемым логотипом всего за 15 долларов. Готова заплатить в несколько раз больше, если вам случится наткнуться на эту штучку где-нибудь в поездке.

135

В оригинале – hoop, что выше на криминальном жаргоне обозначало «трубу», или прямую кишку. Но у этого слова есть и нейтральные значение, одно из которых – баскетбольная корзина. Поэтому в тексте – «из уважения к читателям заменяю…» – Прим. перев.

136

Игра слов. Англ. yard переводится и как «ярд» (0,91 метра), и как «двор». – Прим. перев.

137

Около 30,5×5 см. – Прим. перев.

138

С 2007, собирая материал для другой книги, я набрела на журнальную статью с длинным перечнем инородных тел, годами извлекаемых из прямых кишок сотрудниками отделений скорой помощи. Большинство предметов, как легко предположить, были заботливо упакованы. Бутылочки, салями, различные виды бананов и так далее. Одна из «коллекций» выделяется своей уникальной бессмысленностью: очки, номер журнала и кисет с табаком. Но теперь я все понимаю! «Коллекционер» готовился к одиночному заключению.

139

Биологическая обратная связь – вот что помогает. Анальный сфинктер можно ненадолго соединить со специальным оборудованием таким образом, чтобы сжатие и расслабление отображалось на экране компьютера в управляемом режиме в виде круга. Пациенту говорят: тужьтесь – и подают по проводам сигнал на расслабление, расширяя круг. Разработчик программы сделал вариант в виде игры для детей, назвав его Egg Drop Game. В ней сжатие и расслабление заставляют корзину двигаться вперед-назад, ловя падающие яйца. На сайте American Egg Board представлена версия этой игры, не требующая участия ануса (или клоаки) – достаточно только движений курсора.

140

Особенно в тех случаях, когда осмотр влечет за собой дефекографию – метод, смысл которого весьма точно отражает само название. Пациент играет роль кинозвезды в рентгенологическом фильме, аудиторию которого составляют лаборанты-техники, интерны и сам рентгенолог. Зрелище, по словам Майка Джонса, «настолько близко к порнографическому, насколько это может себе позволить медицина». Хуже того, пациент должен произвести «искусственный стул», состоящий из смеси бария с пластической массой (или в наши дни – в смеси с овсяными хлопьями), введенный по назначению и указывающий на некие отклонения в поведении внутреннего содержимого прямой кишки. Для человека с хроническим запором, замечает Джонс, это просто «суд Божий» – мучительный и показательный. «Одно тут и скажешь: чуваки, если я это сделаю, то меня здесь не будет».

141

У таможенников франкфуртского аэропорта все устроено с меньшими трудностями. Подозрительных лиц направляют в специально сконструированный стеклянный туалет. В нем есть сборная емкость, которую можно контролировать визуально, и слив типа хэндс-фри. Устройство напоминает усиленный вариант унитаза, снабженного специально полкой для сбора и контроля (inspecting shelf) того, что туда попадает. Подобные «полки» присутствуют в некоторых туалетах Германии. Предположение, само собой просящееся на ум – мол, «полка для трофеев» представляет собой исключительно немецкий образец очарования экскрементами, – не выдерживает критики под напором фактов. Унитазы старого образца, типичные для Польши, Голландии, Австрии и Чехословакии, также отличались этими конструктивными особенностями. Я бы предложила иное объяснение. Речь идет о странах с массовым потреблением колбас – и весьма вероятно, что в предвоенные годы продукты из свинины служили причиной регулярных вспышек глистных заболеваний.

142

Другими «указательными знаками» для таможенников служит уникальный запах изо рта человека, в желудке которого кислота растворяет латекс, а также нежелание таких пассажиров перекусить на борту самолета. В течение вот уже многих лет обслуживающий персонал колумбийской авиакомпании Avianca обязан брать на заметку отказывающихся в полете от еды иностранных граждан и извещать о них таможенников по прилете.

143

Четвертая поправка к Конституции США – часть Билля о правах, запрещающая необоснованные обыски и аресты человека без санкции суда. – Прим. перев.

144

В конечно счете юридическая система была обречена разобраться в данном вопросе. В деле «Штат Айова против Стивена Ландиса» обвиняемого осудили за то, что он брызнул в офицера-воспитателя фекалиями, наполнявшими тюбик из-под зубной пасты. Такое действие трактуется Тюремным кодексом Айовы, параграф 708.3B, как «нападение со стороны осужденного с использованием телесных жидкостей или секреций». Ландис подал апелляцию: мол, без экспертного заключения или научного анализа испачканной рубашки офицера суд был не вправе заключать, что субстанция на ней являлась веществом фекального характера. Государственное обвинение базировалось на свидетельствах очевидцев – других офицеров-воспитателей. Вернее, в данном случае, на отсутствии таковых свидетельств. Во время дознания один из офицеров, отвечая на вопрос, почему он решил, что имеет дело с человеческими испражнениями, сказал: «Это было вещество коричневого цвета с очень сильным запахом экскрементов». Судьи, рассматривавшие апелляцию, сочли такой аргумент обоснованным.

