Тимур Темников

ГЕРОЙ

Моему брату Михаилу, который уже никогда этого не прочтёт.

Моему сыну Богдану, который только учится читать.

Hinc illae lacrimae. (Вот откуда эти слёзы. лат.)

Давид вышел во двор и долго стоял у подъезда, щурясь летнему свету. Солнечно. Дворик старой хрущёвки заполнен ленью.

Всегда громогласные старушки, сегодня тихо сидят у подъезда и, лишь изредка, словно собрав последние силы, пытаются справиться с повисшей тишиной, перебрасываясь междометиями.

Пенсионеры, забивающие козла, медлительны в своих движениях. Не слышно горячих споров. Почти никто не ругается матом. А если и ругается, то не от злобы, а так — по привычке, пытаясь разбавить жару ледяным мужским словом.

Мамаши, медленно толкают коляски, с тоской поглядывая на часы. Отбывают срок прогулки, словно повинность.

Детишки, те что вне колясок, ползают по песочнице. Жадно, будто выброшенные на берег рыбы, хватают маленькими ртами горячий воздух.

Летний зной даже самых устойчивых сводит с ума.

Гастарбайтеры, забыв свои мётла, развалились в тени и мирно сопят, возвращаясь во сне к родным барханам.

Сегодня должно было повезти. Удача сама текла в руки. Такое бывает редко. Не всегда успеваешь ухватить момент. Чаще он ускользает, как угорь. Склизкий и вёрткий.

Это будет самое крупное кидалово за всю историю существования наркотиков. Давид сам грохнет барыгу Нелю, которая живёт в доме напротив. Грохнет не потому, что ему нужна доза. Точнее, совсем не потому, что ему нужна доза.

Грохнет, для того, что бы в его дворе никогда больше не было зла. Чтобы те детишки, которые сейчас в колясках, дорастя до песочниц, играли бы в них и не находили там окровавленных игл и шприцев. Те, кто перерастет песочницы к тому времени, не пугались бы обдолбанных, мутных глаз старшаков.

А мамаши и папаши, спокойно отпускали бы на улицу своих детей и не опасались бы за их жизнь и судьбу.

Вот, в общем-то, то, чего Давид хотел, собираясь совершить преступление де юре в своём родном дворе.

Он жил в нём столько, сколько себя помнил. Он растерял здесь всех своих друзей, перессорился со всеми соседями и утратил всякое доброе отношение к себе со стороны людей когда-то ему близких.

Ну да, Бог с ними.

Давид знал, что сегодня тороговке, Неле, подгонят партию. Молодой, безусый парень на «бэхе» тысяча затёртого года, привезёт ей завёрнутый в бумагу, запаянный пакет в котором будет белый порошок и маленькая этикетка с фирменным знаком в виде слона окружённого арабской вязью.

Качественный, хороший порошок.

За этот пакет Неля заплатит три тысячи зелёных и расфасует его в маленькие клочки бумаги. В каждом таком клочке будет четверть грамма.

Додик не думал, что Неля просто так разбазарит классный товар. Наверняка она разведёт его толчёными таблетками. Вполне возможно — димедролом. Может быть, даже в количестве один к одному.

Разве жалко денег на дешевый димедрол, который можно будет продать как золотой песок.

Додик в уме подсчитывал деньги. Грамм героина сейчас шёл по одной тысяче двести рублей. Даже не бодяжа героин, Неля получит сорок косарей чистыми в долларах. Половину ментам, половину от оставшейся суммы на новую партию через неделю. Себе на жизнь останется дофига.

Если же Неля не поленится растолочь димедрол или какие другие колёса и смешать их с героином, удвоив количество, то на жизнь останется в два раза больше, чем дофига.

Опасный бизнес. Менты сегодня берут деньги и оставляют тебя в покое, а завтра, для отчётности закрывают и отправишься, если повезёт, лет на семь, в далёкие холодные края. Наркоманы, часто без денег, но с ножами и пистолетами пытаются вломиться в дверь. Для таких Неля держит чёрного злого ротвейлера и бандитскую крышу, что влечёт за собой дополнительные расходы.

В общем страхи и траты со всех сторон. Но дело того стоит.

Но Давид, конечно не будет торговать, забрав у Нели партию. Он просто её смоет в унитаз. Героин разнесется по трубам. Попадёт в канализацию, растворив своё блаженство в дерьме.

Блаженство…

Крысы и другие обитатели сточных канав сегодня покайфуют. Они соприкоснуться с Богом и Демоном в одном глотке зловонной воды.

Какие-то гадкие крысы. Крысы оторвут порцию первоклассного героина.

Святотатство!

У Додика затряслись руки при таких фантазиях. Ему хотелось оставить свой план в одночасье. Пойти, дёрнуть у кого ни будь сотовый телефон и приползти на карачках к Неле, извиняясь за неуместные мысли. Протянуть ей, вымолить у неё хотя бы дозу порошка.

Но он сдержался. Он пересилил себя. Подавил мысли, вползающие в мозг, словно раствор наркотика через иглу по вене.

Было очень сложно, но Давид старался.

Его план был прост. Он придёт среди ночи. Придёт, как приходят многие. Осмотрится возле подъезда, не пасут ли его, не хотят ли поймать с поличным. А ещё хуже, поймать, сунуть в карман чек, и под страхом отправить в места где не сладко, заставят сдать барыгу, когда та будет толкать товар.

Это очень неприятно. Додику почти никогда и почти никого не приходилось сдавать.

Нет, сегодня он хочет спокойно подняться по лестнице на четвёртый этаж и постучать в дверь её квартиры. Как обычно она откроет через цепочку. Как и раньше залает её дебильный ротвейлер, отпугивая всяческое намерение навредить хозяйке дома. Давид тоже будет вести себя как обычно.

Не глядя Неле в глаза, спрятавшись под капюшоном ветровки, он молча протянет ей тысячу двести рублей. Он их стащит сегодня, как и всегда, порывшись в чьём ни будь кармане.

Она узнает его. Он ведь её постоянный клиент на протяжении последних двух месяцев. Возьмёт деньги. Без суеты снова закроет дверь.

Он будет ждать минуты две.

Когда Неля откроет дверь во второй раз, она будет спокойнее, почти уверенная, что её не поджидают неприятности. Быть совсем уверенной ей не позволит её профессия.

Давид знает, что когда она возвращается второй раз, с товаром, она почти всегда закрывает ротвейлера в комнате. Непонятно чем он ей мешает, но, наверное, мешает. Ещё бы, злое бестолковое животное, которое не знает ничего кроме как клацать пастью и разрываться в гневе от лая. Торговец наркотиками ведь тоже человек, где-то в душе. Ему ведь может быть это неприятно чисто по-человечески.

И тогда, когда Неля выйдет во второй раз, снова откроет через цепочку дверь, Давид будет стоять с шокером наготове.

Вчера он смог стянуть его из сумочки какой-то барышни и опробовал на кошке в подъезде. Кошка больше жит не сумела. Сука Неля не умрёт. Таких, как она убивать нужно долго. Быстро вряд ли получится. У барыги жизней гораздо больше, чем у кошки.

Её тряханет, как следует. Скорее всего, она отключится минут на тридцать — сорок. Обмочится и упадёт на пол в коридоре. Давид снимет цепочку с двери. Главное, чтобы собака была закрыта. Дальше он проберётся в квартиру. Приоткрыв дверь, он позовёт пса. Его тоже ждёт шокер. Нужно суметь сделать так, чтобы пёс не успел оттяпать полруки. Судя потому, что кошка издохла, псу тоже будет несладко.

Давид сгребёт весь порошок в доме и смоет его в унитаз. Часть он, конечно, оставит себе. Много оставит. Доз семь. Ему нужно для дела.

Когда, минут через сорок Неля придёт в себя, сможет двигать руками и ногами, Давид будет у себя дома. Он забаррикадирует вход кухонным столом, погасит свет и затаится. Неля подключит на поиски всех. Но, кому придёт в голову искать его в своей собственной квартире. Надо быть самоубийцей, чтобы совершив такое, спрятаться в доме напротив.

Он несколько дней покайфует на половине украденного. А потом просто умрёт, вогнав в себя оставшуюся часть целиком. Смерть будет спокойной и не мучительной. Смерть будет быстрой и приятной.

До вечера Давид протолкался на Багратионовском рынке, добывая тысячу двести рублей. Люди очень невнимательны к своим деньгам. Кошельки и бумажники они выставляют напоказ, призывая нуждающихся. А нуждающихся на рынках, как водится, много.

Щипачи охраняли свою территорию от залётных наркоманов. Давида они знали в лицо. Не раз по нему били. Однажды попытались сломать Додику пальцы. Но то ли небо было голубым, то ли настроение приподнятым, в последний момент простили и отпустили с миром, взяв в сотый раз обещание, не занимать их социальную нишу.

Именно в такой формулировке и попросили. Давид помнит, как лысый скуластый щипач с дырой в шее, командовавший экзекуцией, махнул рукой своим товарищам и попросил прочитать Додику записку, в которой неровным угловатым почерком вывел: «Обещай, что не станешь больше занимать нашу социальную нишу».

Давид тогда клятвенно обещал. Потом сбежав с рынка истерично хохотал над запиской целых полчаса.

На этот раз всё получилось быстро и без мордобоя. В кошельке было три тысячи рублями. Вечером, Додик пробирался тенью к нужному подъезду и похрустывал новенькими купюрами в кармане.

Он поднялся на нужный этаж, встретив пару знакомых лиц. Все сделали вид, что никто никого не узнал. Лишнее, узнавать друг друга, когда один ещё не купил, а другой уже приобрёл.

Перед знакомой дверью он сунул руку в карман и ухватился за шокер.

В дверь не звонил. Стучал. Чтобы сразу стало ясно, что пришли за товаром. Так было давно условлено и почти со всеми. Кто писал такой закон — не известно. Возможно, он передаётся из поколения в поколение.

Давид нервно улыбался, то ли мыслям о неписанности закона, то ли от страха. Крутило кишки. Доза принятая утром быстро покинула организм, нос был заложен, а живот звал на очко.

Как всегда, сначала послышался лай собаки, потом дверь приоткрылась и в проёме появилось Нелино лицо.

— А-а, Додик, — приветливо кинула она, — деньги давай. Сколько тебе?

Додик смотрел в её голубые глаза. Красивые. Тёплые. Подумал, что занимайся она чем другим, и не знай он наркотиков, то обязательно влюбился бы. Мучился от бессонницы, писал стихи, ждал встречи, женился в конце концов и настрогал бы с ней кучу детей. Он вспомнил вдруг, то чего никогда не забывал.

Неля с рождения жила в этом дворе. Мать не знала. Та не вынесла родов, так и не увидев свою дочь. Отец спился и умер, когда Неля не пошла ещё в школу. Воспитывала её бабка. Добрая, но как водится, справедливая. Часто, любя, материла её и срамила на весь двор, называя толстой коровой.

Неля училась в старшем на год классе. Была забитой тихоней. Без подруг, без друзей. После школы, Давид изредка встречал её во дворе. Когда та сидела на скамейке, пряча от всех заплаканные глаза. А из окна её квартиры доносились вопли родной бабки вещавшие миру, какого выблядка она пригрела на груди.

Потом, после выпускного, Неля уехала куда-то. Через год вернулась стройной, красивой, надменной. Работала в парикмахерской по соседству. Меняла ухажёров как бельё — по два раза на день. Отправила бабку в дом престарелых и зажила в её квартире. Казалось всё у неё было. Наркотой стала приторговывать полгода назад. Зачем ей этот геморрой?!

Сейчас её нужно долбануть шокером, чтобы перекосило красивое лицо, страх разорвал сердце на части и смерть постояла рядом, напомнив о быстротечности жизни. Ещё о её тупой жестокости над отдельно взятыми лицами.

— Чего молчишь? — прервала его растерянность Неля. — Взаймы не дам. Не проси. Мы хоть с тобой и вместе в одном дворе росли, но это, сам понимаешь не повод.

— Всё нормально. — Давид протянул ей две тысячи. — На все.

Ротвейлер исходился в лае, клацал зубами и брызгал слюной откуда-то снизу.

Неля забрала деньги и захлопнула дверь. Давид готовился, сжимал шокер в ладони, представлял с какой силой он выбросит руку вперёд и нажмёт на кнопку.

Сердце бешено колотилось.

Мысли об электрическом стуле, коровах на скотобойнях, искрящихся трансформаторах и замкнувших на ветру проводах мелькали в его голове. Дохлая кошка истошно орала в уши.

Ротвейлер, как и предполагалось был закрыт. Неля снова приоткрыла дверь. Уже больше чем в первый раз, и протянула маленький бумажный пакетик Давиду.

— Держи. Заходи ещё, будут деньги.

В её глазах он не видел ненависти, презрения. Казалось, что там, где-то в глубине за голубой радужкой притаилась что-то похожее на жалость. Она его жалела? Может и нет, но всё же…

Додик протянул оставшуюся тысячу.

— Я тут подумал и решил взять ещё.

Неля цокнула языком.

— Мутный ты какой-то сегодня, Додик.

Взяла деньги, закрыла дверь и пошла за порошком.

Топор. Раскольников. Старуха процентщица. Мрак. Грязь. Жесть.

Он взял ещё героина. Шокер выкинул у подъезда. С омерзением и страхом. Понял, что ни какого права не имеет, что «тварь он дрожащая».

Наверняка, каждый человек хотя бы раз делает глобальный выбор. Выбор между стремлением к жизни и стремлением в мир иной. У многих из нас был момент, когда мы садились за столом, перед кучей таблеток. Или долго смотрели на лезвие в ванной комнате. Не заладилось, не сложилось, накипело. Особенно в юношеские годы, помните: первые любови, скандалы с родителями и другая чешуя.

Когда это происходило, мы пытались сделать выбор осознанным. Осознанным потому, что бессознательный выбор между двумя ипостасями — жизнью и смертью — мы совершаем, практически каждое мгновение своего пребывания в этом мире.

Сейчас Давид должен был предпринять именно такой важный шаг. Он долго смотрел вслед заходящему солнцу, ожидая, что вместе с полным закатом светила, сумеет совершить и закат своей жизни. Жизни тридцати с небольшим лет, половина которой прошла рука об руку с белым порошком.

Додик оттягивал минуту расставания со вселенной, уныло глядел на оранжевый блин Желтого карлика, в душе проклиная его за то, что он так неумолимо ползет вниз за линию горизонта.

Ему не хотелось умирать, но Давид решил, что только так сможет бросить чёртов героин.

Его не подламывало, доза была принята полтора часа назад. Ещё можно было чувствовать себя нормальным человеком, без физической боли, свободно дышать, ходить, смотреть.

Но нормальность его — была лишь внешняя, физическая сторона. Внутри — была раздавленная, замороченная, не способная ни на что личность. Впрочем, Додик хотел верить, что поставить жирную точку в своей жизни он всё-таки сможет сам. Каким бы бессильным себе не казался.

Заготовленный шприц, с заведомо большей дозой героина, уже лежал рядом. Давиду не хотелось на него смотреть, но, всё равно, взгляд невольно, раз за разом возвращался к пластиковой трубке с прозрачным содержимым.

Давид проклинал себя. Чудовищно, но даже в такую минуту он не мог оторваться от наркотика!

Впрочем, привычка ненавидеть себя за свою слабость была сильна настолько, что состояние отвержения собственной персоны было для Давида обыденным.

Он много раз пытался бросить, завязать, «переломаться».

Но попробуйте заставить влюблённого, не общаться с возлюбленной, если она шепчет: «Куда же ты, милый, ведь нам так хорошо вместе?!» Если она дарит покой, нежность, чувство безопасности. И так приятно где-то под ложечкой. Такая нега от всего происходящего!

Героин, тоже влюбляет в себя. Влюбляет, практически, с первого знакомства. Он подобен живому человеку. Единственному и неповторимому человеку с которым, чувствуешь себя на верху блаженства. Конечно же, хочется быть с ним долго. Если разлучаться, то редко и никогда насовсем. Это самая страстная, безумная любовь, похожая на ту, о которой пишут поэты, и которую даже они не могут передать во всей её полноте.

Героин любит бесполо. Он любит всех: девочек и мальчиков, юношей и девушек, мужчин и женщин. И эта бесполая страсть никогда не остывает.

Сейчас Давид подумал, что перед смертью, как он слышал когда-то, словно кинофильм, проплывает вся жизнь. Почему-то с ним такого не происходило. Значит он не умрёт? Неужели, он не сможет, наконец, совершить хотя бы один значимый поступок в своем существовании.

И юноша принялся вспоминать. Он заставлял себя вспоминать, он силой вытаскивал свои воспоминания, что бы поверить в собственную способность воплотить задуманное. Поверить в то, что действительно сможет раз и навсегда покончить со всем одним махом.

А солнце всё опускалось.

Конечно же, первым мнемоническим его жизни была мама. Он вспомнил, как однажды, солнечным летним днём, та забирала его из детского сада. Она шла, держа Давида за руку.

Высокая, красивая, стройная. Малыш гордился ей. Действительно, все мамы, которые приходили в садик за товарищами, не были такими красивыми, как его. Давид никому, конечно же, не говорил этого, но в тайне чувствовал своё превосходство над другими, свою особенность, отличность от других.

А, когда, однажды, девчушка, чье имя и лицо он не мог сейчас вспомнить, сказала ему:

— У тебя такая красивая мама, мне бы такую!

Давидик возгордился ещё больше.

Забирая его из сада, мама стояла напротив веранды. Её густые вьющиеся волосы ниспадали на плечи. Словно в задумчивости, чуть склонив голову, она ждала, когда воспитательница выведет её сына навстречу.

Давид вприпрыжку подбежал к ней, и они заключили друг друга в объятия. Мама присела, и расцеловала сыновние щёки. Потом мать и сын встали и направились к выходу, держась за руки. Давидик следил краем глаза за ребятнёй. Его плечи расправились, грудь горделиво выпятилась вперёд, он шел, как на параде, размеренно отмахивая правой рукой, в левой ладошке зажав пальцы матери.

