Джим Фергюс

Дикая девочка: Записки Неда Джайлса, 1932

© 2006 by Jim Fergus

© ИД «Городец», 2021

© А. Голосовская, перевод, 2021

– Я люблю три вещи, – говорю я тогда. – Я люблю тот любовный сон, который я раз видел, люблю тебя и вот этот кусок земли.

– А что ты больше всего любишь?

– Сон.

Кнут Гамсун. Пан

Если способы видения в разных сообществах конфликтуют, потому что являются следствием принципиально разных интерпретаций тех или иных житейских ситуаций, могут ли эти сообщества понять друг друга? Может ли одна культура в присущих ей выражениях сказать что-либо о другой культуре, не впадая во враждебное присваивание, не выражая саму себя или утверждая «инакость» иной? <…> Сможем ли мы когда-нибудь покинуть свои провинциальные островки и плавать между мирами?

Пол Б. Армстронг. Игра и культурные различия (Kenyon Review 13. Winter 1991)

До десятилетнего возраста я и не подозревал, что люди умирают не только насильственной смертью.

Джеймс Кайвакла. Горячие источники апачей (In the Days of Victorio. Eve Ball)

Пролог

Осенью 1999 года в Галерее изящных искусств на манхэттенском Сохо[1] проходила маленькая ретроспективная выставка не слишком известного фотографа из Нью-Мексико Неда Джайлса, посвященная временам Депрессии [2]. В то время галерею считали достаточно влиятельной, и поэтому выставка вызвала недолгий всплеск интереса к работам Джайлса. В центральной прессе появилось несколько рецензий, ряд работ по достаточно дорогой цене приобрели влиятельные коллекционеры.

Нед Джайлс никогда не был так популярен, как другие фотографы времен Депрессии, например Доротея Ланж или Уолкер Эванс, чьи жутковатые снимки тех тяжелых времен считаются значимой частью американского культурного контекста. И хотя работы Джайлса с технической и художественной точек зрения немногим им уступали, артистический мир игнорировал их; это пренебрежение во многом объяснялось тем, что большинство ранних работ Джайлса были сняты в индейских резервациях юга страны. Ни этот регион, ни эти сюжеты особо не интересовали американскую публику тех лет, а еще меньше – нью-йоркское художественное сообщество, предпочитавшее не замечать плачевное состояние, в котором оказались современные коренные американцы, но зато сполна воздавшее дань сентиментальным и далеким от реальности представлениям об их прошлом. Один из критиков, не сумев сдержаться, даже написал, что фотографиям Неда Джайлса недостает «пышности, романтизма, а иногда и таинственности, присущих фотографиям коренных американцев, выполненным Эдвардом С. Кертисом». А между тем Нед Джайлс начал снимать на добрых десять лет позже, чем Кертис завершил свою монументальную индейскую серию, и никогда не стремился запечатлеть исчезающую жизнь индейцев по той простой причине, что к его времени она уже исчезла.

К 1999 году Неду Джайлсу было слегка за семьдесят, дважды разведенный и не слишком здоровый, он жил на социальное пособие в Альбукерке, штат Нью-Мексико. И хотя обычно принципиально избегал Нью-Йорка, приехать на свою первую персональную выставку согласился, потому что галерея прислала ему бесплатный авиабилет и оплатила гостиницу. К тому же, несмотря на совсем небольшой опыт общения с «артистическим миром», длительная работа фотожурналиста подсказывала ему, что получить свою долю выручки, причем, бог даст, наличными, ему будет легче, находясь, так сказать, на сцене.

Но хотя деньги были очень нужны, тот факт, что его вдруг согрели лучи славы, не только был глубоко безразличен Неду Джайлсу, но даже слегка раздражал. После окончания Великой депрессии он вел скромную жизнь газетного и журнального фотографа, по случаю выступал как внештатный корреспондент на радио, успев поработать в нескольких городах в разных частях страны. В годы Второй мировой он фронтовым фотокорреспондентом «Ассошиэйтед Пресс» прошел вместе с американскими войсками по всей Франции. Его снимок семейного завтрака в нормандской деревушке – вся семья с веселыми лицами сидит у себя дома за столом, щедро уставленным блюдами с мясом, сырами и бутылями вина, вот только стены дома разрушены бомбой – номинировали на Пулитцеровскую премию. Джайлсу тогда премии не дали, ее получил Роберт Капа.

После войны Джайлс вернулся на Юго-Запад и снова в течение нескольких десятилетий работал в газете. И поскольку он упорно отказывался перебираться в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или любой другой крупный город, его постепенно забыли. Теперь же слава его вовсе не интересовала, и он сожалел лишь о том, что денег у него не было и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет назад, когда он мог получить от них хоть какое-то удовольствие.

Помимо образцов его ранних работ, сделанных в резервациях, на выставке была представлена серия фотографий диких индейцев-апачей, снятых в начале 1930-х годов в Мексике, в горах Сьерра-Мадре. Их показывали широкой публике впервые, да и вообще никто не знал об их существовании, и именно из-за них возник тот самый всплеск интереса к творчеству Джайлса. Среди них была фотография совсем юной индейской девушки, содержавшейся в тюрьме крохотного городка Бависпе, что в мексиканском штате Сонора. Снимок под названием «La Niña Bronca, 1932» [3] поражал воображение не только ужасом, но и какой-то выбивающей из колеи иронией: девочка, свернувшись в позе зародыша в утробе матери, лежала на полу в мрачной утробе каземата мексиканской тюрьмы; тени от железных потолочных балок полосатой арестантской робой покрывали ее обнаженное тело.

И вот Нед Джайлс на своей первой персональной выставке в нью-йоркской Галерее изящных искусств остановился, разглядывая эту самую фотографию. Сегодня, 24 октября 1999 года, Джайлс, потягивая дрянное белое вино из пластиковой чашки, смотрел на фотографию и вспоминал этот эпизод своей жизни так ярко, словно все случилось вчера. Он помнил, как тем утром, более полувека назад, устанавливал камеру на штатив, как направлял на несчастное создание искусственный свет газового генератора, помнил и саму девчонку, скрюченную, умирающую от голода на каменном полу. Он помнил запах этого места – смесь человеческих нечистот с вонью от газового генератора как будто снова щекотала его ноздри; так случалось всякий раз, когда он рассматривал снимок. Он помнил гудение генератора, которое старался выкинуть из головы, пока работал, – у же тогда, хотя ему исполнилось всего семнадцать, он был спокойным, бесстрастным профессионалом. Он помнил, как навел фокус своего «Дирдорфа 8 × 10», помнил, что использовал цейссовские линзы с фокусным расстоянием 4,5. Он помнил, что снял два кадра, затем изменил наклон штатива, перенастроил фокус, переставил свет и отснял еще три. Помнил, как, закончив работу, шагнул из камеры наружу, помнил, как его переполняли самый непритворный стыд и ощущение, что его жизнь никогда уже не будет прежней.

– Догадываюсь, вы и есть автор фотографии, – доверительно проговорил мужской голос возле его локтя.

Джайлс еще глотнул вина, мечтая только о том, чтобы побыстрее разделаться со всеми этими галерейными делами, всеми этими людьми и вернуться в бар своего отеля, чтобы уже в одиночку как следует выпить. Здоровье вынудило его бросить пить несколько лет назад, однако недавно он пришел к выводу, что ни черта тут нет разницы; он уже старый, и в любом случае жить ему недолго.

– Что же заставляет вас догадываться? – с просил он мужчину.

Мужчина улыбнулся с какой-то фальшивой фамильярностью:

– Ваш костюм самый немодный из всех, что я видел за последние тридцать лет, – шепнул он. – Только художник рискнет показаться на людях в таком виде.

Джайлс опустил глаза на свои изрядно помятые и поношенные брюки – от старости они лоснились на коленях. И утвердительно кивнул. Он знал, что выглядит как старый бродяга. И уж точно никогда не думал о себе как о художнике. Даже в юности, а уж тем более в те времена, когда он был социалистом, он предпочитал считать себя рабочим человеком, в лучшем случае – ремесленником.

– Ну да, я не модник, – проговорил он. – Я ношу этот костюм с 1953 года. И, уверяю вас, вовсе не из показного артистизма.

Мужчина назвал свое имя, и Нед вспомнил, что так зовут известного дизайнера мужской и женской одежды. Неудивительно, что он заприметил костюм.

– Занятная работа, – сказал мужчина, вновь повернувшись к фотографии, – разве что чуть темновата. И все же я всерьез думаю купить ее. Не расскажете мне о ней?

Джайлс уловил в словах модного дизайнера рисовку – тот, намереваясь купить фотографию, разыгрывал тонкого ценителя.

– Вообще-то она не продается, – с казал он. Мужчина ему сразу не понравился, а чутье на такие вещи редко подводило Джайлса.

– Ну конечно, продается, – возразил дизайнер, жестом указав на стену. – Не будьте смешным, на ней цена указана. И довольно внушительная, если можно так сказать. Особенно за работу живого автора.

Джайлс рассмеялся; он припомнил, как бесцеремонно иной раз ведут себя богатые и успешные люди, когда им говорят, что нельзя получить желаемого. Жизнь в Америке, в конце концов, по большей части измеряется деньгами, и в их представлении купить можно все.

– Ну, это затруднение ненадолго, – заметил он. – Довольно скоро она станет посмертной работой.

– Кто эта девочка? – спросил дизайнер.

Джайлс посмотрел на него, прикидывая, достоин ли он дальнейших разъяснений; затем сделал еще глоток гнусного белого вина и вновь надолго замолк, глядя на фотографию.

– Она была из последних диких апачей Мексики, – наконец ответил он. – Охотник на горных львов [4] Билли Флауэрс выследил ее со своими собаками в Сьерра-Мадре. Это случилось весной 1932 года. Она была почти голой и умирала от голода. Флауэрс не знал, что с ней делать, и приволок ее в ближайший городишко – в Бависпе, штат Сонора. Она никого к себе не подпускала, и поначалу мексиканцы держали ее на цепи на площади и бросали ей еду, словно дикому зверю. А потом поместили в тюремную камеру. Они, конечно, не знали, как ее зовут, а сама она с ними не разговаривала, и поэтому они стали называть ее la niña bronca – дикая девочка.

Джайлс одним глотком допил вино из чашки.

– Вот, собственно, и все, – сказал он. – Мне довелось в это время оказаться в Мексике, и я сделал снимок. Я совсем еще мальчонка был. Давно это было. Очень давно. Прямо-таки в другой жизни, – Джайлс отвернулся. – Надо бы налить еще стаканчик. Извините меня, пожалуйста.

Дизайнер ухватил его за локоть.

– Подождите минутку, – попросил он. – Что значит «вот, собственно, и все»? Что с ней потом стало? Расскажите мне.

Джайлс холодно смотрел на мужчину, пока тот не выпустил его локоть. Он стар и не слишком здоров, его выводило из себя, когда посторонние люди позволяли себе касаться его. Он понимал, что дизайнер выспрашивает подробности для того, чтобы, если он купит фотографию и повесит ее на стену в своем лонг-айлендском особняке, потчевать гостей любопытной историей.

– Ладно, – ровным голосом сказал Нед. – Все очень просто. Я заплатил шерифу, чтобы сфотографировать ее. Знаете, когда ее привезли, сразу же по всей округе разнесся слух о том, что поймали апачскую девчонку. Люди приходили за многие мили, чтобы своими глазами взглянуть на нее. Началось что-то вроде паломничества, и la niña bronca стала главным туристическим аттракционом. Торговцы поставили на площади перед тюрьмой ларьки и торговали тамале и тортильей [5]. Прямо как на карнавале. Шериф запускал людей посмотреть девочку группками по трое – четверо. Ясно дело, всех пришедших за право посмотреть на нее просили внести малую толику денег в фонд городской тюрьмы. Она принесла хороший доход. Все кому не лень на ней деньги делали.

– Как увлекательно, – заметил дизайнер. – А что с ней сталось потом?

– Она кусала всякого, кто до нее пытался дотронуться, – продолжил Джайлс, – и отказывалась от еды и воды. Свернулась, как зародыш в утробе, – он рукой показал на фотографию, – ну, вот так. За пять дней уморила себя голодом. Ее похоронили в безымянной могиле на краю городского кладбища, прямо за забором. Потому что, разумеется, она не была христианкой. – Джайлс попытался выцедить из пустой чашки еще глоточек, снова посмотрел на снимок и сказал, понизив голос: – И это все. Конец истории. А теперь прошу меня извинить… – закончил он, отвернувшись.

За оригинальный отпечаток фотографии шестидесятивосьмилетней давности дизайнер выписал владельцу галереи чек на 30 тысяч долларов, и на уголок рамки наклеили красный ярлычок с указанием, что снимок продан. У Неда Джайлса этот отпечаток был последним; он уже давно не печатал фотографии, да и лаборатории у него давно уже не было, а все негативы сгорели в пожаре, случившемся несколько лет назад в его студии в Альбукерке. Джайлсу было стыдно, что он продал фотографию, стыдно было, что он выставил ее. Мысль о том, что этот снимок, такой личный, столько для него значивший, будет висеть на стенке у этого мужика, и всякие козлы, хихикая, будут смотреть на него поверх бокалов с коктейлями, была почти невыносимой. Однако деньги ему были очень нужны. Они дадут ему возможность спокойно помереть, избежав последнего унижения – положения неимущего на содержании у штата. И за это ему тоже было стыдно.

Разумеется, то, что он рассказал, не было концом истории la niña bronca. За 30 тысяч долларов дизайнеру мужской и женской одежды, владельцу особняка в Хэмптоне, ранчо в Монтане и виллы в Палм-Бич не удастся узнать ее до конца. И только за это хоть как-то цеплялся теперь Нед Джайлс. История девочки – только его история. Он оберегал ее в своем сердце, а больше там ничего и не было.

La niña bronca

В начале времен была Иштун-э-глеш – Женщина-в-белой-раскраске. У нее не было отца, не было и матери. Ее создал Юсен своей силой. И послал жить вниз, в мир. Домом ей служила пещера.

Было время, когда Женщина-в-белой-раскраске жила совсем одна. Тоскуя по детям, она стала спать с Солнцем и вскоре после этого произвела на свет Истребительницу Чудовищ. Четыре дня спустя Женщина-в-белой-раскраске забеременела от Воды и произвела на свет Дитя Воды. Истребительница Чудовищ и Дитя Воды подрастали, а Женщина-в-белой-раскраске учила их, как надо жить. Они покинули дом и, следуя ее совету, освободили землю от почти всего зла. Женщина-в-белой-раскраске не старела. Достигнув преклонного возраста, она пешком отправилась на восток. Через некоторое время она увидела, что ей навстречу идет она сама. Они сошлись и снова слились в одну, молодую. Она снова стала девушкой.

Из апачского мифа о сотворении мира (см. Джеймс Л. Хэйли. «Апачи: история и культурный очерк»; Н. Генриетта Стокел. «Женщины племени апачей»)

Девочка услыхала собачий лай задолго до того, как увидела собак. Услыхала какое-то безумное пронзительное тявканье. Она не знала, что такие звуки издают охотничьи собаки, когда берут свежий след. Точно так же она и представить себе не могла, что след, который они взяли, – ее собственный, что она пахнет почти так же, как дикие звери, так же, как горный лев, на которого собаки должны охотиться, что она приманила их на свою тропинку. И все же, так как любое живое существо инстинктивно чувствует в лае опасность, и так как лай, поначалу такой далекий, очевидно приближался, девочка пустилась бежать вниз по арройо [6].

Арройо сейчас был сух, вода журчала там только в сезон дождей. Склоны прибрежных холмов заросли перекрученными мескитовыми деревьями и корявыми дубами, а выше их вздымались прямые горные сосны. Далеко внизу, на широкой равнине виднелись опунции и кактусы чолла [7], а также непроходимые заросли кошачьего когтя [8]. Арройо спускался к реке, отсюда она казалась несоразмерно пышной лентой ярко-голубой воды в окружении зеленой травы, папоротников, гигантских тополей и сикомор с их белой корой [9], только еще начавших одеваться листвой. Этот оазис манил к себе всех: живность спешила к воде, ища близ нее тени и укрытия. Да и сама земля – скалистые каньоны и впадины, складки, напоминавшие костяшки пальцев, сами пальцы и слегка вздувшиеся вены на тыльной стороне кисти мужской руки – тоже тянулась к ней. А вдали вздымались зазубренные пики Сьерра-Мадре, в вихрях пыли, что нес весенний ветер с долины, их очертания казались не совсем четкими.

Девочка несла холщовый мешок, в котором лежало несколько выкопанных ею корешков, – в те несколько дней, что она бродила по горам и холмам в поисках Людей, это была ее единственная пища. На ней было платье, сшитое из двух кусков оленьей шкуры, и высокие мокасины с загнутыми вверх носками, что сразу указывало на апачскую работу. Мокасины завязывались выше колен, однако подошвы совсем износились, а следы засохшей менструальной крови, сбегавшей по внутренней поверхности бедер, окрасили кожу мокасин на подъеме в бурый цвет.

Всего несколько дней назад ее наряд был очень красивым. Мама месяцами усердно трудилась над ним, готовя девочку к церемонии вхождения в зрелость – традиционную апачскую церемонию празднования первой менструации. Оленью шкуру как следует высушили на солнце и сшили кожаной стороной наружу, потом выкрасили в желтый цвет, цвет пыльцы растений, символизирующий плодородие, а сверху нарисовали красочные символы матери всех апачей, Женщины-в-белой-раскраске – радугу, утреннюю звезду, полумесяц, солнечные лучи. Платье с выдумкой расшили бисером и украсили бахромой, серебряными пряжками и жестяными бубенчиками, которые тонко позвякивали при каждом движении девочки. Но сейчас бисер и другие украшения по большей части оторвались, а само платье было так изодрано, что болталось полосками шкуры и развевалось по ветру, когда она бежала. Только несколько бубенчиков позванивали печально и одиноко. Девочка бежала все дальше, и крепкие колючки кошачьего когтя отрывали от платья все новые лоскуты, и постепенно ее бронзово-коричневое тело почти полностью обнажилось и покрылось кровоточащими порезами и царапинами.

Стояла сухая весенняя погода, и собакам трудно было улавливать запахи; это могло бы помочь девочке, однако ее выдавала менструальная кровь – ее сильный густой запах распространялся в сухом воздухе, будто дорогие духи, и все сильнее будоражил собак. Девочка бежала легко, беззвучно, словно дух, ее ноги едва касались камней, а невесомые шаги почти не поднимали пыли со дна арройо; густые черные волосы, спутанные и растрепанные, струились по спине. Дыхание почти не сбилось, потому что, хотя она очень устала и ослабла от голода, она все-таки была из апачского племени иридех, а значит, могла в этом темпе бежать целый день.

Девочка не знала, какую роковую ошибку допустили на церемонии ее вхождения в зрелость, почему это навлекло на Людей такую беду. Она не гуляла с парнями до наступления менструаций, поэтому ее нельзя было отстранить от исполнения роли Женщины-в-белой-раскраске. Готовившая ее к церемонии старшая сестра Це-гуюни выкупала ее до рассвета первого дня, вымыла волосы корнем юкки и пометила желтой пыльцой отдельные пряди и переносицу. Затем сестра одела ее в наряд зрелости: перво-наперво мокасины, потом красивое платье, во время шитья которого старуха Дахтесте пела положенные песни. Так что ни в чем ритуал не нарушили.

Однако теперь у девочки не было времени размышлять над всем этим, она не вспоминала ни о матери, ни о старшей сестре, ни о всех других, кто погиб, когда на их лагерь напали этим утром; она просто бежала, не думая о том, что она видела из-за камней, за которыми спряталась. Трое мексиканских вакеро [10] по очереди насиловали двух женщин, а остальные наблюдали, спокойно покуривая и хихикая. А потом, когда они закончили и ее мать попыталась утешить старшую дочь в их позоре, в такой беде для апачской женщины, что лучше смерть, за их спинами встали двое мужчин с мачете и нанесли обеим резкие рубящие удары в затылок. Обе упали на землю, и ее мать, уже ничего не видя, попыталась подхватить дочь, чтобы уберечь от ушибов.

Но мужчины продолжали бить их мачете, долго-предолго, пока обе не затихли.

А потом мужчины принялись охотничьими ножами отрезать головы мертвых, делая такие же резкие движения, как если бы свежевали добытую на охоте дичь. Покончив с этой мрачной работой, они насадили отрезанные головы на колья из веток мескитового дерева и поскакали прочь, чтобы получить причитающуюся им награду. Этим индейцам предстоит вечно жить в Землях Радости без голов.

Но и об этом думать сейчас у девочки времени не было. Да и плохое это занятие – думать о мертвых, а еще хуже называть их по именам – как раз приманишь призрака, и примется он терзать живых. И все-таки каким-то безошибочным звериным чутьем, особенно острым у тех, кто стоит на пороге смерти, она понимала: податель жизни Юсен покинул Людей, и она сама каким-то образом навлекла на них эту ужасную беду, потому данной ей силой Женщины-в-белой-раскраске не сумела защитить их от давних и ненавистных врагов. И хотя девочка страшно устала и изнемогала от голода, она все бежала и бежала – упорно, легко, будто призрак, летя над скалами; лохмотья платья и растрепавшиеся волосы бешено хлестали по спине, от ее беззвучных шагов со дна сухого арройо поднимались легкие облачка пыли.

Когда она добежала до реки, собаки стали слышнее, их возбужденное тявканье звучало теперь по-новому. Девочка заметила вожака стаи, несшегося вниз по арройо по ее следам. Он не поднимал головы, поэтому никак не мог увидеть ее, но все плотнее прижимал нос к грунту, деловито и неотвратимо прокладывая свой путь. Река была неглубокой, вода – чистой, и девочка перешла ее вброд по скользким камням. Однако она знала, что от собак ей не убежать, поэтому выбрала на противоположном крутом берегу дуб, взобралась на него и притаилась в развилке густых ветвей.

Собачий вожак лишь недолго помедлил на той стороне, исследовал часть берега выше и ниже по течению и принялся переходить реку по тем же самым камням. Он прошел по следу девочки до дерева, поднял голову и наконец-то увидел ее. И застыл в своем собачьем недоумении, глухо, горлом рыча, не вполне понимая, что за дичь он выследил. Затем присел на задние лапы, сгруппировался к прыжку и взмыл вверх, как бы для того, чтобы получше разглядеть, но при этом попытавшись уцепиться за ствол когтями передних лап. Однако не сумел и неуклюже растянулся на земле, а затем вновь поднялся и вывел иную по тону руладу, которая должна была оповестить его товарищей-псов и охотника, что он загнал добычу.

Охотник, Билли Флауэрс, уже несколько часов наматывал мили в поисках следов горного льва, когда короткий отрывистый лай оповестил его, что собаки взяли свежий след и преследуют добычу. Флауэрс знал, что его собаки не станут тратить время на какую-нибудь ерунду, – ерундой знаменитый охотник считал оленей, кроликов или других нехищных зверей. Но в лае своей своры он смутно улавливал что-то необычное, какую-то смущенную ноту, которая выдавала, что они гонят вовсе не пуму. Не иначе, подумал он, подняли ягуара, хотя эти кошки обычно водятся немного южнее. Впрочем, возможно, один какой-нибудь и забрел сюда со Сьерра-Мадре; на это Флауэрс крепко надеялся, потому что ягуар оставался одним из немногих хищников, которых за всю его долгую охотничью карьеру ему еще ни разу не удалось добыть.

Свое призвание Билли Флауэрс почувствовал очень рано; какой-то Голос приказал ему отправиться в дебри его родного штата Миссисиппи и вылеживать там лесных и полевых зверей. Даже когда он стал взрослым мужчиной, женился и родил троих ребятишек, Голос не разрешил ему отдохнуть. Выбора не было, пришлось подчиниться. В конце концов он оставил семейство (но даже и теперь, много лет спустя, слал деньги домой жене и уже выросшим детям) и двинулся с охотой к югу, не раз в одиночку выходя на черного медведя в Луизиане, пока не пустил корни в Техасе. Там осенью 1907 года, впервые в жизни, он выступил как главный егерь Тедди Рузвельта [11] в устроенной этим президентом рекламной двухнедельной медвежьей охоте. В газетном интервью Рузвельт назвал Билли Флауэрса религиозным фанатиком, потому что тот и сам отказался охотиться в воскресенье, и собак не пустил, хотя уже в понедельник преподнес президенту великолепный трофей – крупную матерую медведицу; газетные фотографии спровоцировали в стране массовые безумства с плюшевыми медвежатами [12].

Из Техаса Флауэрс подался к западу, туда, где охотников мало, а дичи, могущей стать добычей, много. Он временно обосновался на Юго-Западе, хотя «обосновался» – неправильное слово. Собственного дома у него не было, большую часть времени он бродил, жил в горах вместе с собаками и лишь время от времени проводил зиму в надворных постройках у владельцев ранчо, которые нанимали его по контракту.

Так шли годы, Билли Флауэрс старел, его волосы и борода седели, и в конце концов он стал похож на ветхозаветного пророка, такой же полусумасшедший, с ярко горящими голубыми глазами. Свои охотничьи победы он заносил в тетрадочку, на основе которой, как многие одинокие фанатики и чудаки, думал со временем написать автобиографию, в бредовой уверенности, что людям интересно будет читать о его неприкаянной и полной ярости жизни истребителя диких животных. Со времени своего прихода в Техас он убил 547 горных львов и 143 медведя.

А за несколько лет до этого от его руки пал, похоже, последний в округе медведь-гризли – огромный древний зверь, у которого на левой передней лапе недоставало двух пальцев, а клыки совсем стерлись. Флауэрс хвалился, что выслеживал и гнал медведя три недели – от самого Нью-Мексико до Соноры и Чиуауа. Там он в конце концов поймал его в стальной капкан, который старый медведь потащил обратно к границе, но тут Билли Флауэрс его перехватил и завалил. Шкуру он отослал в Вашингтон, в Национальный музей. Последний гризли на Юго-Западе.

И вот теперь, трясясь на спине своего мула по берегу реки, Билли Флауэрс слышал, как вожак его своры, метис гончей по кличке Монах, облаивает дерево. Он повернул своего крупного палевого мула по кличке Иоанн Креститель, легонько тронул его бока шпорами, откинулся назад в седле и отдал поводья, позволяя животине самостоятельно нащупать спуск по скалистому склону. Умница Иоанн Креститель быстро и аккуратно переступал крепкими надежными ногами с камня на камень, изредка приседая на круп, чтобы съехать по особо крупному валуну. К тому времени, как он достиг дна распадка, Билли Флауэрс услыхал, как к Монаху присоединились остальные собаки и принялись лаять в том же самом тоне, яснее ясного говорившем хозяину: кем бы ни было то, кого они поймали, оно сидит на дереве.

Он повернул мула в воду и прошлепал через мелководье к своим собакам; все семеро со вполне библейской симметрией окружили дерево, росшее на половине высоты противоположного склона. Собаки стояли на задних лапах, яростно корябая кору и то и дело взмывая в воздух с пируэтами, которые сделали бы честь цирковым собачкам, и отчаянно лая и скуля от досады.

Флауэрсу все никак не удавалось разглядеть сквозь густую листву, что за добычу они загнали на дерево. Подойдя поближе, он услыхал, как неведомая зверюшка шипит и плюется, и хотя он уже понял, что это не пума, все еще гадал, кто же это может быть, потому что никогда в жизни не слышал, чтобы зверь издавал такие звуки. Он натянул поводья, сполз с седла, расчехлил ружье. Увидев подошедшего хозяина, собаки зашлись еще пуще, с нетерпением ожидая момента, когда он выстрелом собьет добычу с дерева и позволит им в награду за усердие перервать ей глотку, а потом попировать требухой.

Билли Флауэрс уже давно перестал быть молодым, но остался гибким и сильным, он никого не боялся – ни людей, ни зверей. В луизианских болотах ему доводилось бороться с аллигаторами, голыми руками убивать гремучих змей, выходить против пумы или медведя с одним охотничьим ножом в руке. Он думал, что уже видел все, что только можно видеть в дикой природе, однако совершенно не был готов к тому, что существо, сидящее на ветке дуба, начнет рычать и плеваться, пытаясь отбиться от собак голыми руками с тонкими пальцами, на которых даже когтей не было. Он на минуту призадумался, уж не сам ли дьявол явился наконец испытать его, приняв вид дикого существа – наполовину человека, наполовину зверя, скрючившегося на дереве, с обрывками одежды, свисавшими со спины, и со спутанными пышными волосами. На лице существа красовались грязные грубо намалеванные желтые полоски, оттенявшие глаза, темные и бездонные, как само время, в которых сейчас плескалась ярость, становившаяся все сильнее, пока оно, рыча и плюясь, кидалось на его собак.

А потом с облегчением, таким смутным, что он его едва заметил, Флауэрс понял, что перед ним не Сатана, хотя, возможно, вместилище Сатаны – язычник, да еще один из самых закоренелых. Когда он еще только пришел в Мексику, ему рассказали, что в некоторых затаенных распадках Сьерра-Мадре еще обитают небольшие племена диких апачей. Это высокогорье настолько труднодоступно, что там побывали всего несколько белых, а мексиканцы так и вовсе боятся туда соваться. Билли Флауэрс привык бродить по диким местам, а язычников боялся не больше, чем людей или зверей, он считал их помесью первых со вторыми. Он уже понял, что под лохмотьями и грязью скрывается девочка, почти ребенок, и отозвал собак, а те мгновенно послушались, прекратили кидаться на дерево и теперь, поскуливая, бродили вокруг ствола. Из пастей капала слюна, поджарые ребра вздымались.

«Ты поразишь их жезлом железным, – нараспев произнес Билли Флауэрс, вскидывая ружье на плечо, – сокрушишь их как сосуд горшечника» [13]. Он посмотрел на девочку и не обнаружил никаких признаков страха в ее странно прямом и на удивление спокойном взгляде, никаких намеков на что-то человеческое. Точно так же можно было посмотреть в глаза пуме или медведю, а им в глаза за свою долгую жизнь он смотрел бессчетное число раз, прежде чем разделать тушу. В их горящих, непроницаемых глазах он никогда не видел ничего, кроме своего собственного отражения.

Флауэрс опустил ружье, засунул его обратно в притороченный к седлу чехол, покачал головой и что-то с отвращением пробормотал себе под нос. Он воочию увидел собственный страх – то, что ему в этой совсем юной девочке, считай ребенке, привиделся Сатана. Он знал, что мексиканское правительство снова начало выплачивать вознаграждение за скальпы апачей, чтобы раз и навсегда очистить страну от этой заражавшей ее многие десятилетия чумы. Значит, это законное убийство. Однако Билли Флауэрс никогда прежде не убивал человеческое существо, не собирался он этого делать и теперь, пусть даже такое примитивное и столь далекое от Бога, как это.

Флауэрс покопался в седельной сумке и вытащил небольшой сверток из вощеной бумаги, развернул его и вытащил единственную тортилью, обернутую вокруг медовых сот из улья, на который он недавно совершил набег. На охоту он всегда брал с собой совсем немного еды, полагая, что мясо пумы или медведя придаст ему и его собакам звериной силы. Однако он питал слабость к сладкому и не мог противиться искушению полакомиться медком.

Он сделал еще один шаг вперед, внимательно посмотрел на маленькую дикарку на ветке, развернул тортилью и заметил, что девчушка косит глазом, впрочем, как и собаки, следя за каждым его движением.

– Думаю, ты голодна, язычница, – проговорил он не лишенным доброты голосом, а затем отломил кусок тортильи и обмакнул его в мед, словно губку. – Да уж, мисс, – продолжил он, откусывая смачный кусок; медленно прожевав его, он тщательно, один за другим, облизал пальцы. – Думаю, ты сильно голодная. – Он вытащил еще кусок и протянул его вверх девочке. – Вот. Давай. Бери его.

Девочка спокойно взглянула на него, но не сделала даже попытки принять угощение.

Старик еще раз внимательно посмотрел на нее и кивнул:

– Нет, я не должен думать, что ты слезешь, пока я не привяжу собак, верно?

Он вновь завернул тортилью и соты в вощеную бумагу и сунул сверток в нагрудный карман рубахи. Затем повернулся к мулу и достал из седельной сумки собачьи цепи. Отвел собак чуть ниже по склону к зарослям мескитовых деревьев и по очереди надежно привязал каждую.

– Ну вот, маленькая мисс, – сказал он, вернувшись к девочке, – теперь можешь слезть. Собаки тебе вреда не причинят. – Он достал сверток с тортильей из кармана и помахал им, давая понять, что она должна спуститься, если хочет получить еду.

Девочка посмотрела на тортилью, потом на Флауэрса, потом на собак. Он снова поднял сверток.

– Ну давай, перекуси немного, – он говорил скорее потому, что ему нравился звук собственного голоса, точно так же он разговаривал с собаками, которые месяцами составляли его единственную компанию, обращаясь к ним так, словно они были людьми и понимали каждое слово. – Собаки привязаны, детка. Я тебе вреда не причиню.

Не сводя с него глаз, девочка начала спускаться с дерева и наконец бесшумно, словно бестелесный дух, спрыгнула на землю. Лохмотья платья всколыхнулись на ее спине, бубенчики звякнули, словно зачирикали где-то вдалеке птички. Флауэрс не мог не заметить дикой грации ее движений, такой же, какая отличает движения койота или волка от движений домашней собаки.

– Если вздумаешь бежать, это тебе добра не принесет, – предупредил он ее. – Я снова пущу их за тобой, и на этот раз они тебя поймают и разорвут в клочья. – Он снова протянул девочке тортилью, однако она даже не потянулась к еде. – Я тебе дам на время свою рубашку, детка, – сказал он, слегка расстроенный непривычным видом маленьких коричневых грудей девушки, которых никак не прикрывали жалкие лохмотья. – Ты ведь почти голая. И, во имя Господа Всемогущего, я сам-то попахиваю, мне нечасто удается помыться, а ты так просто безбожно воняешь. Ну прямо как лесной зверь. Неудивительно, что собаки так к тебе и отнеслись.

Девочка смотрела на него глазами такими темными, что они казались почти черными, а белки глаз у нее были кофейного цвета, именно из-за этого анатомического различия индейцы называли белых белоглазыми. Билли Флауэрс знавал нескольких апачей – на территории их резерваций в Нью-Мексико он не раз охотился и находил их людьми убогими, склонными к пьянству и азартным играм, на спасение душ которых надеяться не приходится. Но этот ребенок был другим – абсолютно дикий, словно гость из доисторических времен.

– Боюсь, юная леди, Господь Милосердный сделал для тебя все, что мог, – с казал Флауэрс. Затем он повернулся к мулу и принялся искать в седельной сумке рубаху, чтобы прикрыть наготу маленькой язычницы.

Блокнот Неда Джайлса. 1932 год

1 Декабря 1999 года

Альбукерке, Мексика

Человеческая память – с амый ненадежный инструмент, ее искажают попытки вернуться в прошлое и пересмотреть события с большого расстояния и в другом возрасте, приобретя опыт горя, разочарований, житейской суеты, в тщетной надежде, что прошлое было не совсем таким, как мы привыкли думать. Вот почему все мемуары лживы по определению. Но фотография не лжет. Уж не помню, чем она меня когда-то привлекла. Моя память во многом визуальна, годы и десятилетия моей жизни запечатлены в образах, в сотнях и тысячах фотографий, снятых за прошедшие пятьдесят лет, хотя что сталось со многими из них, я и понятия не имею. Да теперь это и неважно, чтобы вспомнить, не нужно видеть саму фотографию, потому что я все их храню в памяти, вижу свет и композицию каждой, особенное выражение лица, клочок пейзажа за окном, голую правду пустой комнаты, лучи солнца, косо светящие в дверной проем, сама дверь чуть приоткрыта, а внутри – тайна.

Я закрываю глаза, и память услужливо рисует мне темноглазую девочку, бегущую по сухому арройо. Легкую, сильную, неукротимую, с кожей цвета каштана и черными волосами, густыми, будто львиная грива. Я навсегда остановил ее линзами своей камеры, но она – как сон, не прекращает движения, отказывается оставаться в покое. Многие уверены, что фотография – неодушевленный предмет, остановленное, как бы замороженное, время. Это не так. Это всего только особый момент между тем, что было, и тем, что вот-вот будет, крошечный миг между прошлым и будущим.

Я больше фотографий не делаю, мне не нужны новые напоминания, у меня их и так более чем достаточно. Я сильно нездоров, у меня плохое сердце. Посреди ночи я просыпаюсь, потому что мне трудно дышать и в груди у меня как будто трепыхается умирающая птица. Мне долго не протянуть.

И все же неотвратимость смерти не мешает мне во сне щелкать затвором фотоаппарата или просматривать, словно слайды, старые изображения. Совсем наоборот. Говорят, старики не помнят, выпили ли лекарство пять минут назад, зато то, что случилось пятьдесят, шестьдесят или семьдесят лет назад, помнят отлично. Это оказалось правдой.

За много лет я привык тщательно записывать в блокнот все, где я побывал, и все, что я делал. Такие записи люди ведут для самих себя, в моем случае – чтобы потом видеть, как развивался или, наоборот, отставал как фотограф. И если, а я в это твердо верю, мы реализуемся через нашу работу, нашу профессию, наши достижения, эти блокноты свидетельствуют о моем развитии или, наоборот, отставании как человеческой личности. Другим это, разумеется, совсем неинтересно.

Дневники я вел с 1932 года, с середины Великой депрессии, не просто в другие времена, а целую жизнь назад. Там описана моя поездка в Мексику, когда мне было семнадцать лет. Еще одно мое убеждение состоит в том, что характер человека формируется очень рано, и даже если драматические обстоятельства меняют течение нашей жизни, фундаментальные основы личности они не затрагивают. Все эти проекты самосовершенствования, программы двенадцати шагов, стабилизирующие настроение медикаменты и психотерапии ни к чему не ведут, мы так или иначе застреваем в самих себе. И даже если я, перелистывая те мои блокноты в последующие годы, видел там наивность, максимализм и претенциозность семнадцатилетнего мальчишки, меня все равно поражало, как ясно я узнавал самого себя, как много осталось во мне от того смешного, вечно сердитого, трогательного, полного надежд юного дурачка. А если бы еще не слабость и некрасивое старение тела в шестидесяти-семидесятилетнем возрасте, я бы подивился тому, как мало, в сущности, я изменился.

Хранить долгие годы эти записи стоило хотя бы ради поразительного открытия, что я сойду в могилу тем самым мальчиком, которым был когда-то и которым являюсь до сих пор. Точно так же поразительно, решив, уже стариком, бросить взгляд на собственную юную личность, в самом первом абзаце обнаружить, что эта юная личность пристально смотрит вперед на собственную старость. Немного напоминает ощущение, когда стоишь между двумя зеркалами и смотришь в бесконечный туннель создаваемых ими отражений.

А между страницами моих рабочих блокнотов часто заложены фотографии, некоторые даже приклеены. Многие из них за минувшие годы оказались утрачены, и по практическим соображениям многие из тех, что уцелели, я в этой рукописи не использую, хотя и могу время от времени на них ссылаться. Я опускаю также записи, касающиеся фотографической техники и оборудования, просто потому, что они скучны тем, кто серьезно не изучал фотографию. Наконец, читатель обнаружит, что какие-то записи датированы, а какие-то нет. Я уже не могу вспомнить, почему так вышло, но думаю, что частенько, находясь среди диких апачей Сьерра-Мадре, просто не представлял себе, какой сегодня день. В той совершенно непохожей на нашу реальности это просто не имело значения.

Более того, история, которая изложена ниже, – чистая правда. Не та правда, которую видит сквозь завесу прожитых лет и иных воспоминаний шестидесятисемилетний старик, возможно, желающий возвеличить себя перед смертью, а именно то, что переживал семнадцатилетний Нед Джайлс в далеком 1932 году.

Блокнот I

Отъезд из дома

5 января 1932 года

Чикаго, Иллинойс

Завтра утром я уезжаю из Чикаго и поэтому сегодня вечером начинаю новый блокнот, в котором буду описывать свою поездку. Все остальные, а их с детства скопилось несколько дюжин, я решил оставить здесь, как и свою прошлую жизнь. Для новой жизни – новый блокнот! Предстоит большое приключение, и, может быть, когда-нибудь моим детям или внукам будет интересно о нем почитать. А может быть, и я сам, уже стариком, усевшись на веранде в кресле-качалке, захочу перечитать блокнот. Я так рад, что еду, но, должен сознаться, мне немного страшно. У меня в груди словно бабочки порхают, уснуть я все равно не смогу, так что лучше я прямо сейчас начну писать. Например, о том, как я решился в первый раз уехать из дома.

С тех пор как три месяца назад мои родители умерли, я жил в нашем доме один. Целую неделю или около того никто не замечал, что я живу один. Думаю, люди вообще не очень внимательны; у всех хватает своих бед, да и что такое один сирота по сравнению с тем, что множеству людей вообще жить негде и они ночуют на улице?

Мама умерла осенью в пресвитерианском госпитале Св. Луки. Я тогда этого не знал, но бизнес моего отца испытывал большие трудности. Папа был первым дилером «студебеккеров» в Чикаго, однако, по-моему, в последние два года люди почти не покупали автомобилей, и он оказался в большой финансовой беде. Последнее, что мне сказала мама перед смертью: «Позаботься об отце, Нед, без меня он пропадет».

Холодным ветреным октябрьским утром мы похоронили маму на кладбище «Оак-парк». От похорон в памяти остались только провожающие, кутавшиеся в теплые пальто, да желтые листья, кружившие по аллеям кладбища. Несколько дней спустя папа заперся в ванной у нас дома, сунул дуло пистолета в рот и снес себе весь затылок. Я нашел его, вернувшись из школы, он сидел, откинувшись назад, на унитазе. На бортике ванны он оставил адресованный мне конверт. В нем лежали копия его страховки, а еще ключи и паспорт его новенького родстера «Коммандер-8». В коротенькой записке он попросил меня аккуратно обращаться с машиной и деньгами и сообщил, что жалеет, что не смог оставить мне больше. «Прости, сын, – написал мне папа, – но я жить не могу без нашей дорогой мамочки. Ты всегда был хорошим мальчиком. Я знаю, ты любишь фотографировать. Почему бы тебе не купить хорошую камеру? Удачи тебе, Нед. Люблю. Папа». И все. Последний папин совет «Почему бы тебе не купить хорошую камеру?»

Я понимаю, что пишу обо всем этом суховато, ведь правда? Я любил своих родителей, но тогда я просто не мог плакать над ними. Видимо, когда умирала мама, я слишком сосредоточился на своем беспокойстве об отце. Он был в совсем плохой форме, пил слишком много виски и плакал по ночам. Однако я и подумать не мог, что он покончит с собой. Что это за отец, который способен вот так бросить единственного сына? Я любил отца, но понимал, что он был слабым человеком. Я считаю, у него должно было бы хватить ответственности остаться со мной и позаботиться обо мне.

Младший брат отца, дядя Билл, приехал из Калифорнии, чтобы помочь мне с похоронами и получением отцовской страховки. Я его не слишком хорошо знал, но он оказался вполне ничего. Мне не хотелось ехать жить к нему, да и он, по-моему, не очень-то об этом мечтал. Поэтому я соврал ему, что поеду жить к сестре матери в Цинциннати. Дядя Билл явно почувствовал облегчение, хотя никакой сестры в Цинциннати у мамы никогда не было.

– Обязательно пришли мне открытку со своим новым адресом, когда доберешься туда, – сказал он. – И, знаешь, если тебе что-нибудь понадобится, ну хоть что-нибудь, ты всегда можешь рассчитывать на своего старого дядю Билла. – Говоря это, он улыбнулся и был как будто смущен, поскольку мы оба, конечно же, знали, что это неправда.

В школе я на целый год опередил ровесников и сейчас уже учусь на первом курсе бакалавриата Чикагского университета. Кроме того, я работаю неполный день, по крайней мере, до недавнего времени работал, в частном мужском клубе «Чикагская ракетка». Я уже давно подрабатываю там в летние каникулы. Начинал подносчиком мячей для теннисистов-профи, потом перешел в сам клуб. За эти годы я все понемногу перепробовал. Мою посуду на кухне, убираю корты для сквоша и раздевалки, работаю официантом в столовой. Члены клуба меня любят, потому что знают с тех пор, как я был ребенком, а еще я спокойный и вежливый, так что иной раз толстосумы вообще забывают, что я там, и разговаривают между собой свободно, будто меня и нет. Мне нравится работать в клубе, к тому же я понимаю, как мне повезло, что у меня есть работа в наше время, когда многие оказались на улице. Занятно, но большинство членов клуба выглядят так, будто Депрессия их не коснулась. Все старые чикагские фамилии состоят членами клуба – все Свифты, Армуры, Кьюдэхи, Митсы, Маккормики, а сам клуб – это такой детский шалаш для взрослых, куда взрослые дядьки все вместе прячутся и делают вид, что все о’кей и за стенами вообще ничего не происходит. В этом-то, как я понимаю, и состоит главная цель частного клуба. Внутри – совершенно другой мир, и я чувствую это всякий раз, как вхожу в дверь. Стены обшиты темным деревом, на них висят картинки с охотничьими собаками и гарцующими лошадьми. Полированная мебель красного дерева или дубовая обита плюшем и бархатом. Натертые до зеркального блеска паркетные полы покрыты красивыми восточными коврами. Это трудно выразить словами, но в клубе царит этакая умиротворяющая тишина, в воздухе витают запахи хорошего виски, кубинских сигар и тонкого аромата знаменитого чикагского мяса, что жарится на кухонном гриле. А сладковатый, смешавшийся с запахом дорогого одеколона запах пота только что закончивших партию игроков совсем не похож на горький запах пота работяг, собравшихся в баре, чтобы после смены выпить незаконную пинту пива.

Так или иначе, члены клуба выглядят повеселее других в наши дни. Они устраивают вечеринки, пьют спиртное и чем пьянее становятся, тем громче защищают разрушительную экономическую политику их героя – президента-республиканца Герберта Гувера. А наша семья – потомственные работяги-демократы, и папа как-то сказал мне, что лучше не говорить об этом в клубе. Но члены клуба вряд ли станут беседовать с обслугой о политике.

Кое-кто из членов клуба видел отцовский некролог в «Чикаго Трибьюн» (я сам написал его), и с тех пор они со мной особенно приветливы. Некоторые даже сунули мне в карман конвертики с деньгами. Странно было принимать их подарки, как будто чаевые за папину смерть. Но еще страннее было в эти последние недели возвращаться после работы в темный пустой дом. Разумеется, там все еще множество вещей моих родителей, я ничего не менял, в доме по-прежнему пахнет ими, словно они в отпуск уехали, а меня оставили на хозяйстве. На крючках, прибитых к внутренней стороне двери в ванную, все еще висят мамины халаты, папина бритва, станок для правки и крем для бритья все так же лежат на полочке над раковиной. И мне всякий раз кажется, что они просто позабыли взять эти вещи с собой в отпуск. И только тонкий пороховой налет позади унитаза и след от царапнувшей стенку пули напоминает о том, что они никогда не вернутся домой.

Когда папа совершил самоубийство, я набрал побольше рабочих часов в клубе и перестал ходить на занятия. Я всегда был хорошим студентом, материал давался мне легко, но, сказать по правде, учеба перестала меня интересовать. Лекции в университете тогда казались мне чем-то вроде копания в собачьем помете с целью выяснить, что собака ела. Единственное, чего мне хотелось, – это учиться фотографировать. Несколько лет назад папа купил мне первый фотоаппарат, простенький дешевый «кодак», и с этого момента я был буквально одержим фотографией. Два года назад я вступил в любительский клуб фотографов. Я там самый молодой член. Раз в неделю мы собираемся, обмениваемся разными мыслями и техникой, обсуждаем наши работы. Я даже выиграл приз на конкурсе клуба. Кстати, я воспользовался предсмертным советом папы и, когда пришли деньги за страховку, купил себе «Дирдорф 8×10» со штативом и держателем пластин. Это самый красивый механизм на свете.

Он и позвал меня в дорогу. Как-то в воскресный день, незадолго до Рождества, я закончил прибираться в столовой клуба после ланча. Был угрюмый серый день, один из тех, когда темнеть в Чикаго начинает уже в четыре пополудни, ветер гонял волны по озеру, принося с собой сырой колючий снег. Я уже собрался домой, когда заметил, что менеджер повесил на доску объявлений какой-то листок.

БОЛЬШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ К АПАЧАМ

ИЩЕТЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ? ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К ЭКСПЕДИЦИИ В НЬЮ-МЕКСИКО

ЦЕЛЬ

Экспедицию в горы Сьерра-Мадре на границе штатов Сонора и Чиуауа снаряжают профессионалы из Дугласа (Аризона) и Агуа-Прета (Со-нора, Мексика) с целью отыскать семилетнего сына Фернандо Хуэрты, хозяина ранчо из Бависпе (Сонора), похищенного индейцами-апачами 26 октября 1928 года, когда мальчику было три года. Похищение сопровождалось убийством матери мальчика. Известно, что мальчик еще жив. Есть надежда, что вооруженные участники экспедиции заставят индейцев сдаться и вернуть ребенка.

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К БОЛЬШОЙ ЭКСПЕДИЦИИ К АПАЧАМ

Отъезд из Дугласа (Аризона) в направлении Басерака (Сонора) и Каньона пещер 1 апреля 1932 года. В агентствах Брендстрита или Дана желающие принять участие могут навести справки об организаторах экспедиции. Профессионализм организаторов гарантирует, что отобраны будут люди, не уступающие по своим качествам Мужественным всадникам [14], а цель такова, что недостатка в острых ощущениях не будет и экспедиция запомнится на всю жизнь. Участники экспедиции побывают в самых захватывающих неисследованных девственных уголках Западного полушария, которые до них посетило всего несколько белых. Великолепные рыбалка и охота гарантированы. Если вас это привлекает, записывайтесь и отправляйтесь в путь.

ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ СЕГОДНЯ

К СВЕДЕНИЮ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

Экспедиция снаряжается на собственные средства участников, возмещение расходов не предусмотрено. Цель – оказание помощи Фернандо Хуэрте в спасении семилетнего сына, похищенного апачами в 1928 году. Ежедневный взнос с каждого добровольца на покрытие расходов – 30 долларов. Принимаются только добропорядочные джентльмены с хорошими рекомендациями. Это не поход солдат удачи. Экспедиция станет подразделением народной милиции мексиканской армии; каждый доброволец обязан отслужить одну неделю, но, если пожелает, волен остаться до конца экспедиции.

Ну, вы можете себе представить, какое впечатление это объявление произвело на меня в тот самый угрюмый чикагский день. Аризона, Мексика, Сьерра-Мадре, индейцы-апачи, охота, рыбалка! Я вырос в этом городе и провел здесь всю жизнь, однако еще маленьким обожал читать журналы о спорте и дикой природе: «Филд-энд-Стрим», «Аутдор Лайф», а еще западные газеты и журналы: «Сансет», «Эйс-Хай», «Еженедельник Дикого Запада». Как всем мальчишкам, мне нравились романы Зейна Грея и Джека Лондона, я, конечно, читал про Тома Сойера и Гека Финна. Чуть ли не всю жизнь я мечтал удрать на индейскую территорию, посмотреть страну, жить на природе, охотиться и рыбачить. Но на деле я почти не выезжал из Чикаго, разве что на каникулы в Висконсин с родителями, да еще разок отец взял меня с собой на рыбалку в Миннесоту. Ни на Западе, ни на Юго-Западе я не бывал. Я понимал, что очень скоро кто-нибудь да обнаружит, что я остался один, так разве не лучше всего сейчас отправиться в путешествие?

Прежде чем уйти домой в тот день, я тщательно переписал объявление в свою студенческую тетрадь. Записал адрес в Дугласе (Аризона), куда следовало обращаться добровольцам. Пока я все это делал, ко мне подошел менеджер клуба, крупный рыжий ирландец по имени Фрэнк Дьюлэни. Мы, работники, не слишком его уважали. Членам клуба он выказывал елейное подобострастие, а свои тайные обиды вымещал на работниках.

– Забудь об этом, Джайлс, – ехидно проговорил он. – Читать умеешь? Платить не будут; они ищут джентльменов. Если ты еще не понял, это значит – членов клуба, но не персонал.

– Да, сэр. Я это знаю, мистер Дьюлэни, – ответил я. – Но им понадобятся люди, чтобы прислуживать джентльменам. Хочу обратиться насчет работы. Не дадите мне рекомендацию, сэр?

Я понимал, что Дьюлэни будет продолжать насмехаться, если узнает, что я мечтаю наняться в экспедицию в качестве фотографа.

В тот день я добрался до дома, когда уже совсем стемнело. Народ выстроился в очереди – к то к дверям ночлежек, кто за дармовым супом от Красного Креста. Люди тесно жались к стенам домов, стараясь хоть как-то укрыться от ветра, прятали носы в воротники пальто. Другие толпились вокруг горящих смоляных бочек на бульваре. Пламя пригибало ветром, а они пытались хоть как-то согреться. Я поспешил по улице, стараясь не видеть этих бедняг; на уме у меня была только одна эгоистичная мысль, мысль о моем побеге отсюда.

В тот вечер по всему городу отключили электричество. Я достал из подвала угольную печурку, затопил ее и до поздней ночи при свете свечи писал письмо в Организационный комитет Большой экспедиции к апачам. В оконные стекла швыряло снег, а ветер продувал домишко моих родителей насквозь.

За ночь снегу намело на два фута, и «Чикаго Трибьюн» вышла только к вечеру следующего дня. «Снежная буря накрыла город», – кричали заголовки, а в газете написали, что ночью на улицах замерзли десятки людей. Все говорили, что это самая страшная снежная буря, какую они когда-либо видели. Никогда не забуду статью на первой полосе с пересказом речи президента Гувера, произнесенной накануне в Вашингтоне. Президент сказал, что вмешательство федерального правительства в экономику противоречит «американским идеалам и американским установлениям», а Депрессия пусть идет своим чередом. Лучшим ответом на голод и страдания, сказал Гувер, для предпринимателей является добровольное удержание зарплат на прежнем уровне и сохранение рабочих мест, а для всех остальных американцев – «благотворительность и взаимопомощь на добровольной основе». Хорошо бы президент втолковал это людям, оставшимся без крова и замерзавшим прошлой ночью на улице.

Думаю, работать в экспедицию попросились мальчишки, прислуживавшие во всех частных клубах, в которых развесили объявление. Шли недели, а ответа от Оргкомитета все не было. Я его так и не дождался.

Прошло еще несколько дней, и в мою дверь постучали дама и мужчина из социальной службы. Я знал, что это произойдет, и, когда меня спросили, кто обо мне заботится, соврал: сказал, что со мной живет дядя Билл из Калифорнии, просто сейчас его нет дома. Они, похоже, не поверили и спросили, можно ли зайти и осмотреть дом. Я сказал: нет, дяде это не понравится, а они сказали, что в следующий раз придут с полицией и ордером на обыск. Оставили свою карточку и сказали, что дядя должен срочно связаться с ними и оформить бумаги на опекунство. И если он не объявится в течение трех дней, они придут и заберут меня, и я буду должен жить в приемной семье, пока мне не исполнится восемнадцать. Вот тут-то я и понял, что пора уезжать из города. Мне семнадцать исполнится через пару месяцев, я уже довольно давно сам о себе забочусь и совершенно не собираюсь жить у чужих людей. До начала экспедиции в Мексику оставалось еще несколько месяцев, и я решил потратить это время, отправившись на машине на юг, немного посмотреть страну, а уж потом заявиться в Оргкомитет в Дугласе, штат Аризона.

Ранним вечером я уже попрощался с Энни Парсонс, моей любимой девушкой. Думаю, она понимала, что надолго после смерти родителей я в городе не задержусь. Сказал, что буду ей писать, что, наверно, вернусь летом, но про себя знал, что все это ложь. Думаю, и Энни это тоже знала, потому что последними ее словами, когда я уже проводил ее в общежитие и мы поцеловались перед дверью, было: «Будь счастлив, Нед Джайлс».

Я уже упаковал вещи, а наутро я загружу их в папин «родстер», запру дом и оставлю ключ под ковриком для людей из банка, которые все равно собирались его забрать. (Все папины долговые расписки, как и извещение о лишении права на выкуп имущества, я сложил на столике прямо перед входной дверью.) А потом покачу прочь из Чикаго, прочь от родительского дома, прочь от моей старой жизни. Кто знает, может, я никогда не вернусь. В груди у меня порхают бабочки.

23 января 1932 года

Канзас-Сити, Миссури

Ну да, я не так уж аккуратно веду записи, а все потому, что последние три недели я почти все время находился за рулем. Я был так занят, что не записал ни строчки, хотя добрался уже до Канзас-Сити. Я стараюсь не тратить то, что удалось скопить в клубе, ни папину совсем маленькую страховку (большую ее часть я потратил на камеру), поэтому я на две недели задержался здесь поработать на пастбище, принадлежащем Армурам, членам клуба «Чикагская ракетка». Взяли меня только потому, что я вез письмо от самого мистера Армура, я попросил его об этом еще в Чикаго, когда продумывал маршрут. И все равно управляющий, толстяк по имени Эрл Бимсон, дал мне самую завалящую, самую низкооплачиваемую работу – чистить загоны для скота. Я не боюсь тяжелой работы, да и вообще я работал чуть не с пеленок, но такого я еще никогда не делал. И никогда моя прежняя работа в теннисном клубе не казалась мне такой завидной, как после двух недель выгребания коровьего дерьма. Каторжная грязная работа, а платят всего доллар в день. И все равно каждый день приходят десятки тех, кто готов так работать, и получают от ворот поворот.

Я не завел здесь ни одного приятеля. Мое рекомендательное письмо мало того что пробудило в мистере Бимсоне ненависть ко мне, так еще и оттолкнуло других: они думают, что я то ли член семьи, желающий ознакомиться с бизнесом с самого низа, то ли шпионю для семьи, то ли и то и другое. Я попытался одному сказать, что я такой же наемный работник, как и он, так в ответ услышал:

– Ну знаешь, Джайлс, если бы тебе и впрямь нужно было зарабатывать на жизнь, ты не раскатывал бы на такой машинке, правда?

– Это подарок отца, – ответил я. – Это все, что он мне оставил.

Вчера мы подрались с рослым молодым норвежцем из Миннесоты по имени Томми Лундквист. Сам я среднего веса, однако немного занимался боксом в колледже, а кроме того, у меня взрывной характер и хороший хук слева. Томми – к рупный медлительный парень, и я знаю, что задать мне перцу его подговорили другие. Он задел меня, я ударил в ответ. Он страшно удивился, а потом, увидев, что я в кровь разбил ему нос, принялся плакать. Мне стало стыдно, что я так сильно ударил его, но я подумал, что теперь меня наконец оставят в покое. Впрочем, я в любом случае скоро отсюда уеду.

13 февраля 1932 года

Омаха, Небраска

Я уже успел добраться до Омахи, и там мое служебное положение значительно улучшилось. Владельцы «Чикаго Трибьюн» – разумеется, члены клуба «Чикагская ракетка», они дали мне рекомендательное письмо владельцам «Омаха Дейли Стар», и мне удалось поступить туда временным ассистентом штатного фотографа, парня по имени Джерри Мэкки. Это моя первая настоящая работа в журналистике, и, хотя я пока что всего лишь мальчик на побегушках, я многому учусь. И это уж точно лучше, чем целыми днями грести навоз.

Джерри Мэкки говорит очень быстро и ехидно, курит одну сигарету за другой, он настоящий коммунист с партийным билетом. Он учит меня не только ремеслу фоторепортера, но и марксистским политическим взглядам. Он уже пару раз брал меня с собой на партийные собрания дома у его товарищей – писателей и художников. Они курили, пили виски, ругали правящий класс, горячо спорили о важности искусства, литературы и журналистики для «дела». И хотя многое из того, что они говорят, у меня в голове не укладывается, кое-что и вправду имеет смысл. Я там моложе всех, и поэтому они не очень-то обращают на меня внимание, а я держу рот на замке и просто слушаю. Однако пару дней назад один из коллег Мэкки, редакционный колумнист по имени Кевин Андерсон, застал меня врасплох.

– Юный мистер Джайлс, – сказал он, – на наших собраниях вы все больше молчите. Рассказали бы нам, что привело вас в революцию.

Я толком не понял вопроса.

– Не знаю, – промямлил я. – Думаю… Думаю, я лучше принесу камеру. – Все вокруг рассмеялись, а я густо покраснел.

– Как же ваша камера может послужить делу? – спросил Андерсон.

– Я не совсем уверен, сэр, – продолжал я мямлить.

– Я спрашиваю, – со значением произнес Андерсон, – что, по вашему мнению, мнению начинающего фотографа, является вашей главной обязанностью в эти непростые для общества времена?

– Не знаю, – еще тише пролепетал я. – Наверно, правильно выставить фокус.

Тут все снова расхохотались, а Кевин Андерсон хлопнул меня по спине.

– Хороший ответ, парень! Хороший ответ.

19 февраля 1932 года

Омаха, Небраска

Да уж, недолго я потрудился на этой работе. Только я подыскал себе пансионат в городе, как Джерри Мэкки и еще двенадцать человек уволили из газеты. Начальство заявляет, что это сделано в целях сокращения расходов в условиях падения тиража и уменьшения поступлений от рекламы. А Мэкки убежден, что его выгнали из-за его марксистских пристрастий и из-за того, что его снимки, не говоря уже о репортажах, становились все более политизированными.

– Ублюдки! Жадные капиталисты! – в опит он. – Вся система продажная и насквозь прогнила. И они знают это, но цепляются за нее зубами и ногтями. Они в отчаянии, они дрожат перед нашим движением и пытаются заткнуть нам рот. Но Джерри Мэкки замолчать не заставишь; они не заставят меня прекратить обнажать язвы капитализма в моих фотографиях. Запомни мои слова, паренек, американские рабочие – голодные, преследуемые, герои, которые молча страдают, – поднимутся и заберут себе власть в этой стране. А я буду в первых рядах, чтобы документально зафиксировать революцию моей камерой!

Я очень уважаю Джерри Мэкки и благодарен ему за все, чему он научил меня в последние недели. Про революцию я ничего не знаю, хотя с того вечера, когда Кевин Андерсон задал мне тот вопрос, я долго переживал, раздумывая над моим ответом. Правильнее было бы сказать, что главный мой долг как фотографа – показывать правду. Но это как-то чересчур напыщенно, верно?

Так или иначе, если газета уволила фотографа, ей больше не нужен и ассистент, поэтому меня тоже выгнали. И вот я снова в дороге, направляюсь на юг.

29 февраля 1932 года

В окрестностях Оклахома-Сити

Должен признать, здесь гораздо более пустынно и менее романтично, чем я думал. Конечно, сейчас зима и сельская местность кажется мрачноватой. Жутко холодно, деревья голые, все темное, замерзшее, мертвое. На дороге полно людей, многих из них погнали в путь тяжелые времена, все бредут поодиночке, сторонятся друг друга, спешат мимо, отводя глаза, словно им стыдно за то, что попали в такое положение. Я и сам почему-то чувствую себя выбитым из колеи, словно меня оторвало от земли и нет якоря, чтобы за что-то уцепиться. После смерти мамы и папы, пока я все эти месяцы жил в нашем доме один, окруженный их вещами и убаюканный их запахами, мне кажется, я действительно верил, что они каким-то образом вернутся. И только когда я уехал из дома, пустился в дорогу, вот в эти последние недели я наконец-то до конца осознал, что родители ушли навсегда и я больше никогда их не увижу. И все, что у меня осталось, – это несколько фотографий и папин автомобиль. По правде говоря, мне неловко ехать на такой модной машине. Поэтому я то и дело сворачиваю с дороги, чтобы подвезти автостопщиков, иногда целые семьи вместе с их жалкими пожитками и детишками, которых запихивают на тряское заднее сиденье «родстера». Они смотрят на меня со страхом, словно я могу оказаться врагом. Почти у всех у них пустой, усталый, потерянный взгляд, словно бы извиняющийся за их положение. Как будто то, что экономика выкинула их на обочину и вся их жизнь пошла наперекосяк, – целиком и полностью их собственная вина. Думаю, я понимаю, что они чувствуют, хотя и по другим причинам.

Вчера, неподалеку от Вичиты, Канзас, я остановился, чтобы подобрать женщину, одиноко голосовавшую с маленькой девочкой. Стоял холодный ветреный день, на полях поблескивал иней. Девочка куталась в старое выношенное материнское шерстяное пальто, слишком большое для нее. А сама женщина была одета совсем не по погоде – в цветастое хлопковое платье и шерстяной кардиган с продранными локтями. Они стояли на обочине с одним потертым чемоданом и двумя бумажными пакетами с каким-то скарбом. Я позволил им разместиться на переднем сиденье «родстера», дал матери одеяло, чтобы они в него завернулись, и до отказа повернул рукоятку печки. Мы поехали, и девочка повернулась ко мне своим серьезным, немного чумазым личиком.

– Мистер, мы живем на ферме, – с казала она. – У меня только мама. У папы есть грузовик, но он должен был уехать.

Может быть, они ехали к отцу девочки, может быть, собирались пожить у родственников. Я не спросил. Я привык не задавать лишних вопросов на дороге.

– Помолчи, дорогая, – с казала мать девочки. – Доброму молодому человеку это неинтересно.

– Конечно, интересно, детка, – возразил я. – Какого цвета грузовик твоего папы?

Тогда мать перегнулась через девочку, сидевшую рядом со мной, и шепнула на ухо такое, от чего я залился краской. Даже в моем блокноте, которого никто не увидит, я не могу повторить то, что она сказала, и я видел, как она плакала от стыда за то, что предлагает такое, чтобы раздобыть дочке хоть какой-нибудь еды.

– Ох, нет, мэм, – пролепетал я. – У меня есть несколько лишних долларов, я могу их вам дать. А если вы и ваша девочка голодны, остановимся у какого-нибудь кафе и перекусим. Я приглашаю. А взамен вы, может быть, позволите мне вас сфотографировать.

Вот такие дела творятся в наши дни на дорогах. Немудрено молодому парню коммунистом стать.

12 марта 1932 года

Гуднайт, Техас

Я так и делал всю дорогу до Техаса, здесь последние две недели я работаю на ранчо «Сёркл Джей» близ Амарилло. Ранчо принадлежит богатому шотландцу по имени Монти Макджилливрей, который торгует крупным рогатым скотом, живет в Чикаго и тоже является членом клуба «Чикагская ракетка», уже столько раз помогавшего мне в этом путешествии. Я встречался с мистером Макджилливреем в клубе на праздниках, и он велел мне сделать здесь остановку по пути на юг, пообещав работу. Он – один из самых моих любимых членов клуба, коренастый сердечный мужчина, носит твидовые пиджаки, щеголяет пышными черными усами, а темные волосы зачесывает назад. Он всегда жизнерадостен, всегда у него найдется доброе словечко для обслуги, он – один из немногих, кого, кажется, действительно интересует, как мы живем.

Мне еще не приходилось иметь дело с лошадьми, но я думаю, что этот опыт пригодится мне в Большой экспедиции к апачам. Я хотя бы верхом ездить научусь. Вот я и учусь, с тех пор как приехал. Зная, что я интересуюсь фотографией, мистер Макджилливрей заказал мне портреты своих родных и гостей.

Мне нравится Западный Техас, его поля и холмы, полосатые скалы каньонов и бескрайние пастбища. На ранчо живет одно из последних уцелевших стад диких бизонов. Зимой мистер Макджилливрей приглашает своих богатых друзей поохотиться на этих животных. Хотя «охотиться» – не совсем точное слово. Гостей везут к стаду на специально оборудованных машинах. Винтовки и рогатки для винтовок готовят специальные люди. Они высматривают бизонов, спокойно пасущихся на лугу, и стреляют в них. По мне, это как в коров стрелять, и ничего спортивного я тут не вижу, однако поголовье надо регулировать, а богачам это, похоже, доставляет удовольствие.

В мои обязанности входит обихаживать гостей, и в этом за годы, проведенные в клубе, я хорошо попрактиковался. Другая моя обязанность – фотографировать охотников с их трофеями. Проявляю и печатаю я сам в специальном затемненном сарае и вручаю портреты гостям на память о пребывании на ранчо. Мистер Макджилливрей, кажется, очень доволен моей работой, позавчера он предложил мне работать на ранчо полный день.

– Я знаю тебя по клубу с тех пор, как ты совсем маленьким был, – с казал он мне. – Ты мне почти как сын. Брось ты эту охоту на апачей. Тебе у меня понравится, Нед.

Должен признать, это заманчивое предложение.

– Мне правда тут очень нравится, сэр, – ответил я. – Но сейчас у меня сердце лежит к поездке в Мексику. Вот если меня не наймут для экспедиции, то я, может быть, вернусь, если еще буду вам нужен. Или после экспедиции, если место для меня сохранится.

– На моем ранчо для тебя всегда найдется место, паренек, – сказал мистер Макджилливрей.

Правду сказать, хотя мне нравится и сам мистер Макджилливрей, и то, как он ко мне относится, я подустал работать на богачей. Может быть, повлияло то, чего я наслушался от Джерри Мэкки и его товарищей о правящем классе, может быть, просто сказались все годы работы в клубе. А может быть, дело в моем путешествии и во всех тех, кого я повстречал на дороге, лишившихся работы и сдернутых со своих мест. Не знаю, объяснить это трудно, но мне кажется, что за последние месяцы все изменилось… нет, все, конечно, действительно изменилось. Я много думал о папе и понял, что всю жизнь он пытался походить на богачей, он предал политические взгляды своей семьи и свои рабочие корни, чтобы соответствовать образу успешного капиталиста-республиканца. Его собственный отец до самой смерти махал молотом, забивая бычков на чикагской бойне, чтобы его сын мог получить образование и начать свое дело, чтобы потом уже сын его сына отчищал его мозги от стенки в ванной комнате. Есть о чем подумать, правда?

Если уж говорить о богачах, то вот вам история… На этой неделе на ранчо приехал Толберт Филлипс из Филадельфии, чья семья сделала состояние на железнодорожных перевозках. Он приехал с сыном, Толбертом-младшим. Толли, как его называют, всего на пару лет старше меня. Этот длинный и неуклюжий щеголь, типичный студентик из Лиги Плюща [15], напоминает мне множество высокопоставленных молодых людей, за чьими теннисными мячиками я мальчишкой бегал в клубе, куда они летом приезжали заниматься. Вот только ведет себя этот парень хуже, чем любая девчонка. Ясно, что отец Толли – старый друг мистера Макджилливрея, привез сына поохотиться на бизонов как на своего рода обряд посвящения.

На охоту молодой Толли явился с ног до головы упакованный в сафарное хаки от «Аберкромби энд Фитч» плюс пробковый шлем.

– Вам нравятся мужчины в форме? – шепотом спросил он меня, по-видимому, не только не понимая, как нелепо он выглядит, но даже чуть ли не гордясь этим.

А вот мистеру Филлипсу, грубоватому и властному человеку, явно было стыдно за сыночка. Не успел Толли завалить своего бизона, как он сбежал с поля, оставив меня устанавливать камеру и делать фотопортрет. Пока я этим занимался, Толли, инспектируя свою добычу, поднял заднюю ногу бизона.

– Что это вы делаете? – спросил я.

– Проверяю его причиндалы, – сказал Толли.

– И зачем это вам понадобилось?

– Хочу сравнить с буйволом в Кейптауне. Знаете, я ведь бывал в Африке.

– Нет, этого я не знаю, – ответил я.

– Отец все время отправляет меня на всякие спортивные мероприятия, – проговорил он, – в надежде сделать из меня мужчину. А мне, как вы, наверно, догадались, Джайлс, нравятся мальчики.

Никогда раньше не слышал, чтобы кто-то в таком признавался.

– А! Нет, я ни о чем не догадывался, – ответил я.

– Сказать по правде, мне эта охота на крупного зверя совсем неинтересна, – продолжал Толли. – Но в Найроби столько очаровательных молодых людей. Даже на сафари у меня был мальчик в палатке.

Мне совсем не хотелось знать такие подробности о Толберте Филлипсе-младшем.

– Ладно, – торопливо сказал я. – Все готово. Давайте снимем ваш портрет.

– Я намерен позировать с бизоньей пиписькой в руке, – объявил Толли.

– О чем это вы говорите?

– Вы меня слышали, старина.

– Зачем это вам?

– Зачем? Посмешить самых близких друзей, разумеется, – объяснил Толли. – Если, конечно, вы понимаете, о чем я говорю.

– Нет, не понимаю, – сказал я. – Я ничего в этом не понимаю. И не хочу иметь с этим ничего общего.

– Ну, не будьте ханжой, старина, – гнул свое Толли. – Мы назовем снимок «Награда охотника». Вы только представьте, как взбесится отец!

– Почему вы хотите, чтобы ваш отец взбесился? – с просил я.

Толли посмотрел на меня с выражением крайнего терпения.

– Вы очень наивны, правда, Джайлс?

– Не думаю.

– Ладно, старина, все в порядке, – сказал он. – Все, что вам на самом деле надо знать: я – гость, вы – обслуга. А теперь давайте снимем портрет.

15 марта 1932 года

Гуднайт, Техас

Ну так вот. Я снял портрет Толли Филлипса в точности так, как он просил, и результатом моих усилий стал утренний вызов в кабинет мистера Макджилливрея.

– Садись, Нед, – с казал он, сидя в своем кресле за рабочим столом, и я сразу понял, для чего он меня позвал. – Я много лет тебя знаю, паренек. Ты всегда был хорошим мальчиком. – Он взял сделанную мной фотографию Толли и подтолкнул ее по столу ко мне. – Выкинуть такую штуку – это на тебя не похоже.

– Простите меня, сэр, – сказал я. – Но именно так просил сфотографировать его Толберт. Я думал, он просто хотел пошутить.

– На редкость дурная шутка, – процедил мистер Макджилливрей. – Извращенная, больная шутка.

– Да, сэр, – согласился я. – Мне она тоже не показалась смешной.

– Но ты же сделал снимок, верно, Нед?

– Да, сэр. Потому что Толли попросил меня. А он – в аш гость.

– Отец Толберта – мой старинный и близкий друг, – заметил мистер Макджилливрей. – Его ничуть не позабавила безвкусная фотография его сына.

– Да, сэр, я и не думал, что она его позабавит, – с огласился я.

– Боюсь, у меня нет выбора, придется тебя выгнать, – сказал мистер Макджилливрей.

– Выгнать меня, сэр? – я был поражен. – Но я всего лишь выполнил пожелание гостя.

– Ты должен понять, парень, что я не могу оставить служащего, намеренно оскорбившего моего гостя, да еще таким образом.

Меня еще ни разу не выгоняли с работы. Кровь бросилась мне в лицо, но не от стыда, а от злости на богатых, чья власть дает им возможность походя калечить чужие жизни.

– Я вовсе не хотел никого оскорбить, мистер Макджилливрей, – попытался я объяснить. – Честно. Я просто сделал то, что просил гость.

– Ты мог отказаться, паренек, – заметил он. – Ты проявил неумение правильно оценить ситуацию.

– Я – обслуга, сэр, – попытался я спорить. – Меня учили, что обслуга должна выполнять желания гостей. Это всегда было моей работой.

– Ну хватит, Нед, – отрезал мистер Макджилливрей. – Вечером упакуешь вещи и рано утром уедешь. Чек за работу получишь перед отъездом у мистера Камминса. – Макджилливрей склонился над разложенными на столе бумагами, давая мне понять, что разговор окончен.

Минуту я просидел в оцепенении, не в силах пошевелиться. Потом робко произнес:

– Сэр?

Мистер Макджилливрей поднял голову и как будто удивился, увидев, что я все еще здесь.

– Так, Нед, в чем дело? – нетерпеливо спросил он.

– Позавчера вы сказали, что я вам как сын.

Он встретился со мной взглядом и не отвел глаз. Задумчиво нахмурил лоб, потом тряхнул головой, ставя последнюю точку.

– Нет, паренек, – с нажимом сказал от, отодвинул кресло и поднялся. – Я сказал: почти как сын. Ты – всего-навсего служащий, которого выгнали.

Это был славный урок. Но вообще-то уже пора ехать дальше.

16 марта 1932 года

Эстера, Нью-Мексико

Из Техаса я двинулся на юго-запад, через потрескавшиеся песчаные холмы по направлению к Нью-Мексико – обширному, сухому и пустынному краю. Здешние очаровательные крошечные городки довольно далеко отстоят друг от друга, многие из них покинуты, заколоченные окна пестрят объявлениями: «Продается», «Разорился вконец», «Калифорния или банкротство». В разбитые стекла заброшенных домов свищет холодный зимний ветер, на полях торчат высохшие стебли неубранной прошлогодней пшеницы и кукурузы, сухие и коричневые на фоне потрескавшейся земли. Одинокая страна, и мне в ней одиноко.

Я остановился переночевать в заброшенном обшитом вагонкой фермерском доме близ Пепа, Нью-Мексико. Не думаю, что его прежние владельцы стали бы возражать. И все-таки я никак не мог отделаться от странного чувства, что они вот-вот вернутся домой и обнаружат мое вторжение. Тихо, как вор, я прошелся по пустым комнатам, мысленно представляя себе людей, которые здесь жили; я как будто слышал их голоса и смех. На полу то тут, то там валялись осколки их жизни: детский рисунок карандашом… лысая кукла с одной рукой… прошлогодний каталог «Монтгомери Уорд» [16], уголки некоторых страниц загнуты в несбывшейся надежде… пустая бутылка из-под виски… просроченная банковская закладная. Немного раньше, когда еще было достаточно света, я установил камеру на штатив и сделал несколько негативов интерьера дома, чуть ли не надеясь, что, когда я их проявлю, на снимке волшебным образом, как призраки, появится бросившая его семья. Точно так же я надеялся, что мои родители волшебным образом вернутся на землю.

Они не увезли с собой кухонную плиту, возможно, она оказалась слишком тяжелой, и, поскольку ночь выдалась холодная, я набрал досок от разрушенного курятника на заднем дворе, наломал веток засохшего вяза и развел огонь. На крыльце я нашел обшарпанный стул и старую табуретку, которой воспользовался в качестве стола. Затем прибрался, как будто я был новый жилец, вымел мышиный помет сломанной метлой. Расстелил на полу спальный мешок и зажег керосиновую лампу.

Когда мама заболела, мне пришлось немного научиться готовить. От папы в кухне толку не было, и питались мы в основном бутербродами с колбасой. В поездку я взял с собой кухонный ящик, в котором лежали чугунная сковорода, котелок, медный кофейник, тарелка и чашка, основные приборы и немного припасов: соль, сахар, мука, кофе – словом, все самое необходимое. В котелке вскоре забулькали бобы, а еще этим утром в Порталесе я купил у мясника небольшой стейк. Его я поджарю с луком, а потом съем со свежей тортильей, которую купил там же у какой-то мексиканки. Есть у меня и единственный драгоценный помидор, купленный в большом магазине, его я порежу и положу поверх стейка. Помидор незавидный, он маленький и сморщенный, и все-таки он так ярко краснеет на этом сером зимнем фоне.

Вот так я устроил себе настоящий дом. От горячей плиты в кухне тепло и даже как-то уютно. Однако я слышу, как по дому, словно еще один неугомонный путешественник, свищет зимний ветер, а в заоконных сумерках простирается бескрайняя пустынная страна.

4 апреля 1932 года

Дуглас, Аризона

Сегодня мой семнадцатый день рождения, и я наконец достиг цели своего путешествия. Я пишу эти строчки, припарковавшись на Мэйн-стрит в Дугласе, штат Аризона. Воздух высокогорной пустыни прохладный и неподвижный; сегодня один из переходных дней, когда ясно, что зима уже кончилась, но еще далеко не весна. Клонящееся к закату солнце освещает бледные горы на востоке мягким, хотя и без тени теплоты светом. Город оставляет ощущение полупокинутости, уже хорошо знакомое мне по увиденному в пути, – неряшливый, захудалый городок с голыми витринами магазинов, разбитыми окнами и пустыми улицами.

Прошло уже больше двух месяцев, как я уехал из Чикаго, и вот теперь, здесь, я почувствовал такое одиночество, такую тоску по дому, каких я еще не испытывал. Пустыня, по которой я ехал последние несколько сотен миль, казалась суровой и мрачной. Я – чужак в чужой стране. Далеко к югу, позади границы с Мексикой, я вижу зазубренные пики Сьерра-Мадре, словно чудовища, нависающие над равнинами. В этом предвечернем свете они кажутся мне куда менее романтичными, чем я себе представлял, – твердые, скалистые, неприютные…

Мне страшно. Ну вот, я это написал. Я подумываю о том, чтобы развернуть «родстер» и рулить назад, в Чикаго. Но там не осталось ничего родного – ни родителей, ни дома, ни моей комнаты. Некуда мне возвращаться. Так что я посижу тут немного, пока снова не стану храбрым. Не знаю, что со мной творится. Солнце садится, и холодный воздух падает на меня, будто камень с крыши. Мне хотелось бы, чтобы папа с мамой были живы. Может быть, я сумел бы остаться в Чикаго, закончить колледж, найти постоянную работу. Может быть, я помогал бы отцу в его бизнесе и он не покончил бы с собой. Я женился бы на Энни Парсонс и завел бы собственную семью… «Будь счастлив, Нед Джайлс», – сказала Энни.

Ну ладно. Я только что перестал плакать, сидя в машине, припаркованной на Мейн-стрит в Дугласе, штат Аризона, в мой семнадцатый день рождения. Плакать, как чертов младенец. В первый раз я плакал по своим родителям… в первый раз я плакал по себе самому. А теперь выплакался.

5 апреля 1932 года

Дуглас, Аризона

Перечитал написанное вчера, и стало стыдно за себя, за то, что был таким хнычащим младенцем-переростком. За последние двадцать четыре часа столько всего произошло, что теперь все по-другому. Даже не знаю, с чего начать. Если бы я не пообещал всегда быть на этих страницах честным, я бы вычеркнул вчерашнюю запись.