Выражаю благодарность судье Колину Вейланду, привлекшему мое внимание к этому казусу и позволившему переслать вопрос, связанный с «логистической» стороной дела, судье, председательствовавшему на процессе. Имя судьи-председателя Мэри Энн – да позволено будет потешить себя автору данной книги – Браун (фамилия Brawn созвучна со словом brown – «коричневый». – Прим. перев.). «Как выяснилось, он [подсудимый], – сказано в ответе судьи-председателя, – развел вещество водой, а затем втянул раствор или ввел его по каплям в тюбик из-под пасты».

145

Всемирно известный натуралист, автор и ведущий документальных передач о природе. Англ. выражение the call of nature может значить: а) естественный позыв (физиологический термин) и б) призыв (зов) природы (в широком смысле). Отсюда и «акцент» М. Роуч, и упоминание Д. Эттенборо. – Прим. перев.

146

Кроме шуток. Книга выпущена издательством Оксфордского университета. Однако читается хорошо. Настолько хорошо, что человек, бравший ее передо мной из библиотеки Беркли при Калифорнийском университете, изучал ее в канун Нового года. Я знаю точно, потому что моя предшественница забыла в книге закладку – счет из ресторана In-N-Out Burger в городе Пиноли, Калифорния, датированный 30 декабря 2010 года. И еще потому, что всякий раз, когда я принималась листать эту книгу, мне чудились какие-то блестки. Может, та женщина приносила книгу на вечеринку, уединялась в боковой комнате и читала о ректальных диляторах и унитазах с наклонной «полкой» – а праздник тем временем вихрился и кружился где-то рядом, но без нее? Или она брала с собой ученый труд, забираясь в постель в два часа ночи и читала, а блестки, посверкивая, слетали с ее волос? Если она вам знакома, передайте ей, что я – поклонница ее стиля.

147

То есть, в переводе, живота или кишок. С чувством сокрушительного разочарования я узнала, что д-р Грегори Альвайн (Gregory Alvine) – ортопед. Персонал из Центра Альвайна по лечению заболеваний стоп и ног не откликнулся на мою просьбу о комментарии, хотя название Центра в данном случае, кажется, не лишено некоторого сходства с оксюмороном.

148

Вероятно, эта цифра в процентах выглядит не слишком внушительно. Но в действительности от 80 до 90 % неусвояемых объектов, скользящих вниз по пищеводу, завершают свое путешествие без всяких приключений. Если человек мог случайно проглотить собственный зубной протез, позже благополучно проследовавший далее, то «мулам»-глотателям тоже незачем уж слишком беспокоиться на этот счет.

149

Наркодилеры могут проявлять и большее – хотя, кто знает, крайнее ли – пренебрежение к трупам. Время от времени контрабандисты берут на службу тела умерших, хранящие гробовое молчание и направляемые на родину для захоронения. Желудочно-кишечный тракт покойников на всем его протяжении заполняют заново. Получается длинная героиновая сосиска.

150

Около 142 г. – Прим. перев.

151

«Разрушители мифов». – Прим. перев.

152

Термин brachioproctic eroticism ввел сексолог Томас Лоури. Пытаясь исследовать фистинг, он обнаружил, что письма представителям академических кругов, с которыми не был знаком лично, он начинает следующими словами: «Глубокоуважаемый доктор Брендер! Мы беседовали по телефону в течение нескольких месяцев, обсуждая вопрос половых сношений с введением руки в анальное отверстие. Вы тогда упомянули две научные статьи на хирургические темы». Научного термина для того, чем интересовался Лоури, просто не было. Поэтому он и придумал свой собственный. «Недавно я прогуглил его, – говорил мне Лоури, – и выпало 2000 упоминаний брахиопрактии. Можем посмеяться».

153

В «Словаре городского сленга» поисковый запрос на Colorado High Country выводит, в частности, на «Страну любви» (Loveland). Автор (авторы?) нескольких книг, упомянутых М. Роуч выше, – Джереми Агню, некоторые суждения которого приводятся далее в этой же главе. – Прим. перев.

154

Симон отточил свою технику, практикуясь на трупах. Разорвав ненароком одну или две кишки, позже он начал вести тренировочные курсы. Кадавров сменили женщины под хлороформом и с ногами, притянутыми к животам. Немало профессоров и простых врачей без оглядки слетались в Гейдельберг, чтобы попрактиковаться в «принудительном введении».

155

Мазок по Папаниколау, или онкоцитологический мазок, – проба, помогающая проводить раннюю диагностику рака у женщин. – Прим. перев.

156

Ангиодисплазия – аномальное скопление мелких кровеносных сосудов в стенке кишечника, иногда кровоточащих. Методы лечения – диатермокоагуляция или удаление. – Прим. перев.

157

«Сотрудничайте с соседями, – предупреждает Информационный бюллетень „Хвосты и рыла Юго-Восточной Айовы“ (Southeast Iowa Snouts & Tails Newsletter). – Всегда справляйтесь о том, что происходит по соседству в окрýге, будь то свадьбы, пикники или нечто подобное, чтобы в канун праздничных событий под открытым небом не производить работ с использование навоза». Если только ваши соседи тоже не разводят свиней, благодаря чему и не будут возражать против подобных дел. Следующая тема в бюллетене посвящена показательному внесению навоза на поля «после бесплатной закуски» (followed by a free lunch соответствует нашему «дармовому угощению» или «халяве», за которую придется потом расплачиваться. – Прим. перев.).