Сегодня она было в солнцезащитных очках. Тёмные стёкла, широкая роговая оправа — ну точь-в-точь, как на картинке журнала мод.

Она пахла сладкими духами. Легкий газовый шарфик на её шее развевался под мягким летним ветром. А на её губах, словно застыла в нежной полудрёме тёплая улыбка.

«Интересно, почему мою маму никто не фотографирует для обложек модных журналов», — думал Давидик, перебирая пальцы её ладони.

— Мам, дай очки померить, — попросил мальчишка.

— Они большие, Додик, у тебя на носу не удержаться, — отвечала мама, продолжая безвозмездно источать на окружающее флюиды красоты.

— Ну, мам, ну дай, — хныкал Давид.

Не потому, что ему сильно хотелось нацепить очки, он понимал, что маме они всё равно идут больше. А просто как-то так сложилось, что с мамой Давидик общался таким образом. Он хныкал и капризничал и в конце концов, мама позволяла. Эта была игра матери с сыном, в которую они играли, когда невозможно было заняться, чем-нибудь ещё.

Конечно же, мама согласилась, но перед этим спросила:

— Как нужно правильно попросить, а?

Давид сразу вспомнил, как к матери обращается папа, и решил, что это и есть то самое правильное слово:

— Ми-и-и-лая, дай очки, — протянул он.

Молодая женщина расхохоталась. Сняла очки и, щурясь на солнце, протянула их сыну, продолжая смеяться.

Давид так и не понял причины смеха, но это его не огорчало — к чему огорчаться, когда маме весело.

Очки же, действительно были велики, поэтому Давид смотрел на коричневый мир, держась обеими руками за дужки.

«Ми-и-лая», да, так папа называл её почти всегда. Всегда когда был дома.

Дома же он бывал редко, непродолжительно задерживаясь, а потом снова уезжал куда-то. Мать, провожая его, всегда плакала.

С Давидом их отношения, если и нельзя было назвать натянутыми, то и близкими обозвать было трудно. Отец иногда мог взъерошить волосы на Давидовой голове, потрепать за щёку, спросить: «Как дела?» и, не дослушав ответа, тут же отвернуться и заняться мамой, чтением газеты, или просмотром телевизора.

А Давиду так хотелось отца.

Давид злился на него, иногда почти ненавидел. Ненавидел за то, что тот не обращает на него внимания. За то, что бывает дома так редко. За то, что ни разу не сходил в садик и не забрал его оттуда. За то, что Додик не смог ответить на вопрос воспитательницы, где папа работает.

Ненавидел яростно. Так яростно, что для усмирения себя самого, часто кусал больно своё предплечье, отчего на нём почти всегда можно было увидеть синяки, повторяющие контуры маленьких молочных резцов.

Правда, надо заметить, что отец часто делал ему подарки. Стоило только Давиду попросить у мамы, какую-нибудь игрушку как через день или два, та появлялась в постели Додика. И он, просыпаясь утром, радостно широко открывал глаза и звал мать, чтобы она увидела новый подарок.

Женщина приходила, удивлённо взмахивала руками и рассказывала сыну, какой у них удивительный папочка. Как он угадывает мысли малыша и, какие замечательные игрушки дарит.

В эти минуты Давид отца обожал, понимал, что тот много работает, и ждал с тоской дня его прихода. Когда этот день придёт — ему не могла сказать даже мама.

Многим позже Додик узнал, что у его отца была другая, настоящая семья. Другой, более близкий ребёнок. А подарки, на самом деле, покупала его мать. Но в то время, его маленькое, детское сердце, не могло бы оценить подобное коварство.

Додик рос, что называется, «тепличным растением». В раннем детстве воспитывался бабушкой — маминой мамой. Но сейчас её совсем не помнил. А в садик был оформлен уже в подготовительную группу.

Ему было боязно, и совершенно не хотелось попадать белой вороной в чёрный коллектив. Но мама сказала, что так надо, объяснила и утешила фразой — «дальше будет легче».

Давид не понял, но согласился, потому, как по тону сказанного — было ясно, что капризы неуместны.

Его сразу же обступила стая ребятишек. Кто такой, почему раньше в садик не ходил, где живёшь? Давид отвечал на все вопросы, немного стесняясь и почему-то ожидая подвоха.

Так оно и произошло. Всё бы ничего, но там был один рыжий мальчишка по имени Женя.

— Эй! — крикнул он, — а ты знаешь, что все кто живут на твоей улице — дураки.

Почему он так решил, этот Женя, для Давида по сей день, тайна. Но, тем не менее, реплика произвела впечатление, особенно на девчонок. Они хором загоготали.

— Да, да, дураки, — ехидно продолжал Женя, — значит, ты тоже дурак.

Давид смотрел на толпу ребят и чувствовал, как трясётся его нижняя губа, а в глазах появляется влага. Он отвернулся и заплакал.

Маленькие девочки и мальчики разошлись, каждый по своим маленьким делам, а Давид сел на один из стульев, располагавшихся по периметру комнаты, и в одиночестве продолжал глотать солёные слёзы.

Вот тогда-то к нему и подошли братья Айнулловы. Они были похожи друг на друга, как две капли растительного масла. Крепыши с жёлтым оттенком кожи.

— Чего ревёшь? — спросили они, чуть ли не в один голос.

— Надо было пихнуть его в живот, — продолжил тот, которого, как выяснилось позже, звали Алексеем.

— Чего сделать? — переспросил Давид, больше не оттого, что не расслышал вопроса, а для того, чтобы не оставаться одному, в этом пугающем мире детского сада.

— В живот дать! — повторил второй мальчишка, Павел. И воображая, что делает именно это, размахнулся и несколько раз нанёс удар по животу предполагаемого противника.

— Но я не могу, — пролепетал Давид.

— Ты что, маменькин сынок, — возмутился Алексей, — наш папка говорит, что нельзя быть маменькиным сынком, а то в жизни придется туго. А разве тебя не учит такому твой отец?

— Как это — туго? — всхлипывал Давид, не заметив вопроса об отце.

— А так, как сегодня, например, каждый рыжий может назвать тебя дураком.

— И что нужно делать, что бы ни быть маменькиным сыночком? — почувствовал себя бестолковым Давид.

— Что бы им ни быть, нужно просто им не быть, — многозначительно заключил Алексей, подняв вверх указательный палец.

— Понял? — спросил Павел.

— И что?

— Ты должен наподдавать Женьке, и тогда тебя зауважают.

— Но я не могу, — Давид развёл руками.

— Ну, тогда ты перед всеми останешься бабой, — махнул рукой Павел.

— Кем, кем? — скривился мальчишка.

— Короче так, — строго заговорил Алексей, — мы сейчас приведём его сюда…

— Кого? — отмахивался руками Давид, прекрасно понимая, что от него хотят.

— Не ссы, — похлопал его по плечу Павел, — ты бей, а мы его подержим.

— Но я не могу…

— Эй, — не слушали его братья, — Жека, Жека, — закричали они, снова в один голос.

Женя, игравший с какой-то девочкой, обернулся. И, заметив подзывающих, испуганно махнул головой, «чего, мол, надо».

Один из братьев подозвал его пальцем. Женька скривился, но встал и покорно пошёл на встречу судьбе, в лице двух братьев близнецов.

— Ну, что ты тут развыпендривался, ты зачем обидел нашего друга, а?! — грозно спросил Павел, со всего размаху хлопнув по плечу всё ещё сидящего на стуле Давида. Так, что последний чуть не свалился на пол.

— Ребята, — взмолился Евгений, чувствуя, братья схватили его за руки, — ну я же не знал, что он ваш друг, — я же пошутил.

— А ты не шути так больше, — ухмыльнулся Алексей, и, обратившись к Давиду, сказал, — бей, бей его прямо в живот, мы подержим.

— Но я не могу, — лепетал Давид.

В это время, Женя, покорно стоял в ожидании своей участи, не пытаясь вырваться из цепких рук братьев Айнулловых.

— Не могу, — передразнил Павел, — давай бей, маменькин сынок, бей, а то тебе наподдаём.

Фраза по поводу «мы тебе наподдаём», сказанная его новыми друзьями, возымела свою силу.

Давид скривился. Встал со стула. Подошёл ближе. Неумело размахнулся и так, отведя руку, долго кряхтел, силясь нанести удар. Он смотрел в потупившиеся, испуганные глаза Женьки.

Давид уже не чувствовал к нему обиды, страха, даже неприязни. Ему было жалко рыжего мальчишку, потому, занесённая для удара рука, словно онемела. Не двигалась, замерла, повиснув в воздухе.

— Ну же, — торопил его Алексей, — долго мы ещё будем его держать. Смотри, сейчас сам получишь.

Последние слова брата-Лёшки определили Давидов выбор. Самому оказаться на месте Женьки ему не хотелось. Он зажмурился и ударил. Казалось воздух превратился в нечто вязкое и маслянистое. Рука медленно преодолела пространство, и детский кулачок едва коснулся Женькиного живота.

— Не так, — грозно зарычал Павел, — сильнее, — и крепче сжал руку Евгения.

Давид зажмурился ещё сильнее, и нанёс удар гораздо ощутимее прежнего.

— Уже лучше, — похвалил Павел, удерживая напряжённого Женю, — но всё равно, надо сильней. Давай, бей ещё раз. Хорошо, крепко ударь, и всё.

Давид посмотрел рыжему мальчишке в лицо, тот скривился и почти плакал. Не от боли, наверное, больше от обиды.

— Давай, давай, — торопил один из братьев.

Тут, воспитательница, сидевшая за письменным столом и читавшая какую-то книгу, обратила внимание на ребят.

Её звонкий голос отправился разруливать ситуацию.

— Эй, мальчики, что вы там делаете?

— Шухер, — шепнул Алексей.

Близнецы разбежались в разные стороны. Давид и Женя остались вдвоём.

— Извини, — прошептал Додик.

— Да пошёл ты, — скривил лицо Женька и отправился назад к девчонке, с которой играл прежде.

Додик остался. Он сидел в углу комнаты на стуле и накручивал на палец короткие волосы.

С тех пор он долго оставался одиночкой в саду. Если с кем и переговаривался, то парой фраз. В играх со всеми участвовал, когда те проводились под командой воспитателя. А так, его все избегали, стараясь не брать в свои компании, зная, что он «друг» двух братьев, и если что…

Братья же, без зазрения, принимали от Додика каждое утро в подарок яблоки, конфеты, игрушечные машинки, приносимые им из дома. Обещая взамен нерушимую дружбу и покровительство.

Давидик осваивал грамоту, чаще сидел в одиночестве, и шевеля губами, читал какие ни будь книжки. Изредка удостаиваясь дружеского, но очень ощутимого подзатыльника от одного из братьев близнецов. В ответ натянуто улыбался, пытаясь выражением лица показать, что признателен за такое тёплое участие в его жизни.

Но год садика подходил к концу. Давидику, на школьной ярмарке уже был куплен ранец, дневник, школьная форма, тетради. Утра августа становились холоднее, предвещая начало школьной поры, а значит новой жизни.

Однажды, отец, который никогда не пил, ну, по крайней мере, Давид не видел его пьяным, после долгого бряцанья непопадающими в замочную скважину ключами, вошёл в квартиру. Он еле держался на ногах.

— Эй, милая! — произнёс он обычную фразу, но так громко растянуто и зло, словно это говорил другой человек.

Давид выскочил на зов из спальни. Он увидел как мать, вытирая руки о передник, выходила навстречу отцу. Она улыбалась и радовалась приходу любимого человека. Она хотела обнять его:

— Родно…

Договорить она не успела. Отец резко стукнул её кулаком в лицо. Мать упала возле ванной комнаты. Из рассеченной губы текла кровь. Глаза наполнились слезами, страхом и обидой.

Давид, открыв рот, смотрел на происходящее из дальнего конца коридора, стоя возле своей комнаты. Он не мог вымолвить и слова, а так хотелось закричать. Закричать от испуга, разрывавшего его грудь увиденным кошмаром.

— Что, сука!? — заорал отец. — Как тебе его член? Понравилось, да? — он пнул её ногой.

Мать беззвучно плакала, прикрыв лицо руками.

Мужчина схватил её за волосы и потащил в зал.

— Сейчас я тебе покажу настоящего мужика! — кричал он, заплетающимся языком.

— Сыно-ок, — протянула мать руки к Давиду. То ли ища спасения, то ли умоляя не смотреть на происходящее.

Отец отволок её в зал и поставил на колени.

Давид на цыпочках подошёл к двери и застыл как соляной столб.

— Не надо, — тихо плакала мать, — ребёнок…

Отец посмотрел на Давида.

— Что пялишься, ублюдок?! — он подскочил к мальчику, схватил его за шиворот и просто таки швырнул в ванную комнату. Щёлкнул шпингалет на двери.

— Мама! — наконец закричал ребёнок. Но мама не откликнулась. Давид долго ещё кричал и стучал ладошками в деревянную дверь. Размазывал слёзы по лицу. Потом постепенно голос его осип. И он, уставший, опустился на кафельный пол.

Звуков из комнаты не доносилось.

Он очнулся от дремоты. Перед глазами было лицо матери. Запёкшаяся кровь на припухшей губе. Огромный, фиолетово-красный синяк на шее. Она беззвучно плакала. Слёзы капали на лицо Давида.

— Сынок, пойдём, дорогой, — шептала она.

— Мамочка, — он обнял её за шею, мамочка, родная, он ушёл?

— Да, сыночек, да, он больше никогда не вернётся. Всё будет хорошо. Ты испугался, малыш? — всхлипывала мать, — не бойся, он больше никогда не придёт.

Конечно же, Давид не пришёл в школу первого сентября, как его сверстники. Точнее пошёл, но лишь на будущий год. В первый класс, в первый раз. После этого случая он около года лечился у психиатров и логопедов, исправляя заикание и, пытаясь избавиться, от ночного недержания мочи.

— Мама, — прошептал Давид, глядя на краешек солнечного диска. Пора заканчивать, — подумал он и вновь посмотрел на наполненный шприц.

В памяти всплыл человек, который дал впервые попробовать порох. Это был сокурсник по юрфаку Мишка. Познакомились они в курилке. Прислонившись спиной к стене, Давид потягивал лёгкий «Bond», когда в задымленное помещение вошёл долговязый парнишка. Додику сразу бросился в глаза огромный размер его обуви, который не соответствовал даже такому длинному росту.

— Дай зажигалку, — почти потребовал от Давида незнакомец…

Додик часто, в последствии раздумывал над вопросом: «А если бы тогда не произошло встречи, если бы тогда ему не нужна была зажигалка? Ведь всё могло, было быть иначе…»

Давид протянул «Крикет». Парень нетерпеливо выхватил её из рук.

— Отдам сейчас, — бросил он и закрылся в кабинке.

Давид уже докурил, но незнакомец не думал появляться. И не то, что было жалко зажигалки, а просто, чувствовался внутри, какой-то дискомфорт оттого, что кто-то может вот так, просто, взять твою вещь и не задумываться о её возвращении.

— Эй, — крикнул он, — ты не хочешь мне что-то вернуть?

Никто не ответил. Давид забеспокоился. Он подошёл к кабинке, в которую ранее вошёл похититель зажигалок и отрывисто постучал.

Тишина.

Естественно, Додик повторил попытку. Затем дёрнул за ручку. Дверь не поддалась с первого раза. Он дёрнул сильнее и увидел незнакомца лежащим на полу, около унитаза.

Рукав пиджака на левой руке был закатан. Рядом валялся инсулиновый шприц. Почему-то в унитазе лежала закопченная ложка. Здесь и там, были узкие, в одну каплю, дорожки крови.

Когда-то давно Давид знал брата своей матери, своего дядьку, который страдал сахарным диабетом и впал в кому от того, что не ввёл себе вовремя инсулин. Давид решил, что здесь случилось нечто подобное. Не обратил он тогда внимания ни на кровь, ни на ложку.

Додик не стушевался и быстро вытащил незнакомца в проход. Расстегнув на нём рубашку, послушал ухом сердце, и стал делать искусственное дыхание, так, как однажды видел по телеку. Ничего другого ему не пришло в голову.

К счастью, через несколько минут, в туалет вошёл ещё один грызун научного гранита. Увидев такую баеду, сразу рванул за помощью. В тот раз, Давид навалял в штаны.

Когда приехала скорая, докторюги в синих костюмах всё твердили о несметных полчищах гадких наркоманов, которые не дают им спокойно работать. И достало их раза по три на день, вытаскивать какого ни будь «перевернувшегося» кощея с того света.

По этому поводу Давида, истаскали к декану, грозились выгнать из института, выясняли, как долго знаком он с любителем закопченных ложек и не верили ни единому его слову. Пришлось даже посетить наркологический кабинет и сдать тест на наркотики — пописав в баночку в присутствии молоденькой симпатичной медсестры.

Но всё обошлось. А незнакомца Давид в университете больше не видел. Он не знал, что расположение звёзд относительно Млечного пути, столкнёт их через полгода.

О случившемся, Давид рассказал своей подружке Маше. В то время она была единственным человечком, который верил в непогрешимость Додика. Таскалась вместе с ним в больницу, ожидала его возле дверей кабинетов администрации университета, вытирала ему сопли.

Парниша тогда был напуган и бледен. Он на чём свет, клял себя за то, что дёрнулся помогать человеку из сортира, хотя понимал, что просто свинтить оттуда бы не смог. А, вот теперь же над ним висела реальная угроза вылететь из ВУЗа.

Ещё не подсев на иглу, Додик уже страдал от наркотиков — полная жопа.

Маша была его ангелом хранителем. Казалось, она на это время переехала к ним с матерью на постоянное место жительства.

Давид видел её последней, перед тем, как заснуть и первой, когда открывал глаза утром. При этом она всегда ночевала у себя дома.

Иногда, Давид раздумывал, что же она впаривала своим предкам, объясняя своё поведение. Немножко переживал за девушку. Но недолго.