Проплакавшись, я вновь завел машину и поехал в город. Сегодня мой день рождения, настроение печальное, поэтому я решил побаловать себя комнатой в гостинице и обедом со стейком. Я легко отыскал гостиницу «Гэдсден» в конце Мейн-стрит. В грязноватом пограничном городишке это респектабельное пятиэтажное каменное здание смотрится инородным телом.

Внутри оказалось еще респектабельнее, чем снаружи; войдя, я сразу увидел, что гостиница мне не по средствам. Я стоял в вестибюле и крутил головой, разглядывая затейливо оформленные пролеты и площадки массивной центральной лестницы белого итальянского мрамора. Лестница вела в мезонин, фланкированный четырьмя огромными мраморными колоннами, декорированными золочеными листьями и роскошным витражным панно от Тиффани длиной сорок два фута. В вестибюле толпились добровольцы, желающие принять участие в Большой экспедиции к апачам, одни прохаживались взад и вперед, другие болтали, сидя на расставленных островками диванчиках, обитых красным бархатом.

За стойкой стоял портье, стройный подтянутый молодой человек в темном костюме с галстуком-бабочкой. На мне был комбинезон с футболкой, и, когда я подошел, он, удивленно приподняв бровь, окинул меня профессиональным взглядом и моментально понял, что я не подхожу ко всей этой роскоши. Я знал этот взгляд, знал по собственному опыту работы в клубе, что выглядеть более импозантными, чем богачи, способны только те, кто обслуживает богачей.

– Чем могу служить, сэр? – спросил он с такой властностью в голосе, что сразу было ясно: служить мне он не намерен.

– Я хотел бы получить номер, будьте любезны, – попросил я, стараясь выглядеть старше, чем я есть, и каким-нибудь волшебным образом получше одетым.

– Вы бронировали заранее, сэр?

– Не совсем.

– Прошу прощения, сэр?

– Нет, я не бронировал.

– М-м-м, жаль. – Он вытянул губы трубочкой и сделал вид, что проверяет по журналу заказов, проводя сухим, белым, как бумага, пальцем сверху вниз по странице. – Мы заполнены под завязку, сэр, – сказал он наконец. – Видите, начали приезжать добровольцы – участники Большой экспедиции к апачам.

– Да, я сам здесь по тому же поводу, – бросил я. – Я увидел объявление в одном из чикагских клубов и подумал, что поеду и посмотрю, не записаться ли.

– Значит, вы – член закрытого клуба для джентльменов, верно, сэр? – его брови снова поползли вверх.

– Ну, не совсем член, – сжалился над ним я. – Я работал в том чикагском клубе. Я надеюсь получить в экспедиции оплачиваемую работу.

Портье понимающе улыбнулся.

– Ах, понятно, конечно, сэр. Вы и все остальные в этом городе.

– Я действительно хороший фотограф, – сказал я.

– Разумеется, я и не сомневаюсь, сэр, – отозвался портье. – И тем не менее, сегодня у нас свободных номеров нет.

– Ни одного?

– Похоже, что так, сэр.

– А если бы я был членом клуба, а не служащим, для меня нашелся бы номер? – спросил я.

– Понимаю, это несправедливо, – помялся он, – но я имею строгие инструкции придержать номера для добровольцев экспедиции.

– Чьи же это инструкции? – спросил я. – Разве мои деньги хуже, чем деньги добровольцев?

– От управляющего, разумеется, – ответил он. – Я здесь всего лишь работаю.

И тут за моей спиной послышался хорошо мне знакомый голос:

– Поселите мистера Джайлса в свободную комнату в моих апартаментах, мистер Браунинг. Все равно там у меня лежит только охотничье снаряжение.

Я обернулся и обнаружил мистера Толберта Филлипса-младшего, как всегда, загорелого и расфуфыренного, в ловко сидящих белых слаксах и рубашке поло, волосы зачесаны назад, на плечи небрежно наброшен теннисный свитер, словно он только-только с корта. Он лучезарно улыбнулся мне с глупо-выжидательным видом, как будто мы с ним близкие друзья.

– Джайлс, старина! – в оскликнул он. – Толли Филлипс, ранчо «Серкл-Джей» в Гуднайте, Техас. Помните?

– Как я могу не помнить? – отозвался я. – Что вы тут делаете, Толли?

– Иду добровольцем в экспедицию к апачам, разумеется, – ответил он. – Еще одна придумка отца о том, как сделать меня мужчиной. Что, как вы видели, пустая трата времени. Господи, как жаль, что вы не видели его лица, когда он взял в руки снятый вами мой портрет, Джайлс. Это был полный восторг!

– Ну знаете, Толли, – сказал я, – мне было не до восторгов.

– Знаю. Мне очень жаль, честное слово. Я, разумеется, взял всю ответственность на себя.

– Мне это не очень-то помогло, – продолжил я. – Из-за вашей милой шалости меня выгнали.

– Я знаю, Джайлс. Вы взяли на себя мою вину. Так ведь поступают ваши чикагские гангстеры? И это с вашей стороны чертовски благородно. Поверьте, отец отказался бы от меня как от сына, если бы мог. Знаете, он ждет не дождется, чтобы разразилась какая-нибудь война и он отправил бы меня защищать демократию. «Я сделаю из тебя мужика!» – твердит он. Или убьет меня, что для него предпочтительнее, чем иметь такого сына. Охота на диких апачей, господи ты боже мой! Вы слыхали что-нибудь более абсурдное? Но скажите мне, Джайлс, вы-то что здесь делаете?

– Хочу наняться на работу в экспедиции.

– Вот здорово! – воскликнул Толли. – Как чудесно совпало, что наши дорожки вновь пересеклись. У меня теперь есть возможность расплатиться за неприятности, которые я вам причинил. – Он повернулся к портье и решительно нацелил указательный палец. – Добавьте расходы мистера Джайлса к моему счету, мистер Браунинг. Вызовите коридорного, чтобы отнес его багаж в мой номер.

– Очень хорошо, сэр, – отозвался Браунинг.

– Где ваши чемоданы, старина? – обратился ко мне Толли.

– Послушайте, Толли, – с казал я, – я благодарен вам за предложение. Но вы мне ничего не должны. Я посплю в машине, я уже привык. Но все равно спасибо.

– Чепуха! – вскричал Толли. – Слушать ничего не хочу. У меня в апартаментах есть пустая комната, и она к вашим услугам. И не волнуйтесь, я вас не потревожу, если вы об этом беспокоитесь. Вообще-то вы не в моем вкусе.

– Это хорошо, Толли, – улыбнулся я. – Ведь мне-то нравятся девушки.

Толли Филлипс рассмеялся своим высоким, похожим на конское ржание смехом.

– Ясное дело, девушки, Джайлс. Уж это-то я понял. Может, поэтому вы мне и не нравитесь.

Портье положил на стойку передо мной регистрационный бланк. Привыкший к тому, что при мне, не смущаясь, часто вели приватные разговоры в клубе, я по достоинству оценил его умение хранить невозмутимость. Ни один мускул на его лице не дрогнул, движение бровей не выдало, что он расслышал хотя бы слово из того, что Толли только что сказал.

– Прошу вас, сэр, – обратился он ко мне. – Нужно заполнить бланк и расписаться внизу.

– Вы приехали в самый благоприятный момент, Джайлс, – сказал Толли. – С егодня вечером будет собрание, на котором мэр этого симпатичного городка изложит подробности Большой экспедиции к апачам. Пойдем туда вместе. Посмотрим, что удастся сделать, чтобы вас взяли на работу. Мистер Браунинг, как вы думаете, у них найдется должность для моего юного друга?

– Не могу сказать, сэр, – прохладно отозвался Браунинг. – Впрочем, похоже, что существует довольно много претендентов на ограниченное число должностей. И их прочат в основном местным.

– Ладно, это мы еще посмотрим, – заявил Толли. – Имя Толберта Филлипса здесь кое-что значит, знаете ли. Если бы не моя семья, в этой дыре и поезда бы не ходили. А сейчас, Джайлс, я настаиваю на том, чтобы вы поднялись в мой номер и привели себя в порядок. Потом найдете меня здесь, в баре. – Толли улыбнулся во весь рот и заговорщически посмотрел вокруг. – У меня найдется кое-что, чтобы подправить ваш лимонад.

Вот так я поселился в апартаментах Толли Филлипса. Принял горячий душ, переоделся и спустился в бар. Там было душно, толпились все прибывающие добровольцы, царила какая-то восторженная, праздничная атмосфера. Толли заказал нам обоим лимонад, а потом под столом щедро плеснул в стаканы из пол-литровой бутылки текилы.

– Протащил через границу, – сказал он, показывая мне бутылку. – Пили когда-нибудь «маргариту», Джайлс?

Мне доводилось с товарищами по колледжу бывать в чикагских злачных местах, где мы пили виски и отвратный самогон, однако текилы я еще не пробовал. Толли приподнял свой стакан.

– Есть у меня ощущение, что мы быстро станем очень близкими друзьями, старина, – проговорил он. – Но, разумеется, только в платоническом смысле. Ну, за наши приключения в старушке-Мексике!

Мы чокнулись и сделали по глотку.

– Неплохо! – похвалил я.

– Неплохо? Вы чертовски правы, это куда как неплохо! – рассмеялся Толли. – Знаете, я серьезно обдумал ваше положение, Джайлс. И пришел к выводу, что вам надо записаться в экспедицию в качестве моего камердинера. Каждый доброволец имеет право взять с собой слугу.

– Вашего камердинера? Ну не знаю, Толли. У меня совсем нет опыта. Что, собственно, должен делать камердинер?

– Ох, не зацикливайтесь на названии, старина, – предложил Толли. – Что такое слова? В детстве у меня был камердинер. По утрам он приносил мне одежду и помогал одеваться. Тогда до меня дошло, что мне нравятся прикосновения мужчины.

– Я совершенно точно не буду одевать вас, Толли, – решительно заявил я. – Давайте проясним все с самого начала.

Толли снова рассмеялся.

– Разумеется, не будете, Джайлс, – сказал он. – Да я вас и не попрошу. Я вполне в состоянии одеться самостоятельно. Наверное, лучше назвать вас моим ассистентом, а не камердинером. Так вам больше нравится?

– По правде говоря, ненамного.

– Будете, так сказать, моим Пятницей, – продолжал Толли. – Отчасти секретарем, отчасти камердинером, отчасти грумом…

– Грумом?

– Да. Комиссия по экспедиции предпочитает, чтобы добровольцы имели собственные средства передвижения, – начал объяснять Толли, – вот отец и послал со мной в Мексику трех из его чистокровных охотничьих лошадей. Но, увы, мне пришлось уволить грума в Сент-Луисе. У парня были проблемы со спиртным. Вы когда-нибудь имели дело с лошадьми, Джайлс?

– Почти нет, – с казал я. – У спел кое-чему научиться на ранчо. Ведь я вырос в Чикаго, Толли. У меня явно не хватит квалификации, чтобы ухаживать за вашими охотничьими лошадьми. Так что работа вашим ассистентом становится все менее привлекательной.

– Я очень хорошо обращаюсь со своими людьми, – с легкой обидой заявил Толли. – И, если позволите напомнить вам, Джайлс, вы не в том положении, чтобы быть слишком разборчивым. Хотите вы попасть в экспедицию или нет?

– Я почти на все готов, чтобы попасть, – кивнул я. – Мне только не по душе стать одним из ваших людей. Я-то надеялся наняться фотографом.

– Ох, пожалуйста, Джайлс! – Толли насмешливо улыбнулся. – С чего бы им нанимать вас фотографом? Уж не думаете ли вы, что у них нет профессионала, чтобы освещать события? Они точно не возьмут новичка.

– Ну, тогда я предложу таскать камеру за фотографом, – сказал я.

Оставив Толли в баре «Гэдсдена», я пришел в ратушу пораньше. Рабочие еще расставляли стулья и заканчивали сооружать трибуну и кафедру для выступающих. Я принес с собой камеру и штатив, чтобы показать, кто я такой. Однако заметил, что другой фотограф уже расставляет оборудование.

Я подошел к нему познакомиться. Это был нечесаный суетливый толстяк в поношенном и плохо сидящем костюме. Огромный живот свисал над брючным ремнем, в зубах торчала незажженная дешевая сигара.

– Рад познакомиться, сынок, – он протянул мне руку с толстыми, как сардельки, пальцами. – Уэйд Джексон, лауреат премии «Дизайн Дейли Диспетч». Для кого снимаешь?

– Я фрилансер, сэр, – ответил я. – Надеялся наняться фотографом в экспедицию. Но, наверно, вы уже заняли место.

Джексон недоверчиво посмотрел на меня, потом громко расхохотался. Выудил из кармана зажигалку «Зиппо», откинул крышечку, чиркнул, подождал, пока фитилек разгорится, потом поднес к кончику своей сигары и пыхтел до тех пор, пока он не стал ярким, почти оранжевым. Выпустив огромный клуб дыма, он воздел очи горе.

– Благодарю тебя, Боже, уж не знаю, чем я это заслужил, но благодарю. – Затем повернулся ко мне и сказал: – Что, блин, за навороченная камера у тебя, малыш?

– «Дирдорф», – смущенно ответил я. – 8×10.

– Ну да, ну да, знаю, какая это камера, – сказал толстяк. – Я не о том спросил. Я спросил, почему у тебя такая камера.

– Люблю широкий формат, – ответил я.

– Он любит широкий формат! – развеселился толстяк. – У тебя одна камера?

– Да, сэр. А что не так?

– Это великая камера для портретов и художественной фотографии, – сказал Джексон, нажимая на последние слова. – Когда времени у тебя полно и можно сколько угодно выставлять фокус. Но для репортажной съемки не годится. Сколько она весит вместе со штативом и запасом пластин? Сорок фунтов? Пятьдесят?

– Что-то вроде того.

– Послушай, сынок, тебе известно, что ни один газетный или журнальный фотограф на снимает 8×10? Я скажу тебе, что я сделаю. Я тебе одолжу один из моих «Спид-Графиков» [17]. Или еще лучше – я одолжу тебе мою новую «лейку» [18]. Снимал когда-нибудь «лейкой»?

– Нет, сэр.

– Легкая, быстрая, то, что там нужно.

Я был ужасно смущен.

– Я не совсем понял, сэр. Там – это где?

– В гребаной Сьерра-Мадре, – нетерпеливо пояснил он. – А ты думал где?

– Мне казалось, вы сказали, что вы – штатный фотограф местной газеты? – робко уточнил я. – Разве вы сами не будете освещать экспедицию?

Уэйд Джексон широко развел руками. Потом воздел ладони к небу.

– Сынок, посмотри на меня хорошенько, – проговорил он. – Разве я похож на парня, который мечтает скакать на коне за апачами в гребаной Сьерра-Мадре? Больше тебе скажу. Разве я похож на парня, который может скакать на коне за апачами в гребаной Сьерра-Мадре, даже если бы хотел?

Ну, по правде говоря, он точно был не похож на такого парня, однако мне не хотелось быть невежливым, поэтому я ответил:

– Точно не знаю, сэр.

– Ты это дерьмовое «сэр» бросай, – сказал он. – Зови меня Большой Уэйд, это будет до задницы вежливо. Слушай, мэр и мой дубина-редактор настаивают, чтобы я отправлялся в эту их нелепую и трижды гребаную экспедицию. Им фотографии нужны. Я сказал им, что не поеду, я там помру. Там ведь надо подняться на девять, не то десять тысяч футов, а я еле дышу на уровне моря. – Джексон вытащил сигару изо рта и печально посмотрел на нее. – Для меня это чересчур, – сказал он. – Да разве им есть дело до моего хрупкого здоровья? Нет им дела. Они, дважды дерьмо, говорят: приведи себя в порядок, Большой Уэйд, ты едешь. А тут ты, малыш, на меня свалился, прям как ангел с небес. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Вы хотите сказать, что я получил работу? – спросил я. – Вот так, сразу?

– Еще не получил, сынок, – отозвался Большой Уэйд. – Для этого надо немного подготовиться. Для начала представить тебя моему редактору. Потом сделать так, чтобы он поверил, будто это его идея. К счастью, он самый тупоголовый человек на этой планете, так что это несложно. Кстати, сынок, сколько тебе лет? Двенадцать?

– Мне семнадцать.

– Ладно, для нашей цели пусть тебе будет двадцать. Ты на вид моложе своих лет. Опыта у тебя, конечно, никакого?

– Ну, в последние пару лет я ходил в любительский клуб в Чикаго, – похвастался я. – В прошлом году я получил приз…

Большой Уэйд поднял руку.

– Ни слова больше, сынок, – с казал он. – В ыкинь этот пункт из твоего резюме прямо сейчас. Думаешь, кто-нибудь впечатлится тем, что ты участвовал в конкурсе со старушками? Что еще у тебя есть?

– Две недели работал ассистентом фотографа в «Омаха Дейли Стар», – с казал я. – Потом парня, которому я помогал, уволили, ну и меня заодно.

– Вот это уже лучше, – обрадовался Большой Уэйд. – С этим можно работать. Как того парня зовут?

– Джерри Мэкки.

– Мэкки? Ладно, пусть будет Мэкки, – сказал он. – Писать можешь?

– Писать?

– Ну да, писать, – Большой Уэйд, казалось, вот-вот потеряет терпение. – Понимаешь, они хотят меня, потому что я и снимаю, и пишу. Две работы за одну зарплату. Если ты еще не понял, «Дуглас Дейли Диспэтч» – это вовсе не «Нью-Йорк Таймс», у них не такой бюджет, чтобы держать и фотографов, и репортеров.

– Да, я могу писать, – заверил я. – Я веду записи.

– Ах, записи? Что ж, это должно сработать, – с казал Большой Уэйд. – Вот что я скажу тебе, сынок. Когда я приведу тебя к редактору, ты держи рот на замке, говорить буду я, хорошо? Просто следуй моим указаниям. – Он поднял вверх толстый палец. – И, сынок, не вздумай ляпнуть про любительский клуб. Ты теперь профессионал, понял?

– Ясное дело, понял, Большой Уэйд.

Тем временем в зале постепенно начали собираться люди. Члены Оргкомитета, оживленно болтая между собой, заняли места за столом. Большой Уэйд называл мне каждого, а потом подвел к столу и поставил прямо перед ним. Рядом он установил свою камеру.

– Этот круглолицый, смахивающий на херувима парень слева – наш мэр Э. Дж. Карджилл, – проговорил Большой Уэйд, указывая на четырех вошедших в зал мужчин. – К расивый пышноволосый испанец рядом с ним – Фернандо Хуэрта, отец похищенного мальчика. Жилистый, злобного вида тип позади них, который ходит, как будто его в задницу дулом ружья подталкивают, – шеф полиции Лесли Гетлин. А усатый и с медалями, похожий на Валентино [19], – это полковник Эрменгильдо Каррильо, он возглавляет экспедицию.

– Большой Уэйд, как вы думаете, они действительно смогут спасти мальчика? – спросил я.

Джексон резанул меня таким взглядом, словно это я – с амый тупоголовый человек на планете.

– Ты еще не догадался, что все это большой рекламный трюк, сынок?

– Я не вполне понимаю, что вы хотите сказать.

– Я хочу сказать, что все члены Оргкомитета также и члены Торговой палаты Дугласа и его окрестностей. Сеньор Хуэрта приехал получить помощь в поисках сына, и вот мэр и его Палата сварганили Большую экспедицию к апачам. А правда в том, что им куда важнее разрекламировать город Дуглас, чем найти мальчишку. Он – просто приманка. Наш край здорово пострадал от Депрессии, особенно после того, как в прошлом году закрылся медный рудник. Палата надеется привлечь большие деньги из других частей страны, людей, которые могут вложиться в добычу меди, владельцев ранчо, ну и тому подобное. Так что сам видишь: экспедиция – это только повод отвезти кучу богачей на охоту и рыбалку в Сьерра-Мадре. И, если уж очень повезет, они к тому же пальнут пару раз по апачам.

В зал быстрой походкой вошел мужчина с репортерским блокнотом в руке.

– Так, малыш, приготовься, – шепнул мне Джексон. – Вот он. – Он помахал рукой мужчине. – Привет, Билл, тебе тут надо кое с кем познакомиться. Нед, это Билл Кэрри, достойнейший главный редактор «Дуглас Дейли Диспетч». Билл, это Нед Джайлс. Нед работал с моим старым другом Джерри Мэкки в «Омаха Дейли Стар», а сейчас снимает для «Чикаго Трибьюн».

Билл Кэрри пожал мне руку.

– Вы на вид слишком молодой, чтобы работать для газеты такого крупного города, юноша, – сказал он.

– Правильнее сказать – из молодых да ранних, Билл, – вклинился Большой Уэйд. – У парня настоящий талант. Я только сегодня узнал, что Нед приехал, и сразу же связался с ним. Думаю, может, он поработает за меня, пока я буду в Мексике с экспедицией. Не то чтобы я уж такой незаменимый, но тебе понадобится хоть кто-то на мое место. Нед здорово насобачился писать, все свои снимки для «Триб» сам подписывает. Конечно, он еще не сказал «да», но ведь и «нет» тоже пока не сказал. Нам повезет, если уговорим его, все-таки чикагский репортер. И я буду чувствовать себя в поездке куда спокойнее.

Билл Кэрри рассмеялся.

– С чего вдруг такой из молодых да ранних фотокорреспондент, работающий для «Чикаго Трибьюн», станет впрягаться для нашей газетенки? – спросил он меня.

Я никогда не умел толком врать, но все-таки смог спокойно посмотреть на него.

– Знаете, сэр, Большой Уэйд помог мне получить первую работу в журналистике, – сказал я, – и я чувствую себя ему обязанным. – Я решил, что это, скорее, некое забегание вперед, а не грубое вранье.

– А могли бы вы поработать на нас, – с просил Билл Кэрри, – одновременно снимая для «Чикаго Трибьюн»?

– Да, сэр, а почему бы и нет? Я ведь там пока не в штате. Я фрилансер, – и снова это не было грубой ложью. – По-моему, я могу работать где хочу.

Кэрри ненадолго задумался.

– А может быть, вы, молодой человек, хотите поехать в Мексику, а не просиживать штаны в Дугласе?

– Что ж, сэр, конечно, хочу, – заверил его я. – Но я так понял, что в экспедицию едет Большой Уэйд.

– Черт побери, Большой Уэйд не хочет никуда ехать, – сказал Кэрри. – Он с самого начала пытался увильнуть. – Он повернулся к Уэйду: – Джексон, ты что, и вправду решил, что я позволю этому молодому парнишке освещать школьные собрания, а старого толстого больного бульдога вроде тебя пошлю делать историю?

И хотя именно этого он и добивался, Большого Уэйда, казалось, слова редактора обескуражили.

– Да нет, Билл, – тихо сказал он. – На самом деле я так не думал.

– Господи Иисусе, это потрясающе, – с казал Кэрри, – и менно то, на что мы надеялись. Национальное освещение Большой экспедиции к апачам. И время самое подходящее. Я прямо сейчас мэру расскажу. Он, наверно, захочет сегодня объявить, что с нами в экспедицию отправится корреспондент «Чикаго Трибьюн». Мы потом потолкуем, молодой человек. Очень приятно было познакомиться.

Уэйд Джексон проследил взглядом за тем, как его главный редактор суетливо подбежал к столу президиума, чтобы поделиться новостью с мэром. Потом задумчиво кивнул головой.

– Видал, как все просто, сынок? – спросил он вполголоса. – Теперь Кэрри считает, что все это он сам придумал. Я же говорил: один из самых тупоголовых на земле.

Мэр Э. Дж. Карджилл был жизнерадостным живчиком с розовым, словно у младенца, круглым лицом. Его маленький рот, казалось, все время расплывался в заискивающей улыбке. Сейчас за столом президиума он конфиденциально что-то обсуждал со своими коллегами, посмеиваясь и то и дело шепча им что-то на ухо. Особенно слащаво он демонстрировал свою симпатию к сеньору Хуэрте. Мэр – политик до мозга костей. Наконец он занял свое место на трибуне в центре стола президиума, бойко постучал молоточком и стал ждать, пока в зале установится тишина.

– Леди и джентльмены, – начал он. – Сегодня наступил исторический момент для славного города Дугласа и всего нашего великого народа. – В битком набитом зале было жарко, и мэр промокнул платком капельки пота на верхней губе. – Большинству из вас известна история несчастного маленького Джералдо Хуэрты, так грубо оторванного в нежном возрасте трех лет от родной семьи кровавыми индейцами апачами. Во время похищения была убита мать мальчика. – Он помолчал, плотно сжав губы. Потом продолжил: – Рядом со мной сидит отец маленького Джералдо, сеньор Фернандо Хуэрта, – он повернулся и жестом показал на мужчину, – к оторый пришел попросить отважных жителей Дугласа помочь ему спасти любимого сына. – Мэр на мгновение склонил голову, будто в беззвучной молитве. – Многие, особенно из пожилых людей еще помнят апачские войны [20], – продолжил мэр, понизив голос. – Не так уж давно это было, и у них перед глазами все еще стоят жуткие зверства, которые безбожные дикари учиняли с богобоязненными жителями нашего прекрасного города. Но в конце концов мы их искоренили, верно? С большинством мы расправились, многих посадили в тюрьму, а оставшихся отправили жить в резервации, где им самое место. – Тут мэр снова повернулся к Хуэрте. – И сейчас, сэр, я думаю, что от имени всех жителей нашего прекрасного Дугласа я могу пообещать, что мы не останемся в стороне, пока ваш мальчик не окажется на свободе. Мы не станем отдыхать, пока в Сьерра-Мадре останется хотя бы один дикарь, а ваш сын не вернется к вам в объятия. Ведь правда, джентльмены?

Аудитория разразилась аплодисментами и одобрительными свистками.

– Да, правда, – с казал мэр, хлопая пухлыми ладонями. – И с-тинная правда! Жители Дугласа сказали свое слово. Всем большое спасибо!

Мэр подождал, пока зал успокоится, и продолжил:

– Сегодня мне выпала большая честь официально объявить о героической совместной мексиканско-американской экспедиции в дебри Мексики в целях спасения маленького Джералдо. Я предсказываю, что в далеком будущем ваши внуки и правнуки будут читать о славной Большой экспедиции к апачам в школьных учебниках по американской истории. – Мэр снова замолчал и с выжидательной улыбкой посмотрел на собравшихся, давая им понять, что пора снова аплодировать. Что они и сделали.

– Спасибо, большое всем вам спасибо, – сказал он. – А теперь, прежде чем я расскажу вам все подробности этого увлекательного предприятия, позвольте представить вам командира нашей экспедиции полковника Эрменгильдо Каррильо! – с этими словами сияющий мэр повернулся к полковнику, сидевшему справа от него.

Полковник Каррильо встал, поклонился приветствующей его публике, потом поднял руку, помахал ею и величественным жестом прижал к груди. Это был стройный элегантный мужчина, в великолепно сидевшем на его подтянутой фигуре мундире, с золотыми эполетами и множеством медалей на груди. Его подстриженные в ниточку усы и напомаженные волосы и впрямь вызывали в памяти немые фильмы с участием Рудольфо Валентино.

– Спасибо, полковник, спасибо, – проговорил мэр. Его щеки раскраснелись, он беззвучно хлопнул пальцами одной руки по ладони второй. – Да хранит Господь вас и ваших храбрецов.

– Разумеется, – продолжал мэр, после того как полковник вернулся на свое место, а публика успокоилась, – многие из вас видели висящие в разных местах города объявления. А вот чего вы не знаете, это того, что наш Оргкомитет в течение последних нескольких месяцев разослал по почте объявления в двадцать элитарных мужских клубов в крупнейших городах страны. В ответ мы получили десятки писем и более ста шестидесяти заявлений на участие в Большой экспедиции к апачам от потенциальных добровольцев со всей страны. Позвольте мне зачитать вам отрывки из одного-двух наиболее типичных писем, что мы получили в ответ на наши почтовые запросы. – Мэр прочистил горло. – Вот, например, что нам прислал доктор Р. Дж. Девенпорта из «Денвер Кантри Клаб», Колорадо: «Уважаемые господа, если вы намереваетесь вскорости выступить против этих индейцев, для меня будет большой честью присоединиться к вам. Мне доводилось охотиться на крупных животных в Африке и в различных областях Америки, однако я уверен, что стрельба в апачей доставит мне больше острых ощущений, чем в любое животное, на которое я охотился прежде», – мэр посмотрел в зал, поднял брови и сдержанно улыбнулся. – Ценю силу вашего духа, доктор, – он протаранил кулаком воздух и вскрыл следующее письмо. – Это от Эллсуорта К. Дрейзи из Дуайта, Иллинойс, – продолжал он: – «Найдется ли в вашей экспедиции место для парня, участвовавшего в двух кампаниях морской пехоты и в одной флотской? Я никогда не сражался с индейцами, зато ловил шпионов по всему Гаити и Никарагуа, а также участвовал в высадке и оккупации Веракруса. Думаю, у меня хватит сноровки для охоты на этих пернатых», – при этих словах полковник Каррильо бросил на мэра полный изумления взгляд, но тот, казалось, не обратил на попахивающее расизмом определение никакого внимания. – Ну разве же это не замечательно? В какой же великой стране мы живем, если невзгоды маленького мальчика затронули чувствительные струны в сердцах жителей по всей стране! – Он замолчал и склонил голову – казалось, переполняющие душу эмоции не дают ему говорить.

Наконец мэр собрался с силами и продолжил:

– Позвольте мне заверить прекрасных жителей Дугласа, что предстоит отнюдь не поход солдат удачи, что люди, которых мы отбираем для экспедиции, обладают высокими душевными качествами и достойны всяческого доверия. Как многие из вас, без сомнения, читали в газете «Дуглас Дейли Диспетч», мы набираем молодых людей из самых достойных семей Америки. Многие наши добровольцы уже начали прибывать, и я хочу воспользоваться случаем и поприветствовать их в нашем прекрасном городе. – Мэр внимательно осмотрел зал. – Мне кажется, я вижу среди присутствующих мистера Толберта Филлипса-младшего, «Железные дороги Филлипсов» из Филадельфии, Пенсильвания. Мистер Филлипс, не могли бы вы встать и поклониться?

Всем своим видом показывая, что ему не в новинку роль знаменитости, Толли Филлипс встал и с сияющей улыбкой помахал толпе – взад-вперед, будто папа римский.

– По предложению Оргкомитета, – продолжал мэр, – мистер Филлипс привез с собой охотничьих лошадей. Так же поступили и другие наши именитые гости. А полковник Каррильо, прирожденный всадник, сформировал внутри экспедиции кавалерийский отряд. Несмотря на серьезность нашей миссии и суровые тренировки, которым будут посвящены несколько недель, мы организуем также увлекательные развлечения. Например, в оставшееся до начала экспедиции время состоятся матчи поло и соревнования родео между американцами и солдатами мексиканской армии. Это будет захватывающе интересно, все мы будем болеть за участников.

– Я уверен, – продолжил мэр, интимно понизив голос, – многие заметили, насколько интенсивнее стало воздушное движение над нашим городом. Это потому, что многие из добровольцев прибывают на собственных самолетах. Да, вы не ослышались. И полковник Каррильо уже сформировал авиационный отряд из тех, кто желает не ехать, не идти, а лететь в Мексику.

Уэйд Джексон оставил камеру и бочком подобрался ко мне.

– Бог ты мой! Разве не чудеса, – злорадно зашептал он, – кучка богатеев на охотничьих лошадках скачет за апачами в Сьерра-Мадре! Или летит на собственных самолетах. Слишком хорошо, чтобы быть гребаной правдой. Ты мэра снял, сынок? Безнадежный трепач.

– Снял, Большой Уэйд, – шепотом ответил я.

– И вот еще немного великолепных новостей, – послышался вновь голос мэра. – Их только что сообщил мне мистер Билл Кэрри, главный редактор «Дуглас Дейли Диспетч». Нам невероятно повезло: сегодня в этом зале находится молодой фотожурналист по имени Нед Джайлс, который приехал в Дуглас по особому поручению «Чикаго Трибьюн».

– Ох, нет! – пробормотал я.

– Крючок и наживка, – шепнул Большой Уэйд.

– Нед будет сопровождать наших ребят в Сьерра-Мадре как официальный фотограф экспедиции, – с казал мэр. – Нед Джайлс, пожалуйста, покажитесь нам.

– Ну вот, сынок, – сказал Большой Уэйд и громко захлопал в ладоши. – Я чувствую себя гордым папашей.

Я поднял обе руки и с грехом пополам помахал радостно аплодирующему залу. Не смог удержаться и оглянулся на Толли. Вид у него был совершенно ошарашенный.

Собрание закончилось, и, пока мы с Большим Уэйдом сворачивали наши камеры, к нам подошли мэр Карджилл и члены Торговой палаты.

– Счастливы, что вы с нами, молодой человек, – с казал мэр. – Позвольте познакомить вас с членами нашего Оргкомитета. Это Рекс Райс, от отвечает за отправку. Рекс – крупнейший агент по недвижимости нашего города.

Райс был приятный улыбчивый человек, одетый в нарядный синий блейзер и галстук-бабочку.

– Приятно познакомиться, молодой человек, – с казал он. – Если вы найдете возможность упомянуть в своих статьях, что в окрестностях Дугласа продаются великолепные участки под ранчо, я буду вам весьма признателен.

Кругленький очкарик в подтяжках сделал шаг вперед.

– Я – Т. Т. Шофилд, – назвался он, пожимая мне руку.

– Т. Т. у нас отвечает за экипировку, – пояснил мэр, – он – управляющий нашего местного «Джи-Эс-Пенни» [21]. А это – шеф полиции Лесли Гетлин, – продолжил представление мэр, – он отвечает за персонал.

Начальник полиции окинул меня острым проницательным взглядом маленьких глазок.

– Не сердись на то, что я скажу, сынок, – сказал он и тряс мою руку намного дольше, чем это было необходимо, – но с виду ты слишком зеленый, чтобы работать на национальную газету.

Тут до меня дошло, что один-единственный звонок в «Чикаго Трибьюн» изобличит меня как лжеца.

– Я всего-навсего фрилансер, сэр, – ответил я, пожимая ему руку в ответ. – Официально я на них не работаю.

– Даже крупные газеты в наши дни сокращают штат, шеф, – сказал Большой Уэйд. – И спользовать молодых голодных внештатников, таких как Нед, гораздо дешевле.

Тут к нам подошел Толли Филлипс, и я возблагодарил небеса, что его появление отвлекло внимание от меня. Мэр подобострастно представил его, мистер Райс предложил показать Толли участки под ранчо, Т. Т. Шофилд пригласил наведаться в «Джей-Си-Пенни», если он недостаточно экипирован для экспедиции в Сьерра-Мадре. Настала очередь шефа полиции, и он с отвращением смерил Толли взглядом с головы до ног.

– Готовы отправиться к апачам, верно, мистер Филлипс?

Каким бы слюнтяем ни был Толли, но самообладания ему было не занимать. Я не раз наблюдал это у детей из богатых семей, выросших с безопасности и уверенности, что весь мир работает на них. Он проигнорировал откровенный сарказм Гетлина и невозмутимо сказал:

– Раз вы отвечаете за персонал, с вами-то мне и нужно поговорить.

– Чем могу служить, мистер Филлипс? – спросил Гетлин.

– Мне хотелось бы, чтобы мне подыскали камердинера, – проговорил Толли. – Желательно, чтобы вы присылали ко мне кандидатов на собеседование.

– Думаю, я могу это устроить, сэр, – ответил шеф полиции, явно оскорбленный тоном, каким говорил Толли. – Хотя, боюсь, что с опытными камердинерами могут возникнуть трудности.

– Опыт работы не так важен, шеф, – улыбнулся Толли. – Я вполне способен сам вышколить камердинера.

– Слушайте, некоторые из членов Комитета собираются сегодня перейти границу для дружеских возлияний. Кантина «Примарозас», – явно нервничая, проговорил мэр. – Не присоединитесь ли к нам, джентльмены? – И он увлек своих спутников прочь.

– Зачем вы это сделали, Толли? – спросил я.

– Вы слышали, как он со мной говорил, Джайлс, – отозвался Толли. – Он прямо-таки плевался ядом. Я просто использовал тот рычаг, который и представляет собой мое имя. Пришлось напомнить ему, что я – его наниматель. Это всегда приводит в ярость таких людей, как Гетлин.

Я познакомил Толли с Уэйдом Джексоном.

– Если ты позволишь дать тебе совет, сынок, – обратился Уэйд к Толли, – мэр наш – человек безвредный. Однако плевать я хотел, кто твой отец и сколько у вас денег, но не бодайся ты с шефом Гетлином. Он ловкий и злобный, как гадюка.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Джексон, – ответил Толли. – Я это учту.

– А теперь извините меня, парни, – объявил Большой Уэйд. – Сегодня я отправляюсь к югу от границы. У меня свидание с бутылочкой мескаля и хорошенькой сеньоритой. К работе в газете приступишь через пару дней, сынок, – обратился он ко мне. – Покажу, что к чему, и научу работать с «лейкой».

– Мне он понравился, – сказал Толли, наблюдая, как Большой Уэйд ковыляет прочь. – А вы, старина, не пропадете. Что это за сказки про «Чикаго Трибьюн»? Слушайте, еще час назад мы обсуждали, не пойти ли вам ко мне камердинером.

– Это вы рассуждали, не пойти ли мне к вам камердинером, Толли, – возразил я. – Разве я не говорил вам, что собираюсь устроиться в экспедицию фотографом?

– А и правда, Джайлс, – с огласился Толли. – У ж не знаю, как вы ухитрились, но это требуется отметить. Позвольте мне угостить вас выпивкой в «Лас Приморозас». Кстати, старина, знаете, что это значит по-испански?

– Нет.

Толли с загадочным видом приподнял брови.

– «Красивые девушки»!

– Я думал, девушки вам не нравятся, Толли.

– Ни одну и пальцем не трону. Однако как знать, какие еще возможности для любви могут мелькнуть среди темных теней старушки-Мексики?

Шагая рядом с Толли по узкой грязной главной улице Агуа-Преты, я вдруг осознал, что впервые в жизни оказался за границей Соединенных Штатов. И хотя мы отошли примерно на сотню ярдов от границы, я явственно ощущал, что попал в другую страну. Был вечер пятницы, толпа на улице торговала всем чем угодно: едой, выпивкой, сексом, петушиными боями. Мелькали индейцы в ярких национальных костюмах, нищие, многие из них больные и увечные, бродили тощие собаки и беспризорные дети. На каждом шагу попадались бары, кантины, танцевальные залы. Из распахнутых несмотря на холод дверей лилась традиционная мексиканская музыка мариачи, доносились теплые запахи духов и смеси табачного дыма с текилой.

Сбоку к нам прилип какой-то мальчишка.

– Эй, гринго! – по-английски зашептал он. – Хотите бордель? Девочки красивые.

– Не сегодня, молодой человек, – отозвался Толли. – Может быть, в другой раз.

Однако мальчишка продолжал тащиться за нами.

– Желаете посмотреть, как сеньорита занимается любовью с ослом? – спросил он.

Толли остановился и, похоже, призадумался.

– Гм-мм… С ослом, а?

Мальчишка вцепился в его рукав.

– Вся из себя! – шепнул он. – Ну так как, чуваки, хотите?

– Это пока слова, молодой человек, – засомневался Толли.

– Говорите за себя, Толли, – сказал я. – Я иду в «Лас Приморозас».

– Увы, в другой раз, чувачок, – сказал Толли мальчишке. – Сейчас нам необходимо освежиться.

– Всего за один американский доллар, – не отставал тот, – я отведу вас в «Лас Приморозас».

– Мы сами найдем, спасибо, мальчик, – сказал я.

– Всего за один американский доллар я вам весь город покажу, – продолжал мальчишка и для убедительности широко махнул рукой.

– Ах ты предприимчивый маленький мерзавец! – проговорил Толли. – Дам я тебе доллар, только оставь нас в покое.

Мальчишка выпустил его руку.

Толли выудил из бумажника доллар и вручил ему.

– Следуйте за мной, сеньоры, – пригласил мальчишка, – я отведу вас в «Лас Приморозас».

– Эй, погоди-ка, – запротестовал Толли. – Мы, кажется, заключили сделку.

– Как тебя зовут, мальчик, – спросил я.

– Хесус, – ответил он.

– Показывай дорогу, Хесус.

Из дверей «Лас Приморозас» лился мягкий желтый свет. В темных, отполированных до блеска деревянных полах отражался свет свечей и газовых светильников. В дальнем конце зала бренчала группа, исполнявшая мариачи, несколько пар танцевали. Американцев среди них было совсем мало. Все остальные сидели за столиками и пили с мексиканскими девками в ярких платьях с голыми плечами, огромными вырезами и с яркими цветами в волосах. Я помахал Уэйду Джексону, который сидел с красивой мексиканкой в полутьме у барной стойки.

Мы заняли столик в углу, заказали пиво и по рюмке мескаля. Когда принесли напитки, Толли приподнял бокал:

– Ну, Джайлс, за вашу новую работу.

– А еще знаете, за что, Толли? – спросил его я.

– За что?

– Сегодня у меня день рождения.

– Черт возьми, почему вы раньше не сказали, старина? – возмутился Толли. – Это надо как следует отпраздновать! Хотя, подозреваю, в этом заведении вряд ли найдется французское шампанское.

– Да не нужно мне шампанского, Толли. Зато я хочу кое о чем вас попросить.

– Все, что пожелаете, амиго.

– Перестаньте называть меня «старина». Я ведь моложе вас.

– Это просто выражение такое, Джайлс, – изобразил обиду Толли. – Сейчас все в аудиториях Лиги Плюща так говорят. Вы читали «Гетсби»?

– Да, но Фитцджеральд употребляет его иронически.

– О, Бога ради, Джайлс, – сказал Толли, – не читайте мне лекцию об иронии у Фитцджеральда. Я специализируюсь по англоязычной литературе, знаете ли. – Он поднял свой стакан. – Ладно, за вас, старина. С днем рождения и вся такая фигня. И поздравления с новой должностью.

Я одним глотком опорожнил свою рюмку, так, как дома научился пить виски. Мескаль я попробовал впервые и сразу почувствовал, как яростный огонь опалил мне горло, рухнул в желудок и уже оттуда принялся прожигать путь к мозгу. Подумать только, еще несколько часов назад я был жалок, как никогда в жизни, я так жалел себя, что чуть не бросил все и не повернул назад в Чикаго. И вот у меня есть работа фотографа, сегодня мне исполняется семнадцать, я сижу за столиком в углу мексиканской кантины, а вокруг меня экзотический новый мир – звуки, свет, краски, запахи. Я слушаю, как музыканты наигрывают мариачи, смотрю на танцующие пары, на мужчин, смеющихся у стойки.

К нашему столику подошли две девицы, придвинули себе стулья и уселись.

– Наше знакомство долго не продлится, моя радость, – обратился Толли к той, что села рядом с ним, – разве что у тебя есть брат.

Девушка рядом со мной оказалась по-настоящему хорошенькой. Круглое лицо, высокие скулы, смуглая кожа, блестящие черные зачесанные назад волосы и огромные черные глаза, в которых поблескивали огоньки свечей. Она склонилась ко мне, и локтем я почувствовал, какая мягкая у нее грудь… пахло от нее цветами. Девушка что-то прошептала по-испански.

– Боюсь, я не говорю по-испански, – сказал я. – Но готов научиться.

– За пять долларов я сделаю вас очень счастливым, – повторила девушка по-английски.

Я должен кое в чем признаться: я никогда еще не был с девушкой… ну, вот так не был. Мы с Энни много раз об этом говорили, но она хотела подождать до свадьбы, и поэтому мы только целовались, ну и немного трогали друг друга. И хотя кое-кто из моих товарищей по университету нередко ходил в квартал красных фонарей в Чикаго, меня никогда не привлекала мысль платить девушке за любовь. Возможно, я просто ханжа. И вот теперь я вдруг невероятно смутился.

– Может, потанцуем? – Я вскочил со стула и подал ей руку.

Я мог бы догадаться, что те танцы, которые я научился танцевать дома, как и все остальное из моей «прежней жизни», никак не годились для этой музыки. Но я любил танцевать и хотел научиться. Музыканты, не прекращая играть, качали головами и посмеивались над моими попытками повторять движения, которые делала девушка.

– Эй, похоже, я начинаю привыкать, – сказал я.

Девушка смеялась и переложила мои руки, чтобы прижаться теснее. Я чувствовал исходящее от ее тела тепло, оно меня обволакивало, словно ласковый весенний ветерок.

– Да, я определенно начинаю привыкать. А ты?

Девушка остановилась, и я почувствовал, как она крепко сжала мою руку.

– Я здесь новенькая, – сказала она. – Если никто не пойдет со мной в комнату, патрон меня выгонит. Вы не хотите пойти со мной, когда кончится эта песня? За пять долларов я сделаю вас счастливым.

Вот так и вышло, что, когда танец кончился, я вслед за девушкой вышел в заднюю дверь кантины, которая вела во двор. В дальнем углу его находился приземистый глинобитный домишко, в который вели несколько выкрашенных в разные цвета дверей. Девушка провела меня через желтую дверь в крошечную комнату, где на зеленом деревянном столе горела изрядно коптившая масляная лампа. В ее тусклом свете я едва смог разглядеть узкую железную кровать с тонким соломенным, застеленным грубым шерстяным одеялом матрасом и бугристой подушкой в поношенной наволочке. Не самая романтичная обстановка. Девушка села на кровать и жестом пригласила меня сесть рядом.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – сказал я.

– Магдалена.

– Очень красивое имя. А меня – Нед.

– Вы должны сейчас дать мне пять долларов, Нед, – проговорила девушка. – Я пойду отдам их патрону, а потом вернусь.

– Хорошо.

Я вручил ей пятидолларовую банкноту и остался сидеть на кровати в одиночестве. Когда Магдалена вернулась, я подошел к ней, встал позади нее и принялся расстегивать крючки на платье. Я чувствовал себя неловко и тронул ее за плечо.

– Слушай, все в порядке. Давай посидим поговорим минутку. А потом, быть может, вернемся и еще потанцуем.

– Вы считаете меня некрасивой?

– Конечно, нет. Я читаю, что ты очень красивая, – заверил ее я. – Мне просто хочется сначала немного поговорить. Откуда ты так хорошо знаешь английский, Магдалена?

Мы снова уселись рядышком на кровать и начали болтать. И почти сразу она вновь из шлюхи превратилась в девушку. А я вновь превратился из покупателя в обычного парня. А еще чуть позже мы стали просто двумя болтающими подростками.

Она рассказала мне, что выросла в крошечной деревне близ Бависпе в Соноре. Рассказала, что ее родители – пеоны [22] на гасиенде [23], владельцы которой большую часть времени проводят в Париже, а это, как она торжественно объявила, большой заморский город. Они уцелели, когда в 1913 году их гасиенду захватил Панчо Вилья [24], потому что пережидали революцию за границей, а в 1920 году президент Обрегон восстановил их право собственности, хотя и ограничил по новым законам размеры владений.

Однако они – очень важные для страны землевладельцы, и поэтому после революции постепенно размеры их владений вновь увеличились. Нынешний хозяин – с ын предыдущих; он вернулся из Парижа, поселился на гасиенде вместе с женой-француженкой и продолжает семейное дело. Кроме этого, девушка рассказала мне, что у нее трое братьев и четыре сестры. Отец ее работает деревенским кузнецом, а мать – прислуга в господском доме. Она с малолетства помогала матери и именно там, благодаря доброте хозяев, научилась говорить по-английски и по-французски. Работы на гасиенде для всех детей пеонов не хватает, поэтому девушки, достигнув определенного возраста, должны выйти замуж или отправляться в один из приграничных городов искать работу. В один прекрасный день к ним пришел падре, и родители сказали ей собрать вещи, потому что падре нашел для нее хорошую работу. Падре забрал ее с собой и привез сюда, в «Лас Приморозас». Деньги перешли из рук в руки. Конечно же, родители не знают, чем она должна заниматься в приграничном городке, а Магдалена им ни за что не скажет. Таким же образом за несколько лет священник привез сюда много деревенских девушек, которых заставляет молчать собственный стыд. Магдалена рассказала, что находится здесь всего несколько недель и боится, что хозяин выгонит ее, потому что она приносит гораздо меньше денег, чем более опытные девушки.

– О, я уверен, что у тебя все получится, – сказал я и только потом понял, как глупо это прозвучало: как будто мы обсуждали танец. – Ты ведь по-настоящему красивая.

Она задула лампу и поцеловала меня в щеку.

– Спасибо. Вы уверены, что не хотите лечь со мной?

– Нет, все отлично. Может быть, в другой раз. – Я дал ей еще пять долларов, чтобы она оставила их себе.

– Не думайте, что я не видел, как вы ускользнули с этой малышкой, – сказал Толли, когда я вернулся к нашему столику. – Черт возьми, Джайлс, вы времени даром не теряете.

– Она не шлюха, – с казал я. – О на славная девочка. Мы просто поболтали.

– Не шлюха? – Толли посмотрел недоверчиво. – Просто поболтали? Бог ты мой, неужели вы хотите сказать, старина, что не сделали свои грязные делишки? – Он от души рассмеялся. – Ну, вы еще наивнее, чем я предполагал. И пари держу, что вы ей заплатили.

– Заплатил, правда, – ответил я. – Дважды. Знаете, Толли, вы росли в богатой семье, у вас всегда было все, чего вы хотели. Вы, наверное, и не подозреваете, что некоторым приходится делать то, чего им совсем не хочется, чтобы прокормиться.

– Ну разве это не чудесно? – продолжал насмехаться Толли. – Юный мастер Джайлс спасает барышню в беде. Однако избавьте меня от поучений, прошу вас. У каждого свой крест, даже у детей из богатых семей, например у меня.

Выпив еще по паре рюмок мескаля, мы с Толли вышли из кантины и направились назад, в Дуглас. День выдался длинным, я страшно устал и как-то внезапно сильно опьянел. В холодном ночном воздухе над горами вставала луна, в ее бледном свете мескитовые деревья и пышные кусты отбрасывали на пустыню тонкие черные тени. В спину нам светили желтые огни Агуа-Преты, а впереди выли на луну койоты, и их высокие дребезжащие рулады причудливо переплетались с доносившейся из многочисленных заведений музыкальной какофонией.

Нетвердой походкой возвращался я в гостиницу со странным, головокружительным, пьянящим чувством того, что этой ночью дверка в детство навсегда захлопнулась за моей спиной и что ничто никогда уже не будет прежним.

La niña bronca

Билли Флауэрс отвернулся и принялся искать в седельной сумке рубашку, чтобы прикрыть наготу маленькой язычницы. Потом снова повернулся, чтобы посмотреть, отчего вдруг взволновались, начали скулить и рваться с цепей собаки, и обнаружил, что она исчезла. Он не видел ее саму, не слышал звука ее шагов, ни шороха изорванного платья, которое мятой кучкой лежало на траве, словно она просто-напросто растворилась внутри него.

На какое-то мгновение, которое, правда, быстро прошло, он вообразил, что она – бесплотный дух. Но Билли Флауэрс не слишком верил в сверхъестественное, он придерживался представления о том, что за души людей сражаются Бог и Сатана.

То, как стояли собаки, подсказало Билли, в каком направлении скрылась девочка. Он внимательно посмотрел в ту сторону, стараясь уловить взглядом малейшее движение на скалах над рекой, нет, даже малейшее напоминание о движении. Этого оказалось достаточно. Он подумал было спустить собак, однако отказался от этой мысли, потому что знал: если собаки настигнут девочку, то непременно загрызут, и тогда он сам станет убийцей. Вместо этого он взял конец цепи, на которой сидела некрупная пятнистая сучка по кличке Квинни, и пристегнул к своему ремню. Потом наклонился, подобрал лохмотья платья и сунул собаке под нос. «Ну, Квинни, теперь ты мне выследишь девчонку», – пробормотал Билли. Он обмотал конец цепи вокруг луки седла и подсадил собаку. Она повертелась, устраиваясь поудобнее. Иоанн Креститель, давно привыкший к собакам на своей спине, даже не вздрогнул. Флауэрс взгромоздился в седло позади Квинни.

Билли понимал, что, имея фору, девочка легко убежит от него пешего. Не собирался он преследовать ее и по скалам, явно непроходимым для мула. Вместо этого он проехал вдоль реки до первого же арройо, сбегавшего вниз с холма. Здесь он остановился.

Иоанн Креститель был лучшим мулом в жизни Билли Флауэрса. Казалось, он понимал, куда они направляются, даже раньше хозяина и всегда выбирал наилучший путь к цели. Сильная и выносливая животина отлично знала предел своих возможностей и шла так далеко и так быстро, как только позволял инстинкт самосохранения, причем иной раз гораздо дальше и быстрее, чем мог ожидать Билли Флауэрс. Кроме того, мул всегда и с полной определенностью давал хозяину понять, что дальше идти не может. Флауэрс уважал мнение Иоанна Крестителя и никогда не понуждал его делать то, от чего животное отказывалось.

Там, где арройо взбирался на хребет, ступени оказались очень крутыми; мул тяжело дышал и мелко перебирал копытами, стараясь не поскользнуться и не съехать вниз на крупе. Билли Флауэрс пригнулся к самой шее умного животного, буквально распластав под собой собаку и думая лишь о том, чтобы как можно равномернее распределять свой вес. «Иоанн хороший мальчик, – нежно, словно отец, шептал он в ухо мулу, – мой хороший, постарайся, да, мой Иоанн».

На последних шажках собачья цепь плотно опутала мула, как кольчуга средневекового рыцаря. Иоанн Креститель достиг подножия хребта, сделал несколько мелких шажков и остановился. Бока животного тяжело вздымались. «Отлично сработано, мой мальчик, – приговаривал Билли Флауэрс, гладя кожаную шею. – А теперь ты останешься здесь». Он сбросил на землю Квинни, спешился сам, спутал мулу передние ноги, отвязал от луки седла лассо, взял в руки кнут. «Подожди нас здесь, Иоанн, мы скоро вернемся вместе с маленькой язычницей». Охваченный охотничьим азартом, который не угасал в нем вот уже более шестидесяти лет, Билли Флауэрс даже не остановился, чтобы спросить себя самого: почему ему так важно изловить девочку?

Флауэрс понимал, что находится выше по склону, чем она, что она, вероятно, двинется в сторону, в скалы, ища расселину или пещеру, в которой можно спрятаться. Он не думал, что она устремится прямиком вверх, наоборот, был уверен, что она попытается найти место, где можно залечь, не опасаясь собак, чтобы прислушаться и понять, гонятся ли они за нею. Дичь не станет бежать, если ее не преследуют – вот главный закон охоты. Если он погонится за ней снизу или если она услышит собак, она, конечно, станет карабкаться наверх. Так или иначе, Билли считал, что предугадал ее дальнейшие действия и вынудил искать убежище, к чему толкает каждого зверя инстинкт самосохранения. Прежде чем двигаться дальше, она дождется темноты, а значит, у него есть целых два часа до сумерек, чтобы найти ее.

Девочка, скорчившись в небольшой пещерке, припала в земле и слушала. Она слышала лай собак, однако они, по-видимому, остались там, где их привязали, потому что звук не приближался. Она слышала осторожное цоканье копыт мула, когда он взбирался по арройо; когда хребет остался позади, от топота копыт земля дрожала и эту вибрацию она чувствовала в своем убежище каждой косточкой. Она слышала позвякивание цепи, звук, который связан с собаками. Из всего этого она поняла, что старик белоглазый гонится за нею, что он проехал вдоль реки до склона, а теперь спешился и с ним по крайней мере одна собака.

Она теперь голая, однако на ней остались мокасины и матерчатая набедренная повязка, прикрывающая срам. Свой и так скудный запас корешков она потеряла. Она понимала, что ночь нужно переждать здесь, пещерка совсем небольшая и хорошо защищенная, но будет очень холодно. Она не боялась, что старик белоглазый найдет ее, по крайней мере не раньше, чем совсем стемнеет. На скалах почти не остается следов, а небольшой клочок песка и мелких камешков перед самым входом в пещерку она тщательно заровняла. Однако рано или поздно собака ее отыщет. А вот если она останется тут на ночь, то может совсем окоченеть, ведь укрыться-то нечем. Вот об этом она размышляла.

В пещерке сильно пахло кошачьей мочой, рядом с собой девочка нащупала небольшую кучку помета, значит, здесь пряталась перед окотом пума, а помет оставил ее детеныш. Девочка была почти уверена, что сегодня пума в свое логово не вернется, гораздо больше ее страшило, что прямо сейчас появится старик белоглазый. Донельзя изможденная, она, как смогла, вытянулась на полу пещерки. И уснула.

Индио Хуан, так его звали – человека, который однажды и навсегда навел мексиканцев на земли Людей. Он страдал змеиной болезнью, безумием, и лицо его было страшно изуродовано, а все потому, что, когда он был маленький, его ужалила в подбородок гремучая змея. Это Индио Хуан бесстрашно врывался верхом на коне во главе своих воинов в крошечные горные городки и кричал на всем скаку: «Я Индио Хуан!» Это он смеялся, глядя, как, вопя, разбегаются кто куда перепуганные горожане, а потом его люди убивали всех поголовно, и города пустели.

Это была идея Индио Хуана – похитить сына Хуэрты, хотя дед девочки, белый апач по имени Чарли, старался отговорить его. Хуэрта – богатая и влиятельная семья, и дед понимал, что ничего хорошего из похищения не выйдет, а мексиканцы только пуще разозлятся. Они с Хуаном громко ссорились из-за этого, но Хуан чокнутый, никто ему не указ, и чем больше Чарли убеждал его не трогать мальчика, тем сильнее укреплялся Хуан в своем решении сделать это. Зная, какие беды это навлечет на Людей, Чарли в конце концов собрал свой род и ушел подальше на юг, в укромный поселок в Синих горах.

Девочка грустила, когда дед уходил, и очень хотела пойти с ним. Ее отца несколько лет назад убили мексиканцы, а ее мать, Бешад-э, вышла замуж за двоюродного брата Индио Хуана. А тут еще ее сестра вышла замуж за самого Индио Хуана, вот так и получилось, что ей пришлось остаться с его родом. Так уж повелось у Людей.

Они засели на холмах над ранчо Хуэрты и терпеливо ждали, как умеют ждать апачи. За несколько недель они изучили весь распорядок жизни на ранчо: узнали всех его обитателей, узнали, кто, куда и когда уходит и приходит. Они узнали, по каким дням семья отправляется в церковь в деревню и в котором точно часу, знали, что мать Джералдо едет туда в одноколке, а ребенка сажает рядом с собой, а отец при этом обычно скачет рядом, посадив на седло перед собой маленькую дочку. Они узнали, что там, где дорога становится совсем узкой и петляет между скал, мужчина бывает вынужден поотстать, пропуская вперед коляску с женой и сыном. И именно в этом месте Индио Хуан рассчитывал захватить ребенка.

Девочке, небольшой и очень проворной, как раз такой, чтобы поместиться рядом с одноколкой, Индио Хуан поручил повиснуть на поводьях и схватить мальчика, пока сам он перережет женщине горло. Они вдвоем затаились, распластавшись на скале, а остальные с лошадьми ждали дальше на дороге. И, когда коляска оказалась точно под ними, бесшумно упали с неба – ничто, кроме внезапного дуновения воздуха, не предупредило несчастных пассажиров. Когда Мария Хуэрта оторвала взгляд от дороги, ей показалось, что перед ней, заслонив солнце, опустились две гигантские хищные птицы. Ее глаза расширились от ужаса, а Индио схватил ее за волосы, дернул голову назад и полоснул ножом по шее. В ту же минуту девочка легко вскочила на козлы, аккуратно положила свои руки поверх рук, все еще державших поводья, как если бы сама Мария Хуэрта стала соучастницей похищения. Она помнила, как в то утро смотрела на нее мексиканская женщина, как удивление в ее глазах сменилось ужасом, как пыталась что-то крикнуть сыну, но изо рта вылетел только последний вздох, как она подняла слабеющую руку, пытаясь зажать фонтан теплой крови, обрушившийся ей на грудь. За свою коротенькую жизнь девочка видела много насилия и смертей, ее воспитали в убеждении, что мексиканцы – это враги. И все-таки, глядя в глаза умирающей мексиканки, она видела в них только сердечную боль матери, которую отрывают от ребенка.

Тело женщины в нарядном платье беспомощной куклой вывалилось из коляски, на спину лошади запрыгнул Индио Хуан и перерезал поводья. Девочка сгребла орущего мальчишку, крепко обхватила его и вскочила на лошадь позади Хуана. И они помчались к своим. Позади муж и отец, Фернандо Хуэрта, оглушительно выл от ярости и горя, однако не мог броситься в погоню, потому что в седле перед ним по-прежнему сидела маленькая дочка.

Спала девочка недолго, проснулась освеженной и несколько минут лежала, прислушиваясь. Потом осторожно выглянула наружу, но из ее убежища вершину хребта было не разглядеть. Если двигаться медленно-медленно и осторожно, то скалы скроют ее движение. И, конечно, она услышит старика, если он где-то поблизости; его выдаст хотя бы звяканье собачьей цепи. В отличие от Людей, что веками ходят по этой земле не слышнее, чем дуновение ветерка, и мексиканцы и белоглазые страшно неуклюжи и, передвигаясь, производят много шума.

Девочка выскользнула из пещеры и начала медленно двигаться вдоль арройо, вдоль которого ехал на муле старик белоглазый. Он, верно, ищет ее в скалах или затаился на вершине хребта, чтобы поймать ее, если она решит через него перебраться. Он не ожидает, что она пойдет назад и по его следам поднимется по арройо.

Добравшись до арройо, девочка начала быстро подниматься вверх. Она легко бежала, едва касаясь ногами камней. Наверху она осторожно выглянула из-за скалы, надеясь разглядеть мула, на котором приехал белоглазый. А вот и он, греется на послеполуденном солнышке, голова опущена, веки полуприкрыты, уши назад, одно переднее копыто приподнято, чтобы дать отдых ноге. Но в ту самую минуту, когда девочка увидела мула, и он обнаружил ее, может быть, почуял запах. Мул поднял голову, навострил уши и открыл глаза. И негромко, тревожно заржал.

Не давая мулу возможности разволноваться еще сильнее, девочка показалась ему. Управляться с мулами и осликами она отлично умела: едва научившись ходить, она помогала красть их у мексиканцев, а теперь была одним из лучших конокрадов в отряде. Ступая тихо, но уверенно, как будто имела на это полное право, она пошла прямо к мулу, негромко, успокаивающе разговаривая с ним. Он все еще был насторожен, хотя и немного расслабился, когда неведомая опасность обрела конкретные и узнаваемые очертания – существо, ходящее на двух ногах. Подойдя вплотную, девочка ухватилась за уздечку и погладила животное по подбородку, не переставая говорить с ним, хотя и на непонятном мулу языке. Затем она немного приподняла его подбородок, чтобы ноздри мула как следует распробовали ее запах. Мул обнюхал ее, его дыхание приятно согревало голую кожу. Когда животное окончательно поверило в ее мирные намерения, девочка быстро сняла с его передних ног путы, отбросила их в сторону и, ухватившись рукой за луку, одним грациозным движением взлетела в седло.

Говорили, что кнут Билли Флауэрса был тридцати футов в длину и с мужскую руку толщиной, что, когда он щелкал им, звук напоминал удар грома, глас самого Бога и вселял ужас в сердца как людей, так и животных. Вот и теперь, не успел Иоанн Креститель сделать и двух шагов, как этот звук заставил его замереть на месте. Второй щелчок послышался где-то совсем близко, и это не было обманчивым ощущением, потому что в это же мгновение лассо обвилось вокруг плеча девочки, с огромной силой дернуло ее назад, так что она вылетела из седла. Она рухнула на землю и не успела даже пошевелиться, чтобы вскочить на ноги, как Билли Флауэрс уже взгромоздился на нее верхом с веревкой в руках, чтобы связать.

Но Билли не ожидал от девчонки такой силы и ярости. Она дралась, как дикая кошка, била, кусалась, царапалась, тощие ребра ходили ходуном. Несмотря на возраст, Флауэрс был крепким и жилистым. Ему доводилось бороться с настоящими дикими кошками и даже выходить в рукопашную с гризли, однако в тех случаях у него в запасе имелось ружье, из которого можно было выстрелить, либо нож, чтобы вонзить его в сердце зверя. А вот такого противника он еще не встречал.

Девочка отчаянно отбивалась, зубами и ногтями наносила кровавые раны, однако против старого охотника ей было не выстоять, и вскоре он уже скрутил ей веревкой руки, а потом обмотал веревку вокруг головы, плотно завязав рот и лишив ее таким образом возможности использовать зубы как оружие. Напоследок он пропустил веревку вдоль ее спины и крепко связал ноги. Девочка, тяжело дыша, лежала на боку, из ее черных глаз исчезло бесстрастное выражение, теперь она смотрела как испуганный пойманный зверь.

– Надеюсь, что ты хотя бы не бешеная, – пробормотал Билли Флауэрс и, отдуваясь, принялся рассматривать свою добычу. Он понимал, как ему повезло, что девочка зубами не добралась до его горла. – Знаешь, у тебя почти получилось, – добавил он со сдержанным уважением. – Еще несколько секунд, и я так и остался бы пешком, лишившись лучшего мула. Тебе не удалось сбежать только потому, что я подумал, что зря оставил здесь Иоанна Крестителя совсем одного. Немало гонялся я в этих местах за зверями, мисси, но не видал ни одного, способного вернуться назад и украсть моего собственного мула. Единственная твоя ошибка – это то, что ты не оказалась здесь минутой раньше.

Билли Флауэрс подобрал свою старую пропотевшую фетровую шляпу, стряхнул с нее ладонью пыль и водрузил на голову.

– А ты, Иоанн, – обратился он к мулу, – с тыдись! Позволить себя оседлать голому ребенку-язычнику! «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских» [25]. Диавол избирает хитрые пути, и ты едва не столкнулся с ним. Я слыхал, язычники скачут на мулах по своим горам, а когда измученный мул падет, они перерезают ему глотку, отрезают куски мяса от ляжек, жарят на костре и пожирают, а потом пляшут над мертвым мулом. Вот какая судьбы ждала тебя, Иоанн, не успей я вовремя. Вот куда едва не вверг тебя Сатана. Прямо в огнь проклятья.

Билли Флауэрс стоял и смотрел на туго связанную лежащую на земле девочку. Он поймал ее, что правда, то правда, но теперь понимал, что кровь его горячила не добыча, а сама охота. И он не представлял себе, что ему теперь с этой добычей делать.

Записки Неда Джайлса, 1932 год

Блокнот II

Большая экспедиция к апачам

Все мы знаем о существовании в Мексике индехов. Многие уверены, что они – духи когда-то живших воинов, и поэтому их еще называют «люди-призраки». Те, кто живет в резервациях, их боятся. В прошлом молодые люди иной раз убегали, чтобы присоединиться к ним, но никто о таких смельчаках больше никогда ничего не слышал. А иногда пропадают дети. Они просто исчезают по ночам, и тогда говорят, что их похитили люди-призраки и утащили в старую Мексику. Но сказать, правда это или нет, невозможно, потому что никто и никогда этих людей не видел. Они, как истинные призраки, приходят и уходят незаметно, и все боятся их.

Из интервью Неда Джайлса с Джозефом Вэйлором, апачем из племени чирикауа для «Дуглас Дейли Диспетч»

19 апреля 1932 года

Дуглас, Аризона

Почти две недели я ничего не записывал. Был занят работой и подготовкой к объезду… игра какая-то… много есть о чем рассказать…

Добровольцы для участия в Большой экспедиции к апачам продолжают прибывать в Дуглас. Богатые люди со всей страны приезжают на личных автомобилях или даже в личных железнодорожных вагонах, везя с собой, как Толли Филлипс, по несколько охотничьих лошадей, бамбуковые тросточки, английские двустволки. Иные прилетают на частных самолетах. Успех рекламной кампании экспедиции превзошел самые смелые ожидания, Оргкомитет был даже вынужден развесить по всему городу объявления, что больше добровольцы не принимаются. Так или иначе, но город под завязку набит разнообразными и весьма любопытными представителями человечества: ветеранами Великой войны [26], теми, кто служил под командой генерала Першинга [27] в годы Мексиканской революции, всякими авантюристами, ковбоями, конюхами, мошенниками, профессиональными проводниками, поварами, мелкими воришками, проститутками и прочим приграничным сбродом. Появилась даже парочка индейцев-апачей из резервации Мескалеро в Нью-Мексико. Их наняли в качестве проводников для похода в Сьерра-Мадре. Один из них, глубокий старик, хвастается, что служил разведчиком у генерала Джорджа Крука в 1883 году.

На площадке для родео к востоку от города возник Гувервилль [28], где размещаются вновь прибывшие. Шеф полиции Гетлин и его люди пребывают в постоянном напряжении, потому что там то и дело что-то случается – то кража, то драка, то рьяный дебош, то ружейная пальба.

Почти каждый день на площадке для родео устраивают матчи поло между мексиканскими солдатами и американцами-волонтерами, после них полковник Каррильо муштрует своих солдат. Почти в каждом матче принимает участие Толли. Он, хотя и не является по-настоящему хорошим игроком, страшно гордится, что одет лучше всех участников. Он красуется в белых кожаных бриджах и сияющих коричневых сапогах, которые каждый день начищает до блеска в гостинице.

Что до меня, то все свое время я трачу на то, чтобы научиться снимать «лейкой», которую мне одолжил Уэйд Джексон. Что за дивная небольшая камера – легкая, быстрая, хотя, конечно, той глубины и четкости, к которым я привык с моим 8×10, от нее не добиться. И все-таки для газетной работы она подходит как нельзя лучше, и мои снимки матчей поло и приготовлений к экспедиции регулярно появляются на страницах «Дуглас Дейли Диспетч». Большой Уэйд охотно мне помогает. Правда и то, что он слишком много пьет, но, когда трезвый, он – настоящий профи. Он презирает то, что называется «псевдохудожественной фотографией» и «политически ангажированной фотографией», и учит простоте и строгости, типа «снимай мясо с картошкой». Хотя сам, конечно, снимает гораздо лучше, чем говорит.

– Как вы вообще оказались в Дугласе, Большой Уэйд? – с просил я его как-то вечерком, когда мы сидели за пивом в заграничной «Лас Приморозас».

– Я, сынок, всю страну исколесил, – ответил он. – Несколько лет работал в «Нью-Йорк Дейли Ньюс», в «Майами Геральд», в «Финикс Гэзетт»… ну, с перерывами. К «Дуглас Дейли» меня привела длинная и ухабистая наклонная плоскость.

– Не понимаю, – сказал я. – С таким резюме вы для кого угодно снимать можете.

– Мог, – поправил он. – Когда-то мог снимать для кого угодно. А теперь нет, малыш. У меня в нашем деле дерьмовая репутация. – Он взял пустую бутылочку из-под мексиканского пива и посмотрел через нее на свет. – Не мог удержаться от пойла. А потом и пытаться перестал. Вот и оказался здесь, где любой может сходить пешком через границу и получить легальную выпивку. – Джексон махнул рукой, подзывая официанта – Dos mescales, Miguel, mi amigo, por favor [29]. – Когда заказ принесли, он приподнял свой стаканчик и сказал: – Знаешь, сынок, я тебе что-то поучительное скажу. Это – самое полезное, что старый пьяница может сделать для своего молодого товарища-фотографа. Посмотри на меня хорошенько. Совершенно неважно, где ты окажешься через двадцать или тридцать лет и как туда попадешь. Поверь мне на слово. – Он опустил стаканчик. – Самое лучшее в газетке «Дуглас Дейли Диспетч», если не считать ее тупости, это то, что даже такой выжатый старый пьяница, как я, может получить работу.

Я тревожусь за Большого Уэйда и страшно благодарен ему за все, что он для меня делает. К счастью, у него есть хорошенькая подружка-мексиканка по имени Марта, и она о нем заботится. Уж не знаю, что она в нем нашла, но она правда много для него делает, следит, чтобы он попал из бара домой, чтобы выполнил работу, когда она у него есть, чтобы не слишком затягивал сроки.

С помощью Большого Уэйда я также пишу в газету заметки о разных происшествиях в городе, составляю характеристики для некоторых добровольцев. Вернее, я обо всем разузнаю и пишу черновик, а Большой Уэйд переписывает начисто. По правде сказать, думаю, он меня немного использует, я делаю за него его работу. Но я не возражаю.

Как-то на прошлой неделе, когда я сидел в гостинице за завтраком, к моему столику подошел Спайдер Кинг, официальный руководитель авиационной части экспедиции. Кинг исполняет показательные полеты – он показывал разные авиационные трюки на ярмарках и шоу по всей стране, и Оргкомитет специально пригласил его возглавить «воздушные силы» экспедиции. Этот бесцеремонный напыщенный тип обматывается развевающимся белым шарфом, чтобы все знали: он занимается авиаспортом.

– У меня приказ забрать вас сегодня, Джайлс, – заявил он. – Я думал лететь с Большом Уэйдом, что он отмотался, клялся, что все кишки выблюет в самолете. Сказали, чтобы я вместо него взял вас. И к лучшему, я боялся, что толстяк превысит лимит по грузу. Мы летим в Мексику. Через час найдите меня на летном поле. И не забудьте камеру. Я вам кое-что покажу. Уж эти-то снимки газета точно захочет получить.

Утро было ясным и безветренным, мы взяли курс на юг от Дугласа. В самолете я летел впервые, и, должен признаться, мне было немного не по себе. Но Кинг из тех парней, что умеют делиться своей природной самоуверенностью с окружающими. Мы пролетели над равнинами Северной Соноры и вскоре оказались у предгорий Сьерра-Мадре. Вдали виднелись окутанные легкой утренней дымкой уступчатые гребни, уходящие в какую-то бесконечность. Они простирались на юг и на запад сколько хватало глаз. Поросшие соснами массивные пики и зубчатые острые хребты сменялись нагромождением скал каньонов и руслами рек. Эта волшебная земля казалась нехоженой, нетронутой и даже словно бы доисторической. Спайдер усмехнулся и наклонился ко мне:

– Представь себе, что думает Бог, когда смотрит вниз на то, что он тут наделал.

А немного позже Кинг сказал: «Держись», – и самолет неожиданно пошел вниз, а мой желудок не успел за ним и остался висеть в воздухе. Мы нырнули в каньон и, подгоняемые ветром, совершили слаломный спуск к реке. На расстоянии вытянутой руки неслась по стенам каньона тень от нашего самолета, мне казалось, что я легко могу до нее дотянуться.

– Глянь-ка на это, Нед, – сказал Кинг, показывая на череду пещер, соединенных между собой замысловатыми, но созданными руками человека переходами на разной высоте стен каньона, почти как многоквартирный дом. – Это пещерные жилища доколумбовой эпохи. Их создала древняя цивилизация, обитавшая в этих местах тысячу лет назад. Вот сюда-то и направляется экспедиция. Мексиканцы думают, что здесь прячутся апачи. Смотри внимательно, и увидишь в некоторых пещерах следы недавних костров и кое-что, весьма похожее на кухонную утварь и одеяла. Я сделаю еще один подлет, чтобы мы оказались поближе. – Он взял вверх, перелетел через стену каньона, резко развернулся и снова бросил самолет вниз. Пока он все это проделывал, я внимательно смотрел со своей стороны самолета, и мне показалось, что я что-то заметил, какое-то движение в скалах, а еще через минуту я четко понял: это – человеческое существо. Я покрылся гусиной кожей, сердце ухнуло в пятки, волосы на голове зашевелились. А еще через мгновение фигура скрылась, будто ее и не было.

– Спайдер, вы это видели? – с просил я вне себя. – Вы видели?

– Что видел?

– Уверен, что я кого-то видел.

– Где?

– Там, где мы только что были.

– Давай посмотрим.

Спайдер сделал еще один вираж и вновь полетел по каньону, но теперь никого не было видно, и я стал сомневаться, не обмануло ли меня зрение.

– Неужели я просто вообразил себе того человека? – удивился я. – Но я поклясться могу, что видел его.

– Ничего ты не вообразил, – отозвался Спайдер. – Там они.

Кинг сделал несколько подлетов, чтобы я мог сфотографировать пещеры в разных ракурсах. Я никогда еще не снимал с самолета, поэтому наводить фокус и выставлять диафрагму было трудно, однако даже в этих непростых условиях некоторые снимки получились на удивление хорошо. Чуть размытые, ровно настолько, чтобы они смотрелись таинственно, а на одном вполне можно было разглядеть старавшегося спрятаться, слившись со скалами, человека. На следующий день «Дуглас Дейли» опубликовала его на первой странице под крупным заголовком «Экспедиция обнаружила убежище апачей».

Помимо Спайдера появились и другие сотрудники экспедиции, в том числе молодая женщина по имени Маргарет Хокинс. Маргарет обучалась в докторантуре на факультете антропологии Университета Аризоны и писала диссертацию по культуре апачей. Именно через свой факультет она устроилась в экспедицию внештатным антропологом.

– Взять Маргарет – это хитрый ход со стороны Оргкомитета, – сказал по этому поводу Уэйд Джексон со своим обычным цинизмом. – Если нашим парням повезет истребить всех апачей, они смогут утверждать, что сделали это в важных для науки целях.

Маргарет – в ысокая длинноногая изящная женщина с короткими светлыми волосами и спортивной фигурой. Ей под тридцать, и смеется она грудным заразительным смехом. У нее такая обаятельная улыбка, что каждый, кому она улыбнется, начинает чувствовать себя самым важным человеком на земле. В нее немедленно влюбились очень многие, причем как добровольцы, так и сотрудники. Вскоре по приезде я взял у нее интервью, и его вместе с моим же фото напечатали в газете. Мы с Маргарет сразу же, как это иногда бывает, стали добрыми друзьями.

Я пересекал границу и фотографировал в Мексике так часто, как только было возможно. Это восхитительная страна, полная жизни, энергии, красок. Уличный мальчишка Хесус, с которым мы с Толли познакомились в первый вечер в Агуа-Прете, стал моим добровольным проводником, помощником и переводчиком. Я и сам понемногу начал объясняться по-испански. Когда я в первый раз приехал в Агуа-Прету на своем «родстере», глаза у мальчишки буквально вылезли из орбит и он руками развел:

– Вы, должно быть, очень богатый, сеньор Нед!

Я все еще живу в свободной комнате апартаментов Толли в «Гэдсдене», от денег он отказывается, и мне, конечно, это очень на руку. По вечерам мы часто выбираемся вместе за границу, выпиваем и танцуем в кантинах Агуа-Преты. Толли гомик, но охотно танцует со шлюхами. Он дразнит их, обсуждает с ними платья и прически, они вместе хихикают, а поскольку больше он ничего не хочет, они относятся к нему, как к «своей девчонке», что его вполне устраивает. «Лас Приморозас» превратилась в неофициальную штаб-квартиру экспедиции, этакий водопой, к которому собираются как сотрудники, так и добровольцы. Толли хотя и богаче других, но оказался среди добровольцев своего рода белой вороной и, похоже, чувствует себя лучше в обществе «ассистента». Часто вместе с нами бар посещает и Маргарет и, поскольку она не проявляет никакого интереса ни к одному из мужчин, которые делают ей авансы, она предпочитает сидеть со мной и Толли и отвергает все приглашения потанцевать. Она знающая и достойная доверия женщина, и все-таки мне видится в ней затаенная грусть.

– Скажите, дорогая, – спросил ее Толли как-то вечером, – вы – сторонница Сафо?

– Господи, Толли, нет, – рассмеялась она. – Что это вам в голову пришло?

– Вы ведь отвергли ухаживания всех мужчин, что за вами бегают, – сказал Толли.

– Это потому, что я на работе, – объяснила Маргарет. – Смешивать любовь и работу – ужасная ошибка. Хуже, чем любовь в полевых условиях, может быть только неудачная любовь в полевых условиях.

– Вы говорите так, словно имели такой опыт, Мэг, – заметил я.

Маргарет криво улыбнулась.

– Давайте скажем, что я просто научилась тщательнее выбирать друзей, – сказала она. – В этом конкретном случае можно уверенно утверждать, что у нас с Толли нет романтической связи.

– Уверенно? – подхватил Толли. – Букмекеры принимают десять миллионов к одному на такое пари.

– А что до вас, младший братик, – Маргарет похлопала меня по руке, – то я для вас старовата. К тому же вы любите другую. Не думайте, что мы не замечаем, какие взгляды вы бросаете на ту маленькую сеньориту.

– Бог мой, ну разве он не чудак? – рассмеялся Толли. – Запал на первую хорошенькую мордашку, которую увидел в мексиканской кантине. Так романтично!

– А по-моему, очень мило, – возразила Маргарет.

– Ох, попрошу вас! Наш мальчик – ходячий образчик юношеского романтизма. А что хуже всего – его даже не уложили!

– А это еще более мило, – проговорила Маргарет.

– Мне просто не хочется покупать ее, – сказал я. – Если бы я это сделал, то стал бы как все. Она славная девушка, и сначала я хочу получше ее узнать.

– Он хочет получше ее узнать! – Толли закатил глаза. – А в это время у нее по полдюжины мужиков каждую ночь бывает. Что за романтик! Что за безнадежный идиот!

– Толли, заткнитесь, – предупредил его я. – Если бы вы не были педиком, я уже заехал бы вам по носу.

– Вот за что я вас люблю, старина, – сказал Толли. – Большинство мужчин заехали бы мне по носу именно потому, что я педик.

– Теперь я совершенно уверена: вы очень-очень славный, Недди, – сказала Маргарет. – Нынешним мужчинам так недостает романтики и рыцарства.

– Потанцуем, Мэг? – предложил я.

– Я уж думала, вы никогда меня не пригласите.

Я успел выучить движения мексиканских танцев, и, могу похвастаться, я любимый партнер девушек из кантины. Все знают, что я питаю слабость к Магдалене, но, поскольку патрон хмурится, когда девушки вступают с посетителями в личные отношения, я не могу с ней танцевать так часто, как хочется, то я танцую со всеми.

