Джим Фергюс

Мари-Бланш

Мари и Изабелле, любви моей жизни

Мари Линн Тудиско

6 июля 1956 г. — 31 июля 2008 г.

Памяти

Уильяма Додда Фергюса

24 июня 1909 г. — 23 марта 1966 г.

Уильяма Гая Леандера Фергюса

11 сентября 1941 г. — 27 июля 1947 г.

Мари-Бланш де Бротонн Фергюс

7 декабря 1920 г. — 12 марта 1966 г.

Что проку оплакивать части жизни, она вся взывает о слезах.

Луций Анней Сенека.

Нравственные письма к Луцилию, т. II.

Об утешении

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой. Анна Каренина

Что до меня, то я не счастлив и не несчастлив; точно волосок или пушинка я парю в туманах воспоминаний… Утешение от работы, какую я делаю своим разумом и сердцем, заключается в том, что только там, в безмолвии художника или писателя, реальность можно переделать, переработать… Ведь нас, художников, ожидает там радостное примирение через искусство со всем, что ранило или уничтожало нас в повседневной жизни; таким путем уйти от судьбы невозможно… однако возможно свершить ее в истинном ее потенциале — воображении.

Лоренс Даррелл. Жюстина

Смерть крадет все, кроме наших историй.

Джим Харрисон.

Из стихотворения Larson’s Holstein Bull

ОТ АВТОРА

Хотя в этой книге много реальных имен и правдивых истории, подлинных исторических фактов и событий, вместе с тем она — художественное произведение, роман, плод воображения. И многие персонажи, в том числе и сам автор, хотя и списаны с реальных людей, являют собой вымышленные образы и могут либо не могут иметь сходство с реальными — живыми или умершими — людьми, на основе которых выстроены их характеры. Вместе с «фактами» автор позволил себе и много других подобных вольностей.

Джим Фергюс

Ранд, Колорадо

Октябрь 2010 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Осенью 1995 года, в конце ее долгой жизни, я поехал навестить бабушку, Рене де Фонтарс Маккормик. Было ей тогда 96 лет, и жила она в Лейк-Форесте, штат Иллинойс, вместе с супружеской четой по имени Вернон и Луиза Паркер, которые заботились о ней последние десять лет ее жизни. Раньше Луиза служила экономкой у моего дяди, сына Рене, Тьерри, или Тото, как его обычно звали. Муж Луизы, Вернон, сорок четыре года вплоть до пенсии работал начальником отдела в крупной фармацевтической компании. Эти Паркеры — прекрасные, достойные люди; скромные, бережливые, трудолюбивые представители среднего класса — превосходно заботились о моей бабушке. В шутку Вернон называл свою жену Луизу «системой жизнеобеспечения Рене», и, по-моему, нет ни малейшего сомнения, что именно их самоотверженная забота изрядно продлила бабушке жизнь. Пока она еще могла, они вместе с ней ездили в Европу, по Соединенным Штатам, в круизы по Карибскому морю, — ведь в жизни моей бабушки путешествия всегда были одним из величайших удовольствий. Даже когда болезнь Альцгеймера стала мало-помалу стирать ее личность, они все равно возили ее в круизы. А позднее, когда она окончательно утонула в недостижимых безднах этого недуга, они забрали ее к себе и продолжали ухаживать за ней, не отправили в специальное заведение. Я совершенно уверен, что они искренне любили ее. Хотя, по правде говоря, любить бабушку было непросто. И пожалуй, можно твердо сказать, что кончину Рене (она умерла примерно год спустя) никто из членов ее семьи — ни сын, ни внуки — не оплакивал. Только Паркеры.

Оказавшись проездом в Чикаго, я тогда заехал в Лейк-Форест навестить могилы родителей и брата. Я вырос в этом городе, но за без малого тридцать (а теперь за сорок с лишним) лет после смерти родителей бывал там считаные разы. И приезжал всегда по одной и той же причине — проведать их могилы, которые, конечно, в дополнение к историям, суть все, что в итоге остается нам от наших покойных близких, последнее подтверждение их бытия, а мы — последние свидетели. И сколько же утешения черпаем мы в этом постоянстве, убеждаясь, что они всегда будут именно там, где мы их оставили, и встретят нас снова.

Сам Лейк-Форест занимал в моей памяти отчасти печальное место, и этот последний визит опять-таки пришелся на осень, сезон умирания. Мало что на свете печальнее осеннего кладбища на Среднем Западе. После смерти моя семья далеко не уехала, кладбище расположено всего в нескольких кварталах от нашего старого дома, на высоком обрыве, откуда открывается вид на озеро Мичиган, и утопает в пышной зелени и тени огромных старых вязов и кленов.

Отыскать семейный участок оказалось непросто — лишнее подтверждение, что я очень давно здесь не бывал, а вдобавок от роду плохо ориентируюсь. Чувствуя себя довольно глупо, я бродил по кладбищу, читал надписи на могилах других семей и искал своих. «Не будь твоя голова крепко прикручена, Джимми, — как наяву слышал я голос отца, — ты бы ее потерял».

Пока искал, я видел много надгробий с именами тех, кого ребенком знал в Лейк-Форесте, в том числе родителей, дедов и бабушек иных давних друзей, с которыми за долгие годы потерял связь. Я испытывал сожаление, но почему-то и легкое удивление, что столь многие из этих людей ушли из жизни. Так странно после долгого отсутствия вернуться домой, в места детства, словно бы ожидая, что там все по-старому, как было до отъезда, — давние друзья по-прежнему дети, ездящие на великах в школу, их родители и деды с бабушками по-прежнему живы и гостеприимны, все живут, как жили раньше, в некоем лимбе с искривленным временем, куда мы сейчас вступаем.

В конце концов я с немалым чувством облегчения нашел свою семью: три плоских непритязательных камня — слева отец, посередине брат, справа мать. Насколько я знал, никто, кроме меня, их не навещал, и у меня всегда было ощущение, что они рады видеть меня, что и они тоже терпеливо ждали моего возвращения и не обижались, что приезжаю я так редко. Радость, смешанная с легкой печалью, — это воссоединение живых с мертвыми, с костями и прахом, умиротворенно и навеки упокоенными в земле.

Навестив семью, я поехал к дому Паркеров повидать бабушку. Луиза провела меня в гостиную, где в кресле-качалке с пледом на коленях сидела Рене. Они подняли ее с постели, по случаю моего приезда одели в теплую ночную рубашку и тапочки, и я невольно отметил, что она привязана к креслу сложной системой из Верноновых галстуков.

— Она теряет контроль над мышцами, — объяснила Луиза, прежде чем я успел спросить. — И по-прежнему больше любит сидеть здесь, а не лежать весь день в постели. Мы думаем, так для нее лучше. Но если не привязать, она постепенно сползает с качалки.

Я не видел бабушку несколько лет, последний раз она была еще более-менее в сознании, и сейчас меня поразило, как сильно она с тех пор уменьшилась. И без того миниатюрная женщина стала совсем крохотной, не больше ребенка. Она почти облысела, осталось лишь несколько прядок тонких седых волос, и достославный высокий лоб сделался еще внушительнее. Но в ходе этого финального возвращения в прах она оставалась странно красивой, кожа туго обтягивала череп, глаза в провалах глазниц были огромными и блестящими, с тяжелыми веками.

— Рене, посмотрите, кто приехал! Ваш внук Джимми! — крикнула Луиза, будто бабушкин альцгеймер не более чем тугоухость. И пояснила: — Она уже не говорит, но мы думаем, она пока что нас понимает. Поздоровайтесь с Джимми, дорогая! Возьмите ее руку, Джимми, и поздоровайтесь, чтобы она знала: вы здесь.

Ничего не поделаешь, пришлось участвовать в спектакле, хотя было совершенно ясно, что мозг бабушки более не воспринимает все эти сигналы.

— Здравствуй, мамù! — гаркнул я. (В детстве мы всегда называли ее «мамù», по-французски «бабуля».) — Это я, Джимми, твой внук! — Я хотел взять ее за руку, но не решался: кожа у нее была тонкая и сухая, как рисовая бумага, почти прозрачная, и мне казалось, что, как бы легко я ее ни коснулся, она рассыплется в прах.

— Да, могу сказать, она очень рада, что вы приехали! — оптимистически сказала Луиза. — Мы с Верноном подумали, что, пока вы тут пообщаетесь, мы могли бы вместе отлучиться по делам. Нам такое удается нечасто, ведь кому-то из нас всегда надо остаться дома с Рене.

Должен заметить, и в лучшие времена отношения между мной и бабушкой нельзя было назвать близкими, а уж в нынешних обстоятельствах «общение» казалось особенно затруднительным. Однако я не мог лишить Паркеров редкой возможности выйти из дому вдвоем.

— Конечно, Луиза, — ответил я, — действуйте. Я охотно посижу с ней. Мне требуются инструкции?

— Она в памперсах, так что насчет этого можно не беспокоиться, — сказала Луиза. — Просто поговорите с ней, Джимми. Она не ответит, но ей нравится звук людских голосов. Она ведь никогда не любила одиночества, верно? Мы ненадолго.

И вот под вечер, осенью в Северном Иллинойсе, мы с Рене остались одни в гостиной у Паркеров. Я прочистил горло и, неловко кивнув, сказал:

— Ну что же, мамù, приятно снова повидать тебя, отлично выглядишь.

Странным образом сейчас, обращаясь к живой бабушке, я чувствовал себя куда скованнее, чем раньше на кладбище, когда говорил с давно умершими родителями и с покойным братом, которого никогда не знал, с их навеки шестилетним сыном.

Я наклонился поближе к Рене, стараясь разглядеть, нет ли с ее стороны намека на узнавание, на искорку, пробежавшую меж одним-двумя нейронами в ее безнадежно закороченном мозгу. Пожалуй, втайне я даже надеялся на краткий проблеск ясности, один из тех мигов просветления, что случаются в фальшивых телефильмах, когда больной альцгеймером внезапно выходит из ступора, произносит что-то глубоко серьезное и целительное для семьи, а затем вновь погружается в бездну. Но моя бабушка определенно находилась уже за этой гранью.

Возможно, вы полагаете, что любой мало-мальски зрелый мужчина средних лет мог бы найти в своем сердце силы простить древнюю скорлупку, оставшуюся от этой женщины под конец ее долгой жизни. Но в тот миг, глядя на Рене, я осознал, насколько велика до сих пор моя обида, даже ненависть к ней. Все минувшие годы я винил ее в смерти моей матери, был на нее в обиде за то, что она пережила свою дочь более чем на четверть века, за пренебрежительное отношение к моему отцу и за многие другие ссадины и раны, осознанные ли, нет ли, — словом, за все, что Рене за много лет причинила своей семье и другим. Какое она имела право жить так долго, с горечью думал я, если испортила и разрушила жизни столь многих в своем окружении? Вся давняя детская злость вновь желчью подкатила к горлу, я опять стал обиженным мальчуганом, который таится в каждом из нас, независимо от возраста. И меня охватило ребячливое и смущающее чувство уверенности, что этот крошечный скелетик — все, что осталось от некогда столь грозного существа, от женщины, которая в своей жизни властвовала и манипулировала столь многими людьми.

— Ты слышишь меня, мамù? — сказал я, наклонясь к Рене с дивана и стараясь заглянуть в ее затуманенные глаза. Придвинул лицо поближе, шепнул ей на ухо: — Знаю, ты там, — и устыдился злости, какую по-прежнему к ней испытывал. — Я хочу кое-что тебе сказать. Хочу сказать, что ты разрушала жизнь каждого человека, с которым соприкасалась. Каждого. А теперь, в конце, привязана галстуками к качалке, носишь памперсы, и на свете не осталось никого, кто тебя любит. — Я чувствовал щекой ее горячее дыхание, чуял сладковато-кислый запах тлена, смерти.

— Это неправда. Вернон и Луиза любят меня, посмотри, как хорошо они заботятся обо мне.

— Никто по-настоящему тебя не любил, никогда, мамù. Ты покупала людей, чтобы они заботились о тебе. Все они были просто платными компаньонами. Как Паркеры. Всю твою жизнь. Сделка за сделкой. Даже с собственной семьей.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни. Папá любил меня. И дядя Габриель.

— А ты никогда никого не любила.

— Неправда. Я любила папá, любила дядю Габриеля. Он — единственный мужчина, которого я любила по-настоящему. И я любила твоего брата Билли. Очень любила этого мальчугана.

— Ты использовала людей, а если они тебя разочаровывали — если не поступали в точности так, как ты желала, — ты их отшвыривала за ненадобностью.

— Да, люди часто меня разочаровывали.

— Так ты отшвырнула свою дочь. Даже родную дочь ты никогда не любила.

— Мари-Бланш стала для меня огромным разочарованием.

— Ты отреклась от нее.

— Она отреклась от меня. Ей не следовало выходить за этого неотесанного мужика. Я ее предупреждала. Она загубила свою жизнь, когда сбежала с твоим отцом.

— Ты оставила ее умирать в одиночестве.

— Таков ее выбор. Твоя мать была слабой женщиной.

— Знаешь, никто из нас не любил тебя. В самом деле, ты даже симпатии у нас не вызывала. Мы терпеть не могли твои визиты.

— Вы все боялись меня. Твой мужиковатый отец и тот боялся.

— Мамà страшно тебя боялась. Начинала пить за неделю до твоего приезда, так что, когда ты являлась, она уже была никакая.

— Мари-Бланш была слабая и глупая девчонка. Я не раз ее предупреждала.

— Помню, как ты вечно переставляла у нас в доме всю мебель, когда приезжала. После твоего отъезда приходилось расставлять все по местам. Вдобавок ты всегда привозила с собой противных собачонок. Мы переселяли своих собак в конуру, чтобы устроить твоих.

— Я любила своих собак.

— Да, их ты любила больше, чем собственную дочь и внуков.

— Собаки никогда не разочаровывают.

— Что сделало тебя такой?

— Поздновато спрашивать меня об этом сейчас, не правда ли?

— Я бы спросил раньше, будь у меня возможность. Но в ту пору ты бы вряд ли мне рассказала.

— Ты ничуть не интересовался ни мной, ни моей жизнью. Все, что интересовало моих внуков, это мои деньги. Один только Билли искренне любил меня. Я просто обожала этого мальчугана.

— Помнишь, как я приезжал к тебе в Париж, когда мне было девятнадцать? В шестьдесят девятом, помнишь, в тот год, когда я учился в Гренобльском университете? Всего через три года после смерти мамы. Я вправду надеялся наладить с тобой отношения. Нуждался в этом. Но не представлял себе, как это сделать, потому что знал, ты меня недолюбливаешь, и так было всегда. Не знал почему и никогда не смел спросить.

— После смерти твоего брата Билли я не могла позволить себе любить кого-нибудь из других внуков. Я бы не вынесла, если б мое сердце еще раз вот так разорвалось.

— Я помню одну фотографию из наших семейных альбомов. Ее сделали во время войны. Папà тогда служил в армии, мамà и Билли жили с тобой и Леандером в Нью-Йорке. На фото ты и Билли сидите на бортике фонтана у отеля «Плаза». Ты обнимаешь его. Помнишь? Конечно, это было задолго до моего рождения. Но помню, ребенком я рассматривал этот снимок и думал, почему ты никогда не обнимала меня вот так. Всегда была такая холодная, безучастная.

— Если бы Билли не умер, ты бы не родился. Твои родители больше не собирались заводить детей. Этого я тебе не простила.

— Хотелось бы мне, чтобы мы тогда попытались узнать друг друга. Чтобы я имел возможность расспросить тебя о твоей жизни. У меня сейчас так много вопросов. Но знаешь, мамù, в том возрасте молодым людям не очень-то интересна жизнь их бабушек. Вдобавок я, конечно же, ненавидел тебя.

— Да, знаю. Единственная причина, по которой ты навещал меня в Париже, это пять сотен франков, которые ты каждый раз получал от меня.

— Тогда я навещал тебя в Париже лишь потому, что каждый раз ты давала мне пятьсот франков. А когда ты уходила вечером спать, я брал такси, ехал на улицу Сен-Дени и тратил твои деньги на проституток.

— Да, я чуяла вонь их дешевых духов, когда ты возвращался в квартиру. Она напоминала мне об отце в ту пору, когда мы жили в «Двадцать девятом». Он всегда ночи напролет куролесил с танцовщицами и куртизанками, и я чуяла его запах, когда он под утро возвращался домой, — запах сигар, коньяка и дешевых духов. Мне всегда нравилось просыпаться от этого запаха и знать, что папà дома.

— Знаешь, от тебя теперь даже для ненависти почти ничего не осталось, но, к своему стыду, должен сказать, что по-прежнему тебя ненавижу. Я бы хотел простить тебя. Хотел бы, чтобы ты все мне объяснила.

— Я не нуждаюсь в твоем прощении. И не обязана ничего объяснять.

— Молодежь живет, крепко вцепившись в настоящее. Только по достижении определенного возраста у нас возникает интерес к жизни наших родителей и дедов. А тогда обычно уже слишком поздно.

Злость внезапно развеялась, и я откинулся на спинку дивана с тем ощущением пустоты, какое обычно оставляет безобразная семейная ссора. Мы сидели в молчании, меж тем как в гостиную Паркеров мало-помалу нисходили сумерки Среднего Запада. Я не дал себе труда включить лампу.

— Что ж, мамù, — наконец сказал я. — Я ничего о тебе не знаю, но рад, что мы поговорили откровенно. Жаль, этот разговор не состоялся у нас давным-давно.

Несмотря на Верноновы галстуки, Рене начала сползать с качалки. А я боялся усадить ее как следует — вдруг поломаю хрупкие кости.

Не знаю, долго ли мы так сидели в густеющих сумерках и в молчании, но в конце концов по окну гостиной скользнул свет фар — Паркеры свернули на подъездную дорожку. Луиза вошла в дом первой, из гаража.

— Почему вы сидите впотьмах, Джимми? — спросила она, включая свет. — Все в порядке?

— Конечно, Луиза, — ответил я, жмурясь от внезапного света, — все хорошо.

— Как прошло?

— Отлично. Мы очень мило пообщались… мило поговорили… хотя, боюсь, говорил главным образом я.

Она рассмеялась:

— Да, вот так теперь обстоит дело с вашей бабушкой. Но мне кажется, она понимает куда больше, чем мы думаем.

— Я не так уверен. По-моему, она почти все время спала.

— Ей трудно держать глаза открытыми, — сказала Луиза. — Она теряет контроль над мышцами. Но понимает, что вы здесь. И слышит вас.

— Приятно так думать, что ни говори, — согласился я.

— Вернон, — сказала Луиза мужу, который как раз вошел в комнату, — усади Рене как следует, она съезжает.

— Я бы сам усадил ее, — сказал я, — но побоялся сделать ей больно.

Вернон бережно подхватил бабушку под мышки.

— Ну вот, Рене, — сказал он мягким ласковым голосом, усаживая ее в качалке, как ребенок тряпичную куклу. — Ну вот. Так ведь удобнее, а?

Снова меня поразили эти милые самоотверженные люди, заботившиеся о старой женщине, которая им даже не родственница, тогда как собственная ее семья просто ждала, когда она умрет.

— Пойду, пожалуй. Пора в путь. — Я встал. — Спасибо, что вы так заботитесь о бабушке. Постараюсь при первой возможности заехать еще раз.

Но думаю, мы все знали, что живой я ее больше не увижу.

— Попрощайтесь с Джимми, Рене! — крикнула Луиза. — Он уезжает!

Настала неизбежная неловкая минута: я понимал, что из приличия, ради Паркеров, должен на прощание поцеловать свою скудельную престарелую бабушку. Что говорить, мы и в лучшие времена не были любящей семьей. Однако из чувства долга я склонился к крошечной хрупкой старушке, которая словно бы сжималась у меня на глазах, с каждой секундой исчезала с лица земли, и теперь от нее только и осталось что скорлупка кожи да ветхие кости. Я поцеловал ее в обе щеки, сухие как бумага.

— До свидания, мамù. Я все-таки тебя прощаю, — шепнул я ей на ухо и снова почувствовал на лице ее легкое дыхание.

— Я не нуждаюсь в твоем прощении.

— Нет, нуждаешься.

ПРОЛОГ

МАРИ-БЛАНШ

Лозанна, Швейцария

Март 1966 г

В детстве я жила в заколдованном замке, полном призраков и фей. Назывался он Марзак и был воздвигнут в течение XII, XIII и XIV веков на вершине холма над деревней Тюрзак, с видом на реку Везер во французском Перигоре. Владел Марзаком мой отчим, граф Пьер де Флёрьё, второй из трех мужей моей матери Рене, замок принадлежал его семье на протяжении поколений. Дядя Пьер говорил, что во время Столетней войны Марзак поочередно захватывали то французы, то англичане, то опять французы, и что за сотни лет там умерли сотни, если не тысячи людей, многие насильственной смертью, когда замок осаждали враги. Еще дядя Пьер говорил, что мальчиком, подрастая здесь, он тоже чувствовал в замке присутствие призраков и фей, которые являются только детям.

В собственном моем детском воображении я не делала различий меж этими призрачными обитателями, знала только, что все они сообща жили там в холодном сыром воздухе и тусклом свете, их духи пропитывали древние каменные стены, неслышно двигались в озаренных свечами коридорах, с холодными сквозняками взлетали вверх по широким винтовым лестницам башен, где мягкий песчаник столетиями стирался, запечатлевая их земную поступь, — неспешный процесс эрозии, в котором участвовали и мои собственные детские шаги. В лабиринте помещений эти духи кружили подле меня, дышали и вздыхали, смеялись и плакали, любили и сражались, восемь столетий их воспоминаний в жизни замка столь же ощутимы, сколь и физическое присутствие моей семьи.

И все же Марзак, хотя и видел столько жизней и смертей, не был ни печальным, ни мрачным. И не внушал детям страх. Как раз наоборот, я помню, что мои парижские друзья и подружки, проводившие у нас уик-энд, перед отъездом целовали стены, как бы прощаясь с милым старым другом.

Сейчас, сорок с лишним лет спустя, я нагишом стою на балконе своей маленькой квартиры на пятом этаже маленькой гостиницы «Флорибель» в швейцарской Лозанне. И те давно минувшие времена вспоминаются мне как самые счастливые в моей жизни. Я помню гулкое эхо своих шагов, когда легко взбегала по каменной винтовой лестнице на верхушку башни, где, если глянуть за парапет, открывался вид на просторную зеленую долину внизу, на излучистую реку, на хлебные поля и темные леса вдали. Скалы над рекой были изрыты пещерами и гротами, которые мы, дети, с восторгом исследовали. Дядя Пьер говорит, что тысячи лет назад, задолго до постройки замка, в этих пещерах жили древние люди. Дети не в состоянии осознать такой промежуток времени, но мы видели рисунки троглодитов — изображения давно вымерших животных, до сих пор украшающие стены пещер, и понимаем вполне достаточно, чтобы при взгляде на это древнее искусство по коже бежали мурашки. В своих играх мы воображаем людей в звериных шкурах, сидящих у костра; стена пещеры, где они жарят добычу, по сей день черна от копоти. Все это могло быть вчера, и, возможно, они вернутся, а возможно, некоторые до сих пор живут здесь. Всякий раз, когда мы находим новую пещеру, сердце замирает — а вдруг там внутри троглодиты ждут нас к ужину, — и все подзадоривают один другого войти первым.

По другую сторону сказочной башни я вижу в долине деревню Тюрзак и представляю себе, как крестьяне смотрят на меня в моей башне слоновой кости на выступе высокого холма. Я принцесса, принцесса Марзака, как зовет меня дядя Пьер. Наверно, здешний народ ужасно завидует моей сказочной жизни.

Сейчас я, изнывая от волнения, наблюдаю, как «ситроен» дяди Пьера, доставляющий моих гостей и их багаж со станции Лез-Эзи, взбирается по извивам дороги к замку. Мои друзья высовываются из окон автомобиля, тоже смеющиеся и взволнованные. Я машу им с башни, но я настолько мала на фоне огромной каменной твердыни, что они меня пока не видят.

Но я все равно машу, весело смеясь и предвкушая дни приключений и игр. Я так высоко, на вершине мира. Как я попала оттуда сюда?

Внизу, на мостовой и на тротуаре у моей лозаннской гостиницы, на деревьях и на крышах припаркованных машин, разбросана моя одежда, вся, какая у меня есть, я выкинула эти вещи с балкона, одну задругой. В моем пьяном угаре и при свете полной луны они являют собой странно радостное зрелище, этакий лоскутный коллаж из форм и красок; платья, юбки, блузки моих любимых ярких оттенков, брюки, бюстгальтеры и трусики, ремни, туфли и чулки — все веселыми гирляндами развешено-разбросано вокруг, словно декорация вечеринки в сумасшедшем доме. Середина ночи, а может, раннее утро, улицы безлюдны, и, признаться, я слегка разочарована, что никто не видит, как я выбросила свои земные пожитки, не видит, как они украшают улицу.

Кстати, я совершила сей акт не впервые — последний раз накануне позапрошлого Рождества, с балкона седьмого этажа чикагской гостиницы «Дрейк». Той ночью, когда город сиял огнями, которые, искрясь, отражались в холодных водах озера Мичиган, той ночью внизу, на заснеженной улице, собралась целая толпа любопытных зевак поглазеть, как пьяная голая психопатка бросает с балкона свою одежду. Они смеялись, показывали на меня пальцем, подзадоривали, кто-то крикнул: «ПРЫГАЙТЕ К НАМ! ПРЫГАЙТЕ!», меж тем как мои пожитки опускались к ним, словно маленькие парашюты, рождественские подарки для моей благодарной публики. Наиболее предприимчивые и спортивные зрители подпрыгивали, стараясь поймать вещи, пока те еще не коснулись земли, другие препирались из-за того, что уже лежало на земле, — точно соперники-покупатели на послерождественской распродаже в «Маршалл Филдз». Шмотки-то у меня симпатичные.

В конце концов гостиничный управляющий и сотрудник службы безопасности вошли в мой номер, отперев дверь универсальным ключом. Они выманили меня с балкона враньем и лживыми обещаниями выпивки, увезли прочь, и остаток праздников я провела в психиатрическом отделении больницы «Пассавант».

На следующий день в больницу приехал мой муж Билл вместе с нашими двумя детьми, Джимми и Леандрой. «Счастливого Рождества, мамà», — прошептал мой застенчивый четырнадцатилетний сын Джимми и тотчас смутился от собственных слов, от крайней их неуместности. «Да, мамà, — добавила более циничная шестнадцатилетняя Леандра, и голос ее был полон юношеского сарказма, — счастливого Рождества». Девчонка ненавидит меня, и кто ее осудит?.. Я была ужасной матерью в длинном ряду ужасных матерей.

Но сегодня улицы внизу тихи, безлюдны, а с балкона открывается прекрасный вид на Женевское озеро, на другом берегу которого я вижу сияющий огнями французский Эвиан. Да, сейчас 3.00 ночи 12 марта 1966 года, и мне, Мари-Бланш Габриель Морисетте де Бротонн Маккормик Фергюс, сорок шесть лет. Я пьяна и раздета догола. Всю одежду я выбросила с балкона. Позднее, когда протрезвею, я очнусь в больнице, или в той клинике, откуда попала сюда, или в тюрьме — чувствуя тошноту и полная раскаяния. И в памяти сотрутся все воспоминания и о происшедшем, и о его причинах. Причины будут искать доктора. За минувшие годы я перевидала десятки докторов, и объяснения их всегда неадекватны. Мне хочется сказать им: «Но вы же ничего обо мне не знаете», — только вот обычно я слишком скверно себя чувствую, чтобы сделать такое усилие. А если и делаю, все они отвечают в одной и той же нестерпимо снисходительной манере: «Ну что ж, пожалуйста, расскажите мне о себе».

«Хорошо… хорошо, — говорю я, — но история весьма долгая. Можно мне сперва выпить? А потом я расскажу вам все-все, что вы хотите знать».

Однако сейчас, холодным мартовским утром, когда я смотрю на блестящую гладь Женевского озера и огни Эвиана на том берегу, все становится на свои места, раз и навсегда. С превратной ясностью пьяного рассудка я вижу неизменную линию своей жизни: от наблюдательного пункта высоко на башне Марзака, откуда открывался вид на зеленую долину реки Везер, до чикагской гостиницы «Дрейк» над озером Мичиган и до этого балкона на пятом этаже гостиницы «Флорибель» над Женевским озером — я знаю, откуда пришла, почему нахожусь здесь и куда уйду. Знаю, почему сбрасываю с балкона всю свою одежду и что сброшу затем.

Издавна говорят, что в предсмертные мгновения перед нами проносится вся наша жизнь, ускоренная история, как бы рассказанная в детской книжке-раскладушке. Но это, конечно же, неправда, так быть не может, ведь чего ради просто повторять в последние мгновения все, что нам уже известно, уже пережито? В любом случае подлинная история наших жизней начинается не с нашего собственного рождения. Нет, нам необходимо вернуться намного дальше вспять, проплыть против течения по древней реке пуповины, по материнскому току жизни, что связует нас сквозь поколения, насыщая пищей, а равно и всей давней семейной болью и отравой. И теперь я, странница, нагая, свободная от всех уз, летящая через пространство, падающая к земле, совершаю этот путь.

КНИГА I

РЕНЕ

1899–1922

Ла-Борн-Бланш

Орри-ла-Виль, Уаза, Франция

Июль 1899 г

1

Рождение моей матери, малютки Рене, было окружено некой тайной, слухами, о которых слуги долго перешептывались: мол, ее будто аист принес в Ла-Борн, маленький, декоративный замок ее семейства в городке Орри-ла-Виль на равнинах французского Санлиса. Младенца всего нескольких часов от роду, в сопровождении кормилицы, привез в карете из Парижа старый Ригобер, преданный семье кучер. Лошади галопом промчались в ворота замка, железные ободья колес громыхали, выбивая искры из мощенной булыжником дорожки, а случилось это безлунной ночью в последний день июля 1899 года.

Говорили, что отец, граф Морис де Фонтарс, встречал карету во дворе и, едва кормилица вышла из нее, тотчас осмотрел ребенка, которого она держала на руках.

— Это что… что вы мне привезли? — якобы прогремел он. — Доктор уверял, что у этой женщины будет мальчик. Я хочу знать: где у моего сына пенис?

«Женщиной», о которой столь холодно упомянул граф, была, вероятно, некая Элоиза Лафарж, парижская балетная танцовщица, «крысенок», как называли представительниц ее профессии, простолюдинка, куртизанка и одна из несчетных любовниц графа.

— Увы, доктор ошибся, господин граф, — отвечала кормилица. — Как видите, мадемуазель родила девочку.

В подтверждение этой истории, конкретно этой версии рождения Рене, отмечали, что до ее «появления» мать и отец, граф и графиня, состояли в браке уже пять лет и с самого начала союз их был без любви, устроен родителями. Говорили, что графиня согласилась на тайное удочерение, чтобы обеспечить мужу наследника и чтобы ей более не приходилось терпеть его безуспешные еженедельные попытки зачать с нею сына; ради вящей достоверности она изображала беременность и еще за несколько месяцев до «родов» улеглась в постель. И городскую повитуху, мадам Руо, которая за соучастие и за молчание получила от графа огромную сумму в десять тысяч франков, ранее в тот вечер вызвали в замок, согрели воду, отнесли наверх полотенца, а «схватки» у графини начались, как раз когда карета с новорожденным младенцем выехала из Парижа.

Вдобавок говорили, что после того как граф, обнаруживший, что у него дочь, а не сын, который был так ему нужен, оправился от первоначального шока, он спрятал младенца у кормилицы под плащом и проводил ее на второй этаж, в комнату графини. Слугам просто сказали, что кормилицу наняли по распоряжению доктора, так как графиня слаба и кормить младенца не может, — среди тогдашней аристократии это было совершенно в порядке вещей. В комнате «роженицы» мадам Руо довершила хитроумный спектакль, распеленав младенца и шлепнув по попке, так что девочка громко закричала, словно бы родилась второй раз.

И наконец, шушукались, будто мать Рене, графиня де Фонтарс, урожденная Анриетта Буте, увидев свое дитя, сказала вот что:

— Но этот ребенок никак не может быть моим. Моя дочь была бы не такой толстой и более светлокожей. А эта слишком чернявая, слишком пухлая, с виду сущая крестьянка… — Она посмотрела на повитуху, мадам Руо, и высокомерно добавила: — Либо вы, мадам, приняли не того младенца… — тут она повернулась к мужу, графу: —..либо вы, Морис, связались с цыганкой.

Вот такая легенда ходила в городке о рождении Рене, история, которая с годами обросла подробностями и, возможно, была всего лишь досужей сплетней, какие любят сочинять крестьяне, чтобы низвести знать, чья привилегированная жизнь для них недоступна, до уровня обычных людей. Одна только я, ее дочь, Мари-Бланш, храню правду в своей генетической памяти.

Подрастая, Рене сама слышала шушуканья прислуги и в детстве находила весьма романтичным, что настоящей ее матерью, вероятно, была балерина, а не эта высокая, стройная, бесстрастная графиня, которая почти не обращала на нее внимания. Большую часть времени графиня проводила в своей комнате одна; она вообще не любила детей, из принципа, полагая, что гувернантка обязана предъявлять их родителям дважды в день, для короткой проверки на предмет чистоты и надлежащего поведения, после чего им должно возвращаться к себе, в отдельное крыло замка, и заниматься всем тем, чем занимаются дети, пока достаточно не подрастут, чтобы ужинать со взрослыми.

С другой стороны, Рене с самого начала обожала отца. Граф Морис де Фонтарс был кавалерийский офицер, драгун, что в те годы без войны обеспечивало скорее церемониальный статус, — мужчина представительный, жовиальный, с необычайно крупной круглой головой и залысинами, которые подчеркивали высокий лоб, унаследованный и самой Рене. Большой любитель лошадей, охоты, женщин и хороших манер, граф был поистине душка, правда безвольный и не отягощенный излишне острым умом. Он обзавелся огромным запасом афоризмов, подходящих почти к любым обстоятельствам, и любил повторять их при всяком удобном случае. «В жизни есть два больших удовольствия, — говаривал он за сигарами и коньяком. — Высокое происхождение и большое состояние».

Но при всем своем аристократизме граф де Фонтарс обладал фантастическим темпераментом и был особенно непримирим к любым несоблюдениям этикета по отношению к женщинам. В округе он славился тем, что вызывал других мужчин на дуэль за малейшие — подлинные или мнимые — проступки перед слабым полом. Несмотря на дородность, он превосходно фехтовал и однажды срезал городскому мяснику кончик носа, решив, что этот человек неучтив с графиней.

Хотя Рене разочаровала графа, который рассчитывал на сына и наследника, она была пухленькой, улыбчивой, жизнерадостной девчушкой и быстро его покорила. Однако в те времена отцы имели очень мало касательства к воспитанию дочерей, и главными занятиями графа оставались лошади, любовницы, закадычные друзья и управление охотничьими угодьями.

В результате раннее детство Рене прошло главным образом в компании домашних слуг, в первую очередь гувернантки, дебелой англичанки мисс Хейз, а вовсе не с родителями. Другими товарищами ее детства были лошади и собаки — французский бульдог по кличке Кора, который хозяйничал в доме, и Султан, датский дог, который жил на псарне и охранял территорию как сторожевая собака. Когда Рене и мисс Хейз гуляли в лесу, они всегда брали с собой Султана на поводке. И если на пути ненароком попадался бродяга, Рене кричала, чтобы он спрятался, объясняя, что ее пес вырос в приличном обществе и перегрызет горло любому оборванцу.

Словом, детство было весьма одинокое, и впоследствии Рене стала искать себе компанию в современных романах, которые регулярно «заимствовала» в кабинете отца, где он прятал свое личное собрание. Подобно многим аристократам, граф де Фонтарс считал себя и свою семью безмерно выше остального мира, особенно мира коммерции и искусства, каковые, по установленным в его доме правилам, как темы для разговоров были под запретом. Однако втайне граф питал слабость к современным романам таких скандальных авторов, как Колетт и Пьер Луис[1]. Поскольку подобное чтение едва ли подходило для девочек, мисс Хейз беспрестанно конфисковала у своей юной подопечной эти произведения, что, конечно же, делало их в глазах Рене лишь еще более заманчивыми.

Короче говоря, Рене росла независимым ребенком, который привык развлекать себя сам, жить собственными фантазиями и обладал в известном смысле бунтарской натурой, черпая мятежность у вольнодумных авторов, каких она читала. Все это разжигало в ней еще и жадное любопытство к миру за стенами Ла-Борна. Она думала, что неплохо бы самой стать когда-нибудь современной романисткой, и, не зная другого мира, принялась изучать жизнь в замке с некой художественной беспристрастностью, смотрела на эту жизнь скорее как на потенциальный фон литературного произведения, а не как на реальный родной дом. Она часто ходила на кухню и в конюшни, следила, что там и как, завела доверительные отношения со слугами, в особенности с Тата, кухаркой, шумной и склочной; эта дюжая бургундка любила красное вино и свою кухню и держала людскую в ежовых рукавицах. Муж Тата, дворецкий Адриан, мужчина осанистый, молчаливый, себе на уме, носил ливрею с фамильным гербом на медных пуговицах и столь же тиранически командовал передней частью дома. Тата и Адриан знали обо всем, что происходило в замке, и кухарка охотно делилась информацией с Рене, в обмен на изрядный запас сплетен, по крупицам собранный в тех частях хозяйства, куда сама Тата доступа не имела. Таким вот образом юная хозяйка и старая кухарка стали завзятыми заговорщицами, и маленькая Рене была единственной во всем замке, кому позволялось заходить на священную территорию кухни Тата.

Из остальной прислуги нельзя не упомянуть Матильду, консьержку и домоправительницу, бесцветную, но сведущую особу, в чьи обязанности входило встречать посетителей Ла-Борна, устраивать балы и иные приемы, приготавливать ночлег для гостей, надзирать над горничными, следить, чтобы в доме в сезон всегда были свежие цветы, и относить наверх подносы, если графиня, как бывало нередко, предпочитала обедать в постели. Наконец, надо назвать и судомойку Анжелику, миловидную худенькую девушку, тихую и застенчивую, но не в меру услужливую. Прочие служанки и кухонный персонал сменялись слишком часто, чтобы кто-нибудь из господ успевал запомнить их имена или хотя бы лица, они сбегали от взыскательности Адриана и Тата, а также и от легендарных капризов графини.

Из дворовой прислуги в Ла-Борне насчитывалось ни много ни мало пятеро садовников, которые ухаживали за искусными английскими цветниками и лужайками, столь любимыми графиней. А еще, разумеется, Ригобер, добрый старый конюх и кучер. И наконец, Жюльен, юный помощник конюха, сын деревенского кузнеца, низкорослый энергичный парнишка, который с весьма романтичной выспренностью присвоил себе имя Ланселот Озерный, этакий псевдоним для будущей карьеры первоклассного жокея.

Больше в Ла-Борне заняться было особо нечем, и со временем Рене выведала почти все личные истории и секреты персонала, а равно и большинство известных им секретов насчет своей семьи — включая, разумеется, упорные деревенские толки по поводу ее собственного происхождения, которые лишь укрепили безошибочное детское ощущение, что она и графиня — разного племени.

Не менее ловко малютка Рене шпионила и за родителями, и в замке у нее были укромные местечки, где она могла прятаться и подслушивать завораживающий, а нередко испорченный мир взрослых. Например, каждое утро из городка в Ла-Борн приезжал в коляске, запряженной пони, коротышка-цирюльник Лароз, чтобы побрить графа и доложить ему местные сплетни, столь же непререкаемо надежные, как ежедневная газета. Пока кухонные служанки таскали из кухни наверх кастрюли с горячей водой, чтобы наполнить графскую цинковую ванну, Рене спокойно прошмыгивала сквозь тучи пара и пряталась за занавеской под раковиной.

— Ну-с, что новенького, Лароз? — спрашивал граф, удобно устроившись в горячей ванне, волосатые плечи розовели от жара, меж тем как коротышка правил бритву и взбирался на табуреточку. Цирюльник Лароз знал в округе всех и всё, что происходило в радиусе шести льё, и, когда их окутывал пар от горячей воды, принимался выкладывать одну за другой скандальные истории: жена мясника, мадам Лаваль, завела интрижку с мэром, господином Даламаром; незамужняя дочка фермера Дюбуа, скромная девица по имени Селестина, забеременела, якобы от деревенского дурачка Бонифаса. Граф обожал подобные сплетни, радостно хихикал и восклицал, а иной раз громко хохотал над самыми смачными подробностями, так что Лароз поневоле ворчал:

— Осторожно, господин граф, не дергайтесь, не то я перережу вам горло!

— Ах, Лароз, уж не примкнули ли вы к революционерам? — шутил граф.

Но собственные интриги граф плел внизу, у себя в кабинете, где Рене пряталась под английским диваном, ножки которого были достаточно высокими, чтобы под ним аккурат поместилось ее маленькое детское тело. Она всегда опасалась, что однажды старый друг ее папà, Балу, краснолицый, рыжеволосый толстяк, усядется на этот диван и раздавит ее, как виноградину.

Дядюшка Балу, как его называла Рене, близко дружил с графом еще с тех времен, когда оба мальчишками учились в школе у иезуитов. Своих денег Балу не имел — главным его достоянием был неисчерпаемый запас забавных историй да грубоватых шуток, — и по шесть месяцев в году он жил нахлебником у де Фонтарсов, служил графу сводником и наперсником, графине — мальчиком на побегушках, а всем домашним — этаким придворным шутом.

Из-под английского дивана Рене слушала, как ее отец и Балу обсуждали женщин, лошадей и охоту (ни о чем другом они почти не говорили) и замышляли романтические эскапады, подробности которых прямо-таки завораживали Рене.

— Скажи-ка, дружище, — как-то раз начал граф, обращаясь к Балу. — Я положил глаз на дочку деревенской белошвейки, кажется, девчонку зовут Жанетта. Ты не видел ее в последнее время?

— Отчего же, Морис, видел, конечно, — отвечал Балу, одобрительно кивая. — Год назад еще бутончик, а теперь вдруг — прелестный цветок. Но, друг мой, я на собственном опыте убедился, что раннее цветение длится недолго. Скоро она станет такой же толстой и измученной заботами, как и остальные местные бабенки. Пока она еще в цвету, мне, наверно, стоит ради тебя потолковать с ее мамашей?

— Она как будто бы женщина практичная, верно? — спросил граф.

— Не вижу, каким образом мадам Боннá могла бы лишить девушку удовольствия лично познакомиться с господином графом, — сказал Балу. — Я незамедлительно обо всем позабочусь.

— Отлично, — сказал граф. — Отлично! Ах, что бы я без тебя делал, Балу!

Излюбленный тайник Рене находился в главной гостиной замка, там она пряталась на шелковых подушках в золоченом старинном египетском сундуке, подарке ее любимого дяди, младшего брата графа, очаровательного виконта Габриеля де Фонтарса. Виконт владел в Египте прибыльными плантациями сахарного тростника и хлопчатника и раз в год в охотничий сезон приезжал к родне погостить. Рене обожала дядю Габриеля, который никогда не забывал привезти ей из этой далекой страны сласти и иные экзотические подарки.

Эти тайные наблюдательные пункты открывали Рене всеобъемлющий вид на приливы и отливы жизни Ла-Борна, и она рано начала постигать человеческую натуру. Стала думать о себе как о маленьком всеведущем божестве замка и благодаря своим наблюдениям уверилась, что о сокровенной жизни своей семьи, прислуги и обитателей городка ей известно куда больше, чем им самим, словно они были всего лишь вымышленными персонажами в созданном ею произведении. Она целиком и полностью властвовала их судьбами и, конечно же, была героиней и рассказчицей этой истории.

Рене рано привыкла не удивляться ничему, что говорили и делали взрослые, ничему, что видела и слышала. Усвоила, что человеческие существа несовершенны, способны быть немыслимо тщеславными и лживыми и что вообще не стоит ждать от них слишком много, но не стоит и недооценивать их способность к дурным поступкам. Одновременно она научилась не судить людей за их изъяны слишком строго — приняв во внимание другую из излюбленных графских максим. «Непростительных проступков не бывает» — твердил он, тем самым предоставляя всем в замке изрядную свободу.

Весьма яркое подтверждение сей урок получил однажды под вечер, осенью, когда Рене было всего шесть лет. Египетский сундук в гостиной был не только превосходным укрытием для шпионажа за семейством, но еще и уютной норкой, где можно вздремнуть, и в тот день Рене вправду там задремала. Конечно, порой удавалось подслушать кой-какие интересные сплетни, но факт есть факт: жизнь и разговоры родителей и их знакомых — класса, чуждого всякому труду и имевшего, пожалуй, чересчур много свободного времени, — зачастую наводили ужасную скуку и служили прекрасным снотворным.

В тот вечер малютка Рене проснулась от тихих торопливых голосов графини и дяди Габриеля, приглушенных звуков и шума, какого никогда раньше не слыхала. В темноте своего убежища, спросонок несколько дезориентированная, она сначала подумала, что спит, поскольку невнятные воркующие звуки казались каким-то странным чужеземным наречием. А выглянув сквозь щелочку в крышке сундука, увидала картину, которую не забудет до конца своих дней: графиня лежала распростертая на вышитой тахте, расстегнутый корсет открывал маленькую бледную грудь, поднятые нижние юбки обнажали нежные белые бедра. Виконт стоял меж раскинутыми ногами ее матери, спиной к Рене, брюки спущены до щиколоток, ягодицы как раз на уровне глаз девочки.

В тот первый раз она была слишком мала, чтобы в точности понять, чем занимались на тахте ее мать и дядя, не знала, чтó происходило между ними — акт любви или насилия, наслаждения или боли. Они издавали звуки, каких она никогда не слышала, шептали тайные, туманные нежности. Что бы ни представляло собой их безрассудное соитие, Рене уразумела, что это некий глубинный, загадочный союз между мужчиной и женщиной. И помимо простого чувства шока и смятения, девочку волной захлестнули яростная злость и жаркая ревность, что эта холодная, элегантная, отчужденная женщина, столь неловко изображавшая мать, делила такое с ее любимым дядей.

2

Примерно через месяц, когда дядя Габриель уже вернулся в Египет, графиня однажды утром проснулась с тошнотой и сильной болью в животе. Опасаясь аппендицита, граф немедля вызвал из городка врача, доктора Лаверно, педантичного коротышку с черными нафабренными усами, кончики которых были закручены вверх наподобие бычьих рогов. Осмотрев графиню в ее спальне, доктор спустился в кабинет графа сообщить диагноз. Чтобы не пропустить докторский доклад о здоровье графини, Рене уже успела прошмыгнуть в свое укрытие под английским диваном и навострила уши.

— Ах, господин граф, у меня для вас чудесная новость! — сказал доктор Лаверно. — Недомогание вашей супруги несерьезно. Напротив! Это повод для большого торжества.

— Торжества? — с явным недоумением переспросил граф.

— Позвольте мне первым вас поздравить, господин граф! — сказал доктор. — Вы снова станете отцом.

Граф побледнел. Отнюдь не обрадованный новостью, что у него, возможно, наконец-то появится наследник мужского пола, о котором он так долго мечтал, и отнюдь не собираясь предложить доктору бокал шампанского или глоток коньяка, что не мешало бы сделать по столь радостному случаю, он оставил без внимания протянутую руку доктора и отвернулся, явно огорченный.

— Невозможно, — пробормотал он. — Невозможно… Вы совершенно уверены, доктор?

— Конечно, конечно, уверен, господин граф, — отвечал доктор, чья профессиональная гордость была уязвлена сомнением в его диагнозе. — Безусловно.

Пройдет несколько лет, пока Рене подрастет и сумеет осмыслить этот разговор, однако ее младший братик, Жан-Пьер, родился как положено, через без малого восемь месяцев. По-прежнему оставаясь крайне небрежной матерью, графиня явно отдавала маленькому сыну предпочтение перед дочерью, и за это Рене с самого начала возненавидела младенца. Удивительно, что сам граф, который так часто твердил, что мечтает о наследнике, не выказывал к сыну почти никакого интереса. С момента рождения Жан-Пьер все время плакал и часто болел — хрупкий, странноватый младенец с диковинно прозрачной кожей — казалось, сквозь нее заглядываешь внутрь маленького черепа, будто мальчик явился на свет не вполне сформированным.

Консультируясь с парижскими специалистами, доктор Лаверно в конце концов установил, что Жан-Пьер страдает редким заболеванием крови, и когда ему исполнилось всего три года, граф и графиня отправили мальчика вместе с его няней Брижит в Швейцарию, в горы, поскольку сочли, что тамошний климат полезнее для его здоровья. Приезжать домой малышу Жан-Пьеру разрешалось лишь ненадолго, по праздникам, но уже вскоре его стали воспринимать не как члена семьи, а скорее как хворого дальнего родственника, чьи визиты создавали для всех в доме изрядное беспокойство и неудобство. В особенности Рене, издавна привыкшую быть единственным ребенком, раздражали приезды Жан-Пьера. Его как бы призрачное присутствие и внимание к нему остального семейства подрывали ее веру, что жизнь Ла-Борн-Бланша целиком вертелась вокруг нее. Болезненному младшему братишке с его поразительно светлыми голубыми глазами, глядящими из впалых, желтоватых глазниц, не было места в романтичном современном романе, каким она воображала собственное детство. И словно в подтверждение этого, словно она действительно вычеркнула его из рассказа о жизни семьи, малыш Жан-Пьер умер в Швейцарии незадолго до своего пятого дня рождения, и Рене вновь стала единственным ребенком.

3

Граф де Фонтарс никогда открыто не говорил ни с женой, ни с братом о прелюбодеянии, имевшем место в его доме, и никто из них ни публично, ни в частном порядке не признался, кто настоящий отец бедняжки Жан-Пьера. По правде говоря, семья сомкнула ряды вокруг этого секрета, следуя любимой максиме графини: «Скандал должен быть минимальным».

Факт остается фактом: графиня всегда любила своего деверя. Если бы в юности ей предоставили выбор, она бы вышла за виконта, а не за его старшего брата, но союз с графом был давно предрешен их родителями. Роман с виконтом позволял ей ограничить измену рамками семьи, замка, встречи раз в год — в данных обстоятельствах минимальным возможным скандалом, по крайней мере, так она надеялась.

Но, как обычно, слуги все знали, долго шушукались между собой о странных шумах и тайных свиданиях за запертыми дверьми. Кухарка Тата, зорко примечавшая любой домашний непорядок, даже самый незначительный, первая разузнала обо всем и, конечно, тихонько поделилась секретом с мужем, столь же благоразумным дворецким Адрианом. Но когда молодая судомойка Анжелика однажды утром застала любовников еще не вполне одетыми после свидания, оставалось только ждать, когда новость дойдет до коротышки-цирюльника Лароза, а это ведь все равно что сообщить о незаконной связи графини и виконта в местной газете. Скоро во всей округе вряд ли бы нашелся хоть один человек, который не слыхал бы сплетни о происхождении бедного, обреченного Жан-Пьера, как в свое время сплетни насчет Рене.

Во время последующих ежегодных визитов дяди Габриеля, пока Рене не выросла настолько, что уже не могла уютно поместиться в египетском сундуке, она много раз бывала свидетельницей любовных свиданий матери и дяди в гостиной. Она научилась мириться с этими их свиданиями, неизменно происходившими, когда граф тренировал лошадей или был занят собственными романтическими интрижками за пределами Ла-Борн — Бланша.

В темноте своего все менее просторного убежища Рене постигала язык взрослой любви и, хотя обзор сквозь щелку в крышке был ограничен, наблюдала парочку во всех мыслимых позах и позициях — то почти полностью одетыми, то почти обнаженными, то на тахте, то на полу, а то и прямо на сундуке, где она пряталась, и сердце ее билось так учащенно и громко, что она была уверена: оно выдаст ее любовникам.

В своем раннем вуайеризме Рене усвоила, что простая сила сексуального акта преображает людей, делает их как бы временно одержимыми. Испуганная и одновременно завороженная, она наблюдала, как ледяная маска безразличия, с каким графиня смотрела на мир и на свою семью, тает в горячке страсти, огромное желание, которое она испытывала к виконту, меняло ее до неузнаваемости, даже для дочери. Рене дала себе клятву никогда не терять голову, никогда не отдаваться страсти так, как ее мать в минуты самозабвения.

Рене приближалась к переходному возрасту, и акт сексуального единения, очевидицей которого оиа так часто бывала во время ежегодных визитов дяди Габриеля, мало-помалу приобретал для нее новый смысл. Она стала воспринимать физическую красоту дяди, эстетику его тела, гибкого и мускулистого благодаря физическому труду на плантации, совершенно непохожего на полную грушевидную фигуру ее папà. Глядя, как сильные тонкие пальцы дяди Габриеля ласкают тело графини, она начала испытывать возбуждение, сердце билось в груди с новой силой.

И все больше Рене завидовала высокой статной графине с ее изысканно бледной грудью и бедрами цвета слоновой кости, лебединой шеей и идеально округлым торсом. Более того, завидовала пылу ее страсти, завидовала, что эта женщина не впустила в свое сердце, не согрела его тайным жаром дочь, которую никогда по-настоящему не любила.

И в тот последний год, когда Рене еще могла спрятаться в египетском сундуке, во время визита дяди Габриеля произошло вот что. Любовники отдыхали в объятиях друг друга, Рене дремала в сундуке, будто их экзерсисы отняли у нее все силы, но вдруг резко проснулась от их тихого шепота.

— Ты говорил с Аделаидой о разводе? — спросила графиня дядю Габриеля.

— Да, говорил, — ответил виконт. — А ты говорила с моим братом, твоим мужем, дорогая?

— Еще нет. Мне казалось, это бессмысленно, пока ты не разрешил собственную ситуацию. Так что же ответила твоя жена?

— Как тебе известно, Анриетта, Аделаида приняла в Аржантее постриг. Так что о разводе речи нет. Однако я просил ее согласиться на признание брака недействительным, что представляется вполне резонным, если учесть, что брачных отношений мы вообще не осуществляли.

Графиня иронически рассмеялась:

— Неудивительно, Габриель, она же страшна как смертный грех.

— Зато добра. Этого ты отрицать не можешь.

— И богата.

— Да, и это тоже, — согласился виконт. — Я всегда считал себя счастливчиком, что получил руку Аделаиды. Как ты помнишь, дорогая, соперников было хоть отбавляй.

— А теперь у тебя плантации в Египте и скаковые конюшни в Ирландии в награду за преданность, дорогой, — сказала графиня. — При том что ты ни разу не занимался с бедняжкой любовью.

— Это было бы уже чересчур, дорогая, думаю, ты со мной согласишься.

— Ты не сказал, как она отнеслась к просьбе признать брак недействительным.

— Увы, и тут ответила отказом. Однако я не оставил надежду, что сумею убедить ее.

— Да, я так и ожидала, потому и не говорила с Морисом.

— Мы поженимся, дорогая, — заверил дядя Габриель. — Обещаю. Это лишь вопрос времени. Мы оба избавимся от брачных оков и, наконец, заживем как муж и жена.

Рене услышала, как виконт поцеловал графиню, и, словно перспектива супружеского блаженства подстегнула обоих, они опять занялись любовью.

Подслушанный разговор очень встревожил Рене. Она успела в целом примириться с романом между матерью и дядей Габриелем и в силу своего вуайеризма даже чувствовала себя как бы его соучастницей. Однако эпопея, какую она писала в воображении, отнюдь не предусматривала возможность, что родители действительно разведутся и графиня выйдет за дядю Габриеля. Рене обожала отца, любила семейную жизнь здесь, в Ла-Борне. И в этот миг ее охватило почти неодолимое желание выскочить из сундука, как чертик из коробки, и крикнуть любовникам: «НЕТ! Вы не можете развестись! Я НЕ позволю!»

Но она, конечно, не выскочила. Зато начала обдумывать другой план, создавать новую сюжетную линию, которая положит конец этому совершенно недопустимому развитию и позволит ей остаться хозяйкой семейной судьбы.

4

К тому времени, когда Рене исполнилось двенадцать, родителям уже стало ясно, что, вопреки любимой поговорке матери, минимальных скандалов от дочери ждать не приходится, скорее всего они будут весьма громкими. Девочка была своевольная, более взрослая и практичная, чем ее сверстницы; правда, граф и графиня вряд ли догадывались, что большую часть своих житейских познаний она почерпнула, годами шпионя из разных укрытий за самой интимной их жизнью.

Хотя граф, разумеется, никогда не привозил своих любовниц в Ла-Борн, Рене, подслушивая в кабинете, знала, что и он частенько беспардонно изменял жене. К примеру, роман с дочерью белошвейки продолжался уже несколько лет, а начался он после долгих переговоров между Балу и матерью девицы, мадам Бонна, ушлой особой, которая понимала финансовые и общественные выгоды подобной связи и в обмен на честь дочери выторговала серьезную сделку. Роман продолжался и после того, как девицу выдали за молодого помощника фармацевта, который поселился в городке недавно и, вероятно, единственный во всей округе ничего о сделке не знал. Таким образом, граф по-прежнему пользовался своим droit de seigneur[2], меж тем как девица и ее семья по-прежнему получали хорошее вознаграждение, из чего Рене извлекла очередной ценный урок касательно зачастую банальных экономических реальностей романа и секса.

Однажды под вечер тем летом, когда ей исполнилось двенадцать, граф застал дочь в пустом деннике с парнишкой-конюхом Жюльеном, который был на год-другой постарше Рене. Оба они были полностью одеты, но Рене держала в руке возбужденный пенис парня, холодно и бесстрастно, как профессиональная сиделка. Вообще-то ей просто было любопытно поближе рассмотреть эту штуку, которую в ограниченном поле зрения египетского сундука ей никогда не удавалось толком разглядеть.

— Господин граф! — вскрикнул Жюльен, вскакивая на ноги и пряча пенис в штаны.

— Что это значит? — взревел граф, хлестнув мальчишку стеком. — Вон! Вон! Прочь из моего имения! Сию минуту! Ты уволен! И если когда-нибудь ступишь на мою землю, я тебя убью!

Граф так разгорячился, что продолжал лупить Жюльена, а тот прикрыл голову руками и старался увернуться от ударов. Услышав шум, из соседнего помещения, где чистил седла, прибежал старик Ригобер.

— Ригобер! Этот малый приставал к моей дочери! — рявкнул граф, красный от ярости. — Убери его с моих глаз, пока я не забил его до смерти, как собаку!

Затеяла все Рене, а сполна расплатиться за нарушение отношений «слуга — хозяин», конечно же, пришлось Жюльену. На следующее утро парнишка украдкой прошмыгнул в усадьбу сказать последнее прости, с рюкзачком, набитым нехитрыми пожитками. Рене встретила его в конюшне на рассвете.

— Куда ты пойдешь, малыш Ланселот? — спросила она, польстив парнишке тем, что назвала его «профессиональным» именем.

— В Лоншан, в скаковые конюшни, — важно ответил Жюльен. — Я так и так собирался уйти отсюда. Надеюсь начать хоть младшим учеником, а в конце концов стану первоклассным жокеем.

— Откуда ты знаешь, что тебя возьмут? — спросила Рене. — Ведь отец, ясное дело, не даст тебе рекомендательного письма.

— Да, это уж точно.

— Я когда-нибудь увижу тебя?

— Как только стану первоклассным жокеем, барышня Рене, — галантно ответил Жюльен, — я вернусь и попрошу вашей руки.

Рене невольно рассмеялась нелепым романтическим фантазиям парнишки.

— Но папà никогда не отдаст меня за жокея, даже за первоклассного, как и за конюха. — Она не стала унижать парнишку еще сильнее, не добавила, что и сама тоже рассчитывает на нечто более высокое.

Между тем граф и графиня, посовещавшись, решили, что, как только Рене достигнет совершеннолетия, надо будет поскорее выдать ее за молодого человека с подходящим положением, в надежде, что худшие из неизбежных грядущих скандалов произойдут, по крайней мере, не в их доме.

— Она станет дешевой шлюшкой, Морис, — сказала графиня, когда граф сообщил ей про инцидент с помощником конюха. — Это ясно. Я с самого начала подозревала, что так оно и будет.

— Прошу вас, Анриетта. Позвольте напомнить: та, о ком вы говорите так холодно, наша дочь.

На это графиня только поджала губы и фыркнула:

— Пффф, от нее одни только неприятности, с самого начала. И если мы не найдем воспитанного молодого человека, чтобы сбыть ее с рук, нам придется отослать ее в монастырь. Монахини усмирят ее дикий нрав.

— Я не хочу, чтобы мою дочь воспитывали монахини.

— В таком случае вы рискуете, что она устроит огромный семейный скандал, вы, Морис, даже представить себе не можете какой, — предостерегла графиня. — Помяните мое слово.

Той осенью, вскоре после того как Рене сравнялось тринадцать, дядя Габриель, приехавший с ежегодным визитом из Египта, впервые заметил, что его маленькая племянница взрослеет. Они сидели вдвоем в гостиной, ожидая, когда граф с графиней спустятся к ужину, и тут дядя Габриель вдруг посмотрел на Рене как никогда прежде, так он смотрел лишь на ее мать. Под неотрывным взглядом виконта кровь бросилась Рене в лицо, а по спине пробежали мурашки.

— Подойди сюда, дитя, — властно произнес Габриель.

Рене сидела в кресле напротив, скромно скрестив щиколотки. Посмотрела на дядю, подождала, пока уймется сердцебиение.

— Подойди сюда, — повторил он. — И поцелуй дядю.

— Я не собачка, дядюшка, — сумела ответить Рене самым что ни на есть холодным тоном. — Но если вы вежливо попросите, я, может быть, подойду и поцелую вас.

Он рассмеялся.

— В таком случае, барышня Сердитка, пожалуйста, осчастливь своего бедного дядю, подойди сюда и поцелуй его.

— Хорошо, — сказала она, вставая и направляясь к нему. — Но только потому, что вы вежливо попросили. И потому что мне очень нравится ваша борода.

— Вот как, тебе нравится моя борода? — Виконт взял ее за плечи и легонько коснулся губами ее лица.

— Да, она всегда приятно пахнет, — сказала Рене, вдыхая запах лосьона, потом хихикнула. — Только мне щекотно.

— Скажи-ка, малышка, — заговорщицким тоном продолжал дядя Габриель, — чтó твоя мамá говорит тебе про меня?

— Отчего вы спрашиваете, дядюшка? — в свою очередь спросила Рене, раздосадованная, что разговор зашел о ее матери.

— Мне просто любопытно.

— Она говорит, вам на все наплевать, — честно ответила Рене. — Все время так говорит.

Виконт от души рассмеялся:

— В этом есть доля правды, признаюсь. Но на тебя мне не наплевать. Дай-ка рассмотреть тебя хорошенько. — Он отодвинул ее на расстояние вытянутой руки, крепко держа за талию и оценивая взглядом, будто увидел впервые. — Господи, как же ты выросла с тех пор, как я был здесь последний раз. Почти взрослая девушка.

— Я и есть взрослая девушка, дядя.

— Сколько же тебе лет?

— Тринадцать.

Виконт кивнул и задумчиво обронил:

— Н-да, по твоей милости у меня будет много тревог, девочка моя. Я вижу. Ты сведешь меня с ума. — Он снова притянул ее к себе, прижался лицом к ее щеке и тихонько пробормотал: — Будь осторожна, малышка, мне нравится аромат твоей кожи.

5

Неделю спустя, рано утром, когда графиня еще не вставала с постели, дядя Габриель зашел в комнату Рене, велел ей встать и одеться для верховой езды.

— Покатаемся вместе, наберем в лесу грибов, — сказал он.

Старик Ригобер, после увольнения Жюльена исполнявший и его обязанности, оседлал им лошадей.

— Я бы не советовал вам уезжать слишком далеко, господин виконт, — сказал он, когда дядя и племянница садились верхом. Ригобер служил в Ла-Борне еще с тех пор, когда Габриель был ребенком, и симпатий к виконту никогда не питал, знал его как лгуна и грубияна, а вот своего хозяина, графа, старый конюх любил. И конечно же, оберегал юную барышню Рене.

— Почему, Ригобер? — спросил виконт.

— Говорят, в лесах браконьеры да разбойники шныряют, господин виконт, — отвечал старик. — Мне кажется, ехать туда небезопасно. Особенно с молодой хозяйкой.

— Чепуха, — сказал виконт, нежно улыбаясь Рене. — Утро чудесное для верховой поездки в лесу. И где прикажешь собирать грибы? Во всяком случае, дядя защитит молодую хозяйку от браконьеров и разбойников.

Рене оглянулась на дядю, такого красивого в бриджах и сапогах, так ловко и осанисто сидящего в седле. Сердце ее чуть не лопалось от гордости. Никогда она не чувствовала себя настолько взрослой, уверенной, настолько полной восторга и ожидания.

Старый Ригобер отметил сияющий вид молодой хозяйки, безошибочный признак влюбленности, и понял, что ничего хорошего ждать не приходится.

— Да, господин виконт, — пробормотал он, — именно этого я и опасаюсь.

— Что ты сказал, старик? — раздраженно бросил дядя Габриель.

— Ничего, господин виконт, — вздохнул Ригобер. — Ничего.

Дядя и племянница поскакали прочь, пришпорив коней и пустив их легким галопом, оба смеялись, а старый конюх проводил их взглядом, встревоженно качая головой.

Стояло погожее осеннее утро, траву на лугах уже позолотило увядание, она искрилась от росы, листья деревьев начали окрашиваться во всевозможные оттенки красного, желтого и оранжевого, и от малейшего ветерка с тихим шелестом трепетали в лучах раннего утра, будто язычки пламени. Воздух еще сохранял чарующую мягкость конца лета, когда оно вливается в осень, и словно бы ласково обнимал всадников.

Ездить верхом Рене научилась чуть ли не тогда же, когда научилась ходить, и была опытной наездницей, и сейчас, когда она скакала по лугу рядом с дядей, а лошади шли безупречным аллюром, в унисон, ее не оставляло ощущение, будто оба они существовали в собственном уединенном мире, были единственными пассажирами на корабле, плывущем по мягкой морской зыби, в движении влюбленных. Они посмотрели друг на друга из глубин своего общего уединения, и этот взгляд решил все.

До конца долгой жизни Рене этот осенний день, когда ей было тринадцать, будет жить в ее памяти. Много лет спустя, уже глубокой старухой, когда и рассудок, и плоть увяли, и банальности будничной жизни ее вовсе не интересовали, она по-прежнему могла всеми фибрами своего существа явственно ощутить то дивное осеннее утро. Видела окрест темно-коричневые оттенки осени, чувствовала на разрумянившихся юных щеках согретый солнцем ветерок, чувствовала, как играют мышцы коня, улавливала даже легкий аромат дядина бритвенного лосьона, смешанный с запахом лошадей, травы, земли, что двигалась внизу. Поднимала свою старую, почти безволосую голову и из глубин своего «я» вновь смотрела ясными девичьими глазами в улыбающееся лицо дяди. Как осанисто и красиво виконт сидел в седле, белокурые волосы мягко поблескивали в косых осенних лучах, усы и бородка аккуратно подстрижены, кожа загорелая от египетского солнца. Их взгляды встретились, и этот миг навсегда запечатлелся в ее памяти как легкий трепет, молнией пронизавший все тело.

Всадники придержали лошадей, пустили их рысью, а затем, очутившись в лесу, шагом; солнце пробивалось сквозь деревья, обрызгивая легкий ковер палой листвы, еще не вполне засохшей, так что она лишь едва внятно шуршала под копытами.

Отец запрещал Рене рискованные одинокие прогулки в лесу. Другое дело — скакать по лесу во время la chasse à count, псовой охоты, в приподнятой атмосфере праздника и волнения, когда егеря трубили в рога, а охотники верхом на лошадях мчались среди деревьев вдогонку за собаками, лающими где-то впереди. Но, несмотря на юношескую браваду, Рене, когда выезжала верхом одна и без защиты датского дога Султана, неизменно держалась от леса подальше. Она слышала рассказы о цыганах, которые там жили, о бродягах, разбойниках и анархистах, нападавших на неосторожных путников, и о злодеях-браконьерах, охотившихся в угодьях, по праву принадлежавших ее семье. Но в то утро, когда рядом был дядя, исконная таинственность и опасность леса пополнились новым волнением.

Они отъехали совсем недалеко, когда дядя Габриель предложил спешиться и поискать грибы в тучной земле под сенью деревьев. Виконт славился как охотник и гурман и прихватил из дому ягдташ с чистой ситцевой подкладкой, чтобы собирать туда «добычу». Он показывал племяннице, какие грибы съедобны, какие ядовиты и как их различать. В этом занятии Рене уже имела некоторый опыт, так как порой вместе с кухаркой Тата искала грибы на опушке леса, прямо за замком. Но дяде она об этом не сказала. Позволила инструктировать ее в искусстве собирать грибы, и под его руководством поиски приобрели новую прелесть, ведь они сообща изучали разные формы и степени плотности, прохладное, мясистое ощущение, какое грибы оставляли на пальцах.

— Крепость лисичек, лягушоночек, — сказал дядя Габриель, — именно то качество, которое делает их особенно подходящими к дичи. — Он поднес гриб к носу Рене, провел им по ее губам. — Чувствуешь, малышка, какой он пряный и пикантный? — Габриель наклонился к племяннице, и его губы, горячие и крепкие, сменили прохладу гриба, так что она еще ощущала землистый вкус и чуяла густой аромат, когда дядя легонько поцеловал ее, едва коснувшись ее губ, — этот поцелуй можно было, пожалуй, счесть совершенно невинным.

Когда они тем утром вернулись в конюшню, старый Ригобер мгновенно понял, что меж племянницей и дядей произошло что-то тайное и запретное; это явственно читалось в разрумянившемся лице молодой хозяйки, в его мечтательном выражении, в еще большем обожании, с каким она теперь безмолвно смотрела на виконта. Однако старый конюх не докладывал о подобных вещах, не его это дело, да и что он мог сообщить и кому? Конечно же, не господину графу; как Ригобер мог сказать хозяину о своих подозрениях, что его брат, виконт, который прелюбодействовал с его женой, теперь соблазняет его дочь? Нет, старику оставалось только одно: ночью в постели шепнуть о этом жене, просто чтобы высказаться, разделить с кем-нибудь тяжкое бремя подозрений. В темноте спальни мадам Берто только понимающе причмокнула языком; женщина практичная, она ничему не удивлялась, и подобные вещи лишь подтверждали ее убежденность в вырождении знати.

— Давай помолимся, чтобы господин виконт не обрюхатил девчонку, — сказала она. — Достаточно, что у хозяйки был от него сын, пусть лучше граф обойдется без внука.

Старый Ригобер лишь глубоко вздохнул по поводу непостижимых сложностей этой запутанной родословной, но ощутил как бы облегчение, оттого что поделился с женой.

6

Графиня первая заметила внезапный интерес любовника к ее дочери. Многие матери втайне страшатся дня, когда мужчины перестанут смотреть на них определенным образом и обратят свои взоры на их дочерей, и графиня с испугом наблюдала, как Габриель бросает на девочку явно оценивающие мужские взгляды.

Охотничий сезон был уже в разгаре, и по многовековой традиции граф и графиня де Фонтарс устраивали в своих угодьях охоту на оленей и кабанов или ездили в соседние замки охотиться в вотчинах своих друзей. Пышные ужины и балы следовали один за другим, и в Ла-Борн-Бланше, и у соседей. Рене достаточно подросла, и ей, наконец, разрешили участвовать в этих приемах, а не просто в компании других детей подглядывать за взрослыми с верхней площадки лестницы, как раньше. На балах дядя Габриель хотя бы один танец обязательно танцевал с племянницей, прижимая ее к себе и кружа так, что у нее дух захватывало. Она едва касалась ногами пола, щеки алели, как яблоки, и она весело смеялась.

Несколько особенные отношения между дядей и племянницей не укрылись от местных старушенций, главным занятием в пустой и праздной жизни которых было вытаскивать на свет божий сплетни и скандалы, где бы они ни затаились. В конце одного такого танца в бальном зале Ла-Борна, когда дядя Габриель и Рене рука об руку, смеясь, покинули паркет, графиня подошла к ним, сердито сверкая глазами — лишнее подтверждение и пища для сплетен кумушек, наблюдающих со всех сторон.

— Ступайте к себе, барышня, — тихо приказала графиня Рене. А дяде Габриелю она сказала: — Вы выставляете себя на посмешище, сударь. Почему бы вам не потанцевать с кем-нибудь из старых дам, а не с детьми?

Виконт только рассмеялся с привычным равнодушием; ему и в самом деле было решительно наплевать, что о нем думает узколобая местная знать. С давних пор все здесь считали Габриеля паршивой овцой в семье; ни у кого он не вызывал симпатии, уважения и внимания, какие снискал его более учтивый и общительный старший брат. Однако молодые женщины всегда находили его неотразимым, вероятно, их привлекали его равнодушие и некая подспудная жесткость, которая в нем ощущалась. После того как женился на весьма невзрачной, но очень богатой Аделаиде и использовал ее немалое состояние, чтобы приобрести плантации в Египте и скаковую конюшню в Ирландии, виконт стал еще больше пренебрегать косной, уединенной жизнью здешней загнивающей аристократии. С огромным удовольствием он каждый год приезжал домой, чтобы щегольнуть своим успехом, поразить и разозлить этих нелепых людей, стать им пищей для сплетен — им, пережиткам минувшего столетия, чьи состояния, как и состояние его родного брата, изрядно убавились по причине упрямого отказа расстаться с давними обычаями и шагнуть в новый век. Наслаждался Габриель и тем, что он удачливее старшего брата, который как первенец и любимый сын унаследовал и титул, и важнейшую собственность, однако же теперь зависел от делового чутья младшего брата, ибо именно оно обеспечивало финансовую платежеспособность графской семьи. Вдобавок сейчас и жена брата, и дочь состояли с виконтом в любовной связи.

— Я предпочитаю танцевать с молодыми девицами, дорогая, — многозначительно отвечал виконт, — потому что они мне под стать.

— Не воображайте, сударь, что я слепа, — прошипела графиня. — Как не слепы и другие в этом зале. Вы выставляете себя дураком, танцуя с собственной племянницей, и тем самым рискуете опозорить свое имя.

— Не понимаю, о чем вы, дорогая, — сказал Габриель, по-прежнему с любезной улыбкой. — Пожалуй, это вы устроили сцену. По-моему, людям очень нравится, когда дядя покровительствует своей юной племяннице.

Габриель примирительным жестом взял руку графини. Подобно многим великим любовникам и харизматичным дикарям, он был мастер заставить любую женщину, на которой сосредоточил свое внимание, почувствовать себя единственной во всем зале.

— Вы подарите мне этот танец, любовь моя? — тихим, вкрадчивым голосом шепнул он. — Давайте подбросим старым кошелкам настоящую пищу для сплетен. — Затем он с коротким поклоном обратился к Рене: — Извини, дорогая, этот танец я танцую с твоей маменькой.

Сгорая от ревности, Рене смотрела, как дядя и мамà вышли на середину зала.

Той осенью виконт регулярно ездил в Лондон и Париж, где встречался с деловыми партнерами, и оттого его визит в Ла-Борн весьма затянулся. А в замке и среди хозяев, и среди челяди часто велись приглушенные разговоры о назревающей войне. Рене по-прежнему была слишком юной, чтобы всерьез задумываться о подобных вещах. Все это казалось таким далеким от ее уединенного неприкосновенного мирка.

Дни становились короче, холодный северный ветер предвещал скорое наступление зимы, промозглая сырость угнездилась в замке, пропитывая старинные каменные стены, так что все ходили тепло укутанные и, хотя повсюду топились печи и камины, согреться было просто невозможно.

Все это время виконт поддерживал в семье ненадежный мир, мастерски стравливая друг с дружкой мать и дочь. Что до графа, то он за последние несколько лет в целом примирился с тем, что его жена и брат любовники, хотя даже мысли не допускал о неприличии в отношениях между своей дочерью и братом. На балах граф де Фонтарс предпочитал удалиться с друзьями в курительную, где наслаждался сигарами и коньяком. В курительной мужчины могли свободно обсуждать любимые темы: лошадей, охоту, женщин. К тому же граф все больше времени проводил в Париже, где он и его клубные друзья ужинали с любовницами у «Максима», после чего нередко шли в кафе «Риш» посмотреть на скандальное танго. Зачастую мужчины не возвращались домой до утра, посещая один за другим несколько подозрительные дансинги и ночные клубы на Монмартре, в том числе «Мулен Руж» и «Телемское аббатство», где богачи смешивались с более низкими сословиями, услаждая себя радостями весьма сомнительного чувственного подбрюшья Парижа. Подобно многим представителям знати, при всем своем аристократическом снобизме и при том что был закоренелым роялистом, который при всяком удобном случае бранил «ненавистную» Третью республику, в глубине души граф одновременно был совершенно беспринципен. И, развлекаясь таким манером, умел игнорировать происходившее в собственном его доме.

7

Однажды вечером граф, графиня и Рене ожидали в гостиной виконта, он только что вернулся из очередной поездки в Лондон и поздним поездом прибывал из Парижа. Они услышали, как перед Ла-Борн-Бланшем остановился экипаж со стариком Ригобером на козлах, доставивший виконта со станции. Даже под серым небом предзимья виконт, казалось, каким-то образом сохранил свой загар и, входя в комнату, словно бы всегда приносил с собой лучик египетского солнца, что для всех и каждого делало особенно желанным его присутствие в замке в эту пору года.

Однако сегодня виконт вошел в гостиную с необычно хмурым видом.

— Мне надо поскорее вернуться в Египет, — без предисловий объявил он. — Англичане говорят, война неизбежна, это лишь вопрос времени. Они намерены обеспечить себе постоянный источник сахарного тростника и хлопка на военные нужды. И я должен приобрести землю для расширения плантаций, чтобы покрыть повышенный спрос. Предстоит очень много дел.

Неожиданная весть о скором отъезде дяди Габриеля заставила мать и дочь зябко вздрогнуть, и отнюдь не по причине зимних холодов или надвигающейся войны. Когда эта весть доберется до прислуги (а произойдет это незамедлительно), одна только судомойка Анжелика, обитавшая в комнатенке над конюшней, расстроится по поводу отъезда господина виконта.

— Я все устроил, — продолжал виконт. — Мы проведем месяц в Париже, где я подыскал на Елисейских Полях весьма приемлемую квартиру. А затем вы все отправитесь со мной в Египет. Там мы будем жить вместе, одной семьей.

— О чем ты говоришь, Габриель? — спросил брат. — Ты с ума сошел? Ты же знаешь, я не могу оставить Ла-Борн-Бланш. У меня здесь свои обязательства. Как насчет моих лошадей? И если то, что говорят англичане, правда, у меня есть и долг перед родиной. Моя задача — мобилизовать драгун. Как тебе известно, Габриель, — добавил он с некоторым самодовольством, — мы еженедельно проводили учения, готовясь к именно такой ситуации.

— Морис, в самом деле, тебе пора шагнуть в двадцатый век, — сказал Габриель. — В эту войну воевать будут не толстые старики верхом на коне и со шпагой. Послушай меня хорошенько! Как тебе известно, в последние недели я встречался в Париже с нашими бухгалтерами. Их отчеты касательно твоего финансового положения, брат мой, еще хуже, чем я опасался…

— Прошу тебя, Габриель, — перебил граф, нахмурясь и жестом останавливая столь ужасное нарушение домашнего этикета. Граф полагал величайшей вульгарностью любое обсуждение финансов в присутствии семьи. — Сейчас не время и не место для такого разговора.

— Нет, Морис, я потому и начал этот разговор, что дело касается всех нас, — возразил Габриель. — Пришло время посмотреть в лицо реальности. У тебя огромные долги. Я больше не могу их покрывать. Пора тебе продать Ла-Борн.

— Продать Ла-Борн? — прогремел граф. — Ни в коем случае! И в Египет я ехать не намерен. Ты отлично знаешь, Габриель, я не люблю арабов.

— У меня есть среди египтян друзья и деловые партнеры, Морис. И уверяю тебя, им без разницы, любишь ты их или нет. Я много думал обо всем этом и предлагаю вот что: ты продашь Ла-Борн. Я уже сделал необходимые приготовления. Твоих лошадей мы разместим в Нейи. Вы все будете жить со мной в Египте. Там ты, Морис, займешься хлопковыми плантациями, а я — сахарным тростником. Мне нужна твоя помощь, чтобы расширить производство, а тебе нужен доход. Как раз сейчас цены на хлопок высокие, и если англичане правы насчет войны — а на сей счет я сомнений не имею, — они еще здорово возрастут. Можно заработать уйму денег.

Дородное тело графа обмякло в кресле, будто из него выпустили воздух, и он все больше съеживался, пока младший брат говорил с ним, как с ребенком или пожилым родственником, увещевая, рассказывая, как ему жить и что делать, да еще и при жене и при дочери, которые в довершение всего обе состояли у брата в любовницах.

— И последнее, Морис, — сказал Габриель.

— Что же именно, Габриель? — вяло отвечал граф.

— Я хочу удочерить девочку.

Граф с изумлением воззрился на брата:

— Что ты сказал?

Графиня тоже явно удивилась.

— Ты в своем уме, Габриель? — сказала она. — Господи, с какой стати тебе вздумалось удочерять ребенка?

— Мне нужен наследник, — ответил виконт. — Тот, кто будет заинтересован в моих делах. Кому я смогу оставить свое имущество и свое состояние.

— Тогда заведи своих детей, Габриель, — сказал граф. — У Рене уже есть отец. — Он обернулся и с любовью посмотрел на дочь. — Ей другой не нужен.

В продолжение всего разговора Рене молчала, неподвижно сидела в кресле, ничто не выдавало противоречивых чувств, которые бушевали в ее груди, заставляли сердце биться учащенно и вызывали мурашки по всему телу.

— Вы прекрасно знаете, что мы с Аделаидой не могли иметь детей, — сказал Габриель.

Граф рассмеялся.

— Не могли иметь детей! — вскричал он, стараясь вернуть себе хотя бы толику достоинства. — В самом деле, братишка, неужели непонятно: чтобы завести детей, надо осуществить брачные отношения! Впрочем, твои семейные сложности меня не касаются. Я не разрешу тебе удочерить мою дочь. И точка.

— А каково ее будущее с тобой, Морис? — спросил Габриель. — Скажи честно! Ты промотал свое состояние, сидишь в долгах как в шелках, и в конечном итоге тебе придется продать свой замок. С чем в таком случае останется ребенок?

— Ей надо сделать выгодную партию, — сказал граф. — Я уже говорил с господином де Бротонном о том, чтобы поженить его сына Ги и Рене, когда дети достигнут совершеннолетия. Семейство де Бротонн владеет солидным состоянием.

Эта новость вывела Рене из оцепенелого молчания.

— Я не намерена выходить за Ги де Бротонна, — сказала она. — Я едва с ним знакома. И он мне не нравится.

— Если не этот союз, — продолжал граф, игнорируя вспышку дочери, — предлагаю устроить брак с сыном какого-нибудь миллионера-бакалейщика. Деньги в наши дни много значат.

— Верно, брат мой, — кивнул виконт. — А к тому времени, когда она станет совершеннолетней, ты окончательно разоришься. Единственное приданое, какое ты можешь ей обеспечить, это куча твоих долгов. Ни одна добропорядочная семья не захочет такую невестку. А я не желаю, чтобы она выходила за буржуа — миллионера или нет.

— Тогда есть простое решение, — сказала графиня. — Она уйдет в монастырь. Я уже говорила с монахинями из Святого Августина.

— В монастырь? — переспросила Рене. Мать предлагала это не впервые, но до сих пор она считала это просто угрозой. — Я в монастырь не пойду!

Габриель с нежностью посмотрел на племянницу:

— Лягушонка в монастырь? Никогда! Вы только посмотрите на нее. Этот ребенок — воплощенная свежесть лесной нимфы. Монахини сломают ее. Нет, потому-то я и намерен сам позаботиться о ее будущем.

— Я выразился достаточно ясно, Габриель. Ни в коем случае.

— А я, насколько мог, ясно обрисовал твое положение, Морис. И мое предложение таково: я вытащу тебя из финансовой трясины, ты и твоя семья поедете со мной в Египет, и я удочерю Рене. Или я оставлю тебя здесь, в Ла-Борн-Бланше, со всеми твоими проблемами и полностью лишу поддержки. Выбор за тобой. Да или нет.

Граф отвернулся, явно потрясенный ультиматумом брата.

— Ну хорошо… — пробормотал он. — Только вряд ли можно ожидать столь серьезного решения сию же минуту. Мне нужно время, чтобы обдумать твое предложение, Габриель.

— Нет, Морис. Времени нет, и обдумывать тут нечего, — отрезал Габриель. — Решайся: да или нет?

Граф де Фонтарс долго смотрел на брата. Габриель, хотя и младший сын, всегда был умнее, жестче, амбициознее. И чистая правда: граф оказался полностью зависим от состояния брата. Человек невеликого ума, Морис все же был практичен. В конце концов он кивнул и пробормотал:

— Что ж, конечно, с сыном… с сыном было бы совсем другое дело… но дочь… дочь… — Голос графа дрогнул, он неопределенно махнул рукой и с глубоким вздохом сказал: — Ладно, Габриель, ладно. Готовь соглашение, раз так надо. Но будь добр, больше никаких разговоров на эту тему. — Он грузно встал с кресла, не в силах даже взглянуть на Рене. — Анриетта, пожалуйста, скажи Адриану, что сегодня я поужинаю у себя.

С некоторым недоверием, жалостью и грустью Рене проводила взглядом отца, который, стараясь сохранить достоинство, не оглядываясь вышел из гостиной. С одной стороны, она обрадовалась, что будет жить в Египте с любимым дядей Габриелем, была взволнована и благодарна, что он выбрал ее своей наследницей. С другой же — ее потрясло, что родной отец, которого она тоже очень любила, готов отказаться от нее, а по сути, продать ее тому, кто предлагает самую высокую цену. Кто же в семье, думала она, вправду любит ее и по каким причинам? Но до некоторой степени утешилась мыслью, что, по крайней мере, не придется выходить ни за младшего де Бротонна, ни за отпрыска бакалейщика, ни идти в монастырь, что было бы совсем ужасно.

8

Семейство де Фонтарс настолько внезапно покинуло Ла-Борн-Бланш, что даже попрощаться как следует времени не нашлось. И пожалуй, в конце концов так оно и лучше; пожалуй, никто из них не хотел всю жизнь чахнуть над накопленными здесь воспоминаниями, предпочитая поскорее тихонько сбежать, оставить прошлое позади и в другом месте построить себе и своей семье новую жизнь.

На графа этот едва ли не вынужденный отъезд подействовал явно сильнее, чем на других. С детства он воспитывался как будущий хозяин имения, гордился своими титулованными предками, с аристократическим апломбом исполнял свои обязанности, удобно чувствуя себя в привычном здешнем распорядке — по утрам являлся коротышка Лароз, чтобы его побрить; затем он ежедневно верхом объезжал имение и посещал почтовое отделение в городке, где все относились к господину графу с почтением, подобающим его статусу; вдобавок охотничий сезон и месяцы предшествующей подготовки; романтические интрижки со сговорчивыми, а порой и не очень сговорчивыми девицами из городка. Хотя жизнь, которую граф себе построил, зиждилась, как подчеркнул его младший брат, на устарелых остатках феодального прошлого Франции, расставаться с нею от этого было не легче. В самом деле, оттого, что графа так резко вытолкнули в XX столетие, в «современный» мир, которого он дотоле умудрялся избегать, внезапная реальность отъезда ударила по нему с еще большей силой.

Конечно, Рене тоже очень не хотела покидать родные пенаты, других-то она не знала. Ей нравилось жить в здешнем краю, с лошадьми и собаками, в имении, где можно гулять, с любимыми слугами, особенно с ее союзницей, кухаркой Тата. К тому же ее пугало упоминание о Париже, ведь по своим редким поездкам в этот город, где видела изящных молодых людей в красивых городских нарядах, она поняла, что, несмотря на высокое происхождение, на самом деле не более, чем провинциалка. Однако по молодости лет переезд виделся ей и как большое приключение. В последние дни, проведенные в Ла-Борн-Бланше, Рене лежала ночами в постели, не в силах уснуть, изнывая от волнения и страха, пытаясь вообразить свою новую жизнь в Париже и в Египте. Сознавала, что это будет совершенно новая глава в романе, который она мысленно сочиняет, но пребывала в смятении оттого, что, судя по всему, более не контролирует основную сюжетную линию и пока что понятия не имеет, что произойдет дальше. Вера, что наши маленькие жизни будут продолжаться так же, как всегда, — одна из последних иллюзий детства, и, покидая Ла-Борн-Бланш, Рене навсегда покидала свое детство.

Одна только графиня покинула Ла-Борн-Бланш без больших сожалений и теплых воспоминаний. Жизнь в Орри-ла-Виле всегда казалась ей крайне ограниченной и неинтересной. То был мужской мир: с лошадьми, охотой и управлением поместьем, и всем этим занимался ее муж. Мало того что у графа были любовницы, вдобавок он часто ездил в Париж, где ужинал и куролесил с друзьями, тогда как она сидела дома в маленьком замке и ей было совершенно ничего делать, кроме как ждать ежегодного визита любовника, виконта. Графине не терпелось очутиться в большом городе с его роскошными магазинами, театрами и оперой. А вот переезд в совершенно неведомый Египет вызывал у нее куда меньше энтузиазма.

Весть о скором отъезде де Фонтарсов и о продаже Ла-Борн-Бланша быстро достигла ушей прислуги. Старик Ригобер поверил, только когда однажды утром пришли какие-то люди и увели лошадей на железнодорожную станцию в городке. Там их погрузили в специальные вагоны и отправили на новое место, в Нейи, где виконт поместил их в конюшне одного из своих друзей.

Рене тем утром спустилась в конюшню проводить лошадей, а потом нашла Ригобера, он бродил по опустевшим денникам, все еще полным запахов сена, навоза и конского пота.

— Я ходил здесь за лошадьми больше пяти десятков лет, мадемуазель Рене, — сказал старик, и его тихий голос эхом прокатился по странно гулкой конюшне. — Мне кажется, все это время тут никогда не бывало совершенно пусто. Даже в сезон охоты одна из моих упряжек всегда стояла здесь, ну и еще несколько лошадей. А теперь вот их нет… всех увели.

— Может, ты поедешь с нами в Египет, Ригобер, — с надеждой сказала Рене. — У дяди Габриеля там, наверно, есть лошади?

— Ну конечно, он держит лошадей, — кивнул Ригобер. — И за ними, понятное дело, ходит египетский конюх. Нет, мадемуазель, я прожил в этом городке всю жизнь, здесь и умру.

— После продажи поместья новые владельцы наверняка привезут своих лошадей, — предположила Рене. — И наймут тебя присматривать за ними, Ригобер.

— Что вы, мадемуазель Рене, они наверняка приедут с собственными слугами, — возразил старик. — Но это не имеет значения. Ведь я помню всех лошадей, что последние полвека стояли в этих денниках. Память об этих лошадях составит мне компанию до конца моих дней.

Ранним утром в день отъезда виконт спустился в конюшню повидать Ригобера по каким-то последним делам. Судомойка Анжелика стояла у подножия каменной лестницы, ведущей наверх, в ее комнатушку над конюшней.

— Господин виконт, — прошептала девушка. — Можно вас на два слова?

— Да, что у тебя, Анжелика? — нетерпеливо спросил виконт.

— Дело очень срочное, господин виконт, — отвечала девушка.

— Какое именно? Выкладывай, и побыстрее. У меня еще масса дел.

— Да, господин виконт, я понимаю, — дрожащим голосом сказала девушка. — И простите, что я вас задерживаю. Но видите ли… видите ли… мне надо кое-что вам рассказать… — Анжелика заплакала.

— Выкладывай, — сказал виконт. — У меня нет времени.

— Я в ужасном положении, сударь, — всхлипнула она. — Я жду ребенка. — И, словно в напоминание, она бросила взгляд на верхушку лестницы. — Вашего ребенка, господин виконт.

— Весьма бедственная для тебя ситуация, — сказал виконт, — и я очень тебе сочувствую. Однако я совершенно уверен, что ребенок не мой.

— Ну как же, сударь, конечно, ваш, — возразила девушка. — Вы были единственный. Первый и единственный.

— Нет, это совершенно невозможно, — ответил виконт. — Видишь ли, у меня не может быть детей. По этой причине у нас женой и нет собственных отпрысков. А теперь мне в самом деле надо поговорить с Ригобером. До свидания, мадемуазель. Желаю удачи!

Беспомощно заливаясь слезами, Анжелика протянула руку, будто желая удержать его, но виконт уже отвернулся. И не оглядываясь, поспешил прочь.

Позднее в то утро, когда семейство уже собиралось сесть в карету, чтобы отправиться на станцию, старуха Тата, горько рыдая, выбежала из кухни, обняла Рене и прижала голову девочки к своей пышной груди.

— Мадемуазель Рене! — сквозь слезы воскликнула она. — Не забывайте старых слуг, которые любили вас с самого рождения. Пишите нам хоть изредка. И приезжайте когда-нибудь навестить нас, если сможете.

Рене тоже расплакалась в объятиях Тата, и здесь, на этом месте, в этот миг кончилось ее детство.

Муж Тата, Адриан, погрузил оставшиеся чемоданы на крышу кареты, а потом оба они, вместе с консьержкой Матильдой, стояли во дворе, утирая слезы и махая вслед, когда семейство в последний раз выехало из Ла-Борн-Бланша; слуги хранили верность до конца, хоть и брошенные на произвол неопределенной судьбы.

Место не потеряла только мисс Хейз, она поедет с семейством в Париж, а затем в Египет, ведь, что ни говори, девочке нужна гувернантка.

Париж, Франция

Октябрь 1913 г

1

Хотя и вынужденные жить чуть скромнее, в разряд бедняков де Фонтарсы все же никак не попадали. Апартаменты в Париже — помещавшиеся на Елисейских Полях в доме № 29 и оттого прозванные «29-й» — занимали четыре этажа и состояли из восьми господских комнат с тремя ванными, а также из четырех комнат для прислуги. В нижнем этаже располагались два гаража. Виконт подумал обо всем, в частности, пригласил известного парижского декоратора Андре Карлиана, поручив ему отделать и обставить дом в стиле Людовика XVI, с камчатными шторами яркого лимонно-желтого цвета, столь любимого графиней.

Кроме того, Габриель нанял унылого английского дворецкого по имени мистер Браун, надзиравшего за слугами-суданцами. Члены семьи затруднялись с уверенностью сказать, сколько в доме слуг, ведь одеты все они были одинаково, в традиционные длинные рубахи и тюрбаны, и выполняли распоряжения с одним и тем же напряженным выражением почтительного внимания на лице, никогда не заглядывая в глаза, как и надлежит хорошо обученным слугам. На Рене эти суданцы с их подобострастными поклонами и расшаркиваниями наводили тоску, и она еще больше скучала по веселому, чудаковатому персоналу Ла-Борна, те хотя и были слугами, но притом оставались личностями. Дом Рене тоже не нравился, в нем царила какая-то мрачная, безликая атмосфера, желтые шторы матери и те не могли ее развеять.

Обескураженный провинциальностью гардероба графини и племянницы, виконт водил их за покупками к лучшим парижским кутюрье. Вкусы у Габриеля и графини не слишком совпадали, однако ж Габриель настаивал, что сам выберет им наряды.

— Я уже потеряла шесть килограммов, — сетовала графиня, — так что корсет мне больше не нужен. И я вполне могу влезть в эти смешные детские платья, какие ты для меня выбираешь. Ты одеваешь меня как ребенка, Габриель.

— Я люблю детей, дорогая, — отвечал виконт. — И юношеский покрой тебе к лицу… ты выглядишь… как бы это выразиться… моложе.

Однажды виконт устроил так, что отправился за покупками в дом моды Ланвен[3] с одной только Рене. Он пришел в восторг, когда тамошняя приказчица предположила, что девочка его дочь, и постарался соответствовать этому впечатлению. Рене действовало на нервы, что оба обращаются с ней как с ребенком и не дают себе труда поинтересоваться ее собственным мнением. Они выбрали для нее несколько платьев в пастельных тонах и одно темно-синее. Рене примеряла их перед зеркалом, а эти двое вертели ее точно куклу, пока у нее не закружилась голова. Под конец приказчица принесла итальянскую соломенную шляпу и кружевные панталоны с розовыми бантиками — отнюдь не во вкусе Рене.

— Это сейчас модно? — скептически осведомился виконт.

— О да, господин виконт, — уверила девушка. — Очень модно. У нас этот стиль называется «за мной, юноша».

Габриель нахмурился:

— А если я не желаю, чтобы юноши ходили следом за моей дочерью?

Приказчица заговорщицки улыбнулась и погрозила пальчиком:

— Такая прелестная девочка, как она, господин виконт. Боюсь, у вас не будет выбора.

— Вот тут вы ошибаетесь, мадемуазель, — ответил виконт. — Пожалуй, панталоны мы не возьмем.

2

Наутро Габриель за завтраком объявил, что на весь день уезжает с Рене в Версаль.

— Не поехать ли и мне с вами, — сказала графиня, которая отчаянно старалась лишить виконта всякой возможности побыть наедине с ее дочерью. — Такой чудесный день для прогулки за город.

— Ах, боюсь, вы забыли, дорогая, — сказал Габриель. — У вас нынче примерка платьев.

— Ничего страшного, перенесу на другой день, — ответила графиня.

— Вряд ли это возможно, — возразил виконт. — Если вы пропустите сегодняшнюю примерку, они не успеют дошить платья до нашего отъезда. Но для меня это прекрасный случай показать моей будущей дочери парижские достопримечательности. Думаю, нам пора. — Он встал из-за стола. — Идем, котенок, возьмем ради такой оказии «рено».

В радостном предвкушении целого дня наедине с дядей Рене быстро встала и подошла на прощание поцеловать отца. Она избегала смотреть на мать, чья обида ощутимо витала в воздухе.

Граф, по обыкновению, читал за завтраком газету — он перенял такую привычку у англичан — и оставил разговор без внимания, как все больше оставлял без внимания домашние происшествия вообще, особенно после переезда в Париж. После дьявольской сделки, заключенной с младшим братом, граф словно бы полностью отрекся от роли главы семьи и совсем отдалился от жены и дочери. Несколько раз в неделю он ужинал в своем клубе, часто с братом, и тогда графиня ужинала у себя в будуаре, а Рене и мисс Хейз — вдвоем в столовой. Граф возвращался под утро, пропахший коньяком и сигарами, дешевыми духами подружек и тяжелым русским одеколоном, который неизменно предпочитал всем прочим. Рене всегда просыпалась от этих утренних запахов на лестнице, радуясь, что ее любимый папà уже дома.

— До свидания, папà, — сказала она сейчас, целуя его. — Ты слышал? Я еду кататься с дядей Габриелем!

— Да-да, конечно, — сказал граф, отрываясь от газеты с привычно рассеянным видом. — Превосходная идея.

Стоял чудесный день в конце бабьего лета — синее небо, облака мягкие, пухлые, чистейшей белизны. Рене впервые ехала по Парижу в автомобиле и была очарована красотой города. Когда они ехали по Елисейским Полям к площади Этуаль, она напевала дяде популярную в то время песенку про девушку Каролину и ее новые лакированные башмачки.

Пение племянницы привело виконта в прекрасное настроение.

— Ты счастлива, мой цветочек? — спросил он, когда они проезжали мимо Триумфальной арки.

— Очень, дядюшка, — ответила Рене.

— Тебе не слишком скучно в «Двадцать девятом»?

— Да нет, не слишком. Но мне недостает Ла-Борна. Недостает слуг и сельского пейзажа. А в особенности моих животных.

— Надо подыскать тебе подружек, с которыми можно играть здесь в Париже.

— Подружек, чтобы играть? — фыркнула Рене. — Подружки меня не интересуют. И игры тоже. Я предпочитаю общество стариков. Они не такие нудные.

Виконт рассмеялся:

— По-твоему, я очень старый?

— Вовсе нет. По-моему, вы намного моложе, чем папà и его друзья.

— Спасибо. Милый комплимент, — сказал дядя Габриель. — А скажи-ка, малышка, как ты думаешь, твои родители здесь счастливы?

— Мамà скучает. Хотя она всегда скучает. Ей нечем заняться. Она могла бы найти себе дело, если бы интересовалась благотворительностью или помощью бедным. Но бедняки приводят ее в уныние. А у папà на уме только лошади да друзья. Нет, едва ли они здесь очень счастливы.

— Да, вот и я тоже так думаю, — согласился виконт. — Но ты, малышка, держишься дома так тихо, молчишь все время. Почему ты никогда не участвуешь в разговоре, не высказываешь свое мнение?

— Потому что никто его не спрашивает. В том числе и вы, дядюшка. Вы никогда не спрашиваете меня ни о чем, разве только люблю ли я вас и нахожу ли симпатичным.

Виконт от души расхохотался:

— Да, что правда, то правда. Видишь ли, у меня есть обо всем свое мнение, а чужое меня никогда особенно не интересовало.

— Скажи я, что думаю на самом деле, вы бы меня отшлепали, — сказала Рене.

Он опять рассмеялся.

— Наверно, так и есть! Ты боишься меня, малышка?

— Нет, с какой стати?

— Ну, я ведь мог бы тебя отшлепать, и вообще, все меня побаиваются.

— Но не я, — смело ответила Рене. — Я вас не боюсь.

Виконт обнял племянницу за плечи, притянул поближе к себе.

— Вот за это я тебя люблю. — Он поцеловал ее в уголок рта, по обыкновению лишь слегка коснувшись ее губ.

Оба долго молчали, сердце Рене билось учащенно, как всегда в непосредственной близости от дядюшки. «Интересно, он чувствует, как бьется мое сердце?» — думала она.

— Ты, наверно, проголодалась, — наконец сказал Габриель. — В Версале мы пообедаем в «Резервуаре». Шикарное заведение.

Виконт остановил «рено» близ ресторана, а когда они вышли из автомобиля, пригладил волосы Рене, подтянул чулочки и расправил платье.

— Так-то лучше, — сказал он, удовлетворенно глядя на нее.

— Вы обращаетесь со мной как с ребенком, дядюшка.

— Ты и есть ребенок, лягушоночек.

Виконт, казалось, знал в ресторане поголовно всех, и пока они шли за метрдотелем к столику, здоровался с друзьями и знакомыми, которые там обедали, иные вставали, чтобы обменяться с ним рукопожатием или обнять его. Рене больше, чем когда бы то ни было, чувствовала себя подле дяди ребенком и, несмотря на новенький городской наряд, по сравнению с этими элегантными парижанами казалась себе неотесанной деревенской девчонкой.

К ним подошла миловидная брюнетка. Рене узнала в ней одну из тех дам, что приезжали в Ла-Борн на охотничьи уикэнды; это была племянница англичанки по имени леди Уинтерботтом, принадлежавшей к тому же кругу, что и семейство де Фонтарс.

— О, здравствуйте, Софи, — сказал дядя Габриель, расцеловав женщину в обе щеки. Рене отметила, что виконт необычно взволнован. — Значит, вы вернулись в город. И как же прошло ваше… короткое пребывание за городом?

— Об этом, Габриель, я бы с удовольствием побеседовала с вами наедине, — сказала дама. И с откровенной неприязнью посмотрела на Рене. — Как я погляжу, виконт, вы теперь похищаете детей прямо из колыбели.

— Вы же помните мою племянницу Рене, — сказал виконт. — Скоро она станет моей приемной дочерью.

— Верно, я не сразу узнала ее, она так выросла. Как это похоже на вас, Габриель, удочерить такую прелестную малютку. — Она приблизила к нему лицо и тихо, со злостью прошипела: — Стыдитесь! Пенис как у осла — и связываетесь с маленькими девочками.

Виконт густо покраснел, не в состоянии даже ответить. Рене никогда не видела дядю в столь полном замешательстве. Он быстро прошел мимо дамы, за руку таща Рене за собой, как упирающегося ребенка. Метрдотель усадил их за угловой столик.

— Что она вам сказала, дядюшка? — спросила Рене.

— Ничего, — коротко бросил он. — Забудь ее.

— Что значит «пенис как у осла»?

— Ничего. Совершенно ничего. И не стоит повторять это кому-либо, в особенности родителям.

— Но что это значит? — настаивала она.

— Довольно вопросов. Делай, как я сказал, и забудь об этом!

— Ну, раз вы не хотите говорить, я спрошу у мисс Хейз, — упрямо сказала Рене. — Она объяснит. Мисс Хейз все знает.

Виконт наклонился над столом и заговорил тихо, сдержанным тоном:

— Слушай меня внимательно, юная барышня. Уверяю тебя, мисс Хейз не знает ответа на твой вопрос. И я запрещаю тебе обсуждать это с нею или с кем-нибудь другим. Ты меня поняла?

— Да, дядя, — ответила она, хотя горячность Габриеля лишь усилила ее любопытство, — я все поняла.

Как по волшебству, в этот миг перед ними возник официант с бутылкой шампанского в серебряном ведерке со льдом и двумя бокалами. Он мастерски откупорил бутылку и наполнил бокалы.

Виконт поднес свой бокал к губам Рене и уже мягче спросил: — Ты впервые пробуешь шампанское, малышка?

— Да, — отвечала она, сдерживая чих. — Пузырьки щекочут в носу!

Он рассмеялся:

— Выпей и загадай три желания.

Рене отпила глоточек из дядина бокала.

— Ладно. Загадала.

— Когда тебе сравняется шестнадцать, расскажешь мне, что ты загадала. И сбылось ли.

— К тому времени я забуду, чтó загадывала.

— В твоем возрасте ничего не забывают. Когда повзрослеешь, ты обнаружишь, что помнишь все об этом времени своей жизни. Каждую деталь. Память о юности — только она поддерживает нас на старости лет.

— Я никогда не состарюсь, — сказала Рене.

Дядя Габриель рассмеялся:

— Да, вот этой юношеской веры мне теперь больше всего недостает. И именно этой верой юность мне особенно дорога.

— Вы не такой уж старый, дядюшка.

— Ты любишь меня, моя красоточка?

— Как отца, — ответила она.

После обеда и шампанского виконт отправился с племянницей на прогулку в парк Версаля. Впервые в жизни Рене слегка захмелела, и они долго шли молча, держась за руки.

— Твоя маменька любит меня, — наконец сказал дядя Габриель. — Не понимаю, почему ты больше не любишь меня.

Шампанское развязало язык Рене, и она неожиданно выпалила:

— Я вас видела.

Виконт резко остановился.

— Ты о чем, дитя?

— Я видела вас и мамà. Вместе. Одних. Украдкой.

— Когда?

— Первый раз, когда мне было шесть. И много раз после.

— Где?

— В Ла-Борне, в гостиной. Я пряталась в египетском сундуке и подглядывала за вами.

Рене думала, что дядя прямо сейчас отшлепает ее, но вместо этого он сделал нечто совершенно неожиданное. Рассмеялся.

— Господи, — сказал он сквозь смех. — Господи, стало быть, ты не настолько невинный ребенок, как кажется!

— Я не ребенок, — повторила она.

— Да, это уж точно! После такого-то просвещения. И ты сурово осуждаешь меня и свою маменьку после всего, что видела?

— Нет. Мисс Хейв говорит, очень важно не осуждать других.

— Ты говорила об этом с мисс Хейв?

— Конечно, нет!

— И никому другому не говорила?

— Кому, по-вашему, я бы могла сказать такое? — спросила Рене. — Папà?

Дядя обнял ее, привлек к себе. Она почувствовала, как что-то твердое прижалось к ее животу.

— Я не хочу, чтобы ты танцевала с молодыми людьми, — прошептал дядя Габриель ей на ухо. — Ты теперь моя. Понятно? Я ревную мою девочку. — Он погладил ее по волосам. — У тебя губы как клубника, — пробормотал он, наклоняясь поцеловать ее; твердое пульсировало у нее на животе.

В «29-й» они вернулись в молчании. Проезжая мимо Триумфальной арки, виконт сказал:

— Когда приедем домой, не говори ни про шампанское, ни про ресторан и про Софи не упоминай. Не говори о наших объятиях и о нашем разговоре. Вообще, ни слова о Версале. Заключи этот день в своей памяти, девочка, в нашей памяти. Ты меня понимаешь?

Рене серьезно кивнула, чувствуя, что обладание этими секретами как никогда сблизило ее с виконтом.

3

На следующей неделе после поездки с виконтом в Версаль и всего за несколько дней до назначенного отъезда в Египет граф повел жену и дочь на балетный спектакль в Национальный театр на площади Оперы. Давали «Сильфиду», первый балет, какой вообще видела Рене, и у нее совершенно захватило дух, ведь танцовщицы были так грациозны и изящны, порхали по сцене, словно ангелы, в своих воздушных кружевных пачках, их ноги будто едва касались сцены, когда они танцевали, делали прыжки и кружились. Это зрелище разбудило у Рене желание самой стать танцовщицей, и после спектакля, когда вышла с родителями в фойе, она сказала:

— Папà, я бы хотела заниматься балетом. Вы найдете мне учителя в Египте?

Граф рассмеялся:

— Сожалею, малышка. Но сей род занятий не для людей нашего общественного положения.

— Почему?

— Потому что… — граф помедлил, потом нахмурился, будто не имел готового ответа на этот вопрос, — просто потому, что танцовщицы происходят из более низких по положению классов, чем мы, дорогая.

— Не понимаю, — сказала Рене.

— Поймешь, когда станешь старше.

Неожиданно наступила зима, и, когда они вышли из театра, на улице было холодно и сыро, падал первый в этом году легкий снежок, искрясь, словно крупинки стекла, в желтом свете уличных фонарей. Закутанные в зимние пальто, шарфы и меховые шапки, они еще сохранили частицу театрального тепла, и в этот миг, когда Рене шла между отцом и матерью среди парижского снегопада, ей чудилось, что они трое все же настоящая семья, счастливая семья.

Они направлялись к экипажу, который ожидал на бульваре, и тут к ним, протягивая ветхую соломенную корзинку, нерешительно приблизилась какая-то женщина в потрепанном шерстяном пальто.

— Сударь, сударыня, — сказала она, — помогите мелкой монеткой бедной больной женщине в такую холодную ночь.

— Она пьяна, — прошептала графиня. — Не давайте ей ничего, Морис.

В Париже постоянно сталкиваешься с городской беднотой — именно это вызывало у графини отвращение, и в иные дни она вообще не выходила из дома, лишь бы не видеть этих несчастных.

Граф, как бы защищая, обнял жену и дочь, и все трое ускорили шаги, стараясь не смотреть на нищенку. Но когда они торопливо шли мимо, женщина заговорила снова:

— Господин граф! — В ее голосе сквозило испуганное узнавание. — Это вы? В самом деле вы?

Граф остановился, обернулся к ней. Нищенка неуклюже сделала книксен, пала на колени у его ног, схватила руку в перчатке и попыталась поцеловать. Сама она была без перчаток, пальцы изуродованы артритом, кожа на опухших костяшках красная, потрескавшаяся. Граф отдернул руку.

— Простите меня, пожалуйста, господин граф, — сказала нищенка, — вы-то меня, понятно, не узнаете. — Она улыбнулась ему с восхищенным выражением, обнажив гнилые и отсутствующие зубы. — Господин граф, я — Элоиза… Элоиза Лафарж! Мы были знакомы несколько лет назад. Когда-то я здесь танцевала. Пока не повредила спину. Вы помните меня?

Граф, потрясенный, смотрел на женщину.

— Мне очень жаль, мадам, но боюсь, вы ошиблись. Я вас не знаю. Пожалуйста, встаньте! — Он наклонился, взял женщину за плечо, чтобы помочь ей подняться.

— Морис, не прикасайтесь к ней! — резко вскричала графиня. — Вы разве не видите, она пьяна. К тому же грязная. Можно подхватить бог весть какую заразу.

— Ах, вы совершенно правы, госпожа графиня, — виновато сказала женщина, с трудом встала и теперь сделала книксен перед графиней. — На меня ведь смотреть страшно, да? — Она отвела от лица космы грязных волос, торчащие из-под шерстяной шляпки. — Простите, пожалуйста, мой вид. Боюсь, я не успела принять вечернюю ванну. И ваша правда, выпила рюмочку-другую — чтоб не замерзнуть, знаете ли. Да и бедной моей спине на пользу. А это, верно, ваша дочка, — сказала она, повернувшись к Рене. — Какая прелестная девочка! Скажите мне, как ваше имя, дитя?

— Не говори с ней, Рене! — скомандовала графиня. — Морис, прошу вас, я очень замерзла, идемте!

— Сколько ж вам лет, деточка? — допытывалась нищенка.

— Извините, мадам, — сказал граф мягким беззлобным тоном. И чуть приподнял шляпу. — Нас ждет экипаж. Нам в самом деле пора идти.

— Да-да, конечно, — сказала женщина, без тени иронии, без тени горечи. — В такую холодную ночь госпоже графине надо быть дома, у теплого огня. Или принять горячую ванну. — Она снова повернулась к Рене и на удивление крепко схватила ее за плечо. — Какое красивое имя — Рене, — быстро сказала она, — думаю, вам четырнадцать. Родились летом девяносто девятого, июльское дитя, я бы сказала. Да, дитя двух столетий! — Она снова улыбнулась доброй улыбкой, странно вымученной из-за гнилых зубов, улыбкой, от которой Рене поежилась.

— Оставьте мою дочь! — потребовала графиня. — Морис, пусть она отпустит девочку!

Но Элоиза Лафарж не обратила на графиню внимания, придвинула лицо к Рене, и та учуяла запах спиртного.

— Какая же вы хорошенькая, почти совсем взрослая барышня. Вдобавок графиня, у которой вся жизнь впереди. Только представить себе… только представить.

— Отпустите меня, мадам! — Рене вырвалась из цепкой хватки нищенки.

— Извините нас, мадам, пожалуйста, — сказал граф. Он быстро снял перчатки и отдал их женщине. — Вот, возьмите. — Слазив в карман, он вытащил скомканные банкноты. — И это тоже. Возьмите. Мне очень жаль, мадам, что с вами все так скверно. Идемте, — сказал он жене и дочери, решительно подтолкнув их в сторону ожидающего экипажа.

— Вы очень добры, сударь! — крикнула Элоиза Лафарж им вдогонку. — Спасибо. Вы правы, барышня, что не желаете иметь ничего общего с такими, как я, вы-то сами такая благородная. Все правильно! Ваша маменька, графиня, хорошо вас воспитала, в самом деле! Браво, мадам графиня! Дитя! — воскликнула она вслед Рене. — Осмелюсь дать вам один совет: остерегайтесь крепких напитков! Они стали моей погибелью.

Упряжные лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, цокая копытами по мокрой мостовой, выдыхая в холодный ночной воздух клубы пара, снежинки таяли на их потных спинах. Граф помог жене и дочери сесть в экипаж, уселся сам, стукнул тростью в крышу и крикнул:

— Трогайте, сударь!

— Кто эта женщина, папà? — спросила Рене, когда кучер хлестнул вожжами лошадей и экипаж покатил прочь. Но девочка, разумеется, помнила имя Элоиза Лафарж, которое в детстве слышала в перешептываниях слуг.

— Никто, — ответил граф. — Никто.

— Вы правда когда-то были знакомы? — спросила она. — Откуда ей известно, сколько мне лет?

— Понятия не имею, — сказал граф. — Возможно, она в самом деле танцевала здесь когда-то. Возможно, я встречал ее много лет назад, за сценой после представления. Возможно, примерно в то время, когда ты родилась. Я так гордился, что хвастал всем и каждому. Однако ж, боюсь, эту несчастную я совершенно не помню.

— Почему же вы отдали ей свои перчатки? — не отставала Рене. — И деньги?

— Потому что пожалел ее, — сказал граф. — У меня много перчаток.

Рене посмотрела в окошко экипажа на женщину, которая все еще сгорбившись стояла под легкими снежинками. Она надела новые перчатки и провожала взглядом удаляющийся экипаж. Рене никак не могла совместить образ изящных, красивых, юных балерин, которых видела нынче на сцене, и эту пьяную нищую старуху с гнилыми зубами, в грязной одежде, пахнущую алкоголем. И решила, что женщина определенно лгала, не могла она быть одной из танцовщиц, одним из неземных ангелов, что порхали по сцене. Эти изысканные создания не старели, не дряхлели и не кончали уличными попрошайками; такое совершенно немыслимо. Да, женщина определенно лгунья и выдавала себя за танцовщицу лишь затем, чтобы придать своей никчемной жизни толику благородства и достоинства.

— Папà, — тихонько спросила Рене, — если дядя Габриель меня удочерит, я уже не буду графиней? Только виконтессой?

— Почему ты об этом подумала? — спросил граф.

— Я бы предпочла остаться графиней, — сказала Рене. — Это более высокий титул, чем виконтесса.

— Так или иначе, ты, милая, пока ни та ни другая, — отвечал граф. — Ты дочь графа, а вскоре станешь дочерью виконта. Однако фамильный титул перейдет к тебе лишь после смерти твоей матери, причем только если ты не выйдешь замуж. А для такой прелестной девушки это маловероятно. Впрочем, став дочерью дяди, ты сможешь стать виконтессой, но только если Габриель и Аделаида разведутся или если она умрет, причем опять-таки если твой дядя не женится снова, а ты не выйдешь замуж. Вот тогда ты можешь получить его титул.

Рене до сих пор смотрела в окошко экипажа на уменьшающуюся фигуру нищенки, и как раз в тот миг, когда они на повороте должны были исчезнуть из виду, та подняла руку в перчатке и слегка помахала вслед. Рене посмотрела на закутанную в теплый плед графиню, сидевшую напротив нее в уютном освещенном фонарем экипаже, щеки ее и кончик носа покраснели от холода, она тоже смотрела в окно, а неподвижность лица говорила, что она ничего не видела и не слышала ни слова из этого разговора. Рене подумала, что в этот миг ее мамà, замершая словно натура для картины Вермеера, выглядела на редкость красивой, и теперь она совершенно уверилась, что от неискоренимой зависти к своим знатным хозяевам слуги просто-напросто сочинили басню о ее незаконном рождении, что это не более чем лживые сплетни, какими простонародье не прочь скрасить свою убогую жизнь. И пожалуй, впервые в жизни Рене почувствовала, как в ней шевельнулось что-то вроде нежности к этой женщине, ее матери, графине.