Он отгонял треволнения от себя, боясь, что совесть прикажет отказаться от поддержки подруги, или принимать её в меньшем количестве, чего в настоящее время ему не хотелось. Конечно, мама заботилась о нём, но мама — это мама. Здесь же был чужой человек, но такой близкий и желанный.

Иногда Давиду казалось, что где-то он раздувает проблему. И только для того, что бы чаще видеться с Машкой.

Она была удивительным человеком. Небольшого роста, всегда в чёрном, на высоких каблуках. И даже комнатные шлёпанцы носила с широченной, сантиметров в пятнадцать, подошвой.

Говорила она всегда тихо, приглушённо, размеренно и спокойно. Но чаще не от того, что была «железной леди», а потому, что говори она нормально — голос был её высок и похож на детский. Машка, верняк, такого стеснялась, хотя никогда об этом не говорила.

Она училась в институте на юрфаке вместе с Додиком. После первого дня занятий, а он, как правило, во всех ВУЗах одинаков — начитка лекций, Маша сама подошла к нему и спросила:

— Ну, как тебе?

Давид был в замешательстве. Обычно, девушки не обращались к нему с подобными вопросами, да и вообще обращались редко. Он помялся с ноги на ногу:

— Что «как»?

— Первый день занятий? — улыбаясь, отвечала девушка.

Давид, ничего не придумав, пожал плечами.

— Маша, — протянула ему руку худенькая девушка.

— Давид, — он слегка коснулся её влажных пальцев. Подумал, о том, что у него тоже почти всегда влажные ладони.

— Пошли, — позвала она.

— Пошли.

Ему показалось, что так и должно быть. Что знает он эту девушку много-много лет. Почти столько, сколько живёт. Он сам взял её рюкзак, и они направились к выходу. К метро пошли не сразу. Им обоим туда не хотелось. Щурясь осеннему солнцу, они долго бродили по улицам и постепенно разговорились друг с другом.

Давид почувствовал, что Машке с ним интересно и говорил-говорил. О себе, о маме, об учёбе в школе. Маша слушала. Кивала и улыбалась. Она вообще любила больше слушать, чем повествовать.

Давид пришёл домой около девяти вечера, восторженный и напевающий про себя лёгкий попсовый мотивчик.

Он засыпал с именем Маша. Просыпался с мыслью о Маше. По дороге в институт слышал, как колёса метрополитеновского поезда повторяют её имя.

Имя лучшего в мире человека, который достался по счастливой случайности именно ему, Додику. И именно ему теперь выпала радость, жить лучше, чем многие другие. Это любовь, думал он.

Лекции в тот день, тянулись невыносимо долго. Маша сидела в аудитории на первом ряду и старательно конспектировала. Давиду было не до лекций. Он разглядывал затылок любимой, а на перерывах подходил к ней, что бы переброситься парою слов. Они договорились, точнее Машка предложила, а Додик согласился сходить вместе в кино.

Как и в первый раз, он взял её рюкзак.

— Ого-го, сегодня он тяжелее, ты носишь с собой философский камень?

Маша в ответ только улыбнулась.

Метро было рядом. Они стали на ползущие вниз ступеньки эскалатора. Впереди неловко, словно опасаясь упасть, крепко ухватившись за поручень, стояла девушка. Давид хмыкнул:

— Я удивляюсь. В нашем-то веке бояться эскалатора. Ужас. А может у неё фобия и ей нужно к психиатру.

Маша задумчиво улыбнулась:

— Знаешь, а я ведь, только пять лет живу здесь, а до того, моталась с отцом по гарнизонам, он у меня военный. К эскалатору долго привыкнуть не могла. Да и к этой сутолоке большого города. Но всё же обошлась без помощи докторов.

Додик замолчал от неловкости. Он почувствовал себя столичным снобом, каких сам не любил. Решив на досуге пересмотреть своё поведение, тупо глазел на лица встречных.

Тягостность молчания длилась до внедрения в сутолоку вагона. Затем она, та самая тягостность, уменьшилась. В вагоне всё равно спокойно не поговоришь, надо кричать на ухо собеседнику, что бы заглушить грохот механизмов. Оттого молчать можно уверенно и не тревожиться о поддержании разговора.

На афише кинотеатра, готическими буквами было начертано: «Жизнь насекомых», под ними, на чьей-то обнажённой шее висел на цепочке золотой кулон — жук скарабей.

— Это что, фильм ужасов? — Спросил Додик.

Маша удивлённо посмотрела на него:

— Ты что, Пелевина не читал?

— Нет, а кто это?

Девушка подумала, что тот дурачится и улыбнулась.

В зале было полно народа.

— Что за чушь! — Возмущался Давид после просмотра. — И на такую ерунду тратить деньги! Что за муравей с гармошкой?! Что за муха на липкой ленте?! Наверняка создатели этого псевдокиношедевра обдолбаные ходили, и актёров заставляли, хотя какие там актёры — сплошной компьютер. Я не прав? — Обратился он к Маше.

Та пожала плечами в раздумье.

— Ну, что-то конечно я видела по-другому.

— Да что тут вообще можно видеть! — Горячился Давид.

— Навозный жук, катящий впереди своё «Йа», — пожав плечами сказала Маша, — мне кажется, красиво.

— Гениально, — развёл Давид руки в стороны, два рюкзака при этом, оказались в полутора метрах друг от друга и задели прохожих, — извините, — шепнул им вслед Додик. — Да навоз они катят. И делают это самки, а не самцы. Скатывают навозный ком, откладывают туда яйца и погибают. А детишки рождаются, и им есть что покушать — вот и вся история. А они название какое-то придумали «Й-А». Навоз, он и есть навоз. В общем, кино так себе. А книжку точно читать не буду. Кто её говоришь, написал, Пелевин?

— У-гу, — ответила Маша.

— Ну, бог с ним со всем, пошли есть мороженное, — успокоился Додик, видя по выражению Машкиного лица, что перегибает палку.

Мороженное они любили оба.

Так началась их дружба и продолжалась так долгое время.

Время. Давид прислушался. Тикали часы. Дешёвые, китайские, единственное, что невозможно было продать или выменять на дозу.

Он вспомнил слова из повести Виктории Токаревой: «Секундная стрелка, мерно откусывала кусочки времени», ну или как-то похоже. Давид читал эту повесть ещё в школьные годы.

В школьные годы дружба или навсегда, или на полчаса. У Давида получалось на полчаса.

Друзья сходятся общностью мнений, общностью дела. Кто-то слушает одну рок группу, кто-то лихо гоняет в футбол, кто-то строит модели парусников или самолётов, кто-то любитель выставок и музеев. Последнее, нужно заметить — редкое увлечение для детских умов.

Давид перепробовал то, другое, третье — ни на чём долго не задерживаясь. Разве что с Никитой Воробьёвым около полутора лет был увлечён моделированием парусников. Старательно перечерчивал и журналов «Техника молодёжи», увеличивая в масштабе, копии кораблей. Но дальше чертежей, дело не продвинулось, так как, строительство модели — дело более тонкое, и требующее несоизмеримо большего терпения, чем простое, пусть даже по всем правилам, её вычерчивание.

Ему было уже тринадцать лет, когда он в школе увлёкся соседкой по парте, красавицей и отличницей, Ритой Звягинцевой.

Это произошло неожиданно для самого Давида. Она пришла к нему во сне, и с тех пор его перестало интересовать всё вокруг, даже любимый предмет — история. На нём, он, открыв рот, устремлял глаза в молоденькую учительницу, с видом зачарованного слушателя. Сам же прислушивался к дыханию соседки по парте, чувствовал её запах, и мурашки юношеского платонизма ползали по позвоночнику.

Почему на него так действовала Рита — загадка. Она была красивой и непреступной, как Венера Милосская, до усечения рук. Девушка нелёгкого, задиристого характера, водила дружбу со старшеклассниками на мотоциклах. Эти старшеклассники слушали тяжёлый рок, курили и зычно ругались матом. Каждый раз, проходя мимо них, Давид неосознанно втягивал голову в плечи.

И вот такая несчастная любовь досталась ему.

Любовь, да ещё и немая, безответная — тяжёлое бремя для тринадцатилетнего сердца. Давида, просто подмывало рассказать о ней, кому ни будь. Ему казалось, что не сделай он этого — душа лопнет, разорвётся на куски как паровой котёл, а потом останется навсегда грубой, бесчувственной грудой железа. (таков он — юношеский максимализм).

Кому рассказать? Да, маме, конечно, кому же ещё.

— Мам, — сказал он за обедом, — знаешь, я влюбился.

— Да, ты ешь, ешь, — пропустила мимо ушей его слова мать.

— Мам, ну правда, — настойчиво продолжал он.

— Кто же эта счастливица? — спросила мать.

— Ритка Звягинцева, — оживился Додик.

— Ну, тогда уж не Ритка, а Рита, что ты так грубо — Ритка? И вообще, мальчик мой, тебе о учёбе думать надо. Школьных лет мало осталось. А ты «влюбился».

Слова матери укусили Додика за сердце.

— Я тебе не мальчик, — резко ответил он.

Мать чуть не проглотила ложку.

— Как это не мальчик?!

Давид понял, о чём мать говорит.

— Я не в этом смысле, у тебя одно на уме! — он был зол, и страсти вскипели в нем с большей силой, а в такие моменты Додик сначала думал — потом, говорил.

— Что ты сказал, щенок?! — теперь взбесилась мать. — Ну-ка, вон из-за стола!

— И пожалуйста. — Давид вскочил, и ушёл к себе в комнату. Включил музыку и стал внимательно изучать потолок.

Тем не менее, любовные страсти в Давидовом эго не улеглись. Они рвались наружу, выбивая заклепки благоразумия. Давление с каждым днём нарастало.

В их классе учился новенький — Вовка Ландин. Новеньким он был уже четыре года, учась с третьего класса. Не то, что бы его ни принимали, наоборот — он был душа любой компании. Любим всеми — и учителями и сверстниками, что бывает крайне редко. Всегда мог поддержать разговор и уладить любые споры. Как и у Додика, у него тоже не было какого-то одного друга.

И вот на большой перемене, в очереди школьной столовой, Додик стоял, погружённый в томительные мечты. Вид его был отрешён от происходящего, мысли были в иной — виртуальной реальности, манящей и пугающей одновременно.

К нему подошёл Вовка и спросил:

— Что, Додик, проблемы?

Они не были настолько близки, чтобы разговаривать легко и непринуждённо. Но в виду отсутствия лучшего варианта — сомнения были не долгими.

— Проблемы, Вовчик, — вздохнул юноша.

— Родители? — понимающе спросил одноклассник.

— Нет, Вовка, тут другое, — вздохнул Давид.

— Тогда любовь, — мудро заключил Владимир.

Давид, несколько опешил, но не оттого, что он не ожидал услышать подобного предположения, а, скорей, потому, что не ожидал так скоро найти понимания.

— Точно, — кивнул он.

Тем временем очередь подошла к кассе. Юноши стояли возле аппарата с пустыми подносами.

— Что, даже чаю не попьёте, — весело спросила полная кассирша.

Они молча отошли в сторону, поставили подносы на стол, и направились в школьный двор, собираясь часовую перемену провести в беседке.

Пока Давид изливал душу товарищу, тот понимающе кивал. А потом сказал:

— Знаешь, Додик, а я ведь тоже влюблён.

— В кого? — найдя не только понимающего человека, но и собрата по душевным мукам, почти восторженно спросил Давид.

— В Ритку, — коротко ответил Вовка.

Образ собрата стал приобретать демонические очертания, мягко говоря, конкурента. Давид уже был не рад своим откровенностям и, вероятно быстро менялся в лице.

— Да, ты, не бойся, — дружелюбно попытался прервать эти метаморфозы Вовка. — У меня та же проблема. Я тоже не могу подойти к ней. И, кстати, я её давно люблю. Дольше чем ты. Ещё с третьего класса, когда к вам пришёл. Только всё сильней и сильней.

Тем не менее, столкновение интересов было налицо.

Додик резким движением развернулся и пошёл прочь от ещё недавнего почти друга.

Перед самым началом урока, Давид подошёл к Маргарите Звягинцевой и предложил ей свою честную и искреннюю дружбу, потом, секунду подумав, выпалил жаркое, признание в любви.

Всё это произошло в окружении девушек доброй половины класса. Некоторые хихикали, иные испуганно глядели, ожидая продолжения, третьи просто ничего не понимали, пребывая в состоянии лёгкого транса, в виду отсутствия ранее подобного прецедента в их коллективе. Ритка в ответ расхохоталась и надменно произнесла:

— Подрасти, мальчик, — она села за парту и демонстративно отвернулась.

Над классом воцарилась бездонная тишина. Давида бросило в жар, потом в холод, потом снова в жар. Краем глаза он заметил, что сцену видел Ландин. Давид ругал себя последними словами. Тихонько, что бы никто не слышал.

Тем не менее, вопреки его страшным ожиданиям, он стал почти героем. Вскоре он почувствовал, что к нему стали относиться лучше прежнего. Хотя к нему и так относились не плохо, но теперь он стал отмечать на себе заинтересованные взгляды одноклассниц, быстренько вытеснившие Ритку за пределы либидозного. Крепкие рукопожатия одноклассников тоже были не лишними.

Ритка же, напротив, из всеобщей тайно обожаемой королевы красоты, превратилась в часть мебели. И на следующий год ей даже пришлось перевестись в параллельный класс.

Вовка же подошёл к Давиду в тот же день, сразу после уроков, похлопал его по плечу и сказал:

— Ты молодец, я бы так не смог.

С тех пор завязалась их дружба, которая продолжалась вплоть до Володькиного отъезда. Вовчик был очень интересный парень. Он любил рисовать и очень много читал. Писал он маслом, на холсте. Как настоящий художник. Даже показывал Давиду свои картины, но при этом просил никому не говорить о его увлечении. А читал он «взрослые книги», и давал их прочесть Давиду.

Но тому они были не совсем интересны. Вот только Токарева запомнилась.

Чрез полгода после событий в туалете, Маша позвала его в гости к своим школьным приятелям. Давиду не хотелось.

— Маша, давай не пойдём, я их никого не знаю. Что мы там будем делать? — хныкал он, тревожась попасть в неловкую ситуацию.

— Ну, — сказала она, — перестань. И потом, я всем объявила, что приду со своим молодым человеком.

— А почему ты не поинтересовалась у своего молодого человека, хочет ли он этого. Что за система такая, ставить перед фактом?! — возмутился Давид.

— Во-первых, — это не система. Система — это, когда уже не первый раз.

— Ну а во-вторых? — распалялся молодой человек.

— Зачем, во-вторых? — пыталась придать выражение искреннего удивления своему лицу Маша.

Она весело подмигнула ему, взяла под руку и повела за собой.

Компания подобралась шумная. Девушки, юноши, музыка, пиво, танцы. Он не привык бывать в таком окружении, хотя очень часто хотел, наблюдая подобные рекламные ролики по телевизору.

Настя, подруга Маши, всё время тащила Давида танцевать. Поначалу он оборачивался к Марии и извиняющимся жестом пожимал плечами, позже он поймал себя на мысли, что почти забыл о том, что она здесь присутствует.

В дверь позвонили. Хозяин квартиры вышел в коридор.

— О-о-о, — раздался из коридора его раскатистый бас, — Миха, сколько лет, сколько зим? Знакомьтесь, — завёл он в комнату молодого человека, — это Миша, мой друг детства, — пояснил он.

В дверях стоял тот самый парень, которого Давид практически спас, в курилке туалета родного ВУЗа. Давида пробрало. Про себя он, в очередной раз подумал, что не надо было бы сюда ходить.

Он даже перестал танцевать с Настей. Миша, тем временем обходил окружающих и в зависимости от состояния последних тряс им руки в рукопожатиях. Когда очередь дошла до Давида, тот, уже расслабившись, продолжал наслаждаться обществом Машиной подруги.

— Приветик, — обратился он к юноше.

Давид удивлённо посмотрел на него, делая вид, что жизнь их столкнула в первый раз.

— Я отойду на минуту, — бросила Настя и протиснулась в гущу шумной танцующей компании.

— Я тебя не забыл, — сказал Миша, — ты спас мне жизнь, помнишь? — он протянул ему ладонь.

— А-а, — выдавил Давид, — неумело скрывая свою поддельную забывчивость, — вспомнил, а я думаю, откуда такое знакомое лицо. Он вяло пожал протянутую ему руку.

Михаил заметил неискренность собеседника. Но говорил смело, открыто, и как будто не в первый раз.

— Я понимаю, — сказал он, — наша первая встреча не была самой приятной. Я ведь доставил тебе хлопот, так ведь? Все ведь наверняка подумали, что ты, как и я вмазываешься.

— Чего делаю? — переспросил Давид.

Любитель закопченных ложек, словно его не услышал:

— Не хочу, чтобы ты считал, что я оправдываюсь, но — это такая болезнь. Я вылечился. Когда я побывал там, — он сделал многозначительный жест головой, — я многое понял, многое переоценил. Это страшно. Теперь я другой.

Взгляд его был такой искренний, светлый и чистый, какой не увидишь даже в индийском кино. Он крепко жал и долго тряс руку Додику.

Давиду было неловко от своей подозрительности. Такой замечательный парень! А он, Давид, параноик, всё время ожидающий чьего-то удара в спину. Человек то исправился. Стал очень положительным!

— И, чем же ты теперь занимаешься? — спросил он, стараясь заполнить затянувшуюся, паузу.

— Читаю умные книжки и собираюсь восстановиться в институте, — повысил голос Михаил из-за гремевшей музыки.

Давид продолжал чувствовать неловкость. Разговор не складывался. Сейчас он напряжённо, в мыслях звал Машу или, хотя бы Настю. Он хотел, чтобы те увели его отсюда, забрали, утащили, потянув за рукав. Потому что, задерживаться в компании Михаила он не желал.

Но те не слышали его телепатического зова, оставляя право выбираться самому из создавшейся ситуации.

— Пойдём, выпьем, чего ни будь, — прервал напряжение Михаил.

— А тебе можно? — спросил Давид, всё же инстинктивно цепляясь за свободу от общества этого человека.