158

Самый большой дирижабль своего времени, в 1937 году потерпевший катастрофу после трансатлантического перелета в США – из-за возгорания водорода, которым был наполнен. – Прим. перев.

159

Pyro – корень в таких словах, как взрывчатый и т. п.; ftatulence – метеоризм, скопление газов в кишечнике. – Прим. перев.

160

Английская и американская пинты не равны по объему. В данном случае, вероятно, автор имеет в виду английскую жидкую пинту, равную 0,57 л. Полторы пинты составляют примерно 0,86 л. – Прим. перев.

161

То есть «состоящими из сгустков [чего-то свернувшегося] и комков». Grumous – одно из тех слов, которые вызывают множество ассоциаций и вполне заслуживают того, чтобы разорвать узы привязанности к медицинским словарям и подняться до уровня толковых словарей общеупотребительной лексики. В этом же ряду: glabrous («гладкий и безволосый»), periblepsis («дикий вид в состоянии исступленного бреда») и maculate («покрытый пятнами»).

162

Pylorus в переводе с греческого – «привратник». Вот и все. Не более.

163

Как сообщает Англо-русский универсальный дополнительный практический словарь переводчика И. Мостицкого, «в старые времена излюбленным занятием сельской молодежи в Западной Европе и Америке было опрокидывание коров». – Прим. перев.

164

Закупать можно в массовом порядке на RodentPro.com. Живность там стоит недорого. Например, малышка-пинки (мышонок, которому всего день от роду, но он уже предназначен кому-то на корм и ждет своего часа в замороженном виде) – всего 16 центов. Мыши доступны также и фаззи, то есть покрытые шерстью. И в возрасте от 10 до 15 дней и с желтовато-оранжевой шерсткой, как шкурка у персика, или уйат пич («Именно того размера, который нужен, когда пинки слишком маленькие, а фаззи слишком большие»). Есть в ассортименте также хуперс (от 14 до 18 дней от роду), винлинг (от 21 до 25 дней) и совершенно взрослые. Кормовые крысы и морские свинки различаются по размерам, как футболки: XS, S, M, L, XL и XXL. На этом же сайте предлагаются и подарочные сертификаты. Ну разве сравнится I love you с упаковкой замороженных кормовых грызунов на сумму в 100 долларов, доставленный к самому порогу?

165

Turducken – блюдо родом из южных штатов США. Готовят его из мяса трех разных птиц – куриного, утиного и индейки. Тушки очищаются от костей и закладываются одна в другую. Пространство между ними фаршируется кукурузным хлебом. Название кушанья образовано из трех английских слов: «индейка» – turkey (TURkey), «утка» – duck (DUCK), «цыпленок» – chicken (chickEN). Газельтон – неологизм автора: по аналогии: ГАЗЕЛЬпиТОН. – Прим. перев.

166

Однако компания AkPharma уже продала бренд Beano фармацевтическому гиганту GlaxoSmithKline. Как одну из составных частей своего маркетинга сайт GSK включает онлайновый Университет Газа. В надежде поступить на учебу – или хотя бы получить университетскую футболку – я кликнула по иконке, запускающей видео. И сразу же узнала просматривавшееся на заднем плане студенческого городка величественное здание – то была библиотека Бейкера в Дартмутском колледже, где одно время работали мои родители. Принимая во внимание то, что я знаю о дартмутском студенческом братстве и о месте его обитания, это было по-своему удачное открытие. Однако GSK там явно было чем-то глубоко чужеродным. В аппарате президента компании моего неприятия не разделяли («В настоящий момент мы не располагаем комментарием со стороны президента Кима относительно Beano University of Gas»), однако было сделано «распоряжение о прекращении противоправных действий» – и изображение с сайта исчезло.

167

Вот вам еще один пример изощренной маркетинговой стратегии AkPharma. Beano спонсировало команду аэронавтов, принимавшую участие в гонках на воздушных шарах, наполненных горячим воздухом.

168

Я принесла Майклу Левитту клочок блокнотной страницы с беспорядочными заметками. Это была «таблица подсчета очков», составленная безымянным мужчиной. Он вел мониторинг в течение двух дней и насчитал, соответственно, 35 и 39. «Ну да, – согласился Левит, – всякий раз, когда я выступаю на публике, кто-нибудь потом подходит ко мне и говорит, что 22 – это заниженное число».

169

Блюдо мексиканской кухни: отварные бобы, которые перед подачей на стол поджаривают. – Прим. перев.

170

В музее пенитенциарной системы, созданном на базе ныне закрытой Восточной государственной тюрьмы, в которой ранее содержался легендарный гангстер Аль-Капоне, посетителям предлагают попробовать, чем кормили особо провинившихся заключенных. В частности, мешанину из всего, «что не доели другие: рис, картофель, морковь, капуста, овсянка, горох, маргарин и так далее». Эта смесь и получила название Nutraloaf (то есть «хлеб для прокорма»). – Прим. перев.