– По-моему, ваша подружка ревнует, – заметила Маргарет, когда мы вернулись за столик. Вечер выдался тихий, и Магдалена сидела за столиком с двумя другими девушками. – Если бы могла, она меня убила одним взглядом.

– Вы думаете? – удивился я.

Тут к нам подошел шеф Гетлин и похлопал меня по плечу.

– Я вас прерву, сынок, – сказал он мне.

– Вам бы лучше спросить разрешения у дамы, шеф, – с казал я.

Гетлин невзлюбил меня с самого начала, потому что я повсюду ходил с Толли. Так сказать, за компанию.

– Смотрю, вы только с педиками танцуете, мисс Хокинс, – обратился Гетлин к Маргарет. – Вам бы стоило для сравнения попробовать настоящего мужчину.

Маргарет рассмеялась.

– В любом случае спасибо, сэр, – сказала она, – но мне нравятся педики.

– Эй, я не педик, – запротестовал я.

– Ладно, мэм, – Гетлин не обратил на меня внимания и приподнял перед Маргарет шляпу. – Как скажете. Но если передумаете, вам стоит только сказать. – Гетлин проследовал к столику, за которым сидели девушки, и протянул руку к Магдалене. Она со страхом взглянула на него, но все-таки встала и пошла с ним на танцевальную площадку.

– Огромное вам спасибо, Маргарет, – с чувством сказал я. И заметил, что она смотрит на Гетлина с каким-то странным, задумчивым выражением на лице.

– За что же спасибо, милый? – спросила она. – За то, что не сумела защитить вас от обвинения в том, что вы педик, или за то, что навела шефа полиции на вашу подружку?

Я ненадолго задумался над ее словами.

– И за то и за другое, наверно, – сказал я наконец.

– А знаете, он не так уж непривлекателен, – заметила Маргарет.

– Господи Иисусе! Он что – нравится вам, Мэг?

Маргарет пожала плечами.

– Наверно, он напоминает мне отца, – сказала она.

– Тогда, верно, ваш отец – настоящий придурок.

– Так и есть, – рассмеялась она.

– Магдалена его боится, – сказал я.

Маргарет немного помолчала.

– Да, – проговорила она наконец. – И, вероятно, правильно делает.

24 апреля 1932 года

Этим утром я отправился фотографировать для газеты проводников-апачей. Раньше думали, что это сделает Большой Уэйд, но он, как всегда, был с похмелья и послал меня. Апачи поставили свои палатки в небольшой сикаморовой рощице в каньоне за чертой города. Они добирались сюда за триста с лишним миль из резервации Мескалеро в Нью-Мексико, а ведь один из них – глубокий старик.

Я подъехал к лагерю на своем «родстере» и как раз доставал из машины камеру, когда ко мне подскочил молодой индеец; его глаза сердито сверкали.

– Что вам тут надо?

Ему было лет двадцать пять, широкое волевое лицо, темная кожа. Уж не знаю, чего я ожидал… боевой раскраски и томагавка, наверно, но, должен признать, как фотограф я испытал разочарование, потому что на нем была самая обычная одежда – рабочая рубашка, комбинезон и ковбойская шляпа; черные волосы коротко подстрижены, совсем как у белых мужчин.

– Я от «Дуглас Дейли Диспетч», – ответил я. – Меня послали сделать ваши фотографии.

– Вся беда с вами, белоглазыми, – проворчал он, – в том, что вы не умеете себя вести. Приходите без разрешения и хватаете без спросу.

– Это не повод для вас проявлять недружелюбие, – сказал ему я. – Вы ведь не дали мне возможности попросить разрешения. – Произнося это, я вспоминал наставления Большого Уэйда: «Никогда не проси разрешения фотографировать. Это первое правило фотожурналистики. Если собираешься стать профи, считай, что тебе Богом дано право снимать кого угодно, где угодно и когда угодно».

– Ладно, давайте, просите разрешения, – сказал индеец.

Я протянул ему руку.

– Меня зовут Нед Джайлс. Я работаю для «Дуглас Дейли Диспетч». Я хотел бы сфотографировать вас.

Он подошел ко мне вплотную.

– Нет, – отрезал он. – И если вы не уберетесь, я вашу камеру вдребезги разнесу.

– Только попробуйте, получите по носу.

Индеец с минуту смотрел на меня, а потом начал хохотать.

– Что тут смешного? – поинтересовался я.

– В былые дни мы взяли себе за правило убивать белоглазых, стоило им показаться, – ответил он. Мы подолгу мучили их, убивали очень медленно, стараясь продлить страдания. Но вам повезло. Вы слишком глупый, чтобы меня бояться.

– А почему я должен вас бояться?

– Вы много чего не знаете, верно ведь, белоглазый? – сказал он.

– Наверно, не знаю, – признал я. – Я из Чикаго.

– Пожалуйста, простите моего внука, – проговорил подошедший к нам старик. Он был невысокого роста, очень подвижный, хотя и старый, с широкой грудью и гораздо более фотогеничный, чем внук. Его лицо и руки цветом и видом напоминали старую потрескавшуюся кожу, седые волосы забраны в хвост длиной до середины спины, на голове большая круглая соломенная шляпа с широкой лентой, завязанной под подбородком, немного похожая на шляпы японских крестьян. Одет он был в заплатанные синие джинсы, подвернутые до щиколоток, и поношенную, тоже синюю рабочую рубаху, застегнутую до самого горла. На поясе висел мешочек из сыромятной кожи, а на шее – большой серебряный медальон на цепочке. Обут он был в мокасины с загнутыми вверх носами, отчего слегка напоминал эльфа, и передвигался, забавно переваливаясь, какой-то голубиной походкой. – Он – сердитый молодой человек, – объяснил мне старый апач. – А все потому, что в детстве его отослали в индейскую школу. Теперь он вернулся в резервацию, а там ему нечем заняться, кроме как ненавидеть белых людей. Что бы он вам ни наговорил, он на самом деле никого не убивал. – Старик протянул мне руку. – Меня зовут Джозеф Вейлор. А это – мой внук Альберт.

– Рад познакомиться с вами, сэр, – улыбнулся я. – Меня послала к вам газете, чтобы взять у вас интервью и сделать фотографии. Мне сказали, что вы были разведчиком у генерала Джорджа Крука.

– Много лет назад меня уже фотографировали, – сказал старик с гордостью в голосе. Затем развязал мешочек на поясе, достал оттуда сложенный лист бумаги и осторожно развернул его. Это оказалась пожелтевшая и потрескавшаяся страница книги с крупной даггеротипной фотографией. На ней генерал Крук и несколько его солдат сидели на земле вместе с индейцами. – Этот снимок сделали в Мексике во время войны с белоглазыми, в 1883 году, – пояснил Джозеф Вейлор. – Тогда впервые Джеронимо [30] склонился перед нантан-лупаном. Так мы называли вашего генерала Крука, – он показал на одну из фигур. – А это я. Меня тогда звали Гозо. Вот нантан-лупан. А вот Джеронимо.

– Не возражаете, если я возьму ее ненадолго? – с просил я. – Мы переснимем ее для газеты, а потом я привезу ее назад.

Но старик уже аккуратно складывал листок.

– Нет, это невозможно, – с казал он, пряча его в свой мешочек.

Альберт насмешливо ухмыльнулся.

– Дед очень гордится этой фотографией, – сказал он. – Хотя она всего-навсего выдрана из книжки. А теперь, дедушка, покажи белоглазому твою медаль. Ею он тоже очень гордится.

– Я ездил в Вашингтон и встречался с президентом, – похвастался старик.

– С Гербертом Гувером? – уточнил я.

– С Гровером Кливлендом [31].

– В каком же году это было, сэр?

– В восемьдесят шестом, – ответил Вейлор. – Большой Белый Отец вручил мне эту медаль мира. – Он протянул мне медаль, чтобы я мог восхититься. Гравировка на ней за пятьдесят лет изрядно истерлась, но профиль президента еще можно было различить. Однако, хотя я вечно путаю наших президентов, это был вовсе не Гровер Кливленд.

– Разве это не Честер Артур [32]? – спросил я.

– Да, верно, – ответил Джозеф Вейлор. – Он был Большим Белым Отцом до Гровера Кливленда.

Альберт снова ухмыльнулся.

– Они повсюду валялись в Белом доме. Слишком дешевые, чтобы новые делать. Вот так: истребили индейцев, украли их земли, а тех, кто уцелел, держат в неволе. А за все беды дали по никому не нужной побрякушке.

– В моем внуке бурлит ненависть, – заметил старик.

Я настроил камеру и снял Джозефа Вейлора крупным планом. Потом мы пили кофе у костра, и я взял у старика интервью.

– Я из чук-аенде, – начал он забавным «ораторским» голосом, подкрепляя рассказ выразительными жестами. – Из рода великого вождя Кочиза, он – мой дядя. Мы считаем себя единственными настоящими чирикауа. Белоглазые считают нас одним народом – а пачами, но это совсем неправильно. Все племена разные, и даже среди тех, кого белоглазые называют чирикауа, много разных племен. Мы всегда жили поврозь, каждое племя на своей земле, только иногда сходились вместе – на праздник или просто повидаться. Ради набега или войны. И часто брали себе жен из других племен. Я женился на девушке из ндендаа из племени вождя Джуха, к этому племени принадлежал и Джеронимо. Что бы ни говорили белоглазые, вождем Джеронимо никогда не был, он был ди-йин, шаман. Несколько лет я жил с ндендаа в Мексике. Всего у меня было четыре жены, много детей и внуков. Те из них, кто еще жив, распространились по всей земле, словно трава.

– Читателям «Дуглас Дейли Диспетч» было бы интересно узнать, как вышло, что вы стали проводником-разведчиком у белых, – сказал я.

– После того как мы склонились перед нантан-лупаном, – продолжал старик, – нас отправили жить в округ Сан-Карлос. Это жуткое место. Мы все ненавидели этот край. Там жарко и сухо, там нет дичи, а провизию, которую обещало ваше правительство, так и не привезли. Многие подались в проводники-разведчики. Нантан-лупан о нас заботился. К тому же это было для нас последней возможностью остаться воинами, остаться мужчинами. Ничего другого мы не могли придумать. Нам разрешили иметь оружие, разрешили покидать округ вместе с солдатами, вернуться в горы, в ту землю, которую мы любим.

– И охотиться за своим собственным народом, – с горечью добавил Альберт.

Мне не хотелось говорить это вслух и было ужасно жаль старика, которому собственный внук выказывал такое неуважение, но у меня и у самого это в голове не укладывалось.

Джозеф Вейлор бросил на юношу тяжелый взгляд.

– Ты знать не знаешь, каково нам пришлось в те времена, – тихо сказал он.

– Зато я знаю, что Джеронимо никогда не служил белоглазым, – возразил Альберт.

– Мой внук уверен, что я – предатель, – печально сказал Джозеф Вейлор. – Как и многие в нашей резервации. Он верит, что Джеронимо был великим героем нашего народа. Однако другие считают, что Джеронимо принес нам многие беды. Он был лукавый человек, многие видели, как он лгал и пил, а его вылазки из нашего округа сделали жизнь остальных гораздо хуже. Вот по этой самой причине многие из нас подались в разведчики-проводники. Нантан-лупан говорил нам, что мы помогаем ему справиться с Джеронимо и другими такими же, чтобы жизнь всех апачей стала лучше, а чирикауа выделили собственную землю.

– Да, а теперь, дедушка, расскажи белоглазому, как вам отплатили за честную службу в армии Соединенных Штатов, – сказал Альберт; он встал и рукой показал на мой блокнот. – Может быть, он напишет об этом в своей газете.

Вейлор спокойно посмотрел на него.

– Мой внук отравлен ненавистью, – печально сказал он, – так отравлен, что ненавидит даже собственного деда.

Это правда, я и сам чувствовал, как от Альберта Вейлора исходят горячие волны злости и ненависти.

– Когда моего деда и еще несколько разведчиков послали в 1886 году в Вашингтон, – сказал Альберт, – Большой Белый Отец, – эти слова он произнес с подчеркнутым сарказмом, – обещал им собственную резервацию. Но вместо того чтобы отправить их домой, президент отослал их во Флориду. Там их держали взаперти в армейском форте Сент-Огастин, а когда Джеронимо окончательно сдался, его и его соратников отвезли туда же. Разумеется, все они презирали моего отца и других, кто служил разведчиками, и обращались с ними как с предателями. Дед вместе с Джеронимо и остальными провел в заключении двадцать семь лет, сначала во Флориде, потом еще в каком-то форте в Алабаме, наконец, в Оклахоме. И все это время он жил среди тех, кто считал его предателем своего народа. И только в 1913 году им разрешили вернуться в родные края. Но и тогда нам не дали собственной резервации, которую пообещали, и мы должны жить с другими апачами в Мескалеро. Вот так белоглазые отплатили моему деду за верную службу. А он до сих пор носит медаль, которую ему дал Большой Белый Отец. И он до сих пор изгой для своего народа.

Мой последний вопрос казался очевидным.

– Что заставило вас снова прийти на помощь белым, мистер Вейлор? – спросил я. – И вас, Альберт? Если вы так ненавидите белых, почему сейчас согласились нам помогать?

– Я пришел не помогать белоглазым, – ответил Альберт. – Я здесь потому, что мать попросила меня приглядеть за дедушкой.

Джозеф Вейлор улыбнулся:

– За мной не нужно приглядывать, – проговорил он, – а уж тем более мальчишке, который вырос в резервации.

– Этой зимой несколько белоглазых из Дугласа приехали в Мескалеро, – рассказал Альберт. – Они повесили на доске объявлений листок, в котором приглашали апачей-разведчиков стать проводниками для экспедиции в Мексику. Они спрашивали людей, жив ли еще кто-нибудь из тех, кто помнит старые времена. Нашли несколько старух, которые когда-то жили в Сьерра-Мадре – Синих горах, как мы их называем. Есть еще те, кто был детьми или подростками, когда мы подчинились. А из старых разведчиков остался один мой дед. Он уперся и настоял, что пойдет. Отговорить его мы не смогли. И он так и не сказал, почему.

Я взглянул на старика. Тот смотрел на юг. И явно не намеревался больше разговаривать.

30 апреля 1932 года

На равнине близ Агуа-Преты, Сонора

Я пишу это на койке на нашем первом привале неподалеку от Агуа-Преты. Сегодня утром Большая экспедиция к апачам официально выступила из Дугласа, штат Аризона, пройдя парадным маршем по улицам города. Перед входом в «Джей-Си-Пенни» была сооружена трибуна, с которой мэр в окружении Оргкомитета со своей обычной напыщенностью произнес духоподъемную напутственную речь. Моя камера стояла на штативе в углу трибуны, дабы запечатлеть всю сцену для потомков.

Перед колонной экспедиции шествовали музыканты местного университета. Они прошагали по Мейн-стрит, по обеим сторонам которой выстроились жизнерадостные провожающие, выкрикивая добрые напутствия. Разбрасывали конфетти. Сразу за оркестром шли мексиканские кавалеристы в парадной форме во главе с великолепным полковником Каррильо верхом на пританцовывавшем белом коне. Полковник картинно махал рукой провожающим. В небе над колонной выделывал всевозможные трюки Спайдер Кинг: он то спускался совсем низко, то покачивал крыльями, то заставлял присутствовавших замирать от страха, исполняя «мертвые петли». За мексиканцами шествовали волонтеры, числом примерно пятьдесят, впереди выступал богатый молодой человек с Востока Уинстон Хьюз, из семьи стальных королей; он гордо нес американский флаг. Волонтеры были одеты по-разному – к то-то в полувоенную форму эпохи Великой войны, кто-то в прикид кавалеристов времен Тедди Рузвельта. А многие щеголяли в модных обновках, купленных в главном универмаге Дугласа: в рубашках на кнопках и кепи, ковбойских штанах и сапогах со шпорами и в новехоньких ковбойских шляпах. А не любящий походить на других модник Толли Филлипс облачился в предназначенное для сафари хаки от «Аберкромби-энд-Фитча» и пробковый шлем, как если бы он направлялся в африканский буш. Он посылал толпе воздушные поцелуи.

За волонтерами следовали сотрудники экспедиции, примерно тридцать человек – к онюхи, ковбои, различные помощники. Они вели лошадей, мулов и ослов. Гарольда Браунинга, того самого портье-англичанина из гостиницы «Гэдсден», вынудили стать камердинером Толли. Тот еще наездник, Браунинг неуклюже болтался на спине некрупного белого ослика, причем ноги его едва не волочились по земле.

Шествие замыкали проводники-апачи, Джозеф и Альберт Вейлоры, верхом на мулах. На головах у них красовались красные банданы – непременный атрибут разведчиков былых времен, который позволял отличить их от тех индейцев, на которых велась охота. Толпа странно реагировала на их появление: то и дело слышались свист и шиканье, на многих лицах застыло выражение глубокой неприязни, которую южане до сих пор питали к апачам. Джозеф не обращал на это внимания и бесстрастно смотрел прямо перед собой. Зато Альберт бросал на зевак злобные взгляды. Он немного отстал и, заметив меня на трибуне, выхватил из седельной сумки ружье, потряс им над головой и испустил оглушительный индейский боевой клич, от которого толпа пришла в большое волнение. А потом догнал колонну.

Выступление из Дугласа носило откровенно церемониальный характер. За пределами города все спешились, погрузились в автобусы и поехали в Мексику. Припасы и оборудование отвезли на грузовиках. Большую часть дня экспедиция потратила на то, чтобы пройти мексиканскую таможню. Чтобы избежать неудобных вопросов, зачем вооруженные американцы пересекают границу, президент Ортис Рубио выдал на имя каждого члена экспедиции охотничий билет, позволяющий ввозить в страну спортивное оружие – карабины или ружья.

На равнине совсем рядом с Агуа-Претой нас ждал удобный лагерь. Не успели мы туда прибыть, как мексиканцы устроили под гигантским навесом грандиозный парадный обед. Столы были накрыты по всем правилам, официанты в белых фраках разносили коктейли, оркестр играл марьячи, и добровольцы при свете керосиновых фонарей танцевали с девушками, которых привезли из города на автобусе, как и некоторых почетных гостей.

Мэр Карджилл и члены Оргкомитета с женами также приехали на праздник в лагерь. Здесь к ним присоединились мэр Агуа-Преты, «президенте» Рожерио Лорето и даже сам губернатор Соноры, Фаусто Топете. Я с изумлением наблюдал, как из одного из припозднившихся автобусов выгружается Уэйд Джексон с тяжелой сумкой и камерой.

– А вы-то что здесь делаете, Большой Уэйд? – спросил я его.

– Ты не поверишь, сынок, – проговорил он с отвращением, – но я отправляюсь с вами. Эта ослиная задница, редактор, в конце концов заставил меня поехать. Говорит, нам нужны два фотографа, чтобы подменяли друг друга, если с одним из нас что-то случится… ну, например, я копыта откину от сердечного приступа.

Среди привезенных на праздник девушек была и Магдалена, и я заметил, как она в дальнем углу площадки под тентом разговаривает с шефом полиции Гетлином. За всей этой суетой с приготовлениями к отъезду я на прошлой неделе ее почти не видел и даже не попрощался. Я подошел к ней.

– Не думал, что увижу вас, Магдалена, – сказал я ей.

Она не подняла на меня глаз, похоже, плакала.

– Что с вами?

– С ней все в порядке, – нетерпеливо перебил Гетлин. – Чем могу служить, мальчик? Мы с молодой леди говорим о деле.

– О каком деле? – спросил я.

– О таком, какое вас не касается.

– Они забирают некоторых из нас с собой до Бависпе, Нед, – сказала Магдалена. – В этом городе живет моя семья. Я не хочу ехать.

– Зачем вы берете с собой девушек? – спросил я Гетлина.

Он улыбнулся своими тонкими противными губами:

– В мои многочисленные обязанности входит обеспечение развлечений для наших избранных добровольцев.

– Значит, вы теперь еще и сутенер, шеф? – в ырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Я даже не заметил движения, которым он схватил меня за горло. Затем придвинулся ко мне так близко, что я чувствовал запах у него изо рта.

– Ты кем себя вообразил, сучонок? – выплюнул он мне в лицо. – Ты, может, считаешь себя крутым парнем?

Я вовсе не считал себя крутым парнем, но ответить не мог просто потому, что он сильно сжал мне горло.

– Так что, считаешь? – с угрозой переспросил Гетлин.

Я ухитрился помотать головой.

– И правильно, – заявил Гетлин. – Никакой ты не крутой. Так просто, кое-что умеешь. А если ты еще раз такое мне скажешь, я тебя жизни лишу. Ты меня хорошо понял?

Я кивнул.

– И девушку эту ты больше беспокоить не будешь, – продолжал Гетлин. – Мы теперь не в кантине. Мы в поле. Ты здесь ради удовольствия экспедиции к апачам. Ради моего удовольствия. И нечего скакать тут, как щенок вокруг течной сучки. Понял меня, мальчик?

В эту минуту к нам подошла Маргарет Хокинс.

– Что тут происходит? – требовательно спросила она.

– Учу молодого мистера Джайлса правилам поведения в поле, Маргарет, – ответил шеф полиции. – Только и всего.

– Отпустите его, Лесли, – сказала Маргарет. – Вы делаете ему больно. Он же еще ребенок.

– Да, мэм. Именно это я и пытался ему втолковать, – сказал Гетлин, ослабляя хватку. – Вот так-то, сынок. Леди поспешила тебе на помощь. Но, я думаю, мы поняли друг друга, верно? – Он отпустил мое горло.

Я потер шею. А Гетлин чуть приподнял шляпу в сторону Маргарет.

– Всегда счастлив видеть вас, Маргарет. Сейчас я занят размещением персонала, но попозже хотел бы пригласить вас потанцевать. – У хватив Магдалену под локоток, он повел ее прочь.

– Нед, с вами все хорошо? – с тревогой спросила Маргарет.

– Все в порядке.

– Что такое вы ему сказали?

– Назвал его сутенером.

– Не думаю, что вы хотите, чтобы такой, как Гетлин, стал вашим врагом, – сказала Маргарет.

– Поздно об этом размышлять, Мэг, – с казал я. – К роме того, он действительно сутенер. Эта девушка приехала сюда не по своей воле. И она такую жизнь не выбирала. А теперь он заставляет ее ехать с нами. Обслуживать добровольцев. Это настоящее рабство.

– Ладно-ладно, Недди, – проговорила Маргарет. – Я сама поговорю с ним об этом.

– А я и не знал, что вы с ним перешли на имена.

В эту минуту мимо нас прошел официант; он не то тащил, не то волок упиравшегося мальчишку Хесуса, ухватив его за воротник.

– Сеньор Нед! – завопил тот, пытаясь вывернуться из захвата официанта. – Я искал вас!

Официант остановился и начал что-то быстро говорить по-испански, указывая темпераментными жестами на мальчишку.

– Я не все понял, – сказал я Хесусу, – он говорит, что ты вор и сын шлюхи. Это правда?

Мальчишка пожал плечами.

– Я своей матери не знаю.

– Что ты стащил?

– Американцы от пары четвертаков не обеднеют. Пожалуйста, скажите ему, что я еду с вами, сеньор Нед.

– Ты со мной не едешь.

– Нет, еду, – продолжал настаивать Хесус. – Я на вас работаю. Я ношу вашу камеру, я учу вас испанскому, я вам очень нужен. Ну пожалуйста, сеньор Нед!

– Esta bien, – обратился я к официанту на своем зачаточном испанском, – puede dejar al chico [33].

Официант неохотно отпустил Хесуса, предварительно отвесив ему крепкий подзатыльник. Парень взвыл.

– Si yo le agarro robando otra vez, yo cortare la mano [34], – пригрозил официант, ребром ладони по запястью показывая, каковы его намерения.

Я тоже угостил Хесуса подзатыльником, и он снова завыл, что, похоже, порадовало официанта.

– Будет воровать, я сам ему голову оторву, – пообещал я.

– Если я буду у вас работать, то воровать не стану, – сказал Хесус, потирая затылок.

– Об этом поговори с Большим Уэйдом, малыш, – сказал я. – Я не имею права нанять тебя, и я не в лучших отношениях с директором по персоналу.

Сейчас я лежу на койке в полотняной палатке, которую делю с Уэйдом Джексоном. Он уже уснул и храпит, как гром небесный. Мальчишка Хесус, завернувшись в одеяло, лежит на полу и тихо посапывает, похоже, спит. Уже три часа ночи, а мне не спится. Вообще непонятно, как спать в таком шуме. Мало того что Уэйд храпит, так масса людей все еще пьют и пляшут. Несколько минут назад, судя по всему, драка началась. Орут, ругаются и по-английски, и по-испански. Даже стреляют.

Только я все это записал, как полог нашей палатки отодвинулся, и внутрь проскользнула тень.

– Кто здесь? – спрашиваю.

– Это я, Маргарет, Недди.

– Что вы здесь потеряли?

– Я боюсь, – с казала она. – С лышали стрельбу? Можно, я побуду тут, с вами? – Не дожидаясь ответа, Маргарет забралась ко мне на койку. Одетая.

– Не подумайте ничего дурного, маленький братец, – прошептала она. – Вы меня не волнуете. У меня был выбор: вы или Толли, и я решила, что буду искать защиту у вас.

– Спасибо, Маргарет, – сказал я. – Я польщен.

– Понимаете, трудно предположить, кто может оказаться в кровати Толли, – усмехнулась Маргарет.

– Я думал, вы выберете шефа Гетлина, – с казал я. – Я видел, как вы с ним танцевали.

– Судя по звукам, шеф сейчас занят своими прямыми обязанностями, – заметила Маргарет.

– О, так, значит, если бы не это, вы пошли бы в его палатку?

– Я этого не говорила.

– Вы это подразумевали, – сказал я. – Господи, Маргарет, я поверить не могу, что вам нравится эта свинья.

– Что ж поделать, нравится, – призналась она. – У меня очень плохой вкус на мужчин. Вот почему я стараюсь держаться от них подальше.

– Как же так вышло, Маргарет? – спросил я. – Наверно, какой-то мужчина очень плохо с вами обращался.

– Ох, так и думала, что вы спросите, Недди, – проговорила Маргарет, – но сейчас мне не хочется об этом говорить.

– Ладно.

Мы немного полежали молча. Я чувствовал мягкую тяжесть груди Маргарет на моем плече, слышал биение ее сердца, от всего ее тела шло чудное тепло. И понял, что начинаю возбуждаться.

– Тесновато здесь, правда? – промямлил я, попытавшись отодвинуться и, конечно, задев ее.

Она определенно почувствовала, что со мной происходит, потому что сказала:

– А может быть, в кровати Толли было бы безопаснее? Не разочаровывайте меня, Недди, я хочу, чтобы мы были друзьями.

– Простите меня, Мэг, – сказал я. – Я ваш друг. Я это не нарочно. Я всего-навсего живой человек.

Она засмеялась.

– Вы чудесный мальчик. Будь я хотя бы на… гм… пять лет моложе, я влюбилась бы в вас. А вы потом разбили бы мне сердце.

– Я никогда бы этого не сделал, Маргарет.

И мы снова лежали молча. Я пытался думать о другом, о пьяной драке там, на улице. Крики и ругань становились все громче, и наконец мы услышали, как подоспели люди полковника Каррильо и принялись наводить порядок.

– Господи, – сказала Маргарет, – да они поубивают друг друга, мы еще выйти не успеем. Хорошо, что ваши товарищи по палатке так крепко спят. Уж не знаю, что лучше – храп Большого Уэйда или то, что там творится.

Но прошел еще почти час, прежде чем лагерь угомонился. Я почувствовал, как тело Маргарет рядом со мной понемногу расслабилось, дыхание стало ровным, и она постепенно уснула. Сам я уснуть не мог, поэтому зажег свечу, перевернулся на бок и сейчас пишу эти строчки.

1 мая 1932 года

Дорога на Сонору

Наплевав на угрозы шефа Гетлина, утром я отправился в палатку, в которой разместили проституток, проведать Магдалену. Девушки рассказали мне, что она, чтобы избежать позора при возвращении в деревню с экспедицией, ночью убежала. Они не знали, куда она могла пойти. Может быть, пытается вернуться в город? А может быть, скитается по равнине? Обнаружив, что она пропала, я отправился к Гетлину узнать, послал ли он кого-нибудь на поиски.

Тот поморщился и покачал головой.

– Она – всего-навсего шлюха, мальчик, – сказал он. – Нашел о ком тревожиться. Что до меня, то я уже устал от того, что у нее то живот болит, то голова.

– Она не собиралась становиться шлюхой, – возразил я.

– Ей еще повезло, что нашла работу, – сказал Гетлин. – Да ладно, она, наверно, вернулась в город и теперь откроет лавочку где-нибудь на углу.

– Да, шеф? – сказал я. – Ей же всегда везет.

– Знаешь, если уж ты так тревожишься, можешь пойти поискать ее сам, – он умолк и окинул взглядом равнину. – Только там до черта много места, и если ты опоздаешь к выходу, то уже не догонишь экспедицию.

И вот я побежал назад в палатку, чтобы взять с собой Хесуса, а тот, как всегда, проявил находчивость: уговорил одного из шоферов, заночевавших в лагере, отвезти нас в Агуа-Прету. Искать Магдалену на равнине было совершенно бессмысленно, и я надеялся, что у нее хватило сил дойти до города. Впрочем, даже если так, то я понятия не имел, где ее там искать. Уж в кантину-то она не вернулась, это точно.

– Есть у тебя мысли, где она может быть? – с просил я Хесуса, когда шофер высадил нас.

– Если она вернулась в город, то есть только одно место, куда она могла пойти, – отозвался он.

Мы вошли в церковь на дальнем конце площади. Хесус перекрестился. Остановившись у входа, мы принялись рассматривать немногих посетителей, сидевших на скамьях.

– Думаю, она там, – сказал Хесус, указывая на склонившую голову женскую фигуру в одном из передних рядов.

Я подошел к женщине, ее голова была покрыта шалью, и пока я не скользнул на скамью позади нее и не заглянул в лицо, я не был уверен, что мальчишка прав. Это действительно оказалась Магдалена; она со страхом взглянула на меня.

– Что вы тут делаете, Нед? – спросила она, и на мгновение мне показалось, что она сейчас попытается удрать.

– Ищу вас, – ответил я. – А вы-то что здесь делаете, Магдалена?

– Вы хотите заставить меня вернуться? – спросила она.

– Нет. Нет, конечно, – заверил я ее. – Если только вы сами не хотите.

– Мне нельзя домой, Нед.

– Понимаю, – с казал я. – Но что вы теперь собираетесь делать?

– Не знаю, – отозвалась она. – Подожду, пока экспедиция отсюда уйдет, а потом, наверно, вернусь в кантину. А если меня там не примут, пойду в другую.

– Но, может быть, вы найдете какую-нибудь другую работу, Магдалена? – спросил я.

– Какую, Нед?

– Ну, не знаю… какую-нибудь… просто какую-нибудь… – Я порылся в кармане, выудил бумажник и достал несколько банкнот. – Вот немного денег, пока вы не встанете на ноги. Я вернусь, когда все это кончится, и разыщу вас.

Когда Магдалена брала деньги, я заметил у нее в руках четки. Она благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Нед. Вы так ко мне добры.

– Мне сейчас надо возвращаться, – сказал я. – Я просто хотел повидать вас и убедиться, что все в порядке.

Она кивнула.

– У меня все хорошо.

Дойдя до массивных резных деревянных дверей церкви, я еще раз оглянулся. Закутанная в темную ткань фигура все в той же позе сидела на скамье. Я сомневался, увижу ли я ее снова.

Обратная дорога в лагерь заняла у нас с Хесусом массу времени. Там мы узнали, что в массовой драке накануне был убит один мексиканец-вакеро, а еще трое, в том числе двое американцев-ковбоев, серьезно ранены. Виновных в этом преступлении сегодня под конвоем солдат полковника Каррильо отправили в Агуа-Прету, к шерифу. Из-за этого происшествия выход экспедиции задержался, и только около полудня народ погрузился в автобусы и мы тронулись в путь. Надо сказать, гораздо менее празднично, чем накануне. Все были заняты делом, а многие, честно скажем, страдали с похмелья.

Мы с Большим Уэйдом, Маргарет и Хесусом ехали в автобусе для персонала. Разрешение взять мальчишку с собой выхлопотал каким-то образом Большой Уэйд. В конце концов, у нас было немало поклажи, а он уже доказал, что умеет быть полезным.

Дороги в Соноре гористые, местами очень ухабистые, поэтому ехали мы медленно, вздымали тучи пыли, к тому же в автобусе нещадно качало. После часа такой езды одного из наших пассажиров стошнило прямо в салоне, и к вони дизеля добавился запах рвоты. Чтобы перекрыть эту вонь, Большой Уэйд решил закурить сигару, но я, право, не уверен, что от этого стало лучше. Еще через два часа движения в гору автобус остановился, потому что двигатель перегрелся и вода в радиаторе закипела. Нас всех попросили выйти и топать до конца подъема пешком.

Хесус ухитрился отыскать в другом автобусе любителя пеших прогулок, и тот согласился уступить свое место Большому Уэйду.

– Сам Бог надоумил нас взять мальчишку с собой, – сказал мне Джексон. – Я тебе за него по гроб жизни обязан, сынок. – А затем обратился к Маргарет: – Я знаю, что джентльмен обязан предложить свое место леди. Но вы в отличной форме, и надеюсь, в этих обстоятельствах вы меня простите.

– Никаких проблем, Большой Уэйд, – ответила Маргарет. – Я даже предпочту прогуляться, чтобы не нюхать чудовищную смесь блевотины, дизельной гари и сигарного дыма.

Вот так мы, по большей части в молчании, добрели до конца подъема и начали спускаться вниз. Я развлек себя тем, что, прежде чем мы снова загрузились в автобус, сделал несколько снимков окрестностей моей широкоформатной камерой. Пейзаж, если смотреть на него с земли, сильно отличался от того, что я видел с самолета Спайдера Кинга. Он стремительно менялся, и теперь за окнами автобуса была уже не безлесная равнина, в круглые пологие холмы, покрытые бледно-зеленой весенней травой с вкраплениями каких-то ярких полевых цветов. На склонах холмов росли дубы и горные кедры, а по берегам рек и ручейков у подножий пышно зеленели тополя и сикаморы.

Двигатель автобуса рычит так громко, что разговаривать трудно. Впрочем, я и не стремлюсь беседовать, а для развлечения у меня при себе камера и мой блокнот, хотя из-за тряски некоторые строчки похожи на каракули мертвецки-пьяного.

Уже давно стемнело, когда после длинного дня ухабистой дороги… пыли… ремонта проколотых шин наш невеселый караван добрался наконец до лагеря рядом с городком Бависпе, на берегу одноименной речки. Лагерь оборудовали для экспедиции заранее, нас ожидал готовый обед. Все были вымотаны до предела.

Мы быстро поели, перебросились парой слов и разбрелись по палаткам. Сейчас стоит тишина, за исключением, разумеется, храпа Большого Уэйда, но я уверен, что сегодня ночью это не помешает мне уснуть. Темнота по приезде не дала мне рассмотреть окрестности. По дороге в автобусе я размышлял, что, наверно, надо разыскать родителей Магдалены и рассказать им, что приключилось с их дочерью. Но сообразил, что не было случая спросить, как ее фамилия. Да и вообще, что я им скажу?

7 мая 1932 года

Бависпе, Сонора

Неделя выдалась суматошной. Прошла она в приготовлениях и планировании нашей первой вылазки в Сьерра-Мадре. Несколько раз выбирались в однодневные походы в предгорья, чтобы дать акклиматизироваться и людям, и животным. Вдоль реки оборудовали грунтовую взлетно-посадочную полосу с масляными фонарями и ветровыми носками для «воздушных сил» экспедиции, насчитывавших пять самолетов, включая самолет Спайдера, который ежедневно облетал горы, выискивая диких или, как их еще называли, потерянных апачей.

Мне выделили гнедого мула по кличке Бастер, милого и не-тряского, к тому же охотно прощавшего мне отсутствие навыков верховой езды. Хесус получил ослика Мини, на которого вьючили наше фотографическое оборудование. Мальчишка трусил на своем осле позади меня, ни дать ни взять Санчо Панса. Большой Уэйд ехал на крепком гнедом, отчаянно бранясь для услаждения как собственного слуха, так и слуха каждого, кто оказывался в пределах слышимости.

– Дурдом какой-то, – ворчал он. – Заметил кто-нибудь, что ни наш почтенный мэр, ни достославные члены оргкомитета не идут с экспедицией? Нет, вместо себя они посылают толстого, пожилого пьяницу-фотографа, чтобы он угробил остатки здоровья и привез им отпускные фотокарточки.

И правда, пока экспедиция напоминает увеселительную поездку на каникулы. Красивая новая страна. Очень похоже на то, что рассказывал Большой Уэйд: предлог для того, чтобы вывезти кучку богачей на охоту и рыбалку в Сьерра-Мадре. Проводники то и дело сопровождают желающих пострелять оленей и перепелок либо поудить форель в чистых горных ручьях неподалеку от Бависпе. В эти дни наша главная обязанность – фотографировать сияющих от счастья победителей с добытой дичью или уловом. Негативы мы отправляем самолетом в Дуглас, и они регулярно появляются на страницах «Дуглас Дейли Диспетч». День спустя пилот возвращается с газетами, и добровольцы имеют возможность полюбоваться своими портретами с такими, например, подписями: «Мистер Дадли Чалмерс из Гринвича, Коннектикут, с 14-дюймовой форелью, пойманной им на муху в ручье Санта-Мария, крошечном притоке реки Бависпе» или «Мистер Чарлз Макфарлейн и его английский пойнтер Брюстер с добытой ими виргинской куропаткой». Похоже, никто не торопится ринуться на поиски пресловутых индейцев-апачей.

По вечерам под большим навесом накрывают общий обед – и для добровольцев, и для персонала. И, так уж повелось, этот обед мало напоминает спартанскую трапезу военного лагеря, скорее уж – застолье на каком-то официальном мероприятии, с сервировкой и официантами. Помимо припасов, привезенных из Дугласа, повара стараются подать на стол продукты окрестных крестьянских хозяйств, а также свежую дичь и рыбу, так что, по мнению большинства, едим мы очень хорошо.

И хотя за обедами царит своего рода демократический дух, потому что все столуются вместе, занятно наблюдать, как общество во время еды непременно разделяется на отдельные группки. Ковбои садятся за стол вместе, то же самое делают и конюхи, и бывшие военные, и богатые наследники. А вот Джозеф и Альберт Вейлоры поставили себе палатки у реки на околице деревни. Они готовят себе отдельно и вообще держатся особняком.

Наш обеденный кружок, с некоторыми вариациями, состоит из Маргарет, Большого Уэйда, Спайдера Кинга, Браунинга и вашего покорного слуги. Нередко с нами садится Толли. Сдается мне, потому что мы не склонны осуждать его… особенности. А вот некоторые его богатенькие ровесники, и тем более военные, прямо-таки боятся находиться с ним рядом, как если бы он был заразным. Причем не слишком стараются скрывать свое презрение, а кое-кто в открытую насмехается над ним.

И вот что я должен сказать о Толли: какой бы бабой он ни был, у него есть известная сила характера; он откровенно и совершенно не смущаясь говорит о своих свойствах. По большей части он не обращает внимания на оскорбления и издевки и даже в некотором роде поощряет их. Особенно любит подкалывать его Уинстон Хьюз, сын стального магната. Это туповатый и флегматичный тип из Йельского университета, с близко посаженными глазками и этаким самодовольно-насмешливым выражением физиономии, словно его шутки способны оценить только посвященные. Вчера за обедом он под хихиканье соседей по столу передразнивал изысканные манеры Толли. А вот Толли подошел к нему, подчеркнуто дружески положил руку на плечо и, наклонившись, громким шепотом сказал:

– Уинти, тебе стоит прекратить подражать мне, а то все догадаются, что ты мой любовник.

Хьюз так и подпрыгнул на стуле.

– Боже правый, Филлипс, – прошипел он, густо краснея. – Убери от мня свои поганые лапы, а то я из тебя душу выну!

– До встречи в моей палатке, крепыш, – проговорил Толли, посылая ему воздушный поцелуй.

Толли вернулся за наш стол.

– Господи, ну и придурок, – сказал он. – Удивительно, как он в Йель-то поступил. Должно быть, его папаша профинансировал им какую-нибудь лабораторию.

– Знаете что, дорогуша, – произнесла Маргарет, – а этот Уинстон действительно намерен вынуть из вас душу.

– Маргарет права, – сказал я. – Зачем вы провоцируете их, Толли? Прямо-таки напрашиваетесь?

– Чего вы оба от меня хотите? – осведомился Толли. – Чтобы я притворялся, что не такой, какой есть? Расхаживал вразвалочку, как какой-нибудь мачо-ковбой? – Он нагнулся к Маргарет и с неподражаемой интонацией произнес: – Эй, милашка, пошли поваляемся на сене.

Маргарет расхохоталась.

– Ну конечно, Толли. В любое время.

– Так-то лучше, Толли, – сказал я. – Вам бы стоило вести себя хоть немного не как…

– Не как кто, Джайлс? – спросил он. – Не как педик? Не как малохольный? Не как псих?

– Ну да, – с казал я. – Не как гомосек. Так деревенские мальчишки называют таких, как вы. Хотя, думаю, вы правы, Толли. Надо быть самим собой, и к черту все церемонии. В сущности, когда я думал, что вы чудак из чудаков, Толли, одно ваше качество приводило меня в восторг: вы не скрываете, кто вы такой.

– Гомосек, говорите? – переспросил Толли. – А поинтересней ничего нет? А то совсем неоригинально. – Он повернулся к Браунингу: – Мистер Браунинг, скажите нам, пожалуйста, как называют таких парней, как я, у вас на родине?

Будучи весьма старомодным, Браунинг не одобрял того, что слуги обедают вместе со своими хозяевами, поэтому чаще всего, если к нам приходил Толли, он сбегал за другой стол. Но сегодня в силу каких-то обстоятельств он был вынужден сидеть с нами.

– Прошу прощения, сэр? – переспросил он, как будто не слышал нашего разговора.

– Понимаю ваше смущение, – сказал Толли, – но вы точно не глухой.

– Моя профессия, сэр, – отозвался Браунинг с самой приятной улыбкой, – подразумевает умение находить грань между смущением и глухотой.

– Тогда повторю вопрос. Как в вашей стране называют таких парней, как я? – отчеканил Толли.

– Их, конечно, называют молодыми джентльменами, сэр, – ответил Браунинг.

– Ха! Чертовски тактично с вашей стороны, – обрадовался Толли. – Однако это не ответ на мой вопрос.

– По правде говоря, у нас много названий для ваших… предпочтений, сэр. Как у эскимосов для льда, – с достоинством сказал Браунинг. – Но позвольте мне сказать, что меня никогда не привлекала сортировка людей и приклеивание ярлыков. По-моему, это очень американская черта. Мы в Британии и, думается, вообще в Европе считаем тех, кто увлекается этим, провинциалами. Причем весьма недалекими.

– Хорошо сказано, мистер Браунинг, – оценил Толли. – Не могу с вами не согласиться. А все-таки вы увернулись от ответа на мой вопрос. Ну же, выкладывайте.

– Петушками, сэр, – ответил Браунинг. – Это самое распространенное название в нашей стране, сэр.

– А, ясно, петушками, – обрадовался Толли. – Отлично. А еще как?

– Пуфиками, сэр. А иной раз просто пуфами. Ну, говорят: «Он немножко пуф», – Браунинг вскинул вверх кисть руки с растопыренными, будто солнечные лучи, пальцами.

Маргарет буквально упала на стол, внезапно ослабев от смеха.

– Вам нехорошо, мисс? – спросил ее Браунинг.

Маргарет приподняла лицо над согнутым локтем.

– Я не над вами смеюсь, мистер Браунинг, – выговорила она сквозь слезы. – Но то, как вы это рассказываете, право, очаровательно. – И она снова принялась хохотать. – Толли, и над вами я тоже не смеюсь, – еле слышно проговорила она. – Правда-правда.

– Очень надеюсь, что я не оскорбил вас, сэр, – с казал Браунинг.

– Ни в малой мере, – заверил его Толли. – Но честное слово, это одно из лучших определений, какие я когда-либо слышал. «Толли Филлипс хороший парень, только немножко пуф».

Заразившись смехом Маргарет, мы теперь все хохотали. А Толли громче всех. С других столов с завистью смотрели, как мы заливаемся и машем руками.

Вот так мы и развлекаемся, не то чтобы как дети, но во всем этом есть что-то, наводящее на мысль не о чреватой опасностями экспедиции, а о детском летнем лагере.

А если говорить серьезно, то все последние дни я стараюсь не попадаться на глаза Гетлину. Взгляды, которыми они с Маргарет обмениваются, причиняют мне боль, но непонятно, видятся ли они тайком. Я надеюсь, что дело не в этом, но не могу заставить себя прямо спросить ее. Какие темные стороны ее души подвигли ее связаться с таким типом, как Гетлин? Ну все, этот блокнот кончился. Завтра возьму новый.

La niña bronca

Бллли Флауэрс верхом спускался по пыльной главной улице городишка Бависпе в Соноре, таща за собой на собачьей цепи индейскую девочку. Цепь крепилась к веревке, которой были связаны руки девочки, а бандана, туго перетягивавшая рот, не позволяла ей кусаться. Лодыжки девочки стягивали лошадиные путы, и поэтому она, чтобы не отстать, передвигалась быстрыми коротенькими шажками. Поначалу Флауэрс не собирался так ее паковать, однако девочка то и дело пыталась улизнуть, и другого способа доставить ее в город не нашлось.

На теле девочки болталась чересчур широкая и длинная для нее рубашка Билли, на ногах по-прежнему были высокие мокасины с бурыми подтеками засохшей менструальной крови; поэтому к страху и усталости добавлялось еще и унижение.

Любопытные жители Бависпе, столпившись перед дверями домов, глазели на диковинную процессию. Флауэрса то и дело окликали, спрашивая, что за пленника он ведет, а тот только коротко бросал: «Апач». Грозное имя старинного врага ветром перелетало по толпе. «Апач!» Толпа прибывала; особенно отчаянные мальчишки выбегали вперед, чтобы коснуться девочки, а потом хвастаться, что трогали настоящего апача. Они свистели и насмехались над ней. «Вонючая апачская девчонка! – вопили они. – Ишь как в грязи вывалялась, сукина дочь!» Девочка упорно смотрела в землю. Испанского она не понимала, смысл оскорблений до нее не доходил, но она не могла не замечать тыкавших в нее пальцев, не слышать свистков и криков. Однако все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы не отстать от мула и не упасть. За спиной у девочки трусили полдюжины тощих и ободранных городских шавок; они то и дело поводили задранными вверх носами, ловя ее необычный запах. Время от времени одна из шавок прыгала вперед, как бы пытаясь ухватить девочку за пятку, как частенько собаки делают вид, что охотятся на шины проезжающего мимо автомобиля, а потом гордо пятилась назад, к своим собратьям.

Билли Флауэрс направлялся прямиком к главной площади, не обращая никакого внимания на разраставшуюся за спиной толпу. На площади он спешился и привязал цепь к коновязи. Донельзя измученная девочка упала на колени.

Билли Флауэрс повернулся к зевакам и резко выкрикнул на вполне сносном испанском:

– Не подходи! Язычница кусается, как собака!

В доказательство он поднял на всеобщее обозрение руку со следами зубов.

Войдя в здание тюрьмы, Флауэрс увидел шерифа; тот сидел за своим столом, откинувшись в кресле и водрузив ноги на столешницу. Это был грузный, ленивый человек с сонно полуприкрытыми глазами, а может быть, он и правда дремал. Билли объяснил, что поймал апачскую девчонку высоко в горах и теперь сдает шерифу, потому что она совсем дикая и что с ней делать, он не представляет.

Шериф сел прямо и тупо посмотрел в стену позади Флауэрса. Вид у него был такой, будто он не вполне понял, что ему сказали. Наконец он спустил ноги со стола, встал и сделал несколько тяжелых шагов.

– Эта апачская девчонка совершила какое-то преступление? – спросил он.

– Насколько я знаю, нет, – ответил Флауэрс. – Разве что перед Богом, потому что живет во тьме язычества.

– Это грех, сеньор, – отозвался шериф. – Грех, а не преступление. И боюсь, Бог моей тюрьмой не управляет. Может, вам с падре посоветоваться, в церковь девчонку отвести?

– А как же награда за поимку апача? – спросил Флауэрс.

– Награду дают за апачские скальпы, – ответил шериф. – Сто песо за мужской скальп, пятьдесят за женский и двадцать за детский. Девчонка эта женщина или ребенок?

– Что-то среднее, – задумчиво проговорил Билли Флауэрс. – Так мне что – оскальпировать ее?

Шериф пожал плечами, показывая, что ему все равно:

– Живая она цены не имеет, – буркнул он.

Прежде чем Флауэрс успел ответить, за дверьми началось волнение. Послышался тоненький испуганный крик, а за ним громкий возбужденный вопль многих глоток. Шериф отпихнул стол, и они с Билли Флауэрсом вышли наружу.

Пренебрегая предупреждением Билли, кто-то из сердобольных горожан решил дать девочке напиться и для этого развязал ей руки и снял повязку со рта. И вот сейчас она лежала на одном из дразнивших ее мальчишек, вцепившись зубами в его шею, а тот тонко повизгивал, словно перепуганный кролик в зубах дикой кошки. Какие-то женщины пытались оттащить девочку, но та так крепко впилась зубами, что у них ничего не получалось.

– Ну что, теперь сами видите? – спросил Билли шерифа, перекрикивая оглушительный шум. – Наверно, теперь можно считать, что вы поймали ее в момент совершения преступления. – Флауэрс схватил девочку за волосы, быстро опутал веревкой ее руки и одним рывком стащил ее с мальчишки. С точно такой же решительностью он обыкновенно разнимал драки между своими собаками. Мальчишка, дико поводя глазами и по-прежнему тонко крича, сжимал рукой свою окровавленную шею и пятился назад, не обращая внимания на знаки, которые подавал ему Флауэрс, пытаясь объяснить, что рана его не смертельна.

Билли держал девочку за волосы на вытянутой руке. Она даже не пыталась ему сопротивляться, хорошо понимая, что это бесполезно.

– Должен сказать, я крепко устал от вас, миссис, – с казал старик, – и рад буду от вас избавиться. – Он разжал хватку, и девочка упала на колени. – Оставляю ее здесь, – продолжил он, поворачивая голову к шерифу. – Я поймал ее, а теперь делайте с ней что хотите. Хотите, отпустите, мне все равно. Но предупреждаю: остерегайтесь. Вы сами видели, отвернетесь – и она убьет, вот какая дикая.

Флауэрс в последний раз посмотрел на девочку. Она стояла на коленях в грязи посреди городской площади. Он вовсе не был сентиментальным, однако к ней он чувствовал своего рода уважение, как чувствовал уважение к пумам и медведям, с которыми ему доводилось сразиться. И так же, как это бывало на прежних охотах, он почувствовал, пусть на одну минуту, жалость к ней. А потом повернул мула и пустил его рысцой по той же улице, по которой они пришли.

Записки Неда Джайлса

Блокнот III

La niña bronca

Языческий бог солнца спасает жизнь умирающей девочке

11 мая 1932 года

Бависпе, Сонора

Как же быстро улетучилась эта наша атмосфера «летнего лагеря». Перед лицом страшных событий мне совестно за легкомыслие моего дневника. С чего же начать?

Сегодня я проснулся очень рано; я все время здесь просыпаюсь рано, меня будят деревенские петухи. Я решил прогуляться в город и немного поснимать там.

Я оделся, зарядил «лейку» пленкой и перешагнул через Хесуса, спавшего на одеяле у входа в палатку.

Он сел.

– Я с вами, сеньор Нед.

– Совсем рано, ложись досыпать, малыш. Я всего лишь хочу немного прогуляться. Я ненадолго.

Снаружи прохладно, и дым от деревенских труб стелется низко по дну долины. Холмы над рекой жемчужно-серые. Солнышко еще только подымается, и на траве блестят капельки росы. Из-за этого кажется, что берег реки покрыт мерцающим льдистым серебром.

Наш лагерь помещается на широкой поросшей травой полянке и напоминает небольшую деревню из хрустящих белой парусиной палаток, расставленных по отдельности для добровольцев, персонала и солдат. Над кухонными очагами рядом со столовой под навесом поднимается дымок, на покрытой росой пышной траве пасется скот.

Бависпе – самый обыкновенный крошечный и бедный мексиканский городок, с замусоренными улицами и топкой грязью по обочинам. Во дворах ходят куры, лают собаки, из-за задернутых занавесок и прикрытых ставен на меня посматривают люди. Горожане уже привыкли видеть меня на улицах с камерой, но еще осторожничают. Хорошенькая девушка метет проулок на дальнем конце площади, но, завидев меня, смущается и быстро юркает в какую-то дверь.

Местные мужчины в серапе [35] и женщины в ярких платьях и платках устанавливают на площади столы и сгружают с ослов и мулов корзины. Я вспомнил, что сегодня суббота, значит, они приехали торговать на рынке. Сделал несколько кадров приготовлений. Я обратил внимание, что мужчины ведут себя дружелюбно и стараются помочь, а вот женщина, когда я нацелил на нее объектив, выразительно погрозила мне палкой.

На площади высится огромная, вычурно украшенная церковь необожженного кирпича. Построенная в прошлом веке францисканцами-миссионерами или, вернее, рабами-индейцами, которых сгоняли на строительство, она мрачно нависает над крохотным городишком. Внутри холодно и темно, свет идет только от стенных канделябров. Я слышу, что священник служит утреннюю мессу, но в тусклом свете не могу его разглядеть. Человека, который отправил здешних юных девушек работать проститутками в приграничные города, я еще не видел, и вот теперь сижу на одной из задних скамей, жду, когда глаза привыкнут. В низком, монотонно произносящем слова богослужения голосе, эхом отдающемся от стен, в тусклом мерцании свечей было что-то завораживающее, и я, должно быть, задремал. Внезапно кто-то скользнул на скамью рядом со мной. Это Хесус, он тяжело дышал.

– Идемте со мной, сеньор Нед, – прошептал он со значением.

– Что случилось, малыш?

– Они поймали апача. Настоящего дикого апача.

Следом за мальчишкой я поспешно вышел из церкви. На другом конце площади столпились люди. Мы с трудом протолкались вперед, и глазам моим открылось зрелище, какого я никогда еще не видел. Индейская девочка, на вид тринадцати или четырнадцати лет, веревкой привязана к коновязи перед входом в тюрьму. Она сидела на корточках прямо в грязи, злобно сверкая глазами сквозь упавшие на лицо отчаянно спутанные волосы. Рядом валялись опрокинутое ведро и несколько тамалей, которые, как видно, ей бросали. Ни один даже не надкушен. Девочка казалась липкой от грязи, пота и крови, одета в мятую мужскую рубашку и высокие мокасины. И даже там, где я стоял, чувствовался ее запах.

– Видите, сеньор Нед? – тихим от удивления голосом проговорил Хесус. – А пачка. Настоящая, дикая. Ее затравил собаками старый охотник-гринго.

– Зачем ее привязали к коновязи? – спросил я.

– Потому что она очень опасная, – ответил мальчишка.

– Побойся Бога, она всего лишь девчонка.

– Она искусала одного из здешних мальчишек, – настаивал Хесус. – Чуть не до смерти. Вам надо ее сфотографировать.

Эти слова вывели меня из оцепенения.

– Точно. Ты прав, малыш.

Когда я смотрю в видоискатель моей камеры, меня охватывает странное чувство – азарт, возбуждение и одновременно с этим сосредоточенность и успокоение. Вот и сейчас, когда я стал смотреть на происходящее с точки зрения дела, девочка тут же превратилась для меня в объект, который нужно запечатлеть на фотографии, перестала быть вызывающим жалость страдающим человеческим существом. Я сделал несколько снимков в разных ракурсах и начал придвигаться ближе. Толпа возбужденно загудела.

– Осторожно, сеньор Нед! – к рикнул Хесус. – Ближе не подходите. Она очень опасная.

Глаза девочки пристально следили за мной из-под нависших волос, из горла вырвался звук, похожий на предупреждающее рычание.

– Все хорошо, – сказал я ей. – Я не причиню тебе вреда.

Толпа расступилась, и ко мне подошел шериф – грузный человек с пышными черными усами. За ним семенил доктор – тощий и субтильный, в черном костюме в облипочку и с черным докторским чемоданчиком в руке.

– Что вы тут делаете, молодой человек? – с просил меня шериф.

– Фотографирую, сэр, – ответил я. – Я тут с экспедицией.

– Я должен просить вас отойти, – заявил он. – Девочка опасна. В сущности, это дикое животное.

– Да, сэр. Я так и понял.

Кто-то привел из церкви падре. Он оказался моложе, чем я предполагал, закутан в свое черное пастырское облачение и очень темнокожий. Поморгав от яркого света на площади, священник подошел к шерифу и доктору, и они принялись совещаться. И соблюдали дистанцию. Я представил себе кадр: трое взрослых облеченных властью мужчин боятся щуплой индейской девочки, сидящей на корточках в грязи.

Наконец, падре приблизился, перекрестился и воздел, благословляя, руки, как будто в молитве, явно рассчитывая на божественную защиту.

Но, видно, вера его была недостаточно крепка либо молодой священник оказался недостаточно умелым, потому что, стоило ему наклониться и возложить ладонь на голову девочки, как она извернулась, оскалилась и быстрее собаки вонзила зубы в мякоть его предплечья.

– А-а-а-й! – завопил падре, схватил девочку за волосы и попытался отодрать ее от себя. – А-а-а-ай!!

Толпа взорвалась криками, кое-кто потешался над поистине девчачьей реакцией молодого священника. Однако на помощь ему никто не спешил. Что же до меня, то я радовался, что девочка укусила его. «Так тебе и надо, – думал я. – Уж эту-то ты не пошлешь заниматься проституцией в Агуа-Прету».

Шериф бегом кинулся в тюрьму и вскоре показался вновь, неся одеяло. К этому моменту падре сумел-таки высвободиться из зубов девочки и отступил назад, баюкая свою руку, из которой обильно текла кровь.

– Помогите! – плакал падре. – Хоть кто-нибудь, помогите! Она меня укусила!

К нему подошел доктор, чтобы осмотреть рану, а шериф принялся вызывать добровольцев из толпы. Люди расступились, и вперед вышел коренастый парень с сильными короткими руками. На нем был черный фартук, в которых работают кузнецы. Шериф вручил ему одеяло, и парень направился к девочке, тряся одеялом на вытянутых руках, словно безжалостный матадор. Тем временем шериф начал обходить ее сбоку. Значит, план был набросить на девочку одеяло, как это делают, когда хотят укротить непокорную собаку.

Люди наблюдали за их маневрами как зачарованные, время от времени криками ободряя кузнеца. Но их ждало разочарование. Когда шерифу с помощником удалось набросить на девочку одеяло и они оба кинулись на нее, она, измученная сверх всякой меры, так ослабла, что почти не сопротивлялась, под пригвоздившим ее к земле грузом она лежала неподвижно. Двое мужчин внезапно почувствовали смущение от того, что лежали поверх нее.

Потом кузнец поднял завернутую в одеяло девочку и понес ее в здание тюрьмы; шериф плотно закрыл за ними дверь.

Мы с Хесусом вернулись в лагерь и погрузили на ослика мою широкоформатную камеру, штатив и запас пластин. Я послал Хесуса поискать Маргарет, а сам растолкал Уэйда Джексона.

– Вам придется пойти со мной в город, Большой Уэйд. Там поймали дикую апачскую девочку.

Почти каждый день по утрам Большой Уэйд выглядел чертовски плохо.

– Это твоя история, сынок, – через силу отозвался он. – Вот и займись ею. Я совершенно разбит, – он вымученно улыбнулся. – Если ты еще не понял, сынок, я не ранняя пташка.

– Да ведь уже почти десять часов! – попробовал я спорить, но Большой Уэйд уже снова отвернулся к стене.

Вернулся Хесус и сообщил, что Маргарет улетела на самолете со Спайдером Кингом. Так что мы вернулись в город вдвоем и привязали ослика к той самой коновязи, к которой раньше была привязана девочка. На площади было полно народу, как и всегда по субботам, в базарные дни, разве только сегодня горожане нацелились на новый аттракцион. Перед входом в тюрьму выстроилась очередь из людей в весьма игривом настроении. Пожилая женщина, стоявшая одной из последних, рассказала нам, что la niña bronca посадили в камеру и за пять песо пускают желающих посмотреть. Мы подошли к началу очереди и спросили у охранявшего вход человека, нельзя ли поговорить с шерифом.

– Скажите ему, что мы из экспедиции, – попросил я. – Я снимаю для городской газеты Дугласа.

Мужчина отступил в темное помещение тюрьмы и через несколько минут вернулся вместе с шерифом.

– Что вам теперь нужно, молодой человек? – нетерпеливо спросил шериф.

– Мне нужно сфотографировать апачскую девочку.

– Вы ее уже сфотографировали.

– Я хочу сфотографировать ее в тюрьме.

– Зачем вам это?

– Потому что получится отличная статья для газеты, – ответил я. – Дикарка из племени апачей в тюрьме города Бависпе.

– Вы выставите нас жестокими варварами, – засомневался шериф.

– Я не собираюсь вас никем выставлять. Я просто хочу сделать снимки девочки.

– Она в тюрьме только потому, что нам некуда больше ее девать, – проговорил шериф. – Вы своими глазами видели, какая она дикая.

– Да, видел, – согласился я.

– А ваша газета готова платить за право снять ее?

– Разумеется.

Шериф явно что-то подсчитывал в уме.

– Сто песо, – наконец сказал он. – Сто песо, и я на час закрою вход для зрителей. В вашей статье вы укажете мое имя. Шериф Энрике Карденас. Еще напишете, что с девочкой хорошо обращаются, что ее осмотрел врач.

– Ладно, все это я сделаю. Вот еще что: мне нужен генератор для моих ламп.

Чтобы подтащить генератор к камере, расположенной в заднем углу тюрьмы, потребовались двое крепких парней. Впереди шел шериф, освещая путь керосиновым фонарем. Вход загораживала крепкая решетка. Через зарешеченное окошко под самым потолком едва проникали солнечные лучи и тут же терялись в сгущавшемся сумраке. Стойкий запах человеческих нечистот смешивался с едкой вонью хлорки. Девочка была единственным заключенным. С нее сняли рубашку и мокасины и накрыли шерстяным одеялом, но она отшвырнула одеяло и теперь лежала на каменном полу нагишом, свернувшись, будто зародыш в утробе матери. Хесус шагнул к решетке, перекрестился и начал что-то бормотать себе под нос.

– Разве не лучше было бы положить ее в больницу? – спросил я шерифа. – Почему она так свернулась?

– У нас бедный городок, молодой человек, – с казал шериф, – у нас тут нет больницы. Девочка отказывается от еды и воды. Доктор говорит, что больше ничего для нее сделать не может.

– Не могли бы вы хотя бы помыть тут немного? – спросил я. – И найти для нее одежду?

– Когда доктор осмотрел ее, мы накрыли ее одеялом, – с казал шериф. – О на его отбросила. Вы будете фотографировать или нет?

– Я хотел бы поснимать внутри камеры, – сказал я.

– Невозможно, – отрезал шериф. – Слишком опасно.

– Сейчас она уже не кажется опасной, – возразил я. – Наоборот, похоже, что она без сознания.

– У вас есть час, молодой человек, – заявил шериф и вышел, оставив нас одних.

Я установил штатив, укрепил на нем камеру, включил генератор и выставил свет. Оживая, генератор оглушительно загудел, повалил удушливый дым. Я понял, что даже при распахнутых настежь окне и двери долго поработать не удастся – нас просто-напросто ждет смерть от удушья. Я нажал на выключатель, и камеру залил зловещий белый свет.

Я вооружился экспонометром, установил объектив на 8, чтобы взять побольше глубины, и тщательно наводил фокус, пока мягкая размытая нечеткость не стала отчетливой ясностью.

Большой Уэйд говорит, что камера не лжет, лжет человек у объектива, и долг фотографа состоит только в одном – запечатлеть правдивую картинку. Я отступил за видоискатель – там я всегда чувствую себя уверенно, там мне дарована абсолютная объективность, там моей единственной заботой становится композиция будущей фотографии, там любая проблема перестает быть человеческой и становится только профессиональной. Я немного изменил свет, чуть переставив лампы, и вновь навел фокус. Я так сосредоточился, что даже не замечал гула генератора. Сделал несколько негативов, переставил камеру и свет и снял в другом ракурсе. Наконец, удовлетворенный результатом, я повернул выключатель генератора. Устройство смолкло, лампы начали медленно гаснуть.

Ну вот, дело сделано, правда запечатлена, и только сейчас, когда шум смолк и свет опять стал тусклым, я как следует рассмотрел девочку. К горлу подступила тошнота, лоб покрылся холодным потом.

– Господи помилуй! – прошептал я и повернулся к Хесусу: – Беги скажи шерифу, чтобы пришел поскорее. Потом бегом раздобудь ведро воды, мыло, губку и пару полотенец. – Я порылся в кармане и сунул ему несколько бумажных песо. – И посмотри, не удастся ли купить какую-нибудь ночную рубашку. Что-нибудь, во что ее одеть… и гребешок.

В камеру вошел шериф.

– Ваше время почти кончилось, – сказал он.

Я понимал, что из соображений гуманизма шериф возиться с девочкой не станет, и попытался сыграть на его экономической заинтересованности.

– Знаете, шериф, моя газета не сможет напечатать эти фотографии, – с казал я. – Вы сами видите, девочка голая, и редактор скажет, что все это слишком мрачно для наших читателей. И, вы правы, они назовут вас жестоким варваром. И поэтому я хочу оплатить еще час съемки. Но сначала надо ее отмыть и одеть.

Шериф обдумал мои слова.

– Если я пущу вас в камеру, вы понимаете, что пойдете туда на свой страх и риск?

– Да.

Вернулся Хесус. Шериф отпер дверь камеры и широким жестом распахнул ее. Я внес туда ведро воды и поставил на пол рядом с девочкой. Хесус входить отказался.

– Не прикасайтесь к ней, сеньор Нед! – молил он. – Пожалуйста!

– Не дури, Хесус, – оборвал его я. – Ты что, не видишь – она же в беспамятстве. – И заговорил с девочкой, хотя знал, что она меня не слышит и не понимает: – Я хочу только немного тебя помыть, – с казал я и перевернул ее на спину. Она не сопротивлялась, и, хотя глаза ее были открыты, казалось, она меня не видит. Я выжал немного воды из губки на ее губы, но она не шевельнулась. Чем от нее пахло, я описать не берусь… под обычным запахом немытого тела скрывался иной, более глубокий, какой-то земляной запах.

Я намылил губку и принялся мыть девочку, то и дело окуная губку в ведро. Я вымыл ее всю – от волос на голове до пальцев на ногах, отскреб корки засохшей крови от ее ног и ступней, промыл между ног и под мышками, вымыл грудь и спину. Никогда еще в моей жизни я не прикасался так интимно к телу другого человека, тем более девушки, но, хотя я застенчив от природы, я не чувствовал смущения. Напротив того, меня не покидало чувство, что я ухаживаю не за девочкой, а за сказочным животным, и я все время тихо и ласково разговаривал с нею, как говорят с животными, зная, что они не понимают слов.

Очень быстро вода стала грязной, я велел Хесусу выплеснуть ее на улице и принести свежей. А потом еще раз, и из этого третьего ведра я вымыл девочке волосы. Я вытер ее полотенцем, подтер лужи на полу. Потом натянул на нее новую муслиновую ночную сорочку и расчесал, аккуратно распутывая колтуны, волосы, пока они не стали гладкими и блестящими. Волосы у нее оказались очень красивыми, черными и густыми, словно львиная грива.

Я все еще расчесывал ее волосы, когда заметил, что в ее глаза начинает возвращаться свет – признак того, что она различает окружающие предметы, а из горла раздался странный звук, что-то вроде глухого стона, в котором чувствовалось такое страдание, такая глубина отчаяния, что я вмиг покрылся гусиной кожей. Рядом со мной я слышал испуганный шепот Хесуса, что-то, остерегая, говорил мне шериф. В эту минуту девочка вдруг широко открыла глаза, ее стон перешел в злобное шипение, потом в рычание. Потом невероятным прыжком она вывернулась из моих рук, метнулась в угол камеры и скорчилась там, поглядывая на меня сквозь упавшие на лицо волосы взглядом пойманного зверя. И вдруг заговорила на своем языке, древнем гортанном наречии, одним из первых появившемся на земле.

– La chica esta loca [36], – прошептал Хесус.

– Все хорошо, – с казал я девочке. – Я тебе не причиню вреда.

– Не дотрагивайтесь до нее, сеньор Нед, – сказал Хесус. – Она вас укусит. Она же бешеная.

– Вы должны покинуть камеру, – заявил шериф. – Ella esta loca [37].

– Я не причиню тебе вреда, – повторил я, не обращая на них внимания. Я поднял одеяло и протянул его девочке. – Я хочу накинуть на тебя одеяло, чтобы ты не замерзла. Вот, видишь? Возьми одеяло. Это не повредит.

А девочка все говорила своим низким голосом, говорила нараспев. И чем ближе я подходил, тем ниже она склонялась. Внезапно она зарычала и бросилась на меня.

Хесус в ужасе заорал, но бросок девочки был только предупреждением, и она уже снова скорчилась в углу, негромко и глухо рыча.

– Господи, Хесус! – рассердился я. – Заткни фонтан к чертовой матери. Ты напугал меня сильнее, чем она. Что с тобой стряслось?

– Простите, сеньор Нед, – захныкал он. – Я думал, она вас укусит.

– Она всего-навсего девочка, Хесус, – укоризненно сказал я. – Посмотри на нее. Это насмерть перепуганный ребенок.

– Она совершенно дикая апачская девчонка, – настаивал он. – Ella esta loca.

– Сейчас я заверну тебя в одеяло, – сказал я девочке. – Хесус, скажи ей это по-испански. Может, она поймет.

Хесус нерешительно подошел к решетке.

– Скажи, что я хочу только ей помочь. Что никто не обидит ее.

– El gringo dice él desea ayudarla, – проговорил Хесус чудовищным официальным тоном. – No la va dañar [38].

– Ты прямо как какой-то сборщик налогов говоришь, – сказал я. – Не мог сказать немного дружелюбнее?

– El desea ser su amigo, ypara ayudarla, – повторил Хесус. – El no la va dañar [39].

Не могу сказать, поняла ли его девочка, однако я, двигаясь очень медленно и плавно, взял одеяло и подошел вплотную. Из ее груди вновь поднялся звук, все то же низкое предупреждающее рычание. Но на этот раз она позволила мне накинуть одеяло ей на плечи.

– Ты продолжай говорить, малыш, – попросил я. – Вдруг она тебя понимает?

– Апачи жили в нашей стране всегда, – заговорил шериф. – Они похищали наших женщин и детей, многие из них выучили наш язык.

Мальчишка вновь заговорил, а я расправил одеяло на плечах девочки.

– Ну, вот видишь? Ничего плохого не случилось.

Теперь девочка сидела в своем уголке закутанная в одеяло, однако глаза ее, похоже, вновь перестали видеть.

– Включи генератор, – велел я Хесусу. И сделал новый снимок девочки. Я надеялся, что в газете его напечатают вместе с моей заметкой.

ДИКАЯ АПАЧСКАЯ ДЕВОЧКА ПОЙМАНА!

Бависпе, Сонора, 13 мая. Предположение, что в отдаленных уголках Сьерра-Мадре обитают дикие апачи, получило решающее подтверждение: вчера неподалеку от города Бависпе в Соноре была поймана дикая апачская девочка.

Апачская девочка, примерно 14 лет, была поймана американским охотником-контрактником Билли Флауэрсом. Флаэурс рассказал, что выслеживал в горах пуму, а его собаки загнали девочку на дерево. В субботу утром американец привез ее в городок Бависпе. Прежде чем девочку передали в распоряжение шерифа Энрике Карденаса, она напала на местного ребенка, 12-летнего Хорхе Ибарра, и жестоко искусала ему шею и плечи. Мальчик проходит лечение у местного врача Эктора Рамиреса.

Кроме того, девочка покусала местного священника, отца Рауля Агвилара, ему также была оказана медицинская помощь.

Доктор Рамирес осмотрел дикую девочку, чье имя осталось неизвестным, и нашел, что она страдает от голода и обезвоживания. В целях обеспечения ее безопасности, как и безопасности местных жителей, девочку поместили в местную тюрьму. «Она совсем дикая, – говорит шериф Карденас. – Она как опасный дикий зверь. Тем не менее мы обеспечиваем ей все возможные удобства».

Сейчас уже далеко за полночь. Я припозднился, потому что печатал негативы, и постарался подробно записать все события этого длинного, тревожного дня. Отпечатки вышли хорошие, особенно один, он просто великолепный. (Не тот, где она отмыта и укутана в одеяло, тот негатив улетел в Дуглас вместе с моей заметкой. Снимок и заметка должны понравиться читателям «Дейли Диспетч», а заодно помирить меня с шерифом, которому будет приятно, что о нем так уважительно написали, – его благосклонность нам еще может пригодиться.) На этом великолепном снимке запечатлена голая правда, настолько правдивая, насколько это вообще доступно камере. Я смотрю на него и вижу девочку так же живо, как видел ее давеча в камере, даже, как ни странно, еще живее, потому что проработка глубины и выставленный фокус, которые обеспечивает камера, в какой-то степени дают ощущения более реальные, чем в жизни. La niña bronca, жалкое умирающее от голода существо, скорчившееся на каменном полу мексиканской тюремной камеры в позе зародыша, а тени от дверной решетки полосами лежат на ее обнаженном теле, словно арестантский костюм. Я никак не могу выбросить девочку из головы; я закрываю глаза, а ее образ продолжает меня преследовать. Я понимаю, что она вот так и умрет, что моя камера не может спасти ее, а может только запечатлеть ужасную правду.

Доктор говорит, что, если она не начнет есть и пить, то протянет не больше пяти дней. Что толку в фотографиях, если я не смогу спасти жизнь девочки? И где в таком случае правда?

14 мая 1932 года

В предгорьях Сьерра-Мадре

Не то чтобы это был взаправдашный побег из тюрьмы, но нам удалось «вытащить» la niña bronca, как говорят чикагские гангстеры. Эту запись я делаю на нашей ночевке в предгорьях Сьерра-Мадре.

Ранним утром на следующий день после съемок девочки я отправился в палатку Маргарет показать ей отпечатки. Реакцией на фотографии и мой рассказ о заключении девочки стала смесь ужаса и гнева, часть которого она вылила на мою голову.

– Черт подери, Нед! – к ричала она. – Это просто чудовищно! Ребенку надо помочь. Почему вы мне не рассказали? Почему не взяли меня с собой?

– Я пытался, Мэг, – оправдывался я. – Я послал за вами Хесуса, но вы успели улететь со Спайдером.

– Ну а почему вы не пришли ко мне, когда вернулись? – не унималась она. – Где вы были в обеденное время?

– Был занят, писал заметку, – сказал я. – А потом печатал до поздней ночи.

– Что это такое, по-вашему, Недди? – с просила она, тряся фотографию, зажатую кончиками пальцев вытянутой руки. – Гребаная тема для журналиста? Это живое существо. И ему нужна помощь.

– Пожалуйста, Мэг, успокойтесь, – попросил я. – Вы думаете, я не понимаю? Я ведь ее видел, не забыли? И сделал все, что мог.

– Я сама хочу на нее посмотреть, – заявила она. – И поговорить с шерифом. Необходимо поместить девочку в больницу.

– Прежде чем мы туда отправимся, позвольте внести предложение, – сказал я. – Почему бы не взять с собой Джозефа Вей-лора? Он смог бы пообщаться с девочкой.

Это, похоже, немного успокоило Маргарет.

– Да, согласна, это хорошая мысль. Джозеф хотя бы говорит на ее языке. Простите, что наорала на вас, Недди, но… – она снова посмотрела на снимок, из глаз ее потекли слезы. – Боже мой… Как вам удалось это снять?

– Это моя работа, Мэг, – сказал я.

Солнце еще не развеяло клубившийся над рекой густой утренний туман, а мы с Маргарет уже подходили к стоянке апачей. Если не считать работы проводниками у людей полковника Каррильо во время кратких вылазок в горы, Джозеф и Альберт с тех пор, как экспедиция прибыла в Бависпе, по большей части держались особняком. Из-за инстинктивного страха мексиканцев перед апачами и ненависти к ним проводникам запрещалось даже самостоятельно ходить в город. Я их почти не видел, а вот Маргарет, вероятно, общалась с ними чаще других. Она несколько раз ходила к их палаткам и расспрашивала старого индейца о традициях и культуре апачей, записывая ответы для своей диссертации, поэтому, когда мы явились, Джозеф тепло приветствовал нас. Я не мог не заметить, что даже глубокая неприязнь Альберта к белоглазым под влиянием Маргарет немного смягчилась. Я явственно видел, что, как и все остальные мужчины, они оба влюбились в нее.

– Быть посаженным в тюрьму – это не то, с чем Люди могут смириться, – проговорил Джозеф, когда мы показали ему фотографию. – Если девочка выбрала смерть, вы ничего сделать не сможете.

– Мы можем отправить ее в больницу, – возразила Маргарет. – Самолетом доставим в Дуглас.

– Вы говорите, она напугана, – продолжал старик. – Представьте, как она перепугается в вашем самолете. И в больнице ей жизнь не спасут. Она хочет только одного: уйти домой.

– Вы хотя бы сходите с нами в тюрьму, Джозеф, – попросила Маргарет. – Может быть, возможность поговорить с вами на родном языке вселит в нее надежду.

– Надежду на что? – спросил Альберт.

– Надежду выжить, – ответила Маргарет.

Было воскресенье, из окрестных деревень и ранчо верующие, как обычно, шли на мессу в церковь. Но сегодня, поскольку весть о поимке апачской девочки успела облететь долину реки Бависпе, на дороге, ведущей в город, было не протолкнуться. Большинство шло пешком, но попадались и верховые – на лошадях, мулах, ослах. Ехали и повозки, причем как гасиендадос, так и пеонов, они набивались туда целыми семьями, как будто отправляясь в паломничество. Маргарет рассказывала, что апачи считались пугалами для нескольких поколений обитателей Северной Соноры, что в деревнях до сих пор верят, что Джеронимо был дьяволом, посланным к ним в наказание за грехи. Не так давно его место в пеонских легендах занял апач Индио Хуан. Мексиканцы говорят, что именно Индио Хуан похитил сына Хуэрты и продолжает наводить ужас на местных жителей. И вот теперь в их руках оказался настоящий живой апач. Неудивительно, что все хотели посмотреть на девочку.

На площади уже толпился народ, очередь перед входом в тюрьму была вдвое длиннее вчерашней. Пока мы с Джозефом и Альбертом проталкивались вперед, на нас бросали нервные взгляды: местные знали, что в лагере экспедиции на реке за городом есть апачи. На нас показывали пальцами, кое-кто из старшего поколения крестился.

– Смотрите-ка, – сказал я, пораженный тем, что люди пугаются при виде безобидного старика. – Они боятся вас.

– В былые дни мы шутили, что Юсен поселил здесь мексиканцев, чтобы Людям было удобно, – сказал Джозеф. – Чтобы они разводили лошадей и скот для нас, женщин для наших воинов и рабынь для наших жен. Когда я был молод, я убил немало мексиканцев, что правда, то правда, – Старик воздел ладони к небу. – Они видят на моих руках кровь своих предков.

Мы подошли к тюрьме, но на этот раз шериф отказался впустить нас.

– Вам придется стоять в очереди, как всем, – отрезал он.

– Я требую свидания с девочкой немедленно, – сказала Маргарет.

– Мэг, я не думаю, что здесь правильно так говорить, – предупредил я.

Шериф направил на Маргарет тяжелый взгляд.

– Вам, американцам, вечно кажется, будто вы, приехав в Мексику, можете чего-то требовать, – сказал он. – Я вам не слуга, сеньорита. Вы – гостья в моей стране, в моем городе и в моей тюрьме. Вы подождете в очереди вместе со всеми.

– Шериф, давайте скажем так: мы предлагаем внести некоторое пожертвование в фонд вашей тюрьмы, – сказал я. – Теперь вы, может быть, разрешите нам повидать девочку?

Шериф благосклонно улыбнулся.

– Вы вежливый молодой человек, – сказал он и кивнул. – Для вас я могу устроить специальное посещение.

– Очень благодарен.

– В то же время, как вы сами видите, – продолжил шериф, – сегодня сюда пришло много людей, чтобы посмотреть на la niña bronca, причем пришли они издалека. Поэтому сегодня вы в камеру не пойдете. Вы можете только посмотреть на нее, причем смотрите сколько угодно.

– Понятно.

Помощник шерифа проводил нас к камере и высоко поднял фонарь, чтобы свет упал на девочку. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Она все так же лежала в углу, свернувшись в позе зародыша.

– Господи! – шепотом воскликнула Маргарет. – Джозеф, поговорите с ней. Прошу вас.

Он заговорил с девочкой своим низким певучим голосом, и по мере того как он произносил слова, она приподнялась и села на корточки. Из кошеля, подвешенного к поясу, Джозеф достал щепотку какого-то желтого порошка, протянул руку через решетку и посыпал им девочку.

– Es prohibido acercarse a la celda [40], – резко сказал помощник шерифа.

– Что это? – спросил я.

– Ходдентин, – ответил Альберт. – Порошок из цветов дерева туле. Священное снадобье апачей.

Затем старик достал из своего кошеля какую-то маленькую вещицу, что именно, я не разглядел, снова протянул руку и прижал ее к сжатому кулачку девочки.

– Sal de aqui, viejo [41]! – приказал помощник шерифа, схватил Джозефа за воротник и грубо отшвырнул от решетки.

Альберт с угрозой на лице шагнул к мексиканцу.