Каир, Египет

Ноябрь 1913 г

1

Вечером 16 ноября 1913 года граф и графиня Морис де Фонтарс, их четырнадцатилетняя дочь Рене, ее английская гувернантка мисс Хейз и виконт Габриель де Фонтарс, направляясь в Каир, сели на парижском Восточном вокзале в поезд «Compagnie Internationale des wagon-lits et des grands express européens»[4].

Трепеща от волнения, Рене впереди всех спешила в вагон-ресторан, где элегантные официанты в перчатках, накрахмаленных белых куртках и черных брюках подавали пассажирам поздний ужин. Надраенная бронзовая и медная фурнитура мягко покачивающегося вагона поблескивала в неярком свете ламп, меж тем как за окнами исчезали огни Парижа, столики сверкали серебром приборов, хрусталем и тонким фарфором. Компанией владела итальянская фирма, и Рене с восторгом увидела в меню неведомые ей экзотические блюда, например спагетти с сыром пармезан. По поводу этого блюда граф, истый националист и ксенофоб, только проворчал:

— Будь осторожна, дочь моя. Итальянки потому такие толстые, что едят исключительно лапшу!

В своем волнении Рене под стук колес уснула воробьиным сном и проснулась задолго до завтрака. Большую часть дня граф сидел, уткнувшись в ту или иную из своих газет, а виконт занимался счетами плантаций. Графиня молча смотрела в окно на проплывающий мимо сельский пейзаж, мисс Хейз читала книгу о египетских древностях. Не в силах усидеть на месте и наскучив своим малоподвижным, необщительным семейством, Рене вышла из купе и стала бродить по коридорам, из одного вагона в другой, критически изучая попутчиков.

Под вечер они сошли в грязном и шумном портовом Бриндизи. Хотя виконт предупредил, что в неразберихе железнодорожной станции надо опасаться карманников, у мисс Хейз мигом стащили кошелек.

— Ничего страшного, — лукаво сказала практичная гувернантка. — Кошелек-то был пустой! Просто приманка! — Она хлопнула себя по пышному бедру. — Когда путешествую, я всегда держу деньги, паспорт и ценности в специальном поясе, который надеваю под корсет.

— Прекрасно придумано, мисс Хейз, — иронически усмехнулся виконт. — На свете не найдется более надежного места.

Небольшой конный экипаж доставил семейство к бриндизийским причалам, где они поднялись на борт судна, идущего в Египет. Дядя Габриель заказал для Рене каюту рядом со своей, тогда как граф с графиней водворились чуть дальше, тоже в соседних каютах. Мисс Хейз сослали вниз, на палубу для пассажиров третьего класса.

В первую ночь плавания виконт позвал племянницу к себе в каюту, чтобы она поцеловала его на сон грядущий. Он уже был в постели, укрытый одной лишь простыней.

— Присядь, малышка, — сказал он, указывая на край кровати.

Рене села рядом, и он ласково погладил ее по волосам.

— Дядюшка, на вас нет никакой ночной одежды, — нервно обронила она.

— Я часто сплю без одежды, — сказал он. — Тебе от этого неловко?

— Немножко, — призналась она.

— Не надо робеть, дитя. Между нами не должно быть секретов. Мы должны знать друг о друге все. Вот, — он взял ее руку, положил на простыню, — положи руку сюда.

Рене почувствовала, как под простыней что-то шевельнулось, будто проснулся живой зверек. Она отдернула руку.

— Я боюсь!

Виконт рассмеялся:

— Все хорошо, малышка. Он тебя не укусит. А теперь поцелуй дядю и иди спать.

— Маменька сказала, я попаду в ад, если позволю вам меня целовать. Дядьям грешно целовать племянниц.

— Чепуха, — сказал виконт. — Твоя маменька говорит неправду, потому что ревнует. Она любит меня и завидует твоей красоте и юности. Поэтому ты ни в коем случае не должна говорить, что происходит между нами. Твоя маменька может устроить нам большие неприятности. Ты меня понимаешь?

Рене кивнула.

— Один поцелуйчик в щеку. — Виконт притянул Рене к себе и легонько ткнулся губами ей в щеку. — А потом беги спать.

Поднялся ветер, и судно закачалось с борта на борт, морские волны заплескались об иллюминаторы.

— Ладно, — сказала Рене, — но только один.

Через два дня, после необычно бурного перехода через Средиземное море, семейство де Фонтарс ночью высадилось в Александрии. Заспанные они стояли на пристани, будто во сне, жмурясь от усталости, смешанной с жадным любопытством к этому новому миру непривычных звуков, красок и запахов. Мужчины, женщины и дети в просторных одеждах, тюрбанах и чадрах спешили мимо, переговариваясь на экзотических наречиях. В клетках щебетали, вопили, визжали птицы и разные животные, в том числе обезьяны, в загонах мычал рогатый скот, кричали ослы. Маленькие одноконные экипажи, телеги и фургоны громыхали по мостовой, колеса их скрипели и распевали на разные голоса. Но подлинно экзотичной была разлитая в мягком ночном воздухе Египта густая смесь запахов — словно марево, над городом висела густая мешанина запахов человеческого пота и животных, пустыни и моря, благовоний, терпкого древесного дыма, неведомых блюд, кипящих на кострах, и тысяч душистых специй.

— Идемте! — сказал граф, нещадно подталкивая жену и дочь. — Незачем уподобляться этакому семейству эмигрантов, только что сошедшему на берег!

— Но, папà, мы и есть семейство эмигрантов, только что сошедшее на берег, — возразила Рене.

Виконт был здесь в своей стихии и принялся командовать, заговорил по-арабски как местный уроженец, нанял фургон с кучером в тюрбане, который доставит семейство и багаж к расположенной неподалеку железнодорожной станции. Словно по волшебству, из толчеи возникли полдюжины носильщиков в черных рубахах с красными кушаками; размахивая руками и наскакивая друг на друга, они соперничали, кому грузить в фургон солидные кофры и саквояжи семейства. Де Фонтарсы не путешествовали налегке.

— Балек! Балек! — кричал виконт, яростно охаживая грузчиков стеком, чтобы хоть как-то укротить их судорожную толкотню.

— Ну да, — насмешливо обронил граф, — арабы, милые друзья моего брата!

Позднее, погрузившись в спальный вагон до Каира, семейство облегченно вздохнуло: здешняя железнодорожная компания принадлежала англичанам, что обеспечивало короткую передышку в своем кругу, а также цивилизованный покой после неприятно шумного прибытия в диковинную новую страну. Мисс Хейз особенно обрадовалась оттого, что в вагоне-ресторане подавали настоящий английский чай.

Наутро они прибыли в Каир, где на вокзальной платформе их встретил британский компаньон виконта доктор Лиман, невысокий загорелый человек со статью обезьяны, у которого руки густо поросли черными волосам, и те же волосы пучками торчали из ушей.

— О, господин виконт, это ваша дочка? — спросил доктор.

— Да, почти, — ответил виконт, бросив нежный взгляд на Рене.

— Да, я вижу сходство, — одобрительно заметил доктор Лиман.

Он уже собрал бригаду носильщиков, которые займутся багажом. Виконт держал племянницу за руку и вел ее сквозь толпу, граф, графиня и мисс Хейз шли следом. Карета с лошадьми, чья упряжь была увешана бронзовыми бубенчиками, сдала их у вокзала. Один из носильщиков помог графине подняться в карету, двое остальных пособили мисс Хейз, предварительно быстро обсудив по-арабски, как это сделать. В конце концов один из них подставил плечо под ее пышный зад и поднял в карету, заставив гувернантку издать забавное «ухх!» — то ли от возмущения, то ли от удовольствия. Остальные носильщики погрузили семейный багаж во второй конный экипаж.

Лошади тронулись, и под веселый перезвон бубенчиков экипажи покатили по шумному бульвару. Рене, точно завороженная, не сводила глаз с города за окошком. Как и во всех больших городах, то, что новоприбывшим казалось полной анархией и неразберихой, на самом деле подчинялось некоему подспудному порядку, собственному отчетливому ритму.

— Боже мой… — пробормотала графиня. — Какой хаос!

— Придется вам привыкать, дорогая, — сказал граф с напускным скучающим безразличием, почти не глядя в окно. — Таков теперь наш новый дом.

2

Дом виконта в Каире — назывался он «Розы» за пышные цветники, — оказался еще роскошнее, чем воображало семейство, — настоящий дворец с огромными комнатами и высоченными потолками, белые оштукатуренные стены увешаны громадными живописными полотнами и старинными египетскими гобеленами, которым, казалось бы, место в музейиой коллекции. Пол, выложенный полированным камнем, устилали дорогие персидские ковры, мебель сплошь из резного экзотического дерева. Грандиозный холл окаймляли по обеим сторонам каменные пьедесталы с античными бюстами и бесценными вазами, он вел к центральной лестнице с золочеными перилами. Рене представила себе египетскую царицу Клеопатру, как та, увешанная драгоценностями, в летящем белом одеянии, величественно спускается по ступеням, чтобы приветствовать возлюбленного, преклонившего колени внизу.

Рене и мисс Хейз поместились в смежных комнатах второго этажа, прямо напротив покоев виконта. Каждая из комнат, отделанных в английском стиле, имела собственную ванную — неслыханная роскошь.

Графу и графине отвели покои в противоположном крыле дома. Осмотрев комнаты, граф громовым голосом вскричал на весь коридор:

— Но, Габриель, что это значит?! Здесь нет биде.

— Совершенно верно, Морис, — со смехом отозвался Габриель, — но если вы не забыли, в вашем старом доме была одна ванная на всю семью. На случай, если вам захочется вымыть задницу, предлагаю просто принять ванну!

Букеты свежих цветов украшали в «Розах» каждое помещение, и коптская домоправительница, мадам Мезори, ежедневно их меняла. Маленькая, энергичная, деловитая женщина бегло говорила на нескольких языках, надзирала за персоналом, состоящим из призрачно-бесплотных слуг-суданцев, которые словно бесшумно летали по дворцу, всегда деликатно исчезая за углом или в дверном проеме, как раз когда кто-нибудь из семейства входил в комнату, и оставляя после себя лишь едва ощутимый аромат благовоний и что-то вроде тающего отпечатка своего присутствия.

В собственном доме виконт немедля упрочил свою позицию главы семьи и более ни в чем не уступал старшему брату, даже для виду. Каждый вечер за полчаса до того, как переодеться к ужину, Габриель приходил в комнату Рене. Там он инструктировал ее, наставлял, проверял ежедневные уроки, теперь уже полностью взяв на себя роль отца. Однажды граф и графиня заглянули в этот час к Рене и нашли свою дочь сидящей на коленях виконта, оба о чем-то шептались.

— Дочь моя, — заметил граф, — ты похожа на куклу чревовещателя.

— Я готовлю ребенка к роли главы моей деловой империи, — пояснил виконт.

— Я вижу, Габриель, — отвечал граф.

— О да, прелестно, — вставила графиня. — Мы четырнадцать лет воспитывали ребенка, чтобы теперь у дяди была кукла для игр.

— Невысокая цена за ее будущую финансовую безопасность, Анриетта, — сказал виконт.

— Вот как, Габриель? А я вот сомневаюсь, — отозвалась графиня.

Рене быстро усвоила, что дядя Габриель — суровый наставник. Хотя в Египте виконт возложил ее обучение на мисс Хейз, он выказывал особый личный интерес к ее успехам в арифметике, ведь эта наука представлялась ему куда более полезной для ее будущего, нежели изучение литературы, истории или искусства, которому отдавала предпочтение гувернантка.

— При всем уважении, виконт, — как-то раз сказала ему мисс Хейз, — я, конечно, признаю важность солидной подготовки по математике, однако пребывание в Египте дает мисс Рене чудесную возможность изучить великие пирамиды и фараонов, Рамзеса Второго и Третьего, а также посетить музеи и исторические памятники. Эта страна такая древняя, такая богатая историей. Математикой девочка всегда сможет заняться дома, во Франции.

— На дворе двадцатый век, мисс Хейз, — серьезно ответил виконт, — и в мире вот-вот начнется война. Никто гроша ломаного не даст за фараонов и пирамиды, и эти предметы не помогут ребенку управлять моими делами, когда придет время. Нет, будьте любезны сосредоточить усилия на арифметических уроках.

— Но, дядюшка, я не планирую становиться директором банка, — возразила Рене. По правде говоря, ей одинаково надоели и бесконечные рассказы мисс Хейз о мумифицированных фараонах, и дядины таблицы умножения. — На самом деле мне хочется посмотреть город, — добавила она, — прогуляться по улицам Каира, увидеть его людей.

— Это совершенно невозможно, дитя мое, — сказал виконт. — Слишком опасно. Ведь в прошлом году дочку шведского консула похитили прямо у входа в музей. Нет, тебе разрешается только кататься в карете, в сопровождении матери или мисс Хейз, причем обязательно с закрытыми занавесками. И выходить из кареты строго воспрещено.

Виконт был не из тех, кого можно ослушаться, особенно в его же доме, и ни мисс Хейз, ни Рене более не осмеливались возражать по поводу обучения или нарушать установленные им правила. Однако, несмотря на юный возраст, Рене уже начала понимать, как надо обращаться с дядей, вроде бы уступая его авторитарной натуре, но в то же время манипулируя им себе на пользу. Она знала, ему необходимо чувствовать свое могущество, необходимо, чтобы другие его боялись, и для удовлетворения именно этой потребности ему нужны женщины.

С раннего детства очевидица страстного романа дяди и матери, Рене знала и другое: чтобы завоевать виконта, нельзя создавать у него впечатление, что она любит его слишком сильно, в противном случае все закончится как для графини — ее отвергнут и оставят без внимания. Он из тех мужчин, кого легко одолевает скука, и самый надежный способ ему наскучить — плясать под его дудку. Рене стала думать о дяде Габриеле как о голубоглазом коте из персидских сказок «Арабских ночей», которые мисс Хейз читала ей упоительными каирскими вечерами. А о себе — как о соловье в клетке. Пока кот не может достать птичку, он бесконечно ею очарован и часами спокойно за ней наблюдает. Но стоит ему схватить птичку, он немедля ее убьет и тотчас же потеряет к ней интерес. В свою очередь соловей мирится с ролью пленника под защитой клетки, и ему ничего не остается, кроме как продолжать свои песни.

Вот точно так же в «Розах» Рене чувствовала себя пленницей. Сам Каир был для нее почти полностью под запретом. Ей разрешалось только смотреть на город из-за занавесок кареты, и она украдкой выхватывала лишь обрывки его безграничных сокровищ: огромные суетливые рынки и тысячи пестрых лавок; торговцев на ступенях отеля «Пастырь», продающих бирюзовые и янтарные бусы; заклинателей змей, повелевающих кобрами; попрошаек-мальчишек; мечети и храмы; проспекты и бульвары; толпы людей всех наций и вероисповеданий — европейцев, африканцев, арабов, мусульман, христиан и евреев.

Единственным местом, где Рене позволялось гулять одной, был окруженный стеной сад в «Розах», и все, что достигало до нее там из живого города, приносил знойный ветер пустыни — волнующий аромат дубленой кожи и навоза, плодородный запах Нила, а сверх того терпкий запах лимонных рощ на его берегах. И все же в клетке цветущего сада, возле белого дворца, укрытая средь вековых деревьев, под постоянным бдительным оком виконта, Рене, словно соловей, могла излить свое сердце в песне.

3

Чрезвычайно богатая английская чета, лорд Герберт и леди Уинтерботтом, проводившие часть года в своем французском поместье, владели также великолепным дворцом в Каире, под названием «Мена-хаус». Как в Париже, так и в Каире лорд Герберт состоял в тех же дворянских клубах, что и граф, и виконт де Фонтарс, а графиня поддерживала весьма дружеские отношения с леди Уинтерботгом.

Между Уинтерботтомами существовала, как тогда говорили, «договоренность». Лорд Герберт, изящный, безупречный господин с аккуратными усиками, дамский угодник, неплохо жил за счет солидного фамильного состояния жены, одного из крупнейших в Англии и Египте. В свою очередь леди Уинтерботгом пользовалась престижем и общественными привилегиями, которые обеспечивал ей титул мужа, и потому давала ему определенную свободу. Эта дородная женщина обладала практическим умом, отлично разбиралась в делах, зорко примечала чужие скандалы и не оставляла без внимания ни одну сплетню, серьезную или пустяковую.

В тот месяц, который семейство де Фонтарс перед отъездом в Египет провело в Париже, лорд Герберт тоже находился там и регулярно бывал в «29-м». Затем он последовал за де Фонтарсами в Каир и немедля возобновил привычку наведываться в «Розы». Скоро стало ясно, что его светлость страстно увлекся графиней и обхаживал ее на свой собственный хитроумный манер.

Несколько вечеров в неделю граф и виконт ужинали в клубе «Мохамед Али», частном мужском клубе, куда женщины, разумеется, доступа не имели. И лорд Герберт безошибочно являлся в «Розы» с необъявленными визитами именно тогда, когда мужчин не было дома, причем всегда выражал удивление, что принимает его одна графиня. Лорд Герберт обладал изысканными британскими манерами, носил превосходные костюмы с Савил-Роу[5] и обувь, сшитую на заказ фирмой «Джон Лобб лимитед»[6], а наведываясь к графине, никогда не забывал захватить свежие цветы.

Внимание его светлости льстило графине и занимало ее, ведь она все больше отдалялась от мужа и от любовника, уже в Париже и еще больше после переезда в Египет. Возможно, виной тому воздух пустыни, насыщенный пряными ароматами и древностью, а возможно, просто экзотическая атмосфера Каира, но европейцы почему-то вели себя здесь иначе, не слишком строго соблюдали, а порой вовсе забывали нравы и социальные условности своей родины.

Будто в насмешку над графом и виконтом, графиня, например, стала в Каире подкрашиваться — смелый и, как кое-кто считал, даже вульгарный акт личного тщеславия, на который она никогда бы не осмелилась во Франции. А невинный на первых порах флирт, когда она благоприлично принимала лорда Герберта в саду или в гостиной «Роз», быстро дошел до того, что в отсутствие мужа и Габриеля графиня начала — весьма шокирующе — принимать англичанина у себя в спальне. И даже по вечерам выходила с лордом Гербертом — открыто поужинать в ресторане, а потом танцевать с ним в каирских ночных клубах, откуда иной раз возвращалась в «Розы» лишь под утро.

Граф и графиня все больше жили в Каире каждый своей жизнью, однако, когда близкие друзья графа по клубу «Мохамед Али» стали упоминать, что видели графиню в городе с изящным англичанином, граф в конце концов как-то утром в саду «Роз» призвал графиню к ответу.

— Что все это значит, Анриетта? — рявкнул он. Такова была одна из самых любимых его фраз, предполагающая, что все имеет подспудное значение, каковое он намерен полностью выявить. — Я слишком долго закрывал глаза на ваше вопиющее поведение. Вы и лорд Герберт устраиваете очень большой скандал. В самом деле, вы делаете себя посмешищем. И меня тоже. И всю семью.

— Я полагала, вас обрадует, что лорд Герберт развлекает меня, Морис, — спокойно ответила графиня.

— С какой такой стати подобные вещи должны меня радовать, Анриетта? — спросил граф.

— Я наслышана о тосте, который вы произнесли в своем клубе, Морис. — Графиня подняла руку, как бы держа в ней незримый бокал, и изобразила громовой голос мужа: — «Выпьем, господа, за наших лошадей, за наших жен и за тех, кто их объезжает!»

— Что-что? — взревел граф. — Кто вам это сказал?

— Лорд Герберт, конечно, — отвечала графиня. — Мы очень смеялись, он и я.

— Мерзавец! — прогремел граф. — Как он посмел! — Разумеется, во всех дворянских клубах существовало негласное правило не разглашать тамошние доверительные высказывания и беседы, и прежде всего не посвящать в них женщин, особенно жен. — Какой воспитанный человек станет повторять такое даме?

— Мой вопрос, Морис, — сказала графиня, — о другом: прежде всего, какой воспитанный человек станет говорить подобные вещи о своей жене? Мы с лордом Гербертом вполне откровенно беседуем друг с другом обо всем. Он полагает, в семье меня недооценивают.

— Значит, это правда, Анриетта, лорд Герберт — ваш любовник?

— Почему вы спрашиваете, Морис? Хотите произнести тост о нем?

— Боюсь, вы не оставляете мне выбора, придется вызвать мерзавца на дуэль. Я потребую сатисфакции, это единственный способ восстановить честь семьи.

— Лорд Герберт — цивилизованный человек. Я искренне сомневаюсь, что он станет участвовать в дуэли. Кстати, муж мой, ваши дуэльные шпаги остались во Франции.

Возмущение графа как будто бы остыло, он вдруг заговорил ностальгическим тоном:

— Помните, дорогая, как я срезал мяснику кончик носа, когда он не выказал вам должного почтения?

Графиня рассмеялась.

— Разве можно об этом забыть! — уже мягче сказала она. — Этим вы раз и навсегда снискали в округе славу непревзойденного фехтовальщика. И с тех пор никто не смел бросить вам вызов.

— Конечно, я бы предпочел сразиться с лордом Гербертом на шпагах, — сказал граф. — Но, без сомнения, сумею добыть в Каире пару дуэльных пистолетов.

— Простите, Морис, это уже смешно. Мы с лордом Гербертом не более чем добрые друзья и наперсники. Он никогда не примет ваш вызов.

— В таком случае он не только негодяй, но и трус, — сказал граф. — И если не примет мой вызов, то выставит свою трусость на обозрение, что принесет мне почти такое же удовлетворение, как пуля, пущенная этому щеголю в монокль.

Поскольку жена была занята новым компаньоном, а дочерью завладел брат, граф вскоре наскучил жизнью в Каире. Без своих лошадей ему было почти нечего делать, и, несмотря на развлечения в клубе «Мохамед Али», он тосковал по Франции и старым друзьям, особенно по веселому приятелю детских лет Балу, которого, как бывало раньше, назначил бы своим секундантом на дуэли с лордом Гербертом. Так или иначе, однажды под вечер в кабинете граф заговорил об этом с братом.

— Боже милостивый, Морис, вы в своем уме? — воскликнул виконт. — Поверьте, я тоже не питаю к лорду Герберту большой любви. Но дуэль! Разве я не говорил вам, что пора шагнуть в двадцатый век? Господи, с годами вы словно идете вспять во времени, а не вперед.

— Я предпочитаю улаживать дела чести так же, как наши предки, — сказал граф весьма высокопарным тоном.

— Я совершенно уверен, египетские законы запрещают дуэли, — сказал виконт. — Так что, если вы убьете лорда Герберта, вам скорее всего предъявят обвинение в убийстве.

Но удержать графа было невозможно, он заручился на роль секунданта виконтовым дворецким из «Роз», смуглым, бородатым. грозного вида человеком по имени Аслан. В этом качестве Аслан лично доставил графский картель лорду Герберту в «Мена-хаус»:

Сэр, Ваше недостойное дворянина поведение по отношению к моей жене, графине Анриетте де Фонтарс, оскорбило честь этой леди, а равно мою честь и честь моей достопочтенной семьи. Дабы отомстить за ваш проступок, я вызываю Вас на дуэль на пистолетах в саду усадьбы «Розы» на рассвете в эту пятницу. Конечно, ожидается присутствие Вашего секунданта. Кроме того, я предлагаю Вам прибыть с фургоном, дабы по окончании означенного дела Ваше мертвое тело было без промедления доставлено в Ваши владения. Ожидаю Вашего незамедлительного ответа.

Искренне Ваш,

граф Морис де Фонтарс

— Боже мой! — удивленно сказал лорд Герберт дворецкому Аслану, прочитав послание. — Ужасно странно! Подождите здесь, любезный, я напишу ответ господину графу.

Немного погодя лорд Герберт вернулся и вручил Аслану свой личный конверт, запечатанный воском. Конверт был чин чином доставлен графу в «Розы», а он вышел в сад, где семейство угощалось послеобеденным чаем, вскрыл конверт с некоторой торжественностью и прочитал вслух следующее:

— «Мой дорогой Морис, я вполне уверен, что мы можем достичь обоюдно удовлетворительного решения означенной проблемы, не прибегая к средневековым практикам. Позвольте предложить Вам вместо дуэли встретиться завтра вечером в клубе за бокалом вина и обсудить все как цивилизованные люди. Ваш покорный слуга, лорд Герберт Уинтерботтом». Ха-ха-ха! Вот видите, Анриетта! — сказал граф, помахивая письмом. — Как я и ожидал. Что я вам говорил? Негодяй не принимает мой вызов!

— А я говорила вам, что лорд Герберт слишком джентльмен, чтобы участвовать в дуэли, — сказала графиня.

— Слишком джентльмен? Ха, слишком трус, так будет вернее. Уверяю вас, вот это, — он снова помахал письмом, — станет достоянием всего клуба! Ваш поклонник показал себя во всей красе! Ха!

Уладив следующим вечером дело семейной чести без кровопролития и действительно, судя по рассказам, за бокалом-другим дружеских коктейлей с лордом Гербертом, граф де Фонтарс решил первым отправиться в Армант, на плантации, где надеялся мало-мальски восстановить свой престиж помещика и хозяина.

4

Остальные члены семьи после отъезда графа вздохнули с облегчением. Его шумная раздражительность и постоянные сетования на каирскую жизнь — отсутствие биде, нелюбовь к арабам, пища, поведение жены, дочери, брата и многое другое, малое и большое, вызывавшее неодобрение графа, — весьма всех утомили.

Теперь, когда муж уехал, графиня могла видеться с лордом Гербертом в любое время, что доставляло ей удовольствие хотя бы отчасти, как средство поддразнить виконта. Что до Габриеля, то с отъездом брата он мог полностью сосредоточиться на своих новых отеческо-дочерних отношениях с Рене.

Вечером после отъезда брата виконт зашел в комнаты Рене и мисс Хейз и велел гувернантке нарядить его племянницу в одно из синих платьев, которые купил ей в Париже в тот день, когда они вдвоем ходили за покупками к Ланвен.

— Я решил поехать с дочерью на ужин к леди Уинтерботтом, — объяснил он. — Пора представить ее каирскому обществу.

В карете дядя Габриель пригладил волосы Рене и с похвалой посмотрел на нее:

— Ты хорошеешь с каждым днем. Я горжусь моей дочкой.

— Мамá будет в ярости, узнав, что вы возили меня сюда, — сказала Рене, когда карета свернула на подъездную дорожку «Мена-хауса».

— А какое мне дело, чтó думает твоя мать? — ответил виконт. — Ну вот, приехали. Иди так, как я тебя учил. Не бегом и не вприпрыжку.

— Я не ребенок, дядюшка.

«Мена-хаус» оказался даже больше и роскошнее, чем «Розы», но у Рене не было времени любоваться им, ведь, едва только они вошли, у нее возникло пугающее впечатление, будто все взгляды устремлены на нее. Леди Уинтерботтом встретила их улыбкой и с легкой иронией сказала Габриелю:

— Как умно с вашей стороны приехать с дочерью, виконт. А где сегодня ее маменька?

— Дома, боюсь, у нее болит голова, — солгал Габриель.

— В самом деле? — Леди Уинтерботтом издала короткий циничный смешок. — Забавно. Лорд Герберт нынче тоже в отлучке. Видимо, предпочел поужинать в клубе, а не у меня. Однако, господин виконт, вы будете рады узнать, что моя племянница Софи Корде только что неожиданно приехала в Каир и проведет нынешний вечер с нами. Мне известно, что ей очень хочется повидать вас. — Леди Уинтерботтом заговорщицки понизила голос: — Полагаю, она хочет безотлагательно обсудить с вами некую личную новость.

В этот самый миг Рене, с интересом и одновременно с ужасом глядя на прочих элегантных гостей, заметила Софи, которую последний раз видела в версальском ресторане.

— Прошу прощения, — сказала леди Уинтерботтом. — Я должна встретить других гостей. Господин виконт, пожалуйста, угощайтесь шампанским и общайтесь с друзьями.

— Несносная старая ведьма, — тихонько пробормотал виконт, когда леди Уинтерботтом отошла.

— Дядя, — прошептала Рене. — Она вон там, у стены. Эта Софи, она смотрит на нас.

— Да, знаю, я заметил. Не обращай внимания и не смотри на нее.

— Что она здесь делает?

— Гостит у тетки. Я же сказал, перестань смотреть на нее.

— Она приедет с визитом в «Розы»?

— Отнюдь. Ее не приглашали. Не тревожься.

— Вы опять будете заниматься с ней любовью? — выпалила Рене.

— Что ты сказала, дитя?

— Я знаю, она была вашей любовницей. По крайней мере, одной из.

— Моя любовная жизнь тебя не касается, барышня. Отшлепаю за такие речи!

— Только не здесь, дядюшка, пожалуйста! — испугалась Рене.

Виконт рассмеялся:

— Ты прелесть. Ладно, подожду до возвращения домой.

Рене изо всех сил старалась не смотреть на Софи, но та в течение всего ужина глаз с нее не сводила. В конце концов Рене собралась с духом и перехватила ее взгляд. И ее сразу же захлестнуло странно победоносное ощущение, просто оттого, что она здесь, сопровождает дядю и, стало быть, имеет некое право собственности, имеет полномочие. Еще совсем девочка, Рене почувствовала свою природную силу и превосходство. Инстинктивно осознала, что в конечном счете миром, где формально правят мужчины, властвует женщина и что ее выживание и процветание зависят от умения манипулировать этим миром, использовать его силу в своих интересах.

Мимоходом кивнув Софи и обменявшись с нею любезностями в компании других, Габриель весь вечер ловко избегал разговора наедине. Вскоре после ужина он распорядился подать карету и поспешно увел Рене.

— Ты превосходно сыграла свою роль, дочь моя, — сказал он. — Отныне я всегда буду брать тебя с собой. Ты защищаешь меня от гарпий!

5

На следующий же день Софи Корде появилась у дверей «Роз», где ее встретил привратник, тучный лысый евнух в белых одеждах по имени Омар.

— Я пришла повидать господина виконта де Фонтарса, — сказала Софи. — А также мадам графиню де Фонтарс, если она дома.

— Как о вас доложить, мадемуазель? — осведомился Омар; голос у него был до странности тонкий, а лицо — розовое и пухлое, как у огромного младенца.

Софи вручила Омару свою визитную карточку.

— Вы договаривались с господином виконтом о встрече, мадемуазель? — спросил привратник, изучая карточку.

— Нет, однако полагаю, виконт тем не менее ожидает меня, — ответила она.

— Прошу за мной, мадемуазель. — Омар слегка поклонился.

Он провел Софи в переднюю, где ее немедля окружили дворецкий Аслан и трое из его мрачноватых суданских клевретов, умело ограждавших виконта, в частности от неугодных посетительниц, которые регулярно вереницей тянулись в «Розы». По установленным в доме правилам, без разрешения виконта ни одну не допускали дальше передней.

Графиню, Рене и виконта Омар застал в саду, где они на английский манер пили послеобеденный чай.

— Прошу прощения, господин виконт, — сказал евнух. — К вам посетительница… — Он протянул хозяину карточку Софи. — Дама просит также повидать госпожу графиню.

— Я скоро подойду, Омар, — отвечал виконт. — Будь добр, скажи Аслану проводить мадемуазель Корде в салон. Но сообщи ей, что графине нездоровится. — Он встал и обернулся к графине: — Простите, дорогая. Я ненадолго.

— Нет, Омар. — Графиня встала. — Я встречусь с молодой дамой. Весьма любопытно узнать причину ее визита. В самом деле, отчего бы нам не принять ее всем вместе. Идем, Рене, думаю, для тебя это будет весьма поучительно.

Семейство расположилось в салоне, и Аслан с суданцами препроводили туда Софи, окружив ее так, будто эскортировали арестанта.

— Как приятно вновь видеть вас, дорогая, — сказала графиня с фальшивой учтивостью. — Ваш дядюшка, лорд Герберт, сообщил мне о вашем неожиданном приезде в город. Чему же мы обязаны удовольствием вашего визита?

— Давайте оставим любезности, — резко бросила Софи. — Я здесь, потому что родители выгнали меня из дома.

— О, как это огорчительно, — сказала графиня. — Хотя я не понимаю, при чем здесь мы.

— Вот как? Что ж, с вашего позволения, Анриетта, я вам объясню. — Софи извлекла из ридикюля карточку, по обычаю того времени сделанную фотографом, и обернулась к дяде Габриелю: — Я подумала, быть может, вы захотите увидеть фотографию вашего сына, Габриель. — Она протянула ему карточку. — По-моему, сразу видно, как он похож на вас.

Виконт взял фотографию, сделал вид, будто рассматривает ее.

— Боюсь, Софи, это совершенно невозможно, — сказал он. — Однако не могу не признать, некоторое сходство я усматриваю — правда, не со мной. В самом деле, мадемуазель, ваш сын как две капли воды похож на вашего близкого друга, лейтенанта Жуслена. Взгляни, Рене, ты узнаешь в этом ребенке черты Жуслена?

Лейтенант Жуслен был красивый молодой холостяк, который порой участвовал в охотах и балах в Ла-Борн-Бланше и некогда имел романтическую связь с Софи. Рене взяла фотографию из рук виконта, сознавая, что ей подали реплику и надо сыграть свою роль в этой небольшой домашней драме. Она взглянула на фото и поразилась правоте слов Софи: насколько это возможно для младенца, мальчик был удивительно похож на ее дядю Габриеля. Тот же нос, глаза, даже ямочка на подбородке. Рене задумчиво кивнула и посмотрела на Софи с легкой усмешкой.

— Вне всякого сомнения, — сказала она. — Определенно лейтенант Жуслен. Просто его портрет. Смотрите, у вашего ребенка такое же родимое пятнышко подле глаза.

— Ах ты… — тихо прошипела Софи, — мерзкая маленькая ведьма. — Она выхватила у Рене фотографию.

— Вот видите, мадемуазель, — сказал виконт холодным ровным голосом. — Боюсь, вы напрасно проделали столь долгий путь. Мне очень жаль, что родители выгнали вас. Но все-таки женщине не стоит заводить ребенка вне брака… особенно если у нее… как бы поделикатнее выразиться… больше одного… близкого друга. Боюсь, мы в самом деле ничем не можем вам помочь.

Софи обернулась к графине, протянула ей фото:

— Посмотрите на фотографию, Анриетта. Пожалуйста. Вы увидите сходство. Габриель старается выставить меня шлюхой, но с Жусленом у меня ничего не было. Отец моего ребенка — виконт.

Габриель едва заметно кивнул Аслану — дворецкий шагнул к Софи, взял ее за локоть, а суданцы сомкнулись вокруг нее.

— Прошу прощения, мадемуазель, — почтительно сказал Аслан с легким поклоном.

— Разве вы не видите, Анриетта? — умоляюще вскричала Софи. — Разве не видите, что происходит? Эта ваша ведьмочка вовсе не четырнадцатилетний ребенок. Это тигрица, защищающая своего самца. Раскройте глаза. Она молода и красива; Габриель возьмет ее к себе в постель, если уже не взял. А вас вышвырнет за дверь, как вышвырнул меня. — Софи разрыдалась.

— Мне очень жаль, мадемуазель, — сказал Аслан, по-прежнему деликатно держа Софи за локоть. — Но боюсь, я должен вывести вас вон.

— Анриетта, прошу вас! — умоляла Софи. — Мне нужна ваша помощь, моему сыну нужна ваша помощь. Ему нужно имя отца. Я приехала лишь затем, чтобы просить вас об этом. Пожалуйста, помогите мне!

Но Аслан и его суданская фаланга уже выводили рыдающую женщину из комнаты.

После ухода Софи в салоне долго царило молчание, все слушали затихающие вдали рыдания.

— Это чудовищно, Габриель, — наконец тихо сказала графиня. — И ведь это правда, верно?

— Не волнуйтесь, дорогая, — успокаивающе сказал виконт. — Все это ложь, злобная ложь отчаявшейся женщины. Ее ребенок не от меня. Это совершенно исключено.

— Я не об этом, — сказала графиня. — Конечно же, ребенок ваш, Габриель. Мы все это знаем. Я имела в виду другое: она сказала о Рене правду, верно?

— Что? Разумеется, нет! Смешно! — запротестовал виконт. — Я люблю вашу дочь как свою собственную. И не более того.

— Все, что она сказала, чистая правда, — сказала графиня. — Я делала вид, что это не так, пыталась пропустить мимо ушей, но все время знала, что это правда.

— Дорогая, вся наша семья должна здесь объединиться, — сказал виконт. — Софи, безусловно, предъявит мне претензии, сомневаться не приходится. Я богат, и она с удовольствием потребует некую часть моего состояния для своего незаконного сына. Однако вся на свете ложь, слетающая с губ озлобленной, неразборчивой женщины, по сути соблазнительницы, стремящейся разрушить нашу семью, не должна коснуться нас, не должна рассорить нас друг с другом… А теперь я хочу сообщить вам кое-что очень важное, — продолжал виконт уже веселым тоном, раз навсегда поставив точку в проблеме Софи Корде и ее визита. — Весь день намеревался сказать вам, что недавно принял решение; мы отправимся в Армант раньше, чем планировалось, точнее послезавтра. Так что не будем терять время. Начинайте сборы прямо сейчас.

И графиня, и Рене прекрасно понимали, что Габриель поменял свои планы сию секунду, под влиянием ситуации, чтобы сбежать от присутствия Софи в Каире и чтобы избавить их от ее обвинений. Обе понимали, что Габриель, вне всякого сомнения, отец незаконнорожденного. Но к несчастной женщине ни мать, ни дочь не испытывали ни малейшей симпатии и жалости, лишь убийственное презрение. Несмотря на напускное высокомерие, Софи была женщина слабая, неразумная, неразборчивая в любовных связях, непредусмотрительная, не подумавшая обезопасить свое будущее. В результате она пошла на окончательное унижение, непрошено заявилась в «Розы», умоляя об имени для своего незаконного сына, и что же — ее выставили за дверь как попрошайку. Она получила по заслугам. Папà прав, думала Рене, все женщины дуры. Он сотни раз это твердил. Но она дурой не будет.

— Послезавтра, дядя Габриель? — переспросила Рене, уже оставив сей инцидент в прошлом. — Как же нам успеть собраться к сроку? У мисс Хейз будет истерика!

Рене пришла в восторг, что они поедут на плантации, ей надоела затворническая жизнь в Каире, она жаждала новых приключений.

Наутро, когда Рене и мисс Хейз занимались сборами, виконт зашел к ним и сказал мисс Хейз, что хочет поговорить с дочерью наедине.

— Да, конечно, господин виконт, — отвечала гувернантка. — Мне все равно надо повидать мадам Мезори по поводу нашего багажа, так что я спущусь вниз.

Она ушла. Габриель наклонился, приблизил лицо к Рене, коснувшись губами ее губ.

— Я должен кое-что тебе сказать, дорогая. И хочу сказать это с глазу на глаз. Я только что вернулся от французского консула. Бумаги об удочерении подписаны. Отныне ты моя дочь. Моя настоящая дочь! — С этими словами виконт заключил свое новообретенное дитя в объятия и крепко прижал к себе. Рене тоже обняла его, чувствуя крепкий запах одеколона приемного отца и уже привычно чувствуя на животе что-то твердое.

— Ты рада, что поедешь в Армант, малышка? — шепнул он, отпуская ее.

Рене взяла его руку в свои, поцеловала.

— Да, дядя, очень-очень рада.

— Нет-нет, не «дядя», — поправил он. — Теперь ты должна называть меня «папá».

Рене рассмеялась:

— Не могу. У меня уже есть папá.

— Да, пожалуй, верно, — сказал виконт. — Но и называть меня дядей ты уже не можешь.

— Тогда я буду звать тебя просто Габриелем, — гордо предложила она. — Как взрослая!

— Отлично, — согласился виконт. — В Арманте ты повсюду будешь со мной, дочь моя. И я научу тебя всему, что касается управления плантациями. Дважды в неделю мы будем вместе объезжать владения. Они огромны и тянутся от западного берега Нила до пустынных дюн на горизонте. Целый день верхом, ночевать будем в отдаленных хижинах, а иногда и в сурадеках — палатках из искусно расписанного египетского хлопка. Вот увидишь, дорогая, это будет большое приключение.

Глаза у Рене загорелись, и она широко улыбнулась, предвкушая романтические скачки верхом в компании дяди целый день и ночевки в палатках. Но затем у нее возникла другая мысль.

— А мамá тоже будет с нами? — спросила она.

— Нет, конечно, — сказал Габриель. — Только ты и я, малышка.

И Рене ощутила огромное удовлетворение: за последние два дня она победила двух соперниц — сначала Софи, а теперь собственную мать. Она стала дочерью виконта, бесспорной царицей в этом дворце.

Армант, Египет

Декабрь 1913 г

1

Прохладным утром в начале декабря 1913 года семейство де Фонтарс покинуло Каир, отправившись вниз по Нилу в расписанной золотом дахабийе, египетском судне с жилыми каютами, нанятой у лондонской фирмы «Томас Кук». На широкой речной глади кишели десятки других судов, барж и мелких посудин — паруса под лихим углом, лодочники монотонно перекликаются нараспев.

Умытые и надушенные, причесанные и одетые в лучшие свои наряды, графиня, виконт, мисс Хейз и Рене сидели в креслах на палубе, словно персонажи на парадном пароме, которым положено помахивать рукой крестьянам на берегу. А здешние крестьяне, феллахи, трудились на полях, ведрами набирали воду из реки, чтобы поливать растения, другие же, менее прилежные, просто сидели на корточках, в своих тюрбанах и просторных одеждах, невозмутимо наблюдая за течением реки. Река несла свои воды мимо глинобитных хижин деревень, мимо женщин в черном, с лицами, скрытыми под густой вуалью, они готовили пищу на очагах под открытым небом, голые ребятишки играли на пыльных улицах. Кое-кто из местных благоволил взглянуть на проплывающую дахабийе, но в их спокойных, непостижимых взглядах не было зависти, лишь вечное крестьянское безразличие, полученное по наследству от многих поколений предков, которые в свое время вот так же наблюдали, как мимо проплывают цари и царицы, завоеватели и захватчики, оккупанты и побежденные.

Вечером после ужина Габриель преподнес Рене сюрприз — подарил джеллабу[7], украшенную чудесной вышивкой.

— Отведите мою дочь к себе в каюту, мисс Хейз, — сказал он, — пусть она примерит. А потом возвращайтесь ко мне, для оценки. Ступайте с ними, Анриетта, помогите мисс Хейз.

В каюте мисс Хейз помогла Рене надеть джеллабу, меж тем как графиня сидела в кресле, наблюдая за ними с легкой скукой, с кротким смирением.

— Как вам, мамá? — спросила Рене, повернувшись по кругу. — Нравится?

— Думаю, виконту наверняка понравится его куколка в новом платье, — ответила графиня, устало вставая. — Пожалуй, я пойду к себе.

— Так я и думал, — сказал Габриель, не обращая внимания на отсутствие графини, которая молча ушла к себе. — Сидит превосходно! Ты чудесно выглядишь, дочь моя. Ей к лицу, не так ли, мисс Хейз?

— О да, виконт, — ответила та.

— Нынешний вечер дочь проведет со мной, мисс Хейз, — сказал виконт. — Вы свободны.

— Прекрасно, господин виконт. — Мисс Хейз сделала книксен.

Чтó знала мисс Хейз, эта внешне деликатная и столь же невозмутимая англичанка, об отношениях между дядей и племянницей? Она достаточно долго жила в семействе де Фонтарс и, хорошо изучив их социальное окружение, в глубине души пришла к выводу, что французам, в частности французской аристократии, присущи моральные отклонения. Но собственные, по-британски незыблемые, моральные устои и столь необходимая всем хорошим слугам способность как бы не замечать поведение хозяев не позволяли ей даже самой себе признаться, что у нее на глазах происходит совращение.

— Что ж, доброй ночи, сударь, — сказала гувернантка. — Доброй ночи, дитя. — И она тихонько закрыла за собой дверь.

— Ты чудо как хороша, — сказал Габриель. — Иди обними меня.

Вновь наедине с дядей Рене чувствовала, как сильно бьется сердце.

— Я твой отец, — сказал Габриель, — Имею полное право. Поди сюда.

В своем новом платье, зардевшись как стыдливая невеста в брачную ночь, Рене подошла к Габриелю и ласково обняла его.

— В полнолуние мы вместе отправимся смотреть пирамиды, — прошептал он и, должно быть чувствуя, что она дрожит, добавил: — Тебе холодно?

— Нет.

— Ты боишься?

Она не ответила.

— Дорогая моя дочка, — смеясь, он поцеловал ее в щеку, — теперь тобой командую я. Не надо бояться, просто слушайся меня. И усни в моих объятиях.

— Где ты спала этой ночью? — спросила графиня Рене наутро за завтраком в кают-компании.

— В каюте Габриеля, — честно ответила та.

— Вот как, он теперь просто Габриель?

— Да, потому что он мой отец, — объяснила Рене. — Я больше не могу называть его дядей. А поскольку отец у меня уже есть, я не могу звать его папá. И мы договорились, что я буду звать его Габриелем.

— Так можно называть любовника, — заметила графиня.

— Как вам угодно, мамà.

На пристани в Арманте семейство встречал конный экипаж и три повозки для багажа, запряженные осликами. Среди багажа были два ящика со всеми десятью томами «Тысячи и одной ночи» в классическом английском переводе сэра Ричарда Бартона; Габриель позволил мисс Хейз взять книги из его библиотеки в «Розах», чтобы она продолжала читать их вместе с Рене.

Расположенный на отлогой возвышенности над пышной зеленью нильской дельты, на фоне белых песчаных дюн, дом виконта подле плантаций Арманта был построен в стиле арабского дворца. Издали он выглядел как маленький город на горизонте, белые стены и ряд сводчатых кровель сияли, точно пустынный мираж, окруженные глинобитными стенами с острыми гвоздями поверху — «для отпугивания варваров», как пояснил виконт. Сейчас, когда караван въехал в ворота и приближался к дому, Рене казалось, будто она сама персонаж арабской сказки.

Граф Морис де Фонтарс ожидал семью перед дворцом, выглядел он необычно поздоровевшим и окрепшим, уже постройнел и загорел после недолгого пребывания на плантациях. Вдобавок он явно повеселел, встретил жену и дочь с непривычной теплотой и нежностью, словно и правда стосковался и был рад их приезду.

— Вижу, жизнь в египетской провинции вам по душе, брат мой, — заметил Габриель. — Вы прекрасно выглядите.

— Я заставил феллахов работать на хлопковых полях, как никогда раньше, Габриель, — гордо сказал граф. — Должен признать, они весьма стараются порадовать нового хозяина.

— Прекрасно, Морис. Вы всегда лучше ладили с крестьянами, нежели я.

Граф обернулся обнять дочь.

— Ах, вот и она, дочка двух отцов! — беззлобно воскликнул он. — Как же я рад видеть мою малышку.

— А я вас, папà, — сказала Рене, заключая его в объятия и на миг вновь ощущая в этом единении семейную солидарность — промельк мысли, что даже если их не назовешь в точности нормальной семьей, то, по крайней мере ненадолго, вполне можно счесть счастливыми.

Внутреннее убранство в Арманте было еще богаче, чем в «Розах»: тяжелые алые драпировки на окнах, огромные помещения, обставленные роскошными мягкими диванами и креслами, круглые столики с резным иероглифическим орнаментом, огромные венецианские зеркала и узорные турецкие ковры, устилающие полированный каменный пол. Высокие сводчатые потолки, иные с экзотическими плафонами, изображающими пейзажи, батальные сцены и небесную славу, создавали иллюзию, будто живешь под огромным расписным небом.

Рене и мисс Хейз поместились в соседних спальнях, разделенных общей ванной. Как и в «Розах», огромные окна их комнат выходили в сад, где росли фиговые, апельсиновые, грейпфрутовые и лимонные деревья, а также всевозможные экзотические травы и цветы, оттуда веяло густым ароматом жасмина, смешанным со сладкой терпкостью перца. Все здесь было новым и чужим, включая пустынный пейзаж, который простирался за широкой плодородной поймой Нила и вдали от стен дворцового оазиса казался беспредельным, один только ветер играл в текучих волнах песчаных дюн.

2

Через несколько дней после приезда в Армант, как раз когда Рене вечером засыпала, к ней в комнату зашла мамà. Графиня выглядела бледной и озабоченной. Села на краешек кровати.

— Ты счастлива в Египте, Рене? — спросила она.

— Да, мамà, а что?

— А Габриель? Ты знаешь, почему он так увлечен тобой?

— Потому что он мой отец?

— Твой отец? О-о, я тебя умоляю, — сказала графиня хриплым от презрения голосом. — Он часто тебя целует?

— Никогда, — солгала Рене.

— Он говорил, что собирается жениться на тебе?

— Что? Нет, никогда! Это бред!

— Почему ты против меня? — спросила графиня.

— Я не против вас, мамà. Я вообще не против кого бы то ни было.

— Что ж, возможно, так и есть, — кивнула ей мать. — В этом смысле ты похожа на Габриеля. Вам обоим совершенно наплевать на других, вы не за и не против. Вы думаете только о себе. И заключаете союзы только в собственных эгоистических интересах. Вы на самом деле под стать друг другу.

Графиня встала и, словно призрак, выплыла из комнаты. Рене уткнулась головой в подушку, размышляя о том, что план, несколько лет назад задуманный ею, маленькой девочкой, в конце концов принес плоды: она успешно предотвратила развод родителей и не дала матери выйти за Габриеля. И украла дядю у матери. Испытывая некоторое холодное удовлетворение от этого достижения, она вовсе не ощущала к графине личной неприязни. Даже признала, что, возможно, та права. Она и Габриель очень похожи, и пожалуй, им обоим и правда наплевать на всех остальных.

Рене лежала в постели, размышляя обо всем об этом, и уже начинала дремать, когда ее разбудил шепот Габриеля:

— Спишь? Мне показалось, я слышал голос твоей матери. Что она тебе говорила?

— Ничего, — ответила Рене. — Ничего она не говорила. Народ входит в мою комнату и выходит, будто на вокзале. Вы шпионите за мной?

Внезапно Габриель схватил ее за плечи и начал трясти.

— Лживая маленькая ведьма! — шипел он. — Я выбью из тебя эту скрытность. Ты таишься от меня. Ничего мне не говоришь. Выкладывай, что она тебе сказала!

Рене уже кое-что усвоила касательно резких перепадов дядина настроения и спокойно ответила:

— Она говорила то же, что и всегда, что нам с вами на всех наплевать. Отпустите меня, пожалуйста. Мне больно.

Как всегда, виконтова злость ушла так же быстро, как и возникла.

— Что ж, пожалуй, она права. — Он отпустил Рене. — Пожалуй, потому-то мы и понимаем друг друга. Надень джеллабу и приходи ко мне в комнату. Хочу пообниматься с тобой.

— Нет. Вы хотите побить меня.

— Ну что ты, малышка.

Рене тихонько прошла следом за Габриелем через холл и забралась в его постель. Он был в пижаме и лег рядом, прижав знакомое затвердение к ее бедру. Уткнулся лицом в волосы племянницы, притянул ее к себе.

— Ах, как чудесно ты пахнешь, — шепнул он.

Потом Рене уснула, а когда наутро проснулась, Габриель уже ушел и на ее руке красовался новый золотой браслет.

К тому времени, когда Рене спустилась завтракать, граф успел уехать на плантации, мамà и Габриель были в столовой одни.

— Очень важно, чтобы вы поняли, Анриетта, — говорил Габриель, когда Рене вошла в комнату, — каково место женщин в этой стране. Здесь от них требуют полного повиновения мужьям. Доминирующее положение во всех классах египетского общества занимают мужчины.

— Вот как, Габриель? — сказала графиня. — А скажите мне, пожалуйста, чем это отличается от европейского общества?

— Очень отличается, поверьте, дорогая. В этой стране отец — хозяин семьи, и жена должна всегда оставаться в тени мужа. Если нет, он с нею разведется, и все общество обратится против нее. В некоторых случаях непокорную жену даже приговаривают к смерти.

Графиня с величайшей аккуратностью поставила свою чайную чашку на стол.

— Зачем вы мне это рассказываете, Габриель? — ровным голосом спросила она. — Хотите предостеречь или даже грозите?

— Здесь, — продолжал виконт, — еще больше, чем в Каире, я — хозяин, важнейшее лицо в глазах моих людей. Я не должен их разочаровывать, и моя личная жизнь не должна провоцировать скандал. Вот почему моя семья должна безоговорочно мне повиноваться. Не выказывая ни малейшего намека на нарушение приличий.

— Ну да, намека на нарушение приличий, — сказала графиня.

— Поэтому, Анриетта, совершенно нормально, что ваша спальня смежна со спальней вашего мужа, — сказал Габриель. — Любое отступление от такого правила было бы ошибкой. Если бы, например, ваша спальня находилась в моем крыле дома, слуги непременно бы это отметили и начали сплетничать как раз о том самом нарушении приличий, какое я имею в виду. Словом, в Каире вы можете сколько угодно появляться на людях с лордом Гербертом; наши европейские друзья к подобным вещам куда терпимее, чем местные в этой части страны. Если персонал заподозрит хоть какое-то нарушение приличий с вашей стороны, хоть какой-то намек, что вы изменяете мужу, все может кончиться для вас очень плохо. На самом деле очень плохо.

— Понимаю, — кивнула графиня. — Пожалуй, вы бы отдали меня на побивание камнями, не так ли, Габриель? Кажется, я начинаю понимать цель этой небольшой лекции о египетской культуре.

— В то же время, — продолжал виконт, словно и не слыша, — совершенно нормально, что моя дочь занимает комнату рядом с моей — для защиты от ночных опасностей.

Графиня рассмеялась в своей саркастической манере:

— О да, ночные опасности. Я прекрасно знаю, что, с тех пор как мы здесь, Рене проскальзывает к вам в спальню, когда все спят, и часто остается с вами на всю ночь. Все это знают. Вы, Габриель, подлинная ночная опасность.

Габриель жестом велел Рене подойти к нему. Ласково взъерошил ей волосы, затем коснулся нового золотого браслета.

— Постой рядом со мной, малышка, — тихонько сказал он, и она повиновалась, а виконт сказал графине: — Я действительно приказываю девочке приходить ночью в мою комнату, Анриетта. Но лишь затем, чтобы она была в безопасности. Я стараюсь воспитать ее к реальности нашей здешней жизни. И полагаю своим долгом воспитывать всех вас. Это не Франция, Анриетта. За этим домом постоянно следят. Варвары ночуют у нас за порогом. Мы должны постоянно быть начеку.

Рене прислонилась к Габриелю, чувствуя силу и тепло его тела, окруженная его защитой. Графиня смотрела на них, ставших против нее единым фронтом, но лицо ее выражало не гнев, а скорее бесконечную печаль.

— Что с вами, Анриетта? — спросил виконт. — У вас такой вид, будто в семье кто-то умер.

— Возможно, так и есть, — сказала графиня. — Я несчастлива здесь, Габриель. Мне хочется уехать из Арманта. Леди Уинтерботтом пригласила меня погостить у нее в Каире.

— Но вы только что приехали, — сказал Габриель. — И уже так сильно ненавидите Армант? Вы не дали ему ни шанса.

— Мне все здесь не по душе. В том числе и вы, Габриель. Особенно вы.

— Ну не прелестно ли? И превосходно соответствует тому, что я пытался объяснить вам касательно важности повиновения и почтительности к хозяину дома.

— Между нами наконец-то все кончено, Габриель, — тихо сказала графиня тоном человека, потерпевшего поражение. — Я знаю. Я старалась делать вид, будто еще есть надежда. Но теперь вынуждена признать, что после стольких лет, с времен нашей общей юности, которая была словно сто лет назад, все действительно кончено, навсегда.

— Вы знаете меня достаточно долго, Анриетта, — сказал Габриель, — чтобы понимать: я не делю любимую женщину ни с кем. Либо она со мной, и только со мной, либо я ее бросаю.

— Я никогда не оставляла вас, Габриель. Это вы оставили меня. Ради этого ребенка.

— Уверен, в Каире вы будете счастливее, — сказал виконт. — И очень рад, что леди Уинтерботтом пригласила вас погостить. Весьма удобно для вас и лорда Герберта. Однако будьте уверены, я предупрежу слуг, что «Розы» для вас под запретом. Я не желаю, чтобы вы и ваш любовник спали в моей постели.

— Как вы смеете?! — вскричала графиня. — Как вы смеете говорить со мной в таком тоне? И в присутствии моей дочери.

— Разве недостаточно, что вечерами вы выходили с лордом Гербертом ужинать и танцевать, унижая вашего мужа? Полагаете, мои преданные слуги не информировали меня, что вы принимали его в своей спальне, в моем доме? Что он являлся с визитом к вам, как только ваш муж и я покидали дом по делам или уезжали в клуб?

— Или когда вы предавались своей новой страсти педагога и педофила? — прошипела графиня. — Одевали девочек в вечерние туалеты и дарили им золотые браслеты — первые аксессуары рабства. Вы никого не любите, Габриель, и никогда не любили, но я предрекаю вам смерть от любви к этому ребенку. Она будет для вас последней иллюзией молодости.

Эти слова явно потрясли виконта.

— Она моя законная дочь, и только. Я заплатил долги вашей семьи, Анриетта, и мне кажется… — Его голос оборвался.

— О да, вы купили ее за наши долги. Честный обмен, Габриель. Как бы то ни было, думаю, с лордом Гербертом я буду счастливее. Он, по крайней мере, мне верен.

— Шлюха! — взревел виконт, хватив кулаком по столу. — Скажите об этом вашему мужу, а не мне! Вон! Вон из моего дома!

С огромным достоинством графиня встала.

— Как только устрою свой отъезд, Габриель, я уеду. И уверяю вас, не вернусь.

Когда графиня спокойно вышла из комнаты, Рене заплакала — правда, не об изгнанной матери. Она опустилась на колени у ног дяди, взяла его руку в свои и взмолилась:

— Не отсылайте меня, Габриель. Не отсылайте меня в Каир с мамà. Прошу вас.

И снова гнев Габриеля быстро развеялся, хотя рука его дрожала в ее ладонях.

— Не тревожься, дочь моя, — сказал он, нежно поглаживая ее по волосам свободной рукой. — Я не отошлю тебя. С тобой все иначе. Ты такая юная. Быть может, ты все же научишься любить меня.

3

Через несколько дней графиня де Фонтарс поднялась на борт дахабийе, присланной лордом Гербертом из Каира. Расставание было странное, печальное для всех. Занятый своими обязанностями на плантациях, граф даже не приехал попрощаться с женой. В семье происходили события, которых он не понимал и не желал понимать, и он, как бывало зачастую, держался от всего этого в стороне.

Когда лодка отплывала, Габриель и Рене вместе стояли на пристани, графиня стояла на палубе, глядя на них. На прощание никто не сказал ни слова, не было объятий, никто не помахал вслед.

Дядя и племянница провожали лодку взглядом, пока она не исчезла в нильских далях, гладь реки, стеклянно-спокойная, лишь кое-где вихрилась от течения.

— Знаешь, она права, — тихо сказал Габриель. — Ты для меня последняя иллюзия молодости. — Он обнял Рене, прижал ее голову к своей груди. — Отныне ты будешь спать в моей комнате каждую ночь. Но обещай никому об этом не говорить.

— Даже мамà, если она опять спросит?

— Ваша мать для нас умерла, — ответил виконт.

В последующие недели Рене сопровождала Габриеля, когда он объезжал плантации, инспектируя хлопковые поля и лимонные рощи, перевозку урожая и состояние колодцев, воду из которых поднимали ослики, бесконечно шагая в песке по кругу. Эти поездки были куда менее романтичны, чем воображала Рене, и тяжелый труд осликов стал представляться ей подходящей метафорой однообразия ее собственной жизни: зной, песок, унылые круги, запорошенная песком еда в поле, дневной отдых на соломенных матрасах в кишащих мухами палатках — не слишком похоже на экзотическую картину, какую рисовал ей дядя до приезда в Армант.

К тому же после отъезда графини у виконта участились приступы самодурства, и к Рене он начал относиться с какой-то раздраженной неприветливостью, словно теперь винил ее в разрыве. Возражать Рене не смела, зная, что, если вызовет неудовольствие Габриеля, он мигом выставит ее вон, как графиню. Своего первого отца Рене видела редко; граф занимался сахарным тростником на другом краю плантаций и порой по нескольку дней кряду проводил вдали от дворца.

В Арманте Габриель часто приглашал на ужин соседей, местных пашей. Владения этих людей граничили с его собственными, и с виконтом их связывали общие деловые интересы. За столом они сидели в фесках, и на протяжении всего ужина за спиной у них стояли личные слуги. За трапезой они на превосходном английском обсуждали лошадей, охотничьих соколов, конюшни и ипподромы, которыми владели в Великобритании и в Ирландии. Затем, благоразумно перейдя на родной арабский и не догадываясь, что Рене начала его понимать, они похвалялись друг перед другом новыми женами в гареме, причем обсуждали физические достоинства женщин тем же оживленным тоном, каким обсуждали новоприобретенных лошадей. Рене находила эти разговоры увлекательными, ведь они позволяли ненадолго заглянуть в мир мужчин и поучиться управлять этим миром, который казался ей весьма любопытным. После многих лет подслушивания и подглядывания за отцом и его приятелями в Ла-Борне она пришла к выводу, что, несмотря на понятные культурные различия между этими арабами и их европейскими собратьями, мужчины, по сути, везде одинаковы и интересы у них одни и те же: женщины, лошади, охота, дела.

Когда разговор в конце концов неизбежно заходил о делах, Рене быстро начинала скучать и уже не слушала. Виконт же стремился приобщить наследницу к делам плантаций и во время этих бесконечных дискуссий периодически обращался к ней, спрашивая:

— Скажите, дочь моя, что вы об этом думаете?

Непривычные к присутствию за столом юной девушки, тем более что она была в курсе их дел, паши с любопытством улыбались ей, сверкая ослепительной дугой золотых зубов.

Вырванная из своих мечтаний, Рене редко находила удовлетворительный ответ на вопрос; ведь она была всего-навсего четырнадцатилетней девочкой и, по правде говоря, совершенно не задумывалась о таких вещах, они вызывали у нее безумную скуку.

— Папà, — отвечала она, зная, что он ждет ответа, — я думаю, паши очень умные люди, и, слушая их, я многому учусь. Однако мне кажется неправильным высказывать мое мнение, ведь я только девушка и не разбираюсь в подобных вещах.

Этот ответ или один из его вариантов, казалось, вполне удовлетворял пашей, они улыбались и одобрительно кивали.

Однажды вечером, во время такого ужина, Габриель неожиданно попросил прощения и сказал, что неважно себя чувствует:

— Я очень рассчитываю, что ты развлечешь гостей, дорогая, — шепнул он Рене. — Мне действительно необходимо уйти к себе.

Рене отнюдь не обрадовалась, что ей доверили роль хозяйки, гости в отсутствие виконта тоже явно испытывали неловкость. После ужина паши против обыкновения не остались на коньяк и сигары, и когда последний из них удалился, Рене поднялась к себе. Проходя мимо двери Габриеля, она услышала внутри тихие смешки. Сначала она подумала, что дяде что-то снится, и прижалась ухом к двери. Опять послышался смех, на сей раз женский, звучный, гортанный. Сердце у Рене громко застучало. Затем она услышала и тихий голос Габриеля. Охваченная ревностью, какой никогда прежде не ведала, Рене тронула дверь — не заперто. Она осторожно приоткрыла ее ровно настолько, чтобы заглянуть в комнату. От увиденного у нее подкосились ноги, и голова пошла кругом. Габриель был в постели с одной из нубийских служанок, которая — она не раз видела, — исполняя свои обязанности, смотрела на дядю с обожанием. Сейчас эта пухлая девица с тяжелой грудью сидела на виконте верхом и в экстазе то опускалась, то поднималась, негромко и весело посмеиваясь, когда Габриель что-то ей шептал, груди ее ритмично подпрыгивали, кровать под любовниками тряслась. Вне себя от ревности, Рене не могла отвести от них взгляд. Она словно вернулась к своей детской роли вуайеристки, замерла с бьющимся сердцем, неотрывно глядя в дверную щелку, как когда-то глядела в щелку египетского сундука, наблюдая, как занимаются любовью мамá и дядя. Круг как бы замкнулся; ее мечта заменить собою мамà осуществилась, пусть пока что и не до конца, а теперь она, не в силах оторваться, наблюдала, как ее любимый дядя и приемный отец уже ей изменяет.

В конце концов Рене закрыла дверь, так же осторожно, как и открыла, и ушла в свою комнату, где зарылась лицом в подушку и плакала, пока слезы не иссякли.

Мисс Хейз у себя в комнате услышала плач подопечной и подошла к двери, которую Рене заперла.

— Что случилось, дитя? — спросила гувернантка. — Впустите меня.

Но безутешная Рене не открыла.

— Уходите, мисс Хейз. Я не хочу вас видеть.

Позднее, когда нубийка вернулась в комнаты прислуги, Габриель тоже пришел к двери племянницы и тихонько постучал.

— Открой, — сказал он.

— Уходите, я вас ненавижу.

— Открой, я приказываю.

— Зачем? Думаете, я стану спать с вами в постели, которую вы делили с этой жирной негритянкой? Уходите.

— Я твой отец. И хозяин этого дома. Открой немедленно, — приказал виконт.

— Уходите прочь!

Рене заперлась в комнате на трое суток, даже спускаться к трапезам отказывалась. Мисс Хейз приносила наверх подносы с едой и оставляла у двери, но Рене ела мало.

— Рано или поздно вам придется вернуться в общество, — говорила мисс Хейз через дверь. — Вам только кажется, будто настал конец света, но это не так.

— Да что вы об этом знаете, мисс Хейз? Что вы знаете о любви?

На четвертое утро затворничества Рене мисс Хейз опять постучала в ее дверь.

— Вы должны взять себя в руки, дитя. Должны выйти. Виконт собирает чемоданы, готовится к скорому отъезду в Каир, на рождественские каникулы.

— Что? Он бросает меня здесь? — Рене отперла дверь, распахнула ее. За спиной мисс Хейз стоял Габриель.

— Я намеревался оставить тебя шакалам, — улыбнулся он. — Но решил все же дать тебе последний шанс. Хватит хандрить. Одевайся и приходи завтракать.

— Вы меня обманули, — сказала Рене гувернантке. — Предали.

— Можете остаться в своей комнате навсегда, юная леди, — отвечала мисс Хейз.

Рене оделась и спустилась в столовую.

— На самом деле вы ведь не уезжаете в Каир? — спросила она у Габриеля.

— Как и планировали, мы едем на следующей неделе, за два дня до Рождества. А теперь завтракай.

— Я не голодна.

— Почему?

— Потому…

Габриель схватил вазочку с джемом и запустил ею в стену, где она разлетелась вдребезги, забрызгав стены красной смородиной. Встал, шагнул к Рене, схватил ее за волосы и стащил со стула.

— Мерзкая, испорченная маленькая ведьма! — загремел он. Разодрал ворот блузки Рене, швырнул племянницу на пол и принялся охаживать стеком. — Я твой отец! Я хозяин в этом доме! Я делаю, что хочу! И вправе желать любую женщину! Мне осточертела твоя хандра! — кричал он, методично хлеща Рене стеком. — Тебе плевать на меня! Ты все время знала, что твоя мать принимает Герберта в своей комнате! И ни слова мне не говорила! Выставляла меня дураком в моем собственном доме! Вот и получай, мерзкая маленькая ведьма. Вот и получай!

Рене скорчилась на полу, прикрыв лицо локтями, чтобы защититься от свирепых ударов Габриеля. Но не издавала ни звука. В конце концов суданская служанка, стоявшая на посту возле двери столовой, закричала, будто били ее самое. И так же внезапно, как пришел в ярость, Габриель успокоился. Затих, тяжело дыша, будто только что пробудился ото сна.

— Ладно, дорогая, — ровным голосом сказал он. — Как позавтракаешь, приходи в мой кабинет, я хочу с тобой поговорить. — И столь же спокойно вышел из столовой.

Рене долго лежала на полу, стараясь оценить масштаб повреждений. Служанка подошла к ней с миской теплой воды и полотенцем, чтобы обмыть раны. Все пуговицы на блузке были вырваны с мясом, ткань порвана, болезненные красные полосы уже проступали на спине и на плечах. Она сообразила, что, пока Габриель бил ее, ничего не чувствовала. Боль пришла только теперь. Она размышляла, что же с нею не так, ведь она наслаждалась тем, что Габриель бьет ее, наслаждалась, что была объектом его ярости; чувствовала какую-то извращенную силу в том, что могла вызвать в нем столь необузданную страсть. Лучше уж такое внимание, думала она, пусть и причиняющее боль, чем пренебрежение или замена.

Придя в себя, Рене покорно пошла в кабинет Габриеля. Дядя-отец закрыл за нею дверь, взял ее за плечи, усадил на диван. Кривясь от его прикосновений, почти обезумев от боли, она не имела сил протестовать. Однако в этот миг еще и поняла, что больше не боится Габриеля, и теперь он по-настоящему не причинит ей боли, никогда.

— Послушай, дочь моя, — сказал он, — довольно хандрить. В последние дни ты была поистине несносна.

— Вы взяли негритянку в постель, на мое место, — ответила Рене, — Я ревную. Неужели непонятно? А вы еще и бьете меня за это? Почему бы просто не отослать меня?

— Пожалуйста, дочь моя, это ты должна понять. Я твой отец, хозяин этого дома, и моим приказам должно подчиняться всегда.

— Вы причинили мне боль. Избивали меня, как безумец. Если я доставляю вам столько неприятностей, почему бы просто не отослать меня в монастырь, как всегда желала мамà? — Рене заплакала.

Габриель обнял ее.

— Ты еще очень молода. И многого не понимаешь. Пойдем-ка наверх, в постель. — Он уткнулся лицом в ее волосы и пробормотал: — Мне очень трудно. Я твой отец, постарайся понять.

Каир, Египет

Декабрь 1913 г

1

На обратном пути в Каир, за два дня до Рождества, Рене сидела на палубе дахабийе меж двух своих отцов, с ужасом думая о новой встрече с матерью. Она не представляла себе, что скажет ей.

И действительно, в первый же вечер в «Розах» графиня без предупреждения величественно вошла в гостиную с широкой улыбкой на лице. Искренне обрадованный встречей, граф встал, нежно поцеловал руку жены.

— О, дорогая, вы уж давненько порхаете по Каиру! Прошу вас, пора вернуться домой, к нам.

— Что вы, Морис, какое порхание, — отвечала графиня. — Я была весьма занята, помогала леди Уинтерботтом планировать ее ежегодный новогодний бал.

— Но поскольку мы теперь здесь, — сказал граф, — надеюсь, вы планируете вернуться к нам, в «Розы». Все прощено. Мы соскучились. Как я всегда говорил, дорогая, непростительных грехов не бывает.

— Вот как, теперь грешница я? — Графиня горько рассмеялась.

— Поцелуй свою мамà, — сказал виконт Рене, сам не делая ни малейших поползновений обнять графиню. Он явно с подозрением отнесся к ее непривычной беззаботности.

Рене послушно на миг обняла мать, обе не смотрели друг дружке в глаза.

— Нет, Морис, — сказала графиня, — я останусь у леди Уинтерботтом. Перед балом у нас еще масса дел.

— Тогда прошу вас, дорогая, хотя бы поужинать со мной сегодня вечером, — сказал граф.

— С удовольствием, Морис. А вы, Габриель, присоединитесь к нам?

— Я изрядно устал с дороги, — отвечал виконт. — Думаю, сегодня вечером я останусь дома, с дочерью.

— Ах, боюсь, на сей счет у меня для вас плохая новость, виконт, — сказала графиня с притворной симпатией. — Видите ли, удочерение основывалось на вашем утверждении, что вы разведены и она станет вашей единственной наследницей. Как вы безусловно помните, мы достигли именно такой договоренности. Однако недавно мне сообщили, что фактически вы и Аделаида не разведены. А значит, как ваша жена она остается единственной наследницей.

— Это неправда, — запротестовал Габриель. — Я разведен.

— Нет, Габриель, — победоносно заявила графиня. — Это ложь. Аделаида сама сказала мне, что полгода назад вы отклонили ее требование о разводе и признании брака недействительным. В результате удочерение будет аннулировано и ребенок возвращен под опеку настоящих родителей. И как ее мать я решила, что свое образование она завершит в монастыре. Возможно, монахини сумеют очистить ее от грехов.

— Нет, этот ребенок принадлежит мне! — вскричал Габриель. — И если вы добиваетесь скандала, Анриетта, я вас уничтожу. Клянусь, вы понятия не имеете, на что я способен.

— Ошибаетесь, Габриель. Я прекрасно знаю, на что вы способны. Достаточно спросить вашу жену или бедняжку Софи. — Она обернулась к мужу. — Морис, почему вы никогда не говорите с братом открыто? Или вы настолько скованы его финансовой поддержкой, что совершенно утратили все свое мужество?

Виновато опустив глаза, граф безмятежно запыхтел сигарой.

— В таком случае, Анриетта, полагаю, мне надо бы поговорить и с вами, по поводу ваших проступков, — пробормотал он.

— Я передумала, — сказала графиня, вставая. — Нынче вечером мне не хочется ужинать с вами, Морис. А вы, Габриель, если вы по-прежнему утверждаете, что разведены, будьте любезны в ближайшее время предъявить документы о разводе. В самое ближайшее время. Доброго вечера.

Когда ее маменька покинула дом, Рене сообразила, что они не сказали друг дружке ни слова.

— Ну что ж, — вздохнул граф. — Пожалуй, сегодня я поужинаю в клубе. Вы со мной, Габриель?

— Нет, Морис. Мне нужно поправить кое-какие арифметические задания нашей девочки.

— Хорошо. Вероятно, в клубе будет кое-кто из приятелей, — сказал граф. — Я уверен, мне не придется ужинать в одиночестве. — Он расцеловал Рене в обе щеки. — Не обращай внимания на мамà, малышка. Она просто злится… боюсь, на всех нас.

— Значит, это правда? — спросила Рене у Габриеля, когда граф вышел из гостиной. — На самом деле вы мне не отец? После всех разговоров, что вы имеете теперь на меня все права?

— Сядь сюда, малышка, — сказал Габриель, похлопав себя по колену.

Рене подошла, села к нему на колени, как привыкла с раннего детства. Обняла за шею, прижалась щекой к бороде.

— Вы все время мне лжете, — сказала она.

— Это не более чем небольшая юридическая проблема, которая вскоре будет разрешена, — сказал Габриель. — А пока ты по-прежнему моя дочь.

— Вы не позволите им упрятать меня в монастырь, да, Габриель?

— Конечно, не позволю. Скажи, дорогая, ты бы вышла за меня замуж?

Рене уткнулась лицом ему в плечо.

— Вы ведь еще не разведены. И если даже удочерить меня не можете, то как же вы на мне женитесь?

Большим открытием это для нее не стало, но она впервые целиком осознала то, что понимала уже давно, только не желала принять: ее дядя — дурной человек, лжец и мерзавец, интриган и сластолюбец, человек, который бьет женщин, и педофил, хотя она понятия не имела, что означает последнее слово. Но все это роли не играло. По-настоящему важно было только одно: Габриель любил ее так, как не любил никто другой в семье. Он сам говорил, теперь она принадлежала ему, а он ей. Несмотря ни на что, Рене чувствовала себя с ним в безопасности; объятия Габриеля защищали ее от капризов и ревности холодной матери, от двойственности любимого нерешительного отца, ведь она знала, оба они не замедлят отослать ее в монастырь на воспитание к жестоким девственницам-монахиням, как когда-то отослали ее обреченного братика умирать в горы Швейцарии.

— Пожалуйста, Габриель, — попросила она, — пожалуйста, не позволяй им отослать меня в монастырь.

— Никогда, — ответил виконт.

2

Ежегодный новогодний бал леди Уинтерботтом был в обществе главным событием сезона, большим и ярким спектаклем, на котором присутствовали самые видные семейства Каира и Александрии, европейцы и египтяне. И к восторгу Рене, виконт Габриель де Фонтарс решил сопровождать ее и на этот бал.

Лорд Герберт и леди Уинтерботтом приветствовали прибывающих гостей в огромном холле у подножия широкой мраморной лестницы. По новогодней традиции оба они были костюмированы: лорд Герберт — Старик Время — облачился в старый картофельный мешок, подпоясанный веревкой, и держал в руке косу; леди Уинтерботтом — Умирающий Год — была в старом изношенном платье и густо набеленным лицом походила на привидение.

Едва только виконт с племянницей вошли в «Мена-хаус», леди Уинтерботтом схватила Рене за руку.

— О, Габриель, она само совершенство! Такая юная и свежая. Вот кто непременно должен сыграть роль Нового Года. Быстро, деточка, идемте со мной, мы наденем на вас костюм.

Виконт даже запротестовать не успел, леди Уинтерботтом уже увела Рене в бельевую, где домоправительница сняла с девочки новое белое платье и надела на нее прозрачную золотую джеллабу и кружевные панталоны. На шею Рене леди Уинтерботтом повесила венок из свежей омелы.

— Чудесно! — провозгласила она. — Совершенно очаровательно! Сущая леди Годива[8]!

Вернувшись в холл, набеленный Умирающий Год в изношенном платье занял свое место подле Старика Времени в картофельном мешке, и они сообща представили Новый Год прибывающим гостям.

С другого конца холла Габриель заметил Рене и поспешил к ней.

— Боже милостивый, мадам, ребенок почти раздет! — сказал он леди Уинтерботтом.

— Естественное состояние для детства, виконт, — ответила леди Уинтерботтом. — Все абсолютно невинно.

— Сквозь ткань просвечивает ее грудь, — сказал Габриель, — это непозволительно.

— Грудь подростка, виконт, объект скорее прелестный, чем непристойный, — возразила леди Уинтерботтом. — Уж вам-то, виконт, ее дяде и приемному отцу, это прекрасно известно.

Как раз в эту минуту к встречающим подошел лорд Макфиконт Битт, слывший самым богатым человеком в Англии. Он остановился перед Рене, оглядел ее с головы до ног и одобрительно заметил:

— Что ж, если это знак, то тысяча девятьсот четырнадцатый будет прекрасным годом. В самом деле, прекрасным!

— Да, я вижу, как этот старый развратник прельщен отроческой грудью, — яростно прошептал Габриель леди Уинтерботтом, когда лорд Битт прошел мимо.

— Прошу вас, виконт, не устраивайте сцену, — проворчала леди Уинтерботтом. — Будьте добры, не портите мой праздник.

Иные дамы, проходя мимо встречающих, смотрели на Рене с несколько меньшим энтузиазмом, особенно если их мужья выказывали явный интерес к ее костюму.

Как только прибыл последний гость, Габриель подошел к племяннице и крепко схватил ее за плечо.

— Ступай оденься, — приказал он. — Я не желаю, чтобы ты всю ночь разгуливала полуголая… Вы привлекли к ней всеобщее внимание, мадам, — сказал он леди Уинтерботтом. — Разве вы не видите, что все мужчины глазеют на нее? Довольно!

— В бальном зале сейчас заиграет мой венгерский оркестр, и Новый Год должен непременно исполнить первый вальс со Стариком Временем. Прошу вас, Габриель, нельзя нарушать традицию. Это будет большая неудача для всех нас и скверное начало нового года, который и без того сулит изрядные трудности. Сегодня здесь собралась самая влиятельная британская знать, и ваше буржуазное ханжество сейчас не ко времени. Только один танец, первый вальс. Больше я ничего не прошу. Пожалуйста, виконт. Умоляю.

К удивлению Рене, Габриель уступил и вместе с другими гостями наблюдал, как она танцует первый вальс. Граф и графиня — оба с глубоким огорчением — тоже наблюдали, как их полуобнаженная дочь танцует с лордом Гербертом под одобрительные аплодисменты гостей.

— Мы погибли, — прошептал граф жене. — Она никогда не найдет себе мужа. Какая порядочная семья захочет ее?

Как только вальс закончился, Габриель подошел к Рене и прямо с паркета буквально утащил ее прочь, чем вызвал смешки и хихиканье некоторых гостей. Сама Рене наслаждалась всеобщим вниманием. Ей нравилось, что мужчины смотрят на нее, а женщины ревнуют. В особенности же ей нравилось злить дядю, вынуждать его дурно вести себя на главах у друзей и знакомых. По правде говоря, она бы охотно осталась в костюме Нового Года на весь вечер.

— Изволь сию минуту переодеться! — прошипел Габриель. — И прекрати самодовольно улыбаться.

— Идея была не моя, — сказала Рене. — Не понимаю, почему вы сердитесь на меня.

— Потому что ты явно получаешь удовольствие, — сказал он. — И все это видят.

— Разве на балу не полагается получать удовольствие? В канун Нового года?

— Иди переоденься.

К тому времени, когда Рене вернулась в своем платье, гости уже собрались у буфета, восхищенно любуясь искусными пирамидами кулинарных шедевров — фуа-гра и икра, лангусты, устрицы и трюфели, не говоря уже о десятках серебряных ведерок со льдом и бутылками шампанского «Дом Периньон». Когда большинство гостей расселись, леди Уинтерботтом выслала между столиками наемных исполнительниц танца живота, и те, вращая бедрами, принялись демонстрировать свои обнаженные пупки.

Опасаясь потерять племянницу из виду, Габриель с тех пор, как она переоделась, не выпускал ее руку. Но вскоре к ним вновь подошла леди Уинтерботтом:

— Поскольку ваша дочь теперь полностью одета, виконт, вы должны еще раз отпустить ее со мной. Молодые люди хотят ей представиться.

— Охотно верю, — недовольно сказал Габриель. — Однако она молодыми людьми не интересуется.

— Вздор, — возразила леди Уинтерботтом. — Конечно же, интересуется. Все молодые люди интересуются друг другом. Полагаете, ей хочется все время находиться в обществе скучных стариков вроде нас, Габриель? Дайте мне ребенка. — Она взяла Рене за руку. — Я собираюсь познакомить ее с наследниками всех крупных состояний Александрии и Каира. Если она заведет себе молодых друзей, то сможет летом играть с ними в теннис. И как знать, может статься, среди них окажется и ее будущий муж!

Не дожидаясь ответа, но с тайным наслаждением отметив недовольство виконта ее последней репликой, леди Уинтерботтом поспешила увести Рене в другой конец зала, где толпилась золотая молодежь. Одни сидели за столиками, другие стояли кучками и разговаривали, молодые люди в костюмах, сшитых на заказ английскими портными, молодые дамы в стильных французских вечерних туалетах. Они курили английские сигареты и с пресыщенным видом пили шампанское, как бы говоря, что не раз бывали на подобных балах и ужасно ими наскучили.

Хотя большинство этой привилегированной молодежи по рождению были египтянами, на них явно лежал отпечаток англо-саксонского воспитания, беседовали они между собой по-английски, с тем четким выговором, что приобретается в Оксфорде и Кембридже. Все они были на несколько лет старше Рене и в основном выказали к ней вялое безразличие. Что же до молодых дам, то Рене они показались весьма анемичными и тощими, с тщедушной грудью, выглядывающей из декольте по моде двора короля Георга V. Конечно, все они обратили внимание на девушку-француженку в весьма необычном костюме Нового Года и на ее танцевальное выступление на паркете и сейчас смотрели на нее настороженно, как на потенциально опасную незнакомку, вторгшуюся в их ряды.

Не прошло и пяти минут с тех пор, как леди Уинтерботтом поместила Рене в группу молодежи, а рядом с нею вновь возник Габриель, схватил ее за локоть.

— Быть может, ты теперь научишься никогда не покидать меня, — шепнул он ей на ухо. — Особенно когда попадаешь в осиное гнездо уродливых девиц, которые тебя ненавидят!

— Мне больно, Габриель, — сказала Рене. — Пожалуйста, отпустите меня.

Один из молодых людей, высокий, смуглый, подошел к ним.

— Господин виконт, — сказал он на прекрасном французском, — разрешите представиться. Князь Бадр эль-Бандерах. Мой отец, паша Али эль-Бандерах, ваш друг и сосед по Арманту.

— О да, конечно. — Габриель пожал юноше руку. — Я не сразу узнал вас, князь. Последний раз я видел вас, когда вы были совсем ребенком. Вы сейчас живете главным образом в Англии, не так ли?

— Да, сударь, я живу там с маменькой, — ответил тот.

— А как поживает ваш папенька, паша?

— Благодарю вас, прекрасно, господин виконт. Вообще-то он сейчас здесь. Я уверен, он будет очень рад видеть вас.

— Я непременно разыщу его, — сказал Габриель.

— Мне бы хотелось пригласить вашу очаровательную племянницу за наш стол, господин виконт, — сказал юноша. — Обещаю со всем тщанием о ней позаботиться.

По лицу виконта скользнула тень. Он явно сознавал, что, отказав, снова рискует привлечь к себе внимание, будет глупо выглядеть перед всеми этими людьми. Кроме того, отец юного князя был важным соседом и деловым партнером, одним из тех пашей, что неоднократно ужинали в Арманте.

— Ну что ж, будь по-вашему, — ответил он. — Правда, час уже поздний, и боюсь, моя дочь, учитывая ее юный возраст, не может долго здесь оставаться. — Он предостерегающе посмотрел на Рене. — Я вернусь за нею ровно в полночь, князь.

Князь слегка поклонился:

— Благодарю вас, господин виконт.

Князь Бадр провел Рене к одному из столиков, представил своим друзьям. Теперь, когда она официально находилась в компании князя, остальные молодые люди, казалось, очень старались произвести на нее впечатление, на прекрасном английском хвастались своими университетами, охотничьими лошадьми, скачками, где бывали по уик-эндам в Ньюмаркете, лисьими охотами в Лестершире. Молодые дамы, которые оттого, что Рене была с князем, завидовали ей еще больше, смотрели на нее как на пустое место, словно их пренебрежение могло заставить ее исчезнуть.

Рене углядела, что Габриель танцует танго с рыжеволосой американкой, которую она раньше видела в Каире. Виконт держался на краю паркета, вероятно, чтобы присматривать за племянницей. Рыжеволосая беспардонно с ним флиртовала, более того, танцевала она очень недурно.

Заметив, что ее внимание привлекли дядя и его партнерша, князь встал и протянул руку.

— Идемте, мадемуазель Рене, лучше не смотреть, а самим станцевать танго.

Рене приняла его руку и вышла с ним на танцевальный паркет, зная, что Габриель с ума сойдет от ревности.

Князь Бадр заключил ее в объятия.

— Вы влюблены в вашего дядю? — спросил он. — Я слыхал разговоры. И вижу, что вы с него глаз не сводите. А он с вас.

— Не будьте смешным, — ответила Рене. — Конечно, я в него не влюблена. Он для меня отец.

— Сколько вам лет? — спросил князь.

— Пятнадцать.

Его губы коснулись локона, закрывавшего ухо Рене, и он прошептал:

— В этой стране девушек выдают замуж в тринадцать. Взгляните, как все на нас смотрят. Скоро заговорят о нашей помолвке.

— О чем вы? — испуганно спросила Рене. — Я даже имени вашего не знаю.

— Знаете, я князь Бадр эль-Бандерах. Но вы можете называть меня Бадр.

— Папà никогда не позволит мне выйти за араба, — сказала Рене.

— Я араб только наполовину, — сказал князь. — Моя маменька шотландка. Родители в разводе.

— Это не имеет значения. В глазах моего папà вы всегда будете арабом. К тому же вы, наверно, мусульманин.

— Вообще-то меня воспитали в вере моей маменьки, — сказал князь. — Я христианин.

— Для моих родителей это не имеет значения, — сказала Рене, удивляясь, почему говорит о замужестве с молодым человеком, с которым только что познакомилась.

— Моя маменька не захочет, чтобы я женился на француженке, — сказал князь Бадр. — Так романтично. Несчастные влюбленные! Мы будем как Ромео и Джульетта. Только конец, разумеется, будет счастливый!

Танцевал он превосходно, его гибкое тело словно слилось с телом Рене. Она чувствовала под пальцами крепкие молодые мышцы, запах его одеколона смешивался с запахом английских сигарет, которые он курил, и она вдруг осознала, что никогда раньше не танцевала со своим ровесником, только с дядей, и с отцом, и с другими стариками вроде лорда Герберта. Голова у нее закружилась как в дурмане, ей казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Давайте выйдем на воздух, посмотрим на луну, — шепнул ей на ухо князь Бадр. — Вы видели огромный букет омелы, который леди Уинтерботтом выписала из Англии? Он висит в дверях на террасу. Я бы с удовольствием очутился в полночь под ним вместе с вами.

Рене увидела, что дядя перестал танцевать, просто оставил удивленную рыжеволосую даму посреди зала и направился к племяннице, как-то странно глядя на нее. Оркестр заиграл традиционный полуночный вальс, «Голубой Дунай», и Габриель сделал Рене знак подойти к нему. Но она, будто во сне, не могла противостоять этому гибкому, смуглому, запретному юноше, который держал ее в объятиях и дарил ей новую власть над дядей. Юный князь взял Рене за руку, и она покорно последовала за ним на террасу, где он остановился под омелой.

— Ровно через две минуты наступит Новый год. — Бадр крепко обхватил ее за талию сильными руками. — Тысяча девятьсот четырнадцатый, и у нас впереди вся жизнь. — Он наклонился и нежно поцеловал Рене в губы. Впервые ее поцеловал юноша.

Откуда ни возьмись, рядом вырос Габриель, молча вырвал Рене из объятий юного князя и, крепко стиснув ее руку, увел ее обратно в зал, где оркестр по-прежнему играл «Голубой Дунай». Подхватил племянницу и принялся вальсировать, кружа ее по залу, словно безумец, танцующий с тряпичной куклой. Рене не оставляло ощущение, будто она во сне, и она предалась воле дяди, как минутой раньше воле юноши, уступая пьянящей силе мужчин. Ей вспомнился минувший новогодний бал в старом доме, в Ла-Борн-Бланше, во французской провинции, так далеко отсюда и так давно. Та ночь в бальном зале замка сияла огнями свечей, когда Рене с верхней площадки лестницы смотрела на гостей; маленькая девочка в комнатных туфлях и в халате, она следила, как красавец дядя Габриель кружит по залу ее мамà, прелестную графиню де Фонтарс, под такую же музыку. Минул всего год, а теперь эта девочка в бальном платье и атласных туфельках сама танцевала с предметом своих мечтаний.

— Он украл у меня твой первый поцелуй, — шепнул Габриель обиженным тоном мальчишки-школьника.

— Не сердитесь, Габриель, — сказала Рене. — Пожалуйста. Это не в счет. Еще ведь не полночь. Вальсируйте со мной к омеле. У нас есть еще минута.

Виконт послушался, и как раз когда они очутились под омелой, грянул гонг, знаменуя полночь, свет в бальном зале погас, а Рене бросилась в объятия дяди и страстно, прямо-таки алчно поцеловала в губы.

— Вот, — сказала она, — вот мой настоящий первый поцелуй. Счастливого Нового года, господин… папà.

Все еще обиженный, виконт объявил, что уже поздно, пора ехать домой. Рене, конечно, знала, что разговор о юном египетском князе пока не закончен и что ее, вероятно, ждет добрая порция побоев. Но ей было все равно. Габриель, положа руку ей на затылок, провел ее к двери в холл, возле которой, точно королева на троне, восседала в кресле леди Уинтерботгом, удовлетворенно созерцая гостей.

— Ваша прелестная блондинка нынче весьма популярна, виконт, — сказала она. — Она — чудо Каира! Пожалуйста, оставьте ее здесь на ужин.

— Для нее время уже позднее, — отрезал Габриель. — Ей пора домой спать.

— Ну что ж. — Леди Уинтерботтом покачала головой. — Но я знаю юного пашу, которому ее отъезд разобьет сердце.

В холле Рене последний раз обернулась на бальный зал, свечи сияли в канделябрах, слуги в красных ливреях подавали ужин сидящим за столами гостям. Она заметила юного Бадра, прислонившегося к исполинской статуе какого-то обнаженного египетского божества. Он смотрел на нее с печальной улыбкой. Рене тоже улыбнулась.

В карете по дороге домой не было сказано ни слова, слышался только негромкий ритмичный цокот конских копыт по мостовой да перезвон бронзовых бубенчиков на упряжи. Мягкий ночной воздух пах Нилом, и Рене прижалась к дяде, думая в этот миг, что жизнь прекрасна и на свете все хорошо.

Она едва успела войти в свою комнату в «Розах», как за спиной тотчас вырос Габриель.

— Непостоянная девчонка, — сказал он. — Снимай платье.

Рене медленно принялась расстегивать пуговицы.

— Ты прекрасно знаешь, что красива, — сказал он. — Всего четырнадцать лет, а ты уже вовсю развлекаешься, выбирая возлюбленных.

Рене не ответила.

— Ты нарочно дразнишь меня, да? Отвечай, когда я спрашиваю.

Рене сняла платье и стояла перед ним в одних кружевных панталонах.

— Собираетесь избить меня? Вам этого хочется? Ну что ж, давайте. Бейте. Мне наплевать. Я больше не боюсь вас. Знаю игру. Это будет ваш новогодний подарок для меня, верно, папà? А потом вы станете утешать меня и лечить мои раны.

Габриель усмехнулся, уже расслабившись.

— Год только начался, а мы уже воюем. Для четырнадцатилетней ты слишком взрослая и умная, дочь моя.

— Меня рано выучили. И учитель у меня был взыскательный.

— Почему ты смеешься надо мной, позволяя этому мальчишке целовать тебя? — спросил Габриель. — Думаешь, я не видел, как ты на него смотрела, когда мы уходили?

— Я просто играла с ним, чтобы вызвать вашу ревность, — ответила Рене. — И отплатить вам за вашу жирную негритянку.

Габриель рассмеялся, кивнул:

— Да, и тебе это удалось. Я очень хорошо выучил тебя, дитя мое. И мы очень похожи. Иди сюда. Я впервые поцелую тебя по-настоящему.

3

Наутро граф, виконт и Рене сидели за завтраком, когда в «Розы» приехала графиня, опять без предупреждения. Она заняла свое привычное место за столом и приказала служанке подать завтрак, будто по-прежнему жила здесь.

— Как прошел вчерашний вечер, Габриель? — спросила она. — Вам понравился бал? Мы искали вас после полуночи, но леди Уинтерботтом сказала, что вы уехали еще до ужина.

— Время для ребенка было позднее, — ответил он.

— Ах да, ребенок… — Графиня обернулась к дочери. — Почему губы у тебя такие красные и опухшие?

— Вчера на бале ее укусил москит, — быстро ответил виконт. — Когда она выходила под омелу с неким юным князем.

— Просто чудо, что она не умерла от холода в том одеянии, что было на ней, — сказала графиня.

— По этому поводу все претензии к вашей подруге леди Уинтерботтом и к лорду Герберту, — сказал виконт. — Уверяю вас, этот наряд не моя идея, и я его не одобрял.

— Габриель, я приехала увидеть документы о вашем разводе, — объявила графиня. — Хочу увидеть их прямо сейчас. И если вы их не предъявите, я больше не позволю вам распоряжаться девочкой. Я уже подала французскому консулу ходатайство по этому поводу. И сделала необходимые приготовления, чтобы отправить Рене в английский монастырь. Вы не годитесь ей в воспитатели. Таскаете ее повсюду с собой, точно любовницу, привлекаете к себе всеобщее внимание, и к нашей семье тоже. Прошлой ночью все это заметили, в том числе и леди Уинтерботтом.

— Леди Уинтерботтом — жирная старая корова, и ее это не касается, — сказал Габриель. — Пусть лучше следит за романами собственного мужа.

— Тогда покажите мне документы о разводе, — потребовала графиня.

Тут граф наконец оторвался от газеты:

— Ради бога, Анриетта. Прошу вас, довольно. Неужели нельзя оставить нас в покое? Если уж на то пошло, во всем виноваты вы. Вам всегда было плевать что на дочь, что на мужа, вы же никогда не обращали на нас ни малейшего внимания. Теперь я доверил нашу дочь моему брату, и она останется с ним. Я не только подписал бумаги об удочерении, но и дал слово. Дело сделано. И вы ничего уже не измените.

— Да, Морис, — ответила графиня, — мы все отдаем себе отчет в юридических и финансовых условиях, которые привели нас к столь печальному результату — изгнанию вашей жены и продаже вашей дочери в рабство.

— Давайте все успокоимся, — примирительно сказал Габриель. — И вспомним, что мы по-прежнему одна семья и должны держаться вместе. Завтра, Анриетта, мы покинем Каир и вернемся в Армант. Если вы так хотите избежать скандала, вам, пожалуй, стоило бы присоединиться к нам. Полагаю, это помогло бы унять злые языки.

— Думаете, я не знаю ваших уловок, Габриель? — спросила графиня. — Всякий раз, когда предстоит столкнуться с последствиями, вы сбегаете. В следующий раз я приду к вам с префектом полиции и французским консулом. И если вы не предъявите документов о разводе, я заберу у вас девочку.

Армант, Египет

Январь 1914 г

1

Рене предпочла бы подольше остаться в Каире. После относительной прохлады и волнующей атмосферы праздничного города трудно было вернуться в зной Верхнего Египта и скучную рутину плантаций. Что ни говори, она была всего лишь юная девушка, вдобавок веселая, любила танцевать, любила вечерами бывать в обществе, и светский вихрь Каира вполне ее устраивал. Но после угрозы матери она тоже поняла, что им необходимо опять скрыться из города. Знала, что графиня под любым предлогом упечет ее в монастырь.

Габриель снова дважды в неделю объезжал верхом свои владения, проверяя работы на всех этапах, и, как раньше, непременно брал с собой свою подопечную. С носорожьей плеткой в руке виконт заставлял лошадь идти ровной утомительной рысью по нильским заливным лугам, воняющим илом и навозом; для Рене это был запах тлена и самой смерти. Хотя она щедро натиралась нардовым маслом, ее терзали кровожадные москиты, вечное солнце сушило кожу, словно неотступно преследовало ее среди плоского безликого пейзажа. Но она старалась не слишком жаловаться на эти неудобства, чтобы не раздражать дядю, ведь постоянно жила теперь под страхом ссылки в монастырь.

Во время одной такой поездки у Рене целый день нещадно болел живот, а когда они вечером подъехали к бамбуковой хижине, где их ждал ночлег, и спешились, она, глянув вниз, заметила на своих бриджах кровь.

— Габриель, пожалуйста, помогите мне, — испуганно вскрикнула она. — Я умираю.

— Ну что там опять? — недовольно спросил виконт. — Я устал от твоего постоянного нытья.

— Посмотри! — воскликнула Рене. — Посмотри на мои бриджи! Я истекаю кровью и умру!

— Господи! — сказал Габриель, увидев пятна. По-арабски кликнул закутанную в чадру гречанку, которая прислуживала в хижине и тотчас прибежала на зов хозяина. Габриель бережно подхватил Рене на руки и занес внутрь.

— Положите ее на тахту, виконт, — сказала женщина.

— У нее кровотечение, — сказал Габриель. — Нужен врач.

— Успокойтесь, господин виконт. Вряд ли это кровотечение. Просто у нее то, что бывает у всех женщин. И без сомнения, впервые. Вы плохо себя чувствуете, мадемуазель Рене?

— У меня весь день болел живот, — ответила Рене.

— Почему же ты не сказала? — спросил Габриель. — Почему не сказала мне, что плохо себя чувствуешь?

— Потому что когда я жалуюсь, вы сердитесь. Мне страшно, Габриель. Вдруг я умру?

— Поверьте, дитя, вы вовсе не умираете, — сказала служанка.

— Мисс Хейз предупреждала меня. Но кровь так и будет течь, мадам? Смотрите, я же вся в крови.

— Прилягте, — сказала гречанка. — Я сейчас вернусь.

— Я съезжу за доктором Лиманом, — сказал Габриель, — на всякий случай.

— Нет, не оставляйте меня! — Рене схватила дядю за руку.

Служанка быстро вернулась с тазиком теплой воды и полотенцем. Сделала виконту знак покинуть помещение, но Рене отказалась выпускать его руку.

— Тогда хотя бы отвернитесь, господин виконт, — сказала гречанка. — Это женское дело.

Действуя быстро и уверенно, она сняла с Рене сапоги, бриджи и нижнее белье, насквозь промокшие от менструальной крови. Потом намочила тряпицу в теплой воде, обмыла девушку и вытерла полотенцем, проложив ей между ног свернутый хлопковый лоскут. И укрыла чистой белой простыней.

— Ты поспи, — сказал Габриель, — а я все-таки привезу доктора Лимана, чтобы удостовериться, что с тобой все в порядке. Не беспокойся, любовь моя, я скоро вернусь.

Измученная, Рене почти тотчас уснула. Позднее, как бы во сне, она услышала в комнате тихие бормочущие голоса.

— Она спит, доктор, — сказал Габриель. — Может быть, вам не стоит ее осматривать. Под простыней она совершенно раздета.

— Ну что вы, виконт, это не имеет никакого значения, — ответил доктор Лиман. — Я врач и, уверяю вас, видел много обнаженных пациентов. В конце концов в одежде их осмотреть невозможно. — Он поднял простыню и присел на корточки подле Рене. Пальцами осторожно нажал ей на живот. — Вы говорите, ей четырнадцать? Начало созревания. Все совершенно нормально.

— Ей ничто не угрожает? — спросил Габриель.

— Никоим образом, — ответил доктор, продолжая пальпировать ее. Все еще в полудреме, Рене представила себе маленькие волосатые руки доктора как мохнатых зверьков, двигающихся по ее телу. — Все в норме. В самом деле, совершенный образец. Превосходные мускулы повсюду.

— Она прирожденная наездница, — сказал виконт.

— По сравнению с местными жительницами, — сказал доктор, — большей частью слабенькими, болезненными, нередко уже в восьмилетием возрасте подвергнутыми насилию, эта девушка — сущая отрада для глаз. Прелестный цветок. Если б кто из местных пашей увидел ее вот так, он бы отдал столько золота, сколько она весит.

— Благодарю вас, доктор, — сухо сказал Габриель, накидывая на племянницу простыню, — она не продается. Если вы считаете, что ей необходимы те или иные лекарства, будьте добры, оставьте рецепт Аслану в Арманте; он пошлет дахабийе в Каир. А теперь я провожу вас.

Рене услышала, как за ними закрылась дверь, услышала тихие слова прощания. Спустя несколько минут дверь опять отворилась. Не открывая глаз, она почуяла знакомый и ободряющий запах Габриелева одеколона и его загорелой кожи, когда он сел на край тахты. Ощутила легкие прикосновения его руки на животе, на груди. Он наклонился и легонько поцеловал ее в губы.

Рене крепко проспала всю ночь, а наутро гречанка принесла ее одежду, выстиранную и отутюженную. После завтрака возле хижины уже стояли оседланные лошади, и они снова отправились в путь, словом не обмолвившись о происшедшем. Но по глазам виконта она видела, что между ними кое-что изменилось, и сердце ее билось тревожно. Она больше не ребенок, не его игрушка, теперь больше не найти невинных предлогов, чтобы она спала в его постели и целовала его, чувствуя бедром ту твердую штуку.

2

Через несколько дней, когда граф, виконт и Рене сидели после ужина в гостиной, Габриель сказал:

— Морис, наш сосед, паша Али эль-Бандерах, сегодня во второй половине дня заходил ко мне в контору.

— О-о? И чего же он хотел? — спросил граф.

— У паши есть сын от бывшей жены-шотландки, — сказал виконт, — весьма красивый юноша по имени Бадр. Двадцати лет, воспитан в Англии, учился в Итоне, а теперь в Оксфорде. Возможно, вы видели, как он танцевал с нашей дочерью на новогоднем бале у леди Уинтерботтом? Все говорят, что этот юноша — лучшая партия в Египте.

— И что это означает для нас? — спросил граф.

— Это означает, что паша приезжал от имени сына, — пояснил Габриель, — просить руки Рене. Мальчик готов подождать, пока ей сравняется шестнадцать. Однако не пожелал рисковать и медлить с помолвкой. Кажется, после этого бала молодые люди выстраиваются в очередь, чтобы сделать ей предложение. — Виконт посмотрел на Рене и добавил: — Пожалуй, это некоторым образом связано с весьма откровенным костюмом, какой был на ней тогда.

— Само собой разумеется, о таком союзе не может быть и речи, — сказал граф. — Вы же знаете, Габриель, я не позволю ей выйти за араба.

— Он лишь наполовину араб, Морис, — сказал Габриель. — А почему нет? Его отец сообщил, что мать растила молодого князя Бадра в лоне англиканской церкви. Так что по воспитанию он фактически англосакс, а по крови — наполовину англичанин. И, разумеется, невероятно богат. Счастливая чета — дом в Лондоне и наверняка охотничье поместье в провинции. Я бы порадовался за Рене. И кстати, для нашего бизнеса тоже полезно, слияние собственности может оказаться весьма выгодно для обеих сторон. Полагаю, нам следует серьезно взвесить это предложение!

До сих пор Рене сидела спокойно, однако теперь вскочила с кресла.

— Что вы говорите, Габриель? Рассуждаете обо мне, будто меня здесь нет. Вы с ума сошли? Полезно для бизнеса? Слияние? Нет! Я никогда не пойду замуж! Никогда! Ни за кого! Тем более за этого мальчишку!

Оставляя ее без внимания, виконт опять обратился к брату:

— В конце концов, Морис, мы с пашой соседи. Такой союз мог бы действительно быть нам полезен. Соединив наши земли, мы станем почти монополистами по сахару и хлопку. Ввиду грядущей войны это может принести нам миллионы.

— Габриель, почему вы так жестоки? — вскричала Рене. — Пожалуйста! Я не хочу! Прошу вас! Пожалуйста! — Она попыталась обнять дядю за шею, но он отстранился.

— Жесток? Отчего же, малышка? — спросил Габриель с насмешливым удивлением. — Я лишь стараюсь обеспечить тебе наилучшее будущее. В конце концов, ты не любишь меня. Наоборот, я словно бы только тебя терзаю.

Рене бросилась на колени у ног дяди и, не думая о последствиях, выпалила:

— Но я люблю вас, Габриель, и всегда любила, я люблю только вас. Мне так трудно сказать вам. Что бы со мною сталось без вас?

Граф встал с кресла, подошел к дочери.

— Что это за разговоры о любви? — растерянно спросил он. Поднял Рене на ноги, повернулся к брату. — Я не понимаю. Что происходит с этой семьей? Что все это значит, Габриель?

— Видите ли, Морис, — сказал виконт, — ваша жена разнесла по всему Каиру, что я держу ребенка взаперти, как узницу, как рабыню. И сын паши, благородный юноша, убежден, что должен спасти Рене, вырвать ее из когтей злобного старого сатира, который удерживает ее здесь вопреки ее воле.

— Стало быть, Анриетта все время говорила правду? — спросил граф. — Вы зачаровали ребенка?

— Он меня не зачаровывал! — вскричала Рене. — Я люблю его! Умру ради него!

Граф побледнел и слегка пошатнулся, невольно опершись о стол. Потом нетвердой походкой подошел к серванту, налил себе коньяку и залпом выпил.

— Господи… — пробормотал он, наливая новую порцию. — Во что превратилась моя семья?

— Завтра паша с сыном вернется за ответом, — спокойно продолжал виконт. — Он желает встретиться со всеми нами. И нам придется быть предельно учтивыми. Особенно тебе, дорогая.

— Я не хочу! — Рене расплакалась. — Не хочу быть с ним учтивой!

— Вот, возьми платок, — сказал Габриель. — Перестань плакать. Возьми себя в руки. Будь благоразумна. Я тяжко трудился, собирая эти владения, и однажды все это станет твоим. Паша — очень влиятельный человек в Египте. Ты должна слушать меня и не оскорблять ни его, ни его сына и никоим образом не ссорить наши семьи. Этого надлежит избежать любой ценой.

— Да плевать мне на собственность, — сказала Рене. — Я люблю вас! Люблю! Все остальное меня не интересует. Я не хочу быть вашей наследницей. Ничего не хочу! Хочу только вас!

Граф, глядя прямо перед собой, оттолкнул свой коньяк и без слова вышел из гостиной.

Снова на коленях у ног дяди Рене рыдала, задыхаясь от слез:

— Почему вы так жестоки ко мне? Почему поступаете так жестоко? Чтобы мучить меня?

— Прекрати скулить! Ты ведь сама все это затеяла, когда разрешила мальчику поцеловать тебя. Думала остаться безнаказанной?

— Но я же сказала, я просто хотела вызвать у вас ревность. Отплатить за вашу негритянку. Как вы жестоки, Габриель.

Виконт рассмеялся, схватил племянницу в объятия и посадил к себе на колени.

— Вот, наконец-то ты меня любишь! Паша говорит, весь Египет толкует о том, что ты хочешь выйти за его сына. Отцу приятно слышать такое, могу подтвердить! Он сказал, что вы обсудили это на бале и ты сказала мальчику, что во Франции девушки должны ждать с замужеством до шестнадцати и всегда требуется согласие отца. Стало быть, ты сама подтолкнула его форсировать дело. И он прислал отца спросить моего согласия.

— Что такое «сатир»? — спросила Рене.

Габриель опять рассмеялся и крепко обнял ее, зарывшись лицом в ее волосы.

— Тот, кем я стану, если ты будешь продолжать в таком духе.

— Вам следовало предупредить меня насчет паши с глазу на глаз, — сказала Рене. — Я бы никогда не наговорила при папà таких вещей. Теперь он все знает. Вы видели его лицо?

— С твоим папà я разберусь, не беспокойся, — сказал Габриель. — А теперь идем-ка спать, дочь моя.

На следующий день после обеда граф, виконт и Рене принимали в большом салоне пашу Али эль-Бандераха и его сына князя Бадра. Паша был человек мягкий, учтивый, с седыми волосами и седой бородой, в своих белых одеждах чем-то похожий на святого или аскета. Он тоже говорил на безупречном английском, хотя и с более заметным ближневосточным акцентом, чем его выросший в Англии сын, который из уважения к отцу тоже надел тюрбан и традиционный арабский наряд. Рене сочла, что в этом костюме молодой князь выглядит весьма романтично, прямо как персонаж из «Арабских ночей».

После обычных долгих расспросов о здоровье и семье, каких требует египетский этикет, суданка-прислужница подала чай.

— Дорогой мой друг, — наконец начал Габриель, — ваше предложение заключить брак между нашими семьями для нас большая честь.

Паша просиял и слегка наклонил голову:

— Союз, который соединит соседей, земли и состояния, виконт, а также этих двух прекрасных молодых людей. Выгодный, как мне кажется, для всех.

— Мы долго обсуждали в семье ваше любезное предложение, паша, — сказал Габриель, — однако в итоге, боюсь, мы с графом де Фонтарсом пришли к выводу, что наша дочь еще слишком молода, чтобы сейчас говорить о браке.

— Простите за напоминание, господин виконт, — сказал князь Бадр, — но я говорил вам, что готов подождать, пока ваша дочь достигнет надлежащего возраста. И вы заверили, что она лично даст ответ на мое предложение, а не через дядю и отца.

— Да, принц, вы совершенно правы, — кивнул виконт. — И она даст ответ. Несмотря на все то, что вы, наверно, слышали в Каире, наша дочь здесь отнюдь не узница. Она действует по собственной воле и вольна принимать собственные решения. Однако, поскольку ей всего лишь четырнадцать лет, граф и я несем за эти решения определенную ответственность. — Габриель повернулся к Рене. — Как ты знаешь, дочь моя, этот превосходный молодой человек, сын нашего дорогого друга и соседа паши Али эль-Бандераха, великодушно просит твоей руки. И хочет услышать лично от тебя ответ на свое предложение.

Невзирая на вчерашнюю истерику, Рене сумела к этой встрече взять себя в руки, как и просил Габриель. Сейчас она встала и сделала глубокий реверанс перед молодым князем и его отцом. Князь Бадр в свой черед встал и поклонился ей.

— Князь, — почтительно сказала Рене, — благодарю вас за честь, которую вы оказали мне вашим любезным предложением. Однако, боюсь, я не могу принять его. Дело в том, что я решила подождать с замужеством по меньшей мере до восемнадцати лет. А как сказал мой отец, сейчас мне только четырнадцать.

— Я говорил вашему отцу, что подожду, пока вам исполнится шестнадцать, мадемуазель Рене, — сказал князь. — В этой стране девушка считается старой девой, если к восемнадцати годам не вышла замуж.

На это Рене рассмеялась:

— Но в стране вашей маменьки это не так, принц.

Князь Бадр наклонил голову:

— Вы правы. Как и в том, что по меньшей мере полгода мы будем жить в Англии. Быть может, тогда вы не станете возражать против долгой помолвки, мадемуазель Рене? Пожалуй, я соглашусь подождать еще два года, пока вам не исполнится восемнадцать.

— За четыре года многое может случиться, князь, — вставил Габриель. — Особенно когда угрожающе надвигается война. Думаю, нашей дочери надобно позволить немного повзрослеть, прежде чем она примет решение на всю жизнь.

— Мой дорогой друг, — сказал паша, — ваша дочь участвовала во многих наших деловых беседах, и вы сами говорили, что обучаете ее всем аспектам управления плантациями. Мой сын занимается нашими делами в Лондоне. Представьте себе, какую прекрасную команду составит эта пара для наших семей и для наших общих интересов.

— О да, паша, — кивнул Габриель, — безусловно. — Беспомощным жестом он поднял обе руки. — Боюсь, однако, у меня нет выбора, я должен предоставить дочери самой сделать выбор. В нынешние времена устроенные браки у нас в стране не в почете, паша. Рене не просто юная девушка, но еще и современная юная европейская девушка, и у нее есть свои соображения по поводу собственного будущего. Что тут поделаешь?

Принц Бадр снова обратился к Рене:

— И вы составили себе мнение по этому поводу, мадемуазель Рене?

Прежде чем ответить, Рене некоторое время смотрела на красивого молодого князя. Ей вспомнился их танец на бале, ощущение его гибкого тела в ее объятиях, поцелуй под омелой. В этот миг она представила себе ту совершенно иную жизнь, что ожидала ее как арабскую княгиню, видела себя этакой Клеопатрой в собственном дворце, в развевающихся одеждах, в окружении толпы служанок в чадрах, которые исполняют любую ее прихоть. Ей представилась жизнь в лондонском доме и в загородном английском поместье, а равно и стайка орехово-смуглых детишек, которых ей предстоит выносить.

— Да, князь, — наконец проговорила она, почти нехотя. — Но я еще раз благодарю вас за честь, какую вы оказали мне вашим любезным предложением.

Князь Бадр смиренно кивнул.

— Господин виконт, — сказал он, — я признателен вам за то, что вы сегодня пригласили сюда моего отца и меня. Без сомнения, мадемуазель Рене совершенно ясно дала понять, что у нее иные планы на будущее.

Таким образом, встреча закончилась, паша с сыном удалились, в сопровождении дворецкого Аслана оба вышли из салона, в гордо развевающихся одеждах, оставив легкий аромат одеколона и благовоний.

— Что ж, пожалуй, все прошло хорошо, — сказал Габриель, садясь в кресло.

— Ты действовала весьма дипломатично, дорогая, — добавил граф, на протяжении всего разговора хранивший молчание. — Думаю, ты сумела выкрутиться из этой ситуации, не испортив отношений между нашими семьями. Но встретившись с молодым человеком лично, я полагаю, ты не могла бы найти лучшего мужа. Он, конечно, наполовину араб, однако красив и весьма учтив. Думаю, вы могли бы недурно жить в Лондоне, имея в провинции поместье с лошадьми и охотой.

Рене подумала, уж не связана ли внезапная перемена взглядов папà на смешение рас с откровениями, сделанными ею накануне.

— Да, где меня оставят с кучей ребятишек, каких я должна буду нарожать, — сказала она, — меж тем как князь будет искать новые приобретения для своего гарема. Как и его папенька. Я начинаю понимать, что мамà права в одном. Мужчины всех рас одинаковы.

3

Спустя несколько дней, в очередной раз объезжая плантации, Габриель и Рене встретились за обедом в хижине с доктором Лиманом. В конце трапезы виконт встал из-за стола.

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне надо прилечь. А ты, Рене, останься, поговори с доктором. По моей просьбе он кое-что тебе объяснит.

Рене озадаченно проводила дядю взглядом, когда он вышел.

Явно нервничая, доктор Лиман положил волосатые руки на папку, которую поместил перед собой на столе, побарабанил по ней пальцами. Повисло долгое неловкое молчание.

Наконец доктор откашлялся и произнес:

— Мадемуазель Рене, ваш дядя пригласил меня сюда, чтобы я поговорил с вами.

— Да, я поняла. О чем же, позвольте спросить? — Она вдруг почувствовала дурноту, испуганная нервозностью доктора.

— Теперь, когда вы стали взрослой женщиной, — сказал тот, — ваш дядя полагает, вы должны узнать некоторые вещи.

— Уверяю вас, доктор, я говорила с гувернанткой, мисс Хейз, о том, что значит стать взрослой. Мне незачем говорить об этом с вами.

Доктор опять побарабанил по папке. Рене просто не могла отвести взгляд от его волосатых пальцев, помнила ведь, как они, словно мохнатые зверьки, ползали по ее животу.

— Я почти уверен, барышня, что об этом вы с вашей гувернанткой не говорили.

— О?

— Например, вы обсуждали с ней сексуальные отношения между мужчинами и женщинами? — спросил он.

— С мисс Хейз? Конечно, нет! Что знает об этом мисс Хейз?!

— Потому-то ваш дядя полагает, что я как врач вполне подхожу для этой задачи.

— Какой задачи? — спросила Рене в растущем смятении.

Доктор опять побарабанил пальцами по папке на столе.

— Задачи проинструктировать вас касательно человеческой анатомии.

У Рене закружилась голова, на миг ей показалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Дядя часто говорит, я мало что знаю, доктор Лиман. И что до анатомии, это безусловно правда. Но в то же время я не вижу необходимости, чтобы вы инструктировали меня по этому поводу.

— По распоряжению вашего дяди, — сказал доктор с глубоким вздохом, — я принес фотографию, которую обязан показать вам.

— Фотографию чего? — спросила Рене, со смесью отвращения и зачарованности наблюдая за пальцами доктора на папке.

— Фотографию… ну, скажем… уникальной анатомической особенности вашего дяди, — сказал доктор, открывая папку, — …в состоянии… ну, скажем, в особом состоянии. — Жестом профессионального банкомета доктор извлек из папки фотографию, и та скользнула прямо к Рене. Она посмотрела на нее с выражением растущего ужаса. — В состоянии полного возбуждения! — сказал доктор почти победоносно, наконец-то освободившись от ужасной обязанности.