— Гм… можно, это же не наркотик, — пояснил тот и увлёк жестом в угол комнаты, туда, где стояли пивные бутылки.

— Знаешь, — продолжал он, откручивая крышку недовольно шипящей бутылки, — я так рад тебя видеть. Я много о тебе думал. Ведь если бы не ты, не видеть бы мне сейчас всей этой прелести, — он развёл руками, расплескав поднявшуюся с шипением пену.

— Да ладно, — смутился Давид, — ты бы так же поступил.

— Я бы? — переспросил Михаил. Он несколько секунд молчал. — Сейчас, конечно же да, а вот тогда, ты знаешь, какой мразью я был тогда? — скривился он. — Тогда бы я просто убежал, честно признаюсь.

— Неужели так всё плохо, — пожал плечами Давид, и чуть погодя поправился — в смысле, было.

— Ты представить себе не можешь.

Давид уже не был столь напряжен от беседы.

— Так расскажи, — попросил он.

— Тебе правда интересно, — с лицом полным зелёной мудрости, небрежно спросил Михаил.

Давид молчал.

— Жизнь наркомана — это жуткая жизнь, — задумался Мишка, отхлёбывая из бутылки.

— Что же тебя туда так втянуло? — Давид отмечал про себя, как не хочется ему больше трепаться с этим человеком, ощущал что-то скользкое, но уйти не мог. Не мог прервать разговор. Боялся обидеть.

— Что втянуло? Да как и всех, почти — любопытство. Знаешь, в жизни ведь хочется всё попробовать. Даже наркоту. Я бы сказал, тем более наркоту.

— Почему тем более? — удивился Давид.

— Наверное, потому, что это самый запретный плод.

— Ну, много есть запретного, очень запретного, гораздо более запретного, чем героин, — попытался взять инициативу Додик.

— Например? — азартно спросил бывший наркоман.

— Например, — Давид медлил с ответом, — например, как там пишется: «Не убий, не укради…».

— Да это, вероятно, тоже привносит адреналин в кровь, но нормальному человеку хочется испытать нечто, не навредив другим. Наркота, как раз для этого и создана. Ведь, что наркоман — он никому не делает зла, вредит он только себе.

— Как же, а воровство, грабежи, чтобы купить дозу, об этом же на всех каналах по телеку гудят?

— Так это уже потом, а в начале ух, — Михаил потряс кулаком в воздухе, — кайф и всё такое.

— Хочешь сказать, что нормальному человеку обязательно нужны очень острые ощущения?

— А как же, — изумился Михаил, — очень нужны.

— Мне, например, нет, — Давид поставил бутылку пива на стол, подумав, что на сегодня достаточно.

— Видимо, их у тебя хватает.

— Да ну, у меня жизнь спокойная, размеренная, — скромно потупил глазки Додик.

— Но сегодня ведь ты здесь, а это тоже гормоны удовольствия, так ведь? — отстаивал слова Мишка.

— Наверное, с героином всё равно не сравнить?

— Это точно, — отметил Михаил, и Давиду показалось, что в последней фразе были тоскливые нотки. — Но, — продолжил он, — не стоит пробовать.

— Разговор тебе не в кайф? — скривился Давид, видя реакцию собеседника.

— Хм… — Михаил сделал большой глоток пива, — как сказать, ты всё равно не поймёшь. Кто через это не прошёл — тот жизни не видел. Не хочу тебя грузить, расскажи лучше, как ты сюда попал. Раньше ведь ты здесь не был?

Давид снова почувствовал себя неловко. Он, устыдился самого себя. Действительно, в жизни он мало чего видел, мало чего пробовал, и мало, что знает.

— Да, я здесь с подругой, — почти промямлил он.

— Уа-у, — идиотски скривился Михаил, — где она?

— Да вон, — Давид указал пальцем в сторону шумной компании.

— Та, симпатяжка?

Такое вызывающее слово Давиду не понравилось. Но всё равно, нацепив глупую улыбку, он кивнул головой.

— Классная тёлка, познакомишь? — Михаил хлопнул его по плечу.

«Как братья близнецы в далёком детстве», — пронеслось в голове у Давида.

— Конечно, — всё так же глупо улыбаясь, ответил он. — Пойдем.

Маша отреагировала на нового знакомого с неприкрытым отвращением. Михаила это не смутило. Дальше вечер был скомкан. Михаил взял у Давида номер телефона. Маша оделась. Сказала, что Настя пойдет с ними. И компания из трёх человек: Маша, Давид и Настя ушли.

Когда они проводили Машину подругу, девушка сказала:

— Хочу чтобы ты понял, он нехороший человек.

— В смысле, — всё равно не понял Давид.

— Я говорю, что Михаил нехороший человек, — повторила Маша.

— Ты его знаешь? — насторожился Давид.

— Да, знаю.

Кровь ударила юноше в голову.

— Как это, зачем тогда вы скрыли, что знакомы. А-а? — Давид подозрительно сощурил глаза, — у тебя с ним что-то было?

— Да успокойся, он меня не знает, — резко одёрнула его Маша, — это бывший Настин друг.

Давид успокоился, но лишь на чуть-чуть.

— Ну и что, раз бывший значит плохой, — он обнял её за талию.

— Да, нет, ты не понимаешь, он наркоман.

— Как раз я понимаю, — вальяжно заметил Давид, — я знаю всё. Это я его спас, тогда в туалете, — он сделал ударение на слове «спас».

— Какой герой, — язвительно заметила Мария, — будто я не знала.

— Ну да, конечно — пожал плечами Давид. — Да ты не переживай, он классный парень. И потом, он завязал.

— Ха, — почти закричала девушка, — знаешь, сколько раз он это говорил Насте.

— Теперь — это точно, — уверенно ответил. Додик.

— Точно, не точно, но, пожалуйста, ничего общего с ним не имей, хорошо? — Маша остановилась и посмотрела ему в глаза. — Я надеюсь, ты не дал ему свой телефон?!

— Да нет, нет, — соврал Давид, — я вообще его видел пе… в смысле второй и последний раз в жизни.

— Ладно, всё хорошо, — она наклонила его и поцеловала в губы.

Героиновый плен начинал подламывать. Крутило ноги. Трудно понять непосвящённому, что значит «крутит». Но какой-то тонко чувствующий наркоман, когда-то обозвал неприятные ощущения выворачивания всех мышц на изнанку именно так — «ломка», и попал в точку…

Уже год он употреблял наркотик внутривенно. Он ширялся по два раза на день, и доза была — грамм. Он уже давно обходился без Михаила. Ему не нужно было, делится деньгами, дозой, для того, чтобы Мишка достал наркоту. Он делал это самостоятельно.

Всегда зависимый от мамы, друзей, институтских профессоров, в данном вопросе, Давид успешно справлялся без них.

Сейчас он направлялся к торговцу. Барыга был уже третий по счёту, первых двух посадили. Звали его Шаман. Возможно, от фамилии Шамуров, возможно оттого, что продавал не только герыч, но и всякие галлюциногены. Впрочем, загадка его погонялы, Додика интересовала меньше всего.

С Додика, Шаман брал за грамм на треть меньше, чем, если бы продал всё по единицам. Грамм — это уже был опт, да и Давид постоянный клиент. Притом, платежеспособный постоянный клиент, а это ценилась во все времена, любой сферой обслуживания.

Где Додик брал деньги на «порох», барыгу не парило. Проблемы каждого — это проблемы каждого в отдельности. Шаман был всегда приветлив и улыбался, как порнозвезда с обложки журнала.

Увидев Давида, тут же расплылся любезностями по его ушам:

— До-о-о, — вытягивал он фальцетом, — ну как же я рад тебя видеть, дорогой До. Сегодня, как и вчера, или побольше возьмёшь? — подмигнул он, и жестикулируя, будто водит иглу по вене.

Давид понимал, что этого тощего придурка можно отделать по первое число, как последнего урода. Ему того очень хотелось, но где потом искать порошок?

И потом, все барыги похожи один на другого. Все сначала ласковые и нежные, а когда нет денег, и ломает, как последнюю суку, ни одна тварь не протянет и четверти единицы.

Они будут так же, а может быть, ещё более любезно расшаркиваться, говорить, что товара нет, сочувствовать, а в душе куражиться над клиентом, зная, что тот всё равно, самое большее, через шесть часов, по сусекам наскребёт нужную сумму. Где эти сусеки, опять таки, их не волновало. Бабки появлялись — герыч прямо пропорционально.

Разница торгашей была, разве что в наглости перед законом. Одни ныкались по квартирам и торговали через дверь с наброшенной цепочкой, другие, как например, Шаман, побольше отстёгивали ментам и могли толкать товар где ни будь в подворотне из машины, в которой сидела парочка толстолобиков.

Сейчас, это поганец Шамуров улыбался в открытое окно, с переднего сиденья потрёпанной «шестёрки».

— Нет, больше не надо, — спокойно ответил Давид.

— А что ж так, ты ведь всегда при денежках, что бы больше не взять. А то мой купец говорит, что, возможно, завтра не будет ничего, караван, вроде взяли.

«Благодетель хренов», — подумал Давид. Он уже не раз слышал подобные песни и знал, что это обыкновенный, примитивный развод.

— Нет, — ответил он. Протянул деньги, взял наркотик, сунул в карман и, развернувшись, быстро пошёл проч.

Дозу он взял на завтра, на утро. Вообще, удивительно, как живя с матерью, и год вмазываясь, он ни разу перед ней не засветился.

Правда, в начале наркоманской карьеры, был случай — Додик сказал матери, что колется и пообещал исправиться. На том и порешили. С тех пор мать ему долго ещё доверяла.

Утром, чтобы встать с кровати, он сначала бодяжил героин. Когда-то он кипятил его в ложке, над пламенем зажигалки. Но, добрые люди сказали, что так много порошка теряешь, и теперь он просто встряхивал всё с водой, в пенициллиновом пузырьке.

Ширялся.

Потом, педантично заметал следы. Всё прятал. Шприц сразу в карман куртки, что бы потом, выйдя на улицу, выкинуть. Пузырёк в стол, подальше, за тетради. Если брызги крови на постели, была всегда под рукой перекись водорода. В кармане, всегда атропин, если что, закапать, чтобы не бросались в глаза, узкие зрачки.

Иногда он удивлялся сам себе. Осторожность осторожностью, но год! Даже Машка, которая всё уже знала, пыталась вытащить его своими силами, не прибегала к помощи матери Додика.

И вот, отучившись день в институте, ужаленный шестьдесят минут назад, прикупивший дозу на завтра, сейчас он вновь сидел на кухне и как ни в чём не бывало, разговаривал с матерью. Разговор об отце всплыл, как-то сам собой.

Давид помнил жуткую картину своего детства, которая не покидала его наяву, и очень часто приходила во сне, но он научился жить с ней, как с неотъемлемой частью существования. Не обращал внимания, как человек не обращает внимания на то, что дышит.

Те слова, которые он услышал от отца и не понял, в силу детского интеллекта, сейчас его коробили. Он ненавидел папашу, за то, что тот совершил, и в то же время, испытывал какое-то неясное чувство стыда за мать.

И тут, чтобы избавиться от неприятных воспоминаний сложился удачный момент.

Мама размечталась, о том, как Давид женится на Машке, и они родят ей внука. Каким тот будет большим и смышлёным. И какой она станет прекрасной бабушкой.

— А что с ним делать-то, с ребёнком? — прервал её на полуслове Давид.

Мать от удивления раскрыла глаза:

— Как что, сынок — воспитывать.

— Хм, воспитывать, а это как, — Давид не стеснялся раздражения своём голосе.

— Ну, как, сынок, как я тебя воспитывала, — растерялась мама.

— Положим, как ты меня воспитывала, будет воспитывать Машка, а я то, что буду делать?

— То же самое, — пожимала плечами мать.

— Зачем?

Мать ничего не нашлась ответить. После долгой паузы, Давид попросил:

— Расскажи мне об отце, — он взял её руку в свои ладони и почувствовал, как та вздрогнула.

Мать умоляюще посмотрела на сына:

— Зачем тебе?

И тут началось индийское кино.

— Как это зачем, я хочу знать о своём отце, имею я на это право или нет?!

Мать долго смотрела на него. Он видел её жалобный взгляд, дрожание подбородка, и молчаливую слезу, катившуюся по левой щеке.

— Ты стал злым, сынок, что с тобой? — спросила она, вытирая с лица солёную горечь давней обиды.

— Со мной, ничего, — медленно, жёстко говорил он, — просто, — он делал длинные паузы между словами, чеканя каждую букву, — я хочу знать о моём отце.

Мать смотрела то ли жалобно, то ли гневно.

— Сынок, ты же всё знаешь, ты же всё видел собственными глазами, разве ты не помнишь? Зачем ты делаешь мне больно?

— Зачем я делаю тебе больно?! — почти заорал Давид. — А ты не делала мне больно, когда говорила мне, какой он хороший, замечательный, наш, папочка!? А потом он устроил этот кошмар, после которого я год заикался и мочился в постель. Зачем ты обманывала меня?! Зачем ты растила меня без отца. За меня некому было заступиться в детстве. Со мной никто не выходил на рыбалку, о которой я бы с гордостью рассказывал потом в классе. Я ни с кем не чинил его машину. Меня никто не учил водить. А всё по тому! — орал Давид, — что у меня, благодаря тебе, не было отца.

— А, я, сынок, а как же я, — рыдала мать.

— А ты… — а тебя, он тогда назвал шлюхой, и спросил, понравился ли тебе короткий член!

Мать вскочила из-за стола и, закрыв ладонями лицо, кинулась в спальню.

Давид остался сидеть на кухне. Он держал ложку в сжатом кулаке, пальцы его побелели, глаза его пересохли, а душа его была раздавлена собственной яростью.

Ему было стыдно, больно, но в то же время ему было хорошо. Хорошо, от того, что слова, которые он всю жизнь носил в себе, которые просились на волю, терзая его воспалённое сердце, наконец, были отпущены.

Словно взрыв много мегатонной бомбы рванули они в воздухе, произведя невосстановимые разрушения. Но ему чувствовалось, что так теперь гораздо легче, что если сейчас, что-то построится, то это что-то будет гораздо прочнее и красивее прежнего.

Сейчас, на эти минуты, он даже забыл о том, что он наркоман, забыл о том, что завтра нужно будет идти за новой дозой, о том, что снова будет брать у матери деньги, в которых она никогда не отказывала любимому чаду. Сейчас он был сыном, мужчиной, человеком, пусть грязным, но зато честным.

Он сидел и слушал рыдания матери.

Через пару минут, когда волна шока схлынула, он подошёл к кровати, на которой лежала Наталья Валерьевна, обнял её за плечи, поцеловал всхлипывающую в волосы и сказал:

— Прости, мама, но, когда-нибудь, я должен был это сделать.

Она повернула своё заплаканное лицо к сыну, протянула к нему руки, обняла, уложила с собой рядом, поцеловала в лоб.

— Сынок, — говорила она, — я понимаю… сейчас только поняла, как тебе погано было все эти годы, — она вздыхала, — словно хотела вдохнуть весь воздух находящийся в комнате. — Я не думала, что тебе так плохо и больно. Считала, что всё уже позади, что всё уже пережито и забыто. Я конечно, ошибалась, но я твоя мать, — вдруг изменила она тон, — что за слова ты мне говоришь?! Неужели ты считаешь, что сын может говорить матери подобные вещи?!. Хорошо, я расскажу. Мне никогда не хотелось трогать эту тему. О, Боже! — она устремила глаза в потолок, манерно заламывая руки. — Ты жестокий, сын, но, возможно я в этом и виновата. Я расскажу тебе об отце. Но скажу сразу. Я не знаю, где он. Знаю лишь, что когда-то давно он уехал из страны, и даже, не знаю куда, — она вздохнула вновь, посмотрела на Давида, увидела в его глазах холодное ожидание и продолжила свой монолог. — Мы познакомились, когда падал теплый пушистый зимний снег. Твой отец подал мне руку, когда я выходила из трамвая. Подал, просто так. Знаешь, когда незнакомый человек, вот так, запросто подаёт тебе руку — это производит впечатление, — она вытерла глаза.

Я была ещё юной девчушкой, мне было восемнадцать лет. Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой и сказал:

— Сегодня день влюблённых, может быть, мы встретились не просто так?

— День влюблённых? — удивилась я.

— Да, есть такой день. Называется День Валентина — это святой, покровитель влюблённых сердец, а ещё сумасшедших. Но ведь все влюблённые сумасшедшие, не правда ли?

А в те годы, мы конечно, про подобные праздники не слышали. Это сейчас валентинки в феврале на каждом углу продают. Сначала я думала, он шутит, а потом, он рассказал, что часто, по долгу службы ездит в загранкомандировки. Рассказал, как люди празднуют такой день. Как дарят друг другу маленькие открытки в форме сердечка. Ну, в общем, делают всё, что делает нынешняя молодёжь.

Но в те годы это казалось какой-то сказкой, красивой, светлой небылицей, в которую не до конца верилось. Знаешь, у него был такой мягким, вкрадчивым, чуть хрипловатый голос. Хотелось слушать и слушать. Ноги шли сами собой. Ничего вокруг не замечалось. Не помню, как мы оказались у той самой хрущёвки, где жила наша бабушка. Ты её помнишь?

— Помню, — соврал Давид, видя как глаза матери посветлели и покрылись какой-то мутноватой пеленой. Она избавилась от суеты этого мира и погрузилась в воспоминания.

— Я слушала его и слушала, вдруг он спросил: «Почему мы остановились?». Я огляделась вокруг и увидела, что мы стоим у порога моего дома.

— Мы просто пришли, — ответила я, боясь, что он вдруг развернётся и уйдёт, как мимолётность, как сон, который я никогда больше не увижу.

— А мы ведь так и не познакомились, — обрадовал он меня.

Я с радостью оставила ему свой телефон, номер квартиры. И вечером, когда легла спать, обняв подушку твердила его имя: «Кирилл, Кирилл…», — повторяла я шёпотом.