– Не трогай деда! – сказал он. – Он ведь старик.

– Успокойтесь, Альберт, – я взял его за руку. – Нам неприятности не нужны.

– Il tempo ya paso, – заявил помощник шерифа. – Ustedes deben salir ahora [42].

– Но ведь мы только вошли, – возразила Маргарет.

– Ustedes deben salir ahora, – повторил этот тип, оттесняя нас назад.

– Девочка умирает, – гневно сказала Маргарет, – а они продают билеты тем, кто хочет посмотреть на нее.

– Держите рот на замке, Маргарет, – посоветовал я. – Если мы будем злить шерифа, мы ей вряд ли поможем.

Мы вышли наружу. Остатки утреннего тумана уже растаяли, а после темноты и сырости тюрьмы казалось, что солнце палит нещадно. На площади царила до странности праздничная атмосфера. Торговцы расставили свои прилавки и явно гребли хорошие деньги на закусках и прохладительных напитках. Церковные колокола звонили, созывая верующих к обедне.

– Как вы думаете, она вас слышала, Джозеф? – с просила Маргарет старого индейца.

– Она умрет через четыре дня и четыре ночи, – ответил он. – Я ничего не могу для нее сделать.

– Что вы вложили ей в руку? – спросил я.

– Кое-что, что надо взять с собой в Земли Радости, – ответил он.

– Что за Земли Радости? – не понял я.

– То, что вы, белоглазые, называете небесами, – ответил Джозеф.

Во второй половине дня в Бависпе из Дугласа прилетел мэр Карджилл кое с кем из своего оргкомитета. Они намеревались проверить, как продвигаются дела экспедиции. Самолеты доставили вместе с ними экземпляры «Дуглас Дейли Диспетч» с моими фотографиями и заметкой о девочке на первой полосе. Новость о ее поимке произвела в городе сенсацию, и мэр пожелал самолично взглянуть на la niña bronca. За ним в городок увязались и многие из добровольцев.

В надежде, что ей удастся уговорить мэра Карджилла отвезти девочку в Дуглас в больницу, Маргарет договорилась о встрече с ним в палатке полковника Каррильо. Мы с Большим Уэйдом тоже пошли, чтобы оказать моральную поддержку. Было достаточно рано, и я надеялся, что он еще не успел набраться. Присутствовал также и шеф полиции Гетлин.

В полном соответствии с избранным полковником стилем, полы его просторной палатки устилали персидские ковры, на которых стояли затейливый резной испанский письменный стол и несколько кожаных кресел. Нас впустил часовой, и после официальных приветствий полковник поцеловал Маргарет руку, а Большой Уэйд шепнул мне:

– Вот для чего они революцию устроили, сынок. Отличное добро, а?

– Я всегда считал, что женщина во время военной кампании приносит несчастье, – обратился полковник Каррильо к Маргарет. – Особенно красивая женщина. Но для вас, мисс Хокинс, я делаю исключение.

– Я была бы польщена, полковник, – ответила Маргарет, – если бы не знала, что наряду со мной исключение сделано для полудюжины проституток.

Тщательно выверенным мановением руки полковник Каррильо отмел эту колкость.

– Они никак не прикомандированы к мексиканским солдатам, уверяю вас, – произнес он, ловко уклоняясь от темы. – Могу я предложить вам аперитив, сеньорита?

– Мы сюда не в гости пришли, полковник, – заметила Маргарет. – Мы пришли уговорить мэра Карджилла забрать апачскую девочку в Дуглас. Ее необходимо поместить в больницу.

Мэр политично поднял руки, как бы сдаваясь, и сложил губы в угодливую улыбочку.

– Мисс Хокинс, – начал он, – уверен, вы понимаете, что никакой властью я здесь не обладаю. Девочка – собственность местных властей. Она стала таким ценным туристическим аттракционом, что они вряд ли отпустят ее. Но если даже отпустят, существует немало юридических препон для ее транспортировки за границу. Во-первых, у нее нет документов.

Маргарет кивнула.

– Такого ответа я и ожидала, господин мэр, – с казала она. – Поэтому у нас есть другое предложение. Полковник Каррильо, вы ведь сможете своей властью вытащить девочку из тюрьмы под вашу ответственность, верно?

Полковник решил проявить осторожность.

– Возможно, да, – с казал он. – Но зачем мне это, сеньорита?

– Вы могли бы обменять ее на сына Хуэрты, – ответила Маргарет. – А вот если она умрет, никакой выгоды никто не получит.

– Продолжайте, сеньорита.

– Я предлагаю вам разрешить проводникам-апачам отвезти девочку домой, в Сьерра-Мадре. Экспедиция может следовать за ними на разумном расстоянии. Когда они доберутся до их народа, можно будет совершить обмен – девочку на сына Хуэрты.

– Мы все видели девочку, Маргарет, – вставил Гетлин. – Не похоже, что она в состоянии перенести путешествие.

– Если оставить ее в тюрьме, она так и так умрет, – ответила Маргарет. – Но если забрать ее оттуда прямо сейчас и отвезти в родные края, возможно, у нее появится шанс.

– Выживет девчонка или нет – не наша забота, – сказал Гетлин.

В обществе шефа полиции Гетлина мне оставалось только прикусить язык. Что я и сделал. Даже Маргарет посмотрела на него с неподдельным отвращением:

– Лесли, если есть возможность с ее помощью получить назад сына Хуэрты, вы ничего не потеряете.

Тут заговорил Большой Уэйд:

– Маргарет, а вам не приходило в голову, что Торговая палата округа Дуглас вовсе не занимается спасением сына Хуэрты? Что они, возможно, просто повезли компанию молодых богачей поохотиться и порыбачить в Мексике?

– Ты-то что об этом знаешь, пьянь? – рявкнул Гетлин. – Ты лет пять не приходил на собрания членов Палаты трезвым.

– Да кто же это трезвым выдержит, шеф? – проговорил Большой Уэйд. – Знаете, в чем прелесть, когда ты пьяница? В одно прекрасное утро ты можешь проснуться и решить перестать быть пьяницей. А вот вам до конца дней не удастся перестать быть ослиной задницей.

– Довольно, джентльмены, – приказал полковник Каррильо. – Уверяю вас, мистер Джексон, что президент Ортис не послал бы войска ради выгоды Торговой палаты Дугласа. Спасение малолетнего Хуэрты – важнейшая задача мексиканского правительства.

– В этом наши интересы совпадают, – сказала Маргарет. – Подумайте, мэр, ведь если вы спасете сына Хуэрты, Дуглас будет у всех на устах. Об этом напишут газеты по всей стране.

– Откуда нам знать, что проводникам можно доверять? – с просил Гетлин. – О ни как-никак индейцы. Что помешает им просто дать девчонке сбежать? Или самим перебежать к диким апачам?

– Тут все просто, – заверила его Маргарет. – Надо послать кого-нибудь с ними, а он будет слать отчеты в экспедицию. Например, мы с Недом могли бы пойти. Уверена, газета будет счастлива напечатать эти отчеты.

– А как мы можем быть уверены, что вы не отпустите ее? – спросил Гетлин.

– Да ведь мы так же, как и вы, хотим спасти сына Хуэрты, – ответила Маргарет. – А может быть, даже больше.

Сам я тоже впервые услышал о плане Маргарет, хотя она, несомненно, хорошо его продумала. И в самом деле, это имело смысл – и девочку спасти, и ребенка Хуэрты вызволить.

– Хорошо, – с огласился мэр Карджилл, не желая упустить политическую выгоду, – но, безусловно, все мероприятие остается на усмотрение полковника Каррильо. Что до меня, то я не в состоянии выдвинуть ни одного возражения.

Полковник Каррильо стоял очень прямо, заложив руки за спину. Затем слегка поклонился Маргарет:

– Сегодня вечером я лично переговорю с шерифом, – с казал он, – и устрою освобождение девочки. Как ни посмотреть, жить ей осталось недолго. Если у этого плана есть шансы на успех, вы должны быть готовы отправиться завтра на рассвете.

– Боже правый, Маргарет! – воскликнул Толли за общим обедом под навесом. – Вы что же, совсем рассудок потеряли? Одно дело использовать девчонку для обмена, но почему вы сами должны ехать?

– Потому что я этого хочу, Толли, – ответила Маргарет. – Такая возможность выпадает антропологу раз в жизни. Если мы сумеем вступить в контакт с дикими апачами, это станет научной сенсацией века.

– Ах да, солнышко, – усмехнулся Толли. – Вы, наверно, успеете измерить их черепа, прежде чем они зажарят вас на костре.

– По-моему, вы не совсем понимаете, в чем состоит моя профессия, Толберт, – сказала Маргарет. – Я культурный антрополог. Я изучаю культуры и языки, а не черепа.

Толли отмахнулся от этих возражений.

– Вы оба совершенно безнадежны, – заявил он. – Главный вопрос: кого бы отправить присматривать за вами.

– Меня! – гордо возгласил Хесус; он неслышно подкрался и встал у меня за спиной. – Я иду с вами, сеньор Нед! Понесу вашу камеру.

– Ни в коем случае, мальчик, – встрял Большой Уэйд. – Ты остаешься здесь, со мной. Мне ты нужнее, чем им.

– Я пойду налегке, Хесус, – с казал я. – В озьму «лейку» и обойдусь без штатива. К тому же ты ведь боишься апачей, верно? Ты даже этой девочки испугался.

– Я не боюсь! – сказал мальчишка с напускной бравадой.

– Почему бы вам не пойти с нами, Толли? – с просила Маргарет. – Вы доброволец, вы платили деньги. Вы можете идти куда заблагорассудится. Нужно только поставить в известность Гетлина. А он, вероятно, будет счастлив избавиться от вас.

– Ох, прошу вас, дорогая, – сморщился Толли. – Если вы предполагаете, что я променяю отменные удобства нашей экспедиции на право спать на голой земле и обедать вяленым мясом и кореньями в компании дикарей, вы точно лишились рассудка. К тому же, – Толли заговорщицки огляделся, – строго между нами, если вы гадаете, где я в последнее время провожу вечера, у меня романчик с одним очаровательным мексиканским солдатиком. Очень напрягает армейский устав; его расстреляют, если наша связь выплывет наружу. А от этого еще интереснее.

– Вы просто больной, Толли, – сказал я.

Я был так взвинчен, что почти не спал ночью и вскочил еще до рассвета. Я пошел в палатку Маргарет, разбудил ее, и мы вдвоем отправились к коралю [43].

Холодный ночной воздух заполнил речную долину, такой холодный, что из ноздрей лошадей и мулов валил пар. Некоторые при нашем появлении тихонько заржали. Хорошо, что мы не были конокрадами, потому что ночной сторож, костлявый паренек по имени Джимми, сладко спал, откинувшись на стуле возле загородки кораля; ружье лежало у него на коленях, и даже ржание не потревожило его. Боясь, что, проснувшись, он свалится со стула, а ружье нечаянно выстрелит, я положил ладонь на ствол, а Маргарет очень мягко похлопала Джимми по плечу. Он ничуть не испугался, просто открыл глаза, ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Джимми, это Маргарет Хокинс, – проговорила она. – Мы пришли за мулами.

Джимми, все еще сидя, качнулся к ней.

– Я, должно быть, заснул, – виновато проговорил он. – Пожалуйста, мисс Хокинс, никому не говорите.

Я вывел своего гнедого мула по кличке Бастер, а Маргарет – серую кобылку, которую звали Матильда; Джимми помог нам оседлать их. К каждому седлу он приторочил по две сумки для наших личных вещей – о дну к передней, другую к задней луке седла. Третьего мула нам выдали как вьючное животное, нагрузив на него корзины, наполовину заполненные палатками, съестными припасами, кухонной утварью и тому подобными вещами.

– Краснокожие уже забрали своих животных, – сказал Джимми.

– Когда?

– С часок будет. Я вам чехол для винтовки приготовил, Нед.

– Да мне не нужно, Джимми. У меня только кофр для камеры.

– Ей-богу, вы ведь городской парень, верно? – Джимми очень удивился. – К апачам нельзя ехать без огнестрельного оружия. Шериф выдаст вам ружье вместе с остальным снаряжением.

Мы с Маргарет повели животых каждый к своей палатке, чтобы собрать вещи. Встретиться договорились на дороге на окраине города через полчаса. В палатке я быстро упаковал седельные сумки, стараясь не побеспокоить Большого Уэйда, который, как водится, храпел что твой паровоз. Уже собрался уходить, когда он вдруг проснулся и приподнялся на локте. Минуту он смотрел на меня пустыми красными глазами, в которых еще плескался вчерашний мескаль. Потом с видимым усилием прочистил горло – это было малоприятное зрелище, и провел рукой по лицу.

– Значит, ты все-таки решился на это, а, сынок? – наконец проговорил Большой Уэйд. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. – Он потряс головой. – Но вся подлость в том, что на деле хрен ты что-то знаешь.

– Ничего со мной не случится, Большой Уэйд.

– Да, молодняк всегда так думает, – сказал он. – У вас еще недостаточно развит инстинкт самосохранения. Вот потому-то старики и посылают на войну вместо себя молодых.

– Я бы не сказал, что мы идем на войну.

– Не сказал бы, верно, сынок? – у лыбнулся Большой Уэйд. – Думаю, ты прав… Вы, скорее, жертвенные барашки, чем воины. Поверить не могу, что Каррильо разрешает вам это путешествие. Ему, верно, кажется, что жизнь двух наивных гринго не слишком высокая цена за возможность выяснить, где прячутся апачи.

– Может, дадите мне напоследок какие-нибудь профессиональные советы, Большой Уэйд?

Джексон на минуту задумался.

– Думаю, надо, сынок, – сказал он наконец. – И хочу, чтобы ты слушал очень внимательно.

– Хорошо.

– Камера для тебя не щит.

– Что вы хотите сказать?

– Она также не амулет. И не оружие.

– Я не понимаю.

– Это значит, что камера тебя не спасет, – объяснил Большой Уэйд. – О на всего-навсего делает снимки. Фотографы всего мира нередко попадают в беду, потому что им кажется, будто в минуту опасности они могут спрятаться за объективом, который каким-то образом сделает их неуязвимыми для пуль или невидимыми для врагов. Не сделает. Поверь мне на слово, Нед.

– Хорошо. Слушайте, мне пора, – я протянул ему руку. – До свидания, Большой Уэйд. Скоро увидимся.

– Ну, пока, сынок. Удачи тебе, – с казал он. – Эй, пока не ушел, передай мне окурок сигары и бутылку мескаля, они в ногах кровати, ладно? Пора настроить мое старое сердце на новый день.

Я повел Бастера и вьючного мула к лагерю проводников. Уже совсем рассвело, но солнечные лучи еще не успели разогнать туман над рекой. Джозеф и Альберт сидели по-турецки и пили кофе.

Зная, что лучше их не торопить, я и сам уселся, и Альберт нацедил из кофейника чашечку для меня.

– Кофе – самое лучшее из изобретений белоглазых, – заметил он.

Их мулы уже стояли оседланными, ослик навьюченным. За спиной ослика болтались носилки, чтобы везти девочку, – этакое приспособление из пары крепких прямых палок и куска полотна.

В условленном месте мы встретились с Маргарет и уже вчетвером направились в город. Слухи о нашей миссии успели просочиться, и на площади уже толпилась небольшая группа горожан. Шеф Гетлин, полковник Каррильо и мэр Карджилл поджидали нас у дверей тюрьмы. С ними был и Билли Флауэрс, тот самый охотник, который поймал девочку. Это высокий поджарый белобородый человек с яркими голубыми глазами, он выглядит так, словно шагнул сюда прямиком со страниц Ветхого Завета.

– Мистер Флауэрс будет сопровождать вас в Сьерра-Мадре, – пояснил шеф Гетлин, когда всех представили друг другу. – Через него вы будете связываться с нами. Он знает местность и будет посылать нам отчеты.

– Старый дикарь говорит по-английски? – спросил Флауэрс, кивая в сторону Джозефа, стоявшего поодаль с лошадьми.

– Его имя Джозеф Вейлор, – резко сказал Альберт. – Он мой дедушка. Он семнадцать лет провел как военнопленный в Америке. Времени хватило, чтобы выучить язык. Даже невежественному дикарю.

– Что же, твой дедушка стал христианином? – спросил Флауэрс.

– Крещен в Голландской реформистской церкви в Форт-Силл, Оклахома, в 1903 году, – отрапортовал Альберт.

– Это хорошо, – кивнул Флауэрс.

– Но только потому, что ему нравилось, как в церкви организован досуг, – продолжал Альберт. – Он принял вашего Бога, потому что можно было по субботам играть в бинго.

Флауэрс с удивлением посмотрел на Альберта:

– Ты это о чем, сынок?

– Я обучался у ваших попов в школе для индейцев в Карлайле, штат Пенсильвания, – продолжал Альберт. – Они забрали нас из семей, остригли нам волосы и нарядили в одежду белых. Нас пороли, если ловили на том, что мы говорим на своем языке, и учили вашему Богу. – Альберт ухмыльнулся. – Что ж, я почти такой же белый, как ты, старик.

– А попы научили тебя, что Иисус Христос – наш единственный спаситель?

– В чем дело, мистер Флауэрс? – в мешалась Маргарет. – Нас всех экзаменуют по поводу религиозной принадлежности? Или только апачей?

– Мне надо знать, кому можно доверять, юная леди, – ответил ей Билл Флауэрс.

Шеф Гетлин на грузовике прислал из лагеря остатки нашего снаряжения и провизии. Двое мужчин переложили все это в корзины наших вьючных животных. На моего мула, а также на мулов Альберта и Джозефа они погрузили ружья в чехлах.

Немного погодя из дверей тюрьмы вышел шериф с девочкой на руках. По-прежнему свернувшаяся в позе зародыша, она была закутана в одеяло. Следом шел городской врач.

Девочку положили на носилки, привязав двумя кожаными ремнями, чтобы не упала. Джозеф опустился рядом с ней на колени и заговорил своим низким певучим голосом. Затем развязал свой кошель, достал щепотку порошка и посыпал девочку.

– Этот человек обладает какими-нибудь медицинскими знаниями? – на очень хорошем английском спросил врач-мексиканец.

– Да, – ответил ему Альберт. – У апачей он врач. Аккредитованный медицинским советом племени.

Но у доктора, похоже, не было чувства юмора.

– Шарлатанство аборигенов – вовсе не медицина, – свирепо заявил он, – и не вылечит девочку.

– Не похоже, знаете ли, чтобы ваша медицина сильно ей помогла, разве не так? – проговорил Альберт.

Тем временем солнечные лучи растопили туман над рекой и залили площадь ярким дневным светом. В тот самый момент, когда они коснулись лица дикой девочки, она открыла глаза. Конечно, это было всего лишь совпадение, возможно, результат того, что ее вынесли на воздух и темнота тюремной камеры сменилась ярким светом. Но в ту минуту всем присутствовавшим показалось, что магический порошок и необычный речитатив Джозефа не только исцелили девочку, но даже призвали на помощь солнце. Среди тех, кто толпился на площади и видел случившееся, пробежал одобрительный ропот. Такая наглость заставила доктора недовольно нахмуриться, как хмурится профессор при виде отъявленного двоечника.

Альберт рассмеялся и поднял вверх кулак.

– Шарлатанство аборигенов побеждает, – с казал он и повернулся ко мне. – Вот тебе заголовок для газеты, белоглазый. «Бог солнечного жара спасает умирающую девочку».

Девочка огляделась вокруг, в ее глазах заплескалась паника. Она выпрямилась, оставив свою позу зародыша, кожаные ремни натянулись. Однако Джозеф взял ее за плечи и начал говорить с ней твердым голосом; он держал ее до тех пор, пока она не расслабилась и вновь не закрыла глаза.

Было ясно: девочка так слаба, что не перенесет длительного путешествия. Поэтому приняли решение двигаться к востоку до предгорий, подальше от города, и там подыскать подходящее место для лагеря. Там мы задержимся на несколько дней, будем ухаживать за ней, стараясь вернуть здоровье. Билли Флауэрс будет следовать за нами на почтительном расстоянии, чтобы не пугать девочку своим присутствием.

– Если девочка оправится настолько, чтобы перенести дорогу, – сказал полковник Каррильо, – мы отправим вас дальше для заключения договора с дикими апачами. Если же она умрет, вы вернетесь к экспедиции.

– Она умрет в течение трех дней, – с важным видом изрек доктор. – Она уже сейчас жестоко обезвожена.

– Вы говорите так, будто вы хотите ее смерти, – заметила Маргарет. – Чтобы апачский знахарь не одержал над вами верх.

– Надо помнить, – в ставил Билли Флауэрс, – что, ежели она оправится, то первым делом сбежит.

– А может, и нет, – произнесла Маргарет. – Может быть, она поймет, что находится среди друзей.

– В любом случае, мисс Хокинс, – продолжил старый охотник, – я ее раз поймал, поймаю и во второй.

Маргарет рассмеялась.

– А вы, мистер Флауэрс, – с казала она, – говорите так, будто хотите, чтобы она сбежала. Чтобы снова охотиться за ней. Просто удивительно, с какой силой этот бедный ребенок действует на взрослых мужчин.

Мы уже готовы были отправляться, когда в дальнем конце площади началась суматоха: послышалось цоканье подков по брусчатке и высокий, очень знакомый голос прокричал: «Ха-а-ай-й-о-о-о-!» Все подняли головы и увидели, как на площадь величественным галопом скачет Толберт Филлипс-младший верхом на одной из своих великолепных охотничьих лошадей. Он натянул поводья, и лошадь встала как вкопанная, победно вздернув морду. Позади него легкой рысцой появился верхом на муле Гарольд Браунинг. В поводу он вел запасного вьючного мула с набитыми под завязку корзинами. Толли вновь пришпорил лошадь и галопом направился к нам.

Маргарет зашлась от смеха.

– Ну разве он не потрясающая жопа? – спросила она.

Подняв тучу пыли, Толли остановил лошадь рядом с нами.

– Доброе утро, господа, – сказал Толли, – а также дамы. Как видите, я решил присоединиться к авангарду. Почтительно прошу извинить за опоздание. Не так-то просто было вытащить себя из кровати сегодня утром. Чертовски холодно было, верно?

А полночи я размышлял, что захватить в нашу идиллическую горную прогулку.

– Налегке отправляетесь, Толли? – спросил я.

– Именно потому, что мы нацелились в сердце тьмы, – отвечал он, – нам не подобает самим быть варварами.

– Мистер Филлипс, – вмешался мэр, – я не понимаю, как экспедиция сможет обеспечить вашу безопасность. Не понимаю, как это сделать, если вы нас покинете. Если с вами что-нибудь случится, ваш отец с нас шкуру сдерет.

– Чепуха, – возразил Толли. – Ничто так не обрадует моего папашу, как если я попадусь индейцам. Пытки? В муравейник посадят? Я прямо-таки слышу его голос: «Это сделает из тебя мужчину, Толли». И не тревожьтесь, мэр, даже если я без вести сгину в Сьерра-Мадре, вы свои тридцать долларов в день получите. Мой отец слово держит.

Мэр нервно хихикнул.

– Кто бы сомневался, молодой человек. У меня и в мыслях такого не было.

Тут к нам подоспел несчастный Гарольд Браунинг, он пыхтел, отдувался и болезненно морщился в седле.

– Как приятно снова вас видеть, мистер Браунинг, – приветствовала его Маргарет.

– Я испытываю еще большее удовольствие, мисс, – с изысканной вежливостью отвечал он.

– Джентльмены, – в новь заговорил Толли, – поскольку нам необходима четкая субординация, могу ли я как единственный платящий деньги доброволец рассчитывать стать командиром?

– Да, сэр, – поддакнул мэр, оглядываясь за одобрением на Гетлина и Каррильо, – думаю, да. Шеф? Полковник?

Гетлин гаденько усмехнулся.

– Посмотрим, – он обвел всех нас глазами. – Итак, у нас тут женщина, городской мальчик, пара краснокожих, умирающая девчонка и английский дворецкий. Черт, если извращенец желает командовать этим войском, у меня возражений нет. Вы, полковник?

Полковник выдал сардоническую улыбку.

– Капитан Филлипс, – он, салютуя, вздернул руку, – я назначаю вас командиром этого отряда.

– Чудненько! – воскликнул Толли. – Ну что, раз так, то в путь. Нам предстоит выполнить очень важную миссию. А кстати, шеф Гетлин, вы что-то говорили об извращениях? Мне стало известно, что у вас в курятнике имеется несколько хорошеньких курочек… и уверен, что мэру и всем добропорядочным горожанам славного Дугласа будет любопытно узнать, чем занимается шеф городской полиции… к югу от границы… если вы понимаете, что я хочу сказать. Экспедиции не навредит, если это станет достоянием прессы. Мы поговорим об этом после возвращения.

Лицо шефа Гетлина потемнело, он ничего не ответил.

– Отряд, вперед! – крикнул Толли. – Мужчины, глядите в оба! Женщина!

– Ох, братец Толли, – шепотом обратился к нему я. – Мы счастливы, что вы с нами. Но если вы считаете, что кто-нибудь станет слушаться ваших команд, то вы бредите.

– Вы слышали, что сказал полковник, Джайлс, – ответил Толли. – У вас теперь есть капитан Филлипс. И не вынуждайте меня наказывать вас за нарушение субординации, когда мы еще даже не выступили.

Вот так мы тронулись в путь. Впереди шли проводники Альберт и Джозеф, за ним вьючный мул нес носилки с девочкой. Следом по бокам от Толли верхом ехали мы с Маргарет. Замыкал шествие Браунинг, тоже верхом на муле и с вьючным мулом в поводу. Кое-кто из толпы двинулся вслед за нами, но на этот раз тихо, даже мальчишки и собаки держались на почтительном расстоянии. Когда мы подошли к выходу из города, они понемногу отстали.

Мы уже собирались перейти по деревянному мосту реку, когда я услышал:

– Сеньор! Сеньор Нед! Подождите меня!

Я обернулся и увидел, что ко мне во весь опор скачет на ослике Хесус. Ослик дробно стучал копытами по мощенной булыжником дороге, а мальчик яростно колотил животное пятками и нахлестывал по крупу сорванной с какого-то дерева веткой.

– Подождите, сеньор Нед! Я иду с вами!

– Что ты здесь делаешь, малыш? – спросил я, когда он догнал нас. – Разве я не велел тебе оставаться с Большим Уэйдом?

– Я иду с вами, – повторил он.

– Где ты осла раздобыл?

– Позаимствовал в корале.

– То есть украл?

– Позаимствовал, – повторил он. – Я отдам его, когда мы вернемся.

– Ты с нами не идешь, Хесус, – твердо сказал я.

– Нет, иду.

– Я хочу, чтобы ты вернулся.

– Вы не можете меня заставить, – сказал мальчик. – Я иду с вами.

– Исчезни!

Мальчишка отступил и в дальнейшем следовал за нами на некотором расстоянии. Я повернулся в седле и махнул ему руками крест-накрест, но он в ответ послал мне упрямый взгляд.

Мы перешли реку, и мост круто спустился к тропе, которая серпантином взбегала на холмы, а потом резко спускалась, сменяясь еще более узкой, едва ли не звериной тропкой. За пределами утопавшей в пышной зелени речной долины пейзаж то и дело меняется. Мы проезжали через заросли дубов и мескитовых деревьев, пересекали скалистые склоны с редкими юкками и агавами, при этом невероятно зеленая долина Бависпе змеилась далеко внизу. Преодолев примерно половину пути, мы увидели перед собой нагромождение скал и вдалеке зазубренные вершины Сьерра-Мадре.

Там, где тропа становилась слишком тряской для носилок, мы с Альбертом спешивались, отвязывали слеги носилок и несли девочку в паланкине, будто египетскую царицу. Она казалась почти невесомой.

Мы не стали забираться слишком далеко. Перевалив через гряду холмов и спустившись в узенькую долину одного из притоков Бависпе, мы остановились и там, на пышном зеленом лугу, разбили лагерь. Луг орошал родник, бивший прямо из скалы и образовывавший несколько сообщающихся между собой озерец. При нашем появлении с них взлетела стайка голубых цапель – примерно полдюжины изящных длинноногих птиц тяжело захлопали крыльями, издавая странные, тревожные крики.

– Девочке нужна вода, – сказал Джозеф. – Доктор-мексиканец прав. Она умрет, если не начнет пить.

Он поднял девочку на руки, поднес к самому большому озерцу и опустил ее спиной прямо в воду. Глаза девочки были открыты, но, казалось, она ничего вокруг не видела. Джозеф держал девочку в воде и что-то тихо приговаривал, а немного погодя просто отпустил руки. Она недолго подержалась на поверхности, а потом под действием своего веса начала опускаться под воду.

– Что он, черт побери, делает? – негромко крикнула Маргарет и дернулась к девочке. – Она же сейчас утонет.

Альберт схватил ее за локоть.

– Не надо. Оставьте ее, – тихо сказал он.

Я тоже двинулся было к девочке, но меня на удивление крепко схватил за руку старый индеец. Он покачал головой. Это было как со сне: мы все, будто парализованные, смотрели, как черные волосы девочки плавают на поверхности воды, в то время как ее безжизненные тело и глаза погружаются в темную глубину водоема. Изо рта вырвалось несколько пузырьков, и в это самое мгновение в глаза девочки вернулось сознание. Она яростно забила по воде руками, вынырнула, пытаясь вдохнуть воздух, потом доплыла до берега и начала жестоко кашлять. Когда кашель наконец отпустил девочку, она обернулась и посмотрела на всех нас и на то, что нас окружало, как будто видела все это впервые. Джозеф снова тихо заговорил с ней, и было видно, что она его слушает.

– Что он говорит? – спросила Маргарет у Альберта.

– Говорит, что он из рода чук-аенде, – ответил Альберт, – что его мать была сестрой великого вождя Кочизе. Что сам когда-то жил в этих краях. Что везет ее домой.

– Она слушает, – проговорила Маргарет. – Она его понимает. Я это вижу по ее глазам.

– Конечно, понимает, – с казал Альберт. – О на же индех, как мы себя называем. Одна из Людей.

Затем девочка зачерпнула горстью воду и поднесла к губам. Потом вторую. И снова закашлялась, хотя теперь уже не так жестоко.

– Удивительный способ заставить человека попить! – поразился я.

– Она собралась покинуть этот мир, – пояснил Джозеф. – Мне пришлось вернуть ее обратно через воду.

Тут заговорила девочка, заговорила спокойно и твердо, и от звука ее голоса у меня по спине непонятно почему пробежал холодок. Джозеф и Альберт засмеялись.

– Что она сказала? – спросила Маргарет.

Альберт перевел:

– Она сказала: дедушка, если вы из чук-аенде, то почему едете с белоглазыми?

Джозеф что-то ответил, и девочка удовлетворенно кивнула.

– А вы что ей сказали? – допытывалась Маргарет.

– Я сказал ей, что вы мои рабы, – ответил он.

Мы расставили палатки и набрали хвороста для приготовления еды. Джозеф и Альберт из гнутых веток, покрытых холстиной, соорудили вигвам для девочки. Пока мы работали, девочка заснула, потом проснулась и заснула опять. Всякий раз, когда она просыпалась, Джозеф снова и снова разговаривал с ней. Его речь текла сплошным гипнотическим потоком негромких слов, и все мы невольно прислушивались, хотя, конечно, ничего не понимали. Джозеф говорил, а девочка сосредоточенно смотрела на него, временами кивала или улыбалась, и снова засыпала под его плавную убаюкивающую речь.

Пока мы готовили ужин, на землю опустились сумерки. Мальчик Хесус прокрался в лагерь, ведя за собой своего ослика, которого он пустил пастись на луг вместе с нашими животными. Он не произнес ни слова и избегал смотреть мне в глаза, а просто уселся у костра, воинственно посматривая на апачскую девочку. Когда еда поспела, я вручил ему полную тарелку, а он благодарно улыбнулся мне. Теперь уже поздно было отсылать его домой.

Джозеф заставил девочку выпить немного бульона, сваренного из мяса с дикими травами, а потом она на четвереньках заползла в вигвам. Свой спальный мешок старый индеец расстелил у входа на случай, если она проснется среди ночи.

Остальные еще немного посидели у огня, попивая кофе и покуривая. Толли откупорил бутылку французского коньяка из собственных запасов. В его корзинах, оказывается, имелся целый винный погреб.

– Я всецело за житье на природе, – с казал он, – но еще на сафари в Африке понял, что незачем отказываться от своих привычек.

– Ну разумеется. Особенно когда у вас есть собственный дворецкий, – съязвил я.

Толли пустил бутылку по кругу.

– Мне не надо, – сказал Альберт, когда подошла его очередь глотнуть. – Пять лет назад я бросил пить. – Он мрачно усмехнулся. – Как многие из нашего народа, пить я не умею.

Браунинг, который все еще суетился, наводя порядок в палатке, тоже отказался от спиртного.

– Вы тоже трезвенник, мистер Браунинг? – спросила его Маргарет.

– Ни в малой мере, мисс, – отозвался он. – Время от времени я люблю вечерком пропустить стаканчик. Но никогда не пью на работе.

– Дайте бедолаге сегодня выходной, капитан Филлипс, – попросила Маргарет. – Он весь день трудится как проклятый.

– Разумеется, мистер Браунинг, – с казал Толли, – на сегодня вы свободны. Садитесь с нами. Разрешите, я плесну вам коньяку.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр, спасибо, – поблагодарил Браунинг. – Я уже приготовил вам постель и, если я вам больше сегодня не нужен, я бы немного освежился.

– Знаете, Толли, – проговорила Маргарет, – вы, наверно, единственный путешественник, который отправился в Сьерра-Мадре с французским коньяком и английским дворецким.

– Я не так уж в этом уверен, дорогая, – отозвался Толли. – А как же Максимилиан [44]?

Браунинг расположился у костра. Теперь, когда я узнал его поближе, он уже не кажется мне таким отъявленным снобом. Он просто обладает обостренным благоразумием. А так вполне симпатичный парень, лет примерно тридцати пяти, всегда подтянутый и безукоризненно одетый, даже в походе. Держится прямо, движется изящно и при этом столько всего успевает, прямо волшебник. Но, как ни странно, время от времени я замечаю потаенную печаль в его глазах, она говорит о том, что у него есть другая жизнь, о которой мы не подозреваем.

– С вашего позволения, сэр, – заговорил Браунинг, – я не думаю, чтобы император Максимилиан забирался так далеко на север. А если и да, то его камердинер, скорее всего, был французом или австрийцем, но уж никак не британцем.

– Вот видите, – сказал Толли с насмешливой улыбкой, – какие вольности позволяют себе дворецкие, если отбросить социальные барьеры. – Он протянул Браунингу его кружку и поднял свою. – За ваше здоровье, мистер Браунинг, вы действительно умный человек. В дополнение к тому, что прекрасный камердинер.

– Большое вам спасибо, сэр, – ответил Браунинг с легким поклоном. – Я рад как могу услужить вам.

– Расскажите нам, мистер Браунинг, – обратилась к нему Маргарет, – как вы оказались в нашей стране? Так далеко от дома?

– Действительно, далеко, мисс, – ответил он. – Знаете, я приехал в Дуглас несколько лет назад, состоял на службе у одного джентльмена, у лорда Кроули. Он – один из главных вкладчиков горнодобывающей корпорации «Фелпс-Додж».

– И что же приключилось с вашим лордом? – спросила Маргарет.

– Боюсь, что, когда медные рудники в прошлом году закрылись, мисс, – отвечал Браунинг, – лорд Кроули потерял значительную часть своих денег. Он был вынужден уволить меня и вернулся в Англию.

– Разве вам не хотелось домой? – продолжала расспрашивать Маргарет.

– Разумеется, хотелось, мисс, – ответил он. – Но, боюсь, у меня не хватило средств на поездку.

– Минуточку, – вмешался я, – вы хотите сказать, что лорд привез вас сюда с собой, а потом бросил в Дугласе, штат Аризона? Просто бросил, потому что так обнищал, что пожалел денег вам на билет?

– Со всем уважением к лорду Кроули, – сказал Браунинг, – он потерпел серьезный финансовый крах, когда рудники закрылись. Его, по-видимому, сильно подвели его бухгалтеры. Мне сказали, он потерял свыше миллиона фунтов стерлингов. Вполне естественно, что он был вынужден экономить.

– А вы не думаете, что, едва вернувшись в Англию, этот ублюдок нанял нового дворецкого? – спросил я.

Браунинг ненадолго задумался:

– Вполне может быть, – сказал он, и в его голосе не было злобы.

– Разве это не типичный для богачей способ экономить в трудную минуту, мистер Браунинг? – сказал я. – За чужой счет?

– Сэр, это же риторический вопрос?

– Нет, не риторический.

– В таком случае, – сказал Браунинг со своим всегдашним непроницаемым выражением, – я предпочту не высказывать своего мнения, сэр.

– Вы молодец, мистер Браунинг, – похвалил Толли. – Чрезвычайная сдержанность – это качество я ценю в камердинере больше других. Не дадим коммунистической пропаганде разрушить освященные временем взаимоотношения между джентльменом и его слугой. Зачем кусать руку, питающую тебя?

– Именно, сэр, – поддакнул Браунинг.

– Ну и ну, не знала, что вы такой сноб, Толли, – сказала Маргарет.

– Тут дело не в снобизме, – возразил Толли. – Просто мы с мистером Браунингом признаем необходимость поддерживать… ну, скажем, договоренности между камердинером и джентльменом, которому он служит. Разве не так, мистер Браунинг?

– Истинно так, сэр.

– Великолепно! – от самодовольства.

Толли прямо-таки лоснился.

– Я только хочу сказать, – не унималась Маргарет, – что вокруг этого костра все равны. И вы не обязаны говорить кому-нибудь «сэр» или «мисс», разве только сами этого хотите. И вы не обязаны ждать, когда к вам обратятся с вопросом, прежде чем заговорить. И вы вправе высказывать любое свое мнение. Это понятно?

– Прекрасно, – обрадовался Браунинг. – Большое спасибо, мисс. В таком случае мне очень хотелось бы узнать, как вы заинтересовались изучением антропологии. Я и сам в некотором роде этнограф-любитель, пристрастился, когда путешествовал с лором Кроули по Африке.

– Думаю, у нас это семейное, – ответила Маргарет. – Мой отец был антропологом. Занимался южноамериканскими индейскими племенами, например племенем яномама, обитающим в Бразилии, в долине Ориноко, у северной границы с Венесуэлой. Мама умерла, когда я была совсем маленькой, поэтому папа брал меня с собой в поле. Там я в детстве провела немало времени. Так у меня появился интерес к местным жителям.

– Это очаровательно, мисс, – восхитился Браунинг.

Так мы скоротали вечер – сидели у костра, курили, пили кофе и коньяк, рассказывали о себе, смеялись. За день мы поднялись на порядочную высоту, ночью стало даже холоднее, чем мы ожидали, поэтому мы поддерживали достаточно высокое пламя в костре. От этого пламени в темном небе разлетались тысячи искр. Несмотря на большие различия между нами – пол, возраст, раса, национальность, – нас сближала общая забота о la niña bronca. Несколько часов назад мы наблюдали, как она в воде ожила, это было как таинство крещения, и мы чувствуем себя ее приемной семьей. Я пытаюсь представить себе ту дикую, древнюю жизнь, которую ведет ее народ в тайных глубинах этих запретных гор, жизнь, к которой мы хотим ее вернуть. И когда я об этом думаю, меня переполняет гнетущее ощущение, что праздничная идиллия, которой до сих пор предавалась наша «невзаправдашняя» экспедиция, подходит к концу.

Эти последние фразы сегодняшней записи я заканчиваю на койке в палатке, которую я делю с Толли и Браунингом, или, скорее, они ее со мной делят. Что до удобств, то палатка хоть самому императору Максимилиану впору – к ойки застелены тонким бельем, имеются складной столик и кожаные, тоже складные, стулья, керосиновые фонари дают достаточно света, чтобы писать. Мои товарищи уже уснули и тихо посапывают. Вокруг тишина. Только девочке, наверное, снятся кошмары, потому что из ее вигвамчика слышатся то улюлюканье, то леденящий душу жалобный плач, то какая-то песня на древнем языке. День сегодня был длинный и очень утомительный. Надо поспать.

La niña bronca

Даалкида агуудзаа. Это было много, много лет назад. Ей снилось, что сестра Це-гуюни моет ее для церемонии вступления в возраст, а она сама, пока сестра ее моет, тихим нежным голосом поет песни взрослой девушки: О, Женщина-в-белой-раскраске, матерь апачей! Уже три тысячи лет, уже двести поколений живешь ты среди нас – ты и мужчина, и женщина, ты и ребенок, и старик, ты и охотник, и плодовитая мать; одетые в тяжкие шкуры мастодонтов, брели мы за тобой через бескрайние замерзшие равнины Сибири…

Сестра моет ее ступни, потом икры и бедра, нежно касается промежности, смывая кровь, что появилась впервые. Девочка изо всех сил старается прогнать плохие мысли, сосредоточиться на песне, сделать все как подобает, чтобы не навлечь беду на Людей. Но все же ей тревожно. Муж ее сестры Индио Хуан сказал, что после традиционных четырех дней, которые даны ей, чтобы оправиться, он возьмет ее второй женой. Да, верно то, что в племени совсем мало мужчин, которые подходят ей как мужья, потому что мексиканцы выбивают их одного за другим, и остались в основном мальчики и старики. Но ей не хочется замуж за Индио Хуана, он не в себе, он бьет ее сестру, и она боится его безумия. Но мама говорит, что племени нужны дети, а так как она последней из девочек вошла в зрелый возраст, то она теперь стала Женщиной-в-белой-раскраске и от нее зависит все будущее Людей и она должна превозмочь свое отвращение к Индио Хуану. Девочка изо всех сил старается не думать об этом. Вода холодная, но руки сестры нежные и умелые, и, когда она закончит мыть ее тело, она вытрет ее и вымоет ее волосы корнем юкки, и расчешет их, и оденет ее в красиво расшитое бисером платье зрелости, а потом снова расчешет ее волосы. Девочка благодарна сестре за любовь и заботу, и она поднимает глаза, чтобы взглянуть ей в лицо. Но это вовсе не сестра расчесывает ее волосы, девочка не понимает, где она и в чьи глаза она смотрит. Она даже не понимает, кто она. Она больше не Женщина-в-белой-раскраске, весь ее мир исчез, исчезли и все, кого она знает, а те, кто населяет новый мир вокруг нее, – это чужие, враги. Она заточена в каком-то страшном темном помещении, и она там одна. Чтобы защититься, у нее осталось только ее древнее «я», ее глубинная дикость, память о свободе. «Дуу гхат йида. Не трогайте, меня, белоглазые, отойдите, бв-наав йува! Я искусаю вас, я убью вас! Я умру, защищая себя, не смейте прикасаться ко мне! Я искусаю вас! Я убью вас, убью. Я хочу умереть, не трогайте меня. Предупреждаю: я искусаю вас! Я убью вас, убью, отойдите, я убью вас.

Гринго просит меня сказать тебе, что он не причинит тебе вреда. Он только хочет накрыть тебя одеялом. El quiere ayudarlo. El no lo dolerá. Me entiеnde usted? Он хочет тебе помочь. Тебе не будет больно. Ты меня понимаешь?

Я скорее умру, чем позволю кому-нибудь коснуться меня. Ишксаш. Я искусаю вас. Я убью вас, не прикасайтесь ко мне. Я хочу умереть».

А теперь белоглазый накрывает ее одеялом, а она прячется под ним и поглядывает на него. Кто все эти люди? С ней говорил мальчик-мексиканец, но есть еще один, а когда яркое белое солнце вдруг вспыхивает в холодной темной норе, в которую она провалилась, и ослепляет ее, она понимает, что выпала из своего старого мира в какой-то другой, и дивится, разве она еще не мертва?

Она съеживается на холодном полу и лежит совсем неподвижно, свернувшись в плотный клубок, перед ней в мечтах проходит жизнь Людей от самого начала до самого конца. «Даалкида агуудзаа. Три тысячи лет назад Люди перешли Берингов пролив и оказались на Аляске. Ты снова среди них и как мужчина, и как женщина, и как ребенок, и как старик, и как охотник, и как плодовитая мать. Женщина-в-белой-раскраске, матерь всех апачей».

Ей видится солнечный свет, падающий на лицо, и старик, который говорит с ней на ее языке. Она открывает глаза и всматривается в его лицо: лицо старое, морщинистое, это, должно быть, сам Юсен, значит, она наконец-то добралась до Земель Радости.

Но потом она оглядывается вокруг, видит мексиканцев и белоглазых и понимает, что это не Земли Радости. И тогда она плачет, начинает вырываться, а старик берет ее за плечи и начинает тихо разговаривать с ней: «Дуу хайжит-йида. Лежи тихо, дитя, и я отнесу тебя домой».

После того как они украли Джералдо Хуэрту, Индио Хуан отвел свой род на одну из его старых стоянок. В секретное место, орошаемое безымянными речками, куда ни один мексиканец не рисковал соваться, они – кто верхом на украденных мулах и ослах, кто пешком – добирались почти непроходимыми горными тропами. В этот край более пятидесяти лет назад скрылись те, кто отказался склониться перед американцами, да с тех пор там и жили. В этой долине, надежно укрытой горами, водилась дичь, получалось и вырастить какой-никакой урожай. Все остальное, что было им нужно, например женщин и детей, чтобы освежить их истощившуюся кровь, они добывали в горных мексиканских деревнях или на уединенных ранчо, совершая на них набеги такими темными ночами, что никто не мог с уверенностью утверждать, что на них напали именно дикие апачи.

Но в последнее время мексиканцы начали расширять свои наделы, у них стало больше скота, и они потихоньку начали проникать в край Людей. Вакерос оказались крепкими и смелыми мужчинами, и с тех пор как Индио Хуан повадился совершать дерзкие нападения белым днем, они без всякого сожаления убивали любого апача, которого встречали в горах – мужчину, женщину, ребенка – и снимали с головы скальп, чтобы получить причитающуюся им награду. Из-за этого Людей становилось все меньше и меньше, их оттеснили к югу, еще дальше в горы.

Мальчишка Хуэрты плакал весь первый день пути и большую часть второго, и в конце концов Индио Хуан сказал женщинам, что, если они его не уймут, он мальца прикончит. Он знал, что Фернандо Хуэрта уже пустился в погоню, и понимал, что детский плач выдаст их с головой. И вот женщины и девочки принялись тетешкать и уговаривать малыша, как если бы это был самый главный человек на земле – они сажали его на свои теплые колени, обнимали сильными коричневыми руками, совали ему в рот драгоценные куски сахара. Они говорили с ним и на испанском, и на апачском языках.

Маленький Джералдо был благодарен им за заботу и доброе обхождение, и вскоре им удалось даже выманить у него измученную улыбку. К исходу второго дня он перестал плакать, и потом больше не плакал никогда. Через неделю он научился говорить по-апачски, а через месяц уже не вспоминал своих родных, а только иногда видел их в снах, после которых просыпался расстроенным, не понимая, где он, словно находясь в сумеречном пограничье между старой жизнью и новой.

Девочке виделось, что племя куда-то кочует, а она – малыш и сидит в мешке, привязанном к спине матери. Дело происходит весной, и мерный шаг матери качает и убаюкивает ее, и она мирно дремлет, только время от времени просыпаясь, чтобы посмотреть на деревья и плывущие по небу облака и послушать, как поют птицы. А потом снова засыпает.

Они остановились на отдых и пробудут тут целый день. Мать вынимает ее из мешка, чтобы выкупать, опускает в теплую воду и держит там, позволяя плавать по поверхности. В нежных руках матери девочке уютно и не страшно. Ей кажется, что она снова в материнской утробе, окруженная ласковыми теплыми водами. «Даалкида агуудзаа. Это было много лет назад. И ты снова среди нас и как мужчина, и как женщина, и как ребенок, и как старик, и как охотник, и как плодовитая мать. Мы на пути из Юкона в Канаду, идем тропами оленей-карибу между рукавами верховьев Маккензи, а потом целое тысячелетие спускаемся со Скалистых гор на Великие равнины, где пасутся бесчисленные стада диких бизонов.

Прошли века, мы откочевали к югу и задумали поселиться на равнинах, но там нас атаковало племя наших злейших врагов – к оманчей, которых вытеснили сюда с севера еще более многочисленные сиу. Команчи оттеснили нас к западу, в горы, которые и стали нашей новой родиной. А ты среди нас и как мужчина, и как женщина, и как ребенок, и как старик, и как охотник, и как плодовитая мать. Женщина-в-белой-раскраске, матерь апачей».

Девочка открывает глаза и поднимает их, встречая устремленный на нее взгляд старика. Это, должно быть, Юсен, податель жизни, и она рождается вновь, уже в который раз, в который именно раз в этой бесконечной череде смертей и новых рождений? И все-таки ей не хочется покидать уютную и безопасную материнскую утробу, но внезапно ей перестает хватать воздуха, легким больно, она борется, выбираясь к свету, и яростно выскакивает наружу из-под воды. Она уже не спит, она тщится успокоить дыхание, она кашляет, кашляет, кашляет.

Девочке знакомо место, где она сейчас оказалась, узнает она и ручей. Люди много раз останавливались здесь, запасаясь водой. Внезапно ее охватывает страшная жажда. Она пьет воду из сложенной ковшиком горсти и от этого снова кашляет.

– Не пей слишком много и слишком быстро, дитя, – говорит ей старик, – а не то заболеешь.

– Кто вы, дедушка? – спрашивает она.

– Меня зовут Гозо, – говорит старик. – Я – чук-аенде. Моя мать была сестрой великого вождя Кочизе. Я отвезу тебя домой, к Людям. Я и сам иду домой, к Людям.

– Если вы и вправду чук-аенде, – говорит девочка, – почему же вы едете вместе с белоглазыми?

– Мы с моими тсуйе, – отвечает старик, – захватили этих белоглазых. И теперь они – мои рабы.

Она выбирается из воды и сушится на солнышке, а тем временем старик и остальные ставят лагерь. Девочка засыпает, просыпается и снова засыпает, и каждый раз, когда она просыпается, старик разговаривает с ней. Он рассказывает ей о своем роде, о тех, с кем он путешествует, называет имена и места, знакомые ей по старым сказкам. Она понимает, что старик этот – ди-йин, у него есть власть спасти ее от мексиканцев. И что он везет ее домой. Она выпивает немного бульона, но чувствует себя такой усталой, что снова хочет уснуть. Она заползает в вигвамчик, который они для нее построили, и ложится на постель, которую они сделали из сухой хвои и покрыли одеялами. Она спит, и ей снится жизнь Людей – с начала и до конца. «Даалкида агуудзаа. Это было много лет назад. Теперь с юга пришли испанцы, тысячи испанцев в сверкающих доспехах. Они унизили и поработили Людей, заставляли их копать ямы глубоко под землей, или отправляли в город Мехико прислуживать в своих домах. И она копает и прислуживает вместе со всеми и воет от тоски в темноте.

Те, кому удалось выжить, сплотились в народ разбойников и воинов. Они нападали на миссии и форты, безжалостно вырезали солдат и Черные рясы, угоняли их скот, захватывали женщин и детей, и в конце концов им удалось изгнать испанцев со своей земли. И тогда Люди впервые стали управлять этой землей, которую они называли Страной Апачей. И она среди них и как мужчина, и как женщина, и как старик, и как ребенок, и как охотник, и как плодовитая мать, и как истребитель врагов. Женщина-в-белой-раскраске, матерь апачей.

И новь она среди них. Теперь испанцы превратились в мексиканцев, но ненависть к ним апачей не стала меньше. Как мужчина, и как женщина, и как ребенок, и как старик она скачет в набег на города Чиуауа и Соноры, угоняет скот и убивает горожан, захватывает женщин и детей. А когда охотники за скальпами идут получать свою награду – сто песо за скальп воина, пятьдесят за скальп женщины и двадцать пять за скальп ребенка, тогда многие из Людей, и она вместе с ними, отбывают в Земли Радости без волос.

Кое-кто из охотников за скальпами принадлежит к странной новой расе с бледной кожей и белыми глазами. И вскоре со всех сторон света их понаехало множество – следопыты и шахтеры, солдаты и ранчеро – и войны стало больше, и резни тоже. Она скачет в набеги с разными вождями – с Чучиллой Негро, с Хуаном Хосе, с Мангасом Калорадасом, с Кочизе, оставляя за собой длинный след крови и смертей, погонь и убийств. Люди убивают, и их убивают тоже, загоняя все дальше вглубь в Чирикауа, Моголлон в Драгон, в Хуэхос, в Сьерра-Мадре, где они живут по обе стороны границы и все так же ненавидят, грабят и убивают мексиканцев, но теперь еще они ненавидят и белоглазых, и крадут у них детей, чтобы сделать из них апачей. Она скачет с Нана, Чато, Локо, Джеронимо, Викторио и их отрядами, скачет как мужчина и женщина, как воин и мать, убегает в ночи от преследователей, а к спине ее привязана детская люлька.

Но теперь уже так много Людей измучены бесконечными войнами, бесконечным бегством, и они в конце концов смиряются перед белоглазыми, и их селят в резервациях. А иных поездами отправляют на железные заводы во Флориду, ненавистное место, где воздух горячий и густой, словно намокшая шерсть, и там многие из них сходят с ума или умирают от болезней, от разрыва сердца, умирают в тесных каменных каморках. И она умирает с ними, воя от тоски в темноте».

И ничего они не могут больше ей сделать, и точно так же она ничего не может сделать своим врагам, нет больше пыток и убийства, каких она еще не испытала за все те века, которые она проспала. Она, завернувшись в теплое одеяло, лежит на мягкой хвое у подножья Синих Гор и спит, а снится ей жизнь людей от начала и до конца. Женщина-в-белой-раскраске, матерь всех апачей.

Записки Неда Джайлса

Блокнот IV

Вглубь Сьерра-Мадре

16 мая 1932 года

В лагере в предгорьях Сьерра-Мадре

Несмотря на все страшные предчувствия, которые я отметил в последней записи, прошедшие дни не принесли ничего, кроме идиллии – это был самый легкий, самый ленивый, самый беззаботный период из тех, что нам до сих пор удалось пережить. Немного ниже нашего лагеря в долину сбегала речушка. Ее чистейшая, бегущая по камням вода из-за порогов образовала несколько небольших озер, полных нагулявшей жир форели. Толли одолжил мне один из своих великолепных бамбуковых спиннингов, и каждый день рано поутру или, наоборот, вечером, перед самым закатом мы отправлялись порыбачить часок-другой. Нам ничего не стоит наловить пару дюжин форелей. Я заворачиваю рыбин в листья лопуха, а потом мы их жарим к ланчу в свином жире или же готовим к обеду – тут уж дежурный по кухне проявляет свою изобретательность. Странно, но апачи не едят рыбы, они считают ее нечистой. Хотя наши проводники держат рот на замке и не спешат раскрывать особенности своей культуры и верований нам, «белоглазым», деликатные расспросы нашего штатного антрополога все-таки выманили у старого индейца признание, что они верят, будто в рыбу вселяются души сварливых женщин.

В первую нашу ночевку мы слышали, как из вигвамчика девочки доносился жалобный плач, в котором звучала такая чистая, такая неподдельная скорбь, что спина моя на парусиновой койке в палатке покрывалась гусиной кожей. Утром она появилась из вигвама с волосами, обрезанными по плечи. Мы спросили у Джозефа, и он сказал только, что она для этой цели одолжила у него нож, потому что таков обычай – апачские женщины и дети обрезают волосы, когда умирает кто-то из близких родственников.

– Кто же умер? – спросила Маргарет.

– Мы не задаем таких вопросов, – ответил Джозеф. – Не дело толковать о мертвых.

– Раз она теперь вернулась к жизни, нам нужно ожидать, что она сбежит? – поинтересовался Толли.

– Она не сбежит, – заверил Джозеф. – Ей некуда бежать. И она слышит, как поблизости лают собаки Билли Флауэрса.

За несколько дней, что мы здесь провели, с девочкой произошла поразительная перемена. Поначалу она проводила большую часть времени у себя в вигваме или сидела на корточках у костра и молча на нас смотрела. Теперь с каждым днем она все больше возвращается к жизни, словно сама окружающая природа – горы, свежий воздух, солнечный свет – питает ее не меньше, чем вода и еда. Она хорошенькая даже с этими грубо обкорнанными волосами. Изящная, гибкая, тонкокостная, руки и ноги красивой формы. И еще она удивительно двигается, это трудно описать в обычных словах, но ее грация превосходит все, что я до сих пор видел. Из Бависпе Маргарет прихватила для девочки кое-какую одежду – юбку и блузу из ярких мексиканских тканей, а Джозеф соорудил для нее пару традиционных апачских мокасин и нечто вроде штанов для верховой езды. Сейчас она ничуть не похожа на жалкое, нагое, дурно пахнущее существо, скрюченное на полу тюремной камеры.

Нас она все еще стесняется… под «нами» я подразумеваю белых, не может даже посмотреть нам в глаза, хотя мной владеет странное чувство, что она отличает меня, потому что в моем присутствии еще больше стесняется, а иногда я замечаю, что она украдкой на меня поглядывает. Я думаю, это потому, что она помнит, как я мыл ее в тюрьме, и стыдится такой интимности с незнакомым мужчиной, да еще белоглазым.

Кроме меня, ее, по-моему, притягивает Маргарет, и вчера после ужина она подошла к ней и с выражением боязливого изумления протянула руку к ее светлым волосам. Маргарет застыла, как человек застывает, опасаясь спугнуть дикое животное, а потом очень медленно сама протянула руку и дотронулась до щеки девочки.

– Ну что, не так уж страшно, а? – проговорила она и улыбнулась девочке, а та улыбнулась ей в ответ.

– Джозеф, как зовут нашу юную леди? – спросила Маргарет у старого индейца.

– У нее нет имени, – ответил он.

– То есть как?

– По старому обычаю, после смерти близкого родственника женщины и дети меняют имя, – рассказал он. – Чтобы защитить себя от духов болезни. Поэтому девочка отказалась от своего имени и не назвала мне его.

– Как же вы обращаетесь к ней? – расспрашивала Маргарет.

– Нет нужды как-то к ней обращаться, – ответил Джозеф. – В старые времена апачи не звали друг друга по имени, потому что называть имя в лицо человеку невежливо.

– Значит, если я зову вас по имени, я невежлива с вами? – спросила Маргарет.

– Я цивилизованный человек, – с улыбкой отозвался индеец, – крещен в вашей церкви.

– Но должна же она иметь имя, – продолжала Маргарет.

– Прямо сейчас она – la niña bronca, – сказал Джозеф. – Этого достаточно. Потом, возможно, случится так, что Люди станут называть ее по-другому, а потом ей дадут новое имя, которое подойдет ей.

– Дайте нам знать, когда это случится.

Каждый день мы верхами делаем исследовательские вылазки в окрестности лагеря. Джозеф служит нам проводником. Он прекрасно знает местность и уже показал нам несколько невероятных видов: селения тех, кого он называет илк-иданде, то есть «древние люди», где сохранились остатки низеньких каменных жилищ, которым несколько тысяч лет, там масса осколков керамики и десятки метатес – крупных камней с чашеобразным углублением в середине, в которых мололи кукурузу. На склонах холмов видно множество заботливо устроенных подпертых камнями террас, напоминающих гигантский природный амфитеатр.

В университете Маргарет изучала эту древнюю цивилизацию и говорит, что такие террасы называются тринчерас, на них древние люди выращивали сельскохозяйственные культуры.

В эти вылазки la niña bronca отправляется на одном из вьючных осликов, и на третий день у нее прибавилось сил настолько, чтобы показать нам представление, достойное чемпиона родео. Она неожиданно соскочила с осла, немного пробежала рядом с ним, вскочила обратно, перевернулась прямо на его спине, спрыгнула с другой стороны, забежала ослу в тыл и одним прыжком оказалась на его крупе, встала на ноги и прошла вдоль спины животного до холки, крутанулась и вернулась обратно на круп. Все это она проделала с неописуемой грацией и притом непрерывно смеялась просто от радости и свободы. Так мы в первый раз услышали ее смех, приятный и звонкий.

– Апачи – лучшие наездники в мире, – заметил Джозеф, наблюдавший за ее фокусами с такой гордостью, будто девочка и вправду была его внучкой. – В старой жизни дети учились ездить верхом раньше, чем ходить. Но теперь в резервациях молодые растеряли эти навыки.

Теперь девочка все чаще разговаривала с Джозефом, а иногда, хотя и реже, с Альбертом. Мы, остальные, страшно расстраиваемся от того, что не понимаем их речь, а Джозеф с Альбертом почти ничего об их разговорах не рассказывают. Мы все пытаемся выучить апачский язык, хотя он весьма труден и для уха, и для языка. Только у Маргарет немножко получается, и то потому, что она в университете изучала южное атабаскское наречье [45]. Кроме того, девочка совершенно точно понимает испанский, потому что, когда Хесус говорит на своем языке, она всегда прислушивается, хотя и не произносит ни слова. Джозеф тоже знает испанский и говорит, что апачам из Сьерра-Мадре пришлось выучить испанский из-за контактов с мексиканцами, а до них еще и с испанцами, которые длятся уже более двух столетий.

– В старые времена многие из нас похищали себе мексиканских женщин, – рассказывает он. – У меня тоже была мексиканская пленница. Ла Луна ее звали. Потом сделалась совсем как апачская женщина.

Мы безжалостно дразним Хесуса, потому что девочка по-прежнему наводит на него ужас, он опасливо смотрит на нее и старается держаться подальше. Он страшно боится, что ночью она подкрадется и перегрызет ему горло, и устроил вокруг своей койки нечто вроде сигнализации. Он нанизал на веревку консервные банки, а конец обмотал вокруг шеи – если девочка вломится к нему, банки начнут звякать, и он проснется. Но пока что мы слушаем звяканье банок всякий раз, когда мальчишка поворачивается во сне, и будят они только нас.

Надо сказать, что главным образом благодаря припасам, привезенным Толли, мы очень хорошо едим и пьем, хотя Толли предупреждает, что запасы вина подходят к концу и он подумывает, не послать ли мальчишку в Бависпе за еще одним погребцом.

Готовим мы по очереди, у одних получается лучше, у другие хуже. После дня, проведенного в седле, и купания в холодном источнике, «час аперитива» и ужин кажутся настоящим праздником. В последнее время мы все замечаем, что Альберт, обычно такой разговорчивый, смущается и помалкивает, когда рядом Маргарет, и сама она становится при нем непривычно задумчивой. Пару вечеров назад Толли вогнал их обоих в краску, заявив:

– Да ладно, я же вижу, что вы двое строите друг другу глазки, разве нет?

– Толли, заткнитесь, – потребовала Маргарет.

– Я думал, вы говорили, что не верите, будто в поле можно закрутить любовь, дорогуша, – отозвался Толли.

– Мы не крутим любовь, – отрезала Маргарет.

– Если будете отпираться, это не поможет, – объявил Толли. – Мы все заметили. А я слышал, как вы куда-то ходили ночью. Вы среди друзей, дорогая, так почему бы вам не открыться и не перебраться в большой вигвам?

– Я просила вас заткнуться, Толли, – повторила Маргарет. – Вы ревнуете, потому что не можете заполучить его.

– Это правда, – согласился Толли, – мне всегда хотелось замутить с настоящим дикарем. Я имею в виду только самое хорошее, Альберт.

– Я должна вам кое-что сказать, Толли, – проговорила Маргарет. – В моих научных занятиях я выяснила, что апачи, в отличие от других индейских племен, ни в малейшей степени не проявляют терпимости к сексуальным отклонениям.

– Это верно, – кивнул Альберт. – В старые времена гомосексуалистов считали колдунами и обычно убивали их.

– Ну вот видите, наши культуры не так уж отличаются друг от друга, – сказал Толли. – Послушайте, раз уж вы так нетерпимы к сексуальным отклонениям, то вы, наверно, совокупляетесь в миссионерской позиции?

– Нет, Толли, – у лыбнулся Альберт, – по правде говоря, среди нас миссионерская позиция считается отклонением.

23 мая 1932 года

В лагере в предгорьях

Сегодня нам нанес визит Билли Флауэрс, явился в лагерь словно кредитор в день уплаты. При виде его девочка вскрикнула от ужаса и дернулась, словно собираясь бежать, однако Джозеф перехватил ее и отвел в вигвам.

Мы предложили Флауэрсу чашку кофе. Он уселся и принялся рассматривать нас своими ярко-голубыми глазами, словно пытался прожечь дырку. Он поведал, что наблюдает за нами и что теперь, раз девочка поправилась, наше время на исходе. По плану экспедиция должна выйти из Бависпе через три дня, и нам надо готовиться к тому, чтобы углубиться в горы.

– Прежде чем мы тронемся, мистер Флауэрс, – с казал Толли, – нам нужно пополнить запасы. Погребец почти пустой.

– Французское винцо кончилось, да, мистер Филлипс?

– Чем шпионить за нами, вы бы объявились пораньше, – с казал Толли. – Мы бы и вам предложили стаканчик.

– Это эликсир дьявола, сэр. «Не смотри на вино, как оно краснеет, – процитировал Флауэрс, – как оно искрится в чаше… впоследствии, как змей, оно укусит и ужалит, как аспид» [46].

– Ох, чепуха это, мистер Флауэрс, – отмахнулся Толли, щелкнув, по своему обыкновению, пальцами. – Эти ваши библейские персонажи, которых вы постоянно цитируете, дули вино при каждой возможности. Когда на свадьбе в Кане Галилейской все подчистую выхлестали, разве Иисус самолично не претворил воду в вино? «Вино полезно для жизни человека, ели будешь пить его умеренно, – удивив нас всех, процитировал он. – Что за жизнь без вина. Оно сотворено на веселие людям» [47]. Это Екклесиаст сказал.

Похоже, знание Толли Священного Писания произвело на Билли Флауэрса впечатление.

– Одна из самых неудачных затей отца по спасению моей души, – пояснил Толии, – заключалась в попытке, когда я был мальчишкой, сделать из меня послушника в нашей церкви. Я ходил на исповедь каждую неделю. «Простите, святой отец, ибо я согрешил, – исповедался я добрейшему отцу Макклеллану, близкому другу нашей семьи». – «Какие же грехи совершил ты, сын мой?» – «Меня посещали нечистые мысли, святой отец». – «А трогал ли ты себя, когда тебя посещали такие мысли, малыш?» – «Да, святой отец». – «А сейчас ты себя трогаешь, сын мой?» – «А вы бы этого хотели, святой отец?»

Дурацкая сценка, разыгранная Толли, вызвала на лице Билли Флауэрса гримасу изумления и отвращения. А мы с Маргарет, по несчастью, ухитрились в этот момент переглянуться, не смогли удержаться, расхохотались и продолжали хохотать, пока из глаз у нас не потекли слезы, а из ноздрей – сопли.

– Нечестивцы! – прошипел Билли Флауэрс. – Сатанинское отродье!

А от этого мы еще пуще расхохотались.

– Ну знаете, мистер Флауэрс, – заметил Толли, – не моя вина, что среди священников так много педерастов. – Я ведь был ребенком, невинной жертвой старого мужеложца.

Не произнеся более ни слова, Билли Флауэрс поднялся и покинул наш лагерь той же дорогой, откуда пришел. Попозже в тот же день мы слышали, как он дул в охотничий рог, и поняли, что он с собаками отправился на охоту.

24 мая 1932 года

В нашем лагере в предгорьях

И вот, после того как мы уже решили, что некоторое время не увидим в нашем лагере Билли Флауэрса, он на следующий день вернулся к нам. И на сей раз в весьма непонятном состоянии. Мы с большой тревогой поняли, что он не просто эксцентричный человек и религиозный фанатик, а, вполне возможно, сумасшедший.

В руке он нес свернутый кнут из плетеной кожи чудовищных размеров – толщиной с мужское запястье у рукояти. Он заявил, что мы должны выступить не позднее завтрашнего утра, а потом обратился со странной просьбой. Он пригласил нас в свой лагерь «вершить суд над собакой по кличке Том».

– А! Выступление охотничьих собак! – попытался угадать Толли. – Демонстрация умения идти по следу. Браво, мистер Флауэрс! Отличный способ помириться с вашей стороны. Мы с удовольствием придем.

– Нет, мистер Филлипс, – ответил Билли Флауэрс. – Никакое не выступление. Настоящий суд присяжных.

Заинтригованные, мы отправились за ним – Т олли, Альберт, Маргарет и я, а Джозеф, Хесус и Браунинг остались с девочкой. По дороге Билли объяснил, что после посещения нашего лагеря накануне он, чтобы, как он сказал, «очиститься от нашей грязи», отправился с собаками на охоту. Он рыскал по округе целый день и большую часть ночи, надеясь обнаружить дичь, и наконец наткнулся на свежий след молодого барибала. Флауэрс с собаками шел по следу около шести часов. Они почти настигли зверя, когда головная собака по кличке Том остановилась и бросила след.

– Как будто он совесть потерял и перестал охотиться, – печально сказал Флауэрс. – По закону стаи его следует судить и определить наказание за такой проступок.

При нашем приближении охотничьи собаки Флауэрса принялись лаять и подпрыгивать, оглушительно звеня цепями. Однако одного окрика хозяина: «Молчать!» – хватило, чтобы они затихли и улеглись на землю, их костлявые бока ходили ходуном.

Обвиняемый, кобель по кличке Том, был привязан к кривому дубку в сторонке. Он стоял с поникшей головой и едва заметно вилял поджатым между ног хвостом – как будто его вина уже была установлена.

Флауэрс жестом пригласил нас сесть, а сам подошел к провинившейся собаке. Постояв немного, он прокашлялся и начал:

– Дамы и господа присяжные… – Собаки внимательно прислушивались к его словам, и создавалось впечатление, что они уже видели такое раньше: – Перед нами охотничий пес, который вчера самым жалким образом не сумел выполнить свои обязанности, который бросил след, предав своих сородичей, своих товарищей по охоте; перед нами трус и бездельник. Я считаю, что такое преступление, такое пренебрежение службой порядочных собак заслуживает смертной казни. Я прошу вас усмотреть в моих словах справедливость.

– Смертной казни? – переспросила Маргарет. – Ради всего святого, о чем это вы?

– Молчать! – скомандовал Флауэрс.

Теперь он повернулся к провинившемуся псу и заговорил с ним странно мягким тоном, без малейшего признака гнева:

– Я сам натаскивал тебя, Том, – с казал он. – Я взял тебя щенком-несмышленышем, учил тебя благочестию и честному труду. Ты был для меня как сын. – По-настоящему расстроенный, он низко опустил голову: – О, как ты разочаровал меня, Том! – С этими словами Флауэрс одним движением запястья размотал кнут во всю длину – чудовищное оружие с легким свистом вытянулось перед ним по прямой, а конец лег на землю, взметнув облачко пыли. – Что посеешь, – тихо закончил Флауэрс, – то и пожнешь.

– Ну и ну! – еле слышно воскликнул Толли. – Очень все это странно.

– Минуточку! – вмешалась Маргарет. – Кто признал собаку виновной? Я думала, это суд присяжных. Разве мы теперь не должны проголосовать?

Билли Флауэрс повернулся и посмотрел на Маргарет с таким выражением, будто она нарушила важнейшее правило судебной процедуры.

– Вердикт уже вынесен, юная леди, – сказал он. – Жюри присяжных – его собратьев – признало Тома виновным и единогласно высказалось за смертную казнь.

– Но мы же не голосовали, – возразила Маргарет.

– Потому что вы не члены суда присяжных, – отозвался Билли. – Вас пригласили как зрителей. И если вы не в состоянии соблюдать тишину во время оглашения приговора, я попрошу вас покинуть зал суда.

– Успокойтесь, Маргарет, – шепнул Толли. – Вы разве не видите, что парень не в себе?

Флауэрс снова повернулся к собаке, поднял кнут и еще одним едва заметным движением запястья и локтя с почти сверхъестественной силой взметнул его вверх, словно забрасывая удочку. Кнут распрямился со звуком выстрела и какой-то страшной грацией. Билли снова притянул кнут к себе и снова взмахнул им – кнут рассек воздух в дюйме выше головы несчастного пса. И тут громовым голосом, похожим на глас самого Господа Бога, от звука которого собаки дружно присели на задние лапы и горестно завыли, он провозгласил: «Что посеет человек, то и пожнет». Кнут, так и не опустившись, рассек сухой воздух и устремился вперед с бешеной скоростью.

– Сумасшедший ублюдок! – пробормотала Маргарет и отвернулась, не желая смотреть на такое.

Но все мы сидели, будто парализованные, не в силах отвести глаза от страшной пляски кнута. И вот при следующем движении Флауэрса конец кнута достиг пса, обернулся точно вокруг его горла, будто нож рассек шкуру, мышцы и вену, так что бедняге хватило времени только на короткий визг боли, прежде чем его подняли в воздух, дернули и из разорванной яремной вены хлынул поток красной крови, а из трахеи со свистом вышел воздух. Через мгновение пес обмяк на земле, несколько раз дернулся в предсмертных конвульсиях и затих.

В гробовом молчании Маргарет встала и пошла прочь из лагеря Флауэрса. Мы потопали следом, а когда мы нагнали ее, она яростно сверкнула на нас глазами.

– Тоже мне, взрослые, храбрые мужчины, – бросила она. – Ни один из вас рта не открыл, чтобы остановить этот ужас.

– Это нас не касается, Мэг, – довольно неубедительно сказал я.

– Да, а меня он до смерти напугал, – добавил Толли. – Видели, что он творит своим дьявольским кнутом?

– Дедушка говорит, что Билли Флауэрс – ди-йин, – проговорил Альберт, – что у него огромная сила. Его всякая тварь боится.

После обеда мы послали Хесуса в Бависпе за кое-какими припасами, которые могли понадобиться во время нашего восхождения. Обратно мы ждали его утром и планировали отбыть, как только он вернется. Нам всем не терпелось отправиться в путь.

31 мая 1932 года

Неделя тяжкого пути по все более и более дикой местности, вверх, вверх, вверх. Ступенчатые горные склоны перерезают глубокие арройо и обрывистые ущелья. Лошади, мулы и ослы грохочут копытами по камням, то и дело оскальзываясь и съезжая вниз на крупах. Тропа местами такая узкая, что приходится спешиваться и вести животных в поводу. Вчера произошел несчастный случай с вьючным мулом Толли, нагруженным тяжелее других. В одном из предательских узких мест вьюк зацепился за каменный выступ, мул оступился, груз перевесил его, и животное полетело вверх тормашками. Мул покатился вниз, причем скорость его стремительно нарастала, содержимое вьюков летело во все стороны. Он прокатился на добрых двести футов вниз, пока, наконец, его не остановило большое дерево. Мы были уверены, что такого падения животному не пережить, по меньшей мере ногу сломает и придется его пристрелить. Но он полежал немного у ствола спасительно дерева, а потом встал на ноги; никаких повреждений, кроме царапин и ссадин на шкуре, все это ему не причинило. Разумеется, Толли больше всего тревожился за свои винные запасы, однако каким-то чудом разбилась всего одна бутылка. И все-так пришлось убить целый день на то, чтобы поднять мула обратно на тропу, собрать и перепаковать груз.

Миновав заросли кустарникового дуба и редких сосен, мы выбрались наконец в настоящий сосновый лес – место, настолько тихое и нетронутое, что нам казалось: мы – первые люди, побывавшие здесь. Мы тоже примолкли, все чувствовали, что разговаривать в этой первозданной тишине – все равно что болтать в церкви. При нашем приближении олени скрывались за стволами и мелькали там, будто призраки, и, уверен, все мы гадали, уж не апачи ли это.

В этой местности все было экзотическим и чересчур большим. Многие деревья достигали свыше сотни футов в высоту, в их вышине с ветки на ветку перепрыгивали серые белки размером с кошку. Странно огромный дятел, чуть ли не трех футов в длину, долбил по стволу, вызывая в лесу оглушительное эхо. Это эхо, смешиваясь с другими звуками и отзвуками, напоминало концерт оркестра, состоящего из одних ударных инструментов. Большие стаи гигантских, размером с сокола, сизых голубей, взмывали в воздух со своих насестов в кронах деревьев, когда мы проезжали внизу. Они хлопали крыльями так громко, что мы всякий раз пугались.

Попадались и следы медвежьего присутствия – целые горы помета. И мы, зная, что за нами следует Билли Флауэрс, хотя его не было ни видно, ни слышно, тревожились за судьбу бедняги-медведя.

Несмотря на все прошедшие годы, Джозеф Вейлор ни в малой мере не утратил своих невероятных способностей ориентироваться и прокладывал наш путь через эту обширную пересеченную местность так, словно бывал здесь не полвека, а неделю назад. Я спросил его, как он ориентируется без карты.

– Только белоглазым требуются бумажные карты, – ответил он и ткнул указательным пальцем себя в грудь. – А наши карты – в наших сердцах.

Чем дальше мы углубляемся в родные места девочки, тем оживленнее и внимательнее она становится. По дороге я сделал немало негативов, хотя проявлять и печатать здесь мне негде. Надеюсь, что, когда я все напечатаю, получится этакий последовательный видеоряд; по моему замыслу, образы покажут перемены в ее жестах и манере держаться, покажут, как она распускается, словно бутон. По мере того как силы ее прибавляются, девочка становится все более хорошенькой, ее темные глаза и бронзовая кожа как будто светятся изнутри. Странно, но чем дальше мы отдаляется от цивилизации, чем дальше углубляемся в эту странную дикую местность, тем менее дикой начинает казаться la niña bronca – она здесь словно естественная и неотъемлемая часть ландшафта. Мне кажется, что между нею и мной в последние дни установилась особая связь; возможно, это потому, что я провел много времени, фотографируя ее. Общаться нам по-прежнему трудно, но я совершенно уверен, что она помнит, как я приходил к ней в тюрьму, потому что между нами установилась некая безмолвная близость.

Даже Хесус перестал бояться девочки, и они разговаривают по-испански. Она теперь понемногу разговаривает со всеми нами – несколько слов по-испански, потом по-апачски, а в последние дни даже немного по-английски, нашему языку ее учит Браунинг.

– Пусть юная леди лучше овладеет королевским английским, – говорит он, – чем искаженной американской версией.

И действительно, девочка говорит на своем ломаном английском с британским выговором. Без всякого на то принуждения, она то и дело произносит ничего не значащий набор слов: «верно-о, хорошо-о, весело-о». И обезьянничает с Браунинга: «очень хорошо, сэр», «прошу прощения, сэр».

В свою очередь Браунинг зовет девочку «маленькая мисс» и возится с нею, словно с давно потерянной и вновь обретенной дочерью.

– Не угодно ли маленькой мисс съесть приготовленный мной завтрак? – каждый день жизнерадостно провозглашает он.

Несмотря на наши дотошные расспросы во время ежевечерних посиделок у костра мы по-прежнему очень мало знаем о Гарольде Браунинге. Толли считает его первоклассным камердинером, все мы согласны, что он лучший среди нас повар, но это все. И я, и Маргарет умеем брать интервью, но парень так и не раскрылся, он мастерски уворачивается от любых личных вопросов.

– Из вас получился бы отличный апач, Гарольд, – заметил Альберт как-то вечером, когда мы насели на Браунинга особенно беспощадно. – Мы все находим белоглазых ужасно невежливыми; вечно они задают вопросы о нашей религии, нашей культуре, наших обычаях, истории, семейных отношениях. Какое им до всего этого дело? Мы, апачи, научились в ответ молчать.

– Верно, сэр, – Браунинг тонко улыбнулся. – Этим навыком отлично владеют профессиональные дворецкие.

Вот тут-то до меня дошло, что, сколько бы Маргарет ни задавала нашим спутникам, да и мне тоже, вопросов о нашем прошлом, узнала она немного. Я, например, никому не рассказал о гибели моих родителей. Похоже, я не много стыжусь того, как умер мой папа.

И вот я решился сам задать вопросы.

– Ну, а вы сами, Мэг? Вы упоминали о том, что ваш отец был антропологом, а мама умерла. Ваш отец жив? У вас есть другие родственники?

– Нет, я – единственный ребенок, – ответила она. – И, насколько мне известно, отец мой жив.

– Что это значит?

– Это значит, что я не поддерживаю с ним связи, – просто сказала она. – Не так давно до меня дошли слухи, что он все еще жив. – И она поспешно сменила тему разговора.

Теперь Маргарет тоже все подробно записывает.

– Интересно было бы сравнить наши записи, правда, Недди? – сказала она как-то вечером у костра. – В згляд художника и взгляд ученого.

– Какой я художник, Мэг, – возразил я. – Я журналист. Ремесленник, как говорит Большой Уэйд. Мои фотографии и записки просто фиксируют то, что происходит.

Мы нашли ровную площадку на вершине холма и расположились там на ночь; перед нами высились поросшие лесом горы. Острые вершины сьерры были уже совсем близко, вон прямо за ближайшим, покрытым соснами холмом и открывавшимся за ним плато. Они мрачно нависали над нами, и казалось, что в любой момент они могут обрушиться и покончить с нами.

– Просто из любопытства, Мэг, – снова спросил я. – Неужели вы записываете только научные сведения? А ваши личные впечатления?

Она большим пальцем провела по своему блокноту.

– Разве что вы сочтете морфологию глагола личным впечатлением, братец, – ответила она.

– Ну-ка, дайте мне! – в оскликнул Толли и притворился, будто намерен схватить блокнот. – Морфология – это моя страсть.

Маргарет не обратила на него никакого внимания.

– Я всего-навсего стараюсь узнать побольше слов и выражений от девочки и от Джозефа, чтобы понять, как менялся язык за последние пятьдесят лет в резервации по сравнению с изолированным племенем, – с казала она. – Надеюсь сделать из этого тезисы к докторской.

– Ох, Маргарет, прошу вас! – в мешался Толли. – Неужели вы думаете, будто мы поверим, что в этом дневнике нет ни слова о вашем возлюбленном? «Дорогой дневник, – он заговорил нарочитым сюсюкающим голосом, – окончательно решено, что я влюблена в А.Б.» В дневнике всегда используют инициалы, – пояснил он своим нормальным голосом, – на случай, если родители вздумают почитать. – «Он такая душка. Я прямо таю, когда вижу его».