171

Шноркель – это не только дыхательная трубка. В более широком и основном, терминологическом, смысле – любое устройство в виде трубы с воздухозаборником. – Прим. перев.

172

Намек на то, что фамилия Leakey ассоциируется с глаголом leak – течь, истекать. – Прим. перев.

173

Очередная игра слов. «Бросить взгляд» – в оригинале to have a peak, Шекспир – Shakespeare. Причем фамилия великого драматурга буквально переводится как «потрясающий копьем», а английское слово peak в роли существительного это еще и «пика». Остается добавить одно: Шекспир родился и вырос в городке Стратфорд-на-Эйвоне, куда вернулся незадолго до смерти. – Прим. перев.

174

Бывает и хуже. В исследовании исходящих от собаки зловонных газов (проводившемся в Центре по изучению питания домашних животных в Уолтеме, графство Лестершир, Англия) последний пункт на шкале оценки обозначался словами «непереносимая вонь».

175

За исключением Saturday Evening Post. Это издание демонстрирует редкую толерантность к обнародованию наглядных объявлений медицинского свойства. Хороший пример можно найти в одной из статей, напечатанной в ноябрьском номере за 2011 год и озаглавленной Lumps and Bumps on Your Pet: What Could They Be? («Шишки и выпуклости на вашем питомце. О чем они свидетельствуют?» – Прим. перев.)

176

Медсестры и няньки этой медицинской специализации заслуживают особой благодарности.

177

Вернемся ненадолго в 1980-е годы, когда все мы выглядели не столь ярко, как хотелось бы. Мой друг Тим с братьями участвовал тогда в фотосъемке для паблисити, необходимого их группе. В конечном счете права на публикацию сделанных кадров выкупило стоковое фотоагентство. Через несколько лет одна из фотографий появилась на поздравительной открытке. Надпись на обороте гласила: «Примите поздравление от Dork Club» (dork – мужлан, придурок и, на североамериканском сленге с пометой «грубое, вульгарное», – пенис. – Прим. перев.).

178

Возможно, вы скажете, что, имея в виду выпуск газов из мусорного контейнера Tupperware, правильнее было бы говорить об «отрыжке», а не о «вéтрах». Но позвольте мне привести высказывание пресс-секретаря компании Tupperware, у которой я брала интервью в 1998 году. Итак: «Теперь мы никогда не говорим об отрыжке. Теперь мы говорим о „шорохе, шепчущем из-под крышки“.» Вряд ли шепчущий шорох – хороший заменитель отрыжки, но само выражение может служить дивным и полным поэзии эвфемизмом для тихого испускания ректальных газов. Поистине, Гораций, даже шепоты ее чаруют меня.

179

Хотя для кого-то она может быть острее, чем для всех остальных, – многое зависит от микрофлоры кишечника. У некоторых людей там обитает больше бактерий, продуцирующих сернистые газы. Кстати, «извергатели сероводорода» предпочитают заселять нисходящую ободочную кишку, непосредственно примыкающую к прямой. И дурные газы подхватывают дополнительное тепло. Словом, «компостирование» происходит рядом с выходом, поэтому кишечные газы, как говорит гастроэнтеролог Майк Джексон, «поддают жару».

180

Между прочим, первый в мире герой очистительных процедур – EneMan (от enema – клизма. – Прим. перев.). Выглядит он как бутылка с руками, ногами и заостренной головой-насадкой, а одет в зеленую накидку. (Плюшевый EneMan теперь доступен и на eBay. Не то чтобы я его там искала).

181

Скверный запах в значительной мере зависит от питания. Например, газы, исходившие от фекалий, насчитывавших уже 6400 лет и подвергнутых регидратации, помогли ученым восстановить рацион древнего «дефекатора». По крайней мере, так утверждали Д. Д. Мур с коллегами в статье 1984 года «Фекальные одограммы» (odor – запах, аромат. – Прим. перев.). Название указывает на метод – пары, исходящие от отходов пищеварительной деятельности, анализировались с помощью хроматографа и «нюхательного порта». В наши дни рацион можно «вычислить» по цепочкам ДНК пищевых продуктов, оставивших след в окаменевших испражнениях. Поэтому уже нет нужды создавать (или отсылать в будущее) фекальные одограммы.

182

Разлагающиеся белки скверно пахнут. Вспомните хотя бы залежавшийся сыр, тухлые яйца, трупные запах или амбре от омертвевшей кожи с ваших ступней. «Утреннее дыхание» обеспечивают нам производящие сероводород бактерии, питающиеся омертвевшими клетками языка, пока рот в течение восьми часов занят дыханием, а не едой: слюна способна уносить все «обломки», в норме омывая ротовую полость. Неприятный запах – сигнал тревоги: данный продукт содержит множество бактерий и способен (в зависимости от них) причинить вред вашему здоровью. Самая ужасная и вонючая еда характерна для тех стран, где мало пищи и не больше холодильников. Суданцы, живущие в сельской местности, едят ферментированных (читай: разлагающихся) гусениц и лягушек и пьют телячью мочу, хотя в ней и меньше белка. Вот вам и еще одна причина, почему туризм в тамошних краях развивается так медленно.