— Господи! — сказала Рене, не сводя глаз со снимка. Это определенно тело ее дяди, хотя головы на фото не было. — Господи!

— Как видите, мадемуазель Рене, — продолжал доктор, — ваш дядя чрезвычайно мужествен, его член настолько хорошо развит, настолько силен, что нередко у него возникают серьезные трудности с проникновением… ну, скажем так, лишь очень немногие вагины способны вместить такой необычный размер. Порой он повреждает матку тех, в кого пробует войти.

Теперь Рене не сомневалась, что потеряет сознание, не только от зрелища самой фотографии и от слов доктора и его ужасных волосатых пальцев, но от самой мысли, что вот-вот упадет в обморок посреди такого разговора, когда и предположить невозможно, что будет дальше.

— Зачем вы мне это говорите, доктор? — все-таки сумела спросить она. — Зачем показываете мне это фото?

— Ваш дядя желает, чтобы вы поняли: его член живет сам по себе, порой ему безумно трудно противостоять очень юным женщинам, когда они так красивы и хорошо сложены, как вы, мадемуазель Рене. — Доктор начал потеть. — Однако он сознает, что вы слишком молоды и слишком неопытны, чтобы понять, может ли он или нет жениться на вас. И это чрезвычайно его беспокоит.

— Я правда не понимаю, о чем вы, доктор, — сказала Рене, от чесночного запаха докторского пота ей стало совсем худо. — Кажется, мне дурно.

Пошатываясь, она встала из-за стола, доктор тоже встал. И неожиданно волосатые руки обхватили ее за талию, потянули к себе.

— Я не настолько большой, как ваш дядя, мадемуазель Рене, — сказал доктор. — И полагаю, если — исключительно ради медицинской науки — испытаю вас с помощью моего собственного, менее мощного члена, мы все получим ценную информацию о ваших размерах, а стало быть, о вашей способности вместить вашего дядю, когда придет время.

— Вы с ума сошли? Вы все с ума сошли? Уберите руки! — Инстинктивно она сжала кулак и ударила доктора по лицу. Он выпустил ее, отпрянул назад и схватился за нос, из которого текла кровь.

— Мадемуазель Рене, прошу вас! — воскликнул доктор Лиман. — Не знаю, что на меня нашло. Наверно, я возбудился от нашего разговора. Прошу вас, не говорите дяде. Он меня убьет!

Но Рене уже выбежала из хижины. Отвязала лошадь, вскочила в седло, пустила лошадь галопом. И остановилась только у Нила, спешилась и села на берегу, пытаясь осознать все, что только что видела и слышала. В целом свете определенно не было никого, с кем бы она могла это обсудить, меньше всего с мисс Хейз, которой при ее цинизме касательно морали французов в самом страшном сне не приснилось бы ничего подобного. Рене думала о дяде, о его поцелуях, о ласках, о его «я люблю тебя», думала о ночах, когда прижималась к нему, чувствовала его тепло, его твердость, прижатую к ее телу. Конечно, она немного познакомилась с возбужденным мужским достоинством, тогда, в конюшне, с парнишкой Жюльеном. А в детстве иной раз видела Габриелеву «штуку», как она мысленно ее называла, подглядывая в щелку египетского сундука за дядей и матерью. В недавние времена она даже иной раз касалась этой штуки ночью, когда ворочалась во сне, хотя они никогда об этом не говорили. Но еще до того, как волосатые пальцы доктора показали ей откровенную фотографию, Рене поняла, что после первого кровотечения, обозначившего, что она стала взрослой, все изменилось меж нею и Габриелем. Но теперь, увидев доказательство его новых намерений по отношению к ней и услышав докторское описание повреждений, какие может причинить эта штука, она вдруг оказалась совершенно потрясена. Она не хотела выходить замуж за дядю, хотела, чтобы все между ними оставалось как раньше. И все же любила его, любила запах его кожи, любила его силу и жестокость.

Теперь, когда она сидела на берегу Нила, глядя на разноцветные паруса проплывающих мимо лодок и вдыхая тучный запах реки, бешеное сердцебиение стало понемногу утихать, она более-менее успокоилась. Уже с некоторого отдаления она снова увидела перед собой фото безголового дяди — пожалуй, как бы метафору огромного члена, жившего, как сказал доктор, «сам по себе». Думала о дяде и докторе, как они тайком готовились к этому моменту, организовывали съемку, дядя возбуждал себя, а доктор Лиман стоял за камерой. Думала о нелепом потном докторе, пахнущем чесноком, волосатыми руками хватающем ее за талию, уговаривающем «попробовать» ее своим менее внушительным членом, — исключительно в интересах медицинских исследований, конечно. Рене вдруг осознала, до чего же мужчины смешны, и безудержно расхохоталась. Она чувствовала себя самой старой и самой умудренной четырнадцатилетней девочкой на свете, и жизнь вновь казалась ей чудесным приключением, которое стоит пережить.

Подстегнутая новым ощущением свободы и веселья, Рене решила заехать в ближнюю арабскую деревню, дядя запрещал ей там появляться, и, инспектируя плантации, они неизменно объезжали ее стороной.

По стечению обстоятельств была Аль-Хиджра, исламский Новый год, первый день месяца мухаррама, и Рене въехала в деревню, как раз когда феллахи спешили с полей домой, проголодавшись после долгих трудов на пашу Габриеля. Работники по обычаю совершили омовение, и женщины в чадрах принесли большие блюда, полные печений, фруктов и овощей, а воздух полнился чудесными ароматами мяса, жарящегося на углях, прямо под открытым небом. Жаровни ярко пылали в лучах закатного солнца, джезвы пряно благоухали мавританским кофе. Повара суетились вокруг огня, иные люди ритмично били в дарабуки, посылая весть на языке, которому гулко отвечали через пустыню другие барабанщики в отдаленных поселениях, тоже празднующие Новый год.

Завороженная этим запретным миром, рядом с которым она сама вела как бы параллельное существование, никогда с ним не пересекаясь, Рене глядела во все глаза, внимая дроби барабанов, чувствуя, как текут слюнки от зрелища и запахов съестного.

Сидящая на табурете старая женщина окликнула ее по-английски, с сильным арабским акцентом:

— Маленькая принцесса! Идите сюда, присядьте на этот золоченый стул, поговорите со мной!

Когда Рене подошла, женщина поцеловала ей руку.

— Я Умм-Хассан, — сказала она, — Мать всех. — Она рассмеялась и обвела рукой деревню. — Мы счастливы видеть вас здесь. Вы у нас не бываете. Принцесса Аделаида, наша Голубка, приходила отведать с нами жаркого… для нее мы были не просто речной галькой, как для хозяина, но людьми. Я не хочу сказать, что ваш дядя не щедрый человек… только вот у него нет сердца.

— Жена моего дяди, Аделаида? — спросила Рене. — Вы знали ее?

— Конечно, — отвечала старуха. — Наша принцесса Аделаида любила Армант и любила нас. Но здесь цветок ее юности увял, и хозяин отверг нашу Голубку.

Другие женщины расселись вокруг старухи, почтительно слушали, согласно кивали головой и тихо гортанно бормотали в подтверждение ее слов, что звучало словно голос вечной крестьянской безысходности. Когда солнце коснулось Нила, раздался звук тамбурина, работники начали передавать друг другу кувшины с водой и фруктовым соком, чтобы освежить пересохшее горло, блюда с едой тоже передавали по кругу — печеные баклажаны, фаршированные кабачки, жареное мясо и рис.

Рене присоединилась к празднику, смеялась и чудесно проводила время, ела местную пищу, которая казалась ей экзотической с точки зрения ее уединенного колониального мирка и той европейской еды, что подавали в хозяйском доме.

Посреди трапезы к Рене подбежала гречанка Алинда, служанка Габриеля, перепуганная и запыхавшаяся.

— Ваш дядя ищет вас повсюду! — сказала она. — Он ужасно разгневан! Думает, вы сбежали с молодым пашой Бадром! Вам надо немедленно вернуться! Прошу вас!

Рене совершенно не хотелось уходить, но гречанка была так встревожена, что она извинилась перед старухой:

— Спасибо, что пригласили меня разделить вашу трапезу, Умм-Хассан. Надеюсь, скоро мы увидимся вновь. Мир вам.

— И вам, маленькая принцесса, — отвечала старуха. — Спасибо, что пришли к нам. И приходите снова.

Когда они вышли из деревни, Алинда сказала:

— Он побьет вас! Ужасно побьет! Убьет вас!

— Нет, Алинда, он ничего мне не сделает, — сказала Рене. — Я теперь взрослая. Он не посмеет бить меня.

— Он любит вас как безумный, — пробормотала служанка.

— А тебя он бил, Алинда?

— Нет, он бьет только тех, кого любит.

В ее голосе Рене услышала печаль.

— Ты любишь хозяина? — спросила она.

— Я служу хозяину уже десять лет, попала к нему совсем ребенком. Но он никогда не любил меня. Я для него только служанка.

Рене взяла девушку за плечо, повела в рощицу на краю деревни.

— Ты его любовница? Скажи правду, Алинда. Он не узнает, обещаю.

— Он берет меня в постель, когда ему нужно, — ответила девушка. — Но я не любовница, просто служанка. Он берет меня, а выкрикивает ваше имя. Он любит вас. И бьет, потому что любит. Любит вас как безумный. И убьет, если вы выберете другого. Он хочет сделать вас рабыней. Берегитесь, мадемуазель Рене. Пожалуйста, не говорите ему обо мне и о том, что я вам сказала. Если он узнает, чтó я вам сказала, он вышвырнет меня, отошлет подальше, в деревню посреди пустыни.

— Он так жесток? — спросила Рене. — Отошлет преданную служанку, которая была при нем с детства и выполняет любое его желание?

— Я для него лишь служанка, — повторила Алинда, — не больше.

— А ты, Алинда? — спросила Рене. — Ты ему… подходишь?

Девушка кивнула:

— Как раз поэтому паша эль-Бандерах подарил меня хозяину. Я в точности ему подхожу.

— Значит, ты тоже его рабыня, — сказала Рене.

— Служанка, рабыня, все едино.

В тот вечер по возвращении Рене во дворец Габриель, бледный от ярости, ворвался к ней в комнату и прямо на глазах у мисс Хейз отхлестал ее по щекам.

— Где ты была? — выкрикнул он. И, не дожидаясь ответа, схватил ее за волосы и выволок из комнаты.

— Господин виконт! — возмутилась мисс Хейз. — Что вы делаете? Ей же больно!

Габриель направил на гувернантку дрожащий палец.

— Не вмешивайтесь, мисс Хейз! Это не ваше дело! Оставьте нас!

По-прежнему вцепившись в волосы Рене, он втащил ее в свою комнату, захлопнул дверь и швырнул ее на пол.

— Где ты была, я спрашиваю?!

Хотя щеки Рене горели от ударов, а корни волос жгло от боли, она не плакала, ответила дяде ровным голосом:

— Я была в деревне с бедными работниками вашей жены, которые любили ее. Пила абрикосовый сок, ела их пищу и слушала о том, как их хозяин отверг их любимую принцессу, Голубку Арманта. Наверно, и я кончу так же.

— Не лги мне! Я тебя знаю! Ты ходила повидать князя, да?

— Нет, конечно.

— Не воображай, что останешься безнаказанной! Завтра в хижине я тебя до крови отколочу! Я почти обезумел из-за тебя!

— Завтра воскресенье, — заметила Рене. — Священник придет служить мессу.

— Да, верно. Тогда, боюсь, взбучка будет прямо сейчас. Тебя надо проучить. Дать тебе урок повиновения.

Габриель взял с туалетного столика большую платяную щетку, перебросил Рене через колено. Стянул с нее бриджи и отколотил, как никогда. От его методичных ударов она была на грани обморока, но держалась стоически, не плакала, не издавала вообще ни звука. Позднее, в его постели, она была не в силах уснуть от боли рубцов, оставленных на спине, на ягодицах и на бедрах. Виконт взял ее за руку.

— Спи, любовь моя, — нежно прошептал он. — Я люблю тебя. Понимаешь? Я думал, ты меня бросила.

Наутро мисс Хейз пришла в ужас, увидев синяки на теле Рене.

— Это отвратительно! Кошмар! Я не могу с этим мириться.

Собравшись с духом, гувернантка спустилась вниз и без стука ворвалась в кабинет виконта.

— Господин виконт, — сказала она, дрожа от злости и страха. — Следы вашего урока у Рене по всему телу!

Виконт с некоторым удивлением поднял на нее глаза. Открыл ящик стола, достал баночку и протянул гувернантке.

— Вот, возьмите, мисс Хейз. Доктор Лиман снабдил меня этой мазью. Натрите ей синяки. Все быстро пройдет.

Удивленная равнодушием виконта, мисс Хейз взяла баночку.

— У вас все, мисс Хейз? — нетерпеливо спросил виконт.

— Да, господин виконт. У меня все.

Вернувшись к Рене, мисс Хейз принялась смазывать ее кровоподтеки.

— Он сумасшедший, — пробормотала она, не то себе, не то Рене. И печально покачала головой, потрясенная всем, что знала, и собственным бессилием что-нибудь сделать. — Ваш дядя безумец. Кто-то должен остановить его.

Позднее тем вечером в кабинете Габриеля, когда ветер пустыни задувал сквозь жалюзи тонкий песок и на горизонте вспыхивали зарницы, дядя, попыхивая сигарой, работал со счетами, а Рене выполняла свои арифметические задания, словно меж ними ничего не произошло.

— Послезавтра мы едем в Каир, — сказал Габриель, — без мисс Хейз. У нас встреча со швейцарским профессором медицины.

— Зачем?

Виконт отодвинулся от стола.

— Раз ты теперь женщина, а не ребенок, я могу сказать тебе все. Как доктор Лиман пытался объяснить тебе, я не похож на других.

Они не обсуждали фотографию, и теперь Габриель пристально посмотрел на Рене, стараясь оценить ее реакцию. Она не отвела взгляд.

— Да, доктор представил мне убедительное доказательство. — Она не сказала дяде, что еще предлагал добрый доктор, боялась, дядя убьет коротышку.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил он.

Рене пожала плечами.

— Меня это не волнует. Я думаю, де Фонтарс должна подходить де Фонтарсу. И потому вы можете жениться на мне, с разрешения вашего швейцарского профессора или без оного.

— Ты получила прекрасное образование! У тебя теперь есть ответ на все, верно?

— У меня был хороший учитель, — ответила Рене. — И вашего… вашего приватного фото… вполне достаточно, чтобы научить даже такую дуру, как я.

Габриель рассмеялся, одобрительно кивая.

— А если профессор скажет, что я не могу на тебе жениться?

— Мне плевать. Я останусь с вами, даже если физически вам не подхожу.

За стенами дул ветер, над Нилом бушевал шторм. Виконт молча смотрел на племянницу. В самом деле, она уже не девочка, которую он знал, и он сам лишил ее детства и остатков невинности. Но ему было все равно, он черпал в этом лишь огромное удовлетворение и силу.

— Ладно, посмотрим, — наконец сказал Габриель. — Подойди поцелуй меня. — Она подошла, поцеловала, и он спросил: — Ты любишь меня?

— Безумно, — ответила Рене и вдруг сообразила, что повторила любимый ответ своей матери, которой дядя задавал тот же вопрос.

Каир

Апрель 1914 г

1

Каирская клиника утопала в цветущих бугенвилеях, которые придавали ей менее учрежденческий вид, и терзавший Рене страх немного отступил. Она боялась, что ее опять станут ощупывать и простукивать холодные, сухие и наверняка волосатые руки очередного развратного старика-доктора. Но когда медицинская сестра провела ее в смотровой кабинет, она очень удивилась: швейцарский профессор, доктор Лебедо, оказался симпатичным молодым блондином с ослепительно белыми зубами.

Габриель провожал ее по коридору, но на пороге кабинета доктор остановил его.

— Весьма сожалею, господин виконт, — сказал он, подняв руку, словно полицейский-регулировщик, — но вам придется подождать в приемной. Сюда допускаются только пациентки.

— Прежде чем выносить вердикт, профессор, — сказал Габриель, вручая доктору манильский конверт, — мне кажется, вам следует взглянуть на это фото.

— Благодарю вас, сударь, — сказал доктор Лебедо, небрежно закрывая дверь перед носом у Габриеля. Не вскрывая конверт, он бросил его на стол. — Ну что ж, мадемуазель. Прошу вас раздеться и лечь вот сюда.

— Это необходимо, доктор? — спросила Рене, густо покраснев. Она вдруг смутилась, что нужно раздеться в присутствии симпатичного молодого профессора, и все же предпочла бы, чтобы он был старый и волосатый.

— Вы пришли сюда на обследование, мадемуазель, не так ли?

— Да.

— Тогда вы, вероятно, понимаете, что мне будет весьма сложно провести гинекологическое обследование, если вы останетесь в одежде.

Рене подчинилась, сняла платье и белье, оставив все кучкой на полу. По-прежнему красная от стыда, грудь и та покраснела, она взобралась на стол. Белая крахмальная простыня похрустывала и была прохладной, когда она легла на нее.

— Закройте глаза и расслабьтесь, — сказал доктор. — Вам совершенно не о чем беспокоиться. Больно не будет. — Опытными руками он начал осмотр, сначала легонько ощупав живот, грудную клетку и подмышки. Потом взял в ладони ее грудь, слегка сжал, потер пальцами соски. И наконец, одна рука проникла между ее бедрами, а другой он осторожно их раздвинул, накрыл ладонью лобок, затем легко и ловко ввел палец в ее вагину, бережно, словно не доктор, а любовник. Она закрыла глаза и отдалась на волю невесомых прикосновений его пальцев, проворных и ловких, как у пианиста.

— Отлично, — наконец произнес доктор, заканчивая осмотр. — Одевайтесь, мадемуазель. Азатем, будьте добры, пройдите через эту дверь в мою контору. Я распоряжусь, чтобы господина виконта тоже проводили туда.

Когда Рене вошла, доктор сидел за столом, с несколько озадаченным видом изучая фото Габриеля. Тот сидел в кресле напротив.

— Я не вижу анатомических причин, — с легкой иронией в голосе сказал профессор, подняв взгляд, когда вошла Рене, — почему бы мадемуазель не вместить… э-э… сей предмет.

Эта новость принесла Рене такое облегчение, что она подбежала к доктору, обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Спасибо, профессор! Спасибо!

Габриель неодобрительно нахмурился, глядя на столь бурное изъявление благодарности.

— Давайте внесем ясность, господин виконт, — сказал профессор. — Записывая мадемуазель на прием, вы назвали ее своей дочерью?

— Почти дочерью, доктор, — ответил Габриель. — Это означает: я удочерил ее. Она моя племянница, дочь моего брата.

— Вот как. — Молодой врач выглядел еще более озадаченно. — Не сочтите за дерзость, сударь, но она поистине великолепный образец. Сколько ей лет?

— Четырнадцать.

— И вы хотите на ней жениться? — спросил доктор Лебедо все тем же мягко-насмешливым тоном. — На вашей племяннице и приемной дочери?

— А почему бы нет? — Отношение профессора явно раздражало Габриеля. — Я хозяин в своем доме. И поступаю как мне заблагорассудится.

— О да, я часто слышал это от здешних пашей, которые привозят в клинику для того или иного лечения юных девушек, едва вышедших из детского возраста. А вы, юная леди? — спросил он Рене. — Вы хотите выйти за вашего дядю… за вашего отца?

— Я? Конечно, прямо сейчас!

— Понятно. — Профессор задумчиво кивнул.

Повисло долгое холодное молчание.

— Ну что ж, — наконец сказал Лебедо, пожав плечами, — могу только сказать вам, сударь, что она вполне готова для вас. В прекрасном состоянии… бояться нечего, ткани превосходные, упругие, анатомически все замечательно. Мне редко доводилось видеть нечто лучшее. Признаться, мы больше привыкли видеть в клинике молодых женщин, чьи гениталии изуродованы семьей или поражены сифилисом. Вам известно, что они тут нередко зашивают девушек, чтобы гарантировать их девственность? Словно индеек. Чудовищно, сказать по правде. — Профессор встал, подошел к Рене, взял ее за плечо. — Прошу вас, господин виконт, только об одном, сделайте одолжение, не заразите этот превосходный юный образчик. Не связывайтесь со здешними наложницами, они очень привлекательны, но зачастую, поверьте моему слову, нечисты.

— Благодарю вас, доктор, — сказал Габриель, — но в таком совете нет нужды.

— Да, поистине великолепный образчик, — повторил профессор чуть мечтательно. И последний раз сжал плечо Рене. — Берегите ее, сударь.

Спускаясь по лестнице клиники, Габриель пробормотал:

— Думаю, молодой профессор был бы не прочь заполучить тебя. Красавец, верно?

— Я не обратила внимания, — солгала Рене, передернув плечами.

— Лгунья! Ты его поцеловала! — Габриель остановился, прижал ее к стене и страстно поцеловал в губы. — Главное, малышка, — шепнул он, — мои тревоги позади. Теперь ты моя. — Он положил руку на впалый живот Рене. — Нравится тебе это или нет, но через полгода я намерен жениться на тебе. И как советовал доктор, ради тебя буду соблюдать чистоту. Уверен, это пойдет мне на пользу. Вот и бедняга Лиман уже некоторое время предписывает мне целибат.

В карете по дороге домой Рене внезапно перестала чувствовать себя маленькой девочкой при дяде или дочерью при отце, она чувствовала себя как египетская царица Клеопатра с любовником. Когда они проезжали мимо дома леди Уинтерботтом, Габриель сказал:

— Мы незамедлительно объявим о свадьбе. И сегодня вечером я повезу тебя ужинать, а потом танцевать, птичка моя. Сегодня мы официально отпразднуем, что ты стала взрослой, и нашу помолвку.

2

После ужина, танцев и шампанского Габриель и Рене приехали домой поздно, и цокот конских копыт отдавался на мощенном кирпичом дворе особенно гулким полуночным эхом. Окна дома были освещены, словно волшебный дворец, и Омар, толстый лысый евнух, отворил им парадную дверь. У подножия лестницы Габриель подхватил Рене на руки.

— Моя дочь очень устала, — объяснил он привратнику, поднимаясь по лестнице. — Я должен уложить ее в постель. Ты свободен на сегодня, Омар. Спасибо.

В хозяйских покоях канделябры по бокам большого зеркала в золоченой раме освещали кровать Габриеля, которую мадам Мезори, коптская домоправительница, застелила свежим бельем с кружевами. Он посадил Рене подле кровати.

— Знаете, Габриель, по-моему, шампанское ударило мне в голову, — сказала она.

Не говоря ни слова, он расстегнул ей платье, снял его и замер в задумчивости.

— Какая наглость со стороны молодого доктора ласкать тебя, а потом подвергать сомнению мои отцовские права.

Рене сама не знала, что на нее нашло, — может, виновато шампанское, может, просто желание унять очередную дядину диатрибу, — но она вдруг обеими руками сильно толкнула Габриеля в грудь. Он упал спиной на мягкий пружинный матрас и удивленно рассмеялся. А Рене напрыгнула на него.

— Ты решила изнасиловать меня, дочь моя? — спросил он.

Она уткнулась лицом ему в шею и, вся дрожа, прошептала:

— Нет, я вам не дочь, Габриель. И вы мне не отец. Сегодня я ваша жена, а вы мой муж.

Габриель скинул ее на кровать и принялся целовать. Целовал повсюду, потом поднялся над нею, раздвинув рукой ее ноги. Она почувствовала его член.

— Ты не станешь позднее упрекать меня, любовь моя?

— Никогда! Я обожаю вас… безумно.

Габриель посмотрел ей в глаза. Зажал ладонью ее рот, чтобы слуги не услышали ее вскрик.

— Больно будет всего секунду, — шепнул он, — потом придет долгое наслаждение. — И он быстро, с силой вошел в нее.

Негромкий крик вырвался сквозь его пальцы, но боль лишь усилила и приблизила ощущение радости, какое Рене почувствовала, оттого что Габриель сделал ее женщиной, ведь она мечтала об этом, еще когда была маленькой подглядывающей девчонкой.

Она никогда не упрекнет дядю за этот миг. Всегда будет считать себя творцом этих событий, ведь она сама подвела к этому, сама все спровоцировала и с самого начала держала под контролем, а теперь получила то, чего давно желала, — единственного мужчину, который навсегда останется ее настоящей любовью.

Потом она задремала, по-прежнему прижавшись к Габриелю, но он приподнялся на локте и сказал:

— Можно сказать, умница-девочка получила награду за хорошее поведение. — Он опустил голову и поцеловал волосы у нее на лобке. — А теперь я должен научить тебя, как избежать нежелательных неприятностей.

Он подхватил Рене на руки и отнес в ванную, где показал ей, как вымыться после секса, хотя, как она поймет позднее, для надежного предохранения этого, конечно, недостаточно.

— Думаю, этому мисс Хейз вряд ли тебя учила, — сказал виконт.

Рене рассмеялась:

— Вряд ли у мисс Хейз было много возможностей научиться этому:

Габриель отнес ее обратно в постель, она уже опять задремала, как ребенок, у которого глаза слипаются сами собой, но с удовлетворением отметила пятнышко крови на простыне. Остаток ночи они проспали в объятиях друг друга, просыпаясь, чтобы заняться любовью, шептали нежные слова, ласкали друг друга, и дядя, ее отец, учил Рене секретам того, что он называл «восточной любовью».

3

Поздним следующим вечером, изголодавшись после долгого марафона в постели, Габриель вызвал мадам Мезори, чтобы заказать «завтрак». Немного погодя старушка тихонько постучала в дверь, а войдя в комнату, старательно избегала прямо смотреть на любовников, по-прежнему зарывшихся в простыни и одеяла. Мадам Мезори достаточно давно работала у виконта, чтобы ее не шокировали его любовные грешки, и, разумеется, отпускать замечания по этому поводу ей не пристало. Но, так или иначе, она была христианкой, и в ее отведенных глазах безошибочно читалось осуждение.

Габриель распорядился подать гренки и джем, кофе и сок, а когда старушка ушла, сказал:

— Пора подумать о возвращении в Армант, малютка.

— Папà убьет нас, если узнает, — сказала Рене, разом вернувшись с неба на землю. — Он никогда не позволит нам пожениться.

— Ну что ты, любовь моя. Если твои родители станут чинить неприятности, мы просто будем жить здесь, а их отправим во Францию.

— А мисс Хейз? — спросила Рене.

— Мисс Хейз будет уволена и, наверно, вернется в Англию, — ответил Габриель. — Замужней женщине услуги гувернантки не требуются.

— Я буду скучать по ней, — сказала Рене. — И по Франции тоже. И даже по родителям.

— Ничего, ты справишься, — сказал виконт.

Габриель ушел принять ванну и побриться, насвистывая в прекрасном настроении. Рене встала, открыла ставни, впустила в комнату вечерний воздух. Выглянув в окно, она увидела, что во двор въехал экипаж, из которого вышли мужчина и женщина.

— Боже, Габриель, — испуганно воскликнула она, — приехала моя мать!

— Что ты сказала, дорогая? — отозвался он из ванной.

— Моя мать! Приехала моя мать!

Немногим позже в дверь постучала мадам Мезори.

— Господин виконт! — встревоженно шепнула она. — Приехала госпожа графиня. С ней полицейский инспектор.

— Скажите Омару не впускать их, — приказал Габриель. — Быстро соберите наши вещи. Мы выйдем через заднюю лестницу и через сад. И тщательно приберите постель, постелите свежие простыни, потому что она будет старательно все изучать. Помните, нас не было здесь с Нового года. Вы меня поняли, Мезори? И велите остальным слугам, чтобы говорили то же. Уберите грязные простыни и платье мадемуазель. Не выбрасывайте, но запрячьте подальше в гардероб. Хорошенько запрячьте. У мадам графини глаз как у рыси, она будет всюду искать улики. Вы меня поняли, Мезори?

— Да, виконт, — отвечала старушка. — Прекрасно поняла.

Омар задержал графиню и полицейского у парадного входа, меж тем как виконт и Рене поспешно скрылись через сад. На заднем дворе их ждал Габриелев кучер, который в карете отвез их к Нилу, где они вновь поместились на дахабийе и отправились в Армант. Весь мир вдруг показался Рене совершенно другим, все вмиг переменилось.

Армант, Египет

Май 1914 г

1

Через два дня после их возвращения в Армант отец Рене, граф Морис де Фонтарс, прибыл на плантации и ворвался в кабинет Габриеля, где его брат разбирал почту, а Рене занималась своими уроками. Граф, явно взбудораженный, несколько остыл при виде этой вполне нормальной домашней сцены.

— Где вы были, Морис? — как бы невзначай спросил Габриель, подняв взгляд от писем.

— Вы прекрасно знаете, Габриель. Я был в Каире, останавливался у леди Уинтерботгом.

— Столько неудобств для вас. Что же, вы могли бы и навестить нас в «Розах». Я сам был в городе, вы знаете?

— Да, знаю, вместе с малышкой. Вас видели в ресторане, где вы ужинали и танцевали. Но когда Анриетта на следующий день приехала в «Розы», ей сказали, что вы не были в городе с Нового года. Что происходит, Габриель?

— Я был там с Рене, — поправил виконт. — Не с «малышкой». Она уже не девочка, но взрослая женщина, Морис.

— Женщина? — переспросил граф. — Господи, Габриель, она же ребенок, ей всего четырнадцать. Я хочу поговорить с вами наедине. — Граф обернулся к Рене, и она вдруг сообразила, что он даже не поздоровался с нею. — Оставь нас, — приказал граф с непривычной резкостью.

— Нет, Рене, останься, — сказал Габриель. — Она вправе знать, что происходит.

— Я вправе знать, что происходит, — сказал граф. — Я ее отец!

— Ну что ж, Морис. Я вам скажу. Я намерен жениться на Рене. И что бы вы ни делали и ни говорили, меня это не остановит.

Граф долго смотрел на брата, потом наконец повернулся к Рене:

— А ты, дочь моя? Ты хочешь выйти за моего брата? За твоего дядю?

— Если он хочет меня, то да, — ответила она. — Больше всего на свете.

Граф устало кивнул, словно уже смирился.

— Вы же знаете, Габриель, Анриетта никогда не даст согласия. Она сейчас едет сюда с доктором и французским консулом, чтобы составить официальную жалобу. У вас могут возникнуть крупные неприятности с властями. В конце концов, девочка несовершеннолетняя.

— Только по французским законам, Морис. Не здесь, в Египте.

— Да, но вы по-прежнему гражданин Франции, — возразил граф, — и как таковой подчиняетесь французским законам.

— Мамá делает все это просто из ненависти ко мне! — сердито воскликнула Рене.

— Спокойно, Рене! — приказал Габриель.

— Нет, я не успокоюсь! Вы не преступник. Все произошло по моему желанию. Я сама так хотела. Сама придумала план. Пусть эта змея только придет! Я им все расскажу про ее шашни с лордом Гербертом! Устрою ей огромный скандал!

— Рене, прошу тебя, — резко бросил Габриель. — Я запрещаю тебе говорить таким тоном о твоей матери.

— Послушайте меня, — сказал граф, игнорируя обоих. — У меня есть план. Мы спрячем ее в доме паши эль-Бандераха. Он наш друг и сделает все, чтобы помочь нам избежать скандала. Что до Анриетты и консула, я их угомоню. Можете на меня рассчитывать.

— Почему вы решили помочь нам, Морис? — спросил виконт. — Я скорее ожидал от вас вызова на дуэль за оскорбление чести вашей дочери.

— Я бы так и сделал, Габриель. Да. Но вместо этого намерен помочь вам, потому что вы мой брат, а она моя дочь, и скандал вокруг нее и нашей семьи погубит всю жизнь Рене. Я бы с удовольствием убил вас на дуэли, однако такой поступок только бы раздул скандал еще больше.

Спешно собрав чемоданы, мисс Хейз и Рене уже после полудня отбыли на плантации паши Али эль-Бандераха, где были тепло встречены хозяином.

— Мой дворец в вашем распоряжении, мадемуазель Рене! — сказал паша с широким жестом. — Только попросите, и любое ваше желание будет исполнено. У меня английский дворецкий, пятнадцать слуг, четверо евнухов, двадцать наложниц и литое золотое биде. И вы, мадемуазель, можете пользоваться всем этим в любое время!

Дворец был окружен огромным садом, чью пышность обеспечивала сложная система дождевателей; дорожки зеленой травы, затененные экзотическими деревьями, змеились среди ухоженных цветников, которые были украшены беломраморными статуями нагих аполлонов, установленных под аркадами в белых цветах. Однако при всем этом великолепии Рене вновь почувствовала себя пленницей, беглянкой, сосланной из родного дома. Виконт запретил ей покидать дворец, даже ради прогулки верхом, опасаясь, что графиня узнает о ее местонахождении и ее подручные похитят Рене. Он также проинструктировал мисс Хейз, чтобы та не позволяла ей гулять в саду.

— Пожалуйста, мисс Хейз, — попросила Рене гувернантку однажды после полудня, когда они пробыли во дворце паши уже целую неделю, — мне нужно чем-нибудь заняться. Безделье — удел гаремных девушек. Вы же видите, они только и знай лежат да толстеют.

— Верно, безделье — досуг дураков, — сказала мисс Хейз. — Но у меня на сей счет строгие инструкции от вашего дяди.

— Полагаю, у наложниц выбора нет, — заметила Рене. — Подобно большинству здешних женщин, они рабыни, тем более здесь. Им разрешено лишь одно — упражняться, лежа на спине.

— Что вы такое говорите, дитя! Как внезапно вы повзрослели.

— Прошу вас, дорогая мисс Хейз. Приспешники мамà не похитят меня из сада. Охрана паши не допустит их в его владения. Пожалуйста, позвольте мне погулять, подышать немного свежим воздухом.

— Мы, британцы, действительно много веков знаем, что прогулка в саду необходима для здоровья, — согласилась мисс Хейз. — Мне кажется, будь в этой стране больше садов, она бы от этого только выиграла.

— Вы скучаете по Англии?

— Очень.

— Скоро вы поедете домой. Габриель говорит, замужней женщине услуги гувернантки не требуются.

— А вы останетесь здесь? — спросила мисс Хейз. — Когда ваши родители вернутся во Францию, вы останетесь здесь, одни с вашим дядей? Вы правда этого хотите, дитя мое? Вы по своей родине не скучаете?

— Ужасно скучаю.

— Я позволю вам погулять. Но оставайтесь у меня на глазах.

На пальмах в саду перекликались попугаи ярчайших окрасок, легкий ветерок покачивал на клумбах цветущие маки. Шагая в одиночестве по травянистой дорожке — мисс Хейз наблюдала за нею с террасы, — Рене испуганно вздрогнула, услышав из кустов голос:

— Маленькая принцесса, подойдите поближе, мне нужно с вами поговорить.

Рене остановилась, оглянулась на мисс Хейз, которая закрыла глаза и словно бы задремала на солнце. Потом шагнула ближе к кустам.

— Кто здесь? Что вам нужно? Вас прислала моя мать?

— Это я, Бадр, — сказал голос. — Пожалуйста, мне надо поговорить с вами.

— Покажитесь.

— Нет, если я покажусь, гувернантка сразу уведет вас в дом.

— Если придет мой дядя…

— Нет, он не придет. Ваш дядя в Каире. Я сам видел его вчера вечером у леди Уинтерботтом.

— Правда? — скептически осведомилась Рене. — Он сказал вам, что я здесь?

— Нет, об этом он ничего не говорил. Мне сказал отец. Я сегодня приехал сюда, потому что вскоре возвращаюсь в Англию и хотел повидать вас в последний раз перед отъездом.

— Если вы уедете, мне придется броситься в реку, — сказала Рене.

— Почему вы смеетесь надо мной? — спросил юноша. — Разве не знаете, что я люблю вас?

— А я люблю другого.

— Ваша маменька рассказала всему Каиру, что вы отправитесь в монастырь и будете жить там, пока вам не исполнится восемнадцать.

— Нет! Неправда! Я останусь здесь с Габриелем!

— Вы несовершеннолетняя, и консул этого не разрешит, — сказал Бадр. — Так или иначе, если вы останетесь здесь с этим безумцем, которого якобы любите, одному богу известно, что с вами станется.

— Мне пора идти.

— Подождите меня на террасе, хочу кое-что вам показать… прощальный подарок.

Немного погодя Бадр в изящном костюме с Савил-Роу появился на веранде, будто только что приехал, и поклонился мисс Хейз и Рене с заученной англосаксонской элегантностью, смешанной с некой арабской грацией.

— Если позволите, мисс Хейз, я хотел бы поговорить с мадемуазель Рене наедине, — сказал юноша на своем превосходном оксфордском английском.

— Вряд ли это возможно, князь Бадр, — отвечала гувернантка. — У меня особый приказ виконта не спускать с нее глаз.

— Мы в доме моего отца, — сказал юноша. — И могу вас заверить, со мной она будет в полной безопасности.

— У меня приказ, принц, — твердо повторила мисс Хейз. — Весьма сожалею.

— Позвольте мне сказать два слова моей гувернантке, принц, — сказала Рене.

— Разумеется. — Юноша снова поклонился и вежливо отошел на некоторое расстояние.

— Прошу вас, мисс Хейз, оставьте нас на минуточку, — попросила Рене.

— А вдруг виконт неожиданно приедет и застанет вас вдвоем? Он определенно уволит меня. И будет прав, потому что я нарушила его приказ. Нет, я не могу вам этого позволить.

— Но Габриель не приедет, он в Каире.

— Откуда вам это известно, барышня?

— Чертенок в саду сказал.

Мисс Хейз посмотрела на юношу, который небрежно прислонился к балкону.

— Он, конечно, хорошо воспитанный молодой человек, нельзя не признать. Его растила мать-шотландка, он учился в Итоне, а теперь, как я понимаю, в Оксфорде. Любопытная смесь кровей, шотландских и арабских, одна северная, другая из египетской пустыни. И каждая по-своему дикарская. Ну хорошо, только при одном условии: я буду сидеть в кресле и наблюдать за вами. Можете поговорить с князем наедине. Но у меня на глазах. Я буду следить за вами, как ястреб, так что не пытайтесь улизнуть.

Рене подошла к принцу, а мисс Хейз снова уселась в кресло.

— Расскажите, что было у леди Уинтерботтом, когда вы видели дядю? — спросила Рене.

— Поцелуете меня, если расскажу?

— Нет, конечно.

— Мне нужно кое-что вам показать. Идемте.

— Куда?

— К мавзолею моего предка. К могиле великого мусульманского святого, святого из святых.

— Вы просто хотите увести меня туда, чтобы попытаться поцеловать.

Он рассмеялся:

— Может быть. Но прежде всего я веду вас танцевать.

— Танцевать? — рассмеялась Рене. — О чем вы говорите? В мавзолее? Мисс Хейз ни за что не позволит. Я должна оставаться у нее на глазах. Она следит за мной, как ястреб.

Бадр опять рассмеялся.

— Взгляните на вашу гувернантку с ястребиным взором, — шепнул он. — Она как будто бы храпит.

И в самом деле, глаза мисс Хейз снова закрылись, рот открылся, она крепко уснула в своем кресле.

— Тогда ладно, — согласилась Рене, — но только на минутку.

Бадр привел ее к большому каменному мавзолею на краю сада и отворил дверь. Внутри тускло горели свечи. В центре возвышалась каменная усыпальница святого.

— Идемте, — сказал он, взяв Рене за плечо. — Ваши глаза быстро привыкнут к свечам.

Она медлила, ей вдруг стало страшно.

— Ачто, если мы разбудим призрак вашего предка? И он сбежит?

— Мы не в Англии и не во Франции. Это древняя страна, и славный святой мирно покоится здесь уже десять столетий. Это его дом. Ему неинтересно сбегать, да если б и сбежал, куда он пойдет?

Когда они вошли, Рене удивилась, увидев на усыпальнице маленький фонограф.

— Это подарок для вас, — сказал Бадр. — И я привез новейшую музыку из Лондона. — Он повернул рычажок на фонографе, опустил иглу на пластинку. — Это новый американский негритянский танец, называется чарльстон. — Послышалась музыка, гулко отдаваясь от стен мавзолея. — Давайте, мадемуазель Рене, я покажу вам, как его танцевать.

Рене никак не могла упустить возможность потанцевать, тем более в мавзолее святого, и с радостью прыгнула в объятия юноши. Африканские ритмы звучали волнующей заразительно, а по единственному танцу под Новый год ей запомнилось, как прекрасно танцует Бадр. Она мигом освоила быстрые па, и оба, весело смеясь, принялись танцевать.

Когда пластинка кончилась, принц, не выпуская Рене из объятий, сказал:

— Как насчет поцелуя?

— В щеку, — ответила Рене. — Не в губы. Вдруг что-нибудь подхвачу от вас.

Он рассмеялся:

— А что вы боитесь подхватить?

— Не знаю. Коклюш?

Он опять засмеялся:

— Это ваш дядя забивает вам голову таким вздором? Знаете, он говорит так, просто чтобы сохранить вас для себя одного. А ведь заразиться вы можете прежде всего от него.

— Включите музыку еще раз, — попросила Рене. — Призрак вашего святого предка хочет еще потанцевать. И я тоже!

— Хорошо. — Бадр повернул рычажок фонографа и вернул иглу к началу пластинки. — Тогда придется удовольствоваться поцелуем в щеку. — Он поцеловал ее в обе щеки, и они снова начали танцевать. Но тотчас холодным порывом ветра упала какая-то тень. — Призрак! — ахнул юноша.

— Нет, — ответила Рене, оцепенев. — Габриель.

2

— Что все это значит, мисс Хейз? — рявкнул Габриель на гувернантку, которая вмиг проснулась и аж подскочила в кресле, увидев, как виконт тащит к ней Рене, а следом идет молодой князь Бадр. — Объясните, как это могло произойти! Я застал ее танцующей и целующей этого юношу! В мавзолее! Святотатство! И в ответе за все вы!

— Виновата, господин виконт. — Мисс Хейз неловко встала, стараясь взять себя в руки. — Мне очень жаль, наверно, я задремала на солнце.

— Недопустимо! — вскричал он. — Совершенно недопустимо! Я дал вам поручение, одно-единственное поручение: не спускать глаз с мадемуазель. Я вас спрашиваю, мисс Хейз: разве это трудная задача?

— Достаточно трудная, виконт, — тихо отвечала гувернантка. Но вы, конечно, правы, я грубо пренебрегла своими обязанностями. А потому у меня нет другого выбора, кроме как уволиться, и немедля. Ясно, что я более не в состоянии контролировать мадемуазель. Возможно, вообще никогда не умела. Так или иначе, она более не девочка. Вы сами с нею справитесь… Удачи, сударь.

— Нет! — воскликнула Рене. — Дорогая мисс Хейз, пожалуйста, не покидайте меня! Вы мне нужны!

— Я не требую вашего ухода, мисс Хейз, — холодно произнес Габриель. — Потому что сам вас увольняю.

Тут смело вмешался Бадр:

— Это дом моего отца, господин виконт. А не частная тюрьма для вашей дочери. В случившемся не виноваты ни мисс Хейз, ни мадемуазель Рене. Вся ответственность лежит на мне. Я заманил ее в мавзолей потанцевать, я настоял, чтобы она разрешила мне поцеловать ее. Она просто была учтива к сыну хозяина дома.

— Учтива? — сказал Габриель. — Что ж, я даже думать не хочу, князь, как далеко, вы надеялись, зайдет эта учтивость. Поверьте, молодой человек, я непременно поговорю об этом с вашим отцом.

В последнюю минуту паша устроил в парадном зале дворца вечерний прием — в честь приезда Габриеля в его дом, а равно в честь отъезда Рене и ее дяди, назначенного на следующее утро. Зал представлял собой похожее на пещеру белое помещение, освещенное коваными настенными канделябрами и массивными хрустальными люстрами, свисающими с балок невероятно высокого потолка. Великолепные старинные персидские ковры устилали пол, повсюду бронзовые бюсты, скульптуры и бесценные египетские древности, собранные за века поколениями знатных предков паши, протянувшимися непрерывной чередой вспять, вплоть до того святого, в мавзолее которого танцевали Рене и Бадр.

Паша эль-Бандерах усадил Рене на почетное место по правую руку от своего небольшого трона. По другую руку сидел его сын, князь Бадр, одетый сейчас, как и отец, в просторные арабские одежды. Все еще рассерженный послеобеденными событиями, Габриель мрачно стоял поодаль. Десяток босоногих слуг сновал вокруг, раболепно поднося гостям напитки и всевозможные деликатесы, меж тем как наложницы из гарема паши, закутанные в мерцающие ткани, сидели у подножия трона своего хозяина, точно вассалы подле своего суверена.

— Мадемуазель Рене, — сказал паша, наклонясь к ней, — я глубоко сожалею, что вы уезжаете. Вы принесли в мой дворец частицу la belle France[9]. Без вас здесь станет так скучно. Мне будет очень вас недоставать. Взгляните на моих женщин, — он пренебрежительно обвел их жестом, — они же сплошь толстые дуры, смотреть противно. Думаю, я их всех вышвырну… Скажите, мадемуазель Рене, вы совершенно уверены, что не хотите выйти за моего сына? Он превосходный молодой человек и обеспечит вам в Англии прекрасную жизнь. А я буду иметь честь принимать здесь вас и моих внуков.

— Не знаю, что вам ответить, паша. — За эту неделю во дворце Рене успела полюбить доброго старика с белоснежными волосами и бородой, в просторных одеждах. — Вы были так добры ко мне, и я бы безусловно гордилась таким свекром, как вы. Но я пока несовершеннолетняя, решение может принять только мой отец.

— Виконт! — теперь паша окликнул Габриеля. — Прошу вас, отдайте вашу принцессу моему сыну! Они — красивая пара и сделают отличную партию!

— Нет! — отрезал виконт. — Ни в коем случае!

Сердитым жестом он подозвал Рене к себе. Ее шокировало грубое поведение Габриеля в доме паши, особенно после его давнего внушения, что никак нельзя оскорблять их доброго соседа, и особенно теперь, когда паша так великодушно принял ее, чтобы помочь им преодолеть семейный кризис. Хотя всего четырнадцати лет от роду, Рене уже узнала, каким вздорным ребенком бывает виконт, когда ему перечат. И сейчас она сделала вид, будто не заметила его жест, и осталась сидеть подле паши, что, как она знала, еще больше разозлит Габриеля.

Однако паша, казалось, не обиделся на соседа, а если и обиделся, то не подал виду. Он добродушно улыбнулся, потом дважды громко хлопнул в ладоши, и по этому сигналу двое евнухов ввели в зал красивую юную девушку, примерно ровесницу Рене. Лицо смуглянки было открыто, и при свете свечей она в прозрачной джеллабе, надетой на голое тело, походила на полированную бронзовую статуэтку. В руках она держала небольшой сверток.

Паша заговорил с Габриелем по-арабски, потом обернулся к Рене и, показывая на девушку, пояснил:

— Мое последнее приобретение, мадемуазель Рене. Турецкая принцесса. Девственница. Я ее берег. Она определенно заинтересует господина виконта. И взгляните, у нее с собой приданое. Надеюсь, вас не оскорбит такой обмен, моя дорогая. Французская принцесса в обмен на турецкую! — Паша ласково улыбнулся Рене. — Если б вы стали женой моего сына, мы бы все вместе поехали в Англию, смотреть моих коней. У меня превосходная конюшня и множество бесценных скакунов. И как один из многих подарков на свадьбу, я бы позволил вам выбрать в конюшне любого. Да в общем, дорогая мадемуазель Рене, вы бы получили их всех!

— Очень щедро с вашей стороны, паша. А что до моего отца, думаю, он будет счастлив принять от вас в дар эту прекрасную принцессу. Видите ли, ему и правда нужна новая наложница, ведь недавно он отослал прежнюю, девушку по имени Алинда, в деревню посреди пустыни.

— Ах, какой стыд, — сказал паша, вздрогнув, — ведь это я нашел Алинду в услужение вашему дяде, когда она была совсем ребенком.

— Мадемуазель Рене, — сказал князь Бадр, англосаксонской половине которого эта беседа была несколько неприятна. — Пока наши отцы обсуждают сделку, прошу, позвольте предложить вам экскурсию по этой части дворца, ведь вы, вероятно, еще не имели случая видеть ее. Мне было бы особенно приятно показать вам небольшой музей, где собрана коллекция моего отца. Одна из лучших во всем Египте.

Прежде чем Габриель успел возразить, Бадр встал и предложил Рене руку.

— Ваш отец все еще очень сердит, — заметил он, когда они выходили из комнаты.

— Да, не сомневаюсь, по возвращении домой мне здорово влетит. И за то, что мы танцевали, и за то, что я снова ушла с вами.

— Он бьет вас? Мне очень жаль, что я навлек на вас такие неприятности.

— Это не имеет значения. — Рене пожала плечами. — Я привыкла. Память о нашем танце я сберегу на всю оставшуюся жизнь. Всякий раз, как буду танцевать… как вы его назвали?.. чарльстон?.. я буду думать о вас, князь. И о танцах в мавзолее древнего святого! Многие ли девушки могут поведать такую историю?

— Значит, конец? — спросил юноша. — Вы не пойдете за меня? Даже при том что мой отец предложил в дар вашему турецкую принцессу?

— Вряд ли Габриель согласится на обмен. Ведь мы с ним уже помолвлены.

— А я сказал вам, что ваша мать этого не допустит. Она намерена отослать вас в Англию, в монастырь. И вы не выйдете оттуда до вашего восемнадцатилетия. Разве так уж плохо вместо этого выйти за меня?

— Но я люблю другого.

— Собственного отца?

— Ненастоящего отца.

Юноша рассмеялся:

— Ну хорошо, вашего дядю, брата вашего отца.

— На уроках я узнала, что древние египтяне считали инцест религиозным долгом правящего класса, — заметила Рене.

— Верно, — согласился юноша, — и он по сей день широко практикуется как способ сберечь чистоту нашей древней крови, хотя довольно часто рождаются дети-идиоты. Но я, мадемуазель Рене, настолько же англичанин, насколько и араб и не верю в подобные варварские обычаи.

Теперь настал черед Рене рассмеяться:

— Найдется ли более инцестуальный народ, чем англичане, если говорить о сохранении чистоты королевской крови? Или о детях-идиотах?

— Разве только французы, — отпарировал Бадр.

— Туше! Но почему бы вам самому не жениться на турецкой принцессе, Бадр? Она такая красавица.

— Потому что я тоже люблю другую.

Дворцовый музей занимал анфиладу из семи помещений, в каждом из которых размещался определенный период искусства, причем в коллекции паши было представлено все — от древнеегипетского до современного американского искусства, включая подлинники таких мастеров, как Микеланджело, Рембрандт и Вермеер.

— Коллекции вашего отца место в Лувре! — с восторгом воскликнула Рене.

— Поверьте, они были бы рады получить ее.

Как и подозревала Рене, Габриель не собирался надолго оставлять ее и Бадра одних и вскоре отыскал их в музее.

— Пора возвращаться в Армант, — сказал он Рене, явно по-прежнему пребывая в дурном настроении.

— Сегодня? Я думала, мы уедем завтра утром.

— Я передумал и распорядился заложить карету.

Виконт взял Рене за плечо и увел прочь, не сказав принцу ни слова. А тот с глубокой печалью проводил их взглядом.

— Как грубо вы обошлись с этими добрыми людьми, Габриель, — сказала Рене. — После всего, что они для нас сделали.

— Кто сказал тебе про Алинду?

— Не помню.

— Лгунья!

— Если и так, то мне было у кого учиться.

— Я отослал Алинду, потому что больше не нуждался в ее услугах.

— В деревню посреди пустыни? Прекрасная награда верной служанке. Девушке, что служила вам десять лет, еще когда была ребенком. Служила вашим прихотям. Вы ведь каждого вышвыриваете, Габриель, верно?

— Вы, барышня, получите хорошую взбучку, как только мы приедем домой. И за вашу дерзость, и за неповиновение. Будьте уверены.

— А турецкая принцесса поедет с нами?

3

Тем вечером на обратном пути в Армант в карете почти все время царило молчание. Дурное настроение Габриеля, как бывало часто, сменилось обычным спокойствием, буря миновала. Мисс Хейз сидела напротив любовников, которые предавались страстным объятиям. Разговор об увольнении гувернантки как будто бы тоже отошел в прошлое, ведь мисс Хейз была по-прежнему нужна, чтобы присматривать за Рене, когда виконт уезжал в Каир или занимался чем-нибудь еще.

Позднее тем вечером Габриель в спальне сообщил Рене, что через несколько дней ее родители возвращаются в Париж, а она, как и планировалось, остается с ним в Египте, ожидая бракосочетания, которое состоится через полгода. Рене ужасно обрадовалась и этому известию, и тому, что больше незачем прятаться от матери, словно беглянке.

Словом, жизнь в Арманте более-менее вернулась в нормальную колею, во всяком случае, в той мере, в какой подобную жизнь можно назвать нормальной. Габриель и Рене возобновили регулярные поездки по плантациям, эпизодические визиты в Каир, уроки Рене, бухгалтерские занятия в конторе, поцелуи, ласки и ночи «восточной любви», которые бедная мисс Хейз, теперь полностью соучастница их романа, отмежевывала от своей совести, надевая маску на глаза и затыкая уши.

Рене в эти дни была счастливее, чем когда-либо, возможно, это время вообще было самым счастливым в ее жизни. Теперь она стала во дворце непререкаемой королевой, единственной женщиной виконта. Армант был ее королевством, и челядь относилась к ней уже не как к юной любовнице хозяина, но как к госпоже. У нее появились свои личные феллашки, исполнявшие ее приказания, и сам виконт держался с нею по-новому уважительно, почти как с ровней. Он больше не бил ее. Ей бы следовало догадаться: все слишком хорошо, чтобы продлиться долго.

Всего через неделю-другую по почте пришли два письма из Франции. Габриель оставил их на столе, на виду, будто нарочно затем, чтобы Рене их увидела. Одно было от парижского агента виконта, человека по фамилии Дюгон, другое — написано рукой, незнакомой Рене. Тот вечер после ужина ничем не отличался от всех прочих, за исключением запаха озона в воз-духе, предвещавшего близкую грозу, громовые раскаты которой уже грохотали вдали над Нилом. Габриель, по обыкновению, занимался счетами, Рене делала свои уроки. Неожиданно виконт поднял голову.

— Тебе надо собрать свои вещи к отъезду, — холодным деловым тоном произнес он.

— Мы уже возвращаемся в Каир? — спросила Рене. — Но почему? Мы же только-только приехали. А там так скучно. Здесь мне нравится больше.

— Нет, не в Каир, — ответил Габриель. — Ты едешь в Париж.

Остальное Рене поняла по его голосу.

— Без вас?

— Да, без меня.

— Нет! Вы сказали, что я останусь с вами. Я не хочу во Францию. Тем более в Париж. Мое место здесь. Вы же сами говорили: я теперь ваша единственная женщина.

— Да, но ты не можешь остаться здесь навсегда, похороненная в песках пустыни, девочка моя, — со вздохом сказал Габриель. — Пора тебе вернуться в реальный мир.

— В реальный мир? Мне казалось, мы создали здесь собственный мир? Я думала, вы хотели, чтобы я была с вами? Думала, мы поженимся?

— Боюсь, это более невозможно, — сказал виконт.

Рене ничком упала на диван и разрыдалась.

— Вы же говорили, что я могу остаться с вами, Габриель, — твердила она сквозь слезы, — что я принадлежу вам. Вы хотите заменить меня, да? Как заменяете обычно всех и каждого. Но только попробуйте заменить меня другой женщиной, я вам обещаю, что убью ее! Всех их убью.

Габриель встал из-за стола, сел рядом с Рене на краешек дивана. Из пустыни уже налетел ветер, предваряющий грозу, и одна из суданских прислужниц вбежала в контору, закрыла ставни. Комната погрузилась в полумрак. Служанка зажгла керосиновую лампу на столе и тихонько удалилась.

— Я не собираюсь заменять тебя, — сказал Габриель. — Не тревожься об этом, дорогая.

— Тогда почему? Вы говорили, мы поженимся.

— Перед отъездом из Египта твоя мать взяла с меня слово, что я не женюсь на тебе, пока мой брак с Аделаидой не будет официально признан недействительным. Если бы я не согласился на это условие, они бы забрали тебя с собой и отправили в Англию, в монастырь. Скажи спасибо, что я уберег тебя от этой участи.

— Почему вы ничего мне не сказали? И разве ваш брак еще не признали недействительным?

— Нет, Аделаида отказалась. Она всегда боялась, что, если согласится, я женюсь на твоей матери.

— Опять та же ложь, какой вы годами потчевали мамá. Это вы не желали, чтобы ваш брак признали недействительным, потому что вовсе не хотели жениться повторно. Вы не желали расстаться с состоянием Аделаиды.

— Как же ты цинична.

— Цинична? Оттого что больше не верю вашей лжи? А вы, Габриель, когда вы вернетесь во Францию?

— Пока не могу. Весь год придется разъезжать между Каиром и Армантом. Я должен заниматься плантациями, и ты прекрасно представляешь себе, сколько труда и внимания они требуют.

— Если уж возвращаться, то в Ла-Борн, а не в Париж. Там хотя бы мои лошади и собаки.

Габриель обнял ее за плечи и усадил на диване.

— Будь большой девочкой. Ты же знаешь, Ла-Борн продан. Ты не можешь туда вернуться. Сегодня пришло письмо от Дюгона. Он записал тебя в превосходную женскую школу в Париже. А жить ты будешь с родителями в «Двадцать девятом».

— Вы давно все спланировали, верно? Просто ждали, когда наскучите мной.

— Нет.

— Я не хочу жить с родителями. Хочу остаться здесь, с вами. Вы говорили, я могу остаться.

— Послушай меня. Второе письмо пришло сегодня от доктора ваших родителей в Париже. Он пишет, что, если мы с тобой поженимся, есть риск, что дети будут идиотами.

— Дети-идиоты? Прекрасная отговорка. И письмо доктора впервые заставило вас подумать об этом? Да ладно, Габриель, найдите другую дурочку, чтобы делить с нею свои ночи и послеполуденные сиесты. Заведите себе сколько угодно женщин, мне плевать. Теперь я знаю, вы держали меня здесь по одной-единственной причине: после того как вы отослали Алинду, вам была нужна другая наложница… подходящая для вас!

— Как быстро ты утратила невинность, — сказал Габриель, словно бы не замечая иронии этой реплики.

— Да, пожалуй, я теперь для вас чересчур взрослая и чересчур практичная, — ответила Рене с горьким смешком. — В нашей семейке быстро теряешь невинность, глядя на то, как все себя ведут — вы, и моя мать, и мой отец, да все вы. Это вы уничтожили мою невинность, Габриель. Вы ломаете все, к чему прикасаетесь. Уничтожаете каждого, к чьей жизни прикоснетесь. Вы никогда не любили мою мать и не любите меня. Вы никого не любите. Любите только себя.

Габриель неловко попытался обнять Рене, не столько ради примирения, сколько чтобы заставить ее замолчать, не слышать этих слов правды.

Она со всей силы оттолкнула его и прошипела:

— Не трогайте меня! Вы для меня слишком стары! Вы старик! Вы мне противны… дядя! Вы мерзкий старик!

В этот миг на дворец обрушилась гроза — оглушительный раскат грома и дождевой шквал, проникший даже сквозь жалюзи. Одновременно вспышка молнии озарила лицо виконта, внезапно побелевшее, словно вся кровь отхлынула от него. И действительно, в эту минуту, когда его ужасному, самоуверенному тщеславию был нанесен удар, Габриель выглядел стариком.

Некоторое время оба молчали, слышались только звуки бури, беснующейся за стеной. В конце концов Габриель кивнул, словно принял решение.

— Ладно, — тихо сказал он ледяным тоном. — Ладно, моя дорогая. Только запомни, что все это, — он взмахнул рукой, охватив этим жестом не только Армант, но и Каир, весь Египет и все, что было между ними, — запомни, что все это не более чем пустынный мираж.

Париж

Июнь 1914 г

1

Рене и мисс Хейз прибыли на парижский la Gan de l’Est[10] вскоре после полуночи 29 июня 1914 года. Спускаясь по ступенькам спального вагона первого класса из Бриндизи, последнего этапа долгого путешествия из Египта, Рене испытывала чуть ли не головокружительное волнение — она снова во Франции. Хотя и не ждала, что на перроне их встретит графиня, она нетерпеливо оглядывалась по сторонам, высматривая отца, который, без сомнения, непременно будет здесь. Но с удивлением увидела двух старых семейных слуг из Ла-Борн-Бланша — дворецкого Адриана и кучера Ригобера; широко улыбаясь, они шли по перрону ей навстречу.

— Ригобер! Адриан! — воскликнула Рене. Она думала: оба навсегда затерялись в воспоминаниях о детстве в провинции, и так обрадовалась, что забыла о своем разочаровании отсутствием графа. — Господи, что вы здесь делаете?

Старик Ригобер со слезами на глазах обнял молодую хозяйку, а за ним и Адриан.

— Мы снова на службе у вашего батюшки, господина графа, — отвечал Адриан.

— И Тата тоже? — спросила Рене.

— Да, мадемуазель Рене, — сказал Адриан. — Конечно, и Тата тоже. Она ждет вашего приезда в «Двадцать девятом».

— Никак не думала, что снова увижу кого-то из вас! — воскликнула Рене.

— Новые владельцы Ла-Борн-Бланша предложили нам с Тата работать у них, — сказал Адриан. — Только вот, откровенно говоря, мы сочли их как работодателей неважнецкими. Мы всегда работали на вашу семью, и когда ваш папенька, граф, вернулся из Египта и предложил нам места у себя на Елисейских Полях, мы не могли ему отказать.

— Мне, мадемуазель Рене, — сказал старик Ригобер, — тоже так недоставало вашего семейства, что я согласился переехать в Париж. Конечно, как вы знаете, у меня немалый опыт править каретой в городе, я ведь часто возил членов вашей семьи из Ла-Борна и в Ла-Борн в давние времена, до автомобилей. Да и вы совсем крошкой впервые ехали по городу в моей карете. А теперь посмотреть на вас — какая же вы взрослая!

— И такая красивая, — сказал Адриан. — Только уж больно тоненькая. И бледная как полотно. Мисс Хейз, чем вы кормили ее в Египте? Как приедем домой, Тата надо угостить ее горячим бульоном с телятиной, чтобы вернуть чуточку краски щекам и чуток мяса костям.

— Почему папà с вами не приехал? — спросила Рене.

Оба вдруг сильно помрачнели, и Рене тотчас поняла: что-то случилось.

— Граф и графиня уехали в Шампань, в дом ваших деда и бабушки, — сказал Ригобер. — Мне очень жаль сообщать вам эту новость, мадемуазель Рене, но отец графа, ваш дед, граф Арман, скончался.

— Я даже не знала, что он болен, — сказала Рене. — Мне никогда ничего не говорят.

— Он уже некоторое время хворал, — сказал Адриан, — а недавно ему стало хуже. Как вы знаете, ваш дедушка всегда особенно любил вашу маменьку, вот он и послал за ней, чтобы в конце она была при нем. И конечно, граф тоже хотел увидеть отца перед кончиной.

— А дядя Габриель приедет на похороны? — спросила Рене.

— Вряд ли, мадемуазель Рене, — сказал Адриан заметно холодным тоном. — Кажется, дела в Египте не позволяют виконту сейчас вернуться.

Несмотря на поздний час, бульвары были отнюдь не безлюдны, и хотя Рене отсутствовала лишь чуть больше полугода, автомобилей на парижских улицах изрядно прибавилось. Старик Ригобер водил теперь Габриелев «рено» и не очень-то походил на шофера столь современного экипажа. Они обгоняли кареты, ехавшие по собственной полосе возле бордюра и более чем когда-либо казавшиеся пережитком минувшего века и детства Рене; мимоездом она слышала громкое металлическое цоканье подков по мостовой и свист кнутов ливрейных кучеров. Ей представлялось, что седоки возвращались с ужина, из театра, из Оперы, балета, а может, были на пути или опять-таки возвращались с романтических свиданий. Большей частью она воображала любовников, льнущих друг к другу под легкое покачивание кареты, как они с Габриелем в Каире. Но, глядя из окна автомобиля на огни Парижа, проезжая мимо Лувра и Пале-Рояля, мимо сверкающей Сены, сада Тюильри, площади Согласия и, наконец, по Елисейским Полям, она вновь почувствовала себя уютно и дома, в надежных руках старика Ригобера, с милым дворецким Адрианом на пассажирском сиденье и рядом с верной толстухой-гувернанткой мисс Хейз на заднем сиденье. В эту минуту она вдруг осознала, что Габриель прав: все эти месяцы в Египте не более чем пустынный мираж, мерцающий и уже неразличимый.

В «Двадцать девятом» хозяйка и слуги радостно воссоединились. Жена Адриана, старая дородная бургундка-повариха Тата, всхлипнув, обняла Рене и прижала ее голову к своему необъятному бюсту, который всегда пах как свежий хлеб из детства Рене. Консьержка Матильда тоже была растрогана ее возвращением.

— Какая же вы взрослая, мадемуазель Рене! — восторженно восклицала она. — Уехали маленькой девочкой, а вернулись взрослой девушкой.

— Вы даже не представляете себе, Матильда, как это верно, — отвечала Рене.

Во время непринужденного праздничного ужина за кухонным столом слугам не терпелось услышать рассказы о древних египетских краях. К их восторгу и к удивлению Рене, у мисс Хейз не нашлось ни единого доброго слова ни о стране, ни об их пребывании там. Она говорила только о будничных неприятностях — зное, ветре, песке и унылом однообразии пустыни.

— В самом деле, Богом забытый край, — сказала англичанка. — Начинаешь всем сердцем тосковать по прохладному зеленому парку с тенистыми деревьями, где можно прогуляться.

— А как насчет пирамид, дорогая мисс Хейз? — сказала Рене. — Расскажите им про памятники старины. Про мумии, о которых вы столько знаете!

— О да, пожалуйста, расскажите нам про мумии! — попросил Адриан.

— Нет, расскажите про тамошнюю еду, — попросила Тата. — Вы так исхудали, дитя мое. Дядюшка не кормил вас?

— Дядя предпочитает худых женщин, — ответила Рене.

— Вон, стало быть, как, — заметила Тата, подняв брови. — Ну что ж, теперь вы дома, во Франции, дитя мое. И Тата нарастит мясца на ваши кости.

Спустя несколько дней курьер доставил в «Двадцать девятый» большой букет красных роз для мисс Хейз. К букету была приложена карточка с именем виконта Габриеля де Фонтарса и словом «СПАСИБО», выведенным крупными буквами. Гувернантка только покачала головой и пробормотала:

— Сумасшедший… сумасшедший, как болотная куропатка.

— Почему дядя прислал вам цветы, мисс Хейз? — спросила Рене.

— Понятия не имею, дорогая. Может быть, просто за то, что я благополучно сопроводила вас во Францию.

— Но это ваша работа, — заметила Рене. — Вы моя гувернантка. Кому еще сопровождать меня, как не вам?

— Да, но я полагаю, ваш дядя просто одумался и выразил признательность за мою службу.

Рене с горечью рассмеялась:

— Габриель? Одумался? Раньше он никогда не присылал вам цветы. Мне ли не знать, как ловко дядя манипулирует людьми. Подозреваю, он поручил вам на будущее что-то еще и послал цветы в напоминание. Так ведь, дорогая мисс Хейз?

— Я правда не понимаю, о чем вы, дитя, — ответила гувернантка. Но Рене была уверена, что всей правды она не говорила.

Наутро, пока мисс Хейз сплетничала на кухне с Тата, Рене, по-прежнему превосходная шпионка, прокралась в комнату гувернантки и в верхнем ящике туалетного столика нашла ее личную записную книжку. Заглянув туда, она прочитала запись виконта:

1) Сводите ее к д-ру Ваке; она дважды падала в обморок и выглядит бледной.

2) Надо проверить ее зубы.

3) Купите ей у Ланвен серые и белые платья. (Посоветуйтесь с моей тамошней приказчицей, она знает стиль одежды, какой мне нравится.)

4) Не позволяйте ей пользоваться духами или одеколоном.

5) Не подстригайте ей волосы; пусть останутся длинными, как я люблю.

6) Ни в коем случае не позволяйте ей есть сыр, чеснок, лук или рыбу. Иначе ее кожа будет дурно пахнуть.

7) Не позволяйте ей пить спиртное и курить.

8) Никогда не говорите с нею обо мне и не позволяйте ей говорить обо мне с другими.

9) Каждую неделю выезжайте с ней за город навестить ее тетушку Изольду, которой я поручил познакомить ее кое с кем из молодых людей. Я также просил ее найти для Рене подходящую партию, юношу, который будет приемлем для меня, когда девушке сравняется семнадцать. Я дам за ней очень щедрое приданое. Что бы ни случилось, она все равно останется моей наследницей.

10) Самое главное, мисс Хейз, заставляйте ее учиться и работать! Берите ее с собой к нотариусу, когда придет время платить хозяйственные издержки. Я хочу, чтобы она приобрела практический опыт в такого рода делах. Пусть в Париже она сверяет все мои счета. Я требую, чтобы девушка научилась считать деньги!

11) Ожидаю от вас подробных еженедельных отчетов, честно информирующих меня обо всех делах Рене и о ее поведении.

12) Покупайте цветы для дома.

Рене едва ли удивилась, читая сей документ, и прямо слышала властный голос виконта. Даже отослав ее из Египта, виконт по-прежнему старался контролировать ее жизнь и теперь планировал выдать ее за кого-нибудь, кого сам полагал приемлемым.

В то же время, хоть и не удивленная запиской виконта, она была глубоко разочарована в своей любимой гувернантке, которую всегда считала единственной настоящей подругой и конфиденткой, союзницей и защитой от всеобщего безумия ее семейства. А оказывается, всего-навсего десятком роз Габриель подкупил и мисс Хейз, свидетельницу страшных избиений, которая вольно или невольно знала все. Неужели доверять больше некому?

— Так ведь он прав, — заявила мисс Хейз, когда Рене предъявила ей означенное доказательство. — Вам нужна твердая рука. Вы просто невозможны, когда не получается по-вашему. Вы не желали покидать Армант и, вместо того чтобы выслушать резоны вашего дяди касательно вашего отъезда домой, совершенно по-детски рассвирепели.

— Я не желала слушать его резоны.

— Что ж, пожалуй, я должна объяснить их вам, — сказала мисс Хейз.

— Ах, ну да, секретный агент Габриеля! А я-то все время думала, что вы моя гувернантка.

— Вы прекрасно знаете, я всегда думала только о ваших интересах, дорогая. Однако ваш дядя — мой работодатель. И в этом случае я рада, что он в конце концов одумался и отослал вас. Он не мог жениться на вас, потому что вы никогда бы не смогли завести детей.

— Да-да, так он говорил… по крайней мере, такова была одна из его отговорок. Но мне плевать на детей. Вообще-то я их боюсь. Мне больше по душе животные.

— Мадемуазель, — сурово произнесла мисс Хейз, — хоть раз в жизни спуститесь с неба на землю. Брак основан на детях.

— Не в моей семье.

Мисс Хейз закатила глаза, хотя опровергнуть это утверждение было трудно.

— Кроме того, — добавила она, — тут дело в вашем возрасте. В июле вам исполнится только пятнадцать. А в этой стране добропорядочные люди не выдают дочерей замуж в таком возрасте.

— Да-да, добропорядочные люди! — насмешливо воскликнула Рене. — Однако мой нежный возраст не помешал моему добропорядочному дяде спать со мной. Правда в том, что Габриель просто хотел избавиться от меня, как обычно избавляется от своих женщин. А теперь надумал выдать меня за какого-нибудь зануду, который по вкусу ему. Я не хочу! Более того, я решила так или иначе выйти замуж, когда мне будет пятнадцать, причем по своему выбору. Вообще-то я всерьез подумываю принять предложение князя Бадра. Он меня обожает. А для старика это будет уроком!

Мисс Хейз покачала головой, заметно огорченная бескомпромиссностью подопечной.

— Вы невозможны! — сказала она. — Надеюсь, вы все же перемените свои воззрения. Мы все старались дать вам совет, даже виконт, на свой лад. Он старался предостеречь вас, защитить от вас самой и от него самого. Он бил вас, таскал за волосы, унижал вас, заводя наложниц. Но все было тщетно. Вот ему и пришлось отослать вас, чтобы вы пришли в равновесие как благовоспитанная юная барышня.

— Но я не благовоспитанная. Это ясно. Я весьма дурновоспитанная. Все приложили к этому руку. Включая вас, мисс Хейз. А что до равновесия, то я бы сказала, для этого поздновато.

Мисс Хейз печально вздохнула.

— В данных обстоятельствах я сделала все, что могла. Сожалею, если не сумела до вас достучаться. Но вы не облегчили мне задачу, да и всем тоже. Вы барышня упрямая, импульсивная, вспыльчивая и никогда никого не слушаете. В конце концов всегда поступаете так, как вам заблагорассудится, наплевав на последствия. Однако что верно, то верно: я отнюдь не преуспела в исполнении своих обязанностей и потому неоднократно предлагала вашим родителям освободить меня от должности. А поскольку вы как будто бы мною недовольны, намереваюсь повторить свое ходатайство. Вы теперь взрослая барышня, уверенная в своем будущем, и, полагаю, более не нуждаетесь в услугах гувернантки.

— Вы хотите уволиться? — Нижняя губа у Рене задрожала, как всегда перед приступом слез. Несмотря на то, что она считала нелояльностью гувернантки, эта любимая няня — все, что вправду осталось от детства, и она не хотела потерять и ее, расстаться с последним человеком, который постоянно присутствовал в ее жизни. И словно маленький ребенок, Рене бросилась мисс Хейз на шею.

— Мисс Хейз, дорогая! — рыдала она. — Пожалуйста, простите. Вы не можете оставить меня, вы — все, что у меня есть!

Мисс Хейз обнимала ее, тихонько успокаивала:

— Ну-ну, видите, вы совсем не такая большая девочка, как вам кажется.

— В один прекрасный день Габриель вернется во Францию, — сквозь слезы сказала Рене. — И опять захочет меня. Знаете, что я ему скажу, мисс Хейз?

— Что вы ему скажете, дитя? — Мисс Хейз погладила ее по волосам.

— Я скажу: пошел ты в задницу со своим членом!

— Господи! — обомлела мисс Хейз. — Что вы такое говорите! — Но тем не менее не сумела сдержать легкий удивленный смешок.

— Так бы и убила его, мисс Хейз.

Мисс Хейз следовала всем инструкциям виконта. Доктор Ваке диагностировал у Рене анемию и рекомендовал заняться теннисом, поскольку этот спорт полезен для здоровья. Прописал горячие лимонные компрессы для успокоения нервов, так как счел девочку «возбудимой». Впрочем, компрессы слишком напоминали Рене аромат лимонных рощ на Ниле, и она использовала только один, а остальные выбросила в Сену. Дантист заявил, что зубы у нее такие же крепкие, прочные и ослепительно белые, как у волчонка.

У Ланвен, вопреки угодливым советам Габриелевой приказчицы, Рене оказалась не в состоянии добиться своего, хотя, разумеется, восставала против стародевических белых и серых нарядов, какие рекомендовал виконт и теперь отстаивала мисс Хейз.

— Если он вправду хочет, чтобы я сделала хорошую партию, — твердила Рене, — пусть прекратит одевать меня как школьную учительницу.

— Почему бы вам не прийти сюда с вашим папенькой, он поможет сделать выбор, — ворковала приказчица.

— Боюсь, это невозможно, — ответила Рене. — Видите ли, он бежал из Франции. Прячется в чужой стране и вернуться сюда не может.

— Правда? — изумилась приказчица. — А я-то думала, почему виконта так давно не видно. Господи, но почему же он бежал?

— Его обвинили в сексуальных отношениях с ребенком, — объявила Рене. — По французским законам это, знаете ли, преступление.

— Рене! Прошу вас! — вскричала мисс Хейз. — Ради бога, придержите язык! Простите ее, мадемуазель. Все, что она говорила, разумеется, неправда.

Но, глядя на приказчицу, Рене заметила, что та ей поверила; более того, она заподозрила, что и эта девушка тоже была любовницей Габриеля.

— Он соблазнил собственную дочь, когда ей было всего четырнадцать, — добавила Рене конфиденциальным тоном.

Приказчица пришла в полное замешательство:

— Но… но… я думала, вы — его дочь?

— Верно, — кивнула Рене. Наклонилась, прикрыла ладошкой ухо девушки и шепнула: — Член как у осла, да?

— О Боже мой!

2

На той же первой неделе по возвращении из Египта кузина Рене, Амели, дочь тети Изольды, позвонила в «Двадцать девятый» и пригласила Рене приехать в выходные на семейный конезавод в Шантильи. Рене была в восторге от перспективы вновь выбраться за город, но одновременно полна дурных предчувствий. Ферма располагалась довольно близко от Ла-Борна, и действительно, поезд на Шантильи шел через лес в виду их давнего замка. И под вечер в пятницу, на пути за город, Рене поневоле зажмурила глаза, не в силах смотреть на родные места; ей было невыносимо увидеть серую шиферную кровлю, на верхушке которой легкий ветерок лениво вертел все тот же старый, потрепанный непогодой флюгер, или закрытые ставнями окна, из которых она ребенком глядела на проезжающие мимо поезда. Собственное юное «я» представлялось ей призраком, что по-прежнему стоит в одном из окон и наблюдает за нею нынешней, сидящей в поезде.

Сестра ее матери, тетя Изольда, и кузина Амели встретили Рене и мисс Хейз на станции. Амели смотрела на Рене с некоторым любопытством, будто на экзотическое животное в зоопарке, и ее внимание тотчас вызвало у Рене досаду.

— За все время ты прислала мне только три почтовые карточки, — укорила Амели. — Мы хотим услышать все-все о твоих приключениях среди фараонов и пирамид.

Рене рассмеялась, вспомнив египетский пот, который до сих пор явственно чувствовала на спине, эти воспоминания о пустыне ни с кем не разделишь, и по возвращении во Францию они все больше казались запретными плодами из другой жизни в другом времени, в другой стране.

В дом тети Изольды, чтобы встретить Рене, съехалась значительная часть семейства — старые и молодые родственники, близкие и дальние. Но в лицах всех этих людей она угадывала какое-то ироничное и неприятное любопытство. До них, что же, дошли слухи о ее жизни в Арманте, о ее поездках в Каир, о забавах в постели виконта? Может, графиня, которая всегда так высоко ценила деликатность и считала важным сводить скандалы к минимуму, все-таки поделилась с сестрой? Хранят ли в семьях подобные секреты? Снова очутившись в их обществе, в кругу строго роялистского семейства, Рене было необходимо, как говорила мисс Хейз, вновь стать «благовоспитанной современной барышней». Она взглянула на кузину Амели, свою ровесницу, но по-прежнему девочку, с грязными ногтями, сальными волосами, в просторной, дурно сидящей одежде, и поняла, насколько переросла ее за последний год.

Тем же вечером Амели предложила покататься верхом в лесу, а когда они пришли в конюшни, Рене ужасно обрадовалась, ведь ее ждала давняя лошадь, Ильст, уже под седлом. Ильст узнал ее, заржал, забил копытом по полу денника, ему не терпелось снова бежать среди деревьев с любящей хозяйкой в седле.

В старом знакомом лесу для Рене ожило и кое-что еще из прошлого, густые тучные запахи земли, благоухающей миллионами истлевших листьев ее детства. Они с Амели спешились, чтобы поискать весенние грибы, и Рене вспомнилась другая прогулка не так уж давно и первый поцелуй, навсегда изменивший ее жизнь.

Наполнив корзинки, обе улеглись в траву среди вешних цветов на солнечной прогалинке, и Амели, которая, как чувствовала Рене, весь день на коготках ждала этой минуты, заговорщицким тоном сказала:

— У меня новости из Египта о твоем дяде Габриеле. Хочешь расскажу?

— Да нет, не особенно, — ответила Рене, прикинувшись равнодушной. Но потом вдруг спросила: — Кто же приносит сюда вести из Египта?

— Леди Уинтерботтом. Она заезжала два дня назад взглянуть на своих лошадей, которых держит в наших конюшнях.

— И что же она говорила?

— Так тебе вроде неинтересно?

Рене пожала плечами:

— В общем-то да.

— Она говорила, что виконт бил тебя до крови, — с жаром сообщила Амели. — И что ты жила с ним в Арманте как… как…

— Как кто?

— Как любовница! — победоносно воскликнула Амели.

— Смешно, — фыркнула Рене. — Леди Уинтерботтом — отъявленная сплетница. Она что угодно наболтает. Дядя вовсе не мой любовник. Слишком стар для меня. И довольно об этом.

— Еще она говорила, что твоя мать тоже была любовницей твоего дяди. И что ты отбила его у нее. Это правда, Рене? Все это правда? Скажи, прошу тебя!

— Нет, конечно. Правда в том, что у мамá уже довольно давно роман с мужем леди Уинтерботтом, лордом Гербертом. Потому-то старая сплетница и распространяет всякие злобные басни про нашу семью.

— Ты и впрямь дочь своей матери, — сказала Амели с некоторым завистливым уважением. — Здорово умеешь врать.

— Я не вру, — запротестовала Рене. — В нашей семье никто не врет.

— Лорд Герберт бросил твою маменьку в Каире ради рыженькой американки. Кстати, леди Уинтерботтом говорила, что твой дядя запер свой каирский дом и намерен его продать.

— Леди Уинтерботтом ничего не знает.

— Если услышу что-нибудь еще, расскажу. Мне тебя жалко, Рене. Ты плохо выглядишь, похудела, кожа желтая, как лимон. Ты больна или просто в любовной тоске?

— У меня анемия. От плохого питания в Египте, так доктор сказал.

Амели, не слушая, покачала головой:

— Если это от любви, то мне такое ни к чему.

— Довольно болтать о любви, Амели. Смешно ведь. И сделай одолжение, передай своим: все, что говорила леди Уинтерботтом, чистая ложь. Вообще-то я прекрасно знаю, что с рыжей американкой встречается дядя Габриель, а не лорд Герберт, и что дядя собирается на ней жениться. — Рене понимала, что подобный слух не поможет, но дойдет до Габриеля в Египте и станет ему маленькой местью. Виконт терпеть не мог рыжих, всегда твердил, что от них дурно пахнет. — Кстати, о рыжих. Что произошло с рыжим мальчишкой-конюхом Жюльеном? — поинтересовалась она. — Он до сих пор работает у вас?

— Ах, мой очаровательный Ланселот! — кокетливо воскликнула Амели. — Сказать тебе секрет, Рене? Мамà застала нас на сеновале, когда мы целовались! Сделала из этого сущую драму и отослала Ланселота в Англию, к какому-то конезаводчику. Он станет первоклассным жокеем.

Рене рассмеялась:

— Знаю, знаю. Но последний раз он зашел не слишком далеко; когда папà уволил его, он просто перешел от нас к вам.

Впрочем, от известия о Жюльене настроение у Рене совсем упало. Сперва обвинения по адресу ее и Габриеля, пусть и правдивые; потом напоминание о Габриеле, который сейчас один в ее любимом Арманте, где она когда-то недолго была царицей. Она надеялась, что дядя умрет от скуки и одиночества. А теперь вот последняя капля — ее маленький конюх, Жюльен, клявшийся ей в бессмертной любви и предлагавший жениться на ней, когда станет жокеем, — этот Жюльен целовал теперь ее уродливую, похожую на мальчишку кузину с сальными волосами и грязными ногтями.

— Скажи-ка, Амели, — ехидно проговорила Рене, — а чем еще вы с Жюльеном занимались на сеновале?

— Ничем, — поспешно ответила Амели, — только целовались.

Рене засмеялась:

— Как я погляжу, ты, дорогая кузина, тоже унаследовала семейные способности ко лжи. Мне говорили, твоя маменька застукала тебя, когда ты играла его членом.

— Что? Это неправда! Кто тебе сказал такое?

— Как кто? — По лицу кузины Рене видела, что это чистая правда. — Леди Уинтерботгом. Она всем в Париже рассказывала, когда была в городе. Мало того, по ее словам, когда мамаша тебя застукала, ты сосала Жюльенов член.

— Лгунья! — крикнула Амели. — Неправда! Это отвратительно!

— Она говорила… — продолжала Рене, выдержав драматическую паузу, чтобы кузина не сорвалась с крючка, — она говорила, что родители хотели отослать тебя в Англию, в монастырь, до восемнадцатилетия, чтобы монахиням хватило времени выбить из тебя грех. Держу пари, кузина, у тебя отпадет всякая охота сосать чей-нибудь член!

После этих слов Амели испуганно расплакалась.

— Перестань, Рене! Ты врешь! Не говорила она этого! Родители никогда не отошлют меня в монастырь!

Рене рассмеялась:

— Может быть, это отучит тебя распускать безосновательные сплетни, дорогуша.

Все еще в слезах, едва способная выдавить хоть словечко, Амели в конце концов сказала:

— Ты злая, Рене! Плохая!

— Знаю, так все говорят.

3

Рене решила последовать совету доктора и заняться теннисом. Отчасти в пику дяде, который относился к спорту с недоверием, полагая, что он поощряет женщин к эмансипации, поскольку наращивает им бицепсы и стойкость. Габриель предпочитал худых, хрупких женщин, беззащитных перед его битьем, или же толстух вроде нубийской служанки, или покорных вроде бедной рабыни Алинды, отосланной им в пустыню.

Рене поставила себе целью выиграть ежегодный теннисный турнир дебютантов, который семья Амели обычно устраивала в конце лета, и попутно рассчитывала заарканить симпатичного жениха. Знала, что тем самым вправду доведет Габриеля до безумия.

Теннису отводились уик-энды в Шантильи, а на неделе Рене училась и снова привыкала к парижской жизни. По утрам Ригобер отвозил ее в частную школу мадемуазель Фессар, где она, разумеется, плохо ладила с другими девочками. Была для них слишком взрослой и светской, а они раздражали ее своей ребячливостью и вызывали скуку. Они завидовали, что в школу Рене привозил собственный шофер на «рено», а когда она рассказала, что жила в Египте на плантации, прозвали ее «дочкой паши», но на это она не обращала внимания.

Однажды, вернувшись из школы в «29-й», Рене увидела, как Адриан, весь в поту, чертыхаясь, тащит вверх по узкой крутой лестнице громоздкие чемоданы ее матери.

— Вам помочь, Адриан? — предложила она.

— Нет, спасибо, мадемуазель, — ответил он. — Я позову на помощь Ригобера. Ваша маменька, графиня, вернулась в Париж.

— Вижу. А почему вы не отвезете ее багаж на лифте?

— Боюсь, лифт сломается, — сказал дворецкий. — Мне кажется, ее чемоданы сделаны не иначе как из кожи носорога и набиты свинцом, они же просто неподъемные.

— Нет, — возразила Рене, — вообще-то они из кожи нильского крокодила.

— Ну тогда понятно. Наверно, из кожи господина виконта!

Рене удивилась непривычно лукавой циничности Адриана, ведь, не в пример своей более языкастой супруге Тата, он обычно являл собой образец превосходных манер.

— Вам не по душе мой дядя, Адриан?

— Простите, мадемуазель Рене, не по чину мне дурно отзываться о вашем дяде. Я ведь знал его еще мальчиком.

— И он никогда вам не нравился?

— Я бы так не сказал, барышня, — неопределенно ответил старый слуга.

Рене посмотрела Адриану в глаза, печальные и вроде как осведомленные, и поняла, что слухи наверняка дошли и до челяди. За годы своего детского шпионства она усвоила, что от них ничего не утаишь, и подумала, что теперь и Лароз, графский коротышка-цирюльник из Орри-ла-Виль, явно прослышал новость и разносит ее по всей тамошней округе.

— А где мамá сейчас? — спросила Рене.

— В гостиной. Она там с братом, с вашим дядей Луи. Уверен, она будет очень рада видеть вас, мадемуазель.

Графиня, по-прежнему в трауре, небрежно поцеловала дочь в обе щеки. Они не встречались лицом к лицу с того дня, когда Рене и Габриель проводили взглядом ее дахабийе, плывущую вниз по Нилу, отлученную от Арманта.

Дядя Луи — экстравагантный мужчина, якобы страдавший неким «недугом», о котором в семье особо не распространялись, — ласково обнял Рене.

— Дай посмотреть на тебя, Коко! — воскликнул он. — Должен сказать, всего за полгода ты переняла английский стиль! Чисто кожа да кости! Ничего, мы опять тебя откормим на французский манер!

— Ее дядя предпочитает худых женщин, — вставила графиня с горькой усмешкой.

— Я очень расстроилась, когда узнала про дедушку Армана, мамà, — сказала Рене. — Надеялась, вы пришлете за мной, чтобы я присутствовала на похоронах.

— Увы, обстоятельства были крайне сумбурны, дорогая, столько всего происходило, вся семья съехалась. А ты только что вернулась из Египта… — Графиня умолкла, а затем, сменив тему, весело сказала: — Но у меня есть для тебя прекрасная новость, Рене. Скоро мы переедем в Нормандию, на новую конеферму. И дядя Луи поможет нам с переездом.

— С каких пор у нас конеферма в Нормандии? — спросила Рене.

— С тех пор как твой дед уже на смертном одре купил ее для нас, — ответила графиня. — Фактически это его подарок мне. Ты же знаешь, дедушка Арман всегда любил меня. Он очень хотел, чтобы я осталась в семье, вот и подарил нам конезавод в обмен на мое обещание не разводиться с твоим отцом. Граф отправился в Англию закупить племенных кобыл для завода. Мы с ним поселимся в новом доме, и, если все пойдет по плану, ты и мисс Хейз осенью присоединитесь к нам.

Да, подумала Рене, поистине деньги правили личной жизнью ее семьи — были поводом для браков, предотвращали разводы — и как же быстро все подчинялись их решениям.

— И отныне, малышка Коко, — взмахнув руками, провозгласил дядя Луи, — я лично займусь тобой! Помогу тебе с гардеробом, хорошими манерами, питанием, походкой, умением вести себя за столом — со всеми вещами, важными для благовоспитанной молодой барышни, которая выходит в свет.

— Значит, вы не отправите меня в монастырь? — спросила Рене у графини.

— Нет-нет, конечно, нет, — ответил вместо нее дядя Луи, небрежно отмахнувшись. — Разве только ты сама сочтешь, что наставления монахинь будут тебе полезны. Скажи, Коко, может быть, тебе хочется облегчить душу? Если так, расскажи старому дядюшке Луи.

— Облегчить душу? О чем вы? — спросила Рене.

Дядя Луи пошевелил в воздухе рукой в перчатке, словно белая голубка взмахнула крылом. — Ну, может быть… тебе хочется исповедаться в каком-нибудь грешке?

— В каком таком грешке?

— Скажи мне, малышка, — дядя Луи понизил голос, заговорил тихо и доверительно, словно священник в исповедальне, — и не бойся, ведь дядя Луи здесь затем, чтобы тебе помочь. Скажи, ты когда-нибудь была в постели твоего дяди Габриеля?

— О чем вы? — Рене изобразила шок. — Что мне там делать?

Теперь вмешалась графиня:

— Довольно, Луи. Габриель поклялся, что только целовал Рене, и все. Верно, мисс Хейз? — Она обернулась к гувернантке, которая молча и как бы неловко сидела на хрупком стульчике в стиле Людовика XIV, что придавало ей вид этакого циркового слона, балансирующего на стуле. — Вы же все время были там, присматривали за Рене. Невзирая на слухи, которые разносит в Париже эта злобная сплетница леди Уинтерботтом, между девочкой и ее дядей ничего предосудительного не происходило, так?

Рене онемела от изумления и смотрела на мать, стараясь не рассмеяться. Классическая тактика графини в действии, вот так она сводит к минимуму огромные семейные скандалы — просто все отрицает вопреки доказательствам.

— Говорю честно, мадам графиня, — подтвердила мисс Хейз, послушно исполняя свою роль. — Я никогда не видела меж дядей и племянницей никаких отступлений от корректного поведения.

— Но я слыхал разговоры, дитя, — продолжал дядя Луи, — что ты собиралась замуж за дядю Габриеля?

— Что? Вы с ума сошли? Он же мой дядя и приемный отец.

Некогда дядя Луи мечтал об актерской карьере и теперь, когда первое его выступление в роли доброго исповедника явно провалилось, решил наехать на Рене уже в образе агрессивного полицейского допросчика:

— Ага! Как ты можешь это опровергнуть, дитя? Мы все здесь месяцами изнывали от тревоги. Ведь леди Уинтерботтом рассказала нашей тетушке Изольде, что на каирских балах ты танцевала с Габриелем словно его любовница, что он спал с тобой и что в Арманте бил тебя как собаку! Как по-твоему, мне стоит поехать в Египет и допросить твоего дядю, каковы его намерения касательно тебя?

— Не понимаю, о чем вы, дядя Луи, — отвечала Рене. — Какие намерения? Габриель ничего мне не должен. Он все оплачивает для всех нас. Разве этого недостаточно? Почему вы не слушаете мисс Хейз? Она все время была со мной. Вы разве не слышали, она вот только что сказала, что дядя вел себя со мной совершенно корректно?

Графиня не сводила глаз с Рене, без нежности, но, пожалуй, с некоторой благодарностью, что та тоже готова замять семейный скандал.

— Его намерения были не более чем намерениями отца по отношению к приемной дочери, Луи, — сказала графиня. — Я в этом ничуть не сомневаюсь.

— Недавно Габриель в письме просил тетю Изольду найти мне подходящую партию, — продолжала Рене. — Разве это похоже на человека, который намерен сам жениться на мне? Насколько я поняла тетю Изольду, она сама слышала от леди Уинтерботтом, что в Каире Габриель заключил помолвку с рыжей американкой. И намерен жениться на ней, как только его брак с Аделаидой будет признан недействительным.

— О чем ты говоришь? — Эта новость заставила графиню забыть привычную холодность. — Не может быть! Габриель терпеть не может рыжих! Да и американцев тоже! Я слышала, эта рыжая ведьма съехалась с лордом Гербертом.

— По всей видимости, она бросила лорда Герберта ради Габриеля, — сказала Рене, радуясь своей новой выдумке, согласно которой и лорд Герберт, и Габриель бросили графиню ради рыжей американки. И, улыбнувшись матери, она добавила: — Да и кто бы поступил иначе, получив шанс?

Графиня пристально воззрилась на Рене. Жизнь семейства де Фонтарс определенно вернулась в нормальную колею и, несмотря на короткий союз, мать и дочь ненавидели друг друга больше, чем когда-либо.

4

Хотя школа и жизнь в «29-м» угнетали Рене и раздражали, она жила от пятницы до пятницы, когда вместе с мисс Хейз садилась под вечер в поезд и ехала на уик-энд в загородный дом тети Изольды. Следуя инструкциям Габриеля, Изольда приглашала молодых людей со всей округи. Днем они играли в теннис, а вечерами заводили на фонографе новые пластинки и танцевали. Кое-кто из провинциальных барышень завидовал нарядам Рене от Ланвен, и ее парижской прическе, и тому, что она умела танцевать чарльстон, весьма скандальный негритянский танец из Америки. Но Рене давно привыкла не ладить с барышнями и не обращала на них ни малейшего внимания. Для нее все они были соперницами, причем ничего не стоящими. Еще больше подогревало их зависть то обстоятельство, что молодые люди, которых тетя Изольда старалась собирать у себя ради Рене, интересовались ею куда больше, чем ими. И Рене наслаждалась ролью монополистам.

Особенно один юноша, высокий надменный молодой человек по имени Оливье Мусси; по договоренности между семьями, ему полагалось ухаживать за кузиной Рене, скромницей Жозефиной, старшей дочерью тети Изольды. Однако же Оливье немедля увлекся Рене и однажды в субботу, к ее полному восторгу, спросил, не согласится ли она быть его партнершей на будущем состязании дебютантов.

Среди юношей Оливье был лучшим игроком и начал наставлять Рене в тонкостях игры, обучая ее стратегии и исправляя ее удары с таким тактом и уверенностью, что она никогда не падала духом и не обижалась. Учитывая, что Рене не из тех, кто любит, когда ему указывают что и как делать, это само по себе было для молодого человека весьма большим достижением.

Мисс Хейз, всегда начеку, не могла не заметить, что Рене и Оливье проводили вместе все больше времени, и на кортах, и вообще. Однажды воскресным вечером, когда Рене и гувернантка сели в Шантильи на поезд, чтобы вернуться в Париж, мисс Хейз спросила:

— Этот юноша, Оливье, что он вам говорит? О чем вы с ним беседуете?

Уже стемнело, и Рене, глядя в окно вагона, пропустила вопрос гувернантки мимо ушей.

— Он почти не отходит от вас, — продолжала мисс Хейз. — Вас прямо водой не разольешь. Я-то думала, ему полагается ухаживать за вашей кузиной Жозефиной?

Рене рассмеялась.

— Довольно, Рене! — сердито вскричала мисс Хейз. — Я знаю, что означает этот ваш смех! Отвечайте!

— Кузина Жозефина — безобразная корова, — сказала Рене. — И какое вам дело, о чем я разговариваю с этим молодым человеком, мисс Хейз? Мне что, запрещены и разговоры с молодыми людьми?

— Вообще-то, — сказала гувернантка, — недавно я получила от вашего дяди приказ не позволять вам более приближаться к молодым людям.

— Что? Новый приказ от нашего генерала? Но всего несколько недель назад он желал, чтобы я встречалась с молодыми людьми? Как я найду подходящую партию, если мне нельзя разговаривать с молодыми людьми? Во всяком случае, я к ним не приближаюсь, это они приближаются ко мне.

— У меня приказ, — повторила мисс Хейз.

— Вы каждую неделю отсылаете генералу письменные отчеты о моем поведении, да?

— Он мой наниматель, дорогая, — сказала мисс Хейз. — И я в ответе за вас. Вы прекрасно знаете, что у меня нет выбора, я обязана повиноваться.

Если отчеты гувернантки виконту будут неблагоприятны, подумала Рене, то в следующий раз Габриель запретит ей ездить в Шантильи на уик-энды, а это ужасно.

— Если хотите знать, дорогая мисс Хейз, — примирительно сказала Рене, — большей частью мы говорим о теннисе. Оливье неплохо в этом разбирается. Его отец участвовал в Уимблдоне. Мне он нравится, и я рассчитываю в паре с ним выиграть соревнования. Но никакого романтического интереса я к этому юноше не питаю, если вы об этом. Как вы сами заметили, он ухаживает за Жозефиной, их союз устроен родителями. И в следующем докладе генеральский шпион, надеюсь, донесет до него сей факт.

Ответ как будто бы удовлетворил мисс Хейз. Однако Рене знала, что гувернантка останется начеку и необходима предельная осторожность, чтобы впредь не возбуждать ее подозрений. Рене вела свою игру с семейством в одиночку и усвоила, что все зависит только от ее собственного ума.

Рене очень хотелось сходить в Париже в синематограф, но никто из семьи не желал ее сопровождать, а одну ее не отпускали. Это развлечение приобрело в городе большую популярность, и для прислуги тоже стало воскресной забавой. Каждую неделю Адриан и Тата, вернувшись в «29-й», пересказывали Рене события многосерийной картины, которую ходили смотреть, — приключения красавицы-индианки из племени сиу и американского охотника-траппера на Дальнем Западе. Ни под каким видом они не могли пропустить еженедельное продолжение этой истории, романтичность и чувствительность которой всегда вызывала у них слезы. Оба плакали, даже пересказывая ее, а их подробное повествование только пуще прежнего подогревало желание Рене увидеть все своими глазами. Еще она мечтала быть этой девушкой-индианкой, переживать наяву приключения, подальше от скуки «29-го».

— Возьмите меня с собой в синематограф на следующей неделе, Адриан! — попросила она. — Тата, пожалуйста!

— Нам очень жаль, мадемуазель Рене, — сокрушенно отвечал дворецкий. — Мы бы с удовольствием, но мисс Хейз говорит, что ваш дядя не разрешает. А мы, понятно, не можем перечить желаниям виконта.

— Даже из Египта дядя умудряется держать меня в своей тюрьме, — сказала Рене.

Рене ощущала «29-й» как тюрьму, для остальных же членов семьи это был скорее отель, чем настоящий дом. Они приезжали и уезжали в любое время суток, сгружали свой бесконечный багаж, который грозил маленькому служебному лифту поломкой, а Адриану и Ригоберу — грыжей. Каждую неделю являлись дядя Луи и его очередной новый «секретарь», останавливались на третьем этаже, в комнате с большой двуспальной кроватью. Графиня массу времени тратила на визиты к друзьям и родне в провинции, а также присматривала за перестройкой дома в Нормандии. Она без предупреждения приезжала в Париж и снова уезжала, лишь надрывный лязг лифта да пыхтение прислуги, сгибающейся под тяжестью ее багажа, свидетельствовали о ее приездах и отъездах. Рене видела мать редко.

Граф де Фонтарс наконец вернулся из Англии, где закупил породистых кобыл для нового конезавода. Но, несмотря на постоянные наезды в Париж, граф и графиня по-прежнему жили порознь. Граф приезжал и уезжал со своим багажом, порой занимал свою комнату в «29-м», однако ж, как правило, только когда графиня была в отъезде. Когда она находилась в городе, он обыкновенно останавливался в клубе.

Как-то раз мисс Хейз разбудила Рене с утра пораньше.

— Сегодня вы в школу не пойдете, — объявила она. — Мы едем в монастырь навестить вашу тетю Аделаиду.

— Зачем? — спросила Рене, ведь она никогда не была близка с тетей Аделаидой.

— Таково желание вашего дяди, — ответила гувернантка.

Трамваем они доехали до Нейи, а оттуда на извозчике добрались до монастыря, расположенного на окраине городка. Впервые увидев мрачную, грозную твердыню из серого камня, Рене убедилась, что любое замужество лучше постоянных угроз родителей отослать ее в такое вот место. В самом деле, надо сделать все, лишь бы избежать подобной участи.

Они позвонили в колокол у массивных железных ворот, изначально предназначенных не допустить мародеров-норманнов до штурма монастыря и насилия над монахинями. Немного погодя они услышали, как тяжелый засов отодвинулся, а когда ворота отворились, их встретила невысокая, круглая как шар монахиня; не говоря ни слова, она жестом велела им разуться и вручила каждой по паре махровых носков. За коротышкой-монахиней они проследовали по коридору, собственные ноги монахини скрывала длинная черная ряса, так что казалось, она катится как шар. Длинный коридор был тускло освещен настенными канделябрами, и Рене и мисс Хейз в своих носках словно бы скользили по гладкому каменному полу, поблескивающему, будто лед, многовековыми слоями воска. Рене крепко держала мисс Хейз за локоть, опасаясь, как бы гувернантка не поскользнулась.

Когда они дошли до конца коридора, монахиня тихонько постучала в небольшую дверцу, затем открыла ее, и они очутились в маленькой каменной келье. На койке, накрытой серым одеялом, сидела тетя Рене, Аделаида, в серой рясе послушницы. На простой деревянной лавке подле койки горела в подсвечнике единственная свеча. Рене вошла в келью, невольно подумав, что тетя выглядит как мышка в норке. Мисс Хейз осталась в коридоре, а монахиня закрыла дверь, оставив Рене и тетю Аделаиду одних в сумрачном, озаренном свечой безмолвии. Аделаида не встала с койки, и ни она, ни Рене не сделали поползновения обняться.

— Я приехала повидать вас, тетя, — в конце концов сказала Рене.

— Да, вижу, — ответила Аделаида. — Но я вам более не тетя.

— Как вам будет угодно.

— Сядьте рядом со мной, — сказала Аделаида. — Вы знали, что я только-только вернулась из Каира?

— Нет, не знала. — Рене удивилась. — Что вы там делали?

— Доктор Лиман вызвал меня телеграммой. Габриель был очень болен. Едва не умер.

— Мне не говорили. Едва не умер — из-за чего?

— Из-за вас.

— О чем вы?

— Вы отлично знаете. От горя из-за вашего отъезда. Он спрашивает, прощаете ли вы ему, что он так внезапно вас отослал.

— Внезапно? Он всегда просит прощения задним числом? Он же вышвырнул меня, сказал, что между нами все кончено, что хочет выдать меня за кого-нибудь, кто будет ему по душе.

— Он хочет, чтобы вы вернулись, — сказала Аделаида.

— Но я не хочу. Я устала, оттого что меня вышвыривают и зовут вновь, бьют и обращаются со мной как с бродячей кошкой. Прошу вас, сударыня, больше не говорите со мной о Габриеле. Вам надо самой вернуться к нему. Старая арабская женщина в деревне, «мать всех» Умм-Хассан, просила меня передать вам, что целует вашу руку и молит вернуться. Там ваше место, Голубка Арманта, а не мое.

— Это невозможно, ведь Габриель любит вас. И в конце концов мы пришли к соглашению, наш брак будет объявлен недействительным. Только ради вас я согласилась подписать этот документ.

— Ради меня? Но я его ненавижу. — Рене неожиданно расплакалась. — Я ненавижу его, сударыня. И не хочу возвращаться. Он вышвырнул меня. Сказал, что наши дети будут идиотами. Доктор моей матери написал, что он так говорил. Он тиранил всех нас, а теперь хочет сделать меня своей рабыней.

— Дети-идиоты — это вздор, — сказала Аделаида. — Вы посмотрите на чистокровных чемпионов, рождающихся от тесных родственных связей.

— Я не племенная кобыла, сударыня! — воскликнула Рене.

— Вы не ненавидите его. Вы любили Габриеля с самого раннего детства. И прекрасно знаете, что не пойдете замуж ни за кого другого. Он теперь ваш муж, запомните. Вам никогда не уйти от него.

Рене поняла, что тете известно все.

— Нет, он мне не муж! — вскричала она. — Я его ненавижу!

— Глупенькая девочка. И такая же вспыльчивая, как дядя. Вы все больше похожи на него. — Аделаида, впервые не сдержав теплое чувство, погладила Рене по волосам. — Будьте умницей, дитя. Вы нужны Габриелю. Вернитесь в Армант. Обещайте мне, что не бросите своего мужа.

— Но я сейчас люблю другого, — сказала Рене.

Аделаида заключила Рене в объятия и тоже заплакала.

— Нет, дитя. Вы не можете оставить его. Я лучше других знаю, какой Габриель трудный человек, но не мстите ему. Он не виноват. Не оставляйте его, когда он так в вас нуждается.

Ребенком Рене недолюбливала эту женщину, просто-напросто считала ее противной уродливой богомолкой, о которой вся семья за глаза доброго слова не сказала. Но в этот миг она поняла: невзирая на то, что Габриель женился на Аделаиде лишь ради денег, что они никогда по-настоящему не имели супружеских отношений, что у него было множество любовниц, включая ее невестку и племянницу, — невзирая на все это, тетя Аделаида по-прежнему любила мужа. И теперь, в объятиях тети, чувствуя на шее ее горячие слезы, Рене вдруг ощутила огромную нежность и симпатию к этой бедной женщине в серой рясе, в серой келье серого монастыря. Старая арабка, Умм-Хассан, была права, она и вправду голубка, и сейчас Рене больше всего хотелось отворить дверь и выпустить ее на волю, потому что и она тоже пленница Габриеля в этой тюрьме.

— Хорошо, тетя, я попробую, — сказала Рене, скорее чтобы утешить эту женщину, нежели действительно имея такое намерение. — Но не в пример вам, я не кроткая голубица.

Возвращаясь в наемном экипаже на станцию, Рене прислонилась к пышному боку мисс Хейз, искала утешения и покоя, как в детстве.

— Вы знали, что Аделаида была в Каире и виделась с Габриелем? — спросила она. — И что он был очень болен?

— Да, знала.

— Почему вы не сказали мне?

— Потому что ваш дядя запретил.

— Она по-прежнему любит его.

— Они оберегают друг друга, — сказала мисс Хейз. А затем в той странной манере, в какой обычно молчаливая гувернантка порой роняла зернышки мудрости, добавила: — Запомните, дорогая, в повседневности и вообще на протяжении всей жизни дружба важнее любви. Может статься, благодаря своей жене ваш дядя усвоил сей урок.

5

Через несколько дней после поездки Рене в монастырь к Аделаиде Адриан в восемь утра негромко постучал в дверь ее комнаты.

— Приехал молодой князь, мадемуазель Рене, — сказал он. — Несмотря на ранний час, он настаивает поговорить с вами.

— Князь? — спросила Рене, открывая дверь. — Но я не знаю никаких князей. Как его зовут, Адриан?

— Он дал мне для вас визитную карточку, мадемуазель. — Дворецкий протянул серебряный подносик, на котором лежала красиво гравированная карточка.

— Господи, это же мой маленький паша! — воскликнула Рене, схватив карточку. — Проводите его в салон, Адриан, я сейчас спущусь. Мисс Хейз! — окликнула она гувернантку в соседней комнате. — Идите скорее сюда, причешите меня!

Рене надела самый красивый пеньюар и атласные шлепанцы и спустилась к молодому князю Бадру эль-Бандераху. Она была так рада видеть его, что со смехом бросилась ему на шею.

— Боже мой, что вы здесь делаете? — спросила она. — Я думала, что никогда больше вас не увижу.

— Дорогая, без вас Армант мертв! — отвечал Бадр в своей очаровательно романтической манере. — Я просто навещал отца и на обратном пути в Лондон решил заехать сюда. В последний раз прошу вас стать моей женой.

Рене словно бы на миг задумалась.

— Сожалею, Бадр, — сказала она, — но я недавно обручилась с другим.

Адриан, который принес им завтрак на серебряном подносе, вошел в салон как раз в эту минуту. Он был настолько поражен этой новостью, что поднос в его руках задрожал, тарелки зазвенели, и он едва успел, не уронив, поставить его на стол.

— Отчего вы всегда смеетесь надо мной? — спросил князь Бадр. — Как вы могли обручиться, вы же только что вернулись во Францию?

— Все произошло очень быстро, — сказала Рене, щелкнув пальцами. — С любовью часто так бывает.

— Что вы знаете о любви?

— Больше, чем вы воображаете, мой маленький князь.

— Ваш приемный отец никогда не даст согласия.

— Напротив, он будет счастлив отделаться от меня. И даже если он не одобрит, это не имеет значения. Мой жених плевать хотел на приданое. Он еще богаче Габриеля.

— Меня ваше приданое тоже не интересовало.

— Но вашего отца. Они хотели объединить наши земли. Мое приданое — плантации.

— Что подводит нас ко второй причине моего визита, мадемуазель Рене, — серьезно произнес Бадр. — Ваш отец нездоров.

— Да, я недавно узнала.

— Если бы не доктор Лиман и не мадам Аделаида, он бы умер. С тех пор как вы уехали, он все время оглушал себя снотворным и беспрерывно курил.

Рене легкомысленно рассмеялась:

— Виконт всегда обожал сигары. По-моему, все преувеличивают драматичность его состояния. Габриель любит быть в центре внимания.

— Не будьте ребенком, мадемуазель Рене, — перебил Бадр. — Я говорю не о сигарах, а об опиуме. Виконт стал зависимым. Немцы поставляют ему опиум через турецкую принцессу моего отца. Она готовит ему трубки, пока немчура ждет наших владений. Мне кажется, она их агент.

— То есть Габриель взял турецкую принцессу в наложницы? Мерзкая дрянь. Мне бы следовало догадаться.

— Это не имеет значения. — Бадр нетерпеливо взмахнул рукой. — Постарайтесь отвлечься от себя и своего уязвленного тщеславия, хорошо? Вы слышали, чтó я сказал о немцах?

— Не понимаю, о чем вы. Какие немцы?

— Среди нас в Арманте появились немцы, заигрывают с деревенскими, с нашими феллашками, а теперь пытаются скупать нашу землю. Немцы! Вы понимаете, что это означает?

— Сожалею, но я ничего не понимаю.

— Ну да, конечно. Вы слишком молоды, чтобы понимать ситуацию в мире, и слишком сосредоточены на себе, чтобы интересоваться чем-либо, непосредственно вас не касающимся. Но поверьте, это возымеет тяжелые последствия для вас, и для вашей семьи, и для вашей страны. Будет война. Это совершенно ясно. И если Габриель продаст Армант немцам, мой отец тоже продаст свои владения. Пашу обмануть так же легко, как пилигрима в Мекке.

— Ваш отец продаст старинное родовое имение?

— Он не хочет быть соседом немчуры, — объяснил Бадр.

Юноша начал расхаживать по комнате, и его серьезность и волнение напугали Рене. Она, конечно, слышала, как граф и его друзья, а равно и прислуга тихо и мрачно обсуждали грядущую войну, однако при всех разговорах на улицах Парижа и в газетах все это казалось очень далеким от ее будничных занятий — уроков, загородных уик-эндов, тенниса и романтических интриг.

— Что я тут могу поделать? — беспомощно спросила Рене. — Я не могу предотвратить войну.

Бадр рассмеялся.

— Нет, дорогой Нарцисс, даже вы не можете. Но, пожалуй, вы можете отговорить Габриеля от продажи плантаций. Он не в своем уме. Только вы можете его образумить. Вы понимаете, что я вам говорю? Немцы в Саиде… этого никак нельзя допустить.

— Где сейчас Габриель?

— Благодаря Аделаиде здесь.

— Здесь? В Париже? Но я видела ее несколько дней назад, она словом об этом не обмолвилась.

— Он в частной клинике под надзором врача, лечится от опиумной зависимости.

— Что ж, это его собственная ошибка. Так ему и надо. Он вышвырнул меня, и я к нему не побегу. Мне плевать на него.

Тут в салон вошла мисс Хейз, в халате и домашних туфлях.

— Доброе утро, князь, — сказала она, заняв как бы защищающую позицию рядом с Рене. Она не забыла неприятности, какие навлек на нее этот молодой человек, и явно не имела намерения снова оставить их вдвоем.

— Здравствуйте, мисс Хейз. — Князь Бадр слегка поклонился.

И опять обернулся к Рене: — Подумайте об этом, мадемуазель Рене. Я прошу об одном: не закрывайте перед ним дверь, когда он придет к вам. А он собирается. Это крайне важно для всех нас. Вы должны повлиять на него… А теперь мне пора. До свидания. — Устало глянув на гувернантку, он быстро поцеловал Рене в обе щеки. — Я по-прежнему люблю вас, — шепнул он ей на ухо. Потом повернулся, кивнул мисс Хейз и быстро вышел из салона.

— Я, разумеется, обязана сообщить вашему дяде о визите молодого паши, — сурово произнесла мисс Хейз.

— Почему вы не сказали мне, что Габриель в Париже? Почему вы никогда ничего мне не говорите? Почему я должна узнавать обо всем от других?

— Потому что таковы мои инструкции. Как вы знаете, ваш дядя был нездоров и опасался, что проблемы со здоровьем не позволят ему навестить нас. А потому решил, что лучше вам пока не знать о его возвращении.

— Вы не сказали мне и о том, что его «проблемы со здоровьем» связаны с привыканием к опиуму. Почему вы обращаетесь со мной как с ребенком, мисс Хейз?

— Вы и есть ребенок.

— Нет, когда я в постели Габриеля. Только тогда я женщина.

Мисс Хейз покраснела.

— Что вы такое говорите, мадемуазель!

6

Настал уик-энд турнира дебютантов, и Рене с мисс Хейз, как обычно, в пятницу после обеда выехали поездом за город. Погода была дождливая и ветреная, и вечером семья собралась в салоне у камина.

— Если дождь в скором времени не кончится, — уныло сказала тетя Изольда, — корты размокнут, и играть завтра будет невозможно.

Рене смотрела в огонь, турнир ее более не интересовал.

— Погода и огонь напоминают мне Ла-Борн, — задумчиво обронила она.

— Никогда не понимала, зачем твои родители его продали, — пробормотала тетя.

— Затем, что господину виконту не нравилось это имение, — быстро ответила мисс Хейз. Истинная причина — денежные сложности графа — обсуждению, разумеется, не подлежала, тем паче в кругу родственников.

— Ах, ну да, виконт, — сказала тетя Изольда. — Капризный деспот! Сперва просит меня найти ей хорошую партию! А всего несколько дней назад от него приходит телеграмма, где он пишет, что Рене слишком молода для замужества и мне больше не следует знакомить ее с молодыми людьми. Отец Оливье, господин Мусси, весьма раздосадован всем этим делом, особенно потому, что он в конце концов скрепя сердце разрешил сыну ухаживать за вами. После того как юноша отверг ради вас мою бедняжку Жозефину. — Тетя Изольда сердито посмотрела на Рене. — Скажи мне правду, дорогая, нам всем до смерти интересно: правда ли, что Габриель влюблен в тебя?

Рене вспыхнула.

— Влюблен в меня? Смешно. Зачем бы мне отрицать это перед всеми вами?

— Леди Уинтерботтом говорила, он целовал тебя в губы на улицах Каира, — резко бросила тетя Изольда.

— Леди Уинтерботтом что-то путает, — поспешила вмешаться мисс Хейз. — Я все время была с ними и ничего подобного не наблюдала.

Изольда обратилась к Амели:

— Кстати, где Оливье? Поскольку он вновь доступен как жених, я просила его поиграть в домино с твоей сестрой. Может быть, он снова станет за ней ухаживать.

— Он уехал домой, — ответила Амели, явно наслаждавшаяся адресованными Рене вопросами матери. — Сказал, что голова разболелась.

— Больше похоже на разбитое сердце, — заметила тетя Изольда.

— С вашего позволения, тетя, я бы легла спать, — сказала Рене. — Я устала.

Некоторое время тетя пристально изучала Рене, потом ответила:

— Разумеется, дорогая. Если дождь кончится, завтра тебе нужно быть отдохнувшей. Играешь ты весьма посредственно, но вместе с Оливье все-таки, пожалуй, выиграешь турнир. Партнерам остальных дебютанток до него далеко.

Рене еще в детстве узнала, что среди женщин обыкновенная зависть, ревность и соперничество нередко оборачивались лютой ненавистью. И прекрасно понимала, что все женщины в семье ненавидят ее — не только собственная мать, но и тетя, и кузины. Не говоря уже о леди Уинтерботтом, о Софи, а равно и о других дебютантках завтрашнего турнира. Они завидовали ей, и ревновали, и ненавидели ее, поскольку Габриель и Оливье, да и вообще все мужчины находили ее очаровательной. Только вот ее это нимало не трогало. На самом деле она наслаждалась ощущением силы, какую черпала в их ненависти.