Но он куда-то пропал. Его звонка не было неделю, две, месяц. Я не могла забыть его, я сходила с ума. Выла каждую ночь, приходила в институт с отёкшими глазами. Похудела, килограмм на пять.

Мать вздохнула улыбаясь, а потом продолжила:

— Счастливые это были дни. Наконец, однажды, уже не надеясь, я подняла телефонную трубку, и услышала его голос. В этот вечер я неслась на встречу ему, под апрельским проливным дождем, словно метеор, влекомый неведомым притяжением. Он стоял у красной, как уходящий закат, машины, держа над головой зонт, и открыв дверь. Казалось, он открыл дверь своего сердца. В этот же день мы поцеловались. Это было так волнительно, так страстно. Мы пошли в ресторан. Твой отец был галантен. Это был гусар, денди, Дон Жуан, Аполлон. К десяти он отвёз меня домой. И после этого, каждый вечер встречал из института. Только всегда ожидал не у центрального входа, а немного поодаль. Я тогда не понимала, для чего это, а он объяснял, что уже не так молод, и обо мне в институте, могут скверно подумать.

— А разве он был намного старше тебя? — спросил Давид захваченный эмоциональным рассказом матери.

— Ну, тогда, в нашей среде, разница в двенадцать лет, была значительной.

— Ха, — удивился молодой человек, — значит ему было тридцать, и он уже говорил, что не так молод.

— Тогда люди быстрее взрослели, — задумчиво проговорила мать.

— Ладно, — и что же было дальше?

— Дальше, выставки, музей. Он мог рассказывать о каждом полотне часами. Об авторе, о том, как создавалась картина, о том, как она жила уже своей самостоятельной жизнью. Это был человек необычайного ума и нежности.

— Конечно же, ты была сражена на повал, — Давид сел на кровати, по-турецки скрестив ноги.

— Ещё бы, — продолжала мать. — Однажды, он пригласил меня домой.

— К себе домой? И сколько вы провстречались к этому времени?

— Много, год. У него была шикарная квартира. Три комнаты, мебель, какой в магазине купить было не возможно. Огромный телевизор. Цветной, с пультом управления.

— И откуда у него было такое богатство?

— О, это отдельный разговор. Он тогда работал в главке одного из ведущих заводов. Был не последним человеком. Загранкомандировки, высокая зарплата, огромные премии.

— Неплохая карьера, для человека его возраста, — мотнул головой Давид.

— Да, неплохая. Как выяснилось потом, в ней принимал активное участие его тесть.

— Кто!? — удивился молодой человек.

— Тесть, — спокойно ответила Наталья Валерьевна, — ну, знаешь, отец жены.

— Он, что был женат, — возмутился Давид.

— Для меня, сынок, это тоже было неожиданностью.

Он помолчал секунду:

— Теперь, я понимаю тебя, мать, прости, — он снова повернулся к ней, и обнял за шею.

— Думаю, не совсем понимаешь, сынок, не сосем.

— А когда ты это узнала?

— Когда носила тебя, — она погладила себя по животу.

— Но неужели ты не видела раньше, ты ведь бывала у него дома.

— Ну не с женой же знакомиться приходила.

— Нет, но фотографии, я не знаю, какие ни будь вещи, там… — растерянно говорил Давид.

— Вещи, — задумчиво проговорила Наталья Валерьевна, — да, я, как-то раз увидела фотографию девушки с ребёнком. Красивая девушка, чем-то похожая на него. Ребёнок — девочка, маленькая, белокурая.

— И что?

— Он сказал мне, что это его сестра с племянницей.

— Ну, ты мать, — возмущался Давид, — сама наивность. Ты ему, прямо так и верила?

— Сынок, — мать села на кровати напротив Давида, — неужели ты не понимаешь, я его любила.

— Ну, хорошо, а как же все-таки ты узнала о существовании у него семьи, ты так и не ответила? — молодой человек был ошарашен услышанным рассказом.

Мать пожала плечами.

— Как узнала, — переспросила она, — когда я была беременна…

— Ну, я это понял, — перебил её сын, — в смысле, что тогда произошло?

Мать долго подбирала слова.

— Понимаешь, сынок, — начала она, — в жизни часто бывает, что находясь рядом с человеком, считаешь его, каким-то идеалом. Накладываешь на него свои ожидания, свои чувства. Считаешь, что он испытывает к тебе то же самое, что и ты к нему. Но вот потом… Я забеременела. Я считала, что всё движется к свадьбе. Что мы вместе и неразлучны до конца своих дней. И когда я об этом ему сказала, то ожидала увидеть счастье в его глазах. Он на самом деле обнял меня, поцеловал. Посмотрел на меня, так жалко-жалко. И сказал: «Родная, милая моя девочка, прости, что я тебя так долго обманывал, мне меньше всего хотелось причинить тебе боль, но… в общем, у меня есть семья. Есть жена, дочка, и скоро будет второй ребёнок, надеюсь сын, наследник».

Давид почти плакал.

— А ты? — спросил он, — давясь комком в горле.

— А что я. Я стояла, словно в меня только что стреляли и сбили шляпу. Он сказал, что любит меня и дорожит мной, лишь поэтому не хотел говорить правду. Сказал, что аборт делать не надо, он будет всеми силами помогать. Поставил лишь одно условие — ребенка, то есть, тебя я должна записать на своё имя, и никто не должен знать, кто твой отец.

— И ты согласилась! — вскрикнул Давид.

— Ну, — заметила мать, — во всём есть свои плюсы, — если бы я не согласилась, не было бы на свете тебя, мой малыш.

Давида передёрнуло от таких слов, а мать спокойно продолжала:

— И ты помнишь, он помогал, он проводил все свободное время с нами.

— Свободное от собственной семьи?

— Нет, не только, ещё от работы. Он, действительно, много работал, она горько ухмыльнулась. — Ты не помнишь, но когда умерла моя мама, твоя бабушка, в чьей квартире мы сейчас живём, тебе было два года. А ты знаешь, что такое потерять мать в двадцать один год, и остаться одной, с ребёнком на руках, студенткой, без работы, практически без денег? Если бы не твой отец, я не знаю, что бы тогда делала.

— Зачем же ты ему изменила, если он такой хороший, или тебя коробило, что у него другая.

Мать посмотрела на сына, злоба вспыхнула в её глазах, вспыхнула, и тут же погасла. Давид её так и не заметил…

— Ты снова делаешь мне больно, — укоризненно произнесла она. — Зачем? Хорошо, раз уж мы начали говорить об этом. Я скажу тебе правду. Мне противно об этом говорить. Да, мой большой мальчик, если тебе не стыдно говорить об этом с матерью… Однажды, я уехала к нему домой, оставив тебя с соседкой Таней, помнишь такую.

— Помню, — вяло проговорил Давид, чувствуя, что затронул ненужную тему.

— Так, вот. Я была дома у твоего отца, когда жена с детьми отдыхала где-то на море. А у его тестя, того самого, который творил карьеру Кириллу, были ключи от этой же квартиры. Он пришёл в тот момент, который называют самым ответственным, и ты можешь представить, что там было. Такого унижения я не испытывала никогда в своей жизни.

— Да, прости, мама, не надо об этом, это ужасно, — замялся Давид.

— Нет уж, раз мы заговорили на эту тему, давай расставим все точки над «ё». Его тесть позвонил мне на следующий день.

Стоит только догадываться, как он узнал мой телефон. И сказал, что если я не приеду к нему на свидание, карьере Кирилла наступит конец. И я со своим ублюдком, останусь без всего, и он, Кирилл по миру пойдёт. Он так и сказал. Он так и назвал тебя — ублюдком, и не смей больше мне делать больно, не смей, слышишь! — последние слова не были воспоминанием, они были брошены Давиду в лицо, словно месть за болезненную пытку.

Давид ненавидел себя, своего отца, весь этот мир, который нес его матери боль и разочарование.

И я, — говорил он себе, — и я, словно, последний подонок веду себя так по отношению к маме. И я, словно мой отец, год вожу её за нос, а она не знает, что я творю в своей жизни. Он решил завязать с наркотиками раз и навсегда.

На следующий день объявил это Машке, которая уже мало в подобные заявления верила. В тот раз он продержался три дня. Матери сказал, что уехал на дачу к друзьям, сам снял квартиру на неделю, заперся там, оставив в связных Марию. Через семьдесят два часа всё забыл, на всё плюнул, и купил себе дозу.

Тогда ещё действительно было всё хорошо. Тогда ещё у него была другая жизнь. Мама была шатенкой. Небо было голубым и было время, чтобы увидеть всё это.

После седьмого класса, он поехал в пионерский лагерь. Лагерь находился на берегу моря. Раньше, Давид никогда не был на море. И никогда не был в лагере. Второе его пугало. Первое влекло. Победило первое.

Опьяняющий воздух, наполненный йодом и озоном, гладил лёгкие. Солнце больно напекало спину, и в ход шла сметана, накладывалась жирным толстым слоем на коричневую кожу, обжигая приятной прохладой.

В отряде с ним был его одноклассник Витька Горбунов, шалопай и двоечник. Но это всё же лучше, чем никого. В последствии, этот шалопай и двоечник оказался в глазах Додика именно тем, кем и должен был быть.

Сперва, они объединились вдвоём, чтобы не утонуть в пучине новых впечатлений. Всё новое поначалу всегда вызывает лишь тревогу. Это потом, человек начинает различать краски, цвета, оттенки, а вначале он всё видит только черно-белым.

Окружающие девчонки или совсем страшные, или первые красавицы; мальчишки — самые злостные хулиганы или последние слюнтяи; все на тебя смотрят или коллективно игнорируют — эдакая зебристость восприятия.

С Витькой их поместили в одной комнате. Следующая партия встревоженных юношей и девушек, должна была приехать через один-два дня. А пока они жили вдвоём. Заняли места, кто какие хотел. (В другой раз, так близко жизнь их столкнула тоже в одной комнате — в одной палате центра реабилитации наркоманов. Но это было, гораздо позже. Тогда же, юноши не знали о наркотиках и далеко в будущее не заглядывали.)

Вожатая — девушка, с огромными голубыми глазами и маленькой грудью, собрала их в холле и рассказав распорядок дня, объявила, что основные собрания будут завтра, когда приедут все, а сегодня свободный день. Каждый может самостоятельно ознакомиться с достопримечательностями пионерлагеря.

При этом, она предупредила, что желающих ознакомиться с окрестностями вокруг лагерного забора, будут нещадно отчислять из рядов отдыхающих и с клеймом позора репатриировать на малую родину. Впечатление от первого контакта с элитой пионерского движения оставляло желать лучшего.

— И как тебе эта мадам? — спросил Давид у Витьки, когда они сидели на лавке, под кустом поздней сирени и аромат маленьких фиолетовых цветочков, собранных в кисти густо заполнял воздух.

— Какая? — отвлёкся от своих мыслей Виктор.

— Ну, наша вожатая, она даже не сказала, как её зовут, — возмутился Давид.

— Она-то, — отреагировал Виктор, — девчонка — что надо.

— Ничего себе девчонка, её же лет восемнадцать, — скривился Додик, и выпендривается она больно много, — «будем отчислять», — передразнил он скривившись.

Витька сверху вниз смерил его взглядом:

— Хе, а тебе сколько, — в тоне его была некоторая надменность, — четырнадцать. Разве это разница? И видел, как она волнуется, даже имя сказать забыла. Вот только грудь у неё маловата, — заключил Виктор.

Давид вдруг понял, что действительно всё так, что он тоже запал на девчонку, только не хватило ума понять это раньше.

— Зато глаза у неё красивые, — он зажмурился и подставил лицо раскалённому южному солнцу.

На следующий день был большой лагерный сбор, потом маленькое собрание отряда. В общем, началась ежедневная рутина, которая в сравнении с обычной жизнью всё же была ежедневным праздником на территории пионерлагеря.

На пятый день, появились желающие прогуляться вдоль забора с той стороны. Они были пойманы бдительным педагогическим патрулём, обличены во лжи и преданы анафеме, со всеми вытекающими последствиями отлучения от лона священной пионерской обители.

Но, почему-то подобная публичная экзекуция, страху на юных ленинцев в красных галстуках — не навела. Через две недельки, число диссидентов катастрофически увеличилось, а ещё через шесть дней, из рядов отдыхающих было отчислено одиннадцать человек. Причём трое из отряда, в котором был и сам Давид. Но ни он, ни его товарищ Витька, чудом не попали в этот черный список. Быстро убежали от физкультурника. Сорокалетнего юноши с обвисшим животом, свистящей одышкой, и высоким голосом.

— Фу, пронесло, — не мог отдышаться Давид.

— Это всё ты, не счастливый. Первый раз тебя взял с собой и сразу чуть не попал, ну тебя на фиг, — Витька тоже задыхался от вынужденного спринтерского забега.

— А я тебя сильно и не упрашивал, валил бы себе сам, как обычно это и делал. А то, пойдём, да пойдём. Я бы лучше, вон, на лавочке позагорал, — обиделся Давид.

— На лавочке, — передразнил его товарищ, — ты бы всё так на лавочке и валялся или с девчонками песенки разучивал.

— А что в этом плохого?

— А что в этом хорошего? Все ходят в самоволки — романтика. А ты… — он махнул рукой.

На следующий день, их вожатую Викторию Викторовну, в отряде, просто, Вику, вызвал к себе директор и, видимо, нещадно пожурил. Она пришла с отёчными, красными, зарёванными глазами.

Все собрались вокруг неё и стали утешать кто, как мог. Пока длилось гудение сочувственных фраз, Виктор Горбунов, сбегал в лагерный сад, наломал с той самой сирени самых пушистых веток, и принес их Вике. Когда он протягивал их вожатой, Давид увидел, как она на него смотрит.

Её глубокие, красивые, широко раскрытые, голубые глаза, устремлённые на Виктора, источали верх признательности. «Как она дурацки улыбается!» — подумал Давид, развернулся и молча пошёл к себе в комнату. Он лег на кровать, заложил руки за голову и стал ждать, что кто ни будь из отряда придёт за ним и позовёт к остальным.

Но до отбоя он так и провалялся в одиночестве, и никто о нём даже не вспомнил. Он долго не мог уснуть ворочался и кряхтел, размышляя о скудоумии Вики, в силу которого она смотрела на Витьку так, как должна была смотреть на него самого. После отбоя, сосед по комнате, так и не пришёл ночевать.

Утром, не выспавшийся Давид, по сигналу горна, громко загудевшему из репродуктора, быстро вскочил с постели и первое, что сделал, швырнул (именно швырнул, а не кинул) взгляд на кровать своего товарища.

Тот, тихо, мирно посапывал, уткнувшись загорелым лицом в подушку. Давиду не хотелось с ним говоритьь, но злость душила. Тело опережало мысли. Он подлетел к кровати соседа и резко сбросил с него одеяло.

— Что валяешься? — заорал он. — Надо было раньше ложиться! Ты где был вчера после отбоя?!

Витька недовольно заурчал. Глаза не открывались, и Виктор, жмурясь, совершал насилие над собой, чтобы поднять веки.

— Ну что ты орёшь, — кривился он, — вот ты где был до отбоя, я же тебя не спрашиваю.

Давид ничего не ответил и побежал строиться на утреннюю зарядку.

В то день он не сводил глаз с вожатой. Ему казалось, что сегодня она не отводит взгляда с его товарища Витьки, а Витька, как ни в чём не бывало, занимается тем же чем и занимался раньше: бегает в самоволки, пристаёт к девчонкам, громко хохочет, вместе с ребятами одноотрядниками.

— Она, наверное, страдает, — думал Додик, — после того, что у них было. Витька — этот гадёныш, конечно, сказал ей, что-нибудь ужасное. А может, наоборот, наобещал с три короба. А она ждёт, дурочка. Ну, жди, жди. Так тебе и надо глупой. Нашла, кому верить.

С одной стороны, он понимал наивность своих рассуждений, с другой, неопровержимость своих выводов Его желчности, края было не видно. Он, действительно, был уверен, что «у них, что-то было». И даже, больше того, он был уверен, что «у них было это».

Жуткий удар со стороны всего человечества. А как же он?! Как же Давид?! Ведь это он нуждается во внимании своей вожатой, ведь именно к нему должна была обращать она свои взгляды.

А она, ничтожная, видела только Виктора, и даже всех остальных видела, но только не его.

О, коварство!

Хорошо, что до конца смены оставалось всего лишь три дня. Давид больше не мог выносить творившегося безобразия.

Все три дня он ни с кем не разговаривал. И, что самое страшное, ни для кого это не стало потерей, наоборот, словно никто ничего и не заметил.

В «Королевскую ночь», последнюю ночь смены, когда пионерам было позволено всё, или, почти всё в рамках дозволенного, Давид не пошёл на дискотеку. Он слушал музыку и смотрел на танцующие пары из своей лоджии.

Небо становилось темнее и темнее. Откуда-то появлялись и сгущались, прямо над танцплощадкой, тучи. Давид в душе ликовал.

— Вот, вам всем, — говорил он, — значит, я вам не нужен. Получите дискотеку.

Но, несмотря на угрожающий размер небесных хлябей, дождик лишь тихонько пошептался с листьями и, едва покапав на веселящийся народ, отправился восвояси.

Мерзко, тогда было на душе Давида. Он упал на кровать, отшвырнул подушку, и долго разглядывал потолок, тряся левой ногой. Потом он услышал шаги по коридору. Тихо подошёл к двери и прислушался.

Это была она! Вожатая Вика, что-то говорила чуть приглушённым голосом, в ответ ей вторил густой бас. Но, чей?! Совсем не Виктора. Вообще, какой-то незнакомый человек, которого никогда не было в лагере. Давид чуть приоткрыл дверь и увидел, как тоненькая фигурка вожатой прошмыгнула к себе в комнату. Дверь закрылась на ключ. Давид на цыпочках подошел к комнате.

И, о кошмар… Вздохами страсти, издаваемыми пионервожатой Викочкой, жар ворвался в его уши, пробежал по позвоночнику, ударил в колени и руки. Кто же смел трогать её тело! Как она могла допустить такое?!