Маргарет терпеливо улыбнулась.

– Это мои рабочие блокноты, – объяснила она. – Я держу их подальше от личной жизни.

– Кого вы обманываете, дорогая? – спросил Толли. – Имелось в виду, что вы будете изучать апачей, а не заниматься собачьей случкой с одним из них.

– А может быть, Альберт – один из объектов моего исследования? – сказала Маргарет. – И я наблюдаю за ним без всяких личных чувств? Такое вам в голову не приходило?

– Ну что же… По-моему, это возможно, – с огласился Толли. – В этом вы с Джайлсом и правда похожи. Оба наблюдаете, а не участвуете. Он наблюдает через линзы камеры, а вы – безучастным взглядом ученого. Но оба вы наблюдаете только снаружи, и ни один не видит, что происходит в реальном мире.

– Правда? А что же в реальном мире происходит, Толли? – спросил я. – С точки зрения того, кто смотрит изнутри, как вы?

– Гораздо больше того, что может вместить ваш видоискатель, амиго, – заявил Толли. – И гораздо больше того, что охватывает морфология глаголов, дорогая. Нечто большое, грязное и сложное.

– А что вы вообще знаете о реальном мире, Толли? – с просил я. – Вы, ребенок из богатой семьи? Слушайте, вы даже не могли отправиться в Сьерра-Мадре без камердинера, который вас защищает от реального мира.

– Вот тут вы неправы, старина, – с казал Толли. – Если вы настолько «не такой», как я, то ничто не защитит вас от реального мира, кроме денег. Даже камердинер. Вам известно, что меня уже трижды арестовывали только за то, что я посещаю клубы, куда ходят такие, как я? Некоторые мои друзья сидят в тюрьме только за то, что осмеливаются быть самими собой. Вот что значит жить на переднем крае, а вовсе не прятаться, как вы, за камеру или, как Маргарет, за наблюдение за культурными привычками других народов. Вы оба – просто перехваленные вуайеристы.

– Но почему же вы не сидите в тюрьме, как ваши друзья, Толли? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Чтобы избежать позора, который пятном ляжет на семейное имя, – объяснил он, – мой отец ежегодно делает щедрые пожертвования филадельфийской Ассоциации содействия полиции.

– Я остаюсь при своем мнении, – сказал я. – Давайте посмотрим правде в глаза: каждый из нас – сторонний наблюдатель и в то же время каждый видит изнутри. Просто мы на разное смотрим.

1 июня 1932 года

Сегодня мы набрели на первые следы присутствия апачей. Мы ехали по расселине на гребне холма и заметили нечто вроде сложенных из необработанных камней колонок, примерно трех футов высотой; они стояли в ряд, тянущийся примерно на двадцать ярдов. Джозеф спешился и, встав перед колонкой на колени, принялся внимательно рассматривать. А потом заговорил с девочкой.

– Что это? – спросил я Альберта.

– Мы в стране апачей, – ответил он.

– Вы хотите сказать, это пограничные знаки?

– Апачи не отмечают границ, – сказал он. – Белоглазые отмечают. Это сделано для других целей.

Мы остановились на ночлег в той же расселине, неподалеку от изгороди. Ночной высокогорный воздух действовал расслабляюще, всех охватили смутные предчувствия, словно таинственные каменные колонны обладали способностью менять и климат, и настроение. А если так, то, верно, предназначение этих знаков – размягчить непрошеных гостей. Мы даже посовещались, надо или нет воздержаться от разведения костра, чтобы не выдать, где мы находимся. Сошлись на том, что мы все-таки хотим войти в контакт с апачами, а не избегаем этого. В конце концов, Джозеф рассказал нам, что уже два дня замечает следы присутствия апачей, что они знают, что мы здесь, точно знают, сколько нас, знают и то, что мы везем с собой девочку.

– Откуда вам все это известно, Джозеф? – с просил я. – И почему вы раньше не сказали?

– Следы есть, и вы их тоже видели, – ответил он.

Эти слова взволновали нас еще пуще, и, сидя вечером вокруг костра, мы решили выставить на ночь стражу.

– А что станете вы, белоглазые, делать, – с просил Альберт, – если во время вашего дежурства в лагерь прокрадется дикий апач?

– Не знаю, Альберт, – признал я. – Наверно, попрошу его позволить сделать несколько фотографий.

– А я расспрошу его для своих тезисов, – подхватила Маргарет.

– Ну а вы, мистер Браунинг? – спросил Альберт.

– Я по натуре не склонен к насилию, сэр, – отозвался Браунинг. – Я попробую действовать дипломатическим путем. Возможно, предложу чашку чая. Когда я путешествовал по Кении с моим прежним хозяином, лордом Кроули, то обнаружил, что чашка чая нередко разбивает лед с местными жителями.

– Ну да, опасная мы компания, – проговорила Маргарет. – Ну а вы, что станете делать, Толли? Попытаетесь заглянуть ему под набедренную повязку?

– Очень смешно, дорогая, – отозвался Толли. – На самом деле я подниму руку в знак того, что мы не желаем им ничего плохого, и скажу… – Толли потянулся вперед: Чу илтс-йе-а.

Маргарет захихикала, и даже Альберт рассмеялся.

– Одно из двух, Толли, – сказал он. – Апач либо убьет вас на месте, либо покатится по земле от смеха.

– Надеюсь на второе, – с казал Толли. – Потому что это единственное, что я знаю по-апачски. Я заставил вашего деда научить меня, чтобы потом смешить друзей апачскими высказываниями.

– Ну ладно, дайте и нам понять соль шутки, – попросил я. – Что это значит?

– В приблизительном переводе, – сказала Маргарет, – «у меня член твердый».

Вот так и в этот раз мы позволили Толли смехом ослабить наше общее напряжение. И все-таки каждый чувствовал себя на грани. За все время разговора Хесус не произнес ни слова, он сидел задумавшись и даже не засмеялся с нами.

– А ты, паренек? – обратился к нему Альберт. – С кажи нам, что ты станешь делать, если ночью в лагерь проникнет апачский воин?

– Я очень, очень сильно испугаюсь, – ответил Хесус тихим и очень серьезным голосом.

Мне выпало дежурить первым, и вот я сижу у костра и делаю эту запись, чтобы не заснуть…

1 июня 1932 года

Девочка убежала. Ушла среди ночи. Мы не знаем, во время чьего дежурства… да и не важно.

– Вы знаете, куда она пошла, Джозеф? – спросил я старого индейца.

– Вернулась к своему народу, – ответил он.

– Вы не слышали, как она уходила?

– А разве вы не видели, что la niña bronca движется, как дух, – осведомился Джозеф, и все мы поняли, что он имел в виду. – Так когда-то умели все Люди, такая сила у них была, но в вашем мире это умение утеряно. И в резервациях его больше нет, разве что среди глубоких стариков. Но здешние Люди все еще обладают силой. Вот увидите. Если они пожелают показаться нам, мы не услышим, как они приближаются, они появятся перед нами, вот и все.

Джозеф перекрестился и прошептал себе под нос что-то вроде молитвы. Наш разговор явно подогревал предрассудки, среди которых он вырос, в частности то, что апачи – монстры, обладающие сверхъестественной силой.

– Почему бы нам не отправиться прямо к ним, вместо того чтобы ожидать их появления? – поинтересовалась Маргарет.

– А с чего бы? – спросил Толли. – Девочки теперь у нас нет, так что менять нам некого. Теперь нам надлежит уведомить Билли Флауэрса о том, что она сбежала. А потом убираться отсюда к чертовой матери. Это место начинает вызывать у меня нервную дрожь.

– Вы в самом деле хотите натравить на нее Билли Флауэрса и его собак, Толли? – осведомилась Маргарет.

Тут обеспокоился даже Браунинг.

– Я бы не советовал вам этого, сэр, – проговорил он. – В самом деле не советовал.

– Джозеф, вы ведь можете выследить девочку, правда? – спросил я.

– Лучше вам сейчас повернуть назад, – с казал Джозеф. – Если девочка нашла своих, они не позволят вам следовать за ними.

– Но откуда вы знаете, что она уже нашла их? – не сдавался я. – Собаки Флауэрса догонят ее за несколько часов. Я бы сказал, нам нужно продолжать путь.

– Вы, Джайлс, кажется, забыли, – вмешался Толли, – что командиром нашего маленького отряда являюсь я. Я отдаю приказы, а не вы.

– Слушайте, Толли, – проговорила Маргарет, – мы не можем позволить, чтобы ее преследовали собаки Флауэрса. Вы знаете, что собаки с ней сделают. Я на стороне Неда.

– Это бунт, – возмутился Толли. – Я предам вас военно-полевому суду.

– Ладно, дорогуша, считайте, что мы под домашним арестом, – проворковала Маргарет. – Мы сдадимся, когда вернемся к экспедиции. А теперь в путь. Мы теряем время.

Далеко мы не ушли. После нескольких часов пути мы остановились перекусить, и в этот момент звяканье цепей возвестило о приближении Билли Флауэрса. Через минуту появился и сам охотник верхом на своем белом муле; позади, звякая цепями, бежали его поджарые мускулистые собаки.

Он не стал спешиваться, так и сидел в седле, оглядывая нас сверху, будто Моисей на горе Синай. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густые кроны, обливали золотом его белые волосы и бороду, глаза ярко горели.

– Вы позволили девчонке-язычнице сбежать, – произнес Билли Флауэрс.

– Она ушла ночью, – сказала Маргарет. – Как вы узнали?

– Когда вы свернули лагерь и двинулись в путь, ее следов не было, – ответил Флауэрс. – Я, к сожалению, не сразу это заметил. Почему вы меня не известили?

– Потому что мы собираемся сами найти ее, – ответил я.

– Я предупреждал вас, что она сбежит. Теперь ее отыщут мои собаки, пока след свежий. – Охотничья кровь явно играла в старике, у всех нас было чувство, словно он только и дожидался возможности вновь пустить собак по следу девочки.

– Вы вернетесь немедленно, чтобы известить экспедицию, – произнес Толли, принимая самую величественную позу. – Вы приведете их сюда, а мы пока пойдем по следу девочки.

Флауэрс посмотрел на Толли сверху вниз с выражением большого удивления:

– Вы что это, приказываете мне, мистер Филлипс? – спросил он.

– Для вас, сэр, – капитан Филлипс, – отрезал Толли, и, несмотря на опасность ситуации и давящее чувство, вызванное присутствием Флауэрса, нам с огромным усилием удалось удержаться от смеха. – Я здесь командир. Разве полковник Каррильо не объяснил это вам?

– У Толли есть полномочия, мистер Флауэрс, – подтвердила Маргарет. – А если вы сейчас начнете охоту за девочкой, как же экспедиция нас отыщет?

– Очень просто: вы сами отправитесь к ним, – заявил Флауэрс. – Индейцы их сюда приведут. Они отстают от нас всего на день пути верхами.

– Нет, – Маргарет покачала головой. – Мы это и пытаемся вам втолковать. Мы уже зашли очень далеко и не собираемся возвращаться.

Билли Флауэрс на минуту задумался над ее словами.

– Вы – глупая молодая женщина, мисс Хокинс, – изрек он. – Вам кажется, что это университетская научная экспедиция, верно? И что благородные дикари введут вас в свой мир, поприветствуют вас и позволят изучать себя, словно музейные экспонаты. – Он повернулся к Джозефу. – Почему ты не рассказал этим ребятам, что собой представляют твои соплеменники на самом деле, старик? Расскажи им, какая тьма царила в твоей собственной душе, пока ты не приобщился к цивилизации, пока не принял крещение во имя Иисуса Христа. Давай, расскажи им, чего им следует ожидать, если они повстречаются с дикими апачами. «…Враги креста Христова. Их конец – погибель, их бог – чрево, и слава их – в сраме, они мыслят о земном» [48].

По сравнению с величественно возвышавшимся на спине мула Флауэрсом сидевший на земле скрестив ноги Джозеф казался маленьким и жалким. Он ничего не ответил, но спокойно выдержал его обжигающий взор.

– А ты-то что знаешь о моем народе, ты, старый психованный ублюдок? – завелся Альберт.

Флауэрс поворотил мула.

– Ладно, – сказал он. – Раз так, я сам поеду к экспедиции. Но вы молитесь, чтобы я с ними оказался здесь раньше, чем вы на собственной шкуре узнаете то, что я знаю о язычниках.

Странное дело, я не знаю, чувствовали ли остальные то же, но меня, когда я увидел, как Флауэрс скачет прочь на своем муле, и услышал печальное звяканье цепей, охватило чувство ужасной незащищенности. Да, он фанатик и полусумасшедший, но в том, что за нами по пятам все время шел этот старик, было что-то успокаивающее, как если бы за нами присматривал, оберегал нас сам Господь Бог. И вот теперь мы остались одни в сердце владений других богов.

La niña bronca

Девочка лежала без сна, свернувшись под одеялом, и слушала, как в лесу кричит сова. Этот крик наводил на нее ужас. Это самый худший знак, она знала: кто-то должен умереть. Она знала, что Индио Хуан уже несколько дней наблюдает за ними, что он проберется этой ночью в лагерь и убьет людей, которые ее спасли. Она хотела поговорить об этом со стариком, но еще до того, как они набрели на каменные колонны, поняла: он тоже знает о том, что Люди уже здесь. Она подумала, что Индио Хуан, наверно, оставит в живых женщину и мальчика, чтобы взять их в плен, но совершенно точно убьет мужчин, включая и старика с внуком. Все они были к ней добры, и она не желала им смерти; не желала она и того, чтобы женщину и мальчика захватили в плен, потому что знала, какие ужасные вещи с ними сотворят.

И вот она лежала без сна, пытаясь обрести смелость, и слушала вопли совы, вестницы смерти. Ей было страшно пуститься в путь ночью, особенно когда там сова, потому что если вдобавок к тому, что она слышит крики, она еще и увидит сову, пусть даже случайно наткнется на нее или перейдет ей дорогу, тогда умереть предстоит ей самой. И в то же время она понимала, что оставаться нельзя, что если она останется, то Индио Хуан придет за ней и перережет горло всем этим добрым людям.

Когда ей показалось, что все спят, она беззвучно соскользнула со своего места и, будто призрак, прошла мимо них. Девочка на минуту остановилась над одним из них, которого звали Толли, он нес дежурство, но уснул, и костер прогорел до угольев. А проходя мимо старика, она заметила, что тот не спит и наблюдает за ней. Глаза их встретились, но они не стали говорить друг с другом; девочка знала, что старик все понимает и не станет отговаривать ее. «Прощай, дедушка», – сказала она ему, используя язык жестов. «Я пойду с тобой, дитя», – так же руками ответил он. «Не надо, тебе нужно возвращаться назад, – возразила она. – Ты должен отвести их всех назад».

Луна, достигшая трех четвертей, вышла из-за тучи, чтобы осветить ей путь. Она выхватила из темноты стволы деревьев, и ветви образовали на лесной земле переплетение теней. Сова все так же ритмично кричала, ее уханье буквально заполонило лес, и девочка попыталась определить, откуда оно доносится, чтобы случайно не подойти близко. Однако уханье, казалось, неслось отовсюду сразу, а не с какого-то определенного места. Девочке стало страшно, и она перешла на легкий бег, ноги ее едва касались земли.

Она отлично знала эту местность, знала ручей, у которого должен был разбить лагерь Индио Хуан. Но прежде чем она достигла этого места, она заметила в лесу силуэты людей, то выступавшие вперед, то вновь прятавшиеся за деревьями. И вдруг один из них очутился прямо перед ней. Горло у нее перехватило, однако она не закричала. Это был Индио Хуан. Он крепко взял ее за руку и склонился прямо к ее лицу.

– Я шел за тобой, – сказал он, криво усмехаясь. В лунном свете неподвижная часть его лица, парализованного с детства после укуса гадюки, казалась восковой. Уголки глаза и рта смотрели вниз.

– Да, я знаю. Поэтому я пришла к тебе.

– Ты теперь ездишь с белоглазыми и мексиканцами, – сказал он.

– И еще с индехами.

– Апачи из резервации не индехи, – отрезал он.

– Старик – ч ук-аенде, – в озразила она. – Он знает местность.

– Он служил разведчиком у белоглазых и мексиканцев.

– Он привез меня домой, – сказала она. – Я попала в плен, потому что ты бросил меня, ты бросил мою мать и сестру, и мексиканцы их убили. Старик забрал меня у них и привез домой.

– У них хорошие лошади, мулы и много провизии, – заметил Индио Хуан.

– Да, это так.

– Сегодня мы нападем на их лагерь.

– Нет, – сказала она. – Утром они уйдут из нашей страны. Я не хочу, чтобы им причинили вред.

Индио Хуан отрывисто засмеялся.

– Не хочешь, чтобы им причинили вред? – издевательски переспросил он.

– Мы пойдем к югу, где живет мой дедушка, – сказала девочка. – Я расскажу ему, что его дочь, моя мама, и его внучка, моя сестра, погибли, потому что ты бросил их мексиканцам. Я расскажу ему, что эти люди спасли меня и привезли домой, и я обещала, что им не причинят вреда. Если ты убьешь их сейчас, мой дедушка сильно рассердится.

– Я твоего деда не боюсь, – хвастливо заявил Индио Хуан.

– Нет, боишься, – сказала девочка.

В это время вокруг них, возникнув из сумрака, собрались остальные, они подошли тихо и теперь слушали – полдюжины молодых мужчин, почти мальчиков, и две женщины. Одна из женщин была мексиканкой по имени Франческа, ее похитили еще маленькой девочкой, и она стала такой же апачской женщиной, как все остальные. Другая лицом напоминала ястреба, ее так и звали – Гент-тууйю, «уродливая». Все они были членами рода Индио Хуана.

– Давайте не будем трогать их этой ночью, – предложила Франческа, которая носила ребенка Индио Хуана. – Если утром они повернут назад, то пусть уходят. Но если они попытаются пойти за нами, то мы заберем их хороших лошадей и мулов, а с теми, кто на них едет, сделаем что нам заблагорассудится.

Такое предложение, похоже, пришлось по душе Индио Хуану. Верно, что им владела змеиная болезнь и временами он вел себя непредсказуемо, но он все-таки побаивался деда девочки.

– Согласна? – спросил он у нее.

Она кивнула.

Она вернулась вместе с ними в их лагерь, пытаясь, как могла, избегать Индио Хуана, даже не смотрела в его сторону. Она думала о том, что теперь, когда она вернулась, он потребует, чтобы она стала его женой. Интересно, как скоро? Она устроилась на ночлег рядом с женщиной, с Гент-тууйю, потому что остальные как будто стеснялись ее, не доверяли ей, как будто опасались, что, побывав среди белоглазых и мексиканцев, она стала нечистой.

Девочка так и лежала без сна, уснуть она не могла. Из леса доносилось глуховатое протяжное уханье совы.

Записки Неда Джайлса, 1932 год

Блокнот V

В плену

(Без даты)

Джозеф был прав: мы их не увидели и не услышали. Они просто оказались тут, нависли над нами, выросли за нашими спинами. Впереди. Наверху. Мы ехали гуськом вдоль ступенчатой стены каньона. С другой стороны была пропасть – в нескольких сотнях футов внизу текла река, так далеко внизу, что мы видели бурную, пенящуюся вокруг валунов воду, но не слышали ее шума. Прямо передо мной ехал Толли, и я вдруг увидел, как над ним нависла выпрыгнувшая из-за камней человеческая фигура. Однако, прежде чем я успел крикнуть, предупредить его, я почувствовал, что кто-то, совсем легкий, прямо как кошка, прыгнул ко мне на спину. А потом почувствовал лезвие ножа у моего горла. Легкое нажатие, и я почуял присущий только ей одной запах, ее дикость и в этот момент понял, что мне предстоит умереть от руки la niña bronca. Толли с коротким удивленным криком свалился с седла, на его спине, будто маленький злобный тролль, сидел апач, они покатились по земле, потом тщедушный тролль оказался сверху и схватил камень, готовясь раскроить Толли череп. Его лошадь, лишившись всадника, запаниковала, попятилась, громко заржала и ударила задним копытом, попав апачу в плечо и сбросив его с Толли. Тот вскочил на ноги и принялся ловить поводья. Но лошадь, дико поводя глазами, снова попятилась, потеряла равновесие, соскользнула с тропы, приземлилась крупом на острые камни и покатилась вниз. Она катилась и катилась вдоль стены каньона, рухнула в пропасть и завертелась в воздухе, громко и жалобно крича. Сможем ли мы когда-нибудь забыть этот крик лошади, падающей на камни?

Затем послышался лязг ружейных затворов, и на тропе перед нами и на скалах выше нас показалось еще несколько индейцев. Толли поднял руки и сдался тому человеку, который столкнул его с лошади… Только теперь я понял, что это была женщина, одетая в короткие штаны и высокие мокасины. Я немного повернул голову и увидел, что на крупе лошади Альберта сидит совсем юный паренек, держа нож у его шеи, точно такой же мальчишка сидел на лошади Джозефа и тоже с ножом у его горла. Маргарет, Браунинга и Хесуса никто не держал, но ни у одного из них не было оружия, видимо, об этом апачи знали заранее. И в любом случае бежать было некуда.

Хесус тихо заплакал; его худший кошмар – оказаться в плену у апачей, обернулся явью. Он заговорил на смеси английского и испанского:

– Salvamos tu vida, – бормотал он, – мы тебе жизнь спасли, мы тебя из тюрьмы увезли, где ты помирала, nosotros te cuidamos bien, мы о тебе заботились. Зачем ты теперь такое делаешь?

Из-за моей спины послышался ответ, и теперь я окончательно удостоверился, что именно наша девочка держала нож у моего горла:

– Si no dejas de llorar, mexicano cobarde, te mataremos, – без тени жалости проговорила она. – Если не перестанешь хныкать, мексиканский трус, мы тебя убьем.

Хесус перестал хныкать.

Теперь все апачи вышли из укрытий, двигаясь бесшумно, словно персонажи сна, они принялись вытаскивать ружья и пистолеты из наших седельных сумок. Девочка отвела нож от моего горла и соскочила с моего мула. То же самое сделали мальчики, захватившие Джозефа и Альберта.

Коренастый, с похожей на бочку грудью мужчина, державший в руках допотопный винчестер, чванливо шагнул вперед. Половина его лица была чудовищно изуродована: щека и подбородок словно изъедены, веко безжизненно опущено.

– Моя – Индио Хуан, – провозгласил мужчина, криво улыбаясь.

При звуках его голоса у Хесуса вырвался короткий вопль. Мужчина засмеялся над страхом мальчика.

Индио Хуан подошел к сидевшей на муле Маргарет, схватил ее за руку и стащил с седла. Затем намотал на кулак ее волосы и подтащил поближе к себе, как бы для того, чтобы получше разглядеть.

– Господи помилуй! – заорал Браунинг, неуклюже спрыгнул с седла и двинулся к Индио Хуану. – Немедленно отпустите молодую леди, сэр!

Но не успел он сделать и трех шагов, как другой апач скользнул ему за спину, схватил его и с силой ударил головой о скалу. Браунинг осел на землю. Маргарет вскрикнула. Девочка опустила нож, я спрыгнул с мула и подбежал к несчастному: он был без сознания, но еще дышал, кровь сочилась из раны на затылке и стекала по волосам. Я показал на него девочке:

– Он тебя кормил. Ходил за тобой, когда ты была больна. Он спас тебе жизнь. И вот как ты ему отплатила. Джозеф, переведите ей. И эта женщина тоже, – продолжил я, указывая на Маргарет. – Все мы – твои друзья. Мы не причинили тебе никакого вреда. Somos sus amigos [49]. Скажи ему ее отпустить.

– Все в порядке, Нед, – проговорила Маргарет и с вызовом посмотрела на Индио Хуана, который так и держал ее за волосы. – Я не боюсь. Тут нет вины девочки. Она ничего не может сделать. Он один во всем виноват.

Тогда заговорил Джозеф, заговорил тихим спокойным голосом, в своей обычной манере, и, пока он говорил, тот, кого звали Индио Хуаном, отпустил волосы Маргарет и начал его слушать. Через несколько минут Альберт стал нам переводить:

– Я чук-аенде, единственный истинный чиуауа. В прошлом я жил в этой стране вместе с Людьми. Мое имя – Гозо, я женился на той, кого звали Сики, и родил с ней в этих горах троих детей. Позже я и старый Нана подчинились нантан-лупану. Ваши старики, конечно же, до сих пор рассказывают легенды про те деньки, про нантан-лупана, про Джеронимо, Мангуса и Нану. Конечно же, среди вас у меня есть родственники, и они помнят воина по имени Гозо. Сейчас я пришел, для того чтобы умереть в тех горах, где родился. Если желаете, можете убить меня прямо сейчас. Я уже стар и уже прожил слишком долго; я пережил четырех жен, большинство своих детей и даже большинство внуков. Я не боюсь умереть. Но к чему убивать этих белоглазых, этого мексиканского мальчика и моего внука, который тоже индех? Они ничего не сделали, просто пришли сюда со мной. Они ничего не сделали, только спасли жизнь этой девочки, которая умирала в мексиканской тюрьме. Они ничего не сделали, только привезли ее домой, к Людям. За все это нужно устроить праздник в их честь, а не разбивать им головы камнями.

На эти слова Индио Хуан издевательски рассмеялся и подошел к старику.

– Праздник, говоришь, старый? В честь белоглазых, мексиканского мальчишки и этого индеха из резервации? Да, хорошая мысль. Если бы ты не прожил так долго среди белоглазых, ты не забыл бы наших обычаев. Ты бы помнил, что наши женщины ночь напролет танцуют с мужчинами, которых мы берем в плен. А поутру, когда все без сил от танцев, они их убивают. Мальчишку мы оставим. Если он перестанет хныкать и докажет, что может быть полезным, мы позволим ему жить среди нас. Как живет с нами мальчишка Хуэрты. Белоглазую бабу я возьму себе в рабыни, она будет рожать мне детей-апачей, точно так же, как мексиканские рабыни рожают нам детей. Потому что обычаи Людей не изменились. Нас теперь мало, и становится все меньше и меньше. Нам всегда нужны женщины и дети. А что до тебя, старик, то посмотрим, вспомнит ли тебя кто-нибудь из наших стариков. И что они о тебе расскажут, если вспомнят.

Для начала они угостились кое-чем из нашей провизии, потом сели на наших мулов и ослов, а нас погнали пешком, будто скотину. Браунинга нам удалось привести в чувство, однако он был очень слаб, сознание путалось, и бедняга едва поспевал за нами. Джозеф сказал, что, если он отстанет, апачи сразу же убьют его, поэтому я, Альберт и Толли, как могли, поддерживали несчастного.

– Со мной все будет в порядке, сэры, – приговаривал Браунинг, пытаясь шутить. – Мне бы только на ногах удержаться. Ох, дорогие, боюсь, у меня на затылке шишка вскочит.

– Вы настоящий рыцарь, мистер Браунинг, бросились на мою защиту, – сказала Маргарет. – Я не заметила, чтобы кто-то из мужчин сделал то же. Спасибо вам.

– Вы, дорогая, вероятно, не заметили и ножей, которые они держали у наших глоток, – проговорил Толли.

– Это меньшее, что я мог сделать, – сказал Браунинг. – Никогда не мог терпеть, когда при мне обижают женщин, детей или животных. Кстати, сэр, мне ужасно жалко вашу лошадь.

– Спасибо, Браунинг, – ответил Толли, – это был лучший охотничий жеребец в конюшне отца. Мне за него страшно попадет… Как громко он кричал, летя навстречу смерти, правда?

– Вряд ли стоит сейчас беспокоиться о том, что вам от отца попадет, Толли, – заметил я.

– Что верно, то верно, – согласился Толли. – Альберт, если я правильно понял то, как вы переводили слова этой чванливой жабы, то сегодня вечером нам предстоит стать почетными гостями на празднике и мы, джентльмены, будем ночь напролет танцевать с очаровательными хостессами…

– Это старая апачская традиция, – объяснил Альберт. – Пленников-мужчин заставляют танцевать всю ночь. А утром женщины их убивают. Таким манером они отомстят за нападение на их лагерь, при котором погибли мать и сестра девочки.

– Откуда вы знаете, что ее мать и сестру убили? – спросила Маргарет. – Почему вы нам об этом не сказали?

– Мы слышали, как девочка разговаривала во сне, – ответил Альберт. – А вам не сказали, потому что это вас не касается.

– Возможно, когда они поймут, какой я веселый собеседник за столом, – размечтался Толли, – они пересмотрят ту часть своих представлений, по которой меня утром следует убить.

– Толли, не могли бы вы просто помолчать? Ну хоть разочек, – попросила Маргарет.

– Но вам-то, дорогая, вам-то, конечно, оставят жизнь, – не унимался Толли. – Вы станете наложницей нашего славного победителя, Индио Хуана. Матерью его детей… Целый выводок мелких коричневых сопляков…

– Знаете, Толли, если они по каким-то причинам вас не убьют, – произнесла Маргарет, – клянусь, я сама это сделаю.

– Мне страшно не хочется говорить вам это, ребята, – сказал Толли, – но, если бы вы только послушались своего капитана, мы бы в эту переделку не попали. Сейчас мы бы уже благополучно вернулись к экспедиции.

– Толли, заткнитесь, – взмолился теперь уже я.

Целый длинный день изнурительного пути вверх по каменистым горам. Остановились мы только раз, и тогда каждому дали буквально по глотку воды. Состояние Браунинга ухудшилось, и теперь его приходилось поддерживать сразу двоим, иначе он идти не мог. Мы кое-как перевязали ему голову, порвав на бинты рубаху, но кровь быстро просочилась сквозь эту повязку. Несколько раз он просил нас бросить его на тропе.

– Чепуха, мистер Браунинг, – с казал Толли. – Если вы полагаете, что я отправлюсь на последний, вероятно, в моей жизни ужин с танцами без камердинера, который поможет мне одеться, вы глубоко ошибаетесь, мой милый.

– А, хорошо, сэр, – пробормотал Браунинг, – к вашим услугам, сэр.

Миновав несколько кордонов, мы оказались в следующем каньоне, с еще более отвесными стенами. Попали мы туда по узкому проходу, противоположный конец которого упирался в плодородную долину небольшой речки, которую обступали сосны, дубы и кедры. О нашем приближении явно подавали какой-то сигнал, потому что на полпути нас встретили дети, полдюжины маленьких темнокожих созданий, которые словно посыпались на нас с деревьев, так как минуту назад мы никого не видели, а в следующее мгновение они оказались перед нами. Они в полном молчании угрюмо сопровождали нас, и только когда мы вступили на окраину поселения, повеселели и принялись подбегать к нам поближе, разглядывать и взволнованно обсуждать что-то между собой. Некоторые из ребятишек вскочили на мулов и лошадей и уселись позади всадников. Все движения их были совершенно бесшумны, как в потустороннем мире.

В поселении, расположенном на северном берегу крошечного ручейка, впадавшего в реку, проживало менее трех дюжин человек. Сразу за поселком долина сужалась в каньон; на его стенах с многочисленными выступами виднелись входы в пещерные жилища «первых людей». Жилища представляли собой сущую мешанину – были и такие, что больше всего напоминали старые заплатанные какой придется тканью армейские палатки, и вигвамы, и грубые глинобитные домишки под соломенными крышами. И изо всех этих причудливых сооружений навстречу прибывшему отряду появлялись люди. Их одежда тоже отличалась разнообразием – рубахи и платья из ситца или из каких-то иных очень пестрых, как любят индейцы, тканей; кое-кто из стариков и мальчишек нарядился в американские военные куртки; одни носили брюки, другие – короткие бриджи, одни щеголяли в мексиканских сапогах для верховой езды, другие – в высоких мокасинах. На головах красовались и шляпы, и банданы, а женщины были увешаны побрякушками – серебряные медальоны или бусы на шеях, масса браслетов на запястьях и колец на пальцах. Однако во всем этом буйстве ярких красок я не мог не обратить внимания, как мало среди них было молодых мужчин. Нас встречали в основном женщины, несколько стриков и дети разного возраста. Казалось, большинство воинов и юношей постарше сосредоточилось в отряде, который нас захватил, и именно они сейчас с триумфом вели нас в поселок.

Среди толпы, высыпавшей из жилищ, послышался странный вой, которым люди явно приветствовали победоносный отряд, – вой этот, как мне показалось, шел откуда-то из животов, поднимался вверх по глоткам и вырывался изо ртов птичьими трелями, эхом отдаваясь от стен каньона. Вой настолько первобытный, что по спинам нашим пробежал холодок.

– Бой мой, да это невероятно! – восхитилась Маргарет. – Похоже на цыганский табор, не правда ли?

– А по мне, так больше на босховский «Ад», – проговорил Толли.

Хесус, окончательно подавленный страхом, усталостью и нереальностью этого места и этих людей, подобных которым никто из нас никогда не видел, принялся тихо плакать. Альберт подошел к нему и присел на корточки.

– Послушай меня, паренек, – заговорил он и бережно взял мальчика за плечи, – ничто на свете так не злит апачей, как плачущие дети. Если ты немедленно не прекратишь, они тебя убьют. Но сначала будут мучить. Ты меня слышишь?

Хесус кивнул, пытаясь подавить рыдания.

Тем временем все больше апачей подходили ближе и с любопытством разглядывали нас. Их явно привели в восторг светлые волосы Маргарет, и, похоже, они спорили между собой о том, кто станет хозяином Хесуса. Две старухи обменялись весьма энергичными репликами, а потом одна из них обратилась к нему по-испански:

– Usted vended a vivir en mi choza, chico, – заявила она. – Будешь жить в моей хижине, мальчик.

– Si, señora, – в ежливо, чуть ли не с благодарностью ответил Хесус. А когда старуха уводила его, он оглянулся через плечо: – Сеньор Нед… – сказал он и слабо, как будто неуверенно махнул рукой.

– Все будет хорошо, малыш! – крикнул я ему вслед. – Не бойся! Я отыщу тебя.

Теперь явился Индио Хуан, чтобы забрать Маргарет, но, прежде чем он успел это сделать, к нам сквозь толпу протолкалась la niña bronca. А за ней по пятам шел такой несусветный апач, какого мы еще не видели.

– Господи Боже! – шепнул Толли. – А это что еще за чучело?

Одет он был, как все остальные, – в мокасинах, обтягивающих штанах и свободной клетчатой рубахе, голова повязана выцветшей синей банданой. Однако по сравнению с другими он казался великаном, потому что был более шести футов ростом. Но не это было в нем самым невероятным. Самым невероятным была его белая кожа. Да, это оказался самый настоящий белый человек. Его длинные светлые, немного рыжеватые волосы болтались по плечам, а ярко-рыжая борода свисала чуть ли не до пояса, седина лишь самую малость тронула ее. Он определенно не был молод, лет, наверное, за сорок, его светлая кожа покраснела и обветрилась от долгой жизни под открытым небом.

Рыжеволосый верзила подошел к Индио Хуану, навис над ним и заговорил глубоким басом. Индио Хуан что-то сердито отвечал.

– Белый апач говорит, что заберет Маргарет себе, – перевел Альберт. – Индио Хуан отвечает, что это был его набег и пленница по праву принадлежит ему.

– Вы, конечно, счастливы, дорогая? – ехидно поинтересовался Толли. – За вас ссорятся все мужчины. Впрочем, интереснее всего, что этот белый тут делает.

– Это не белый, Толли, – сказал Альберт. – Это белый апач. Вероятно, его захватили в детстве. Посмотрите на остальных. Разве вы не видите, что во многих есть примесь мексиканской крови?

Тут заговорил Джозеф:

– Его зовут Чарли.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

– Я сам его похитил, когда он был ребенком, – признался старик.

Альберт снова стал переводить:

– Моя внучка хочет, чтобы белоглазая женщина жила с нами как наша рабыня, – заявил белый апач Индио Хуану. – Набег был такой же ее, как и твой. Это она привела вас к ним. И поэтому она заявляет права на пленницу.

Индио Хуан смерил белого апача убийственным взглядом. Верзила продолжал нависать над ним. Эти двое явно ненавидели друг друга.

– Я свое слово сказал, – произнес белый апач.

Тут Толли прочистил горло.

– Простите меня, друзья, – заговорил он, подходя к белому. – Позвольте представиться, – он протянул руку для пожатия. – Я – Толберт Филлипс-младший. Из железнодорожных Филлипсов, Филадельфия.

– Черт побери, что вы затеяли, Толли? – спросил я.

Белый апач с одобрением посмотрел на Толли и что-то проговорил по-апачски.

Толли засмеялся своим пронзительным ржущим смехом. Он явно сильно нервничал и поэтому болтал что бог на душу положит:

– Ох, я… что называется, «с корабля»… Боюсь, я ни слова не понимаю на вашем языке. Впрочем, это не совсем правда, одну фразу я знаю…

– Даже не вздумайте, Толли, – пытался предупредить его я.

– Толли, вы дурак! – крикнула Маргарет. – Вы что, не видите, что он не понимает по-английски?

– Но он ведь такой же белый, как мы, – в озразил Толли. – По-моему, он похож на ирландца. – Он с надеждой посмотрел на верзилу и сказал: – Держу пари, в вас течет ирландская кровь, сэр.

– Где мы, по-вашему, Толли? В кампусе Принстона? – с просил я.

– Я всего-навсего пытаюсь завязать с этим джентльменом, который, как видно, пользуется здесь влиянием, цивилизованный разговор.

Белый апач снова что-то сказал. На этот раз ему ответила девочка.

– Он хочет знать, – принялся переводить Альберт, – зачем они привели белоглазых в поселок, вместо того чтобы убить их.

Тут выступил вперед Джозеф. Низенький, рядом с гигантом он казался ребенком.

– Я – в оин, некогда известный как Гозо. Много лет назад я захватил мальчика по имени Чарли, который вместе со своими родителями двигался по дороге из Силвер-сити, шахтерского городка белоглазых. Мальчик спал в люльке за спиной матери. Мальчик жил со мной, моей женой Сики и нашими детьми и стал мне как сын. Когда американские солдаты пришли в Мексику и напали на наш поселок, меня не было дома, я тогда вместе с Манусом и Джеронимо отправился в набег на мексиканцев. Когда мы вернулись, многие из наших умерли, а еще больше покорились. Мы держали совет и тоже решили покориться и, когда мы с белым флагом в руках пришли в лагерь натан-лупана, я надеялся найти там свою жену и своих детей, и мальчика Чарли в том числе. Но я их не нашел. Я никогда больше их не видел. Даалкида агуудзаа. Это было много лет назад.

Белый апач долго смотрел на Джозефа.

– Я помню воина Гозо. Но в моей памяти он остался как крупный мужчина, мужчина большой Силы, я боялся его.

– Это потому, что тогда ты был маленьким мальчиком. И потому, что теперь я – старик. Старея, мы становимся все меньше и меньше, а наша сила уходит в землю, откуда возникла, пока совсем не уйдет, и тогда нас уносит ветер.

– А теперь, наверно, воин боится мальчика, – проговорил Чарли, нависая над стариком.

Джозеф улыбнулся.

– Нет. Боится не больше, чем ветра. А вот мальчик, возможно, все еще боится воина.

Белый апач презрительно рассмеялся:

– Никакого воина я перед собой не вижу. Я вижу только старика, который так долго прожил с белоглазыми, что сам стал почти белоглазым.

Старик кивнул.

– Да, это так. А я вижу белоглазого, который так долго прожил с апачами, что сам стал почти апачем.

– Он больше апач, чем старик. Зачем ты вернулся? Ты шел с белоглазыми?

– Я привез вам девочку. Разве она не рассказала тебе, что мы спасли ее из мексиканской тюрьмы?

– Да. И именно поэтому вы еще живы.

– Мы вернули тебе внучку и просим взамен вернуть нам мексиканского мальчика.

– Разве ты еще недостаточно предавал Людей? Теперь ты снова навел на нас белоглазых и мексиканцев?

– Они хотят только вернуть мальчика.

– Не понимаешь, что ли? Тому, кто попал сюда, никогда не разрешат уйти. С чего бы нам возвращать мальчишку Хуэрты? Он теперь наш. Мексиканские ранчеро – наши враги. Они убивают каждого, лишь только увидят. И кроме этой женщины и мексиканского мальчишки, все белоглазые, которых ты к нам притащил, утром умрут. – Сейчас Чарли смотрел на Альберта, который по-прежнему переводил для нас этот разговор. – В том числе и вон тот, который говорит на нашем языке, но одет как белоглазый и сам на них похож. А что до тебя, старик, да, я помню воина Гозо. Я помню его как большого, сильного и храброго мужчину. А потом мы прослышали, что он подчинился нантан-лупану и стал разведчиком у белоглазых. Я позволю старухе Сики решать, на самом ли деле ты воин Гозо и что с тобой делать.

– Она еще жива?

– Ты пойдешь со мной, старик.

Чарли отдал приказ, резко схватил Маргарет за руку и потащил прочь. Она попыталась вырваться:

– Эй, необязательно быть грубым с девушками, чтобы доказать, какой ты сильный мужчина, – бросила она. Затем обернулась и послала нам храбрую улыбку: – Все будет хорошо. Позаботьтесь о мистере Браунинге.

Толли махнул рукой.

– Встретимся на танцах после ужина, дорогая, – явно бравируя, бросил он.

Джозеф и девочка двинулись следом за Чарли и Маргарет. Индио Хуан смотрел им вслед с выражением бешенства на лице.

Альберта, Толли, Браунинга и меня затолкали в одну из пещер внизу каньона. Снаружи караулить нас поставили мальчишку с ружьем. Все вещи у нас забрали вместе с лошадьми, мулами и ослами. У меня остался только блокнот да карандаш, которые я носил в кармане куртки. Браунинг спал.

– Должен сказать, большой белый мужчина страшно меня разочаровал, – проговорил Толли. – Я был уверен, что он как представитель нашей расы посочувствует нам.

– Все это больше не работает, Толли, – сказал Альберт. – Он сейчас апач, как если бы среди нас родился. Остальные тоже не воспринимают его как белоглазого.

– Что же, они не замечают светлых волос и бороды, бледной кожи и того, что он на добрый фут выше любого из апачей? – удивился Толли.

– Он теперь даже по-английски не говорит, – вставил я. – Но не думаете ли вы, что где-то в глубине души в нем живет память о прежней жизни, белых родителях, родном языке?

– Вот этого я и хотел коснуться, – подхватил Толли. – Часть души, которая не верит, что всех белых мужчин надо убивать. – Добро пожаловать! – Толли скорчил гримасу и приставил руку рупором ко рту: – В ыйди к нам, маленький Чарли, где бы ты ни был!

Измученные дневным переходом, мы задремали. Чуть стемнело, когда нас разбудила монотонная дробь сигнального барабана, за ней вторая, а потом и третья. Мы выглянули из пещеры и увидели в центре поселка пламя нескольких костров. Словно бы зажженная тем же пламенем над дикими высоченными пиками, висела огромная оранжевая луна. До нас донесся приятный запах жарящегося мяса, и он напомнил, что с самого утра у нас крошки во рту не было. Браунинг до сих пор крепко спал. Мы постарались устроить его поудобнее.

Потом пришли еще двое апачей на подмогу нашему стражу. Они вывели Альберта, Толли и меня из пещеры и погнали вперед, подгоняя прикладами ружей, смеясь и издеваясь.

Теперь к барабанной дроби прибавились плаксивые звуки какого-то струнного инструмента, чего-то среднего между банджо и гитарой, за ним последовало шуршание семян внутри сушеной тыквы, тонкое пение флейты, бренчание колокольчиков и гармоника. Все это сплеталось в диссонирующую, но отчего-то гипнотическую мелодию.

Несколько женщин толпились у костров, помешивая какое-то варево в горшках, переворачивая укрепленные над огнем на камнях тонкие палочки с насаженными на них кусками мяса. На отдельном костре на огромной перекладине жарились две целые оленьи туши. Народ понемногу собирался на праздник, а несколько ребятишек уже танцевали.

Перед центральным костром стояли Маргарет с девочкой. Маргарет нарядилась в развевающуюся яркую юбку и свободную блузу, на шее у нее болтались несколько ниток бус и большой серебряный медальон на цепочке. Она раскраснелась, было видно, что вся эта суматоха очень увлекает ее.

– Ну, дорогая, вам не много времени понадобилось, чтобы стать местной, – заметил Толли.

– Они дали мне эти вещи надеть на танцы, – сказала Маргарет. – Я еще на Амазонке узнала, что чем быстрее ты начнешь следовать местным обычаям и носить местную одежду, тем быстрее туземцы примут тебя.

– С вами все хорошо, Маргарет? – спросил Альберт. – Они вас не били?

– Все в порядке, Альберт, – ответила она. – Никто меня не тронул. Как там мистер Браунинг?

– Он спит, Мэг, – с казал я. – Но выглядит не слишком хорошо.

– Как это захватывающе, правда? – с нова заговорила Маргарет, оглядывая собравшихся; пламя костра оставило отблеск на ее щеке. – Этот уединенный поселок стал своего рода островком, на нем образовалась неповторимая смесь культур. Слышите мексиканские нотки в музыке? Посмотрите на одежду, и особенно на ткани. Почти все, что у них есть, было украдено за годы и годы набегов. По меньшей мере три, а то и четыре женщины – очевидно, мексиканки, еще несколько женщин из племени тараумура, племя это живет далеко на юге, апачи с ним торгуют. Но знаете, что мне интереснее всего как антропологу? Как одинаково выглядят все апачские дети. Похоже, их генетическая структура так сильна, что берет верх над генами любой расы. Посмотрите на эту девочку, например, – с казала она, нежно прикоснувшись рукой к щеке la niña bronca. – О на немного выше, чем другие дети, но, если не считать этого, разве можно догадаться, что ее дед – рыжеволосый белый мужчина?

– Дорогая, а вы не слишком развеселились? – спросил Толли. – Вы не забыли, что по расписанию утром ваших друзей должны убить?

– Простите, – сказала Маргарет. – Но отец учил меня поведению и в таких случаях. Если ты чувствуешь опасность или боишься, ищи спасения в работе. Будь профессионалом, ведь это все, что у тебя есть, это последняя иллюзия контроля над ситуацией. Видимо, я перед самой собой делаю вид, что все это – антропологические штудии.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, Маргарет, – подхватил я. – Если бы мне удалось добраться до сумки с камерой, я делал бы ровно то же самое. Господи, надеюсь, они ее не сломали. Все мои пленки… блокноты…

– Господи Боже мой! – в оскликнул Толли. – Да что это с вами обоими? Наши жизни висят на волоске, а они все о работе да о работе. Как будто она сейчас хоть что-то значит.

Как раз в эту минуту мимо нас, явно гордясь собой, прошел один из апачей. Он был одет в белые кожаные брюки Толли для верховой езды и его же шелковый смокинг.

– Негодяй! – к рикнул Толли ему вслед. – В ор! Это мои вещи!

– Ваш кофр с камерой у меня, Недди, – сказала Маргарет, – и с вашими блокнотами. Они все еще копаются в наших пожитках, выбрасывая то, что им не пригодится. А наши вещи, еду, инструменты и прочее делят между собой. За одежки Толли они передрались, будто собаки, но ни один даже не посмотрел на вашу камеру. Эта культура точно не ориентирована на механизмы.

– Вы сохраните их для меня, Мэг?

– Кого волнует ваша гребаная камера! – бушевал Толли. Казалось, из его глаз вот-вот брызнут слезы. – Вы все с ума посходили? Они же собираются убить нас утром!

– Успокойтесь, Толли, – с тревогой сказал Альберт. – Если будете бушевать, они убью вас, не дожидаясь утра.

– А может, нам попытаться бежать? – с явной паникой в голосе предложит Толли. – Смотрите, на нас никто не обращает внимания. Можно просто ускользнуть, и все.

– Мы не пройдем и ста ярдов, – сказал Альберт. – Они пошлют за нами мальчишек с палками и камнями, и те перебьют нас как кроликов.

– О Господи! – всхлипнул Толли. – И почему вдруг все хотят убить нас? Что мы им сделали?

– Послушайте, Толли, – заговорил я. – Мои мысли занимает сохранность моей камеры, мысли Маргарет – культурная антропология. Вы можете поразмышлять о том, как вернуть назад вашу одежду. Таким образом всем нам есть ради чего жить.

– Да, да! Вы совершенно правы, старина! – с казал Толли, пытаясь взять себя в руки. – Простите меня. Это была краткая минута слабости. Я просто на пределе.

– А кто не на пределе, дорогуша? – осведомилась Маргарет.

– Вам-то о чем беспокоиться? – вскинулся Толли. – Вы станете невестой большого белого вождя. Я бы поменялся с вами участью. Ну, разумеется, он для меня староват, но я нахожу его весьма привлекательным, в этаком брутальном жанре.

– Я не собираюсь становиться ничьей невестой, – возразила Маргарет.

– Вы ведь не можете не понимать, Маргарет, – проговорил Альберт, – почему апачи всегда убивают захваченных в плен мужчин, но оставляют в живых женщин и детей.

– Конечно, – ответила она. – Как у большинства полукочевых коренных народов, у апачей нет развитой пеницетарной системы. Нет никакой реальной возможности содержать мужчин в плену долгое время. Значит, иноплеменные мужчины, пока они живы, представляют собой угрозу. Значит, практичнее всего убивать их. А женщины и дети более покладисты, их можно ассимилировать.

– И к тому же полезны для размножения, – добавил Альберт. – Для расширения генетического горизонта.

– Бог ты мой! Кажется, он ревнует, – заметил Толли. Он помахал рукой у нас перед глазами, как будто пытаясь привлечь наш внимание: – Не могли бы мы сосредоточиться на более насущных проблемах? Например, на том, что, как верно заметил Джайлс, мой гардероб разграблен?

Мы не могли не рассмеяться. Каким бы отчаянным ни было наше положение, отрадно видеть, что Толли, наконец, обрел чувство юмора.

– Глядите-ка, вон один идет как раз в моей куртке для сафари от «Аберкромба и Фитча», – продолжал он, показывая пальцем. – А вон другой в моем пробковом шлеме. Скоты! Они даже не соображают, что нельзя разбивать комплект!

Что верно, то верно, вещи апачи носили в самом диком сочетании. На головах мужчин что только не красовалось – от изящных соломенных шляп до мексиканских сомбреро, а последние добавления составили пробковый шлем Толли и котелок Браунинга. А некоторые наматывали на головы куски ярких тканей на манер индийских тюрбанов. Столь же причудливо выглядела и одежда. Одни вырядились в непарные пиджаки и брюки, другие намотали вокруг бедер одеяла на манер шотландских килтов. Но еще более живописно выглядели женщины в своих ярких ситцевых юбках и блузках и с таким количеством украшений, какое только на них поместилось.

Большинство апачей уже начали танцевать. Такого никто из нас еще не видывал. Их дерганые, несинхронные движения чем-то напоминали гарцевание лошади, и в то же время они почему-то прекрасно гармонировали со странной дисгармоничной музыкой, мерцанием костров, гигантской оранжевой Луной… Только время спустя я понял, что, когда мы прошли той извилистой тропой и попали в эту долину, мы перешли границу иного мира. Мира с другими, не нашими Солнцем и Луной, населенного другими, не похожими на нас людьми.

Нас усадили на одеяла и шкуры на почетном месте – у центрального костра. Пришел белый апач Чарли в компании Джозефа, и они уселись рядом с нами. С ними была женщина, которую мы посчитали женой Чарли, и еще одна, очень старая и совсем слепая на вид. Нас накормили двумя видами жареного мяса, по всей вероятности, уворованного с мексиканских ранчо, или, может быть, то была конина. Затем подали сладкий мескаль – сочный венчик агавы, который перед этим целый день вялили над углями – по словам Альберта, это изобретение апачей и есть главный их деликатес. К празднику женщины испекли плоский пресный хлеб, вероятно, восходящий корнями к мексиканской тортилье. Все было очень вкусно, и ели мы с большим аппетитом, с каким-то даже самозабвением, потому что, хотя никто ничего не произнес вслух, это вполне могла оказаться наша последняя трапеза, и глупо было бы не насладиться ею сполна. Возможно, ничего вкуснее нам уже не доведется попробовать. Маргарет, прежде чем начала есть сама, завернула немного еды в тряпочку и отослала с девочкой Браунингу. Но та, вернувшись, сказала, что он все еще спит и она положила еду рядом с ним в пещере.

Теперь танцоры танцевали по очереди и при этом пели – нечто вроде речитатива. Вдруг один из них издал резкий визг, и тот эхом разнесся по округе. От этого визга мы разом покрылись гусиной кожей – это был один в один крик лошади Толли, когда она падала на камни.

– О, Господи! – шепнула Маргарет.

– Они рассказывают, как они нас захватили, – объяснил Альберт, – с некоторыми… прикрасами…

Каждый из апачей, кто участвовал в памятном событии, песней и танцем изобразил свою роль в нем. Наконец, настала очередь Индио Хуана, и мы увидели танец еще более дикий и услышали песню, граничащую с безумием.

– У него с головой непорядок, – заметил Альберт. – Взгляните на остальных. Видно, что они его боятся… А вот сейчас он поет о том, что Маргарет должна стать его рабыней, что она по праву принадлежит ему, а вовсе не Чарли. Заявлять такие требования в танце, при всем племени – это серьезное нарушение этикета.

Я бросил косой взгляд на Чарли. Его лицо словно окаменело и не выражало решительно никаких эмоций.

Индио Хуан закончил, теперь настала очередь la niña bronca, она грациозно встала, вышла в центр круга и начала свой танец. В ее условных движениях я разглядел момент, когда она хищной птицей упала мне на спину и приставила нож к моему горлу. Все это было исполнено с неподражаемой, незабываемой грацией. Так же, как она казалась прекрасным бутоном, когда немного ожила среди нас, теперь, когда она вернулась к своему народу, она раскрылась во всей своей юной женственности, уверенной в себе и радостной. Куда подевалось жалкое запуганное существо, скорчившееся на каменном полу, какой я впервые увидел ее несколько недель назад! Перед нами танцевала темнокожая, налитая, очаровательная молодая женщина, она танцевала при свете пламени, под полной Луной, и я не мог оторвать от нее глаз.

У костров расположилось несколько небольших группок женщин, они болтали, наблюдая за танцующими, то и дело поглядывали на нас и хихикали.

– Ну вот, они приближаются, – проговорил Толли, увидев, как несколько женщин встали и направляются к нам. – Наши палачки. Никогда я не хотел слиться с природой до такой степени, как сейчас.

– Церемониальные танцы закончились, – объявил Альберт. – Сейчас начинаются общие танцы.

– Не говорите никому, что вы гомик, Толли, – сказал я. – Как бы вам не было еще хуже. Помните, что говорил Альберт?

– Премного благодарен, Джайлс, – с сарказмом в голосе отозвался он. – Я, пожалуй, не стану приглашать на танец мальчиков.

Женщины заставили нас встать и повели к танцующим. Мы чувствовали себя несуразно огромными и неуклюжими рядом с ними. Апачи – народ невысокий, компактный, мужчины, как на подбор, широкоплечие с выпуклой грудью и налитыми мускулами; женщины также хорошо сложены, крепкие, сильные, с красивыми чертами лиц, смуглой кожей и темными глазами, маленькими руками и ногами. Рядом с ними мы сами себе казались неловкими гигантами.

Всех немало позабавили наши с Толли первые робкие па, кое-кто из зрителей так развеселился, что от хохота в буквальном смысле слова катался по земле. А вот умение танцевать Альберта произвело на них впечатление. Несмотря на то, что церемониальные танцы в резервациях и управляемых белыми школах были строго запрещены, Альберт, как и многие другие апачи, втайне выучил запретные движения.

Маргарет тоже привели в круг танцующих. Высокая и стройная, она двигалась более изящно, чем мы, не так рабски подражала движениям наших хозяев. Возможно, живя ребенком среди южноамериканских племен, она немного научилась их танцам, потому что сейчас ее движения отличались точностью, соответствием какому-то внутреннему ритму, плавностью и порывистостью, и мало кто не смотрел на нее и не восхищался ею.

И вот тут начало происходить нечто странное. Как бы ни были мы измучены приключениями этого дня, необычностью этого нового края, пугающей неопределенностью нашей судьбы, нас понемногу начала захватывать эта гипнотическая музыка, своеобразный аритмичный танец, сверхъестественная атмосфера самого места. Мы предались всему этому, позволяя барабанному рокоту затронуть самые глубинные, первобытные струны души, мы инстинктивно поняли, как надо танцевать, начали делать правильные движения. Маргарет рассказывала, что танец был первым способом общения между людьми, первой формой искусства, первым развлечением, и с начала времен хомо сапиенс танцевал, празднуя любовь и войну, и все, что находится между ними; танец – единственное действие, общее для всех культур на земле. И вот, захваченные музыкой, мы позабыли обо всем остальном, в неизвестно откуда взявшемся радостном угаре позабыли даже о том, что жизни наши висят на волоске. Немыслимо было поверить, что эти улыбающиеся, смеющиеся люди, среди которых мы кружились и скакали в мерцающем свете костров, намерены с наступлением утра убить нас, прогнать через поселок и забить насмерть камнями и палками, проткнуть копьями и ножами. Джозеф рассказывал, что именно таким образом апачи обыкновенно расправляются с пленниками, предоставляя делать это женщинам и детям, ибо воину такое занятие не подобает.

Вот так мы и танцевали при полной Луне, любуясь всполохами костров. И теперь мы безошибочно понимали каждое движение самых разных танцев – то в линию, то в кружок, то попарно назад и вперед, а то меняясь партнерами… В этом состоянии транса мы потеряли представление о времени, вся жизнь в этот момент сосредоточилась в танце, все остальное было забыто, и в сущности танца будущее казалось ничего не значащим, танец поглотил нас – слившись со священнодействием танца, мы перестали бояться.

Шли часы, Луна поднялась выше и стала белой, великолепным полукружием прошла по небу. Джозеф говорил нам, что порой такие танцы продолжаются три, а то и четыре дня, при этом некоторые танцуют без передышки. Принесли еще еды, сластей, все угощались мягким домашним, похожим на пиво напитком под названием тисвин, который делали из ферментированной кукурузы.

Когда вечер еще не перешел в ночь, я мимолетом заметил Хесуса в обществе его новой «семьи». Он едва заметно помахал мне рукой и выглядел очень печальным, но, по виду, смирился со своей участью. Я понял, что его специально не подпускают к нам, чтобы он быстрее ассимилировался. Мне тоже не позволили подойти к нему. Чуть позже я заметил еще одного мексиканского мальчика, изящного и светлокожего, и понял, что это, должно быть, маленький Джералдо Хуэрта. Он играл с другими мальчишками и чувствовал себя среди них совершенно свободно. Было понятно, что за три года своего плена он полностью прижился в племени.

Джозеф по-прежнему сидел перед костром с Чарли, его женой и слепой старухой Сики. Нам так и не удалось перекинуться с ним словом, и мы не знали даже, какая участь ему уготована. Мне было очень интересно, каково ему вернуться в этот мир спустя столько лет, находит ли он, что за эти годы тут все изменилось, или, наоборот, что сам он неузнаваемо изменился за столько лет жизни в резервации среди белоглазых. С виду он, как и всегда, казался непроницаемым, непостижимым, бесстрашным; он наблюдал за танцующими и время от времени что-то говорил слепой старухе.

В какой-то момент девочка выбрала меня своим партнером в танце. Она была выше других женщин и танцевала так легко, что, казалось, ее ноги не касаются земли. Но со мной она начала совсем другой танец, с какими-то гораздо более интимными движениями, танец, который принадлежал только нам, но заинтересовал многих, потому что все вдруг начали обращать на нас внимание. Мы танцевали, и тут ко мне сзади подошел Альберт и сказал:

– Поздравляю, белоглазый. Ты спасен.

– Что это значит? – не понял я.

– Девочка исполняет свадебный танец, – объяснил он. – О ни не могут убить тебя, раз она избрала тебя своим мужем.

Один за другим смолкли барабаны и иные инструменты, и только флейта по-прежнему пела тонким чистым голосом, ее богатые, полные, вибрирующие звуки взлетали в холодное ночное небо вместе с искрами костров. Танцуя, девочка не смотрела мне в глаза; в какой-то момент меня словно ударило: она вообще не смотрела на меня прямо, а как будто на какую-то точку позади меня. Она танцевала, словно плывя над землей, ее густые черные волосы поблескивали в лунном свете, пламя костров плясало в темных глазах, бронзовая кожа светилась. В танце она сделала движение руками, как будто предлагала, ее тонкие пальчики коснулись бедер, а потом раскрылись ко мне, будто распускающийся цветок. А меня в этот миг затопило такое чувство нежности, благодарности… и чего-то еще… желания.

Но в следующий миг чары были разрушены. В круг танцующих вломился Индио Хуан, совершенно пьяный. Он резко заговорил с девочкой, схватил ее за запястье и попытался увести из круга. Зрители неодобрительно зашумели, послышались какие-то не то свистки, не то улюлюканье в знак протеста против такого грубого нарушения танцевального этикета. Девочка что-то сердито сказала и дернулась, чтобы высвободить руку, но он снова схватил ее. Не успев толком подумать, что я делаю, я шагнул вперед и резко ударил Индио Хуана в висок. Индеец упал на колени и принялся трясти головой, стараясь прийти в себя. А потом с трудом встал на ноги.

Апачи не знакомы с боксом. Да и Джозеф говорил нам, что они не пользуются кулаками в драке, хотя уважают соревнования по рестлингу. Как это ни глупо, я встал в боксерскую стойку, повернувшись вполоборота, и поднял руки, чтобы защитить лицо. Однако Индио Хуан криво ухмыльнулся, вытащил нож и сказал:

– Vas a morir ahora, ojos blancos – Ты сейчас сдохнешь, белоглазый!

Я не видел возможности отбиваться кулаками от человека, который нападает с ножом, и поднял руки в умоляющем жесте, означающем что-то вроде: не могли бы мы обсудить это, как подобает джентльменам? Должен признать: я боялся Индио Хуана.

Но тут откуда-то сбоку раздался голос Альберта:

– Вы должны драться с ним, Нед! Если вы отступите сейчас, на вас набросятся все. Лучше умереть как мужчина, чем дать прибить себя как собаку.

И я снова встал в боксерскую стойку и поднял руки повыше, чувствуя себя одновременно беспомощным, смешным, не говоря уж о том, что испуганным.

– Защищайте корпус, старина! – крикнул Толли. – Вспомните бой Таннера против Демпси в 1927-м. Мыслящий человек одержал верх над безмозглым зверем. У вас тоже получится.

Если что и уравнивало наши силы, так это то, что Индио Хуан был пьян и, не исключено, слегка оглушен моим ударом. Однако мои боксерские ухватки ничуть его не напугали, и он пошел на меня разве что несколько медленнее. Его нож вкривь и вкось рассекал воздух, лезвие сверкало в свете костров. Одна половина его лица ухмылялась, а на другой, мертвой после увечья, застыла мрачно-гротескная гримаса дохлой рыбы, этакая полуоплывшая маска.

– Бейте и двигайтесь, Джайлс, – советовал Толли. – Не давайте ему приблизиться.

– Толли, прошу вас, заткнитесь, – сказал я.

– Не заткнусь, – ответил он. – Я помогу вам, Джайлс. Я говорил вам, что был чемпионом в легком весе в Принстоне?

– Идите в задницу, Толли.

Скованный ужасом, я пятился от Индио Хуана. Я заметил, что, в отличие от громких выкриков, которые всегда сопутствуют драке белых, здешние зрители наблюдали за нами беззвучно и совершенно бесстрастно, словно им было безразлично, кто победит.

– Нет, нет и нет, старина! – вновь заговорил Толли. – Пружиньте на носках и не давайте ему заставлять вас пятиться.

– Толли, у него ведь нож, – заметил я.

– И он окажется в вашей глотке, если вы не будете защищаться, – заявил он. – На носки, старина. Бейте и двигайтесь.

Делать было нечего. Я последовал совету Толли и ударил Индио Хуана в лицо. Он не заметил моего движения, и удар оглушил его, однако он все же ухитрился полоснуть меня по руке ножом.

Я снова отскочил назад и принялся кружить вокруг него. Из руки хлестала кровь.

– Отлично вышло, Джайлс! – похвалил меня Толли. – Продолжай в том же духе, парень! Сейчас надо ему как следует врезать. Два слева и закончить правой. Правой надо дать как следует. Вложите в этот удар всю силу, какую сможете.

Я прыгнул вперед, но на этот раз Индио Хуан был готов и толкнул меня в бок с такой силой, что я даже не успел нацелить удар. Однако в тот момент, когда я понимал, что меня режут, я почти не почувствовал лезвия. Я нанес два быстрых удара слева, заставив противника покачнуться, а затем сделал шаг вперед и обрушил справа удар, на какой только был способен, я перенес на эту сторону весь свой вес. Удар достал его голову. Индио Хуан медленно осел на землю. И на этот раз уже не поднялся.

– Йес! – заорал Толли. – Нокаут! – Он подбежал ко мне и поднял мою руку, пританцовывая на месте, как полоумный. – Отлично сработано, старина! Но, разумеется, вам бы это не удалось без моих тренерских советов.

Уже в который раз мне пришлось признать, что Толли совершенно прав.

Маргарет и Альберт тоже подошли ко мне.

– У вас кровь течет, Недди, – с казала Маргарет. – Дайте мне осмотреть вашу руку.

– Да все со мной в порядке.

Со стороны зрителей не слышалось одобрительных выкриков, однако между ними завязался весьма оживленный разговор. И никто не подошел посмотреть, как себя чувствует Индио Хуан.

– Они теперь хотят его убить, – сообщил Альберт.

– Что?

– Вы меня слышали.

– Почему?

– Потому что он псих и приносит Людям несчастье. Вам надо прикончить его.

– Помилуйте, да ведь он без сознания, – сказал я. – И что, они считают, я должен сделать?

– Подойдите к нему, – сказал Альберт. – Возьмите его нож и полосните им ему по горлу.

Что поделать, я подошел к Индио Хуану, вытащил из его руки нож и приставил лезвие к его горлу.

– Ну же, ну же, Нед, – продолжал Альберт. – Сделайте это. Всем нам будет лучше.

Я сильнее прижал лезвие к шее неподвижного противника, но рука моя дрогнула и я выронил нож.

– Мне очень жаль, – пробормотал я. – Простите, но я не могу. Не могу сделать это таким образом.

Разумеется, даже в этот момент я понимал, что должен убить Индио Хуана, раз уж есть такая возможность. Но не убил. Просто не смог. Не так-то просто хладнокровно убить человека, пусть даже последнего негодяя.

– Почему бы вам не убить его, Альберт? – спросил я.

– Потому что он не мой, я не вправе, – ответил он, – а если вы просите другого сделать это за вас, вас сочтут последним слабаком.

– Не думаю, что вы смогли бы вот так прирезать его, – заметил я. – Вы только тщитесь быть диким апачем, как они, а на самом деле вы – такой же цивилизованный человек, как я.

Когда стало ясно, что я не собираюсь добивать Индио Хуана, двое апачей ухватили его за ноги, оттащили с танцевального круга к окраине поселка и бросили там, чтобы проспался. Вновь заиграла музыка, и танцы продолжились, как будто ничего не случилось.

Маргарет отвела меня в вигвам, в котором ее поселили. Среди вещей, которые ей удалось уберечь, помимо моей камеры, оказалась и аптечка. Резаная рана на моем предплечье была неглубокой. Она промыла ее и перевязала. Однако порез пришлось зашивать, и Маргарет проделала это очень профессионально и аккуратно, зато я хныкал при каждом стежке, как ребенок.

– Ну и неженки вы, мужчины! – воскликнула она.

– Простите меня, Мэг, – попросил я. – От этой проклятой иголки больнее, чем от ножа.

– Нед, вы поняли, что в танце девочка объявила всем, что выходит за вас замуж? – спросила Маргарет. – Вот почему Индио Хуан набросился на вас. Он ведь приберегал ее для себя.

– Может, нам сперва на свидания походить?

– Очень смешно, милый.

– И когда же свадьба?

– Да она в общем-то уже состоялась, – успокоила меня Маргарет. – У апачей нет как такового свадебного обряда. Вы просто начинаете жить вместе как муж и жена.

– Мне всего семнадцать, Мэг, – с казал я. – А она еще моложе. Я не планировал так рано остепениться. И уж точно не здесь.

– Я бы не слишком жаловалась на вашем месте, маленький братец, – заметила Маргарет. – Она ведь вам жизнь спасла.

– И чуть не подставила под нож убийцы, – возразил я. – В любом случае, Толли и Альберту это ничем не поможет, верно?

И Браунингу тоже. Нам нужно выбираться отсюда, Маргарет, притом еще до зари.

– Почему бы вам не поспать немного, Недди? – предложила Маргарет. – У вас глаза закрываются. А я пойду проведаю Браунинга. Может быть, посижу с ним немного.

Пульсирующая музыка все звучала, она отдавалась из-под пола вигвама, словно сердцебиение самой земли. Я, по-видимому, задремал, пока Маргарет бинтовала мне руку. Мне снилось, что мы с девочкой занимаемся любовью, она пришла в мой сон, расстегнула мне брюки, вынула член и заставила его напрячься. Я чувствовал ее теплую влажность, и это было так непохоже на то, о чем я когда-то мечтал, так реально, гораздо реальнее, чем все, о чем я грезил, и я только успел подумать, что совсем не так представлял себе, как потеряю девственность. Я хотел проснуться, хотел участвовать. Я проснулся в тот момент, когда она оседлала меня, будто маленький свирепый зверек. Ее густые волосы рассыпались по моему лицу и груди, а девочка принялась двигаться вверх и вниз в такт гремящим барабанам. Это было совсем не похоже на акт любви или даже страсти – совокупление, и больше ничего. У меня создалось впечатление, что таким образом она оберегает свое лоно, принимает защитные меры: что бы ни случилось со мной, ей уже не придется вынашивать детей Индио Хуана. Я протянул к ней руку, удержал на месте и прошептал: «Está bien» [50]. Я почувствовал, как она послушалась меня и расслабилась, напряжение ушло из ее тела, и она перешла на гораздо более медленный, мягкий ритм, куда больше напоминающий занятие любовью.

– Вот так, – сказал я. – Вот так.

Я взял ее за плечи и приподнял над собой, отодвинул с ее лица волосы, которые не давали видеть ее глаза, которые она по-прежнему от меня прятала. Я взял ее лицо в руки и поворачивал до тех пор, пока она, наконец, не посмотрела мне в глаза своим темным бездонным непроницаемым взором.

– Я ведь тебя совсем не знаю, – прошептал я. – Yo no sé nada acerca de ti – Я не знаю даже твоего имени.

– Чидех, – сказала девочка. Она снова легла мне на грудь и возобновила свои ритмичные движения. – Чидех.

Я, вероятно, снова заснул, потому что внезапно проснулся от жуткого пронзительного крика. Девочки рядом не было. Я откинул одеяло, которым был завешен вход, и выглянул наружу; Луна уже зашла, но еще было совсем темно. Музыканты все играли, однако эта дерганая музыка приобрела новый, гораздо более грубый характер, а из круга танцующих доносились звуки уже не празднества, а гнева, раздора. Вопль раздался вновь, и теперь я узнал голос. Я поспешил туда, откуда он доносился.

Апачи обнаружили винные запасы Толли – семь, не то восемь бутылок хорошего вина и три бутылки мескаля, которые он засунул в мешки с зерном, – зерно мы брали для животных на случай, если придется идти там, где не будет травы. Спрятанные таким образом бутылки избежали конфискации, как другие наши вещи, и вот теперь кто-то из апачей обнаружил их и принес на танцевальный круг. Апачи выковыряли пробки ножами и молниеносно выпили все. Мескаль, впрочем, они пили более скромно, пуская бутылку по кругу. Некоторые были совершенно пьяны. Остальные еще танцевали, однако шатались из стороны в сторону, то и дело спотыкались, орали, ругались, хохотали как безумные, мерялись силой и валились попарно на землю, причем не понять было, в пароксизме любви или в рукопашной драке. Музыка превратилась в чудовищную оглушительную какофонию, наверное, так играет оркестр в сумасшедшем доме. Или в аду.

Я подошел к кострам и вновь услышал жуткий вопль Толли. И тут я увидел силуэты двух тел, подвешенных за ноги к той самой перекладине, на которой в начале праздника висела над костром оленья туша. За ними без особого интереса наблюдала кучка пьяных апачей. Ноги Толли и Альберта были перекинуты через перекладину, руки связаны за спиной, а головы немного не доставали до земли. А под каждой из голов мальчишка деловито складывал в кучки горячие угли из костра. Джозеф рассказывал нам о такой пытке – апачи медленно поджаривают головы пленников, пока у них не взорвутся мозги. Альберт стоически молчал, а вот Толли извивался и вопил самым жалобным образом.

– Ох, умоляю! Ради всего святого, прошу вас, пощадите! Господи, нет, не надо…

Зрители передавали друг другу бутылку мескаля, смеялись и передразнивали вопли несчастного. Я ринулся вперед, отшвырнул мальчишку, так что он перекувырнулся через голову, провалился в золу и ногами разметал кучки угольев.

– О, Господи, Джайлс. Это вы, благодарение Господу. Обрежьте веревки, дайте мне слезть. Умоляю. Так горячо!

Трое мужчин из тех, что наблюдали за пыткой, угрожающе двинулись в нашу сторону. Но они были так пьяны, что я легко сбил всех троих с ног. Остальные посчитали это дополнительным развлечением, расхохотались и попадали на землю в пьяном веселье. Катаясь по земле, они, похоже, уже не в состоянии были снова сосредоточиться и больше не обращали на меня внимания.

Прежде всего я развязал руки Альберту. Веревки, которыми его привязали к перекладине, были для верности обмотаны вокруг столбов, но мало-помалу мне удалось спустить его до земли.

– Где, черт возьми, вас так долго носило? – с просил Толли. – Да положите же меня на землю, Джайлс, прошу вас.

Вдвоем мы отвязали Толли и спустили его тоже.

– Все хорошо, Толли, – сказал Альберт. – Все с вами в порядке. Все закончилось.

Но теперь Толли плакал, буквально захлебывался от рыданий:

– Ради всего святого… вытащите меня из этого кошмара… Я хочу домой. Это дикари, это конченые психи…

– Где Джозеф и Маргарет? – спросил я Альберта.

– Маргарет какое-то время назад пошла проведать Браунинга, – ответил он. – Еще до того, как началось пьянство. Дедушка выпил вместе с Чарли и потерял сознание. Он десять лет не брал в рот спиртного.

– А Хесус?

– Мальчишку я не видел.

Мы отошли подальше от костров и притаились в темноте за танцевальным кругом. Большинство апачей к тому времени уже были окончательно одурманены алкоголем. Музыка и танцы резко оборвались, и многие попадали прямо там, где стояли. Тела лежали вповалку, как будто на этом месте разразилось кровавое побоище. А некоторые сидели на земле, тупо глядя перед собой в алкогольном ступоре. Мы поняли, что нам выпал шанс убежать. Воодушевленный такой возможностью, Толли взял себя в руки, и мы поспешили в нашу пещеру.

Там мы увидели Маргарет. Она сидела рядом с Браунингом, который чувствовал себя гораздо лучше, хотя и был еще очень слаб. Весь поселок внизу внезапно погрузился в странное мертвое молчание, костры догорали, оставляя мерцающие угли.

– Джентльмены, передать не могу, как я счастлив видеть вас в добром здравии, – слабым голосом приветствовал нас Браунинг.

– Что там стряслось? – с просила Маргарет. – Звуки доносились, будто из сумасшедшего дома.

– Они нашли винную заначку Толли, – объяснил Альберт.

– Мы можем выбраться отсюда, – сказал я. – Никто нас не сторожит. Можем взять мулов и удрать. Пока они очнутся, мы уже будем далеко. Как вы себя чувствуете, мистер Браунинг? Идти сможете?

– Идите без меня, сэр, – ответил он. – Со мной вы будете двигаться слишком медленно.

– Ну, знаете, мы – не этот ваш позорный лорд Кроули, – сказал Толли. – Мы не бросаем слуг в руках дикарей.

– А я не пойду без дедушки, – сказал Альберт.

– Что с Хесусом? – с просила Маргарет. – Мы даже не знаем, где он.

– Могу я просить разрешения высказать свое мнение? – осведомился Браунинг.

– Разумеется, мистер Браунинг, – заверила его Маргарет.

– Даже при том, что мы имеем фору, – начал он, – если мы сбежим все вместе, они переловят нас гораздо раньше, чем мы доберемся до экспедиции. Мы все были свидетелями того, с какой легкостью они передвигаются по этой местности. Нет никакой надежды выиграть у них в скорости, особенно если придется возиться со мной.

– Мы вас не оставим, мистер Браунинг, – сказал я.

– Боюсь, что придется, сэр, – возразил он. – Боюсь, я не в силах путешествовать.

– Он прав, – сказала Маргарет. – Самое лучшее, если вы, Нед, Толли, и Альберт уйдете. Я останусь здесь с мистером Браунингом. Вы знаете, что они не имеют намерения убить меня или мальчика. И я постараюсь защитить их.

– Я ведь теперь женат, помните, Мэг? – сказал я. – Мне не причинят вреда. Идите с Альбертом и Толли, а я останусь с Браунингом.

– Не глупите, Недди, – не согласилась она. – Пока Индио Хуан жив, вы в опасности. Нечего вам здесь задерживаться.

– А как же мой дед? – спросил Альберт.

– Если ваш дед напился до бесчувствия, Альберт, – сказала Маргарет, – вряд ли он сможет идти. И потом, Джозеф в состоянии позаботиться о себе.

– Настаиваю на том, чтобы вы тут из-за меня не оставались, мисс, – вклинился Браунинг. – Так же, как и вы, сэр. Я прекрасно справлюсь один.

– Я остаюсь, и точка, – заявила Маргарет. – Ничего со мной не случится. Уходите отсюда, Нед. Все уходите. Это наш единственный шанс, и вы напрасно теряете драгоценное время.

Толли, Альберт и я переглянулись. Невозможно принять решение. Если мы убегаем, бросив друзей, а Альберт еще и дедушку, чтобы спасти свои шкуры, значит, мы трусы, верно? Я до такой степени боюсь Индио Хуана, чтобы оставить Маргарет здесь вместо себя? Мы не чувствуем что-то вроде облегчения, потому что нас выбрали, чтобы спастись? Да… скорее всего.

– Я уверен, что вполне оправлюсь к тому моменту, когда вы вернетесь сюда с кавалерией, джентльмены, – храбро заявил Браунинг. – И буду готов приступить к своим обязанностям, сэр.

– Позаботьтесь о даме, хорошо, мистер Браунинг? – попросил я.

– Ну разумеется, сэр, – заверил он.

Мы по очереди пожали руку Браунингу и попрощались с Маргарет.

– Мы вернемся за вами, Мэг. Обещаю, – проговорил я.

– Ну, конечно, миленький, – отозвалась она. – Вы делаете правильную вещь, единственно возможную. Не тревожьтесь обо мне. Ничего со мной не случится.

Мы не рискнули снова идти через поселок и поэтому выбрали кружной путь к лугу, куда на ночь выпускали пастись лошадей и мулов. Стояла полная тишина, такая, что слышно было, как лошади переступают с ноги на ногу, щиплют траву и даже жуют. Луна висела почти над самым горизонтом, но ее серебряного света все еще хватало, чтобы хорошо разглядеть животных, отбрасывавших на луг четкие тени.

На краю луга мы на минуту остановились. После приключений последних суток мы с ног до головы были в грязи и крови, лица Толли и Альберта перепачканы сажей, одежда порвана, волосы сбились в колтуны. К тому же мы были измучены так, как никогда в жизни. Если бы нас не подгонял страх, мы бы растянулись на прохладной траве рядом с мирно пасущимися лошадьми и уснули мертвым сном. Но на востоке уже показались первые лучи зари, и мы понимали, что необходимо двигаться.

Животных сторожил один-единственный мальчишка. Плотно завернувшись в одеяло, чтобы уберечься от холодного утреннего ветерка, он сидел на земле по-турецки. Мы чуть помедлили, раздумывая, что с ним делать. Потом сообразили, что все-таки несколько человек в поселке остались трезвыми, они просто успели уйти домой, прежде чем началось повальное пьянство. И поэтому сейчас они сбегутся на первый же крик.

– Похоже, придется захватить его с собой, – наконец сказал Альберт. – Возможно, он пригодится нам и как заложник. Значит, кто-то должен прыгнуть на него, зажать рот и уволочь, прежде чем он поднимет тревогу.

Мы прокрались между деревьями и заняли позицию за спиной мальчишки. Потом я лег на живот и пополз к ему по влажной от росы траве, почти убежденный в том, что он меня услышит. Но он не шевельнулся, и я подумал, что он, верно, сидя дремлет. Оказавшись прямо за его спиной, я быстро встал на колени, протянул руку и зажал ему рот, а второй рукой прижал его к земле. Я держал его крепко, поэтому он подергался немного и замер, однако тело оставалось в напряжении. Тут подползли Толли и Альберт. Альберт сдернул с головы бандану и крепко завязал мальчишке рот. Только после этого я отнял руку. Затем он связал ему руки за спиной и перевернул на спину, чтобы рассмотреть при лунном свете. Это был Хесус.

При виде нас глаза мальчика наполнились слезами облегчения. Я снял с его рта повязку.

– Что ты тут делаешь? Почему они послали тебя сторожить лошадей?

– Вовсе я не сторожу лошадей, – сказал он. – Апачи, которые взяли меня к себе, все напились пьяными. Они забыли меня связать. Я хотел убежать, но не знал, в какую сторону. И не знал, где искать вас, сеньор Нед. Вот я и пришел сюда. Подумал, что если вам удастся убежать, то вы придете сюда за мулами.

– Ты правильно подумал, малыш. Давай-ка побыстрее уходить отсюда.