183

Однако во всем этом было какое-то чудовищное бессердечие. Jubol не обеспечивал воображаемых чистильщиков лицевыми масками как частью их рабочей одежды. И обувью – тоже! Они трудились там босыми! На самом деле эти несчастные в недрах канализации вызывали заслуженное беспокойство – именно они, а не воображаемые персонажи, которых можно было бы аналогичным образом разместить в кишечниках людей. Французское государственное ведомство, отвечавшее за борьбу с эпидемическими заболеваниями, вызываемыми производственными факторами или распространяющимися в процессе профессиональной деятельности, выявило рост заболеваемости раком печени среди чистильщиков парижской канализационной системы. Кстати, большинство этих рабочих еще и пили – но кто возьмется осуждать их за это пристрастие?

184

И большинство были мертвы, подкуплены или, в свой черед, готовы продаться – как, например, изготовитель Средства Для Избежания Материнства и (вероятно, в качестве запасного варианта) Лекарственных Средств Для Лечения Детей.

185

Судя по множеству хвалебных отзывов от простых монахов, настоятелей, сестер и лиц высшей церковной иерархии, давшие обет безбрачия священнослужители были виновны в проявлении алчности и в явных попытках предопределить отношение к ректальной ирригации, далекое от объективной оценки. Работая в архиве Американской медицинской ассоциации и знакомясь с материалами по истории мошенничества в медицине, я просмотрела несколько папок с документами, связанными с предложенной J. B. L. «каскадной промывкой». В числе прочего я натолкнулась на письмо, начинавшееся обращением «Глубокоуважаемый преподобный отец» и представлявшее собой специальное предложение, предназначавшееся «исключительно для католического духовенства». Хотя пресвитериане своего тоже не упустили: преподобный Д. Х. М. с глубоким удовлетворением писал, что в течение нескольких лет «износил» три баллона. Несколько уравновешивало соотношение свидетельств, поступавших со стороны как людей в рясах, так и светских персон, мнение Леонарда Ноулеса – в 1930–1932 гг. тренировавшего New York Giants. Он намекает, хотя и не пишет со всей определенностью, что спортивный режим его подопечных включал и периодическое применение Joy-Beauty-Life Cascade. Проявляя несвойственную ему сдержанность, Чарльз Тиррел не поставил себе в заслугу тот факт, что «Гиганты» в те годы, когда командой руководил Ноулес, завоевывали в соревнованиях Национальной лиги второе и третье места.

186

Эксперименты, направленные на выявление ложности концепции аутоинтоксикации, шли своим ходом. Однако уже первый опыт показал: действия Дональдсона нанесли собакам весьма незначительный вред. Не так мягко в 1893 году обходился со своими лабораторными кроликами француз Шарль Бушар. Он писал: «Я вводил им в вены вытяжку фекальной массы. Это вызывало падение жизнедеятельности и понос». Возникает озадачивающий вопрос. Если вы – запертое в клетку лабораторное животное под патронажем человека, имеющего право в любой день ввести вам в кровь человеческие экскременты, то нет ли способа еще больше подавить вашу жизнедеятельность? Вопрос этот стоило бы адресовать подопытным в лаборатории Кристиана Гертера. В течение нескольких месяцев в 1907 году он вводил в кровь кроликов и морских свинок фекальные экстракты, взятые у львов, тигров, волков, слонов, верблюдов, коз, буйволов и лошадей. Гертера интересовало, не окажутся ли испражнения плотоядных более ядовитыми, чем у травоядных. Грызуны погибали в обоих случаях, оставляя открытым вопрос о том, что было бы, если бы «донорами» выступили люди.

187

Да, и к слову. Уолкер замечает, что «стул можно пропускать через сито, чтобы выявить проглоченные ранее гранулы и не прибегать к необходимости использовать радиоактивные материалы». И кто же взялся бы просеивать то, что можно было просветить рентгеном? Только тот, кого давным-давно обошли приглашением поработать в отделении рентгенологии и рентгенографии. Основываясь на том, что я приведу в качестве цитаты чуть дальше, готова предположить: Уолкер несколько переоценивал успех своей миссии по наблюдениям за племенем банту в сельской местности. «От 80 до 98 % сельских детей племени банту, – писал он сам, – могут производить стул по требованию».

188

Этот термин на удивление богат синонимами: илеоцекальный клапан, илеоцекальная заслонка, баугиниева заслонка, подвздошно-слепокишечная заслонка. – Прим. перев.

189

Но только не кофе в горячем виде. Дикая прихоть наполнять им клизмы привела в отделение неотложной медицинской помощи не одного пациента с частично «заваренным» кишечником. Впервые я услышала об этом от одной медицинской сестры с многолетним опытом работы в неотложке. «Вы и представить себе не можете, что люди с собой вытворяют, – написала она мне по электронной почте. – Забыть картофелину, которую использовали в качестве пессария (маточного кольца), и не извлекать, пока извилистые проростки не покажутся между ног? Запросто. Решиться проделать над собой маленькую пластическую операцию перед зеркалом в ванной и повредить при этом носовой хрящ, частично подменив его тем, что осталось от цыпленка, поданного вчера на ужин? И такое бывало. Уму непостижимо».