По дороге к себе в комнату Рене свернула за угол коридора на втором этаже и едва не налетела на Оливье, который как будто бы поджидал ее. И теперь прижал к стене.

— Я люблю вас! — с отчаянием проговорил он.

— Пустите меня. — Кричать она не рискнула. — Я думала, вы ушли домой с головной болью.

— Вы правда его любите? — спросил юноша. — Любите вашего дядю?

— Пустите меня, — повторила она.

— Я вас обожаю. Хочу вас. Вы моя первая любовь. Пожалуйста, не отталкивайте меня.

— Оставьте меня. Я для вас слишком молода.

— А для него нет?! — воскликнул Оливье. — Я выпросил у отца разрешение ухаживать за вами. Он считает вас очаровательной, но не одобряет, потому что слыхал, что вы любовница этого старика. Все знают. Это отвратительно.

— Он мой арабский муж, — сказала Рене. — Вот так принято в Египте. А теперь оставьте меня. — Когда Оливье на миг ослабил хватку, Рене выскользнула из его рук. — Я же сказала: оставьте меня, — бросила она через плечо и быстро направилась к себе. — Я замужняя женщина.

Дождь ночью перестал, но ветер не утих, и Рене без сна лежала в постели, слушая дребезжание оконных стекол. Так похоже на пустынные ветры Арманта.

— Почему вы не спите, дитя? — спросила из соседней комнаты мисс Хейз, ее дверь была открыта. — Я слышу, как вы ворочаетесь в постели. Вас беспокоит завтрашний турнир?

— Нет, не турнир.

— А что же? Ваш дядя Габриель?

— Нет, с Габриелем все кончено. Но он скоро появится. Я чувствую. Я с самого начала знала.

Мисс Хейз встала, прошла в комнату, села на край кровати Рене.

— Пора вам прекратить это ребячество и жить дальше.

— Ребячество? Вы меня недооцениваете, мисс Хейз. И ничегошеньки не знаете. — А затем с жестокой откровенностью, которая порой находит на людей в безмолвный полуночный час, Рене решила рассказать гувернантке все-все. У нее не было никого, кому она могла бы облегчить душу, она устала лгать, устала отпираться, устала от притворства. — История между мной и Габриелем тянется давно. Когда была маленькая, я узнала, что моя мать собирается развестись с отцом и выйти за дядю. Мамá всегда любила Габриеля, и у них был долгий роман. Я уверена, вам об этом известно, мисс Хейз. Я не хотела, чтобы родители развелись, и решила действовать, чтобы не допустить развода. Когда подросла, я сумела потихонечку втереться между мамà и дядей, чтобы разрушить их роман. Научилась играть в их игру, в которой изрядно наторела за годы детства. Я знала их слабости и страхи, знала, что им нравится, а что нет, знала их надежды и мечты. Понимаете, мисс Хейз, можно много чего выведать о жизни, прячась под мебелью и слушая.

В тихой полутьме комнаты мисс Хейз вздрогнула, даже кровать качнулась.

— Это чудовищно, — сказала гувернантка. — Для вас все на свете игра? Манипулирование? Кто вы, дитя? Вы хоть кого-нибудь любите?

— Конечно, — ответила Рене. — Люблю вас, Тата, Адриана, Ригобера, моего коня Ильста, папá… и, пожалуй, немножко Габриеля, до сих пор. Но давайте начистоту, дорогая мисс Хейз. Как мы обе знаем, он вел себя со мной как последний мерзавец. Он не заслуживает прощения.

— Рене, пожалуйста, не говорите так о вашем дяде.

— А как бы вы говорили о мужчине, который лишает свою племянницу девственности, мисс Хейз? А загубив ее для других мужчин, вышвыривает ее, а родне велит найти ей хорошую партию, подходящего жениха?

Мисс Хейз покачала головой.

— Он поклялся вашей матери, что никогда к вам не прикасался.

Рене невольно рассмеялась над упрямым отпирательством гувернантки.

— Поклялся? Что это значит? В моей семье слово чести — адекватная замена правды, пусть даже всем известно, что это ложь. Вы и сами завели такую привычку, дорогая мисс Хейз. Вы же отлично знали, что происходило в Египте между мною и Габриелем. И все же предпочли не замечать… и не только не замечать, но делать вид, будто ничего вообще не было. Что опять-таки ложь, а вы, стало быть, — лгунья.

— Вы должны понять, дорогая, — сказала мисс Хейз, — я всю жизнь ничего не вижу и не слышу. Иначе в моей профессии не выжить. Следить за хозяевами и выносить оценку их поведению не мое дело. И напомню вам, что, несмотря на то, как с вами обходился ваш дядя, вы хотели выйти за него замуж. Вы сами мне говорили.

— По серьезном размышлении — не хотела. Он действительно имеет власть надо мной, и я очень в нем нуждаюсь. Но сейчас хочу только одного — сбежать от него.

— А если он вернется за вами? — спросила мисс Хейз.

— Что бы ни случилось, я намерена благоразумно выйти замуж. И когда он вернется за мной, я одержу в игре победу, раз и навсегда. Потому что терпеть не могу проигрывать. Скажу ему, чтобы убирался, что между нами все кончено, что он старик. А потом рассмеюсь, прямо ему в лицо. Это он ненавидит больше всего. У меня давно сложился план. Я посмеюсь над ним.

Мисс Хейз глубоко вздохнула и грузно поднялась на ноги. Она вдруг почувствовала себя очень старой и больной.

— Вы стали такой жестокой, Рене, — тихо и печально сказала она. — Не по годам циничной. Возможно, вы правы, он навсегда вас загубил. Для всех, кого вы любили.

7

Ночью ненастье отбушевало, к рассвету ветер разогнал тучи, небо стало чистым, ясным, ярко-синим. Настало сияющее воскресное утро, и Рене вместе с тетей и кузинами пошла к мессе. Впереди нее в церкви сидел Оливье, он обернулся на скамье и нежно ей улыбнулся. Судя по всему, не держал обиды за вчерашние ее слова, и Рене была ему благодарна. В ответ она тоже улыбнулась — какой смысл ссориться с партнером, когда впереди турнир.

Затем, во время позднего завтрака в доме тети Изольды, Оливье настоял, чтобы Рене не ела ничего, кроме легкого салата.

— Так вы будете лучше играть, — уверял он.

Вскоре после завтрака на корт начали прибывать зрители, рассаживаясь на лавках, специально ради такого случая заимствованных в здешней школе. Старшая кузина Рене, Жозефина, со своего места наблюдала за происходящим, с высокомерной улыбкой на лице, последним приютом ревности. Жозефина была бледная, болезненного вида девушка с длинным лицом, сама она в теннис не играла, заявляя, что этот спорт «не для дам». Рене, конечно, знала правду: Жозефина совершенно неспортивна и боится опозориться.

Рене и Оливье легко выиграли первые три тура и вышли в финал.

— Послушайте меня, Рене, — сказал ей партнер. — Мы пока что легко выигрывали, но это не повод для самонадеянности. Последний тур будет намного труднее. Хотя я играю лучше Эрика, Надин опытнее вас и сильнее. Они постараются использовать наши слабости.

Рене рассмеялась; легкие победы действительно внушили ей некоторую самоуверенность.

— Мне не нравится, когда меня называют нашей слабостью, — сказала она.

По жребию подача досталась их противникам, и в первом гейме подавала Надин. Подача у нее была сильная, и она сразу же переиграла Рене. Рене недоуменно посмотрела на своего партнера, тот ободряюще улыбнулся. Оливье выиграл очко, а при следующей подаче Надин Рене сумела отбить мяч, правда за заднюю линию, и услышала радостный смех Жозефины. Оливье снова выиграл очко, счет стал 30:30, и Надин опять с первого же удара переиграла Рене. В решающий момент Оливье по-джентльменски послал Надин крученый мяч. Та приняла его и послала по коридору Рене для чистого выигрыша. Публика одобрительно зашумела, а Рене вспыхнула от злости и унижения. Посмотрела на Жозефину и увидела, что кузина довольно хихикает.

— Подавайте, — сказал Оливье, когда они поменялись местами. — Успокойтесь. И спрячьте язык, прежде чем отбивать!

Рене сообразила, что от напряжения и сосредоточенности невольно высовывала кончик языка. Но спокойное добродушие Оливье позволило ей расслабиться, она рассмеялась.

— Введите мяч в игру, — уверенно сказал он, — остальное моя забота.

Рене энергично послала мяч девушке, а возле сетки Оливье отбил вялый ответ и выиграл очко.

— Молодец, партнер! — сказал он, что несколько прибавило Рене уверенности. Следующая подача тоже удалась, но краешком глаза она отвлеклась на движение среди публики: рядом с тетей Изольдой усаживался запоздалый гость. Она едва успела поднять глаза, прежде чем ее противник, Эрик, подал мяч. Неужели? Нет, этот мужчина слишком худой. Но хотя Рене еле узнала его, она, конечно, поняла, что это Габриель. И за долю секунды Рене вдруг наполнила бешеная ярость, не имевшая касательства к теннисному матчу. Она отбила подачу Эрика со всей силой, целясь прямо в Надин у сетки. Удар был настолько мощный, что Надин не успела толком подставить ракетку или посторониться — мяч с громким стуком врезался ей прямо в грудь. Публика застонала, когда девушка упала на колени от удара и боли.

— Я бы сказал, этим ударом вы привлекли внимание Надин, — прошептал Оливье. — Но мы можем выиграть гейм и не убивая противников.

Игру ненадолго прервали, чтобы Надин пришла в себя. Рене умышленно не смотрела на зрителей, не смотрела на чужого костлявого мужчину рядом с тетей Изольдой.

Когда матч возобновился, Эрик, партнер Надин, начал играть в полную силу, начисто забыв о негласном теннисном этикете, который предписывал юношам не слишком наседать на девушек. Он принялся бомбардировать Рене жесткими ударами, но его агрессивность лишь возбудила в ней дух соперничества. Она отбивала его удары и большинство из них возвращала. А те, какие она достать не могла, отбивал Оливье, который как на крыльях летал по корту, спокойный и улыбающийся. Рене выиграла гейм.

С этой минуты игра изменилась. Надин потеряла уверенность, а Эрик, стремясь компенсировать слабую игру партнерши, допускал все больше ошибок. Рене не думала о счете, играла как одержимая, по-прежнему нарочито не глядя на зрителей, целиком сосредоточенная на каждом очке и каждом ударе. Оливье продолжал действовать с привычной непринужденной грацией и превосходством.

В своей сосредоточенности Рене совершенно не следила за счетом. Как вдруг, к ее большому удивлению, встреча закончилась, зрители зааплодировали. Оливье подвел Рене к скамье у боковой линии корта и галантно накинул ей на плечи свой теннисный свитер.

— Браво, партнер! — сказал он. — Вы играли с невероятной энергией и воодушевлением. Настоящая чемпионка.

Но Рене едва слышала похвалы Оливье, потому что на нее упала тень, заслонила солнце.

— Привет, Габриель, — сказала она упавшим голосом.

— Привет, Габриель? — повторил виконт. — Больше тебе нечего сказать, увидев меня после долгой разлуки. Привет, Габриель? Ты даже не поцелуешь своего бедного отца?

Противоречивые чувства разрывали Рене; не в силах посмотреть дяде в глаза, она пожала плечами и даже не попыталась обнять его. И тут примчалась взволнованная кузина Амели:

— Рене! Оливье! Идемте скорее, сейчас будут вручать приз дебютантов! Поздравляю! Идемте же!

Пользуясь случаем, Рене сбежала от Габриеля, но у помоста произошла заминка: теннисная юбка мешала ей благовоспитанно подняться наверх. И вновь галантный Оливье пришел на выручку, подхватив ее под руки.

— Я вас обожаю, — шепнул он, поднимая ее наверх. — Оставьте этого старика. — Он ловко запрыгнул на помост. — Едемте со мной к моему отцу. Мы защитим вас от него. — И повторил: — Оставьте этого старика.

Под восторженные аплодисменты публики тетя Изольда вручила кубок. Оливье страстно поцеловал Рене.

— По традиции сегодня вечером команда-победительница танцует на бале первый танец, — сказал он. — Я жду вас, партнер.

Рене бросила взгляд поверх толпы и увидела, что Габриель смотрит на нее.

Мисс Хейз стояла теперь подле помоста и делала Рене знаки подойти.

— Ваш… отец… хочет, чтобы вы немедля вернулись к нему, — сказала она. — Он будет ждать вас в автомобиле. Идите к нему. И пожалуйста, не устраивайте скандала.

— Поздновато для этого, верно, мисс Хейз?

Она поцеловала на прощание тетю Изольду, извинилась, что не может присутствовать сегодня вечером на бале.

— Очень плохо, что победитель турнира не будет участвовать, — сказала тетя Изольда. — Однако я подозреваю, этот деспот не позволит, да? Не хочет, чтобы вы танцевали с молодыми людьми. Что ж, ступайте к нему. Вы сделали свой выбор.

— У меня нет выбора. И никогда не было.

Габриель ждал ее в автомобиле, новом, красном двухместном «вуазене», мотор уже работал.

— Скорее! Залезай! — скомандовал он. — Почему ты так долго? Я велел Хейз позвать тебя сию же минуту.

— Она так и сделала, — сказала Рене, садясь в машину и погружаясь в глубокое сиденье. — Я пришла сразу, как только смогла.

Какая же я дура, подумала она, ей хотелось стать невидимкой, прямо сейчас. Ведь можно было принять предложение Оливье о защите и надежно укрыться в доме его отца. Но когда Габриель был рядом, она не могла ему противостоять. Виконт выжал сцепление, машина рванула с места. Они отъехали от тетина дома, промчались по ухабистой дорожке, провожаемые ироническими взглядами других гостей. Рене стиснула зубы и невольно вздрогнула.

— Тебе холодно? — спросил Габриель. Резко обернулся, достал из-за сиденья шаль, которой мягко укутал ее плечи. Его виски еще больше поседели, лицо осунулось, на высоком лбу проступили жилы, что придавало ему некий эстетизм. А он улыбнулся давней привычной ласковой улыбкой, которая снова тотчас же пленила ее.

— Вы продали «Розы»? — спросила Рене.

— Нет, усадьба твоя. Я берегу ее для тебя.

— Мне она не нужна.

— Все, что у меня есть, твое.

— Я ничего не хочу.

До самого Парижа оба молчали, и когда автомобиль подъехал к «29-му», было уже темно. Они вышли из автомобиля, и, заметив в руке у Габриеля стек, Рене заподозрила, что он намерен избить ее.

У входа их встретила Матильда.

— Принесите ко мне в комнату чай и фрукты, — распорядился Габриель. — И пусть Адриан принесет из машины мой чемодан.

— Слушаюсь, господин виконт, — ответила консьержка. — Сию же минуту. Чайник уже на плите.

Впереди Габриеля Рене пошла вверх по лестнице.

— И куда же ты идешь, а? — спросил он.

— К себе в спальню, — ответила она. — День был долгий, я устала. Доброй ночи.

Габриель тоже поднялся по лестнице, догнал ее на площадке второго этажа.

— Ты имеешь в виду: в нашу спальню.

— У нас нет спальни, — сказала Рене, обернувшись к нему.

— Я приказываю тебе идти в нашу спальню.

— Вы больше не можете мне приказывать.

Виконт схватил ее за плечи и начал трясти как тряпичную куклу.

— Этот юнец вскружил тебе голову? За него ты собралась замуж? Это он тебя целовал? Ты с ним спала? Отвечай!

— Какая разница? Вы больше меня не хотите. Помните, вы сами говорили? Или вы передумали? Ну и ладно. Меня ваши передумывания не интересуют. Уходите. Оставьте меня. Между нами все кончено, раз и навсегда.

Неожиданно Габриель успокоился, отпустил ее плечи.

— Хорошо, — кивнул он. — Я понимаю. И не стану тебя удерживать. Иди. Иди в свою комнату. Завтра можешь вернуться к своему юнцу. Раз тебе не нужны ни я, ни «Розы», я вернусь в Каир и продам усадьбу.

Рене ошеломленно смотрела на дядю. Он словно бы победил в игре. И с такой легкостью. Преподал ей очередной урок. Она прислонилась к стене, опустила глаза. Все, что она столько раз твердила про себя, собираясь высказать ему, смех прямо ему в лицо — все улетучилось.

— Ну же, иди, — повторил он. — Чего ты ждешь?

Она покачала головой.

Габриель схватил ее за волосы, рванул к себе.

— Стань на колени, — тихим холодным голосом сказал он, — и проси прощения.

— Прощения? За что?

— За то, что ты околдовала этого юнца, заставила предложить тебе руку и сердце. В четырнадцать лет. Ты определенно дала ему, маленькая стерва!

— Вы с ума сошли. Пустите меня!

— Мало того, ты назвала меня стариком. Думаешь, я забыл? На колени. Проси прощения.

— Нет.

— Повинуйся! — В новом порыве ярости Габриель разорвал застежку ее теннисного платья и, по-прежнему сжимая в кулаке ее волосы, вынудил стать на колени. И принялся неистово охаживать ее стеком. — Проси прощения, шлюха, маленькая грязная потаскуха!

В этот миг на лестнице появилась Матильда с чайным подносом.

— Господин виконт! — закричала она. — Что вы делаете? Вы же убьете ее! — С испугу Матильда не удержала поднос, посуда посыпалась на ступеньки. Грохот как будто бы привел Габриеля в чувство. Он наклонился, хотел поднять Рене на ноги.

— Не прикасайтесь ко мне! — закричала она. — Мне больно! Вы сделали мне больно!

— Не беспокойтесь Матильда, — сказал Габриель домоправительнице до странности спокойным голосом. — Возможно, я ударил ее слишком сильно, что правда, то правда. Но она привыкла. Боюсь, Париж вскружил ей голову. И порка была необходима. Отведите ее ко мне в комнату и приготовьте ко сну. Я буду в ванной, умоюсь.

Габриель оставил племянницу на коленях на лестничной площадке и поднялся на третий этаж. Матильда, в слезах, помогла Рене встать. Они услышали гудение лифта, и когда кабина остановилась, из нее вышел Адриан с чемоданом виконта.

— Боже мой, что здесь стряслось? — воскликнул дворецкий. — Ради всего святого, что с вами, мадемуазель Рене?

— Стычка с безумцем, — прошептала Матильда.

— Я упала, — сказала Рене. — Он не виноват. Все уже в порядке.

— Вы упали, и лестница порвала вам застежку на платье? — спросил Адриан. — И оставила синяки у вас на ногах? Как дворецкий, я не потерплю в этом доме подобного поведения. Я сам поговорю с виконтом.

— Нет, не надо, Адриан, пожалуйста, — попросила Рене. — Будет только хуже. В самом деле, со мной все хорошо. Просто отнесите его чемодан и оставьте в комнате. А потом уходите. Все уже позади. Со мной все будет в порядке.

— Кто-то должен положить этому конец, мадемуазель Рене, — сказал Адриан.

— Не сегодня, — сказала Рене. — Пожалуйста. Прошу вас. Оставьте нас, Адриан. Если вы вмешаетесь, будет хуже не только мне, виконт еще и вас уволит. Вы же знаете. Всех вас уволит. Этого я не вынесу. Пожалуйста. Вы ведь мои единственные друзья.

Адриан медлил, обдумывая слова молодой хозяйки. В конце концов он сделал, как она просила, отнес чемодан Габриеля на третий этаж, Рене и Матильда шли следом. Дворецкий поставил чемодан у двери комнаты виконта.

— Если будут какие-нибудь неприятности, сразу же зовите меня, — сказал он служанке. — Я не намерен терпеть такое, даже если это означает мое увольнение.

Матильда провела Рене в комнату. Они слышали, как в ванной шумит вода, а Габриель что-то напевает.

— Он сумасшедший, — пробормотала служанка, усаживая Рене на кровать и снимая с нее порванное теннисное платье. — Боже, что он с вами сделал! Посмотрите, какие синяки.

— Ничего, Матильда. В самом деле. Он прав, я привыкла. По-настоящему он уже не может причинить мне боль.

Габриель вышел из ванной, раздетый, только завернувшись в полотенце.

— Вы свободны, Матильда. Спасибо.

Служанка отвела взгляд.

— Принести вам свежий чай и фрукты, господин виконт? — неуверенно спросила она.

— Нет, благодарю вас. Вряд ли нам сегодня что-то понадобится, Матильда.

— Хорошо, господин виконт. — Матильда пошла к двери, на пороге обернулась и сделала книксен. — Доброй ночи, господин виконт, доброй ночи, мадемуазель Рене. — Бросив испуганный взгляд на молодую хозяйку, она закрыла за собой дверь.

Габриель подхватил Рене на руки и уложил на кровать. Легонько провел ладонью по красным отметинам на ее бедрах. Она застонала, закрыв глаза и вытянувшись как кошка, слегка раздвинув ноги от его прикосновений. Ощутила губы Габриеля на избитом теле, боль смешалась со сладострастным наслаждением.

— Ты забыла, — прошептал Габриель, — что принадлежишь мне.

Биарриц

Август 1914 г

1

Жарким летним днем в конце июля 1914 года мать Рене, графиня Анриетта де Фонтарс, примеряла у своей парижской портнихи новое платье цвета чайной розы, с кружевами на плечах, когда внезапно почувствовала резкую боль в желудке. Два дня спустя графиня скончалась.

Все в доме корили Рене за то, что она не слишком оплакивала смерть матери, а несколько дней спустя на похоронах в церкви Святого Августина, где присутствовало множество родных и друзей, вообще не пролила ни слезинки. Она тихо сидела на скамье, с непроницаемо пустым выражением лица, мысленно по-прежнему анализируя свои отношения с этой холодной далекой женщиной, которая в смерти отошла лишь чуть-чуть дальше. Вдобавок ее слегка раздражало, что похороны назначили на ее пятнадцатый день рождения, ловко приурочив одно к другому.

Вскоре после похорон виконт Габриель де Фонтарс спешно покинул Париж, уехал в Лондон консультироваться с тамошними деловыми партнерами. Он одержал победу над опиумной зависимостью, вернул себе любимую племянницу и похоронил бывшую любовницу и жену брата, а теперь пришла пора целиком сосредоточить внимание на делах. Находясь под британским протекторатом, Египет был пока что в относительной безопасности от немцев, и, подобно Дж. П. Моргану в Америке и финансистам, во многом правящим судьбами народов, виконт понимал, что война, которая вскоре захлестнет мир, принесет колоссальные прибыли. На пошив миллионов военных мундиров для британской армии потребуются бесконечные поставки хлопка, коль скоро Англия вступит в войну, а это казалось теперь почти неизбежным. В то же время виконт не сомневался, что и традиционно щеголеватая французская армия тоже будет вынуждена отказаться от нелепо тяжелой суконной сине-красной формы, в которой Наполеон III послал ее воевать в 1870-м и которая делала французских солдат легко заметной мишенью для современной артиллерии. Вдобавок, конечно, ни одна армия не обойдется без такого существенного товара, как сахар.

Третьего августа 1914 года Германия объявила войну Франции, и на другой день никто не удивился, что немцы вторглись в Бельгию, поправ тем самым нейтралитет этой страны. Следующим утром, 5 августа, когда Рене, мисс Хейз, дядя Луи и дядя Балу завтракали в семейной резиденции в доме № 29 по Елисейским Полям, они услышали из лифта непривычный звон, дребезжание и лязг. Секунду спустя в столовую вошел граф Морис де Фонтарс и театрально остановился в дверях.

Нынче утром граф облачился в новую, безупречную летнюю форму тяжелых драгун, состоящую из синего мундира, ярко-красных бриджей, белых перчаток с крагами и серебряного шлема с длинным конским хвостом, который сейчас хотя и вяло обвис, но можно было легко вообразить, как он будет героически развеваться на ветру, когда граф поскачет в бой. Звон, дребезжание и лязг, услышанные всеми, происходили от графских шпор, металлического нагрудника и сабли в ножнах, напомнившей о его прошлом славного фехтовальщика. В самом деле, он выглядел точь-в-точь как кавалерист из наполеоновской армии XIX века. Вместе с тем, если учесть дородную грушевидную фигуру графа и возраст, он являл собою весьма нелепое зрелище, и домочадцы смотрели на доблестного воина с безмолвным изумлением.

— Да, это правда, — произнес граф. — После кончины моей возлюбленной Анриетты я больше не могу ждать. Отечество в опасности. Ничто меня не остановит. Я был рожден, чтобы защищать его до последней капли крови.

В этот миг слезы, которые Рене не умела пролить по поводу скоропостижной смерти матери, вырвались на волю, и война вдруг перестала быть отвлеченным понятием.

— Но, папá, а как же я? — рыдала она. — Вы не можете оставить меня!

— Увы, дочь моя, — сказал граф, — боюсь, таковы жертвы, которые требуются от солдата и его семьи в годину войны. Отечество превыше всего.

Тут дядя Балу встал и отсалютовал графу:

— Я тоже запишусь, мой отважный старый друг. Вы совершенно правы, пора. Нельзя позволить бошам ступить кованым сапогом на святую землю прекрасной Франции.

Теперь встал и дядя Луи, подняв свой утренний бокал шампанского.

— Как бы я хотел присоединиться к вам, храбрецам, на фронте, — сказал он с некоторым облегчением в голосе, — но ведь кто-то из семьи должен остаться дома и позаботиться о малышке. Моя дорогая усопшая сестра ожидала бы этого от меня. А вы, Морис, можете полностью на меня положиться, я исполню сей долг. — Дядя Луи сделал задумчивую паузу, словно подчеркивая героический характер своего поступка. — Если надо, я готов умереть, исполняя свой долг!

— Почему забота обо мне должна становиться причиной вашей смерти, дядя Луи? — спросила Рене. — Порой со мною трудно, но не до такой же степени.

— Раз уж все нынче утром делают заявления, — сказала мисс Хейз, не вставая со стула, — я тоже имею что сказать. С официальным началом военных действий я чувствую, что должна вернуться в свою страну.

Рене опять разрыдалась. Вполне возможно, это было самое ужасное утро в ее жизни: считаные недели назад самым большим ее желанием было выиграть теннисный турнир дебютантов, а теперь ее мать уже в могиле, и двое людей, которых она любила превыше всего на свете, бросают ее из-за этой страшной войны.

— Что? — сквозь слезы воскликнула она. — Вы не можете бросить меня, дорогая мисс Хейз. Мамá умерла, папá уезжает на войну. А Габриель думает только о своих деньгах. Я одна на всем белом свете. Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, не бросайте меня.

— Мне правда очень жаль, дорогая, — сказала гувернантка. — Но как говорит ваш храбрый папенька, в годину войны первейший долг гражданина — его собственная родина. Я должна вернуться в Англию, к своей семье.

— Но вы не были там двадцать пять лет, — запротестовала Рене. — Вы же фактически француженка. Мы — ваша семья. Куда вы поедете в Англии?

— Я отнюдь не француженка! — вскричала гувернантка, оскорбленная таким предположением. — Я вернусь в пасторат брата. Мне говорили, что Англия вскоре заключит союз с Францией. Мне хватит работы, буду помогать пастве брата.

— Не тревожься, малютка Коко, — сказал дядя Луи, — твой верный дядя Луи прекрасно о тебе позаботится. И первым делом мы подыщем тебе другую гувернантку.

— Я не хочу другую, — всхлипнула Рене. — Разве непонятно, я хочу мою старую!

— У меня было время поразмыслить обо всем этом, — сказал граф. — Будь жива твоя бедная святая маменька, она бы знала, что надо делать. — Как часто бывает, недавно усопшая графиня посмертно приобрела некоторые качества святой. — Хотя ходят разные слухи, — продолжал граф, — будущее этой войны остается неизвестным. Я не могу вообразить, чтобы сама по себе сила жизни Франции не изгнала из нашей страны вторгшуюся немчуру, причем очень быстро. Однако, пока война не разбушевалась во всю мощь, я полагаю, будет разумно увезти мою дочь подальше от возможных опасных событий. Париж просто чересчур близко к фронту, а немчура, как говорят, продвигается с каждым днем. Поэтому, Луи, прошу вас увезти Рене в Биарриц. Доктор Ваке постоянно твердил, что нужен морской воздух и солнце, чтобы полностью восстановить ее здоровье и укрепить кости. Я хочу, чтобы вы как можно скорее уехали с нею из Парижа.

Остаток дня прошел в сборах и слезах по поводу предстоящих отъездов. Было решено, что консьержка Матильда будет сопровождать дядю Луи и Рене в Биарриц. Дворецкий Адриан, слишком старый для военной службы, и его жена, кухарка Тата, как и шофер, старик Ригобер, останутся в «29-м». Таким образом, у солдат на время увольнительных будет нормальный дом, как и у виконта, которому потребуется в Париже база для деловых операций. Да и Рене с дядей Луи тоже смогут вернуться домой с юга, когда опасность минует. Если же случится самое худшее и боши войдут в Париж, верные слуги запрут дом и сами убегут.

Значительную часть своего последнего парижского дня граф провел, прощаясь с бывшими любовницами. Их оказалось столько, что пришлось с помощью верного друга и наперсника Балу составить список имен и адресов и набросать что-то вроде оптимального маршрута, чтобы навестить их всех. Стремясь максимально усилить романтичный героизм ситуации, граф надел на эти прощальные рандеву все свои драгунские регалии, и старик Ригобер перевозил его от одной дамы к другой.

Сам Ригобер был глубоко огорчен, потому что тем утром узнал от жены, которая по-прежнему жила в семейном доме в Орри-ла-Виль, что оба их внука, семнадцати и восемнадцати лет от роду, в патриотическом порыве записались волонтерами и были немедленно отправлены на фронт. Как всегда в войну, самое тяжелое бремя ложилось на плечи пехотинцев, многие из которых были родом из сельских регионов и по возрасту чуть старше детей. Так начиналась большая стратегическая операция генерала Жоффра, и к концу года, всего через четыре месяца от начала Великой войны, 300 000 французских солдат в результате ее погибнут на поле боя, а еще 600 000 будут ранены и искалечены. Между тем «папаша» Жоффр, изрядно раздобревший записной гурман, не допускал, чтобы фронтовые сводки, неважно насколько зловещие, прерывали его обед в этот ужасный первый месяц войны, август 1914 года. Позднее его произведут в маршалы Франции и наградят Большим крестом ордена Почетного легиона, Военной медалью и Военным крестом.

Наутро тяжелой кавалерии по пути на фронт предстояло маршем пройти через Париж. Перед отъездом в эскадрон граф растроганно попрощался с семьей, слугами и мисс Хейз, которая этим же утром отбывала поездом в Кале.

Граф де Фонтарс взял руки старой гувернантки в свои.

— Вы были нам больше чем другом, — сказал он. — Вы были членом нашей семьи и преданным ангелом-хранителем, которого я никогда не забуду. Нет слов, чтобы высказать вам мою искреннюю благодарность и признательность. Молитесь за меня, мисс Хейз. Пожалуйста.

Граф взволнованно расцеловал гувернантку.

Маршрут кавалерии проходил по Елисейским Полям непосредственно мимо «29-го». Рене, дядя Луи, дядя Балу, Адриан, Тата, Ригобер и Матильда стояли в толпе на тротуаре. Заметив графа, скачущего по бульвару во главе своей драгунской роты, они разразились приветственными возгласами. Граф восседал на своем любимом коне Абасторе — его назвали именем одного из четверки черных как ночь жеребцов Плутона, которые якобы обгоняли звезды, — огромном вороном мерине, достаточно мощном, чтобы выдержать телеса всадника. Рене уже сутки не переставая плакала, но при виде храбреца отца ее захлестнула такая гордость, что на время она забыла свое ужасное горе. Высоко подняв крупную благородную голову, граф Морис де Фонтарс наслаждался блеском марша, такой горделивый и аристократичный в своем сине-красном мундире, в белых перчатках с крагами, с нагрудником и в шлеме с длинным развевающимся конским хвостом.

— Папà такой красивый! — воскликнула Рене. — Правда?

— Он прямо помолодел лет на десять, — сказал дядя Балу. — Клянусь, Морис был рожден и прожил всю свою жизнь ради этой возможности защитить любимую родину. Он вернул себе юность. Пусть боши поберегутся, ибо молния его сабли разрубит их пополам!

В этот миг Рене вдруг выбежала на мостовую и, ловко лавируя среди коней, подбежала к отцу.

— Папà! Папà! — кричала она. Она вцепилась в его мундир, проворно вскочила на коня ему за спину, крепко обняла и принялась целовать его плечи. — Я поеду с вами, дорогой папà! — кричала она. — Возьмите меня с собой. Я буду заботиться о вас и присматривать за Абастором.

Граф добродушно рассмеялся, как и кое-кто из других драгунских офицеров, ехавших рядом. Парадные марши — красивая часть войны, солдаты еще свежие и чистые в своих мундирах, не запятнанные кровью и обрывками внутренностей, гордые и в прекрасном настроении, все полные уверенности, что на поле боя их ждет слава.

— Разве только если нам понадобится подкрепление, — сказал дочери граф. — Боюсь, дорогая, во французскую кавалерию маленьких девочек не берут. По крайней мере, пока. Посмотрим, как пойдет дальше, быть может, твои услуги и понадобятся. А сейчас слезай, негоже командиру драгунской роты ехать на битву с дочерью за спиной.

— Хорошо, папà, я только хотела еще раз попрощаться, — отвечала Рене. — Знаю, вы не можете взять меня с собой. Оборони вас Господь, папà. Возвращайтесь поскорее домой! — Она соскользнула с коня.

— Дочь моя! — крикнул граф ей вслед, вдруг что-то вспомнив. — Вот увидишь! Мой брат, твой любимый дядя Габриель, был все же неправ! В эту войну будут сражаться толстые старики верхом на конях!

Рене вернулась к семье на тротуар, и все они молча смотрели вслед графу, пока он не исчез из виду.

2

Дядя Луи хотя и обещал графу немедленно увезти Рене на юг, но затянул отъезд почти на две недели.

— Война кончится еще до листопада, — твердил он. — Тогда мы сразу вернемся и встретим твоего отца дома как героя!

Между тем, пока Париж прежде времени ликовал по поводу того, что французские войска овладели в Эльзасе городом Мюлуз, немцы спустя два дня снова взяли город. Прочие ужасные депеши с фронта летели по Парижу: французская пехота наголову разбита в сражении в Лотарингии, 27000 французских солдат убиты, в том числе оба внука Ригобера, всего через десять дней после зачисления в армию, — легкие мишени в своей сине-красной форме XIX века для германских пулеметов века XX; спустя несколько дней французская Вторая армия, вошедшая в Бельгию, была отброшена за границу, как и Первая армия и Эльзасская армия; Третья и Четвертая армии понесли огромные потери в Арденнском наступлении, Пятая армия — под Шарлеруа. За четыре убийственных дня, с 20 по 23 августа, 40000 французских солдат полегли на поле боя, уцелевшие остатки отступали.

В конце концов было объявлено, что германский фронт находится всего в сорока километрах от Парижа, дядя Луи вместе с тысячами других богатых парижан решил, что пора бежать из города.

— Они захватили Орри-ла-Виль, Коко, — сказал дядя Луи несколько озадаченным голосом, словно ошеломленный этой новостью.

— Ла-Борн-Бланш в руках у бошей? — воскликнула Рене. — Какой кошмар, дядя Луи!

— Мы должны немедля покинуть Париж. Все пропало! Боже милостивый, неужели такое возможно? Ты собрала чемоданы, Коко?

— Еще две недели назад, дядя Луи. Пока вы куролесили со своими дружками у «Максима» и на Монмартре, мы с мадемуазель Понсон готовились к отъезду. Кстати, папà почти три недели назад говорил, чтобы мы немедля уезжали.

Мадемуазель Тереза Понсон — так звали новую гувернантку, которую дядя Луи нанял чуть не сразу же после отъезда мисс Хейз, чтобы обязанности попечителя не слишком мешали его светской жизни, на которую вплоть до этой минуты война никак не влияла. Мадемуазель Понсон была женщина молодая, способная, серьезная и на редкость привлекательная, со стройной фигурой и поразительно свежим цветом лица. Гувернанткой она стала совсем недавно, после отъезда жениха на фронт. Эта работа сулила стабильность, а равно и отъезд из Парижа в случае ухудшения военной обстановки, что, увы, и произошло.

— Никогда не думал, что до этого дойдет, Коко, — сказал дядя Луи. — Какой француз мог вообразить, что немчура окажется на пороге Парижа? И за считаные недели! Я сейчас же прикажу Адриану собрать мои чемоданы. Завтра мы уезжаем.

На железнодорожных линиях уже царил жуткий хаос: толпы людей на станциях, вагоны, набитые до отказа, бесконечные задержки, вызванные тем, что парижане бежали на юг, а молодые, рвущиеся в бой новобранцы бесконечным потоком стремились на север. В спешном порядке обеспечить себе купе первого класса на поезд до Байонны было невозможно, и дяде Луи, Рене, мадемуазель Понсон и Матильде пришлось довольствоваться лавками в вагоне третьего класса. Рене и дядя Луи впервые столкнулись с таким лишением, и для их изнеженных седалищ лавки оказались просто невероятно жесткими.

— Мы же богаты, — как-то шепнула Рене дяде. — Почему мы должны ехать с бедняками?

Услышав это, мадемуазель Понсон рассмеялась:

— Видите ли, дорогая, для вас это ценный урок: богачи — просто бедняки с деньгами.

Через двое суток столь некомфортабельного путешествия на Кот-д’Аржан[11] в поезде, который именовался экспрессом, но останавливался буквально на каждом полустанке, они под вечер наконец добрались до Байонны. Дядя Луи решил сойти и переночевать в гостинице.

— Завтра я найму экипаж, который отвезет нас в Биарриц, — сказал он. — Мы все слишком устали, чтобы продолжить путь прямо сейчас. Нам необходима ванна и хороший ужин.

Все четверо хорошо отдохнули и выспались на пружинных матрасах, а утром у гостиницы их ожидало ландо, на козлах которого, по здешнему обычаю, сидел кучер, одетый в яркую ливрею и треуголку старинного форейтора. Снежные вершины уже недалеких Пиренеев вздымались над утренними облаками. Внезапно Париж и военный фронт словно бы отодвинулись в дальнюю даль.

— Ну что ж, — оживленно воскликнул дядя Луи, — путешествие в самом деле выдалось тяжкое, но мы уже почти на месте. Как приедем в Биарриц, подыщем прибрежный отель.

Однако вскоре выяснилось, что большинство гостиниц в городе правительство реквизировало под лазареты. Тем не менее им повезло: они таки отыскали отель, рассчитанный на очень богатую клиентуру, ведь номера стоили от 125 франков и выше, и, хотя холл был полон людей, намеренных там поселиться, дядя Луи сумел подкупить молодого портье, одновременно назначив ему рандеву позднее тем же вечером.

— Ах, милая Коко, поразительно, на какие жертвы я иду ради тебя, — сказал дядя Луи, пыхтя и помахивая добытыми таким манером гостиничными ключами. — Я не только нашел вам жилье в лучшем и самом дорогом отеле города, но готов скомпрометировать себя ради вашего комфорта.

— Но ведь все наши расходы оплачивают папà и Габриель, разве нет, дядя Луи? — возразила Рене. — Так что на самом деле это мы обеспечиваем вам даровое путешествие на юг и платим за отель, не так ли? Кроме того, портье, конечно, весьма симпатичный юноша, но я бы никогда не стала просить вас заниматься ради меня проституцией.

Дядя Луи вздрогнул от отвращения.

— Боже мой, Коко, как ты вульгарна. Явно провела слишком много времени в компании своего развратного дяди Габриеля. Деньги, деньги, деньги… — Он помахал рукой, словно разбрасывая по ветру банкноты. — Ты прекрасно знаешь, что твой отец, граф, слишком благороден, чтобы вообще обсуждать подробности нашего финансового соглашения. — Он горделиво приосанился. — Равно как и я.

Волею случая в том же отеле проживали несколько знакомых, тоже бежавшие с севера. В частности, богатая вдова мадам де Гранвиль и ее племянница Франсуаза, на два года постарше Рене. Дядя Луи, который всегда превосходно ладил со вдовами, поскольку обожал ходить по магазинам, обсуждать дамские наряды и сплетничать, быстро подружился с мадам де Гранвиль, и уже через несколько дней было решено снять сообща загородную виллу. С помощью агента сделку оформили за считаные дни, и оба семейства водворились в Сан-Суси, симпатичной вилле в трех милях к северу от Биаррица, среди холмов над небольшой бухтой с собственным частным пляжем.

По обычаю здешних мест, наружные стены Сан-Суси были побелены, а балконы, ставни и окна выкрашены красновато-коричневой краской местного производства. Кровельная черепица, блеклого оранжево-розового цвета, в течение дня и в зависимости от сезона меняла оттенок вместе с меняющимся освещением.

Наступала осень, и из окон виллы, расположенной высоко на холме, они видели кроншнепов, предвестников осенних штормов, скользящих по мрачному серому морю. В саду росло множество мимоз, роз и гортензий. Деревья в маленьком парке за виллой уже теряли листву, и восточный ветер уносил ее в море. Сквозь живую изгородь из тамариска, которая окружала виллу, они могли видеть с террасы узкую дорогу и редких проезжающих.

Хотя отношения с другими девушками всегда складывались у Рене проблематично и по-настоящему близкой подруги она никогда не имела, Франсуаза тотчас вызвала у нее симпатию. Рене привлекал в ней какой-то мятежный дух, вдобавок Франсуаза уже успела познакомиться кое с кем из местных баскских юношей. И обещала Рене, что как-нибудь ночью они выберутся из дома, на танцы в холмах.

— Звучит рискованно, — заметила Рене.

— Нет, они очень милые, — заверила Франсуаза. — Беспокоиться совершенно не о чем. Но если ты боишься, то, конечно…

— Ничего я не боюсь, — бросила Рене. — Может, я и моложе тебя, но ты даже не представляешь себе, что мне приходилось делать. К тому же я люблю танцевать.

— Чудесно! Мне очень хочется послушать, что же такое тебе приходилось делать. Думаю, мы станем добрыми друзьями.

3

С фронта в Биарриц ежедневно целыми эшелонами прибывали раненые солдаты, которых размещали в гостиницах, превращенных в лазареты, и коек уже становилось маловато. И вот однажды мадам де Гранвиль и мадемуазель Понсон вместе с Рене и Франсуазой отправились в один из лазаретов, девушки несли корзинки с апельсинами и сигаретами для раненых. Все это они раздавали солдатам, которые были благодарны не только за маленькие подарки, но и за недолгое общение с хорошенькими девушками.

Правда, один этаж лазарета был для посетителей закрыт. В коридоре стояла на посту сестра милосердия, которая остановила мадемуазель Понсон и девушек, когда они хотели зайти.

— Сюда посетителям нельзя, — сказала она.

— Почему? — спросила мадемуазель Понсон.

— Эти люди так изувечены, что сил нет на них смотреть, — пояснила сестра. — И у других пациентов нервы не выдерживают, вот почему несчастных поместили здесь, в отдельном крыле.

— Вы хотите сказать: изолировали, — сказала мадемуазель Понсон. — Посадили в карантин.

— Если вам так угодно, — пожала плечами сестра.

— Но они, как и все, имеют право на апельсины и сигареты, — возразила мадемуазель Понсон. — Почему лишать их этого?

— Вы можете оставить подарки у меня, я прослежу, чтобы их раздали всем желающим.

— Как грустно. Молодой человек идет на войну защищать свою страну, тяжело ранен, а в благодарность его прячут как прокаженного, чтобы не оскорблять чувства окружающих. Я оставлю девочек здесь, сестра. Но сама хочу увидеть этих несчастных. Может быть, им не помешает немного утешения.

— Хорошо, мадемуазель, — сказала сестра. — Если вы настаиваете. Но я вас предупредила…

— Если вы пойдете туда, мадемуазель Понсон, — сказала Рене, — я с вами.

— Я тоже, — сказала Франсуаза.

Сестра посторонилась.

— Ну что ж, будь по-вашему. Но предупреждаю, вы не представляете себе, что вас ждет…

Землисто-бледные, онемевшие, гувернантка и обе девочки вышли из крыла изувеченных, будто из врат преисподней. Позднее, в экипаже, на обратном пути в Сан-Суси, мадемуазель Понсон пробормотала:

— Если бы все граждане всех стран видели такое, на земле бы больше не было войн.

— Всегда найдутся безумцы, которые начнут войну, мадемуазель, — заметила мадам де Гранвиль.

После этой первой поездки в лазарет мадам де Гранвиль запретила девочкам навещать раненых солдат.

— Не дело в вашем возрасте бывать в таких местах, — сказала она, — видеть эти ужасы: бинты, кровь, увечья, слышать стоны раненых. Это оставит отпечаток на всю жизнь. Отныне мы будем посылать наши приношения, и персонал раздаст их вместо нас.

Девочки громко запротестовали, но старая дама была непоколебима.

— Я сама буду отвозить наши приношения в свой свободный день, мадам, — предложила мадемуазель Понсон. — Думаю, солдатам приятно, когда к ним заходит кто-то не из персонала. В особенности женщины. Это дает им надежду.

— Дело ваше, мадемуазель, — ответила мадам де Гранвиль. — В свободные дни вы вольны поступать как вам угодно. Но в одиночку, без девочек.

К чести дяди Луи и к всеобщему удивлению, он, известный своей чувствительностью к виду крови и ран, тоже вызвался работать волонтером в одном из лазаретов.

— Я не пошел на войну, — объяснил он Рене, — потому что, разумеется, почитал своим долгом перед сестрой позаботиться о ее дочери. И потому что, сказать по правде, не в пример твоему храброму отцу, я по натуре не воин. Вряд ли смог бы убить другого человека, даже злодея боша. Но эти бедные мальчики, которых привезли сюда, нуждаются в утешении. А это в моих силах. Я пою им, танцую, помогаю писать письма домой их любимым. Конечно, мне приходится преодолевать природный страх перед кровью и ранами, перед насилием любого рода. Но это малая цена по сравнению с жертвами, принесенными этими молодыми людьми.

В свою очередь девочки тоже старались помогать — они завели «военных крестников», отвечали на частные объявления солдат, опубликованные в еженедельнике «Ла ви паризьен». В результате обе переписывались с юношами на фронте, и по взволнованным ответам молодых людей было легко представить себе, как они рады получать письма от девушек из Биаррица, такого далекого от войны. Ведь это давало солдатам и возможность помечтать, что когда-нибудь после войны они сами поедут на юг и встретятся с ними.

Иногда письма девушек возвращались за отсутствием адресата, и они предполагали, что солдат пал в бою. А иногда не приходило вообще никакого ответа, и тогда неизбежно напрашивалось то же предположение. Но мало-помалу и Рене, и Франсуаза устали писать и получать эти анонимные любовные письма, которые разрывали сердце страстными надеждами и смутными мечтаниями о жизни после ужасов войны. Их переписка сократилась и в конце концов вовсе оборвалась; теперь они обратили свое внимание на местных юношей-испанцев, чье присутствие было куда более реальным. О разочаровании солдат — своих «крестников» и «любимых», уже не получавших писем, — они никогда не говорили и старались не думать.

Более упорная, чем девочки, мадемуазель Понсон продолжала переписываться с одинокими мальчиками на фронте и со своим женихом.

— В конечном счете жизнь обретает смысл, когда можешь дать хоть немного утешения солдатам, у которых нет друга, — говорила она. — Особых усилий тут не требуется, и я даже не предполагала, что это доставит мне такое удовольствие. Полжизни проходит, прежде чем поймешь, что с нею делать.

В ответ гувернантку заваливали лирическими посланиями и фотографиями, а порой и засушенными цветами, которые на фронте стали большой редкостью, ведь большей частью их втаптывали в расквашенную землю сапоги солдат или клочья разносили артиллерийские снаряды, земля оголилась на многие годы.

Как раз тогда граф получил первый отпуск и приехал в Биарриц. Он изрядно похудел, но выглядел крепким, поздоровевшим, а лицо слегка обветрилось и загорело от многих дней среди непогоды. Из Парижа он привез с собой одну из любовниц, замужнюю даму, мадам Ивонну д'Оденар, которую якобы случайно встретил в Биаррице, когда только-только приехал. И, по словам графа, опять-таки случайно выяснилось, что оба они остановились в одной гостинице. Рене эта женщина совершенно не интересовала, и она просила отца поселиться с ними на вилле, но граф сказал, что предпочитает пожить в городе.

— Последние месяцы я провел в сельской провинции, дорогая, — сказал он, — и теперь мне необходимо насладиться городом, ресторанами, клубами, казино, развлечениями. Отпуск короткий, и надо использовать его как следует. Но я буду видеться с тобой каждый день. Ты можешь приезжать ко мне в Биарриц, или я приеду на виллу.

В первый же вечер, ужиная с графом в гостинице, Рене и Франсуаза засыпали его вопросами о войне и о том, что происходит в Париже. Граф описывал Западный фронт весьма мрачно:

— В газетах война всегда предстает волнующей и обвеянной славой. Это привлекает молодых людей в армию. Но уверяю вас, никакой романтики там нет, только кровь, грязь и изнеможение. Но тем не менее не могу не признать, забавного тоже хватает. Я бы ни на что ее не променял.

— Забавного? — переспросила Рене. — Вы убивали бошей, папá?

— О да, нескольких, — ответил граф. Смеясь, он обернулся к мадам д'Оденар. — Вообразите, Ивонна, я уложил одного из дуэльного пистолета. Он рухнул как подкошенный, даже пикнуть не успел. Никогда в жизни не делал более меткого выстрела — прямо в лоб.

— Я не одобряю дуэли, Морис, — отвечала она. — Вам бы следовало проявить интерес к более современным вещам, например к нынешней поэзии.

Граф расхохотался:

— О да, конечно, дорогая, чрезвычайно полезное занятие на фронте в войну. Какая жалость, что я не вооружился современными стихами вместо дуэльного пистолета, когда столкнулся с тем бошем. Прочитал бы ему стихи, а он бы продырявил меня штыком!

— Вы такой приземленный, Морис, — сказала мадам д'Юденар. — В самом деле, вы ужасно невежественны в современных направлениях, только и рассуждаете, что о войне, дуэлях да лошадях.

— Верно, Ивонна, вот и другие говорили, что я продукт прошлого века. И мои литературные вкусы больше склоняются к патриотическому стилю Виктора Гюго, чем к современной поэзии. Гюго — вот это писатель!

Позднее после ужина, когда Рене осталась с отцом наедине, она вдруг спросила:

— Зачем вы привезли с собой эту женщину, папà, она мне не нравится.

— Козочка, прошу тебя, ты же ее не знаешь, — отвечал граф. — Она сущий ангел. Я обожаю ее, она обожает меня. И не только это, дорогая, она единственная женщина, какую я по-настоящему любил.

— Папà, вы так говорите о всех своих любовницах, пока они не надоедают вам или вы им.

— Да, но на сей раз я совершенно уверен.

— Просто понять не могу, что вы в ней нашли.

— Так может говорить только слепец, — возразил граф. — Вы ведь заметили, как она мила.

— Она дура. Да еще и с претензиями.

— Дура? Но именно в этом ее величайшее очарование, дорогая. Неужели тебе непонятно, что как раз умницы — сущее проклятие. Безмозглую женщину учить трудно, а умную — вообще невозможно… Кстати, ты что-нибудь слышала о дяде Габриеле?

— Было всего одно письмо. Он слишком занят в Египте, наживая миллионы.

— Хорошее оправдание, чтобы держаться подальше от войны. Габриель отличный делец, но не солдат.

— А какие новости от дяди Балу, папà?

— Увы, немчура отравила Балу газом, и его отправили в Бретань, в лазарет. Он был отмечен за отвагу в бою.

— Да кому это нужно? Отмечен! — в ужасе воскликнула Рене. — Бедный дядя Балу отравлен газом. — При мысли о верном друге отца, который столько лет исполнял в их семье роль придворного шута, а сейчас лежит в лазарете с обожженными легкими, ей стало не по себе. — Вы, мужчины, считаете, что все хорошо, пока получаете свои паршивые медали.

— Полагаю, вместо этого ты порекомендуешь нам проявлять интерес к современной поэзии?

— Нет, в этом смысле вам достаточно рекомендаций вашей дуры-любовницы.

4

Вероятно, граф чувствовал себя виноватым, что в отпуске проводит больше времени с любовницей, чем с дочерью, а потому купил девочкам и мадемуазель Понсон велосипеды и распорядился доставить их на виллу.

— Прекрасная тренировка для ваших мускулов, — объяснил он.

Велосипеды пришлись Рене и Франсуазе очень кстати, ведь когда они по ночам сбегали на свидания с баскскими мальчиками, Гого и Бакаром, велосипеды весьма облегчали дело и экономили время.

Как-то раз, когда они встретились с юношами на привычном месте в холмах, Гого позаимствовал у своего дяди автомобиль.

— Сегодня у нас есть для вас сюрприз, — сказал он, когда они грузили велосипеды в машину. — Мы прокатимся в горы, в трактир по ту сторону границы. У них нынче танцы. У меня есть подружка в той деревне, она нас пригласила.

— Но у нас нет паспортов, — заметила Рене.

— Это неважно, — сказал Бакар. — Моя подружка встретит нас у границы. И проведет в трактир тропами контрабандистов. Там паспортов не требуется.

— Как интересно! — воскликнула Франсуаза.

Ехали они больше часа и в конце концов встретились с подружкой Гого, баскской девушкой по имени Катталин, на узкой безлюдной дороге в нескольких километрах от границы с Испанией. Там они оставили машину на обочине и продолжили путь пешком при свете почти полной луны.

— Все девушки из нашей деревни придут сегодня на танцы, — сказала Катталин. — Им до смерти охота познакомиться с девушками из Парижа.

— Они что же, никогда раньше не встречали француженок? — спросила Рене.

— Деревня очень отдаленная, — ответила девушка, — и большинство девушек далеко от нее не бывали. Хотя в трактире вы увидите кой-кого из своих соотечественников — дезертиров из французской армии, сбежавших за границу.

— Вот мерзость! — сказала Рене. — Какой уважающий себя француз так поступит? Они мне не соотечественники, и лучше вам не знакомить меня с ними. Я плюну им в лицо!

— Меня тошнит от этих трусов, — горячо поддержала Франсуаза.

— Ну да, конечно, быть героем замечательно, — сказала басконка Катталин с коротким смешком, — только вот, знаете ли, очень неудобно на всю жизнь остаться без ног.

— Да, но что будет с Францией, если все станут так думать? — спросила Франсуаза.

— Ясное дело, так думают не все. Но я не осуждаю тех, кто так думает.

— А вдруг нас поймают пограничники? — спросила Рене.

— Не поймают, — ответила Катталин. — Доверьтесь мне. Они боятся контрабандистских троп и избегают их. Знают, что заблудятся там и погибнут. Или их убьют.

Они пересекали ущелья и ручьи, хватались за ветки орешника, чтобы не упасть, шли через рощи инжира, чьи перекрученные ветви призрачно маячили в лунном свете, по коврам дикой мяты, испускавшей под веревочными подошвами их эспадрилий сильный аромат. Наконец впереди возникла деревенька, словно орлиное гнездо на уступе скалы.

— Ну вот, мы в Испании, — сказала Катталин.

Внезапно из лесу донесся пронзительный крик, похожий на совиный. Рене и Франсуаза испуганно замерли. Девушка легонько коснулась их плеч.

— Все в порядке, — сказала она. Не пугайтесь. Это просто ирринцина. Так мы окликаем друг друга в горах.

Она издала такой же крик, и вскоре к ним присоединились расплывчатые фигуры других девушек, которые что-то шепнули Катталин по-баскски.

Все познакомились, но, в отличие от Катталин, другие девушки по-французски не говорили, а Франсуаза и Рене не знали по-баскски.

— Я слыхала, — шепнула Рене подружке, пока девушки разговаривали между собой, — что сам дьявол однажды семь дней кряду учил баскский и выучил всего три слова.

Трактир оказался недалеко, минутах в десяти ходьбы, со всех сторон его окружали лес и глубокая тишь, которую нарушало лишь принесенное легким ветром далекое уханье совы. Подойдя ближе, они услышали музыку и увидели в окне тусклый желтый свет лампы. А когда еще приблизились, увидели мужчин за столами: одни пили вино из мехов, ловко направляя струю в рот и не пролив ни капли; другие танцевали с девушками фанданго под аккомпанемент гитары и кастаньет. С потолка живописно свисали гирлянды сушеного перца чили.

Через низкую дверь они вошли в дымное помещение. Мужчины, сидевшие за столами, заулыбались и закивали, одобрительно оглядывая Рене и Франсуазу с ног до головы, лица у всех были суровые, угловатые, как бы вырезанные из дерева. Баскские девушки, смуглые, хорошенькие, были одеты в по-театральному яркие платья с корсажами, подчеркивающими грудь, на руках в такт музыке звенели браслеты, глаза горели.

За угловым столом, как показалось Рене, обретались французские дезертиры, сидели в одиночестве, пили вино и курили, опустив головы. Их поведение составляло резкий контраст с веселым настроем басков, которые смеялись, пели и танцевали, хлопали в ладоши и притопывали. В Испании был мир, и французы, сгрудившиеся в полутьме за угловым столом, казались яркой метафорой мрака войны, нависшего и над их народом.

— Тут пахнет коровами, — сказала Франсуаза Рене тихонько, чтобы не слышали хозяева.

— Ну и что? Какая разница? Смотри, как всем весело. Давай и мы веселиться! Мне не терпится потанцевать!

— Ни слова о дезертирах, — шепнула им Катталин. — Здесь это щекотливая тема. Вас могут принять за шпионок и перерезать вам горло.

— Прелестно, — сказала Франсуаза.

Гого и Бакар притихли. Они были моложе многих танцующих мужчин и слегка оробели под не особенно дружелюбными взглядами некоторых из них. Деревенские явно представляли собой племя замкнутое, сплоченное и к незваным пришельцам относились с подозрением. Рене показалось, что этому безусловно мужскому миру присуще некое коренное отличие, ведь здешним мужским миром властвовали сильные женщины. Наверно, подумала она, запах коров, который почуяла Франсуаза, не просто смесь запахов мужских и женских гормонов, разгоряченных страстью; ей он напомнил запах ее и Габриеля спальни в Арманте после долгой ночи любви.

Вскоре после их прихода двое мужчин встали от ближнего столика, молча схватили обеих в крепкие объятия и закружили в танце. Только что вспомнив Габриеля, Рене весело представила себе, с какой яростью и бессильной ревностью он смотрел бы, как она танцует с другим. Бросить вызов баскам он бы не посмел, как и бедняги Гого и Бакар, которые сидели за столом и уныло пили вино, притворяясь, будто не замечают, что их девушки танцуют с другими.

И Рене, и Франсуазу быстро захватило волнующее фанданго. К гитаре и кастаньетам присоединились певец и барабанщик, музыка и танец набирали страсти, и некоторые парочки в пылу эмоций покинули зал и вышли на улицу, чтобы завершить свой танец на прохладной мягкой лесной земле.

Рене и Франсуаза танцевали без передышки, тяжело дыша, раскрасневшись, широко улыбаясь и хохоча. Иные из местных девушек вдруг перестали радоваться появлению экзотических француженок у них на танцах. Они завидовали стильным платьям от парижских кутюрье и сшитым на заказ жакетам, каких в жизни не видали, ведь на фоне этаких нарядов их собственные доморощенные платья выглядели так чудно и старомодно. Притом их односельчане-мужчины вконец увлеклись француженками и, соперничая друг с другом, стремились с ними потанцевать. Время шло, и под воздействием вина между мужчинами начали возникать мелкие стычки. В итоге очень высокий смуглый мужчина выхватил Франсуазу из объятий партнера и, словно медведь, увлек ее в сумасшедшем круженье.

— Эстебе! — крикнул бывший партнер Франсуазы. — Сукин ты сын! Оставь эту девушку или я распорю тебе брюхо и вышвырну кишки на солнце! Неудивительно, что твоя жена сбежала к Эль-Матадору, паршивый рогоносец!

Услышав это, высокий мужчина остановился и выпустил Франсуазу из рук. Спокойно и с некоторой церемонностью скинул свое болеро, обмотал вокруг левой руки и медленно вынул из ножен на бедре маленький кинжал.

— Ты, Алесандро, — проговорил он, направляясь к обидчику, — сдохнешь как бешеная собака.

Тут Катталин схватила Рене и Франсуазу за юбки и оттащила от разъяренных мужчин.

— Лучше всего вам сейчас уйти, — сказала она, делая знак Гого и Бакару. — Гого переведет вас через границу.

Когда они шли к двери, мужчины грозно кружили один возле другого, а рядом уже начались драки меж их сторонниками.

Четверо молодых людей со всех ног помчались через лес.

— Безумцы, дезертиры и дикари! — возбужденно кричала Рене. — Потрясающая ночь! Где еще найдешь такое собрание жуликов и головорезов!

— Да еще и красавцев! — согласилась Франсуаза. — Я уже была готова выйти на улицу с моим баском, а теперь никогда его не увижу.

— С твоим баском? — оскорбился Гого. — Мне казалось, твой баск — я.

— Нет, дорогой, — ответила Франсуаза. — Ты — мой мальчик-баск. А он был мужчина-баск, и ты правильно делал, что сидел за столом и ждал меня. Я не в обиде. Как мы все видели, с этими мужчинами шутить нельзя. Но я все же предпочитаю тебя.

Небо на востоке уже светлело, и ветер развеял туман над горами.

— Будем надеяться, что твоя тетя и мадемуазель Понсон крепко спят, — сказала Рене. — О дяде Луи можно не беспокоиться, я уверена, он всю ночь провел с одним из своих дружков. Во всяком случае, он не станет нас наказывать за такие приключения. Но вот дамы.

— Они мало что могут нам сделать, — пожала плечами Франсуаза.

— Разве что запретят вообще выходить из дома.

— А мы сбежим, как обычно.

Церковные колокола и во Франции, и в Испании зазвонили к заутрене, будто соперничали друг с другом, одинокий пастух в холмах затянул печальную песню. Когда Гого и Бакар высадили девушек на дороге в полукилометре от виллы и выгрузили их велосипеды, чтобы они могли спокойно продолжить путь, уже встало солнце.

Крагу-Верган, Бретань

Октябрь 1916 г

1

В начале лета 1916 года результат Ютландского морского сражения между британским и германским флотом еще оставался неопределенным, а немыслимая бойня на Сомме и под Верденом уже шла полным ходом. На юге о войне свидетельствовало главным образом то, что на улицах становилось все больше вдов в трауре, под вуалями и все больше сирот, а в лазареты Биаррица бесконечной чередой тянулись эшелоны с ранеными, искалеченными и увечными солдатами. И пожалуй, это еще были счастливчики, уцелевшие.

В убежище Сан-Суси Рене и Франсуаза были в общем-то отрезаны от реальности войны и худших новостей с фронта. По крайней мере, списки потерь, публикуемые в газетах, казались совершенно немыслимыми, а потому не вызывали доверия, многие считали, что из любви к сенсациям журналисты просто преувеличивают. Лишь позднее, спустя несколько лет по окончании войны, выяснилось, что эти первоначальные сведения о количестве убитых и раненых на самом деле были очень занижены. Кто мог представить себе, что только в кошмарной одиннадцатимесячной битве Франция потеряет убитыми и ранеными 370 000 человек?

И вот однажды этой осенью агент из ведомства по недвижимости приехал в Сан-Суси и сообщил мадам де Гранвиль и дяде Луи, что вилла продана и по истечении арендного срока, то есть через месяц, им придется ее освободить. Поскольку же на юг, подальше от фронта, выехало множество богатых семейств, найти другое подходящее жилье поблизости от Биаррица оказалось невозможно, и после долгих раздумий решили, что обе девушки в сопровождении мадемуазель Понсон отправятся к деду и бабушке Франсуазы в Бретань, а мадам де Гранвиль — к племяннице в Пуату.

К чести дяди Луи, он отказался оставить своих «мальчиков» в лазарете.

— Их сейчас больше, чем когда бы то ни было, — сказал он Рене, — и я не могу бросить их, сбежать куда-нибудь на безопасную ферму. Ну что бы я стал там делать? Твой отец меня одобрит, и он узнает, что ты в Бретани, в безопасности. Я найду в городе квартирку и оставлю у себя Матильду.

И несколько недель спустя Рене, Франсуаза и мадемуазель Понсон сели в Биаррице на парижский поезд. Постоянно ходили слухи, будто немцы готовятся бомбить столицу, так что об остановке там не было и речи. Они просто проехали на другой вокзал и сели на нантский поезд, а в Нанте переночевали в запущенной, кишащей клопами привокзальной гостинице.

Наутро все три, в следах болезненных укусов, погрузились в примитивный поезд, который доставит их в далекое сердце Бретани; и это путешествие грозило затянуться до бесконечности, оттого что через каждые несколько километров машинист останавливал поезд, чтобы он сам и его команда могли выпить сидра с многочисленными друзьями, которые сидели под деревьями вдоль дороги. Затем в полдень последовала двухчасовая стоянка, чтобы изрядно подгулявшая команда проспалась и могла сызнова приступить к выпивке.

Лишь около девяти вечера поезд добрался до обветшалой сельской станции на краю болот, где в щебенке между шпалами росли папоротники, а единственная простенькая вывеска, прибитая к маленькой сараюшке, коротко сообщала: ВОКЗАЛ. Там их встретили дед и бабушка Франсуазы, господа дю Рюффе, пожилая пара в бретонских костюмах середины XIX века. Почти весь пол в экипаже занимала старая овчарка, которая храпела и пускала газы, пока они тряслись по ухабистой дороге через болота; кроме этих звуков, здесь слышалось лишь кваканье лягушек да вопли одичалых кошек.

— Здесь есть какие-нибудь развлечения? — нервно прошептала Рене, зябко ежась от холодного и сырого бретонского воздуха, такого неприятного после тепла и солнечного света Биаррица.

— Разве что вязание у очага, — отвечала Франсуаза.

2

Вскоре подошло Рождество 1916 года. К тому времени Рене успела полюбить старую чету — мадам дю Рюффе, суетливо-нервную и властную, но добросердечную, и ее мужа, на первый взгляд неприветливого и слегка ворчливого, однако в глубине души очень милого, как выяснилось, когда она узнала его поближе. Часами Рене сидела в конюшне, в маленькой мастерской старика, молча наблюдая, как с помощью разных инструментов и токарного станка он делает красивые загадочные вещицы — приспособления, чтобы открывать ворота или ловить ворон, хотя зачастую Рене вообще представления не имела, зачем они нужны, но не спрашивала, опасаясь нарушить сосредоточенность старика.

Полуночная рождественская служба состоялась в разгар бури в полуразрушенной часовне барского дома, ветер завывал во всех щелях и дырах разбитых каменных стен, а сквозь худую крышу виднелись звезды. Мелкие ошметки штукатурки, сорванные ветром с потолка, точно снег, падали на младенца Христа в яслях. Какая-то старушка извлекала из старинного фортепиано тонкий ручеек мелодии, еле слышной за ревом бури, а фермеры и господа пели: «Родилось дитя!» — и их голоса храбро поднимались над ураганом.

К концу третьей мессы буря утихла, и на часовню опустилась внезапная тишина. Когда прихожане под звон колоколов высыпали наружу, высокие тополя уже не раскачивались от ветра, замерли в недвижности, а за ними висела серебряная луна, рисуя во дворе их черные тени, даже фермерские собаки, словно из почтения, прекратили свой неумолчный лай.

Крестьяне, почти полностью спрятав лица под тяжелыми шерстяными капюшонами, зашагали по домам, клацая своими сабо по мостовой и тем создавая странную неслаженную музыку. Когда проходили мимо задней двери господского дома, они чуяли запахи снеди — кровяной запеканки, горячего шоколада, ванильных блинчиков — и позднее, в собственных лачугах, жуя черный хлеб да вареные каштаны и запивая их сладким сидром, вздыхали и качали головой. «Господь и впрямь любит богачей, — говорили они, а немного погодя, ведь надежда единственное утешение бедняков, всегда оптимистично добавляли: — Но будущий год наверняка будет лучше минувшего».

Хотя Рене вовсе не хотела быть крестьянкой, ее всегда завораживала крестьянская жизнь. Еще ребенком в Ла-Борн-Бланше она любила проводить время среди прислуги. И теперь, отчасти потому, что в этой отдаленной бретонской усадьбе было почти нечего делать, вторым ее любимым занятием стало — сидеть на кухне с кухаркой Урсулой, как раньше, долгими часами, проведенными в компании обожаемой Тата. Особенно ей нравилось заходить на кухню по средам, когда пекли хлеб. Урсула была девушка дородная, крепко сбитая, и Рене с удовольствием наблюдала, как ее мускулистые загорелые руки месят большущий колоб белого теста, поднимают его, бросают на присыпанный мукой каменный стол, охаживают кулаками. Когда в конце концов круглый золотистый каравай доставали из печи, Урсула отрезала Рене толстый ломоть и намазывала его чесночным маслом; Рене казалось, что она в жизни не едала ничего вкуснее.

Пока девушка трудилась, Рене расспрашивала ее и с изумлением узнала, что Урсула — одна из двадцати двух отпрысков, рожденных от одной матери и одного отца, причем все дети были живы-здоровы.

— Но это невозможно, Урсула! — воскликнула Рене. — Ни у кого не бывает двадцать два ребенка! Да и как бы твои родители могли прокормить столько голодных ртов?

— Мы очень бедные, — согласилась девушка, — но справляемся. А если вы мне не верите, мадемуазель Рене, приходите к нам как-нибудь в воскресенье. Я познакомлю вас с родителями и братьями-сестрами; некоторые, понятно, на войне, а кое-кто из старших уже уехал от нас, обзавелся своей семьей. Так что боюсь, всех вам не пересчитать.

— Я тебе верю, Урсула. И считать мне их незачем. Просто это кажется невероятным. Я вот вообще не хочу заводить даже одного ребенка, а уж тем более двадцать два!

И вот через две недели Урсула и Рене пешком отправились к кухарке домой. Франсуаза пренебрежительно оказалась от приглашения Рене составить им компанию.

— С какой радости мне идти с вами? — спросила она. Крестьяне живут в лачугах, они не моются, у них вши и клопы, они необразованны, книг не читают, едят все, что под руку подвернется. Скажи, Рене, что тебя так привлекает в их жизни? Лично у меня есть на воскресенье куда более интересные занятия, чем осматривать норы бретонских кроликов.

— Мне просто хочется своими глазами увидеть, как они живут, — ответила Рене, — потому что это побудит меня молиться и благодарить Бога за хорошую судьбу.

Вешний день выдался погожий, легкий ветерок гулял по еще голой земле, но кое-где из почвы уже пробивались зеленые ростки. Ласковый воздух полнился ароматом белых цветов на живых изгородях вдоль проселка, за которым до горизонта простиралось обширное, безлесное болото. В этих бесплодных местах росли только орляк, вереск да утесник.

По дороге к Урсулиным родителям девушки вышли к развалинам феодального замка, от которого сейчас осталась лишь груда обломков — земля, камни, битая черепица, укрытые ежевикой и ядовитой сорной травой. Несколько гнилых балок еще торчали из мусора, точно ребра доисторического зверя. Урсула мимоходом перекрестилась.

— Когда-то здесь жили наши хозяева, — печально сказала она. — Пресвятая Дева Мария, только подумать, эти грязные собаки, синие, убили наших господ и разрушили их крепость.

Рене с удивлением воззрилась на девушку. Под капюшоном лицо Урсулы светилось бессмертной ненавистью к революционерам, «синим», как их называли, будто она сама едва избежала участи заживо сгореть вместе с «господами» сто двадцать лет назад.

— У меня прямо кровь в жилах закипает, когда я думаю об их предательстве, — сказала Урсула.

— Ты роялистка, Урсула? — спросила Рене, прежде никогда не встречавшая крестьян-роялистов.

— Конечно, — ответила девушка, столь же удивленная вопросом. — Все бретонцы — честные люди и роялисты. Авы нет, мадемуазель Рене?

— Конечно, я тоже, мой отец — граф. Те же синие, о которых ты говоришь, рубили головы моим предкам. Франция уже никогда не стала прежней.

— Видит бог, это правда. — Урсула опять перекрестилась.

Наконец они подошли к большой лачуге на краю болота. Пожилой мужчина в латаной выцветшей одежде сидел на стуле возле двери, что-то вырезал ножом из куска дерева.

— A-а, Урсула, наконец-то пришла, — сказал он. — Мамаша будет рада увидеть тебя.

— Добрый день, отец, — поздоровалась Урсула. — Я привела с собой барышню из Парижа, про которую вам рассказывала.

— Как поживаете, барышня, — сказал крестьянин, вставая и с вежливым поклоном снимая шапку.

Несколько поросят с визгом выскочили из крытой соломой лачуги, а за ними — стайка грязных ребятишек. Затем появилась мать Урсулы, щурясь на бледное весеннее солнце. Маленькая, темнолицая, морщинистая, согбенная годами, она несла на руках младенца, очевидно последнее прибавление семейства. Она сердечно поздоровалась с Рене, пригласила ее в дом, предложила лучший стул. Потом, поставив на лавку бутылку вина и несколько стаканов, сказала:

— Окажите нам честь, выпейте с нами стаканчик смородинной. Согреетесь, и вам станет хорошо.

— С радостью, мадам, спасибо.

В темной лачуге с низким потолком воняло навозом, животными и человеческими запахами, смешанными с тяжелым духом вареной капусты. Всего две комнатушки, обе грязные, в одной — кухня, где они сейчас сидели и где в углу стояла родительская кровать; в другой — кровати и матрасы, на которых спали дети. Рене не представляла себе, как они все здесь помещаются, и вспомнила, как Франсуаза однажды обронила: «Говорят, в Бретани девственница — девятилетняя девчонка, которая бегает быстрее братьев».

Когда хозяева и гостья уселись, Рене достала из кармана пальто кошелечек с мелочью.

— Я кое-что принесла детям, — сказала она, и все отпрыски сгрудились вокруг нее, расхватывая жадными руками мелкие монетки, которые она раздавала. Каждого, кто к ней подходил, старик-отец гордо называл по имени, и Рене похвалила, что все дети с виду крепыши.

— Деревенское житье santeux, — сказал отец, используя старинное крестьянское слово. — А мать здоровья — бедность. У меня никто из ребятишек не помер. Да и вообще, мне всегда очень везло. Другие мои дети воюют или женаты. Признаться, я иной раз теряю им счет, но жена точно знает, их двадцать два. Понимаете, барышня, — добавил он с озорной усмешкой, — развлечься-то надо, вот я и делаю детишек.

Урсула густо покраснела от вульгарности отца:

— Ox, барышня, вы уж не серчайте на него.

— Здесь не за что извиняться, Урсула, — сказала Рене. — Я не стесняюсь подобных вещей.

Так прошла вторая половина дня, на Рене произвел большое впечатление добродушный стоицизм, с каким эти люди терпели убожество своей крайней нищеты. Ей открылось, насколько мало сделано в этом уединенном и забытом краю, чтобы улучшить жизнь крестьян, почти не изменившуюся со времен Средневековья. И хотя, подобно своему отцу, графу, была убежденной роялисткой, она бы, пожалуй, могла простить дикарскую ярость синих, которые убили ее предков и были отпрысками таких же точно бедняков, как вот эти.

Под вечер старая крестьянка на прощание вручила Рене корзиночку яиц.

— Ну что вы, мадам, — сказала Рене, удивленная ее щедростью. — Я не могу принять ваш подарок. Вашим детям самим необходимы яйца.

— Добрая барышня, — сказала старая крестьянка, — я не могу отпустить вас с пустыми руками. У нас в деревне так не принято. Яйца вкусные и свежие.

Урсула быстро зашагала прочь, чтобы их не догнали злые духи. Но когда они в сумерках шли по проселку, оглянулась и вдруг воскликнула:

— Бегите, мадемуазель, бегите! Нас преследует мой брат Элуа. Если он нас догонит, то свалит в канаву.

Перепуганная Рене бросила корзинку с яйцами и припустила со всех ног. Обе не останавливались, пока не добежали до господского дома; к тому времени уже почти стемнело.

— В жизни так не бегала, — запыхавшись, сказала Рене.

— Элуа не желает ничего плохого, — ответила Урсула, — просто с головой у него не все в порядке. К счастью, он ленивый и не стал бы далеко гнаться за нами. Надеюсь, вы не в обиде на нашу семью за его поведение, мадемуазель.

— А если б он нас поймал? Что значит: свалит в канаву?

Девушка ответила мрачным взглядом.

— Ты уверена, что все ребятишки — дети твоих родителей? — спросила Рене. — А не твоих братьев и сестер? Разве за такой ордой уследишь?

— Господь с вами, мадемуазель! — оскорбилась Урсула. — Как можно такое говорить! Конечно, они все — дети моих родителей!

В тот вечер за ужином Рене решила поговорить насчет семьи Урсулы.

— Господин дю Рюффе, — сказала она, — этим крестьянам не на что жить.

— Не поддавайтесь на обман, отозвался помещик, разделывая вилкой кусок цыпленка, — они куда богаче, чем вы думаете, барышня. Но, знаете ли, предпочитают жить в нищете, чем расстаться с деньгами. Матрасы у них набиты пятифранковыми монетами!

— Вздор, — сказала мужу мадам дю Рюффе, — вы говорите вздор, Жан. Откуда им взять пятифранковые монеты?

— Не миновать новой революции, если мы не станем обращаться с ними лучше, — сказала Рене.

— Господи, ты начинаешь говорить как социалистка, — сказала Франсуаза. — Может, нам еще и переселить их всех сюда, в дом?

Наутро, причесываясь, Рене обнаружила, что взамен подарков, сделанных детям, получила вшей. Она кричала, пока не прибежали Франсуаза и мадемуазель Понсон.

— К черту крестьян! — кричала Рене. — Ты была права, Франсуаза, я очень хотела им помочь, дала им денег, оказала им милость своей отзывчивостью и благородным присутствием. А они мне вот так отплатили!

— Как раз поэтому аристократы не должны мешаться с крестьянами, — с самодовольной усмешкой заметила ее подруга. — Ну разве только на расстоянии вытянутой руки и в качестве господина и слуги. Надеюсь, это послужит тебе уроком, Рене.

— Вы, девочки, не знаете о жизни бедняков самого главного, — сказала мадемуазель Понсон. — Вы, Рене, наверно, думаете, будто все знаете, потому что вам любопытно ходить среди них как молодой барышне, оказывая им честь своим королевским присутствием и великодушно раздавая детям монетки. Но откуда вам по-настоящему понять что-нибудь в их жизни? Вы всегда только звонили в колокольчик, и вам приносили все что угодно на серебряном подносе.

— Вы слегка преувеличиваете, мадемуазель Понсон, — запротестовала Рене. — Если бы вы знали историю моих предков, вы бы согласились, что у них тоже бывали тяжелые времена, иногда на протяжении поколений.

— Держу пари, они никогда не голодали, — сказала гувернантка. — Чтобы бедняки знали свое место, этим несчастным всегда внушали, что богачи щедры и добры. Стало быть, вы счастливцы.

— Да уж, большое счастье, когда толпа рубила нам головы, — сказала Рене.

3

В начале апреля 1917 года Америка все-таки объявила войну Германии, и Франция возликовала. «Да здравствуют американцы! — кричал повсюду народ. — Да здравствует Америка!» Но лишь в следующем году армия Першинга наконец прибыла в Европу, чтобы оказать реальную помощь на французском фронте.

Рене оставалась в Бретани у дю Рюффе все лето и осень, и в последний день июля отметила там свое восемнадцатилетие.

— Мадемуазель Рене, — сказала кухарка Урсула. — Мой брат Элуа стоит за дверью. Узнал, что сегодня ваш день рождения, и принес вам корзинку земляники.

— Не пускай его в дом, — предупредила Франсуаза. — Вши нам здесь совершенно ни к чему.

Рене пошла к двери.

— Как мило с твоей стороны, Элуа, — сказала она, принимая корзинку. — Какая чудесная земляника. Но послушай, если я вправду тебе небезразлична, перестань пугать девушек на дороге.

Элуа, рослый, бледный, нескладный парнишка с соломенными волосами, торчащими вокруг головы, словно копна осеннего сена, молчал, уставясь на Рене.

— Элуа влюблен в вас, мадемуазель, — объяснила Урсула. — Понимаете, он не плохой. Не хочет ничего дурного. Просто развлекался, гоняясь за нами.

— Ага, развлекался.

В следующее воскресенье господа дю Рюффе всей семьей отправились в экипаже в Нант на ежегодный праздник Прощения. Крестьяне съехались в город со всей округи, разодетые в пух и прах; женщины в необычайно красивых платьях из шелка и бархата, в роскошно расшитых белых чепцах. Рене удивилась, что они могли позволить себе такие дорогие наряды, украшенные лентами, кружевом и резными пуговицами, и мысленно спрашивала себя, не прав ли был в конечном счете господин дю Рюффе, утверждая, что они прятали в матрасах пятифранковые монеты и покупали на эти деньги богатые ткани и украшения. Они, может, и не в состоянии прокормить детей, но явно не скупятся на празднества и религиозные церемонии.

Мужчин в этом году заметно недоставало, зато было множество вдов в траурных шалях, они зажигали свечи и молились за потерянных близких. После богослужений больные и увечные выстроились в очередь к Непорочной Деве, на сей раз резной каменной статуе по имени Дева Глубин, до блеска отполированной тысячами людей, которые в ходе столетий терли ей то же место, что причиняло боль им самим.

— У Девы огромные целительные силы, — заметила мадемуазель Понсон без тени иронии, — ведь столь многие ищут ее помощи. Какую грязь, какие увечья, какие страшные уродства она видит, — добавила гувернантка, не в силах оторвать взгляд от крестьянской девушки, на шее которой виднелся зоб величиной с голову младенца. — Сущий двор чудес!

— Отличное место, чтобы попросить об исцелении le mal de Sainte Marie, — пробормотала Рене, имея в виду бретонскую хворь наподобие парши.

Проходя мимо чаши, возле которой сейчас стоял дородный священник, молящиеся один за другим бросали в нее монеты.

— Посмотрите, — заметила Рене, — бедняги пытаются купить чудеса, так что толстяк кюре сможет позволить себе фуа-гра.

— Как же вы циничны! — саркастически обронила мадемуазель Понсон.

— Лучше бы им оставить свои денежки в матрасах, — сказала Рене.

Затем начала формироваться длинная процессия с хоругвями из голубого и белого атласа, лениво колышущимися на легком ветерке. Шестеро старых рыбаков несли под балдахином Деву Глубин, тогда как все остальные затянули песнопения. По окончании этой заключительной церемонии все собрались под навесом закусить, а некий бард, прямо как встарь, бродил между столами, бренча на лютне и распевая баллады времен норманнского короля Орика, рефрен подхватывали и остальные.

— К сожалению, все они напьются, — вздохнула женщина, сидевшая рядом с Рене. — Будут штабелями валяться в канавах, ровно покойники.

Рене заметила парнишку Элуа, он стоял, прислонясь к столбу навеса. Наверно, пришел в город с семьей на праздник и определенно искал ее и нашел. А сейчас наблюдал за ней с рассеянно-упрямым выражением на лице. Поскольку Рене была склонна разделять чувства тех, кто выказывал ей преданность, она начала испытывать к парнишке определенную симпатию. И улыбнулась ему.

— Ваши улыбки вскружат ему голову, — укорила мадемуазель Понсон. — Вы должны игнорировать его знаки внимания.

— Элуа, паршивец! — крикнул ему господин дю Рюффе. — Если будешь и дальше слоняться по ночам возле моего дома, получишь в задницу заряд дроби.

Элуа и ухом не повел, по-прежнему стоял у столба, не сводя глаз с Рене.

— Бедный мальчик, — сказала Рене, — по-моему, никто его не понимает, кроме меня. Его преданность, по-моему, романтична, ведь он доволен уже тем, что издали смотрит на меня.

— Да, Рене, пока однажды не поймает тебя на дороге, — сказала Франсуаза. — Зачем ты его поощряешь? Это жестоко.

— Жестоко подарить простому парнишке улыбку? Дать ему крохотную надежду в его убогой жизни?

— Да, жестоко, потому что надежда, которую ты благосклонно даришь, никогда не сбудется, — сказала Франсуаза. — И особенно жестоко, потому что ты поступаешь так не из христианской доброты, а просто из тщеславия.

Рене рассмеялась.

— Верно, — признала она. — Мамà всегда говорила, что мне плевать на всех, кроме меня самой. Это у меня от дяди Габриеля.

К тому времени, когда они в экипаже отправились домой, кальвадос, местный алкогольный напиток, сделал свое дело. Обеспамятевшие мужчины валялись по обеим сторонам дороги и даже посредине или ползали на четвереньках, словно парализованные крабы.

— Они отравляют себя яблочным самогоном, — сказал господин дю Рюффе. — Я где-то читал, что кальвадос действует на спинной мозг. А что хуже всего, они продолжают делать детей, вроде вот этого, — сказал он, указывая на маленького обезображенного парнишку. — Самый лучший народ в мире медленно себя разрушает. А женщины, — продолжал господин дю Рюффе, сокрушенно качая головой, — женщины тоже пьют это пойло как воду. Раньше гордая бретонская женщина была образцом чистоты, теперь же добродетели в ней не больше, чем в какой-нибудь венке.

— Венки, венки! — воскликнула мадам дю Рюффе, не упускавшая случая укорить мужа. — Довольно нелепых сравнений, Жан. Можно подумать, ты раз десять объехал весь мир. А на самом деле не вылезал из здешнего уголка Бретани.

Господин дю Рюффе наклонился к Рене.

— Жили-были три брата, — шепнул он ей на ухо, — два с мозгами, а третий с женой…

В сентябре 1917-го отец написал Рене, что начали прибывать американцы и ход войны скоро изменится. «Наши войска измотаны, — писал граф, — но если мы сумеем продержаться до тех пор, когда американцы покажут свою силу, мы в конце концов одержим верх». Он предложил Рене вернуться в Париж в середине октября, полагая, что город будет уже вне опасности. «29-й» пока на замке, старые слуги вернулись к себе домой, когда немцев отогнали на север, но граф обещал, что к приезду дочери дом будет в полном порядке.

Рене надеялась, что ее подруга Франсуаза поедет с нею в Париж, но господин дю Рюффе категорически отказался отпустить внучку.

— Она представляет мой род, мое наследие! — вскричал он. — Наши корни в Бретани, и здесь, на бретонской земле, мы останемся. Нет, я не отпущу ее от себя. Ради нее я готов биться до последней капли крови хоть с самим нечистым!

В итоге, хотя Рене считала, что со стороны стариков крайне эгоистично держать молодую девушку в уединении здешних безлюдных болот, господин дю Рюффе настоял на своем. Да и самой Франсуазе не хватило духу оставить деда и бабушку. В день отъезда девушки со слезами попрощались на маленьком сельском вокзале, куда вместе приехали год с лишним назад. Бедняга Элуа, одинокий поклонник Рене, тоже пришел, с охапкой ракитника в руках — прощальным подарком той, кого он любил издалека.

— Господи, опять ты здесь, — сказала Рене, — и опять с подарком. Какой прелестный букет! Вот, возьми, пожалуйста, эти десять франков.

Но Элуа, как всегда безмолвный, отказался от денег; как бы бедны ни были он и его семья, десять франков не утешат его в безответной любви. Рене поблагодарила парнишку поцелуем в щеку, и он, горько плача, ушел восвояси.

— Я всегда говорила тебе, что Элуа в душе хороший, — сказала Рене Франсуазе. — Как грустно расставаться со всеми.

— Что мне здесь делать без тебя? — спросила Франсуаза.

— Вязать у камина, — ответила Рене, вспомнив, как они приехали сюда много месяцев назад. — Обязательно приезжай к нам в Париж, как только сможешь, дорогая.

Шел дождь, как часто бывает в Бретани, и Рене махала из окна вагона господам дю Рюффе и Франсуазе, которые стояли на шатком перроне, глядя ей вслед. Затем допотопный скрипучий поезд пополз по рельсам через мокрый ландшафт. На сыром пастбище стадо пегих коров, перепачканных навозом, шагало на дойку, повесив головы, тощие и унылые, — настоящие бретонские коровы.

— Ну же, Рене, — сказала мадемуазель Понсон, сидевшая рядом, — возьмите себя в руки. Ехать в Париж — это не печаль, вы же мечтали вернуться с тех самых пор, как мы уехали. И скоро вы встретитесь с отцом.

— Вы правы, я знаю, — ответила Рене. — Но при всей глупости этих стариков, я очень к ним привязалась. Они мне ближе, чем родные дед и бабушка. И, конечно, Франсуаза мне теперь как сестра. Наверно, я слишком много скиталась в жизни, ведь всякий раз, как я куда-то уезжаю и покидаю других, сердце у меня разрывается. Мне кажется, будто люди все время меня покидают или я их. Мне не нравятся перемены, мадемуазель Понсон. Я люблю постоянство.

— Привыкайте к переменам, дитя мое, — сказала гувернантка. — В жизни ничто не остается постоянным.

Париж

Октябрь 1918 г

1

С вокзала Монпарнас Рене и мадемуазель Понсон на такси поехали в «29-й». Было раннее свежее октябрьское утро, Париж только-только просыпался: женщины в газетных киосках раскладывали газеты и журналы; девушки в цветочных магазинах выставляли на тротуар тележки, полные ярких букетов; воробьи с громким чириканьем скакали в водостоках, разыскивая крошки. Кроме нескольких памятников, укрытых мешками с песком, и нескольких отрядов французских пехотинцев, устало шагавших по улице, все в жизни города казалось до странности нормальным. Внешне Париж совершенно не изменился, и Рене чувствовала себя так, будто и не уезжала.

Но когда они остановились на перекрестке, Рене заметила на тротуаре перед кафе группу американских солдат. На них была новенькая форма цвета хаки, такая аккуратная и современная по сравнению с наполеоновскими мундирами ее соотечественников, что девушка даже растерялась. Американцы смеялись, пытаясь прочитать написанное на доске меню, и несколько парижан остановились, чтобы помочь им в благодарность за их присутствие в городе, смеялись и шутили с солдатами. Какие же они молодые, эти американцы, какие здоровые и веселые, какие невинные, открытые, доверчивые, зубы сверкают белизной, а форма чистенькая, отутюженная — Рене смотрела на них как на экзотических пришельцев из другого мира. В этот миг она осознала, до чего измотаны и подавлены ее собственные солдаты, ее собственный народ, ее собственная страна за три года бесконечной войны. Однако присутствие американцев в городе, казалось, сулило новую надежду, новую кровь, новое начало.

Как всегда, встреча со старыми слугами в «29-м» была радостной, особенно потому, что Рене очень долго никого из них не видела. Она слышала, что внуки Ригобера погибли в первые дни войны, и старый конюх-шофер сильно постарел от этой потери, усох и согнулся, седые волосы поредели.

— Ах, мадемуазель Рене, — сказал он, печально качая головой, — несправедливо, что мальчики умирают в расцвете юности, меж тем как их старый дед продолжает жить. Страны должны посылать на войну стариков. Невелика потеря, если их убьют. И войны будут кончаться куда быстрее, и мы снова будем пить аперитивы с нашими врагами. Вы же понимаете, старикам воевать неинтересно, только продажные старые политиканы любят посылать детей на смерть. Однажды война кончится, и пусть сейчас это кажется совершенно невозможным, мы с бошами опять станем союзниками, а то и друзьями. Но тысячи и тысячи мальчиков вроде моих внуков, с обеих сторон, не воскреснут, останутся мертвы, жизнь украдена у них навсегда. А ради чего? Ради чего, я вас спрашиваю? Чтобы мы все могли опять стать друзьями?

— Ради Отечества, — ответила Рене и тотчас осознала, что говорит точь-в-точь как ее отец, граф, в своем патриотическом порыве. — Ради свободы нашей родной страны. За границей, в Испании, видела французских дезертиров, Ригобер. Представь себе, какой стыд иметь ребенка-дезертира. Твои внуки пали смертью храбрых, защищая свою страну.

— Они погибли в холоде, сырости и страхе, — возразил старик. — Я бы предпочел, чтобы они дезертировали, мадемуазель Рене, ведь тогда бы они были живы — чтобы любить, смеяться, жениться, иметь детей, иметь внуков. — Ригобер заплакал. — Мне будет недоставать этих мальчиков каждую минуту каждого дня до конца моих дней. А осталось мне немного, и тогда я перестану их оплакивать.

Тата и Адриан тоже показались Рене постаревшими, Тата была уже не такая крепкая и сильная как когда-то, кожа на всем теле обвисла, точно плохо подогнанное платье, а Адриан, всегда худощавый, сейчас выглядел прямо как живые мощи. Долгая кровавая война явно буквально съела многих французов.

Снова водворившись в «29-м», мадемуазель Понсон решила, что Рене пора возобновить обучение.

— Вы совершенно не знаете искусство, — сказала гувернантка, — поэтому мы будем дважды в неделю ходить в Лувр. Большинство коллекций по-прежнему на месте. Еще я думала записать вас на литературные курсы господина Белиссара. Пора вам немножко приобщиться к культурной жизни.

— Господи, зачем? — запротестовала Рене. — Люди, которых я знаю, обсуждают только свои владения, лошадей да скандалы. Их жизнь не имеет касательства к интеллекту и к пониманию искусства. Культурные идеи, какими вы собираетесь меня закидать, будут словно горячая картошка; никто из знакомых не сумеет с ними совладать.

— Даст бог, после войны, — сказала гувернантка, — как я верю, все изменится. Весь мир заинтересуется живописью, музыкой, литературой… и бедняками тоже.

— Какие у вас романтические идеи! — воскликнула Рене.

— Я горячо в это верю, — продолжала мадемуазель Понсон. — Мне представляется лучший мир, с большим идеализмом и меньшими капиталами. В коммерции будет меньше тиранов, и меньше угнетенных людей будет жить на жалкие гроши, лишь бы не умереть с голоду. Франция, знаете ли, должна найти способ уравнять шансы для всех. Надо найти возможности облегчить тяжкую участь бедняков.

— Люди не несчастны, если никогда не знали ничего лучше, — сказала Рене.

— Вздор. Чистейший вздор. Все эти же давние, набившие оскомину резоны, какими богачи всегда оправдывали угнетение бедных. Даже самая паршивая собака, барышня, отличит бифштекс от куска черствого черного хлеба — независимо от того, довелось ей пробовать бифштекс или нет.

— Всегда одни будут страдать и бороться, а другие — процветать. Таков мир, и таким он был всегда. Во всяком случае, богачи не все плохие, многие весьма милосердны.

— Да, но кому нужны подачки? — спросила мадемуазель Понсон. — У хлеба филантропии жесткая корка, его никто не любит. Люди просто хотят иметь шанс жить достойно своими собственными усилиями. Может быть, трудно поверить в социальное равенство, но я верю в равенство возможностей. Понимаете? И по-моему, в идеальном мире государство должно стать банкиром бедняков.

— Но это социализм, дорогая мадемуазель Понсон.

— И что? Иисус Христос, как мне кажется, был величайшим социалистом на свете. Так давайте же последуем его примеру и станем социалистами.

— В моей семье социализм всегда считали кошмаром. Папà говорит, что, если социалисты придут к власти, нас всех снова отправят на гильотину. Я спрашиваю вас, почему всегда именно мы, бывшие, должны идти на гильотину? По-моему, случись новая революция, головы лишатся люди разных сословий. Может быть, это несколько уймет ваш радикализм. Каждому человеку дорога его голова, мадемуазель Понсон, богатому ли, бедному ли.

— Какая же вы глупышка, — сердито сказала гувернантка, — родились с серебряной ложкой во рту. Неужели не понимаете, что революции происходят как раз из-за того, что верхушка общества ведет себя неправильно? Привилегированный класс не может ясно видеть сквозь пелену своих огромных состояний и порой их теряет, но мне их совершенно не жаль.

— Вы с ума сошли! Это революционная клевета. Вы что же, секретный агент синих, и мне надо запирать на ночь дверь, вдруг вам захочется перерезать мне горло?

— Если я сумасшедшая, то вы слепая. Не мешало бы вам раз в жизни узнать, каково это, когда нечего есть. Может, тогда бы вы немного больше симпатизировали беднякам.

— Но Франция питается лучше всех на свете. Каждый здесь ест жареное мясо, сочных кур, сыр… и не забыть вино.

— Да, с помощью которого богачи надеются усыпить массы. Как глупо с вашей стороны прятаться за такими фантазиями, — сказала гувернантка. — Вы уже забыли бедняков, которых видели в Бретани?

— Бретань — особенный край. Возможно, они слегка отстают от остальной Франции. Но бедные или нет, они не думают о политике и героически сражаются за Родину.

— Я не осуждаю бретонцев. Вы и Франсуаза всегда все переиначиваете, чтобы оправдать собственный нелепый роялизм. Спорить с вами бессмысленно. — Мадемуазель Понсон пожала плечами. — Мы не можем изменить мир, где никто не знает бедняков, а богачи не знают сами себя. Во всяком случае, если Франция сейчас сражается за подлинную демократию, будем надеяться, что не напрасно.

— Франция сражается, потому что на нее напала немчура, — отвечала Рене, — а не за какую-то туманную теорию демократии или социального равенства.

— Да, сражается за свою жизнь, но и за идеалы свободы и справедливости, — сказала мадемуазель Понсон. — Демократия и социальное равенство суть именно то, что немчура хочет у нас отнять. Эти идеалы вечны. Но вы ничего об этом не знаете, бедная моя Рене. Как всегда, не видите дальше собственного носа.

2

Однажды, когда они пили послеобеденный кофе, в открытую дверь гостиной вошел Адриан, а за ним дядя Балу, чье лицо, более красное, нежели обычно, резко контрастировало с его голубовато-серым мундиром.

— Дядя! — радостно воскликнула Рене и бросилась обнимать его.

— Малышка Коко! — откликнулся Балу. — Надо же! Я оставил тебя девочкой, а теперь передо мной взрослая женщина.

— Я так тревожилась о вас. Думала, вы все еще в лазарете.

— Меня недавно выписали. Я вполне здоров.

— Но разве вас не демобилизовали после таких мучений? — спросила Рене.

— Я остался добровольно, — ответил Балу. — Правда, в бой уже не пойду.

— Вы надолго в отпуске?

— Увы, нет. Я здесь только проездом, по пути на Сомму. Мне поручено помочь с расквартировкой американцев. Буду офицером связи между ними и местными жителями.

— Но почему после отравления газом вы добровольно решили остаться, дядя? — спросила Рене.

— Ради Отечества, конечно, как же иначе? Но тебе незачем тревожиться о старом дядюшке Балу, Коко. Поверь, по сравнению с грязью окопов на Западном фронте, нынешняя задача легче легкого. А у тебя есть новости от папà?

— Я так надеялась, что на Рождество он приедет в отпуск, — сказала Рене. ~ Но в последнем письме он написал, что получит отпуск не раньше января.

— Жаль, не повидаю старого друга, — огорчился дядя Балу. — Мне кажется, с самого нашего детства я никогда не разлучался с ним так надолго. Впрочем, поскольку наконец-то прибыли американцы, — продолжал он, просветлев лицом, — скоро мы все вернемся домой и снова будем вместе. Кроме отсутствия твоей покойной мамà, все будет по-старому.

Но мадемуазель Понсон в одном была права: и в глубине души, и на собственном горьком опыте Рене знала, что ничто уже никогда по-старому не будет.

Как выяснилось, предсказание графа де Фонтарса, что с появлением американцев Париж к осени будет в безопасности, оказалось чрезмерно оптимистичным. Дядя Балу немедля выехал на Сомму, а за несколько дней до Рождества из Биаррица вернулся дядя Луи. Решил отметить Новый, 1918-й, год, пригласив Рене и мадемуазель Понсон в «Кафе-де-Пари», где в новогоднюю ночь проходил костюмированный бал.

В ресторан они вошли в половине девятого, и метрдотель проводил их прямо к столику. Странное место для костюмированного бала, и смотреть на сплошь ряженых посетителей было весьма забавно. Настроение царило прекрасное, все воспрянули духом оттого, что бошей наконец отогнали к их исконным границам, и твердили, что теперь, с приходом американцев, война вряд ли продлится долго. Рене, покрыв лицо черным гримом, нарядилась придворным негритенком-пажом Людовика XV. Сам дядя Луи, только что попрощавшийся на юге с обязанностями медбрата, изображал довольно убедительную, хоть и слегка дебелую Жанну д’Арк, а мадемуазель Понсон надела праздничный наряд бретонской крестьянки, который привезла в Париж из болотного края.

С большой помпой метрдотель открыл громадное меню и, восторженно жестикулируя, принялся расписывать всевозможные блюда. Предложил фирменного лангуста в коньяке, каплуна с трюфелями, petits pois a la française[12] и entremets[13] с «Гран-Марнье». Дядя Луи заказал бутылку шампанского в качестве аперитива и несколько бутылок бургундского к ужину. Бутылки принесли к столу в плетеных корзинках, словно нежных новорожденных младенцев, сомелье бережно их откупорил и оставил «подышать». Мадемуазель Понсон, считавшая себя кем-то вроде бедняцкого энофила, полностью сосредоточилась на шампанском и вине. Рене забавляло, что при всем своем пренебрежении к богачам гувернантка никогда не смущалась разделять их привилегии.

После ужина на подмостках в глубине ресторана заиграл американский джаз-банд, и посетители устремились на танцпол. В ресторане присутствовало некоторое количество военных, как французов, так и американцев, большинство в форме, а не в костюмах.

Симпатичный молодой француз-авиатор, в голубом френче, подошел к их столу. В руке он держал кепи, формой похожее на консервную банку с красной крышкой, и учтиво спросил у дяди Луи, нельзя ли пригласить на танец его «дочь».

— Да, можно, молодой человек, — отвечал дядя Луи, — хотя не могу обещать, что она примет ваше приглашение. Моя племянница решает сама, знаете ли.

— Вообще-то я бы не стал приглашать на танец негритенка-пажа, — с улыбкой сказал авиатор Рене, — так как чувствую, что королевский двор может это не одобрить. Однако в данном случае должен сделать исключение. Вы окажете мне честь, мадемуазель?

— Почему вы не в костюме, сударь? — спросила Рене.

— Но я в костюме, мадемуазель, — ответил он, — пришел как авиатор, разве вы не видите? Хотя я в Париже в отпуске, командир требует, чтобы я был в форме. Он полагает, местному населению придает бодрости, когда оно видит, что его солдаты в форме и готовы к сражению.

— Я с удовольствием потанцую с вами, капитан, — сказала Рене, вставая и подавая ему руку.

— Увы, боюсь, я пока что капрал. Позвольте представиться, мадемуазель, — сказал авиатор с галантным поклоном. — Капрал Пьер де Флёрьё.

— Рада познакомиться, капрал, — ответила Рене. — А я — Рене де Фонтарс.

И они отправились на танцпол. Рене волновалась от музыки американского джаза и сложных танцевальных па, какие выделывали парижские гости и американские военные. Она-то последние годы просидела далеко в сердце Бретани, без фонографа. Из танцев видела там лишь старинные бретонские народные пляски на празднике.

Пьер, похоже, отлично владел всеми движениями новых танцев, и, как всегда, Рене быстро переняла те, каких не знала. Партнер ее был юноша симпатичный, с озорной улыбкой, лукавым чувством юмора и известной природной самоуверенностью, которую Рене любила в мужчинах. Во время танца она отметила, что другие девушки с восторгом наблюдают за молодым авиатором, и гордилась своим партнером — сегодня здесь так много других женщин, а он выбрал ее.

Они танцевали танго, чарльстон, уанстеп, вальс-бостон, матчиш. И вот, когда джаз-банд играл «Georgia Rainbow Foxtrot» и Рене с Пьером весело кружились по танцполу, они, смеясь, посмотрели друг на друга, блестящие глаза встретились и уже не расстались, и в этот миг coup de foudre, удара молнии, оба поняли, что отныне должны быть вместе и уже не разлучаться.

Дядя Луи пригласил мадемуазель Понсон на этот последний фокстрот перед перерывом, и на танцполе оба они являли собой весьма забавную пару — дородная Жанна д’Арк и бретонская крестьянка. К столику они вернулись вместе, дядя Луи раскрасневшийся, пыхтящий и потный в своем парике.

— Ах, молодежь! — воскликнул он. — Как вы только умудряетесь танцевать без передышки? Один танец — и я совершенно выбит, как говорят наши английские друзья. Где же вы научились так танцевать, капрал де Флёрьё?

— Прошу вас, сударь, — сказал авиатор, — зовите меня Пьер. Хотите верьте, хотите нет, в школе высшего пилотажа в По, которую только что окончил. Наш инструктор, великий майор Симон, совершенно уверен, что те же навыки ловкости и атлетизма, что и в сложных танцах, необходимы при запоминании и выполнении фигур высшего пилотажа. Свою теорию он сформулировал, увидев Вернона и Айрин Касл, знаменитых английских танцоров, когда они выступали именно здесь в одиннадцатом году. По его словам, это изменило его жизнь, и он стал страстным поклонником танцев. После долгих дневных летных тренировок в По он водил нас в клубы, и мы всю ночь танцевали. В подтверждение его взглядов могу добавить — возможно, вы читали, что Вернон Касл сам стал пилотом Британского воздушного корпуса и в этом году был награжден Военным крестом за сбитые самолеты бошей на Западном фронте.

— Потрясающе! — сказал дядя Луи. — Пожалуй, это объясняет мою собственную неловкость на танцполе. Меня пугает уже одна мысль о полете на аэроплане, и я ни в коем случае не намерен летать. Я цепляюсь за землю, Пьер. Но вы должны научить меня забавному шагу, каким, как я видел, вы танцуете фокстрот. Думаю, с этим я справлюсь.

— Буду счастлив, сударь, — ответил капрал.

Еще до воздушной тревоги, незадолго до полуночи, в короткие затишья между песнями джаз-банда, новогодняя компания в «Кафе-де-Пари» услышала далекий гул немецких аэропланов в небе над Парижем. Все взгляды устремились к потолку, будто сквозь него можно было увидеть аэропланы.

— «Готы»[14], — сказал Пьер де Флёрьё. — Всем надо спуститься в подвал, сию минуту.

Когда над городом завыли сирены, де Флёрьё и еще несколько присутствовавших здесь военных в форме, американцев и французов, помогли персоналу ресторана организованно эвакуировать посетителей в подвал. Слухи о возможностях новых немецких аэропланов дальнего действия и об угрозе, какую они представляют для Парижа ходили давно; и враг явно не случайно начал бомбардировку именно в новогоднюю ночь.

Столики перенесли в подвал, а когда туда же переправили музыкальные инструменты, джаз-банд заиграл снова. Поначалу бомбы падали далеко, потом все ближе. Обратный отсчет минут перед наступлением Нового года сопровождался разрывами бомб, как бы извращенным фейерверком. Рене вспомнился другой новогодний бал четыре года назад в каирском дворце леди Уинтерботтом. Война словно изменила течение времени — казалось, то было много лет назад, в другом мире.

Несмотря на бомбежку, ровно в полночь все в подвале «Кафе-де-Пари» принялись сердечно чокаться друг с другом — от облегчения, что дожили до Нового года, и отмечая его наступление. Джаз-банд заиграл «Auld Lang Syne», и американские военные подхватили английские строки, тогда как французы запели свое «Choral d’Adieux», странная, но забавная языковая какофония. Пьер заключил Рене в объятия, увел ее под омелу, подвешенную к лестничным перилам, и страстно поцеловал в губы. А Рене сообразила, что в ее девятнадцать лет и при всем ее опыте последнего пятилетия, если не считать чистого поцелуя юного паши, она впервые целовалась с мужчиной, который не был ее дядей.

Бомбы падали все ближе, рвались с оглушительным грохотом, казалось, вся улица наверху уничтожена, и только вопрос времени, когда сверху на них рухнет ресторан. Но джаз-банд играл, танцоры танцевали.

— Когда вы уезжаете на фронт? — шепнула Рене на ухо Пьеру, крепко прижавшись к нему.

— Послезавтра, — ответил он. — Нам дали короткий отпуск после летной школы.

— Вы еще никогда не сражались с бошами?

— Пока нет.

Бомба упала так близко, что подвал содрогнулся.

— Я не могу любить вас, — сказала Рене.

— Почему?

— Потому что, если мы не умрем здесь и сейчас, я каждый день буду тревожиться: как вы там, наверху.

— Сегодня мы не умрем, — сказал Пьер. — И я не погибну в воздухе.

— Откуда вы знаете? Вы ведь еще не вылетали в бой. Вдруг придется сражаться с Рихтгофеном[15]?

Пьер рассмеялся:

— Ах, вижу, вы читали газеты. Я очень уважаю Рихтгофена, но не боюсь его. Я моложе и летаю так же хорошо, как танцую, дорогая, в воздухе даже легче, чем на ногах.

Так же внезапно, как началась, бомбардировка прекратилась, гул «гот» отдалился, в подвале воцарилось странное безмолвие.

— Ну, вот видите, красавица моя, — сказал Пьер. — Сегодня мы так или иначе не погибли. Будем считать это добрым знаком для нашего общего будущего. Теперь мы можем спокойно полюбить друг друга.

— Полюбить спокойно невозможно, — сказала Рене.

3

В начале февраля в Париж вернулся граф, без предупреждения. Позвонил в «29-й» по телефону в одиннадцать вечера, ответила Рене.

— Алло, папà, дорогой мой папà, неужели это и вправду вы? Поверить не могу. Где вы?

— Я в городе, дочка, — сказал граф. — Остановился в «Эдуарде Седьмом».

— Но почему? Почему вы не с нами здесь, в «Двадцать девятом»? — спросила Рене. — Приезжайте домой, папà!

— Мне не хотелось будоражить домочадцев в такое позднее время, — ответил граф.

Рене поняла, что отец с одной из своих любовниц.

— Только не говорите мне, что вы опять с этой дурой! — сказала она.

— С кем?

— С дурой, — повторила она, — которую вы привозили в Биарриц. Оденар.

— Ах, нет-нет. Я уж и забыл про нее. Ты была совершенно права, дорогая. Она стала крайне утомительна… вся эта бесконечная болтовня про современную поэзию. Поистине слабоумная. Нет, я с новой подругой, Симоной де Пон-Леруа, ты, наверно, знаешь ее. Красавица, умница, скажу я тебе. Никогда в жизни не был так влюблен, дорогая.

Рене невольно рассмеялась:

— Вы безнадежны, папà. Когда вы приедете домой? Жду не дождусь увидеть вас. У меня есть новость.

— Завтра к позднему завтраку буду в «Двадцать девятом». Сейчас я устал с дороги и должен поспать.

— Разумеется. Спите спокойно в объятиях мадам де Пон-Леруа, папà.

Наутро за завтраком казалось, будто семья вообще не разлучалась. Недоставало только Балу, мисс Хейз и, конечно, графини; правда, графиня и при жизни частенько отсутствовала. Но мадемуазель Понсон была прекрасным добавлением и заменой отсутствующих, и граф де Фонтарс счел новую гувернантку очаровательной. В его присутствии она мудро не распространялась о своих радикальных политико-социальных взглядах.

Каждому хотелось услышать новости о ходе войны, и граф удовлетворил любопытство. Американцев он без устали нахваливал:

— Чудесный народ нового времени! Они спасли нас. Мы на фронте были уже в агонии, и тут явились они с поддержкой. Удивительно, они воюют и отдают свои жизии, не зная зачем. Ни солдаты, ни офицеры не могут объяснить причину. Но они пересекли океан, чтобы сражаться на нашей земле. Я называю это рыцарством высшего порядка. В самом деле, дорогая моя дочь, я теперь думаю, нам нужно выдать тебя за богатого молодого американца.

— Папà, вот об этом я и хочу с вами поговорить, — сказала Рене. — Я обручилась с Пьером де Флёрьё. Думаю, вы знаете его семью.

— Обручилась? — прогремел граф. — С Пьером де Флёрьё? Как такое возможно? Когда это произошло? Почему ты раньше мне не сказала?

— Я не хотела писать об этом. А случилось все на Новый год. Пьер — авиатор. Мы полюбили друг друга. Думаю, вы должны понять, папà.

— Уверен, он очаровательный молодой человек. Из прекрасной семьи. Я довольно хорошо знал его отца. Но у Пьера де Флёрьё нет ни гроша, ни единого гроша. Благородное рождение — пустая тарелка за столом, дорогая. В нынешние времена в расчет принимают лишь звон монет в кармане.

Рене заметила, что война не заслонила отцу экономических реальностей мира. Действительно, что касается состояний, граф был весьма точно осведомлен о финансовом положении каждого мало-мальски известного человека во Франции, да и за рубежом тоже.

— Но мать оставила ему исторический замок в Перигоре, — запротестовала она.

— Да, но не оставила средств, чтобы его содержать, — возразил отец. — Я уверен, ты будешь очень счастлива жить там без содержания, как в Средние века. Ров вместо ватерклозета. Замок Марзак не ремонтировали со времен Столетней войны.

— Папà, не преувеличивайте. Пьер сказал, что у него нет денег, но после войны он намерен найти работу. На этот доход он сможет содержать фамильный замок. Он граф, папà, как и вы, и очень сведущий человек. Я уверена, он добьется успеха в любом деле. К тому же не забывайте, Габриель обещал сделать меня своей единственной наследницей, и однажды я стану обладательницей его состояния.

— Ха! — вскричал граф. — Ты веришь слову моего брата, да, дорогая? А ты сказала ему, что полюбила де Флёрьё и обручилась с ним?

— Нет, пока нет. Хотела сначала сказать вам.

— Вот когда скажешь, тогда и посмотрим, надолго ли ты останешься наследницей моего брата, — сказал граф. — Мы оба достаточно хорошо знаем виконта, чтобы понимать: он не потерпит, чтобы ты вышла замуж по любви. И согласится для тебя только на мужа, у которого есть деньги и на которого тебе совершенно наплевать. Причем выбрать должен он сам.

— Да мне плевать, на что Габриель согласится или не согласится. Я с ним покончила, папà, я люблю Пьера де Флёрьё и, когда, бог даст, война кончится, выйду за него.

— Вижу, ты, как всегда, упряма, дочь моя. И подобно твоему дяде, будешь поступать, как тебе заблагорассудится. Но ты делаешь ужасную ошибку. Вспомни любимый давний афоризм твоего папà: любовь проходит, деньги же хранят верность вовек.

4

Несмотря на американскую поддержку, Великая война еще далеко не кончилась. Граф вернулся на фронт, где занялся административной работой, меж тем как молодой удалец Пьер де Флёрьё на своем «спаде» храбро сражался в небе над Уазой.

Рене постоянно переписывалась с отцом и с женихом, однако весной 1918-го, когда немцы предприняли на Западном фронте ряд новых наступательных операций, граф опять приказал дяде Луи увезти Рене из Парижа, на сей раз к друзьям семьи в их замок неподалеку от Пуатье.

Из-за этого переезда Рене потеряла связь с де Флерье и после его письма, переправленного из Парижа и датированного штемпелем от начала мая, больше не получила от него ни одной весточки. Опасаясь худшего, она посылала запросы, но так ничего и не выяснила. Больше двух месяцев прошло в неведении, и Рене уверилась, что Пьера де Флёрьё сбили боши.

Во втором сражении на Марне в июле и августе французы потеряли еще 95 000 убитыми и ранеными, однако на сей раз, при поддержке британских, итальянских и 85000 американских войск, немцам был нанесен много более тяжелый урон, и их наступление было наконец остановлено. В кровавом контрнаступлении союзники отвоевали все территории, потерянные весной с началом германского наступления. Вал войны как будто бы наконец покатился вспять.

Все лето и начало осени Рене ждала от отца сообщения, что он приедет в отпуск. Но в середине сентября от дяди Балу пришла телеграмма, которая заставила Рене рухнуть на колени: граф был серьезно ранен, когда в здание, где он работал, угодил снаряд немецкого орудия «Большая Берта», последнего отчаянного вздоха германской военной машины.

Благодаря своему положению в армии, Балу сумел добыть для Рене и дяди Луи разрешение выехать на фронт, где графа поместили в лазарет в Аррасе. Холодным и дождливым осенним утром они поездом добрались из Пуатье до Парижа, а там сделали пересадку на Аррас. Поезд шел на север среди мокрых лесных деревьев, и, глядя в окно купе, Рене мельком увидела свой старый дом, Ла-Борн-Бланш, на краю городка Орри-ла-Виль. Интересно, подумала она, по-прежнему ли на большой аллее каждую весну цветет розовый боярышник. Граф называл его «деревья Рене», потому что она очень их любила. Ее семья не так уж и давно рассталась с этим местом, в 1913-м, Рене тогда как раз сравнялось четырнадцать. Теперь, когда поезд второй раз проехал мимо дома, где она родилась, она осознала, что в то утро отъезда, пять лет назад, началась цепочка событий, которая в конце концов дождливым сентябрьским днем вновь привела ее сюда как свидетельницу собственного прошлого. И в этот миг она поняла, что ее отец умрет.

Когда поезд миновал Шантильи, где Рене летом 1914 года победила в теннисном турнире дебютантов, знаки войны виднелись повсюду: фермы и деревни в развалинах, деревья, расколотые снарядами пополам или обугленные от жара разрывов, огромные воронки в полях и повсюду могилы, могилы, могилы. Вдали гремела канонада, пушки продолжали разрушать уже разрушенный край, продолжали убивать людей, и могил будет вырыто еще много.

В Аррас поезд пришел в три часа пополудни, орудия грохотали ближе и не умолкали, сам вокзал был частью разрушен давним попаданием. Они наняли носильщика, который тащил их чемоданы, и отправились пешком через разрушенный город. Иные здания превратились в груды обломков, на улицах воронки размером с автобус. От целого ряда домов осталось только по одной стене, в окнах колыхались шторы, но за ними был лишь дневной свет. Кварталом дальше ребенок играл в шарики на ступеньках своего дома, но самого дома не было.

При виде этого опустошения дядя Луи побледнел и шел, обняв Рене за талию и бормоча:

— Боже мой, какое разрушение, какое уничтожение, какой ужас, боже мой.

Что правда, то правда: сколько бы фотографий разрушенных городов и деревень ты ни видел в газетах за эти годы, нужно было увидеть все своими глазами, чтобы полностью осознать бессмысленный кошмар войны.