Мы поймали несколько наших прежних мулов, которые успели перемешаться с остальными, и даже отыскали кое-что из поклажи, которая была свалена в кучу на краю луга. Я уже седлал своего мула, когда почувствовал легкое прикосновение к плечу. Я повернулся и увидел, что рядом стоит la niña bronca. Она смущенно улыбнулась.

– Ya te vas, marido mio? – с казала она. – Ты покидаешь меня, муж мой?

– Прости. Мне надо ехать, – сказал я. – Tengo que irme, lo siento.

– Regresaras?

– Да, я вернусь.

Она кивнула:

– Ты приведешь с собой мексиканских солдат и белоглазых.

– Я только хочу вызволить моих друзей, – с казал я. – Я не желаю вам зла.

Тогда она сделала что-то очень странное. Она взяла мою руку, приложила к своему животу и сказала:

– Дзальца. Estoy embarazada de tu bebé [51].

– Этого не может быть. Откуда тебе знать так рано?

– Tu bebé.

– Сейчас я должен ехать, – снова сказал я. – Tengo que salir ahora.

Девочка обхватила меня руками и прижалась крепко-крепко. Я тоже обнял ее, почувствовал все ее сильное гибкое тело, ее груди около своей груди, вдохнул ее необычный, какой-то земляной запах.

– Я вернусь к тебе, Чидех, – прошептал я.

– Si, mi marido, – прошептала она в ответ и исчезла.

Пока мы седлали лошадей и грузили поклажу, уже почти рассвело. Мы поскакали прочь от поселка. Единственное, на что мы могли надеяться, так это на то, что апачи проспят еще хотя бы несколько часов, а когда проснутся, им будет трудно с похмелья гнаться за нами. Второй и еще более насущной надеждой было то, что экспедиция находится где-то неподалеку и мы сумеем найти наших.

– Вы правда понимаете, как выбраться отсюда, Альберт? – спросил Толли, едва мы выехали.

– Я вырос в резервации и учился в школе белоглазых, – ответил Альберт. – Но я по-прежнему обладаю безошибочным чувством направления. Это у нас в крови, наследство сотен поколений кочевников.

– Да уж, я сам видел, какой из вас апач, – уважительно протянул Толли.

– Недостаточный, – отозвался Альберт. – Ни белоглазый, ни апач. Мой собственный народ приговорил меня к смерти.

– Когда они подвесили нас к той палке, вы не проронили ни звука, – настаивал Толли. – Большим апачем и быть невозможно.

– Они хотели видеть, что мы страдаем, Толли. Хотели слышать наши крики и мольбы о пощаде. Я не желал доставлять им это удовольствие.

– Ну, с меня-то они получили сполна, верно? – усмехнулся Толли.

Луна скрылась за горными пиками, и, хотя солнце еще не взошло, стремительно светало, наступил тот самый короткий миг между днем и ночью, солнечным и лунным светом. Было довольно холодно и совершенно тихо, ни ветерка. От этого цоканье копыт по камням, когда мы взбирались на тропу, казалось очень громким. То и дело мулы страгивали с места какой-то камешек, и он падал вниз, в каньон – было слышно, как он катится по склону до самого дна, и казалось, что этот негромкий звук разносится по всему миру.

Но мы беспрепятственно ехали под цокот копыт и скрип седел, ехали в холодном утреннем воздухе, и я уверен, что все мы, глядя на простирающуюся перед нами бескрайнюю сьерру, думали об одном и том же: как мы отыщем экспедицию? О чем же еще мы могли думать? Какими же глупцами мы были, да и есть. Сколько времени понадобится апачам, чтобы выследить нас? В том жутком мире, отгороженном от нашего, в мире из кошмарного сна, населенном людьми-призраками, мы бросили Маргарет, Браунинга и Джозефа. Мы гадали, увидим ли снова наших друзей или их образы постепенно исчезнут из нашей памяти, затерявшись в других образах и впечатлениях, и останется только чувство вины, а потом и оно уйдет.

Солнце показалось, когда Луна еще не успела спрятаться, – на двух противоположных концах горизонта одновременно виднелись два гигантских диска. С горечью я вызвал в памяти уже стершийся образ девочки, ее густой, ни на что не похожий запах, ее бронзовое тело с крепкими мышцами, ее темный непроницаемый взгляд, ее манеру двигаться, точно бесплотный дух. Я попытался сфокусировать на ней свой внутренний взгляд, как наводят фокус камеры, но не смог. Я понял, что мы с ней не живем на одной земле, мы не сможем жить в мирах друг друга – в моем она уморит себя голодом, в ее меня забьют камнями дикие женщины на рассвете.

– Альберт, – окликнул я, нарушив тишину, – слово «чидех» что значит по-апачски?

– «Дрозд», – ответил он.

– Это ее имя.

– Чье?

– Девочки. Моей жены. Ее зовут Чидех. Дрозд. Как мило, правда?

Мы ехали в этом невероятном смешении света заходящей Луны со светом восходящего Солнца; дикая местность вокруг казалась потусторонней и не совсем незнакомой. И только Альберт, по-видимому, понимал, куда надо держать путь, и мы следовали за ним, тупо и покорно, как овцы.

И действительно, после нескольких часов пути мы добрались до места, где произошло наше похищение. Там мы спешились и прошли по узкой тропе над каньоном гуськом, ведя мулов под уздцы.

– Прямо под нами, – сказал Альберт, показывая пальцем в бездну, – лежит ваша несчастная лошадь, Толли.

И каждый из нас вновь услышал жуткий крик животного, летящего в пропасть.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и мир казался чуть менее незнакомым и пугающим. Мы жутко устали, и хотя понимали, как хорошо нас видно при дневном свете, изнеможение не давало задумываться об этом. Мы представляли себе, как апачи просыпаются, обнаруживают наш побег и уже, возможно, гонятся за нами. Сколько понадобится им времени – им, умеющим летать по этим горам, словно ветер, чтобы найти нас, да еще по свежим следам? Совсем немного.

– Нам надо остановиться передохнуть, – сказал Альберт. – Может быть, поспать несколько часов.

– Я бы сказал, надо идти вперед, – возразил я. – Пари держу, они уже гонятся за нами.

– Вам легко говорить, Джайлс, – сказал Толли. – Вы все-таки немного соснули этой ночью, после того как вкусили радости брака, верно? А вот мы с Альбертом все это время провисели вниз головой. – Он снял шляпу. – Поглядите на мою макушку. Она загорела.

– Могло быть и хуже, Толли, – сказал я.

– Верно, могло, старина, – с огласился он. – Я ведь даже толком не поблагодарил вас за спасение жизни. Уж не знаю, как я смогу вам отплатить.

– Уже отплатили, Толли, – успокоил его я. – Помните ваши инструкции по боксу. Кстати, у меня еще не было случая спросить: вы и правда были чемпионом в легком весе в Принстоне?

– Не совсем, – признал он. – Но в боксерский клуб я ходил. А по вам с первого взгляда понятно, что в приличное место вас не пустят.

– Предлагаю компромисс, – сказал Альберт. – Отдыхаем ровно час.

– Я покараулю, – предложил я. – Мне и правда удалось сегодня немного поспать.

Мы отыскали небольшую полянку у ручья, накормили и напоили мулов. Мои товарищи уснули, едва успев лечь на землю. А я остался сидеть, прислонившись спиной к дереву. Еще раньше до меня дошло, что, когда я выбежал из вигвама на крики Толли, я даже не вспомнил о камере, которую спасла Маргарет, и об отснятых пленках, и обо всем остальном, кроме лежавшего у меня в кармане единственного блокнота. Когда мы покидали поселок, мне и в голову не пришло вернуться за ними. Ох, и задаст мне Большой Уэйд за то, что я потерял его «лейку»! Уж это точно.

Блокнот VI

Среди апачей Сьерра-Мадре

Записала Маргарет Хокинс для Неда Джайлса

Интересное чтение, маленький братец, хотя должна сказать, что в некоторых вещах вы совершенно не ориентируетесь. Во-первых, вы совершенно, совершенно ничего не понимаете в женщинах – во мне, в la niña bronca или в ком-нибудь еще, – но это понятно, разумеется, разве семнадцатилетний крошка может что-нибудь понимать? Кроме того, страшно забавно, что современные фотографы воображают себя этакими этнографами-любителями, способными постичь суть культуры посредством «моментальных снимков». А между тем этот подход глубоко неадекватен, не говоря уж о том, что ненаучен.

Вот почему я, стараясь сохранить для вас ваши блокноты, не говоря уже о камере, и держа их у себя, решилась сделать в ваше отсутствие несколько записей. Вдруг да они уцелеют, когда все это закончится, вдруг вы сюда вернетесь, вдруг вы захотите прочесть то, что я считаю нужным написать? Пока что мне удалось убедить моих хозяев-апачей, что эти блокноты – в еликое колдовство и их нельзя трогать под угрозой навлечь на себя ужасное несчастье. Среди множества полезных знаний, которые я приобрела, живя у яномами в Бразилии, есть и понимание того, что всем туземцам свойственно некое опасливое благоговение перед записанным словом. Поскольку их собственные языки разговорные, а не письменные, они приписывают книгам и тем, кто их создает, магические свойства. В частности, по этой причине миссионерам удавалось распространять среди туземцев Библию: на них производило огромное впечатление, что книга вмещает в себя столько разных героев и их приключений. Что же это, если не магия?

Прежде всего, Недди, я хочу прояснить несколько вещей. В записях, касающихся меня, вы слишком увлеклись романтической (или, точнее, сексуальной) частью моей жизни. Меня задевает это ваше сугубо «мужское» отношение ко мне. Приходится напомнить, что я присоединилась к экспедиции исключительно ради научной работы «в поле», в которой традиционно отказывают женщинам-этнографам. Нам (в смысле – ж енщинам) предоставляют возможность вести исследования в библиотеках и в университетах, другими словами, заниматься интерпретацией полевой работы, проделанной нашими более сильными, выносливыми и удачливыми коллегами-мужчинами. Но я выросла «в поле», хотя и во многом под крылом отца (во всех смыслах слова), и когда получила профессию, не пожелала работать в качестве обладающей научными званиями секретарши коллеги-мужчины. В настоящее время я нахожусь там, где всегда мечтала быть – в самом что ни на есть «поле», среди самых что ни на есть диких апачей. Любой американский антрополог, неважно, мужчина или женщина, счел бы это великой профессиональной удачей.

И все-таки должна признать, что, учитывая обстоятельства последних сорока восьми часов, я не так уж далеко продвинулась в своей карьере. Вместе с тем, по иронии или даже несправедливости судьбы, в то время как антрополога-мужчину превознесли бы за то, что он сумел так близко подобраться к объекту наблюдения, в прямом смысле слова «близко», я уверена, что меня как женщину обвинят в том, что я не блюду профессиональную объективность, или еще в чем-нибудь гораздо хуже. И хотя я отнюдь не убеждена, что американские антропологи в полевой работе верно понимают разграничительную линию между наблюдением за предметом исследования и погружением в него, боюсь, что мое превращение в рабыню пользующегося дурной славой воина-апача сочтут непозволительным нарушением этой линии.

Впрочем, вас, маленький братец, антропологическая методология совсем не интересует, поэтому я просто приведу здесь мои замечания, расскажу свое видение той истории, которая началась с вас, поведаю о том, что происходит сейчас и чего вы знать не можете, а также немного о том, что случилось намного раньше, чего вы тем более не знаете. Понятно, что мысль о том, уцелеют ли эти записи, сейчас всех нас мало волнует, уж точно меньше, чем мысль о том, уцелеем ли мы сами. И все-таки писать эти заметки – большое утешение, не правда ли? Занесение своих мыслей в блокнот дает какую-то иллюзию бессмертия, точно так же, как неизлечимо больным порой кажется, что они, может быть, не умрут, потому что забронировали билеты на поезд.

Кое-какие факты вы обязательно должны узнать, Недди. И то, что произошло именно со мной, и то, что я собрала по крупинкам за то время, что нахожусь здесь. Они не из тех, что вместятся в ваш видоискатель, их не запечатлеешь с помощью фотографий и даже не опишешь в дневниковых записях, где фиксируют события дня. В этом Толли совершенно прав.

После того как вы, Альберт и Толли ушли, главным моим делом стало поддержание жизни несчастного Браунинга и создание ему максимально удобных в наших обстоятельствах условий. В поселке под нами стояла тишина, костры догорели до едва мерцавших угольев. Когда Браунинг снова задремал, я выбралась из пещеры. Что за зрелище предстало моим глазам! Площадка, на которой мы танцевали, больше всего напоминала поле после битвы или после мощной эпидемии чумы: повсюду вповалку валялись не подававшие признаков жизни тела, стояла нестерпимая вонь от смеси дыма, ружейного пороха и блевотины. Гуляки безмятежно спали в предутренней тишине, некоторые, правда, храпели, а кое-кто стонал или невнятно бормотал свой пьяный бред. Внезапно откуда-то высунулась вялая рука и ухватила меня за лодыжку, но я вырвалась и поспешила прочь.

Не без труда я отыскала вигвам, где я вас штопала, и переоделась там в мои собственные вещи – сапоги, бриджи и куртку. Я захватила одеяло, ваш кофр с камерой и штативом и эти самые блокноты, отыскала немного вяленого мяса и какие-то лепешки, чтобы отнести Браунингу, даже если он еще не съел то, что приносила девочка. Потом спустилась к ручью и наполнила водой глиняный кувшин. Вода была свежая, холодная и великолепно искрилась в первых лучах зари, что при других обстоятельствах могло бы показаться жизнерадостным.

Браунинг проснулся, как только я вошла в пещеру. Он казался вялым, плохо ориентировался в пространстве и стал еще бледнее, чем раньше. Я спросила его, как он себя чувствует.

– Все как в тумане, мисс, по правде говоря, – ответил он. – Ужасно болит голова.

– Выпейте водички, – я поднесла кувшин к его губам. – Я принесла вам кое-что поесть.

Он попил.

– Ах, мисс, как это мило с вашей стороны, – поблагодарил он. – Однако у меня совсем нет аппетита.

– Мы с вами остались одни, мистер Браунинг, – с казала я. – Только вы и я. Может быть, вы будете называть меня Маргарет? А я вас – Гарольд.

– Очень хорошо, Маргарет.

– Правда же, так гораздо лучше?

– Правда, – сказал он и улыбнулся… милый, дорогой наш Браунинг… благородная душа. – Как вы думаете, мисс… ох, простите, пожалуйста, как вы думаете, Маргарет, что произойдет, когда они обнаружат, что наши убежали?

– Не знаю, Гарольд. Думаю, они бросятся в погоню.

– Да, этого следует ожидать, – согласился он. Потом пожевал немного вяленого мяса, я попыталась предложить ему лепешку. – О х, Боже мой, жесткая какая! – проговорил он. – Ничего не стоит зуб сломать, и я, кажется, сломал.

– Вам, наверное, лучше еще поспать, – предложила я.

– Я очень устал. Глаза сами закрываются.

– Я тоже устала, – призналась я. – Я принесла нам одеяло. Простите за такую просьбу, Гарольд, но, надеюсь, вы не будете возражать, если я лягу рядом с вами. Очень тут холодно.

– Я вовсе не возражаю, Маргарет, – с казал Браунинг. – Мне это очень приятно.

И вот я примостилась за спиной Браунинга, укрыла нас обоих одеялом, обхватила его рукой и прижалась к нему.

– Пока мы не уснули, расскажите немного о своей жизни, Гарольд, – попросила я. – Хоть что-нибудь… Вы не говорили, были ли вы женаты, была ли у вас семья.

– Моей семьей всегда были мои хозяева, мисс, – ответил он.

– А вы были влюблены, Гарольд?

– Да, Маргарет, был. Один раз.

– Расскажите мне о ней.

– Хорошо, Маргарет. Я рассказывал вам, что провел несколько лет в Африке с моим прежним хозяином, лордом Кроули? Да, в Кении. Лорд участвовал там в добыче золота. В первый раз мы туда приехали… я думаю, в… 1921-м. Прожили на континенте первую половину 1920-х… Славное было время…

И Браунинг принялся рассказывать мне историю женщины, в которую был влюблен.

– Наша любовь была запретной, Маргарет, – сказал он. – Она была африканкой, из племени кикуйю, и работала служанкой у одного из младших партнеров по бизнесу моего господина. Она была так волшебно красива…

Браунинг говорил тихо, припоминая подробности своей запретной любви, мало-помалу он перешел на шепот, а потом его речь прервалась и он погрузился в сон. Я тоже уснула, все так же прижимаясь к нему и обхватив его рукой. Когда я проснулась, Луна уже спустилась к горизонту, занимался день. По холоду, шедшему от тела, которое я все еще обнимала, я догадалась, что Браунинг умер.

Я немного посидела с ним в пещере, чтобы просто побыть с ним, мне претила мысль оставить его одного. Я разговаривала с ним, рассказывала такие вещи, которых не рассказывала никому и никогда. И я плакала по милому, дорогому Браунингу. А в поселке под нами занимался день и стояла мертвая тишина. Я подумала, как просто было бы мне сейчас уйти отсюда. Вот только я не знаю, куда идти. И, разумеется, я и дня не провела бы на свободе, они поймали бы меня и привели обратно. Странно, но несмотря на горе, причиненное смертью Браунинга, в обществе его мертвого тела я почему-то стала меньше бояться. Мне стало немного легче, потому что теперь предстояло беспокоиться только о самой себе. Я решила, что обязательно надену свою профессиональную «шляпу» и, точно так же, как вы, Недди, прячетесь за свою камеру, обрету некоторую иллюзию безопасности. Еще один урок, который я вынесла из жизни на Амазонке: туземцам нельзя дать заметить даже тени вашего страха, потому что показать слабость – значит спровоцировать агрессию.

Я снова спустилась в поселок. Солнце уже поднялось, и последние вчерашние гуляки расползлись по своим вигвамам, а те, кто уже проснулся, так сильно страдали похмельем, что не обратили на меня внимания. Я поставила себе целью отыскать девочку и, если получится, Хесуса, и убедиться, что он в безопасности. Я не представляла, где его искать, поэтому решила последовательно заглядывать в каждое попадавшееся на моем пути жилище – хоть хижину, хоть вигвам. Но гораздо раньше, чем я нашла тех, кого хотела, я наткнулась прямо на Индио Хуана.

Он сидел на земле перед одним из вигвамов и, похоже, пытался заставить себя проснуться. Вид у него был полупьяный и какой-то ошалелый. Заметив меня, он посмотрел на меня убийственным взглядом и с трудом встал на ноги. Мне следовало немедленно убежать, но вместо этого я глупейшим образом упорно продолжала стоять на месте. Я считала его виновным в смерти Браунинга, поэтому горе и гнев пересилили страх, который я в тот момент испытывала. Он двинулся в мою сторону, я чувствовала его отвратный запах – кисло-сладкую смесь паров алкоголя, рвоты, которой был замаран перед его рубахи, и еще какой-то более глубокий запах, запах гнили, который показался мне запахом его злой душонки. Он протянул ко мне руки.

– Has vuelto con Indio Juan, mi esclava bonita, – проговорил он. – Вернулась к своему Индио Хуану, моя хорошенькая маленькая рабыня.

– Пошел в задницу, грязная свинья! – Я ударила его со всей силой, на какую способна.

Даже в своем полупьяном состоянии Индио Хуан оказался способен двигаться так быстро и так грубо, что уже через мгновение я была побеждена. Он схватил меня за волосы, швырнул на землю, а сам навалился сверху. Он некрупный мужчина, ниже меня ростом, но я была поражена его животной силой. Я укусила его, и он сильно ударил меня по лицу. Потом схватил за горло, чтобы не дать закричать, порвал блузку и раздвинул мне ноги. Не в состоянии справиться со сложной застежкой моих бриджей, он вытащил нож, явно намереваясь просто-напросто разрезать их. В этот момент я поняла, что умру, и испытала странное чувство отрешенности. Помню, о чем я тогда думала. Ну да, я думала о том, почему женщин-этнографов не допускают до полевой работы. В следующий миг я услышала глухое звяканье бьющегося стекла, и Индио Хуан на мне обмяк. Я посмотрела вверх. Над нами стояла la niña bronca, держа за горлышко одну из пустых бутылок Толли.

– Надеюсь, ты убила ублюдка, – выговорила я.

Мы с девочкой сидели по-турецки в вигваме. Я умылась из ручья и переменила порванную рубаху. Та сторона лица, по которой ударил Индио Хуан, распухла, говорить мне было трудно. Перед входом в вигвам девочка развела небольшой огонь и поставила кипятить воду.

– Куда ты ночью ходила? – спросила я ее по-испански.

– Отвела нескольких девочек спрятаться в пещеру, – ответила она. – Когда такое творится, никто не может быть в безопасности. Плохие вещи случаются.

– Ты знаешь, где Джозеф? – спросила я.

Она кивнула.

– А Хесус?

– Он убежал вместе с остальными.

– Так ты знаешь, что Нед и остальные убежали?

– Я говорила с ними, перед тем как они ушли.

– Ты знаешь, что мистер Браунинг умер?

Девочка посмотрела в сторону, в ее глазах мелькнул страх. Я вспомнила, что апачи испытывают ужас перед мертвецами, они считают, что даже упоминание имени умершего способно вызвать его призрак. Надо было сказать, что мистер Браунинг «ушел».

Я взяла в ладони ее голову и повернула к себе, так, чтобы она не могла отвести глаза.

– Мистер Браунинг умер. Ваши люди убили его, ударив головой о камень. Ты меня понимаешь? Он был тебе другом. Он был к тебе добр. Он был добрым, благородным человеком. А теперь он мертв. Убит. Ни за что ни про что.

Девочка кивнула, по щекам ее покатились слезы.

– И моя мама мертва, – прошептала она, – и сестра…

– Все это так, миленькая, – сказала я. – Их тоже ни за что ни про что убили плохие люди. Нед и остальные вернутся сюда с мексиканскими солдатами и американцами. Им нужен тот мальчик, Джералдо. Если ты его не выдашь, многие из твоего народа умрут. Прошу тебя, мне нужно поговорить с твоим дедушкой.

Перед вигвамом белого апача женщина разводила огонь. Рядом с ней стояла колыбелька, в которой дрыгал ногами симпатичный улыбчивый малыш. Девочка поговорила с женщиной, та что-то быстро ей возразила и махнула рукой, позволяя нам войти. Вид у нее был такой, словно те, кто в вигваме, внушали ей глубокое отвращение и она не желала иметь с ними ничего общего.

Внутри было темно, мерзко пахло. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела Джозефа и белого апача: они спали ничком, уткнувшись лицами в одеяло. Между ними валялась не до конца опорожненная бутылка мескаля. В глубине вигвама по-турецки сидела слепая старуха Сики, уставившись перед собой ничего не видящими белесыми глазницами. Девочка негромко заговорила с ней. Старуха улыбнулась и ответила на ее приветствие.

Я осторожно потрясла Джозефа за плечо. Наконец он разлепил веки. Несколько минул он смотрел на меня пустыми глазами, словно пытаясь припомнить, кто я такая, потом с трудом перевел себя в сидячее положение. При этом взгляд его по-прежнему был пустым и больным.

– Где мой внук? – спросил он.

– Он сейчас в безопасности, – ответила я. – Однако пока вы вчера вечером напивались, его подвесили за ноги над костром. Если бы не Нед, они поджарили бы его мозги.

– Я не притрагивался к спиртному с тех самых пор, как мы с моим другом Харли Роупом напились в его лачуге в Уайт-Тейл, – проговорил Джозеф. – В тот раз Харли вышел пописать, а кончилось тем, что он выбрался на шоссе и улегся там спасть. Перед рассветом его переехал грузовик. Харли в то время был моим лучшим другом. Мы с ним бок о бок проехали как разведчики всю Флориду, Алабаму, Оклахому. Раз в неделю я приходил в его лачугу и мы вдвоем напивались. Но когда Харли погиб, я решил никогда больше не пить.

– Что же заставило вас пить вчера, Джозеф? – спросила я.

Он долго молчал, глядя в пространство пустым взором. В конце концов кивнул и сообщил:

– Мне было очень плохо.

– И как вам сейчас?

Он слабо улыбнулся:

– Не слишком хорошо.

– Отчего вам было плохо?

– Это давняя история…

– Расскажите.

Он посмотрел на белого апача, все еще скованного тяжким сном.

– Этого мужика зовут Чарли, – с казал Джозеф, – Чарли Маккомас. Я похитил его, когда он был ребенком.

– Да, я слышала, вчера вы об этом говорили, – сказала я. – И читала о маленьком Чарли Маккомасе, похищенном апачами неподалеку от Силвер-сити в Нью-Мексико, в шестилетнем возрасте. Во время похищения родители были убиты. А мальчика так и не нашли.

– Это потому, что он был здесь, – сказал Джозеф.

– Вы уверены? Это точно он?

– Еще бы, – с казал Джозеф. – Я его похитил. Я убил его мать.

Теперь, Недди, последует история маленького Чарли Маккомаса, которую я собрала по крупицам и из того, что рассказал мне о его похищении Джозеф, и из того, что поведали сам Чарли, его апачская мать Сики и наша девочка Чидех – его внучка и ваша жена. Они рассказывали мне это понемногу и в разные дни. И вот что получилось. Разумеется, как в большинстве коренных культур, это сугубо устное предание, из тех, что передают из поколения в поколение, при этом каждый рассказчик немного видоизменяет и украшает предание на свой лад, и в конце концов уже трудно понять, где кончается правда и начинается легенда. В этой истории дело осложняется еще и тем, что я позволила себе кое-что присочинить, чтобы заполнить лакуны повествования. В этом мало научного, но зато вам предстоит интересное чтение. И пусть меня под фанфары выгонят из профессии, и пусть никто из коллег не подаст мне руки, но за то недолгое время, что я провела среди этих людей, я убедилась, что гораздо точнее описывать их на основе воображения, чем на основе голых фактов. Итак, без дальнейшей саморекламы…

Маленький Чарли Маккомас c родителями ехал в фургоне из их дома в Силвер-сити в Лордсбург. Стоял конец марта 1883 года, и Маккомасы остановились отдохнуть и поесть в тени грецкого ореха. На десерт у них был припасен вишневый пирог, испеченный доброй женщиной, хозяйкой постоялого двора «Горный приют», где они накануне ночевали. Чарли там играл с детьми хозяйки. Когда они уезжали из «Горного приюта», пирог был еще теплый. Чарли всю дорогу принюхивался, так дивно он пах.

Так вот, они остановились поесть под грецким орехом. Был чудесный весенний день, мать достала корзину с провизией из фургона, расстелила под деревом красную клетчатую скатерть и разложила еду. Они уселись вокруг скатерти по-турецки, Чарли помнит, что подумал: «как индейцы». Они ели жареную курицу, крутые яйца и свежий хлеб. Отца Чарли немного побаивался – серьезный суровый человек. Зато мама была красивой, веселой и живой, прекрасный противовес своему суховатому мужу. На пикнике им было очень хорошо. Вот вишневый пирог достали из белой салфетки, в которую он был завернут. Чарли дождаться не мог, когда ему дадут кусочек. Он ждал этого пирога все утро.

Но Чарли Маккомасу не довелось отведать пирога. Потому что в мироздании разверзлась воронка, в которую моментально засосало весь его мир, как сливное отверстие раковины засасывает. Лошади в своих оглоблях внезапно задрали головы и тихонько заржали. Чарли и его родители тоже посмотрели наверх и увидели, что по арройо к ним с грохотом спускаются апачи. Они пустили лошадей вскачь и вопили, как будто вырвались из ада. Эта манера впоследствии стала для Чарли привычной, но тогда показалась страшной и дикой.

Подковы лошадей апачей подняли такую тучу пыли, что казалось, будто они скачут в тумане, поэтому Чарли даже не особенно испугался, так заворожило его зрелище скачущих к ним «взаправдашных» индейцев.

Отец скомандовал: «В фургон! Быстро!» Мать рывком поставила Чарли на ноги – он физически почувствовал охвативший ее ужас – помчалась с ним к фургону и почти забросила в него мальчика. А потом закричала на него тонким визгливым голосом, какого он никогда не слышал. Она велела ему лечь и не шевелиться. Отец схватил свой винчестер, и оба они с матерью уселись на козлы. Отец подхватил вожжи и огрел лошадей кнутом, чтобы те взяли с места в карьер. Почему отец решил, что сможет убежать от верховых апачей в фургоне? Позже, когда Чарли вырос в полноценного апачского воина, он, когда ему рассказывали историю его похищения, осуждал белоглазого мужчину, бывшего его отцом, за то, что тот потерял голову от страха. Куда лучше было бы отпрячь лошадей или перерезать упряжь, да хоть пристрелить их, если надо, а самим спрятаться за фургоном. Тогда бы он долгое время держал апачей на мушке и убил хотя бы некоторых из винчестера, а потом и из кольта. И, возможно, атака захлебнулась бы. А нет, так замедлилась бы, и он выиграл бы время, и помощь могла подоспеть.

Прежде чем они успели проехать пятьдесят ярдов, первая пуля ранила отца в руку. Он вскрикнул и перебросил вожжи матери, забрав у нее винчестер. «Гони!» – к рикнул он. И это было последнее слово, которое Чарли слышал от отца. «Гони!» – и отец скатился с козел и побежал навстречу апачам, паля из винчестера. Поступил он так из-за охватившей его паники или нет, но это был со стороны судьи Маккомаса скорее акт мужества, чем благоразумия, – попытаться задержать апачей, чтобы жена и сын успели убежать. Лежа у задней стенки фургона, Чарли молча, охваченный апатией, смотрел, как новые и новые пули попадали в его отца, пока наконец он не остановился и не упал на колени. Уже умирая, он сумел еще раз передернуть затвор винчестера и выпустить в преследователей несколько пуль. Пересказывая эту историю, апачи всякий раз отмечали, что судья Маккомас был храбрым человеком и умер достойно, и поэтому они не стали скальпировать его и глумиться над телом.

Чарли с матерью далеко не ушли. Пуля попала в одну из лошадей, та забилась, умирая, в оглоблях, и фургон резко остановился. Апачи в один миг окружили его, испуская победные вопли и грозно потрясая ружьями. Мать соскочила со своего места на козлах и попыталась добраться до Чарли, который так и сидел у задней стенки фургона, но апачи заступили ей дорогу, а один из них, по имени Гозо, так сильно ударил ее в лицо прикладом, что она упала на землю. Чарли закричал и попытался броситься на помощь матери, но к заднему борту подскакал верховой и не выпустил мальчика. Ребенок бился изо всех сил, а апачи от души хохотали над его дерзостью – нет ничего, что восхищает апачей больше, чем проявление смелости. Но Чарли было всего шесть лет, и взрослый мужчина легко одержал над ним верх.

Лицо матери Чарли кровоточило, она была без сознания, и апачи стянули с нее платье, стараясь не порвать его. Воин Гозо хотел подарить это платье своей молодой жене Сики, и она носила его, немного переделав, долгие годы. И все это время маленький Чарли, смотря на Сики в этом платье, вспоминал свою белоглазую мать. Но потом воспоминания поблекли, и платье стало просто одной из вещей, имевшихся у его апачской матери.

Орудуя ножами, почти как хирурги, апачи разрезали туфли и чулки на ногах матери Чарли, а также корсет на ее теле. Эти вещи они сохранить не стремились, потому что ни одна апачская женщина не стала бы их носить. Гозо как вожак набега поднял мать Чарли за волосы, расстегнул свои штаны и, хохоча, вошел в нее сзади, как это делают собаки, – Чарли видел такое, хотя и не понимал толком, что они делают. Сознание вернулось к женщине, и она страшно закричала, но от этого апачи развеселились еще пуще. Гозо очень быстро управился со своим делом, его место занял следующий, а потом еще и еще. А когда все они попользовались ею и она, тихо плача, просила пощады – нет, не себе, а сыну, – человек по имени Гозо дважды сильно ударил ее по голове прикладом. Раздался жуткий треск, и ее череп раскололся, будто орех. Все это происходило на глазах Чарли, которого апач по-прежнему держал у задней стенки фургона. Мальчик не плакал.

Теперь апачи обратили на него внимание. Тот, который его держал, принялся ругаться с Гозо. Потом он вытащил нож и приставил к горлу мальчика. Чарли не испугался. Он самостоятельно прыгнул в воронку, куда засосал его старый мир, и теперь ему казалось, что он летит в пространстве, ни к чему не привязанный, легкий, бестелесный.

Позднее, при пересказе истории, всегда отмечали, что Чарли никогда не плакал: не плакал, даже когда воин приставил нож к его горлу, и не выказывал страха. Апач хотел отрезать мальчику голову, потому что апачи условились в этом набеге пленных не брать – это был акт возмездия белоглазым. До тех пор они убивали всех мужчин, женщин и детей, которых им удалось обнаружить на уединенных ранчо и в небольших поселках. Поселки они опустошали начисто – уводили скот, забирали все оружие и инструменты, все, что только могли увезти с собой, – а потом сжигали. Когда пожар разгорался, они вопили и хохотали, хватали младенцев белоглазых, родителей которых убили, за ногу, раскручивали над головой, как лассо, и с силой швыряли на камни. Все это апачи проделывали, чтобы отплатить белоглазым за несправедливости, причиненные Людям. Они просто рехнулись на почве мести.

Маленький Чарли не испугался. Он смотрел прямо в глаза мужчине, державшему нож у его горла, не плакал, ничего не просил и даже не дрожал. Он смотрел ему в глаза и не издал ни звука. У Чарли была Сила. Тогда воин Гозо вновь резко заговорил с тем, который держал Чарли, и тот опустил нож.

Апачи разграбили фургон Маккомасов и забрали все ценное, что там было. Они содрали одежду с тела судьи, взяли его винчестер и кольт, а также боеприпасы к тому и другому. Они доели оставшуюся еду. Чарли помнит, как они тыкали пальцами в тот самый пирог, выковыривали сочные красные ягоды и, хохоча, совали в рот. А ему они не дали ни кусочка, хотя этот пирог миссис Деннис тем утром испекла специально для него и его родителей.

Закончив грабеж, апачи сели на лошадей. Гозо подъехал к задней стенке фургона, возле которой по-прежнему сидел Чарли, и схватил его за загривок, как хватают куклу. Хотя Чарли было всего шесть лет, для своего возраста он был довольно крупный, весил почти семьдесят пять фунтов, однако Гозо поднял его без малейшего усилия и швырнул позади себя на круп лошади.

– Ты теперь принадлежишь Гозо, белоглазый, – сказал апач по-английски. – Держись за меня.

И они поскакали прочь от фургона, прочь от грецкого ореха, прочь от растерзанных тел родителей Чарли Маккомаса, прочь от первых шести лет его жизни. Так в воронке исчез последний остаток его мира, и она закрылась так же внезапно, как и возникла.

Вот так, Недди, здесь очутился белый апач, которого по-прежнему зовут Чарли. Сейчас я с опаской слежу, как этот человек просыпается, как рыгает и трет глаза, горящие от жгучего мескального похмелья. Он что-то проворчал, обращаясь к девочке, она ему ответила. Он сел и как-то вдруг заполнил собой весь вигвам – заросший бородой рыжий великан среди некрупных темнокожих людей.

Странно об этом думать, но не окажись его семья в том месте тем мартовским утром 1883 года – и Чарли Маккомас вырос бы добропорядочным богобоязненным гражданином мира белых, столпом общества, а может быть, стал бы судьей, как его отец.

Чарли посмотрел на Джозефа, а потом они оба уставились на меня. Надолго. Я гадала, когда в последний раз он видел белую женщину и есть ли у него хотя бы тень генетической памяти, идентифицирует ли он себя хотя бы отчасти с белыми людьми. Видит ли он нас подобными себе? Понимает ли, что мои светлые волосы и телосложение похожи на его собственные. Мне пришло в голову, что наш вчерашний приезд стал его первым контактом с белыми с шестилетнего возраста, а его неприязнь к белоглазым, возможно, не более чем культурный отклик на предания племени, которые он слушал годами.

– Cual es su nombre? – спросила я. – Как твое имя? – Он ничего не ответил, только посмотрел на меня. – Я знаю, ты говоришь по-испански, Чарли. Почему ты не отвечаешь мне?

– Потому что невежливо женщине вот так спрашивать мужчину, – ответил Джозеф. – Особенно пленнице.

– А, понятно, этикет пленников, – сказала я. – Как неосторожно с моей стороны.

– Вы должны выказать ему уважение, – сказал Джозеф.

– Я не пленница, – возразила я. – Я пришла сюда по своей воле. Я – ученый.

– Он не знает, что такое ученый, – заметил Джозеф. – Вы его пленница. Вы должны служить и подчиняться ему. Подчиняться его жене.

Белый апач, наконец, заговорил. Обращался он к Джозефу.

– Он хочет знать, где остальные пленники.

– Мистер Браунинг мертвый лежит в пещере, – с казала я, – убитый Индио Хуаном и его людьми. Я хочу, чтобы его похоронили как подобает.

– Мне очень жаль, – сказал Джозеф. – Браунинг был хорошим человеком.

– Да, был.

– А остальные? – спросил Джозеф. – Скажите мне, где мой внук.

– Не знаю.

– Что это значит? Вы говорили, он в безопасности.

– Насколько мне известно, да, – подтвердила я. – По крайней мере в большей безопасности, чем здесь.

– Они сбежали?

– Он по-английски понимает? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Джозеф. – Возможно.

– А что вы знаете?

И вот я продолжаю историю маленького Чарли Маккомаса с точки зрения Джозефа.

Сорок девять лет назад Гозо вел свой отряд к югу от места убийства в каньоне Томпсон, через Ослиные горы к Пирамидальным горам; широкие прерии долины Анимас они пересекали по ночам и наконец перешли через границу в Мексику. Апачи знали, что их преследуют и армейские части, и гражданские добровольцы, поэтому они решили не продолжать набег возмездия и делали по семьдесят пять миль в день, загоняя лошадей до смерти и заменяя их новыми, которые крали на ранчо и в поселках на своем пути. Изможденных животных они пускали под нож и ели сырыми, чтобы не выдать себя дымом костра.

Выдержка Чарли, какой они не видели доселе ни у одного из белоглазых, произвела на воинов впечатление. Мальчик был сильным, держался спокойно и никогда не жаловался. Обычно им приходилось насильно запихивать сырое мясо в глотки пленникам, чтобы те не перемерли от голода, но стоило Гозо предложить Чарли сырое лошадиное сердце, как мальчик без колебаний начал есть. На второй день Гозо уже не стал привязывать Чарли к своему поясу, а на третий дал ему собственную лошадь.

На седьмой день пути в горах отряд добрался до очень опасного каньона; тропа была такой узкой, что ехать по ней получалось только гуськом. Лошади с величайшей осторожностью переставляли копыта, чтобы не поскользнуться на камнях. Далеко внизу по дну каньона текла река, а в вышине кружили, перекликаясь, ястребы. Тропа карабкалась вверх под естественным каменным сводом и наконец вынырнула на широкую травянистую седловину, где можно было дать украденным лошадям попастись и попить воды. С седловины тропа спускалась в маленькую речную долину, туда, где располагался поселок Людей, новый дом Чарли Маккомаса.

Предупрежденные караульными о возвращении отряда из набега, женщины вышли из вигвамов приветствовать воинов. Они пронзительно кричали, а бежавшие следом ребятишки болтали и смеялись. Дети окружили маленького Чарли, показывали пальцами на его ноги, обтянутые штанишками, визжали от восторга. Чарли не изменил своей выдержке, самых назойливых он просто отпихивал, и это ужасно смешило остальных.

Возможно, Чарли самой судьбой был предназначен для этого нового мира, с его шумом, красками, запахами, потому что он совсем не боялся. Память о старой жизни начала изглаживаться в нем, как происходит, если ее вытесняет множество новых ярких впечатлений. Так Чарли начал забывать.

Набег был удачным, воины пригнали немало коней и мулов, привезли богатую добычу. В первый же вечер в их честь устроили грандиозный праздник, как это полагалось по обычаю. Мужчины танцами вокруг огромного общего костра рассказали о своих победах, показали трофеи, спели песни о набеге. Гремели барабаны, пели флейты – такой необычной пульсирующей музыки Чарли не слыхал никогда.

Гозо станцевал историю о захвате мальчика, и самого Чарли бросили к его ногам и заставили танцевать. Поначалу он застеснялся. Но все подбадривали его, показывали движения, и очень быстро Чарли начал танцевать все свободнее и свободнее, он подхватывал мелодию, на слух ловил ритм речитатива и, хотя слов еще не понимал, чуял этот ритм кожей и танцевал.

Но внезапно мальчик перестал танцевать. Он остановился и внимательно посмотрел на окружавших его людей – на женщин, надевших свои лучшие платья и украшения, которые привезли им в подарок воины из набега, на мужчин в их лучших бриджах, чулках и мокасинах, других, одетых в рубашки, пиджаки, куртки и шляпы и обутых в сапоги, снятые с убитых белых. Своими детскими глазами, успевшими уже увидеть самое разнузданное насилие, он смотрел на этот магический мир, населенный магическими людьми, и не испытывал перед ним ужаса. Он был всего-навсего ребенком, чистым, готовым прощать, ему необходимо было любить и быть любимым. Чарли смотрел на этих людей, а потом сделал такое, о чем апачи всегда будут помнить, что вошло у них в легенды и о чем они вновь и вновь рассказывают. Он ударил кулачком себя в грудь и громко крикнул: «Я – Чарли!» Это были первые слова, которые он произнес с момента похищения, простое утверждение самого себя. «Я – Чарли!» Он отвоевывал себе место в этом новом мире, и его имя было единственным, что он сохранил из мира старого. Музыканты перестали играть, смолкли барабаны, флейты и струнные инструменты, музыка растаяла в разреженном горном воздухе. Люди перестали танцевать, все обернулись, чтобы услышать, что говорит мальчик. «Я – Чарли! – вновь крикнул он, колотя себя в грудь. – Чарли! Чарли!»

Некоторые из апачей, Гозо в том числе, уже достаточно времени провели с белоглазыми и немного понимали по-английски.

– Пленный мальчишка хочет, чтобы Люди знали: его зовут Чарли, – сказал Гозо. Толпа передавала это имя из уст в уста. «Чарли». Апачам понравилось, как это звучит. «Чарли», – повторяли они, и некоторые смеялись, так им нравился вкус этого имени на языке. «Чарли, Чарли, Чарли».

Вновь заиграли музыканты, люди вернулись к танцу. Маленький Чарли Маккомас тоже стал танцевать – высокий, рыжеволосый, белокожий мальчик танцевал у мерцающего костра в апачском поселке, спрятанном от чужих глаз в самом сердце Сьерра-Мадре, танцевал среди темнокожих, диких, древних людей, танцевал под звездами.

Жена белого апача вошла в вигвам и резко, визгливым голосом что-то сказала мне. Это была крепко сбитая, грудастая женщина с широким лицом, высокими скулами, глубоко посаженными карими глазами. Держалась она очень властно.

– Что ей нужно? – спросила я.

– Она желает, чтобы белая рабыня собрала дрова для костра, – перевел Джозеф.

– Скажите ей, что у меня есть имя, – сказала я. – Это имя Маргарет. И я не ее рабыня.

– Ваше имя ее не интересует, – сказал Джозеф. – Может быть, вы предпочитаете быть рабыней Индио Хуана?

– Вот, значит, как?

– Да, так, – сказал Джозеф. – Чарли защитил вас только потому, что внучка его попросила. Но если вы ему не угодите или его жене, он выставит вас вон. Вы станете собственностью первого, кто пожелает. И если это будет Индио Хуан, Чарли больше не станет за вас вступаться.

– Ясно, – с казала я. Сделать выбор было нетрудно. – Ну, значит, надо идти собирать дрова.

Вслед за женщиной я вышла из вигвама, девочка шла за мной. У колыбельки я остановилась, чтобы пощекотать щечку младенца – это было на удивление красивое и милое существо. Он улыбнулся во весь рот и загугукал, и это немного скрасило резкость его матери.

– Если твоя мать – дочь Чарли, то кто же эта женщина? – спросила я девочку. – О на на вид не настолько стара, чтобы быть твоей бабушкой.

– Это третья жена Чарли, – ответила девочка. – Мужчин у нас осталось так мало, что Чарли и другие берут по много жен, чтобы появилось как можно больше детей-индехов. – Девочке, казалось, было решительно невдомек, что этот белый человек вряд ли годится для воспроизведения чистокровного апачского населения.

Думаю, девочку послали со мной на сбор дров не потому, что боялись, что я попытаюсь бежать, а чтобы она показала мне, где лучше всего их собирать и как это делать. Задача оказалась не такой уж простой. Ветви следовало очищать от листьев и связывать между собой кожаными ремнями. На конце ремней имелась петля, которую нужно надевать на лоб, чтобы распределить вес на шею и плечи и таким образом переносить довольно тяжелый груз достаточно далеко… Что может быть лучше для профессионального этнографа – за совсем короткое время я сделалась не только рабыней, но и вьючным животным. Довольно-таки изнурительная работа, а ведь я так и не отдохнула после злоключений последних суток.

Когда мы вернулись с грузом дров, жена Чарли – я уже знала, что ее зовут Иштон, – жарила над очагом кусок мяса и мешала в горшке какое-то варево. Чарли и Джозеф успели сходить к ручью и хотя бы частично смыть с себя следы вчерашнего похмелья и теперь сидели у огня, как и слепая Сики. Мы тоже сели. Иштон вручила всем по порции мяса и каких-то корнеплодов на оловянных тарелках – всем, кроме меня. Дружно не обращая на меня внимания, они начали есть.

– Жены не обслуживают рабынь, – пояснил Джозеф. – Вам следует подождать и самой взять еду, когда остальные закончат… если что-нибудь останется.

Девочка, однако, пожалела меня, наполнила тарелку едой и протянула мне. Пока мы ели, к костру подошел еще один мужчина. Ему явно было что сообщить, но он вежливо подождал, пока его не пригласили сесть и не предложили порцию. Потом он начал говорить.

– Что происходит, Джозеф? – спросила я.

– Они обнаружили, что мой внук и остальные сбежали, – сказал он.

– Скажите Чарли, что сюда направляется большая экспедиция американцев и мексиканских солдат, – попросила я. – О ни хотят только освободить сына Хуэрты. Апачи могли бы встретить их на полпути и отдать мальчика. Тогда экспедиции незачем будет приходить в поселок.

Я заметила, что, пока я говорила, Чарли внимательно смотрел на меня, и подумала: возможно, он все-таки кое-что понимает по-английски. Когда Джозеф закончил переводить мои слова, Чарли что-то сказал девочке, после чего она встала и поспешно куда-то ушла.

Я обратилась к Чарли по-испански:

– Отец мальчика хочет получить назад своего сына, – с казала я. – И это все. Маленькие мальчики должны жить с своих семьях. Вы помните, как это было? Recuerda usted соmо era? – Я повернулась к Джозефу: – Что сталось с тем мальчиком?

– Он стал одним из нас. Сами можете убедиться.

– Но он – не один из вас. – Я взяла Чарли за запястье и повернула его руку, так чтобы была видна белая кожа внутренней поверхности. Он сердито посмотрел на меня. Я вытянула свою руку рядом с его. – С мотрите, вы – о дин из нас. Usted es соmоyo. Usted es un hombre bianco. Вы – как я. Вы – белый человек.

– Цвет кожи не имеет значения, – возразил Джозеф. – Он – индех.

А теперь, маленький братец, я расскажу вам конец истории Чарли и Джозефа, собранной мной по крупицам за эти странные дни, проведенные среди диких апачей. Благодарение Господу за эти блокноты и за присвоенную мной самочинно роль их хранительницы, которая позволила мне сохранить здесь рассудок.

Гозо заявил на него права, и потому маленький Чарли отправился жить в его семью, состоявшую из жены Сики, совсем крошечной дочки и сына примерно четырех лет. Апачи любят детей, балуют и портят их, и Сики приняла его как своего собственного ребенка, она проявляла свою любовь более свободно и естественно, чем он знал прежде. В первые дни она укладывала мальчика спать рядом с собой, утешала, когда ему снились кошмары, – ведь он видел, что произошло с его родителями, хотя и не все понимал. Она шептала ему нежные слова на своем гортанном языке, которого он еще не понимал, а он утыкался личиком в ее теплую коричневую грудь и, успокоенный, засыпал.

Судьба маленького Чарли Маккомаса широко освещалась в прессе тех дней, многие возмущались неспособностью правительства и армии США защитить граждан от страшного насилия со стороны дьяволов-апачей. Не прошло и двух месяцев после похищения, как по новому соглашению между США и Мексикой, разрешавшему армейским частям пересекать границу для борьбы с общим врагом – дикарями, в Мексику вошли американские солдаты во главе с нантан-лупаном Джорджем Круком. В распоряжении генерала Крука имелись разведчики-апачи из резервации Сан-Карлос, они знали, где находятся секретные поселки, и привели солдат прямиком на место.

В то утро, когда силы Крука окружили поселок, Гозо и большинство других воинов ушли в набег на земли Чиуауа. В поселке остались только женщины, дети и старики. Чарли помнит, как он играл с другими детьми в какую-то игру с обручем и палкой, когда в поселок, паля из ружей, ворвались разведчики и солдаты. Никто не понимал, почему на них нападают их соплеменники, началась суматоха, женщины и дети, крича от страха, бросались бежать и падали, сраженные пулями. Сики схватила Чарли и собственных детей и ринулась в кусты. А старуха Дахесте помогала прятаться молодежи. Эта старуха с первых дней была очень добра к Чарли, и он, увидев, как она упала и забилась в конвульсиях, потому что в спину ей попала пуля, попытался броситься ей на помощь. Он был храбрецом, уже тогда. Но прежде, чем он до нее добежал, его схватил солдат.

– Мальчик у меня! – завопил он. – Я нашел сына Маккомасов!

Но Чарли не считал, что его спасли, наоборот, он был уверен, что белые солдаты – это враги, которые хотят истребить его самого и его новую семью. Чарли изо всех сил укусил державшего его солдата, тот заорал от боли и ослабил хватку. А Чарли со всех ног помчался в кусты.

– Эй, мальчик! Вернись! – закричал солдат ему вслед. – Что ты делаешь? Что с тобой такое? Я ведь пытаюсь тебя спасти! Черт, я держал его, а он удрал!

Гозо с воинами вернулись через три дня и обнаружили, что поселок разрушен, а их семьи исчезли. К тому времени большинство апачей уже покорилось Круку, женщины и дети, которых не убили и не взяли на месте, небольшими группами стекались в американский лагерь. Гозо не знал, что сталось с его женой и детьми, не знал, убили их или они сдались в плен. Он и еще несколько вожаков, среди них Чато, Чиуауа и старый Нана, сами решили сдаться и с белым флагом в руках поскакали в лагерь Крука. Даже Джеронимо, навлекший на Людей столько бед, привел свой род и попросил направить его в Сан-Карлос, где обещал жить мирно.

От каждого, кто приходил сдаваться, Крук требовал сведений о маленьком Чарли Маккомасе, но никто не мог с точностью сообщить, что с ним сталось. Кто-то говорил, что он убежал в кусты, кто-то утверждал, что он погиб от шальной пули, впрочем, тела не нашли. Теперь, находясь под стражей в армейском лагере, апачи боялись показательной кары за похищение Чарли и убийство его родителей, но никто не спешил взять на себя ответственность, и меньше всех сам Гозо. И вот они, в полном соответствии с обычаем апачей приняли круговую поруку, оберегая тайну так плотно, как полог ночью оберегает вигвам. Никто из них ни разу не произнес вслух имени Чарли Маккомаса.

Гозо так и не узнал, что произошло с его женой Сики и детьми, как и с мальчиком Чарли. Его отправили в резервацию Сан-Карлос, и со временем, как и множество других апачей, он стал работать армейским разведчиком и даже вступил в «полицейские силы» резервации. Надо же было что-то делать, чтобы скрасить бесконечные часы бездействия и скуки, чтобы найти какое-то употребление тем навыкам, которыми они владели, делать то дело, которое они умели делать, чтобы остаться воинами и мужчинами. В Сан-Карлосе он взял себе новую жену, молодую вдову по имени Хуэра, она родила ему первого ребенка. И хотя апачи не совсем понимали, что такое служить за деньги, Гозо работал теперь на правительство США и за свою службу разведчиком получал скудную пищу для своей семьи, им едва ее хватало, но все же лучше, чем ничего. Он понял, что прежние дни навсегда миновали и только сотрудничая с белоглазыми и научившись жить в их мире, апачи могут надеяться выжить.

Два года спустя, в мае 1885-го по календарю белоглазых, недовольные апачские вожди и воины, в том числе Джеронимо, Чиуауа, Мангус, Наиче, Локо и Нана, напились как-то ночью в тис-вине и удрали из Сан-Карлоса. Они сколотили собственные отряды и устремились в старую Мексику, по своему обыкновению грабя и убивая.

К этому времени Гозо был начальником отряда из ста разведчиков, и они вместе с регулярными армейскими частями бросились за беглецами в погоню. Через две недели ранним утром они выследили отряд Чиуауа на ранчо близ Силвер-сити. Был погожий весенний день, ясный и прохладный. Однако несмотря на радостное щебетание птиц, двор ранчо был мертвенно тих, как всегда бывает после набега, и пуст той пустотой, что приходит вместе с хаосом и смертью. Апачи ускакали буквально несколько минут назад, еще пыль не успела осесть, и когда Гозо въехал на двор, ему показалось, что он видит призрак собственной прошлой жизни. Позднее он пришел к мысли, что это и был водораздел между его прошлым и будущим.

Ворота кораля были распахнуты, лошадей угнали, повсюду валялись разбитые и разломанные домашние вещи. Мертвый хозяин лежал у входной двери, с головы аккуратно срезан скальп, сапоги и одежда изрезаны. Его жена, тоже мертвая и подвергшаяся насилию, лежала в доме, рядом с ней маленький мальчик без головы. Голова нашлась на кухонном столе. Гозо нашел и маленькую девочку – ее подвесили на мясном крюке в амбаре за домом. Она была еще жива, крюк впивался в основание черепа. Когда она увидела Гозо, то, наверное, подумала, что апачи вернулись, чтобы и дальше ее мучить. Она с ужасом смотрела на него, и Гозо представил себе, что он – тот самый мужчина, который все это с ней проделал. Вот он поднял легкое тельце одним движением мощной руки, с силой ударил о стену амбара и нацепил на крюк.

Никогда за всю свою жизнь Гозо так и не смог забыть, как смотрела на него девочка, висевшая на мясном крюке в амбаре, а снаружи бойко пели птицы и стоял чудесный прохладный весенний день. В ее взгляде был не только ужас от пережитого в последние часы зверства, но память о столетиями длившихся войнах между расами, между их попранными богами, позволившими взрослым мужчинам истязать детей врагов. Ее взгляд был спокойным и суровым, она смотрела на Гозо с… жалостью. С прощением. И она улыбнулась и протянула к Гозо руки, как бы прося освободить ее. Гозо снял девочку с крюка и посадил перед собой на лошадь. И когда он сделал это, она нежно обвила тонкими руками его шею и умерла.

Гозо со своими разведчиками преследовал беглецов далеко на юг, пересек мексиканскую границу. Он привел армию в свою древнюю страну, страну, где он родился и провел юность, на равнины, в прерии предгорий Синих гор, Сьерра-Мадре, огромного горного массива, тяжело изморщинившего землю, пересекаемого каньонами и арройо, прорезанного широкими тенистыми долинами, на эту обширную девственную землю, что живет вечно, как волны в штормовом море.

Уже в Мексике от некоторых беглецов, что приходили поодиночке в лагерь сдаваться, Гозо услышал, будто горстка Людей убежала дальше на юг, в горы, что некоторые из тех, кто не сдался три года назад, основали новые поселки в местах, не известных Гозо и другим разведчикам, на территории мирного племени тарамухаре, на диковинной пустынной земле, где огромные зеленые птицы говорят человеческими голосами. Не раз слышал он, что там видели его бывшую жену и двоих детей, что она взяла себе нового мужа. Слышал он, будто и маленький Чарли Маккомас жив. Но сколько бы он ни наводил справки, слухи достоверно не подтверждались, и, поскольку беглецы люто ненавидели разведчиков, он решил, что все это – пустая болтовня мстительных душонок, желавших, чтобы он терзался тем, что семья отлично обходится без него.

А продолжение истории вы, Недди, уже знаете. Вскоре после этого, летом 1886 года разведчик Гозо вместе с делегацией Чиуауа и апачей Теплого ключа отправился в Вашингтон на встречу с Большим Белым Отцом, чтобы обсудить возможность создания резервации в их родных краях. Но вместо обсуждения их посадили в форт Мэрион во Флориде и держали там в заключении как военнопленных вместе с Джеронимо и его людьми и некоторым количеством чиуауа – мужчинами, женщинами и детьми, которых доставили туда из резервации Сан-Карлос в Аризоне. Менее чем через год, весной 1887-го, правительство перевело апачей в казармы Маунт-Вернон, штат Алабама, в бывший армейский форт, расположенный в болотах Мобайл-бэй. Но уроженцы гор и пустынь не выносили жаркого и влажного климата Флориды и Алабамы. Дети умирали от укусов москитов, и к 1894 году больше половины чиуауа выкосили малярия, дизентерия и туберкулез.

Иные угасали просто от тоски по родине и крушения надежд.

В том году правительство перевело Гозо и остатки выживших в Форт-Силл, в штате Оклахома, в военную резервацию, где уже жили индейцы вичита, кайова и команчи и где чиуауа предоставили дома и клочки земли, чтобы кормиться. Но только в 1913-м, через двадцать семь лет после сдачи, Джозефу Вейлору – это новое имя дали ему те, кто держал его в плену, – разрешили вернуться в родные земли или по крайней мере поселиться к ним поближе – в резервации апачей Москалеро, в штате Нью-Мексико.

Девочка вернулась к костру, пылавшему перед вигвамом белого апача, и привела с собой мальчика. Без всяких объяснений я поняла, что это и был Джералдо Хуэрта. Стройный и гибкий, со светлой кожей и тонкими чертами лица. Чарли заговорил с ним по-апачски, мальчик ответил. Антрополог во мне поиронизировал над тем, что американец и мексиканец говорят на общем языке, и язык этот – апачский.

А мне по-испански Чарли сказал:

– Он не хочет возвращаться к мексиканцам. Es uno de nosotros. Es Apache ahora. Он – один из нас. Он уже апач. Если хотите, можете спросить его сами.

– Здравствуй, Джералдо, – сказала я. – He encontrado a tu padre. Я знаю твоего отца. Он скучает по тебе. Я собираюсь отвезти тебя к нему, домой.

Мальчик неуверенно посмотрел на Чарли.

– Он не помнит своего мексиканского отца, – проговорил белый апач. – Это, – он широким жестом обвел поселок, – это все, что он знает.

– Отпустите его, – сказала я Чарли. – Дайте ему шанс, которого не было у вас. Прожить жизнь, для которой он рожден. Жизнь, которую вы у него украли. Жизнь, которую у вас самого украл Гозо.

– Я не захватывал мальчишку, – возразил Чарли. – Он не мой, не мне его и отдавать.

– Если вы выдадите его, вам позволят и дальше жить здесь, как вы жили все эти годы, – настаивала я. – Если нет, вы и ваши люди будете уничтожены. Таков выбор.

Чарли долго смотрел на меня. Бледно-голубые, глубоко посаженные под нависшими бровями глаза свидетельствовали о том, что пережить ему довелось немало, а длинные, очень светлые ресницы придавали лицу довольно осмысленное выражение. В глазах светился живой ум, это было совершенно ясно, я видела, как он взвешивает разные варианты. Но в то же время в его взгляде была явная неприязнь, отвращение и даже ненависть. Белого апача научили ненавидеть белых.

– Если наш поселок обнаружат, свободно жить нам не дадут, – сказал он. – Даже если мы отдадим мальчика. Это мы очень хорошо знаем.

– Откуда знаете?

– Мы мирно жили здесь долгое время, – проговорил он. – Но сейчас мексиканское правительство вновь назначило вознаграждение за скальпы апачей. Охотники за этими наградами очень жадные, они убивают и скальпируют наших соседей с юга, тарамухаре, а они – миролюбивые люди и не носят оружия. Мексиканцы не разбирают, чьи это волосы – апачей или тарамухаре. А некоторые убивают даже своих, если волосы жертвы достаточно густые и темные, – Чарли криво улыбнулся. – Обратите внимание: мексиканские крестьяне теперь все стригутся очень коротко, чтобы не вводить в искушение соседей. – О н потрогал собственные длинные рыжие вьющиеся волосы. – Ну, мне-то нечего беспокоиться за свой скальп. Кто же станет платить за волосы такого цвета?

Я и сама улыбнулась. Оказывается, Чарли Маккомас обладает чувством юмора.

– Лучше вам было бы не похищать мальчика, – сказала я. – Вы должны знать, что Хуэрта – очень влиятельные ранчеро. Вы сами навлекли это на себя.

– Есть среди нас такие, которых я не могу контролировать, – сказал он. И я, разумеется, поняла, что он говорит об Индио Хуане.

– Единственный для вас шанс – вернуть мальчика.

– Никому из тех, кто пришел сюда, еще не разрешили уйти, – сказал Чарли. – За вашими сбежавшими мужчинами уже гонятся наши воины. Мы их поймаем. Единственная причина того, что мы до сих пор не убили их, – то, что вы спасли жизнь моей внучке. Но сейчас этот долг уплачен.

– Так вот как вы платите долги? – спросила я. – Посылаете безумца нападать на нас исподтишка? Приставляете ножи к нашим горлам? Швыряете доброго благородного человека головой о камни? Подвешиваете людей над костром и поджариваете им головы?

Чарли что-то сердито сказал Джозефу по-апачски.

– Что он говорит? – спросила я.

– Говорит, что белая рабыня очень плохо себя ведет.

– Плохо себя ведет?

– Осторожнее, Маргарет, – посоветовал он. – Он говорит, что вас нужно высечь, чтобы вы поняли свое место.

И тут я сделала очень серьезную ошибку для культуролога, недопустимую ошибку. Я не сбавила тона, не испугалась, а, наоборот, бросила Чарли вызов:

– Ну что ж, вперед, большой парень! – сказала я ему по-испански. – Давай, ударь девушку, если тебе это нужно, чтобы чувствовать себя мужчиной.

Чарли холодно посмотрел на меня, потом поднялся и подошел ко мне вплотную. Наклонился, схватил меня за волосы, сжал свои огромные кулаки и потащил меня, упирающуюся и визжащую, за вигвам. И там, вне досягаемости для глаз, однако в отличной досягаемости для слуха, он избил меня – методично и бесстрастно, как бьют собаку, просто для того, чтобы преподать ей урок. Он бил меня по лицу открытой ладонью до тех пор, пока в ушах у меня не зазвенело и щеки не распухли и из них не потекла теплая кровь.

Не помню, как я уходила оттуда, но очнулась я в другом вигваме. Девочка промокала мне лицо влажной тряпкой. Мои глаза так заплыли, что я ее едва видела, каждая клеточка моего тела болела, особенно лицо; мне казалось, что его накачали воздухом и кожа вот-вот лопнет.

– Господи, как больно, – прошептала я. А потом по-испански сказала девочке: – Почему твой дедушка сделал со мной такое? Что же творится с вашим народом, почему вы на все отвечаете насилием? Убийствами, пытками, избиением?

– Он сделал это, чтобы научить вас уважению, – ответила она, – и потому что не мог поступить по-другому. Вы оскорбили его при других людях, он не мог позволить себе потерять лицо. Это ослабило бы его положение.

Конечно же, мне следовало это понимать, я ведь прекрасно это знала. У всех коренных народов существует закон, что вождю нельзя бросать вызов, особенно при зрителях. А я так глупо, так непрофессионально себя повела, не прислушалась к тому, что диктовал мне инстинкт самосохранения.

– А еще он это сделал, чтобы защитить вас от Индио Хуана, – добавила девочка. – Он вас побил, значит, объявил раз и навсегда, что вы – его рабыня. Теперь, если кто-нибудь тронет вас, он имеет право его убить.

Ну вот, все так и есть, маленький братец, женщины находятся в приниженном положении и у цивилизованных, и у диких народов, и вынуждены искать защиты у мужчин. А ведь против этого я восстаю всю мою жизнь. И, чтобы удовлетворить ваше любопытство, я расскажу вам немного об этой самой моей жизни. Моя мать умерла от малярии в Бразилии, когда мне было десять лет. Отец мой – тяжелый, крайне требовательный человек. Профессия была для него всем, и после смерти матери я взяла на себя домашнее хозяйство, которое раньше вела она. Мы жили в джунглях с самыми примитивными удобствами, и по дому всегда было очень много работы. Я стала чем-то вроде бесплатной служанки, убирала, готовила. Образованием моим отец занимался сам, потому что школ, разумеется, на Амазонке нет. Я была дочерью, ученицей, горничной, поваром, прачкой, садовником, а когда я созрела, отец взвалил на меня последнюю обязанность моей покойной матери – обязанность жены. У мужчины есть потребности, объяснил мне отец, а туземным женщинам он не доверяет; они грязные и воняют илом, которым натирают свою кожу. Он предпочитает блондинок, как моя мать, как я сама.

Вопрос о том, чтобы сказать отцу «нет», даже не стоял, ни в этом, ни в каком другом случае. К тому же мы жили так оторванно от цивилизации, что только через несколько лет, когда мы вернулись в США, я поняла, каким извращением все это было, как глубоко и непоправимо ранил меня деспотизм отца.

Это вам кое-что объясняет, братец? Закон джунглей, который я постигла очень рано и от которого всю жизнь старалась убежать, гласит: делай все, что можно, чтобы выжить.

Блокнот VII

Спасение

12 июня 1932 года

– Мистер Джайлс, – провозгласил Билли Флауэрс своим ветхозаветным голосом, – вы потеряли троих из вашей партии и все снаряжение.

Я, вероятно, уснул, прислонившись спиной к дереву и делая запись в блокноте. На какой-то миг мне показалось, что я умер и сейчас говорю с Создателем, а тот стоит прямо передо мной. Потому что, когда я разлепил глаза, то на фоне бледно-голубого рассветного неба увидел очертания массивной головы с длинными седыми волосами и бородой и сверлящие меня ярко-голубые глаза. Я кое-как вскочил на ноги.

– Нас захватили в плен, – сказал я. – Недалеко отсюда, на тропе.

Остальные тоже проснулись, всех разбудил голос Флауэрса.

– Да, знаю, – сказал он. – Видел место, где это случилось. Видел призовую охотничью лошадь мистера Филлипса на дне каньона. На вас напали ввосьмером, в том числе и la niña bronca, она помогала захватить вас. Я узнал ее след. Вот такое у дикарей отношение к новым белым друзьям.

– Если бы не она, они там на месте убили бы нас всех, – возразил я. – Мы побывали в их поселке. И сбежали этой ночью.

– И бросили мистера Браунинга и женщину? – с просил Флауэрс. – И старого язычника? Или они мертвы? Кого-то сильно ранили о камни во время нападения, это я тоже ясно видел.

– Они живы, пока все живы, но мы были вынуждены оставить их.

– Вы оставили белую женщину в лапах дикарей? – вопросил Флауэрс. – Стыдитесь! Вы ведь знаете, что они с ними делают или нет?

– У нас не было выбора, – с казал я. – Браунинг слишком тяжело ранен, чтобы двигаться. Маргарет настояла, что останется с ним. Экспедиция далеко?

– Меньше полдня пути, – с казал Флауэрс. – Я поеду вперед, чтобы разведать дорогу.

– Нам надо добраться до них, прежде чем нас найдут апачи, – возразил я. – Мы сможем провести экспедицию в поселок.

– Я вполне способен отыскать этот поселок сам, молодой человек, – заявил Флауэрс. – Просто двигайтесь по моим следам.

Тут заговорил Толли:

– Вряд ли вы хотите этого, мистер Флауэрс. И уж точно не в одиночку. Поселок хорошо защищен. Нам требуется подкрепление.

Флауэрс улыбнулся:

– Ага. Наконец-то вы это уяснили, капитан Филлипс.

– Никогда не думал, что доведется это сказать, – продолжал Толли тихим голосом, – но я счастлив видеть вас, мистер Флауэрс.

Флауэрс задал утомительный темп. Мы ехали за ним, поминутно оглядываясь, потому что боялись нового появления апачей. Кто-то когда-то рассказал мне, что куры и съедобные дикие птицы никогда не смотрят вверх, и именно поэтому становятся легкой добычей пернатых хищников. Но мы-то отлично усвоили урок и всякий раз, проходя вдоль стены каньона или оказавшись в узком проходе между скалами, непременно смотрели наверх, помня о свалившихся на наши головы врагах. И, уверен, каждого из нас не отпускало ужасное ощущение, что, хотя мы их не видим, апачи наблюдают за нами, выжидая время.

Летний сезон дождей уже приближался, днем было очень душно и влажно, на горизонте копились черные грозовые тучи, пока что выливавшие свой груз в Калифорнийский залив. После полудня поднялся ветер, верхушки сосен принялись раскачиваться, из-за горных вершин поползли массивные черные дождевые облака. Они надвигались на нас, то и дело громыхая громом и сверкая молниями, и мы почувствовали принесенный теплым ветром запах дождя задолго до того, как он обрушился на наши головы. Мы наблюдали, как тучи закрыли от глаз дальние горные пики, ветер стал холоднее, температура воздуха начала стремительно падать, стало холодно, и тут с неба на нас полетели холодные, как лед, капли размером с серебряный доллар. Едва первые стекли по спинам мулов, как дождь полил как из ведра. К тому времени, когда, уже в сумерках, мы въехали в лагерь экспедиции, он превратился в яростный потоп.

На наши нервные крики показались два ковбоя, закутанных в непромокаемые плащи; ливень грохотал так, что мы, чтобы расслышать друг друга, вынуждены были кричать. Гром, казалось, гремел прямо над нашими головами, то и дело сверкали молнии, рассыпаясь тысячами искр. Билли Флауэрс ушел, чтобы устроить собак, а нас проводили в общую палатку, куда как раз уже начали собираться к ужину.

– Эй, сынок! – позвал меня из-за одного из столов Большой Уэйд. – Господи, да ты похож на мокрую курицу. – Он встал и стиснул меня в своих медвежьих объятиях. – Чертовски рад тебя видеть. Мы тут вообразили, что вы попались апачам.

– Да, попались, – признался я.

– А где остальные? Маргарет, Браунинг? С ними ничего не случилось? И этот чертенок Хесус, где, черт вас возьми, вы все побывали? Надо было тебе остаться со мной. Я должен был сам упаковать это чертово снаряжение.

– Маргарет и Браунинг все еще у апачей, – сказал я. – Мы ушли, а их пришлось бросить.

– Вы бросили их у гребаных апачей?

– Это долго рассказывать, Большой Уэйд.

– Ну уж нет. Я хочу выслушать все, – заявил он. – Но сначала… Ты ведь знаешь, что я сейчас спрошу, верно, сынок?

– Конечно, знаю, Большой Уэйд. Сделал ли я снимки?

– Ну и?

– Я не только не сделал снимков, – признался я, – но к тому же потерял вашу камеру.

– Ты потерял «лейку»? Ты ведь пошутил, сынок?

– Ну не то чтобы совсем потерял. Надеюсь, она у Маргарет.

– Надеешься? О, это просто великолепно, – сказал Большой Уэйд. – Представляю, как апачи станут обращаться с моим оборудованием, ведь они, если уж начистоту, люди каменного века. Не поверю, что ты свою камеру потерял бы. Сынок, ты ведь знаешь, что такое фотограф без камеры?

– Да, да, знаю, Большой Уэйд. Фотограф без камеры – это мужик без члена.

– В защиту этого парня, – вмешался Толли, – у диких апачей мы хлебнули горя. Юный Нед занимался там таким незначительными делами, как спасение наших жизней и вступление в безбожный брак.

– Ох, так ты успел жениться, неужели, сынок? – удивился Большой Уэйд. – Что же ты сразу не сказал? Наверно, тебя надо поздравить. И кто же твоя счастливая избранница? – Он потряс головой и пробормотал себе под нос: – Господи Боже, и на пять минут отвернуться нельзя…

– Я верну вашу камеру, Большой Уэйд, – пообещал я. – Верну. А если по какой-то причине не смогу, то куплю вам новую.

– К чертям все это, сынок, – со смехом произнес Большой Уйэд. – Я просто дал тебе острастку. Не так уж я трясусь над этой камерой. Я чертовски рад тебя видеть. А теперь давай, расскажи нам все по порядку.

Во время ужина мы рассказали Уэйду и остальным все, что приключилось с нами, с тех пор как мы уехали из Бависпе. Нам казалось, это было целую жизнь назад. Потом мы собрались в палатке полковника Каррильо и представили ему наш доклад. Присутствовали также Гетлин, Билли Флауэрс и Фернандо Хуэрта.

– Вы видели моего сына? – без предисловий спросил сеньор Хуэрта.

– Да, сэр, видели, – сказал я.

– Он здоров?

– Да, сэр, на вид совершенно здоров.

– Благодарение Богу!

– Мы выступим против них прямо завтра утром, – сказал полковник. – Мистер Флауэрс уверяет, что может найти путь в поселок. На этот раз мы загоним их в угол. Через два дня вы, сеньор, сможете обнять возлюбленного сына.

– Это все не так просто, полковник, – проговорил Альберт. – Вашим солдатам не пробиться к поселку. Спросите мистера Флауэрса. Полдюжины воинов разделаются со всей вашей армией, просто спрыгнут вам на головы сверху, со скал.

– Альберт прав, полковник, – поддержал его Толли. – Будет резня. Всех ваших прекрасных лошадей ожидает та же участь, что мою, которая лежит мертвая на дне каньона.

– Мистер Флауэрс? – задал вопрос полковник.

– Боюсь, они все правильно сказали, полковник, – отозвался Флауэрс. – Неслучайно апачи устроили поселок в таком месте. Оно почти недоступно. Дорога туда ведет предательская. Ее легко оборонять маленькой горстке людей.

– А есть другой путь? – спросил Каррильо.

– Отсюда нет, – ответил Флауэрс. – Возможно, если спуститься, обогнуть сьерру и подойти с юга. Но на это потребуются недели.

– А учитывая начавшийся сезон дождей, – заметил Каррильо, – еще дольше. Если, конечно, нам удастся переправиться через реку.

– У нас нет столько времени, – сказал Хуэрта. – Мы ведь так близко.

– Я бы предложил пройти ночью, – с казал Гетлин. – При луне света достаточно. Апачи суеверны и не станут нападать в темноте.

– Это безумие, – возразил я. – Там и днем-то трудно проехать.

На лице Гетлина дернулся мускул.

– Мистер Джайлс, думаю, все согласны с тем, что ваш план полностью провалился, – сказал он. – Вы упустили апачскую девчонку, на которую мы рассчитывали для обмена, вы не спасли сына Хуэрты, а вдобавок потеряли трех членов экспедиции, в том числе женщину, которую бросили в лапах дикарей, спасая собственную трусливую шкуру. Подводя итог, должен сказать, что мы больше не ждем от вас советов.

– Я и не надеялся, что ждете, шеф.

– Вины Джайлса тут нет, – вмешался Толли. – Я был назначен командиром, мне и нести ответственность.

– Вы кое-что упускаете из виду, – заметил Альберт.

– И что же это, разведчик? – спросил Гетлин.

– Вам бы почитать историю апачских войн, шеф, – продолжил Альберт. – Потому что, по обычаю, когда апачская деревня подвергается нападению, они первым делом убивают всех пленников, включая женщин и детей. Так они лишают врага радости от победы.

Гетлин с сожалением поглядел на Альберта.

– Не тебе рассказывать мне о зверствах апачей, разведчик, – бросил он. – Я, как и все остальные, хорошо знаю, какая они подлая мразь. Я знаю, что у них нет понятия о чести, о честном бое. Если бы мне решать, мы уже давно покончили бы с ними.

Этого Альберту говорить не стоило, я увидел, как вспыхнуло его лицо.

– Вы, белоглазые, явились в нашу страну со своими солдатами, ружьями, пушками, – сказал он. – Вы присвоили нашу землю, вы убивали каждого из нас, кто вставал на вашем пути, вы заперли выживших в резервациях. И вы требуете от нас, чтобы мы честно сражались против вас? Как, вы полагаете, должно племя, насчитывающее несколько тысяч человек, переживать три столетия преследований? Как, по-вашему, мы могли избежать того, чтобы с нами покончили, как вы выразились, Гетлин? Только научившись сражаться бесчестно. Всему, что мы знаем о зверствах, нас научили белоглазые, испанцы и мексиканцы.

– Теперь, значит, «мы»? – Гетлин многозначительно кивнул. – Я – то думал, ты на нашей стороне, разведчик. Черт, я считал вас, по крайней мере, полуцивилизованными. А теперь вижу, что тебе достаточно было сутки провести среди своих, чтобы нацепить набедренную повязку и встать на тропу войны. А твой дед, наверно, снова стал коренным?

Альберт с презрением посмотрел на Гетлина и обратился к Каррильо:

– Полковник, если допустить, что вы сумеете преодолеть перевал, – сказал он, – и вторгнетесь в поселок, вы найдете Маргарет, Браунинга и сына Хуэрты мертвыми. Их кровь будет на вашей совести.

– Надо прислушаться к его словам, полковник, – с казал Фернандо Хуэрта и встал. – Мы не можем рисковать жизнью моего сына из-за спешки.

– Сеньор, у нас нет выбора, – возразил ему Каррильо. – Наши попытки договориться с дикарями провалились, это ясно. Нужно предпринять военную акцию.

– Нет! – крикнул Хуэрта. – Я не позволю!

– Не вы командуете этой операцией, сэр, – отрезал Каррильо.

– Есть одно обстоятельство, о котором вам нужно знать, – вмешался я.

– Что же, мистер Джайлс? – осведомился Гетлин.

– Вождь поселка – белый человек.

– О чем это вы?

– Вы когда-нибудь слышали имя Чарли Маккомаса?

– Еще бы, – сказал Гетлин. – Все на юго-западе знают историю маленького Чарли Маккомаса. Апачи похитили его в 1883 году.

– С тех пор он немного подрос, шеф, – проговорил Толли. – Я бы даже сказал, стал совсем взрослым.

– О черт! – выругался Гетлин. – Тут годами ходят разные слухи о Чарли Маккомасе. Старый Уайт, что ковбойствовал у Даймонда, клялся, что в 1924-м он как-то заблудился в лесу и наткнулся на долговязого рыжего мужика, который вел отряд апачей.

Он утверждал, что это – парень Маккомасов. Разумеется, старик не слишком-то дружит с правдой и ради красного словца…

– Это вовсе не красное словцо, – сказал я. – Мы его видели.

В лагерь Толли, Альберт и я возвращались в мрачном настроении. Жуткая гроза кончилась, однако напоминала о себе отдаленными раскатами грома и вспышками молний на горизонте.

– Ну что ж, не так уж все плохо, – обронил Толли.

13 июня 1932 года

Однако нас ждало новое несчастье. Этим утром на заре полковник Каррильо отбыл из лагеря во главе небольшого отряда мексиканских солдат и полудюжины волонтеров. Проводником у них стал Билли Флауэрс. Их целью была разведка, полковник хотел самолично осмотреться на местности.

Не прошло и шести часов с их отъезда, как Каррильо, Флауэрс и еще пятеро спасшихся, из которых двое были ранены, вернулись в лагерь. Только Флауэрсу удалось сохранить мула, на котором он привез тяжелораненного. Остальные вернулись пешком. Они рассказали, что восемь мексиканских солдат и четверо волонтеров были убиты из засады, а лошадей и мулов апачи либо перебили, либо увели с собой. Не сказав никому ни слова о том, что с ними приключилось, Каррильо и Флауэрс немедленно заперлись и принялись совещаться с Гетлином. Один из выживших в перестрелке американцев был Уинстон Хьюз, сын стального магната, тот самый йельский студент, которому так нравилось мучить Толли. Оставив на сей раз свои замашки рубахи-парня, Уинти пересказал нам подробности жутких событий.

До перевала они так и не добрались, а напоролись на засаду всего в часе пути от лагеря, в месте, где тропа проходит вплотную к арройо. Там над тропой нависло несколько утесов, и именно на них затаились апачи. Отряд ехал, вытянувшись гуськом, Каррильо впереди, но тут раздался выстрел, и лошадь под полковником упала замертво. Потом почти одновременно раздались еще два выстрела, и всадник, ехавший последним, волонтер из Нью-Йорка по имени Ларкин, мертвым свалился с седла, а его лошадь забилась, раненная. Так тропа оказалась с двух концов заблокирована ранеными умирающими лошадьми, а остальные животные, охваченные паникой, заметались – они вертелись волчком, скользили по камням, падали на колени. В этом хаосе одних всадников сбрасывали лошади, других хладнокровно и методично расстреливали апачи. Полковник Каррильо крикнул, велев всем спешиться и искать укрытия. Кое-кто из солдат сумел расчехлить ружья и открыл ответный огонь, но они никак не могли понять, откуда стреляют, и поэтому палили наугад, просто в направлении утесов. А спокойная, чуть ли не ленивая стрельба продолжалась с дьявольской точностью, и каждую минуту кто-нибудь падал на землю.

– Мы были как жестяные утки в тире, – тихо произнес Уинти Хьюз; в его голосе слышались слезы. – Мы никак не могли уйти с тропы, мы даже не понимали, откуда нас расстреливают.

И только Билли Флауэрс на своем рослом белом муле, скакавшем по камням, будто горный козел, сумел убраться с тропы и поскакал чуть ли не вертикально вверх по арройо. Там он оставил мула, убрав его с линии огня, и пошел пешком искать, где на нависающих утесах могла располагаться самая удобная позиция. Флауэрс бродил долго, сканируя утесы орлиным взглядом охотника, и, в конце концов обнаружив стрелков, открыл ответный огонь. Стрелял он с не меньшей методичностью. Прежде чем апачи поняли, что их позиция раскрыта, он успел подстрелить двоих. Пока они разобрались, откуда по ним стреляют, и начали перегруппировываться, Флауэрс крикнул Каррильо, чтобы бросали лошадей и прятались в арройо. Так Билли Флауэрс спас жизни тем, что уцелели, хотя всех лошадей они потеряли.