190

Д. в данном случае означает Доктор. Врачом Гарфилда был д-р Доктор Уиллард Блисс. По причинам, затерявшимся в прошлом, родители назвали своего сына в честь врача из Новой Англии д-ра Сэмюэла Уилларда. Вероятно, при этом они ошибочно приняли звание «доктор» за первое имя медика. Поэтому и нарекли своего ребенка не Сэмюэл Уиллард Блисс, как требовал обычай, а Доктор Уиллард Блисс. Возможно, чтобы облегчить ему жизнь, паренька отправили учиться на врача – несмотря на явное отсутствие задатков и профессиональной этики. Полагают, что действия его ускорили смерть Гарфилда, хотя хирург и выставил затем счет на $25 000 (около полумиллиона в нынешних деньгах). Наконец, как говорят, Доктор Блисс брал на работу в качестве медсестер необученных министерских жен. Удобно, что бы ни случилось. Даже если и отберут врачебную лицензию, все равно останешься Доктором Блиссом.

191

Одна драхма равна примерно 1,77 грамма. – Прим. перев.

192

От «пептона», продукта частичного деструктурирования белков при пищеварении под воздействием пепсина. – Прим. перев.

193

Целая книга, посвященная ректальному питанию? Но почему? А потому, поясняет Блисс, что «это занимательнее любого романа».

194

Clif Bar & Company – известная американская фирма, специализирующаяся на производстве и распространении органических продуктов питания. – Прим. перев.

195

В справочнике для католических священников «Празднование Пасхальной литургии» весьма кстати перечисляются другие вещи материальной природы, которые имеют право попадать в пищеварительный тракт, формально не прерывая пост: капли воды для полоскания рта, проглоченные частицы ногтей, волосы и кожа с обветренных губ, а также «кровь, выступающая с… десен».

196

Научный термин – аутокопрография. – Прим. перев.

197

Американский актер и четырехкратный номинант на премию «Оскар». Снимался в «Бездне», «Играх разума» и других фильмах, появлявшихся в нашем прокате. – Прим. перев.

198

«Стюарт Литтл» – фильм режиссера Р. Минкоффа по одноименному произведению Э. Б. Уайта. Один из главных героев – мышонок по имени Стюарт Литтл, попадающий во множество приключений и преодолевающий немало опасностей. – Прим. перев.

199

Руминация – многократное срыгивание и повторное пережевывание пиши. От англ. rumen – рубец, первый отдел желудка жвачных животных. – Прим. перев.

200

Принимая во внимание особенности кроличьего поведения и пристрастие этих зверьков к фекальным окатышам, можно было бы предположить, что производителям корма для кроликов лучше бы не злоупотреблять словом «гранулы». Как, например, в хвастливой рекламе корма Kaytee: «Нутриенты высокого качества в виде гранул – цекоторофы, любимые кроликами». При всем желании, не могу в данном случае вообразить мешок киббла – гранулированного корма.

201

Статья доступна на сайте российского издания National Geographic Россия по адресу: http://nat-geo.ru/article/353-shimpanze-iz-fongoli/. – Прим. перев.

202

Turkey baster. По виду – длинная пипетка с резиновой грушей на конце. С ее помощью набирают скапливающийся в поддоне жир и поливают им индейку или, скажем, курицу. Посмотреть, как она выглядит, можно по адресу: http://www.chefsresource.com/turkey-baster.html. – Прим. перев.

203

И это обстоятельство может служить объяснением забавному эдикту, который, в частности, указывал, что «римлянам незачем сдерживать выход газов, находясь в общественном месте».

204

Разрешено ли пить святую воду? Прямого ответа нет, остальные же – уклончивы. Один из монахов, к которому я обратилась, отметил: святая вода имеет глубинную связь с обрядом крещения и предназначена для окропления и обмакивания с целью благословления, но не для питья. Другой священнослужитель, однако, адресовал меня к сайту McKay Church Goods, где продаются пять различных моделей «Резервуаров для святой воды». Это шестигаллоновые (примерно на 23 л. – Прим. перев.) свободно стоящие распределительные устройства с кнопочным управлением налива воды, продолжающие линейку традиционных офисных кулеров – только с нарисованным в верхней части крестом. Нет сомнений в том, что пользуются этими устройствами прихожане, а священнослужители желают обратного. В приходе Св. Марии в Катлере, Калифорния, наблюдается и то, и другое. В 1955 году отец Антоний Санчо-Бойлес прибег к старинной практике добавления к святой воде соли – чтобы ее не использовали как обычное питье. В следующее же воскресенье одна из прихожанок пожаловалась, что взяла святую воду для приготовления утреннего кофе и обнаружила у приготовленного напитка странный вкус.

205

Растворимый порошок из сухого молока и солодовой крупы, предназначенный для приготовления из него напитка с тем же названием. – Прим. перев.