— Ах, она шлюха, ах гадина, да, как она посмела предать их с Виктором, позорница!!! — пронеслось в голове.

Недавний враг Виктор, сейчас был ближе родного брата, если бы тот, конечно имелся. Горе, клеит крепче любой радости.

Он немедленно пошёл на дискотеку, разыскать Витьку. Того нигде не было. Сколько он не спрашивал у товарищей, где можно его найти, всё было без толку. С прошествием пары десятков минут, немного улеглось и душевное состояние. Улеглось и стало добродушно посапывать. Ощущение того, что на самом деле, ему не так уж и плохо, бодрило приятным июльским ветром.

— Да, — думал он, — Витьку то, как она кинула, а? Молодец!

Он присел на лавочке под тем самым уже почти отцветшим кустом сирени и наслаждался наступившей ночью. Стрекотание цикад, яркие звёзды, шелест листвы, ласкали его истерзанную душу. Он чуть прикрыл глаза, и всё явственней до его слуха стали доноситься знакомые звуки поцелуев.

Теперь они, конечно не вызывали гнева и возмущений, но порождали безудержное любопытство. Он поднялся с лавочки и медленно, стараясь не хрустнуть веткой, стал пробираться за сиреневый куст.

Через несколько секунд, он вновь был в предшоковом состоянии. Там стояли и целовались, как в кино, Витька и Ксюша из параллельного отряда. Он вновь вышел на аллею, набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул.

Стояла глубокая ночь. По балконам лазали не спящие пионеры и мазали уснувших себе подобных зубной пастой. Всем было весело. Одному Давиду было грустно и одиноко.

Он не любил вспоминать этот случай. Каждый раз, как и теперь, от этого эпизода своей жизни, Давида передёргивало. Он поморщился, и воспоминания перенеслись в совсем недавнее прошлое.

Его ломало, и нужна была очередная доза. После нескольких «омоложений» в наркодиспансерах, мать ему больше не доверяла. Не рисковала выдать денег даже на хлеб, не отпускала с наличкой за солью.

Хотя, раньше, слепо верила, и даже сама давала на дозу, в надежде, что она последняя. Иногда, это было её страшное и самое сильное желание — «последняя» доза для сына, именно последняя. А ему нужен был укол, не мать, не бог, не жизнь, а только укол, только единственный живительный укол. Чтобы подышать, поесть, поспать, и все остальные «по».

Впервые столкнувшись с трудностью, возникшей из-за отсутствия финансов, он был в ужасе, но быстро нашёл выход. Вспомнил своего учителя Михаила, который говорил, что для того, чтобы найти бабки на герыч, нет никаких препятствий, кроме лени, да и та быстро проходит, лишь только начнётся кумар.

Он вышел на улицу, предварительно, так, на всякий случай, обшарив карманы, имеющиеся в доме. Но там давно уже ничего нельзя было найти. Мать пользовалась банковской карточкой, всё реже ночевала дома, и если появлялась, то изрядно выпившей. Для того только, чтобы рассказать своему обкумаренному чаду, о том, как он, подонок, сломал ей жизнь.

Давид попытался вдохнуть, как можно больше воздуха. Всё тело выворачивало на изнанку. Зачем же было тянуть до последнего! Ах, да он же пытался в очередной раз покончить с наркотиком и продержался целых двадцать четыре часа!

Додик зашёл к паре знакомых, но тех или не было дома, они так же находились в поиске дозы счастья, или же смотрели на него узкими зрачками, полными вселенского благодушия.

Выйдя в город, он побрёл на знакомые улицы, которые были известны каждому наркоману. Там сегодня тоже было, на удивление пусто. Лишь на одной из лавочек сидела девчушка, лет пятнадцати.

Глаза, зеркало души — это паспорт наркомана, обезумевшие от ломки, покрытые какой-то пеленой тоски и боли, они совсем не сочетались с дурацкой улыбкой напряженного лица.

Незнающему покажется, что просто сидит, какая-то девушка, и улыбается своим воспоминаниям. Но Давид понимал, что всё далеко не так. Он сразу просёк, что дама давненько без кайфа, а сейчас сидит и ждёт, чтобы кто ни будь, кто поймет её, помог достать порошок.

Несчастная, она, видимо, недавно подсела, благодаря какому ни будь дружку, который снабжал её герычем… А теперь, наверное, с дружком пасюля вышла.

Размышляя так, он подошёл к ней, посмотрел понимающим взглядом и спросил.

— Деньги есть?

Она сразу полезла в сумочку, дрожащими руками три сотни, и протянула Давиду.

— Ты что, красотка, не соображаешь, ты думаешь мне не надо? — искренне возмутился он.

Девушка, не понимающе, чуть раскрыв рот, будто извиняясь, пожала плечами.

— Ты дала на единицу, понимаешь, — он помахал бумажками у неё перед носом, — на единицу, а мне надо две, а ты что, вовсе не будешь? — он знал, что здесь можно и надавить. Девчонка была неискушенной в тонкостях развода.

— Но у меня ещё только сотня, — жалобно пролепетала она, быстро вытащив и протянув вторую бумажку.

Давид смотрел на неё свысока, предвкушая, как иголка, через несколько минут, осторожно, чтобы не порвать, войдет в вену, и по телу разнесётся волна блаженства.

— Ну, ладно, — нехотя сказал он, — барыга знакомый, немножко в долг сыпанёт. Сейчас подлечимся. Не горюй. Сиди здесь и жди меня, через пятнадцать минут буду.

— Только быстрее, пожалуйста, — жалобно простонала она.

Он развернулся и пошёл в подъезд, в знакомую квартиру. Прямо здесь за углом, на пятом этаже старой хрущёвки. Барыга, уже был другой, не Шаман. Того здорово отметелили, подвязавшие нарики. И после полугода в реанимации, он теперь разъезжал по дому в инвалидной коляске и занимался вполне легальным бизнесом — разводил маленьких почти карманных и очень дорогих собачек. Зарабатывал, конечно, меньше, но тоже неплохо. Правда, ходить так и не научился.

Этот встретил, через дверную цепочку, не разговаривая, взял деньги и сунул два расфасованных пакетика.

Давид сел на подоконник, достал небольшую фляжку с водой, пенициллиновый пузырёк, шприц, и через пять секунд был в норме. Он вышел весёлый, щурясь посмотрел на солнце, потом на летнюю зелень, потом на пыльный тротуар. И радуясь жизни, зашагал по направлению к дому.

Конечно, он не собирался возвращаться к той глупенькой девчушке. Доза пригодится ему сегодня вечером. Своё здоровье дороже. А её было искренне жаль. Нельзя поддаваться на такие вещи.

— Ничего, впредь наука, — вслух проговорил Давид, — думаю, у меня ещё будет время извиниться.

Действительно, время пришло. Пришло быстро, через два дня. Он, уже при деньгах, вновь появился в этом дворе. А она, снова сидела на той же лавке, грустная, словно побитая собака.

Сегодня, он шёл не подлечиться, он шёл за дозой на завтрашнее утро.

Сначала, Давид хотел пройти мимо, но потом, так, как находился в прекрасном настроении и не боялся, что последнее может быть испорчено, всё же приблизился.

Он остановился в двух шагах от девушки и стал с интересом разглядывать её фигуру. Она сидела, опустив голову на руки. Волосы, ниспадали чуть ниже локтей. Плечи неровно подрагивали.

— Эй, — прошептал Давид, — эй, ты меня слышишь?

Девушка подняла голову и посмотрела ему в лицо. Она, плакала. Беззвучно, словно обречённая на колбасу, лошадь. Глаза её медленно наполнялись прозрачной влагой, которая тоненькими струйками стекала по обеим сторонам её щек. Она уже не улыбалась.

Увидев Давида, она чуть вздрогнула, а потом, лицо её выразило такую бездонную ненависть, что, в этот момент, ему показалось, будто он вернулся в то прекрасное время, когда ещё был способен любить, ненавидеть, испытывать стыд.

Но ощущение длилось не долго, всего лишь мгновение. Потом она, словно ребёнок надула губы, приподняла и свела брови, словно извиняясь за свою бестактность, и жалобным голосом спросила:

— Ты принёс?

Он не знал, что делать, толи смеяться, толи нагрубить. Но, выбрав первое, вдруг, громко расхохотался.

Она вздрогнула, чуть откинулась на спинку лавочки, долго смотрела на Давида, потом медленно сначала, а затем всё быстрее и быстрее стала хохотать, жадно заглатывая воздух лёгкими. Давид остановился так же резко, как и начал. Теперь он смотрел на неё с удивлением и страхом.

А она громко, заливаясь, хохотала на всю улицу. Слезы не останавливались, а она хохотала. Давид, выйдя из оцепенения, подошёл к ней и резко щелкнул по щеке. Она замолчала и осталась сидеть, словно каменное изваяние.

— Пойдём со мной, сказал он, взял её за руку и быстро повёл в знакомый подъезд.

Она не сопротивлялась, семеня за Давидом. Подойдя к подъезду, он указал ей на лавку, отпустил руку, и сказал:

— Жди здесь.

Девушка безвольно опустилась на корточки. Молодой человек взбежал на четвёртый этаж и позвонил в квартиру. Ему, как и раньше сунули в руку два пакета. И он, быстро развернувшись, через три ступеньки побежал вниз.

— Пойдем.

Он вновь сжал её вялую руку и завёл в подъезд. Они поднялись к подоконнику. Давид извлёк всё необходимое из карманов. Взболтал пузырёк, наполнил шприц и стал искать вены у своей невольной подруги.

Конечно, он знал, что через несколько часов, всего через несколько часов пожалеет о содеянном. А может быть, в глубине души, уже жалел об этом. Но сейчас, сейчас перед ним стояли все обиженные, обманутые, униженные, искалеченные им самим люди, перед которыми он, не осознавая того, просил, таким образом, прощения.

Игла быстро нашла вену, девчушка выпрямилась, и глаза её стали излучать ту самую, известную только наркоману, любовь к миру.

— Ну, — Давид взглянул на неё, — теперь всё ок?

Её лицо расплылось в улыбке.

— Да, — шёпотом ответила она.

Он кивком головы предложил ей спуститься. Они вышли во двор, потом, не спеша, и не сговариваясь, направились к познакомившей их скамейке. Когда они уселись, Давид спросил:

— Тебя чего так кумарит — то, я когда без этого дела долго, так на месте усидеть не могу, весь напряжённый делаюсь, а ты как тряпка висишь.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Ты давно ширяешься, — продолжал расспрашивать Давид.

— Месяц, — мягко ответила она и снова замолчала.

— Первый раз, что ли ломало?

— Ага, — улыбнулась она.

— А ты что, тут с позавчерашнего дня торчишь? — Давид посмотрел ей в глаза.

— Так-то да. Но я домой ходила, не ночевала здесь, — она грустно хмыкнула.

— А дома как с предками живёшь, они знают?

— Нет, не знают. Дома я сказала, что у меня очень болит зуб, а они сильно не интересовались.

Давид задумался.

— Меня мать тоже долго не замечала…

С минуту они оба молчали.

— А когда узнала, ругалась? — она наивно посмотрела ему в глаза.

— По-моему, все они ведут себя одинаково, — рассуждал Давид, — сначала слёзы, потом ругань, потом наоборот: жалость и сама доброта, а потом снова ругань.

Они снова молчали.

— Нет, — сказала девушка, — я не хочу, чтобы мои родители узнали. Они меня убьют.

— А кто хочет, — равнодушно ответил Давид. — Но, не бойся, не убьют. Всех нас, рано или поздно ждёт такая участь. Всех нас, рано или поздно вычисляют.

— Нет, — оживилась она, — всё равно я завяжу, они не узнают.

— О, как у тебя всё запущено, ты только вмазалась, а уже думаешь о плохом. Узнают, не узнают, скоро тебе будет, практически всё равно.

Он понимал, что «всё равно», на самом деле не будет. Будет ощущение равнодушия. Чуждое, тягостное, оттого, что навязано извне, навязано снаружи — друзьями, недругами, родными, посторонним, на кухне за бутылкой водки и по телевизору.

Отовсюду слышится только одно: «Наркоман — человек без души». Но, всё далеко не так, думал Давид, есть и душа, и совесть, и ненависть с любовью, может быть даже больше, чем у других, но он, наркоман, умеет всё прятать. Прятать далеко. Так чтобы самому было трудно найти.

Иначе, как тогда быть наркоманом?

Но, все эти чувства, иногда, как сегодня, например, вырываются из своего заточения, и так становится гадко…

— Ты что молчишь, — услышал он голос девушки, — тебя как зовут?

— Давид, — ответил он сипло, — меня зовут Давид.

— А, называют тебя как?

Он посмотрел на неё укоризненно и снова, чеканя каждое слово, сказал:

— Меня зовут Давид.

И в этот момент ему стало так жутко, таким ничтожеством он себя почувствовал, такой мерзкой липкой грязью, что чуть было, не поклялся себе самому, никогда больше не браться за шприц.

Но чувства отхлынули.

— А ты кто, — спросил он у спутницы.

— А я Аля.

— Аля, это Алевтина, что ли?

— Нет, Аля — это Алиса.

— Опа, вот тебе и страна чудес, — он скривил лицо в улыбке, отчего стал похож на театрального злодея. — Кто же тебя так назвал?

— Родители. А у тебя есть девушка? — ловко перевела она пустой разговор.

— Есть, точней была, — неохотно ответил он и встал со скамейки, делая вид, что уходит.

— Ну, подожди, куда ты? Мне с тобой интересно, — она снова придала выражению лица наивный вид, и, видимо, так старалась это делать, что Давид расхохотался.

— Ха, нет, дорогая, больше не надейся, бесплатного ничего не будет, — отрезал он, — ты ведь хочешь напроситься ко мне в подружки, что бы легче было с порошком?

— Да, нет же, ты не понял…

— Конечно, я ведь только что родился.

— Ну, Давид, — заканючила она, — я ведь никого не знаю, и ты единственный, кто ко мне подошёл, а что мне делать в следующий раз?

— А, что ты делала до этого? — раздражался он, но, тем не менее, не уходил.

— Тебя ждала, — Аля делала вид, что не понимала вопроса.

Давид махнул рукой:

— Ладно, давай свой телефон, — он подумал, что девушка сможет пригодиться, когда не будет денег.

Алиса быстро нашла в сумке карандаш и вырвала из блокнота листок. Написала цифры и протянула его Давиду.

— Вот.

Он посмотрел и сунул его в карман джинсов.

— Теперь ты, — сказала Аля и приготовилась записывать.

Он продиктовал, от балды, семь цифр.

— Но ты ведь сказала, что завяжешь? — уже издеваясь, спросил он.

— Конечно, завяжу, — ответила Аля, — завяжу и тебе помогу.

Он посмотрел на неё, почти с презрением. Махнул рукой, и, не попрощавшись, направился к станции метро.

— Как же, завяжешь. Завяжешь и поможешь… хрен на блюде.

Ночь была чёрной и безоблачной. Звёзды казались огромными. Они висели в небе, словно шары на празднике жизни. Только где же та опора, где же та ниточка, которая удерживает небесные создания?

Если долго смотреть в черноту ночи, то становиться страшно. Появляется такое ощущение, словно, она наваливается на тебя. Словно, через несколько секунд, та огромная стая белых пылинок, неотвратимо приближаясь, превратиться в несущие огонь и смерть, необъятные взором глыбы. И некуда будет бежать, негде будет прятаться от ужаса смерти.

Бывает такое, что ждёшь, эту самую смерть, потому, что всё кажется глупым, ненужным, бессмысленным. Но как только сталкиваешься с ней лицом к лицу, тут же понимаешь, что нежелание жизни — это всего лишь нежелание такой жизни. Не больше, но и не меньше.

Просто, бывает такое, что не хватает сил её, жизнь, изменить. Где-то глубоко в душе есть смутное понимание, что изменить можно, но усталость, опустошённость не оставляет сил пошевелить для себя, хоть одним пальцем. Для себя не даёт. Потому, что себя в такой момент считаешь уже недостойными своих собственных усилий. И тогда начинаешь что-то делать для смерти и во имя смерти.

Мысли вновь вернули его в недавнее прошлое. Он сидел дома и смотрел телевизор. Маша уехала на три дня к какой-то дальней родственнице. Мать была на работе. Делать было нечего. Читать не хотелось. Пиво приятной прохладой разливалось по пищеводу.

На экране развёртывались события очередной бразильской любви со страстями, предательством, прощением и торжеством справедливости. Давид сидел в кресле, положив ноги на стул.

Раздался телефонный звонок. Он не хотел поднимать трубку. Звонили настойчиво, а дребезжание телефона было настолько противным, что Додик, всё же пересилил себя.

Кряхтя, встал, и матерно ругаясь про себя, подошёл к аппарату.

— Добрый день, — услышал он из трубки, — я могу услышать Давида?

— Я слушаю. — Он не узнал голоса и был несколько удивлён. — Говорите.

— Привет, узнаёшь?

— Вообще-то, нет, — Давида напрягал подобный способ общения.

— Это я, Михаил.

Молодой человек вспомнил, и неприятный холодок отразился где-то в затылке Машиным вопросом: «Я надеюсь, ты не оставил ему номер своего телефона?».

— Эй, ты что молчишь, ты забыл меня? — вновь услышал он Михаила.

— Да, нет, нет, это я сделал потише телевизор, — соврал Давид, — привет. Как дела?

— У меня всё нормально, как ты? Как Маша?

Удивительно, отметил про себя Давид, он помнит Машу, мы ведь не виделись месяца два с тех пор. С чего бы это ему интересоваться Машкиным состоянием?

— Спасибо, хорошо, — Давид напряжённо ждал, что произойдет дальше. Ему, почему-то и в голову не пришло, что при желании он может остановить разговор, сказать, что занят, не может сейчас говорить. Но он ждал. Он просто ждал, как кролик ждёт удава. С трепетом и неспособностью убежать.

— И с Машей хорошо? — переспросил Мишка.

— И с Машей, а почему нет? — отвечал Давид, словно на допросе.