Лазарет был поврежден меньше окружающих домов, и они быстро поднялись на второй этаж. Вдали по-прежнему рвались снаряды, когда они вошли в палату, где на узкой железной койке лежал граф. Его лицо, обычно такое румяное, выглядело серым и изможденным. На груди блестели орден Почетного легиона и Военный крест.

— Дорогая моя дочка! — сказал граф, взбодрившись при виде Рене. — Ты приехала вовремя. Я не мог умереть спокойно, не повидав тебя.

Рене упала отцу на грудь, рыдая и целуя его.

— Папà, папà, папà, — только и твердила она сквозь слезы.

— Ну-ну, не надо, Козочка, не плачь, будь храброй девочкой, — сказал граф. — Поговори со мной.

Рене старалась взять себя в руки.

— Папà, вас наградили орденом Почетного легиона, — сказала она, коснувшись его груди.

— Да, и вот этим тоже. Я очень счастлив. — Он положил руку поверх руки Рене, потом вдруг застонал от боли, на лбу выступил пот. — Это у меня в боку. Грязные боши сделали свое дело, и я должен расплачиваться.

— Нет, папà, вы поправитесь, — сказала Рене. — Я знаю, поправитесь. Пожалуйста, не умирайте. Я останусь совсем одна. Кто обо мне позаботится?

— Тебе пора замуж, дорогая. О тебе позаботится муж.

— Мне кажется, Пьер погиб, папà. — Рене опять заплакала. — Грязные боши сбили его аэроплан.

— Я не слыхал, — сказал граф. — Ты уверена?

— Уже несколько месяцев я не получала от него ни строчки и не могу ничего узнать о его судьбе. Пьер бы не бросил меня вот так, если бы не погиб или не был тяжело ранен.

— Мне очень жаль, дорогая, в самом деле. Если де Флёрьё действительно погиб, то определенно погиб геройски и перед смертью уложил кучу бошей. Однако ты прекрасно знаешь, что я не одобрял твой выбор. И перед смертью хочу попросить тебя кое о чем. Хочу, чтобы ты дала мне клятвенное обещание. У моего смертного одра. Сделаешь так, как просит твой старый отец, дорогая?

— Нет! — воскликнула Рене. — Вы не умираете!

— Умираю, дитя мое. Неужели ты откажешься исполнить мое последнее желание, Козочка?

Плача, Рене смогла лишь отрицательно покачать головой.

— Я связался с твоим дядей Габриелем, — сказал граф. — И дал ему мои последние инструкции. Он согласен с моим решением касательно твоего будущего и сделает все приготовления к свадьбе. Дядя Луи тоже поможет тебе с подготовкой, не так ли, Луи?

— Конечно, Морис, конечно, — сказал Луи, тоже утирая слезы.

— К моей свадьбе? — сквозь слезы спросила Рене. — С кем, папà?

— С молодым Ги де Бротонном, — ответил граф. — Он пережил войну и сейчас в безопасности дома, со своей семьей. Я говорил с его отцом. У молодого человека значительное состояние, и он прекрасно о тебе позаботится.

— Нет, нет, я не хочу! — запротестовала Рене. — Не заставляйте меня, папà, я почти не знаю Ги де Бротонна, я не люблю его, он вообще мне не нравится.

— Ты дала слово, дорогая, — сказал граф. — Поклялась у моего смертного одра.

— Это нечестно, папà.

Вошла сиделка, предупредила, что графу нужно отдохнуть.

— Завтра вы можете прийти снова.

— Я бы хотел сейчас минутку побыть с дочерью наедине. Луи, подожди, пожалуйста, в коридоре.

Когда Луи и сиделка вышли из палаты, граф снова заговорил, совсем тихим голосом:

— Козочка, мне осталось недолго. Завтра, когда вы придете, меня, возможно, уже не будет. Не плачь, милая, не плачь. Я хочу, чтобы ты знала: я умираю счастливым. Я прожил слишком счастливую жизнь, чтобы о чем-либо сожалеть. Мир передо мной не в долгу. У меня было здоровье, преданные друзья, красивые любовницы и обожаемая дочь. И почти не было тягот, какие выпадают большинству людей. Чего еще можно желать от жизни? Да, и в конце концов мне выпала величайшая честь — умереть за Отечество.

На лбу у графа опять выступил пот, лицо покраснело.

— Пожалуйста, папà, — умоляла Рене, — молчите. Вам надо отдохнуть.

— Нет-нет, скоро мне предстоит упокоиться навеки, — сказал граф, — мои минуты на исходе. Исполни мое последнее желание, дочь моя. Может быть, не сейчас, но позднее ты скажешь мне спасибо. Выйди за де Бротонна. Доставь мне последнюю радость — умереть с сознанием, что о моей любимой дочери позаботятся.

— Хорошо, папà, хорошо. Я сделаю, как вы желаете.

Граф скончался все же не этой ночью, а наутро в Аррас прибыл Балу и встретился в гостинице с Рене и Луи. Вместе они поспешили в лазарет. Граф ослабел еще больше, голос был едва внятен. Однако, увидев старого друга, улыбнулся и не мог сдержать слез. Они поздоровались в своей обычной манере, словно все было хорошо.

— Привет, старый кролик, — сказал Балу.

— Привет, старина, — прошептал граф. — Я думал, ты в море, командуешь флотом союзников. Был уверен, ты приедешь, когда я буду уже в гробу.

— Кто тут толкует о смерти? — спросил Балу.

— Я знаю, что меня ждет, старый дружище. Знаешь, никогда не думал, что умру вот так, но моя свеча догорает и скоро совсем погаснет. Жаль покидать вас, дорогие друзья. Позаботьтесь вместо меня о девочке.

— Конечно, конечно, — сказал Балу со слезами на глазах. — И скоро мы присоединимся к тебе, старина.

Глаза графа затуманились, как у слепого, он схватил Луи и Балу за руки, потом взял руку Рене и уже не отпустил. Дрожь прошла по его телу, он закрыл глаза и последний раз вздохнул. Тело обмякло, граф Морис де Фонтарс замер в неподвижности, лишь капелька крови скатилась из уголка рта.

Париж

Ноябрь 1918 г

1

После смерти графа прошло меньше двух месяцев, когда в Компьенском лесу было подписано перемирие и военные действия между Францией и Германией прекратились. Изувеченная земля Западного фронта, пропитанная кровью целого поколения, в итоге восстановится, хотя навсегда останется населена призраками. Вопрос, который старик Ригобер задавал себе о внуках, — ради чего все эти мальчики, сотни тысяч с обеих сторон, ради чего они в конце концов погибли? Ради чего, спрашивала себя Рене, в последние недели войны умер ее отец? Ради двух орденов на груди, похороненных вместе с ним, одетым в полную драгунскую форму. «Быть может, когда я предстану в мундире у врат, — храбро пошутил граф на смертном одре, — и святой Петр увидит, что я герой, погибший за Отечество, он закроет глаза на некоторые другие мои прегрешения и все же пустит меня в рай».

Рене вернулась из Арраса в Париж с дядей Луи и дядей Балу, привезла гроб отца для погребения в городе. Виконт Габриель де Фонтарс вернулся из Египта на похороны брата, где, как отметила Рене, присутствовали тринадцать бывших графских любовниц. Ее отец принадлежал к числу учтивых аристократов былых времен и, даже когда оставлял женщину или она оставляла его, обычно сохранял с нею сердечные, а нередко и близкие отношения. Графа любили почти все, и на погребальной службе, состоявшейся в той же церкви, где в следующем году будет венчаться Рене, присутствовали многие знатные семейства Франции, а также целый ряд обитателей Орри-ла-Виль, включая, разумеется, и всех слуг из Ла-Борн-Бланша, из которых иные горько оплакивали кончину своего любимого графа.

Когда провожающие вышли из церкви, Рене, в отуманенном, нереальном, дремотном состоянии сиротства, принимала соболезнования, даже не узнавая тех, кто их приносил. Затем какой-то молодой человек взял ее руку и легонько пожал.

— Моя маменька больна и не смогла присутствовать сегодня на службе, — сказал он. — Но она настояла, чтобы я представлял нашу семью, и попросила выразить наши самые искренние соболезнования.

Рене посмотрела молодому человеку в глаза с ощущением пробуждающегося узнавания.

— Пьер? — сказала она. — Пьер, это правда ты?

— Да, Рене. — Пьер де Флёрьё ласково улыбнулся. — Это я.

— Но где же ты был? — спросила она вдруг с обидой? — Почему не писал? Разве ты не знаешь, как сильно я о тебе тревожилась? Думала, ты погиб.

— Я не погиб, дорогая, но был в лазарете. И теперь мне недостает кое-каких частей тела. — Он пожал правым плечом, и Рене увидела пустой рукав.

— Почему ты не сообщил мне? Ты все время был в Париже? Почему не связался со мной?

— Я думал, ты не захочешь танцевать с одноруким. Не хотел, чтобы ты меня жалела. Думал, будет лучше, если ты сочтешь меня погибшим.

— Глупец, тупой глупец. — И в этот миг слезы, которым она не могла дать волю даже во время погребальной службы, хлынули из ее глаз.

Для сильных мира сего посылать молодежь умирать на поле брани может быть чрезвычайно прибыльным делом, и за годы долгого кровавого конфликта виконт Габриель де Фонтарс почти удесятерил свой капитал. В самом деле, спрос на хлопок и сахар во французской, английской и американской армиях был настолько велик, что виконт приобрел многие тысячи гектаров пахотной земли в дельте Нила, увеличивая и производство, и свое состояние.

— Как ты знаешь, — сказал Габриель Рене однажды в Париже после похорон графа, — твой отец, упокой Господь его душу, верил, что коммерческие дела ниже его статуса. Как я не раз говорил, при его феодальных взглядах на мир ему вправду надо бы жить в каком-нибудь давнем столетии. Думаю, мой брат был счастлив умереть за Отечество, верно? Лично я, однако, предпочитаю быть на стороне победителя в войне — живой и богатый.

— Папà был героем, — отвечала Рене, — а вы трус, прятались в Египте, деньги свои считали.

Габриель рассмеялся:

— Я служил своей стране в другом качестве, дорогая. Голодные и раздетые люди воевать не могут. Я помогал одевать и кормить три армии, и если немного на этом заработал, то что такого? Кто-то должен был держать семью на плаву, и позволь напомнить тебе, что все ваши переезды этих лет происходили на мои деньги, я давал вам средства к существованию. Вам бы следовало благодарить меня, а не критиковать.

— Хорошо, но раз уж вы настолько богаты, мне не нужно выходить за Ги де Бротонна. Потому что я передумала. Я решила выйти за Пьера де Флёрьё. Мы обручены.

— Ах, дорогая, боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Потому что ты дала слово умирающему отцу. Вот почему.

— Это было до того, как я узнала, что Пьер жив. И с каких пор вы печетесь о данном слове?

— Молодой де Бротонн — прекрасная партия для тебя. Твой отец был прав. А де Флёрьё практически не имеют ни гроша.

— Мне все равно. Я люблю Пьера. Если вы так богаты, а я, как вы постоянно твердили, ваша единственная наследница, то почему бы вам не помочь нам?

— Импульсивные браки по любви редко живут так долго, как устроенные взаимовыгодные браки. Если ты настаиваешь на браке с Пьером де Флёрьё, мне придется лишить тебя наследства, дорогая. Ты в таком возрасте, что тебе нужен муж. Молодой де Бротонн — из хорошей семьи с солидным состоянием. Возможно, сейчас тебе кажется романтичным выйти за де Флёрьё, славного героя войны, но подожди, поживи немного в скромности, ведь тебе такая жизнь незнакома. Посмотрим, как она тебе понравится, дорогая.

— Было время, когда вы хотели стать моим мужем. Или вы забыли?

Габриель опять рассмеялся.

— Да, но теперь ты для меня слишком стара, дорогая.

— Вы жестоки. Я знаю истинную причину, по которой вы хотите выдать меня за де Бротонна. Надо сбыть меня с рук, потому что вам невыносимо связывать себя обязательствами. В то же время вы не можете допустить, чтобы я вышла за того, к кому искренне привязана. Папà был прав. И хотя я вам не нужна, вы слишком большой эгоист, чтобы совсем отпустить меня, позволить мне быть счастливой с другим. Вы предпочитаете держать меня в своей клетке.

— Да, это правда, ты слишком хорошо меня знаешь.

— Но я не выйду за де Бротонна, не доставлю вам такого удовольствия. Я выйду за Пьера. Я бы никогда не дала папà того обещания, если бы знала, что он жив.

— Но ты его дала. Дала обещание. Меня такие пустяки не заботят, не в пример тебе. Ты никогда не нарушишь обещание, данное умирающему отцу. Видишь, дорогая, я тоже хорошо тебя знаю.

— Ненавижу вас, Габриель.

Он опять засмеялся.

— Да, знаю. Но ты и любишь меня.

2

Каким-то чудом жених мадемуазель Понсон в войну уцелел, и вскоре после подписания перемирия гувернантка отказалась от места в семье де Фонтарс, чтобы выйти замуж. Услуги гувернантки, которая была теперь разве что компаньонкой, девятнадцатилетней девушке более не требовались, однако Рене рассматривала уход мадемуазель Понсон как очередную жизненную утрату. Люди постоянно покидали ее, и умирали они или просто куда-то уезжали, она все равно негодовала на их неверность — негодовала на мать, на мисс Хейз, на отца, на мадемуазель Понсон и, разумеется, на Габриеля, который вскоре после похорон графа вернулся в Египет на свои плантации.

Чтобы отсрочить свадьбу с Ги де Бротонном, Рене попросила дать ей время на траур по отцу — ей казалось, года будет достаточно. Хотя военные действия во Франции были прекращены, виконт и родители жениха согласились, что со свадьбой можно подождать, пока не подпишут мирный договор и война не закончится официально. Всем казалось, праздник будет куда веселее, когда страна хоть немного оправится от ран.

К тому же сочли, что хорошо бы обрученным заранее узнать друг друга поближе, и молодой де Бротонн начал заходить к Рене в «29-й». Его неловкие чопорные визиты лишь подтвердили и усилили ее первое впечатление о нем как о человеке фатоватом, с чванливыми саркастическими замашками, хотя она не видела причин, по каким он мог бы чувствовать себя выше других. Разговоры он вел совершенно банальные, а интересы его, насколько она поняла, ограничивались выпивкой в компании друзей и охотой.

Рене знала, что никогда не полюбит Ги де Бротонна, и уже одна мысль, что придется делить с ним постель, вызывала у нее отвращение. Но мало-помалу она пришла к выводу, что, по крайней мере, фамильное состояние позволяло его родителям держать большой особняк на бульваре Морис-Барре в Нейи, а также подарить сыну на свадьбу бургундское охотничье поместье Ле-Прьёрё, расположенное на окраине городка Ванвё, — перестроенный монастырь XVI века, где новобрачные будут проводить по меньшей мере часть года. Практичная Рене вполне отдавала себе отчет, что могла бы сделать и куда худшую партию.

Что до однорукого Пьера де Флёрьё, красивого, очаровательного героя войны, то он, хотя и мог получить фактически любую женщину Франции, по-прежнему умолял Рене передумать, восстать против тирана-дяди, рискнуть и попытать счастья вместе с ним, ведь у него есть все шансы обеспечить ей достойную жизнь. Пьер слал ей взволнованные письма и записки: «Забудь про состояние виконта. Я добьюсь успеха. Мы будем вместе, и наша любовь станет нам опорой». Он был романтик и поэт, однако Рене уже полностью смирилась перед неизбежностью брака с де Бротонном; она не забыла бессмертные слова отца по этому поводу и будет помнить их до конца своей очень долгой жизни: «любовь проходит, деньги же хранят верность вовек».

Сам де Флёрьё регулярно приходил в «29-й», неизменно с букетом свежих цветов в руке. Но каждый раз Рене не разрешала Адриану впустить его, хотя старый дворецкий подчинялся скрепя сердце.

— Мне очень жаль, сударь, — говорил Адриан, который симпатизировал молодому авиатору и восхищался им, — но, увы, мадемуазель неважно себя чувствует.

— Ах, вечное недомогание, верно? — иронически говорил де Флёрьё. — У меня такое ощущение, что она не желает меня видеть.

— Мне очень-очень жаль, сударь, — отвечал дворецкий. — В самом деле, искренне жаль.

— Прошу вас, передайте эти цветы и мою карточку! — говорил граф.

— Разумеется, разумеется, я передам, — говорил Адриан с коротким поклоном. — Как передаю всегда.

И Пьер устало уходил, огорченно опустив голову.

3

Рене де Фонтарс и Ги де Бротонн обвенчались 28 января 1920 года в парижской церкви Святого Августина; на церемонии — как и год с лишним ранее, на похоронах ее отца — присутствовало большинство важных знатных семейств Франции. Все отмечали, как прелестна невеста Рене, маленькая, темноглазая, хотя кое-кто обратил внимание, что она явно казалась печальной.

После церковной церемонии состоялся пышный банкет, а затем бал, продолжавшийся всю ночь в парадном зале особняка де Бротоннов в Нейи. После обязательного первого танца с мужем, который был уже пьян и неловко кружил ее по паркету, то и дело наступая на подол ее свадебного платья, Рене весело танцевала всю ночь со всеми старыми и молодыми кавалерами, которые ее приглашали, в том числе несколько раз с дядей Габриелем, который украдкой нежно ее поглаживал, тогда как забывчивый молодой муж Ги игнорировал ее, предпочитая пить с разгульными приятелями.

— Проведите эту ночь со мной, — шепнула Рене Габриелю во время танца.

Виконт от души рассмеялся:

— Твою брачную ночь? В доме твоих свекра и свекрови? Ты с ума сошла?

— Они живут в другом крыле, — ответила она. — И не узнают. Да и с каких пор вас интересует, чтó другие подумают о вашем поведении?

— Мне кажется, у твоего нового мужа сегодня несколько иные планы касательно тебя, дорогая.

— У меня отдельная спальня, — сказала Рене. — И я не намерена сегодня спать с де Бротонном. Если вообще буду спать с ним.

Виконт еще пуще развеселился:

— Да, точно так же было со мной и Аделаидой. Она была до того безобразна, что я просто не мог заниматься с ней любовью, но в общем и целом, полагаю, наш брак функционировал прекрасно.

Теперь настал черед Рене посмеяться:

— Да, для вас. Вы распоряжались состоянием жены. А она теперь живет серой мышкой в норке монастыря.

— Она сама сделала такой выбор, — сказал виконт.

Незадолго до рассвета, когда бал покидали последние гости, Рене провела дядю по черной лестнице к себе в спальню, в то крыло, которое родители Ги предоставили новобрачным как парижскую квартиру.

Сам жених давно спал на диване в кабинете, где пил и играл в карты с друзьями. Через некоторое время после того, как Рене ушла, он проснулся и пошел в комнату невесты, однако дверь была заперта. Уверенный, что она просто разыгрывает робкую новобрачную, молодой Ги негромко постучал.

— Открой, дорогая, — сказал он. — Это я, твой муж. Впусти меня. Обещаю быть с тобой нежным и ласковым.

На это Рене и виконт, занимавшиеся любовью, начали хихикать, уткнувшись в подушки, чтобы их не услышали.

— Уходи, — в конце концов сумела ответить Рене. — Я сплю.

— Отопри дверь, дорогая. — Де Бротонн понизил голос до хриплого шепота. — Сегодня наша брачная ночь, и я хочу ею воспользоваться.

Беззаконные любовники развеселились пуще прежнего.

— Вы пьяны, сударь, — сказала Рене, смеясь до слез и обращаясь к мужу официально, на «вы», вместо фамильярного «ты». — Уходите.

— Почему ты смеешься? — сказал де Бротонн. — Ты не одна? Я требую открыть дверь сию же минуту!

— Никого здесь нет, — сказала Рене. — Я видела сон и смеялась во сне. — Она прижалась к Габриелю, чей огромный член все еще был в ней, и оба они пребывали в большом возбуждении. — Мне просто снился дивный сон. Говорю вам, уходите.

— Вы моя жена, — сурово произнес де Бротонн. — Я ваш муж и хозяин этого дома. Сегодня наша брачная ночь, и вы, мадам де Бротонн, отопрете эту дверь сию же минуту.

— Я не стану спать с вами сегодня, сударь, — ответила Рене. — И это все, что я имею сказать. Можете стоять там хоть до утра, но ваши мольбы только разбудят слуг и поставят вас, как мне кажется, в весьма затруднительное положение. Я не открою дверь. Последний раз говорю вам, уходите, оставьте меня в покое.

Хотя жених был пьян, упоминание о том, что в собственную брачную ночь он может попасть в унизительное положение перед слугами, которых знал всю жизнь, произвело впечатление. Пробурчав сквозь зубы, что утром разберется с мадам, раз и навсегда, хотя утро-то уже наступило, Ги де Бротонн уковылял в собственную комнату, где рухнул на кровать, прямо в свадебном костюме, и немедля погрузился в пьяный сон. Когда в середине дня наконец проснулся, он лишь крайне смутно помнил предшествующие события. Даже тот факт, что он женат, казался ему едва ли не неожиданностью, хотя он был совершенно уверен, что своими правами не воспользовался.

Ле-Прьёре, Ванве

Кот-д’Ор, Бургундия

1

По возвращении из короткого бессмысленного свадебного путешествия в Биарриц, где так и не вступили в супружеские отношения, молодые уехали в Ле-Прьёре, бургундское охотничье поместье, которое родители Ги подарили им на свадьбу, и там, на сотнях гектаров полей и лесов, он мог, следуя обычаю пращуров, предаться своей подлинной страсти — конной охоте с собаками на оленей и кабанов.

Действительно, минуло почти три месяца, пока Рене в конце концов допустила мужа в свою постель, да и то лишь от отчаянной скуки. Хотя де Бротонн явно наслаждался жизнью сельского помещика и заявлял, что никогда бы отсюда не уехал, Рене именно в Ле-Прьёре начала осознавать отупляющее однообразие своего будущего — бесконечные дни безделья, сплетни, коктейли, ужины, охоты и гости в доме, та же самая жизнь, какую некогда вели ее родители, а до них — их родители, да и она сама ребенком. Молодой Ги приглашал из Парижа своих друзей и тех, кто владел поместьями и замками в округе и за ее пределами, развлекал их на широкую ногу пышными банкетами, изысканными винами и яствами. Кроме главного егеря, псаря и множества конюхов, де Бротонны содержали полный штат прислуги и их семьи, которые обслуживали новобрачных: камердинера, шофера, горничную, шеф-повара и секретаря.

Когда стало по-весеннему тепло, гости, приезжавшие по выходным, играли в теннис и крокет, планировали охоты в своих поместьях на следующую осень и зиму. Вино лилось рекой. Сам Ги каждое утро за завтраком пил шампанское, опрокидывал рюмочку-другую коньяку перед охотой, аперитивы и огромное количество вина в обед, джин с тоником на британский манер после теннисных матчей, снова аперитивы и вино к ужину, после чего красноносый хозяин уводил мужчин в библиотеку на коньяк и сигары. Рене не возражала против мужниных выпивок, потому что ко времени отхода ко сну Ги был уже настолько пьян, что по крайней мере не приставал к ней. В Ле-Прьёре она тоже настояла на отдельной спальне.

Но однажды воскресным вечером в начале апреля, когда гости разъехались и они вдвоем сели ужинать, Рене нарушила привычное молчание и объявила мужу:

— Я хочу ребенка.

— Мне казалось, ты ненавидишь детей и не хочешь их иметь? — сказал Ги.

— Да, я люблю чужих детей. Но я сойду здесь с ума, если не найду себе занятие.

— Прекрасно! Однако, насколько я понимаю, чтобы зачать ребенка, мужчина сначала должен осуществить со своей женой некий акт. Каковой, если память мне не изменяет, в нашем браке покуда не состоялся.

— Что ж, я вполне к этому готова, — сказала Рене. — Сегодня ночью, если хочешь, вполне подходящее время.

— Вполне готова… подходящее время… как романтично. Будто речь идет о визите к дантисту, а? — Он взял со стола колокольчик, чтобы вызвать дворецкого. — Хорошо, дорогая, давай разопьем бутылку шампанского, чтобы отметить нашу запоздалую брачную ночь.

Не любительница возлияний, Рене на сей раз решительно заставила себя присоединиться к мужу и осушила несколько бокалов праздничного шампанского. Потом Ги выпил бутылку вина за ужином и два коньяка после, так что был весьма пьян, когда явился в постель к жене. Несмотря на одеколон, которым он романтически обрызгался, от него разило алкоголем и сигарным дымом, и он мертвым грузом навалился на Рене, а она не двигалась, отвернув голову. Он быстро кончил с каким-то судорожным вздохом, и на миг она даже испугалась, не стошнит ли его, а потом он так и уснул на ней с громким храпом.

— Черт, — пробормотала Рене, — свинья. — Она с трудом выбралась из-под него.

Следуя совету старой кухарки, которую, как часто в своей жизни, Рене выбрала в Ле-Прьёре своей наперсницей, Рене подняла ноги повыше и держала их так некоторое время, чтобы семя мужа укрепилось. Потом встала и взяла в туалетном столике небольшой флакончик куриной крови, который приберегла для нее Полетта. «Старый крестьянский фокус, мадам, — подмигнув, сказала старуха. — Всем мужьям нравится думать, что они у нас первые, и на время эта иллюзия делает их к нам добрее. Поверьте, хозяин никогда разницы не узнает. Римский папà и тот обманется!» Рене полила куриной кровью простыню на своей половине кровати. Потом, не имея ни малейшего желания спать на этом месте, тем паче рядом с храпящим мужем, взяла свою подушку и плед и устроилась в шезлонге в углу спальни.

Молодой Гиде Бротонн проснулся наутро в постели жены со слегка ожившей надеждой, что впредь его брак изменится в лучшую сторону и даже станет более страстным. События ночи запомнились ему весьма туманно, но помнил он все же достаточно и не сомневался, что превосходно выполнил свои супружеские обязанности.

Со двора внизу доносился гулкий цокот конских копыт по булыжнику; Ги сообразил, что именно этот звук разбудил его, и увидел, что Рене ушла. Он не помнил, чтобы ночью они касались друг друга или обменивались иными супружескими ласками. Отбросив одеяло, заметил на простыне деликатное пятнышко крови, и это зрелище вправду принесло ему большое удовлетворение. Оно не только доказывало чистоту его жены, но и подтверждало его собственные действия. Да, все-таки то был не сон.

Ги встал, нагишом подошел к окну, распахнул ставни, чтобы впустить утреннее солнце, и увидел внизу, как Рене верхом на лошади едет от конюшни через двор. Она не подняла голову, и некоторое время он наблюдал за ней, восхищаясь ее стройной фигуркой в бриджах и жакете для верховой езды. Охваченный непривычной нежностью, пожалуй, первым подобным порывом в их браке, он приветственно поднял руку и крикнул ей: «Моя малышка!», а она в изумлении подняла голову.

— Почему ты ушла, не разбудив меня?

Ги сообразил, что стоит у окна голый, с утренней эрекцией, засмеялся и раскинул руки.

— Видишь, надо было разбудить меня, дорогая.

Он не мог не заметить, как по лицу жены тенью скользнула досада.

— Прикройтесь ради бога, — прошипела Рене, — пока слуги не увидели.

— Кому какое дело! — смело сказал он. — Вернись в постель. На завтрак разопьем бутылку шампанского.

Рене не ответила, не посмотрела на мужа. Выехала со двора, пустив лошадь легким галопом. Ги смотрел, как его красивая молодая жена скачет прочь, утренняя эрекция слабела, вместе с его надеждами на перемену к лучшему. Ну и ладно, подумал он. Выпью шампанского один.

Рене не позвала Ги к себе в постель ни этой ночью, ни следующей, ни после. Их брак тотчас вернулся к прежней ситуации, опять стал вежливой формальностью, и, когда не было гостей, они ужинали в молчании, обращаясь друг к другу «сударь» и «сударыня» и на «вы». Днем они почти не виделись, порой Рене даже обедала у себя. И очень часто велела шоферу отвезти ее на станцию в Шатийон-сюр-Сен, садилась на парижский поезд и останавливалась в их доме в Нейи.

Через месяц Рене убедилась, что беременна. Нужно было сделать массу приготовлений, и впредь это служило ей оправданием частых поездок в Париж. На шестом месяце она просто осталась в городе, чтобы находиться под постоянным медицинским наблюдением. Она не собиралась отдавать себя в дрожащие руки старого деревенского лекаря, доктора Мореля, или рожать ребенка в Ле-Прьёре под надзором суеверной старой повитухи, мадам Боннетт.

Со своей стороны Ги не возражал, чтобы Рене перебралась в Нейи; в общем-то он почти не замечал ее отсутствия в Ле-Прьёре. По выходным по-прежнему приезжали друзья, а осенью начался сезон охоты с обычными фанфарами и традициями — пышными ужинами, выпивкой, элегантным антуражем, охотничьими рогами егерей и лаем собак, эхом разносящимся по лесу.

Раз в месяц Ги непременно ездил в Париж, чтобы соблюсти хотя бы видимость брака и навестить семейного бухгалтера, который выплачивал ему ежемесячное содержание. В разгар охотничьего сезона, когда подошло время родов, Рене облегченно вздохнула: муж присутствовать не будет.

Ребенок, девочка, родился 7 декабря 1920 года и был крещен Мари-Бланш Габриель Морисетта де Бротонн.

2

Хотя Рене старалась любить свою дочь, материнство было ей не по душе. Скуку в Ванве оно не развеяло, отношения с мужем не улучшило. Она винила мужа и ребенка, что они держат ее пленницей в провинции, и все больше времени проводила в Нейи, оставляя младенца, Мари-Бланш, с кормилицей и няней — крепкой крестьянской девушкой по имени Луиза. А когда близость к свекру и свекрови стала раздражать Рене, она настояла, чтобы Ги снял ей в Париже другую квартиру. Это давало ей большую свободу — она могла видеться с друзьями, сколько угодно ужинать в городе вне контроля семьи и, если заблагорассудится, даже ходить вечерами в дансинги с другими мужчинами. Ее дядя, виконт Габриель де Фонтарс, периодически наезжал из Египта в Париж и порой останавливался не в клубе, а в ее квартире. Кроме того, Габриель снял квартиру в Лондоне, где Рене временами навещала его, но нередко ездила в Лондон просто за покупками.

Во время одной из таких поездок в Лондон летом 1921 года, когда Рене ужинала с друзьями в «Кларидже», сомелье принес к их столику бутылку шампанского «Моэт и Шандон» урожая 1914 года и презентовал ее Рене.

— Боюсь, здесь какая-то ошибка, — сказала Рене. — Наверно, вы перепутали столики. Я не заказывала шампанское.

— Это подарок вам от некоего джентльмена, сударыня, — сказал сомелье с легким поклоном, — с выражением его почтения. Он просил передать вам записку. — Он передал Рене визитную карточку, на обороте которой было от руки написано несколько слов.

Записка гласила: «Это шампанское изготовлено в год нашего первого поцелуя, ровно в полночь под омелой. Помните? Пусть оно ласкает Ваши губы, как Ваши губы ласкали мои». Еще прежде чем перевернула карточку и прочитала имя, Рене уже знала, кто послал шампанское — «маленький паша», князь Бадр эль-Бандерах.

— Князь сегодня вечером в ресторане? — спросила Рене.

— Да, разумеется, — сказал сомелье, который как раз откупоривал шампанское, меж тем как официант расставлял бокалы перед Рене и тремя ее спутниками.

— Можете сказать мне, где он сидит?

— Князь сидит за столиком на четыре персоны в дальнем углу ресторана справа от вас, сударыня, — сказал сомелье, извлекая пробку и не поднимая глаз, — он с дамой и с еще одной парой.

На обороте одной из своих визитных карточек Рене написала князю Бадру записку, предложив встретиться с нею через пятнадцать минут на веранде.

— Будьте добры, передайте это князю, — попросила она сомелье.

— Разумеется, сударыня, — отвечал тот.

— Скажите, в четырнадцатом году был хороший урожай винограда?

— Сударыня, к тому времени, как созрел урожай четырнадцатого года, — сказал сомелье, — немцы уже добрались до виноградников в вашей стране. И это весьма затруднило работу сборщиков и виноделов. Однако немного превосходного шампанского в тот год было произведено.

Когда Рене вышла на веранду, князь уже стоял у балюстрады, спиной к ней, курил сигарету и смотрел на сады.

— Отчего же, я помню тот поцелуй, — сказала Рене, подойдя к нему. — Как бы я могла забыть?

Князь Бадр повернулся к ней лицом, улыбаясь, белые зубы сверкнули на смуглом лице.

— Пока стоял здесь, я вспоминал веранду во дворце моего отца в Арманте, — сказал он, — и тот день, когда мы обхитрили вашу бедную гувернантку мисс Хейз и пошли танцевать в мавзолее моего предка.

Рене засмеялась.

— Еще одно незабываемое воспоминание. Здравствуйте, князь Бадр.

— Здравствуйте, мадемуазель Рене.

Они обнялись и расцеловались в обе щеки.

— Как приятно видеть вас. И сколько же времени прошло.

— Да, последний раз, помнится, мы виделись в «Двадцать девятом», в Париже, — сказала Рене, — когда вы приходили предупредить меня о дядиных неприятностях и об угрозе, что немцы заберут Армант. Удивительно, сколько всего с нами и с миром произошло с той поры, верно?

— Действительно.

— Вы воевали, Бадр?

— Воевал, Рене. Вы же знаете, я гражданин Англии. И служил в Королевском воздушном корпусе.

— А красивая женщина за вашим столиком — ваша жена?

— Да. Я слышал, вы тоже замужем.

— Вы счастливы?

— Вполне. У нас уже трое детей, два мальчика и девочка. А вы?

— У меня дочь. Ей нет еще и года. Правда, мой брак, наверно, не столь удачен, как ваш.

— Мне жаль это слышать.

— Это моя ошибка. Мне следовало выйти за вас, когда была возможность, маленький паша.

Он рассмеялся, и они обнялись снова, на сей раз поцеловавшись в губы.

— Я остановилась в городской квартире Габриеля. Посейчас мне пора возвращаться к столу. У вас есть моя карточка с адресом. Я здесь одна и пробуду в Лондоне еще несколько дней. Прошу вас, приходите. Когда вам будет угодно.

— Даже сегодня вечером?

— Особенно сегодня вечером.

3

По возвращении из Лондона Рене, как она считала, предприняла еще более героическую, нежели в первый раз, попытку переспать с мужем, который теперь окончательно ей опротивел. То был всего-навсего второй и последний супружеский акт в их браке, и Ги де Бротонн счел поистине чудом, а равно и поразительным свидетельством своей мужской силы, что жена и на сей раз забеременела.

— Занимайся мы любовью чаще, дорогая, — гордо сказал он ей, когда узнал о беременности, — детей в нашем доме было бы не меньше, чем у крестьян во французской глубинке.

— Какой ужас, — отозвалась Рене, вспомнив семейство кухарки Урсулы в Бретани с их двадцатью двумя детьми, включая недоумка Элуа, давнишнего ее поклонника.

Второй ребенок Рене, сын, родился в марте следующего, 1922 года. Нареченный Тьерри де Бротонном, а прозванный Тото, младший братишка Мари-Бланш был младенец смуглый, кудрявый, веселый. Не в пример сестре и к большому облегчению матери, он не унаследовал крупный бротонновский нос, и Рене любила его куда больше, чем дочку. Хотя она стала несколько более заботливой матерью, отношения с мужем не наладились, и Рене как никогда много времени проводила в Париже, иногда забирая с собой гувернантку и детей.

Однажды вечером в Париже, через десять месяцев после рождения Тото, Рене отправилась на костюмированный бал и ради такого случая достала свой старый костюм придворного негритенка-пажа времен Людовика XV и сделала черный грим. А поскольку она славилась в обществе как прекрасная танцорка, мужчины, что молодые, что старые, в тот вечер, как всегда, наперебой приглашали ее танцевать.

Солидную часть заемного удовольствия костюмированных балов составляют иллюзия собственного инкогнито и инкогнито партнера по танцам, а вдобавок возможность анонимных проступков, что вызывало у Рене особый эротический восторг. Четверо мужчин, которых она не узнала, выступали тем вечером в ролях д’Артаньяна и трех мушкетеров — все в алонжевых париках, с наклеенными бородками и усами, в бриджах, высоких кожаных сапогах, колетах, плащах и широкополых шляпах с перьями, со шпагами в ножнах на перевязи. Рене танцевала с одним из них, который представился Атосом, затем с Портосом и, наконец, с Арамисом, каждый сделал с нею тур на танцполе. Наконец настал черед д’Артаньяна, и три мушкетера, разыгрывая яростную ревность, атаковали его, устроив бой на шпагах. Все четверо фехтовали превосходно и явно были хорошими спортсменами, а шуточная схватка была прекрасно отрепетирована и поставлена как театральный спектакль. Остальные гости с восхищением перестали танцевать и расчистили место, смеясь и подбадривая фехтовальщиков.

Тот, что представился Портосом, нанес удар по левому плечу д'Артаньяна, рука которого вдруг отделилась от тела, — окружающие ахнули, но тотчас разразились громким смехом, когда она стукнула об пол и все поняли, что это просто деревяшка. Снова заиграл оркестр, д’Артаньян другой рукой подхватил Рене и закружил по танцполу.

— Вот так, дорогая, я на самом деле остался без руки, — шепнул он на ухо Рене.

Эта реплика заставила Рене замереть посреди танца и отпрянуть. Хотя лицо партнера было скрыто под длинным париком, бородкой и усами, а шляпа надвинута низко на лоб, она посмотрела ему в глаза и тотчас его узнала.

— Пьер де Флёрьё, черт!

Он рассмеялся.

— Ах, Рене де Фонтарс, я бы узнал негритенка-пажа где угодно.

— Какой стыд! Я совершенно не ожидала, что кто-нибудь на этом бале был и на новогоднем празднике в канун восемнадцатого года в «Кафе-де-Пари», иначе надела бы костюм пооригинальнее. Но этот лежал в чемодане и по-прежнему подходит.

— Он очень вам идет, дорогая. И оживляет прекрасные воспоминания о нашей любви. Давайте танцевать, как в ту ночь, когда падали бомбы. — Де Флёрьё снова подхватил ее и повел по танцполу.

— Вы всегда были прекрасным партнером. И сейчас тоже. Кстати, теперь я — Рене де Бротонн.

— Ах да, конечно. Поверьте, я следил за вами все эти годы, дорогая. Вы рады замужеству и материнству?

— Даже меньше, чем ожидала, — призналась Рене.

— Я же говорил, вам надо было выйти за меня.

— Я не могла. И все вам объяснила, Пьер. Я дала слово отцу на его смертном одре.

— Да, и вы сдержали свое слово. Но вы же не обещали остаться с де Бротонном навсегда. У меня в делах блестящие перспективы, дорогая. Я работаю с Андре Ситроеном, занимаюсь открытием оптовых продаж автомобилей в Румынию, Турцию, Египет, Югославию[16] и Грецию. Надеюсь, наше предприятие ожидает большой успех. С теми деньгами, какие я теперь зарабатываю, я делаю полный ремонт замка Марзак. Жду не дождусь, когда вы его увидите.

— Вы так говорите, словно мы уже вместе.

— Да, ведь так оно и есть.

Этого оказалось достаточно, чтобы любовь Рене и Пьера вспыхнула вновь и они признали, что с первой встречи им суждено быть вместе и ничто не может их разлучить. Она сдержала клятву, данную отцу. Два месяца спустя Рене ушла от мужа, Ги де Бротонна, оставила детей — двухлетнюю Мари-Бланш и годовалого Тото, — сбежала к очаровательному однорукому Пьеру де Флёрьё.

КНИГА II

МАРИ-БЛАНШ

1920–1966

Ле-Прьёре

Ванве, Кот-д’Ор

Апрель 1920 г

1

Я отчетливо помню свое зачатие, происшедшее во время первого короткого супружеского акта моих родителей на кровати с балдахином, на белых простынях с кружевами, теплой бургундской ночью весной 1920 года. Пьяная сперма папà, семя моей погибели, сталкивается с холодной и равнодушной яйцеклеткой мамá. И от этого единения появляюсь я. Какие шансы у такого потомства?

Относительно того, кто мой отец, вопросов никогда не возникало, потому что я унаследовала крупный галльский нос отца, Ги де Бротонна, который постоянно напоминал моей матери об их коротком несчастливом браке, и она никогда не простила мне этого — ни брака, ни сходства. Одна из вечных загадок детства, преследующая нас на протяжении всей жизни: нас зачастую винят в ошибках родителей, корят за их неудачные браки, за наследование той или иной физической особенности, даже за наше рождение, будто мы просто в силу самого нашего существования соучаствовали в том опустошении, какое они учинили в собственной жизни.

Чтобы раз и навсегда истребить последний след первого мужа, мамà, когда мне сравнялось шестнадцать, отправила меня в Цюрих, в частную клинику, где знаменитый пластический хирург урезал мой отцовский нос до более женственных размеров. В ту пору я была еще по-детски наивна и втайне надеялась, что мамà будет больше любить меня, если я стану меньше похожа на папà.

Мои родители обвенчались 28 января 1920 года в парижской церкви Святого Августина, и на церемонии присутствовали многие знатные семейства Франции. Брак устроили родители, и особой симпатии, а тем паче любви жених и невеста друг к другу не питали. На свадебном банкете мой отец Ги напился с друзьями, мать же, у которой друзей было мало, провела вечер среди своей родни — кузенов, теток и дядьев. Сохранилось лишь одно свадебное фото невесты, папà на нем отрезан ножницами, и точно так же мамà отрезала его от своей жизни. Рене в своем свадебном наряде выглядит весьма несчастной. Той ночью, когда пьяный жених воинственно ломится в комнату невесты, он находит дверь на замке, а его требования открыть остаются без внимания. Конечно, ведь за запертой дверью она занимается любовью со своим дядей, виконтом Габриелем де Фонтарсом.

После короткого медового месяца в Биаррице, так и не став супругами, новобрачные уехали в охотничье поместье семейства де Бротонн в бургундском городишке Ванве, называлось оно Ле-Прьёре и было свадебным подарком родителей папà. Предшествующие поколения де Бротоннов превратили этот монастырь XVI века в элегантную загородную резиденцию и охотничье поместье с каретным сараем, конюшнями и псарней.

Ребенком, лежа в колыбели, я смотрела в мансардное окно детской на крутую красную пирамидальную крышу, один конек которой венчала отлитая из меди массивная кабанья голова, приобретенная кем-то из отцовских предков у известного в ту пору парижского скульптора. Могучее животное с огромными клыками, казалось, рвалось вон сквозь крышу. Вид у кабана был устрашающий, но, возможно, потому что знала его с первых мгновений сознания, я никогда его не боялась, наоборот, явственно чуяла, что он друг и защитник, бдительно охраняющий нашу семью и наш дом. В углу на фронтоне другой крыши прямо под кабаньей головой располагалась каменная скульптура поменьше и поспокойнее — блаженный святой Франциск, вероятно помещенный туда монахами еще при постройке монастыря. Но именно кабанья голова, царившая над двором словно языческий идол, воплощала более позднюю, охотничью тему, и папà, теперешний владелец, был в череде своих предков следующим, кому надлежало скакать верхом в сопровождении собак, гоняясь в бротонновских лесах за оленями и дикими кабанами.

Я родилась 7 декабря 1920 года в частном родильном доме Maternite de Port-Royal в Париже, где мать и отец тоже имели дом, особняк на бульваре Морис-Барре. Хотя мамà выросла в провинции и любила конные охоты, Ванве располагался значительно дальше, чем Орри-ла-Виль, — три с лишним часа на поезде из Парижа и еще целый час на автомобиле, — так что жизнь в Ле-Прьёре быстро ей наскучила. Она была все еще молода, энергична и достаточно повидала мир, чтобы жизнь в провинции казалась ей этакой ссылкой, особенно в обществе мужчины, которого она не любила, он даже ей не нравился. К тому же она не доверяла сельским докторам и повитухам, называла их «знахарями и шарлатанами», и беременность стала для нее оправданием проводить больше времени в Париже.

Папà, напротив, не любил город и обожал жизнь сельского помещика и спортсмена. Из Ле-Прьёре он выезжал крайне редко, предпочитал, чтобы друзья приезжали к нему. Их охотничьи уикэнды в Ванве стали легендарными пирами; в основном это был мужской мир, и жили они как феодальные сеньоры, а Ле-Прьёре был для папà феодальным поместьем. Ги не возражал против частых отлучек жены, ведь Рене терпеть не могла его самого, а равно обжорство и беспробудное пьянство кутежей по выходным, и он был рад, что не придется терпеть перед друзьями ее нескрываемое презрение.

Меня вскормила кормилица, которая затем стала гувернанткой, крепкая молодая крестьянка по имени Луиза, с отвисшими грудями, «похожими на вымена», как говорила мамà. В 1920-м среди знати все еще было принято нанимать деревенских кормилиц, и моя мать, в этом смысле человек старой школы, наняла ее, чтобы не портить форму своей прекрасной груди. «Это же совершенно естественно, — объясняла она, — Бог создал некоторых женщин на свете исключительно для кормления младенцев. И потому снабдил их соответствующей грудью. Но женщины нашей семьи к этой категории не относятся».

Помимо заботы о своей груди, мамà явно наняла Луизу, чтобы не быть привязанной к Ле-Прьёре и постоянным требованиям голодного младенца. В результате куда большая часть моего детства прошла в обществе этой кроткой «коровы», как мамà звала Луизу, а не в обществе родной матери, которая постоянно либо находилась в отлучке, либо собиралась отлучиться. Иные из самых ранних моих воспоминаний о Рене в Ле-Прьёре — вид из колыбели на ее удаляющуюся спину да шорох платья, когда она выпархивала из комнаты. Однако мне было вполне хорошо; мой колыбельный мирок, кабанья голова — защитница на крыше и молочная грудь Луизы — больше ничего и не требовалось для чистейшего счастья, какое вообще выпало мне в жизни.

Мой младший брат, Тото, родился весной 1921-го. Мне было год и три месяца, и я охотно делила с ним щедрые груди Луизы; на двоих нам более чем хватало.

Весной следующего года мамà окончательно сбежала из Ле-Прьёре, «посреди ночи», с дядей Пьером, как гласит легенда. Для городишки вроде Ванве это был огромный скандал, и его обитатели, многие из которых в ту пору даже не родились, еще и три четверти века спустя обсуждали это событие, будто случилось оно на их памяти, а не на памяти их родителей, дедов и бабок. «Да, сударь, — скажет в городском сквере через тридцать пять лет после моей смерти пожилой мужчина моему сыну Джимми, когда тот приедет в Ванве в поисках Ле-Прьёре и каких-либо следов своей матери. — Именно здесь, вон он, маленький замок у въезда в городок, — говорит этот старик, указывая через улицу на Ле-Прьёре, к тому времени заброшенный и разрушающийся за своими каменными стенами. — Здесь жил господин Ги де Бротонн, чья первая жена, госпожа Рене де Бротонн, сбежала с графом Пьером де Флёрьё. — И, кивнув и доверительно понизив голос, будто сообщая свежий лакомый кусочек деревенских сплетен, добавляет: — Я был мальчишкой, но помню все, словно случилось это вчера. Граф приехал на белом „ситроене-торпедо“, новейшей модели, мы такой никогда не видали. Нас разбудил звук мотора, и мы распахнули ставни и увидали, как мадам де Бротонн укатила с ним посреди ночи, бросила в Ле-Прьёре двух малюток с отцом. Сущий скандал на всю деревню, уверяю вас, сударь».

Я, конечно, была слишком мала, чтобы понять, куда и с кем уехала мамà, и вся забота доставалась мне от Луизы, но все же я сразу почуяла, инстинктивно, как все младенцы, что мамà нас бросила. Мы до могилы ощущаем нехватку родителя в детстве, как фантомную боль после ампутации.

2

Не могу сказать, что я не любила папà или в ранние годы в Ле-Прьёре была чем-то обделена. В дополнение к верховым пони и лошадям папà купил для нас с Тото упряжную лошадь и легкую коляску и нанял местного парнишку, чтобы он катал нас летом по округе. Мы разъезжали в коляске по булыжным улицам Ванве, царственно помахивая крестьянам рукой. Разведывали поля и леса де Бротоннов, речку за Ле-Прьёре, где плавали, играли и ловили мелкую форель.

Хотя вниманием отец нас не баловал, я знала, что он нас любит. Сам единственный ребенок, он был изнежен и испорчен своими родителями. А в результате вырос с уверенностью, что ему дозволено все, обзавелся чванливым, желчным чувством юмора и насмехался над другими, защищаясь от нехватки собственных успехов. Этот так называемый юмор набирал сарказма и злобы прямо пропорционально потреблению алкоголя, и публичное унижение оттого, что жена наставила ему рога, только усугубило ситуацию. После побега мамà он все реже отлучался из Ле-Прьёре, стал вроде как затворником. Ел-пил больше, чем когда-либо, а в оставшееся время разъезжал верхом по лесу, охотился или присматривал за хозяйством. Охота занимала теперь не только выходные, но затягивалась на целые недели, а то и больше, и всякие прихлебатели, бездельники и нахлебники приезжали и уезжали, иные вообще устраивались в поместье как более-менее постоянные гости на весь охотничий сезон.

Если не считать того, что папà каждое утро ездил в коляске в городок завтракать, то бишь выпивал в кафе-баре два аперитива, фактически он покидал поместье раз в месяц — ехал поездом из Шатийон-сюр-Сен в Париж, где встречался с бухгалтером, господином Рено, чья контора располагалась на бульваре Распайль. Собираясь в город, папà всегда надевал костюм с галстуком и брал с собой кожаный портфель; по-моему, в таком виде он казался себе важным дельцом, хотя, конечно, в жизни ни дня не работал, просто отвозил господину Рено скопившиеся за месяц счета для оплаты со своего депозита.

Однако убедительный образ делового человека начисто уничтожало другое его чудачество — отправляясь в Париж, он всегда обувал сандалии. В начале Великой войны родители пристроили папà, в ту пору совсем молодого, адъютантом к другу семьи, генералу Петару. Как во всех современных армиях, генералы командовали своими войсками из тыла, и должность адъютанта гарантировала, что папà останется вдали от боев. На смерть во фронтовых окопах десятками тысяч, а потом и сотнями тысяч посылали в первую очередь деревенских парней и сыновей фермеров. Но даже относительно простые обязанности адъютанта оказались папà не по силам, ведь юный Ги страдал плоскостопием, доставлявшим ему такие мучения, что без малого через год службы его демобилизовали и отправили домой. И папà особенно раздражало, что граф Пьер де Флёрьё, умыкнувший его жену, был подлинный герой войны, награжденный орденами авиатор, потерявший руку в бою с немцами в небе Пикардии.

Поскольку обычные ботинки причиняли папиным ногам боль, он взял в привычку всюду ходить в сандалиях — за исключением, конечно, верховой езды, тогда он надевал сапоги, сшитые местным сапожником специально для него. Даже в разгар зимы, когда ездил в Париж повидать бухгалтера, он, невзирая на снег и мороз, надевал к костюму и галстуку сандалии и как бы не замечал, что народ на вокзале и на тротуарах Парижа изумленно посмеивался над его обувкой не по сезону. В сандалиях ногам было легче, но я думаю, отчасти он использовал их, чтобы произвести впечатление, продемонстрировать свое извращенное чувство юмора, а равно и желание отличаться от всех прочих людей на свете. Подобно многим чудакам, аристократам и алкоголикам — а папà соединял все это в себе, — он упорно верил в собственную исключительность и превосходство.

Следующая его странность, выдержанная в таком же духе, заключалась в том, что он любил ходить по дому нагишом. Причем явно не из тщеславия и не затем, чтобы продемонстрировать Адонисову фигуру. Совсем наоборот, папà обожал фуа-гра, улиток и вообще бургундскую кухню, не говоря уже об огромных количествах аперитивов, вина, шампанского и коньяка, отчего тело его приобретало все более дородные, пышные формы. Может быть, так ему попросту было приятнее — нудистское желание избавиться от пут одежды, однако папà вдобавок забавлял эффект, производимый его наготой на других. Иногда он встречал посетителей у главного входа Ле-Прьёре полураздетый или совсем голый, либо спускался на коктейль в сандалиях и этакой набедренной повязке, которая мало что скрывала. Папà никогда не высказывался по поводу отсутствия одежды, и его самого оно, казалось, нимало не смущало, так что все домочадцы, понятно, вполне к этому привыкли. Старые друзья, равно привыкшие к чудачествам Ги, просто продолжали, как ни в чем не бывало, пить коктейли или ужинать со своим почти голым хозяином.

Через несколько лет после того, как мамà его бросила, папà женился на тете Монике, милой робкой девушке из соседнего городишки, настолько не похожей на Рене, что в жены он выбрал ее явно неслучайно. Нанисса (так звали ее мы, дети, неспособные выговорить ее имя) была прекрасной мачехой, простодушная, добрая, определенно не из тех, кто сбежит среди ночи с другим, мужа не критиковала, как бы странно он себя ни вел.

Сказать по правде, для маленькой девочки Ле-Прьёре был не очень-то веселым местом. Зимы в Бургундии долгие и холодные, и хотя дворецкий и служанки топили в доме все камины, сырой холод глубоко проникал в каменные стены, и его не удавалось выгнать до самого лета. И хотя с появлением Наниссы в доме опять почувствовали женскую руку, Ле-Прьёре так и не утратил до конца свою изначальную, мрачноватую атмосферу монастыря и охотничьего поместья, то есть сугубо мужской территории. Комнаты были обставлены тяжелой мебелью из темного ореха, на холодных каменных стенах висели поблекшие старинные гобелены с изображением сцен охоты да задумчиво-печальные, писанные маслом портреты прежних поколений владельцев. На стенах лестничной клетки красовались десятки голов давно погибших животных — оленьи с огромными рогами и кабаньи с устрашающими клыками, — каждая с гравированной табличкой, сообщающей дату и имя охотника, уложившего добычу. Помимо постоянного и неизбежного присутствия этих животных призраков прошлого, в Ле-Прьёре, казалось, по-прежнему витали унылые духи монахов, живших здесь и умиравших в XVI и XVII веках. В раннем детстве я все время слышала их шаркающие шаги, их бессловесные обеты молчания, эхом отдающиеся в доме, чуяла ледяные дуновения, когда они шли мимо по коридорам, а не то и заходили ко мне в комнату в любое время суток. Я их не боялась, но веселыми спутниками детства их не назовешь.

Летом, когда за нами смотрела Луиза, а потом Нанисса, мы с Тото играли под теплым бургундским солнцем, наслаждались приливом сил и бодрости после долгой зимы и унылых стен Ле-Прьёре. Едва научившись ходить, мы уже вскоре сели в седло, на пони, которых конюх Жорж водил под уздцы, пока мы не подросли настолько, чтобы ездить верхом самостоятельно. Мы собирали полевые цветы у речки, наблюдали, как в прозрачной воде резвится форель. Сидели на теплых каменных ступенях монастырской часовенки подле жилого дома, где солнце отчасти затеняли платаны, дробя разноцветные блики старинных витражей. Слушали, как поют летние птицы.

Много лет у меня хранились несколько старых черно-белых фотографий из тех ранних лет в Ле-Прьёре. Они словно бы доказывают, что там мы были счастливы, но сейчас при взгляде на них меня охватывает печаль, будто я смотрю на собственное умершее детство, как во время похорон смотрят на тело в открытом гробу. Теперь мой младший брат Тото чуждается меня, мое пьянство оттолкнуло его, как и всех остальных. Но сейчас я вновь совершенно отчетливо вижу двух малышей в купальных костюмчиках, сидящих среди солнечных зайчиков на ступеньках часовни. Мне четыре года, мы плавали в речке, а когда вылезли из воды, озябли, покрылись гусиной кожей и сидим теперь на ступеньках часовни, потому что они всегда нагреты послеполуденным солнцем. Из дома выходит Нанисса с новым фотоаппаратом, который ей купил папà. Она велит нам сидеть тихо, не шевелиться, иначе фото получится смазанное. Бедный малыш Тото, ему всего три, он толком не может понять смысл фотографирования и думает, что Нанисса ругает его, а потому куксится, будто вот-вот заплачет, и как раз в этот миг Нанисса нажимает на спуск, навсегда запечатлев эту его мину. А я, маленькая девчушка, на этом снимке улыбаюсь Наниссе — с надеждой, любовью и доверием.

3

Когда мамà прислала из Парижа в Ле-Прьёре отца Жана, наша жизнь начала меняться. Нам сказали, она пришлет священника, который будет давать нам уроки, так как подходящей школы для нас здесь не было, ближайшая находилась в Шатийон-сюр-Сен, в тридцати километрах. Папà не отпустит нас туда из опасения, что мы подхватим вшей от деревенских ребятишек. Только позднее мы узнали, что истинной причиной, по какой мамà прислала отца Жана, было шпионить за нашей семьей, чтобы подготовиться к судебной битве с папà, собрать доказательства, подтверждающие, что Тото и мной в Ле-Прьёре пренебрегали и заботились о нас плохо.

Мишель, шофер папà, однажды осенью, после полудня, привез отца Жана со станции. Мы с Тото, одетые по-воскресному, ждали его приезда во дворе. Я знала о священниках только одно: их надо бояться, такой вывод я сделала из-за отца Мишо из нашей здешней церкви, внушительного сурового старика, который с церковной кафедры постоянно призывал на нас гнев Господень. Но в тот день из автомобиля вышел тощий молодой человек с впалой грудью и вялым подбородком, редеющими рыжими волосами и веснушками на лице, с виду почти подросток. Когда он взял мою руку в свою мягкую влажную ладонь, я заметила, что ногти у него дочиста обгрызены. О, как же ненавистны станут мне бледные веснушчатые руки отца Жана и его обгрызенные ногти.

Однако при всей бесцветности священника мы вскоре стали его бояться. Отец Жан был суровым учителем и, если мы плохо выучивали уроки, безжалостно охаживал нас тростью по икрам. Ни Тото, ни я талантами не блистали, так что он имел массу возможностей взяться за трость. Но немного погодя он почти перестал замечать недостаток способностей у Тото и сосредоточил кары на мне, перекидывал меня через колено и за малейшую ошибку лупил тростью по ягодицам. Я радовалась, что он не мучает Тото, и терпела наказания — да и что вообще может сделать ребенок? Я знала, что ужасно глупа и заслуживаю порки.

Вскоре отец Жан и на ошибки мне уже не указывал, просто сурово тыкал пальцем себе в колено, и я знала, что в очередной раз совершила неведомое прегрешение перед Господом или нарушила Его непререкаемые законы в латыни или математике. Я покорно ложилась поперек коленей отца Жана, он задирал мне платье, спускал штаны и лупил, пока безмолвные слезы не брызгали у меня из глаз, тогда он издавал короткий хнычущий вскрик, словно битье причиняло ему не меньшую боль, чем мне. Позднее я узнала, что у него происходила эякуляция, и стала плакать быстрее, сокращая тем самым продолжительность наказания. Я не говорила об этом никому в семье, даже Луизе. Она наверняка видела синяки на моих ногах и ягодицах, но, подобно большинству крестьян, была богобоязненна и попросту считала, что священник безусловно вправе добиваться дисциплины любым способом.

Выполняя свои шпионские обязанности перед мамà, отец Жан начал тайком выспрашивать слуг о нашей семье, а в свободное время шнырял по Ванве, пытался подвигнуть ворчливых торговцев на дурные отзывы о папà. В маленьком городишке не составляет труда найти недовольных, тем более что отец Жан платил за информацию наличными, полученными от моей матери. Каждые несколько недель священник ездил поездом в Париж на доклад к мамà, а она в свой черед переправляла информацию своему поверенному, исподволь выстраивая дело против бедного, ни о чем не подозревающего папà.

Однажды утром папà призвал меня к себе в кабинет. На письменном столе лежало распечатанное письмо.

— Скажи-ка, Мари-Бланш, — спросил он, — что ты говорила обо мне отцу Жану?

— Ничего, папà, — правдиво ответилая. — Совершенно ничего.

— Я получил письмо из Парижа, от поверенного твоей матери, — продолжал он. — Судя по всему, она и де Флёрьё подали прошение о полной опеке над тобой. Мне будет разрешено сохранить опеку над твоим братом… по крайней мере, на время. — Он взял в руки письмо и прочитал: — «Коль скоро суду будут предъявлены соответствующие доказательства, что условия жизни у ребенка значительно улучшились и гарантируют означенную опеку». — Он положил письмо на стол. — А теперь скажи мне еще раз, дочь моя, что ты говорила священнику о нашей семье.

— Ничего я ему не говорила, папà, — повторила я. — Клянусь. Он задает мне множество вопросов о вас и о Наниссе, а вдобавок расспрашивает слуг. Но я никогда ему не отвечаю. Никогда ничего ему не говорю. Даже когда он бьет меня тростью.

— Отец Жан бьет тебя тростью? — переспросил папà.

— Да, папà, иногда.

— Где?

— Большей частью в часовне. Он молится Деве Марии и бьет меня тростью.

— По какому месту он тебя бьет?

Я опустила глаза. Мне было так стыдно за свою глупость, что я не могла посмотреть на папà.

— По попе, — пробормотала я, — когда я делаю ошибки.

— Там остаются следы?

— Иногда.

— Покажи мне. Подними платье, Мари-Бланш.

— Я не хочу, папà. Мне стыдно.

Папà схватил меня, повернул к себе спиной, поднял платье и спустил штанишки.

— Почему ты не говорила нам об этом? — спросил он. Папà был человек вспыльчивый, и я видела, как его лицо побагровело от гнева. — Священник бьет и Тото?

— Уже нет, папà.

— Где отец Жан сейчас, Мари-Бланш?

— Не знаю, папà. Наверно, в часовне, занимается с Тото.

— Пойди разыщи его. Скажи, что твой отец желает говорить с ним у себя в кабинете. Немедля.

Я нашла отца Жана в часовне и передала приказание папà.

— О чем твой отец хочет говорить со мной? — спросил священник, и я заметила беспокойство в его глазах.

— Не знаю, отче.

— Не лги мне, дитя. Что он тебе сказал?

— Он получил письмо, отче.

— Какое письмо? От кого?

— От кого-то, кто работает на мамà. Я не очень-то понимаю, отче. Папà просто велел передать вам, что он желает говорить с вами прямо сейчас.

Я проводила отца Жана в кабинет папà, а когда папà закрыл дверь, приложила к ней ухо, чтобы подслушать. Сначала папà говорил тихо и спокойно, словно ничего не произошло, а молодой священник отвечал, нервно смеясь.

Потом папà уже резче сказал:

— Мне давно бы следовало догадаться, что вы осведомитель мадам.

— Нет-нет, сударь, меня послали сюда учить ваших детей, и только, — ответил священник своим тонким высоким голосом.

— И как же, по-вашему, сведения о… частных семейных делах здесь, в Ле-Прьёре, дошли до Парижа? — осведомился папà. — Причем прямиком до конторы поверенного моей бывшей жены?

— Уверяю вас, сударь, я понятия не имею. Я простой служитель Господень и учитель ваших детей. Я мало что знаю о мирских делах. Возможно, слуги говорят о таких вещах.

— О каких таких вещах? — В голосе папà закипал гнев.

— О личных делах, о которых вы говорите, сударь, — сказал отец Жан явно заволновавшись. — Может быть, у мадам есть осведомитель среди ваших слуг.

— О? И как же, по-вашему, мадам получает от них информацию? Никто из моих слуг в Париж не ездит. А вот вы, отче, бываете там каждую неделю.

— Только чтобы отчитаться перед приходским начальством.

— А главное, вас прислала сюда мадам. Как я был наивен, что не понял ее намерений.

— Меня прислали учить ваших детей, — упрямо повторил отец Жан. — Это все, господин де Бротонн, уверяю вас.

Я услыхала, как папà резко отодвинул свое кресло, и поняла, что он встал за столом.

— Кстати, об обучении моих детей, — сказал он, сделал паузу, и я услышала, как он медленно и ритмично похлопывает стеком по ладони. — Чему вы, отче, обучаете детей с помощью трости?

— Моя трость — орудие дисциплины. Она сосредоточивает внимание детей на уроках, не позволяет им отвлекаться.

— Да, это помню по собственному детству, — сказал папà, не переставая похлопывать стеком по ладони. — Наклонитесь, отче.

— Что? — переспросил отец Жан.

— Мне всегда хотелось отхлестать священника в отместку за все побои, полученные в детстве от иезуитов, — сказал папà. — Наклонитесь, отче. И поднимите сутану.

— Я — священнослужитель, сударь. Это возмутительно!

— Нет, возмутительно, что я слепо впустил вас в мой дом учить моих детей, и все это время… сколько, отче, уже больше года? все это время вы пользовались своим положением, чтобы шпионить за моей семьей, выпытывали моих слуг, жителей деревни… Да, отче, я слышал и об этом. И мне давно следовало положить этому конец. Теперь я узнал, что вы еще и бьете моих детей. Я вам такого права не давал.

— Всегда считалось, что дисциплина — первейший долг воспитателя и священнослужителя, — сказал отец Жан.

— Совершенно верно. Нагнитесь, священнослужитель.

— Сударь, прошу вас!

— Сию минуту! И поднимите сутану. Я желаю, чтобы вы подставили мне вашу голую задницу, как моя дочь была вынуждена подставлять вам свою!

— Вы с ума сошли, сударь! Уверяю вас, я доложу об этом в следующем письме к мадам и к епископу.

— Отлично, отче, я рад, что вам наконец хватило смелости признаться. Теперь, надеюсь, вы примете наказание как мужчина. Как сам Иисус Христос.

Секундой позже я услышала резкий свист умелого папина стека и удар по телу.

— Ой! — вскрикнул отец Жан. — Ой! — Новый удар. — Ой!

Папà наносил равномерные, ритмичные удары, один громче другого: хлоп, хлоп, хлоп.

— Ой-ой-ой! — вопил священник. Я всхлипывала при каждом ударе и странным образом жалела священника, знала ведь, как это больно.

Я убежала прежде, чем отец Жан и папà вышли из кабинета. Позднее мы с Того пробрались вниз и смотрели, как он уезжал, в восторге от того, что ненавистные уроки, к которым мы оба не имели ни малейшей склонности, наконец закончились. Мы вышли во двор, как раз когда шофер Мишель открыл священнику дверцу «ситроена». Отец Жан, тихонько постанывая, осторожно сел на заднее сиденье, ему явно было больно. Под конец он обернулся и увидел нас. Малыш Тото поднял руку и помахал ему. Очень добросердечный мальчик. Блекло-голубые глаза отца Жана под почти белыми ресницами покраснели и слезились, и я поняла, что он плакал от папина битья. Меня не удивило, что отец Жан плакса. Он оставил жест Тото без внимания, поднял дрожащий палец и ткнул им в мою сторону.

— Ах ты… — профырчал он. И потыкал пальцем. — Ах ты!!

4

Переписка между поверенными мамà и папà тянулась несколько месяцев. На письменном столе папà росла стопка писем и юридических документов, ежедневно доставляемых по почте. Ходатайства подавались в суды, проводились слушания, и папà чаще ездил в Париж. Мы были всего лишь детьми и ничего не понимали, но по рассеянности папà и его частым сердитым тирадам по адресу мамà — особенно когда он пил, а пил папà практически постоянно, — знали только одно: что-то было чрезвычайно скверно.

Отец Жан в Ле-Прьёре не вернулся, однако меня стало донимать неловкое предчувствие, что видела я его не последний раз. Я никак не могла выкинуть этого священника из головы, не могла забыть сцену его отъезда на заднем сиденье автомобиля. «Ах ты…» Он начал сниться мне в кошмарах; мне виделось, что он идет за мной, но всякий раз, когда я оборачиваюсь, исчезает. Вскоре этот сон отравлял мне уже и дневные часы, и в конце концов я вообразила, будто отец Жан прячется где-то у меня за спиной или обок; я была уверена, что краем глаза ухватила промельк его фигуры, но, обернувшись, не видела ничего, словно он вот только что скрылся за дверью или за углом. Он мерещился мне повсюду: на улицах городка, на утреннем базаре, где я иногда бывала с кухаркой Аделью, в лесу, когда мы катались верхом, а особенно на воскресной мессе. Для ребенка церковь и без того пугающее место, с тусклым освещением и страшными изображениями распятия и страстей Господних, с угрюмыми литургиями и мрачной музыкой, с нудными ритуалами и невразумительными песнопениями — все это, как мне казалось, было задумано, чтобы произвести на детей неизгладимое впечатление, ведь тогда мы, став взрослыми, все равно будем бояться ставить под сомнение Бога или его земных представителей. И теперь во время службы, преклонив колени в жесткой деревянной скамье, я не могла избавиться от ощущения, что отец Жан стоит прямо у меня за спиной, сверлит взглядом мою спину. И когда я обернусь, ткнет в меня пальцем и скажет: «Ах ты!..»

Однажды в выходные из Обпьера, расположенного примерно в тридцати километрах, к нам в гости приехала на велосипеде через горы племянница Наниссы, моя подружка Мари-Антуанетта. Она была чуть постарше меня, девочка высокая, разумная, практичная, очень уверенная в себе и, похоже, совершенно бесстрашная. Из тех, кто наверняка добьется в жизни всего, и при ней я чувствовала себя защищенной.

— Почему ты все время оглядываешься, Мари-Бланш? — спросила Мари-Антуанетта. Стоял погожий весенний день, мы сидели на траве за Ле-Прьёре и пили лимонад, который приготовила Нанисса, чтобы утолить жажду племянницы после долгой поездки. — Ты вроде как нервничаешь.

— Меня кто-то преследует, Мари-Антуанетта, — тихо ответила я. — Постоянно ходит за мной.

— Ты это о чем? — со смехом спросила она, вероятно думая, что я шучу. — Господи, да кому нужно ходить за тобой?

Я опять огляделась по сторонам, хотела убедиться, что нас не подслушивают.

— Отец Жан, — прошептала я.

Мари-Антуанетта опять рассмеялась.

— Ты шутишь! Отец Жан вернулся в Париж. Нанисса говорила, что твой отец отослал его два месяца назад и больше он не вернется. Повезло тебе, что больше нет уроков! Сплошные каникулы, да?

— Отец Жан здесь, — ответила я. — Он вернулся. И шпионит за мной. Ходит по пятам, повсюду. Держу пари, он и сейчас за нами подсматривает.

Невольно Мари-Антуанетта проследила мой взгляд.

— Ты в самом деле меня пугаешь, Мари-Бланш. О чем ты говоришь? С чего ты взяла, что он за нами подсматривает?

— Не знаю. Я не уверена. Не могу толком его разглядеть, просто знаю: он здесь. Может, в кустах возле речки. Но ты не смотри, Мари-Антуанетта, ведь он просто исчезнет. Его можно заметить только краем глаза.

— Кузиночка, у тебя невероятно буйная фантазия. Ты не можешь увидеть его по одной простой причине: его здесь нет. Ты видишь его в воображении, а не глазами. — Она встала. — Идем со мной, Мари-Бланш, — заговорщицки сказала она, неожиданно повернулась и, размахивая руками, побежала вниз по склону к речке. — А ну, выходи, выходи, где бы ты ни был! — кричала она. — Мы знаем, ты здесь, отец Жан! Выходи! Покажись! — Она рассмеялась и покатилась по траве, крича мне: — Видишь, Мари-Бланш, никого здесь нет! Спускайся и посмотри сама.

Я встала и спустилась к ней.

— По-твоему, священник — чародей? — спросила Мари-Антуанетта. — Думаешь, он может исчезнуть по волшебству, а потом появиться вновь? — Она щелкнула пальцами.

— Может быть, — ответила я, — не знаю.

— Не говори Наниссе, что я так сказала, — шепнула Мари-Антуанетта, — она женщина набожная. Но, по-моему, отец Жан самый обыкновенный священник, нет у него никакой особенной силы. Он уехал, Мари-Бланш. Так что бросай эти глупости и забудь о нем.

Признаться, после разумных объяснений Мари-Антуанетты мне полегчало. Я ведь слишком много времени проводила одна, пугливая девочка с настолько живым воображением, что оно мне вредило; девочка, о которой часто будут говорить, что она как «натянутая струна». Позднее, спустя годы, я начну пить, чтобы притупить воображение, ослабить натянутые струны.

Замок Марзак

Тюрзак-ан-Перигор, Франция

Декабрь 1928 г

1

Юридические процедуры тянулись больше года, и в конце концов папà проиграл сражение за опеку надо мной. Тот факт, что мамà бросила нас, говорил в его пользу, но решающую роль в суде сыграли показания отца Жана. Будто его свидетельств об эксцентричном поведении папà в доме — хождении голышом и пьянстве — было недостаточно, священник также сообщил о побоях, полученных от папà. Избиение священников шокирует даже самый светский суд. Кроме того, поверенные мамà подчеркнули, что после увольнения отца Жана мы вообще лишились какого бы то ни было учителя, а ведь я определенно была в том возрасте, когда необходимо посещать школу. И конечно же, папà отнюдь не помогло, что перед судом он явился в костюме с галстуком, но в неизменных сандалиях.

Папà сохранил опеку над Тото, поскольку он был младшим и к тому же сыном, хотя и здесь присутствовала толика иронии: годами ходили неподтвержденные слухи, что мой братишка на самом деле вовсе не сын моего отца, а сын египетского князя по имени Бадр эль-Бандерах, прежнего поклонника мамà, с которым она поддерживала связь после того, как вышла за Ги де Бротонна, и до того, как сбежала с Пьером де Флёрьё. Тото действительно мало походил на де Бротоннов, волосы у него были курчавее, чем у нас, вздернутый носик, как у мамà, и оливково-смуглая кожа, в самом деле наводившая на мысль о возможном арабском влиянии.

Поскольку суд не желал полностью разлучать брата и сестру, поверенные выработали условие, согласно которому я буду проводить часть своих каникул в Ванве с папà и Тото, а Тото — некоторое время с дядей Пьером и мамà.

Я грустила, что расстанусь с папà, Тото и Наниссой, но в глубине души была в восторге от того, что часть года буду жить то в Париже, то в фамильном поместье дяди Пьера, замке Марзак в Перигоре. Я уже гостила там у дяди Пьера и мамà, и Марзак оказался чудесным местом, полным света и волшебства; он был еще старше, чем Ле-Прьёре, однако с совершенно иной атмосферой, с призраками куда менее мрачными, нежели угрюмые духи предков в Ле-Прьёре. Взрослым такие вещи объяснить трудно, но дети чувствуют их нутром, и лишь в конце жизни можно надеяться, что мы воссоединимся с духовными сущностями нашего детства.

Поскольку я знала, что разлучаюсь с папà, Тото, Наниссой и Ле-Прьёре не навсегда и всегда могу вернуться, означенное условие казалось мне превосходным решением. Точно так же меня окрыляла перспектива, что я пойду в школу, где, несомненно, познакомлюсь с ровесницами. Ведь помимо любимой кузины Мари-Антуанетты, друзей у меня не было.

Меж тем как приближался отъезд в Париж, собирали чемоданы и минута прощания была уже не за горами, меня больше всего тревожила мысль, что я действительно буду жить с мамà. За все годы мы нечасто бывали вместе, и знала я о ней в основном то, что говорил папà, когда был пьян и зол на письма поверенного: что она бросила нас, что она плохая мать, неверная жена, ведьма и шлюха. Бедная добрая Нанисса старалась смягчить его резкие слова и сама никогда не сказала дурного слова о моей матери.

Я обожала дядю Пьера, человека очаровательного, веселого, красивого, полного радости жизни и какого-то детского оптимизма.

— Сударь, а где же ваша другая рука? — спросила я, когда впервые увидела его и была еще в том возрасте, когда спокойно задают подобные вопросы.

Он рассмеялся и ответил:

— Во-первых, Мари-Бланш, ты должна звать меня дядя Пьер, а не сударь, я теперь твой отчим. Понятно?

— Да, сударь, — ответила я и тотчас поправилась: — Да, дядя Пьер. Но где же ваша другая рука?

— Я потерял ее на войне, малышка, — мягко сказал он.

— Потеряли? А где?

— В небе над Уазой, дитя мое.

— Как же вы могли потерять ее в небе, дядя Пьер? — спросила я, пытаясь представить себе, как его рука сама по себе уплывает прочь на облаке. Я была еще недостаточно большая и не понимала, что такое война или ампутация конечности. — Почему вы ее не нашли? Разве вам без нее хорошо?

Он засмеялся:

— Ах, малышка, сколько у тебя вопросов! Да, порой мне ее недостает. Особенно когда надо завязать шнурки. Ты когда-нибудь пробовала завязать шнурки одной рукой?

Секунду я обдумывала этот непостижимый вопрос.

— Я вообще не умею завязывать шнурки, дядя Пьер. Их всегда завязывает моя няня Луиза.

Он опять засмеялся:

— Ну, я тебя научу, дитя. Как завязывать шнурки одной рукой, весьма полезное умение. А когда ты немножко подрастешь, расскажу, как я потерял руку в небе.

Утром моего отъезда из Ванве папà и Тото вместе со мной и Луизой поехали в автомобиле на вокзал в Шатийон-сюр-Сен. Луиза проводит меня на поезде до Парижа, ведь я еще слишком мала, чтобы путешествовать в одиночку. Мамà встретит меня на вокзале, а Луиза полуденным поездом вернется домой. До Рождества оставалось всего несколько дней, деревья стояли голые, небо серое и низкое, поля укрыты снегом, типичный пасмурный зимний день в Бургундии.

— Будешь писать нам каждую неделю, да, доченька? — спросил папà.

— Да, папà, конечно, каждую неделю, — ответила я.

— И не станешь поддаваться на выпады матери против меня?

— Нет, папà, — неуверенно сказала я, потому что не вполне поняла его слова. — Не стану.

На вокзале шофер Мишель остался в машине, а папà, держа за руку Тото, проводил меня и Луизу на перрон; за нами носильщик вез на тележке мой багаж.

— Тебе разрешат иногда ездить домой на выходные и проводить с нами праздники, Мари-Бланш.

— Да, я знаю, папà. Я приеду домой на Рождество?

— Конечно, но не в этом году. В этом году ты проведешь Рождество с матерью. Впервые мы в Ле-Прьёре встретим Рождество без тебя. Но Нанисса упаковала твои подарки. — Папà наклонился ко мне. — Пора садиться в вагон, Мари-Бланш. До свидания, малышка. — Он расцеловал меня в обе щеки.

— До свидания, папочка.

Я на прощание поцеловала Тото. Он был еще слишком мал, чтобы расстраиваться из-за отъезда сестры, но на лице его было огорченное выражение. Думаю, он расстроился больше из-за того, что Луиза оставляет его на целый день.

— До свидания, братик. Позаботься о папà и Наниссе, пока меня нет.

Мы с Луизой поднялись в вагон, я села у окна и махала отцу и брату, когда поезд отходил от перрона. Махала, пока они не исчезли из виду. Потом прислонилась к спинке сиденья, нервная и взволнованная предстоящим приключением, и смотрела, как край моего раннего детства уходит прочь — просторные заснеженные поля, высокие луга и волны холмов, испещренные точками пасущегося скота. А посреди всего этого текла река Сена, исток которой находился недалеко от городка; набирая силу, она, как и я, устремлялась к Парижу.

2

Падал легкий снежок, когда наш поезд въехал в город. Было 19 декабря 1928 года, двенадцать дней назад мне исполнилось восемь. Никогда прежде я не видела предрождественский Париж, но представьте себе маленькую девочку, приезжающую поездом из провинции в этот волшебный город, когда на серые здания падает белый снег, как в сказке. Не уверена, чтобы я когда-нибудь в жизни волновалась больше, чем в тот день. Конечно, нервничала я и оттого, что снова увижу мамà, но дети всегда искренне верят и надеются, что родители не могут причинить им зла, и ждут, что все будет хорошо и все будут счастливы. Я знала, мамà яростно боролась с папà за опеку надо мной, а это уж по меньшей мере означало, что она наверняка любит меня и желает, чтобы я была с нею.

Но как раз сейчас, когда поезд приближался к Лионскому вокзалу, я вдруг почувствовала ужасную тревогу оттого, что покину свою любимую гувернантку Луизу. Кроме коротких выходных с мамà и дядей Пьером, я почти не разлучалась с нею все восемь лет жизни. И теперь расплакалась, зарывшись лицом в ее пышную грудь, которая кормила меня и утешала. Луиза была бургундская крестьянка, статная и пригожая. Я часто думала о ней все эти годы и спрашивала себя, что с нею сталось, когда она перестала работать у папà. Какая странная профессия — кормилица, а затем гувернантка, сперва вскармливать чужих детей, а затем растить их, создавая атмосферу огромной близости, когда невольно возникает ощущение, что это твои родные дети. Луиза потрепала меня по голове, как делала всегда, с младенчества, и прижала к себе.

— Что я буду делать без тебя, Лулу? — спросила я сквозь слезы. — Кто будет укладывать меня в постель?

— Ваша маменька, дитя мое, — отвечала она. Она всегда называла меня «дитя», и этим прозвищем, только по-английски, меня вновь будут называть спустя годы, когда я перееду в Чикаго. — И я уверена, вам уже наняли хорошую няню, которая будет о вас заботиться.

— А почему ты не можешь остаться моей няней, Лулу? — спросила я. — Почему не можешь остаться со мной?

— Потому что я работаю у вашего папà, малышка. И я нужна вашему братику Тото.

— Но ты нужна и мне тоже, Лулу. — Я опять заплакала от горечи разлуки.

Из чистой белизны города в снегопаде поезд неожиданно очутился среди мутных желтых электрических огней крытого вокзала и в клубах пара и скрежета колес остановился у перрона. Я с нетерпением выглянула в окно, ища взглядом мамà и забыв в этот миг свое горе от разлуки с Луизой, дети ведь не умеют долго грустить. Я скользила взглядом по взволнованным лицам людей, ожидающих на перроне своих близких; они были закутаны в шарфы, шапки и пальто, дыхание облачками пара вырывалось изо рта, в холодном зимнем воздухе ощущалось предвкушение праздника. Высматривая мамà, я тоже чувствовала волнение, щекочущие мурашки разбегались по всему телу, даже руки и ноги немели.

А потом увидела его, он ожидал меня, без малейшей рождественской радости на лице, смотрел на окна поезда, пока не заметил меня и наши взгляды не встретились; сердце у меня оборвалось, радостный трепет утих, сменившись давним пустым спазмом в животе. Встречала меня не мамà, а священник, отец Жан.

— Лулу, смотри, — с ужасом прошептала я. — Мамà не приехала. Не приехала встретить меня. О нет!

— Все хорошо, дитя, — сказала Луиза. — У вашей маменьки, наверно, важная встреча. Отец Жан отвезет вас к ней домой. Все хорошо. Не тревожьтесь, малышка.

— Пожалуйста, Лулу, — умоляла я. — Пожалуйста, поедем со мной. Пожалуйста, поедем со мной до дома. Ты можешь вернуться и завтра.

— Не могу, малышка, мне очень жаль. Меня ждут с вечерним поездом. Мишель встретит меня на вокзале.

— Забери меня домой, Лулу! Пожалуйста, забери меня обратно в Ле-Прьёре. Я не хочу жить с мамà и дядей Пьером. Я хочу домой к папà, и Тото, и Наниссе. Пожалуйста, забери меня с собой, Лулу.

— Ну что ж, пора выходить, — ответила она. — Я не могу забрать вас обратно. Вы будете жить со своей маменькой. Все решено. Отец Жан отвезет вас к ним домой.

Мы вышли из поезда на перрон, священник подошел к нам.

— Здравствуйте, мадемуазель, — сказал он Луизе с коротким кивком.

— Здравствуйте, отец Жан. — Луиза сделала книксен.

Он мрачно смотрел на меня, маленькие водянисто-голубые глаза были, как всегда, скучны, лицо в красных пятнах от холода.

— Где моя мамà? — выпалила я.

— Разве так положено здороваться с духовной особой? — укорила меня Луиза. — Пожалуйста, извините ее, отче. Она просто несколько разочарована. Ожидала увидеть маменьку.

— Ее мать и граф де Флёрьё отбыли в Перигор, — объяснил священник. — Сегодня рано утром. По-видимому, какое-то срочное дело потребовало незамедлительного приезда графа в Марзак. Мадам решила сопровождать его, а не ждать ребенка. — Я вспомнила, что священник всегда называл меня «ребенок», редко по имени, говорил так, будто меня здесь нет. — Ребенок переночует в их городской квартире, — продолжал он, — а завтра я сам отвезу ее на поезде в Перигор.

— Ну вот, дитя, теперь понятно, почему ваша маменька не встретила вас, — сказала Луиза, стараясь утешить меня. — Вы проведете Рождество в Перигоре. Как чудесно! Не каждой девочке так везет!

— Что ж, мадемуазель, — нетерпеливо сказал священник. — Теперь о ребенке позабочусь я.

Отец Жан уже нанял носильщика, который стоял, лениво прислонясь к тележке и дымя желтой сигаретой.

— Носильщик! Сюда! — Священник щелкнул пальцами. Но и тогда носильщик не заспешил, словно отец Жан ему вовсе не указчик. Мне снова, как раньше в Ле-Прьёре, показалось, что тощий маленький священник с впалой грудью и жидкими рыжими волосами, прыщавый, с обгрызенными ногтями, едва ли вызывал бы уважение, если б не черная сутана и священнический воротничок. Одна только я боялась этого человека, чья власть строилась на беспомощности детей. С некоторым удовлетворением я вспомнила порку, которую задал ему папà, его девчачий скулеж и мольбы о пощаде, и на мгновение память о его слабости слегка придала мне сил.

— Мне нужно идти, малышка, — сказала Луиза, наклонясь ко мне. — Пойду посмотрю, с какого пути отходит послеполуденный поезд в Шатийон-сюр-Сен. До свидания, дитя мое, мы очень скоро увидимся.

— До свидания, Лулу, — сказала я сдавленным голосом, в состоянии лишь посмотреть на нее и изо всех сил стараясь не расплакаться на глазах у священника. Луиза поцеловала меня, крепко обняла и ушла, решительно зашагала прочь своей твердой крестьянской походкой, только раз она обернулась и помахала мне.

Лишь теперь священник посмотрел на меня.

— Вы были хорошей девочкой с тех пор, как я видел вас последний раз? — с улыбкой спросил он.

— Да, отче, — покорно ответила я.

— Очень сомневаюсь, — сказал он с некоторым удовлетворением в голосе. — Вы продолжали занятия?

— Да, отче, — соврала я.

— Что ж, посмотрим, когда приедем домой, — сказал он. — Устроим проверочный урок, поглядим, много ли вы помните из всего того, чему я старался вас научить, а вам недоставало ума выучить.

— Да, отче. — В этот миг я так его ненавидела, что желала ему смерти. Молила Бога, чтобы он умер.

Носильщик погрузил на тележку мои чемоданы, желтая сигарета по-прежнему торчала у него в углу испачканного никотином рта. Следом за отцом Жаном прошагали через вокзал и вышли на улицу. Все еще падал снег, было холодно и сыро, как бывает зимой только в Париже. Я видела свое дыхание, а снег уже начал скапливаться на улицах и тротуарах. В очереди на такси стояло еще несколько человек, но священник, не обращая на них внимания, вышел впереди на мостовую и поднял руку. Никто не возражал — в конце концов кто станет возражать священнику, влезающему без очереди, тем паче накануне Рождества? Я стояла на тротуаре рядом с носильщиком, который снова закурил свою желтую сигарету, чиркнув спичкой по ногтю, что показалось мне магическим фокусом.

Увидев отца Жана, два такси отделились от конца ряда и поспешили к нам, водители явно соперничали, каждый желал отвезти священника, ведь тогда, как они воображали, на праздники у них будут с Творцом добрые отношения. Когда они подъезжали, отец Жан повернулся к носильщику.

— Шевелитесь! — нетерпеливо сказал он. — Вы что, не видите такси? Погрузите вещи! Живо!

В последнюю минуту одно из такси ловко обогнало другое, и я увидела, как его водитель смеется за лобовым стеклом, а шофер второго поднимает руку добродушным жестом проигравшего. Водитель такси-победителя у самой бровки тротуара нажал на тормоза, но в этот миг колеса угодили на черное пятно льда на дороге, и я увидела, как смех сменился тревогой, когда машина скользнула вбок, точно краб, колеса терлись о бровку, но такси продолжало двигаться прямо вперед, как бы ускоряясь на льду, не подчиняясь попыткам шофера затормозить. Отец Жан отвернулся от носильщика и как раз успел увидеть, как на него наезжает черный «ситроен»; вряд ли ему хватило времени сказать даже коротенькую молитву. На лице шофера читался безграничный ужас — должно быть, он смотрел прямо священнику в глаза, когда машина, вдребезги разбив левую фару, ударила отца Жана, оторвала от мостовой, и он полетел спиной вперед, черная сутана развевалась, руки бешено молотили по воздуху в последнем рефлекторном движении; пролетев несколько метров, он упал навзничь, головой о брусчатку, а неудержимо скользящее такси снова надвинулось на священника, передние колеса проехали по нему, и машина наконец замерла над обмякшим телом.

У свидетелей аварии вырвался крик, я тоже закричала, в ужасе от неотвратимого кошмара случившегося. Всего секундой раньше отец Жан был живым человеческим существом, подзывал такси и понукал носильщика, а в следующий миг уже превратился в черный мешок переломанных костей на дороге под машиной, лужа крови растекалась из разбитой головы, заливая тающий снег. А я вот только что молила Бога о его смерти.

Полиция прибыла на место происшествия очень быстро, за нею — скорая и пожарные. Ведомства долго и бурно спорили, как лучше всего извлечь тело из-под такси. В конце концов, установив, что отец Жан действительно мертв, они прицепили к задней оси такси трос пожарной машины и оттащили его назад, так что передние колеса еще раз прокатились по телу, словно чтобы раздавить его как следует. Бедный таксист был в полном отчаянии, плакал и отчаянно разводил руками, глядя, как его автомобиль стаскивают с тела священника. Наверно, думал, что задавить священника в канун Рождества очень дурной знак.

Во всеобщей суете про меня словно забыли. Конечно, никто ведь знать не знал, кто этот священник и с кем он был, да и носильщик не рвался помочь властям. Наоборот, он осторожно отъехал с тележкой подальше от тротуара, и мы вместе стояли, наблюдая за происходящим с некоторого расстояния. Потом он присел подле меня на корточки, по-прежнему с желтым окурком в уголке рта, тоже покрытого желтыми пятнами. Я чуяла его табачное дыхание.

— Я не хочу вмешиваться, деточка, — сказал он, — но почему бы тебе не подойти к ним и не поговорить с жандармами. Скажи им, что священник собирался отвезти тебя домой, и назови свое имя и адрес. Я уверен, они тебе помогут.

— Я не хочу, сударь. Я боюсь жандармов.

Носильщик глянул на полицейских, кивнул и иронически усмехнулся:

— Да, я тоже, барышня. Ладно, давай сами разберемся. Куда тебе надо ехать? Может, посадить тебя в другое такси? Какой адрес?

Хотя я несколько раз навещала мамà и дядю Пьера в Париже, адрес я не помнила и понятия не имела, как туда ехать.

— Я не знаю, сударь, — сказала я носильщику. — Мне всего восемь лет. — Тут я вспомнила, что перед отъездом из Ле-Прьёре папà записал адрес и телефон мамà на листке бумаги и положил мне в карман пальто, на случай, если в толпе меня ототрут от Луизы. Я сунула руку в один карман, потом в другой, но листка не нашла. — Моей мамà и дяди Пьера нет дома, сударь. Потому священник и встречал меня.

— Но кто-то должен быть дома, — сказал носильщик. — У твоей матери есть слуги, верно?

— Да, сударь, но я хочу домой к папà. Моя няня уезжает послеполуденным поездом в Шатийон-сюр-Сен. Как вы думаете, мы можем ее найти?

Носильщик глянул на свои карманные часы.

— Конечно, — сказал он, — я знаю, с какого пути отходит этот поезд. — Окурок у него во рту, совсем маленький, не больше дюйма, опять потух, и он снова раскурил его спичкой, наклонив голову, чтобы не обжечь нос. — Пойдем со мной, барышня. — Он выдохнул дым. — Найдем твою няню.

Луизу мы отыскали уже в вагоне. Увидев меня, она аж подпрыгнула от удивления.

— Что вы здесь делаете, дитя? Где отец Жан? Вы сбежали от него, да?

— Нет, Лулу, нет. С отцом Жаном произошел несчастный случай.

— О чем вы говорите? Какой несчастный случай? — Она обернулась к носильщику. — Пожалуйста, сударь, что случилось со священником?

— Барышня сказала правду, мадемуазель, — ответил носильщик. — Священник угодил в аварию. Его сбило такси у вокзала. Насмерть, прямо как длань Господня.

— Боже мой! — воскликнула Луиза, осенив себя крестным знамением. — Господи Иисусе!

— Я хочу вернуться с тобой домой, Лулу. Пожалуйста, забери меня обратно к папà.

— Мы не можем просто взять и уехать из Парижа, дитя. Ваша маменька очень осерчает, как узнает, что вы и отец Жан не приезжали на квартиру. Дайте мне тот листок, который ваш папенька положил вам в карман перед отъездом.

— Его там нет, Лулу. Я его потеряла.

Лулу нервно перерыла мои карманы.

— Как вы могли потерять адрес? Вашему папеньке надо было дать листок мне.

— Мадемуазель, решайте, — сказал носильщик. — Я не могу весь вечер ходить с маленькой барышней по вокзалу. Мне надо на жизнь зарабатывать, понимаете?

— Да, конечно, сударь, — сказала Луиза. — Я вам заплачу.

Кондуктор дал последний сигнал перед отправлением, поезд на Шатийон-сюр-Сен вот-вот тронется. Я с надеждой смотрела на Луизу.

— Вы либо уезжаете, — сказал носильщик, — либо немедля сходите с поезда, мадемуазель.

Луиза достала из багажной сетки свою сумочку.

— Ваш папенька поручил мне доставить вас к матери. И я это сделаю. Сама отвезу вас в Перигор. Мы узнаем в кассе, когда будет поезд. А затем я пошлю телеграмму вашему отцу, сообщу, что план переменился. Он свяжется с графом и вашей матерью, объяснит им, что случилось.

Меня уже захлестнуло смешанное чувство вины, облегчения и какого-то тайного головокружения, вызванного неожиданной страшной гибелью отца Жана. Я не сомневалась, что моя молитва была услышана, быть может, первый и последний раз в жизни Бог внял моей мольбе. Я отправила священника в рай или в ад, а сама теперь поеду в Перигор вместе с Лулу. Что может быть лучше?

3

До станции Лез-Эзи мы добрались только следующим вечером, после долгого зимнего путешествия с несколькими пересадками. Снег шел, должно быть, по всей Франции, потому что поезда всюду задерживали и большую часть ночи мы просидели на жесткой деревянной скамье в плохо протопленном провинциальном вокзале, меж тем как снегопад не унимался. Я не возражала, для меня это была часть приключения. В конце концов мы снова сели в вагон и устроились на своих местах, нам предстоял последний этап путешествия, а над бегущим мимо красиво заснеженным пейзажем вставало солнце.

Перед отъездом из Парижа Луиза телеграфировала папà, а он в свою очередь связался с Марзаком и сообщил о несчастье с отцом Жаном и изменением наших планов. На сей раз на станции нас встретили и мамà, и дядя Пьер, приехали на «ситроене» дяди Пьера, за рулем которого был его шофер Жозеф.

Мамà, казалось, искренне обрадовалась и обняла меня с непривычной теплотой.

— Я очень за тебя тревожилась, малышка, — сказала она. — Слава Богу, ты не стояла рядом с отцом Жаном, когда его сбило такси.

— Господь забрал отца Жана в рай, — торжественно произнесла я. — Я стояла на тротуаре.

— Да, дорогая, и очень хорошо, — отвечала она. — Именно там тебе и следовало находиться. Господу, вероятно, понадобился отец Жан. Но Он защитил тебя, поскольку тебе в рай пока рано.

Уже опустились сумерки, и Жозеф медленно вел автомобиль по глубокому снегу, который приятно хрустел под колесами. Дважды он и дядя Пьер выходили и толкали «ситроен» через сугробы на поворотах дороги, а мамà сидела за рулем.

— Прекрасно, госпожа графиня, — сказал Жозеф, когда оба они, тяжело дыша после трудов, снова сели в машину. Мамà передвинулась на пассажирское место, уступив руль Жозефу, который, хоть уже не первой молодости, был по-прежнему силен, жилист и крепок, как старое дерево.

— Нам повезло, позднее дорога станет совершенно непроезжей, — сказал дядя Пьер. — Для нас пятерых ночь в автомобиле была бы долгая и холодная. — Он подмигнул мне и добавил: — Пришлось бы и волков остерегаться.

— Волков, дядя Пьер? — нервно переспросила я.

— Не пугай ребенка, Пьер, — проворчала мамà. — Ей и без того хватит страхов на одно путешествие.

— Расскажи Мари-Бланш историю про волков, — продолжал дядя Пьер, пропустив ее слова мимо ушей.

— Жозеф, я вам запрещаю! — воскликнула мамà.

— Слушаюсь, госпожа графиня. — Жозеф слегка кивнул головой. — Господин граф, мне очень жаль, но мадам не разрешает.

— Знаешь, Мари-Бланш, — добродушно заметил дядя Пьер, — хотя Жозеф служит в моей семье уже более полувека, за последние несколько лет он научился подчиняться лишь приказам твоей маменьки, а не моим. Ладно, тогда я сам тебе расскажу.

— Ты невозможен, Пьер! — сказала мамà.

— Случилось все однажды под вечер много лет назад, — начал дядя Пьер голосом сказителя, — словом, в самый первый год, когда Жозеф служил в Марзаке и автомобилей тогда, конечно, еще не существовало, Жозеф правил каретой, запряженной парой смышленых першеронов…

— Кобылу звали Аделаида, а мерина — Артур, — вставил Жозеф, не в силах сдержаться. — Отличная была упряжка.

— Так вот, в тот день Жозеф встречал на станции Лез-Эзи моего отца, — продолжал дядя Пьер. — Как и ты, малышка, папенька приехал из Парижа вечерним поездом.

— Упокой Господь его душу, — Жозеф осенил себя крестным знамением. — Не было на моей памяти человека более благородного, чем ваш батюшка, господин граф.

— Воистину так, Жозеф. Мир праху его. — Дядя Пьер тоже перекрестился. — День выдался примерно такой же, как нынче: зимний вечер, холодный и снежный, правда, вставала полная луна.

Когда дядя Пьер начал свой рассказ, я прижалась к Луизе, в сумрачном свете за окном «ситроена» валил снег.

— На полпути домой, вот на этой самой дороге, — продолжал дядя Пьер, — лошадей вдруг что-то напугало. Они в панике понесли, и моего отца в карете резко швырнуло назад. Мало-мальски опомнившись, он открыл окно и крикнул: «Жозеф, что случилось?» — и услышал в ответ: «Волки, господин граф!» Жозеф со всей силы натягивал вожжи, пытаясь остановить обезумевших лошадей, пока они не перевернули карету.

— Целая стая залегла в засаде вдоль дороги, поджидая нас, — пояснил Жозеф. — Они вышли из лесов со всех сторон, караулили лошадей. Старый трюк, они вырабатывали его веками — напугать лошадей и перевернуть карету. Зачастую лошадь при этом ломала ногу или кучер с пассажиром получали тяжелые травмы. Тогда зверюги набрасывались на них и устраивали себе пирушку.

Я вздрогнула и теснее прижалась к Луизе.

— Жозеф, что я вам приказала? — сурово произнесла мамà. — Вы пугаете ребенка такими рассказами.

— Простите, госпожа графиня, — отвечал старик. — Боюсь, я увлекся рассказом господина графа.

— Не обращай на них внимания, дорогая, — сказала мамà. — Они весьма приукрашивают эту историю. Скорее всего просто шелудивый старый деревенский пес ковылял по обочине один-одинешенек и напугал лошадей. А вовсе не стая кровожадных волков.

— Нет-нет, госпожа графиня! — запротестовал Жозеф. — Простите, сударыня, но за нами вправду гнались волки. Жуткое зверье. Я своими глазами их видел. Как и господин граф.

— Он действительно видел, — подтвердил дядя Пьер. — Отец выглянул в окно кареты и увидел волков, бегущих среди деревьев вдоль дороги — будто тени призраков в лунном свете, так папà всегда говорил.

— А что было потом, Жозеф? — спросила я, увлеченная рассказом, все теснее прижимаясь к Луизе.

— Ничего, барышня, — ответил старик-шофер. — Ничего. Как говорит госпожа графиня, лучше нам оставить этот разговор.

— Как опытный кучер и знаток лошадей, — сказал дядя Пьер, ублажая явно уязвленную гордость шофера, обиженного, что мамà усомнилась в правдивости его истории, — Жозеф благополучно успокоил упряжку, и они ушли от волков, которые в конце концов отказались от погони. В ту ночь им не суждено было отведать ни лошадиного, ни человечьего мяса. Отец был навечно обязан Жозефу, и с тех пор Жозеф остался у нас на службе.

— А сегодня волки за нами погонятся, дядя Пьер? — спросила я больше с восторгом, чем со страхом.

— Ну вот, ты доволен, Пьер? — сказала мамà. — Вы совершенно перепугали ребенка.

— Нет, малышка, — ответил он, — волков здесь больше нет, их всех перебили несколько лет назад. Говорили даже, что именно я мальчиком застрелил последнего волка в округе.

— Правда, дядя Пьер?

— Да, малышка. Многие не верят, когда я так говорю, утверждают, что волков здесь истребили гораздо раньше. Но однажды ночью, когда мне было двенадцать, меня разбудил собачий лай во дворе. Мой пес лаял и жалобно повизгивал. Открыв окно и выглянув наружу, я увидел волка, он щерил клыки и подползал все ближе к бедняге, прижавшемуся к стене замка. Волк готовился прыгнуть и перегрызть ему горло. Но я схватил ружье и из окна пристрелил зверя, прямо там, во дворе. Говорили, что это последний волк, какого видели в округе. На время я стал местной знаменитостью. Деревенские до сих пор об этом говорят. Иногда среди ночи мне чудится в лесу тоскливый волчий вой, но, наверно, это просто родовая память о давних диких временах. Марзак не прочь поиграть с людьми в такие игры. В его камнях по-прежнему живет минувшее. Ты поймешь, что я имею в виду, когда поживешь здесь некоторое время.

В снежном сумраке мы обогнули очередной поворот, и над нами во всем своем многовековом величии поднялся замок Марзак. Воздвигнутая на вершине холма над деревней Тюрзак, его громада господствовала над долиной реки Везер. Крутая серая шиферная крыша поблескивала в скудном свете, древние каменные стены дышали поэзией, одновременно дикой и нежной, — надежное прибежище от волков и разбойников.

— Ну, вот мы и приехали, Мари-Бланш, — сказал дядя Пьер, словно прочитав мои мысли. — Благополучно добрались, в общем-то.

Подлинной аллее мы подъехали к замку, Жозеф зарулил в обнесенный стенами двор и остановился у парадного входа. Дверь тотчас же отворилась, и навстречу нам вышел облаченный в ливрею дворецкий Франсуа, а за ним две горничные, Натали и Констанс. Франсуа, высокий стройный мужчина, двигался с некоей актерской грацией, словно должность дворецкого — театральная роль. Горничные выглядели как обычные деревенские девушки. Впоследствии я узнаю, что мамà уволила всех мало-мальски привлекательных служанок и заменила их самыми заурядными девушками, каких только смогла найти в деревне. Мамà была очень ревнива, а дядя Пьер славился как поклонник хорошеньких женщин.

Франсуа и горничные забрали из автомобиля наш багаж, и мы вошли в замок. В передней свечи в кованых шандалах лучились мягким янтарным светом, озаряя каменные стены, которые словно окутывали нас теплом после долгой поездки в холодной машине. В большой гостиной пылал огромный, чуть не во всю стену, камин с великолепной резной каменной полкой. Комната была обставлена диванами и креслами, обитыми штофом с красивым цветочным узором, который выбрала сама мамà. Полированные поверхности старинных столов, горок и шкафчиков отражали мягкий трепетный свет каминного огня.

— Марзак приветствует тебя, Мари-Бланш, — сказал дядя Пьер, широко раскинув руки. — Натали и Констанс отведут тебя и Луизу в ваши комнаты. Надеюсь, ты с удовольствием умоешься и переоденешься после долгой дороги.

— Да, дядя Пьер, спасибо, — ответила я, в глубине души в восторге от того, что он обращается ко мне почти как к взрослой.

— Я приду и сама отведу тебя вниз к ужину, — сказала мамà.

— Да, мамà, благодарю вас.

Горничные повели нас вверх по центральной лестнице, тоже с обеих сторон освещенной свечами; да, Марзак потрясал уже своими размерами, и я почувствовала себя даже меньше обычного, словно разом уменьшилась, едва только вошла в дверь. Луиза тоже была поражена; мы обе, словно журавли, вытягивали шею, озирая грандиозность замка, и то и дело в изумлении переглядывались.

От этих каменных стен веяло чем-то еще, что я не сразу опознала, но в грядущие годы узнала поближе, — то была невыразимая коллективная душа Марзака. Поднимаясь по старинной лестнице, за долгие века истоптанной миллионами людских шагов, я чувствовала в собственных шагах тысячи и тысячи душ, что прошли здесь до меня, чьи смертные сущности, голоса, плоть и кровь навеки впитались в камень. Таково было мое первое посвящение в присутствие духов и фей Марзака, всех этих дорогих друзей, что станут добрыми спутниками моего детства, станут мне надежной защитой. По крайней мере, на время.

4

Лето, мне десять, самые светлые годы моей жизни, хотя тогда я этого еще не знала. Я живу с дядей Пьером и мамà — часть лета и в определенные праздники в Марзаке, а остальное время в Париже, где мамà записала меня приходящей ученицей в школу для девочек Святой Марии. Остальные праздники и по меньшей мере один месяц каждое лето я провожу в Ле-Прьёре с папà и Тото. Для меня это лучший из миров.

Дядя Пьер — замечательный отчим, человек мягкий и добрый, с потрясающим чувством юмора. Однако с недавних пор я начала замечать напряженность в их с мамà отношениях — резкие реплики, звуки ревнивого гнева мамà за закрытыми дверьми, легким эхом разносящиеся в каменных стенах замка. Некий драматизм витает теперь в атмосфере замка, точно запах озона перед грозой. Меня это очень печалит.

Хотя дядя Пьер граф и владеет великолепным замком, состояние семьи в нынешние времена весьма сократилось. Когда-то в аристократической среде считалось вульгарным работать ради денег, ведь это означало оставить без работы кого-то, кто в ней нуждался. Но после войны дядя Пьер стал первым в длинной веренице предков, кого экономическая необходимость заставила найти работу. Последние десять лет он работал у Андре Ситроена, который поручил ему открывать салоны по продаже его автомобилей в Румынии, Турции, Египте, Югославии и Греции. В результате дядя Пьер часто уезжает в служебные командировки. Постоянные разъезды опять-таки отрицательно влияли на его и мамà брак, поскольку мамà не из тех, кто способен терпеть одиночество. В Марзаке она почти беспрерывно принимает гостей, а когда дядя Пьер в отъезде, мы куда больше времени проводим в Париже, где у мамà много друзей, и она чуть не каждый день обедает и ужинает вне дома. Я редко ее вижу.

Вероятно, муштра отца Жана загубила меня для учебы, потому что в школе я успеваю плохо. Мамà говорит, это просто оттого, что я неспособная. Говорит, что и сама не была хорошей ученицей, хотя не потому, что такая же тупая, как я, а потому, что скучала и бунтовала. Говорит, что была не только сообразительнее других учениц, но даже сообразительнее большинства учителей и всех их презирала. Мамà — женщина сильная, очень уверенная в себе. Мне всегда хотелось быть больше похожей на нее, менее неуверенной, менее боящейся мира вокруг.

Но в Марзаке мне быть умной незачем. Я повсюду хожу со своей собачкой Анри, и дядя Пьер, когда он дома, всегда берет нас с собой на прогулки по имению; мы исследуем леса, где ищем грибы, или забираемся в пещеры, которые носят таинственные названия и обвеяны легендами: «Пещераубитого», «Пещера бандита», «Пещера конца света». Порой дядя Пьер берет нас на реку порыбачить, но в одиночку мне к реке ходить не позволено. Правда, когда он в отлучке, я все-таки изредка хожу туда. Не рыбачить, а просто посидеть на берегу на солнышке и послушать пение птиц; я собираю цветы, пахнущие ванилью, а осенью — дикие фиги с деревьев на берегу.

Я знакома со всеми фермерами-арендаторами и с их семьями, и им тоже безразлично, хорошо я успеваю в школе или нет. В своих походах я прохожу мимо их маленьких каменных домов. У каждого во дворе поросенок, и куры, и утки, и жирные гуси, и загон с кроликами, две коровы на пастбище и по крайней мере одна хорошая лошадь. Они всегда приглашают меня пообедать с ними. «Мадемуазель Мари-Бланш! — окликают они меня, когда я иду мимо. — Заходите, заходите, откушайте с нами!» И чем бы в это время ни занимались, они непременно откладывают дела и садятся со мной за стол, угощают сельским супом, или рубленой свининой, или маринованной гусятиной со свежим хлебом, капнув мне в стакан с водой немножко вина.

Когда из Парижа приезжают на уик-энд мои подружки, я вожу их в лес или в пещеры. Теперь я знаю имение не хуже, чем дядя Пьер, но на таких прогулках всегда открываю что-нибудь новое. Кроме того, мы катаемся верхом, играем в теннис и купаемся в реке, где за нами обязательно присматривает кто-нибудь из слуг, часто шофер Жозеф, только вот он для этой цели не годится, так как сам признался мне, что не умеет плавать. Летние дни долги, но мы постоянно чем-нибудь заняты и вечером ложимся спать до предела усталые от дневных приключений, мгновенно засыпая сладким детским сном.

В дождливые дни в Перигоре или зимой, когда играть на улице слишком холодно, мы развлекаемся в замке. Это чудесное место для игр — столько там башен, и секретных ниш, и потайных дверей, ведущих в лабиринт подземных коридоров, которые в течение столетий, по словам дяди Пьера, позволяли обитателям сбежать, если замок брали штурмом. Но мы чувствуем себя в безопасности от нападений, сидя в этом орлином гнезде, где с одной стороны отвесная скальная стена, на которую наверняка не вскарабкается ни один враг.

Мы с подружками воображаем себя средневековыми принцессами, дамами сердца отважных рыцарей, которые совершали героические подвиги, защищая нас от варваров, караулящих за стенами Марзака. В этих играх вместе с нами участвуют духи и феи Марзака, они непременно хотят включиться в игру — те, кто раз и навсегда поселился здесь, друзья нашей фантазии, которым ведомо о замке и его истории куда больше, чем нам. У всех у них есть имена и титулы, определенные личные качества и черты, и мы, живые дети, странным образом принимаем это как должное, наша фантазия действует по-детски согласованно, так что мысленно мы почти не отличаем духов и фей от нас самих. Одна из самых печальных утрат детства — когда перерастаешь эту веру, воображаемые друзья мало-помалу блекнут, и в конце концов мы уже ничего о них не помним, забываем их имена и лица. Я всегда надеялась вернуться в Марзак и найти этих давних утраченных друзей.

Но хотя мне там так хорошо, я всегда счастлива вернуться к папà, Тото и Наниссе в Ванве, хотя, конечно, Ле-Прьере куда менее веселое место, чем Марзак. Папà — если такое вообще возможно, — пьет пуще прежнего и эксцентричен как никогда. Но он любит меня, относится ко мне по-доброму и по случаю моего приезда старается что-нибудь устроить, в том числе приглашает детей из окрестных замков и деревень, чтобы они играли со мной. Моя верная подруга Мари-Антуанетта, которая придает мне столько храбрости, по-прежнему приезжает в гости на велосипеде, через горы, из Обпьера.

В Париже я не так счастлива, ведь в школе учиться трудно, и мне постоянно напоминают, что я тупица. К тому же мамà часто выезжает с друзьями, и я редко вижу ее, а если и вижу, то она мне не рада. Читает нотации по поводу всех моих изъянов: большого носа, как у папà, плохой учебы, робости, тупости.

Дядя Пьер, когда он дома, никогда не вызывает у меня ощущения, что я тупая. Он относится ко мне как к нормальному человеку, почти как к взрослой. В этом году, после долгих моих упрашиваний, он наконец решил, что я достаточно большая и можно рассказать мне, как он потерял на войне руку.

— Иди сюда, малышка, садись ко мне на колени, — сказал он. — И я расскажу тебе историю о моей потерянной руке.

Когда я уютно устроилась у него на коленях, он начал голосом сказителя:

— Случилось это в конце мая восемнадцатого года, на исходе весны, под чудесным голубым небом, испещренным белыми облачками. Когда готовишься к боевому вылету, радуешься такому погожему дню, ведь никогда не знаешь, вдруг он последний. Мой добрый друг и товарищ Клод де Монришар и я поднялись на своих «спадах» с аэродрома Ле-Плесси-Бельвиль. За нами следовали еще два или три аэроплана нашей эскадрильи. Когда мы подлетели к линии фронта, Монришар был впереди меня и примерно на шесть-семь сотен метров ниже. Неожиданно я увидел шесть бошевских «фоккеров»-истребителей, они появились из облака прямо над ним. Один немедля сел Клоду на хвост и открыл огонь. Я понимал, что, хотя мой друг будет защищаться как черт, численный перевес за ними — шесть к одному — и они почти наверняка подобьют его. Я подумал, что сумею сбить два самых верхних аэроплана, однако Клода это не спасет, потому что остальные будут уже слишком близко. Нет, если я хочу спасти друга, надо сперва сбить бошей, которые у него на хвосте. И я пошел в пике. И тут заметил еще шесть «фоккеров» с черными крестами, вынырнувших из другого облака надо мной. То есть их было двенадцать… двенадцать против нас двоих! Нам крышка. Но если уж я умру, пусть они подороже заплатят за мою жизнь. Теперь я был на хвосте у боша, который преследовал Клода, и дал пулеметную очередь. Я не знал, достал его или нет, но подумал, что достал, потому что он резко взял влево. Я — за ним, и, как раз когда я дал вторую очередь, правую руку пронзила боль, меня будто дубинкой огрели. Рука мгновенно онемела, я не мог ею пошевелить. Отпустил рычаг и левой рукой встряхнул правую, хотел посмотреть, можно ли ее оживить. На меня хлынула струя крови, и я понял, что пуля повредила артерию.

Дядя Пьер сделал драматическую паузу. Я смотрела на него во все глаза, зачарованная рассказом. И мне даже в голову не пришло, что, раз я сижу сейчас у него на коленях, он, стало быть, остался жив.

— Что было дальше, дядя Пьер? — нетерпеливо спросила я. — Скорей рассказывайте до конца.

— Ладно, малышка, мне оставалось только одно — войти в смертельное пике, — продолжал он, — на полной скорости, управляя левой рукой. Я знал, «фоккеры» слишком легкие, чтобы последовать за мной в крутое пике. От потери крови у меня уже кружилась голова, но я сумел долететь до французских позиций, где заметил пшеничное поле. Вышел из пике, заглушил двигатель и уже во время посадки потерял сознание. Очнулся я в кокпите вниз головой, в кресле меня удерживал только ремень безопасности. Аэроплан перевернулся на крышу, и поврежденная артерия толчками выбрасывала кровь мне в лицо. Наверно, это и привело меня в чувство. Я лихорадочно искал кровеостанавливающий пакет, который всегда был в кабине, но достать его не мог. И понял, что все кончено. Мне крышка. Я умру.

Дядя Пьер опять сделал паузу, печально покачал головой.

— Ну же, рассказывайте, дядя Пьер! — потребовала я. — Пожалуйста, доскажите поскорее.

Дядя Пьер рассмеялся, с озорством прищурив глаза.

— В общем, оказывается, это был вовсе не конец, малышка. Хвост моего «спада» вдруг подняли, ремень отстегнули, а меня извлекли из кабины. На руку тотчас наложили жгут, чтобы остановить кровотечение. Клод де Монришар, которому я спас жизнь, теперь в свою очередь спас жизнь мне. Он заметил, что я вошел в пике и мой аэроплан рухнул на поле. Зная, что я в беде, он тоже сумел оторваться от немцев и последовал за мной… Но опасность покуда не миновала. Хотя мы находились во французском тылу, трое бошей тоже снизились и начали сверху обстреливать нас. Вытянув меня из кабины, Клод потащил меня через поле, прямо под огнем фоккеровских пулеметов. В конце концов мы добрались до окопа на краю поля, где и укрывались, пока боши не улетели. Мы были спасены. Позднее Клод насчитал в своем «спаде» больше трех десятков пулевых пробоин. Нам обоим здорово повезло. Однако же кость в моей руке была перебита. Меня отправили в парижский лазарет, и хотя хирурги очень старались спасти руку, началась гангрена, и им пришлось ее ампутировать. Вот такова, малышка, история о том, как я потерял руку в небе над прекрасной Францией.

В эту минуту в салон вошла мамà, очень сердитая.

— Сойди с колен отчима, — бросила она. — Что ты здесь делаешь с ребенком, Пьер?

— Просто рассказал ей одну историю, дорогая.

— Почему она у тебя на коленях?

— Она часто сидит у меня на коленях. Раньше ты никогда не возражала.

— А теперь довольно. Она слишком большая для этого.

— Ей десять лет, Рене.

— Ты слышала, что я сказала. Сойди с колен отчима.

5

Шли годы. Мне сравнялось десять, одиннадцать, а теперь уже почти двенадцать. Детство проходит быстро и в самом деле занимает лишь малую часть нашей жизни, но насколько же глубокий отпечаток эти годы сообщают нам на весь остаток наших дней.

Габриель, дядюшка мамà, человек очень богатый, владелец крупных плантаций в Египте, приехал навестить нас в Марзаке. Он предложил дяде Пьеру новую работу. У дяди Габриеля возникла идея повторить успех египетских плантаций, начав подобное дело в другой стране, где есть те же преимущества, какие предоставлял Египет в ту пору, когда он приобрел там владения, — изобилие дешевой рабочей силы, низкие цены на землю и плодородные почвы. С этой целью он хочет послать дядю Пьера в Центральную Бразилию, на берега реки Парагвай, недалеко от границ с Парагваем и Боливией, на равнины Мату-Гросу, где заочно купил огромную территорию в несколько тысяч гектаров, под названием Барранку-Бранку. Когда он разложил на обеденном столе в Марзаке карту, чтобы все нам показать, я одновременно разволновалась и испугалась — дикая далекая страна, одна из самых диких на свете, по словам дяди Габриеля, и невероятно далеко от Франции.