206

Cnidarians произносится как nidarians. Только не спутайте с другими Nidarians – элитными игроками в онлайновой игре Remnants of Skystone («Остатки Небесного Камня». – Прим. перев.). Cnidarians, или кишечнополостные, покрыты тканью из живых стрекательных клеток. Nidarians, или нидарианцы, покрыты пурпурной массой и обладают правом на «две дополнительные атаки на каждый класс» и на «скидку в 10 % при использовании спор», а также на иные «пекарские и пивоваренные возможности». («Нидария» – место действия, «споры» – тамошняя валюта. И так далее. Компьютерная игра доступна по адресу: http://remnantsofskystone.wikia.com/wiki/Remnants_of_Skystone_Wiki. – Прим. ред.)

207

На деле все оказалось не таким волнующим, как могло бы показаться. Дходи просто вела меня от одного пугающего экспоната к другому. Среди них было, к примеру, ожерелье из высушенных геморроидальных узлов и набор из лоскутов кожи (содранных каким-то импульсивным малым со своего соседа по комнате и собранных в банке из-под консервированной клубники, которая была когда-то куплена в Trader Joe’s и сохранила на себе надпись Please recycle – как я надеюсь, относящуюся исключительно к самой банке).

208

Персонаж серии комиксов, созданный в 1919 году художником-карикатуристом Элзи Крайслером Сегаром, впоследствии ставшим автором еще более знаменитого персонажа – моряка Попая. – Прим. перев.

209

Как ни трудно в это поверить, но для рекламного щита на внешней стене здания выбрали представление под названием «Юные баскетболистки», о чем и сообщал билборд.

210

Она янтарного цвета. Разновидностей рака больше, чем цветов, поэтому ленты поддержки могут быть самыми разными: есть множество образцов – как и красок. Рак желудка – лента цвета барвинка. Рак яичников – зеленовато-голубая. Рак ободочной или прямой кишки – чистый голубой. (Сначала ленты были коричневыми. При этом цвет поддержки больных раком мочевого пузыря – желтый. Однако некоторые больные возражали.) Это ошибка, я думаю. Для двух последних недугов лучше было бы сохранить коричневый цвет. Голубой придется делить на всех – вместе с теми, кто страдает от болезни Эпштейна – Барр, несовершенного остеогенеза (болезнь «стеклянного или хрустального человека»), а также с жертвами урагана Катрина и противниками вождения автомобиля в нетрезвом виде. И приплюсуйте сюда же синдром дыхательной недостаточности, протест против насилия над детьми, противодействие облысению и борьбу за права пассивных курильщиков.

211

В оригинале mobility scooter – гибридное устройство, сочетающее в себе конструктивные признаки и функции инвалидного кресла и мини-мотороллера и предназначенное для самостоятельного передвижения людей, которые временно или постоянно лишены возможности ходить. – Прим. перев.

212

Пульс, кровяное давление, частота дыхания, температура тела. – Прим. перев.

213

Игра слов. Angle – «угол», angel – «ангел». – Прим. перев.

214

Известный журналист и телеведущий в своем знаменитом «Шоу Эда Салливана» представивший публике немало будущих талантов. – Прим. перев.

215

Поместье Э. Пресли в Мемфисе, Теннесси, и место паломничества его поклонников. – Прим. перев.

216

Букв. «Заботясь о бизнесе» – Прим. перев.

217

Он написал книгу на эту тему: «Что мешает опорожнению кишечника?» В ней приведены десятки изображений – включая крупные планы. Фотографические свидетельства, связанные с операциями на толстом кишечнике, служат ясным предостережением: проблемы «нижнего этажа» требуют внимания. Так сможем ли мы в этом смысле жить без помех?

218

В оригинале: There’s a monkey on her back. В переводе эта идиома означает, что у кого-то существует очень серьезная, трудно решаемая проблема. У этого же выражения имеется и жаргонное значение: страдать от наркотической или лекарственной зависимости. – Прим. перев.

219

Хроническая костно-мышечная боль, как правило, симметричная и диффузная. – Прим. перев.

220

Жаркие дебаты вызвало напечатанное курсивом название статьи: «Размер руки». Ладонь с охватом более девяти дюймов (примерно 22,9 см), как заметил доктор Чарльз Келси, «не соответствует [данной] цели». Доусон выдвигает встречный аргумент: необходимо учитывать размер тазовой области. «Широкобедрые мужчины или женщины позволяют использовать ладонь размером до десяти дюймов (25,4 см)», а требование уменьшить размер ладони может вызывать только «смущение и отказ от процедуры со стороны практикующего врача с бóльшим размером руки». А что если в деле участвует не одна рука, а сразу четыре? Доусон приводит рассказ доктора Клокé, который «в поисках [вставленного ранее] стеклянного инструмента» ввел в ректум пациента 14 пальцев: шесть своих и по четыре – «позаимствованных на время» у двух коллег. К счастью, сфинктер пациента (не будем говорить о чувстве собственного достоинства) не пострадал.

221

Около 14 литров. – Прим. перев.