— Да, нет, это радует, — голос в трубке несколько смутился. — Просто я думал пригласить тебя, посидели бы вдвоём, поболтали, о том, об этом. Ты ведь всё-таки мой товарищ, не так ли? И просто, хороший парень. А я не так уж и много знаю хороших ребят. Придешь?

— Ну, можно конечно, — Давид пытался себя остановить, но слова пробивали стену собственных потуг запрета.

— Тогда, в «На дне», знаешь этот кабачок?

Давид знал это заведение. Вполне уютное приятное место. Он не раз ходил туда с Машей. Пиво, музыка Lounge, непринуждённая беседа.

— Знаю, — ответил он.

— О'кей, тогда через час у стойки?

— Ну, давай, — нехотя ответил Давид.

В трубке раздались гудки.

А что если Маша узнает? Она будет возмущена, — думал Давид. И вообще, зачем он это сделал, зачем согласился? Что общего у него с этим человеком? Позвонить и отменить встречу, сославшись на непредвиденные обстоятельства. Но куда позвонить? А просто не прийти, Михаил позвонит ещё не один раз.

Нет, идти надо. Раздумывая так, Давид оделся и вышел на улицу. Направившись к станции метро, он купил ещё пива. Оно было тёплым и противным.

— Не нравиться мне это всё, — услышал он справа, его обогнал какой-то тип с сумками, быстро шагающий и бормочущий себе что-то под нос.

Михаил уже стоял возле стойки, когда Давид вошёл в помещение. Сегодня здесь было мало народу. В углу, за маленьким столиком сидела парочка. Они пили пиво из высоких стаканов и болтали друг с другом. При этом он что-то быстро рассказывал, наклонившись к собеседнице, а она курила сигарету и медленно выпускала дым после каждой затяжки.

Через два стола от них, возле витража, сидел молодой человек, перед ним стояла пепельница, полная окурков, а чуть поодаль, дымящаяся чашка кофе. Он был задумчив и глядел куда-то мимо, словно шизоидный парашютист после первого в жизни прыжка.

— Привет, — Михаил протянул ему руку.

Давид ответил лёгким кивком головы и слабым рукопожатием.

— Пойдем, присядем, — Михаил указал на столик недалеко от входа. — Ты что будешь пить.

— Да я уже немного пьян, я, наверное, остановлюсь на соке, — как хочешь, пожал плечами Михаил, — садись я принесу.

Давид полез в карман за деньгами. Достал оттуда пару сотен и протянул купюры товарищу.

— Перестань, — Михаил отстранил деньги, — у меня сегодня праздник, я угощаю.

— Праздник? — удивился Давид.

— Иди, иди, садись, — Михаил слегка подтолкнул его, — потом скажу.

Давид пожал плечами и ушёл за столик. Странно, думал он, я второй раз вижу человека, ну практически второй, а он платит за меня в кафе. Чего домогается? Дружбы? Сомнительно…

Михаил, через пару минут, присоединился к Давиду. Он бросил на стол пачку сигарет и тяжело сел на стул против него.

— Ну вот, — сказал он, — сейчас нам всё принесут.

— Так расскажи, что за радость сегодня, день рождения? — гадал Давид.

Михаил, прищурившись, посмотрел на него.

— Это круче, — сказал он, и в его интонации Давид вновь уловил нотки гордости.

— Ну, ведь, не новый год, точно, — Давид сам улыбнулся своей шутке.

— И не новый год.

Тут подошла официантка и принесла поднос, улыбаясь, она поставила его на стол. Девушка была красива, и не той кукольной красотой, которая хороша лишь для рекламы нижнего белья, а каким-то легким блеском в глазах, приятной, человеческой улыбкой, пшеничными волосами, аккуратно убранными в хвост.

У неё были необычные зрачки. Давид читал когда-то, что первое, что нам бросается в глаза, это зрачки человека. И чем шире зрачок, тем интереснее, сексуальнее для нас выглядит объект. У официантки были такие зрачки. От них, где-то под ложечкой, щекотала приятная прохлада.

Лиза, именно так было написано у неё на бейдже, прикреплённой к лацкану клетчатого пиджака, поставила поднос на стол.

На нём была запотевшая бутылка водки. На двух тарелках, раскинув большие клешни, лежали красные раки. Черные бусины их глаз, казалось, внимательно изучали, расположившиеся тут же, блестящие, баклажанного цвета, маслины.

Ещё была тарелка, на которой лежали, украшенные зеленью, бутерброды, нарезанные булочки были намазаны наполовину красной, наполовину чёрной икрой. В середине, лимон, нарезанный кружочками, образовал некое подобие жёлтой розы.

Под неодобрительным взглядом Давида, всё это, вместе с двумя стопками из красивого матового стекла, двумя высокими стаканами и апельсиновым соком в таком же стеклянном кувшинчике, с помощью ловких рук Лизы, перекочевало на стол.

Не обращая на него внимания, Михаил поблагодарил девушку, и добавил:

— Твои чаевые получишь у бармена.

Это было сказано таким тоном, что Давид поморщился. С такой девушкой нельзя быть грубым. Лиза, сладко улыбнувшись, ушла, а Давид вопросительно посмотрел на Михаила.

— Я же говорю тебе, у меня сегодня праздник, — ответил тот на немой вопрос.

— Но я не хочу пить, — Давид ожидал, что сейчас последуют уговоры. Ему не нравилось, если его начинали упрашивать, потом всё это переходило в обиду, и в конце концов, всё равно приходилось употреблять алкоголь.

— А мы и не будем пить, — спокойно ответил Михаил, откупоривая бутылку, — мы будем выпивать, — он налил полные стопки. — Причем, первый тост за дам, — он ехидно улыбнулся и кивнул в сторону бара, — она ведь тебе очень понравилась?

— У меня есть девушка, — Давиду было неловко, словно его заметили за актом мастурбации.

— Ну, ладно, ладно, не обижайся, — он поднял стопку, — выпьем за твою Машу, и вообще за всех женщин.

Давиду нужно было загладить вину за свой откровенный взгляд в сторону Лизы.

— Выпьем, — он поднял стопку и чокнулся с Михаилом.

Раздался глухой звук. Михаил, улыбнувшись, поднёс стопку ко рту и выпил её содержимое. Всё так же улыбаясь, он медленно поставил её на стол и кивнул Давиду:

— Пей, чего смотришь?

— Да, я так не умею, я всегда эту дрянь употребляю маленькими глоточками, — словно извиняясь, проговорил Давид.

— Давай, давай, — Михаил подмигнул.

Давид, морщась, стал глотать содержимое рюмки. Водка, обжигая, растекалась во рту. Он подумал о выпитом пиве, и о том, что «ерш» — не лучший способ получить удовольствие. Выпив, он быстро налил сок в стакан и такими же маленькими глотками, долго поглощал немного горьковатый апельсиновый сок.

— Натуральный, — вытер он рукавом рот.

— Да, натуральный, да и на водку зря грешишь, хорошая вещь, — Михаил вновь взял бутылку и наполнил рюмки.

— Не, не, не, я не буду, — замахал руками Давид.

— Да, ты закусывай, вон, бери бутерброды, — Михаил наполнил стопки.

Давид ощутил, как приятное тепло растекается под ложечкой. Оно распространилось сначала от середины вправо, потом влево, сначала очагово, словно масляные пятна, постепенно растекающиеся по воде, затем широкой мощной волной, заполнило весь верх живота.

В голову ударило приятное кружение. Не то чтобы, карусель завертелась перед глазами, нет, это словно окружающее чуть накренилось в сторону Давида, готовясь выполнить любую его просьбу. От того на душе стало веселее. Он уже не чувствовал какой-то угрозы от Михаила. Теперь тот казался ему старым заботливым другом.

— Ну, что, между первой и второй, промежутка нет совсем?

Михаил поднял стопку.

— Подожди, подожди, дай чего ни будь в рот бросить, — Давид потянулся за бутербродом.

— Ну вот, и хорошо, — крякнул Михаил, — а то всё сидишь как в гостях.

Давид улыбнулся, положив в рот съестное, снова выпил.

— Какой же у тебя праздник, — спросил он, чувствуя, как, реагируя на алкоголь, всё ленивее ворочается язык.

— Праздник? Ах, да, праздник. Праздник у меня самый, что ни на есть. — Михаил многозначительно жевал бутерброд. — Вот уже семь месяцев, как я не колюсь.

— Это праздник? — Давид с сомнением посмотрел на собеседника. — И что, что не колешься? Тоже мне событие.

Давид не уловил яркого злого блеска, на секунду появившегося в глазах Михаила.

Затем, тот снова принял прежнее выражение лица и, улыбаясь, проговорил:

— О-о, кто не любил, тот не поймет, как говаривал мой отчим алкоголик.

— Любил, тоже мне сравнение, ха! — Давид был немного пьян и расторможен. — Разве это можно сравнивать. Любить можно женщину, а наркотик?..

— Ты, что, с другой планеты, ты разве не слышал, как его можно любить? — Михаил говорил ровно и тихо.

— Не-а, — Давид откинулся на спинку стула. — А расскажи.

— Ладно, давай, о чём ни будь другом поговорим. — Михаил снова наполнил рюмки.

— Э, нет, — Давид уже вяло ворочал языком, — раз начал, так колись. Вот, посмотри, ты осуждаешь меня, что я посмотрел на официантку таким взглядом. А, может, я испытал к ней любовь. Но, — Давид был пьян, словно опорожнил бутылку в одно лицо, — это было на секундочку, я ведь люблю другую. Вот женщина, — Давид вычертил неловким движением рук, подобие женского тела, — это же красота, секс, так сказать, а твой порошок… фу! — он брезгливо поморщился.

— Ты уже надрался, тебе хватит, больше не пей, — Михаил поднёс рюмку к губам, — на вот, — другой рукой он достал из кармана пару таблеток, — выпей. Протрезвит, — и взглядом указал на содержимое раскрытой ладони.

— Ты, хочешь сказать, я пьян? Ладно, я пьян, — заплетающимся языком говорил Додик, — и выпью таблетки, но ты, всё-таки расскажи. — Он неловким движением положил таблетки в рот и запил соком.

Михаил долго курил сигарету и смотрел на Давида, потом достал вторую, третью и молча пускал дым. Давид сидел на стуле, откинувшись на спинку, и чувствовал, как голова проясняется. Не так, что бы уж совсем она стала трезвой, но ушла тяжесть отупения, свежее стало. Странно, что это со мной такое, то пьян, то вдруг трезв, размышлял Додик.

— Что это было, — наконец, спросил он.

— Таблетки R-112, — ответил Михаил, затушив окурок.

— Какие?

— Да, не переживай, они просто выводят из состояния опьянения.

— Ага, что-то я о таких не слышал.

— А их ещё и нет в широком употреблении.

— А почему тогда они есть в узком?

— Да, у меня есть два дружка, один хакер, другой химик. Вот один в Интернете откопал формулу, из какой-то американской лаборатории, где идут эксперименты на эту тему, а другой собрал такую таблетку. Как видишь, всё просто.

— Ну и что, — Давид хлопал глазами, — а это не опасно?

— Не знаю, — пожал плечами Михаил, — я же говорю, опыты ещё только идут.

— И ты даёшь мне эту гадость?!

— Ладно, угомонись, расслабься. Всё будет о-кей. Так ты до сих пор хочешь узнать, как можно любить героин?

Давид злился:

— Что за фигня, что ты стрелки переводишь! И вообще, я вас, наркоманов на дух не переношу! Да вы все ничтожества и безвольные людишки! То же мне, любовь!

— Да, что ты орёшь, — успокаивал его Михаил, — ну если ты напился, я, чем виноват. Если бы ты не надрался так, я бы не стал давать тебе эти таблетки.

Его доводы были неоспоримы. Давид чувствовал себя муторно, как в душе, та и в желудке.:

— Ладно, извини.

— Ладно. Тем более, это был обыкновенный метадоксил — таблетки, устраняющие токсическое действие алкоголя.

С минуту оба молчали. Михаил снова курил и разглядывал кольца дыма, а Давид уставившись в стол, словно провинившийся школьник в парту, ругал себя за своё нелепое поведение.

— Вот ты дрочил в детстве? — спросил Мишка.

— Не, понял. — Давид поднял на него, вновь округлившиеся глаза.

— Я спросил, ты дрочил в детстве? — повторил Михаил.

Времени обдумать вопрос, конечно, не было. И как всегда в подобных ситуациях, ничего не остаётся, как говорить правду.

— Ну, — он мялся, — а кто этого не делал?

Михаил улыбался, ему нравилось, что он поймал Давида врасплох.

— Наверняка, ругал себя за это, каждый раз давал себе слово, что никогда не повторишь подобного. А на самом деле, шаловливые руки всё тянулись и тянулись к маленькому пенису.

— Да пошёл ты! — громко сказал Давид, выпятив нижнюю губу. Он вскочил из-за стола и сделал вид, что уходит. Всё-таки протрезветь ему так и не удалось. Его качало, а движения были резкими и неуклюжими.

Все присутствующие обернулись. Бармен из-за стойки вопросительно посмотрел на Михаила. Тот, встретившись с ним взглядом, едва приподнял брови.

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал он Давиду, выставляя вперёд ладони, — сядь, всё нормально, сейчас я тебе всё объясню.

Давид нехотя сел на стул. Сделал вид, что нехотя. Капризы и обиды — это треть его повседневности. Ненастоящие они. Спектакль одного актёра.

— Ты же спрашивал меня о любви к наркотику, — вполголоса продолжал он, — так вот, я тебе и хотел объяснить. Это то же самое, о чем я тебя пытал, только в тысячу раз сильнее.

— А, вот ты о чём, — Давид попытался выжать из себя улыбку.

Да, это действительно сильнее, думал сейчас он, вспоминая происходящее. И не только потому, что ломает, даже не столько поэтому. «Ну и идиотское же сравнение он придумал!» — возмутился Додик.

Идиотское… Он часто в жизни чувствовал себя идиотом. Глупым, безобразным чудовищем. Маленьким, не причиняющим никому большого вреда, и от этого ещё более безобразным. Но, иногда, он совершал и крупные гадости.

В десятом классе, у его тогдашнего очередного товарища Олежки, которого все, даже учителя, называли именно так, была собака по кличке Дуся. Давида всегда возмущало её имя. Он считал, что так нельзя назвать даже аквариумную рыбку, иначе, та обидится и утонет.

Часто, вторгаясь в личную жизнь своего знакомого и его четвероногого друга, он пытался наводить свои порядки, обращаясь к болонке, громким именем Аделаида, Диана или, на худой конец, Дарья, он требовал к себе внимания собаки.

Та же в свою очередь, уныло потягивалась, зевала и, лениво размахивая куцым хвостиком, демонстративно отворачивалась, и уходила в сторону. На что Олежка расплывался в наивной лучезарной улыбке и, словно извиняясь за любимого питомца, пожимал плечами.

Ну да, бог с ним с Олежкой, когда Давид уже плотнячком сидел на игле, во дворе родного дома, он увидел Дусю. Это была уже старая, собака, она уныло бродила по детскому городку, в поисках тени, которая укрыла бы её дряхлое собачье тело от жаркого изнуряющего летнего солнца.

Тяжело дыша, высунув лиловый язык, она тщетно пыталась избавиться от лишних градусов Цельсия.

Давид её сразу узнал, хотя и не видел несколько последних лет.

Он бродил по городу в поисках дозы. Его тоже мучил горячий воздух раскалённого июля. Он тоже был немощен, болен и дряхл.

«Вон, она, сволочь старая!» — подумал Давид, заприметив давнишнюю знакомую. И такая на него нахлынула волна гнева, за «поруганное детство», когда эта шавка не обращала на его приказы никакого внимания и он, Додик, чувствовал себя полным идиотом, что он, забыв про свои нерасхоженные суставы, подскочил к ней, в порыве внезапной ярости наступил ей на брюхо.

И пока, немощное животное собиралось с силами, что бы завизжать и попытаться укусить обидчика, Давид несколько раз опустил пятку другой ноги собаке на череп. Кто-то сзади закричал детским голосом: «Мамочка!», кто-то просто завизжал, убегая, какой-то бас прохрипел: «Что ж ты делаешь, недоносок!»

Тут Давид, наконец, осознал, что, дворик, в котором он только что, убил животное с находившемся в нём, его Давидовым комплексом неполноценности, полон народу. Играющие детишки, старушки, мужики, забивающие козла, а чуть поодаль, возле подъезда пятиэтажной хрущёвки, его бывший товарищ Олежка держал за руку свою двухгодовалую дочь.

Он смотрел на него глазами полными слёз и ненависти. Маленькая девочка, держащая отца за руку, остолбенела, как Давид когда-то, она словно вкопанная статуя, простерев к нему руки, смотрела широко раскрытыми глазами на состоявшееся в её уютном маленьком мире убийство.

Додик засмеялся громко, визгливо, скрутил fuck из пальцев и бросился бежать. Ему стало легче, его тело не ломало, так как прежде. Потому он не раздумывал, он просто бежал счастливый оттого, что мог чувствовать себя последним подонком.

Ему так надоела своя совесть, постоянно грызущая его за наркотики, что в этот раз он с удовольствием наблюдал, как та рвёт его на части из-за настоящего преступления. Преступления в котором можно раскаяться и никогда не повторить, в отличие от героина. Это было сродни ощущению внутренней свободы…

— Тебе нравится эта девочка? — спросил Михаил, когда они вновь продолжили выпивать в тот вечер в кафе «На дне».

Они уже поссорились, потом снова помирились, потом поссорились опять и затем стали, как казалось Давиду, лучшими друзьями.

— Девочка? Какая девочка? — у Давида вновь заплетался язык.

— Ну, какая-какая, Лиза, какая. — Давид чувствуя свою нетрезвость, слышал, как с напряжением ворочает языком и Михаил.

— Лиза? Ну если быть до конца откровенным, — Додик скривил лицо, размышляя говорить — не говорить, — если быть до конца откровенным, то очень нравиться. Я бы её того, — он сделал неприличный жест всем телом, от чего стол качнулся, и зазвенели бутылки. — Только, тсс, Машка этого знать не должна, — он прижал палец к губам.