В тот вечер в общей палатке за ужином царило уныние, и это еще слабо сказано. Теперь, когда несколько волонтеров погибли от рук апачей, вся экспедиция приняла новый мрачный тон. Это уже была вовсе не поездка на охоту и рыбалку по интересным девственным краям с заманчивой, хотя и весьма сомнительной возможностью добавить к своим трофеям диких апачей. Некоторые из тех, кто никогда не служил в армии, то есть подавляющее большинство волонтеров, заявили о желании покинуть экспедицию. Их представители уже отправились к полковнику Каррильо требовать охрану на пути до Дугласа.

– Я тоже ухожу, – сказал Уинстон Хьюз. – Это уже не забава, – добавил он, явно преуменьшая значение произошедшего.

Но и среди ветеранов и отставных военных многие потеряли кураж. Перспектива настоящей партизанской войны в этой чудовищно пересеченной местности с целью спасти одного-единственного мексиканского ребенка большинству перестала казаться романтичной, зато они трезво оценивали ее опасность.

– Ну его к черту, – сказал парень по имени Кент Сэндерс, молодой банкир из Гринвича, штат Коннектикут, и еще недавно один из записных бахвалов. – Это всего лишь мальчишка-мексиканец. Вряд ли стоит за него умирать.

– Ну да, а как насчет женщины и камердинера Филлипса? – осведомился кто-то из публики. – Мы что, так и бросим их у дикарей?

– Они из персонала, – ответили ему. – Это их личный выбор. Пусть ими займется Гетлин.

– Для этого тут мексиканская армия, – поддакнул еще один. – Это их страна, пусть сами разбираются со своими индейцами. Мы о своих позаботились уже пятьдесят лет назад.

Вот так эти истинные спортсмены обсуждали зоны своей ответственности и масштаб своего участия. Некоторым принять решение помогло то обстоятельство, что они платили по тридцать долларов в день. Ясно, что участие в Большой экспедиции к апачам казалось теперь сомнительным удовольствием за такие деньги.

После ужина Толли пришел ко мне в палатку. Он мялся и явно чувствовал себя неловко.

– Знаете, старина, – заговорил он, избегая смотреть мне в глаза, – я тут много думал и понял, что мне хочется домой. Осенний семестр на носу, понимаете ли.

– Осенний семестр? – Я был потрясен. – Нет, я не понимаю. О чем вы, Толли? Вы же не собираетесь уехать?

– Выпускной год, и все это…

– К чертям выпускной год! – заорал я вне себя. – Вы не можете просто взять и уйти. Мы не можем бросить там Маргарет и Браунинга.

– Ну… мы ведь их уже бросили. Разве нет, старина?

– Только для того, чтобы привести подмогу.

– И это тоже мы сделали, Джайлс. Вы слышали, что сказал Стюарт. Это и правда их личный выбор. И я тут мало чем могу помочь. Притом тут Каррильо и войска, разве нет?

– Личный выбор? Господи, Толли, там наши друзья. Мы обещали им, что вернемся за ними.

– Через два с небольшим месяца начнутся занятия, – сказал он. – Мне нужно чертову уйму дел переделать…

– Каких дел, Толли? Скатать в Нью-Йорк и заказать у «Брук Бразерс» новый гардероб?

– Ну, по правде говоря, это есть в моем списке. Не дело появляться в Принстоне в поношенных прошлогодних тряпках.

– Кому есть дело до Принстона и ваших чертовых поношенных тряпок! – взорвался я. – Если вы сейчас уедете, значит, ваш отец был во всем прав. Это даст ему новый повод говорить, что вы не мужчина, а неженка!

– Ну, старина, на самом деле я и есть неженка.

– Я знаю, вы любите разочаровывать отца, Толли, – сказал я. – Понимаю, вас все это травмировало. А кого не травмировало? Меня травмировало, Альберта тоже.

– Позвольте мне рассказать вам кое-что о травмах, Джайлс, – сказал Толли. – Когда они подвесили меня вверх тормашками на той перекладине, я описался, вот до чего меня травмировало. А когда они развели под моей башкой огонь, я обосрался. Вися вверх ногами. Вот до чего меня травмировало. Я понял, что не готов умирать ради того, чтобы не разочаровать папочку.

– Забудьте об отце, Толли, – попросил я. – Если вы отправитесь сейчас домой, так и не увидев, чем это все кончится, вы самого себя разочаруете на всю оставшуюся жизнь.

– Вероятно, придется мне это пережить, старина, – сказал Толли. – Полковник Каррильо согласился выделить полдюжины солдат для сопровождения тем из нас, кто решит вернуться в Бависпе. Там нас встретят американские резервисты из Дугласа и примут на границе. Мы решили отправиться завтра рано утром. Я просто хотел повидать вас и попрощаться, Джайлс. Ну и занятное приключение мы пережили, верно? Слушайте, если вас занесет на Восточное побережье…

Я не пожал его протянутую мне руку. Я отвернулся.

– Убирайтесь отсюда, Толли.

15 июня 1932 года

В ночь предательства Толли я принял решение еще до того, как лег спать. Спал я всего несколько часов и поднялся еще до зари, тихо выбрался из палатки и пошел к коралю. Ночное дежурство нес все тот же паренек, Джимми, но на сей раз он не спал. Напротив, он был так бодр, что едва не подстрелил меня, прежде чем узнал. На него явно подействовало близкое присутствие апачей.

– Черт, Нед, не надо так подкрадываться к человеку, – пробормотал он. – Так и пулю схлопотать недолго.

– Вовсе я к вам не подкрадывался, Джимми, – заспорил я. – Я даже свистнул, когда подходил. Но я не хотел поднимать лишнего шума, чтобы не перебудить остальных и не всполошить животных. Вот я и посвистел, чтобы вы поняли, что идет свой.

– Вы разве не знаете, Нед? – сказал он. – Ведь именно так краснокожие друг другу сигналы подают. Свистом.

– Ну, они уж точно не насвистывают «Я поймал ритм», Джимми.

– И все-таки что вам тут надо посреди ночи, Нед?

– Мул.

– Мне не приказывали дать вам мула, Нед.

– Я знаю, Джимми, – сказал я. – Но все-таки прошу вас дать мне мула.

– Не могу.

– Конечно, можете.

– Зачем вам мул посреди ночи, Нед?

– Мне надо туда вернуться, Джимми.

– Куда вернуться?

– К тропе, – сказал я. – Я позабыл сумку с камерой, когда сидел у ручья, где мы накануне останавливались напоить лошадей. Не хочу, чтобы Большой Уэйд узнал, что я ее потерял. Мне мул нужен всего на пару часов, Джимми. Я вернусь еще до рассвета. И никто ничего не узнает.

– Если вы едете только на пару часов, Нед, зачем вам спальный мешок в седельной сумке?

– Люблю, чтобы все было под рукой, Джимми. Только и всего.

– Не боитесь напороться на апачей?

– Они по ночам не нападают, Джимми, – заверил я. – Слишком суеверны для этого. Лошадей по ночам крадут, но человека убивать не станут, потому что его призрак, почувствовав себя одиноким, привяжется к тому, кто убил его. И тому никогда не удастся от него отделаться.

– Черт побери, – проговорил Джимми в нерешительности. – Неужто правда? А вы откуда знаете, Нед?

– Я ведь был у них, помните, Джимми?

– Я дам вам мула, только обещайте, что приведете его до света.

– Слово разведчика. За пару часов я точно обернусь. Вы очень выручаете меня, Джимми.

– Ладно, Нед, наверное, надо дать вам. Но вы наткнетесь на караульных на границе лагеря. После того, как все это случилось, полковник лагерь на все замки запер.

– Ну, их ведь поставили, чтобы не впустить индейцев сюда, Джимми, – сказал я. – А не для того, чтобы не выпускать меня отсюда.

Убывающая Луна поднялась поздно и все еще давала достаточно света. Я довел мула до главной тропы, где представился караульному, мексиканцу-вакеро по имени Эстебан. Как я и думал, у него и в мыслях не было задерживать меня, хотя он, конечно, тоже решил, что я сумасшедший, раз отправляюсь в края апачей среди ночи.

Должен признать, что, возвращаясь туда, откуда мы так стремились убежать всего два дня назад, я испытал странное, какое-то щекочущее чувство. Было очень тихо, ни одна ветка не колыхнулась, на фоне жемчужно-серого неба острые как бритва горные пики казались черными, каждая скала, каждое дерево, которые я миновал, четко очерчивались лунным светом.

Даже для городского парня не составило труда идти по следу, оставленному накануне солдатами на той самой дороге, по которой мы скакали в лагерь. Примерно спустя час мой мул вдруг поднял голову и потянул носом воздух. Потом зафырчал и заартачился, явно не желая двигаться дальше. Что-то его пугало. Я спешился и потащил его вперед за повод. Он пошел с явной неохотой.

Я увидел смутные очертания стервятников. Огромные нахохленные птицы напоминали толпу монахов в черных капюшонах, и все они сидели на валявшихся на тропе трупах. Когда я подошел и спугнул их, они захлопали крыльями и неохотно оторвались от своего пиршества, этакие далекие от святости ангелы с разинутыми мерзкими красными клювами. Один за другим они поднимались в воздух, и взмахи их черных крыльев вызвали у меня острый приступ тошноты. Далеко они не улетали, просто ожидали в сторонке, когда можно будет вернуться и продолжить пир.

Ясно, что, опасаясь нового нападения, Каррильо не послал похоронную команду убрать трупы. Я насчитал тринадцать, лежавших в самых причудливых позах, раздетых и оскальпированных; в лунном свете тела их казались белыми, как алебастр. Картина была настолько нечеловеческой, что казалась абстрактной, в том числе и оттого, что стервятники успели выклевать глаза и рты лишенных шевелюры голов. Помню, такое же чувство нереальности охватило меня, когда я нашел мертвого папу в ванной у нас дома, со снесенным пулей затылком. И мне пришло в голову, что наш мозг создает это ощущение нереальности, чтобы защитить нас от шока, вызванного ужасом. Я очень старался, но так и не смог вызвать образы этих людей такими, какими они были всего лишь сутки назад, – живыми, и поэтому старался не смотреть на них слишком пристально, чтобы не опознать своих знакомых, тех, кого я видел за столом в лагере, когда они перебрасывались шутками, хохотали и бахвалились. С мертвых лошадей была содрана вся сбруя, и поэтому они тоже казались раздетыми. Их языки распухли, а зубы сомкнулись в гротескных масках. Я подумал, какие снимки я мог бы сделать здесь, если бы у меня была камера, а значит, снова спрятался за камерой, хотя у меня ее не было. Я представил себе, что мои фотографии напоминали бы гойевские «Бедствия войны», которые мы изучали в университете по истории искусства. Но мои мертвые люди и лошади, конечно, были бы куда менее эпичными, хотя и подверглись более страшному насилию.

Тропа была настолько загромождена мертвецами, что мне пришлось шагнуть в арройо, ведя мула в поводу, и, огибая валуны, попытаться отыскать кружной путь через скалы. Мул оказался послушным, и я предоставил ему самому выбирать дорогу.

Только проплутав три часа, мы нашли место, где снова можно было выбраться на тропу, по крайней мере, я надеялся, то это та самая тропа. И тогда я испугался, что сбился с пути. Ничто даже отдаленно не напоминало мне то, что я уже видел, и я подумал, как глупо мне было рассчитывать в одиночку найти перевал. Наверно, все-таки надо было попросить Альберта пойти со мной, он, конечно, страшно разозлится, когда обнаружит, что я ушел без него. Но я понимал, что ему лучше не покидать экспедицию. Как «муж» девочки, я мог надеяться на некое подобие безопасности у диких апачей, но Альберт, разумеется, нет. Вот поэтому я и решил плутать в одиночестве, делая вид, что знаю дорогу, плутать в этом лабиринте каньонов, и арройо, и непроходимых завалов в горах под лунным светом. Нет, там лежали вполне реальные люди, реальные мертвые тела, и стервятники выклевали их глаза.

«Может быть, ты знаешь дорогу?» – повинуясь внезапному порыву, спросил я мула. Звук моего голоса напугал нас обоих. Мул, казалось, испытал облегчение, вернувшись на тропу, или, по крайней мере, на какую-то тропу, и пошел вперед ровно и настойчиво, как будто стараясь поскорее отойти подальше от трупов, от исходившего от них запаха смерти. «Почему ты так боялся возвращаться? – задал я новый вопрос, и мне показалось, что теперь, когда остался позади первый шок от звука моего странно бесплотного голоса, разговор будет подбадривать мула. – Ты знал тех лошадей? Ты испугался запаха смерти? Ты подумал, что станешь следующим? Или что на месте любой из тех мертвых лошадей мог быть ты? Ты подумал, как тебе повезло, что тебя не оседлали для похода вчера утром? Ты помнишь, как они уходили? Солдаты верхом на довольных, рвущихся вперед, гарцующих лошадях, упряжь блестит на солнце, они кажутся самим себе такими важными, так гордятся своей миссией, с трудом сдерживают свою природную резвость охотничьих лошадей. Те лошадки, наверно, думали, что они лучше тебя. И ты, наверно, думал так же. А теперь они всего лишь трупы. Нет, полковник Каррильо и Билли Флауэрс меня об этом не просили, однако я тоже мог поехать с ними, а тебя Джимми оседлал бы для меня, потому что мой собственный мул, Бастер, очень устал. И тогда мы с тобой тоже лежали бы там мертвые, нас клевали бы стервятники, смакуя наши глаза и языки. На вкус мы оказались бы ничуть не хуже, чем те богачи и их тренированные охотничьи лошадки. Пари держу, что именно так ты и думаешь. А кстати, как тебя зовут? Джимми забыл мне сказать».

Теперь-то я, наконец, понял, что не знаю дороги в поселок. Оставалось только двигаться вперед по тропе, или, вернее, позволить мулу идти по ней. Что еще делать? Мы забирались все выше, что правда, то правда, и я высматривал хоть какие-нибудь знакомые приметы – необычное дерево, памятное нагромождение камней, хоть что-нибудь. Лунный свет постепенно сменялся первыми лучами солнца. Я заблудился. Какой же я безнадежный дурак!

Именно в эту минуту краешек моего глаза уловил движение. Мне хватило времени испугаться, но затем испуг сменился ослепительно-белой вспышкой удивления, которой я не мог не покориться или даже радостно отдаться. Оно пришло сверху или снизу? Неважно. Мул, также смущенный, дернул ушами, точно никак не мог решить, несет ли новое положение опасность. Миг спустя я почувствовал ее мягкое тепло. Оно обволокло меня сзади, прыгнуло на круп моего мула – в точности так, как я мечтал, как всегда хотел, и как никогда не мог ее удержать. Явилась она сверху или снизу? Спланировала, будто птица. Она не только другой расы, она принадлежит к другому, не похожему на мой виду. И ее запах! Так пахнут ее родные горы после летнего ливня.

Ее руки легли мне на плечи, а ладонь она несильно прижала к моей шее. Она засмеялась, и я понял, что это была шутка с намеком, с намеком на то, как она оказалась у меня за спиной в прошлый раз и приставила нож к моему горлу.

Вдруг одним ловким движением она оказалась передо мной, точно так же, как она нам показывала на ослике, с такой легкостью, словно совсем ничего не весила. Она села ко мне лицом, положив свои стройные бронзовые ноги поверх моих. Она и правда была почти невесомой.

– Я знала, что ты вернешься ко мне, муж мой, – сказала она.

– Это ты убила людей, что лежат там? – спросил я.

– Нет, это сделал боевой отряд Индио Хуана.

– Но ты была с ними.

– Они шли убивать нас, – ответила она.

– Они только хотели получить назад мальчика. И остальных. Ты убивала этих людей? – я повторил свой вопрос по-испански.

– Нет, меня там не было, – ответила она. – Но если бы была, то убивала бы мексиканских солдат. И белоглазых. Они – наши враги.

– Значит, я тоже.

– Нет. С тобой все по-другому.

– Почему?

– Ты – мой муж.

– Как ты здесь оказалась? – я сменил тему.

– Ты заблудился, – ответила она. – Я пошла тебя искать.

– Как ты узнала, что я заблудился?

Она рассмеялась.

– Ты же пошел не той дорогой.

– Как ты узнала, что я иду?

– Мы знаем все, что происходит в этих горах, – сказала она, – и всех, кто по ним ходит. И потом я знала, что ты ко мне вернешься.

– С Маргарет ничего плохого не случилось? – спросил я.

Она кивнула.

– А с мистером Браунингом?

Она покачала головой.

– Ну-ка расскажи. Что-то случилось с мистером Браунингом?

– Он отправился в Земли Радости, – сказала она.

– Ох!..

Девочка снова перебралась назад, ее тонкие коричневые пальцы легли на мою талию. Мы спустились с перевала и, миновав густой сосновый лес, оказались в речной долине. Тропа дальше шла вдоль невысокого речного порога, и мы довольно долго ехали по нему, дважды пересекая вброд реку, потому что тропа вдруг оказывалась на другом берегу. Мулу эти броды совсем не нравились, потому что вода после дождей была мутной от ила и он не мог видеть дно, да и вообще мулы чувствуют себя на скалах гораздо уверенней лошадей, а вот копыта мочить не любят. Но девочка похлопывала мула и разговаривала с ним на своем языке, и, по-видимому, они понимали друг друга, потому что он соглашался идти вброд, где мутная вода местами доходила ему до живота. Я вспомнил, что девочка рассказывала о своей власти над лошадьми. И предположил, что власть эта распространяется на ослов и мулов тоже.

Через недолгое время мы приехали к месту, где река разливалась по небольшому лугу. В дальнем конце луга высились скалы, а в них виднелись древние пещерные жилища. Под скалами река образовала несколько небольших озерец. Там мы спешились. Я расседлал мула и, спутав ему ноги, пустил пастись на луг. Девочка подвела меня к озерцу. От него исходил несильный сернистый запах, и я понял, что это горячий источник. Девочка села на камень и сняла свои высокие мокасины и бриджи воина, затем скинула рубашку и набедренную повязку. Она без малейшего стеснения стояла передо мной нагая, дивное бронзовое создание с маленькими ступнями и стройными мускулистыми ногами, густыми темными волосами на лобке, мягкими упругими грудями, грудями девочки, которая превращается в женщину. Затем она вошла в воду.

Думаю, я немного замешкался, потому что стеснялся раздеваться при ней. Я отвернулся, снял одежду, а когда повернулся снова, прикрылся руками. Мне казалось, что со своей такой бледной кожей при темном загаре на шее и кистях рук я выгляжу смешным. Но потом я вспомнил, что ее родной дед – тоже белый человек, и, наверно, все это не кажется ей таким странным. Она вопросительно на меня посмотрела, как будто не понимала моей застенчивости.

Вода в озере была теплой и мягкой, немного маслянистой от насыщенности минеральными солями, и я с наслаждением окунулся в нее. Наверное, люди купались в ней несколько тысячелетий, камни на краю озерца были отполированы до гладкости и образовывали как бы природное сиденье. Их отполировали время, воздействие минералов и, не исключено, деликатные прикосновения миллионов голых ягодиц. Неудивительно, что древние люди выбрали для своего селения эту чудесную долину с речкой и теплыми источниками, отличной травой для скота, плодородной почвой и высокими скалами, представлявшими собой естественную защиту их жилья. Тут был истинный рай. Чего еще желать человеку?

Я сел на сиденье рядом с девочкой, прислонился спиной к скале, и меня немедленно потянуло в сон, как будто вода внезапно высвободила усталость и страхи прошедших дней. Не знаю, как долго я спал, но проснулся от отдаленного раската грома, чувствуя себя полностью отдохнувшим в первый раз за уже не помню сколько дней. День уже клонился к вечеру, небо затянули тяжелые грозовые тучи. Девочка куда-то пропала. Я оглядел луг, посмотрел на мирно пасущегося мула, а потом поднял глаза к пещерам и увидел, что в одной из них курится дымок. Я вылез из воды и сел на еще хранившие солнечное тепло камни, чтобы обсохнуть. Затем оделся, подобрал седельные сумки и пошел по тропе к пещере.

Девочка в пещере обустроила все для привала, в том числе спальное место из соснового лапника, покрытого травой, а сверху одеялами и оленьими шкурами. Горел огонь, жарилось мясо, рядом в оловянном котелке булькали бобы и еще что-то, напоминавшее пюре из зерен кукурузы. На стальном противне подогревались только что испеченные тортильи. Был у нее даже оловянный кофейник.

– Где ты все это раздобыла? – спросил я.

– Мы здесь прячем провизию, – ответила она.

Тут я понял, что это то самое место, которое я видел с воздуха, когда летал с Кингом, и задумался, нет ли среди припасов того, что было с собой у отряда полковника Каррильо.

– Ты убивала тех людей? – с нова задал я ей вопрос и сам удивился, почему это так для меня важно.

Неужели я пытаюсь приобщить к цивилизации девочку, которая не видит ничего дурного в том, чтобы зарезать врага? Неужели мне нужно, чтобы она заверила меня, что теперь на такое неспособна, она, эта стройная свирепая девочка-воин, хотя совершенно очевидно, что это не так? И в конце концов, какая разница? Элегантный, прекрасно образованный полковник Каррильо, в своем подогнанном по фигуре мундире и с напомаженными волосами при первой же возможности не задумываясь убил бы ее и снял скальп, чтобы получить награду. Мой собственный народ, как и мексиканцы, веками резал индейцев. Сколько апачских малышей зарезали наши солдаты? И почему преступлением считаются только зверства со стороны побежденных, а те, что творят победители, оправдывают необходимостью или, еще хуже, исполнением Господней воли? И в чем, в конце концов, разница между цивилизованным человеком и дикарем?

– Это был набег Индио Хуана, – повторила девочка. Повторила не оправдываясь, а просто констатируя факт.

– Ладно, – сказал я.

Мы поели, усевшись на пороге пещеры, смотря на долину и синебрюхие грозовые тучи на горизонте, из которых уже вываливались серые завесы дождя. Раскаты грома становились все ближе, и похоже было, что бурчит в животе у самой земли. Меня охватило странное чувство, будто мы с ней – последние жители земли, что все остальные мертвыми лежат на той тропе и их поедают стервятники, а мы единственные уцелели – последние и в то же время первые люди, Адам и Ева в Райском саду, индейская девочка и белый парень. Здесь мы и останемся, и дадим начало новой человеческой расе. На этот раз у нас получится лучше.

Но потом явится некто с намерением отобрать у нас наши бедные пожитки, наш дом, и нам придется защищать все это и самих себя, придется убивать или быть убитыми, и вновь вернутся войны. Что сталось с «первыми» людьми, что жили здесь тысячелетия назад? Как-то раз я спросил об этом Маргарет. Она сказала, что ученые точно не знают, но есть признаки, что по какой-то причине их экономическое и общественное устройство было разрушено, возможно, в результате какого-то климатического сдвига или иного события, и они вернулись в хаос, одичали и в конце концов вымерли. Однако вполне возможно, что в их земли вторглась какая-то более могущественная раса, и всех истребили, а те, кто остался, были ассимилированы захватчиками.

Небо почернело, на нас обрушился дождь с громом и молниями. Мы забрались поглубже в пещеру и вдвоем улеглись на наше примитивное ложе. Я снял одежду с девочки, разделся сам, укрыл нас одеялом, обнял ее и притянул к себе, глубоко вдыхая ее запах, запах гор, дождя и чистого, грозового озона. Нам было сухо и тепло, мы надежно спрятались от бушевавшего снаружи потопа. Каждые несколько секунд пещеру освещали вспышки молний.

Торопиться нам было некуда, и мы медленно изучали друг друга, порой застенчиво, чаще с нарастающим желанием. Не знаю, целовали ли ее раньше как женщину, но она, кажется, даже не подозревала, как это делается. Может быть, именно так это и начинается, так и рождаются новые расы – двое несмышленышей трогают друг друга, трогают руками и губами, заново учатся любить, не вспоминая о вчерашней бойне и не думая о завтрашнем дне.

Так мы пролежали всю ночь. Мы засыпали и снова просыпались, любили другу друга и опять засыпали, не размыкая объятий. Говорили мы мало, говорили на нашем собственном языке – с меси апачского, испанского и английского, на нашем собственном языке, которого никто другой не смог бы понять.

Мы поднялись на рассвете и снова купались в горячем источнике, потом разожгли небольшой костер и подогрели на нем остатки вчерашней еды. Мы не говорили об этом, потому что оба знали, что сегодня нам придется вернуться в поселок. Прошлая ночь существовала в совершенно ином, сверхъестественном пространстве, сотканном из любви и желания, в пространстве, где не существовало ничего, кроме любви. Хотел бы я, чтобы мы могли прожить всю нашу жизнь за ту ночь, ну, пусть чуть дольше. Но в реальном мире я очень тревожился за Маргарет. И ни один из нас ни при каких обстоятельствах не мог вот так просто отказаться от своей расы. По крайней мере, пока не мог. В утреннем свете все становится гораздо сложнее; у нас есть друзья и родственники и обязанность о них заботиться. За нами стоят армии, готовые двинуться друг против друга, и, поскольку мы не в состоянии предотвратить это, мы не можем не обращать на это внимания.

Мы упаковали на дорогу немного еды, спрятали кухонную утварь и остатки припасов – с ушеные бобы, кукурузу, вяленое мясо, муку и кофе в нишу в самом дальнем углу пещеры и как следует укрыли камнями, чтобы не откопали дикие звери. Если не знать, что все это там спрятано, ни за что не найдешь. Возможно, мы вернемся сюда, когда все закончится, или кто-то другой, кто знает, где искать, остановится тут на ночлег, откроет тайник и поблагодарит тех, кто его устроил, а потом, может быть, и пополнит запас. Девочка рассказала мне, что Люди именно так и поступают.

Через несколько минут мы уже сидели в седле и скакали к выходу из долины. Оба мы чувствовали, что дело близится к концу, и нам пора исполнить свои роли.

18 июня 1932 года

В поселок мы приехали вчера в середине дня. Разумеется, собственные разведчики предупредили апачей, и они знали, что мы едем. Кое-кто из ребятишек выбежал нам навстречу, и в поселок мы въезжали под их эскортом. Когда мы въехали, жители вышли из вигвамов посмотреть на нас. Я заметил, что многие мужчины красовались в новой мексиканской военной форме, другие нацепили шляпы и одежду убитых волонтеров, свои военные трофеи. Никто меня ни о чем не спросил, время шло, и я уверился, что имею право беспрепятственно перемещаться между мирами.

Первым делом я хотел повидать Маргарет, и девочка отвела меня прямиком в вигвам белого апача. Не успели мы спешиться, как сама Маргарет вышла из вигвама. Она была одета на апачский манер – в мокасины, свободную пеструю блузу и юбку из какой-то мексиканской материи. Мы долго рассматривали друг друга, прежде чем заговорить.

Наконец, я сказал:

– Я вернулся забрать камеру.

– Я только на это и надеялась, – с улыбкой отозвалась она. – Как вы думаете, почему я тряслась над ней? Понимала, что ради меня вы не вернетесь.

Я соскользнул с седла, мы обнялись.

– Как вы, Мэг?

– Жива, маленький братец.

– Я не об этом спросил.

– Я жива и живу не в вигваме Индио Хуана, – сказала Маргарет. – Здесь этого достаточно.

– Что у вас с лицом? – спросил я.

– Случилась маленькая неприятность, – она пожала плечами.

– Что это значит?

– Это значит, что с тех пор, как я приняла тот факт, что я рабыня, жить стало проще. В основном я прибираю в доме, ношу воду, собираю дрова, ну и так далее. Пока я делаю то, что мне велят, они в общем оставляют меня в покое.

– Рабыня?

– В этом смысле они в точности, как мы, Недди, – проговорила Маргарет. – Несмотря на глубокие культурные различия, в природе человека заставлять более слабый пол или расу, не говоря уж о пленниках, прислуживать себе. – Она горько рассмеялась. – За прошедшую неделю это стало моим самым важным открытием как антрополога.

– Расскажите мне о Браунинге, Мэг.

Маргарет отвернулась. Затем тряхнула головой, и глаза ее наполнились слезами.

– Я старалась, братец, – сказала она. – Я старалась не позволить ему умереть.

– Я знаю это, Маргарет, – заверил ее я. – Конечно, знаю.

– Он был такой храбрый и сильный, Недди.

– А Джозеф?

– Джозеф в порядке, – сказала Маргарет. – Благодарение Господу, что он оказался тут рядом со мной. Не будь его, я уже, конечно, была бы мертва.

– Не надо было оставлять вас здесь, Маргарет, – сказал я. – Я так об этом жалею. Я думал, девочка сумеет позаботиться о вас.

– Она заботилась, Недди, – сказала Маргарет, – она делала все, что могла. Я не смогла бы жить, если бы оставила тут Браунинга одного. Я рада, что была с ним до конца. Надеюсь, мне удалось немного его утешить. А сама я в порядке, правда. Отвечаю на вопрос, который вертится у вас на языке, но задать который вы не решаетесь из вежливости: дикари меня не изнасиловали.

– Чертовски хорошая новость, Мэг. А где Чарли?

– Ушел еще утром вместе с Джозефом, – сообщила она. – Не знаю, куда они направились.

– На Каррильо и его людей напали, – сказал я.

– Уж поверьте, мне это известно, – отозвалась она. – Они плясали всю ночь, размахивая скальпами. Я едва удержалась от того, чтобы не начать опознавать, чьи это волосы.

– Чарли участвовал?

– Нет, он против этого, – сказала Маргарет. – Это все Индио Хуан. Чарли считает, что от белых и мексиканцев надо держаться подальше. Только так им удавалось прятаться здесь эти пятьдесят лет. Всего избегать, ни в чем не участвовать. А все беды идут от Индио Хуана.

– На этот раз я намерен вытащить вас отсюда, Маргарет, – сказал я. – Твердо намерен. Я больше вас не брошу.

– Ну, вам придется обсудить это с большим парнем, братец, – сказала она. – Апачи – ужасные собственники по отношению к рабам. Знаете ли, сейчас так трудно найти хорошую прислугу.

– Каррильо с солдатами так или иначе сюда проберется, – заметил я. – Флауэрс знает дорогу.

– Нед, где Альберт?

– В экспедиции. Он бы приехал, но я ушел потихоньку от него.

– А Толли?

– Толли отбыл, Мэг. Ему совершенно необходимо попасть на шопинг перед новым семестром в Принстоне.

Маргарет улыбнулась, явно прощая его.

– Ну да, в конце каникул всегда столько хлопот, правда?

– После нападения на Каррильо богатые мальчики побежали, как крысы с тонущего корабля.

– Ну и кто бросит в них камень?

– Я брошу за то, что наплевал на вас и Браунинга.

– А я нет, – сказала Маргарет. – Чего вы от него хотели? Чтобы он вернулся и позволил еще раз поджарить свою голову на костре?

– Я и не ждал, что он вернется сюда со мной, – отозвался я. – Но он мог остаться в экспедиции, чтобы хотя бы увидеть, чем дело кончится. Кстати, Мэг, мне нравится ваш новый наряд.

– Идет мне, правда? Видели бы меня сейчас коллеги по университету… Но, Господи, где же мои хорошие манеры? Не соблаговолите ли зайти в мою скромную обитель?

Внутри весь вигвам был выстлан одеялами и шкурами и совсем не казался убогим. Мы сели, и Маргарет отдала мне кофр с камерой.

– Я сделала несколько записей в вашем блокноте, братец, – с улыбкой сообщила она. – Просто чтобы вы знали, что тут без вас происходило… – И тут она внезапно расплакалась, беззвучные рыдания сотрясали все ее тело. Я обнял ее и принялся баюкать, но, когда слезы пошли на убыль, она резко отодвинулась. – Простите меня, не понимаю, с чего это вдруг. На меня просто накатило. Я держалась, правда. Я была твердой, Недди.

– Как скала, Мэг, – заверил ее я. – И вам не за что извиняться. Я не знаю, кто из мужчин смог бы так держаться.

– Я уж думала, что никогда больше вас не увижу, – сказала она. – Думала, что так и пройдет моя жизнь. И кто знает, может, так и будет. Единственное, что я поняла, – я выживу. Знаете, что самое страшное, Недди? Мы ведь охотно выдерживаем все. Вот какие мы приспособленцы. А ведь я ученый, я почти получила докторскую степень. И вот, прожив здесь чуть больше недели, я привыкла жить среди этих людей, привыкла быть рабыней. И на самом деле это совсем не плохо. Они со мной хорошо обращаются… Я даже ловлю себя на том, что благодарна, ведь они могли бы обращаться со мной гораздо хуже. А то и убить меня. Вы понимаете, что я пытаюсь сказать?

– Думаю, да, Мэг.

– Недди, я плясала со скальпами вместе с ними.

– А разве у вас был выбор, Мэг?

– И более того, – сказала она. – Я стала идентифицировать себя с ними, я увлеклась празднованием победы. Мне это нравилось.

– Так что, останемся здесь? – пошутил я.

– А вы думаете, у нас есть выбор, Недди? – спросила Маргарет совершенно серьезно. – Они не дадут нам уйти. Вы ведь понимаете это?

– За нами придет экспедиция, Мэг, – с казал я. – В от увидите.

– Ох, Христа ради, Нед! – в оскликнула Маргарет. – Вы пытаетесь меня утешить или и вправду так наивны? Вы сами видели, что случилось с Каррильо, и вы полагаете, что эти люди намерены сидеть здесь, дожидаясь, когда явятся мексиканские солдаты, и потом, как положено, передать нас победителям?

– А вы как думаете, что произойдет?

– Я думаю, Индио Хуан снова перебьет их… и снова, – сказала она. – Я думаю, что будет убит каждый мексиканец и каждый гринго, который попробует сюда сунуться. Если попробует. А тем временем Чарли уведет свое племя еще куда-нибудь, дальше к югу и в горы. У него есть и другие поселки, еще более отдаленные и неприступные, чем этот. А главное, они возьмут меня с собой. Я – пленница, я теперь их собственность.

– Я же вернулся за вами, Мэг? – спросил ее я. – Как и обещал. Тем или иным способом я этого не допущу.

8 июля 1932 года

Я в поселке уже больше недели. Может быть, это затишье перед бурей, но мы живем тихо и мирно. Индио Хуан где-то пропадает, ушел еще до моего приезда. Его разведчики доносят, что экспедиция не выступила из лагеря. Видимо, не желая больше рисковать людьми, Каррильо разрабатывает новый план. А может быть, сезон дождей не дает им выступить, потому что в такую погоду двигаться по горам очень трудно.

Из-за ливней многие бросили свои вигвамы, которые все время заливает, и перебрались жить в пещеры, их над долиной множество. С точки зрения современных удобств, это суровые жилища, но в них тепло, сухо и даже уютно. Жизнь среди этих людей напоминает мне нескончаемый летний поход, и это иной раз весьма соблазнительно, особенно для молодого парня, насильно вынутого из цивилизованного мира. Ребенком в Чикаго я прочитывал от корки до корки все книжки о Старом Западе, которые только мог раздобыть. Я читал об индейцах, о трапперах и горцах и мечтал вести такую жизнь. Но я и вообразить не мог…

По большей части эти люди со мной осторожно-приветливы, хотя, похоже, не совсем понимают, как ко мне следует относиться. Хотя для них брать жен или мужей из других племен или рас – обычное дело, но взрослый белоглазый, разгуливающий по их поселку в качестве «мужа» одной из молодых женщин, – такого еще не было. Я снова начал снимать, «позаимствовав» несколько кассет пленки еще в лагере экспедиции у Большого Уэйда. Это очень утешает, и, думаю, мне удастся сделать здесь отличные фотографии. О том, что говорит Маргарет, я не тревожусь, разве не говорил Конфуций: «одна картинка лучше тысячи слов»? Однако, когда я указал на это Маргарет, она ответила:

– Да, но разве Франц Кафка не сказал: «Ничто так не обманывает, как фотография»?

Чарли и Джозеф вернулись в поселок через два дня после нашего с девочкой приезда. Старик поспешил ко мне.

– Как там мой внук? – первым делом спросил он.

– Прекрасно, – ответил я. – Где вы были?

– Водил Чарли посмотреть на мексиканских солдат и белоглазых из экспедиции, – ответил он.

– Вы туда ходили? – удивился я. – Зачем?

– Чтобы Чарли увидел, как их много.

– Вы сказали ему, что он должен сдаться?

– Сказал, чтобы он забрал своих и спрятался.

– Так вот чего вы хотели, Джозеф, много лет назад? – спросил я. – А вовсе не покориться?

– Для меня уже слишком поздно, – ответил старик.

– Для Чарли тоже поздно.

– А что вы хотите, чтобы он сделал? – спросил Джозеф. – Вернулся в мир белоглазых? Они его в цирк отправят.

– На дворе двадцатый век, Джозеф, – возразил я. – Это мир белоглазых, и диким индейцам больше нет в нем места.

– Это так, – с огласился Джозеф. Затем вытянул руку и широким жестом обвел окрестности. – Но здесь не мир белоглазых.

– Кому, как не вам, знать это, старик, – не согласился я. – Мир белоглазых теперь везде. Даже здесь.

С тех пор как мы приехали, девочка показывает мне свои родные края. На эти вылазки по окрестностям поселка мы обычно отправляемся пешком, и я беру с собой камеру. Мула седлаем, только если собираемся очень далеко. Как правило, мы стараемся вернуться до послеполуденных дождей, но, если не успеваем, у нее на примете всегда имеется какая-нибудь пещера, где можно укрыться. Иногда мы даже остаемся там на ночь. Мы похожи на детей, охваченных жаждой познавать новое. Непонятно, как, но нам удалось вызвать к жизни и сохранить в себе в те дни эти детские невинность и любопытство. Мы ухитрились создать свой собственный мир и никому не позволяем портить, разрушать его. И в то же время мы оба знаем, что этого мира вне нас не существует.

Я никогда особенно не верил в знамения и приметы, но апачи – ужасно суеверные люди. Вчера, во время очередной нашей вылазки, случилось кое-что очень неприятное, и это потрясло мою девочку до глубины души.

Мы потеряли чувство времени и брели пешком много часов, уйдя далеко от поселка. В горах начали собираться грозовые тучи, но пока мы не увидели первых вспышек молний и не услышали первых раскатов грома, мы не понимали, что забрались слишком далеко и не успеем вернуться до дождя. Но тут повсюду полно пещер, и, как всегда, нам не стоило большого труда найти укрытие.

Разумеется, поскольку пещерами пользуются не только люди, но и разные звери, в том числе пумы и медведи, мы всегда тщательно обследуем их, прежде чем войти внутрь. На наши вылазки мы берем сыромятный мешок со всем, что нужно для разведения огня – можжевеловую палочку длиной и толщиной с карандаш, дощечки, пропитанные сотолом [52], для розжига и пучок травы, который используют как трут. Я не так хорошо умею делать это, как девочка; мне обычно приходится долго вертеть палочку, а вот для нее добыть огонь – дело нескольких минут. Когда дрова разгорятся, мы обматываем длинную палку просмоленной тряпкой, и получается факел. Чтобы миновать узкий вход в пещеру, пришлось согнуться в три погибели, зато внутри вполне можно было стоять. В пещере определенно когда-то жили, потому что в центре пола виднелись следы очага, а на потолке над этим местом скопилась копоть. Боковые стены покрыты множеством примитивных рисунков – странных изображений птиц, зверей и людей, различными символами, смысл которых невозможно расшифровать. В других пещерах нам уже попадались подобные наскальные рисунки, и даже на стенах каньона. Пещера показалась нам превосходным местом, где можно переждать грозу; у нас с собой имелись одеяло, немного еды, и если бы пришлось, мы легко могли бы там переночевать.

Пока девочка на старом очаге разводила огонь, я обследовал пещеру, чтобы убедиться, что мы тут одни. Она углублялась внутрь горы футов на пятнадцать, и у задней стенки имела два ответвления. Я прополз по одному из них и оказался в еще одном маленьком зале. Я поднял факел и увидел очертания лежащей на полу фигуры. От страха и неожиданности я чуть из штанов не выпрыгнул. Это определенно был человек, однако покрытый толстым слоем тонкой белой пыли. Я встал на колени и осторожно смел пыль. И передо мной открылись мумифицированные останки женщины. Она лежала на боку, колени подтянуты к подбородку. Вся иссохшая и сморщенная, но кожа осталась неповрежденной и до сих пор обтягивала кости, черты лица остались нетронутыми. У нее были светлые, почти льняные вьющиеся волосы, совсем не похожие на волосы индейцев, а когда я очистил тело женщины до конца, то обнаружил у нее в руках ребенка, который тоже великолепно сохранился. На лицах обоих застыло странно безмятежное выражение, как будто они просто-напросто прилегли отдохнуть после обеда.

Я так и сидел над матерью и ребенком, пока факел мой не погас. А когда я заговорил с девочкой, то заговорил шепотом, как бы боясь разбудить их от векового сна.

– Чидех, – окликнул я. – Принеси мой кофр и еще один факел.

Теперь я мечтаю о том, чтобы этого никогда не было, чтобы я не звал ее туда и даже не рассказывал ей о своей находке. Чтобы я оставил эту тайну при себе.

Она пришла, держа факел перед собой и волоча мой кофр. Она увидела женщину с ребенком, и на лице ее поначалу застыло недоверие, очень быстро сменившееся ужасом. Он отшатнулась и прижалась спиной к стене пещеры.

– Что ты сделал? – спросила она по-испански.

– Ничего я не делал, – ответил я. – Да что с тобой такое?

– Тревожить мертвых очень плохо.

– Я смахнул пыль. И больше ничего.

– А почему они не превратились в скелеты? – спросила она.

У меня не хватило слов, чтобы объяснить ей, что в пыли могут быть некоторые вещества, сохраняющие тела от разложения. Поэтому я сказал просто:

– Не знаю.

– Ты откопал их, – крикнула она. – Ты выпустил наружу их призраки. Смотри, они смеются!

– Чепуха какая. Никаких призраков не существует.

– Теперь они будут охотиться на нас, – сказала девочка, ее ничуть не убедили мои слова. – Нам нельзя здесь оставаться.

Дождь уже начался и громко стучал по листьям деревьев.

– Послушай, я вновь прикрою их, – предложил я. – Будет в точности так, как я их нашел. А потом завалю камнями проход. Они до тебя не доберутся.

Девочка вновь посмотрела на женщину с ребенком, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде сопереживания, нежность, которую часто испытывает женщина, глядя на то, как другая женщина обнимает ребенка. Она дотронулась рукой до своего живота.

– Поздно, – сказала Чидех. – Они уже на свободе.

Она вернулась в большой зал, а я некоторое время выставлял экспозицию, чтобы сфотографировать лежащих при этом тусклом свете. У меня по отношению к ним предрассудков не было, мне вовсе не казалось, что я нарушил покой мертвых. Но я знал, что потом, когда буду рассматривать фотографии, я увижу эту сцену по-другому. Я увижу боль матери, держащей ребенка для вечности – именно такой снимок мне хотелось получить. Я надеялся с помощью моей камеры дать этим останкам новую жизнь.

Когда я кончил снимать, я самым тщательным образом вновь засыпал тела белой пылью. Я попробовал чуть-чуть на язык – какой-то минерал, не зря же они так сохранились. И понадеялся, что вновь их побеспокоят не раньше, чем через тысячу лет.

Снаружи лило потоком, а значит, выбора, остаться в пещере или нет, у нас не имелось. Девочка казалась угрюмой, была погружена в себя, не ела, не разговаривала, а когда мы легли спать, повернулась ко мне спиной, приняв, как мне показалось, позу, очень похожую на позу мертвой матери в маленьком зале. Я так и заснул, обнимая ее и прижимая к себе, стараясь успокоить, уверить ее, что все в порядке, что призраки нас не тронут. Но среди ночи мне приснился сон, будто я проснулся, повернул к себе девочку, а вместо нее оказалось сморщенное тело давешней покойницы. В моем сне я вовсе не испугался, только чувствовал сильную печаль оттого, что она умерла, что умер ее ребенок, я обнимал их обоих и плакал. Утром я не рассказал Чидех о моем сне.

9 июля 1932 года

Утром, когда мы вернулись в поселок, нам показалось, что он изрядно обезлюдел. Девочка сразу же отправилась к старухе дийинс, чтобы та очистила ее после встречи с мертвецами, тогда ее и нашего еще не рожденного ребенка не поразит «болезнь призрака», как апачи ее называют.

Что до меня, то я отправился к Маргарет, чтобы рассказать ей о найденных мумиях. Когда я пришел, Чарли и старик сидели перед вигвамом. Маргарет и жена Чарли мололи кукурузу на каменной мельнице, стоявшей чуть поодаль.

– Очень хочется поболтать, братец, – сказала Маргарет. – Но, сами видите, женская работа здесь никогда не кончается.

– А что будет, если вы откажетесь, Мэг? – спросил я.

– Поверьте на слово, Недди, гораздо легче сделать.

– Джозеф, – обратился я к старику, – не могли бы вы попросить Чарли разрешить мне поговорить с Маргарет несколько минут?

Джозеф что-то сказал белому апачу.

– Чарли говорит: он доволен, что белоглазые наконец усвоили правила поведения, – сказал он мне. – Но вы с вашей просьбой должны обратиться к Иштон, его жене, а не к нему.

– Ну так спросите ее, пожалуйста, – не отставал я.

С женщиной Джозеф, казалось, говорил целую вечность, применяя самые изысканные приемы ораторского искусства. Но, как выяснилось, зря – Иштон ответила ему отказом. Разочарованная Маргарет уронила свой каменный жернов и что-то сказала, к моему удивлению, на достаточно бойком апачском. Потом вызывающе выпрямилась, вытерла руки о платье и заговорила со мной. Иштон схватила ее за руку и заквохтала, словно рассерженная курица. Не минуты не раздумывая, Маргарет ударом в ухо сбила ее с ног.

– Хватит с меня, я тебе покажу, сука гребаная! – завопила Маргарет, стоя над лежащей с поднятым кулаком. – Ты меня слышишь? Я тебе больше не рабыня. А если еще раз поднимешь на меня руку, я убью тебя к чертовой матери! Понятно тебе?

К моему удивлению, Чарли разразился смехом. Сидя по-турецки, он раскачивался взад и вперед, откровенно потешаясь. Но еще сильнее я был удивлен, что жена его и не подумала дать сдачи, но, как собака, желающая показать свою покорность более сильному псу, приняла позу подчинения.

Маргарет потерла костяшки пальцев и повернулась ко мне:

– Вот так-то лучше, черт бы ее побрал, – сказала она. – Не понимаю, почему я давным-давно ей не врезала. – Она подняла кулак и что-то сказала Чарли по-апачски, от чего он развеселился еще пуще.

– Что вы только что сказали, Мэг? – спросил я.

– Сказала, что я вовсе не думала выказывать неуважение к вождю, но, если эта баба снова начнет распускать руки, я пропишу ей такое же лекарство, – Маргарет уселась рядом со мной с таким видом, будто была здесь хозяйкой.

– Черт, я и не знал, что вы такой азартный боец, Мэг, – сказал я. – С чего это вы вдруг?

– Сама не знаю, – отозвалась она. – Наверно, просто не стерпела, что вы видите, как она со мной обращается. Одно дело допустить, что ты рабыня, наедине с собой, и совсем другое – к огда друзья видят твое унижение. Я просто огрызнулась.

– Вы правильно поступили, – сказал Джозеф. – Моя пленница-мексиканка, Ла Луна, тоже была очень сильной и гордой. И она тоже не хотела быть рабыней. Она хотела, чтобы с ней обращались как с другими женщинами. Потом она стала моей женой и апачи уважали ее как одну из своих, потому что у нее была сила. Апачи обращаются с людьми так, как те того заслуживают. Вы подчинились власти Чарли, а сейчас показали ему, что заслуживаете его уважения.

– Так почему же вы не рассказали мне эту историю, когда мы только здесь оказались, Джозеф? – спросила Маргарет.

– Потому что это вы должны были постичь сами, – ответил он, – и доказать своим собственным поведением.

Наконец веселье Чарли унялось, и теперь мы все уселись по-турецки перед вигвамом. К нам присоединилась и Чидех, тихо, точно бесплотный дух, она заняла место рядом со мной. Подошла еще одна женщина с двумя мальчиками, немного не достигшими подросткового возраста, и тоже попросила разрешения сесть. Я заметил, что в поселке гораздо тише обычного. Там и раньше женщин и детей было больше, чем мужчин, а теперь казалось, что мужчин нет вообще.

Жена Чарли приготовила еду и подала всем, включая Маргарет. Ухо у Иштон распухло, наподобие цветной капусты, из него сочилась кровь. Заметив это, Маргарет встала, намочила чистую тряпку водой из кувшина, подошла к Иштон и нежно, чтобы не причинить боли, промокнула раненое ухо.

– Lo siento [53] – прошептала она. – Я не хотела бить тебя так сильно.

Женщина благодарно улыбнулась.

И вот Чарли начал говорить, а Джозеф переводил для нас. Он рассказал, что один из парней Индио Хуана пришел прошлой ночью в поселок и принес весть, что экспедиция выступила в поход, а Индио Хуан засел в засаду, выживая, когда представится случай напасть.

– Я видел мексиканских солдат и белоглазых своими глазами, – сказал Чарли. – И, как всегда, их слишком много, чтобы с ними сражаться. Пусть брат Хуан бьется с ними, раз он того хочет. А мы, пока он задерживает солдат, уйдем отсюда и перейдем в новый наш дом, еще глубже в горах. Там нас никто не найдет.

Один из мальчиков заговорил с очевидной бравадой, забавной, если принять во внимание его слишком юный возраст.

– Мы позволим воину Хуану биться за нас, – заявил он, – а сами сбежим, как женщины? Почему мы не деремся как мужчины?

Прежде чем ответить, Чарли посмотрел на мальчишку долгим взглядом.

– Почему мы не деремся как мужчины? – наконец проговорил он. – Потому что ты не мужчина, ты мальчик. А они, – он показал рукой, – они женщины.

– Все воины ушли с Индио Хуаном, – не унимался мальчишка. Ему явно страшно было спорить с Чарли, но он собрал остатки мужества и выпалил: – Все, кроме стариков… и мальчиков… и тебя. Почему наш вождь не сражается с солдатами?

Чарли грустно улыбнулся его непочтительности.

– Потому что моя задача – с делать так, чтобы Люди выжили, – ответил он. – Ради этого я защищаю женщин и детей. Мы научились понимать, что сражаться с белоглазыми и мексиканцами бесполезно, потому что даже если мы выиграем один бой и перебьем их, они все равно вернутся и приведут еще больше солдат. Они как муравьи, им нет конца. Спроси вот этого старика, – предложил он, показывая на Джозефа, – сколько на земле белоглазых и мексиканцев.

Мальчик вопросительно посмотрел на Джозефа.

– На земле столько белоглазых и мексиканцев, – с казал Джозеф, – что если бы они выстроились в затылок друг другу и ты пошел бы вдоль их строя, ты шел бы всю жизнь, стал таким старым, как я, и все равно не дошел бы до конца.

Мальчик выглядел озадаченным. Мне пришло в голову, что он вряд ли за всю свою жизнь видел больше тридцати человек одновременно. Как же ему представить себе, сколько на земле мексиканцев и белоглазых?

– Ночью мы соберем вещи, а утром уйдем, – сказал Чарли.

– Можно мне сказать? – спросил я и повторил свой вопрос по-испански.

Чарли одобрительно посмотрел на меня. Кивнул и ответил по-апачски.

– Чарли говорит, что этот белоглазый умеет себя вести, – перевел Джозеф.

– Они вовсе не хотят сражаться, – с казал я. – О ни хотят только получить назад сына Хуэрты. А еще вот эту женщину, – я показал на Маргарет. – Если вы их отдадите, они не станут преследовать вас. Вы скроетесь в горах и, если не станете трогать ранчо и поселки, сможете жить здесь всегда.

– Чарли хотел знать, уйдете ли вы с ними, – спросил Джозеф. – Со своей женой.

– Вы на распутье, братец, – проговорила Маргарет. – С умеете сделать правильный выбор?

– А он есть, правильный, Маргарет?

– Ну, вы можете сказать им, что намерены бросить свою жену, – с казала она. – В этом случае они, вероятнее всего, убьют вас, перед тем как уйти утром. Или можете отправиться с ними. В этом случае они никогда не позволят вам уйти. И знаете, Недди, там, куда они направляются, пленок для камеры вы не найдете.

– Я об этом и спрашиваю, Мэг, – сказал я. – Как правильно поступить?

– В нашем случае правильно, – сказала она, – избежать смерти. Прожить лишний день. Такова моя позиция. Будем радоваться тому, что сможем хотя бы общаться друг с другом.

– Скажите Чарли, что я иду с ними, – попросил я Джозефа. – Но мальчика и женщину они должны оставить здесь.

– Не играйте в благородство, Недди, – сказала Маргарет. – Вам никто не позволит торговаться.

– Чарли сказал, что пойдут все, – объявил Джозеф. – Что людей и так мало, чтобы кого-то оставлять. Сказал, что вы возьмете еще апачских жен и родите детей-апачей. Он вас одобряет.

– Похоже, придется вам найти себе хорошую работу, милый, – съязвила Маргарет, – чтобы содержать растущее семейство.

– Право, смешно, Мэг.

– Помните, что я вам сказала. Прожить хотя бы день. Что бы он ни принес.

И тут произошло нечто из ряда вон выходящее, нечто, что я, уверен, не забуду до конца дней. Мы услышали, что на дальнем конце поселка началась какая-то суматоха, туда послали мальчика, вскоре он подал сигнал тревоги. Послышался топот подков, все вскочили на ноги, Чарли схватил ружье, и тут в долине показались три всадника; они скакали во весь опор. Тот, что несся впереди, размахивал над головой винтовкой. Внезапно он испустил пронзительный боевой клич, и мы тотчас же узнали голос. «Бе-ер-р-р-ре-ги-и-ись!»

– Ох ты, Господи! – чуть слышно вскрикнула Маргарет.

Да, это был не кто иной, как Толберт Филлипс-младший, верхом на еще одной из своих охотничьих лошадей он галопом мчался по речной долине, вопя как сумасшедший и потрясая над головой винтовкой, одетый в нелепейший белый костюм из оленьей кожи с бахромой, которого я у него раньше не видел. В таком виде он очень напоминал Буффало Билла [54] в шоу о жизни Дикого Запада. За ним на муле скакал Альберст Вейлор, таща за повод осла, на котором восседал мальчишка Хесус.

– Что он такое, черт подери, делает? – прошептал я.

Чарли спокойно дослал патрон в свой винчестер и вскинул его к плечу, винтовка в его ручищах казалась детской игрушкой. Глупость ужасная, но я стоял, как заторможенный, наблюдая за происходящим, будто во сне. Однако Маргарет хватило присутствия духа, и, прежде чем он выстрелил, она прыгнула ему на спину, рукой крепко схватив его за шею, а ногами не менее крепко обвив талию. Винтовка выстрелила, и Чарли выронил ее. Он был уже далеко не молод, однако годы жизни в дикой природе сделали его гибким и сильным, будто пума, и хотя Маргарет намертво вцепилась в него, он с легкостью стряхнул ее с себя и бросил на землю. Но тут я, наконец, пришел в себя, подхватил винтовку и нацелил на него.

Все так же истошно вопя, Толли влетел в поселок и притормозил только тогда, когда заметил, что площадь опустела. Пара дюжин женщин, детей и стариков попрятались в речной долине, куда, повинуясь инстинкту, побежали сразу же, как только заслышали поданный караульным сигнал тревоги. Этот урок за века нападений на их поселения они усвоили отлично. Толли заметил нас и вновь перешел в галоп, моментально преодолел последние пятьдесят ярдов и остановил перед вигвамом свою гарцующую и испускающую легкое ржанье лошадь.

– Что на вас за наряд, Толли? – спросил я, все еще целясь из винтовки в Чарли, который стоически хранил молчание.

– Я вырываю вас из мерзких лап дикарей, – заявил Толли, – а вы вот как меня встречаете? Костюм сшил мой нью-йоркский портной, чтоб вы знали. Я берег его для особых случаев. – Он вытянул руку, с которой бахрома свисала как минимум на восемь дюймов. – Я не так уж плохо в нем выгляжу. Правда, старина?

– Умеете вы эффектно появиться, дорогуша, – смеясь, сказала Маргарет, – к тому же у вас безупречное чувство времени.

– Какого черта вы тут делаете, Толли? – спросил я. – Я думал, вы домой уехали. Как вы сюда попали?

– Всему свое время, старина, – произнес Толли, слезая с лошади с видом полководца-победителя.

Тут до нас добрался и Альберт. Он спешился и обнял Маргарет. Минуту они молчали, не в силах оторваться друг от друга. Наконец притрусил и Хесус на своем осле.

– Сеньор Толли, почему вы бросили меня? – тут же принялся канючить он. – Я не мог поспеть за вашим конем на моем маленьком ослике.

– Прости, парень, – сказал ему Толли, – но мне надо было произвести впечатление, а ты и твой осел не в состоянии вселить ужас в сердца мужчин. Вы, кажется, были правы, Альберт, когда говорили, что личная храбрость производит на апачей впечатление. Похоже, я взял деревню голыми руками и без единого выстрела.

– Я пришел, чтобы спасти вас, сеньор Нед, – гордо заявил Хесус.

– И ты прекрасно справился с этим, малыш.

Однако стоял вопрос, что делать с Чарли. Для начала мы связали ему руки и ноги и оставили лежать на земле перед вигвамом. Чидех исчезла, исчезла и жена Чарли, Иштон, со своим младенцем, по-видимому, все они попрятались в реке, едва началась суматоха. Нам пришла мысль, что, наверное, там припрятано и оружие, но мы понадеялись, что они не решатся напасть, зная, что их вождь у нас в плену.

– Где же мой верный Браунинг? – спросил Толли.

Ни я, ни Маргарет не горели желанием сообщить ему новость, однако он, как видно, все понял по нашим лицам.

– Ох, нет!.. – крикнул Толли, потрясенный.

– Мне очень жаль, Толли, – наконец выговорила Маргарет. – Я сделала все, что могла.

– Вы хотите сказать, – тихо заговорил Толли, – что я мчался сюда, чтобы доказать ему, что я не такая скотина, как его прежний хозяин, что Толберт Филлипс-младший горой стоит за своих людей…

– Думаю, мистер Браунинг понимал это, дорогой мой, – заверила его Маргарет. – Но так или иначе, ничего не поделаешь. Он умер еще в первую ночь от раны в голове.

– Надеялись стать большим героем, белоглазый? – обратился ко мне Альберт. – Отправились сюда в гордом одиночестве. Почему мне не сказали? Я бы пошел с вами.

– Именно поэтому и не сказал, – объяснил я. – И вовсе я не пытался стать героем. И не беспокойтесь, Маргарет тоже знала, что вы обязательно пришли бы. А вот вы, Толли… Что за внезапная смена настроения?

– Вы не дали мне возможности прийти в себя, Джайлс, – ответил Толли. – Я тщательно обдумал все, что вы мне сказали той ночью, и мне стало очень стыдно. Наутро я не смог заставить себя уйти вместе с другими. Вдобавок перспектива долгого пути домой в обществе этого несносного болвана Уинстона Хьюза – этого я уже вынести не смог. И наконец, я соскучился по вам, старина. Однако, когда я пришел к вам, вы уже смылись.

– И Каррильо вот так отпустил вас? – не верил я.

– Нет. На деле сначала он запретил нам идти, – рассказал Толли. – Вот почему ваше спасение несколько задержалось. Но американо-мексиканский союз с уходом стольких добровольцев затрещал по швам, Каррильо не имеет никакого четкого плана, и в конце концов у него уже не было власти задержать нас.

– А Гетлин подзуживал его отпустить нас, – добавил Альберт. – По-моему, он считал, что видит нищего уличного мальчишку, педика и грязного индейца в последний раз.

– А как же вы проскочили мимо Индио Хуана и его людей? – спросил я.

– Провидение, старина, – заявил Толли. – Или, как сказали бы некоторые, слепая удача. Когда мы доехали до места бойни… – Толли сделал паузу. – Вы ведь сами ее видели, Джайлс. Можете себе представить, что там творится неделю спустя.

Он надолго замолчал, явно переполненный воспоминаниями, и в конце концов за него закончил Альберт:

– Чтобы объехать место бойни, мы нырнули в каньон. Наверно, так сделали и вы. Едва мы остановились передохнуть в тени скалы, как обнаружили, что на тропе над нами Индио Хуан с его бандой. Толли прав, нам чертовски повезло. Если бы мы двигались, они нас увидели бы или услышали. А сверни мы минутой раньше или минутой позже, мы непременно наткнулись бы прямо на них. Так или иначе, мы были хорошо укрыты скалами.

– Мы буквально не дышали, пока апачи не прошли мимо, – добавил Толли. – Мы были так близко, что стоило лошади храпнуть, как нас тут же обнаружили бы. Это были самые долгие пять минут в моей жизни, скажу я вам. Прежде чем решиться двинуться дальше, мы выждали пару часов. Мы опасались, что на перевале они оставили часового, поэтому, когда мы к нему подошли, мы с Хесусом поотстали, а Альберт пешком вскарабкался наверх, чтобы произвести разведку. Выяснилось, что стражи нет. Тогда мы по очереди переправились. Чудо, но нас так никто и не заметил. Впрочем, каждый мало-мальски боеспособный мужчина, за исключением оставшегося здесь Чарли, вошел в боевой отряд Индио Хуана и отправился на ловлю экспедиции, не обратив внимания на нас троих. Так мы и проскользнули. И вуаля! – Толли широко раскинул руки. – Мы захватили поселок.

– Теперь вы понимаете, – вставил Альберт с насмешливой улыбкой, – Толли знал, что в поселке нет воинов, еще до того, как совершил свой триумфальный въезд.

Мы расхохотались.

– Ну, он все-таки получился эффектным, – запротестовал Толли.

– Вы перепугали уйму женщин и детей, дорогуша, – сказала Маргарет. – Они прямо с разбега ныряли. Верно, думали, что атакует целая армия.

– И вы даже не представляете, как близки были к тому, чтобы получить пулю в лоб от Чарли, – добавил я.

– Только не говорите, что опять спасли мне жизнь, Джайлс. Мне ведь кажется, что я с вами в расчете.

– Я тут ни при чем, Толли, – согласился я. – На этот раз вашу задницу спасла Маргарет. И я сказал бы, что мы все квиты.

– Это со всей очевидностью порождает следующий вопрос, – сказал Толли. – Что нам теперь делать?

Вопрос был хорош. Мы посмотрели на Чарли: крепко связанный, он лежал на земле. За все время он не произнес ни слова, даже не посмотрел на нас.

– Если выдать его Каррильо, – проговорил Альберт, – мексиканцы его, безусловно, казнят.

– Почему бы не вернуть его на его родину? – с просил Толли. – Переправим его через границу.

– Это станет для него хуже казни, – в озразил Джозеф, до этого момента хранивший молчание. С Чарли он тоже не пытался разговаривать. Вероятно, так и не мог принять решение, на чью сторону встать.

– Согласна, – кивнула Маргарет. – Вы как это себе представляете, Толли: подстрижете его, побреете, нарядите в костюм, найдете ему квартиру и работу в банке?

– Уверен, его можно реабилитировать, – не сдавался Толли. – Посмотрите на Джозефа – вполне цивилизованный человек.

– Мы не можем привезти его в США, – сказал я. – Представьте себе, как к несчастному привяжутся газеты. «Маленький Чарли Маккомас пятьдесят лет спустя». Уж лучше его сразу в зоопарк поместить. Но, как верно говорит Альберт, мексиканцам его тоже выдавать нельзя.

– Так что же вы предлагаете, Джайлс? – спросил Толли.

– Давайте заключим с ним сделку, – предложил я. – Его свобода в обмен на сына Хуэрты.

– На это он ни за что не согласится, – с казал Джозеф, – если только мексиканцы не гарантируют, что, когда им вернут мальчика, они перестанут охотиться за его народом.

– Хорошо, тогда мы заберем с собой и Чарли, и маленького Хуэрту в экспедицию. И пусть он сам договаривается с Каррильо: они отдают маленького Джералдо, а апачи уходят целыми и невредимыми. И все счастливые возвращаются домой.

– Разве такое случалось хотя бы раз за всю долгую и кровавую историю Индейских войн, белоглазый? – спросил Альберт.

– У вас есть предложение получше, Альберт?

– Ваш план упускает из виду одну незначительную подробность, старина, – заметил Толли. – В игре еще и Джокер.

– Да, понимаю. Индио Хуан.

На ночь мы отправились в ту самую пещеру над долиной, в которой я делаю эту запись. Вечерний дождь начался и кончился. Здесь мы чувствуем себя уверенно и безопасно, защищенные и от стихии, и от женщин с детьми, которые так пока и не вышли из своего укрытия. Хотя, возможно, они незаметно для нас и прокрались назад в поселок. Мы разожгли костер, поужинали, а после мы с Толли устроились покурить перед входом. Чарли мы всю ночь будем сторожить по очереди. Чидех еще не вернулась. Возможно, теперь она пытается понять, кто же все-таки враг – с одной стороны, я ее муж, а с другой – держу в плену ее деда. Я не так наивен, чтобы полагать, что она встанет на мою сторону, и не исключено, что, не возвращаясь, она оттягивает необходимость сделать выбор.

10 июля 1932 года

Этим утром, пока еще не рассвело, я выскользнул из пещеры, не разбудив остальных, и спустился с камерой в поселок. Он казался городом призраков. Я подумал, что народ, верно, приходил сюда ночью, чтобы собрать пожитки, потому что там было еще более пусто, чем вчера. Если смотреть через линзы объектива, вигвамы кажутся мертвыми, будто археологические раскопки, и давно покинутыми, а люди, жившие в них, возможно, и вовсе плод воображения. Я посмотрел вдоль долины, туда, где она ныряла вниз и вновь поднималась к непроходимым горным пикам, закутанным клубами утреннего тумана. Земля передо мной казалась тихой и спокойной, терпеливой и неторопливой и какой-то вневременной, как всегда кажется, когда только занимается рассвет, и я пожалел, что при мне нет моей широкоугольной камеры, «лейкой» показать огромность и величие этого пейзажа невозможно. И я подумал: как вышло, что на этой бескрайней, простирающейся дальше, чем достигает объектив, дальше, чем видит глаз, земле не могут ужиться две горстки людей? Даже здесь цивилизация теснит дикую природу, даже здесь медведи и горные львы не могут скрыться от вечных преследований Билли Флауэрса, а апачи – генерала Джорджа Крука или полковника Эрменгильдо Каррильо.

Я спустился к реке. Илистая и какая-то маслянистая из-за дождей вода стояла высоко, на заре она была совершенно спокойной. Я отыскал озерцо, где течение было не таким сильным, пристроил кофр на камне, разделся и вошел в воду. Камни под ногами оказались скользкими, а вода – ледяной, такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Я быстро окунулся с головой, дождался, пока онемевшие мышцы начало покалывать, а когда они заболели, вылез. На воздухе все мое тело покрылось гусиной кожей.

Я сидел на камне, натягивая одежду, как вдруг рядом со мной возникла Чидех. Я так выражаюсь, потому что именно так и было: она движется легко и бесшумно, вот ее не было – и вот она тут. Я ничуть не удивился, и тем более не испугался, когда она внезапно положила руку мне на плечо.

– Я тебя ждал, – сказал я. – Почему ты убежала?

– С тех самых пор, когда мы были совсем маленькими, – ответила она, – нас учили убегать и прятаться, если на деревню нападают.

– Понятно. Но разве ты не видела, что это всего лишь Толли? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Видела.

– Так почему же ты не вернулась?

– Вы связали дедушку.

– Нам пришлось. Послушай, Чидех, надо, чтобы ты привела к нам маленького Джералдо. Мы вовсе не собираемся причинить вред Чарли, ничего подобного. Неужели ты до сих пор не понимаешь, что мы не хотим вреда твоему народу?

– Солдаты убивают Людей, – сказал девочка. – Мексиканцы убивают Людей. Белоглазые тоже. Вот почему мы от них прячемся.

– Да, я знаю. Как только вы выдадите Джералдо, вы можете снова спрятаться. Больше нам от вас ничего не нужно. Только мальчик.

– И вы освободите дедушку?

– Да. Скажи остальным, чтобы возвращались. Ты должна мне верить.

Тем же утром попозже мы перенесли Чарли из пещеры обратно в поселок, и вскоре после этого девочка привела Джералдо Хуэрту. С ним пришла старуха из его апачской семьи. Она хлопотала над Джералдо, прижимала его к себе. Это был хрупкий, как бы не от мира сего мальчик, было в нем что-то возвышенное, он казался совсем непригодным для слишком земной жизни среди дикого народа.

Остальные тоже постепенно начали собираться, и поселок вновь наполнился жизнью, как будто его и не покидали. Вновь разожгли костры, воздух наполнился запахами дыма и готовящейся пищи. Джозеф договорился с Чарли о возвращении мальчика и заверил нас, что можно без опаски освободить великана от веревок, поскольку честное слово апача нерушимо.

– А как же Джеронимо? – спросил Толли. – Разве он не был заправским лжецом?

– Это так, – с огласился Джозеф. – Джеронимо не был правдивым человеком.

– Так откуда вам знать, что Чарли доверять можно? – спросил Толли.

– А откуда ему знать, что можно доверять вам? – ответил Джозеф вопросом на вопрос.

Так или иначе, мы развязали Чарли. Этот простой акт доверия как-то сразу все уравновесил, теперь никто ни перед кем не имел преимущества. Раз Чарли освободили, он больше не наш пленник, значит, и Маргарет больше не его рабыня. В этих новых демократических условиях все испытали большое облегчение. Казалось, Маргарет, Чарли и его жена Иштон без ума друг от друга, они сидели перед вигвамом на равных. (Хорошо поставленный удар с разворота тоже, очевидно, помог уравнять права участников.) Маргарет, которая прежде всячески демонстрировала полное равнодушие к детям, буквально не отрывалась от младенца Иштон, гугукала с ним и ворковала. Чем дальше, тем больше удивлялись мы ее беглому апачскому языку: я, конечно, выучил несколько фраз, чтобы разговаривать с Чидех, когда мы были наедине, однако Маргарет болтала почти как сами апачи.

Назавтра мы выступили на поиски экспедиции. Не знаю, как остальные, но меня обуревал страх.

11 июля 1932 года

Чарли принял решение взять с собой всех членов его рода. Мы-то думали, он предпочтет оставить их в поселке, чтобы не показывать солдатам, но он, по-видимому, решил держать всех под рукой. В поселке остались только две старухи, слишком слабые, чтобы идти, одна из них – с лепая Сики. Апачи очень щепетильны относительно своей частной жизни, и Джозеф почти не говорил с нами о ней, он и простился с ней так, как полагалось по их этикету, то есть без всяких сантиментов. Так что двух старух просто-напросто оставили сидеть перед вигвамами. Обеспечив провизией и дровами для костра.

– Не понимаю, – сказал я, когда мы готовились к выходу. – Они намерены за ними вернуться?

– Сики и та, другая, слишком стары для похода, – объяснил Альберт. – Так всегда поступают со старыми, ранеными или больными – их оставляют ради блага всего рода. У каждого свой срок. Это вполне понятно.

– Прямо так? – спросил Толли. – Даже не попрощавшись?

– Прощание – это понятие белоглазых, – с казал Альберт. – Все, что следует сказать, было сказано.

Ни разу не оглянувшись, белый апач направил свою маленькую серую в яблоках лошадь, которая под этим гигантом больше напоминала детского пони, прочь из поселка – его рыжие волосы и борода развевались по ветру, задубевшая от солнца и ветра кожа цветом напоминала ржавчину. За ним потянулся его род, состоявший их женщин и детей-полукровок – кто-то верхом, кто-то на своих двоих, причем последним приходилось бежать, чтобы не отставать. Шествие напоминало толпу лилипутов с Гулливером во главе. За вождем на быстроногом ослике ехал старый Джозеф Вейлор – его длинные седые косицы трепал ветер, а глубоко изрезанное морщинами лицо напоминало о каньонах и арройо этой древней дикой земли.

Я уехал вперед, и поэтому смог сделать несколько снимков Чарли и его народа, когда они приблизились. Никто в Америке не поверит, что такие люди существуют, и когда Большой Уэйд задаст свой обычный вопрос: «Ты сделал снимок, сынок?», – я хотел с уверенностью ответить: «Да!» «Последние дикие апачи» – вот так я назову эту фотографию.

Я присоединился к остальным, и мы поскакали по тропе позади апачей: Маргарет, Альберт, Хесус, Толли и я. Время от времени ко мне подъезжала Чидех, потом она возвращалась к своим. Мы то ехали попарно, то, когда тропа сужалась, выстраивались гуськом – с пускаясь по продуваемым ветром скалистым склонам, пересекая каньоны и арройо, въезжая под сень величественного соснового леса, перебираясь через заросшие пышной зеленью ручьи. Летние дожди принесли в эти края недолгое буйство красок. Сейчас даже обычно серые склоны Сьерра-Мадре покрылись нежной зеленью. Казалось, трава растет прямо из камней.

Не сказав никому ни слова, Чарли повел нас другой дорогой, совсем не той, по которой раньше мы попадали в поселок или уходили из него. На ночлег мы остановились в очень живописном месте – на довольно широком плато, откуда низвергался водопад. Мы прибыли туда, как раз когда солнце садилось, окрашивая окрестности в пурпурный цвет. Ручей пробил в скале глубокую ложбину, из которой падал вниз вдоль почти отвесной стены каньона высотой, пожалуй, с добрую сотню футов. Это так красиво, что мы сгрудились на краю, залюбовавшись, как вода беззвучно летит, а внизу вновь собирается в поток и потом с отчетливо слышимым грохотом несется по узкому ущелью. Вечером я не могу найти спуск в каньон, чтобы сделать фотографии, но я собираюсь встать утром пораньше и обязательно отыщу его.

Мы разбили лагерь чуть в стороне, на опушке соснового леса, и приготовили ужин. Апачи устроились отдельно, и после ужина Толли, Маргарет, Альберт и я отправились поговорить с Чарли и попытаться выяснить, почему он выбрал эту дорогу и куда мы направимся утром.

– Утром Чарли послал вперед двух мальчиков на разведку, – сообщил Джозеф, когда мы подошли к их костру. – О ни донесли, что охотник повел солдат другим путем, поэтому Чарли и выбрал эту дорогу, чтобы перехватить их.

– Мальчики видели Индио Хуана? – спросил Альберт.

– Да, они донесли, что Индио Хуан и его люди идут по следу экспедиции. Ночью они угоняют лошадей у мексиканцев и белоглазых и воруют столько провизии, сколько могут унести. Уже убили двух часовых.

– Скоро мы повстречаемся с ними? – спросила Маргарет.

– Они от нас меньше чем в дне пути, – сказал Джозеф. – Завтра мы выйдем к ним.

Мы с Чидех устроились на ночлег немного поодаль от остальных. Кто-то делал навесы из одеял или промасленных тряпок, натягивая их между стволами деревьев, и прятался в таком непритязательном укрытии, но мы предпочли спать под открытым небом. Ночь ясная и безлунная, зато звезд такая уйма, что и не разберешь, где какое созвездие. Мы улеглись на спину, укрылись одеялом и любовались звездами. Нашего языка для обсуждения астрономии недостаточно, я не знаю, что вообще ее народ думает о звездах, какие представления они имеют о том, что происходит в небесах. Я гадал, кажется ли она сама себе под ними такой же маленькой и незначительной, каким кажусь себе я. По тому, как она прижималась ко мне, я понял, что огромность Вселенной, холодный взгляд звезд пугают ее… как и меня. Не знаю, испытывает ли она, как я, головокружение, пустоту в животе, как будто ночное небо способно оторвать нас от земли и поглотить, будто пылинки.

Вот пронеслась падающая звезда, ее длинный хвост ярко высветился и внезапно пропал. Чидех подняла руку и пальцем повторила траекторию звезды до самой земли.

– Там, – шепнула она. – Там враг.

– Что ты хочешь сказать?

– Вот почему звезды ночью падают, – объяснила она. – Чтобы показать Людям, в каком направлении затаился враг.

Запись без даты

Падающая звезда и правда указала место расположения экспедиции. На заре мы покинули наш лагерь над водопадом и весь день в утомительном темпе шли по сильно пересеченной местности, правда, в основном вниз. Ближе к вечеру мы достигли восточных предгорий сьерры и вышли на широкую равнину. Внизу под нами мы и увидели их, они двигались по краю равнины и казались нам отсюда игрушечными солдатиками, правда, за ними клубилась пыль. Флауэрс и полковник Каррильо, наверно, думали, что по ровному месту идти будет легче, чем по горам, и выбрали длинный кружной путь, надеясь выйти к поселку с юга. Они явно не подозревали, что к ним приближаются апачи.

Вскоре после того, как мы заметили экспедицию, на нашем пути возник Индио Хуан со своим небольшим отрядом. Все апачи спешились и принялись что-то бурно обсуждать. Хуан явно очень гордился и в своей полубезумной манере потрясал двумя свежими скальпами, снятыми с солдат. Он категорически не соглашался выдать Джералдо Хуэрту, и они с Чарли обменялись парочкой резких слов. Мы держались в стороне, храня молчание, стараясь даже не смотреть в сторону Индио Хуана. Он совершенно спятил и так упивался собственной яростью, что даже взгляд легко мог его спровоцировать.

В какой-то момент он подошел к Маргарет, придвинулся совсем близко и прошептал что-то, чего никто больше не расслышал. Маргарет вспыхнула и сжала зубы. Альберт сделал шаг вперед, намереваясь вмешаться, но Индио Хуан выхватил нож и повернулся к нему с гадкой ухмылкой, словно только и ожидая повода напасть. Чарли что-то резко сказал, и в этот самый момент Толли, который все еще сидел на лошади, вытащил винтовку и передернул затвор. Только тогда Индио Хуан отступил и насмешливо заговорил с Чарли.

– Что он говорит? – спросил я Альберта.

– Говорит, что, раз Чарли едет с белоглазыми, значит, он стал слабым.

Индио Хуан вскочил в седло, повернул лошадь и ускакал вместе со своими людьми.

Было решено, что я, Толли и Маргарет поедем вперед и первыми встретимся с экспедицией. Хесуса мы возьмем с собой, а Джозефа и Альберта оставим с апачами. Мы попросили Чарли отпустить с нами маленького Джералдо, чтобы продемонстрировать его добрую волю.

– Назад вы приведете шесть сильных коней, – сказал он. – И слово их начальника, что в обмен за мальчика солдаты покинут нашу страну. Только тогда мы отдадим мальчика.

Похоже, Чарли было невдомек, что мексиканцы не считают эту страну принадлежащей апачам.

И вот мы спустились с холмов на равнину, в сумерках напоминавшую бескрайнее море. Над бледно-зеленой летней пустыней темными тенями проносились облака. Экспедиция расположилась лагерем на открытом месте, а вовсе не под холмом. Нам поначалу это показалось странным, но потом мы поняли, что они, скорее всего, сделали это, чтобы заранее видеть всякого, кто к ним приближается. Мы несли белый флаг, чтобы часовые поняли, что идут друзья. Впрочем, трудно было бы обознаться, завидев белый прикид Толли.

– А вы заправский стрелок, Толли, – сказал я. – Как вы наставили винтовку на Индио Хуана!

– Мой герой! – проворковала Маргарет.

– Знаете ли, – с казал Толли, – к огда надеваешь костюм, надо ему соответствовать. Вот это-то и привлекает меня в моде. Она способна сделать из вас нового человека. Я спросил себя: «Как поступил бы в таком положении старина Буффало Билл?» И, разумеется, ответ был очевиден.

Приблизившись, мы громко назвали свои имена часовым. Они нас узнали и крикнули, чтобы мы подходили.

Большая экспедиция к апачам явно растеряла изрядную часть своего блеска и здесь, посреди пустыни Чиуауа, расположилась по-спартански. Осталась всего горстка американских добровольцев, причем не любителей охоты и рыбалки, а по большей части суровых отставных военных. Канули в прошлое обеды с официантами и бары, полные напитков. Большинство членов экспедиции похудели, устали и пропылились, такой же вид имели и припасы. Боевой пыл ослабел, зато страх поднимал голову. Еженощно у них угоняли лошадей, а вдобавок к этому, несмотря на все меры предосторожности, были убиты двое солдат – конечно, те самые, чьими скальпами похвалялся Индио Хуан. Угрозу чувствовали все. Враг казался им призраком, который приходит в рассветных сумерках и от которого нет защиты.

Нас отвели прямиком в палатку полковника Каррильо, несколько минут спустя к нам присоединились шеф Гетлин, Билли Флауэрс и сеньор Хуэрта. Гетлин небрит и смотрит уныло, цель экспедиции по рекламированию достижений Торговой палаты славного города Дугласа очевидно провалилась, и теперь ему как главному организатору предстоит отдуваться за все. Даже блистательный павлин, полковник Каррильо, всегда такой элегантный и гордый своей мужской привлекательностью, слегка обтрепался и выглядит напряженным. И только Билли Флауэрс, как обычно, беззаботен в своем затвердевшем библейском стоицизме, и его ни в коей мере не тревожат печальные обстоятельства экспедиции.

Когда мы сказали Фернандо Хуэрте, что его сын неподалеку, живой и невредимый, и апачи готовы его обменять, он разрыдался и цветисто нас благодарил.

– Отступников вы приведете сюда утром, – заявил Каррильо. – Безоружных. Они отдадут мальчика, и тогда я приму их безоговорочную сдачу.

– Мы не совсем так договорились, полковник, – объяснил я. – Они хотят получить шесть хороших лошадей и заверения в том, что их не станут преследовать. Они хотят также, чтобы отменили награду за скальпы апачей.

Каррильо некоторое время усваивал это, а потом очень тихим голосом сказал:

– Молодой человек, неужели вы думаете, что после всего, что случилось, я позволю горстке апачских дьяволов диктовать мне условия освобождения мальчика?