222

И еще в данной связи: можно ли выбить, в буквальном смысле, из кого-нибудь порцию фекалий? Это зависит от того, кто и какую массу будет выбивать. «Среди моих знакомых был тренер школьной футбольной команды, игравший когда-то нападающим в Washington Redskins, – говорил мне гастроэнтеролог Майк Джонс. – Так вот, он писал мне, что однажды Мин Джо Грин столкнулся с ним с такой силой, что ему (будущему тренеру) пришлось уйти с поля и сменить трусы». Джонс добавил, что тренер, о котором идет речь, в то время «немного понóсил», и было бы слишком большой жестокостью так врезать кому-то, чтобы «выбить из бедняги крутое дерьмо» и при этом не убить до смерти.

223

Ни один из этих бананов не был съеден. Пол Розин, эксперт Пенсильванского университета, изучающий механизмы отвращения, мог бы в данном случае спрогнозировать 57 % потребительского удовлетворения. Проводя свои исследования, он опрашивал участников эксперимента, согласятся ли они есть то, «что выглядит как спиралевидные собачьи фекалии, однако ими не является». Это – могучее табу. 12 % отказались даже притронуться к опытному объекту, хотя и знали, что он – ненастоящий.

224

Полный вариант Бристольской шкалы стула на русском языке есть в Википедии. – Прим. перев.

225

Клостридиум диффициле – бактерия, вызывающая понос, иногда сопровождаемый болями в области живота и рвотой. Этот понос часто возникает после лечения антибиотиками. – Прим. перев.

226

Ick – неформальное обозначение чего-то крайне неприятного и отталкивающего. – Прим. перев.

227

Программа называется FATLOSE – Fecal Administration To LOSE weight (букв.: ПОХУДАНИЕ – использование фекалий для снижения веса. – Прим. перев.). Название создано по образу и подобию PLEASE – Pretty Lame Excuse for an Acronym, Scientists and Experimenters (букв.: ПОЖАЛУЙСТА – весьма неудачная отговорка по поводу акронимов, ученых и экспериментаторов. – Прим. перев.).

228

«Привет, Мэри! Обратившись к нашим сотрудникам, занятым производством продукции Oster, и проверив сообщение, высланное вами на наш адрес, мы приняли единодушное решение не выступать с комментариями по данной теме».

229

Escherichia coli – кишечная палочка. – Прим. перев.

230

В малых количествах – часть микрофлоры, не приносящая вреда. Но при приеме антибиотиков ее объем в кишечнике может резко возрастать, вызывая, как следствие, диарею и энтероколит. – Прим. перев.

231

Иногда сей предмет медицинского обихода называют «апостольником» – за сходство с головным убором монахинь и его «крыльями». Монахини-католички и пациенты больниц время от времени громко возмущаются, и от этого термина почти отказались. (Внешний вид и описание есть на специализированном сайте: http://www.vitalitymedical.com/kendall-specimen-collection-hat.html. – Прим. перев.)

232

Я напечатала colitis – и в моей голове со всей очевидностью возникла фраза Lucy in the Sky with Diamonds («Люси в небесах с алмазами» – песня из альбома The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. – Прим. перев.). Впрочем, мой любимый образчик ошибочного восприятия лирики – это когда кому-то слышится «Девушка с колитом проходит мимо» (The girl with colitis goes by), а звучит на самом деле The girl with kaleidoscope eyes (одна из строк в тексте песни «Люси в небесах…» – Прим. перев.).

233

Пробиотики – лекарственные препараты, обычно используемые в качестве пищевых добавок и содержащие полезные для организма бактериальные культуры. – Прим. перев.

234

Поцелуи – тоже форма бактериальной трансплантации, хотя и не столь явная и целенаправленная. Исследования трех видов бактерий, вызывающих гингивит, позволили установить и задокументировать тот факт, что микроорганизмы передаются между супругами. Если взглянуть на проблему с позиций пародонтологии, то происходящее можно было бы рассматривать как форму своеобразной бактериотерапии.

235

Фотография здания есть по адресу: http://mari-pazhyna. livejournal.com/55348. html. – Прим. перев.

236

Не сказать, чтобы это было таким уж достижением с моей стороны. Большинство европейцев проходят колоноскопию под легким наркозом – по желанию самого пациента. Вы просто получаете внутривенную инъекцию, а затем вас просят что-нибудь сказать, вот и все. 80 % никогда не просят о медикаментозной поддержке.

Content

Мэри Роуч
Жуй, глотай. Что происходит с едой, после того как ее проглотили...

Введение

Глава первая Как работает наш нос

Глава вторая Кому достанется путресцин?

Глава третья Ливер и столкновение мнений

Глава четвертая Самая долгая трапеза в мире

Глава пятая На подступах к желудку

Глава шестая В защиту слюны

Глава седьмая Болюс «Черри»

Глава восьмая Во чреве зверя морского…

Глава девятая Страшная месть:

Глава десятая Еда до одури

Глава одиннадцатая Снизу вверх

Глава двенадцатая Извергающие пламя

Глава тринадцатая Как пучило мертвеца

Глава четырнадцатая Если запахло чем-то недобрым…

Глава пятнадцатая Еда, подносимая сзади

Глава шестнадцатая Меня закупорило!

Глава семнадцатая Ик-фактор

Благодарности

Примечания