— По правде говоря, Пьер, — сказал дядя Габриель в тот вечер за ужином, — никто по-настоящему не знает, что представляет собой эта моя собственность. Я не уверен, что кто-нибудь, кроме разве что немногочисленных местных индейцев, объехал ее целиком. Конечно, сам я слишком стар для подобного вояжа. И потому предлагаю вам поехать туда в качестве моего агента — моих глаз и ушей, — чтобы изучить все аспекты и доложить мне насчет структуры и сельскохозяйственного потенциала.

— Звучит как потрясающее приключение, виконт, — сказал дядя Пьер, прищурясь, явно взволнованный проектом.

— И долго ли он там пробудет, Габриель? — спросила мамà.

— Полагаю, не меньше года. Может быть, даже дольше. Прежде чем вы примете решение, Пьер, я должен обратить ваше внимание на весьма реальные риски подобного предприятия. Во-первых, вам придется приготовиться к долгой разлуке с женой, потому что я хотел бы также, чтобы вы прошли некоторую практику на действующих асьендах Аргентины и Парагвая, чтобы ознакомиться со всеми аспектами фермерства в этой части света. У меня есть там друзья-плантаторы, и они наймут людей, которые обучат вас всем тонкостям бизнеса. Если вы примете мое предложение, могу заверить вас, что в ваше отсутствие я постараюсь проводить как можно больше времени с Рене, так что она не будет одинока.

— Во-вторых, — продолжал дядя Габриель, — должен напомнить вам, Пьер, что вы будете одиночкой-европейцем, проникшим в сердце незнакомой страны, страны дикой и враждебной, в тысячах километров от цивилизации. Что станется с вами, если вы захвораете или с вами произойдет банальный несчастный случай — падение с лошади, например? Все это необходимо учесть, прежде чем принять решение.

Дядю Пьера опасности предприятия не пугали. Как раз наоборот. Несмотря на то, что имел лишь одну руку, он был молод, силен и любил приключения, и по блеску в его глазах я видела, что решение он уже принял, что он не откажется от столь романтического предприятия. После ужина дядя Габриель ушел к себе, а дядя Пьер остался с мамà в салоне.

— Ты только подумай, дорогая, — сказал он, — территория больше нескольких департаментов Франции. И ваш дядя предлагает пятидесятипроцентное партнерство, так что у нас есть шанс стать миллионерами, как он. Ты и я заживем как короли меж Европой и Южной Америкой. У нас впереди вся жизнь, и мне кажется, год разлуки — небольшая цена за такую возможность. Твой дядя сам сказал, что составит тебе компанию в мое отсутствие. Таким образом, я буду уверен, что с тобой все хорошо.

— Не надо меня уговаривать, Пьер, — сказала мамà в своей типично деловой манере. — Независимо от того, что я имею сказать, я вижу, ты уже решил принять предложение Габриеля.

И после многонедельных приготовлений — закупки снаряжения, одежды, оружия и медицинских принадлежностей, а также прививок от экзотических хворей той далекой страны — наконец настал день отъезда дяди Пьера. Мы с мамà проводили его в Гавр, где он поднялся на борт итальянского судна «Бьянканомо», которое доставит его в Аргентину. Мне всегда живо вспоминается этот день.

Матросы отдали швартовы, дядя Пьер с палубы глядел вниз, на причал, на меня и мамà. Я всегда думала о дяде Пьере как о большом и добром, но сейчас, на этом огромном корабле, он казался таким маленьким и ничтожным, таким сиротливым. И кое-что еще: он был невероятно печален, словно романтика и восторг путешествия в неведомую страну разом сменились реальностью разлуки с родиной и близкими. Когда корабль дал гудок и начал медленно отходить от причала, я прочла в глазах дяди Пьера ужасное осознание, что это не только начало чего-то, но и конец. И действительно, когда через год с лишним дядя Пьер вернулся во Францию, все в нашей жизни изменилось и уже не могло стать прежним, ведь так не бывает.

Мамà тоже об этом знала, и прежде чем судно отошло от причала, повернулась к дяде Пьеру спиной и, держа меня за руку, зашагала прочь. Так похоже на мамà, ни слезинки в глазах, она даже не оглянулась, суровая и практичная, уже готовая ступить на следующую ступеньку своей жизни, куда бы она нас ни привела.

Я полуобернулась, еще разок глянула через плечо на дядю Пьера и помахала рукой. Он помахал в ответ.

6

С отъездом дяди Пьера дядя Габриель, как и обещал, проводит много времени в Марзаке и в парижской квартире, когда мы с мамà в городе. Я боюсь дядю Габриеля и не люблю его визитов. В его присутствии у меня мурашки бегут по спине. Мои марзакские феи и призраки тоже не любят его, шепчут предостережения насчет него и назначили одного из рыцарей, самого герцога Альбера, присматривать за мной. Герцог Альбер носит кольчугу, которая при каждом его движении грохочет как гром. Он скачет на огромном сивом боевом жеребце по кличке Дантон, выращенном в Гаскони и обученном бесстрашно биться с врагом. Вооруженный огромным копьем, герцог Альбер выбивает врагов из седла, а Дантон валит их с ног и топчет до смерти. Я знаю, в случае чего они сообща мигом расправятся с дядей Габриелем.

Теперь я часто слышу, как дядя Габриель и мамà спорят за закрытыми дверьми, иногда в комнате у мамà, иногда у него. Я стараюсь не слушать их споры или разговоры, потому что по неясным для меня причинам они меня тревожат. Услышав за дверью их голоса, я спешу прочь, иду к себе в комнату, где завожу разговор с моими призрачными друзьями, моими волшебными товарищами по играм, моими отважными рыцарями-защитниками, чтобы заглушить слова взрослых. Но порой я не могу не подслушать. Таким образом я собираю мелкие, обрывочные клочки информации о загадочном мире взрослых, словно осколки разбитого окна, лежащие на земле.

Однажды вечером спустя несколько месяцев после отъезда дяди Пьера я пришла в салон, где мамà и дядя Габриель, который в этот день приехал в Марзак, пили аперитив перед ужином. Они едва обратили на меня внимание, продолжая разговор, будто меня вообще нет. Мне показалось, я для них невидима, точь-в-точь как мои воображаемые товарищи по играм.

— Не могу придумать более надежного способа разрушить мой брак, Габриель, — сказала мамà, — чем услать моего мужа на целый год в Южную Америку. За три месяца я почти ни слова от него не получила.

Дядя Габриель только рассмеялся в своей пренебрежительной манере.

— Вероятно, все дело в твоей прирожденной фригидности, дорогая, она побуждает твоего мужа искать более теплый климат.

Я обомлела, потому что мамà ударила дядю Габриеля по лицу, и вконец остолбенела, когда он тоже ударил в ответ, достаточно сильно, поскольку голова ее мотнулась в сторону, щека побелела, а затем вдруг резко побагровела. Но мамà не вскрикнула, вообще не издала ни звука, только повернулась и спокойно посмотрела на своего дядю с легкой усмешкой.

— Если и так, Габриель, то потому, что вы загубили меня для других мужчин. — Тут, словно впервые заметив меня, мамà сказала: — Ступай к себе, Мари-Бланш. И не приходи, пока я за тобой не пришлю.

— А как же ужин, мамà?

— Я распоряжусь, чтобы Натали принесла тебе ужин наверх. Закрой за собой дверь.

Я выполнила приказ и стояла за дверью, пока не услышала, как в замке повернулся ключ. В комнате словно бы настала полная тишина, потом я услышала более мягкий шепот и подумала, что мамà и дядя Габриель, наверно, помирились. Я вернулась в свою комнату и ждала, но ужин так и не принесли, а послать за мной мамà забыла.

Проснувшись наутро, я увидела, что надо мной стоит дядя Габриель в бриджах и сапогах для верховой езды.

— Идем, дитя, — тихо сказал он. — Прокатимся верхом. Покажешь мне пещеры, где жили первобытные люди. Никогда их не видел. Мне сказали, что ты весьма отважная исследовательница и можешь мне все показать.

Еще не вполне проснувшись, я потерла глаза.

— Да, дядя Габриель. Я могу показать вам пещеры. А мамà поедет с нами?

— Твоя мамà спит. Мы с тобой устроим собственное маленькое приключение, Мари-Бланш. Ты такая робкая. Чувствую, ты меня боишься. Я хочу показать тебе, что твой старый дядя Габриель вовсе не такой уж страшный, как ты думаешь. Вставай и одевайся. Я спущусь в конюшню и прикажу Жозефу оседлать лошадей. Приходи туда, как будешь готова. И поторопись.

Когда я спустилась в конюшню, лошади были уже оседланы, и дядя Габриель сидел верхом. Я так спешила, что едва успела схватить у кухарки Матильды кусок хлеба с абрикосовым джемом, и сейчас доедала остатки.

— Доброе утро, мадемуазель Мари-Бланш, — поздоровался Жозеф.

— Доброе утро, Жозеф. — Я полюбила старика Жозефа, который всегда очень добр ко мне. Присматривает за мной, когда дядя Пьер в отлучке, а когда я гуляю по округе, всегда точно знает, где я нахожусь, будто среди окрестных фермеров у него повсюду соглядатаи, подозреваю, что так оно и есть, наверно, он посылает их следить за мной, чтобы удостовериться, что я в безопасности. Жозеф знает все о здешнем крае, о животных и об истории Марзака. Именно он подогревал мое воображение историями о рыцарях, которые некогда защищали замок. И о дамах, которые в тревоге ждали в башне возвращения своих возлюбленных с поля брани.

— Прекрасное утро для верховой прогулки, мадемуазель, — сказал Жозеф.

— Да, Жозеф, — ответила я. — Дядя Габриель хочет, чтобы я показала ему, где жили первобытные люди.

— Вон как, — Жозеф с подозрением взглянул на дядю Габриеля, — но разве ваш дядя Пьер не говорил вам, что туда вы можете ходить только с подружками, мадемуазель?

Тут я нахмурилась. Верно, Жозеф прав. Дядя Пьер всегда говорил, что пещеры троглодитов — место лишь для детей, ведь только дети могут разговаривать с духами первобытных людей, а взрослые их только прогонят. «Я и сам потерял с ними связь, говорил он, — хотя близко знал их ребенком. Они перестали говорить со мной, когда мне было двенадцать или тринадцать. Сперва это происходит более-менее постепенно, а потом разом. Их рисунки на стенах пещер вдруг перестают оживать — животные не двигаются, вновь безжизненно замирают на стене. — Видимо, у меня на лице было написано недоумение, потому что он добавил: — Ты поймешь, о чем я говорю, когда подрастешь, малышка».

— Да, Жозеф, — сказала я. — Ты прав, дядя Пьер так говорил. Я забыла. Но, пожалуй, он не стал бы возражать, чтобы я показала пещеры дяде Габриелю. Они ведь друзья, а теперь и деловые партнеры.

— Едем, Мари-Бланш, — сказал дядя Габриель, чья лошадь, чуя нетерпение всадника, нервно переступала с ноги на ногу. — Что за чепуху вы внушаете ребенку, Жозеф? Разумеется, ваш хозяин не стал бы возражать, чтобы она показала мне пещеры. В конце концов я член семьи, а ваш хозяин отсутствует. Подсадите барышню в седло, старина. Нам пора в путь.

Жозеф нимало не испугался властной манеры виконта. Член семьи или нет, дядя Габриель здесь не хозяин, и Жозеф определенно не считал своим долгом подчиняться его приказам.

— При всем уважении, господин виконт, — отвечал Жозеф, — мой хозяин, господин граф Пьер де Флёрьё, установил особые правила касательно его владений, и мой священный долг соблюдать их. Я лишь напомнил барышне о желаниях ее отчима.

— Я должен напомнить вам о вашем положении, старик? — резко бросил дядя Габриель. — Еще слово, и мне придется поговорить с госпожой графиней.

Жозеф иронически улыбнулся:

— Да, господин виконт, я прекрасно сознаю свое положение. Я верой-правдой служил трем поколениям семьи де Флёрьё и в отсутствие моего хозяина продолжу исполнять то, что мне поручено. И позволю себе напомнить вам, с уважением, господин виконт, что вы не мой хозяин, а гость в доме моего хозяина.

Дядя Габриель замахнулся стеком.

— Мне бы следовало спешиться и заставить вас стать на колени за неповиновение, — прошипел он.

Жозеф лукаво усмехнулся.

— Да, господин виконт. Может, и следовало бы. — Затем, как ни в чем не бывало, он помог мне сесть в седло. — Хорошей прогулки, мадемуазель Мари-Бланш. И остерегайтесь волков в лесу, барышня, — подмигнул он мне. С годами это стало у нас привычной шуткой, с той первой снежной ночи, когда мы на автомобиле ехали в Марзак со станции Лез-Эзи и Жозеф с дядей Пьером рассказывали мне сказки про волков.

— Конечно, Жозеф, — улыбнулась я. — Я скажу тебе, если увижу их.

Утро было чудесное, холмистая земля Дордони буйно зеленела после недавних дождей. Реденький туман, еще не высушенный солнцем, отмечал русло реки, змеящейся по долине. Мы проехали мимо земляничных полей, пестреющих спелыми ягодами, ярко-алыми на фоне жирной черной земли, и через гнущийся под тяжестью урожая сад, где, не спешиваясь, рвали с деревьев яблоки, хрусткие, холодные, сочные. Потом свернули на фермерский проселок, бежавший вдоль поля подсолнухов, таких ярко-желтых, что смотреть было больно. Пересекли мост над рекой, копыта лошадей гулко зацокали по деревянному настилу, внизу, закручиваясь водоворотами, текла река. Мы почти не разговаривали, но я чувствовала себя в компании дяди Габриеля чуть раскованнее. Трудно было бояться его в такую чудесную погоду, и я с радостью делила с ним этот прекрасный день.

На другом берегу реки мы двинулись по старой тропе, что поднималась в известняковые холмы; дядя Пьер говорит, что сотни лет назад здесь проходили римляне. Несмотря на предостережение Жозефа, я чувствовала, что выбора у меня нет, придется показать дяде Габриелю пещеры первобытных людей. Тем не менее, из лояльности к дяде Пьеру, я решила не водить его в наши любимые тайные пещеры, покажу несколько пещер поменьше, деревенские про них тоже знали и захаживали туда, но тамошние рисунки на стенах были не столь выразительны, как в наших любимых пещерах. Иные из этих пещер были совсем неглубокие, небольшие выемки под каменным козырьком, вероятно, охотникам они служили временными укрытиями, одна из стен, возле которой некогда горел костер для обогрева и приготовления пищи, обычно была черной от копоти. Почти в каждой каменные стены украшали рисунки, то довольно грубые, то более искусные, изображавшие главным образом сцены охоты и разных животных. Встречались и пещеры поглубже, вероятно, там помещались целые семейства, и в этих более постоянных жилищах рисунки почти всегда отличались большей детальностью. Дядя Пьер говорит, что тогда, в невообразимо седой древности, письменности не существовало — не было ни книг, ни газет, ни журналов, ничего такого, что эти люди могли бы использовать для развлечения или учебы, вот они и рисовали на стенах, рассказывали свои истории в картинках. Он говорит, таким способом пещерные люди оставили нам записи о своей жизни и своей эпохе, универсальным языком рисунков они обращаются к нам сквозь тысячелетия. Он говорит, скорее всего рисованием занималась целая семья — дети, родители, деды и бабки. Может быть, старики смешивали краски из разных местных пигментов, дети же наблюдали и учились, когда родители рисовали фигуры. А достигнув определенного возраста, дети сами получат почетное право и священную обязанность рисовать на стенах.

Моя лошадь шла впереди по узкой тропинке и, когда мы подъехали к одной из пещер, я спешилась.

— Мы на месте, дядя Габриель, — сказала я. — Прямо перед нами пещера, где жили первобытные люди. Видите отверстие?

Дядя Габриель спешился, и мы свободно привязали поводья к толстому суку. У входа в пещеру сердце у меня всегда начинало биться быстрее. Я не могла отделаться от впечатления, что однажды застану там первобытных людей у горящего костра, готовящих пищу, рисующих, кормящих детишек, живущих своей будничной жизнью. Куда они ушли? Даже дядя Пьер, который все знал, не мог ответить на этот вопрос.

Из седельной сумки дядя Габриель достал маленький оловянный фонарик, завернутый в вощеный ситцевый лоскут, и бутылочку со светильным маслом. Наполнил фонарик и зажег.

— Ну вот, теперь мы все увидим в темноте, — сказал он, вручая его мне. — Ты проводник, малышка. Веди же меня.

Пещера была маленькая и неглубокая; чтобы не удариться головой о потолок, пришлось пригнуться.

— Дядя Пьер говорит, первобытные люди были намного меньше нас ростом, — объяснила я дяде Габриелю, и мой голос странно гулко отбился от стен пещеры. — Они могли спокойно стоять здесь во весь рост.

— Откуда дядя Пьер знает об этом? — спросил дядя Габриель. — Разве он когда-нибудь видел этих людей?

— Нет, конечно, вот чепуха! — засмеялась я. — Они жили здесь тысячи лет назад. Тысячи и тысячи лет назад. Но дядя Пьер много чего знает. Смотрите, дядя Габриель. — Я показала на почерневшую боковую стену рядом со входом. — Вот здесь они разжигали костер. — Я подняла фонарик повыше. — А тут, на другой стене, видите? Это их рисунки. Разглядеть довольно трудно, но дядя Пьер считает, что это медведь, — сказала я, обводя поблекшие очертания. — Дядя Пьер говорит, что тут жили и пещерные медведи, давно-предавно.

— Откуда он знает? — сказал дядя Габриель, и я почувствовала, что его это как-то раздражает.

— Дядя Пьер нашел эти пещеры, когда сам был ребенком, — сказала я. — Мы можем посидеть здесь, на этих плоских камнях. Пещерные люди тоже на них сидели. Видите, как они стерты? — Я провела ладошкой по камню. — Дядя Пьер говорит, что они вытерты по форме попы!

Дядя Габриель сел на один из камней.

— У этих маленьких людей и попы наверняка были меньше наших, — сказал он, — потому что мне лично сидеть не очень удобно.

— Тогдашние люди стелили на них звериные шкуры, — пояснила я. — Так было мягче и удобнее.

— Да, полагаю, что так. — Дядя Габриель обвел взглядом пещерку. — До чего жалкое существование влачили эти люди, — заметил он. — Жили в пещерах, как животные. Да и сами-то недалеко ушли от животных. Подозреваю, что медведи и волки кой-кого из них съедали. Пожалуй, начинаешь ценить роскошь современной жизни, не так ли?

— Никогда не думала об этом в таком смысле, — сказала я, слегка разочарованная реакцией дяди Габриеля. — Они просто жили так в ту пору. Дядя Пьер говорит, задолго до того, как здесь построили замки, фермы, деревни. Здесь были только троглодиты, животные и пещеры. Думаю, они бы не тосковали по нашей роскоши, если бы и знали о ней.

— Пожалуй, да, — сказал дядя Габриель. — Но мы бы тосковали, малышка, если бы нам пришлось вернуться к жизни в пещерах, а?

— Думаю, было бы занятно, — сказала я.

— А ты бы не боялась, что тебя съест медведь?

— Может быть, немножко. Но я уверена, моя семья защитила бы меня от медведей.

— Думаешь, дядя Пьер защитил бы тебя?

— Да, конечно.

— Ты влюблена в дядю Пьера, малышка?

— Влюблена? — Я смутилась. — Не понимаю, что это значит, дядя Габриель. Он мой отчим. Я люблю его, но не влюблена в него.

Дядя Габриель обнял меня за плечи, привлек к себе.

— Я тоже защищу тебя, малышка. Если сюда забредет медведь. — Он взял меня за подбородок и пристально посмотрел в глаза. — Дядя Пьер тебя когда-нибудь целовал?

— Что? Нет, конечно. Он же не сумасшедший!

— Тебя когда-нибудь целовал мужчина?

— Нет. Почему вы задаете такие вопросы?

— Хочешь, я тебя поцелую? Можно мне поцеловать тебя?

— Нет. — Я вырвалась из его рук. — С какой стати? Зачем вы говорите такие безумные вещи, дядя Габриель? Вы меня пугаете.

— Первый раз я поцеловал твою маму, когда ей было столько же лет, сколько тебе сейчас.

— Это отвратительно. Вы же ее дядя. А мне — двоюродный дед. Старик!

— Ты не такая хорошенькая, как твоя мамà. И не такая умная.

— Да, я знаю. Мамà много раз мне говорила.

— У нее был очаровательный приподнятый носик. А у тебя, Мари-Бланш, большой галльский нос твоего отца.

— Знаю, у меня нос папà. Ну и что?

— Одно дело такой нос у мужчины, но у девочки он выглядит не слишком привлекательно.

— Мамà говорила.

— Ты должна считать за счастье, что хотя бы старик вроде меня хочет тебя поцеловать. Многие мужчины не захотят целовать такую носатую девочку. Иди сюда, дитя, я не кусаюсь. Думаю, поцелуй тебе понравится. Твоей маме нравился. И твоей бабушке тоже.

— Я хочу домой, дядя Габриель. Вы меня пугаете.

На коленках и локтях я поползла к выходу из пещеры, но дядя Габриель ухватил меня за щиколотку.

— Не спеши, малышка, — сказал он, крепко сжимая мою ногу. — Не заставляй меня силой навязывать тебе поцелуй. Тебе понравится. Только один. Обещаю. А потом мы вернемся в замок. Иди сюда, дитя. Подари старому дяде Габриелю невинный поцелуй.

— Тогда вы меня отпустите?

— Да.

— Только один, обещаете?

Он засмеялся.

— Да, только один, обещаю. — И он разжал руку.

— Но не в губы, это противно. Один поцелуй в щеку.

— Ты ставишь жесткие условия, дитя. Если уж не нос, то кое-что от матери ты все-таки унаследовала. Ладно, один поцелуй в щеку. И все. Чтобы порадовать безобидного старика.

Я подошла к нему, подставила щеку, но он взял меня за подбородок, повернул к себе и поцеловал в уголок рта, едва коснувшись губами.

— Вы обманщик. — Я утерла рот тыльной стороной руки.

— Чуточку. Но ведь было не так уж противно?

— Пожалуй, нет. — Я чувствовала облегчение, что все позади.

— Позволь на минутку обнять тебя, — сказал дядя Габриель, снова притянув меня к себе. — Мне бы хотелось, чтобы ты увидела: старый дядя Габриель не желает тебе ничего дурного.

В пещере было холодно, и, признаться, в объятиях дяди Габриеля мне стало тепло и надежно. От него довольно приятно пахло одеколоном и табаком, и, обняв меня, он принялся гладить меня по спине.

— Ну-ну, вот видишь, малышка, я вовсе не страшный, — приговаривал он. Словно оглаживая лошадь, он провел рукой по моим ягодицам и бедрам, затем сунул руку между ног, потом легонько провел пальцами по груди. — Ты, конечно, не такая хорошенькая, как твоя мамà в твои годы. Но фигурка у тебя прелестная.

Должна сказать, комплимент мне понравился, хотя и был сделан с оговоркой. Я знала, что всегда буду в проигрыше по сравнению с мамà, и мне было приятно любое внимание. К тому же семья у нас не слишком ласковая; мамà редко обнимает меня, а папà вообще никогда, и физическое внимание дяди Габриеля мне льстило. Его прикосновения казались странно безличными, вроде как у профессиональной массажистки, но все равно было приятно. Я и не думала звать на помощь герцога Альбера, не думала, что нуждаюсь в нем. Дурочка. Мамà права.

— Да, это приятно, правда, малышка? Просто расслабься и позволь мне сделать тебя счастливой. — Его руки были повсюду, гладили и массировали, и я расслабилась, впала в какое-то дремотное состояние от тепла и нежности его рук. А немного погодя в этой приятной истоме и дремоте на меня мало-помалу нахлынуло что-то еще, случавшееся прежде во сне, я называю это волшебным ночным полетом, поначалу в пальцах ног возникает легкое теплое покалывание, оно взбегает все выше, к бедрам, проникает глубоко-глубоко внутрь, я невесома и бесплотна, все мое существо захвачено волнами, текущими в пространстве.

Наверно, я уснула, потому что, когда опять услышала голос дяди Габриеля, мне показалось, что прошло очень много времени.

— Ну вот, малышка, видишь, куда могут увлечь маленький поцелуй и немножко объятий со старым дядюшкой. А теперь пора возвращаться в замок. Твоя мамà, наверно, уже тревожится. Должен сказать, пещеры не произвели на меня особого впечатления. В Египте есть пирамиды, тоже построенные тысячи лет назад, но много более впечатляющие, чем эти грубые скальные жилища с их жалкими художествами на стенах. Древние египтяне были цивилизованными людьми, а не пещерными. Возможно, когда-нибудь я смогу показать тебе пирамиды, Мари-Бланш. Хочешь?

— Пожалуй, — смущенно сказала я, все еще не вполне понимая, что произошло.

— Отлично! Тогда тебе надо просто приехать ко мне в Армант.

Возвращались мы молча. Спустились с холмов на лесную тропу, а оттуда в долину реки, и перед нами вновь предстал Марзак, как всегда внушительный на своей вершине, прочный и надежный.

— Когда вернемся, малышка, давай не будем ничего говорить твоей мамà о нашей прогулке. Она ведь и так знает, что мы были вместе, и скорее всего недовольна. Думаю, даже сердится на нас.

— Почему?

Он рассмеялся.

— Ты, наверно, заметила, что твоя мамà часто ссорится со мной.

— Да, иногда я слышу. Но не слушаю.

— А другое между нами слышишь?

— Иногда слышу, после того как вы помиритесь, — сказала я и опять добавила: — Но не слушаю.

— Очень тактично с твоей стороны. Во всяком случае, не рассказывай матери об этом дне. Не говори о нашей прогулке, о поцелуе, об объятиях. Спрячь этот день в своей памяти, девочка, в нашей памяти. Понимаешь?

— Я не хотела вас целовать. Вы меня заставили.

Он засмеялся:

— Но ты не возражала. Сама согласилась. Ты не сделала ничего плохого, малышка. Ты просто учишься подчиняться старому дядюшке Габриелю, удовлетворять его желания и свои собственные. Это очень важная часть твоего воспитания. Видишь ли. в отсутствие дяди Пьера я буду проводить много времени с тобой и твоей мамой. Во многих аспектах буду тебе приемным отцом до возвращения Пьера из Южной Америки.

— Дядя Пьер никогда не просил разрешения поцеловать меня. Так, как вы.

— Дай честное слово, что ничего не скажешь об этом матери.

— Я бы и так не сказала.

— И вообще никому, — предупредил он. — Никому. В том числе подружкам, которые приезжают к тебе в гости. Обещай.

— Ладно, обещаю, — сказала я. Но знала, что другие мои друзья, воображаемые товарищи по играм в замке, феи и духи, рыцари и дамы уже знали этот секрет, уже бурно обсуждали его между собой. Глядя на Марзак, я слышала оттуда их возмущенный шепот.

7

По возвращении мамà тотчас призвала меня к себе.

— Почему ты поехала на прогулку с дядей Габриелем?

— Потому что он попросил. Зашел ко мне в комнату, разбудил и велел одеваться. Сказал, что мы поедем кататься верхом. Он, мол, хочет, чтобы я показала ему пещеры.

— Я не желаю, чтобы это повторилось. Ты меня понимаешь?

— Да, мамà, — в замешательстве сказала я. — Но если дядя Габриель попросит, я что, не должна ему подчиняться? Он сказал, что в отсутствие дяди Пьера будет моим отчимом.

— Дуреха! — бросила мамà мне в лицо. — Он тебе не отчим! Ты не обязана ему подчиняться. Ты подчиняешься только мне. Я не хочу, чтобы ты оставалась наедине с Габриелем. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Ты меня поняла? Если он попросит тебя куда-нибудь с ним пойти, ты немедля придешь и скажешь мне. Если он войдет в комнату, где ты одна, ты встанешь и уйдешь. — Она схватила меня за плечи и встряхнула. — Ты меня поняла?

— Почему вы сердитесь на меня, мамà? Я что-то сделала не так?

— Не знаю, Мари-Бланш. А ты сделала?

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо, и поняла, что, даже не отвечая, выдала секрет, который обещала хранить.

— Он тебя целовал, да? — тихо сказала мамà.

Я расплакалась.

— Я обещала не говорить. Я не хотела. Он меня заставил.

— Что еще он делал? Он тебя трогал?

Я опустила глаза.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, мамà.

Тут мамà сделала то, чего не делала никогда прежде. Влепила мне пощечину.

— Лгунья! Отвечай! Он тебя трогал?

Я приложила ладонь к месту удара, я была настолько поражена, что на миг даже плакать перестала. А потом разрыдалась всерьез, от боли и унижения.

— Мы обнимались, — пробормотала я. — Он сказал, что защитит меня от медведей. Схватил меня за щиколотку, когда я попробовала убежать. Сказал, что отпустит, только если я разрешу ему поцеловать меня. Я не хотела.

— Он целовал тебя в губы? — спросила мамà. В этот миг я по ее тону и выражению лица сообразила, что она вообще-то думала не о моем благополучии, а просто ревновала.

— Да нет, — пробормотала я. — Может, чуть-чуть.

Мамà опять схватила меня за плечи и резко встряхнула.

— Ты скверная девчонка, Мари-Бланш. И глупая! А твой дядя Габриель дурной человек. Я хочу, чтобы ты держалась от него подальше.

— Почему же вы позволили ему приехать сюда, если он дурной человек, мамà? — сквозь слезы спросила я. — Я не люблю, когда он здесь. Я его боюсь. Стараюсь держаться от него подальше.

— Ступай к себе. И не выходи, пока я за тобой не пришлю.

Вернувшись к себе, я попробовала поговорить со своими друзьями.

— Почему герцог Альбер не пришел ко мне на помощь? Вы же говорили, что он и Дантон защитят меня.

Но странным образом они молчали, словно мне в наказание.

— Где вы все? Почему вы не разговариваете со мной? В чем дело? Я ничего дурного не делала. Он меня заставил. Пожалуйста, поговорите со мной.

В конце концов отозвалась девочка Констанс, скончавшаяся в Марзаке во время чумы 1348 года:

— Тебе понравилось, когда дядя Габриель поцеловал тебя. И когда он трогал тебя. Ты не позвала герцога на помощь, иначе он бы пришел. Ты хотела, чтобы твой дядя это сделал. Тебе понравилось, что он обратил на тебя внимание.

— Нет, неправда.

— Все так считают.

— Ну, пожалуй, немножко. И поэтому вы со мной не разговариваете?

— Да, ты становишься слишком взрослой. Теряешь детство, теряешь невинность.

— Нет-нет, мне всего двенадцать.

— Почти тринадцать.

— Но мне было столько же, сколько тебе, Констанс. Когда-то мне тоже было восемь, помнишь?

— Но ты стала старше. А мне всегда будет восемь.

— Я ничего не могу тут поделать.

— Он старик. Нельзя было позволять, чтобы он тебя целовал. Нельзя было позволять ему трогать тебя.

— Больше не позволю.

— Слишком поздно, Мари-Бланш. Сделанного не воротишь.

То был последний раз, когда я слышала Констанс и вообще кого-либо из фей и духов Марзака. Никогда больше они не говорили со мной. Я знала, они по-прежнему здесь, как были и будут всегда. Еще некоторое время я чувствовала рядом их присутствие, они проходили мимо меня по коридорам замка, веяли холодным дуновением на лестницах башен, двери открывались и закрывались, когда они ночью приходили и уходили из разных комнат. Но через некоторое время и эти знаки стали реже, мало-помалу поблекли и в конце концов пропали. Все, что в последний раз говорила мне Констанс, было чистой правдой. Скоро мне сравняется тринадцать, я уже шагнула в отрочество и каким-то образом в той пещере утратила невинность, утратила детство.

И Марзак никогда не станет прежним. Осенью мамà записала меня в парижский интернат Сердца Пресвятой Богородицы, и за исключением коротких визитов на Рождество пройдет много лет, прежде чем я вернусь в замок. Той же зимой, после почти четырнадцати месяцев отсутствия, дядя Пьер наконец вернулся из Южной Америки, но к тому времени его брак с мамà был непоправимо разрушен. План создать плантацию в том далеком краю оказался несостоятельным. Слишком уж далеко, сама страна слишком дикая и слишком недоступная, и дядя Габриель, вместо того чтобы вложить дополнительный капитал в этот проект, решил продать собственность. Со своей стороны дядя Пьер, хотя и пережил в Южной Америке массу замечательных приключений, тосковал по Франции, и долгие месяцы разлуки охладили его пыл насчет поисков счастья в столь отдаленных краях. Однако поездка была успешна в смысле задачи, какую, пожалуй, изначально и наметил дядя Габриель, — поставить точку в браке мамà и дяди Пьера.

Херонри

Уитчёрч, Гэмпшир, Англия

Лето 1933 г

1

Сегодня мамà снова выходит замуж. В Лондоне. В своей весьма практичной, можно даже сказать расчетливой манере она, не теряя времени, нашла себе нового мужа — третьего по счету. После папà, а затем графа Пьера де Флёрьё она теперь выходит за Леандера Дж. Маккормика из чикагского семейства производителей сельхозмашин; мамà, как кошка, всегда благополучно приземляется на лапы.

Дядю Леандера… да, новый дядя… мамà приметила еще до окончательного развода с дядей Пьером. Минувшей осенью она прямо посреди семестра забрала меня из парижского интерната и внезапно переехала в Лондон, где записала меня в Хитфилдскую школу под Лондоном, частную закрытую школу для девочек. В ту пору мамà встречалась с актером Дэвидом Нивеном[17]и переехала в лондонскую квартиру дяди Габриеля, который был в Египте. Нивен хотел жениться на мамà, но она больше не желала секса и отказала ему. В самом деле, ее брак с дядей Пьером разрушила не только долгая разлука, просто мамà стала отказывать графу в сексе. Не то чтобы она считала его непривлекательным; дядя Пьер был весьма сексапилен, и женщин тянуло к нему. Вероятно, все дело в том, что мамà боялась снова забеременеть. Теперь я понимаю, что в Марзаке они ссорились именно из-за этого, но тогда я была слишком мала, чтобы понять, о чем они говорят. Лишь позднее мне открылся полный контекст этих ссор. Неудивительно, что дядя Пьер, любивший женщин так же, как и они его, уехал в Южную Америку, где, без сомнения, имел массу романтических приключений.

Так или иначе, мамà больше не хотела детей. Уже мы с Тото были для нее чересчур, и она постоянно отсылала нас в интернаты, чтобы наше присутствие в доме не мешало ее светской жизни. И когда однажды вечером за шампанским в «Кларидже» Дэвид Нивен сделал ей предложение, она с характерным звонким смешком, который мужчины находили очаровательным, ответила:

— Дэвид, вы знаете, я вас обожаю. Но вы начинающий актер с ненадежным будущим и для меня абсолютно недостаточно богаты.

— Но я добьюсь огромного успеха, дорогая Рене, и заработаю массу денег. Вы увидите, это лишь вопрос времени.

— Да, и что тогда? — спросила Рене. — Вас будут окружать красивые актрисы. Мы все знаем, к чему это ведет. И знаем, как непостоянны актерские браки. Нет, дорогой, боюсь, мне придется отклонить ваше предложение. Но очень мило, что вы его сделали.

— Рене, дорогая, я бы всюду возил вас с собой, на все съемки, где бы они ни проходили. Вы бы всегда были со мной.

— Quelle horreur![18] — рассмеялась мамà. — Дэвид, дорогой, буду откровенна. Подозреваю, вы делаете мне предложение по той простой причине, что я до сих пор не позволяла вам заниматься со мной любовью. В этом плане вы вели себя очень по-джентльменски, и я подозреваю, вы полагаете, что после официального бракосочетания ситуация изменится.

— Ну да, вообще-то я надеялся на это, дорогая, — недоуменно сказал Нивен. — Супружеская любовь кажется мне одной из главных привилегий и удовольствий брака.

— Боюсь, не со мной, — правдиво ответила мамà. — Видите ли, дорогой мой, честно говоря, меня пугает перспектива завести еще детей. Кажется, всякий раз, как я с этим соприкасаюсь, я тотчас беременею. Вот и поклялась отказаться от секса.

— Что-то я не понимаю, дорогая, — сказал Нивен в полном замешательстве. — Вы два года прожили в первом браке, с де Бротонном, и у вас двое детей. Затем вы почти десять лет были замужем за графом де Флёрьё. Вы хотите сказать, что, по вашему эвфемистическому выражению, вы «с этим соприкасались» всего дважды?

— Чуть больше, но не часто, дорогой Дэвид.

— Вот как… — задумчиво обронил он.

Оба долго молчали.

— Я сразу кажусь вам куда менее интересным брачным партнером, верно? — в конце концов, смеясь, спросила мамà.

— Хорошо, что вы мне сказали, Рене. Значит, то, что я беден, а вдобавок актер и что меня будут соблазнять красивые актрисы, не подлинные причины вашего отказа?

— О нет, они тоже вполне реальны. Знаете, пусть даже мы не станем заниматься любовью и вы как актер добьетесь успеха, я все равно с ума сойду от ревности, если вы будете смотреть на других женщин или, боже упаси, заниматься с ними любовью. Боюсь, такова моя натура. — Она засмеялась. — Ничего не могу с этим поделать. Один из моих давних друзей называл меня своим «маленьким Нарциссом», поскольку я всегда считала, что мир вращается только вокруг меня. Однако я все же собираюсь снова выйти замуж. Надо только найти подходящего претендента.

— На такие условия согласится лишь весьма особенный человек, дорогая. Возможно, очень старый, для которого такие дни уже позади.

— Quelle horreur, — опять сказала мамà. — Я не намерена быть сиделкой при древнем старике. Пусть даже очень богатом.

— Господи, вы весьма особенная женщина, дорогая. И весьма привередливая, если можно так выразиться. Актеры вам не годятся, старики тоже… и тем не менее секс вы взамен не предлагаете.

— Только мою красоту и жизнерадостный характер.

— Для меня этого было бы вполне достаточно, не будь я так сластолюбив.

— Должна сказать, Дэвид, я впервые сталкиваюсь со столь цивилизованной реакцией на отказ.

— Подозреваю, дорогая, что предложений у вас было очень, очень много.

— Десятки! — сказала мамà с веселым звонким смешком.

— Знаете, дорогая, а ведь… У меня есть близкий друг, американец… нет-нет, погодите отказываться. Мать у него англичанка, и воспитывался он здесь, в Англии. Очень богатый, очень остроумный, очень тонкий и очень симпатичный. — Глаза Нивена вспыхнули озорством. — Вообще-то нас часто ошибочно принимают за братьев… хотя должен признать, из нас двоих он красивее и, разумеется, намного богаче. Думаю, надо вас познакомить. Он ведь тоже ищет… скажем так… определенного соглашения. И каждый из вас, возможно, найдет то, что ему нужно.

— Дэвид, дорогой, вы настоящий джентльмен, — сказала мамà.

И вот не прошло и шести месяцев, а мамà и дядя Леандер, вышеупомянутый американский друг Дэвида Нивена, с которым актер познакомил Рене через неделю после того разговора, сочетаются браком.

Утром жених и невеста запоздали на Генриетта-стрит в бюро загс района Ковент-Гарден, свадебную карету — гоночный «мерседес», сделанный на заказ «Траппом и Мейберли», — дядя Леандер оставил на улице, с работающим мотором, пока его и мамà спешно сочетали браком в присутствии двух свидетелей, их друзей — мистера и миссис М. В. Уэйкфилд. Затем новобрачные снова запрыгнули в автомобиль, и дядя Леандер помчался по лондонским улицам к часовне Савойи, где их ожидало церковное венчание. Резко затормозив перед часовней, словно гонщик в Ле-Мане, жених выскочил с водительского сиденья и подбежал к пассажирской дверце, чтобы помочь невесте выйти из машины.

Все британские газеты прислали репортеров и фотографов, чтобы задокументировать эту свадьбу. Хоть и американец, Леандер Маккормик учился в Итоне и Кембридже и все последние годы жил в Лондоне, его знали в мире как спортсмена, а в городе — как холостяка. В свои сорок четыре года дядя Леандер парень первый сорт — стройный, гибкий, стильный — и, как говорят, замечательный танцор. Ради нынешнего случая на нем безупречно сшитый утренний костюм с белой гвоздикой в петлице, цилиндр, а на руке тросточка. Маленькая француженка-невеста — в летнем пальто цвета морской волны поверх простого белого платья и в шляпке цвета морской волны с белой отделкой. К пальто приколота большая гроздь орхидей. Мамà тридцать три года; маленькая и по-прежнему очаровательная, она держится так стильно и уверенно, что, хоть ее и нельзя назвать классической красавицей, яркая индивидуальность делает ее таковой.

Направляясь по тротуару к часовне сквозь строй фотографов и репортеров, мамà и дядя Леандер являют собой красивую пару.

— Мистер Маккормик! — восклицает один из репортеров, щелкая затвором камеры, — что заставило вас снова войти в храм Гименея?

В ранней молодости дядя Леандер уже был женат, но по неведомой причине всего через год жена с ним развелась.

— Конечно, любовь! — галантно отвечает он. — Может ли быть другая причина? — Хотя это, пожалуй, отнюдь не вся правда.

— Графиня де Флёрьё! — кричит другой репортер. — Вы не жалеете, что расстаетесь с титулом ради брака с неаристократом, вдобавок с американцем?

Мамà смеется своим чудесным горловым смехом:

— Леандер Маккормик не аристократ? Я бы не сказала! И я обожаю американцев! Особенно этого.

Мне почти тринадцать, я стою на тротуаре, по обе стороны которого выстроились немногочисленные близкие друзья, приглашенные на бракосочетание. Среди них сэр Джон и леди Дашвуд, которым поручили присматривать за мной, и леди Даш-вуд держит меня за руку. Свободной рукой я машу мамà, когда она проходит мимо, но она слишком занята прессой и позирует фотографам, а потому не замечает меня. Школа на лето закончилась, и я была в Ванве с папà, Тото и Наниссой. Потом меня послали в Лондон присутствовать на свадьбе, но Тото остался с папà в Ле-Прьёре и присоединится к нам позднее. Дядю Леандера я пока знаю мало, но, кажется, он человек добрый и со мной всегда очень мил. Сейчас он мимоходом смотрит на меня, улыбается и легонько кивает, отчего мне делается хорошо и я симпатизирую ему еще больше.

Приема после церковной церемонии не будет. Дядя Леандер купил в Гэмпшире поместье, называется оно Херонри и расположено на реке Тест, а поскольку с недавних пор он снова полюбил рыбалку, завтра мы на все лето отправимся туда.

Когда в сентябре я вернусь в Хитфилд, мамà и дядя Леандер поедут в Америку навестить его семью и познакомить их всех с новой женой, сначала родителей в Нью-Йорке, потом родных и друзей в Чикаго, а дальше они махнут в Калифорнию, где живет один из его братьев.

Венчание длится недолго, затем мамà и дядя Леандер сразу же уезжают на его гоночном «мерседесе». У дяди Леандера в Лондоне есть квартира, где он и мамà проведут брачную ночь, хотя и в разных спальнях. Позднее сэр Джон и леди Дашвуд отвезут меня к ним. Я все еще скучаю по Марзаку и дяде Пьеру. Жизнь продолжает меняться. Вернее, мамà продолжает менять жизнь.

2

Дядя Леандер, мамà и я нынче утром едем на поезде в деревню Уитчёрч, Гэмпшир. Шофер дяди Леандера, мистер Джексон, встретил нас на станции. Это высокий, худощавый мужчина с прямой осанкой, одетый в черную шоферскую форму и фуражку.

— От имени всего персонала Херонри, графиня, — сказал мистер Джексон с легким поклоном, — позвольте мне в первую очередь пожелать вам большого счастья. И вам, сэр, тоже наши сердечнейшие поздравления.

— Должна напомнить вам, мистер Джексон, — ответила мамà, — что я больше не графиня, а просто миссис Маккормик.

— О да, конечно, мэм, — кивнул мистер Джексон, — увы, сила привычки. — Он обернулся ко мне: — А кто эта очаровательная юная леди?

— Моя дочь, Мари-Бланш, мистер Джексон.

— Барышня Мари-Бланш, какое красивое имя, — сказал мистер Джексон. — Как поживаете? — Он протянул мне руку. Пальцы были необычайно длинные, тонкие, рукопожатие легкое, сухое. — Очень рад познакомиться, юная леди. Если я могу сделать ваше пребывание здесь приятнее, говорите сразу.

По сельской дороге мистер Джексон повез нас в Херонри, через пышную зеленую долину, испещренную пятнышками пасущихся овец, мимо ферм и маленьких хуторов с домами, крытыми соломой, следуя змеистому руслу реки Тест. Мамà всегда называла Херонри «загородный коттедж», и я почти ожидала увидеть скромный, крытый соломой коттедж наподобие тех, что попадались нам по пути. Конечно, я могла бы догадаться, ведь дядя Леандер очень богат, да и представить себе мамà в коттедже с соломенной крышей опять-таки невозможно. Проехав по каменному мосту над рекой, мы очутились на подъездной дороге, и я увидела впереди большой трехэтажный помещичий особняк, а никакой не коттедж.

— Ну как, Мари-Бланш? — спросил дядя Леандер. — Нравится?

— Очень красиво, дядя Леандер.

— Я купил его потому, что можно рыбачить прямо с парадного крыльца, — улыбнулся он. И в самом деле, река, забранная в камень, перекрытая пешеходными мостиками, протекала всего в нескольких ярдах от фасада и вращала турбину, обеспечивающую Херонри электричеством. — И конечно же, — подмигнув, добавил дядя Леандер, — потому что здесь есть место для твоей лошади.

— Для моей лошади? — в замешательстве воскликнула я. — У меня же нет лошади, дядя Леандер.

— Нет? — тоже как бы в замешательстве переспросил он. — А я бы поклялся, что лошадь у тебя есть. Джексон, разве сюда не доставили недавно нового гунтера[19]?

— Да, по-моему, доставили, мистер Маккормик. Помнится, на недоуздке у него была бирка с именем… минутку… да, совершенно верно, там было написано «Мари-Бланш де Бротонн».

Сердце у меня так и подскочило, и я по-дурацки воскликнула: — Но это же я!

— Ладно, юная леди, — сказал дядя Леандер, — устраивайся в своей комнате, а потом мы сходим в конюшни, поищем этого коня.

Мистер Джексон остановил автомобиль перед домом, и горничная, крепкая немецкая девушка по имени Луиза, и дворецкий, мистер Гринстед, вышли из боковой двери помочь с багажом.

Я едва сдерживала нетерпение и, после того как мне показали мою комнату и отнесли туда багаж, попросила дядю Леандера пойти со мной в конюшню. Он привел меня к деннику, где стоял красивый гнедой жеребец, шкура которого так и блестела в косых золотистых лучах послеполуденного солнца. Хотя я почти все детство ездила верхом и в Ванве, и в Марзаке, собственного гунтера у меня никогда не было.

— Как его зовут, дядя Леандер? — спросила я.

— Хьюберт, — ответил он на английский манер. — А по-французски — Юбер.

Дядя Леандер говорит по-французски не очень хорошо, с забавным акцентом, и я хихикнула.

— Нелепое имя для коня!

— Ты можешь как угодно его переименовать, Мари-Бланш, — сказал дядя Леандер. — Хотя Святой Хьюберт, кстати, покровитель охотников.

— Нет, я не стану его переименовывать. Мне нравится, дядя Леандер. Хьюберт! — Я попыталась произнести имя по-английски, хотя французам всегда нелегко дается английское «х». В Хитфилде я проучилась почти целый семестр, но мой английский был пока весьма далек от идеала. Как часто говорит мамà, у меня маловато способностей. — Привет, Хьюберт! — Я погладила коня по носу. — Какое у тебя замечательное имя!

Остаток лета пролетел, как обычно, слишком быстро. Херонри оказался приятным местом, а дядя Леандер был к нам очень добр. Через неделю после свадьбы к нам присоединился Тото, и я радовалась, что младший братишка здесь, со мной. Почти каждый день я совершала на Хьюберте верховые прогулки, а дядя Леандер нанял для меня тренера по конкуру. Он говорит, скоро начнется сезон охоты, и, когда они с мамà вернутся из Америки, я смогу участвовать. Дядя Леандер лошадьми не интересуется и сам в лисьей охоте не участвует. Предпочитает спортивную стрельбу и рыбалку. Но мамà еще ребенком охотилась на лис и до сих пор любит скачки с преследованием. Иногда она выезжает на прогулку вместе со мной.

В конце августа мамà и дядя Леандер отправятся в Америку, и мне предстоит вернуться в Хитфилд раньше времени, ведь занятия начнутся только в сентябре. Тото на этой неделе возвращается в Ванве к папà и Наниссе. Мамà не отпускает меня с ним, потому что не доверяет папà, опасается, что он попробует удержать меня там, а они с дядей Леандером будут слишком далеко и не смогут ничего сделать. Поэтому я раньше времени вернусь в Хитфилд.

Минувшей весной мамà и дядя Леандер путешествовали, и я безвылазно сидела в Хитфилде. Вообще-то ученицы не остаются в школе на каникулах и по выходным, но мамà платит директрисе, миссис Бартон, чтобы та не возражала. Миссис Бартон напоминает очень дорогую няню, хотя мне няня уже не нужна. Но если хотите знать, совсем невесело быть единственной обитательницей интерната, слышать в пустых коридорах гулкое эхо своих шагов, питаться в одиночестве в огромной столовой — безвкусную английскую школьную еду подавал минимальный штат угрюмых кокни, в большинстве алкоголики, нанятые в местной социальной организации. Они вообще не любят здешних привилегированных учениц и, как я подозреваю, делают всякие гадости с нашей едой, а особенно, по-моему, не любят меня, потому что я не уезжаю на каникулы и выходные. Вряд ли миссис Бартон делится с ними деньгами за присмотр. Да и немногие учителя, остающиеся в кампусе, стараются избегать меня, поскольку на каникулах им меньше всего хочется видеть учениц, а тем паче проводить с ними время. И кто их осудит? Я тоже не желаю их видеть.

Мамà говорит, что я прохожу уродливый период созревания — у меня плохая кожа и вдобавок слишком большой бротонновский нос. Она надеется, что в этом году я буду учиться лучше, потому что и в Хитфилде оценки у меня пока отнюдь не блеск. Она говорит, для меня лучше всего приехать пораньше, ведь чем больше времени я проведу в школе, тем больше шансов, что я хоть чему-нибудь научусь. Она права, я неспособная. Но мамà считает, что если исправить мой нос, то в будущем я смогу сделать театральную карьеру, так как актрисам, по ее мнению, ум ни к чему. Им надо лишь быть хорошенькими и декламировать тексты, сочиненные другими. Мамà думает, что на это у меня способностей хватит, а мне такая профессия кажется просто замечательной. Мамà тоже всегда мечтала стать актрисой.

3

— Вы знаете, почему вы здесь, мадам Фергюс? — спрашивает доктор.

Я оглядываю незнакомое помещение. Явно не тюремная камера и не больничная палата. И определенно не психушка; я, судя по всему, не в смирительной рубашке. Комната даже довольно веселая, очень мило обставлена простой деревянной мебелью, на окне кипенно-белые кружевные занавески, оно прямо напротив моей кровати и смотрит на зелень деревьев. Но совершенно ясно, что это и не гостиничный номер. Доктор сидит в кресле у изголовья кровати, в изножье стоит молодая медсестра.

— Дайте догадаюсь, — отвечаю я. — Я пила.

— Верно, — говорит доктор. — Вы в Clinique de la Métairie[20], под Лозанной в Швейцарии. А я — доктор Шамо.

— Забавная фамилия, — замечаю я. — Какой сегодня день?

— Понедельник.

— А какое число?

— Пятое июля. Вы помните, какой год?

— Какой?

— Вы не помните, какой теперь год, мадам Фергюс? — спрашивает доктор.

— Просто проверяю. Мне снился Херонри, лето тридцать третьего. Во сне мне было двенадцать, скоро должно было исполниться тринадцать.

— Сейчас пятое июля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, — говорит доктор. — И вам, мадам, сорок пять лет.

— Я знаю.

— Вы помните, как сюда попали?

— Подскажите.

— Вас привез ваш деверь, из Чикаго. Брат вашего мужа, Джон Ферпос. Доставил на самолете.

— О да, теперь припоминаю. В аэропорту я сразу пошла в бар и начала пить. Милый Джонни не такой строгий, как мой муж Билл. И у меня в сумке было много таких маленьких бутылочек на время полета.

— Когда самолет приземлился в Женеве, вы уже отключились, — говорит доктор. — Вас вынесли на носилках. В машине скорой помощи вы очнулись и начали бушевать. Им пришлось вколоть вам успокоительное.

— А где Джонни сейчас?

— Вчера он вернулся в Америку. Вы были в очень скверном состоянии, мадам Фергюс.

— Не припомню, это моя мать поместила меня сюда?

— Да. И ваш муж. Я написал вашей матери в Париж и попросил ее переслать мне сюда кое-что.

— Что именно?

— Какие-нибудь памятные вещицы из вашего детства, фотоальбомы, в таком духе, — говорит доктор. — Полагаю, они могут пригодиться в ходе лечения. Как способ воссоединения с прошлым..

— Зачем?

— Чтобы проследить путь в настоящее. Узнать, как и почему человек оказался в нынешнем положении.

— Удивительно, что мамà рассталась с фотоальбомами, особенно чтобы помочь мне.

— Она сделала это через своего поверенного на весьма жестких условиях.

— Как это похоже на мамà. И где эти фотоальбомы сейчас?

— Здесь, на вашем прикроватном столике. Прошу вас, посмотрите их, когда сможете. И я бы охотно посмотрел их вместе с вами. Мы можем их обсудить. Разумеется, когда вы будете в состоянии.

— Мне надо выпить.

— Ах, здесь выпивки не будет, мадам Фергюс. — Доктор качает головой. — В этом я могу вас уверить. Мы ввели вам лекарства, чтобы побороть белую горячку. Алкоголь вам, скажем так, противопоказан. Помните, вы здесь лечитесь от алкоголизма.

— Разумеется, и не первый раз. Я приехала сюда добровольно?

— Да.

— Джонни привез меня на самолете, да? Джонни Фергюс, брат Билла.

— Совершенно верно.

— Я бы хотела посмотреть фотографии прямо сейчас.

— Пожалуйста, — говорит доктор, делая знак хорошенькой молодой медсестре, которая молча стояла у изножья моей кровати. На ней кипенно-белая форма. Мне всегда очень нравилась опрятность швейцарцев. — Это одна из наших медсестер, мадам Фергюс, ее зовут Жизель. Жизель, будьте добры, помогите мадам Фергюс сесть в постели, чтобы ей было удобно рассматривать альбомы.

— Может быть, хотите сначала принять ванну, мадам Фергюс? — спрашивает Жизель. — Я помогу вам, если вы можете стоять.

— Да, мне и правда надо в туалет. Давайте попробуем.

Пока Жизель помогала мне в ванной, доктор ушел, а две другие медсестры поменяли постельное белье, взбили подушки и подняли изголовье кровати. За много лет я уже побывала в нескольких таких заведениях и должна сказать, что это — самое симпатичное. Правда, как и все прочие, оно имеет один недостаток — здесь нельзя заказать коктейль. Я думаю об этой клинике как о четырехзвездном отеле без бара и с посредственным рестораном.

Жизель устраивает меня в постели и вручает один из фотоальбомов. Мне все еще странно, что мамà с ними рассталась, поразительно, что доктор сумел ее уговорить. Со мной мамà даже разговаривать не желает. Я для нее огромное разочарование. Я знаю, она не позволит мне навестить ее Париже и не пожелает навестить меня здесь. Она стыдится меня и говорит, что я ей больше не дочь. И кто бы стал ее винить?

Дядя Леандер — или папà, как я стала называть его после того, как он официально признал нас с Тото своими детьми, хотя наш настоящий отец был еще жив, — хранил эти альбомы, и большинство снимков сделаны им. Два года назад он умер. Замечательный был человек и потрясающе артистичный, Леандер — талантливый живописец, прекрасный писатель и фотограф. Поскольку ему не приходилось зарабатывать на жизнь, у него было время заниматься такими вещами; он выпустил книгу под названием «Рыбалка вокруг света» и ежедневно делал записи в журнале, чтобы они были посмертно опубликованы, но после его смерти мамà уничтожила журнал, из-за какой-то содержавшейся там инкриминирующей информации. И он создал эти весьма детальные фотографические альбомы о своей жизни с мамà, а в широком смысле и о моей жизни, каждое фото аккуратно подписано его красивым почерком, с указанием даты, места и имен изображенных.

Сейчас я рассматриваю фотографии того лета в Херонри и в Хитфилде. Дядя Леандер отвез меня туда на своем гоночном «мерседесе» в конце августа, перед их с мамà отъездом в Америку. Мамà осталась в лондонской квартире, готовясь к поездке и совершая последние походы по магазинам. Поскольку дядя Леандер очень богат и принадлежит к семье видных бизнесменов, в Америке он еще большая знаменитость, чем в Англии. Мамà предупредили, что все скандальные колумнисты и фотографы будут поджидать их сперва на пристани в Нью-Йорке, когда они сойдут с океанского лайнера «Каринтия-П», а потом на всех железнодорожных вокзалах в Чикаго и Калифорнии. Мамà — женщина стильная и хочет убедиться, что одета для их разъездов как полагается.

Дядя Леандер захватил с собой фотоаппарат и несколько раз щелкнул меня в школе. «Я понимаю, тебе грустно быть сейчас здесь, Мари-Бланш, — сказал он, — но когда-нибудь, когда будешь в моих годах, ты с удовольствием станешь рассматривать мои фотографии и вспоминать это время как одно из лучших в жизни». Вряд ли он сознавал всю правоту своих слов. Я лишь на год старше, чем был дядя Леандер, делая эти снимки, и действительно, то время кажется мне чудесным и невинным. По сравнению с нынешним даже пребывание в школе на каникулах задним числом видится не таким уж скверным.

Однако, глядя на фотографии, я поражаюсь, что девочка на них выглядит такой несчастной. Она почти не улыбается, и на лице у нее загнанное, тревожное выражение, такое же, как когда она боялась преследований отца Жана.

Как раз в эту минуту в дверь заглядывает доктор Шамо, чья фамилия забавляет меня, потому что означает по-французски «верблюд» или, уничижительно, «хрюшка».

— Можно войти и немножко посидеть с вами, мадам Фергюс?

— Прошу.

Он опять придвигает кресло к изголовью кровати, садится.

— Вам по душе рассматривать фотографии? — спрашивает он. Доктор, похоже, вполне милый, и лицо у него открытое, дружелюбное, слегка печальное, в самом деле напоминающее грустного верблюда.

— Да, доктор. Но, рассматривая эти фотографии, я как раз подумала, что на многих девочка совершенно несчастная.

— Какая девочка?

— Вот эта, — показываю я.

— Это же вы, мадам, верно? Вы называете себя в третьем лице?

— Ну да, — объясняю я, — просто потому, что, глядя на эти старые фото, я понимаю, что уже совсем другая, не та девочка. Как бы рассматриваешь чужой фотоальбом.

— Но он не чужой, мадам Фергюс, — говорит доктор Шамо. — Он ваш, и на этих снимках вы, тринадцатилетняя девочка, а не кто-то другой. Вот здесь, подпись четко гласит: «Мари-Бланш, Херонри, июль тридцать третьего года».

— Конечно, — соглашаюсь я, — но вы в самом деле думаете, что мы всю жизнь остаемся одной и той же личностью, доктор? Я выгляжу уже не как эта девочка, думаю не как она, а она — не как я. У нее пока нет того опыта, какой приобрела я, ее шестилетний сын не погиб от несчастного случая, то есть я не она, а она не я. Она еще совсем юная. У нее вся жизнь впереди. Она еще не наделала ошибок. Все еще может обернуться для нее иначе.

— Но не обернулось, мадам. Мне жаль, но мы оба знаем, что ее жизнь не сложится иначе. Она станет вашей жизнью. Мы здесь как раз затем, чтобы выяснить: как и почему.

— Ну хорошо.

— Эти фотографии сняты в доме вашего отчима в Англии, правильно? — спрашивает доктор.

— Правильно. Он назывался Херонри. На реке Тест. Очень красивый. До пожара, конечно. После пожара мы в Херонри больше не ездили.

— А вы-то как думаете, почему эта девочка выглядит такой печальной? — спрашивает доктор Шамо.

— Ах, ну вот, доктор, и вы тоже, — говорю я, — вы тоже называете меня в третьем лице.

— Вы совершенно правы, мадам, — негромко смеется доктор. — Давайте скажем иначе: почему вы выглядите такой несчастной? Вы были несчастны?

— Не помню. Потому я и говорю, что на разных этапах жизни мы — разные люди. Я уже не та девочка и даже не могу вспомнить, о чем она думала. Перед тем как вы вошли, я думала, что у нее испуганный вид, будто ее по-прежнему преследует отец Жан.

— Кто это — отец Жан? — спрашивает доктор.

— Мой учитель в детстве, — объясняю я. — Священник. Он любил класть меня поперек колена и бить тростью, потому что я неспособная и плохо усваивала уроки.

— Почему вы считаете себя неспособной, мадам?

— Потому что все так говорили, и отец Жан, и особенно мамà, и потому что я плохо училась.

— И отец Жан вас преследовал? — спрашивает доктор.

— Я думала, что он меня преследует; его там не было, но я воображала, что он меня преследует.

— И вы до сих пор воображаете, что отец Жан преследует вас? — спрашивает доктор с какой-то надеждой в голосе.

— Нет, доктор, это невозможно. Видите ли, я давно избавилась от отца Жана. Попросила Господа убить его ради меня в Париже на Рождество двадцать седьмого года, когда мне было семь. И его тотчас же переехало такси. Дважды. Первый и единственный раз Господь внял моим молитвам. А потом я поехала на Рождество в Марзак. Это был один из самых чудесных праздников Рождества в моей жизни.

— Вы верите, что Бог убил человека по вашей просьбе, мадам Фергюс? Священника? Чтобы у вас было счастливое Рождество?

— Это звучит так безумно?

— Здесь мы называем это иначе, мадам.

— Ну хорошо, это противоречит здравому смыслу? — спрашиваю я. — Люди постоянно просят Господа что-нибудь для них сделать и верят, что он сделает. Когда происходит что-то хорошее, они всегда говорят «слава Богу», будто он лично в ответе за их маленькие жалкие жизни, будто впрямь заботится о них и обращает на них внимание.

— Да, люди просят Господа сделать им добро, — говорит доктор, — и когда он делает, благодарят его.

— Но именно это я и имею в виду, доктор. Смерть отца Жана была для меня добрым делом. Я не чувствовала себя виноватой. И до сих пор не чувствую. В конце концов целые страны верят, что Бог выигрывает для них войны, убивает младенцев и невинных граждан бомбами, газом и так далее. Думают, что это хорошо и что Бог на их стороне. В чем разница? Я попросила Господа убить только одного, отца Жана, а он был дурной человек. Пугал меня и мучил. Я была всего лишь маленькая девочка, доктор.

— Вы верите в Бога, мадам Фергюс? — спрашивает доктор.

— Теперь уже нет. Но тогда верила. Мне было всего семь лет. Господи, — говорю я, подняв к небу дрожащий палец, — можно мне выпить, пожалуйста… Ну, так где же, черт побери, моя выпивка, доктор? Я только что попросила Бога, а он меня проигнорировал. Как видите, он больше меня не слышит.

— Бог не бармен, мадам Фергюс. И отчего вам хочется выпить, вам ведь становится скверно, и вы уже так от этого настрадались.

— А как вы думаете, доктор? Чтобы напиться и некоторое время не думать об этом.

— Значит, вы все же чувствуете себя виноватой в смерти отца Жана?

— Вовсе нет. Я имела в виду, не думать о младенцах, гибнущих от бомб, о смерти моего сыночка, обо всех страданиях и муках на свете. Я просто хочу выпить, забыть об этом и немного развлечься.

— Выпивка помогала вам в этом смысле, мадам? Помогала забыть, помогала в жизни развлечься?

Я невольно смеюсь:

— Тушè, дорогой доктор!

— Вы думаете, мы здесь играем, мадам Фергюс? Это игра? Шутка?

— Мой сынок погиб. Муж со мной разводится. Двое других моих детей ненавидят меня. Мать от меня отреклась. Брат со мной не разговаривает. И я в очередной клинике, где стараются вылечить меня от пьянства. Вы знаете, в скольких клиниках я уже лечилась, доктор? Если это и игра, то отнюдь не развлечение. Но говоря так, я отнюдь не испытываю к себе жалости, не жалею себя, я полностью за все отвечаю. И как раз поэтому хочу выпить. Вы сами верите в Бога, доктор?

— Во что верю я, значения не имеет.

— Имеет, для меня.

— Можно узнать почему?

— Потому что я пытаюсь решить, сумеете вы или нет помочь мне по-настоящему.

— И каким образом знание о моей вере в Бога поможет вам решить, мадам Фергюс? — осведомляется доктор Шамо.

— Я не уверена. Но вы спросили меня, а теперь я спрашиваю вас.

— Я — человек науки. Однако я не отбрасываю возможности духовного порядка во Вселенной. И не отбрасываю огромного утешения, какое вера в высшее существо дарит очень многим людям.

— Ответ уклончивый, доктор, но я принимаю его в том смысле, что вы лично в Бога не верите, но некоторым людям вера помогает.

— Давайте поговорим об этих фотографиях и о вашей матери.

— Ладно, давайте, хорошая мысль, особенно поскольку мы говорили о высшем существе. Хотя должна сказать, что вера в мамà никогда не приносила мне утешения.

— Как по-вашему, почему вы на фотографиях такая несчастная? — опять спрашивает доктор.

— Не помню.

— Постарайтесь вспомнить, мадам.

Некоторое время я всматриваюсь в фотографии, переворачивая страницы альбома. Дядя Леандер много раз снимал меня верхом на лошади, на Хьюберте. На нескольких других снимках я с мамà, подле особняка Херонри. Из всех фотографий, а их больше десятка, улыбаюсь я только на одной. На той, где я с пятью-шестью другими детьми, с группой верховой езды, которую организовали дядя Леандер и мой тренер, пригласив детей из соседних поместий. Мы все сидим на лошадях задом наперед, глядя на их крупы, и, конечно, улыбаемся и смеемся, очень довольные собой, потому что зрелище наверняка комичное.

— Смотрите, доктор, — говорю я, показывая на этот снимок. — Смотрите, здесь я улыбаюсь.

— Да, верно. Вам весело с другими детьми.

— О да.

— Причем без выпивки.

— Разумеется, я еще не познакомилась с алкоголем.

— Но вот здесь. — Доктор показывает на другой снимок. — Вы стоите с матерью около дома. Это своего рода портрет, притом удачно скомпонованный. Ваша мать выглядит весьма серьезной, даже суровой, а вы скорее робкой и печальной, почти испуганной. Я верно истолковал, мадам Фергюс?

— Да, доктор. Пожалуй.

— Вы боялись своей матери, мадам?

— Моей матери все боятся, доктор.

— Я спрашиваю не обо всех, я спрашиваю о вас. Вы боялись своей матери?

— Да, конечно. И до сих пор боюсь.

— Почему? Почему вы ее боитесь? Она плохо с вами обращалась?

— Да нет. Она никогда меня не била и к физическим наказаниям не прибегала.

— Но мучила вас духовно, психологически?

— Не знаю. Моя мать — женщина сильная, властная. Она запугивает людей. Требует, чтобы они вели себя определенным образом. А если они не слушаются, если разочаровывают ее, она не желает более иметь с ними дела, отвергает их. И почти все ее разочаровывают.

— Именно так случилось и с вами, мадам? Вы разочаровали свою мать, и она вас отвергла?

— Да, я для нее огромное разочарование. И всегда им была. Хотя, конечно, она не может полностью отвергнуть меня как свою дочь. Не может совершенно не иметь со мной дела. В смысле, до недавних пор. И она просто отвергает меня снова и снова. Видите ли, доктор, я неумна, плохо училась в школе и не слишком хороша собой, ведь у меня большой отцовский нос. Правда, позднее мамà его исправила, и я училась на актрису, в Чикаго, и имела некоторый успех. Поговаривали даже, что мне надо поехать в Голливуд на кинопробы. Но я познакомилась с Биллом, и мы с ним сбежали, в ту пору это казалось очень романтичным… ах!., для моей матери это было очередное колоссальное разочарование. Билл ей никогда не нравился. Он из Огайо, из маленького городишки, из Зейнсвилла, представьте себе. Его отец владел подрядной электрической компанией, а дед был фермером. Билл от природы умел ладить с лошадьми и стал игроком в поло мирового класса, но, хотя поло — спорт богачей, денег у него не было. Мамà считает его деревенским мужиком. Так и называет. Никогда не называет по имени, только «мужик». «Ты не следовало выходить за этого мужика», — твердит она. С точки зрения мамà, я правильно сделала в моей жизни только одно: родила Билли. Как она любила этого малыша. Билл служил в армии, а мы с Билли почти всю войну прожили с мамà в Нью-Йорке. Она полностью завладела ребенком, стала ему больше матерью, чем я. Я была так молода, понятия не имела, что такое — быть матерью. Как я могла? Да мне просто хотелось веселиться. В войну я завела в Нью-Йорке друга, хоть я и была замужем. А мамà это не тревожило, она даже поощряла меня. Хотела, чтобы я бросила Билла и нашла себе богатого мужа, как она. Потом война кончилась, Билл вернулся домой, а немногим позже Билли погиб от несчастного случая. Мамà до сих пор винит меня в его смерти, говорит, что, будь я хорошей матерью, он бы не погиб. Говорит, что если бы я бросила Билла, Билли бы не погиб. То, что я допустила смерть Билли, стало последней каплей в ее разочаровании мной. Вот тогда я и запила всерьез. Алкоголь был единственной отдушиной, единственным моим другом на свете. Можно даже сказать, алкоголь спасал мне жизнь.

— И в то же время он разрушает вашу жизнь, мадам, — говорит доктор. — Вы это сознаете, не так ли?

— Жизнь разрушает мою жизнь, доктор. Алкоголь всего лишь одно из ее орудий, вроде пистолета. Мы виним пистолет или виним человека, нажимающего на курок?

— Именно так. И кто же вы — жертва жизни? Или человек, нажимающий на курок?

— И то и другое.

— Значит, вы отвечаете за свои поступки?

— Да, я ведь уже говорила: отвечаю в полной мере. Как любит напоминать мамà: «Ты слабая девочка, Мари-Бланш, и тебе совершенно некого винить, кроме себя». Что правда, то правда.

— Вы думаете, что, допустив смерть Билли, нашли способ нанести вашей матери ответный удар?

— Бессовестный вопрос. Я не допускала смерть Билли, это был несчастный случай.

Доктор заглядывает в свои записи.

— Вы только что сказали: «То, что я допустила смерть Билли, стало последней каплей в ее разочаровании мной». Вы вините себя в гибели сына, мадам Фергюс?

— Да… и нет… Я виню Билла. Билл оставил ключи в зажигании трактора. Билл должен был присмотреть за Билли. Билл убил Билли… Я больше не хочу говорить сейчас об этом, доктор. Это не помогает мне вспомнить то время.

— Хорошо, мадам. Мы не будем говорить об этом. Здесь вы не обязаны обсуждать то, о чем говорить не хотите. А о чем вы хотите поговорить? Может быть, расскажете мне о пожаре в Херонри? Он случился в декабре тридцать третьего, да?

— Вы уже просматривали альбомы, доктор, верно?

— Да, немного ознакомился, хотел кое-что узнать о вас до вашего приезда. Еще я послал вашей матери перечень вопросов, но она пока не ответила.

— И не ответит. Нет, не ответит. Она считает все это — клиники и терапию — глупостью слабых людей, яркий пример которых я… или глупостью и слабостью. Мамà терпеть не может то и другое.

Херонри

Декабрь 1933 г

1

Мне редко позволяют приезжать в Херонри на выходные, особенно когда у мамà и дяди Леандера гости, а гости у них почти каждый уик-энд, особенно в эту пору года, в сезон охоты. Однако на сей раз они сделали исключение, поскольку мой тринадцатый день рождения выпал на четверг и дядя Леандер обещал, что меня возьмут на охоту. И вот в пятницу, во второй половине дня, после уроков в Хитфилде, директриса, миссис Бартон, отвезла меня на станцию, где я села в поезд до Уитчёрча. Я ужасно рада уехать из Хитфилда и вернуться в Херонри; я не была там с летних каникул, потому что мамà и дядя Леандер пробыли в Америке почти два месяца. А особенно волнуюсь оттого, что впервые буду участвовать в конной охоте.

Мистер Джексон ждал меня на перроне станции Уитчёрч. Направляясь к нему, я увидела, что он держит в руке небольшую табличку с каллиграфической надписью печатными буквами: «Герцог Луи Жан Мари де Ла Тремуй», явно работы артистичного дяди Леандера.

— У вас определенно другой пассажир, мистер Джексон, — поддразнила я, — мне надо искать другого шофера?

— Здравствуйте, мисс Мари-Бланш, — тепло поздоровался мистер Джексон и помахал табличкой. — Мы встречаем еще одного гостя, который приехал из Лондона этим же поездом. А поскольку мне этот джентльмен незнаком, ваш отчим снабдил меня табличкой. Красиво сделано, верно? Гляньте, нет ли здесь вашего соотечественника, мисс. Может быть, вы знакомы с молодым герцогом?

— Нет. А кто он, мистер Джексон?

— Вы наверняка слышали о семействе Ла Тремуй, мисс? Это одно из старейших и знаменитейших аристократических семейств во Франции. Непрерывная линия вплоть до похода Людовика Второго против викингов в восемьсот семьдесят девятом году. Молодой герцог — первый герцог Франции, двенадцатый герцог Туарский, тринадцатый князь Таранто, семнадцатый князь Тальмонский. Он друг Маккормиков и приехал на охоту.

— Louis le Bègue.

— Простите, мисс?

— Людовик Второй заикался, — пояснила я. — И его прозвали Людовик Косноязычный. Мы недавно проходили его в школе. У меня плохо с математикой, мистер Джексон, но такие вот вещи я запоминаю.

— Ну, тогда вы, наверно, читали и об одном из предков этого молодого джентльмена, — сказал мистер Джексон.

— Смотрите, держу пари, это и есть герцог.

Стильный молодой человек в превосходно сшитом пальто из верблюжьей шерсти направлялся к нам по перрону; он шел размашистой грациозной походкой, а следом за ним едва поспевал носильщик, толкавший тележку, колеса которой скрипели под тяжестью разного размера чемоданов от Луи Вюиттона — начиная от морского кофра и кончая шляпной картонкой, каковая предположительно содержала герцогский шлем для верховой езды.

— Неудивительно, что он так задержался с высадкой, — сказала я. — Он что же, приехал в Херонри насовсем, мистер Джексон?

— По-моему, герцог останется только на уик-энд. Насколько я понял, он совершает охотничий тур по Англии и континенту.

— Тогда понятно. Наверно, он и лошадь запаковал.

— Очень смешно. Но вообще-то он переправил своих лошадей на минувшей неделе. Будьте вежливы с нашим гостем, мисс. Он очень изысканный персонаж, знаете ли.

— Как скажете, мистер Джексон. Вы возили столько разных аристократов и вельмож, но этот как будто бы произвел на вас особенно сильное впечатление.

— По правде говоря, мисс, я большой любитель французской знати королевской крови, — признался мистер Джексон. — Это моя тайная слабость.

Широко улыбаясь, герцог подошел к нам. Симпатичный блондин с уверенной аристократической повадкой, которая заставляла людей оборачиваться и провожать его взглядом. Конечно, красивая табличка дяди Леандера с полным именем герцога тоже заставила иных обернуться.

— Полагаю, вы нашли меня, — сказал герцог де Ла Тремуй мистеру Джексону.

— Ваша светлость, — сказал шофер с глубоким поклоном. — Для меня огромная честь познакомиться с вами. Фрэнсис Джексон, шофер мистера Маккормика. Я отвезу вас в Херонри. Мистер Маккормик просил передать вам его извинения, что он не смог встретить вас лично. Однако его другие гости, капитан Родни с супругой, приезжают на автомобиле из Лондона нынче после обеда, и он решил остаться дома с миссис Маккормик, чтобы встретить их дома.

— Разумеется, — отвечал герцог. — Вам незачем извиняться, мистер Джексон. А кто у нас здесь? — С обворожительной улыбкой он обернулся ко мне.

Герцог был на редкость хорош собой, и я внезапно онемела, не могла произнести ни слова.

— Герцог де Ла Тремуй, позвольте представить вам молодую хозяйку, — пришел мне на выручку мистер Джексон. — Дочь мистера Маккормика, мадемуазель Мари-Бланш де Бротонн.

Я сделала книксен и пробормотала, едва в силах посмотреть ему в глаза:

— Bonjour, Monsieur le Duc[21].

— Enchanté, Mademoiselle Marie-Blanche, — отвечал герцог по-французски. — Очень рад познакомиться. Мне будет не так одиноко в обществе соотечественницы. Вы завтра участвуете в охоте?

— Да, господин герцог. В первый раз.

— Чудесно! И прошу вас, коль скоро мы оба участвуем в охоте, давайте отбросим формальности. С вашего разрешения, я буду называть вас Мари-Бланш, а вы меня — Луи.

Я покраснела как рак:

— О, господин герцог, вряд ли я сумею.

Герцог рассмеялся, он держался очень открыто и обезоруживающе.

— Если вам так будет удобнее, Мари-Бланш, можете называть меня князь Луи, как некоторые из моих друзей.

Мистер Джексон и носильщик погрузили чемоданы в автомобиль, и мы направились в Херонри, герцог и я на заднем сиденье. Я по-прежнему не могла вымолвить почти ни слова и сидела, глядя в окно на бегущий мимо пейзаж. Стоял холодный зимний гэмпширский день, небо низкое, хмурое, дул ледяной ветер. Листья с деревьев облетели, поля лежали голые, ландшафт совершенно переменился со времени моей предыдущей поездки, когда все здесь по-летнему пышно зеленело.

— Вы здесь впервые, господин герцог? — наконец спросила я.

— Вам ведь надо было сказать «князь Луи», верно, Мари-Бланш? — заметил герцог.

Я засмеялась:

— В самом деле, я хотела сказать «князь Луи»!

— Да, Мари-Бланш, я, конечно, не раз бывал в Англии, но в Гэмпшире впервые.

— Летом здесь красивее. Вы любите рыбачить, князь Луи?

— Очень, Мари-Бланш. Я обожаю любой спорт на свежем воздухе.

— Вам надо приехать сюда летом и порыбачить вместе с дядей Леандером, — посоветовала я. — Дядя Леандер говорит, Тест — лучшая форелевая река на свете.

— Да, разумеется, я приеду. То есть если меня пригласят. Ваш отчим — замечательный спортсмен; думаю, он весьма придирчиво выбирает тех, с кем вместе рыбачит, как легендарные форели Теста придирчивы в выборе сухих мух. Но вы, наверно, замолвите обо мне словечко перед вашим отчимом, Мари-Бланш.

— О да, безусловно, — сказала я в восторге от того, что меня считают столь влиятельным доверенным лицом.

— Знаете, Мари-Бланш, фамилия де Бротонн чем-то мне знакома. Вероятно, я знаю некоторых членов вашей семьи по охотничьим кругам Франции.

— Мой отец, Ги де Бротонн, заядлый охотник, князь Луи. Фактически в этом вся его жизнь.

— Такой человек мне по сердцу. Да, я уверен, наши дороги пересекались. Передайте вашему отцу мое почтение, Мари-Бланш.

Я подумала, в самом ли деле герцог знал моего отца или просто умеет дать людям почувствовать себя важными персонами. Так или иначе, это сработало, я была польщена и взволнована.

— Мистер Джексон? — обратился герцог к шоферу. — Скажите, вы всегда жили в Гэмпшире?

— О да, ваша светлость, — отвечал шофер, и в зеркале заднего вида я заметила по глазам мистера Джексона, что он тоже ошеломлен и взволнован, ведь ему выпал редкий случай вступить в разговор с пассажирами, тем паче с французским герцогом. Подобно всем хорошим шоферам, мистер Джексон был крайне осторожен, обладал безупречными английскими манерами и никогда не заговаривал с пассажирами, если к нему не обращались. — Я здесь родился и вырос, сэр, как и мои родители и деды.

— Отлично! — сказал герцог. — Одна из величайших радостей жизни — иметь место, которое называется родным домом. Я сам недавно вернулся домой, знаете ли, после службы во французской кавалерии, в Одиннадцатом кирасирском полку. И как только сошел с поезда в Туаре, меня охватило потрясающее чувство уюта и подлинности родного дома. Ощущение, что ты дома в этом городе и в этом департаменте, что этот край в моей крови, а я — в его. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю, мистер Джексон.

— Да, ваша светлость. Прекрасно сказано, с вашего позволения. Вы двенадцатый герцог Туарский и глубоко вросли корнями в эту почву.

— О, вам знакомо наше генеалогическое древо, мистер Джексон?

— Мистер Джексон — большой знаток французской знати королевской крови, князь Луи, — вставила я. — Это его тайная слабость!

Герцог рассмеялся:

— Прекрасно, мистер Джексон. Я с самого начала счел вас человеком образованным. И такая слабость весьма безобидна. Можно спросить, что вы знаете о моей семье?

— Что ж, ваша светлость, я могу проследить ваш род до самого Пуату, — сказал мистер Джексон, глаза его светились гордостью, когда он в зеркало заднего вида посмотрел на принца Луи, — и до вашего предка одиннадцатого века, Пьера де ЛаТремуя, если не ошибаюсь.

— Боже мой, мистер Джексон! Вы и правда знаток.

— Вы позволите задать вам один вопрос, ваша светлость? — спросил мистер Джексон.

— Разумеется, мистер Джексон.

— Вы ведете происхождение из длинного рода выдающихся полководцев и воинов, — сказал шофер. — Ги де Ла Тремуй был захвачен в плен под Никополом в тысяча триста девяносто шестом, Жорж — при Азенкуре в тысяча четыреста пятнадцатом, Людовик Второй пал в битве при Павии в тысяча пятьсот двадцать пятом, Шарль Арман Рене де Ла Тремуй героически сражался в Италии в битве при Гуасталле в тысяча семьсот тридцать четвертом… я мог бы продолжить…

— О, вы хвастаетесь, мистер Джексон, — засмеялся герцог. — Я поистине впечатлен. У вас прямо-таки энциклопедическая память. Подозреваю, что вы знаете историю моей семьи лучше, чем я. Пожалуй, вы ошиблись с выбором профессии, вам надо было стать историком.

— Я бы и стал, ваша светлость, но, видит бог, что правда, то правда… я не получил настоящего образования. Но вы ведь знаете, в вашей стране, наверно, дело обстоит так же, люди моего социального класса с детских лет должны зарабатывать на жизнь, к университетскому образованию мы доступа не имеем.

— О, простите меня, пожалуйста, мистер Джексон. Боюсь, во Франции действительно такая же ситуация, и я ее не одобряю. — Герцог казался искренне расстроенным социальной несправедливостью в мире и собственной бестактностью. — Прошу вас, скажите, о чем вы хотели меня спросить?

— Мне любопытно, ваша светлость, в крови ли у вас политика, военная карьера и война? Переданные через века от ваших знаменитых предков? И чувствуете ли вы сами призвание или даже обязанность последовать их примеру и ступить на такую стезю?

— Что ж, очень интересный вопрос, мистер Джексон, — сказал князь Луи. — Я тоже довольно долго задавал его себе. — Он задумчиво помолчал. — Конечно, от мужчин из моей семьи ожидают служения родине в таких качествах. Так было всегда на протяжении столетий, как вы и сказали. До меня у моих родителей родилось четыре дочери, поэтому они, разумеется, очень хотели иметь сына, который бы наследовал отцу, продолжил длинную герцогскую линию. И наконец, к их радости, родился я. Хотя отец служил мне превосходным примером мужественности, каковы были его реальные шансы в семье, где пять женщин? Он скончался, когда мне было всего двенадцать, и воспитывали меня в основном мать и сестры. Думаю, подобное воспитание внушает мальчику несколько иной, более мягкий, пожалуй, даже женственный взгляд на жизнь, мистер Джексон. Я, конечно, сведущ в истории моей семьи и предков, которые, как вы говорите, на протяжении столетий участвовали во многих войнах, кампаниях, крестовых походах и сражениях. И кое-кого из них действительно постигла в этих конфликтах насильственная смерть. Разумеется, я был обязан отслужить на военной службе своей стране, и мой отец ожидал, что я сделаю военную карьеру. Но, говоря по чести, мистер Джексон, я скорее сибарит, чем воин. И как раз сейчас вполне рад, что демобилизовался и имею возможность путешествовать, отдыхать, наслаждаться светской жизнью в Англии и Европе.

Мистер Джексон кивнул.

— Благодарю вас, ваша светлость, — сказал он. — Ответ очень разумный и обстоятельный. Надеюсь, вы извините меня, если я нарушил приличия, обратившись к вам с личным вопросом. Но меня всегда интересовали такие вещи. — Мистер Джексон опять подмигнул мне в зеркало заднего вида. — И человек моего положения не может знать, когда ему вновь представится возможность поговорить с первым герцогом Франции!

Герцог рассмеялся:

— Вам не в чем извиняться, мистер Джексон. Вы оказали мне честь вашим интересом и вашими огромными знаниями о моей семье. Мне очень повезло в жизни, и я рад разделить с вами это счастье.

Вот в такой приятной обстановке протекал наш путь в Херонри тем холодным и хмурым декабрьским днем 1933 года. Я чувствовала себя польщенной, потому что слышала разговор между герцогом и шофером, французом и англичанином, двумя людьми, в корне разными по воспитанию и положению, но тем не менее безусловно уважающими друг друга. Я, тринадцатилетняя девочка, за время этой недолгой поездки много узнала о них обоих. Я осознала, что до сих пор никогда не спрашивала мистера Джексона о его частной жизни. Это было не принято, особенно в те годы и в тех кругах, отчего интерес герцога Луи де Ла Тремуя к шоферу выглядел еще более экстраординарным.

Я чувствовала, что за время поездки мы трое составили некий союз, даже как бы заключили дружбу, и дальше мы ехали в приятном молчании, глядя на зимний гэмпширский пейзаж, вдоль реки Тест, мимо мелких хуторов из живописных коттеджей, крытых соломой. То был один из редких моментов, которые хочется сохранить навсегда. Конечно, никто из нас не подозревал, какие ужасные события ждут нас впереди.

2

Мамà и дядя Леандер вышли на парадное крыльцо, когда мистер Джексон остановил машину на подъездной дорожке Херонри. Горничная мамà, немка Луиза, и дворецкий дяди Леандера, мистер Гринстед, вышли из служебной двери, чтобы помочь выгрузить изрядный багаж принца Луи.

— Я буду путешествовать почти месяц, — сказал герцог, — и потому пришлось взять с собой не только все снаряжение для верховой езды, но и винтовку и разные принадлежности для охоты в Шотландии, а также дробовики и стрелковую форму. Не говоря уже о надлежащих вечерних костюмах. Спортивная жизнь — весьма обременительная штука.

— Не стоит объяснять, князь Луи, — сказал дядя Леандер, обнимая молодого друга. — Рене берет с собой примерно столько же багажа, когда мы приезжаем сюда из Лондона на уик-энд.

— Леандер преувеличивает, герцог, — засмеялась мамà, —… правда, совсем чуть-чуть. Добро пожаловать в Херонри! Надеюсь, ваше путешествие сюда было не слишком утомительно.

— Все прошло чрезвычайно гладко, — сказал герцог, — а последний его этап я имел удовольствие провести в обществе вашей очаровательной дочери. Мы почти подружились.

Я покраснела, услышав этот комплимент.

Мамà обернулась ко мне и быстро поцеловала в обе щеки.

— Здравствуй, Мари-Бланш. Поскольку у нас нынче гости, дорогая, ты остановишься в запасной комнате, рядом с мистером и миссис Джексон, в коттедже для слуг. Луиза отнесет туда твои вещи.

— Прекрасно, мамà, я могу сама отнести чемодан. Я немного взяла с собой.

— О нет, — сказал князь Луи, — только не говорите, что я украл вашу комнату, Мари-Бланш.

— Нет-нет, князь Луи, — сказала я. — Все будет замечательно.

На самом деле, как я позднее узнала, мамà отвела князю комнату, где минувшим летом жилая, но я не обиделась. Слуги проживали в отдельном коттедже за главным домом, и мы с Тото не раз обитали там летом, когда мамà и дядя Леандер принимали гостей, что по выходным случалось часто. Хотя в большом доме было несколько других комнат, где мамà могла бы устроить меня, она руководствовалась прежде всего максимой своих родителей: воспитанных детей взрослые не должны ни видеть, ни слышать.

— Сегодня я буду ужинать с вами, мамà? — спросила я.

— Поскольку сегодня вечером взрослые впервые встретятся все вместе, дорогая, для тебя, полагаю, будет лучше всего поужинать отдельно. Но завтра вечером ты, пожалуй, поужинаешь с нами. — Совершенно в духе мамà, приглашение с добавлением «пожалуй». — Я помогу тебе устроиться в комнате, Мари-Бланш, а дядя Леандер тем временем проводит герцога наверх.

По дороге к коттеджу слуг я сказала:

— Мне кажется, мамà, я понравилась князю Луи. В автомобиле у нас состоялся очень приятный разговор. Он симпатичный джентльмен.

— Почему ты называешь его «князь Луи»? Не слишком ли фамильярно с твоей стороны?

— Он сам предложил так его называть, мамà.

— Не обольщайся, дорогая. Ты понравилась князю не в этом смысле.

— В каком «этом»?

— В романтическом. Как мужчине нравится женщина.

— Я ничего такого в виду не имела, мамà.

— Понимаешь, герцог не интересуется девушками.

— Мне все равно, — в замешательстве сказала я. — Я достаточно понравилась ему, потому что он пригласил меня навестить во Франции его семью.

— Он сказал так просто из учтивости, Мари-Бланш. На самом деле это не настоящее приглашение.

— О-о… я что-то не понимаю.

Мамà всегда мастерски умела принизить мои скромные достижения.

— Оставим предпочтения герцога в покое, — сказала она, — он единственный сын, и ему все-таки нужна жена, чтобы продолжить род.

— Я ни слова не говорила о том, что хочу за него замуж, мамà. Мне всего тринадцать. — В эту минуту я сообразила, что мамà даже не поздравила меня с днем рождения.

— Однако же подумать стоит, — задумчиво проговорила она. — Через несколько лет герцогу понадобится остепениться, а к тому времени ты будешь достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.

— Я хочу быть просто его другом, мамà. И не хочу за него замуж!

— Как говорила моя мудрая старая гувернантка мисс Хейз, в будничной жизни дружба становится с годами куда важнее любви. Помни об этом, Мари-Бланш. А кроме того, поверь мне, с учетом твоего воспитания ты будешь счастливее с аристократом, чем с крестьянином. В таких вещах надо смотреть правде в глаза.

— Я знаю, вы не хотите, чтобы я сегодня присутствовала за ужином, но нельзя ли мне присоединиться к вам, мамà, за сегодняшним аперитивом?

— Не сегодня, дитя. Сегодня только взрослые.

— Пожалуйста, — попросила я. — Помните, вчера у меня был день рождения, мамà? Мне исполнилось тринадцать. Вы забыли меня поздравить.

— Ax да, конечно, седьмое декабря. Поэтому тебе и разрешили приехать на уик-энд. Сожалею, Мари-Бланш. Но знаешь, ребенок от твоего отца не был для меня счастьем.

— В качестве подарка на день рождения можно мне прийти на аперитив? — опять попросила я. — Пожалуйста, всего на несколько минут.

— Ну хорошо, дорогая, — наконец согласилась мамà, возможно испытывая чувство вины, оттого что забыла про мой день рождения. — Думаю, не будет вреда, если ты присоединишься к нам за коктейлями. Уверена, Родни будут рады повидать тебя. Можешь прийти через час, так что у тебя есть время умыться и переодеться.

3

Когда я пришла в большой дом на коктейль, взрослые уже собрались в гостиной. Капитан Родни и его жена, которых я очень любила, тепло со мной поздоровались.

— Как ты выросла с лета, Мари-Бланш, — сказала миссис Родни. — Почти взрослая девушка. — Миссис Родни была американка из Сиэтла, очень милая.

— Мне только что исполнилось тринадцать, — гордо сообщила я. — Вчера был мой день рождения.

— День рождения? — переспросила она. — Не мешало бы устроить сегодня вечеринку в твою честь.

— В машине вы ни слова не сказали о своем дне рождения, Мари-Бланш, — сказал князь Луи. — У меня даже нет для вас подарка!

— Как и у нас, — сказала миссис Родни. — Рене, почему вы молчали? Мы бы привезли ребенку подарки.

— Мари-Бланш не хотела вас затруднять, — ответила мамà. — Она сама настояла, чтобы я ничего не говорила, поэтому меня удивляет, что она вдруг упомянула об этом.

Я перехватила ее быстрый неодобрительный взгляд. Она не любила, когда кто-нибудь другой, тем более я, становился центром внимания.

— Ну что ж, я откупорю бутылку шампанского, — сказал дядя Леандер и позвонил в колокольчик, вызывая мистера Гринстеда, — чтобы отметить и день рождения Мари-Бланш, и приезд в Херонри наших гостей, и завтрашнюю охоту. И по-моему, именинница достаточно взрослая, чтобы выпить с нами бокал.

Дворецкий появился почти тотчас же.

— Гринстед, — сказал дядя Леандер, — будьте добры подать шампанское.

Немного погодя мистер Гринстед вошел с подносом, на котором стояли бокалы и бутылка «Дом Периньон» в серебряном ведерке со льдом. Дядя Леандер собственноручно откупорил бутылку и наполнил бокалы, которые мистер Гринстед на подносе разнес гостям.

— За Мари-Бланш, — сказал дядя Леандер, поднимая бокал. — По случаю ее тринадцатилетия.

Все чокнулись, поздравили меня, и я почувствовала себя совсем взрослой. Никогда раньше я не пила шампанского, оно щекотало в носу, но было очень вкусное.

Оглядываясь назад, я думаю, что, пожалуй, это и было началом моего пьянства, тот первый памятный бокал шампанского в Херонри по случаю моего тринадцатилетия, ощущение взрослости и товарищества, какое вызвали у меня взрослые. Пузырьки ударили мне прямо в голову, создали ощущение легкости и веселья, вытеснив прирожденную молчаливость и стеснительность, даже страх перед мамà. Я смеялась с князем Луи, взволнованная его вниманием ко мне, втайне польщенная, что мамà слегка ревнует. По-моему, впервые в жизни я соперничала с нею.

Мне вдруг пришло в голову, что герцог на два с лишним десятка лет моложе дяди Леандера и обоих Родни и на десять лет моложе мамà, и я удивилась, почему его пригласили и почему он принял приглашение — помимо очевидного факта, что он заядлый охотник и спортсмен. Я была ровно на десять лет моложе герцога, но могла сказать, что ему нравилось мое общество и он искренне огорчился, узнав, что на ужине меня не будет.

Вскоре после того как я допила шампанское, мамà сделала мне знак, что пора возвращаться в служебный коттедж. Я чуть-чуть задержалась, просто чтобы позлить ее.

— Мари-Бланш, мне надо на минутку сбегать к себе в комнату, — вдруг сказал князь Луи. — Я сейчас же вернусь. Пожалуйста, не уходите до моего возвращения. У меня есть кое-что для вас.

В гостиную герцог вернулся с резной деревянной шкатулкой в руках, которую протянул мне.

— Маленький подарок к вашему дню рождения, Мари-Бланш. Простите великодушно за отсутствие упаковки. Откройте ее, пожалуйста.

Я была удивлена и взволнована, поставила шкатулочку на стол и осторожно открыла. Внутри, на бархатной красной подкладке, лежала деревянная табличка, на которой была закреплена конская подкова, а под нею латунная пластинка с датой и местом.

— Le pied d’honneur, — сказал герцог по-французски, а затем повторил для говорящих по-английски: — Почетная подкова. Это моя первая награда, я получил ее в тринадцать лет, и вручили мне ее в L’Equipage de Madame la duchesse d’Uzés à Bonnelles, в лесу Рамбуйе, — объяснил князь Луи, упомянув одну из самых знаменитых охот эпохи. — Я всегда возил ее с собой как добрый талисман. И хочу подарить вам, Мари-Бланш, в знак нашей дружбы, в честь вашего дня рождения и вашей первой завтрашней охоты.

— Но я не могу принять ее, князь Луи, — запротестовала я. — Ваша первая Почетная подкова. Это слишком дорогой подарок.

А затем герцог сказал то, чего я никогда не забуду:

— Настоящие подарки, Мари-Бланш, — те, что наиболее дороги дарящему. Я почитаю за честь вручить Подкову вам и обижусь, если вы откажетесь ее принять. Надеюсь, она принесет вам в жизни столько же удачи, сколько и мне.

— Необычайно щедрый жест, Луи, — сказал дядя Леандер.

Я была так растрогана подарком герцога, что заплакала и, прощаясь с остальными гостями, едва могла говорить.

— Выспись хорошенько, Мари-Бланш, — сказал дядя Леандер. — Тебе это необходимо для завтрашней охоты.

— Завтра утром поедем вместе, Мари-Бланш, — сказал князь Луи и расцеловал меня в обе щеки. Сквозь слезы я покраснела от гордости и волнения.

4

За ужином в коттедже для слуг в обществе мистера и миссис Джексон персонал устроил мне сюрприз — импровизированный праздник дня рождения. Сообщил им про день рождения мистер Гринстед, и миссис Джексон даже испекла для меня пирог. Шеф-повар Джози и остальная прислуга готовили ужин для взрослых, но в ходе вечера и они все один за другим заходили высказать мне свои добрые пожелания. Очень милые люди и так добры ко мне. Подарок герцога произвел на всех огромное впечатление, меня то и дело просили показать его еще раз.

— Его светлость — просто исключительный молодой джентльмен, — сказал мистер Джексон, — в жизни не встречал французского герцога, который бы нравился мне больше!

Все рассмеялись.

Дядя Леандер прислал в коттедж бутылку вина, и мне позволили выпить один бокальчик за ужином и глоточек бренди с пирогом. Вместе с шампанским это было для меня уже очень много, и к концу вечера я изрядно захмелела.

Когда Джексоны удалились на ночь, я решила прогуляться, чтобы проветрить голову. На улице было холодно, поднялся северный ветер. Проходя мимо большого дома, я заметила в окно гостиной, что взрослые все еще там. В камине горел огонь, мягкий желтый свет приятно трепетал. Я рискнула подойти как можно ближе и стала смотреть в окно. Князь Луи показывал карточные фокусы, все веселились, пили, курили, смеялись. Сейчас этот вечер представляется мне своего рода метафорой моего детства: снаружи, из холодной, ветреной зимней ночи я заглядываю внутрь, а внутри — взрослые, у жаркого камина, разгоряченные алкоголем, приветливые. Когда вырасту, я хочу стать частью этого блестящего мира взрослых, присоединиться к ним, вот так же веселиться.

Потом мне пришла в голову одна мысль из тех, что с годами так хорошо знакомы пьяницам, в жару алкоголя они кажутся замечательными, но в трезвом свете следующего дня предстают как совершенно нелепые. Я решила, что будет очень здорово пробраться в Херонри и пошпионить за взрослыми. Знала, мамà будет в ярости, если поймает меня, но это только добавило возбуждения. Набравшись смелости, я не сомневалась в собственной сверхъестественной хитрости.

Служебная дверь оказалась открыта, и я проскользнула в дом. Час был уже поздний, почти полночь. Я слышала в гостиной разговоры и смех взрослых, громче и неудержимее прежнего, они явно успели изрядно захмелеть. Только голос мамà, поскольку она всегда пила очень умеренно, звучал как раньше. Я подкралась поближе и прижалась к стене возле открытой двери. Сердце стучало как молот, я рискнула быстро заглянуть в щелку между дверью и косяком и увидела, что князь Луи все еще показывает карточные фокусы благодарным гостям, что собрались вокруг, внимательно за ним наблюдая.

— Черт, как вы это сделали? — сказал капитан Родни. — Покажите еще раз!

Герцог повиновался.

— Фокусы всегда проходят на ура, когда аудитория слегка под хмельком, — пошутил он, — а фокусник трезв. Хотя на сей раз, признаюсь, дело обстоит не вполне так.

— Это справедливо для всех карточных игр, — сказал капитан Родни. — Поэтому в монакских казино всегда держат хорошеньких официанток в откровенных нарядах, раздающих бесплатные коктейли.

Немного погодя мамà объявила, что идет спать. Миссис Родни согласилась, что, учитывая завтрашнюю охоту, им с мужем тоже пора на боковую.

— Луи, выпьете со мной последнюю рюмочку бренди? — предложил дядя Леандер. — На сон грядущий. Пожалуй, надо уговорить вас обучить меня последнему фокусу.

— Ах, Леандер, друг мой, вы можете потчевать меня хоть всем бренди из вашего погреба, — отозвался герцог, — но хороший карточный фокус никогда свой секрет не раскроет.

— Мерзавец! — воскликнул капитан Родни, и все засмеялись.

Я быстро отступила в темную теперь столовую, где стол уже приготовили для утреннего завтрака. Родни и мамà поднялись в свои комнаты. Я услышала, как они прощаются, потом звуки закрываемых дверей и снова подкралась к двери гостиной, заняла свой пост у стены.

Дядя Леандер и князь Луи теперь разговаривали тихо, недавнее веселье куда-то исчезло, о фокусах уже не было и речи. Мне пришлось напрячься, чтобы расслышать, и все равно я с трудом различала слова.

— Боюсь, в эти выходные я не смогу провести много времени наедине с вами, Луи, — прошептал дядя Леандер.

— Мы должны украсть те минуты, какие возможно, дорогой мой друг, — с нежностью произнес герцог.

Потом долго царила тишина, и мне ужасно хотелось заглянуть в щелку, но в гостиной были только они двое, и при отсутствии прежнего отвлекающего шума я слишком боялась, что меня обнаружат. Вот и стояла, прижавшись к стене. Наконец они опять заговорили, на сей раз еще невнятнее, я не разбирала ни слова.

Внезапно наверху открылась дверь, и я в панике опять юркнула в столовую. Напряженно прислушалась, а потом подумала, что, может быть, мне просто чудится звук босых ног, медленно шагающих по лестнице. Сердце у меня опять застучало как молот, и я замерла от страха.

Потом я услышала голос мамà, спокойный уравновешенный голос от двери гостиной.

— Только не нашем доме, Леандер, — сказала она по-английски, с сильным акцентом. — Мы женаты меньше полугода, а вы уже нарушили наше соглашение.

Теперь она заговорила с герцогом, уже по-французски, тем же ровным голосом, без гнева:

— Должна сказать, я бы предпочла, чтобы вы дарили своим вниманием мою дочь, герцог, а не моего мужа. Поскольку вы единственный сын, ваши родители безусловно желают, чтобы вы женились и продолжили ваш знаменитый род. Флирт с немолодыми мужчинами едва ли приведет к этой цели. И мне бы очень хотелось избежать скандала в моем доме. Как говаривала моя мать, графиня де Фонтарс: «Скандал должен быть минимальным». Пока что скандал маленький, между нами тремя. Пусть так и останется, не правда ли?

— Да, мадам, — почтительно ответил герцог, — пожалуйста, извините меня за злоупотребление вашим гостеприимством. Могу вас уверить, что оставшийся уик-энд я буду во всем соблюдать декорум.

— Не сомневаюсь, герцог, — сказала мамà. — Благодарю вас. Не будем больше говорить об этом инциденте. Доброй ночи, дорогой Луи. Утром увидимся за завтраком.

— Доброй ночи, Рене, — сказал герцог.

Все трое поднялись вверх по ступенькам и разошлись по своим комнатам. Я была еще слишком молода и наивна, чтобы постичь суть этого инцидента. Не поняла, отчего дядя Леандер и князь Луи в эти краткие минуты говорили друг с другом странным, воркующе-ласковым тоном. Не поняла, что настолько серьезного могло произойти меж ними, чтобы вызвать «скандал». Не поняла и о каком соглашении между мамà и дядей Леандером идет речь. Ничего я не поняла и вернулась в коттедж в полном замешательстве и тревоге, но, как всегда, с ощущением, что мамà полностью контролирует ситуацию.

5

В начале третьего ночи меня разбудил громкий стук в дверь коттеджа, я услышала крик мамà:

— Пожар! Джексон, проснитесь! Пожар!

Я вскочила с постели и начала одеваться, а мистер Джексон тем временем открыл дверь мамà.

— Херонри горит, Джексон! Идемте скорее!

— Все вышли, мадам? — спросил мистер Джексон.

— Не знаю. Как только почуяла запах дыма, я обзвонила всех и велела выйти на улицу. Все мне ответили. Но когда я открыла дверь нашей спальни, в коридоре было столько дыма, что я решила выбраться в окно и на крышу через эркерное окно над столовой, а оттуда спрыгнула на землю.

— А где мистер Маккормик, мадам?

— Не знаю. Он спустился по служебной лестнице за огнетушителем, и больше я его не видела. Идемте скорее, мистер Джексон!

— Я сейчас, мадам. Только мне надо сперва сбегать к фермеру Гею за лестницей. Она нам понадобится.

Я надела зимнее пальто, но, едва выйдя из теплого коттеджа, сразу же ощутила ледяной ветер. Из окон второго этажа Херонри сочился дым, остальные окна уже пылали яростным желтым огнем, а вовсе не мягким уютным отсветом камина, как раньше.

Все произошло так быстро, что позднее трудно было разобраться — крики, вопли неслись из горящего дома, слуги метались вокруг, не зная, что делать. Дядя Леандер был на улице, они с мамà обнялись.

— Слава Богу, — сказал он. — Я везде искал вас, Рене. Не знал, сумели ли вы выбраться наружу. Не мог пробраться обратно в дом с огнетушителем. Телефоны не работают. Съезжу на малолитражке к дому водопроводчика, позвоню пожарным. Я быстро.

Мы, остальные, побежали к восточной стороне дома, где нашли миссис Родни. Она лежала на лужайке, видимо, только что выпрыгнула из окна, с высоты примерно двадцати футов, и стонала от боли. Она упала на гравий, но храбро отползла в сторону, чтобы ее муж тоже мог выпрыгнуть. Садовник, мистер Филдз, проживавший в том же коттедже, что и дворецкий Гринстед, добежал до нее первым.

— Не трогайте меня! — крикнула миссис Родни. — Спина, я не могу двигаться! — С огромным усилием она показала на окно второго этажа. — Мой муж все еще там!

Тут и мы увидели до половины высунувшегося из окна капитана Родни. Двумя окнами выше, горничная мамà, немка Луиза Круг, единственная из слуг, что жила в большом доме, тоже высунулась из окна, крича и плача, ей было слишком страшно прыгать.

В эту минуту мистер Джексон с лестницей добрался до дома.

— Не прыгайте, сэр! — крикнул он капитану Родни. — Я принес лестницу!

Слишком поздно — капитан уже прыгнул, тяжело рухнул на замерзший гравий и застонал, дыхание перехватило.

— Со мной все хорошо, — сказал он. — Я в порядке, дорогая! — крикнул он жене. — А ты?

Джексон подошел к нему.

— Вы можете встать, сэр? Я вам помогу.

— Думаю, да.

Джексон помог капитану подняться.

— У вас рука в крови, капитан, — сказал Джексон. — Давайте я перевяжу моим платком. Он чистый, сэр.

— Наверно, я порезался, когда выбивал окно.

— Луиза, не надо прыгать! — крикнул мистер Джексон горничной. — Хватайтесь за водосточную трубу и скользите вниз!

Луиза была девушка сильная, она так и сделала и через минуту уже стояла на земле.

Вот тогда-то мамà в испуге закричала:

— Герцог! Герцога здесь нет! Господи, кто-нибудь видел герцога?

Раздуваемый холодным декабрьским ветром огонь за это короткое время разгорелся вовсю, пламя взметнулось высоко над Херонри, как мы позднее узнали, его было видно на много миль окрест. Мистер Джексон приставил лестницу к окну герцога и полез наверх. Обернув руку рукавом пальто, он разбил окно и распахнул его. В комнате герцога еще горел свет, но комната была полна дыма. Мистер Джексон смело влез внутрь.

— Фрэнсис, будь осторожен, Фрэнсис! — крикнула его жена, стоявшая с нами внизу.

Чуть погодя мистер Джексон снова появился у окна, кашляя и прикрывая локтем рот и нос.

— Его здесь нет! Я не нашел герцога!

— Выбирайся оттуда, Фрэнсис! — крикнула мужу миссис Джексон.

— Делай, как говорит жена, Фрэнсис! — крикнул мистер Филдз. — Ты сделал все, что мог. Спускайся!

На малолитражке подъехал дядя Леандер, затормозил и вышел из машины.

— Митчелл уже вызвал пожарных из Андовера и Уитчёрча, — сказал он, имея в виду водопроводчика, который обслуживает турбину, обеспечивающую дом электричеством, и живет в коттедже в полумиле от нас. — Они с женой увидели пожар из своего коттеджа еще до моего приезда. Пожарные будут с минуты на минуту. Все в безопасности?

— Все, кроме Луи, Леандер, — сказала мамà. — Никто не видел Луи.

— Что? Но ты же сказала, он ответил на твой звонок.

— Да, он сказал, что все в порядке, что не надо о нем волноваться. Я думала, он сразу же выйдет из дома. Но в коридоре было уже страшно дымно. Мне самой пришлось выбираться через окно. Возможно, Луи не сумел найти лестницу. Джексон лазил к нему в комнату, но там его нет.

— Господи, — сказал дядя Леандер, — Луи в доме, в ловушке.

Мистер Джексон подогнал машину, чтобы отвезти в больницу капитана и миссис Родни. Все боялись поднять ее, чтобы не повредить ее спину еще сильнее, и миссис Родни сама, собрав все силы, мужественно доползла по замерзшей земле до машины. Там ей все же рискнули помочь, и она кое-как забралась на заднее сиденье, где и лежала, жалобно постанывая. Капитан Родни сел впереди рядом с мистером Джексоном, вполоборота к жене, чтобы утешать ее, и они отправились в Винчестерскую больницу.

Примерно через полчаса из Уитчёрча прибыла первая бригада пожарных, а вскоре следом за ними — бригада из Андовера. К тому времени крепкий ветер раздул огонь еще больше, и Херонри горел жарким пламенем. Каждый понимал, что герцог внутри выжить не мог, и все же по натуре человек верит в чудеса, надеется и верит, что он вот-вот появится на пороге.

Мистер Бил, начальник андоверской бригады, снова приставил лестницу к окну герцога и полез проверить. Хотя в комнате стоял густой дым, огонь пока не разбушевался в этом крыле так, как в других частях дома. Электрические лампы в комнате герцога по-прежнему призрачно светились, однако ни следа обитателя мистер Бил не нашел.

Река протекала всего в нескольких ярдах от дома, и воды было вполне достаточно и для механического насоса андоверских пожарных, и для ручного насоса уитчёрчских. Свыше двух часов обе бригады боролись с огнем, пока более-менее взяли его под контроль, смогли войти на нижний этаж и начали выносить из гостиной то, что можно было спасти, включая картины, которые дядя Леандер привез из Америки во время недавней поездки туда с мамà. Некоторые остались в хорошем состоянии, на других лица были выжжены с изнанки, будто каким-то мрачным актом вандализма.

Дворецкий, мистер Гринстед, попросил одного из пожарных посмотреть, нельзя ли спасти из буфетной фамильное серебро. Мне было странно, что кого-то заботят картины и серебро, когда первого герцога Франции так и не нашли. Но в конце концов мистер Гринстед просто исполнял свои обязанности. И, как ни странно, именно его ответственное отношение к своим обязанностям в итоге привело к обнаружению тела молодого герцога.

Войдя в буфетную, пожарный увидел князя Луи, его обгоревшее тело лицом вниз лежало на полу. Над телом была в потолке большая дыра — он провалился сквозь прогоревший пол. Впоследствии коронер придет к выводу, что герцог покинул свою комнату, пытаясь пройти к лестнице, но не смог из-за дыма и огня. Незнакомый с расположением комнат в доме, потеряв в дыму ориентацию и задыхаясь, он, вместо того чтобы вернуться в свою комнату, откуда, подобно Родни и Луизе Круг, смог бы выбраться через окно, отворил не ту дверь, очутился в ванной и там упал без сознания. Он неумолимо шел в эпицентр пожара, который бушевал между этажными перекрытиями, и когда они прогорели, его тело упало в буфетную.

Пожарный крикнул, чтобы принесли носилки, и спустя несколько минут вместе с коллегой вынес прикрытое простыней тело герцога Луи де Ла Тремуя. Но когда пожарные с носилками спускались по ступеням парадной лестницы Херонри, внезапный порыв ветра сдул простыню, на мгновение она взметнулась над герцогом словно белый ангел, а затем улетела на подъездную дорогу. При виде тела кто-то вскрикнул. Одежда герцога почти совершенно сгорела, волосы тоже, от обугленного трупа все еще шел дым, рот кривился в гротескной пародии на его прежнюю сияющую улыбку.

В этот миг мне вспомнилось первое появление молодого герцога, всего несколько часов назад, когда он целеустремленно шел к нам по железнодорожному перрону, стильно одетый, улыбающийся, красивый, в такой уверенной царственной манере, что все оборачивались, провожая взглядом явно знатного гостя. Князь Луи был вторым покойником, которого я увидела своими глазами, первым был отец Жан, и переход герцога от жизни в смерть казался еще более страшным. Меня вновь потрясло абсолютное равнодушие смерти, внезапная безучастность тела, этой скорлупки, в которой мы прячем свои жизни, чтобы так быстро и решительно сбросить ее в конце. Такси, заскользившее на обледенелой дороге и превратившее священника в черный мешок переломанных костей; случайный пожар, уничтоживший молодого человека, вошедшего не в ту дверь. Всего несколькими часами ранее герцог весело показывал карточные фокусы, развлекая других гостей, а теперь от него не осталось ничего, кроме тлеющего праха, который на холодном декабрьском ветру пах горелой плотью.

6

На следующий день, в воскресенье, вдовствующая герцогиня Элен де Ла Тремуй прилетела в Лондон опознать тело сына и перевезти его во Францию, чтобы похоронить в фамильном склепе — то будет последний похороненный там герцог де Ла Тремуй. Столько лет прошло, а я по-прежнему плачу, думая о горе герцогини, о том ужасе, какой она испытала при виде обугленных останков единственного сына. Многие из его предков в длинной череде герцогов скончались кровавой, насильственной или несколько более героической смертью в сражениях, но ни один не погиб так напрасно, как молодой князь Луи.

В понедельник состоялось дознание в уитчёрчском приходском доме. И еще одна трагедия этого страшного уик-энда — капитан Родни внезапно скончался в больнице наутро после пожара. Смертельных травм у него не было, он неожиданно умер, когда ему ввели обезболивающее, чтобы затем обработать раны. Коронер вынес заключение, что смерть наступила от сердечного приступа, вероятно вызванного шоком.

Поскольку дядя Леандер принадлежал к известному семейству и владел огромным состоянием, пресса не обошла вниманием пожар в Херонри. О нем писали во многих американских газетах и иллюстрированных журналах, включая «Тайм» и «Нью-Йорк таймс», и все лондонские газеты прислали на дознание репортеров и фотографов.

Меня в воскресенье отправили поездом в Лондон. Дядя Леандер проследил, чтобы мое имя не попало в газетные отчеты и чтобы о моем присутствии в Херонри вообще не упоминалось на дознании. В конце концов меня ведь не было в большом доме, а дядя Леандер чувствовал, что в Хитфилде меня не ждет ничего хорошего, если мое имя попадет в газеты. Сложностей в школе у меня и без того хватало.

Конечно, я понимала, что мамà нечаянно спасла мне жизнь, поселив меня в тот уик-энд в коттедже со слугами. Иначе бы я находилась в той комнате, которую занял князь Луи. Хотя ни мамà, ни дядю Леандера не винили в смерти гостей, я невольно размышляла о том, сбежала ли бы мамà из дома так быстро, если бы там была я. На дознании твердили, что она по телефону предупредила обоих Родни, герцога и горничную Луизу, сказала, что в доме пожар и всем надо поскорее выбираться на улицу, — и что все ей ответили. По словам мамà, герцог сказал: «Со мной все хорошо, не беспокойтесь». Но если она сама выбралась из своей комнаты через окно, так как дым в коридоре и на лестнице уже слишком сгустился, то почему не предупредила гостей, почему не сказала им, что надо выбираться через окна? У мамà был очень высокоразвитый инстинкт самосохранения и необыкновенная способность приземляться — в данном случае во вполне буквальном смысле — на ноги.

Дядя Леандер, главный свидетель на дознании, показал, что сам он побежал в буфетную за двумя огнетушителями, с помощью которых пытался потушить огонь. Сперва ему казалось, будто он взял пламя под контроль, но тут прямо перед ним вдруг отвалился не то кусок стены, не то дверная коробка, и оттуда вырвалось пламя, после чего ему тоже пришлось отступить.

Мистер Джексон также был допрошен коронером и рассказал, как лазил в комнату герцога по лестнице и искал его. Затем он показал, что снова спустился по лестнице, и они с мистером Гринстедом зашли в дом через парадную дверь и обыскали нижний этаж на фасадной стороне. В тот момент на нижнем этаже еще не было огня, сказал мистер Джексон, и дыма было мало, но ковер наверху лестницы горел и из коридора на втором этаже валил дым. Точную причину пожара официально так и не выявили, но предполагали, что в перекрытиях между первым и вторым этажом в старой проводке произошло короткое замыкание, ставшее причиной пожара.

Американские газеты писали, что после пожара в Херонри Леандер Маккормик разом поседел. Чепуха, конечно; однако дядя Леандер был настолько травмирован этим происшествием, что впоследствии ни он, ни мамà никогда не жили в Англии, только наезжали туда с визитами, а я окончила Хитфилдскую школу.