– Да, сэр. Если вы хотите, чтобы мальчика вернули, вы это сделаете.

– Зачем рисковать жизнью ребенка, – вмешалась Маргарет, – когда апачи готовы отдать его за шесть лошадей?

– Побойтесь Бога, полковник! – сердито вскричал сеньор Хуэрта. – Я сам отдам им лошадей.

Каррильо резко повернулся к нему.

– Нет, сеньор, не отдадите, – отрезал он. – Могу я напомнить вам, что вы обратились к президенту, после того как ваши собственные усилия спасти сына провалились? Это военная кампания федерального правительства Мексики. Правительство не ведет переговоров с преступниками. Они вернут мальчика и безоговорочно подчинятся. Таковы мои условия.

Ко всеобщему удивлению, в этот самый момент Толли расхохотался своим пронзительно-визгливым смехом:

– Вы с ума не сошли, полковник? – спросил он. – С чего бы им вдруг сейчас отдавать мальчика и сдаваться вам? Вы напомнили мне знаменитую фразу Кастера при Литтл-Бигхорне: «Ну, ребята, мы их поймали!» [55]

Физиономия Каррильо потемнела от гнева:

– Возможно, в другой стране деньги вашего отца позволяют вам обращаться к людям в таком тоне, сеньор Филлипс, – тихим, но полным угрозы голосом отчеканил он. – Но вы в Мексике, и к тому же по воле президента. Я скорее поставлю вас перед расстрельной командой и отправлю к отцу в гробу, чем стану терпеть такое неуважение.

– Давайте-ка успокоимся, – примирительно сказал Гетлин. – Мы пережили трудный поход. Потеряли людей. Все устали. Все хотят домой. Чтобы покончить с препирательствами, полковник Каррильо, не позволите ли вы мне, со всем уважением, предложить компромисс?

Каррильо посмотрел на него, в его глазах пылал какой-то неестественный азарт. Толли явно наступил на больную мозоль. Возможно, многое в карьере полковника зависело от успеха Большой экспедиции к апачам.

– Скажите, белый, которого вы считаете Чарли Маккомасом, по-прежнему среди апачей?

– Да, – ответила Маргарет. – Он их вождь. Но ваших людей, полковник, убивает апач по имени Индио Хуан, а вовсе не Чарли.

– Чарли, вот как? – проговорил Гетлин, явно забавляясь. – Как мило, что вы с ним по имени. Я уже сомневаюсь: вы на чьей стороне, ребята?

– Мы на стороне всех тех, – отчеканила Маргарет, – всех тех белых, мексиканцев, апачей, кто не погибнет, если нам удастся провести честные переговоры и прийти к соглашению.

– Которое и станет результатом компромисса, – с казал Гетлин. – Я понимаю ваше, полковник, нежелание вести переговоры с дикарями. Но что плохого принять их предложение и выдать им лошадей в обмен на мальчика, если их предводитель, белый, придет сюда для этого обмена один и безоружный? Я хочу получить Чарли Маккомаса живым. Я хочу забрать его с собой через границу на его родину. Будут две спасенные жертвы похищения – американский мальчик и мексиканский мальчик. Разве ваша миссия может закончиться большей удачей?

– Если бы Чарли Маккомас был дураком, он не прожил бы здесь пятьдесят три года, – заметила Маргарет. – Почему он должен согласиться прийти сюда с мальчиком за лошадьми один и безоружный?

– Потому что вы убедите его так поступить, Маргарет, – Гетлин сложил свои тонкие губы в улыбку. – Только поэтому.

– Идите к черту, Лесли, – сказала Маргарет. – Я в вашем заговоре не участвую.

– Нет, Маргарет, участвуете, – возразил Гетлин, – раз уж вы пользуетесь доверием Чарли Маккомаса. И вы, и мистер Джайлс участвуете. Поскольку ваша лояльность вызывает некоторые сомнения, полковник Каррильо подал мне прекрасную идею о том, как это участие обеспечить. Полковник намерен поместить вас троих – вас, мистера Джайлса и мистера Филлипса – под домашний арест. По обвинению в сотрудничестве с врагом, в чем вы при сложившихся обстоятельствах, безусловно, виновны. Так или иначе, вы предстанете перед мексиканским военным трибуналом без возможности воспользоваться услугами адвоката или же перед аналогичным американским судебным органом. Как справедливо напоминает полковник, он в полевых условиях обладает абсолютной властью и может даже без суда поставить вас перед расстрельной командой.

– Ох, что за чепуха! – воскликнул Толли, впрочем, не до конца уверенно. – Вы не можете расстрелять Толберта Филлипса-младшего. Мой отец имеет связи в Белом доме. Возникнет международный скандал.

– Вы удивитесь, мистер Филлипс, – процедил Гетлин, – как мало способен ваш отец повлиять на мексиканский военный трибунал. В конце концов вас могут приговорить к длительному заключению… лет этак на двадцать. Верно, полковник?

– Это как минимум, – сказал Каррильо. – И только в том случае, если я приму решение не ставить вас перед расстрельной командой.

– Двадцать лет в мексиканской тюрьме, каждый день подставляя задницу полудюжине закоренелых уголовников, – продолжал Гетлин, качая головой, – тут даже такому пидору, как вы, мистер Филлипс, небо с овчинку покажется.

Толли побледнел.

– Так вот, Маргарет и мистер Джайлс, – продолжал Гетлин, – я уверен, что полковник снимет с вас все обвинения, если вы согласитесь уговорить Чарли Маккомаса лично привести сюда сына Хуэрты. Только тогда возникнет возможность провести честные переговоры и прийти к соглашению, как вы сами говорили, Маргарет, а также возможность спасти ваши шкуры и избежать длинного и грязного процесса.

– Завтра утром, мистер Джайлс, – проговорил Каррильо, разворачиваясь на каблуках, словно тореадор, – вы и мисс Хокинс отправитесь к апачам. Вы войдете в их лагерь одни, с белым флагом. Вы скажете им, что мы согласны на их условия, и приведете сюда мальчика и белого, неважно под каким предлогом. Мистер Филлипс подождет здесь успешного завершения вашей миссии.

Когда сержант вывел нас из палатки Каррильо, мы в тягостном молчании посмотрели друг на друга. Первым заговорил Толли.

– Если бы я не слушал вас, Джайлс, то сейчас жил бы в Нью-Йорке, в папином сьюте в «Уолдорфе» и пополнял бы гардероб у «Брукс Бразерс». Вместо этого меня поставят перед расстрельной командой посреди мексиканской пустыни.

– Каррильо не собирается казнить вас, Толли, – с казала Маргарет. – Это блеф. Он не посмеет.

– Ну да, но альтернатива тоже не выглядит привлекательной, правда? И кстати, старина, – он повернулся ко мне, – хочу напомнить вам, что вы и сами весьма привлекательный мальчик с весьма привлекательной задницей, так что и вы будете пользоваться спросом в мексиканской тюрьме. Мой отец может подергать за кое-какие ниточки и вытащить меня, а вот кто позаботится о вас, бедном сиротке?

Затем нас разделили. Толли и Маргарет отвели каждого в отдельную палатку, а меня – в палатку «прессы» к Большому Уэйду, где я и делаю эту запись при свете фонарика. У входа на карауле стоит солдат.

Джексон тоже изрядно похудел, с тех пор как экспедиция покинула Дуглас, и в общем-то выглядит гораздо здоровее, чем когда я его видел в последний раз.

– Не так-то просто здесь разжиться выпивкой, сынок, – сказал он. – Я вынужден пробавляться паршивой самогонкой, только ее и можно найти в деревнях, через которые мы проходим. И попробуй отыскать тут приличную сигару! – Он показал на незажженный окурок, который держал в зубах. – Посмотри на этот кусок говна! Клянусь, это просто навоз, завернутый в кукурузные листья, и это они называют сигарами!

– Хорошо выглядите, Большой Уэйд, – похвалил я.

– А почему вдруг часовой, сынок? – спросил он. – В какую заваруху ты ухитрился вляпаться?

Я все рассказал Большому Уэйду. Когда я закончил, он покачал головой:

– Разве я не говорил тебе: не лезь? Не говорил, что надо просто выполнять свою работу? Что твоя обязанность – снимать и ничего больше?

– Ладно, смотрите, – я показал ему кофр. – Я получил назад «лейку». И я сделал снимки. Когда вы увидите пленку, Большой Уэйд, вы будете гордиться мной.

– И что ты теперь будешь делать, сынок?

– Не знаю, – честно ответил я. – Вряд ли Каррильо расстреляет Толли, как вы считаете?

– Я тоже так думаю, – отозвался Большой Уэйд, – но, черт побери, здесь Мексика, все может случиться. И, как говорит Гетлин, расстреляет или нет, но крови они вам попортить могут много, сынок. Послушай, все устали, измучены, нервы на пределе. Каррильо потерял людей, и, похоже, каждую ночь в лагерь пробираются апачи, крадут лошадей и мулов, уносят припасы. Просто жуть берет, они как призраки набегают на нас.

– Да, они такие, Большой Уэйд, – сказал я. – Как призраки. Даже когда живешь среди них, они приходят и уходят, как призраки. Они не похожи на нас.

– В том-то и дерьмо.

– Но только поэтому они и выжили, – заметил я.

– А как же Чарли Маккомас?

– Он апач, как и они, – сказал я. – Так странно: огромный мужик, шесть футов и четыре, не то пять дюймов ростом, с длинными волосами и бородой… Толли говорит, он похож на ирландского копа, только побрить и подстричь… Но он совершенно такой же, как они все, через некоторое время его перестаешь воспринимать как белого и не отличаешь от остальных. И они его не считают другим. Он не сдастся Каррильо. Это я знаю совершенно точно.

– Тогда твое дело труба, сынок, – сказал Большой Уэйд. – Сейчас Гетлин и Каррильо думают только о том, как бы спасти свои задницы после этой катастрофы. Каррильо потеряет лицо, если не доставит мальчишку Хуэрта живым или мертвым. А если Гетлин вернется и не сможет ничего предъявить, кроме дюжины мертвых волонтеров, его карьера кончена. Они загнаны в угол, а в этом положении такие люди наиболее опасны. На твоем месте, сынок, я бы изобрел способ привести сюда Чарли Маккомаса. Это единственная возможность снять всех с крючка.

– Вы пойдете с нами завтра, Большой Уэйд? – спросил я.

– А ты думаешь, я снова уступлю тебе, сынок? И пропущу такой сюжет? Кроме того, ты, боюсь, будешь занят, тебе не до съемки.

Мне очень хочется переговорить с Маргарет. Я не вижу никакого другого выхода, кроме как предать Чарли. А предавая его, я, разумеется, предам Чидех. Племя, конечно, выживет и без него, как выживало столетиями. И, конечно, они вполне могут затеряться в горах без Джералдо, которого предъявят мексиканцам, и Чарли, которого предъявят американцам, и жить там, как жили всегда. Я понимаю, что изобретаю оправдания своему предательству, но не вижу иного выхода. Даже если Каррильо блефует, я не могу так рисковать. Отец всегда говорил, что в любой ситуации есть правильная линия поведения, нужно только понять, какая, и тогда все будет в порядке. Но потом он покончил с собой, и я спросил себя, неужели он счел такой поступок правильным… Я начинаю думать, что отец во многом ошибался. А Маргарет говорила, что иногда невозможно сделать правильный выбор.

А иногда бывает непонятно, что правильно, а что нет, пока не становится слишком поздно. Прямо сейчас все, что будет завтра, кажется мне неправильным.

Блокнот VIII

Последствия

17 ноября 1932 года

Альбукерке, Мексика

Почти три месяца прошло с тех пор, как я покинул Мексику. И только сейчас, наконец, могу попытаться привести в порядок воспоминания о страшных событиях последних дней там. Когда я перечитал последнюю сделанную мною запись, мне стало смешно – правильным оказалось такое, что я и представить себе не мог. И – что верно, то верно – оно себя никак не показало.

Следующим утром на заре мы покинули лагерь верхами. Над долиной Чиуауа занимался ясный, безветренный день, черные силуэты гор отчетливо вырисовывались на горизонте. В безоблачном небе темными пятнами кружили лишь вездесущие мексиканские стервятники, выискивавшие себе свежей падали. Несмотря на все предосторожности, в том числе на то, что Каррильо поставил палатки на открытом месте, и прошедшей, и сегодняшней ночью Индио Хуан со своими парнями ухитрился пробраться в лагерь. Утром молодого ковбоя Джимми нашли убитым – горло располосовано от уха до уха, скальп снят. Я знаю, как боялся Джимми этих ночных дежурств, и могу представить себе, какой ужас охватил его, когда перед ним внезапно и бесшумно выросли апачи. Поклясться могу, что это случилось перед самым рассветом, когда он уже с облегчением думал, что и эта ночь миновала благополучно. Джимми все любили, и настроение в лагере утром было самое мрачное; воздух напитался жаждой мести.

Чтобы продемонстрировать силу, которая должна запугать апачей, Каррильо вывел по тревоге всех своих солдат, оставив в лагере едва лишь дюжину солдат, добровольцев и ковбоев для охраны. Они ехали правильным строем, однако на фоне приглушенных тонов пустынной равнины их яркие мундиры казались чересчур яркими, какими-то клоунскими. Они ехали молча, тишину нарушали лишь звяканье шпор и сабель да поскрипывание седел, еще сухих, еще не намокших от пота в дневную жару.

Вдоль строя солдат скакали гражданские: шеф Гетлин, сеньор Хуэрта, Билли Флауэрс, Уэйд Джексон, Альберт, Маргарет и я. Хесуса мы оставили в лагере ухаживать за Толли, которого содержали под стражей. Увидеться с ним перед отъездом нам не позволили. Из-за того, что рядом все время кто-то был, мы по дороге не смогли конфиденциально переговорить с Маргарет, а значит, не смогли выработать никакого плана действий. Апачи, разумеется, заранее знали о нашем приближении, я понимал, что они следят за нами, на всем нашем пути через пустыню. Теперь, конечно же, зоркий наблюдатель уже должен был заметить и шесть неоседланных лошадей, которых гнали перед нами и солдатами, и Чарли понял, что мексиканский полковник согласился на обмен. Но, как верно подметил Толли, существовал джокер – Индио Хуан, и никто не мог предвидеть, что он выкинет в следующую минуту.

Пройдя по поросшей зубчатой лорреей, колючей грушей и кактусом чолла пустыне, мы вскоре оказались у подножья холмов, где обильно росли пробковый дуб и кедр. Солнце уже поднялось, окрасив горы в медный цвет – цвет захватанной мелкой монеты. Поднявшись повыше, мы оглянулись на раскинувшийся внизу лагерь – отсюда он выглядел совсем мирно, над кострами, на которых мы готовили завтрак, все еще курился дымок.

К полудню мы достигли поляны, где за день до этого располагался лагерь апачей. После недолгого совещания с Билли Флауэрсом и Гетлином, Каррильо выбрал место для встречи – открытое, перед опушкой соснового леса, защищенное с одной стороны невысоким хребтом, на котором он выставил часовых.

– Мистер Флауэрс проводит вас в лагерь апачей, – с казал Каррильо. – А мы подождем здесь. Вы приведете нам мальчика и белого. Вы скажете белому, что мы отдадим ему лошадей, когда мальчик будет у нас. Никакие отклонения от этого плана не рассматриваются.

– А что если он не захочет идти? – спросил я.

– Тогда вашему другу, мистеру Филлипсу, грозит большая опасность, – ответил Каррильо.

– Но почему Толли должен за это отвечать? – спросила Маргарет. – Что, если Чарли согласится отдать мальчика, но сам идти сюда откажется?

– Условия вам известны, – отрезал Гетлин. – Нам они нужны оба. Вы хорошо умеете уговаривать, Маргарет. Я уверен, вы сможете убедить мистера Маккомаса, что мы только хотим повидаться с ним. Всего лишь пау-вау [56], или как это дикари называют? Скажите ему, что мы приглашаем его выкурить трубку мира на пау-вау. А потом он получит лошадей и уйдет.

Большой Уэйд уже расставлял штатив для камеры, вымерял расстояние для правильного света.

– Срази их наповал, сынок, – бросил он мне. Сигарный окурок прилип к его нижней губе. – Мы на тебя рассчитываем. Я контролирую все на этой стороне.

– Постарайтесь сделать снимки, Большой Уэйд, – с казал я.

Билли Флауэрс, Маргарет и я въехали под сень высоченных сосен. Здесь было очень тихо и тенисто. Как и всегда в апачских краях, меня охватило острое чувство, что за нами наблюдают. Уверен, то же самое чувствовали Маргарет и Билли Флауэрс.

– Что вы станете делать, когда все закончится, мистер Флауэрс? – спросила Маргарет. В тишине леса ее голос прозвучал глухо и ненатурально.

– То же, что и всегда, мисс Хокинс, – ответил он. – Снова буду охотиться на горных львов и медведей. Я слышал, что мормоны с ранчо близ Колониа-Хуарец хотят меня нанять.

– Вам не надоедает убивать разных тварей?

– Без убийства тут не обойтись. Но это только последняя точка. А охота надоесть не может.

– Вам не бывает одиноко?

– У меня собаки есть.

– И вам никогда не хотелось поселиться где-то постоянно, завести семью?

– У меня есть семья, – сказал Флауэрс. – Жена и трое детей в Луизиане. Я им денежки шлю, хотя не видел их уже лет тридцать.

– Что же случилось?

– Мне пришлось оставить их, когда меня призвал Голос, – объяснил Флауэрс. – С тех пор я все время в движении.

– Что же за Голос оторвал вас от семьи? – поинтересовалась Маргарет.

– Голос Небес, – ответил он. – Голос Господа нашего Иисуса, Голос возлюбленного нашего Создателя.

– И вы верите, что Бог повелел вам бросить жену и детей и провести всю свою жизнь, убивая медведей-гризли и горных львов? – не поверила Маргарет. – Это самое печальное, что я когда-либо слышала.

– Сказано так: живи по вере, – возразил Флауэрс.

Не успели мы доехать до апачского лагеря, как между деревьями перед нами возник пеший мальчик. Увидев нас, он крутанулся на месте и, не произнеся ни слова, пустился бежать вглубь леса. Мы последовали за ним и очень быстро наткнулись на Чарли, Джозефа, Альберта и Чидех. Все они были верхами. Ни маленького Джералдо, ни других не было видно, но я был уверен, что они где-то рядом, прячутся между камнями и деревьями, как умеют прятаться апачи. Девочка застенчиво взглянула на меня и улыбнулась.

Чарли и Флауэрс посмотрели друг на друга – два высоких бородатых белых человека, один язычник, другой христианин. Мне вдруг пришло в голову, что странным образом, сами того не подозревая, они очень похожи.

– Зачем вы притащили с собой белоглазого? – спросил Чарли. – Почему не привели лошадей?

– Неужели вы думали, что они отдадут вам лошадей, прежде чем вы отдадите им мальчика? – спросила Маргарет. – Вы должны пойти с нами. Они хотят сначала с вами поговорить. А потом вы получите лошадей.

Альберт испытующе посмотрел на Маргарет, он явно почуял, что что-то не так.

– По какой причине им говорить со мной? – спросил Чарли; он тоже начал что-то подозревать.

– Потому что они знают, кто вы. – О на посмотрела ему прямо в глаза. – Они хотят лично увидеть Чарли Маккомаса.

– Единственный способ получить лошадей, – добавил я, – это лично прийти с мальчиком и совершить обмен.

Чарли на минуту задумался.

– Я поговорю с ними, – с казал он наконец. – С ледом за мной поедет Чидех с мальчиком. Она будет держаться поодаль, но так, чтобы все ее видели. Когда я получу лошадей и невредимым отойду на недосягаемое для пуль расстояние, только тогда она отпустит мальчика. Но если они обманут, она убьет его. Вот таким образом состоится обмен.

Чарли пронзительно свистнул – этот свист напоминал крик ястреба, и из-за деревьев позади нас появился маленький Джералдо Хуэрта. Он подбежал к лошади Чидех и без всякой ее помощи буквально взлетел в седло впереди нее. Он двигался совсем как апач.

Вот теперь я посмотрел на девочку, ту самую девочку, с которой был так близок, и попытался прочитать что-нибудь в ее непроницаемых темных глазах. Неужели я все так же почти ничего о ней не знаю? Не знаю, способна ли она убить ребенка, ребенка, которого, это очевидно, она любит, который сидит сейчас вместе с ней на лошади, которого она нежно прижимает к себе рукой? И понял, что не только не знаю ответа, но и не хочу его знать.

– Так не получится, – сказал я, и в моем голосе прозвучали нотки отчаяния. – Мэг, Чарли должен приехать с мальчиком, и никто другой. Вы слышали, что отклонения от плана не рассматриваются.

Чарли долго внимательно на меня смотрел, а потом повернул свою лошадь.

– Мальчик останется у нас, – сказал он. – А лошадей пусть оставят себе.

– Нет, подождите, – попросила Маргарет. – Все будет так, как вы хотите. – Она повернулась ко мне и твердо сказала: – Недди, держите рот на замке, пока не провалили все дело. Небольшое отклонение от плана лучше, чем ничего. Чарли согласился поговорить с ними, они увидят, что он доставил мальчика. Это важно. Мы выполнили свою задачу, насколько смогли. Большего мы сделать не в состоянии.

– Я должен переговорить с женой, – сказал я. Я подъехал к ней, и наши лошади встали голова к хвосту. – Не делай этого, – шепнул я. – Бери женщин и детей, скачите в горы и прячьтесь. Я тебя найду.

– Не могу, – ответила она. – Я должна сделать то, что велит дедушка.

– Я твой муж, – возразил я. – Ты должна делать то, что велю я.

Она печально улыбнулась:

– Это мой род.

– Ты не убьешь ребенка, верно? – спросил я.

– Я должна делать то, что сказал дедушка, – повторила она, и ее глаза наполнились слезами. – Если солдаты нас предадут, я должна его убить.

– Я уже предал тебя, – сказал я и тоже почувствовал на глазах слезы. – Прошу тебя, бери остальных, бегите и прячьтесь.

Когда мы возвращались со встречи с апачами, задул легкий ветерок, верхушки сосен зашевелились, зашептались между собой, точно о чем-то предупреждая. Флауэрс скакал впереди, мы с Маргарет – прямо за ним, следом за нами – Джозеф и Альберт, в позади них – Чарли и девочка с маленьким Джералдо в седле перед ней – тоненьким хрупким мальчиком, чье похищение стало причиной снаряжения целой экспедиции, из-за кого мы оказались в этом месте и в это время. Ну хотя бы он вернется домой, к отцу.

Мы добрались до поляны, на которой нас ожидали Каррильо и остальные. Я гадал, чувствует ли кто-нибудь ту же обреченность, что и я, понимает ли, что движение начато, его не остановить, и направлено оно в неправильную сторону. И тут Билли Флауэрс провозгласил своим коронным ветхозаветным голосом:

– Исполнилось время и приблизилось Царство Божие! [57]

А Маргарет еле слышно шепнула мне:

– Ну да, этого я и боялась.

Я обернулся в седле и посмотрел на девочку. Она ответила на мой взгляд улыбкой, странной, обнадеживающей, почти невинной улыбкой.

Мы остановились на краю поляны. Фернандо Хуэрта увидел сына и закричал:

– Geraldo, mi chico, mi chico pequeño! [58]

Он послал лошадь вперед, но двое солдат удержали его, ухвативши ее с двух сторон под уздцы.

Полковник Каррильо резко сказал ему:

– Вам следует подождать сеньор, пока мы не закончим дело, как запланировали. – И полковник рукой поманил нас к себе.

Чидех остановила свою лошадь между деревьями, а мы, остальные, выехали на поляну. Она все так же придерживала рукой Джералдо, только теперь в другой руке она держала нож – держала так, чтобы все его видели. Мальчик на вид совсем не боялся, наоборот, происходящее, казалось, вызывает его любопытство. Ему было всего три года, когда его похитили, и он, по-видимому, не узнал своего настоящего отца.

Каррильо и Гетлин натянули поводья на середине поляны. За их спинами маячила примерно дюжина конных солдат. Большой Уэйд стоял чуть в стороне, «Графлекс» был наготове, чтобы запечатлеть исторический момент.

Пока мы приближались, Чарли осматривался, проверяя обстановку, он отметил солдат, стоявших на хребте. Когда мы подъехали, Каррильо поднял руку в общем для всех приветственном жесте.

Первым заговорил Гетлин, заговорил тихим, удивленным голосом:

– Ну… я… черт подери! Он понимает по-английски? – спросил он у нас.

– Не знаю, но он говорит по-испански, – ответил я.

– Ваше имя Чарли Маккомас? – спросил Гетлин.

Чарли посмотрел на шефа полиции и ничего не ответил. Он обратился к полковнику Каррильо:

– Tomaré los caballos [59]. Я заберу лошадей прямо сейчас. – Он посмотрел вверх, на солнце. – Вы и ваши солдаты останетесь стоять, как стояли, пока тени деревьев не коснутся земли. – Он слегка повел рукой. – В этот момент девочка отпустит к вам ребенка. Если вы пошевелитесь раньше, она его убьет.

– Ах ты, чертов сукин сын! – ядовито прошипел Гетлин. – Воображаешь, что можешь приказывать нам? Посмотри на себя, предатель собственной расы! Ну, мы тебя доставим домой, маленький Чарли Маккомас, доставим к твоему народу. – В этот момент я понял, что Гетлин ненавидит Чарли за то, что он, белый человек, стал апачем, больше, чем ненавидел бы чистокровного индейца.

Тут-то все и закрутилось, причем с такой бешеной скоростью и в таком беспорядке, что, оглядываясь назад, я едва могу восстановить, что после чего происходило, что есть подлинные воспоминания, а что – только мои домыслы. Со всей очевидностью поняв, что все идет не так, Чарли повернулся, подал знак девочке и поднял свою лошадь на дыбы. В этот самый миг Каррильо резко отдал команду солдатам. И в тот же миг из леса выскочил верхом Индио Хуан и рванулся прямиком к девочке. Я завопил, чтобы предупредить ее. С хребта раздалась ружейная пальба. Сначала я подумал, что стреляют стоявшие там солдаты, но тут двое из верховых за спинами Каррильо и Гетлина попадали с лошадей, и я понял, что, наверно, Индио Хуан захватил хребет. Ряды солдат Каррильо смешались.

Подскакав к Чидех, Индио Хуан придержал коня и выхватил мальчика у нее из рук. Перепуганный Джералдо закричал, его отец отозвался разъяренным ревом и рванул к сыну. Но Индио Хуан уже почти исчез в лесной чаще. Еще трое солдат попадали с седел, под другими подстрелили лошадей. Стреляли со всех сторон сразу. Мы не могли ничего сделать, только успокаивали наших перепуганных лошадей. Некоторые солдаты пытались отстреливаться, но они не понимали, куда целить.

Чарли сорвался с места и теперь скакал к девочке, а та уже начала отступать за деревья. Каррильо продолжал выкрикивать команды, безуспешно пытаясь управлять своим сбитым с толку войском. Я в тот момент не понимал, ни кто враг, ни где он; инстинкт самосохранения побуждал меня бежать, однако я, как в ночном кошмаре, не мог сдвинуться с места и так и торчал на поляне, провожая глазами пролетающие мимо пули, и только отчаянно пытался успокоить мула, у которого от ужаса глаза вылезли из орбит. Вокруг нас падали, крича от боли, люди и лошади. В царившем хаосе я потерял из виду Маргарет и остальных.

Пальба прекратилась так же внезапно, как началась, когда на хребте появились люди Индио Хуана. Только тогда Каррильо сумел взять под контроль своих солдат, и они поскакали в том направлении, куда скрылся Чарли. Я оглядывался, безуспешно пытаясь отыскать Маргарет, и не находил ее. Землю вокруг устилали тела убитых и раненых. Людей и лошадей. Мексиканский военный врач, приписанный к отряду Каррильо, пытался оказать раненым помощь. И тут я увидел Большого Уэйда – он лежал на земле рядом с разбитой камерой и опрокинутым штативом. Я соскочил с мула, подбежал к нему и упал на колени. Джексон был с головы до ног перепачкан пылью и кровью, но все-таки жив.

Я окликнул врача.

– О, Исусе Христе, Большой Уэйд! Что случилось, вас подстрелили? О, черт побери, ответьте! – Слезы застилали мне глаза.

– Все в порядке, сынок, – отозвался он, ему явно было очень больно. – Не реви, как чертов младенец. Где моя камера? – Он попытался сесть, но вновь тяжело повалился на землю.

– Она тут. Ничего с камерой не случилось, – соврал я.

– Кончай чушь молоть, – шепотом прикрикнул он. – Камера накрылась. Гребаная лошадь проскакала по ней. Посмотри, нельзя ли спасти пленку, есть там один кадр…

– Да, конечно, конечно, посмотрю, – заторопился я. – Вы поправитесь, Большой Уэйд.

– Черт, ну и дубина же я, – сказал он. – Ты думал, я что-то знаю, верно?

– Что знаете? – спросил я.

– Я сделал ту самую ошибку, о которой предупреждал тебя, сынок, – проговорил Большой Уэйд. – Я вообразил, что камера – это щит, что она защитит меня… – Теперь его голос стал тихим и звучал как бы издалека, с очень-очень далекого расстояния. – Знай, сынок, если работаешь в «Дуглас Дейли Диспетч» и самое захватывающее твое задание – освещать заседание транспортного суда, как-то отвыкаешь от мысли, что можно погибнуть на работе.

– Кто говорит о гибели?

– Но вот в чем дерьмо, – продолжал он, как будто не слыша меня. – Если тебя подстрелили дикие апачи, некролог будет гораздо увлекательнее, чем при смерти от цирроза печени. Понимаешь, о чем я? Ты сам напиши, сынок. Ну, там, приври немного, добавь шороха. Изобрази меня героем.

– Не буду я писать ваш некролог, Большой Уэйд. – сказал я. – Не буду, потому что вы не умираете.

Он покачал головой и улыбнулся.

– Я поймал пулю, сынок, – с казал он. – Меня подстрелили. – С этими словами Большой Уэйд перестал дышать. К нам как раз торопился врач.

Плакать по нему времени не было. Это потом. А прямо сейчас необходимо было найти Маргарет и остальных, найти Чидех. Я вновь вскочил в седло. Где-то неподалеку послышался знакомый звук охотничьего рога Билли Флауэрса, его глубокое звучное пение взлетало над вершинами деревьев, завораживая и утешая.

Я решил, что рогом Флауэрс подает Каррильо какой-то сигнал, и поспешил на звук, понимая, что Каррильо сделает то же. И очень быстро наткнулся на жалкие остатки Большой экспедиции к апачам – полковника Каррильо, шефа полиции Гетлина и горстку солдат, да на примкнувшего к ним сеньора Хуэрту. Бедняга не догнал Индио Хуана с маленьким Джералдо, мальчик вновь исчез, и Хуэрта был вне себя от горя и отчаяния. После трех лет самоотверженных и бесплодных поисков в этих горах он был уже так близок к тому, чтобы вновь обрести сына, и вот его снова отняли, как будто в каком-то жестоком розыгрыше. Несчастный звал сына, выкрикивал его имя, перемежая это с проклятиями в адрес похитителей-апачей.

Я поехал за ними к тропе, которая вскоре вывела нас на небольшую поросшую травой седловину. Трава здесь была по-летнему пышной и зеленой от дождей, деревья и кусты пушились молодыми побегами, сквозь их густую листву пробивались солнечные лучи. В таком райском оазисе при других обстоятельствах приятно было бы остановиться передохнуть в теньке. Но тут я услышал дикий крик Хуэрты, в нем слышалось такое отчаяние, что я моментально покрылся гусиной кожей, бросился по тропе вперед и замер – Д жералдо болтался, повешенный на ветке дерева, его легонькое тельце еще подергивалось на веревке. Индио Хуан решил убить ребенка, чтобы не отдавать его, нанес такую рану, которую не могут залечить никакие последующие победы.

Пока Каррильо и его люди обрезали веревку и пытались привести в чувство убитого горем отца, я проскользнул за их спинами и во весь опор помчался по тропе на призывный звук рога Билли Флауэрса. Я понимал, что он, скорее всего, напал на след апачей. Я не проскакал и сотни ярдов, как на тропе передо мной возникла Чидех. Она не произнесла ни слова, только знаком приказала мне следовать за ней. Мы оставили тропу и поскакали вверх по склону.

В дальнем его конце обнаружились Маргарет, Джозеф и Альберт – все пешие.

– Что, черт побери, там произошло? – спросил я. – Я потерял ваш след. Не знал, куда вы подевались.

– Мы не стали ждать, чем все это кончится, – с казала Маргарет. – Когда началась стрельба, мы пошли за Чарли.

– Почему? – с просил я. – Почему вы не остались с экспедицией.

– Потому что там летали пули, братец, – ответила она. – Место казалось чрезвычайно вредным для здоровья.

– Где же Чарли теперь? – спросил я. – И где все остальные?

– Бросились врассыпную, – ответил Альберт. – Потом соберутся вместе.

– Кого-то из них выследил Флауэрс, – сказал я. – Слышите его рог? Каррильо и его люди тоже неподалеку.

– Мы знаем, – сказала Маргарет. – Времени у нас нет. Нужно двигаться. Я только хотела повидать вас, Недди, прежде чем мы уйдем.

– Что вы хотите сказать этим «мы», Мэг? – удивился я. – Куда уйдете?

– Я ухожу с ними.

– О чем это вы? И когда вы это решили?

– Прямо сейчас, – ответила Маргарет. – Это мой шанс, Нед. Я не прощу себе, если упущу его.

– Вы в своем уме, Маргарет? Шанс на что? На то, чтобы жить рабыней?

– На то, чтобы написать основательное антропологическое исследование о диких апачах, – сказала она. – И я не рабыня, я иду по доброй воле.

– Но разве Чарли не понял, что мы его обманули? – спросил я. – Не боитесь, что он вас убьет за это?

– Ничего он не понял, – сказала она. – И кто же его просветит, миленький?

– Вы знаете, что Индио Хуан сделал с Джералдо? – спросил я. Было ясно, что они ничего не знают. – Он его повесил, вон там, на тропе, как раз чтобы отец наткнулся.

– Ох, Господи! – простонала Маргарет. – Ох, нет…

– Каррильо и мексиканские ранчеро теперь не уймутся, – сказал я. – Они станут охотиться на каждого члена племени – мужчину ли, женщину или ребенка. И пощады не будет никому.

– Ну, прежде им придется нас поймать.

– Ради Христа, Маргарет, вы что, и вправду хотите провести так всю жизнь? – взмолился я. – В племени отщепенцев-апачей, прячущихся от мексиканской армии?

– Ну, не всю жизнь, братик, – сказала она. – Так, какое-то время. Я вернусь. Вот увидите. А когда я вернусь, я докажу всем этим ублюдкам, что женщина способна работать в поле.

– Помните, что сказал Чарли, Мэг? Никому никогда не позволят уйти.

– Я найду способ.

Я посмотрел на Альберта, и мне не понадобилось задавать следующего вопроса. Я понял, что он не оставит Маргарет и деда.

– Я обещал матери заботиться о дедушке, – обронил он, все поняв по моим глазам.

Старый Джозеф Вейлор улыбнулся:

– Мой внук уверен, что раз я старик, то обо мне нужно заботиться, – проговорил он. – На самом деле я о нем позабочусь. Научу его быть апачем.

– Альберт, вы цивилизованный человек, – с казал я. – Вы выросли в резервации. Вам уже поздно начинать вести ту жизнь, которую вел ваш дед. Да и вам уже поздно, Джозеф.

– Я не хочу прожить жизнь сначала, – возразил Джозеф. – Я старик и хочу одного: умереть там, где родился. Но прежде чем умру, я должен кое-чему научить мой народ.

– Чему же?

Альберт усмехнулся.

– Вы мало о чем знаете, верно, белоглазый?

– Да, наверно, мало, – согласился я. – Я из Чикаго.

– Нам пора, – заторопился Джозеф. – Солдаты уже близко.

Он вскочил в седло. И тогда я посмотрел на Чидех, заглянул ей в глаза, нырнул в их бездонную темную глубину. Мы спасли друг другу жизни, мы желали друг друга и любили друг друга. И в этот миг я понял яснее, чем когда-либо раньше, что я знаю о ней не больше, чем когда в первый раз увидел ее на полу мексиканской тюремной камеры. И она так же ничего обо мне не знает.

– Отпустите ее, Недди, – попросила Маргарет. – Даже если он позволит, разве вы захотите увести ее из единственного мира, который для нее свой?

– Она еще ребенок, Мэг, – ответил я. – Перед ней откроется целая новая жизнь. И эту новую жизнь мы можем прожить вместе.

– В правда в это верите, дорогой? – удивилась Маргарет. – Разве вы не знаете, что некоторые виды не поддаются одомашниванию, они умирают в неволе?

– У нее будет мой ребенок, Мэг.

– И это тоже причина, чтобы ее отпустить, – сказала Маргарет. – Дети принадлежат племени матери, а этому племени требуются все дети, какие только есть.

– Для чего? Чтобы их зарезали мексиканцы?

– Нам надо идти, – с казала Маргарет. Она быстро, как-то застенчиво меня поцеловала, но в глаза не посмотрела, и я понял, что она прячет слезы.

– Как вы найдете меня, когда вернетесь, Маргарет? – спросил я. – Дома у меня нет. Я и сам не знаю, где буду.

– Не тревожьтесь, братик, – заверила она. – У ж я вас отыщу. Ведь Большой Уэйд будет знать, где вы, правда? – Она вскочила на свою лошадь, сама проворная, будто лошадка. – Попрощайтесь с ним за меня и с Толли, ладно? Я знаю, вы не забываете такие вещи, Недди.

В эту минуту я решил, что Маргарет необязательно знать, что случилось с Большим Уэйдом. Довольно смертей для одного дня, ей и без того есть о чем тревожиться.

– Конечно, Мэг, попрощаюсь.

– До свидания, Недди! – крикнула она и пришпорила лошадь, чтобы догнать своих спутников.

Я смотрел, как она удаляется.

– Не забывайте писать, Мэг! – крикнул я ей вслед. Она, не оборачиваясь, рассмеялась и махнула рукой.

Теперь осталась только девочка. Она нерешительно посмотрела на меня, потом на спины тех, кто уехал.

– Vete, – сказал я. – Vete con ellos. Уходи с ними.

– No vienes con migo, marida mio? Ты не поедешь со мной, муж мой?

– Я не могу.

– Почему?

– Поедем со мной, – сказал я.

Позади послышалась перестрелка. По-видимому, Индио Хуан вновь ввязался в бой с солдатами. Это их немного задержит.

Девочка посмотрела туда, откуда раздавались выстрелы, потом опять на меня. И печально покачала головой:

– Puedo no. Я не могу. – Она наклонилась и легонько коснулась моей руки, едва-едва. Я почувствовал, как ее пальцы погладили мою кожу. – Te quiero, – прошептала она. – Я люблю тебя.

– Ты же не собиралась убить Джералдо, Чидех? – спросил я.

Она тихо улыбнулась.

– Я любила его как брата, – сказал она. – Я не смогла бы причинить ему вред.

Я потянулся к ней, но она уже исчезла, как во сне, исчезла, как умела исчезать только она, исчезла, как бесплотный дух. Одним движением она вскочила на лошадь, тронула ее бока каблуками и галопом понеслась по склону, ни разу не оглянувшись.

«Te quiero», – прошептал я ей вслед.

Мне оставалось только найти Каррильо и его людей. Остальные ушли, и теперь только на мне лежала ответственность за безопасность Толли, да и мою собственную. Факт есть факт: нашу часть сделки мы выполнили, Чарли мы к ним привели. То, что события вышли из-под контроля и они не смогли захватить Чарли и спасти маленького Джералдо, вряд ли наша вина.

Я вскочил в седло и спустился по склону к главной тропе. Но первым я повстречал вовсе не Каррильо, а Индио Хуана. Он во весь опор мчался ко мне навстречу с двумя своими воинами. Я понимал, что он меня заметил, смысла пытаться убежать не было. Я натянул поводья и стал дожидаться его. И только в эту минуту мне пришло в голову, что у меня нет никакого оружия, даже ножа.

Когда они приблизились, я разглядел, что воины – это просто мальчишки, причем один из них тяжело ранен. Он ничком лежал на спине лошади, держась за ее шею, а когда они остановились передо мной, свалился на землю. Индио Хуан осадил лошадь, но даже не подумал прийти на помощь мальчику.

– Cabalga sólo ahora, ojos blancos [60], – сказал он мне, злобно улыбаясь.

Мальчик на земле стонал, поэтому я слез с лошади и подошел к нему. Пуля попала бедняге в живот, кровь текла ручьем. Сделать я для него ничего не мог. Тогда Индио Хуан тоже спешился и подошел ко мне, стоявшему на коленях рядом с раненым. Я понимал, что сейчас он убьет меня. В руке у него была винтовка, но по его движению я понял, что он решил не тратить ценную пулю, – он повернул винтовку и взялся за ствол. Сейчас он размозжит мне прикладом голову. Сделать я ничего не мог, только поднял руку в бессмысленной надежде защитить голову и сказал:

– Porfavor no me mate [61].

Это изрядно рассмешило Индио Хуана. Для него не было лучшей забавы, чем смотреть, как его враг трусит, вымаливая жизнь.

– А, дьявол, а ты слабак, белоглазый, – очень довольный, сказал он по-апачски и повторил это несколько раз.

На самом деле я больше не боялся Индио Хуана, сердце мое распирало от ненависти к нему, и в нем не осталось места страху. Я бы лучше умер, чем позволил ему вернуться к Людям, насиловать Маргарет или Чидех, или, о чем даже подумать страшно, навредить моему еще не рожденному ребенку. Тут с моей стороны не было никакой храбрости, просто я был до крайности зол, полон ярости и возмущения. Я не мог вернуть Браунинга, Большого Уэйда или Джералдо Хуэрту, но мог отплатить их убийце, сделать так, чтобы этот спятивший коротышка не отнимал больше человеческих жизней. И в ту самую минуту, когда я поднял руку, трусливо защищаясь от готового разбить мне голову приклада, а он, смеясь над трусливым белоглазым, поднял винтовку для размаха, я выхватил из-за пояса умирающего мальчика нож и вонзил его в живот Индио Хуана. Вонзил со всей силой, какую только мог собрать, и протолкнул так глубоко, как только мог. Потом выдернул нож и ударил еще раз, потом еще. С каждым ударом моего ножа Индио Хуан делал шаг назад, и наконец он выронил винтовку и упал на колени, дернулся и свалился навзничь. Я никогда не думал, что способен так разъяриться, но в моем нынешнем гневе не было ни грана холодной мести, и я никак не мог взять в толк, что Индио Хуан уже сполна расплатился за свои преступления. И вот, пока свет еще не совсем потух в его глазах, когда он, наверное, думал, что благополучно уходит в Земли Радости с волосами на голове, я сгреб его шевелюру рукой и одним движением ножа снял с него скальп. Я поднял его скальп высоко над головой и издал победный вопль.

Я сидел на земле и тяжело дышал. В руке у меня был окровавленный скальп Индио Хуана, рядом валялось его бездыханное тело. Мой гнев куда-то испарился. Жажда возмездия сменилась каким-то смутным недомоганием, разочарованием. Думаю, чтобы понять, каково это, нужно убить человека.

Второй мальчик все еще сидел на лошади и не мог сдвинуться с места, парализованный страхом, что пришел его черед умирать.

– Убирайся, – сказал я ему, махнув рукой. – Убирайся отсюда к чертовой матери.

Мальчишка с явным облегчением и благодарностью посмотрел на меня, всадил пятки в бока лошади и умчался прочь.

Позднее я преподнес скальп Индио Хуана сеньору Хуэрте. Слабое утешение за гибель сына, но все-таки… Помимо того мальчишки, что умер в моем присутствии, солдаты Каррильо ухитрились подстрелить еще нескольких людей Индио Хуана. Остальные апачи, по следу которых шел Билли Флауэрс, по большей части женщины и дети, растворились в горах, уйдя по множеству тропинок.

Преследование в конце концов решили прекратить, и мы встали лагерем, чтобы переждать ночь, похоронить мертвых и оказать помощь раненым. Их стоны и крики никому не дали заснуть. Наутро мы повернули назад и направились в базовый лагерь на равнине. Из-за того что мы везли с собой раненых, поход затянулся на целый день.

Весьма потрепанной процессией мы въехали в лагерь. По изрядно уменьшившемуся числу людей, а также по тому, что мы везли и несли на носилках раненых, все поняли, что миссия наша окончилась катастрофой. К нашему приезду из палатки вывели Толли, он смотрел на нас, стоя между двух солдат. Разумеется, уж теперь-то я совершенно точно знал, что Каррильо не намерен казнить ни его, ни меня, ни даже сажать нас в тюрьму. Потеряв маленького Джералдо и множество своих солдат, полковник нажил такое количество неприятностей, что вряд ли захотел бы затевать международный скандал. По иронии судьбы, его единственной удачей могло считаться уничтожение пресловутого Индио Хуана. Позднее до меня дошла весть, что оскальпированную голову спятившего коротышки выставили на всеобщее обозрение на площади в Касас-Грандес и что народ издалека приходил полюбоваться ею.

Большая экспедиция к апачам была официально расформирована несколько дней спустя, несмотря на то, что полковник Каррильо посылал в Мексику за подкреплением и пополнением запасов и несколько недель потом провел в горах, тщетно пытаясь разыскать уцелевших апачей. Они же, по своему обыкновению, в очередной раз исчезли с лица земли, словно духи, растворились в каньонах, арройо и укромных долинах своей родной Сьерра-Мадре.

Старик – охотник на крупных животных Билли Флауэрс вместе со своими собаками отправился в поселок американских мормонов в Колониа-Хуарец, неподалеку от Каасас-Грандес, где подписал контракт на охоту на горных львов. Я и другие американцы во главе с шефом полиции Гетлином пересекли границу в обратном направлении и вернулись в город Дуглас, штат Аризона. Пусть Гетлину не посчастливилось привести с собой «маленького» Чарли Маккомаса, однако сам факт контакта с мифическим белым апачем спас его репутацию и подал Торговой палате Дугласа надежду на организацию еще одной экспедиции будущей весной. Теперь вместо маленького Джералдо Хуэрты приманкой должна была послужить беззащитная молодая женщина-антрополог по имени Маргарет Хокинс из Аризонского университета, похищенная дикими апачами. Моих настойчивых попыток объяснить, что Маргарет ушла с апачами добровольно и в спасении не нуждается, никто и слушать не захотел.

Большинство снимков, сделанных Уэйдом Джексоном тем утром, когда камеру растоптали конские копыта, пропало, но несколько мне все же удалось спасти. Один из них оказался тем самым «кадром», о котором Большой Уэйд говорил перед смертью – фотография Чарли, едущего верхом на встречу с Каррильо и Гетлином, еще до того, как поднялась суматоха. На следующей неделе «Дуглас Дейли Диспетч» напечатала его на первой полосе с крупным заголовком: «Дикарь Чарли Маккомас найден!» И фотографию, и написанный мною текст купили национальные информационные агентства, а потом напечатали газеты по всей стране. Большой Уэйд одобрил бы нашу последнюю совместную работу. Под впечатлением от фотографии и текста, а также потому, что я сам работал в экспедиции, мне предложили место в «Альбукерке Трибьюн Джорнэл». Билл Кэрри уговаривал меня остаться в «Дейли Диспетч», но я послушался совета Большого Уэйда и поспешил убраться из Дугласа.

С Толли мы распрощались в Дугласе на вокзале. Как и все мы, он был глубоко потрясен событиями последних недель.

– Господи, Джайлс, – с казал он мне, перед тем как сесть в поезд, – ведь остались только вы, я, да еще мальчишка.

– Похоже на то, Толли, – ответил я.

– Как думаете, мы увидим снова Маргарет и Альберта? – спросил он.

– Не знаю. А как вам кажется?

Он бросил взгляд на юг, туда, где раскинулась Сьерра-Мадре, и покачал головой. Потом протянул мне руку.

– Хотел бы я сказать на прощание что-нибудь забавное.

– Я тоже.

– Адиос, старина.

– До скорого, Толли.

Что до Хесуса, то я оставил его в Агуа-Прете, где он, скорее всего, вернулся к своей карьере уличного мошенника, гида и «решателя вопросов».

– Я могу поехать в Америку с вами, сеньор Нед, – предложил он. – Буду носить вашу камеру.

– Не стоит, малыш, – сказал я. – Думаю, некоторое время мне лучше самому носить камеру. Но я когда-нибудь приеду повидать тебя.

Он печально кивнул, потому что мы оба знали, что я, скорее всего, не приеду.

Я отправился проведать мексиканскую девушку Магдалену, с которой познакомился в Агуа-Прете. Они взяли ее обратно в «Лас-Приморозас», и за прошедшие несколько месяцев она, похоже, втянулась в свою работу. Стала более резкой и хищной, и теперь, флиртуя с одним мужчиной, глазами уже выискивала следующего. Мы с ней потанцевали, но от прежней романтичности и следа не осталось. Мы оба изменились, мы больше не были детьми, казалось, то, что нас связывало, закончилось целую жизнь назад.

– Пойдем ко мне в комнату, – предложила она, когда танец кончился. – Я сделаю тебя счастливым.

– Не думаю, – ответил я. – Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо, Магдалена.

Но она уже высматривала следующего.

На другой день я вывел родстер со стоянки возле «Гэдсдэна», где оставил его много недель назад, и поехал прочь из Дугласа. Было немного странно возвратиться в мир автомобилей и поездов, больших городов и образа жизни, построенного белоглазыми. Великая депрессия, о которой мы как-то позабыли в Мексике, стала еще сильнее. Но Рузвельт уже выиграл выборы, и все сильно надеялись, что он сумеет переломить ситуацию.

Я снял небольшой саманный домишко в небогатом квартале недалеко от центра Альбукерке, а в сарае на заднем дворе оборудовал темную комнату для проявки и печати снимков, которые буду делать в свободное от работы в газете время. По выходным я иногда езжу снимать в апачскую резервацию Мескалеро. Как говорил Альберт, в резервации всегда депрессия, и я понимаю, почему он не хотел туда возвращаться. Мне пришлось повидаться с его матерью, я рассказал ей, что случилось с ее отцом и сыном, и отдал несколько их фотографий. Я люблю приезжать к апачам в Мескалеро, фотографировать их и практиковаться в языке со стариками, которых, увы, становится все меньше и меньше. Люди в резервации охотно принимают меня, хотя я и белоглазый. Я рассказываю им о своей жизни в Сьерра-Мадре. Не знаю, верят они мне или нет, но слушают охотно и внимательно, как это свойственно апачам.

Я рассказываю им, что у меня есть индейская жена и сын либо дочь – там, в Синих горах, они живут по старинке, и когда-нибудь я к ним присоединюсь.

Эпилог

12 января 1999 года

Альбукерке, Нью-Мексико

Я веду эти блокноты всю жизнь. За долгие годы я исписал сотни, тысячи страниц, и все их после моей смерти вынесут на городскую свалку. С последней представленной здесь записи прошло шестьдесят семь лет, промелькнула целая жизнь, и, как это обычно бывает с жизнью, многое пошло совсем не так, как нам представлялось в далекой юности… и, быть может, это к лучшему.

Так уж вышло, что мне не довелось вновь побывать в Сьерра-Мадре до самого возвращения с Восточного фронта, на котором я в годы Второй мировой войны служил корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс», то есть целых пятнадцать лет. Я приехал в Касас-Грандес на машине и нанял в Колониа-Хуарец мормона-ковбоя в качестве проводника. Три недели мы верхом рыскали по горам в надежде отыскать хоть одно из апачских убежищ прежних лет. Все там изменилось. Девственный сосновый лес практически весь вырубили; повсюду бродят коровы, принадлежащие и мексиканским, и американским владельцам ранчо, специализирующимся на разведении в Соноре и Чиуауа крупного рогатого скота. Местность сильно загазована, берега прежде нетронутых, полных форели ручьев и речушек вытоптаны скотом и высохли из-за вырубки леса, форель в них больше не водится. Уж не знаю, что я после стольких лет надеялся там найти, но ничто не казалось мне хотя бы смутно знакомым, и, разумеется, нигде не было следов Людей… совсем никаких следов.

Несколько лет после наших общих приключений в Мексике я поддерживал связь с Толли Филлипсом, но постепенно мы стали обмениваться письмами все реже, а потом и вовсе прекратили. Вернувшись с войны, я попытался разыскать его и выяснил, что по настоянию отца Толли записался во флот и был убит в Северной Африке в 1942 году. Вероятно, таким образом Толли наконец-то удалось стать в глазах отца мужчиной.

От Маргарет я имел кое-какие весточки. Примерно через год после того, как я оставил ее и Альберта в Сьерра-Мадре, осенью 1933 года, я получил нижеследующее письмо. Оно было послано в «Дуглас Дейли Диспетч» на имя Уэйда Джексона для передачи мне. Газета переслала его на имя моей газеты в Альбукерке. Письмо было написано почерком Маргарет на бумаге, вырванной из ее блокнота, и проштемпелевано в Пуэбло-Нуэво, Дуранго, крошечном городишке на юге Сьерры. Оно помечено…

Лето 1933 года

Дорогой Недди, я не слишком доверяю мексиканской почте и сомневаюсь, что это письмо когда-нибудь дойдет до вас. Но раз уж мне пришлось пойти на преступление и украсть деньги на марку, и к тому же я не представляю, когда мы вновь окажемся в какой-нибудь достаточно крупной, чтобы иметь почту, деревушке, я решила попытать счастья.

Первым делом грустные новости: старый Джозеф умер. Он попросил Чарли отвезти его к морю Кортеса, возле которого он родился и которое помнит по детским годам в племени кочизе. (Помните амулет с раковиной абалона, который Джозеф не снимал с шеи? Вот откуда он взялся.) Ни Чарли, ни кто другой из апачей никогда не ходили так далеко на восток и никогда прежде не видели океана. Скорее всего, Чарли просто не верил Джозефу, когда тот рассказывал о такой широкой водной глади, что другого берега не видно. «Нет такой широкой воды, которую не переплывет мой конь», – хвастал Чарли. Но когда мы пришли к морю, он был вынужден признать, что старый Джозеф прав.

Джозеф всегда говорил нам, что хочет умереть именно там, так он и сделал. Мы разбили лагерь на холмах; как-то поздно вечером он ушел один, сел на берегу моря и, глядя на воду, запел смертную песню. Полночи мы его слушали, а потом, когда он умолк, нашли его там мертвым. Старик прожил длинную нелегкую жизнь, он видел много ужасного и сам творил ужасы. Но он сумел вернуться домой и умереть именно там, где хотел. Я очень по нему скучаю: он очень многому научил меня, он был для меня мостиком между старым апачским миром и новым. И в то же время странным образом Джозеф, как и Альберт, связывали меня с моей прошлой жизнью. Теперь, когда его не стало, я чувствую себя еще более далекой от нее. Знаете, что он мне сказал перед смертью, Недди? Что самые страшные его преступления, за которые он никогда не будет достаточно наказан, – это убийства детей, которые он совершил молодым воином. Он сказал, что если и на самом деле существует ад, о котором ему твердили христианские миссионеры в резервации, то он обязательно туда попадет, потому что не может же Бог простить человека, убивавшего детей.

Теперь хорошие новости, Недди. Прошедшей весной, через две недели после смерти Джозефа, ваша девочка-жена произвела на свет пухленького здоровенького мальчика… вашего, вероятно, сына, хотя, честно говоря, никакого сходства с вами я в нем не нахожу. Несмотря на то, что вы ее покинули, la niña bronca пока что не взяла себе нового мужа, она крепко помнит ваше обещание когда-нибудь к ней вернуться. К тому же в племени осталось так мало мужчин, что ей, скорее всего, придется подождать с новым браком, пока повзрослеет кто-нибудь из нынешних мальчиков.

Не могу сказать, сколько сотен миль прошли мы с тех пор, как вы нас оставили. Помимо нашего нынешнего поворота на запад, мы в основном уходили все дальше и дальше на юг и все время держались в горах штата Дуранго. Города и деревни мы обходили стороной, за исключением того, когда крали еду и другие припасы, а делали мы это только по ночам. Такая жизнь нелегка, братец, но не сказать, что она полностью лишена приятности. Одна из главных сложностей для меня – раздобыть бумагу и письменные принадлежности для моей научной работы. Мне пришлось заставить себя воровать все это у мексиканцев в горных деревушках, через которые пролегал наш путь. Боюсь, что я сделалась теперь заправской воровкой. Моя белая кожа позволяет мне спокойно заходить в деревни средь бела дня, хотя я все равно привлекаю к себе внимание, потому что народ там живет диковатый и не привыкший к посещениям американских туристов. Я говорю людям, что я ученый и иду с исследовательской партией. А потом «делаю дело», как сказал бы ваш чикагский Аль Капоне. Я выясняю, где можно разжиться бумагой и карандашами (если вообще можно, потому что живут в таких местах люди в основном неграмотные). А ночью прихожу снова и краду то, что могу найти. Не брезгую я и кражей наличных денег, если подвернутся, на них я потом покупаю письменные принадлежности в других деревнях. Большинство из них чудовищно бедны, и когда мы что-то крадем, я умываюсь стыдом и страшно корю себя. И, конечно, я давно переступила границу чисто профессионального наблюдения… уверена, что результаты моих исследований оспорят завистливые коллеги-мужчины, что сидят в академии на своих пухлых бледных задницах. Впрочем… у меня еще будет время побеспокоиться об этом, верно?

Говоря о профессиональной границе, должна сказать вам, Недди, что вы и сами стали для этих людей чем-то вроде легенды. Мальчишка, который был с Индио Хуаном, рассказал нам все подробности о смерти от ваших рук этого безумного коротышки, включая тот факт, что вы сняли с него скальп… и даже еще до того, как он умер! Это немного чересчур с точки зрения журналистского нейтралитета, братец! Удивительно, не правда ли, насколько быстро цивилизованный человек отбрасывает ограничения, наложенные на него обществом, и возвращается к своей первобытной сути? Не то чтобы наше общество было неспособно на такую же дикость. Сколько туземных детей перерезали наши вояки за последние две сотни лет во имя цивилизации? Джозеф, по крайней мере, осознал свой грех (потому что понял, что убийство детей не может быть ничем, кроме как грехом). А вот наши христианские лицемеры не только не чувствуют своего греха, но и имеют наглость, возвратившись в столовые и курительные своих клубов, хвастать, что солдаты нашли и разгромили еще одну деревню с невинными женщинами и детьми. Вот для этих людей, я твердо надеюсь, и существует ад, о котором говорил Джозеф. Но антрополог-отступник несколько впала в пафос… а ведь, как сказал бы конрадовский Курц [62], она и сама не без греха.

Ну вот, братец, под конец я приберегла самую неожиданную новость. Хотите верьте, хотите нет, но и я внесла свой вклад в продолжение рода человеческого, в возмещение погубленных детей новыми поколениями. Как вы знаете, я всегда считала себя непригодной для материнства, предпочитала направлять свой весьма умеренный материнский инстинкт на работу. И вот я обнаружила, что у меня будет ребенок от Альберта. Маленький темнокожий ребеночек, мой и только мой – реальное доказательство того, что живу я не в сердце тьмы, а, наоборот, нуждаюсь в свете. Все это довольно сложно, поскольку мы живем тут, но этим мы озаботимся, когда придет время. Между тем, работы у меня еще очень много, к тому же, как мы с вами уже обсуждали, уйти из рода Чарли по меньшей мере проблематично.

Что же до Альберта, то я неустанно благодарю за него Бога. Не представляю, что бы я здесь без него делала. Он – самый лучший, самый милый, самый благородный человек из всех, кого я знаю. Странно, но в определенном смысле здешняя жизнь дается ему тяжелее, чем мне. Для меня причина оставаться здесь – профессиональный интерес, да и благодаря этому у меня все время есть занятие: наблюдать, записывать. Альберт же ушел с нами, чтобы заботиться обо мне и своем деде. Кроме того, им, видимо, руководило не совсем правильное представление о жизни апачей, в чем ему трудно признаться даже самому себе. Когда его забрали из семьи и отправили морем в индейскую школу в Пенсильвании, а там священник остриг ему волосы, нарядил в одежду белых и запретил говорить на родном языке, они отрезали его и от этой самой жизни. Как вы знаете, он очень способный человек, начитанный, и его образование затрудняет ему погружение в дикую жизнь. У него было не так-то много источников для роста и развития, но одним из них являлись книги, и он по ним очень тоскует. И, значит, Недди, вы были правы. Он – цивилизованный человек, и в глуши ему непросто. (Вот видите, до какого извращения доводит меня моя натура ученого: я изучаю даже тех, кого люблю.) Многое его раздражает, но кое-что можно смягчить любовью хорошей женщины.

Вот это и есть моя новость, Недди, которую вы вряд ли получите, а если и получите, то вряд ли будете иметь возможность ответить. Когда я покину эти горы, то отыщу вас, может быть, с законченной рукописью в руках. Это я вам обещаю. Мы пригласим Толли и все сразу отметим с шампанским и танцами. Кстати, если вы с ним видитесь, передайте этому «петушку» (как говаривал мистер Браунинг) огромный привет от меня. Чего бы я не отдала за весточку от вас обоих!..

А засим, братец, примите мою любовь

Ваша Маргарет

Больше я ничего о Маргарет Хокинс не слышал. Насколько мне известно, ни она, ни Альберт Вейлор не вернулись из Сьерра-Мадре. Многие годы я внимательно просматривал списки новых научных публикаций, надеясь увидеть там ее труд о диких апачах, время от времени названивал на кафедру антропологии Аризонского университета, чтобы узнать, нет ли о ней вестей. Но она так и осталась в списке пропавших без вести в ходе полевых исследований, а несколько лет спустя в ее честь даже назвали книжную серию – «Мемориальная библиотека культурной антропологии Маргарет Хокинс».

Что случилось с Маргарет и Альбертом? Что сталось с моей юной апачской женой Чидех, моим сыном и всеми остальными дикими апачами? Их поймали и убили в конце концов мексиканцы, доведенные до границ выживания, как и многие другие люди, некогда населявшие эти волшебные края? Эти вопросы преследуют меня всю жизнь. А ответов у меня нет. Как часто мне они снились – Маргарет, Альберт, Чидех и наш сын выбегают из вигвамов, а в деревню вломились солдаты, они палят из ружей во все, что движется, потому что обучены так палить. После таких снов я вскакивал весь в поту, дрожа от ужаса, неизбывного сожаления и стыда, которые будут преследовать меня до могилы. Я должен был к ним вернуться. Не понимаю, почему я этого не сделал. Думаю, потому что в конце концов я был слишком молод, и мне казалось, что впереди у меня уйма времени. А с другой стороны – что я мог бы для них сделать?

А потом, как это бывает, меня засосала жизнь. Это может показаться недостаточным извинением, но нужно помнить: и когда смотришь вперед, и когда оглядываешься назад (несмотря на приобретенную мудрость), многое видится в искаженном свете. Когда умерли мои родители, мне было всего шестнадцать, я рванул вперед, не оглядываясь назад, и не оглядывался долгие годы; я был занят моей жизнью, моей карьерой, что теперь представляется мне своего рода способом отвлечься от страшных событий давно минувшего 1932 года. Еще совсем молодым я понял, что многое кончается плохо, что нужно одолевать одну ступеньку за другой. Это я и делал. Но со временем становишься стариком и уже никуда не бежишь, и уж тем более никого не обгоняешь, и тогда из тьмы на тебя бросаются все позабытые чудовища.

Однако время от времени мне снится другой сон, такой, в котором многое кончается хорошо, сон, в котором Люди, а среди них Маргарет с Альбертом и Чидех с моим сыном, остаются живы. В этом сне они отыскали другую потаенную долину, гораздо южнее, в самых дебрях Сьерра-Мадре, куда никогда не доберутся ни мексиканцы, ни белоглазые. На краю долины бьет родник, его искрящаяся вода струится через всю долину. Ручей полон упитанной форели, а луга, по которым он течет, изумрудно зелены. Там растут цитрусовые и другие полезные деревья, на ветках золотятся лимоны и апельсины, в листве заливаются пестрые птицы, они то чирикают и щебечут, то говорят на человеческом языке. В этой долине люди построили поселок, их вигвамы покрыты тканью самых ярких расцветок. Женщины там ходят в платьях немыслимой красоты, сшитых из материи, которую поставляют другие индейские племена, мастера по окраске и узорам. Их изумительные украшения взяты из сокровищницы Монтесумы, которую когда-то спрятали от испанских завоевателей и только недавно обнаружили.

В этом сне я, совсем молодой, еду в эту долину верхом на крупном белом муле. Рядом со мной на танцующей под седлом охотничьей лошадке скачет мой старый друг Толберт Филлипс-младший, одетый непонятно почему в смокинг с черным галстуком. Позади нас на ослике поспешает Хесус, ведя в поводу нескольких вьючных мулов с поклажей Толли, в том числе с шампанским и прочими диковинами. Люди выходят из вигвамов поздороваться с нами – мужчины, женщины и дети, целые толпы радостно возбужденных детей, женщины весело, по своему обыкновению, щебечут. Там и маленький Джералдо Хуэрта, и маленький Чарли Маккомас – счастливый и важный малыш с рыжими волосами. У загорелой до черноты Маргарет за спиной привязан ребенок, а рядом с ней стоит Альберт. К нам навстречу идет своей забавной переваливающейся голубиной походкой старый Джозеф и улыбается во весь рот. Поодаль виднеется Браунинг, как всегда, подтянутый, исполненный благородства. Он снимает с головы котелок и кланяется Толли со словами: «Чем могу служить, сэр?»

В моем сне la niña bronca оказывается передо мной в седле моего мула, как будто падает с неба, хихикает и обнимает меня, она пытается повернуться ко мне лицом, ее стройные бронзовые ноги укладываются поверх моих.

– Я знала, что ты вернешься ко мне, муж мой! – говорит она.

– Где вы так задержались, братец? – спрашивает Маргарет, глядя на меня с упреком. – Мы заждались вас.

– Я заблудился, – отвечаю я. – Все это время я пытался вернуться.

– У вас ведь никогда не было верного чувства направления, белоглазый, правда? – говорит Альберт.

Наконец Джозеф подходит. Сияя, он поднимает руки ладонями вперед – это общее для всех приветствие.

– Я думал, вы умерли, – говорю ему я.

– Я вернулся, – просто отвечает он, и в моем сне это вполне понятное объяснение.

– Как тут много детей, – говорю я, рассматривая море детских головок. Среди них есть мексиканские дети, белые дети, дети апачей. – Откуда они все взялись? Вы их украли?

– Да, – отвечает старик и смущенно улыбается. – Я сделал набег на Земли Радости и украл их всех обратно. Там их было слишком много, а у Людей недостаточно.

– Который же тут мой? – спрашиваю я. – Где мой сын?

Старый Джозеф смеется и показывает рукой на море детей.

– Выбирайте любого, белоглазый. Теперь у нас их на всех хватит.

La niña bronca

Когда приблизится конец Земли, все воды начнут высыхать. Долгое-долгое время не будет дождя. Останутся только три источника. На всех трех построят запруды, а люди придут и начнут сражаться за воду. Вот так большинство перебьет друг друга.

Когда затем наступит новый мир, белые люди станут индейцами, а индейцы – белыми.

Морис Оплер. «Конец света. Мифы и сказания апачей чиуауа»

Девочка встала на колени, широко расставив ноги, и ухватилась за воткнутый в землю дубовый столб. Повитуха, старая Дахтесте, движениями сверху вниз массировала ей живот. Девочка молчала, она не издала ни звука, даже когда показалась головка ребенка, затем плечики, и наконец он целиком выскользнул из ее тела во внешний мир, и старая женщина ловко подхватила его своими надежными руками. Это был мальчик, жадный до жизни, он глубоко вдохнул воздух. Но не закричал.

– Это хорошо, – с казала старуха. – Ребенок, который не кричит при рождении, вырастет сильным.

Старая Дахтесте перерезала пуповину куском черного кремня и перевязала ее. Потом она выкупала ребенка в теплой воде и положила его на мягкую ткань. Она натерла его тельце смесью жира и красной охры, бросила по щепотке цветочной пыльцы на все четыре стороны света, мудро начав с востока, потом подняла ребенка и в том же порядке показала его всем четырем сторонам, чтобы он всегда понимал, куда лежит его путь. Потом повитуха завернула послед и пуповину в кусок того одеяла, на котором на коленях стояла Чидех в родах. Попозже старуха засунет этот сверток в ветви лимонного дерева и благословит его словами:

– Пусть этот ребенок живет и растет и много раз видит плоды на этом древе.

Прошли годы. Сын Чидех вырос сильным и здоровым. Кожа его цветом удалась в апачей, а вот волосы оказались светловаты, как и радужная оболочка глаз. Вот почему Люди называли его Ребенок Белоглазого. Со временем Чидех снова вышла замуж. Она выбрала молодого человека по имени Биши и родила ему двоих детей. Их маленький род вместе с остальными тихо и мирно жил в укромном поселке в Синих горах, таком укромном и таком отдаленном, что туда не добирались ни мексиканцы, ни белоглазые. Она так и не забыла юношу, который был так добр с ней, который вымыл ее и укрыл одеялом в камере мексиканской тюрьмы, который увез ее, чтобы выпустить в вольную жизнь, как выпускают из клетки пойманную птицу; этот юноша когда-то спас ее и любил ее. Она рассказывала сыну о его отце и о том неведомом мире, в котором его отец живет и из которого, конечно же, в один прекрасный день вернется.

Теперь мексиканцы утверждают, что la niña bronca, которую поймал и привел в Бависпе охотник на крупных хищников Билли Флауэрс, которая кусалась и была посажена на собачью цепь весной 1932 года, была последней из диких апачей Сьерра-Мадре. Они твердят, что она была такой дикой, что кусала каждого, кто к ней прикасался, и поэтому, не зная, что еще с ней делать, они посадили ее в городскую тюрьму. Они говорят, что она свернулась в позу зародыша в материнской утробе на холодном каменном полу, отказалась от еды и воды и за пять дней уморила себя голодом. Они утверждают, что похоронили ее на краю городского кладбища в безымянной могиле прямо за забором, потому что она, разумеется, не была христианкой. Так они говорят, и все тут ложь. Она свернулась на холодном каменном полу и лежала неподвижно и мысленно вызывала перед собой жизнь Людей от начала и до конца.

Даалк-ида агуудзаа. Это было давным-давно. Пять тысяч и две сотни поколений назад она уже была среди них, мужчина и в то же время женщина, ребенок и старик, охотник и плодовитая женщина, одетая в тяжелую шкуру мастодонта, она шла вместе с ними сквозь метель по морозным равнинам Сибири. Женщина-в-белой-раскраске, матерь всех апачей.

Комментарий автора

Зимой 1998 года, путешествуя по мексиканским штатам Со-нора и Чиуауа, в последнем, в деревне Касас-Грандес, я познакомился с пожилым джентльменом. Мы присели на скамью на городской площади, и он рассказал мне историю о молоденькой апачской девушке, которую называли la niña bronca. В 1932 году ее выследили в горах собаки известного американца – охотника на крупных хищников. Охотник не знал, что делать с девушкой, и привел ее в город. Она была очень дикой и кусала всякого, кто прикасался к ней, поэтому ее посадили в местную тюрьму. Апачам и поныне отведена определенная роль в мифической (и реальной) истории Северной Мексики, поэтому все как в городе, так и в окрестных деревушках хотели своими глазами увидеть дикарку. И вот шериф, назначив небольшую входную плату, позволил людям прийти в тюрьму и посмотреть на нее. Старик, рассказавший мне об этом, в ту пору был мальчишкой, и как многие городские любопытные, тоже заплатил несколько медяков и увидел апачскую девочку в тюремной камере. Вспоминая об этом столько лет спустя, он до сих пор стыдится своего поступка и не хочет говорить об этом.

– Я был совсем мальчиком, – сказал он тихим голосом. – я не знал, как лучше.

Я спросил, что потом сталось с девочкой, но старик только покачал головой и отказался отвечать.

Я никак не мог выбросить историю la niña bronca из головы и понял, что должен самостоятельно выяснить, что же с ней произошло. Так родилась эта книга.

Хотя в ней приводятся некоторые реальные исторические события, это целиком и полностью художественное произведение. И точно так же появляющиеся на ее страницах реальные исторические личности – плод художественного вымысла. Например, Большая экспедиция к апачам действительно была организована в Дугласе, штат Аризона, но под названием «Экспедиция к апачам Фимбреса». Это совместное мексиканско-американское предприятие имело целью освобождение шестилетнего сына мексиканского ранчеро Франсиско Фимбреса. Тремя годами ранее мальчика похитили апачи, но было известно, что он остался в живых и живет в одном из племен в горах Сьерра-Мадре. Однако, поскольку появление вооруженных американцев на их территории сильно нервировало мексиканское правительство, экспедицию отменили, и она даже не успела пересечь границу. Отец мальчика, Франсиско Фимбрес, за свой счет снарядил вооруженных мексиканцев – ранчеро и вакеро, и они в конце концов окружили апачей в горах. Однако, когда они приблизились, Фимбрес нашел своего сына болтающимся на веревке на суку дерева.

Мальчика Чарли Маккомаса, похищенного на дороге из Лордсбурга в Силвер-Сити в 1883 году отрядом апачей во главе с воином Чато (который впоследствии стал выдающимся разведчиком армии США), так и не нашли. Кое-какие сведения о его судьбе обнаруживаются в апачских сказаниях того времени. Одни гласят, что он погиб в том же году, когда лагерь похитителей осадили солдаты генерала Джорджа Крука, но тела его так и не нашли. Другие утверждают, что Чарли Маккомас выжил и вырос среди диких апачей и со временем стал знаменитым вождем. Эта версия получила косвенное подтверждение годы спустя, когда вполне надежные свидетели по обе стороны границы рассказывали о встречах с отрядом апачей во главе с высоким рыжеволосым белым с бородой чуть не до пояса.

Во всем остальном эта книга – чистый вымысел. Все имена, характеры, названия местностей, даты, географические описания либо являются плодом авторского воображения, либо использованы фиктивно. И точно так же, несмотря на то что автор приложил немало усилий, чтобы тщательно выписать историю и культуру апачей, все эти страницы следует воспринимать как художественный вымысел, не претендующий на точность ни с антропологической, ни с исторической точки зрения. Да и в конце концов, разве под силу белоглазому глубоко проникнуть в образ жизни и историческую память коренных американцев, не говоря уж о том, чтобы правдиво описать их? За свою самонадеянность, а также за неточности и неудачи этого повествования автор приносит глубокие извинения народу апачей.

Примечания

1

Сохо – с окращение от South of Houston Street (к югу от Хьюстон-стрит) – богемный район на Манхэттене со множеством художественных галерей.

2

Депрессия (Великая депрессия) – мировой экономический кризис 1929–1931 гг.

3

La Niña Bronca (исп.) – дикая девочка.

4

Горным львом часто называют пуму.

5

Тамале – старинное мексиканское блюдо из кукурузного теста с начинкой из острого мясного фарша, готовится завернутым в кукурузные листья на пару; тортилья – тонкая лепешка из кукурузной муки, в тортилью заворачивают начинку или просто макают ее в соус.

6

Арройо (arroyo) – по-испански «пересохший ручей».

7

Кактус чолла – цилиндропунция.

8

Кошачий коготь – расхожее название кустарника Senegalia greggii семейства акациевых.

9

В данном случае имеется в виду платан кистистый.

10

Вакеро (исп. vaquero) – пастух, мексиканский аналог американского ковбоя или аргентинского гаучо.

11

Рузвельт, Теодор (1858–1919) – 26-й президент США (1901–1909) от Республиканской партии.

12

Игрушку в виде плюшевого медвежонка впервые изготовили в 1901 г. и действительно назвали Teddy Bear в честь президента Теодора Рузвельта.

13

Псалом 2:9.

14

Мужественные всадники (Rough Riders) – первый из трех отрядов добровольческой кавалерии, сформированный в 1898 г. для участия в испано-американской войне.

15

Лига Плюща – ассоциация восьми самых престижных университетов США, расположенных в северо-восточных штатах. Название происходит от побегов плюща, которые обвивают стены старинных зданий.

16

«Монтгомери Уорд» – сеть розничных магазинов в США, существующая с 1872 г.

17

«Спид-График» (Speed Graphic) – специальные камеры для фотожурналистики, выпускавшиеся фирмой Graf lex. Первые камеры были выпущены в 1912 году, производство продолжалось до 1973 года.

18

«Лейка» (Leica) – первая малоформатная фотокамера. Изобретена в 1913 г.

19

Имеется в виду Рудольфо Валентино – знаменитый американский актер, звезда немого кино.

20

Апачские войны – серия вооруженных конфликтов между США и племенами индейцев-апачей на юго-западе страны с 1849 по 1886 г., кое-где стычки продолжались до 1924 г. В результате большинство апачей были истреблены, а уцелевшие насильно переселены в резервации.

21

«Джи-Эс-пенни» (JCPenney) – сетевой супермаркет (ныне гипермаркет), основанный в 1902 г.

22

Пеон – распространенное в Латинской Америке название батрака.

23

Гасиенда (асьенда) – крупное частное поместье в Латинской Америке, на котором работают пеоны. Владельцев гасиенды называют гасиендадос.

24

Панчо Вилья (Вилья Франсиско) – один из лидеров Мексиканской революции 1910–1917 гг.

25

Послание к Эфесянам, 6:11.

26

Так называли Первую мировую войну до того, как разразилась Вторая.

27

Першинг, Джон (1860–1948) – генерал армии США, командующий американскими экспедиционными силами в годы Первой мировой войны. В 1916 г. возглавил карательную экспедицию в Мексику с целью поимки Панчо Вильи, но не справился с этой задачей.

28

Гувервилль – так в 1930-х гг. в США называли поселения из палаток и лачуг, в которых жили те, кто вследствие Великой депрессии потерял крышу над головой. Название происходит от фамилии Г. Гувера, президента-республиканца в 1929–1933 гг.

29

«Два мескаля, Мигель, друг мой, пожалуйста».

30

Джеронимо (1829–1909) – вождь чирикауа-апачей, 25 лет возглавлявший борьбу против вторжения США на землю племени. Окончательно сдался в 1886 г.

31

Кливленд, Стивен Гровер (1837–1908) – 22-й (1885–1889) и 24-й (1893–1897) президент США.

32

Артур, Честер Алан (1829–1886) – 21-й президент США (1881–1885).

33

«Хорошо. Отпустите паренька» (исп.).

34

«Еще раз поймаю на воровстве, руку отрублю» (исп.).

35

Серапе – традиционный мексиканский мужской плащ яркой расцветки. Надевают его через голову.

36

La chica esta loca (исп.) – «Девчонка сошла с ума».

37

Ella esta loca (исп.) – Она сумасшедшая.

38

El gringo dice él desea ayudarla. No la va dañar (исп.) – Гринго говорит, что хочет помочь. Никто тебе не навредит.

39

El desea ser su amigo, y para ayudarla. El no la va dañar (исп.) – Он хочет стать твоим другом и помочь тебе. Он тебе не навредит.

40

Запрещено приближаться к камере (исп.).

41

Убирайся отсюда, старик! (исп.)

42

Время истекло. Вам, ребята, пора на выход (исп.).

43

Кораль – загон для лошадей.

44

Максимилиан I (Фердинанд Максимилиан Иосиф Габсбург) – эрцгерцог Австрийский, император Мексики с апреля 1864 по май 1867 г. Младший брат австрийского императора Франца Иосифа.

45

Атабаскские языки – подсемья в языковой семье на-дене, включает более 40 языков, распространенных в трех крупных ареалах на западе и юго-западе США.

46

Книга Притчей Соломоновых. 23: 31–32.

47

Сирах. 31: 29.

48

Послание к филиппийцам. 3:19.

49

«Мы – друзья» (исп.).

50

«Хорошо» (исп.).

51

«Я беременна твоим ребенком» (исп.).

52

Сотол – спирт, который перегоняют в Мексике из сока некоторых растений-эндемиков.

53

Я сожалею (исп.).

54

Буффало Билл – прозвище Уильяма Фредерика Коди (1846–1917), предпринимателя и шоумена, ставившего представления «Дикий Запад» о жизни индейцев и ковбоев.

55

Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – американский кавалерийский офицер, прославившийся безрассудной храбростью и необдуманностью действий. В 1876 г. в битве при Литтл-Бигхорне его отряд был разгромлен превосходящими силами индейцев.

56

Пау-вау (powwow) – традиционное сборище индейцев с танцами, пением и общением. Название пришло из языка наррагансетт.

57

Евангелие от Марка, 1:17.

58

«Джералдо, мой мальчик, мой маленький мальчик!» (исп.).

59

Взять лошадей (исп.).

60

«Ну, покатайся, белоглазый» (искаж. исп.).

61

«Пожалуйста, не убивайте меня» (исп.).

62

Курц – герой повести Дж. Конрада «Сердце тьмы» (1902). На русский язык не переводилась. На основе новеллы снят фильм Ф. Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня».

Content

Джим Фергюс
Дикая девочка: Записки Неда Джайлса, 1932

Пролог

La niña bronca

Блокнот Неда Джайлса. 1932 год

Блокнот I Отъезд из дома

La niña bronca

Записки Неда Джайлса, 1932 год Блокнот II Большая экспедиция к апачам

La niña bronca

Записки Неда Джайлса Блокнот III La niña bronca Языческий бог солнца спасает жизнь умирающей девочке

La niña bronca

Записки Неда Джайлса Блокнот IV Вглубь Сьерра-Мадре

La niña bronca

Записки Неда Джайлса, 1932 год Блокнот V В плену

Блокнот VI Среди апачей Сьерра-Мадре Записала Маргарет Хокинс для Неда Джайлса

Блокнот VII Спасение

Блокнот VIII Последствия

Эпилог

La niña bronca

Комментарий автора

Примечания