Герцог — персона значительная, и французские газеты тоже пространно писали о пожаре, а дядя Леандер немедля послал телеграмму папà в Ле-Прьёре, сообщая, что я жива-здорова, но Тото не сможет встретить с нами Рождество, как планировалось. До праздников оставалось всего ничего, и уже не было времени подумать, куда бы поехать, да и дяде Леандеру предстояло уладить с юристами множество дел, связанных с пожаром. Он и мамà вернулись в лондонскую квартиру, туда же на праздники приехала и я. Мягко говоря, Рождество было мрачное.

Утром после пожара — пожарные уже уехали, а мистер Джексон собирался отвезти меня к лондонскому поезду — я обошла фасадные комнаты Херонри. Дом тоже стал всего лишь скорлупкой, пустой оболочкой своего былого «я». У меня мурашки пробежали по спине, когда я увидела обеденный стол, приготовленный к завтраку перед охотой, тарелки и скатерть почернели от копоти. Я никогда больше не вернусь в Херонри, и первая моя охота в Хэрвудском лесу никогда не состоится. Подкову князя Луи я хранила всю жизнь, но мне всегда было тяжело смотреть на нее, и я редко когда могла заставить себя открыть шкатулку. Меня не оставляла мысль, что, расставшись со шкатулкой, молодой герцог расстался и с удачей.

Лондон

Декабрь 1937 г

1

Дядя Леандер предложил усыновить меня и Тото, и через несколько месяцев переписки между его и папиными поверенными папà наконец согласился подписать бумаги. Конечно, с самого начала за всем этим стояла мамà, твердила, что для нашего финансового будущего так будет замечательно, поскольку как приемные дети мы получим долю в трастовом фонде дяди Леандера.

Мне только-только исполнилось семнадцать, и через несколько месяцев, когда все документы будут оформлены, мое имя станет Мари-Бланш Маккормик. Для папà это, разумеется, огромное оскорбление. Он и моему удочерению не рад, но особенно обижен тем, что Тото, его первородный сын, согласился отказаться от фамильного имени. Тото всего пятнадцать, и мамà задурила голову и ему, и мне баснями о богатстве и о первоочередной важности денег как средства обеспечить счастливую жизнь. Тото в восторге, что отныне станет Маккормиком, ведь это благородная американская фамилия солидного семейства промышленников и представляет очень крупное состояние. Ввиду таких вещей святость собственного родового имени для подростка не имеет значения.

— Мой отец, граф Морис де Фонтарс, не умел распоряжаться деньгами, — говорит нам мамà. — Но тем не менее он был весьма практичным человеком. Он всегда повторял: «Нет ничего более дорогостоящего, чем праздность» — и советовал мне в случае чего выйти замуж за сына миллионера-бакалейщика, чтобы продолжить ту праздную жизнь, к которой я привыкла. «В наше время главное — наличные», так говорил папà. Дядя Леандер, разумеется, не сын бакалейщика, но сейчас значение денег как никогда велико, и если есть возможность выбора между богатой и бедной партией, то уверяю вас, влюбиться в богача или в богачку так же легко, как в бедняка или беднячку. Так почему бы не выбрать богатство?

Пройдет не так уж много лет, и сразу после освобождения Парижа в конце Второй мировой войны мой брат Тото вернется во Францию. Еще до вступления Америки в войну дядя Леандер перевез нас всех в безопасность Соединенных Штатов — еще одно преимущество крупного состояния, как подчеркивала мамà. И когда Тото как гражданин США был призван в армию, сумел — богачам это зачастую легко удается — определить приемного сына на довольно-таки безопасное место. Тото назначили французским переводчиком к важному американскому генералу, и в ходе их разъездов по стране сразу после освобождения он однажды очутился в городке Шатийон-сюр-Сен, всего в тридцати километрах от Ванве и Ле-Прьёре.

В годы войны папà предпочел остаться у себя дома с Наниссой и их сыном Тино, моим сводным братом. Эти места оказались частью оккупированной зоны, и немцы быстро реквизировали Ле-Прьёре, расквартировали в нижнем этаже своих офицеров; тогда как семья переехала наверх. Папà писал, что немецкие офицеры — люди превосходно воспитанные и, несмотря на все неудобства оккупации, никакого беспокойства не причиняли. Действительно, некоторые из них были превосходными наездниками и составляли папà компанию в осенней chasse а courre, так как из-за войны обычные его друзья-охотники не приезжали. Кроме того, немцы могли получить провизию и иные вещи, практически уже недоступные местному населению, и щедро делились с семьей папà, который в свой черед делился с прислугой и горожанами. Таким образом, все были до некоторой степени пассивными коллаборантами, весь городишко, а что им оставалось? А вот мамà и дядя Леандер, сидя в безопасном Чикаго, примкнули к организации «Свободная Франция», где без устали трудились, устраивая в Банкетном зале отеля «Амбассадор» коктейли, ужины и ланчи по сбору средств для великого дела, — типичная в военное время деятельность для богачей, стремящихся мало-мальски загладить свою вину за бегство из Франции в годину тяжких испытаний.

Много-много позже, через тридцать пять лет после моей смерти, мой сын Джимми навестит своего дядю Тото в деревне гольфистов в Пайнхерсте, штат Северная Каролина, где тот жил на покое. После моей смерти и смерти Билла в 1966 году Джимми и Тото отдалились друг от друга и за все эти годы виделись один-единственный раз, на похоронах мамà в 1996-м. Однако Джимми узнал, что его дядя, как и мамà, страдает альцгеймером и паркинсоном, и решил повидать его, пока он еще худо-бедно в сознании.

Они сидели в гостиной Тото, рассматривая старые фотоальбомы, и оказалось, что те далекие времена Тото помнит на удивление отчетливо.

— Это Этель Уоллес, — сказал он, показывая на фото более чем шестидесятилетней давности. — Моя лондонская подружка, в тридцать восьмом.

Тото вздохнул, обвел взглядом комнату и показал на вазу на каминной полке.

— Это ваш друг? — спросил он у Джимми. — Приехал сюда вместе с вами?

— Да, дядя Тото, — ответил Джимми. — Не обращайте на него внимания. Он нам не помешает. Он тихий.

— Как его зовут?

— Джек.

— Он не хочет сесть рядом с нами?

— Нет, ему и там хорошо.

Затем Тото перевернул страницу альбома и наткнулся на фото нашего отца, Ги де Бротонна.

— Это мой отец… После войны армейская служба привела меня во Францию… я был переводчиком, знаете ли, при очень важном генерале. И однажды оказался в Шатийон-сюр-Сен, всего в тридцати километрах от Ванве и Ле-Прьёре. После моего усыновления мы с папà не разговаривали, но все же я позвонил ему. «Папà, — сказал я, — это я, Тото, ваш сын. Я в Шатийон-сюр-Сен. Могу реквизировать машину и приехать повидать вас в Ле-Прьёре…» Папà долго молчал. Я даже подумал, что связь прервалась. Но наконец он сказал: «У меня нет сына по имени Тото. Немцы сожгли здесь все свои мосты, господин Маккормик, и вы тоже». И он повесил трубку.

Тото, уже старик, больной старик, которому немного осталось, посмотрел на моего сына Джимми с по-детски обиженным, смущенным выражением.

— Папà не позволил мне приехать. И я никогда больше с ним не разговаривал.

Он заплакал от этого воспоминания, по-прежнему живого в его раздробленном мозгу, от этой раны, которую унесет с собой в могилу.

2

Поскольку папà еще не подписал последние бумаги касательно усыновления, мамà заставила меня написать ему письмо. Она знает, что папà обожает меня и что я единственный человек, способный на него повлиять. И она понимает, что, если напишет ему сама, только вконец все испортит, ведь он питает к ней отвращение. Она даже точно сказала, о чем мне надо написать… что мы хотим стать приемными детьми Леандера Маккормика, чтобы в будущем у нас было немного денег.

Лишь теперь, спустя столько лет, я стыжусь, что написала такое своему отцу. И ведь потом, после того как мы разбили ему сердце, оказалось, что семейство Маккормик сумело найти лазейку в исходных трастовых документах и, поскольку мы с Тото были приемными, а не родными детьми, после долгой и дорогостоящей юридической тяжбы все кончилось тем, что нам достался мизерный процент траста. Теперь я усматриваю в этом нравственную справедливость — пожалуй, расплату за нашу алчность и предательство по отношению к родному отцу. Мы не заслуживали участия в этом трасте.

Однажды в начале 1947 года папà облачился в деловой костюм, галстук и сандалии, взял свой кожаный портфель и поехал в Париж на ежемесячную встречу с бухгалтером, господином Рено, чтобы вручить ему счета на оплату, — такую поездку, за исключением военных лет, папà совершал каждый месяц в течение последней четверти века. Но на сей раз, когда он добрался до конторы господина Рено, расположенной на бульваре Распайль в 7-м районе, контора была на замке, жалюзи опущены, а на двери висела табличка «Сдается внаем». Папà зашел в соседнее заведение — это оказалась сапожная мастерская — и спросил у хозяина, не знает ли он, что случилось с господином Рено, бухгалтером. Сапожник посмотрел на него поверх очков и типично по-французски чуть пожал плечами.

— Понятия не имею, сударь, — сказал он. — Как-то вечером в конце прошлого месяца я закрывал мастерскую и в окно видел бухгалтера за столом, он, как обычно, работал. А на следующее утро, когда я открывал мастерскую, его контора была пуста, совершенно пуста. Ни мебели, ни шкафов, ничего. Примерно через неделю пришел домохозяин, навел чистоту, опустил жалюзи и повесил табличку «Сдается внаем».

— Вы с ним разговаривали? — спросил папà, в груди у которого волной поднялся ужас. — Не спрашивали у хозяина, оставил ли господин Рено новый адрес?

— С какой стати, сударь, — отвечал сапожник. — Он не был моим бухгалтером, и у меня нет нужды с ним связываться. Мы хотя и соседствовали больше двух десятков лет, но только здоровались временами, а дружить не дружили. Правда, домохозяин упомянул, что господин Рено среди ночи уехал из города, скрылся. Другие клиенты приходили сюда в этом месяце, искали его, как и вы. Я рассказал им то же самое, что и вам, сударь. Думаю, весьма маловероятно, чтобы этот бухгалтер оставил новый адрес. Думаю, господин Рено не хочет, чтобы его нашли. Думаю, он мошенник.

— Но у него мои деньги, — сказал папà тихим испуганным голосом, ужас захлестнул его со всей силой, в ушах шумело. — У него все мои деньги.

— Да, сударь, так многие говорили, — сказал сапожник. — Сочувствую. — Он с любопытством взглянул на папины сандалии. — Вашим сандалиям требуются новые подметки, сударь.

— У меня больные ноги, — объяснил папà, рассеянно глянув на сандалии.

— Да, сударь, я вижу. Я мог бы быстро починить их… бесплатно.

— Нет, спасибо. — Папà отвернулся, совершенно удрученный. — Может быть, в другой раз.

Хотя папà записал телефон домохозяина и связался с ним, господина Рено так и не нашли. Папà был разорен. Чтобы сводить концы с концами, им с Наниссой пришлось пустить в Ле-Прьёре жильцов. Самый солидный и до сих пор самый богатый гражданин городка, папà уже несколько лет был мэром Ванве. По традиции, эта должность ежегодно оплачивалась, сумма была невелика, а поскольку папà в деньгах не нуждался, он всегда великодушно отдавал ее менее обеспеченным здешним семействам. Теперь же, когда он оказался в унизительном положении и был вынужден принимать эту скромную плату, по сути милостыню, местные восприняли это как символ падения господина Ги де Бротонна.

В ту пору я уже почти семь лет была замужем за Биллом. Совсем недавно мы потеряли Билли, и я обнаружила, что полностью потеряла связь с папà. Мы просто перестали переписываться, поскольку мне ничего от него не требовалось. Через три года папà умер от цирроза печени, ему было пятьдесят лет.

3

Но я опережаю события. Сейчас весна 1938 года, март, я в Лондоне, мне всего семнадцать, впереди вся жизнь, и у меня есть волнующие новости для папà. Я познакомилась с очаровательным молодым человеком, отпрыском одного из самых солидных английских семейств. Его зовут Джон Гест, и мы собираемся пожениться. Я очень счастлива, потому что очень его люблю.

Мамà велит мне написать папà и сообщить ему новость.

— Не забудь, Мари-Бланш, сказать папà, — инструктирует она, — что он должен обеспечить тебя приданым и что ему пора присылать тебе ежемесячное содержание. За все эти месяцы он не выплатил ни гроша на твое и Тото содержание. Пора ему раскошелиться.

— Но, мамà, дядя Леандер очень богат, — возражаю я, — и мы его приемные дети. Папà, наверно, думает, что ему незачем выплачивать нам содержание.

— Он по-прежнему ваш отец, — отвечает она, — и по-прежнему обязан участвовать в вашем содержании.

Бедный папà, неудивительно, что он допился до смерти, — брошенный первой женой, оставившей его с двумя малыми детьми, которые, когда подросли, тоже бросили его, пренебрегли отцовской фамилией, но продолжали доить его, требуя содержания, хотя усыновление, на которое он в конце концов согласился, еще оформляется судебными инстанциями. Не говоря уже о грубом напоминании, что дочь надеется получить от него приданое, а ведь мамà даже не намерена приглашать его на мою свадьбу и сама замужем за представителем одного из самых именитых и богатых американских семейств.

Какой стыд — ведь я с готовностью использовала свое положение любимой дочери и написала папà письмо с требованием денег, ни на миг не задумываясь о том, что он почувствует. На всех нас лежит этакая ноша, бремя всякой-разной вины и покаянных сожалений, тяжелых, как каменные глыбы. Вот почему, стоя на балконе в Лозанне, глядя на Женевское озеро и далекие огни французского Эвиана, я охотно воображаю себя парящей по воздуху, легкой как перышко, невесомой.

Так называемое образование, полученное в Хитфилдской школе, ума мне не прибавило, и я могу представить себе реакцию папà на это мое письмо, единственная и прозрачная цель которого — попытка отжать немного денег, причем кукловод, мамà, не таясь, управляет мною за сценой. Я представляю себе, как папà пьет за обедом и бранится, изображая перед гостями мамà со своим характерным циничным юмором, который защищает его или хотя бы до некоторой степени ограждает от разбитого сердца.

Я с ума сходила по Джону Гесту и часто думаю, насколько по-иному могла бы сложиться моя жизнь, осуществи мы свои матримониальные планы. Познакомились мы осенью 1937-го в йоркширском поместье леди Уилкинсон, куда приехали на ежегодный охотничий уик-энд. Это было одно из крупных светских и охотничьих событий сезона, и все считали приглашение туда большой удачей. Гости съезжались в пятницу, сама охота происходила в субботу, а бал — в субботний же вечер. Леди Уилкинсон была прекрасной хозяйкой и любила общество молодежи; она пользовалась определенной известностью как сваха и всегда приглашала интересную комбинацию гостей и охотников разного возраста. В тот уик-энд я была там вместе с мамà, дядя Леандер находился в одном из своих частых рыбацких путешествий по свету; лисьей охоты он никогда не любил и имел собственный круг спортсменов-единомышленников. Вместе с тем он был куда менее светским человеком, нежели мамà, и любил проводить время в одиночестве, чего мамà терпеть не могла.

Джон был на несколько лет старше меня и как раз окончил Кембридж. Происходил он из очень богатой семьи британских промышленников; один из его предков основал металлургическую компанию, которая со временем стала крупнейшей в мире. На ежегодном охотничьем уик-энде у леди Уилкинсон царила весьма романтическая атмосфера, как по заказу, чтобы влюбиться. В первый же вечер за ужином нас с Джоном посадили рядом в огромной столовой с темными панелями, со столом настолько длинным, что из конца в конец впору перекликаться. Это создавало странно уютную обстановку для соседей по столу. Леди Уилкинсон благоразумно усадила мамà рядом с собой на дальнем конце стола. В присутствии мамà я всегда слегка нервничаю и молчу, потому что совершенно уверена: она слушает мои разговоры с другими и критикует, а потом объявит мне, что все, что я делала и говорила, неправильно, и я буду сгорать от унижения.

Мне еще и семнадцати не исполнилось, юная, глупенькая, наивная, так мало знающая о реальном мире, да и вообще о многом за пределами собственного маленького круга. Я понимала, что темы, о которых я могу высказаться хотя бы мало-мальски уверенно, вряд ли будут очень уж интересны человеку такого возраста, образования и ума, как Джон Гест: покупки в Лондоне, столичные светские сезоны и мои столь же бесцветные друзья. Единственным преимуществом, которое я старательно эксплуатировала в компании британцев и американцев, был очаровательный французский акцент и унаследованный от мамà звонкий смех. Я уже оставила позади этап подростковой неуклюжести и, после того как мамà отправила меня в Цюрих к пластическому хирургу и сократила мой отцовский нос до более женственных пропорций, стала вполне хорошенькой девушкой, правда не такой красивой, как мамà. Тем не менее я была маленькая и живая, с определенной joie de vivre[22], любила повеселиться и посмеяться, и эти качества помогали скрывать от поклонников всю мою незрелость и ограниченность — по крайней мере на время, пока они не узнавали меня ближе и не понимали, что я куда менее интересна, чем они считали поначалу.

При всем своем порой непомерном критиканстве мамà была дальновидной учительницей; всю жизнь она изучала мужчин и не только научилась понимать их, но и думала, как они.

— Мой отец всегда говорил, что женщины — дуры, — внушала она мне. — И многие действительно дуры, и большинство мужчин считают таковыми и тех, кто вовсе не дуры. Твои мнения, Мари-Бланш, мужчин не интересуют. Они могут изображать интерес, могут даже задавать вопросы о тебе и твоих мнениях, но ты должна понимать, что все это им нужно, чтобы иметь возможность сохранять собственные мнения. Большей частью их ничуть не интересует и все то, что ты имеешь сказать по какому-либо иному поводу, коль скоро он не касается их самих и их жизни. Твой дядя Леандер — исключение из этого правила, но… он не такой, как мужчины, которые могут выказать к тебе романтический интерес. Ты должна постоянно помнить: надо расспрашивать их о них самих и об их взглядах, делать вид, что ты в восторге от них и от их ответов. Таков путь к сердцу мужчины, и, если действовать правильно, они даже не заметят — а если и заметят, не обратят внимания, — что ты не особенно умна.

Джон Гест незамедлительно клюнул на очаровательную соседку-француженку. У нас оказалось достаточно много общих знакомых, чтобы вести непринужденный разговор, и, следуя наставлениям мамà, я старалась сосредоточить разговор на нем. Однако, если он всего лишь разыгрывал интерес ко мне и моим мнениям, делал он это весьма ловко, потому что задавал мне множество вопросов и как будто бы внимательно слушал ответы. Конечно, общей и интересной темой беседы для нас обоих была охота.

— Вы завтра выезжаете на собственном гунтере, Мари-Бланш? — спросил меня Джон. — Или на одной из лошадей леди Уилкинсон?

— На собственном, на самом первом моем гунтере, Хьюберте. Мой отчим Леандер Маккормик подарил его мне, когда мне было двенадцать.

— Прекрасное имя — Хьюберт! — воскликнул Джон. — Святой Хьюберт, покровитель охотников.

— Совершенно верно! Когда дядя Леандер назвал его имя, оно показалось мне нелепым. Но когда он объяснил, мне понравилось.

— А как вам нравится жить в Великобритании, Мари-Бланш? Вы не тоскуете по родной стране?

— Очень тоскую, но я по-прежнему бываю там у отца и мачехи. И я люблю Англию и англичан. К тому же я долго училась здесь в школе и практически считаю себя британкой.

— Боюсь, вы никогда не избавитесь от своего милого акцента. Кстати, и щеки у вас румянее, чем у обычных бледных англичанок.

— Это потому, что я краснею! — засмеялась я.

— Ах, у вас такой очаровательный смех!

Вот так все и началось, совершенно обычным образом, — многообещающе и волнующе, с романтическими предчувствиями, от которых мурашки бегут по коже, двое молодых людей посмотрели друг другу в глаза, то было одно из кратких знаменательных мгновений, какие мы помним до конца дней, но, сколько бы ни старались, вернуть не в силах. С Джоном от меня ума не требовалось, достаточно, по крайней мере на время, что я была очаровательная, хорошенькая француженка с веселым смехом.

Следующие месяцы влюбленности были чудесны, благословенный период радости и открытий. В тот сезон мы еще несколько раз вместе участвовали в охотах и танцевали на балах. Встречались в Лондоне на долгих романтических ланчах и ужинах, ходили в театр и оперу. Джон был красив, умен, образован и внимателен — и, конечно, богат. Мамà переживала за меня; еще бы — может ли мать желать для дочери чего-то лучше? В то же время ее пугало, как бы я чем-нибудь не испортила наши отношения, и она без устали тренировала меня в правильном поведении, чтобы интерес Джона ко мне не угас.

— Самый верный способ потерять интерес мужчины, Мари-Бланш, — говорила она, — это позволять ему думать, что ты от него совершенно без ума, что любишь его больше, чем он тебя. Все мои мужчины продолжали любить меня, даже когда между нами все было кончено. И знаешь почему? Да потому, что я плевать хотела на них на всех. Ничто не доводит мужчину до такого безумия как подозрение, что предмет их страсти плюет на них.

Я была слишком молода и бесхитростна, чтобы следовать советам мамà. И не обладала ее легендарной способностью плевать на все и вся. Одна из коронных фраз мамà. Уж что-что, а это я слышала в детстве миллион раз. «Jе m’en fous», — говорила она и действительно не кривила душой. Но я с ума сходила по Джону и не умела скрывать своих чувств, да и не хотела.

— Меня несколько настораживает, что Джон пока не познакомил тебя со своей семьей, — сказала как-то раз мамà; в ту пору мы с Джоном встречались уже несколько месяцев. — Если у него серьезные намерения, Мари-Бланш, пора бы это сделать. Хорошо воспитанному молодому человеку вроде Джона не обойтись без одобрения семьи.

Джон входил в состав кембриджской гребной команды и однажды погожим весенним днем (мы тогда были вместе уже пять месяцев) пригласил меня на прогулку по Темзе — разумеется, не на маленькой гоночной лодке, а на широкой весельной. И вот вдруг Джон перестал грести, сложил весла, пустил лодку по течению. А потом по-настоящему стал на колено передо мной — я сидела на корме — и достал из кармана атласную коробочку.

Открыл ее и протянул мне.

— Мари-Бланш, ты окажешь мне честь стать моей женой?

В коробочке было красивое обручальное кольцо, платиновое, с бриллиантом и сапфирами.

Руки у меня так дрожали, что я не смела взять у него коробочку, опасаясь, что уроню ее в реку или опрокину лодку.

— Пожалуйста, дорогая, позволь я надену это кольцо тебе на палец.

— Да, Джон, дорогой, я почту за честь стать твоей женой. Пожалуйста, — сказала я, протягивая ему дрожащую руку, — надень его мне на палец.

Он вынул кольцо из коробочки и успокоил мою руку.

— Если ты не перестанешь дрожать, милая, — пошутил он, — кольцо угодит на дно Темзы, а мы окажемся в воде. — Он надел мне кольцо. — Завтра ты познакомишься с моей семьей, Мари-Бланш. Я ждал так долго, потому что хотел полной уверенности. Теперь я знаю, вне всякого сомнения, мы предназначены друг для друга, предназначены быть вместе. Навсегда.

4

Навсегда. За всю мою короткую жизнь я никого не любила так, как Джона Геста в тот миг на Темзе, когда красивое бриллиантовое кольцо сверкало на моей руке в лучах весеннего солнца. Однако навсегда, как часто показывает жизнь, далеко не всегда такой уж долгий период.

Семья Джона владела домом в Лондоне, а также загородным поместьем под Батом, куда он и повез меня в тот уик-энд. Его родители, сестра и брат собрались там, чтобы познакомиться с его маленькой француженкой-невестой. Они знали Леандера Маккормика и его семью, несколько лет встречались с ним в компании и очень ему симпатизировали. И, разумеется, знали мамà, с тех пор как она вышла за дядю Леандера. Но в особенности англичанки издавна питают к француженкам недоверие, вероятно рожденное, по крайней мере отчасти, простой завистью, а отчасти убежденностью, что их романские соседки за Ла-Маншем в лучшем случае не слишком чистоплотны, а в худшем — аморальны. Одновременно, учитывая историю замужеств мамà, она имела репутацию авантюристки, искательницы приключений, что прекрасно сознавала и на что отвечала чисто французским пожатием плеч и восклицанием: «Pffttt, je m’en fous».

Вот и я тоже выглядела в глазах семьи подозрительно и буквально в первые же минуты знакомства прочитала на лицах матери и сестры Джона почти нескрываемое выражение недоверчивой, слегка скептической пытливости. Я тотчас насторожилась. С другой стороны, отец Джона и брат, казалось, были очарованы la petite française[23]; правда, в глазах их женщин это ничуть мне не помогло.

После того как нас разместили в соответствующих комнатах, Джон устроил мне экскурсию по поместью. Красивое место, со строго распланированными садами, спускавшимися к идиллическому пруду. Мы сидели на каменной скамье, по зеркальной глади плавали лебеди. Джон поцеловал меня.

— По-моему, твоей матери и сестре я не понравилась.

Он рассмеялся:

— Чепуха. Они же только что с тобой познакомились. У них не было времени создать себе впечатление.

— Я чувствую себя как под микроскопом, все меня разглядывают.

— Так и есть, дорогая. Все тебя разглядывают. Увы, все это неизбежная часть процесса, ты должна одолеть препятствие, тогда тебя примут в семью. Но они прекрасные люди и, когда узнают тебя, полюбят так же, как я… ну, может быть, не так сильно. Успокойся, будь очаровательной, как всегда, Мари-Бланш, это все, что тебе нужно сделать, чтобы их покорить.

Вечером мы собрались в салоне на коктейль. Отец Джона, сэр Гест, был весьма жовиальный мужчина, чье красное лицо и заметные жилки на носу указывали, что он большой любитель коктейлей.

— В честь вашего визита, Мари-Бланш, — сказал он, — я решил, что будет de rigueur[24] откупорить шампанское.

— О, вы говорите по-французски, сэр Гест, — сказала я.

— Плохо, дорогая, я только делаю вид, что говорю. Главным образом я говорю на языке вин.

Как бы в ответ на реплику, в комнату вошел дворецкий с подносом, на котором стояло ведерко со льдом и шампанским и бокалы.

— «Боллинже» двадцать девятого года. Вас это устраивает, дорогая?

— Превосходно, сэр Гест. Обожаю шампанское.

— Чудесно! Вижу, мы с вами подружимся, Мари-Бланш. И прошу вас, называйте меня сэр Ральф.

Дворецкий откупорил шампанское и наполнил бокалы.

— Кстати, Мари-Бланш, — сказал сэр Ральф, — чтобы вы чувствовали себя среди нас как дома, я доставил из наших погребов несколько бутылок вина к ужину, французского вина, разумеется. А как же иначе?

— Вы очень добры, сэр Ральф. Благодарю вас. Я думала, в Англии все пьют только джин.

Сэр Ральф рассмеялся:

— О да, прозрачный эликсир, на котором построена Британская империя! Мне кажется, Джон говорил, что вы родом из Бургундии, это правда, мадемуазель?

— Да, из департамента Кот-д'Ор. Моя семья по-прежнему живет там.

— Думаю, в Англии француженке больше всего недостает доступа к винам ее родины, — сказал сэр Ральф. — Надеюсь, мой сын умел найти их для вас в Лондоне.

— О да, — сказала я, с улыбкой глядя на Джона. — Он прекрасно обо мне заботится, сэр Ральф. Но я пью мало. К сожалению, вино сразу бросается мне в голову.

Дворецкий разнес бокалы, и я взяла свой.

— Одного мне вполне достаточно.

Джон сказал мне, что объявит о нашей помолвке после ужина и попросил до тех пор не надевать кольцо, чтобы это стало сюрпризом для семьи. Поэтому я удивилась, когда он встал и произнес:

— Отец, я хотел подождать с объявлением до конца ужина. Однако, коль скоро мы отмечаем приезд Мари-Бланш этим чудесным шампанским, думаю, самое время сказать прямо сейчас. — Он достал из кармана коробочку с кольцом, открыл ее и вынул кольцо. — Я сделал Мари-Бланш предложение, — он надел кольцо мне на палец, — стать моей женой. И она согласилась.

— Браво, сын! — вскричал сэр Ральф, поднимая бокал. — Тогда выпьем за счастливую пару по этому очень-очень радостному случаю!

Я не могла не заметить взгляд, каким обменялись мать Джона, леди Харриет, и его сестра Беатриса, — один из тех загадочных семейных взглядов, мгновенно сообщающий всю историю их общего разочарования, даже ужаса, что их сын и брат намерен жениться на маленькой французской шлюшке, мнящей, будто она обворожительна, с этим ее очаровательным акцентом и звонким смехом, это она-то, вымуштрованная собственной мамашей в хитростях женского авантюризма. Теперь обе бледно улыбнулись и равнодушно выпили за помолвку. Я выпила шампанское, хихикнув, когда пузырьки попали в нос, а затем очень непривлекательно шмыгнула носом, отчего захихикала еще пуще. Чопорные британки совершенно правы: мы, француженки, немножко грубоваты. Джон рассмеялся вместе со мной, как и сэр Ральф. Я видела, что завоевала по крайней мере одного члена семьи. Пузырьки шампанского словно мчались по телу, щекоча повсюду. Я почувствовала себя менее скованно, более уверенно.

Младший брат Джона, Артур, был совсем другой, непохожий на брата и сестру. Я помнила, чтó Джон рассказывал о нем: он беспутный, скверный мальчишка, тогда как сам Джон ответственный и работящий, а Беатриса — домоседка и старая дева. В свои девятнадцать Артур был по возрасту ближе ко мне, миловидный мальчик с буйной гривой курчавых волос, надменный и самоуверенный. И явно падкий до женщин, я несколько раз перехватила его оценивающий взгляд, веселый, кокетливый, будто у нас двоих был какой-то личный невысказанный секрет.

Мы перешли в столовую, где униформированные слуги, неслышно ступая по обюссонскому ковру, подали ужин, негромко, с британским выговором называя каждое блюдо. Звон столового серебра по тарелкам эхом отдавался в пугающей тишине столовой.

Дворецкий, мистер Стэнли, подавал вино, несколько церемонно преподнося различные изысканные сорта, выбранные сэром Ральфом к каждому блюду. Я сидела по левую руку от сэра Ральфа, и он анонсировал каждое вино лично мне, называл год урожая и особые качества, видимо, просто на основании моего происхождения предполагал, что тут мы с ним знатоки.

— Я выбрал это вино, дорогая, ко второму блюду, — сказал он, — так как оно из ваших родных мест, «Монтраше» девятьсот шестого года из la maison Bouchard[25]. Великолепный урожай, хотя, пожалуй, теперь уже чуть старовато. Давайте-ка отведаем… — Он покружил вином в бокале, затем поднял его к свету, восхищаясь глубоким желто-золотым оттенком. Глубоко вдохнул аромат, отпил глоточек, подержал во рту, проглотил. — Да, хотя отчетливо чувствуется букет старины, я бы сказал, недурно, весьма недурно. Скажите мне, что вы думаете, Мари-Бланш.

Он попросил мистера Стэнли наполнить мой бокал. Я была смущена вниманием и в самом деле начала думать о себе как об этаком энофиле. Хотя мамà почти вовсе не пила, я много лет слышала за ужинами достаточно рассуждений папà на эту тему и знала, что сэр Ральф приказал подать одно из лучших своих вин.

Я пригубила вино, проделав тот же ритуал, что и сэр Ральф, и объявила вино восхитительным. Он был очень доволен.

К следующему блюду мистер Стэнли подал новую бутылку.

— А теперь самое главное, дорогая, — сказал сэр Ральф ласково, — la pièce de rèsistance[26] — «Шато-Лафит» девятисотого года.

Я уже изрядно захмелела, смеялась опасно громко и пронзительно. Несмотря на недобрые взгляды строгих англичанок, я чудесно развлекалась. Однако заметила, что Джон смотрит на меня через стол с выражением некоторого беспокойства. Его брат Артур, сидевший по другую руку от меня, ухмылялся. Мне показалось, что его нога под столом коснулась моей, но я тотчас подумала, что мне почудилось. Но секунду спустя его нога в носке погладила мне икру. Это не было неприятно, и я не стала отодвигаться. Забавно, как по-иному выглядит мир после нескольких бокалов вина.

Остаток ужина я помню плохо. Помню, что слишком много и слишком громко смеялась всему, что говорил сэр Ральф, правда, он как будто не возражал. Помню все более чопорное, самодовольное выражение на лицах матери и дочери, по мере того как перед ними раскрывалась невеста их сына и брата.

— Думаю, тебе достаточно вина, Мари-Бланш, — сказал Джон, когда его отец опять подлил мне лафита. — Ты в самом деле не привыкла пить так много, дорогая.

— Но, Джон, дорогой, — запротестовала я, — это же просто преступление — напрасно потратить этот лафит девятисотого года. Ты только подумай, его разлили в бутылки через год после рождения моей мамà. За мамà! — театрально провозгласила я.

— Ах, а к десерту, дорогая, — сказал сэр Ральф, инспектируя очередную бутылку, принесенную мистером Стэнли, и как бы не слыша сцены, которую я разыгрывала, — «Шато-Икем сотерн» двадцать первого года, который все считают самым лучшим с тысяча восемьсот сорок седьмого. Подозреваю, двадцать первый год — почти год вашего рождения, Мари-Бланш. Я угадал?

Я залилась смехом:

— Я родилась годом раньше, сэр Ральф. Лафит за мамà и сотерн за меня! Великолепно!

Подали десерт, и после бокала сотерна я была совершенно безнадежно пьяна. Выражение триумфа на лицах англичанок внезапно разозлило меня. Я повернулась со всем пьяным достоинством, какое сумела собрать, и сказала им нечто настолько оскорбительное, что, вспоминая об этом, до сих пор краснею. Хотя за свою долгую карьеру пьяницы я делала и кое-что похуже, это было первое и самое унизительное. За столом повисло потрясенное молчание, а затем грянул ошеломленный хохот брата Джона, Артура. Я встала, намереваясь театрально, с негодованием покинуть комнату. Но голова закружилась, я потеряла равновесие и упала прямо на стол, разбивая тарелки.

— Мари-Бланш! — закричал Джон, вставая. — Мари-Бланш, что с тобой?

Ответить я не успела, меня мучительно затошнило.

— Господи! — Артур с отвращением отодвинулся от стола. — Она заблевала весь стол. Господи боже мой! А еще говорила о напрасной трате вина!

— Заткнись, Артур! — рявкнул Джон.

— Боже мой, — с удивлением проговорил сэр Ральф, — пожалуй, я слишком напоил бедную девочку.

— Напоил? Господи, отец, вы весь вечер накачивали ее вином. — Джон подошел ко мне, попробовал поднять. — Ей всего семнадцать, к тому же такая маленькая. Она не может выпить столько, сколько вы, сэр.

— Ты прав, мой мальчик, — сказал сэр Ральф. — Да, совершенно прав. Это целиком моя вина. Прости, пожалуйста.

— Ладно, Джон, — сказала Беатриса, даже не пытаясь прийти ему на помощь. — Никто не заставлял ее пить, верно? Она могла отведать глоточек каждого, как мы все.

— Она нервничала. — Джон попытался защитить меня. — Вы обе так смотрели на нее с первой же минуты, с возмущенным презрением. Она просто старалась быть вежливой с отцом и показать, что ей нравятся его прекрасные вина. Господи, неужели никто из вас мне не поможет?

— Я к ней не прикоснусь, — сказал Артур. — Она вся в блевотине.

Услышав звон разбитых тарелок, пришел дворецкий, мистер Стэнли.

— Стэнли, — безмятежно произнесла леди Харриет, — боюсь, нашей юной гостье стало плохо. Несчастный случай.

— Да, мадам, я вижу, — сказал дворецкий с превосходно непроницаемым видом.

— Будьте добры, помогите мистеру Гесту отвести ее к ней в комнату, — сказала леди Харриет. — И может быть, пришлете Лилиан наполнить ванну и умыть ее? А ее платье отошлите в прачечную, прошу вас, Стэнли.

— Слушаюсь, мадам, — сказал Стэнли с коротким поклоном. — Я обо всем позабочусь.

— Ну что ж, дорогой, — обратилась леди Харриет к Джону, — позднее ты скажешь спасибо отцу, что он раскрыл некоторые наклонности этой несчастной молодой особы.

— Что вы имеете в виду, маменька? — спросил Джон.

— Только то, что в таких обстоятельствах я бы пересмотрела ваше весьма поспешное предложение, — ответила она. — По крайней мере, отложила бы его, пока вы не узнаете об этой девушке побольше. Думаю, нет нужды говорить, что подобные неприятности с выпивкой нередко бывают хроническими.

Я была в полусознательном состоянии, ноги не шли, я не могла двигаться без посторонней помощи, но даже в этом ступоре осознала, что Джон не ответил матери.

5

Если судьба моей первой помолвки и не была решена пьяной сценой, какую я учинила за ужином, ее решили дальнейшие события той ночи. Мистер Стэнли с Джоном отвели меня в мою комнату, а горничная Лилиан поднялась наверх набрать ванну и помочь мне снять грязное платье. Целый час я лежала в горячей ванне с душистым маслом, а Лилиан при необходимости добавляла горячей воды. Она принесла мне чашку чая. Очистившись от изрядной части алкоголя, я начала приходить в себя.

— Господи, что я наделала? — пробормотала я. — Джон никогда на мне не женится. Кажется, я оскорбила его мать и сестру.

Лилиан, девушка с молочно-белым лицом, едва ли намного старше меня, смотрела в сторону, опустив глаза, и молчала.

— Вы ведь слышали, да, Лилиан? — спросила я.

— Вас все на кухне слышали, мисс. До сих пор об этом говорят.

— Что я им сказала? Я не помню. Пожалуйста, скажите мне.

— Я бы предпочла не повторять, мисс, — густо покраснев, сказала горничная.

— Скажите. Скажите мне в точности, что я сказала, Лилиан.

— Вы правда хотите, мисс?

— Да.

— Вы сказали… вы сказали: «Перестаньте смотреть на меня так, вы, пара высохших старых задниц». — Лилиан покраснела как рак, и я поняла, что эта девушка впрямь никогда в жизни не произносила подобных слов. — Вот так вы сказали, мисс. Слово в слово.

— Господи, а потом я встала и упала на стол, да?

— Да, мисс.

— И меня вырвало.

— Да, мисс.

— Джон теперь наверняка откажется от меня. И что я скажу мамà?

В тот вечер Джон не зашел посмотреть как я, хотя я надеялась. В других обстоятельствах, как поступал иногда в охотничьи уикэнды, он бы прокрался ко мне, когда все лягут спать. И мы бы спокойно украдкой занялись любовью. Да, я уже отдала Джону свою девственность, возможно, это была одна из причин, что он по-джентльменски хотел жениться на мне. Но в этот вечер он не пришел, по крайней мере не пришел вовремя. Но у меня еще была слабая надежда. Прежде чем провалилась в сон, я решила утром дать Джону обещание, что, если он сможет простить меня, я никогда больше, до конца моих дней, в рот не возьму спиртное. И не взяла бы.

Я уснула, а когда позднее проснулась среди ночи, на миг подумала, что Джон все-таки пришел и занимается со мной любовью, потому что чувствовала его на себе. Но тотчас же поняла, что это не Джон. Это был его брат Артур.

— Боже мой, что вы делаете? — Я попыталась оттолкнуть его.

— Занимаюсь с вами любовью, — прошептал он, — а вы отвечаете. Не притворяйтесь, что не отвечаете. Я заметил, вы и раньше хотели меня. Приятно, правда?

— Господи, что происходит… что со мной происходит.

— Вы классно выблевали свой ужин по случаю помолвки, а, детка? — сказал Артур. — Будьте счастливы, что я все еще хотел вас после той омерзительной сцены. Пожалуй, я ваш единственный друг в этой семье. Старался не заметить вашего отвратительного поведения. И не замечаю пятнышко рвоты на вашей груди. Надеюсь, вы простите, что я не целую вас в губы.

Я заплакала и опять попыталась оттолкнуть Артура, но у меня не хватило сил. И в этот миг дверь открылась.

— Мари-Бланш? — услышала я голос Джона. — Что здесь происходит? Мари-Бланш?.. Артур? Артур? Господи, что…

Да… таков был конец моей помолвки с Джоном Гестом.

Чикаго

Сентябрь 1938 г

1

Мы с мамà присоединились к дяде Леандеру в Чикаго, и сегодня официально подписан документ об усыновлении. При нестабильной политической ситуации в Европе все говорят о войне, и дядя Леандер чуял, что и Англия, и Франция в ближайшем будущем станут небезопасны для жизни. И мы переехали сюда, в Чикаго, по крайней мере на время. Тото заканчивает школу в Англии и приедет к нам на будущий год.

Я скоро стану гражданкой США. Все это для меня ново и волнующе, и я желала перемен, особенно после разрыва помолвки с Джоном Гестом. Удивительно, как быстро распространился слух о моем ужасном поведении в доме Гестов. Подозреваю, что тут не обошлось без брата Джона, Артура, именно он донес до всего нашего круга оскорбления, брошенные мной его матери и сестре. В довершение позора, их повторила мне моя подруга Мойра Браун, пожалуй единственная в Англии настоящая подруга.

— Это правда, Мари-Бланш? — спросила Мойра. — Ты правда так сказала? — А когда я утвердительно кивнула, она рассмеялась: — Как ты только додумалась?

— Не знаю, Мойра. Когда я слишком много пью, мне приходят в голову ужасные вещи.

Однако я никогда не слышала ни намека на остальные события той ночи, словно все, включая Мойру, были слишком деликатны, чтобы говорить об этом, а может быть, Артур и другие члены семьи хранили секрет, чтобы не унижать Джона еще сильнее. Но так или иначе, очень скоро меня перестали приглашать на светские вечеринки, люди перестали заходить ко мне, и в конце концов мамà тоже прослышала про сей инцидент. Я, понятно, солгала: сказала, что Джон разорвал помолвку без объяснений — что отчасти было правдой. Действительно, наутро дворецкий Стэнли поднялся ко мне в комнату забрать мой чемодан и сказал, что шофер Гестов отвезет меня на вокзал. Я уехала, не повидав никого из семьи, и хотя я несколько раз пыталась связаться с Джоном, больше мы с ним не разговаривали. Через несколько лет, уже после войны, я узнала, что он женился на англичанке из круга своих родителей, имеет с ней детей и живет обычной добропорядочной жизнью, то в Лондоне, то в охотничьем поместье. Все минувшие годы я часто думала о Джоне, о том, как ему повезло, что в последнюю минуту он избежал брака со мной. Моя бестактность в тот вечер спасла его.

— Твой отец — никчемный пьяница, Мари-Бланш, — сказала мамà, когда встретилась со мной, узнав о том инциденте. — Я не раз слышала, как он подобным же образом спьяну оскорблял людей, да ты и сама слышала. Подозреваю, что к такому поступку тебя подтолкнули его пример и его влияние. Теперь ты должна решить, хочешь ли ты пойти по его стопам. Если да, предлагаю отказаться от всего, что я старалась устроить здесь для тебя, — от удочерения, Англии, дяди Леандера… и меня… и вернуться к отцу в Ванве. Там, в Прьёре, вы оба можете допиться до смерти, если хотите, можете безнаказанно отпускать за ужином любые вульгарные замечания. Ты желаешь такой жизни?

— Нет, мамà. Не желаю.

— Что ж, в результате собственной бестактности ты только что потеряла очень солидного жениха, молодого человека, с которым жила бы в превосходных условиях. Полагаю, это послужит тебе уроком на будущее. Подобные возможности на дороге не валяются, их нельзя упускать.

— Да, мамà.

Мамà, дядя Леандер и я занимаем апартаменты в отеле «Амбассадор-Ист». Это удобно, потому что мамà с удовольствием принимает своих гостей внизу, в Банкетном зале, обедает с ними и ужинает по нескольку раз в неделю. Там она встречается с редакторами светских колонок и знакомит меня с важными чикагскими семействами. Должна сказать, светская жизнь здесь в корне отлична от европейской. Мне говорили, что Нью-Йорк куда более утонченный и современный город, нежели Чикаго, и, признаться, Чикаго и большинство его обитателей, по-моему, на редкость ограниченны. Мамà намерена вывести меня в свет как дебютантку сезона, и я уже протестую. Здешние молодые люди мне совершенно неинтересны. Только и знай хвастают своими закрытыми школами — Андовером, Чоутом, Дирфилдом — или колледжами — Йелем, Принстоном, Гарвардом, либо обсуждают игру в гольф да свою будущую карьеру в том или ином семейном бизнесе — умрешь со скуки. Но мамà отчаянно хочет, чтобы я сделала хорошую партию, и я обязана ублажать ее или хотя бы делать некое усилие.

— Тот факт, что ты теперь Маккормик, — говорит мамà, — откроет все двери, Мари-Бланш, и очень прибавит тебе привлекательности в глазах чикагских молодых людей.

— Но, мамà, меня не интересуют те, кто находит меня привлекательной только из-за фамилии, — отвечаю я.

— Надо использовать все преимущества, какие имеешь, дорогая, — говорит мамà. — Ты недостаточно красива и недостаточно умна, чтобы очаровать мужчин личными качествами. Имя Маккормик — мощная приманка. Кстати, твой отчим официально тебя удочерил, и ты должна называть его «папà».

— Не могу, мамà. У меня уже есть один папà, и он обидится. Мы с Тото и так уже обидели его, когда согласились на усыновление.

— Он не узнает.

— Но я-то знаю. Неловко иметь двух папà.

— Поверь, ты привыкнешь. Ты начинаешь жизнь в новом городе, Мари-Бланш, в новой стране, с новым отцом. Скоро ты станешь американской гражданкой. Всем этим ты обязана Леандеру Маккормику и должна выказать ему почтение, называя «папà». Твой первый отец остался во Франции, он часть твоей прежней жизни. Учитывая международную ситуацию, ты, возможно, увидишь его лишь спустя годы, если увидишь вообще. Там он может быть твоим отцом, если хочешь, но здесь, в Америке, твой папà — Леандер.

Мне было тяжело слышать такое, но мамà, как я уже говорила, женщина до предела практичная.

— Хорошо, мамà, — говорю я, — я постараюсь. Но мне надо попрактиковаться.

И вот теперь я сижу на бесконечных чаепитиях и ланчах в Банкетном зале, на устроенных свиданиях с унылыми, инфантильными чикагскими юнцами, с которыми у меня нет ничего общего и которых совершенно не интересую ни я, ни то, что я говорю, да и они меня не интересуют. Мамà права, благодаря новой фамилии я действительно порой замечаю в них искру интереса. Однако это никак не связано со мной лично, и я по-прежнему не считаюсь законной Маккормик, скорее чем-то вроде претендентки. Светская жизнь в Чикаго напоминает мне выставку чистокровных собак вроде той, где папà во Франции обычно приобретал охотничьих псов. Группа наиболее видных чикагских семей служит питомником, где временами случаются скрещивания с кобелем или сукой из близкородственных семейных линий из соседнего Сент-Луиса или Цинциннати либо с доказанно голубой кровью восточной «Лиги плюща»[27], импортированной из Коннектикута или с Лонг-Айленда. Все нацелено на то, чтобы сделать хорошую партию, поселиться на Лейк-Шор-драйв или в семейном особняке в Лейк-Форесте, с позицией в семейном бизнесе в городе и кучей детишек, чтобы продолжить род. Иной раз, когда в городе появляется более экзотичная сучка, скажем француженка, местные вообще не знают, что с ней делать, и тотчас настораживаются, опасаясь испортить свои племенные операции неведомой чужой кровью.

После нескольких недель светских мучений на чаепитиях, ланчах и ужинах в Банкетном зале, я просто не могла больше выдержать. Хорошо хоть, большинство подходящих молодых людей вернулись на осенний семестр в свои закрытые школы или в бастионы «Лиги плюща», так что от их оглупляющего общества я наконец избавилась — остались только их мамаши, которые тщательно изучали меня как потенциальную партию для своих сыновей, изучали с дотошностью, выработанной поколениями племенной экспертизы. Зачастую мне казалось, что они вот-вот начнут осматривать мои зубы и колени на предмет дефектов. Меня просветили, что уже сейчас идет подготовка к празднику Дня благодарения, когда их замечательные сынки и дочки снова приедут домой и все начнется сызнова, прелюдия к рождественскому сезону дебютантов. Честное слово, не хочешь, да запьешь.

Чтобы избежать этой светской тюрьмы, я заявила мамà, что хочу в этом месяце поступить в Театральную школу Гудмана и учиться на актрису. Она вряд ли станет резко возражать, ведь она и предложила мне эту профессию, наверно, отчасти потому, что сама несостоявшаяся лицедейка, всегда мечтавшая о сценической и киношной карьере. Впрочем, мамà актерствует на светских подмостках. К примеру, вот такая заметка была недавно опубликована на страницах светской хроники в «Чикаго ивнинг американ»:

По страницам прессы

Чикаго обрел галльский шарм, с тех пор как минувшей осенью в город приехала Рене, то бишь миссис Леандер Маккормик. Рене становится весьма и весьма популярна — ах, будь времена лучше и людям дана подсказка, как бывало раньше. Так или иначе, вечеринка без Рене, без ее восхитительною остроумия и еще более восхитительного лица — просто скука. Но, помимо двух упомянутых качеств, еще более обворожительна ее манера говорить по-английски и все то, что она высказывает на англосаксонском. Люди слушают, затаив дыхание, чтобы ничего не пропустить. Вот и радио дотянулось до Рене своими длинными щупальцами, и однажды она споет для нас, с галльским акцентом, а затем и телевидению неплохо бы заметить прелестное лицо за микрофоном.

Леандер Маккормик удочерил свою юную падчерицу, Мари-Бланш, для которой нынешний сезон — преддверие светского дебюта; теперь ее зовут Мари-Бланш Маккормик.

Мамà вырезает из газет все заметки о себе и дяде Леандере и вклеивает их в специальные книги, ведет, так сказать, хронику их светской популярности. О них много писали и в Лондоне, и в Кицбюэле, где дядя Леандер купил дом через год после пожара в Херонри. Однако в маленьком пруду чикагского света Маккормики — сущие короли, каждое их движение достойно увековечения. Какое множество статей было написано о коллекции шляп мамà. Хотя она нередко с пренебрежением отзывается о недостатке культуры в этом городе, я-то знаю, мамà любит внимание. Она стала крупной рыбой в маленьком пруду. Удивительно, как мало усилий требуется людям удачного рождения и обстоятельств, чтобы, палец о палец не ударив, стать «знаменитостью». Мне в жизни хочется большего, и я с нетерпением жду работы в театре. Это наверняка куда интереснее чаепитий в Банкетном зале с кучей старых сплетниц или гулянья по городу с так называемыми будущими дебютантками чикагского света либо с унылыми, эгоцентричными сынками избранных городских семейств.

2

По страницам прессы

ОБЩЕСТВО

ЛИ КАРСОН

Субботние дети должны работать, чтобы жить… — так гласит давняя поговорка. Но дерзкая девушка с эльфийскими глазами, Бэби (Мари-Бланш) Маккормик, которая приехала сюда из Франции, когда несколько лет назад ее мать вышла за Леандера Маккормика из клана комбайностроителей, — Бэби родилась в среду и под счастливой звездой. Тем не менее Бэби отказалась от дебюта, отказалась от развлечений в компании из Лейк-Фореста — Лейк-Шор-драйв и чуть не прямо с поезда отправилась в Театральную школу Гудмана. Ее не интересуют ни вечные светские забавы, ни армейские игры, ни чаепития, ни свидания, ни сплетни, ни замужество, а ведь для любого девятнадцатилетнего это — жизненная формула.

По страницам прессы

…Поступив в Школу Гудмана, Бэби трудилась целыми днями, нередко и далеко за полночь… И ее цель не маленькая 20-комнатная «хижина» в Лейк-Форесте и не теплое местечко наверху социальной лестницы, а возможность добиться успеха и, быть может, в один прекрасный день попытать счастья в бродвейской постановке.

Меж тем как ее сверстницы строили планы светского дебюта, Бэби изо всех сил боролась со своим французским акцентом, училась доносить голос до самых последних рядов и часами билась над такими секретами, как присутствие на сцене, электризующие выходы, реплики, кульминационные моменты, владение сценой, грим и разучивание роли. «Мне было весело в школе, сначала в Париже, позднее в Лондоне, — рассказывает Бэби, — но хорошенького понемножку. Я остепенилась. И хочу что-нибудь значить в театре».

* * *

Поскольку с матерью и приемным отцом жить сложно, а также во избежание вихря светской жизни, Бэби в начале прошлой осени переехала в квартиру-студию, которую делит с еще двумя студентками Гудмана. Вечерами они разучивают роли, в 7 утра готовят себе завтрак и автобусом едут на «работу».

По страницам прессы

Очень немногие из других студентов отдают себе отчет, да и вообще интересуются тем, что Бэби — дочь графа и графини и что благодаря браку матери ее сделал своей приемной дочерью отпрыск клана Маккормиков. Бэби — «свой парень» и успешно старается быть ровно столь же незаинтересованной в посторонних вещах и столь же увлеченной сценой, как и они.

Бэби не составило труда равнодушно отнестись к дебюту и прочим сторонам жизни, связанным с погоней за Нужными Людьми. Во-первых, это ей не интересно. Во-вторых, она определенно не «светский тип», и для нее развлечение — это походы в кино или на каток, на плавание или в боулинг.

Она терпеть не может официальные приемы и робеет их… И последнее: ее искренняя оценка гольф-клуба, теннисного клуба и т. п.

«Они очень скучные, — откровенно говорит она. — Я не могу разговаривать с ними, а они не одобряют меня». Сразу же по приезде ее, разумеется, вовлекли в компанию светской молодежи, обитающей в Лейк-Форесте. Это обернулось катастрофой, ведь она не стала плясать под их дудку и ошеломила всех: семнадцатилетняя девушка имеет что сказать и занята вовсе не нарядами, мальчиками, школой, дебютом или бриджем.

* * *

«Это был очень короткий период. Вскоре родители уступили, и я записалась в Гудман», — заканчивает она с легкой улыбкой.

По страницам прессы

Местные молодые люди, по ее мнению, инфантильнее и неинтереснее своих сверстников за океаном, где юноши взрослеют рано и к двадцати годам зачастую уже в бизнесе, имеют собственные семьи и живут отдельно. Чикагская молодежь кажется ей куда симпатичнее и интереснее, чем обитатели Лейк-Фореста, которых она находит весьма провинциальными.

Однако в ближайшие несколько лет она замуж не собирается. Хочет сперва посмотреть, сумеет ли добиться успеха на сцене… а если добьется, то постарается сочетать брак с карьерой.

Бэби очень по душе простые манеры и стиль одежды американских девушек, и она легко их переняла, но совершенно не приемлет злостного любопытства и сплетен… «Поначалу меня очень обижало то, что они говорят, — сказала она, сокрушенно вскинув темные брови. — Что бы ты ни делал, они вечно подглядывают и сплетничают. Но скоро я научилась не обращать внимания».

Во Францию она возвращаться не хочет, приехала сюда с радостью и намерена остаться. По европейским тонкостям и светской жизни она не тоскует… Искренне желает стать ведущей инженю и твердо рассчитывает достичь своей цели: оказаться по ту сторону огней рампы на Бродвее.

По страницам прессы

Как раз сейчас Бэби работает изо всех сил, разучивая роль Консуэло в «Тот, что получил пощечину» …Пока что ее любимой ролью была Фрэнки в веселой комедии под названием «Джордж и Маргарет» …Постановка будет показана у Гудмана 18 марта, и она выступит в главной роли, чередуясь с Ли Смит… Маленькая, стройная, но в меру округлая, темноглазая и на свой лад хорошенькая, энергичная мисс Маккормик исполнит свое сердечное желание — станет профессиональным «субботним ребенком».

— Что вы чувствуете, читая эти старые заметки и письма в альбомах вашей матери, мадам Фергюс? — спрашивает доктор Шамо.

— А вы как думаете, доктор? — отвечаю я. — Я чувствую себя старой и печальной. Испытываю ощущение утраты и ошибки. Чувствую то же, что и глядя на фотографии, — это была чья-то чужая жизнь, не моя. Потому что все это ушло. А может быть, вообще не существовало.

— Можно спросить вас о вашем прозвище, о Бэби?

— Когда я была маленькая, так меня звала, только по-французски, моя старая гувернантка Луиза. А в Театре Гудмана прозвище дают почти каждому, особенно если у него иностранное имя вроде Мари-Бланш. Многие произносили мое имя на американский манер, с носовым чикагским акцентом — Мэри Бланч, помните, как у Теннесси Уильямса, Бланч Дюбуа, мне это казалось очень некрасивым. Они начали звать меня Бэби, потому что кто-то из студентов прочел в газете, что Леандер меня удочерил. Так я и стала Бэби Маккормик, прозвище пристало.

— Вам не кажется, что с таким прозвищем вы, взрослая, остались ребячливой, возможно даже незрелой? — спрашивает доктор.

— Возможно. Бэби нужна забота других. Взрослых.

— Именно, — говорит доктор. — А вам не кажется, что тот факт, что ваша мать сохранила для вас эти письма и газетные вырезки и прислала их мне, наводит на мысль, что она по-настоящему любит вас и искренне желает вашего выздоровления? Что она на свой лад старается заботиться о вас?

— Вы хотите сказать, что мамà — хорошая мать, доктор?

— Нет, я просто спрашиваю.

— Если она так любит меня и старается заботиться обо мне, то почему отказывается повидать меня? Почему не разрешает навестить ее?

— По той же причине, по какой ваш первый жених Джон Гест порвал с вами, мадам. По той же причине, по какой ваш муж прислал вас сюда и разводится с вами. По той же причине, по какой вы разошлись с братом и с вашими детьми. И вы знаете эту причину, мадам Фергюс, верно?

— Пусть меня и прозвали Бэби, но, будьте добры, не обращайтесь со мной как с ребенком, доктор. Конечно, знаю. Потому что я алкоголичка.

— Ваша мать по опыту знает, что, если позволит вам навестить ее, вы только опять начнете пить.

— Вы бы тоже запили, доктор, будь она вашей матерью.

— Могу только сказать, мадам, что ваша мать весьма охотно откликнулась на все мои просьбы. И мне кажется, она искренне беспокоится о вашем здоровье. И чтобы сделать первый шаг на пути к выздоровлению, вам надо прекратить перекладывать на других вину за ваше пьянство и ваши беды, а принять ответственность на себя.

— Вижу, она и вас очаровала, доктор. Тут она большая мастерица, не скажу, что она чарует женщин, но по части мужчин ей нет равных. Даже в нынешнем возрасте… ей шестьдесят шесть… она по-прежнему заставляет их служить ее целям. И кстати, я беру на себя ответственность за свое пьянство. Целиком и полностью. Я говорила вам, и неоднократно. Я никогда не утверждала, что кто-то открывал мне рот и силком вливал спиртное.

— Насколько я понимаю, ваша мать — очень сильная личность, — говорит доктор Шамо. — Думаю, мы все выиграем, если я сумею уговорить ее приехать сюда и участвовать в вашем лечении.

— Ни в коем случае. Я не желаю ее присутствия. Здесь лечусь я. Я алкоголичка.

— Хорошо, мадам, я всего лишь предложил. Поймите, вы действительно сами хозяйка своего лечения. Я лишь следую за вами. Может быть, расскажете побольше о годах в Чикаго? По всей видимости, вы были счастливы и стремились осуществить свою мечту о театральной карьере.

— О да, моя мечта о карьере на Бродвее! Или о браке в сочетании с карьерой. Какая же я была дурочка, да такой и осталась…

— Почему вы постоянно называете себя дурочкой, мадам Фергюс, — спрашивает доктор, — а не умницей?

Я обвожу взглядом палату, смотрю в окно на пышную зелень деревьев на фоне голубого неба.

— Здесь в самом деле очень мило, — наконец говорю я. — Мне нравится. Но я далеко от Бродвея, верно?

— Многие люди не реализуют свои мечты, мадам Фергюс, и в конце концов попадают на совершенно иную жизненную стезю; у них есть семья либо какая-то другая карьера, которая им раньше и во сне не снилась. И зачастую они вполне довольны тем, как пошла их жизнь.

— Что ж, я уверена, таких людей в самом деле много, доктор, но не уверена, что это поможет облегчить мою ситуацию.

— Речь не идет об облегчении, мадам, просто вы можете посмотреть на свою жизнь с такой точки зрения. Это всего лишь наблюдение, пища для размышлений, подсказка, что есть и другие способы взглянуть на свою жизнь, возможности по-другому выстроить будущее. Альтернативные пути, которыми вы можете пойти, и они уведут вас прочь от отчаяния и безнадежности алкоголизма.

— Вы же не думаете, что у меня по-прежнему есть будущее в театре, доктор? — смеясь, спрашиваю я.

— Судя по вашим рассказам и если эта газетная заметка не лжет, в свое время вы были в тогдашнем обществе этакой нонконформисткой, даже бунтовщицей. Я прав?

— Не совсем, я была обычной европейской девушкой и нередко скучала. Юная, ребячливая, просто хотела веселья и общества интересных людей. А светское общество в Чикаго, как я уже говорила, было весьма унылым, особенно для человека, только что приехавшего из Парижа и Лондона. Мамà по этому поводу не очень расстраивалась, потому что быстро стала царицей городского света. Экзотичная, не похожая на других, она обладала влиянием уже потому, что была женой Леандера Маккормика, а вдобавок излучала силу, которая вынудила даже иных старейшин-законодательниц считаться с нею. По-моему, она действительно сумела обогатить светский мирок Чикаго, немного расширить его кругозор. Но мне больше нравился театральный народ, и я здорово веселилась с соседками по комнате.

— Вы тогда пили? — спрашивает доктор.

— Никогда не пила на неделе, когда мы работали, и в выходные, когда были спектакли. Но на досуге мы иной раз ходили в кабачки, и тогда я выпивала. Только вот пить я не умела. После первой рюмки все было хорошо, я расслаблялась, меня охватывало приятное веселье, после второй я пьянела, а после третьей была мертвецки пьяна. И порой вела себя прескверно. Шла домой с посторонними парнями… чуть не с первым попавшимся. Вот что я имела в виду в той заметке, когда говорила о злостном любопытстве и сплетнях. Я уже приобрела определенную репутацию, народ судачил обо мне и моем поведении. Но в театре относились к этому с бóльшим пониманием — пьянство и неразборчивость в знакомствах считались там даже почетным знаком. Тогда как в свете меня считали пьяницей и шлюшкой, дурным влиянием на их маленький дебютантский мирок. Сказать по правде, мамà облегченно вздохнула, когда я решила не участвовать в бале дебютанток, она опасалась, что я напьюсь и устрою скандал. Мамà сама во многом была бунтаркой, но опять-таки во многом вполне подчинялась условностям.

— Отвлекаясь от алкоголя, что, по-вашему, толкало вас к неразборчивости? — спрашивает доктор.

— Я была молода. Хотела жить весело. Хотела близости и тепла. Внимания. Поддержки. Хотела любви.

— Выпивка и сексуальная неразборчивость удовлетворяли эти потребности?

— Так мне казалось, но на самом деле, конечно же, далеко не всегда. Пьянство затуманивало оценки, и я водила домой самых настоящих сволочей.

— Вы упомянули о своей инфантильности. Значит, вы считаете, вам недоставало уверенности в себе и как раз это, возможно, стало причиной вашего пьянства и неразборчивой сексуальной жизни?

— Конечно. Я всю жизнь была инфантильна и не уверена в себе. И сейчас тоже. Билл всегда говорил, что я не могла стать хорошей матерью, потому что сама осталась ребенком.

— Что вы делали после смерти вашего сына Билли, мадам Фергюс? Пили?

— Почему вы спрашиваете, доктор? Я думала, мы пока в тридцать девятом, мне только что исполнилось девятнадцать, я учусь в Школе Гудмана. Я даже с Биллом еще не познакомилась. Билли не существует. Я говорила, что не хочу о нем говорить. Хочу задержаться здесь чуть дольше, жить в своей старой квартире на Онтарио-стрит с сокурсницами Рондой и Гейл, нам было так весело вместе, по выходным мы с друзьями из театра ходили в таверны, выпивали, занимались сексом с незнакомыми парнями. Это лучшие дни моей жизни.

— Правда, мадам Фергюс? Вы действительно хотите сейчас быть там?

— Лучше там, чем здесь. Может, все для Бэби Маккормик еще сложится иначе. Может, она не выйдет за Билла Фергюса, и у нее не будет Билли. И Билли не умрет, потому что не родится. Может, Бэби в конце концов окажется на Бродвее и добьется большого успеха в театре. Сейчас тридцать девятый, и она еще молода, все для нее может сложиться по-другому.

— Нет, мадам, — мягко говорит доктор. — Все это уже миновало. И не сложится иначе. Вы можете вернуться в прошлое — и я побуждаю вас к этому, — но не можете его изменить, не можете прожить заново, по-другому. Вы можете говорить о себе в третьем лице, пытаясь отмежеваться оттого человека, но это не изменит факта, что вы Мари-Бланш Маккормик Фергюс и сейчас шестьдесят пятый год. Дорога вашей жизни привела вас сюда, в Clinique de Métairie в Лозанне, Швейцария, где вас лечат от алкоголизма. Вы вышли замуж за Билла Фергюса, и ваш сын Билли родился и умер. Мы здесь, вы и я, для того, чтобы попытаться разобраться во всем, попытаться понять, почему и как вы пришли в эту точку своей жизни, хоть как-нибудь примирить вас с прошлым, чтобы вы могли жить в настоящем и идти в будущее.

— Какой позитивный смысл может иметь смерть маленького мальчика, доктор? Я говорила вам, я не хочу говорить о Билли. Уходите. Я очень устала.

— Хорошо, мадам Фергюс, — говорит доктор, умиротворяющим тоном. — Все хорошо. Мы не будем говорить ни о чем, чего вы не хотите. И я сейчас уйду. Завтра мы побеседуем снова.

— Пожалуйста, попросите, чтобы мне принесли коктейль, хорошо, доктор? Джин с тоником был бы очень кстати… а лучше пусть принесут целую бутылку и без тоника. Тогда я найду покой.

Доктор улыбается своей печальной верблюжьей улыбкой и слегка кланяется.

— Конечно, мадам.

3

Моя соседка по квартире Ронда — прелестная рыжеволосая девушка из Милуоки, высокая, даже долговязая, с сильным голосом, который превосходно разносится по сцене. Гейл — блондинка из Канзас-Сити, слегка грузноватая, в наших спектаклях она часто играет матрон. При моих темных волосах и маленькой фигурке наша троица совершенно не похожа друг на дружку. Ронда и Гейл, цветущие уроженки Среднего Запада, из обеспеченных семей, считают меня ужасно экзотичной. Уже сам факт, что я француженка, кажется им слегка скандальным, а когда я что-нибудь рассказываю о своем окружении, глаза у них расширяются от изумления. Я не преувеличиваю: мои рассказы о жизни в Париже, Лондоне и Кицбюэле для них настолько необычайны, будто я прилетела с Марса.

В результате, хотя обе на год-два старше меня, я фактически стала вожаком нашей компашки — не говоря уже о том, что главенствую в квартире. Вдобавок они отличаются могучим среднезападным аппетитом (я успела заметить, что американцы, а особенно уроженцы Среднего Запада, поглощают огромные порции еды), и я расширяю их кулинарные горизонты, знакомлю их с французской кухней. Нам втроем очень весело. Я готовлю им coq au vin, boeuf bourguignon[28] и прочие несложные и сытные бургундские блюда, которые ребенком любила в Ле-Прьёре и научилась готовить, наблюдая за кухаркой папà, Натали; эта деревенская девушка всю жизнь прожила в Ванве и умела стряпать только местные блюда. Я с удовольствием проводила время на кухне с Натали и другими слугами. Не в пример другим помещениям в доме, на кухне всегда было тепло, даже зимой, потому что в огромном камине, занимавшем почти всю стену, и в дровяной плите всегда горел огонь, и там всегда чудесно пахло, пекся хлеб, пыхтели кастрюли, а на вертеле над огнем жарилась дичь.

Ронда и Гейл поднимали вокруг моей готовки такую шумиху, что можно было подумать, будто они ужинают у «Максима», едят изысканные блюда, придуманные шеф-поваром, а не простой бургундской крестьянкой. Замечательно иметь столь непритязательную аудиторию, притом с этаким аппетитом.

Сама Школа Гудмана требует больших усилий, но я рада хотя бы не иметь дела с математикой и другими науками, абсолютно для меня непостижимыми. Правда, мне очень трудно дается американское произношение, сомневаюсь, что я вообще сумею его освоить. Мне кажется, театр — чудесный мир, где ты окружен интересными творческими людьми, такое облегчение по сравнению с чикагским республиканским обществом, куда мамà безуспешно пыталась меня ввести. Вдобавок, конечно, весело изображать кого-то другого, нежели ты сам.

В театре у меня новый ухажер, ирландский юноша, начинающий драматург из Детройта, по имени Сэм Коннор. Отец Сэма — один из организаторов в детройтском профсоюзе рабочих автомобилестроения. А Сэм — пламенный молодой социалист, с шапкой растрепанных курчавых волос и пронзительными голубыми глазами, которые словно сверлят тебя насквозь, выявляют все твои самые темные секреты еще прежде, чем ты откроешь рот. Сэм презирает семейство Маккормик и всех прочих разбойничьих баронов Чикаго и часто обрушивается на этих угнетателей рабочего класса с диатрибами. Но, как мне кажется, в первую очередь именно моя принадлежность к этому семейству и привлекла Сэма ко мне; ведь у тех, кто ничего не имеет, ненависть к имущему классу зачастую соседствует с завороженностью и завистью. Противоположности притягиваются.

— Неужели вы, французы, не извлекли урок из своей революции? — спрашивает меня Сэм.

— Извлекли. Научились бояться социалистов, — отвечаю я, — анархистов и революционеров, которые спят и видят отнять наши деньги и имущество и отрубить нам головы.

— О том и речь, ничему вы не научились. И как раз поэтому будет новая революция, и в этой стране тоже. Нельзя превратить рабочий класс в рабов, единственная задача которых обогащать уже богатых. И этотурок правящий класс, похоже, никогда не усвоит, а потому революции неизбежны.

У Сэма денег нет. Он настоящий художник, и о его мире я ничего не знаю. Живет он в кишащих крысами меблирашках в Бриджпорте, ирландском районе в южной части города, куда я ни ногой. На учебу в Школе Гудмана Сэм зарабатывает всякой черной работой — моет посуду и драит столы в ресторанах, делает уборку в офисах по ночам и в выходные. Он совершенно не такой, как те чикагские юнцы, с которыми знакомила меня мамà, она бы пришла в ужас, что я ним встречаюсь. Конечно, я ей не говорила и не скажу, ведь, узнай она, что я якшаюсь с социалистами, она бы заставила меня уйти из Школы.

Иногда я приглашаю Сэма и других театральных друзей в нашу квартиру на ужин, иногда он остается на ночь. Сэм называет нашу квартиру «шато», потому что по сравнению с его собственной грязной норой она кажется ему сущим дворцом. Мамà нанимала декоратора, который обставил квартиру, и почти всю мебель выбрала сама, но, по-моему, жилье у нас довольно-таки скромное. Если бы бедняга Сэм видел настоящий замок, где я выросла, он и его приятели-социалисты наверняка бы отрубили мне голову.

Наши театральные друзья всегда приносят к ужину вино и виски, а я готовлю что-нибудь бургундское. Все курят и пьют, едят и смеются, спорят об искусстве и политике. Мы прекрасно проводим время. Позднее, когда все разойдутся по домам, Сэм иногда остается, и мы страстно занимаемся любовью, хоть и в подпитии.

В глубине души я всегда боюсь, что во время одного из таких ужинов сюда нагрянет мамà. Она ведь сразу смекнет, что я встречаюсь с Сэмом; у нее безошибочное чутье на такие вещи, и я думаю, оба они стали бы взрывной комбинацией. Мамà нашла бы Сэма крайне неотесанным, при его-то грубых ирландских манерах, особенно когда он выпьет. В свою очередь шляпка-таблетка мамà, ее превосходный костюм от Ланвен, норковый или лисий палантин стали бы мишенью насмешек Сэма. Могу себе представить, как он, подзадоренный присутствием наших других театральных друзей, тоже хмельных, начинает одну из своих социальных диатриб. Вдобавок, конечно в зависимости от часа, я бы и сама, вероятно, была пьяна. Ронда и Гейл стараются, как могут, держать мое пьянство под контролем, а я, пока не закончу с готовкой, выпиваю разве что глоточек. Зато потом, когда мы все сидим за столом или перебираемся в гостиную, где импровизируем маленькие спектакли, я устоять не могу. Все так веселятся за выпивкой, курят и смеются. И я не хочу отставать. Жизнь намного веселее, когда смотришь на нее сквозь теплую вуаль алкоголя, которая возникает в коконе дружеской фамильярности. Кому охота быть единственным трезвенником на вечеринке, аутсайдером, судьей поведения своих «друзей»? Только не мне. Я хочу участвовать, хочу веселиться.

4

Случилось именно так, как я и боялась. Однажды вечером по дороге на какой-то ужин мамà заехала к нам на квартиру. Было еще рано, поужинать мы не успели, так что, не в пример остальным, я, по крайней мере, еще не пила.

— Извини, дорогая, — с порога сказала мамà, — не думала, что у тебя гости. Но я не прочь познакомиться с твоими друзьями. Я только на минутку.

— Все в порядке, мамà, — сказала я, — хорошо, что вы пришли. Я все время занята в театре, а вы так заняты в свете, что мы почти не видимся.

Я помогла ей снять пальто, была зима, и под пальто на ней было простое черное вечернее платье с красивым, сшитым на заказ жакетиком, сколотым огромной бриллиантовой брошью. На голове у нее красовалось сооружение, которое кто-то из светских колумнистов назвал «дерзкой меховой шляпкой».

Началось все неплохо; я с облегчением увидела, что при появлении мамà Сэм и остальные парни учтиво встали. Я всех представила. Ронду и Гейл мамà, конечно, уже знала, и они слегка робели перед ней, как и многие другие люди.

— Глоточек виски, мамаша? — спросил Сэм.

— Спасибо, нет, — сказала мамà с натянутой улыбкой, она не привыкла, чтобы ее называли «мамаша». — Я не пью виски.

— Тогда, может быть, бокал вина?

— Я в самом деле пью очень мало.

— А как зовут вашего щенка, мам? — спросил Сэм.

— Простите?

Сэм послал мне озорную улыбку, что не укрылось от мамà. Я в свой черед покачала головой и сделала умоляющее лицо: только не устраивай скандал.

— Вашего щенка, мам, — повторил он, показывая на ее шляпку. — Разве у вас на голове не щеночек? Или это кошка? Надо сказать, воспитанный малыш, ни разу не пошевелился с тех пор, как вы вошли.

Остальные мои театральные друзья, человек шесть вместе с Рондой и Гейл, захихикали над Сэмовой наглостью.

Сэм подошел к мамà.

— Можно угостить вашего малютку арахисом? — спросил он, держа орешек между пальцами. — Он ведь не укусит, а, мамаша?

— Очень смешно, молодой человек, — сказала мамà. — И будьте любезны, называйте меня миссис Маккормик, а не «мамаша».

— Простите, мамаша, — Сэм обезоруживающе улыбнулся, — сила привычки. Не привык я, видите ли, общаться с царицей нашего прекрасного города. В нашем районе Маккормиков не встретишь.

— Не сомневаюсь, сэр. Кроме моей дочери, конечно.

— Да, кроме вашей прекрасной дочери. — Сэм бросил в мою сторону нежный взгляд. — Если б не демократические традиции театра, мамаша, бедолаги вроде меня и Уилла Шекспира вообще не имели бы шанса встретиться с юной леди вроде вашей Бэби. Нас, старину Уилли и меня, в Банкетный зал приглашают нечасто. Но общение с высшим классом дает нам другую перспективу, так сказать, малость нас возвышает. И обеспечивает полезным материалом для сочинительства.

— Рада слышать, — сказала мамà. — Значит, вы, мистер Коннор, будущий драматург? И ставите себя на одну доску с Уильямом Шекспиром!

Сэм рассмеялся.

— Лишь в самом что ни на есть экономическом плане, мамаша. У нас с Уилли сходные корни, хотя сейчас он поуспешнее меня. Но я как раз работаю над новой пьесой — о конфликте между классами, тема-то вечная. Штудирую светские колонки, вникаю в жизнь богачей.

— Пожалуй, трудновато убедительно писать о классе, доступа к которому не имеешь, — сказала мамà. — Светская колонка глубинных сведений о людях не сообщает.

Сэм встал, принял ораторскую позу и продекламировал:

— «В настоящее время мистер Леандер Маккормик и его очаровательная галльская супруга Рене гостят в доме мистера и миссис Лесли Уилер в Лейк-Форесте. И в Лейк-Форесте у них нет буквально ни одной свободной минуты. В воскресенье, едва сойдя с поезда, они отправились на коктейль к мистеру и миссис Билли Клоу, затем — ланч с Ральфом Хайнсом в клубе „Шор-Акрс“, чай и купанье в „Нобле Джуде“[29] и один из воскресных ужинов, которые никто — НИКТО! — не устраивает лучше, чем миссис Клиффорд Родман». Как видите, мамаша, глубиной здесь и правда не пахнет, верно?

— У вас прекрасная память, мистер Коннор. И забавная манера подражания. Однако подражание — это не искусство.

— Тушé, мамаша, — Сэм взмахнул воображаемой шпагой. — И для писателя как раз тут вступает в дело фантазия. Я никогда не бывал в клубе «Шор-Акрс» и вряд ли буду, но вполне в состоянии представить себе тамошний ланч.

— Правда, сэр?

— Да, вполне могу себе представить, какая там скучища, мамаша — сказал Сэм. — А драматург зарабатывает как раз тем, что слегка оживляет это для зрителей.

— По-вашему, богатство и привилегии скучнее бедности, да, мистер Коннор?

— Мало что скучнее бедности, мамаша, не спорю. Но у бедняков нет времени потакать скуке, не то что у богачей. Вы понимаете, о чем я?

Мамà улыбнулась; и у меня слегка отлегло от сердца: кажется, Сэм ей нравится.

— Пожалуй, да, мистер Коннор. — Она посмотрела на меня: — Мари-Бланш, мне пора. Выйди со мной на минутку.

Мы вышли на кухню, и мамà повернулась ко мне.

— Я хочу, чтобы ты немедля порвала с этим молодым человеком. Поверь, от него у тебя будут только неприятности.

— Вы же совсем его не знаете, мамà.

— Я знаю одно: он умный, очаровательный, горячий, саркастичный, пьющий ирландец и кончит тем, что станет бить тебя, если уже не бьет. И по-моему, он еще и коммунист.

— Но мне нравится Сэм. Он забавный. Он меня смешит. И он талантлив. Во всяком случае, мы просто друзья.

— Чепуха. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Мне все равно, насколько он тебя смешит, я хочу, чтобы ты все это прекратила. Немедленно.

— Нет, не прекращу. — Я сама удивилась, что перечу мамà. — Мне восемнадцать. Я вольна сама выбирать себе друзей, мамà.

— Очень хорошо. — Она безразлично пожала плечами. — Если ты хочешь быть вправду независимой, Мари-Бланш, предлагаю тебе самой платить за квартиру и зарабатывать на жизнь, в том числе на учебу у Гудмана. Может быть, ты переедешь к своему другу мистеру Коннору, и он сумеет обеспечить тебе привычную жизнь. Я уверена, он живет в очаровательной квартирке в хорошем районе. Полагаю, жизнь голодного художника покажется тебе вполне романтичной. А сейчас мне пора на ужин. Доброй ночи, дорогая.

5

Той ночью, когда компания разошлась по домам, а Ронда и Гейл ушли к себе, мы с Сэмом остались в гостиной выпить на сон грядущий. В порядке исключения я в тот вечер пила мало, хотела здраво поговорить с Сэмом об ультиматуме мамà.

— Никогда не думал, что скажу такое. Но твоя мамаша мне понравилась.

— Да, пожалуй, и ты ей тоже.

Он засмеялся.

— Не уверен! Она смелая, это точно. Достойный противник. Готов поспорить, она умеет настоять на своем.

— О да.

— Еще я заметил, что ты ее боишься. Сильная маленькая женщина, твоя мать. От природы сильная.

— Кто сказал, что я ее боюсь?

— Бэби, — засмеялся Сэм, — это же сразу видно. Как только она вошла, ты стала похожа на съежившегося щенка, который думает, что же он такое натворил и что еще натворит. Представляю себе, как с такой матерью нелегко.

— Сэм, мамà требует, чтобы я порвала с тобой, — бухнула я.

— Ты же сказала, я ей понравился! — засмеялся он.

— По-моему, понравился. Она сказала, что ты умный и очаровательный, но считает, что от тебя будут одни неприятности.

— Что ж, вполне возможно, Бэби. Возможно, но почему из-за этого надо порвать со мной?

— Еще она считает тебя горячим, саркастичным и пьющим.

— А, ну да… И что? Ты пока не назвала мне настоящую причину.

— Она думает, ты будешь меня бить.

— Пьяный ирландский гнев, да? Вообще-то клише, но чистая правда… там, откуда я родом, так частенько бывает, дорогуша. Мой родной папаша иной раз приходил из паба и бил мать и нас, детишек, не за какие-то особые прегрешения, а просто для острастки, из принципа. Но настоящая причина, Бэби, назови мне настоящую причину, по которой она хочет, чтобы ты со мной порвала!

— Ладно, Сэм, ладно. Потому что ты беден.

— Ну, наконец-то правда! Спасибо, Бэби.

— Она считает, что мне не понравится жить в твоем районе.

Сэм расхохотался от души:

— Мне и самому там не очень-то нравится, дорогуша, и я не воображаю, что благовоспитанная девушка вроде тебя будет в восторге. Но кто сказал, что ты переедешь ко мне? Помнится, я тебя не звал. И почему ты хочешь расстаться со своим шато?

— Это мамà, она сказала, что, если я не перестану с тобой встречаться, она оставит меня без денег и мне придется переехать к тебе.

— Ах вот оно что! — кивнул Сэм. — Теперь все ясно. Конечно, денежки — дубинка, с помощью которой богачи держат своих отпрысков в повиновении. Отличный материал для моей пьесы, Бэби. А скажи-ка мне, дорогуша, что ты ответила своей мамаше?

— Я сказала, что ты мне нравишься.

— Это понятно. А еще?

— Больше ничего. Мамà ушла, прежде чем я смогла ответить на ее ультиматум.

— А теперь, когда у тебя было время подумать?

— Сэм, она сказала, что мне придется оплачивать учебу у Гудмана, что мне надо найти другое жилье и оплачивать свои расходы. — Я заплакала. — Сэм, мне очень жаль, но я никогда в жизни не работала, я ничего не умею.

Тут Сэм обнял меня.

— Конечно, дорогая. Конечно, ты не работала и ничего не умеешь. А где тебе было научиться? Ладно, все в порядке… Не беспокойся, Бэби, я найду тебе местечко в моих хоромах, хотя тебе придется жить как бы в шкафу. Там, конечно, не отель «Амбассадор», но как-нибудь проживем. Ты можешь вместе со мной убирать офисы вечером по выходным. Здорово будет работать сообща, а, дорогая?

Тут я заплакала еще горше, слова вымолвить не могла.

Сэм посмеялся собственной шутке надо мной.

— Ты плачешь, дорогая, потому что мамаша лишает тебя содержания и ты ужас как благодарна, что я тебя принимаю? Или ты плачешь, потому что порываешь со мной? Видишь ли, Бэби, задолго до этого разговора, как только увидел сегодня твою мамашу и она увела тебя на кухню, я сразу понял, что она тебе скажет и какой выбор ты сделаешь. И сделать его нетрудно, верно? Сама посуди… состояние семейства Маккормик или сомнительное будущее с бедным, вспыльчивым, пьющим ирландским драматургом… хм… знаешь, я бы и сам, пожалуй, выбрал деньги, детка. И я на тебя не в обиде. Давай-ка еще выпьем, и в последний раз займемся слезливой пьяной любовью, «Прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки»[30], как говорил мой старый приятель Уилли.

— Я думала, это слова Джульетты, — сказала я, икая от слез.

— Да, дорогая, точно, — засмеялся Сэм, — Джульетта произнесла слова, которые написал для нее Уилли. Понимаешь, Джульетта — просто персонаж, актриса вроде тебя, Бэби. А мы, драматурги, даем вам слова, которые вы произносите, не то бы так и оставались безжизненными куклами.

Сэм обнял меня и поцеловал, потом расстегнул мою блузку, снял ее, умело высвободил грудь из оков бюстгальтера. Положил меня на диван, расстегнул мне юбку, снял, потом трусики, и вот я уже лежала перед ним нагишом. Тот первый волшебный глоток сделал свое дело, я чуяла теплую хмельную волну, надежный туман, который всегда побуждал меня выпить еще.

— Мне нравится быть безжизненной куклой, — сказала я.

По страницам, прессы

МИСС МАККОРМИК СБЕГАЕТ,

ВОЕННАЯ НЕВЕСТА БИЛЛА ФЕРГЮСА

Миссис Уильям Д. Фергюс

Урожд. Мари-Бланш Маккормик

Уильям Д. Фергюс

Скоро в армейские лагеря

БЭБИ И ЗВЕЗДА ПОЛО

ПОЖЕНИЛИСЬ В ДЕЙТОНЕ

Сегодня утром телеграмма разбудила миссис Леандер Маккормик сообщением, что ее восемнадцатилетняя дочь, Мари-Бланш, сбежала и стала военной невестой.

Мари-Бланш, известная в светских кругах как Бэби, и лейтенант Уильям Д. Фергюс, звезда поло из 124-го полка полевой артиллерии, поженились прошлым вечером в Дейтоне и сегодня находятся на пути на восток.

По страницам прессы

ПОРА НА БАЗУ

Лейтенант Фергюс должен явиться на базу Кэмп-Форрест, штат Теннесси, 3 января, чтобы приступить к ежегодным учениям в составе Национальной гвардии Иллинойса. Его жена будет жить по соседству с базой.

Бэби, дочь миссис Маккормик от одного из предыдущих браков, родилась и воспитывалась во Франции и в Англии, но два года назад была удочерена Леандером Маккормиком, отказалась от своей фамилии де Бротонн и взяла его фамилию.

Когда лейтенант Фергюс привез ее в Трой, штат Огайо, в дом своих родителей, мистера и миссис Гай Карлтон Фергюс, на День благодарения, никто даже не подозревал, что она сбежала.

--

ШАФЕР-ОДНОКАШНИК

Джон Р. Ротермел из Рединга, Пенсильвания, однокашник жениха по Пенсильванскому университету, был шафером. Бэби была без подружек.

Новобрачные собираются в Вашингтон, Нью-Йорк и Бостон, а затем по пути заехать в Рединг и отпраздновать пенсильванский День благодарения с Ротермелом, который даст ужин в их честь.

По возвращении в Чикаго они поселятся на Линкольн-Парк-Уэст, 2136, где новобрачный будет готовиться к лагерям.

Дейтон, Огайо

Ноябрь 1940 г

1

Я сбежала с Биллом Фергюсом. Мамà будет в ярости. Сегодня утром я отправила ей и папà Маккормику телеграмму из Дейтона, штат Огайо, где мы вчера вечером поженились. Но вестей от них пока нет. Я могу лишь представить себе реакцию мамà. Я не рискнула ничего сказать ей, пока мы не поженились, потому что знала, она постарается остановить меня, как в прошлом году заставила порвать с Сэмом Коннором. Открыто противиться мамà я не в силах, только вот так — трусливо, тайком, у нее за спиной.

Тогда все казалось романтичным приключением. Мы с Биллом на автомобиле поехали из Чикаго в Дейтон, где мировой судья сочетал нас браком. Семья Билла живет сейчас неподалеку, в городке Трой, и мы затем поехали туда, на ужин по случаю Дня благодарения. Фергюсы — люди вполне симпатичные, степенные представители среднего класса со Среднего Запада, совершенно непохожие на тех, кого я знаю. Билл на одиннадцать лет старше меня, ему тридцать один, именно это, в частности, меня и привлекло. Он оставляет впечатление куда более зрелого человека, нежели другие знакомые мне чикагские парни. С ним я чувствую себя под защитой, чувствую, что он способен позаботиться обо мне. Его родители тоже кажутся намного старше. Отца Билла зовут Гай, и мы оба посмеялись, что наши отцы — тезки, хоть их имена и произносятся по-разному, но во всем прочем они полная противоположность друг другу. Гай Фергюс — довольно-таки строгий республиканец из среднего класса, седовласый, серьезный, с резкими чертами лица и жесткими темными глазами. Большим чувством юмора он, похоже, не обладает, и на первый взгляд я ему не понравилась — я сразу поняла, когда он впился в меня взглядом, и мне пришлось отвернуться. Я определенно не та девушка, какую ему бы хотелось видеть своей невесткой. Он считает меня слишком заморской, слишком «французской», думает, я недостаточно серьезна… и, пожалуй, прав. Мать Билла кажется добрее; она очень крупная, даже грузноватая, волосы собраны на затылке в небольшой тугой пучок, носит она скучные бесформенные коленкоровые платья, похоже домашнего пошива, и выглядит в них как провинциальная учительница. Яркими этих людей никак не назовешь, ни в каком смысле слова. Я прямо слышу, что скажет о них мамà…

Познакомилась я с Биллом этим летом на матче по конному поло в Лейк-Форесте. Он лейтенант и играет за команду 124-го полка полевой артиллерии в клубе «Чикаго Армори»; в 1937-м в Гаване его команда выступала за США против команды кубинской армии. В кругах любителей поло он пользуется известностью — «Дикий Билл», так его называют газеты за рискованную, безудержную игру. Он симпатичный, темноволосый, скромный, но не лишен лукавого чувства юмора. Хотя в поло играют почти исключительно мужчины состоятельные, у Билла денег нет. Сейчас он неполный рабочий день продает в Чикаго страховки, а несколько богатых семей Чикаго и Лейк-Фореста наняли его тренировать их сыновей в конном поло. Ясное дело, им вполне по средствам оплачивать тренера и покупать сыновьям отличных пони. Чтобы купить лошадь для себя, Билл объезжает сельские районы, присматривает молодых лошадей, которых можно купить подешевле и натренировать самому. У Билла хороший нюх на лошадей. Иногда ему удается подзаработать, продав этих обученных пони богачам из лейк-форестских семейств.

Поскольку именно мамà последние два года знакомила меня со всеми богатыми молодыми людьми в Чикаго и Лейк-Форесте, она просто выйдет из себя, что я сбежала и вышла за Билла Фергюса. Они с папà Леандером встречали его на матчах по конному поло, и она предостерегала меня от романа с ним. Он-де всего-навсего мужик-крестьянин из Огайо, никчемный игрок в поло, честолюбец, который живет как паразит на периферии общества, но никогда не будет туда принят, потому что не обладает ни деньгами, ни воспитанием.

До знакомства с Биллом я была тайно помолвлена с юношей по имени Эрнест Эверс-мл. Несколько раз о нас обоих упоминали в светских колонках, мы вместе ужинали в Банкетном зале, бывали на приемах и прочих светских событиях. Сэм Коннор, вопреки обещанию не обижаться на меня за разрыв, на самом деле очень обиделся. И с большим удовольствием приносил в театр газеты и во всеуслышание зачитывал светские новости, как бы высмеивая мою светскую жизнь за пределами театра.

— Ну-ка, ну-ка, поглядим, что тут у нас… — говорил Сэм, листая свежий выпуск «Гералд экзаминер». — Ага, вот, колонка «Модная компания». Не знаю, как для вас, а для меня это любимый раздел в газете. Отвлекаясь от политики, мировых событий, войны в Европе, лично я увлечен тем, что происходит в чикагской «модной компании». Конечно, в этом названии трудно не заметить неизбежную иронию. Ой, гляньте! Наша Бэби с новым кавалером! «Серьезная студентка театральной школы, — читал Сэм как на сцене, — привлекательная темноглазая дочка Леандера Маккормика, Мари-Бланш (Бэби) Маккормик обычно заканчивает работу в Театре Гудмана ко времени чаепития. На снимке Бэби и Эрнест Эверс, который по-прежнему в центре ее внимания, на одной из недавних танцевальных вечеринок клуба „Вассар“. Ходят слухи об их тайной помолвке. Однако Бэби утверждает, что намерена продолжать театральные курсы. С непоколебимой серьезностью она говорит, что с удовольствием отправилась бы в Сан-Валли[31], на Гавайи, на Бермуды или в какое-нибудь другое место, где развлекается золотая молодежь. „Но, — серьезно добавляет она, — я никуда не поеду, пока не закончу трехгодичное обучение в Школе Гудмана“. Если, конечно, отмечает репортер, Эрни не убедит ее следовать более традиционным курсом, что приведет ее прямиком к алтарю модной чикагской церкви Св. Иоанна Златоуста».

Весь мой театральный класс от души забавлялся, когда Сэм зачитывал подобные опусы, ведь хотя не все были столь политически радикальны, как Сэм, он пользовался большим влиянием. Каждый признавал его талант и то, что он подлинный артист, тогда как многие из нас, остальных, просто дилетанты. Я в особенности была объектом таких обвинений, поскольку меня считали просто богатой маленькой Маккормик. Ничего не поделаешь, людям свойственно насмехаться над богачами.

Нет нужды говорить, что мамà очень одобряла Эрнеста Эверса, поскольку он принадлежал к чикагскому высшему свету. Но как-то вечером — мы встречались уже несколько месяцев — я напилась и позволила Эрнесту заняться со мной любовью у меня на квартире. В результате банальная катастрофа: я почти в отключке, а Эрнест совершенно неопытен. Думаю, он стыдился этого неприятного эпизода, так как встреч со мной больше не искал… Я опять все испортила.

Конечно, на светских страницах о причине нашего разрыва не сообщалось, но мои соседки наверняка насплетничали у Гудмана, так как вскоре там об этом, похоже, знали поголовно все. К чести Сэма и невзирая на его сарказм, по этому поводу он никогда надо мной не смеялся, даже ни разу не упомянул сей инцидент — словом, некоторое время обращался со мной вполне деликатно. При всем своем социалистическом пустословии, Сэм искренне сочувствовал чужим страданиям, наверно, потому и писал так хорошо.

Стать великим драматургом ему было не суждено. Бросив театральную школу и выйдя за Билла, я потеряла с ним контакт. Но впоследствии узнала, что Сэм погиб в операции «Омаха-Бич», при высадке в Нормандии.

С Биллом я познакомилась на матче по конному поло, в перерыве между периодами. Я прогуливалась мимо боковой линии с подругой, Мойрой Браун, которая как раз приехала из Лондона погостить. Не могу сказать, что у меня были тогда близкие подруги среди девушек нашего круга из Лейк-Фореста и Чикаго. Я знаю, что за слухи ходят обо мне, подпитываясь инцидентами вроде случая с Эрнестом. Знаю, что снискала репутацию «распущенной» — испорченная французская девчонка, шлюшка, которой всегда можно попользоваться, особенно после пары бокальчиков. Возможно, это делает меня популярной у определенных парней, но с точки зрения брака я совершенно неприемлема. На собственном опыте я убедилась, что привилегированные парни Лейк-Фореста и Чикаго, вроде Эрнеста, в ханжестве не уступают девицам; жены им нужны непорочные и фригидные, и богатые девицы большей частью превосходно подходят под этот идеал. Самый ничтожный слух о неразборчивости — и ты становишься порченым товаром, тебя немедля исключают из возможного матримониального пула. Поэтому «распущенные» девицы в городе обычно ведут происхождение из низших общественно-экономических слоев и, разумеется, выполняют совершенно иную функцию. Или подобно мне приезжают из чужой страны. Мы не те девушки, с какими эти парни знакомят своих мамаш, пусть даже мой приемный отец — Леандер Маккормик.

Я была в красной юбке с белым гавайским цветочным узором (красный — мой цвет) и в простой белой блузке. В волосах белая гвоздика. День выдался жаркий, и Билл как раз расседлывал взмыленную лошадь, чтобы оседлать свежую на следующий период. В первом периоде Билл уже забил три гола, ведь он был самым опытным и лучшим игроком на поле. Он тоже вспотел от жары и напряжения игры и курил «Кэмел». Мужчина в бриджах для верховой езды и сапогах, в потной облегающей рубашке-поло, запах конского пота и отсыревшей кожи, мужского пота и сигаретного дыма — во всем этом есть что-то очень сексапильное. Вдобавок Билл не походил на большинство остальных. Он был мужчина, причем здесь, на поле для поло, среди лошадей и сбруи, крепких запахов свежескошенной травы и тучной черной земли, вывернутой конскими копытами, мужчина явно в своей стихии.

Позднее я узнáю, что в социальном плане Билл неизбежно испытывал определенную неуверенность; конечно, он вырос не в этом мире и, как правильно предположила мамà, получил туда доступ лишь благодаря своему таланту на поле для поло. Она справедливо считала, что эти люди никогда полностью не примут его, он всегда будет аутсайдером. Но я не думаю, что Билла обуревало карьеристское честолюбие и что он вообще жаждал попасть в такое общество. Даже когда мы сами через несколько лет переехали в Лейк-Форест и вступили в клуб «Онвенция», тот, где я познакомилась с ним на поле для поло и куда мы вступили, поскольку там состояли семьи всех школьных друзей наших детей, — даже тогда Билл по своей воле там не появлялся. Он не любил Лейк-Форест и его социальные претензии, в присутствии богачей чувствовал себя неловко и неуверенно и настоящих друзей в этом городе не имел; он согласился жить там лишь ради детей. На самом деле Билл всегда хотел вернуться в провинцию и завести маленькую конеферму. Таков был и его план после развода со мной. Но я опять забегаю вперед…

Так вот, я была в красно-белой юбке с гавайским принтом и в простой белой блузке. С белой гвоздикой в волосах. День выдался жаркий, и Билл расседлывал взмыленную лошадь. Мы с Мойрой как раз шли мимо, когда Билл привлек мое внимание. Он вынул сигарету изо рта, большим пальцем смахнул с языка табачную крошку и улыбнулся мне, симпатичной широкой улыбкой.

— Как это вы, девушки, умудряетесь выглядеть так, будто вам в этакую жару вполне прохладно? — спросил он.

— Мы же не прилагаем столько усилий, как вы, мсье, — сказала я, несколько усилив свой французский акцент.

— Вы дочка Леандера Маккормика, да? — спросил он, подходя к нам. — Я видел вас раньше на матчах. — Он протянул руку. — Я Билл Фергюс.

— Конечно, я знаю, кто вы. Восхищалась вашей игрой, — ответила я, пожимая его руку. — Мари-Бланш Маккормик. А это моя лондонская подруга Мойра Браун.

— Очень рад познакомиться, мисс Маккормик… Мисс Браун, — Билл пожал нам руки. У него были прекрасные белые зубы, некоторые вставные, как я узнала позднее, настоящие были выбиты в ходе спортивной карьеры. — Надеюсь, дамы, вам нравится матч.

— Пожалуйста, называйте меня Мойра, — сказала моя подруга. — Да, нам очень нравится.

— А меня называйте Мари-Бланш. Или Бэби, если хотите. Мы с большим удовольствием наблюдаем за вашей игрой.

— Я польщен, — сказал Билл. — Одно из главных преимуществ этого спорта — за матчами следят хорошенькие девушки.

— Глядя на вашу игру, я понимаю, почему газеты называют вас Диким Биллом, — сказала я. — Вы действуете жестко и напористо, мсье.

— Меня никто не называет «мсье», — сказал Билл с деланным французским акцентом, настолько ужасным, что я невольно рассмеялась. — Давайте отбросим официальность, Мари-Бланш.

— Тогда как нам вас называть? — поддразнилая. — Дикий Билл?

Он тоже рассмеялся.

— Просто Билл, и все. Вы, наверно, кое-что знаете о лошадях и о поло, чтобы признать мою манеру жесткой. Даже в развлекательной игре вроде вот этой я люблю выкладываться на все сто.

— Вот это мне и нравится в вашей игре, Билл, — сказала я, — я предпочитаю мужчин, которые действуют жестко и выкладываются на все сто. — Я бесстыдно следовала совету мамà играть на мужском честолюбии, хотя она сочла бы, что на мужика-крестьянина вроде Билла Фергюса тратить усилия не стоит.

Но мои усилия явно не пропали зря, потому что через два дня Билл позвонил мне в Чикаго и пригласил на ужин. Поскольку он не был подлинным членом светского общества, думаю, до него еще не дошли слухи о распущенной французской девчонке, которая охотно занималась любовью, если ее напоить… хотя, может, и дошли.

На этом первом свидании Билл пригласил меня в маленький ресторанчик в первом этаже старого дома на Рандолф-стрит. Непритязательное романтическое местечко, с простыми белыми скатертями на столах и свечами. Персонал знал Билла по имени, и метр усадил нас за угловой столик. Билл весь вечер был по-джентльменски внимателен, расспрашивал о моей жизни, причем как будто бы с искренним интересом. Касательно своих достижений высказывался скромно, куда меньше богатеньких парней склонных говорить о себе. Пил он мартини с джином — два перед ужином, а третий во время. Я не понимала, как можно пить джин за едой, но Билл сказал, что не привык пить вино, возможно потому, что единственное вино, какое он пробовал по семейным праздникам в Огайо, было сладкое и противное пойло, сделанное тетками и дядьями из местных фруктов. Я вела себя превосходно и выпила один-единственный бокал шампанского. Билл мне нравился, и я не хотела испортить все на первом же свидании.

После ужина Билл заказал скотч, но пьяным не выглядел. У него была крепкая голова, как тогда говорили, в смысле он мог выпить много спиртного, не захмелев… не то что я. Мы сидели в ресторане допоздна, а потом он отвез меня домой, на Онтарио-стрит. Проводил до квартиры. Соседки были дома, и я не пригласила Билла зайти. У двери он вежливо поцеловал меня в щеку. Я ощутила запах скотча и «Кэмела», и должна сказать, это было не неприятно, а весьма сексапильно.

2

Позднее Ронда и Гейл говорили, что в Школе Гудмана все просто обомлели, когда в светской хронике чикагских газет появилась заметка о нашем побеге. Девушкам я о своих планах не говорила, поскольку знала, секреты они хранить не умеют. И мне не хотелось давать Сэму Коннору лишний повод для насмешек, хотя, по иронии, из всех парней, с какими я встречалась, Сэму наверняка больше всех нравился именно Билл, просто оттого, что тоже был из рабочих.

После свадьбы мы на Билловом «студебекере» поехали в гостиницу «Гринбрайер» в Уайт-Салфер-Спрингс, в Западной Виргинии, где провели первые несколько дней медового месяца. В начале тридцатых Билл работал там тренером по конному поло, и руководство знало его; они обращались с нами прямо как с особами королевской крови, будто мы мамà и папà Маккормик. Пожалуй, статус Билла как звездного игрока в поло во многом и стал причиной, по какой я в него влюбилась. На поле он всегда выглядел потрясающе и всегда был одним из самых лучших игроков — хоть и не имел денег.

Сейчас я смотрю на снимки в альбоме. На одном — я и Билл в холле гостиницы. Я в светлом меховом жакете с подплечниками, в бежевой плиссированной юбке чуть ниже колен и в черных туфлях на каблуках. Билл в коричневом костюме в тонкую полоску, в белой рубашке с кремовым жилетом и синем узорчатом галстуке… Снимок черно-белый, но я помню эти детали. Его темные, почти черные волосы зачесаны назад, и он с улыбкой смотрит в объектив, а я смотрю на него, с восхищенной улыбкой. Мы красивая пара. Я, с позволения сказать, очень мила, а Билл невероятно красив. Мы оба выглядим такими счастливыми и гордыми и явно влюблены.

Куда девались люди, какими мы были когда-то?

Из «Гринбрайера» мы поехали в Вашингтон, округ Колумбия, где остановились в отеле «Мэйфлауер». А оттуда в Филадельфию и Балтимор. В Америке я до тех пор не ездила дальше Нью-Йорка и Чикаго; Билл любил автомобильные путешествия и хотел немного показать мне свою страну. Такой милый, он почти всюду, где мы бывали, собирал спичечные коробки и по возвращении в Чикаго вклеил этикетки в альбом с вырезками, вместе со счетами отелей — «Гринбрайер», $10 за ночь, «Мэйфлауер», $7. Хотя денег у Билла было немного, он хотел, чтобы в медовый месяц мы останавливались в дорогих отелях, а не в «дырах», как он называл гостиницы, где обычно ночевал, когда ездил один. Он вклеил в альбом и все поздравительные телеграммы, какие мы получили от друзей, вернувшись в Чикаго, а также вырезки из газет про наш побег.

— Когда-нибудь, Мари-Бланш, — однажды сказал он, когда мы, отдыхая после любви, лежали обнявшись в гостиничной постели, — наши дети и внуки будут с удовольствием рассматривать альбом нашего медового месяца и кое-что узнают про жизнь своих родителей, деда и бабушки. А если нам повезет, мы будем рассматривать его вместе с ними, вспоминая эту поездку и себя — молодыми, влюбленными, только что из-под венца… хотя, пожалуй, я уже не так молод. По сравнению с тобой, лапочка, я старик. — Он крепче обнял меня. — Паршивый старикашка.

— Мне нравятся паршивые старикашки, — ответила я. Когда он так сказал, я еще больше полюбила его и представила себе впереди нашу замечательную общую жизнь, нашу чудесную семью, всех нас, рассматривающих альбом медового месяца. Ни Билл, ни я не знали, что этот альбом пригодится главным образом для того, чтобы спустя двадцать пять лет лечить меня от алкоголизма в лозаннской клинике, в Швейцарии, и к тому времени, когда наши бездетные дети найдут его, мы оба давно умрем. Он и предположить не мог, что наши дети будут испытывать огромную печаль, рассматривая эти альбомы и разбирая обломки нашей семейной жизни, словно завалы после стихийного бедствия.

С таким же чувством и я сейчас читаю заметки, смотрю на эти фото, на гостиничные счета и Биллову трогательную коллекцию спичечных этикеток. Стоит ли говорить, что в брачную ночь я не была девственницей, даже для Билла, поскольку мы уже занимались любовью до свадьбы. Но не в пример богатым парням, он меня не упрекал. На фото мы такие молодые и счастливые. Неправы доктор и Билл лишь в одном: старые фотографии не столько возвращают прошлое в центр нашего внимания, не столько помогают вспомнить или напоминают, кем мы были в те или иные моменты жизни, сколько служат напоминанием о том, кем мы уже не являемся, кто мы теперь и что когда-то имели и утратили. Счастливая молодая пара, влюбленные молодожены — теперь они чужие для нас, а мы для них. В невинности своих счастливых улыбок и влюбленных взглядов они не могут вообразить, что однажды, двадцать пять лет спустя, станут нами, как мы не можем вообразить, что когда-то были ими.

3

Доктор Шамо попросил Билла прислать и эти семейные альбомы, и вообще-то я удивилась, что он их прислал. Он сделал сотни фотографий Билли, но после его смерти убрал альбомы, и мы никогда больше их не рассматривали и не показывали ни Леандре, ни Джимми.

— По-моему, они весьма полезны, верно? — спрашивает доктор. — Порой я думаю, рассматривание старых снимков как бы возвращает прошлое в фокус… если вы простите мне эту игру слов. Вы вот только что спрашивали, куда девались те люди, какими мы были когда-то. Я уверен, что фотографии превосходно напоминают о том, кто и где мы были в определенные моменты жизни. Вы не находите, мадам?

— Пожалуй, — говорю я, — хотя у меня взгляд в прошлое вызывает огромную печаль. Билл с ума сходил по альбомам, особенно в начале нашей семейной жизни и когда Билли был жив. Но потом, с другими детьми, гораздо меньше.

— Что ж, давайте с этого и начнем, — говорит доктор. — Думаю, два из этих альбомов относятся как раз ко времени, о котором вы говорите, — первый начинается с газетной заметки о вашем побеге, второй — с младенчества вашего сына Билли и его детства. У меня была возможность заглянуть в них. Давайте посмотрим их вместе, мадам Фергюс.

— Почему вы хотите разбередить эту рану, доктор? С какой целью? Чем это мне поможет? Когда я вижу фотографии Билли и думаю о нем, мне лишь хочется выпить и больше о нем не думать. Неужели непонятно?

— Конечно, понятно, мадам. Потому-то это так важно. Я не верю, чтобы вы когда-нибудь открыто приняли смерть вашего сына, а в результате по-настоящему не горевали. Вы постоянно обезболивали себя алкоголем. А стоит алкоголю улетучиться, вы обнаруживаете, что по-прежнему несете свое бремя, неоплаканного сына, — сокрушительное чувство вины, ответственность, злость, отвращение к себе. И тогда вам, разумеется, нужно еще больше алкоголя, чтобы опять попытаться забыть, унять эти чувства. Да, вам будет очень больно, тем не менее я здесь, чтобы помочь вам вспомнить и таким образом раз и навсегда примириться со смертью вашего сына, по-настоящему оплакать его и, наконец, даровать ему покой… Так что будьте добры, давайте начнем с вот этого альбома, с хроники вашего побега и медового месяца, куда более счастливого времени для вас, как мне кажется. В самом деле, с вашего позволения, мадам Фергюс, рассматривая ранее эти фотографии, я был поражен, насколько вы и ваш муж выглядите влюбленными друг в друга. Вы смотрите друг на друга с такой нежностью, с подлинной любовью в глазах. На этих снимках, насколько я вижу, вы куда счастливее, чем в любой другой период вашей жизни.

— Мы только что поженились, — отвечаю я, — и, конечно же, были влюблены или, по крайней мере, думали, что влюблены. Обычно пары еще не ненавидят друг друга, когда совершают побег, доктор. Ненависть приходит позже.

— Исходя из описания вашего побега, мой первый вопрос таков: своим замужеством вы бросили вызов вашей матери, потому что знали, ей это не понравится?

— Наш брак не одобряли поголовно все. Не только мамà, но и родители Билла. Никто не думал, что мы подходим друг другу. Более того, они были правы.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Ну, пожалуй, да. Одна из причин побега с Биллом действительно заключалась в том, что я знала: мамà рассвирепеет. Но это был и способ сбежать от нее, уйти из-под ее контроля. И я с ума по нем сходила.

— Вы любили мужа?

— Да, любила… Думаю, любила. Но сейчас мне кажется, что я, пожалуй, была скорее увлечена. Я была военной невестой. В ту пору это казалось очень романтичным. Билл уезжал в Кэмп-Форрест в начале января, и мы решили пожениться на День благодарения, чтобы я могла уехать с ним. Я была молода, глупа и инфантильна. В общем-то я просто искала человека, который будет заботиться обо мне вместо мамà.

— И нашли его в лице вашего мужа?

— Да, Билл казался сильным и уверенным. Казалось, он сумеет обо мне позаботиться.

— А вам требовался кто-то, кто бы заботился о вас?

— Я же говорила, доктор, как вы думаете, почему меня прозвали Бэби?

— Вы бы сказали, что на первых порах были счастливы в браке?

— Думаю, да. В точности не помню. Наверно. Но глядя на фото армейской базы, где мы жили, я вспоминаю, как мне было скучно. Да, брак — скучная штука… Роман и расцветающая любовь в период ухаживания, потом медовый месяц — это самое лучшее, верно? Но опять-таки всего лишь иллюзии, которые развеются в рутине и скуке брака.

— Но тогда эти иллюзии казались достаточно реальными, верно?

— Конечно. Разве не в природе иллюзий, что они кажутся реальными?

— Вы думаете, что были влюблены в мужа. Или, быть может, просто им увлечены. Но все это были реальные чувства, а вы, мадам Фергюс, были реальным человеком. Не иллюзией. Как и ваш муж. И вы оба до сих пор реальны. Различны, пожалуй, но все-таки реальны. Конечно, в течение жизни люди меняются, меняются их обстоятельства, с возрастом и опытом меняются их взгляды. Перемены — неотъемлемая часть жизни. Но они не отрицают реальность прежних чувств, не превращают их в иллюзии. И я уверен, вспомнить людей, какими мы были когда-то, может оказаться полезным, пусть даже одновременно печальным и болезненным.

— По-настоящему люди не меняются, доктор. Я уже тогда пила, просто была моложе. Как и Билл. Его два мартини, скотч и сигареты «Кэмел», которые я сочла сексуальными на нашем первом свидании, двадцать лет спустя превратились в два мартини за ланчем и пять-шесть скотчей вечером, когда он сидел в своем кожаном кресле, читал газету, без конца курил «Кэмел», отрастил пивное брюшко, заработал эмфизему и сердечную болезнь.

— Ну что ж, вы ответили на собственный вопрос, мадам. Вот куда уходят люди, какими мы были когда-то. Они меняются, или нет, они стареют, иллюзии юности отпадают, любовь блекнет, они превозмогают беды, все больше поддаются своим слабостям, заболевают, умирают.

— Да, это самое печальное и правдивое из всего, что вы мне сказали, доктор. Притом чистая правда. Именно так и происходит.

— Но вы же понимаете, мадам, это не обязательно. И так происходит не со всеми. Некоторые люди примиряются со своей жизнью, учатся на своих ошибках, чтут свое горе, но находят место, куда его спрятать, преодолевают свои зависимости, двигаются вперед, а не вязнут в прошлом. Они даже… даже становятся счастливы.

— Я уже говорила, доктор, меня эти некоторые не интересуют. Это не мой путь. И не Биллов. Вам непонятно?

— Если вы сдались, мадам Фергюс, я вам помочь не могу.

— Мы оба сдались после смерти Билли, хотя тогда об этом не знали. Мы не собирались заводить еще детей, но потом решили, что, может быть, это поможет нам справиться, преодолеть его смерть. Принести в мир новую жизнь, понимаете? Заместительные дети. Идея принадлежала Биллу. Очередная иллюзия. И честно говоря, меня она не увлекала. Я не была для Билли хорошей матерью. Не знала, как ею стать. Откуда я могла знать? С кого могла взять пример? В моем детстве мамà так редко бывала дома, что о материнстве я судила только по своей гувернантке Луизе. А ей платили, чтобы она ухаживала за мной. Это была ее работа. Причем не самая приятная, включавшая массу труда, как мне казалось. Для Билли все делал Билл. Он был ему и матерью, и отцом.

— Вас обижало, что муж узурпировал роль матери Билли?

— Я никогда об этом не думала… Нет, вряд ли я обижалась, думаю, наоборот, радовалась. Я передала ему заботы о Билли, потому что была молода, инфантильна, ленива и не знала, как быть матерью. Мне хотелось просто веселиться. Хотелось, чтобы жизнь опять стала веселой. А материнство не развлечение, доктор. Не театр. Не Бродвей и не Голливуд. Не танцы после ужина и не балы, не походы на ужин в роскошные рестораны. Вот в этом мамà разбиралась, это я от нее усвоила. Да-да, она научила меня, что материнство не шутка, не развлечение, а работа, для выполнения которой надо кого-нибудь нанять. Но Билл вообще-то не возражал, он обожал Билли. С удовольствием заботился о сыне. И хорошо это умел. Был ответственнее меня, доктор. Билл из тех мужчин, которые все умеют делать хорошо. Он не доверял другим, считал, что они не могут выполнить ту или иную работу так же хорошо, как он, и, в общем, так оно и было. Он сомневался, что я буду Билли хорошей матерью, и я перепоручила все заботы ему. Почему бы и нет? Меня эта работа не интересовала.

— Тем не менее вы завели еще двоих детей.

— Да, но я ведь сказала: идея принадлежала Биллу. А я, наверно, думала, что стану для них лучшей матерью, чем для Билли.

— Но не стали?

— О нет, наоборот, стала еще худшей. Намного худшей. После смерти Билли нам с Биллом следовало развестись. Развестись и найти себе других партнеров и другую жизнь. Чтобы попытаться забыть. А оставшись вместе, мы лишь изо дня в день напоминали друг другу о смерти Билли. Двадцать лет винили друг друга. Поедом друг друга ели.

— И как вы это делали?

— Обвиняли друг друга в смерти Билли. Мамà тоже обвиняла нас, мы, мол, убили Билли. Это обвинение всегда было с нами, нависало надо всем как огромная черная туча, которая никогда не исчезает. Сколько мы ни пили, туча была с нами. И после рождения Леандры и Джимми никуда не делась. Даже как бы увеличилась. Поймите, мы не могли просто любить их. Не могли не сравнивать с Билли, причем не в их пользу. И мамà не могла.

— Ваша мать говорила вам, что винит вас и вашего мужа в смерти Билли? Или вы проецируете вашу собственную вину и самообвинение?

— О нет, она много раз мне говорила. И говорила Биллу. «Как вы могли оставить его без присмотра? — спрашивала она Билла. — Оставили шестилетнего мальчика в сарае играть с девочкой на тракторе, где в моторе торчали ключи? Глупый, тупой мужик! Что на вас нашло? На вас обоих? Вы пили? Что вы за родители?» И, конечно, она была права, наша глупость и безответственность… и мы вправду пили коктейли с нашими друзьями, с Уолли и Люсией Уэйкем, они приехали в гости, с младшей дочкой Кейти. Это Билл виноват в смерти Билли, неужели вы не понимаете, доктор? Я вообще не имела касательства к сараю и к трактору. Билл должен был все проверить, присмотреть за детьми. Билл виноват. Билл убил Билли.

4

И доктор, и Билл ошибаются в одном: старые фотографии не столько возвращают прошлое в фокус, помогают вспомнить или напоминают, кем мы были в определенные моменты своей жизни, сколько служат напоминанием о том, кем мы более не являемся и кто мы теперь, что мы когда-то имели и утратили. Счастливая молодая пара, влюбленные новобрачные теперь чужие для нас, а мы чужие для них. В невинности своих счастливых улыбок и влюбленных взглядов они не способны вообразить себе, что однажды двадцать пять лет спустя станут нами, равно как и мы не можем вообразить, что некогда были ими.

Вернувшись после медового месяца в Чикаго, мы поселились в квартире Билла на Линкольн-Парк-Уэст. В нашем распоряжении был всего месяц, чтобы подготовиться к отъезду на армейскую базу в Теннесси. Театральную школу я, конечно, бросила, даже не зашла попрощаться со старыми тамошними друзьями. Всегда очень опасалась встречаться с Сэмом Коннором, да и сама была слегка ошеломлена уходом из школы, ведь я столько раз твердила, что непременно осуществлю свою мечту о театральной карьере. Фактически все обернулось двумя годами впустую потраченного времени; ведь я, разумеется, никогда не буду работать в театре, никогда не сыграю ни в одной пьесе. Напоминанием об этой моей ошибке остались нелепые альбомы, куда я вклеивала газетные заметки, фотографии, где я на сцене, да старые программки гудмановских спектаклей — пожелтевший, бессмысленный хлам давно умерших мечтаний.

Мамà разослала объявления о нашем бракосочетании, и в газетных отчетах о нем, опубликованных, пока мы уезжали на медовый месяц, было напечатано, что она якобы высказала прозрачно-равнодушное одобрение: «Мы рады этому браку, он славный парень».

Как я и опасалась, первая же встреча с мамà после свадьбы показала, что на самом деле она отнюдь не рада. Я навестила ее и папà в отеле «Амбассадор-Ист» на следующий день после нашего с Биллом возвращения в Чикаго. Едва я вошла, как мамà обрушилась на меня:

— Ты все разрушила, Мари-Бланш, все, что я годами старалась делать ради тебя; все, ради чего я тяжко трудилась, чтобы обеспечить тебе надежное будущее. Ты бросила все ради этого деревенского мужика, нищего игрока в поло. Господи, о чем ты думала, дура ты этакая? У тебя вообще нет мозгов? Неужели ты не понимаешь, что приняла ужасное решение, которое скорее всего разрушит остаток твоей жизни? Твоему мужу тридцать один, а у него даже настоящей работы нет.

— Есть у него работа, — запротестовала я. — Билл продает страховки. И кстати, мамà, он в армии, в следующем месяце ему надо явиться на офицерскую подготовку в Теннесси.

— Ах, в самом деле, ты сделала прекрасный выбор, Мари-Бланш. Какое светлое будущее! После того как я познакомила тебя со множеством симпатичных молодых людей в Чикаго, из хороших семей, с деньгами, ты сбегаешь со страховым агентом из Огайо. И намереваешься жить с ним на армейской базе в Теннесси. Там тебе будет очень весело, дорогая.

— Смотрите на вещи положительно, мамà. По крайней мере, я не сбежала с ирландским драматургом-коммунистом.

— Я начинаю думать, что даже он был бы предпочтительнее. Ирландец, по крайней мере, был находчив. Ты дура, Мари-Бланш.

— Да, мамà, знаю, вы всегда так говорили.

Несмотря на то, что она не одобрила наш брак и откровенно не жаловала Билла, через несколько дней мамà и папà Маккормик пришли на стадион «Чикаго Армори» посмотреть игру Билла и его команды 124-го полка полевой артиллерии против Детройта. Игра была последняя, потому что матчи по конному поло приостановили до конца войны. Думаю, папà, который симпатизировал Биллу и хорошо к нему относился, уговорил мамà тем вечером пойти на стадион. Вдобавок Билл устроил нам места в лучшей ложе, а мамà редко упускала возможность появиться на публике и на следующий день блеснуть на страницах светской хроники.

Команда Билла одержала победу, он, как всегда, забил несколько мячей и был звездой вечера. Я очень им гордилась, гордилась, что я его жена. Меня не волновало, что у Билла нет ни настоящей работы, ни денег. Этот матч состоялся 7 декабря 1940 пода, в мой двадцатый день рождения. и весь мой мир снова менялся.

Кэмп-Форрест

Таллахома, Теннесси

Ноябрь 1941 г

1

Жизнь армейской жены в Кэмп-Форресте в Теннесси совершенно неромантична и скучна, как и предупреждала мамà. Нельзя не признать, что при всей своей непримиримости, безапелляционности и субъективности в оценках мамà зачастую оказывается права.

Первые шесть месяцев мы жили в маленьком коттедже в той части базы, где разместили женатых офицеров. На службу и обратно Билл ездил на велосипеде, которому дал имя Бесси, и, как только выдавалась свободная минутка, приезжал домой повидать меня, заняться со мной любовью. Он знал, что я умираю от скуки и чувствую себя на базе прескверно, и, насколько позволяли обстоятельства, старался быть внимательным мужем.

Я почти сразу забеременела Билли, и за несколько месяцев до его рождения мы съехали из казенного жилья, сняли дом неподалеку, в городке Уинчестер. Дом простой, но побольше коттеджа на базе, а в городке есть где купить продукты и самое необходимое, что по меньшей мере обеспечивает мне хоть какое-то занятие, пока Билл играет в военные игры, разъезжает вокруг базы на джипах, участвует в маневрах, выполняет бумажную работу и все прочее, что положено мужчинам в армии. Если честно, то для меня все это — смертельная скука, я даже не расспрашиваю Билла, чем он занят день-деньской. Большей частью сижу в доме одна и толстею в ожидании Билли. Я ненавижу дискомфорт беременности и утреннюю тошноту и сказала Биллу, что не намерена это повторять. Я не создана для материнства.

Друзей у меня здесь нет, и я ужасно тоскую по Чикаго, по своим соседкам и по театральной школе, даже по своенравному драматургу Сэму Коннору. Жалею, что уехала. Хочу вернуться к прежней жизни. Долгие унылые обеды в Банкетном зале среди богатых друзей мамà и те кажутся мне теперь невероятно блестящими, ведь здесь я общаюсь только с молодыми женами американских офицеров, а они безумно действуют мне на нервы своими бесконечными кофейными посиделками, пирогами и сплетнями. Одно несомненно: кроме Билла, шныряющего вокруг с любительской камерой и щелкающего моментальные фотографии для наших альбомов (которым, как он убежден, будут очень рады наши дети и внуки и которые, как он думает, помогают мне скоротать время за вклеиванием и подписыванием), никаких фоторепортеров здесь нет, никто не запечатлеет ни мои модные наряды, ни мою ошеломительную коллекцию шляпок, нет и светских колумнистов, чтобы взять у меня и моего последнего кавалера интервью или сделать вид, будто их всерьез интересует моя глупая болтовня о жизни в театре, какую я себе планирую по окончании учебы. Мамà и тут права: какая же я была дура. И дурой осталась.

И вот родился Билли, по-моему, он счастливый младенец, ведь мы с Биллом зачали его, когда были очень счастливы друг с другом. Я в ту пору не пила, как не пила и во время беременности, кроме одного раза, когда еще не знала, что беременна. Билл приехал на велосипеде домой в коттедж и нашел меня в ванне, в бессознательном состоянии. Случилось это в самом начале нашего пребывания в Кэмп-Форресте, в то утро я проснулась с отвратительным ощущением под ложечкой, будто на американских горках, и впервые подумала, что, выйдя за Билла и приехав с ним сюда, вправду совершила ужасную ошибку, — тошнотворное признание, что мамà была права. Когда Билл уехал на службу, я выпила глоточек его скотча, чтобы прогнать это ощущение, потом хлебнула еще и еще. Уже потом я узнала, что Билл приехал на ланч и нашел меня в отключке, в остывшей воде. Я даже не помню, как очутилась в ванне, не помню, как он меня нашел, чудо, что я не утонула. Должно быть, Билл вытащил меня, обсушил и уложил в постель. Когда я через некоторое время наконец проснулась и он рассказал, что произошло, я готова была сквозь землю провалиться от стыда, что он застал меня в таком состоянии. И тотчас пообещала, что никогда больше пить не стану, пока жива. Пока жива…

Сейчас я думаю, сколько же раз за все минувшие годы давала Биллу и детям такое обещание. Леандра всегда смотрит на меня с циничной усмешкой тинейджера: «Ну да, мам, так я и поверила». Девочка прямо-таки ненавидит меня, и кто ее упрекнет? Я была очень жестока к ней. А Джимми всегда смотрит на меня печально, словно вот-вот заплачет. В его глазах я читаю, что, сколько бы раз я его ни разочаровывала, какая-то крохотная частица его по-прежнему любит меня, по-прежнему верит, что, может быть, я и вправду не стану больше пить и в конце концов всё у нас в семье снова наладится. Его слабая, но неугасимая вера для меня почти непереносима, она разрывает мне сердце даже больше, чем оправданная ненависть дочери. Я была ужасной матерью.

Билли — счастливый мальчик, а Билл — замечательный отец. Эти двое просто обожают друг друга. Билл купил для Билли щенка боксера, которого мы назвали Нади, он нанял для Билли няню, негритянку Сисси, потому что еще до рождения ребенка нам обоим было ясно, что я совершенно ничего не знаю про материнство и даже не обещаю хоть чему-то научиться. Я сразу поняла, что Билл очень этим разочарован. Конечно, ко времени рождения Билли романтичность нашего побега уже поблекла: и по глазам Билла, и по замечаниям, какие он начал делать, я видела, что он все больше не одобряет меня как жену и мать. Вот так начинается долгое истощение любви — исподволь, начиная с первого косого взгляда мужа, выдающего зарождающееся осознание, что, возможно, и он тоже совершил ужасную ошибку, что ты, пожалуй, все-таки не похожа на его дорогую среднезападную мамочку. Хотя в моем случае, думаю, сей факт был очевиден с самого начала. Я, несомненно, была сексапильнее Билловой мамаши, по меньшей мере некоторое время. Но я даже не думала наводить в доме чистоту, вообще толком не знала, как это делается, потому что такую работу всегда выполняли за меня другие. И вовсе не думала каждый вечер к приходу мужа готовить вкусное мясо с картофелем. Живя в Чикаго, я порой охотно занималась стряпней, но любила на неделе раз-другой поужинать в ресторане, только вот в Теннесси приличных ресторанов нет, хорошие продукты и те в магазине найти трудно. Не собиралась я и менять грязные пеленки или купать младенца, потому что не умела и не хотела научиться. Для этого существуют няни. Для меня все это делала моя няня, а для мамà — ее. Ни она, ни ее мать о таких вещах не заботились, да и с какой стати. Так с какой же стати о них заботиться мне?

Все это Билл считает лишним подтверждением, что я испорченная богатая девчонка. Поначалу он явно ничего такого не замечал, потому что сам был ослеплен романтичностью моей явно гламурной жизни — ну как же, француженка, объехавшая весь свет, вдобавок член невероятно богатого семейства Маккормик. Но я его в заблуждение не вводила. И походить на его мать не старалась, боже сохрани, походить на эту толстую, безвкусную, хотя и очень милую женщину в унылых платьях и толстых очках, с волосами, собранными в маленький тугой пучок. Ну почему Билл воображал, что я вдруг по волшебству приобрету хозяйственные и материнские навыки оттого только, что мы женаты и у меня есть Билли?

Ближе к середине моей беременности Билл перестал приезжать днем в коттедж и заниматься со мной любовью, опасался навредить ребенку. Так что я лишилась даже этого небольшого развлечения. Теперь он приезжает в Уинчестер, как только удается вырваться хоть на пять минут, приезжает повидать сына, поиграть с ним, рассмешить его, а это легко, ведь Билли веселый малыш. Билл приезжает уже не ради меня, он мчится сюда и выскакивает из джипа, как, бывало, спрыгивал с велосипеда возле коттеджа, со счастливой улыбкой на лице, но теперь не обнимает меня, не смеется, как раньше, а спешит к сынишке, на меня вообще почти не смотрит. Действительно, уделяет больше внимания цветной няне Сисси, чем собственной жене.

— Чем вы с Билли сегодня занимались, Сисси? — спрашивает Билл, подхватив мальчика на руки и тетешкая.

— Мы долго гуляли в коляске, мистер Фергюс, — отвечает она, — с Нади. Миссис Фергюс тоже была с нами. — Обо мне они говорят так, будто меня в комнате нет, будто я ребенок.

— Отлично, Сисси. Билли скушал весь свой ланч?

— Вы же знаете, мистер Фергюс, конечно, скушал. Все до крошки. Этот мальчик любит кашку!

Потом Билл говорит:

— Ладно, я ведь на минутку, пора обратно на базу. — Он крепко целует Билли, передает его Сисси и, если вспомнит, быстро чмокает меня в щеку и говорит: — Хорошего дня, лапочка!

А я думаю: хорошего дня для чего? Для гулянья с Сисси, толкающей коляску с младенцем? Очень весело. Потом Билли еще раз целует сына, выбегает на улицу, запрыгивает в джип, закуривает «Кэмел» от зажигалки «Зиппо» и мчится прочь, так же быстро, как и приехал.

Знаю, я испорченная, неблагодарная, инфантильная маленькая дрянь, которой никак не следовало выходить замуж, а тем более заводить ребенка. Мамà права, мне надо было, по крайней мере, выйти за богача и иметь полный дом прислуги, выполняющей черную работу.

2

Мамà приезжает из Чикаго посмотреть на ребенка. Она еще не видела его, потому что, когда Билли родился, они с дядей Леандером были в Нью-Йорке. Я ужасно нервничаю. Хочу, чтобы в коттедже все было хорошо, и велела Сисси как следует прибраться. Коттедж маленький, места не очень много, но мамà настаивает остановиться у нас. Сисси переезжает в детскую, где для нее поставили армейскую койку, а мы с Биллом располагаемся в ее комнате, уступаем свою мамà. Всего-то на несколько дней, но Билл от визита мамà не в восторге.

— Не понимаю, почему твоя мать не остановится в городе, в одной из гостиниц, — говорит он, — И меня она недолюбливает, так почему упорно хочет остановиться у нас, в нашем доме?

— Она приезжает не к нам, — объясняю я. — Она приезжает посмотреть на ребенка и хочет провести с ним как можно больше времени.

— Ладно, по крайней мере, я в основном буду на базе, — говорит Билл. — Нам с твоей матерью особо нечего сказать друг другу. За ужином будет трудновато поддерживать разговор.

В первый же день после приезда мамà, вернувшись с базы, Билл обнаружил, что в доме сделана полная перестановка и появилась кой-какая новая мебель, доставленная по заказу мамà одним из городских магазинов. Старую мебель сложили на фасадной террасе. А Билли был в новенькой «экипировке», которую она привезла из Чикаго, от «Маршалла Филдса».

— Распорядитесь, чтобы старую мебель увезли, — сказала мамà Биллу, по обыкновению не обращаясь к нему по имени, причем таким тоном, будто он слуга, а не мой муж и хозяин дома.

— Это съемный меблированный дом, Рене, — ответил Билл. — Я не могу выбросить мебель домовладельца.

— Ну, это просто. Если он хочет сохранить свою мебель, скажите, чтобы он сам ее вывез. Она дешевая и некрасивая. Я не хочу, чтобы мой внук рос в арендованном доме в окружении дешевой уродливой мебели.

— Это всего-навсего маленький съемный коттедж, — пробормотал Билл, — я бы не назвал его арендованным. И мы не останемся здесь навсегда, Рене.

Вот так обычно идут разговоры с мамà. Она обладает необыкновенной способностью заставить людей защищаться, стыдиться самих себя и своих обстоятельств. Раньше Билл скорее гордился нашим маленьким коттеджем, нашим первым настоящим семейным домом. «Не больно красивый, — сказал он, когда впервые показал его мне. — Но чистый и светлый». Теперь же, конечно, как и я, он будет вынужден в глубине души смотреть на него глазами мамà — как на арендованное жилье.

Кроме того, мамà купила в городе для Сисси черно-белую форму служанки. Сисси — милая, респектабельная цветная девушка, чистенькая и аккуратная, но мамà считает, что слугам не пристало носить свою обычную одежду, они должны ходить в форме.

— Господи, — проворчал Билл тем вечером в нашей комнате, — остальные армейские семьи и без того считают, что мы выпендриваемся, раз у нас есть няня. Большинство других мамаш, как тебе известно, сами заботятся о своих детях. А теперь твоей матери вдобавок приспичило, чтобы Сисси была одета как какая-нибудь французская горничная. Я не позволю ей носить форму. Это оскорбительно.

— Пожалуйста, дорогой, — попросила я. — Пусть она ее поносит, пока мамà здесь. Всего несколько дней. А потом будет опять носить свою одежду.

В конце концов Билл согласился. Начинает понимать, что легче уступить желаниям мамà, чем игнорировать их, этот урок усваивает почти каждый, кто знает ее. Своими командами и безапелляционными требованиями мамà способна здорово отравить твою жизнь, но если действовать наперекор или пытаться перечить, она превратит твою жизнь в сущий ад.

Тем не менее визит мамà прошел благополучно. Она, конечно же, влюбилась в Билли, своего первого внука. Да и как было не влюбиться в это улыбчивое ангельское личико и почти постоянное добродушие? Пока она гостила у нас, я не пила, и то хорошо. Сисси носила форму, я знаю, ее это смущало, но Билл немного приплатил ей за те несколько дней, что мамà провела здесь, и Сисси как будто бы успокоилась.

В день отъезда мамà мы все вздохнули с облегчением. К несчастью и к всеобщему ужасу, в частности к ужасу Билла, она объявила, что намерена приезжать регулярно, чтобы «помочь» с Билли. Меня она мигом сочла никудышной матерью, которой не обойтись без ее неоценимой помощи, чтобы воспитывать сына как полагается, — хотя сама почти все мое детство блистала отсутствием. Удивительная штука — способность дедов и бабок переписывать прошлое, присваивать себе некий врожденный родительский опыт, каким они ранее, в воспитании собственных детей, похвастаться не могли.

3

Недавно в Кэмп-Форрест приехали наши старые чикагские друзья Уолли и Люсия Уэйкем, которые недавно поженились. Мы сообща сняли летний домик в городке Монтигл, в горах, там прохладнее и нашелся хорошенький белый коттеджик. Достаточно просторный, чтобы вместить всех нас, и, если поделить плату, он нам вполне по карману. А поскольку принадлежит он курортному сообществу, имеются и кое-какие удобства — частный клуб с плавательным бассейном, гостиницы, рестораны и магазины. Мне там нравится, и я очень рада компании Люсии.

Идея снять домик сообща принадлежала в первую очередь Биллу. Зная, как мне скучно и как я несчастна, он беспокоился, потому что я опять начала пить. Думал, мне нужна перемена и общество Люсии пойдет мне на пользу. Так и было. Люсия — девушка веселая, живая и в то же время чуткая, «девушка, у которой голова на месте», как выражается Билл, намекая, по-моему, что у меня она не на месте. Сама Люсия пьет мало, а стало быть, окажет на меня благотворное влияние. Меня уже не тянет днем к бутылке, чтобы просто убить долгие одинокие часы дома. Уолли подарил Люсии на свадьбу патефон, и, пока мужья на базе, мы с ней проводим время, снова и снова слушая довольно ограниченную коллекцию пластинок. Иногда танцуем вдвоем. Когда Билл и Уолли получат отпуск, мы все вместе поедем в Чикаго, и мы с Люсией непременно купим кучу новых пластинок.

Уолли любит выпить не меньше меня и Билла, и вечером мы регулярно устраиваем коктейльный часок. Билл старается ограничить меня одним коктейлем, потому что пьянею я очень быстро, и большей частью, за немногими отклонениями, я слушаюсь. А это опять-таки не всегда легко, ведь остальные выпивают по два-три крепких коктейля и ужасно веселятся.

Мы только что узнали, что Билл и Уолли зачислены на офицерские спецкурсы в Форт-Силле, Оклахома, так что в начале августа нам придется на три месяца переехать туда. Билл называет это «особым назначением» и очень радуется. Я знаю, нельзя быть такой эгоисткой, но как раз сейчас, когда мне стало куда лучше, я совершенно не хочу собираться и опять куда-то ехать. Мне говорили, что Оклахома сплошь равнинная, некрасивая и чудовищно жаркая.

— Может, Билли, Сисси и нам с Люсией лучше остаться здесь? — предложила я Биллу. — Тебе и Уолли будет проще найти жилье на двоих. А по выходным вы сможете нас навещать.

Билл, казалось, был поражен и разочарован моим предложением. Насчет таких вещей взгляды у него среднезападные, крайне обывательские. Боюсь, мамà и тут была права.

— Ни в коем случае, — ответил он, — мы теперь семья, Мари-Бланш. Нам надо держаться вместе. Я вас с Билли здесь одних не оставлю. Да и Уолли вряд ли захочет оставить Люсию. Не забывай, они только что поженились.

— Так ведь всего на три месяца, Билл. Вам незачем о нас тревожиться. Мы будем не одни, а друг с дружкой. И мама с удовольствием приедет, побудет с нами.

— Ты не хочешь ехать со мной, лапочка? — спросил Билл, явно обиженный.

— Конечно, хочу. Просто подумала, так будет лучше.

— Лучше всего, когда мы все вместе. Я не оставлю своего сына на три месяца.

Вот в чем дело, ну да, как я и подозревала. Билл вряд ли бы стал возражать на время расстаться со мной. Но не хотел расставаться с любимым сыном.

4

— Что вы чувствовали, мадам Фергюс? — спрашивает доктор Шамо. — Когда ваш муж и ваша мать завладели вашим сыном.

— Разве мы уже не говорили об этом, доктор?

— Да, мы затрагивали данную тему, но что вы чувствовали в этом конкретном случае?

— Я же говорила, мне было все равно.

— Правда? Что-то не верится.

— Я говорила, мне не нравилось быть матерью, так почему бы не передать эту обязанность кому-то другому?

— И вам совсем не было обидно, что вас отодвинули в сторону?

— Разве только чуть-чуть, но, по правде говоря, во мне преобладала лень, а не обида. Ведь и мамà, и Билл, каждый по-своему, прекрасно заботились о Билли. И мне не приходилось этим заниматься.

— Вы не испытывали хотя бы легкого чувства вины, что им пришлось отобрать у вас ребенка, так как вас роль матери не интересовала?

— Ваш вопрос, по всей видимости, предполагает, что я должна была испытывать чувство вины… Верно, после несчастья с Билли я чувствовала себя виноватой, что была плохой матерью.

— К что вы чувствуете сейчас, глядя на фотографии сына, мадам Фергюс? — спрашивает доктор Шамо.

— Я не видела их почти двадцать лет. Одна фотография Билли висела у нас в гостиной, но альбомы Билл убрал. Мы оба были не в силах смотреть на них.

— Да, вы говорили. И что же вы чувствуете, увидев их снова?

— Ничего.

— Правда?

— Да. Я ничего не чувствую.

— Можете дать мне определение вашего «ничего»?

Я смеюсь.

— Только психиатр задает подобные вопросы. Я и не знала, что могут быть разные определения «ничего».

— Скажем так: есть разные интерпретации. Можете описать мне ваше ощущение «ничего»?

— Вот здесь Билли пять месяцев. Мой почерк. Почти все снимки подписаны моей рукой. Билл придумал для меня такое занятие, чтобы я хоть что-то делала. О, спасибо, дорогой, как весело подписывать снимки в альбомах! С удовольствием, когда начинать? Билли с Нади. Билли с Биллом. Билли с мамà. Билли с Сисси. Уолли Уэйкем играет с Билли. Билли в Форт-Силле. Билли веселый. Билли принимает солнечную ванну… Фотографий десятки. Сотни. Глядя на них, я не чувствую ничего. Чувствую себя мертвой.

— Это не «ничего», — говорит доктор.

— Разве? Может ли быть большее «ничего», чем смерть?

— В каком смысле вы чувствуете себя мертвой?

— Эта женщина мертва. — Я щелкаю по фотографии, где я с Билли. — Она умерла вместе с этим маленьким мальчиком.

— Ваш сынок был прелестным ребенком и очень даже живым, когда были сделаны эти фотографии. И вы тоже. И вы до сих пор живы.

— Откуда вы знаете?

— Я очень сочувствую вам, мадам. Но факт смерти вашего сына не стирает его короткую жизнь, счастье, какое он испытывал, любовь, какую он давал и получал. Не стирает вашу любовь к нему, она не перестает. Не стирает и ваше собственное существование на земле, оно продолжается.

— Нет, стирает. Все стирает. Вы же не знаете, ничего не знаете, правда, доктор?

— Насколько я вижу по датам фотографий в этом альбоме, после того как была сделана последняя из них, вашему сыну предстояло прожить еще три или четыре года. Вы никак не могли знать, что с ним случится. Конкретно в это время он был счастливым ребенком, любимым своими родителями. И вы сами выглядите вполне счастливой. Так скажите мне, что вы чувствовали тогда? Вы должны помнить, да, мадам?

— Нет, я не помню. Ничего не помню. Говорила же, я ничего не чувствую.

— Не чувствуя «ничего», когда смотрите на эти фотографии, вы отрицаете само существование вашего сына, отрицаете его короткую жизнь на свете, отрицаете вашу память о нем, вашу любовь к нему и его любовь к вам. И, разумеется, отрицая его жизнь, вы отрицаете его смерть.

— Вот именно. Сколько раз я должна вам объяснять, доктор? Если Билли не существовал, то не мог и умереть. И если я ничего не чувствую, мне не так больно.

— Но он существовал, мадам. И умер. И вам больно. Скажите мне, вы плакали над своим сыном?

— Конечно. Я была в истерике, им пришлось колоть мне успокоительное, на похоронах и несколько дней потом. И периодически позднее.

— Истерика и оплакивание не одно и то же, мадам, — говорит доктор. — Вы плакали просто от печали и горя о смерти вашего ребенка?

— He помню. Я была под успокоительным. Не хочу больше говорить об этом.

— Хорошо, мадам Фергюс, не хотите — не надо.

5

Кончилось тем, что мы дважды переезжали в Форт-Силл на три месяца — летом 1942-го и 1943-го, — Билл проходил разного рода подготовку в тамошней школе полевой артиллерии. Армия пока не отправляла его воевать, хотя ему ужасно хотелось. В конечном счете на фронт его так и не послали. Думаю, сочли, что он староват для боевого крещения. Хватало парней помоложе, чтобы послать их на смерть, и Билл остался в тылу, занимался непыльной административной работенкой.

В конце 1945-го его назначили командиром одной из первых американских восстановительных баз в Японии, а мы с Билли переехали к мамà, в их с папà нью-йоркскую квартиру. Мамà полностью взяла на себя роль «мамы» Билли, какую прежде выполнял Билл, и я опять могла бывать в обществе, ходить куда-нибудь по вечерам, даже встречаться с другими мужчинами, к чему мамà меня поощряла. Я начала встречаться с молодым банкиром, по имени Эван Кроуфорд, отпрыском богатого семейства из коннектикутского Гринуича. Мамà была в восторге. Хотела, чтобы я развелась с Биллом. Мы не планировали заводить еще детей, и она сказала, что теперь самое время закончить этот брак, с минимальным ущербом. Посоветовала мне подать на развод немедля, пока Билл в Японии и все можно провернуть еще до его возвращения.

— Этот деревенский мужик никогда не обеспечит тебе ту жизнь, которой ты желаешь, Мари-Бланш, — сказала мамà, — которая тебе нужна. Надеюсь, теперь-то ты понимаешь. Надо было слушать меня, прежде чем выскакивать замуж. Но пока что не слишком поздно. Ты все еще молода и привлекательна. Я оставила твоего отца, когда была все еще молода, потому что знала, он не обеспечит мне такую жизнь, как я хочу. И потому, что не любила его. В этих вещах иной раз необходима жестокость, иной раз просто надо уйти. Твоему мужу тридцать шесть, у него нет ни работы, ни профессии, к которой можно вернуться после демобилизации. Что он намерен делать? Снова продавать страховки и стать стареющей звездой поло? Такой жизни ты хочешь для себя и для сына? Паразитировать на обочине порядочного общества, зависеть от щедрости богатых друзей, надеяться, что кто-нибудь из них поможет твоему мужу войти в бизнес? Ты хочешь иметь такого мужа? Леандер наймет тебе лучшего чикагского адвоката по разводам. Мы подадим прошение об опеке над Билли, мы с Леандером можем даже усыновить его.

— Но я люблю мужа, — вяло запротестовала я. — И он любит Билли. Билл никогда не позволит вам усыновить своего сына.

— А у него и спрашивать не станут, — сказала мамà. — Ни один суд, ни один судья в Чикаго не откажет Маккормику. И если ты так любишь мужа, то зачем встречаешься с молодым Кроуфордом? Двух месяцев не прошло, как твой деревенщина покинул страну, а у тебя уже новый кавалер. Это кое о чем говорит, Мари-Бланш.

— Я просто извелась от скуки, мамà. И хочу немного развлечься.

— Ты вот думаешь, тебе сейчас скучно, а то ли еще будет в этом браке через десять лет! Только к тому времени ты потеряешь молодость и красоту, и никто на тебя уже не позарится.

— Вы нашли Леандера, когда вам было за тридцать, мамà, — заметила я.

— Леандер и я — совсем другое дело.

Нет нужды говорить, что я опять не вняла совету мамà. Не развелась с Биллом. Проведя год в Японии, он вернулся домой, и мы перебрались в фермерский дом, который арендовали в Либертивилле, штат Иллинойс. Он купил для Билли пони с тележкой и несколько тренированных для поло пони себе. И, как и предсказывала мамà, снова стал страховым агентом, а по выходным играл в поло. Мамà ненавидела меня за то, что я забрала у нее Билли. Думаю, он был одной из главных причин, по которым она хотела, чтобы я оставила Билла; помимо того, что считала его деревенским мужиком, она искренне верила, что, если мы разведемся, они с Леандером смогут усыновить Билли и, таким образом, забрать его у нас обоих. Я ведь в самом деле не хотела быть матерью, точно так же как мамà в моем возрасте.

— Мари-Бланш, — сказала мне мамà однажды, уже после смерти Билли, — ты когда-нибудь думала о том, что если бы вняла тогда моему совету и развелась, твой сын был бы жив?

6

Июль 1947 года, воскресенье, жаркий летний день на Среднем Западе, как будто бы самый обычный, но нет… он будет непохож на все прочие воскресные дни нашей жизни, навсегда все изменит. Из Лейк-Фореста приехала в гости Люсия с четырехлетней дочкой Кейти. Для Кейти и Билли Билл запряг пони в тележку. Билли нет еще и семи, но он уже опытный возница, и Билл разрешает им покататься, пока сам чем-то занят возле сарая. Когда они накатаются, Билли заведет тележку в сарай, как его учили, а Билл распряжет пони, напоит и отведет в денник.

— Сегодня вечером мы идем в ресторан, ребятки, — говорит Билл Билли и Кейти. — Так что не задерживайтесь. — Немного погодя он тоже возвращается в дом принять душ.

Люсия и я сидим в гостиной, пьем коктейль и дружески разговариваем о всяких пустяках. Через некоторое время Кейти входит в дом, одна.

— Привет, дорогая, — говорит дочке Люсия, — хорошо покатались?

— Да, мамочка, — отвечает Кейти и проходит мимо нее, словно в трансе. Останавливается передо мной, но в глаза не смотрит. — Билли заставил пони бежать по-настоящему быстро.

— Замечательно. А где Билли, солнышко? — спрашиваю я.

На лице у Кейти по-прежнему пустое выражение, словно она не слышала вопроса. Вот тогда я ощущаю первую волну страха, поднимающуюся внутри, бегущую по рукам, цепенящую лицо.

— Кейти? Солнышко? Где Билли?

Только теперь она смотрит на меня, мой встревоженный голос пугает ее, разбивает транс.

— Билли поранился, — странно спокойным голосом говорит Кейти.

— Где он, солнышко? — спрашивает Люсия, вставая.

— За сараем.

Я бегу в спальню, зову Билла, который еще в душе.

— Что случилось? — откликается он.

— Билли! Билли поранился! Скорее!

Я уже на полпути на улицу, когда Билл выбегает из ванной, мокрый, надевает трусы.

— Где он?

— За сараем! Скорее, Билл!

Первой к Билли прибежала Люсия, следом я, потом Билл, в одних трусах. Мой малыш лежит на земле, навзничь. Я слишком перепугана и в истерике, чтобы понять случившееся. Трактор работает, упершись задом в забор в пятнадцати ярдах от того места, где лежит Билли. Дроссельная заслонка распахнута, мотор оглушительно воет, шины дымятся, зарываясь в землю. Каким-то образом трактор без водителя, обычно стоящий в сарае, переехал Билли; на его груди заметны следы колес, голова с одной стороны в крови. Но Билли в сознании. Билл подхватывает его на руки, чтобы отнести в дом.

— Папà, мне очень больно. — Билли плачет.

Билл говорит:

— He плачь, Билли.

И Билли умолкает, больше не плачет.

Билл несет Билли в дом, кладет на нашу кровать. Люсия звонит в больницу. От меня толку чуть, я в истерике, кричу и плачу, не могу остановиться. В конце концов Билл просит Люсию вывести меня из комнаты.

— Дай ей выпить, — говорит он. — Может, это ее успокоит.

Через десять минут приезжает врач. Я никогда раньше его не видела, но знаю: его зовут доктор Эдвардс. Правая рука у Билли сломана, и с помощью Билла доктор накладывает на нее лубки. Билли говорит, что не хочет, чтобы его несли на руках, это очень больно, и доктор вызывает скорую. Больница недалеко, и машина прибывает уже через несколько минут. С помощью двух рюмок спиртного и сделанного доктором укола морфина я пришла в чувство, и мы с Биллом садимся в скорую, рядом с носилками Билли.

— Расскажи, сынок, что случилось, — спрашивает Биллу Билли, когда скорая везет нас в больницу «Конделл мемориал». — Как трактор переехал тебя?

— Мы с Кейти играли на тракторе, папа. Пожалуйста, не ругай меня.

— Нет-нет, сынок.

— Мы играли на тракторе, папа, и Кейти забралась внутрь и нажала на кнопку. Он быстро поехал задним ходом, я побежал, хотел увернуться, папа, но он все время ехал следом. Будто гнался за мной, папа.

В больнице Билли положили в кислородную палатку. Билли говорит, что хочет попить, и просит у сиделки глоточек имбирного пива. Она приносит, а он говорит:

— Большое спасибо. — Вот что он говорит сиделке: — Большое вам спасибо.

Мой вежливый малыш. И повторяет, снова и снова, словно бы с удивлением:

— Ой, как же больно.

Временами он ненадолго засыпает и вновь резко просыпается, будто от сновидения, кричит:

— Беги, Кейти, беги за помощью! — Потом зовет Кейти и Джеффри, просит поиграть с ним. Последнее, что делает Билли, самое последнее, что делает мой малыш в своей жизни на этой земле, — погоняет пони, велит ему идти быстрее. Потом дыхание останавливается, и линия пульса на мониторе становится ровной.

Дежурный врач и сестра вбегают в палату, но оживить Билли невозможно, потому что грудь у него раздавлена. Доктор отключает монитор.

— Мне очень жаль, — говорит он. — Мы ничего больше не могли сделать для вашего сына. Оставим вас наедине с ним. Оставайтесь сколько угодно.

Я оцепенела, от морфина я ничего не чувствую. Не плачу. Все это будто сон, дурной сон, от которого я проснусь и все опять будет хорошо.

— Пеппи увез Билли прямо в рай, — шепчет Билл.

7

Про следующие два дня я мало что помню. Помню, всю первую ночь после смерти Билли мы не спали. Приехал Уолли, и они с Люсией оставались с нами, наши соседи Гранты тоже приходили и уходили. Мы ничего не ели, только пили то кофе, то спиртное. Морфин перестал действовать, вернулась истерика, так что в конце концов пришлось вызвать доктора Эдвардса, и он опять вколол мне успокоительное.

Мы с Биллом уже начали ссориться — под поверхностью уже забурлили упреки, обвинения, вина, они будут преследовать нас всю оставшуюся жизнь и в итоге убьют нас обоих. Я раскаивалась, что не была хорошей матерью, и решила завести еще детей. Теперь мне хотелось детей, будто они каким-то образом заменят Билли, как-то заполнят брешь в наших жизнях, пробитую его смертью. В свою очередь Билл изводил себя, ведь он старался быть Билли и матерью, и отцом, а в результате потерял сына. Хотя втайне Билл винил меня в безответственном легкомыслии, он считал себя полностью в ответе за смерть Билли — как, не таясь, считала и я. Мы всего лишь арендовали ферму, и на тракторе ездил только наемный работник владельца. Тем не менее Билл должен был заметить, что ключ оставлен в зажигании, причем в позиции «ПУСК», так что, нажав на стартовую кнопку, четырехлетний ребенок мог запустить мотор. Почему Билл оставил детей играть одних за сараем? Той ночью укол морфина вырубил меня прежде, чем я успела спьяну крикнуть мужу: «Ты убил Билли!», но эта фраза станет вечным рефреном в нашем доме на долгие годы.

Нам бы следовало расстаться, разойтись подобру-поздорову, попробовать начать сначала, каждому по отдельности. Но мне думается, оставшись вместе, взваливая друг на друга вину, мы как бы приносили покаяние за то, что допустили смерть Билли. Вдобавок нам казалось, что мы каким-то образом сумеем все исправить, сумеем упразднить эту ужасную, чудовищную ошибку, если родим других детей.

В то утро из Огайо приехала сестра Билла, Хортенс. Они были очень близки, и Билл сразу притулился к ней.

— Сестренка, все в мире для меня уничтожено, — сказал он и заплакал.

Хортенс что-то сготовила, заставила нас поесть, разговаривала с нами, и стало чуть полегче, особенно для Билла, его бремя полегчало, ведь рядом была любимая старшая сестра, приглядывала за ним. До меня тогда было вообще не достучаться, я погрязла в морфине, который вкупе с алкоголем и снотворным помог мне продержаться ближайшие несколько дней.

Во вторник, около 4.30 дня, тело Билли привезли домой. Машину встречала Хортенс, потому что меня Билл на время увез, зная, что я снова впаду в истерику. Гроб поставили в гостиной, а всю мебель, кроме дивана и письменного стола, вынесли в подвал, освободили место также и для цветов, которые постоянно доставляли. Их заказала Хортенс. Там было два букета высоких белых дельфиниумов с голубой каемочкой на лепестках, один положили в головах, другой — в ногах гроба. А еще корзина белых цветов, которую Хортене поставила от имени отца Билла, и букет прелестных розовых роз и синих васильков, который она положила в гроб. Мамà прислала красивый покров из белых гвоздик и белого качима на зеленой подложке, он покрывал гроб сверху и с боков. Либби Свифт прислала пышный венок из гардений. В столовой тоже сплошь цветы. Никогда я не видела столько. Вот их сквозь туман наркотика и алкоголя я помню лучше всего — все эти цветы… столько цветов в доме… Никогда не видела их так много.

Билл всю ночь сидел подле Билли, курил, иногда прихлебывал то скотч, то кофе. Перед рассветом он попросил свою сестру посидеть с Билли, хотел прогуляться, но не мог оставить сына одного в смерти. Я по-прежнему лежала в постели, одурманенная, от меня не было никакого толку, в первую очередь мужу и мертвому сыну.

Позднее утром дня похорон из Нью-Йорка приехали мамà и Леандер. Я не знала, смогу ли встретиться лицом к лицу с мамà, с ее безмолвным обвинением, ведь она наверняка винила Билла и меня. К тому времени я уже встала, но едва увидела Билли в гробу, среди цветов, стольких цветов, как немедля вновь впала в истерику. Проснись, Билли, на самом деле ничего не случилось. Все это просто дурной сон. Вставай, сынок. Пойди поиграй с друзьями. На самом деле ничего не случилось.

Мамà, тоже убитая горем, держала себя в руках, как всегда, и все ей симпатизировали. Она приготовила мне ванну, постаралась привести меня в чувство. В конце концов доктор дал мне еще снотворного, что мало-мальски меня успокоило.

Билл договорился с методистским пастором в Либертивилле, чтобы тот провел заупокойную службу у нас в доме. Пастор оказался человеком молодым и скромным, служба была очень короткая. Наша семья — Билл, я, мамà и папà — сидела на кровати в спальне. Сидячих мест для всех не хватило, люди стояли повсюду — на кухне, в столовой, на передней террасе. Я даже не помню всех, кто пришел. Тот день был самый жаркий в году, 98 градусов по Фаренгейту в тени, и запах цветов в доме одурманивал.

Потом мы под полицейским эскортом поехали на кладбище в Лейк-Форест. Это очень красивое место, на высоком, крутом берегу озера Мичиган, с огромными старыми кленами, дубами и вязами, безупречно ухоженное. Только мы с Биллом да Хортенс подошли к могиле. Остальные держались поодаль, а мамà и папà остались в машине. Даже мамà в конце концов не выдержала тяжкого бремени горя.

Хортенс крепко обнимала меня за талию, чтобы я не рухнула. Молодой методистский пастор произнес несколько слов, бессмысленных для меня в моем наркотическом ступоре, и гроб опустили в землю. Леандер только что купил для нас этот участок, с местами для Билла и для меня по обе стороны Билли. На протяжении следующих двадцати лет я часто думала, что нам бы следовало сразу лечь в эти могилы, избежать боли, которая навалится на всех нас. Билл стал на колени, набрал горсть земли и бросил на гроб своего сына.

Сен-Тропе

Июль 1955 г

1

Не прошло и двух месяцев после смерти Билли, как я опять забеременела, Леандрой (малодушно названной так в честь папà, в надежде, что нам достанется часть денег Маккормиков). Она родилась 30 июля 1948 года, накануне сорокадевятилетия мамà. Я думала, что обрадуюсь рождению дочери, однако младенец унаследовал не в меру крупную голову отца мамà, отчего роды оказались трудными и болезненными. Знаю, матери не должны обижаться на детей, но я обиделась. В самом деле, голова у Леандры была очень большая, мы даже провели обследование на синдром Дауна, и, слава Богу, результат оказался отрицательный. Поскольку же с такой головищей она не была красивым ребенком, а наша семья всегда отличалась тщеславием, я бы солгала, если бы сказала, что питала к ней огромную материнскую любовь. Вообще-то в глубине души дочь меня разочаровала, ведь я мечтала, что она будет маленькая и миловидная. Да, хорошей матерью я и на сей раз не стала, несмотря на обещание, которое дала после смерти Билли.

Нам с Биллом все-таки хотелось мальчика, и меньше чем через год после рождения Леандры я забеременела Джимми. Не знаю, чего в точности мы ожидали, решив снова завести детей. Думаю, в глубине души мы оба искренне верили, что повторим Билли, воссоздадим его, вернем к жизни в лице другого ребенка. Но что говорить, как бы нам ни хотелось, жизнь и смерть таким образом, разумеется, не работают. Джимми оказался более трудным ребенком, чем Билли, более капризным и раздражительным; он чаще плакал, был менее веселым и более робким, чем Билли. Хотя мы никогда об этом не говорили, Билл, по-моему, втайне был разочарован, что Джимми не слишком похож на Билли; он очень любил Билли и невольно сравнивал нового сына с умершим. Удивительно, как много места умершие продолжают занимать в сердцах живых. Да, хотя мы никогда об этом не говорили, сказать по правде — а в конце жизни иначе нельзя, — втайне мы оба были разочарованы в своих заместительных детях. Идея с самого начала никуда не годилась.

Своего французского отца, настоящего отца, я никогда больше не видела. Стыдно признаться, но после войны я совершенно потеряла с ним связь. Я была замужем, родила Билли и потеряла его, через год родила Леандру и во Францию уже не вернулась, мы с папà даже переписываться перестали. Опухший и желтый от цирроза печени, он вскоре после рождения Джимми, весной 1950-го, допился до смерти. Ему было всего пятьдесят два, и своих внуков он так и не увидел. На похороны я не ездила.

Мамà и папà Леандер после смерти Билли вернулись во Францию. Купили квартиру в Париже на острове Сен-Луи и сельский рыбацкий дом в Сен-Тропе. Со времени их договоренности минуло много лет, они на свой лад любили друг друга и были очень счастливы. Для них это хорошие годы.

Сейчас лето 1955-го, и мы с Биллом вместе с детьми впервые приехали во Францию. Несколькими неделями раньше я выписалась из флоридской клиники, где лечилась от алкоголизма, и с тех пор не пила.

На «Андреа Дориа» мы приплыли в Геную, где на пристани нас встретили мамà и папà, на «роллс-ройсе». Все вместе мы отправились в Сен-Тропе. Билл никогда раньше не бывал во Франции, и я очень волновалась во время путешествия, как всегда перед встречей с мамà, — на сей раз даже больше, ведь мы будем у нее дома, полностью в ее власти.

Сен-Тропе — прелестная рыбацкая деревушка, которую совсем недавно открыла для себя группа художников, а также кое-кто из богемных богачей вроде папà Леандера и мамà. Этим летом режиссер Роже Вадим снимает здесь фильм «И Бог создал женщину» с красивой молодой актрисой Брижит Бардо в главной роли. Родители Брижит живут в этой деревне, и мамà подружилась с ними и с самой девушкой. Девушка весьма необузданная, но очень милая. Как-то раз она даже сидела с Джимми и Леандрой, когда в съемках случился перерыв, а мамà хотела съездить со взрослыми в Тулон за покупками.

За восемь лет, минувшие с тех пор, как они с папà купили этот дом, мамà стала поистине королевой Сен-Тропе. Летом 1947-го, когда они впервые приехали сюда, деревня еще не совсем оправилась от травм войны. Сначала ее оккупировали ближайшие соседи, итальянцы, этакая семейная оккупация, что ли, ведь многие из здешних рыбаков были по происхождению итальянцами, говорили по-итальянски и даже имели родственников среди солдат Муссолини. Но в 1943 году, после капитуляции Италии, в ее оккупационные зоны вошли немцы, которые вели себя куда более авторитарно. В августе 1944-го, во время освобождения, союзники, чтобы выгнать немцев, бомбили Сен-Тропе и сильно разрушили старый порт. Поскольку же мамà и Леандер располагают финансовыми средствами, они сумели помочь некоторым семьям в деревне вернуть средства существования, утраченные в тяжелые годы опустошения. Особое внимание мамà проявляла к детям, для которых создавала и спонсировала различные образовательные программы и программы финансовой помощи.

Мне, ее дочери, любопытно видеть, с какой нежностью мамà относится к деревенским ребятишкам Сен-Тропе. Она постоянно их опекает, сажает к себе на колени, обнимает и целует, угощает конфетами и пирожными. И разумеется, они тоже платят ей любовью, им нравится ее внимание. А какому ребенку не понравилось бы? Какой ребенок не любит ласку? Мамà почти не прикасалась ко мне, когда я была маленькая, никогда не пыталась приласкать Джимми или Леандру, которые ее побаиваются. Один только Билли полностью владел сердцем и любовью мамà.

Она более-менее удочерила одну из деревенских девчушек, Франсуазу, ее семья живет по соседству, а отец служит в торговом флоте. Мамà явно обожает девочку, которая куда больше времени проводит в ее и папà доме, чем в своем собственном. Леандер говорит по-французски не ахти как хорошо и вечно коверкает имя «Франсуаза», так что в качестве семейной шутки мы все теперь зовем ее Фрамбуазой (от французского «малина»).

В последующие годы мамà займется образованием Фрамбуазы, будет оплачивать ее обучение в хороших лицеях и в университете, брать ее с собой в путешествия по всему миру. Родители Фрамбуазы просто отдадут свою дочь под опеку мамà, благодарные, что мадам Маккормик принимает такое участие в их дочке и обеспечивает ей возможности, каких они со своими ограниченными средствами предоставить ей не могут. Фрамбуаза станет не просто компаньонкой мамà, но ее единственной «настоящей» дочерью: дочерью, какой у нее никогда не было, как она скажет моему сыну Джимми за ланчем в Париже через несколько лет после моей смерти. «Такой дочери у меня никогда не было, — с улыбкой скажет мамà, глядя Джимми прямо в глаза и похлопывая Фрамбуазу по руке. — Она моя единственная настоящая дочь». Подумать только, сказать такое сыну своей покойной биологической дочери! До какой же степени я разочаровала мамà, что еще до моей смерти ей пришлось заменить меня чужой дочерью.

Дядя Пьер и его жена тетя Жанна тоже проводят нынешнее лето в своем доме в Сен-Тропе. Последний раз я видела дядю Пьера больше двадцати лет назад, задолго до отъезда в Чикаго в 1937-м. Так чудесно — вновь встретиться с ним. Мне тридцать пять, но в обществе дяди Пьера я по-прежнему чувствую себя маленькой девочкой; я по-прежнему люблю сидеть у него на коленях и слушать его истории. Вместе с тем дядя Пьер был и остается записным дамским угодником, и должна признать, что сидеть у него на коленях сейчас ощущается несколько иначе, чем в детстве. Хотя мамà и дядя Пьер больше четверти века в разводе, она странным образом по-прежнему ревнует его ко мне, по-прежнему соперничает, хотя самой уже за пятьдесят и обычно она только посмеивается над легендарными романтическими приключениями дяди Пьера с другими, как правило, много более молодыми женщинами.

— Я развелась с вами, Пьер, — добродушно говорит мамà, когда они однажды рука об руку прогуливаются по улицам деревушки и Пьер невольно строит глазки хорошеньким девушкам, — потому что знала, вы не сможете хранить мне верность. А я слишком нарциссична, чтобы делить своих мужчин с другими женщинами. Вот почему мы с Леандером так счастливы вместе.

Дядя Пьер смеется и отвечает тем же нежным тоном старых любовников, которые давно стали друзьями и не имеют причин хранить секреты:

— Как вам известно, дорогая Рене, я вас обожал и обожаю по сей день. Но мне нужны женщины, чтобы жить, как другим нужен воздух, чтобы дышать. Во всяком случае, после того как ваш дядя Габриель сослал меня тогда в Южную Америку, стало ясно, что о верности не может быть и речи, с обеих сторон.

— Да, у Габриеля был огромный талант разрушать мои связи с другими мужчинами, — отвечает мамà. — И с его точки зрения Леандер тоже был для меня прекрасным выбором.

В конечном счете то лето в Сен-Тропе прошло замечательно… во всяком случае, если не считать самого конца. Я не пила, почти каждый день мы ходили на пляж, я с удовольствием загорала, а дети плавали в чистом, невероятно синем Средиземном море и играли в песке. Но больше мы туда не вернемся, потому что Биллу там не понравилось. Он любил ходить с папà на ponche — то есть на мыс — прямо напротив дома мамà и Леандера, куда подплывали рыбаки со своим уловом, но его раздражало, что он толком не может с ними общаться. И ему быстро надоели безделье и бесконечные светские мероприятия, которые устраивала мамà. Билл, по сути, был парнем из рабочего класса, «мужиком», как по-прежнему именовала его мамà, и среди богатых и привилегированных чувствовал себя неуютно. В поло он уже почти не играл, разве что изредка на случайных матчах, по уик-эндам в клубе «Онвенция», так что те дни, когда его окружал романтический ореол спортивной звезды, а его фото постоянно мелькало на спортивных и светских страницах чикагских газет, канули в Лету. С помощью своего богатого друга Джима Симпсона (который позднее стал моим любовником) Билл открыл салон по продаже «фордов» в Скоуки, Иллинойс, — назывался он «Фергюс Форд», — который, что и говорить, не обеспечивал ему широких возможностей вести на коктейлях беседу с богачами из сен-тропезского круга мамà. Да, мамà никогда не привечала Билла у себя в доме и даже не пыталась скрывать свою антипатию к нему.

2

— Я еду в Марзак, — объявила я Биллу однажды утром под конец нашего пребывания в Сен-Тропе. — Я говорила с дядей Пьером, и он связался со своим управляющим, чтобы тот меня принял. Поеду поездом и пробуду там всего два-три дня. Я жила там ребенком и просто хочу увидеть его еще раз. Кто знает, вернемся ли мы во Францию.

— Ты что же, бросишь меня здесь одного с твоей матерью? — сказал Билл.

— Будешь заниматься детьми.

— Не хочешь, чтобы мы поехали с тобой?

— Нет, мне нужно поехать одной, — объяснила я. — Там есть памятные места, которые я хочу навестить в одиночку. Понимаешь, дорогой?

— Будешь пить? — спросил Билл. — Поэтому хочешь поехать одна?

Дополнительная тягота алкоголизма — когда ты бросаешь пить, вся семья, в том числе и ты, ждет, что ты неизбежно снова возьмешься за старое.

— Нет, я не пью уже два месяца. Я же сказала тебе, Билл, с этим покончено, раз и навсегда.

Я уже знала, что это ложь, что я, вероятно, начну пить, просто чтобы отпраздновать. Как же мы, алкоголики, обожаем ненароком сбежать от надсмотрщиков. Но я дала Биллу всегдашние обещания, которые, как мы оба знали, будут нарушены. Я не хотела, чтобы он ехал со мной в Марзак. Это мое место, мое детство, мой замок. Он бы ничего не понял. Билл хороший человек, но ему недостает фантазии. Возможно, в глубине души он даже испытал облегчение, что не поедет со мной. Быть надсмотрщиком так же утомительно, как и поднадзорным.

На вокзале Лез-Эзи я взяла такси. В ожидании моего приезда управляющий Ролан открыл ворота замка и встретил меня во дворе.

— Вы найдете замок очень изменившимся, мадемуазель Мари-Бланш. — Большим, средневекового вида ключом он отпер массивную парадную дверь. — Господин граф много работал, продавая дома в Париже, а все деньги вкладывал в здешний ремонт и старался помогать здешним фермерам-арендаторам, которые по-прежнему живут на его земле. Он столько работал, что почти не имел времени приехать домой и побыть с нами. Скоро вы сами увидите, что он здесь сделал, пока вас не было… Если вам что-нибудь понадобится, мадемуазель Мари-Бланш, то я и Жозетта, моя жена, живем рядом, в коттедже. Раньше это были конюшни, их перестроили в жилые помещения.

— А что случилось с лошадьми? — спросила я.

Ролан слегка развел руками.

— Лошадей нет уже довольно давно, мадемуазель. Их продали еще до перестройки конюшен. Слишком дорого они обходились господину графу. Как и большой штат прислуги. Особенно теперь, когда он и госпожа графиня редко здесь бывают. Многие помещения замка стоят на замке, мебель прикрыта. Но мы приготовили вам вашу старую комнату. Я отнесу туда ваш чемодан… Жозетта также оставила вам ужин на кухне, приготовила рагу, оно в духовке. Надеюсь, этого достаточно, мадемуазель Мари-Бланш. Если вам что-нибудь понадобится в деревне, пожалуйста, скажите утром.

— Ролан, вы говорите так, будто знаете меня. Мы с вами знакомы?

— Я сын прежнего шофера господина графа, вы ведь знали Жозефа. Когда вы были маленькая, я работал в полях и в садах, мадемуазель Мари-Бланш. Но вам необязательно помнить меня.

— О-о, конечно, я вас помню, Ролан. Мы ведь были друзьями, да? Простите, я вас не узнала. Столько времени прошло. И я была не вполне здорова.

Ролан мягко улыбнулся:

— Да, мы были друзьями, как хозяйка и слуга.

— А ваш отец, Ролан?

— Умер несколько лет назад, мадемуазель.

— Я прекрасно помню Жозефа. Замечательный был человек и относился ко мне очень по-доброму.

— Спасибо, мадемуазель Мари-Бланш, — сказал Ролан с легким поклоном. — Он тоже вас любил.

Ролан отнес мой чемодан наверх и удалился. Вечереет, я брожу по замку, стараюсь сориентироваться. Ролан сказал правду: с 1930-х годов все кардинально перестроили, заново декорировали и модернизировали. Большая гостиная на первом этаже закрыта, мебель закутана простынями, но малый салон, где семья собиралась до и после трапез, открыт. Все теперь по-другому и одновременно по-прежнему, точно так же, как разные периоды нашей жизни и близки, и далеки одновременно. И шагая по безмолвным комнатам замка, я уже ощущаю призрак своего детства. Когда я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, каменные ступени, стертые за века ногами многих поколений, кажутся такими знакомыми, словно я только вчера проходила по ним. Я снова чувствую себя маленькой девочкой и пытаюсь вызвать давних друзей, духов и фей, но они молчат. После стольких лет я для них чужая. Мою старую комнату обновили, добавили умывальник и туалет. Я поднимаюсь на третий этаж, а затем по винтовой лестнице в башню, где мы играли детьми и откуда открывается вид на поля, сады, реку и деревню далеко внизу. Помню, как мы, девочки, воображали себя средневековыми девицами, которые ждут в башнях возвращения своих отважных рыцарей. Теперь все иначе и одновременно по-прежнему; голоса детства более не говорят со мной, и даже раскинувшиеся внизу окрестности, некогда так хорошо изученные, кажутся чужими, прямо-таки грозными. Вон там, на опушке леса, похоронена моя собачка Анри. Завтра отыщу ее могилку, которую пометила камнями. Глядя с башни в другую сторону, на деревню, я уже не воображаю себя принцессой и не думаю, что крестьяне мне завидуют. В самом деле, смехотворное чванство маленькой девочки, которой я когда-то была. Я прижимаюсь щекой к каменной стене башни, с облегчением чувствую, что она еще теплая от вечернего солнца, эти вековечные камни пережили сотни людских поколений и переживут еще сотни. Касаюсь стены губами. Как бы целую давнего возлюбленного, которого всей душой люблю до сих пор, со сладостно-горьким пониманием, что вернуться вспять невозможно, невозможно сообща начать все сначала.

— Откройте мне свои секреты, — шепчу я, — поговорите со мной, как раньше. Пожалуйста, верните меня вспять.

В этот миг я точно знаю, что никогда больше сюда не вернусь. И вдвойне рада, что приехала без Билла и без детей. Это мой мир, и я не желаю делить его ни с кем. Завтра я поищу могилу моей собачки Анри, и проверю, сумею ли найти пещеры первобытных людей, где мы играли детьми.

Я снимаю туфли и босиком спускаюсь по винтовой лестнице башни, мой детский шаг по-прежнему легок, будто я шла вот так еще вчера. Солнце село, догорающий серебряный свет вечера мягко струится в узкие стрельчатые окна. Замок безмолвен, как бывают только замки, голоса столетий улетучились, хотя в глубинах моей детской памяти я все еще слышу неумолчное тихое бормотание их душ, все еще чувствую на затылке холодное дыхание бдительного лучника-часового.

На кухне я нахожу в духовке Жозеттино рагу, свежий теплый багет на столике, горшочек местного фуа-гра, круг здешнего сыра с голубой плесенью, кувшинчик домашней уксусной приправы, блюдо свежего салата из сада. И бутылку «Сент-Эмильона». Я с жадной тоской смотрю на бутылку, беру ее в руки, любовно поглаживаю. Дядя Пьер явно забыл предупредить Ролана, чтобы он не искушал меня выпивкой. Если я выпью это вино, то обязательно разыщу еще одну бутылку в винном погребе и выпью ее тоже или вскрою шкаф с напитками, а утром Ролан и Жозетта найдут меня на полу — в полной отключке и в луже мочи.

Если бы я могла выпить только два бокала. Сколько раз мы с Биллом пытались — позволяли мне выпить два бокала вина или два коктейля? Безуспешно — стоит мне начать, я не могу остановиться, пока не отключусь. Но, может быть, на сей раз, думаю я, поднимая бутылку и любуясь глубоким насыщенным цветом вина за мутноватым стеклом, может быть, на сей раз мне удастся выпить только два бокала. Да, я же взрослая, мне тридцать пять, я могу выпить два бокала и оставить остальное на завтрашний ужин, как здравомыслящий взрослый человек. В конце концов я не пила почти три месяца. Только два бокала вина к ужину — совершенно обычное дело, во Франции все так делают. И, по-моему, Ролан и Жозетта могут обидеться, если я отвергну их любезность, эту прекрасную бутылку «Сент-Эмильона». Мне ведь совсем не хочется оскорблять их чувства, после всех хлопот — они отперли для меня дом, приготовили такой чудесный ужин. Да, раз в жизни я поступлю как взрослый человек, только два бокала вина к ужину — и на боковую, в моей давней комнате. Вот что мне нужно, чтобы чувствовать себя как надо.

3

Должно быть, полдень уже миновал, и я не помню, ела рагу вчера вечером или нет. Наверно, нет… Должно быть, Ролан и Жозетта уложили меня в постель, потому что проснулась я под одеялом в своей давней комнате. Одежда аккуратно сложена на стуле. Наверно, Жозетта все выстирала, высушила на утреннем солнце, отутюжила и положила здесь. На столике поднос с завтраком — круассан, масло, джем и кофе, который успел остыть. Должно быть, Жозетта пыталась разбудить меня… да, это я смутно помню. Я говорю «должно быть», потому что мои воспоминания об этой ночи, разумеется, лишь фрагментарны. Невзирая на ядовитое похмелье, одно из самых недооцененных удовольствий алкоголизма заключается в том, что заботиться о вас должны другие, тогда как вы проводите массу времени в бессознательном состоянии. А что самое замечательное — вы крайне редко помните свои ужасные поступки. Просто вдруг просыпаетесь в своей постели, а чистая, выстиранная одежда лежит рядом.

В конце концов я встаю. Меня немного шатает и поташнивает, но чувствую я себя не настолько омерзительно, как в конце многодневных запоев, когда я пила, отключалась, снова пила, снова отключалась… нелегкая жизнь для женщины, должна сказать. Однако этим утром я на удивление бодра. Да, может, я и вправду выпила всего два бокала. Одеваюсь, иду вниз. На кухне ни следа вчерашнего ужина, ни пустых бутылок, ни разбитых бокалов или тарелок. Выхожу на улицу, пересекаю двор и вижу Жозетту на коленках в огороде возле ее дома. Прелестная, буколическая французская сценка, чудесный летний день. Не стоило мне уезжать отсюда. При моем приближении Жозетта встает, глядя на меня тем обеспокоенным, озадаченным, слегка испуганным взглядом, к которому мы, алкоголики, с годами привыкаем.

— Доброе утро! — говорю я, старательно делая вид, будто ничего не случилось, будто не о чем беспокоиться. — Вы, наверно, Жозетта. А я Мари-Бланш. Очень рада познакомиться.

Жозетта вытирает руки о фартук.

— Здравствуйте, мадам, — отвечает она, пряча глаза.

— Очень мило, что вы вчера приготовили ужин.

Слегка растерянная улыбка мелькает на лице Жозетты, и я понимаю, что, конечно же, не притрагивалась к ее рагу.

— На здоровье, мадам, — говорит она, чуть-чуть пожав плечами.

— Боюсь, я выпила многовато вина, — признаю я.

— Да, мадам, — говорит Жозетта и опять улыбается робкой, едва заметной улыбкой.

— Надеюсь, я не доставила вам и Ролану слишком много хлопот. Спасибо, что уложили меня в постель. И выстирали одежду.

— Пожалуйста, мадам, — легонько кивнув, отвечает она.

— Если вы или Ролан будете говорить с графом, я бы предпочла, чтобы вы не упоминали о вчерашней ночи. Ну, что я пила вино… напилась. Это лишь встревожит мою семью.

Жозетта смотрит в сторону, не отвечает. Я догадываюсь, что Ролан уже говорил с дядей Пьером. Если так, то Билл или кто-нибудь другой… Боже упаси, мамà… скоро явится сюда спасать меня. Сколько раз такое случалось за долгие годы?

— Я прогуляюсь к реке, Жозетта. Знаете, когда я была ребенком, отец Ролана, Жозеф, всегда присматривал за мной, когда я играла в лесу, или посылал Ролана. А иногда кого-нибудь из арендаторов или их ребятишек. Или одного из рыцарей замка… герцога Альбера на огромном сивом жеребце Дантоне или кого-нибудь из рыцарей менее высокого ранга. Если выросли здесь, в деревне, Жозетта, ребенком вы, вероятно, встречали некоторых из воображаемых рыцарей? Я всегда знала, что мои защитники следуют за мной, даже замечала их время от времени, особенно рыцарей, конечно, ведь как они ни осторожничали, лязг кольчуги всегда их выдавал. Мне нравилось, что за мной присматривают, я чувствовала себя в безопасности. Знаете, Жозетта, мне очень нравилось жить здесь. Это было самое счастливое время в моей жизни. Так бы хотелось вернуться в те годы.

Жозетта смотрит на меня с испугом и удивлением.

— Да, мадам, — наконец говорит она, потупив взгляд. — Я скажу мужу, что вы пошли прогуляться.

— Спасибо, Жозетта. Большое спасибо.

Я выхожу за ворота замка, иду мимо старинных садов, чьи некогда фигурно подстриженные живые изгороди и вычищенные дорожки заросли, иду по аллее к старой голубятне, где мы играли детьми, сотни гнезд давно умолкли, воркования голубей не слышно, все выглядит смутно знакомым и одновременно чужим — мир глазами ребенка лишь отчасти похож на то, что мы видим взрослыми, на как бы искаженное отражение в зеркале. Я свернула на дорожку, бегущую возле сенного луга, а оттуда иду дальше по тропе, которая ведет к реке. Тропа проходит мимо старинного каменного сооружения, формой похожего на пчелиный улей, когда-то оно служило укрытием пастухам; где-то здесь неподалеку я похоронила свою собачку Анри, много лет назад. Могилу я пометила пирамидкой из камней, но сейчас не могу ее найти; наверно, за эти годы дети раскидали камни, или они ушли в землю, или их смыло половодьем, когда весной река порой разливается. Да какая разница. Я сажусь рядом с тем местом, где, как мне кажется, лежит Анри, прижимаю к земле ладонь, пытаюсь почувствовать его там, в глубине. Анри был замечательный песик и отличный компаньон.

Могилу Билли я со дня его похорон не навестила ни разу — не могла, не было сил, — а в тот день меня так накачали успокоительным и снотворным, что я ничего толком не помню. Невыносимо даже подумать, что мой ребенок лежит в земле, которая душит его своей тяжестью. Но с Анри все иначе, почему-то утешительно представлять себе, что его косточки по-прежнему там, где я его похоронила. Анри не пришлось покинуть Марзак. Не пришлось повзрослеть и переехать в Лондон или в Чикаго. Не пришлось начать пить и иметь детей. Не пришлось терять ребенка. Когда мы с Анри гуляли здесь вдвоем, я была маленькой девочкой, а не алкоголичкой, еще не родила и не потеряла сына. Как бы мне хотелось остаться здесь, быть похороненной рядом с Анри, остаться маленькой девочкой вроде моей воображаемой призрачной подружки Констанс, которой вовеки будет восемь лет. Может, Билли в конечном счете повезло.

Немного посидев с Анри и вспомнив наши общие приключения, я наконец встаю.

— Идем, Анри, — говорю я старому спутнику своего детства. И мы вместе проходим по каменному мостику над рекой, взбираемся на обрывистый берег. Я хочу посмотреть, смогу ли найти пещеры первобытных людей. Держу пари, что смогу, — все уже выглядит более знакомым, я начинаю воспринимать здешний мир глазами давней девочки.

Почти сразу же мы натыкаемся на узкую пещеру, которую я показывала дяде Габриелю, но туда я не захожу, потому что она хранит неприятные воспоминания последнего дня моего детства, дня, когда Констанс и остальные перестали говорить со мной. Дядя Габриель велел мне тогда оставить Анри в замке. Анри дядя Габриель не нравился, он всегда на него рычал. Мне следовало послушать Анри. Послушать моих воображаемых друзей. Но я не виновата, что поцеловала дядю Габриеля, ведь он меня заставил. Я не виновата, что выросла, что у меня начались месячные. Я этого не хотела. Мне по-прежнему хочется быть маленькой девочкой.

Следующая пещера расположена выше, вход почти полностью скрыт зарослями дикого винограда. Эта пещера — одна из больших, там мы играли летом, когда из Парижа приезжали мои друзья. Помню, как мы подзадоривали друг друга войти первым, и сейчас ощущаю тот же холодок страха, те же мурашки, бегущие по спине. Вдруг они все еще там, внутри, семья первобытных людей, — готовят еду, кормят младенцев, рисуют на стенах загадочные фигуры. Но мне не страшно. Со мной Анри, мой защитник. Пригнувшись, я пробираюсь внутрь. Темно, хоть глаз выколи. Мы с друзьями обычно брали с собой спички и зажигали костерки из веток и листьев у стены, где первобытные люди разводили свои костры. И притворялись, будто мы — они, каждый играл в этой семье свою роль. На сей раз я захватила с собой фонарик, достаю его из сумки, включаю, скольжу лучом по стене, по потолку, освещая животных, так что они словно бегут, я слышу топот коней, мамонтов, бизонов и горных козлов, скачущих наискось по стенам, вверх по потолку, вниз по стенам, будто они лишь терпеливо ждали, когда я приду и освобожу их.

А теперь надо отметить мое возвращение, я достаю из сумки бутылку арманьяка, которую взяла из шкафа дяди Пьера. Да, когда вчера после месяцев трезвости я выпила вина, страшная жажда, терзающая меня с той минуты, как я сегодня проснулась, — ненасытная зверюга, сидящая в засаде прямо у меня под кожей, — тоже вырвалась на свободу, как и эти древние животные на стенах. Мне необходимо выпить, чтобы утолить жажду зверюги, заставить ее уснуть. Я делаю большой глоток из бутылки, чувствую в горле жжение спиртного… Господи, как хорошо, как хорошо…

4

Разбудил меня лай собак. Я толком не понимаю, где нахожусь. Темно, лишь чуть-чуть света из узкого окна… нет, не из окна, из какого-то отверстия, я лежу на земле, холодно. Я обмочилась, и меня стошнило, все платье в рвоте, холодной, мокрой, липкой. Ощупав землю рукой, я нахожу бутылку, валяющуюся на боку, эта находка странно успокаивает. Подношу бутылку к губам — там лишь несколько капель. Разочарование. Рука натыкается на фонарик, я пытаюсь включить его, но он и так включен, батарейка села. Ах, ну да, теперь я вспоминаю.

— Анри? — тихонько зову я. — Анри?

Нет, Анри нет, Анри умер, почти четверть века назад. Я не маленькая девочка, мне тридцать пять лет… алкоголичка.

Лай собак приближается, слышны голоса, зовут меня. Голос Билла:

— Мари-Бланш! Мари-Бланш!

Господи, что здесь делает Билл? Потом до меня доходит, что Жозетта и Ролан, по-видимому, связались с дядей Пьером в Сен-Тропе, а он привез Билла в Марзак искать меня. Какой нынче день, сколько я пробыла здесь? Наверно, утро следующего дня, но я не помню, который это день. Может, они не найдут меня, если я буду лежать тут совсем тихо, уйдут и оставят меня в покое. Жаль, нет еще одной бутылки. Господи, как мне нужна еще бутылка!

Собаки добрались до входа в пещеру, лают, воют, повизгивают. Кажется, их всего четыре. Одна, припав на передние лапы, заглядывает в пещеру. Я слышу, как она нюхает, втягивает затхлый воздух. Потом она поднимает голову и издает низкий печальный вой — понятно, добыча найдена.

— Уходи! — шепчу я. — Оставь меня.

— Думаю, мы ее нашли! — слышу я голос кинолога. Луч фонарика светит мне прямо в лицо, я невольно зажмуриваюсь от режущего света. — Да, она здесь, здесь!

Дядя Пьер с фонариком первым залезает в пещеру.

— Я так и чувствовал, что ты здесь. С тобой все в порядке, Мари-Бланш?

— Да, дядя Пьер. Все хорошо.

— Ты ужасно нас напугала.

— Лучше бы вы меня не находили. Я хотела остаться здесь.

— В детстве ты всегда любила пещеры, верно? — Дядя Пьер освещает фонариком стену, освещает животных. Но на сей раз они не шевелятся, застыли на месте за тысячи лет. — Помню, как я первый раз привел тебя сюда, в эту самую пещеру, и рассказал про первобытных людей. А ты помнишь, Мари-Бланш?

— Конечно, помню, дядя Пьер. Вы сказали, они жили здесь много тысяч лет назад, задолго до того, как построили Марзак. Сказали, что когда-то в этих пещерах жили и медведи. Я так и не смогла понять, что случилось с первобытными людьми. Куда они ушли, дядя Пьер? Их всех съели медведи? А куда ушли сами медведи?

— По-настоящему ответа никто не знает, милая, — говорит дядя Пьер, обращаясь ко мне словно к маленькому ребенку. — Сейчас интереснее другое: почему ты здесь? Ролан сказал, ты пила. Сказал, что позавчера ночью они с Жозеттой нашли тебя в беспамятстве на полу и уложили в постель. И когда вчера вечером ты не вернулась, они очень встревожились. Ролан всю ночь искал тебя. Жозетта позвонила в Сен-Тропе, и мы с твоим мужем сразу, не дожидаясь утра, выехали сюда. Скажи мне, что случилось, Мари-Бланш?

— Что случилось, дядя Пьер? Вы имеете в виду что-то еще, помимо моего алкоголизма? Мамà наверняка вам уже рассказала.

— Я знал, что у тебя не все хорошо, Мари-Бланш. И Билл немного рассказал мне по дороге.

— Зачем вы привезли Билла? Он мне здесь не нужен. Я хочу быть одна. Не впускайте его. Это моя пещера.

— Твой муж ждет снаружи. Мы выйдем, когда ты будешь готова, девочка.

— Но я не хочу выходить, дядя Пьер. Я хочу остаться здесь. Хочу остаться в Марзаке.

— Ты не можешь остаться, Мари-Бланш. И знаешь об этом. Ты уже не ребенок. И должна вернуться с нами в Сен-Тропе.

— Но мне было здесь хорошо.

Дядя Пьер тихонько смеется, освещает меня фонариком.

— Похоже, тебе было скверно, Мари-Бланш. И ты обмочилась. Я почуял запах еще возле пещеры. Это и есть твое «хорошо», девочка: напиваться до бесчувствия, проводить ночь в холодной темной пещере, писать в штаны и блевать на себя?

— Да, увы, именно так, дядя Пьер.

— Мне очень жаль тебя, Мари-Бланш, жаль, что с тобой случилось такое.

— Все нормально, вам незачем меня жалеть. Очень приятно снова быть здесь с вами, дядя Пьер. Прямо как в детстве… — Я смеюсь. — Ну, пожалуй, не как в детстве… Я ведь тогда не выпивала в пещере бутылку арманьяка?

— Нет, дорогая, конечно, нет.

— У меня такие чудесные воспоминания о годах в Марзаке, дядя Пьер. Вы всегда были очень добры ко мне. Наверно, не стоило мне сюда возвращаться. Наверно, я просто все испортила своим возвращением, потому что напилась. Констанс никогда не станет со мной говорить.

— Констанс? Кто это? — недоуменно спрашивает дядя Пьер.

— В детстве она была моей подружкой, дядя Пьер. Но давным-давно перестала со мной разговаривать.

— Я не помню подружки по имени Констанс. Она до сих пор живет здесь? Кто ее родители?

— Пустяки, дядя Пьер. Это неважно.

— Тебе нужна помощь, Мари-Бланш. Вот это ясно.

— Да… конечно, мне нужна… помощь.

Наутро, когда мы выезжаем из ворот, я в последний раз через заднее стекло «ситроена» дяди Пьера смотрю на любимый Марзак, благородный и неколебимый, выстоявший на вершине холма в ходе долгих столетий. Знаю, я больше никогда сюда не вернусь, по крайней мере в этой жизни. Ролан с Жозеттой стоят возле своего коттеджа, неуверенные, надо ли им улыбнуться или помахать на прощание, но явно испытывают облегчение, оттого что я уезжаю и им больше незачем быть в ответе за сумасшедшую пьяную женщину.

На долгом пути в Сен-Тропе дядя Пьер храбро старается вести легкую беседу, но Билл, сидящий рядом со мной, большей частью мрачен и неразговорчив. Мне тоже особо не до болтовни. Сколько раз я вот так разочаровывала своего мужа? Сколько раз читала в его глазах холодную обиду и разочарование? Увы, столько раз, что стала, по сути, невосприимчива к его обидам, они меня только раздражают. Разве я просила Билла приезжать сюда? Разве просила спасать меня из пещеры? Хотела, чтобы он ночевал в моем замке? Моем замке. Да ничего подобного, а теперь я уезжаю отсюда словно арестантка на заднем сиденье полицейского автомобиля, но мне хочется запомнить тихую гавань своего детства совсем иначе, и Марзак должен запомнить меня иную. Я никогда больше не вернусь. Мне следовало оставить свое детство в покое.

После моего срыва встреча с мамà в Сен-Тропе прошла именно так, как я и опасалась. Она поздоровалась со мной совершенно равнодушно, с тем безразличием, которое хуже любого гнева и разочарования, ведь это еще более полная отчужденность, как бы умывание рук. На сей раз она по-настоящему со мной покончила, и кто станет винить ее? Мы пробыли там лишь еще несколько дней, в напряженной молчаливой атмосфере, потом вернулись поездом в Геную и поднялись на борт «Андреа Дориа», чтобы плыть обратно домой. Дети, хотя и маленькие, каким-то образом поняли, что мамà опять испортила семейный отпуск. Не в первый, но и не в последний раз. Вот если бы мы отправились на «Андреа Дориа» во Францию годом позже, то стали бы участниками его последнего рейса, он затонул у острова Нантакет, что, пожалуй, стало бы превосходным завершением нашего отпуска.

РЕНЕ

Лейк-Форест, Иллинойс

Октябрь 1996 г

1

Весной 1981-го, вскоре после того как президентом Франции стал Франсуа Миттеран, графиня Рене де Фонтарс Маккормик, как она теперь себя называла, покинула родную страну и снова уехала в Америку, в Лейк-Форест, штат Иллинойс, где жил со своей семьей ее сын, единственный живой из детей, Тьерри, или Тото. Рене всегда боялась социалистов, уверенная, что они непременно конфискуют ее имущество, как только придут к власти, что после избрания Миттерана стало fait accompli[32].

К тому времени третий муж Рене, Леандер Маккормик, уже почти двадцать лет покоился в могиле; второй ее муж и близкий друг, граф Пьер де Флёрьё, который жил в Париже и с которым Рене поддерживала близкий контакт, тоже скончался несколько лет назад, в 1977-м, а ее протеже, единственная «настоящая» дочь Фрамбуаза, ужасно разочаровала ее, выйдя замуж за человека, которого Рене не одобрила. Поскольку большую часть мебели для парижской квартиры Фрамбуазы купила Рене, свое неудовольствие она выразила тем, что однажды, когда Фрамбуаза была на работе, прислала туда бригаду грузчиков, и когда молодая женщина вернулась вечером домой, квартира была почти пуста. В итоге почти все близкие люди разочаровали Рене — либо умерли, либо поступили ей наперекор.

Стремясь восполнить потерю столь многих друзей и любимых и по-прежнему испытывая страх перед одиночеством, какой преследовал ее с детства, она — ей было уже восемьдесят с небольшим — познакомилась с группой околотеатральных молодых людей с Левого берега; главенствовал в этой группе весельчак-писатель, который нигде не печатался, работал «негром», на других, и посулил ей помощь в написании мемуаров. Под предлогом обсуждения их «проекта» он и целая куча его бездельников-дружков чуть не каждый день обедали и ужинали в ресторанах с Рене, и, ясное дело, старая женщина, радуясь компании веселых полуголодных артистов, платила по всем счетам. Когда Рене в конце концов — как раз когда избрали Миттерана, — передала этому «писателю» право подписи на один из ее текущих счетов, ее сын Тото решил, что самое время увезти мать в Америку.

Вместе с Тото и его семьей Рене жила очень недолго, она не ладила с его женой Мэри, и потому переехала в апартаменты в отеле «Оленья тропа» там же в Лейк-Форесте. Одинокая в городке, где фактически уже никого не знала, ведь большинство старых друзей ее и Леандера либо умерли, либо совсем одряхлели, Рене почти всегда обедала и ужинала в ресторане отеля, настояв, чтобы тамошний персонал именовал ее графиней. У нее были визитные карточки, напечатанные по-французски у «Хеландера», в местном канцелярском магазине:

Comtesse Renée de Fontarce McCormick

К ужасу управляющего «Оленьей тропы», Рене взяла в привычку чуть не целый день проводить в холле, сидела там в кресле, облачась в траченное молью меховое манто, которое носила лет сорок с лишним, в ночную рубашку и домашние шлепанцы. Когда другие постояльцы или визитеры проходили мимо нее, Рене с царственным видом вручала им свою визитную карточку. Те, кто был достаточно вежлив и принимал карточку, обычно на минутку останавливались поговорить со старушкой.

— Вы и правда графиня? — учтиво спрашивали они, изо всех сил стараясь не смотреть на увядшую грудь, просвечивавшую сквозь ночную рубашку Рене в приоткрытом манто. — Как удивительно!

Это позволяло Рене, изголодавшейся по обществу и человеческому общению, предложить их вниманию свою краткую биографию.

— Разумеется, — отвечала она. — Мой отец — граф Морис де Фонтарс. Я — дитя двух веков, как он всегда говорил. Родилась в тысяча восемьсот девяносто девятом, выросла в фамильном замке Ла-Борн-Бланш, подле городка Орри-ла-Виль. Мой отец был великим лошадником, превосходным фехтовальщиком и капитаном драгун. Он героически погиб, защищая свою страну в Великой войне.

Однажды утром репортер местной газеты «Лейк-форестер», прослышав, что Рене проживает в «Оленьей тропе», явился в холл взять у Рене интервью и опубликовал статейку: «Графиня возвращается в город». Рене ужасно обрадовалась, ведь это напомнило ей былую славу чикагских дней — конец 1930-х и начало 40-х, — когда она была любимицей светских хроникеров. (Кстати, потрепанное теперь манто она купила в чикагском «Маршалл Филдс» в 1939-м.) Рене сделала у «Хеландера» сотню ксерокопий статейки и теперь раздавала их в холле вместе с визитной карточкой.

Вероятно, в конце концов управляющий «Оленьей тропы» был вынужден позвонить сыну графини, Тото Маккормику, и объяснить, что тот должен найти для своей матери другое жилье. Управляющий просто не мог более позволять старой женщине целыми днями сидеть полуодетой в холле отеля и беспокоить других постояльцев, раздавая им свою рекламу. Вот так Рене переехала в дом горничной Тото и Мэри, Луизы Паркер и ее мужа Вернона, которые будут присматривать за нею в течение последних десяти лет ее жизни, долгого падения в маразм.

2

Всю свою жизнь Рене отличалась необыкновенной способностью находить людей, которые о ней заботились, — от мисс Хейз до мадемуазель Понсон, дяди Габриеля, Леандера Маккормика, приемной дочери Фрамбуазы. И все это просто благодаря силе характера, таланту манипулятора и, конечно, деньгам.

Вот и теперь Рене нашла в лице Паркеров превосходных опекунов на последние годы жизни. Пока была в состоянии, она вместе с Паркерами много путешествовала, ей всегда доставляли огромное удовольствие поездки в Европу и круизы по Карибскому морю, на Гавайи, на Аляску. Дома, в Лейк-Форесте, Рене любила обедать с Паркерами в «Денни».

Луиза Паркер, рослая, волевая, независимая, серьезная швейцарка немецких кровей, умела противостоять хитростям Рене и силе ее личности. Вернон был человек учтивый, спокойный. Однажды, когда Луиза куда-то ушла по делам, Рене, за что-то на нее обиженная, шепнула Вернону: «Знаете, вам надо ее бросить. Мы с вами можем вместе сбежать. Она нам не нужна. У меня есть деньги, мы будем вместе путешествовать, объедем весь мир».

Весьма похоже на начало маразма, хотя, как часто бывает на ранних этапах этого заболевания, вполне в духе Рене. Милашка Вернон удивленно рассмеялся: «Но Луиза моя жена, Рене. Я не хочу ее бросать. Я ее люблю. А она любит вас».

Вот так и шли эти последние годы. Из Франции Рене привезла все свои фотоальбомы и, пока была в полном рассудке, любила время от времени рассматривать их, вспоминая прошлое, юность, ушедших близких. Как-то раз, перелистывая с Луизой один из альбомов, она наткнулась на фото своего дяди, виконта Габриеля де Фонтарса. На снимке он выглядел весьма привлекательным, именно таким, каким запомнился ей по тем далеким дням, — в белом полотняном костюме и щегольской соломенной шляпе-федоре, с аккуратно подстриженной бородкой, которая всегда щекотала ее, когда она его целовала. Правда, на фото Габриель выглядел субтильнее, чем ей всегда казалось; Рене думала о нем как о крупном мужчине, вероятно, потому что самые яркие воспоминания о нем остались с тех времен, когда она была еще девочкой.

— Это мой дядя Габриель, — сказала она Луизе, показывая на эту фотографию. — Единственный мужчина, которого я по-настоящему любила. Он лишил меня девственности, когда мне было четырнадцать. В Египте мы жили вместе как муж и жена. Он часто меня избивал. Но любил меня, и я тоже любила его. Он загубил меня для других мужчин. Я была создана для него.

Незадолго до того, как Англия и Франция в сентябре 1939 года объявили войну Германии, виконт отправился из Египта в Америку, чтобы навестить в Чикаго племянницу и ее мужа Леандера Маккормика. Политическая ситуация в Египте была нестабильна, британцы строили в Каире крупную военную базу, и Габриель подумывал на время войны перебраться в Америку. На несколько дней он остановился в Лондоне повидаться с деловыми партнерами и за ланчем в «Кларидже» нежданно-негаданно упал замертво прямо посреди фразы, угодив лицом в тарелку с вишийским супом.

Столько лет прошло, а Рене по-прежнему видела во сне дядю Габриеля как наяву, вновь и вновь переживала их страстный роман всеми своими чувствами — лишь он один оставался островком ясности в ее мозгу, окруженный океаном маразма, в который она погружалась. Она грезила об их ночах восточной любви в «Розах» и в Арманте, о том, как засыпала в объятиях дяди, а его огромный член мягко покоился у нее на боку, словно теплая любимая игрушка. Никогда она чувствовала ни малейшей вины за их связь, никогда не стыдилась и, несмотря на побои, никогда не обижалась. Общество могло жестоко ее осудить, но Рене было наплевать. «Je m’en fou», — шептала она во сне той ночью, когда умирала, в 1996-м, первые и последние слова, какие она произнесла за много месяцев: «Je m’en fou».

МАРИ-БЛАНШ

Лозанна, Швейцария

Март 1966 г

1

— Вы пробыли у нас в клинике почти четыре месяца, мадам Фергюс, — вставая из-за письменного стола, говорит доктор Шамо однажды утром, когда я прихожу на ежедневный сеанс. — Садитесь, прошу вас.

— Верно, четыре месяца, — отвечаю я, усаживаясь. — Дольше я никогда не лечилась.

— И с вашего позволения, мадам, выглядите вы очень хорошо, просто воплощение здоровья, — говорит доктор и тоже садится.

— Спасибо.

— И за эти четыре месяца вы не брали в рот ни капли спиртного, да?

— Да, хотя пыталась заказать, и неоднократно. Но здесь ужасная обслуга.

— Ах, вы всегда такая шутница! Как бы то ни было, с тех пор как вы просили выпить, прошло достаточно много времени, верно?

— Думаю, в конце концов я осознала безнадежность такого требования с моей стороны.

— За последние месяцы вы безусловно добились больших успехов, мадам Фергюс. Настолько больших, что мы думаем, вам пора нас покинуть. Как вы к этому относитесь?

— Покинуть? Но куда я пойду? Я не могу вернуться домой. Мы с Биллом в разводе… У меня нет дома.

— Ну что ж, — кивает доктор, — как раз по этому вопросу я и связался с вашей матерью в Париже. Несколько недель назад я известил ее об огромном улучшении вашего состояния. И она весьма любезно согласилась на мое предложение снять для вас квартиру в Лозанне. Таким образом, вы будете достаточно близко от нас, чтобы — конечно, при необходимости — продолжить наши сеансы амбулаторно. Разумеется, это будет временная мера… переходная ситуация, если угодно, пока вы не решите, где предпочтете жить постоянно. Вас это устраивает, мадам?

— Да, пожалуй… просто замечательно.

— Вот и отлично. Здесь вся информация касательно вашего нового жилья. — Доктор пододвигает ко мне по столу манильский конверт. — В том числе ключи.

— Благодарю вас, доктор, огромное спасибо за все. Вы были очень добры ко мне. Даже когда я была не столь добра к вам.

— Не стоит об этом, мадам Фергюс. — Доктор машет рукой. — Это моя работа. А теперь позвольте мне затронуть несколько более личную тему. Кое-кто из персонала заметил, что в последние недели между вами и вашим соседом, господином Журданом, возникла… э-э…

— Дружба?

— Да, благодарю вас, именно так: дружба.

— Персонал шпионил за нами?

— Что вы, мадам, — уверяет доктор, энергично качая головой, — никоим образом. Я заговорил об этом просто потому, что ваши романтические отношения не первый случай в нашей клинике.

— Вы имеете в виду «дружеские отношения», доктор.

— Да, конечно. И по нашему опыту, подобные дружеские отношения порой создают определенные… сложности.

— Вы имеете в виду, что по выходе из лечебницы двое алкоголиков побуждают один другого снова взяться за бутылку?

— Совершенно верно, мадам. В прошлом такое бывало. Я далек от того, чтобы давать вам советы касательно выбора друзей. Я просто упоминаю об этом, чтобы вы были бдительны насчет потенциальных развитий такого рода.

— Спасибо, доктор, я учту. Однако мне кажется, господин Журдан и я, что касается выпивки, вполне единодушны. Мы оба потеряли все как раз из-за этого.

— Не все, мадам, — говорит доктор, поднимая указующий перст, — не все. Вы сделали огромные успехи на пути к выздоровлению, и вам есть ради чего жить. Например, у вас как трезвого человека есть возможность наладить отношения с детьми, с матерью…

— Я вам говорила, чтó сказала сыну, Джимми, как-то раз, когда была пьяна? — перебила я.

— Не уверен. Скажите мне, мадам.

— Однажды я пила, и мы с Биллом поссорились. Я начала кричать на него… вы знаете, доктор, все эти пьяные обвинения, которые мы с вами обсуждали: «Ты убил Билли!» и все такое. Потом я выгнала Билла из дома, и он пошел в деревенскую пивную; я вам говорила, он укрывался там от меня. Сидел в баре, пил скотч и курил «Кэмел» до самого закрытия, а потом возвращался домой, зная, что к тому времени я буду уже в отключке. Той ночью Леандра ночевала у подружки, а Джимми лег спать, хотя не могу себе представить, чтобы он спал, когда мы скандалили. Я была очень пьяна и пошла в комнату Джимми, так пьяна, что думала, что Джимми — это Билл… да, вот до чего я допилась, доктор Шамо… приняла одиннадцатилетнего сына за мужа… вы когда-нибудь слышали, чтобы человек мог допиться до такого?

— Да, мадам, конечно, слышал. Именно поэтому многие пациенты попадают сюда.

— А вы знаете, чтó я ему сказала? Знаете, что я сказала своему одиннадцатилетнему сыну?

— Нет, мадам, не знаю. Вы не рассказывали.

— Я так и думала. А знаете, почему не рассказывала? Не потому что стыдилась. Просто вспомнила об этом лишь вчера. Некоторые воспоминания начинают возвращаться.

— Да, потому что уже несколько месяцев вы трезвы. То, что память возвращается, очень хороший знак. Очень хороший. Скажите же, что вы сказали своему сыну, мадам Фергюс.

— Я думала, это Билл… кричала на него… и сказала…сказала: «Почему ты больше не трахаешься со мной?» Вот что я сказала одиннадцатилетнему сыну, который лежал в постели и пытался уснуть. Я была так пьяна, что приняла Джимми за мужа и крикнула ему: «Почему ты больше не трахаешься со мной?»

— И что ответил ваш сын, мадам Фергюс? — тихо спрашивает доктор.

— Джимми заплакал и сказал: «Мамà, мамà, это я, Джимми, разве ты не видишь, мамà, это я, Джимми». Он был напуган и плакал, натянул одеяло на голову, пытаясь спрятаться от меня. Но я была настолько пьяна, что не слышала его, все еще принимала сына за мужа. И все время кричала, повторяя одно и то же. Вы знаете, что отвечал Билл, когда я напивалась и задавала этот вопрос, доктор?

— Нет, мадам, не знаю.

— Он всегда говорил: «Пойди посмотри в зеркало». И был прав. Если бы я в самом деле могла посмотреть в зеркало, то поняла бы, каким чудовищем я стала… И вы по-прежнему думаете, я могу наладить отношения с детьми?

— Да, думаю, что можете. У детей примечательная способность прощать, мадам, если попросить у них прощения. И, кстати, теперь вы можете посмотреть в зеркало, с новообретенной ясностью. Я знаю, какую боль причиняют вам эти возвращающиеся воспоминания. Но они еще и позитивный знак, что ваше подсознание начинает освобождаться от алкогольной анестезии. Это долгий процесс, всё новые вытесненные воспоминания будут подниматься на поверхность.

— Но я не хочу, не хочу вспоминать подобные вещи.

— Конечно, не хотите. С чего бы вам этого хотеть? Но, видите ли, мы не умеем по-настоящему контролировать свои воспоминания.

— А я думала, можем. Думала, что смогу прогнать их выпивкой.

— Да, но, к счастью, вы уже вышли за этот предел. В самом деле, я чувствую, мадам Фергюс, вы твердо стали на путь выздоровления.

2

Про моего друга Эмиля Журдана шпионы из персонала клиники сказали доктору чистую правду. Этот француз здесь по той же причине, что и я, он тоже пьяница, потерявший почти все, включая семью и значительную часть состояния. Познакомились мы однажды днем, когда я гуляла в саду. Здесь очень мило, есть все, что можно ожидать от швейцарского санатория, — прекрасно ухоженная территория с аккуратно подстриженными деревьями и кустами, зелеными лужайками, тоже прекрасно подстриженными, с красным земляным теннисным кортом, безупречно чистым, на котором никто вроде бы не играет, и столь же неиспользуемой крокетной площадкой, с пестрыми цветниками, скамейками, креслами и столами, расставленными тут и там; за всем этим ухаживал большой штат деликатных молчаливых садовников.

Эмиль на несколько лет старше меня, и хотя он мужчина вполне привлекательный, годы пьянства наложили на него отчетливый отпечаток. При первой же встрече в то утро я увидела в его глазах печальный, загнанный, зыбкий взгляд алкоголика, а он, наверно, увидел то же в моих глазах, — союз пьяниц в их всегда шатком состоянии трезвости.

Когда я проходила мимо, Эмиль сидел в кресле под вышкой теннисного корта. Как обычно, корт пустовал, и он просто сидел там, словно бы в задумчивости. Не знаю почему, ведь с приезда сюда я в основном держалась особняком, но тогда почему-то остановилась и подошла к нему.

— Я никогда не видела, чтобы здесь играли, — сказала я. — А вы?

— Судя по всему, публика здесь у нас не слишком спортивная, — ответил он.

— Я Мари-Бланш.

— А я Эмиль, — сказал он, порываясь встать.

— Нет-нет, пожалуйста, сидите. Я не хотела вам мешать.

— Вы мне не мешаете, мадам. — Он протянул руку. — А вы играете в теннис, Мари-Бланш?

— Боюсь, не очень хорошо. Играла в детстве, много лет назад. А вы?

— У нас есть корт в фамильном поместье на Луаре. После первого сета мы всегда делали перерыв, и Жорж, дворецкий, приносил поднос с джином и тоником. Освежающее, так мы это называли… знаете, чтобы взбодриться перед вторым сетом.

— И об этом вы размышляли, когда я так грубо вмешалась.

— Это была моя любимая часть гейма, — с печальной улыбкой кивнул Эмиль. — Иногда я нарочно проигрывал первый сет, чтобы он прошел быстрее и я мог выпить первое освежающее.

— И здесь вы ждете Жоржа с подносом, да?

Он рассмеялся:

— Совершенно верно, Мари-Бланш. В мечтах. А вы? Вы все еще страдаете ностальгией по спиртному?

— Каждый день. Вы не будете возражать, если я присяду, Эмиль, и вместе с вами подожду дворецкого Жоржа? Поднос с джином и тоником — звучит волшебно.

— Буду рад.

Вот так все и началось, два алкоголика нашли друг друга. У нас уже так много общего, хотя мы пока совсем незнакомы. С этой первой встречи мы с Эмилем каждый день прогуливались по территории, после чего садились возле теннисного корта ждать Жоржа, дворецкого, с освежающим. Мы изливали друг другу душу, рассказывали свои истории, пусть и в весьма отредактированном виде, неизбежно опуская уродливые детали, — самые темные секреты алкоголик должен хранить при себе. Но это мы и без того уже знали друг о друге и к приватным аспектам относились с уважением. Действительно, благодаря обретенной трезвости мы не только создавали себе некую иллюзию нового начала, но в надежном окружении клиники могли, словно в коконе, строить там собственный мир, изолированный от «реальной» жизни.

Таким образом, в очень скором времени наша связь стала сексуальной, и мы почти каждую ночь встречались то в его, то в моей комнате. Клиника и вправду больше походила на четырехзвездный отель, чем на больницу, и мы оба занимали весьма комфортабельные апартаменты на разных этажах здания. Кроме того, поскольку мы находились в клинике добровольно, а не под арестом, общение между пациентами никто не ограничивал.

Эмиль тоже был в разводе и имел троих взрослых детей, от которых весьма отдалился. Добрый, ранимый человек, он одновременно был и терпеливым, нежным, заботливым любовником, некоторые мужчины становятся такими с годами. После моей последней встречи с доктором Шамо, когда мы ночью лежали в постели, я сказала Эмилю, что закончила лечение в клинике и готовлюсь переехать в Лозанну.

— Ах, я подозревал, что ты скоро покинешь меня, Мари-Бланш, — сказал он. — И чтó ты чувствуешь, снова возвращаясь в мир?

— Боюсь.

— Что снова запьешь?

— Конечно.

— Я тоже не уверен, что буду готов выйти отсюда. Наверно, меня сразу потянет в ближайший бар.

— Не верю, чтобы ты так поступил, Эмиль. Каждый из нас мог в любое время уйти отсюда и отправиться в бар. Но мы не ушли, мы сделали выбор, остались здесь.

— Да, потому что идти нам было некуда. Если бы мы ушли, наши семьи уже не смогли бы ничего сделать. Но теперь тебе есть куда идти, и доктор тебя благословил, и семья поддержала.

— Ты тоже можешь найти себе квартиру в Лозанне, — предложила я. — Скажем, по соседству со мной.

— Как по-твоему, мы станем побуждать друг друга пить, если будем вместе там, в мире? Или, наоборот, поможем друг другу остаться трезвыми?

— Я не знаю ответа. Знаю только, что доктор Шамо считает, что быть вместе для нас плохая идея.

— Доктор Шамо знает о нас?

— Все знают, дорогой. Здесь трудно сохранить такой секрет. Да ведь мы и не старались утаить наши отношения.

— Когда ты уезжаешь, Мари-Бланш? — Эмиль обнял меня.

— Как только все устрою и соберу вещи. Квартира готова, ждет меня.

— Я буду ужасно скучать по тебе.

— Тогда едем со мной.

— Я пока не уверен, что могу вернуться в мир, Мари-Бланш, — сказал Эмиль. — Но, может быть, позже присоединюсь к тебе. Не забывай, дорогая, я пил почти на пятнадцать лет дальше, чем ты. И, наверно, мне потребуется больше времени, чтобы отказаться от этого.

— Надеюсь, не пятнадцать лет! К тому времени я состарюсь.

— А я умру.

— Тем более тебе надо поскорее уехать отсюда, дорогой. Ты можешь ждать у теннисного корта до конца твоих дней, но Жорж с освежающим не придет.

— Да, и вот это мне здесь особенно нравится.

3

Моя квартира в Лозанне расположена на пятом этаже отеля с постоянным проживанием «Флорибель», неподалеку от вокзала. Она маленькая, но удобная, с балкона открывается красивая панорама Женевского озера, на другом берегу которого вечерами видны огни французского Эвиана. Согласно судебному решению о разводе, Билл ежемесячно телеграфом переводит мне сумму, достаточную на покрытие моих расходов. Хотя я не пью уже почти три месяца, мамà не разрешает мне навестить ее в Париже и сама сюда приехать не желает. Она вообще со мной не общается, но ее поверенный регулярно оплачивает мою квартиру, за что я весьма благодарна. Я с удовольствием окунулась в новую жизнь и завела в Лозанне кой-каких друзей.

Мой друг и возлюбленный Эмиль выписался из клиники всего через месяц после меня. В Лозанну он, правда, не переехал, но тоже решил остаться поблизости от клиники как амбулаторный пациент, а потому снял небольшой домик за городом. Он тоже не пьет, и мы сблизились как никогда. В самом деле, мы любим друг друга и планируем пожениться. Эмиль каждую неделю приезжает в город и остается со мной один-два дня, а я чуть не каждые выходные езжу к нему на поезде, иногда в компании одной или нескольких подруг, а нередко и их друзей или мужей, все они останавливаются в деревенской гостинице. Все очень весело, очень по-европейски, и сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, как могла столько лет жить в таком скучном месте, как Лейк-Форест, Иллинойс, среди тупых, занудливых среднезападных республиканцев. Неудивительно, что я пила. Мне сорок пять лет, но здесь я чувствую себя рожденной заново, моложе, ближе к моим корням. Звучит холодно, но ни по Биллу, ни по детям я не тоскую. Подозреваю, что и они по мне не тоскуют. Наверняка рады отделаться от меня. Мы даже почти не переписываемся. У меня теперь совершенно новая жизнь, и старая кажется мне постепенно отступающей назад, все более далекой, уходящей все дальше в прошлое.

В трезвой жизни каждого алкоголика неизбежно наступает момент, когда он вновь чувствует себя настолько сильным, настолько здоровым и благоразумным, настолько непобедимым, что невольно думает, будто заслужил награду в виде коктейля. Какого черта, последние месяцы я была примерной девочкой, вполне могу позволить себе коктейль, всего один, на исходе дня, чтобы расслабиться на балконе прохладным весенним вечером, любуясь солнечным закатом над озером. Самое трудное, самое долгое, самое сиротливое время для нас, экс-алкоголиков, — этот продленный коктейльный час, от начала заката до наступления ночи. Как приятно будет отдохнуть на балконе с одним-единственным коктейлем, тихонько отпивая по глоточку, растягивая удовольствие. Да-да, с одним-единственным. Что в этом дурного? Эмиль бы, конечно, не одобрил, но ему и знать необязательно.

Сквозь сон я слышу стук в дверь, громкий стук, и из дальней дали Эмиль зовет меня по имени. С трудом проснувшись, я обнаруживаю, что лежу на полу, голая, наполовину под кофейным столиком возле дивана. Подо мной мокро, и я понимаю, что обмочилась на восточный ковер. Чую запах рвоты. На полу три пустые бутылки водки, четвертая, неоткупоренная, на столике. Последнее, что я помню: я спустилась вниз и купила в винном магазине полдюжины бутылок водки… Я не уверена, когда это было и почему я решила, что для единственного вечернего коктейля мне потребуется больше одной бутылки. Наверно, я планировала устроить вечеринку…

— Сейчас! — кричу я Эмилю. И тотчас же меня снова выворачивает. — Ты можешь прийти попозже? — умудряюсь сказать я. — Сегодня я плохо себя чувствую, Эмиль.

— Открой дверь, Мари-Бланш, — говорит он. — Я три дня пытался дозвониться до тебя. Почему ты не отвечала?

— Мне плохо, Эмиль. Приходи попозже. Пожалуйста.

— Я знаю, что происходит. Открой дверь, Мари-Бланш.

— Дай мне пять минут. — Я умудряюсь встать, голова кружится, меня по-прежнему тошнит, нетвердой походкой я иду в ванную, и меня снова рвет. В ванной на полу тоже лужа мочи, а оттого что я, наверно, упала с унитаза, старая блевотина перепачкала сиденье. Халат висит на крючке за дверью ванной, я надеваю его. Ополаскиваю лицо, стараясь не смотреть в зеркало. Господи, ну и вид! Трясущейся рукой чищу зубы, стараюсь пригладить всклокоченные волосы. Боже мой, я выгляжу как полное дерьмо. Снова.

Помню такой случай несколько лет назад. Однажды вечером дома Билл позволил мне выпить два коктейля, но я припрятала бутылку в туалетном бачке. Пошла туда по нужде, а заодно хлебнуть из бутылки. Я не возвращалась, и Билл, который, по обыкновению, сидя в кресле, читал газету, потягивал виски и курил, сказал Джимми: «Пойди глянь, как там мать, сынок». Джимми — ему было двенадцать — зашел в туалетную комнату и увидел, что я свалилась с унитаза и лежу на полу в луже мочи, платье задралось, пояс с чулками спущен.

Да, все сначала. Эмиль стучит в дверь.

— Открой немедленно, Мари-Бланш.

— Сейчас, сейчас. Иду, Эмиль. Одну минуточку. Иду. Сейчас.

Я открываю дверь и тотчас вижу на лице Эмиля знакомое выражение. Сколько раз я читала его на лице Билла. Сперва недоумение, беспокойство, а потом, когда он замечает у меня за спиной пьяный тарарам в квартире и опять смотрит мне в лицо, беспокойство сменяется разочарованием, неодобрением, отвращением.

В конце концов Эмиль смотрит на меня печальными, измученными, запавшими глазами, в которых читается огромная безнадежность, и выражение лица смягчается, теперь в нем доброта и бесконечная печаль.

— Мне жаль, Мари-Бланш, — говорит он, — очень жаль. Прощай, дорогая.

Я сознаю, что никогда больше не увижу Эмиля Журдана. Слава богу, я догадалась купить побольше водки. Не придется лишний раз выходить из квартиры. Я сижу на диване в купальном халате, открываю бутылку на кофейном столике, делаю изрядный глоток. Да, это унимает нервы и тошноту в желудке. Делаю еще глоток. Меня ждет работа. Надо очистить гардероб, все это старье, надо навсегда избавиться от него, я не желаю все это видеть, там, куда я иду, мне ничего не понадобится.

Да, пусть деревенские забирают все мое имущество. Как же они будут благодарны. В безопасности замковой башни я, принцесса, могу позволить себе такую щедрость. Как красиво летят на улицу мои разноцветные юбки и платья, как соблазнительно качаются на ветках и лежат на крышах припаркованных внизу автомобилей мои бюстгальтеры и трусики. Жаль, никто не видит щедрости принцессы к подданным. Зато какой сюрприз будет для них утром, когда они увидят двор замка так красиво расцвеченным и найдут свою любимую принцессу свернувшейся в мягкой весенней траве, мирно спящей. Да, они будут очень тронуты.

Издавна говорят, что в предсмертные мгновения перед нами проносится вся наша жизнь, ускоренная история, как бы рассказанная в детской книжке-раскладушке. Но это, конечно же, неправда, так быть не может, ведь чего ради просто повторять в последние мгновения все, что нам уже известно, уже пережито? В любом случае подлинная история наших жизней начинается не с нашего собственного рождения. Нет, нам необходимо вернуться намного дальше вспять, проплыть против течения по древней реке пуповины, по материнскому току жизни, что связует нас сквозь поколения, насыщая пищей, а равно и давней семейной болью и отравой. И теперь я, странница, нагая, свободная от всех уз, летящая через пространство, стремительно летящая к земле, совершаю этот путь.

ЭПИЛОГ

Лозанна, Швейцария

Июнь 2007 г

Через сорок один год после смерти моей матери, Мари-Бланш, я поехал в Лозанну, вместе с подругой, Мари Тудиско, и ее шестнадцатилетней дочерью Изабеллой. Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать, но истинную причину ее смерти я узнал лишь четверть века спустя, случайно встретив на углу одной из чикагских улиц ее старую подругу. Мне было тогда сорок один, и я верил тому, что отец рассказал перед своей смертью, ровно через двенадцать дней после смерти матери. По его словам, она умерла от цирроза печени, что ввиду ее алкоголизма казалось вполне логичным. Но в тот день, на ветреном чикагском углу, когда я столкнулся с подругой матери, которую не видел долгие годы после ее смерти, мы немного поговорили, и она сказала:

— Твоя мать была очень храбрая.

— То есть?

— Покончила с собой таким способом.

— Каким способом?

В этот миг она, разумеется, поняла, что я ничего не знаю, и побледнела.

— Прости, Джим, мне очень жаль… Я… я думала, ты знаешь. — Ничего, все нормально, а теперь расскажи мне остальное. И она рассказала.

У меня сохранились два письма, написанные матерью из лозаннской квартиры деверю, Джону Фергюсу, брату моего отца, который в 1965-м отвез ее в Clinique de la Métairie. На конвертах стоял обратный адрес отеля «Флорибель», где моя мать жила, выписавшись из клиники, и где она умерла 11 марта 1966 года. В этих письмах Мари-Бланш описывала свою квартирку, этаж, где она располагалась, и вид на Женевское озеро, на другом берегу которого в ясные ночи виднелись огни французского Эвиана.

Приехав в Лозанну, мы — Мари, Изабелла и я — в тот же вечер разыскали отель «Флорибель», теперь уже несколько обветшалый жилой дом; по стечению обстоятельств он оказался совсем недалеко от нашей гостиницы. Я поговорил с консьержкой, объяснил свое дело и узнал, что в угловую квартиру на пятом этаже, которую я описал, недавно въехал новый жилец. Она предложила мне зайти на следующий день, в субботу.

Позднее тем вечером я оставил Мари и Изабеллу в гостинице и один вернулся к «Флорибелю». Сел на бровку противоположного тротуара и закурил, глядя на людей, входящих в подъезд и выходящих. Вот подъехал автомобиль, припарковался у подъезда, из машины выскочил молодой парень, поспешил к дому. Его подружка, которая, очевидно, жила здесь, вышла из дверей, они обнялись, счастливо смеясь, и рука об руку побежали к машине. Наверно, собирались поужинать, или в кино, или на концерт. По тротуару подошла пожилая женщина, сосредоточенно тащившая за собой полную покупок хозяйственную сумку на колесиках. Наверно, она из тех, кто работает допоздна, и только сейчас возвращается домой. Когда она вошла в подъезд, оттуда вышли отец и дочь с маленькой собачкой на поводке, вывели питомицу на вечернюю прогулку.

Некоторое время я сидел на бровке, курил и наблюдал за домом. Потом за спиной у меня вырос полицейский, спросил по-французски, не может ли он мне помочь.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Все в порядке.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, явно расслышав американский акцент.

— Просто сижу. Это незаконно?

— Здесь не парк, сударь, — сказал полицейский. — Здесь жилой район, и у нас есть законы против праздношатающихся.

— Ладно, — сказал я, вставая. — Ухожу.

Я прогулялся вокруг квартала, увидел, что полицейский ушел, и снова сел на то же место на бровке тротуара. Время было позднее, улица затихла. Я сам не знал, чего жду или что надеюсь здесь найти. Бросил взгляд вверх, на угловую квартиру пятого этажа и представил себе свою мать, Мари-Бланш, карабкающуюся на балконную балюстраду. И в этот миг в окнах квартиры вспыхнул свет, раздвижная дверь отворилась. Должно быть, пока я гулял вокруг квартала, жилец вернулся домой и теперь в халате вышел на балкон. Отсюда я не мог определить, мужчина это или женщина, но человек подошел к перилам, прислонился к ним и стал смотреть на озеро, на переливчатые огни французского Эвиана. У меня по спине пробежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей.

— Не прыгай, мама, — прошептал я и заплакал. — Пожалуйста, не прыгай.

Человек немного постоял на балконе, повернулся и ушел в комнату.

На следующий день Мари, Изабелла и я вернулись к отелю «Флорибель», поднялись по лестнице на пятый этаж, и я постучал в дверь угловой квартиры. Открыл молодой человек.

— Извините за беспокойство, — сказал я по-французски, — но когда-то, много лет назад, в этой квартире жила моя мать. Я специально приехал из Америки. Может быть, вы позволите мне увидеть квартиру?

— Да, конечно, — любезно ответил молодой человек, — Но я только что въехал, так что простите за беспорядок.

Он впустил нас в квартиру. Мы представились.

— Когда ваша мать жила здесь? — спросил он.

— В шестьдесят пятом — шестьдесят шестом.

Отчасти еще не распакованные коробки молодого человека заполняли маленькую гостиную, где стояли маленький диванчик и кофейный столик с ноутбуком.

— Я предупреждал, — виновато развел руками хозяин, — я пока не успел навести порядок.

— Что вы, не беспокойтесь. Очень любезно с вашей стороны впустить нас, — сказал я.

— Что ваша мама делала в Лозанне? — спросил он.

— Она была француженка. Приехала сюда по причинам нездоровья, лечилась в клинике.

— Вашей маме нравилось жить в этой квартире? — спросил молодой человек.

Мы с Мари переглянулись, и ответил я далеко не сразу:

— Да. Она была счастлива здесь. Особенно любила вид на озеро и огни Эвиана на том берегу.

— Правда? Мне тоже нравится смотреть на озеро.

— Вы не возражаете, если мы выйдем на балкон? — спросила Мари.

— Нет, конечно.

Мари с Изабеллой вышли на балкон, я остался в квартире, разговаривая с молодым человеком. Сказать по правде, я боюсь высоты и избегаю выходить на балконы верхних этажей. Но в конце концов я заставил себя выйти в раздвижную стеклянную дверь… в конце концов я и проделал весь этот путь сорок лет спустя, чтобы увидеть.

Мари и Изабелла стояли плечом к плечу у перил в углу балкона. Полтора года назад, в сорок девять лет, Мари диагностировали терминальную форму рака. Статистически ее уже не должно быть в живых, но она жила, и ей хватило сил совершить это путешествие. Она умрет через год с небольшим.

Сейчас я смотрел на них обеих, мать и дочь, прижавшихся друг к другу у балконного парапета, глядящих вниз, на улицу, а сам слишком боялся подойти ближе. И я услышал, как Изабелла — милая, дорогая Изабелла, которой в ее короткой жизни довелось так много испытать и которая никак не могла представить себе мать, умышленно кончающую самоубийством, — прошептала на ухо Мари:

— Знаешь, мама, может быть, она не прыгнула. Может быть, просто упала.

Примечания

1

Колетт Сидони Габриель (1873–1954) — французская писательница, одна из звезд Прекрасной эпохи; Луис Пьер (1870–1915) — французский поэт и писатель-модернист. — Здесь и далее прим, перев.

2

Право господина (фр.).

3

Ланвен Жанна (1867–1946) — французская художница-модельер, основательница собственного дома высокой моды.

4

«Международная компания спальных вагонов и скорого европейского железнодорожного сообщения» (фр.).

5

Смил-Роу — лондонская улица, где расположены ателье дорогих мужских портных.

6

Основанная в 1866 г. компания, выпускающая дорогую обувь.

7

Джеллаба — длинная рубаха свободного покроя, с длинными рукавами и остроконечным капюшоном.

8

Леди Годива (XI в.) — жена графа Мерсийского; по легенде, в 1040 г. граф ввел налог на жителей г. Ковентри, которому она покровительствовала; в ответ на просьбу жены об отмене налога он поставил условие, чтобы она проехала через город верхом обнаженная; Годива сделала это, приказав горожанам закрыть окна и оставаться в домах.

9

Прекрасной Франции (фр.).

10

Восточный вокзал (фр.).

11

Кот-д’Аржан (Серебряный берег) — французское побережье Бискайского залива.

12

Сладкий зеленый горошек по-французски (фр.).

13

Легкие блюда перед десертом (фр.).

14

«Гота» — немецкий бомбардировщик времен Первой мировой войны.

15

Рихтгофен Манфред фон (1892–1918) — германский летчик-истребитель, лучший ас Первой мировой войны с 80 сбитыми самолетами противника.

16

Точнее: Королевство сербов, хорватов и словенцев, которое только с 1929 г. стало называться Королевством Югославия.

17

Нивен Дэвид (1910–1983) — британский киноактер, шотландец по происхождению; более полувека снимался в Голливуде.

18

Какой ужас! (фр.)

19

Гунтер — спортивная верховая лошадь.

20

Клиника, занимающаяся лечением зависимостей и психических нарушений (фр.).

21

Здравствуйте, господин герцог (фр.).

22

Радость жизни (фр.).

23

Маленькой француженкой (фр.).

24

Здесь: уместно (фр.).

25

Дом Бушар (фр.).

26

К жаркóму (фр.).

27

«Лига плюща» — восемь старейших и наиболее привилегированных колледжей и университетов, расположенных в штатах Атлантического побережья на северо-востоке США: Браунский, Колумбийский, Гарвардский, Корнельский, Пенсильванский, Принстонский, Йельский университеты и Дартмутский колледж.

28

Курица в вине, говядина по-бургундски (фр.).

29

«Нобл Джуда» — поместье в Лейк-Форесте, штат Иллинойс, построено в 1915–1934 гг. для юриста Нобла Брендона Джуды.

30

У. Шекспир. Ромео и Джульетта, II, 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

31

Сан-Валли — горнолыжный курорт в штате Айдахо.

32

Свершившийся факт (фр.).

Content

Джим Фергюс
Мари-Бланш

ОТ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ МАРИ-БЛАНШ Лозанна, Швейцария Март 1966 г

КНИГА I РЕНЕ 1899–1922

Ла-Борн-Бланш Орри-ла-Виль, Уаза, Франция Июль 1899 г

1

2

3

4

5

6

7

8

Париж, Франция Октябрь 1913 г

1

2

3

Каир, Египет Ноябрь 1913 г

1

2

3

4

5

Армант, Египет Декабрь 1913 г

1

2

3

Каир, Египет Декабрь 1913 г

1

2

3

Армант, Египет Январь 1914 г

1

2

3

Каир Апрель 1914 г

1

2

3

Армант, Египет Май 1914 г

1

2

3

Париж Июнь 1914 г

1

2

3

4

5

6

7

Биарриц Август 1914 г

1

2

3

4

Крагу-Верган, Бретань Октябрь 1916 г

1

2

3

Париж Октябрь 1918 г

1

2

3

4

Париж Ноябрь 1918 г

1

2

3

Ле-Прьёре, Ванве Кот-д’Ор, Бургундия

1

2

3

КНИГА II МАРИ-БЛАНШ 1920–1966

Ле-Прьёре Ванве, Кот-д’Ор Апрель 1920 г

1

2

3

4

Замок Марзак Тюрзак-ан-Перигор, Франция Декабрь 1928 г

1

2

3

4

5

6

7

Херонри Уитчёрч, Гэмпшир, Англия Лето 1933 г

1

2

3

Херонри Декабрь 1933 г

1

2

3

4

5

6

Лондон Декабрь 1937 г

1

2

3

4

5

Чикаго Сентябрь 1938 г

1

2

3

4

5

Дейтон, Огайо Ноябрь 1940 г

1

2

3

4

Кэмп-Форрест Таллахома, Теннесси Ноябрь 1941 г

1

2

3

4

5

6

7

Сен-Тропе Июль 1955 г

1

2

3

4

РЕНЕ Лейк-Форест, Иллинойс Октябрь 1996 г

1

2

МАРИ-БЛАНШ Лозанна, Швейцария Март 1966 г

1

2

3

ЭПИЛОГ Лозанна, Швейцария Июнь 2007 г

Примечания