— О чём ты говоришь, — Михаил обиделся, — кто ей скажет.

— Мало ли.

— Не тупи, а то я обижусь, мы ведь друзья?

— Да, ладно, чего мне бояться, я ведь просто фантазирую, а этого ещё ни кто не запретил.

— Точно… — Михаил налил ещё, — у, смотри, мы её уже допили, ну давай, — он протянул Додику стопку.

Они выпили.

— Смотри, закуски ещё полно, продолжал Михаил, а выпивки больше нет. А хочешь, я её приглашу, попрошу ещё водочки, и тебя с ней познакомлю.

Давид почти протрезвел от такого предложения.

— Зачем! — замахал он руками. — Нет, водочки конечно можно ещё, но знакомить не надо, это лишнее, мне это не нужно.

— Да, не боись, никто не просечёт, мы же друзья, всё будет путём. Я то её знаю, она с нами посидит малёха, выпьем вместе. И потом, ты не хочешь, я её приглашу, просто посидеть, а с тобой знакомить не буду. Ну, ты готов? — он положил долгий пьяный взгляд на Давида.

— Ну, если, так просто, посидеть… а разве можно во время работы с официантками шуры-муры разводить?

— Я же тебе говорю, у меня здесь все друзья. Мне можно.

— Ну, если так… — Давид не успел договорить, а Михаил уже орал диким голосом.

— Лиза, Лизонька, бутылочку водочки, пожалуйста, и иди к нам.

Несколько, уже вновь пришедших и разместившихся за столиками людей обернулись на крик.

Давид ни чуть не смутился, он даже испытывал сейчас гордость, за то, что может вот так просто сидеть за столиком и вести себя как ему заблагорассудиться, ведь у него был такой крутой друг.

Через минуту пришла девушка и принесла бутылку. Казалось, лицо её скривилось от гнева.

— Ну, ну, Михаил шлёпнул её по ягодицам, не будь такой сердитой. Он взял из её рук спиртное и потянул Лизу к себе. — Садись, посиди с нами. Ты понравилась моему другу, он хочет с тобой познакомиться.

Давид чуть не подавился слюной, он закашлялся и заёрзал на скамейке.

— Видишь, как волнуется, — он подмигнул Додику.

— Но я на работе, мне нельзя, — пыталась освободиться девушка от руки Михаила.

— Да, ладно, тебе, я на работе, — передразнил её Михаил. — Ты чаевые уже получила?

Девушка покорно села рядом с ним.

— Нет, он сказал, что отдаст только после твоего ухода, — Давиду показалось, что её глаза с широкими зрачками стали влажными.

— Вот видишь, я же продуманный парень, правда, — он нарочито демонстративно провёл растопыренными пальцами по её груди. — И улыбайся, улыбайся!

Лиза изобразила подобие улыбки.

— Старайся, девочка моя, мы ведь друзья. Видишь, я ещё одного человека хочу ввести в нашу тесную, но такую дружную компанию, — он указал на Давида, — тем более ты ему так понравилась, ты знаешь, он мне все уши тут о тебе просопел, познакомь, да познакомь.

— Миша, мы же договаривались, ты, что говоришь то такое? — покраснел Давид.

Михаил, словно его не слышал.

— Знаешь, какое у него имя? — продолжал говорить он с Лизой. — Не знаешь.

Девушка молча слушала пьяный трёп.

— У него очень красивое иудейское имя, очень красивое, — Михаил покачивался на скамье. Не догадалась, ха, конечно, куда тебе. Его зовут Давид. Ты слышишь, — он дружески потеребил её за плечё — Дави-и-д. Красиво, правда?

— Правда, — еле слышно проговорила девушка.

— Ну, так пойди и сядь рядом с ним! — Михаил повысил голос.

— Ну, зачем ты так, — вступился Давид, — если Лиза не хочет, зачем ты её заставляешь?

— Хочет, хочет, — он снова слегка шлёпнул её по заду.

Тем временем, девушка безропотно встала и пересела на сторону Додика.

— Ну, а теперь выпьем, как положено в таких случаях, за знакомство, — он откупорил бутылку, — а ты, почему себе рюмку не взяла, — обратился он к Лизе.

— Я ведь не пью.

— Все не пьют.

Во время пьяного, бессмысленного разговора, Давид рассматривал руки девушки, её плечи.

Она так пахла!

Это был запах настоящей женщины, всегда желанной, страстной. Это был запах женщины, в который влюбляешься ещё до того, как увидишь её саму.

Давид погрузился в свои фантазии. Краем глаза он заметил, как Михаил встал и нетвёрдой походкой зашагал по направлению к бару. Он исчез за стойкой, потом ушёл в подсобку.

Девушка теперь смотрела на него и что-то ему говорила. Лицо её было удивительно красиво. Она выразительно двигала губами, время от времени, медленно опуская и поднимая веки, как в компьютерном мультфильме.

Вскоре с рюмкой в руке, возвратился Михаил.

— Ну, что, на брудершафт, господа, так сказать, за любовь! — он поднял до краёв наполненную стопку и подмигнул Давиду.

Давид посмотрел на девушку, та теперь уже молча сидела и старалась не смотреть на Мишу.

— Может не надо, — робко сказал Давид, — да и Лиза не пьёт на работе.

— Как же, не пьёт, да заливает она, когда надо пьёт, — теперь он уже подмигнул Лизе, — она ведь получает от меня приличные чаевые, да, дорогая?

При последних словах Лиза вздрогнула, и в глазах её появился нездоровый блеск. Она молча подняла стопку.

— Ну, скрестите же руки, господа, — подталкивал их Михаил.

Они выпили и продолжали сидеть со скрещенными руками. Лиза опустила глаза. Давид смотрел на неё, ожидая.

— Ну же, — резко прорычал Михаил.

Девушка, всё так же, не глядя, потянула лицо к Давиду, тот жадно припал к её губам.

Сквозь тяжёлый хмель, который обычно притупляет чувства, он всё же ощущал её приятную влагу.

— Ладно, хватит, хватит, мы всё же здесь собрались не для поцелуев, правда? — вновь внёс смущение Михаил.

Давид отстранился от девушки.

— Послушай! — вскипел он. — Ты всё время ставишь меня в дурацкое положение.

Лиза, как и прежде, молчала.

— Друг мой, — снисходительно посмотрел на него Михаил, — ты же вообще сказал, что не хочешь с ней знакомиться, — он кивнул в сторону Лизы, — тебя ведь Машенька ждет, не так ли?

Давид покраснел до кончиков ногтей. Он хотел в эту минуту, с криком, опустить начатую бутылку на башку Михаилу.

У него в голове пронеслась картина, как тот окровавленный падает на пол и смотрит на него извиняющимися глазами, полными раскаяния и мольбы о пощаде.

В объективную реальность из виртуального мира, Додика вернул Мишкин голос:

— Да, ладно, ладно, я же тебе говорю, мы здесь все свои люди, я же так, по-дружески. А ты, небось, уже помышлял о жуткой схватке, которую планировал устроить в этом уютном месте. — Он язвительно улыбнулся.

Давиду было неловко посмотреть на Лизу.

— Слушай, может тебе уже моча в голову стучится. Ты бы сходил, облегчил состояние. Я вот, посетил заведение, и мне сразу стало хорошо. Лиза, — обратился он к девушке, — отведи нашего друга в подсобку.

Давид, действительно, хотел по-маленькому. Но, чтобы его вела туда официантка!

— А, может, ты? — робко спросил он Михаила.

— Ты, что думаешь, я вуайерист, какой ни будь? Ха!

— Кто, кто? — не понял его вопроса Додик.

— Ладно, давай, иди, она для этого здесь и работает. И не нужно лишних комплексов, в конце концов, она же просто тебя проводит, держать там ничего не собирается. — Он подмигнул девушке и его лицо опять растянулось в дурацкой улыбке.

Давид чувствовал, что пререкаться здесь бесполезно. Так он наживет только лишние колкости в свой адрес и ощущение своей тупости у него не исчезнет весь вечер.

Лиза уже встала из-за стола, чтобы пропустить его, и он покорился обстоятельствам. Краем глаза он заметил, что Михаил притянул к себе Лизу, и что-то шепнул ей на ухо. Потом, он заметил, как бармен из-за стойки провожал его взглядом.

Девушка шла сзади.

— Теперь направо, — сказала она, — сейчас прямо, вот здесь.

Давид открыл белую, оклеенную обоями, дверь. «Вполне приличный туалет», — подумал он. Обернувшись назад, Давид увидел, что девушка стоит, и всё так же смотрит на него.

— Так, я тут сам, ты иди, — промямлил он ей.

Лиза улыбнулась:

— Там нет замка, — указала она рукой, — так что придется мне покараулить.

— О, нет, как это нет замка!? — возмутился Давид переминаясь с ноги на ногу.

— Здесь, как-то, наркоман один вмазывался, пришлось двери ломать, поэтому замок и убрали, — пожала плечами Девушка.

— И теперь ты каждого так провожаешь, это что, входит в твои обязанности?

— Нет, не входит, и если ты хочешь, чтобы к тебе ненароком, кто ни будь, вломился в самый ответственный момент, то я пойду, — судя по её тону, можно было подумать, что она обижается.

Давид оставался в нерешительности.

— Ты хочешь, чтобы я ушла или, может, намочить в штаны?

— Ай, — раздраженно выпалил Давид и прикрыл за собой дверь, он услышал, как Лиза цокнула языком.

Но, в самый ответственный момент, дверь, действительно открылась. Давид почувствовал, как рука девушки протянулась к нему, а тело прижалось сзади.

— Ты меня хочешь? — услышал он томный шепот.

Сначала Давид испугался и хотел возмутиться, но через секунду горячая волна ударившая в затылок, развернула его лицом к девушке.

Они вышли из подсобки через двадцать минут. Сейчас Додик был растерян, словно его сначала раздели, а потом в таком виде выставили на Красной площади для всеобщего обозрения.

Он медленно прошёл к столику.

Михаил, кажется, дремал.

Он открыл глаза, после того, как Давид сел на своё место.

— О, ребята, это вы! А я тут видимо приснул. Надо ж, как бывает, кажется, спишь полчаса, а на самом деле, пару минут, — сказал он, жмурясь от неяркого света.

Лиза не проходила за стол. Давид старался на неё не смотреть. Казалось, она тоже потеряла к нему всякий интерес. «Что это было, зачем я это сделал», — пронеслось у него в голове.

— Миша, мне надо идти, — услышал Додик слова девушки, обращённые к Михаилу, я уже закончила работу.

— А что ж ты только мне это говоришь, закончила — иди, но ведь надо со всеми попрощаться, — говорил он девушке, развалившись на скамейке, прислонившись спиной к шершавой, кремового цвета, стене.

— Так, можно? — робко переспросила девушка.

— Давид, мы её отпустим? — обратился Михаил к Додику.

Давид, занимавшийся самобичеванием и краем глаза следивший за сценой, робко кивнул в ответ, потом, не поднимая глаз на Лизу, спросил:

— А может, мы все пойдём и тебя проводим?

— Да, нет, не надо, ей домой, у неё ребёнок маленький, ей есть куда спешить, а мы ещё посидим, чисто в мужской компании, — сказал Михаил. — Давай, — обратился он к Лизе, — подойдешь к бармену.

Девушка снова натянула на себя подобие улыбки.

— До свидания, — сказала она, не поднимая глаз, и быстро направилась к стойке бара.

Бармен встретился глазами с Михаилом, тот едва заметно кивнул головой.

Через пару недель, когда Додик подсел, он узнал, что Лизины чаевые, были не чем иным, как обыкновенным героином. Мишка, вот уже, как полгода посадил её на иглу, и пока девушка не утратила своей привлекательности, использовал её в своих корыстных целях. С помощью таких, как она, он опутывал паутиной белого порошка всё большее количество молодого, сексуально озабоченного населения родного города.

Лиза, Лиза…. Через три дня она позвонила Давиду.

— Привет, — вполголоса, почти шепотом, заговорила она. И, не дожидаясь пока Давид её не узнает и начнёт расспросы, а может быть, просто, перепутает и назовёт другим именем, добавила, — это я, Лиза.

Давид опешил.

— Т-ты? — заикаясь, спросил он. — Как ты узнала мой телефон?

— Я не вовремя? — казалось, она хочет заплакать в трубку.

— Да, нет же, нет, — как всегда, хотел быть хорошим для всех, Додик, — я просто спросил, откуда ты знаешь мой телефон, — сам в это время думал о том, что сегодня утром приехала Маша, и звонок он, конечно, ждал от неё.

— Спросила у Михаила.

— Ну да, дурацкий вопрос, — в голове у него пронеслись воспоминания о позавчерашней ночи, и больше было тех, которые связаны с приключением в туалете. Горячая волна, вновь, пробежала вдоль позвоночного столба. От скорой, как он думал, встречи с Машей, эта волна становилась ещё горячее.

— Нет, если я не вовремя, ты извини…

— Да, нет же, нет, — перебил её Давид, всё нормально.

— Мне просто было очень одиноко, и я решила тебе позвонить, — сказала Лиза.

— Я рад твоему звонку, но знаешь, ты в тот вечер так быстро ушла, что я подумал, не совершил ли тогда какой глупости.

— Что ты имеешь в виду, — валяла дурака Лиза.

Давид мялся у телефонного аппарата:

— Ну, тогда вечером.

— А что тогда произошло? — продолжала она, выбранную несколько мгновений назад тактику.

Давид молчал. Он услышал смех в трубке и подумал, уж не издевается ли она над ним.

— Извини, — вовремя одумалась девушка, — знаешь, я звоню, чтобы пригласить тебя ко мне домой. Мне сегодня так тоскливо.

Этого Давид, конечно, хотел, но не ожидал. Сейчас его начала мучить совесть, которая ритмично, и от этого ещё более болезненно, грызла его мозги, лязгая зубами: «Маша, Маша, Маша».

— Но, я сегодня не могу, — выдавил он, страстно желая сказать обратное, и в то же время, слабо надеясь, никогда больше не встречаться с Лизой.

— Ах, да, я забыла, у тебя же есть Маша, — её имя она произнесла с пренебрежением.

Молодой человек почувствовал что-то похожее на стыд, из-за того, что у него, действительно есть Маша.

— Ладно, пока, у меня сегодня выходной, я буду сидеть одна на кухне, и пить шампанское, пытаясь развеселиться.

— Ну, подожди, — Давид снова захлебнулся в набегающей по спине волне душевного кипятка, — давай поговорим.

— Что с тобой разговаривать, ты ведь человек занятой, — съязвила девушка, — пока.

— Эй, эй, эй, подожди, подожди, ну зачем ты так. — В эту минуту, Давид, уже знал, что сейчас рванёт к ней. — Скажи адрес.

— А, как же Маша?

— Перестань! — оборвал он, и тут же подумал, не слишком ли грубо он себя ведёт. — Говори, я записываю, — он судорожно схватил карандаш, и стал быстро записывать в блокнот. — Скоро буду, — сказал он и повесил трубку.

— Ты куда? — Спросила мать, видя, как Додик, поспешно одевается. — Разве это Маша звонила?

— А ты разве подслушивала? — огрызнулся Давид.

— Сынок, ну а Маша, если позвонит, что я ей скажу? — Она вышла ему навстречу.

— Ну, — помялся Додик, — скажи что… скажи, что я напился и сплю как мёртвый.

— В три часа дня! — возмутилась мать. — Она же не поверит!

— Скажи так, что бы поверила, — Давид натягивал туфли.

— Но сынок, разве так можно, разве она заслужила такого обращения?!

— Какого, мама? Мне позвонил товарищ, нам надо подготовиться к коллоквиуму.

— Раньше, ты готовился с ней.

— Я и сейчас с ней готовлюсь, мама, просто мне надо помочь человеку.

Мать подозрительно посмотрела на него.

— Ну, я ей так и скажу.

— Скажи и сделай меня несчастным.

— Давид, ты бессовестный человек, мне стыдно за тебя!

— Мама, — он чмокнул её в щёку, — я ушёл к товарищу, буду часов в одиннадцать.

Мать развела руками, а он выбежал и даже не захлопнул за собой дверь.

Давид бежал к метро, подгоняемый миллиардами молекул тестостерона. В какие-то, моменты он думал о Маше, но чем короче становилась дорога к заветному адресу, тем реже он допускал в себя такие мысли.

У него, вообще, была удивительная способность, абстрагироваться от угрызений совести. Это не значит, что он был совсем уж бесстыдным человеком, но когда мораль с нравственностью, ну очень сильно, припирали его к стенке, он умел вдруг, совсем перестать замечать их.

Помогало.

Вот и сейчас, он возбуждал себя мыслями, что обнимет Лизу. И это будет не в пьяном угаре, как в прошлый раз, словно во сне, а наяву. Он думал о том, как обнимет её, будет целовать и нежится в сексуальных лучах её тела.

Она была его второй женщиной и первой изменой. Первым, ещё не прочувствованным ударом совести, казавшимся сейчас таким сладким и заманчивым. Второй взрослой любовью, с возбуждающим запахом потных от сладострастия тел, оргазмом и первой сигаретой в постели.

Она встретила его в легком халатике.

— А где цветы, — серьёзно спросила она на пороге.

Этого в планах Давида не было.

— Ты что сюда, потрахаться пришёл?! — тут её серьёзная мина улетучилась, она схватила Давида за шиворот и, целуя, втащила в комнату.

Грубые слова, вроде «потрахаться», срываясь с её миленьких губ, были, как волшебная музыка или, как виагра. Сейчас не было никакой разницы. Сейчас для Додика, на Земле существовала только эта святая троица: Лиза, Давид и тестостерон. А слова…

О, а что она вытворяла в постели!

Через четыре часа, он лежал голый, затылком на её коленях. Под ними был старый, скрипучий, потрепанный диван.

— Боже, это класс! — сказал он, целуя её ногу.

— Да, — согласилась она, — шпанская мушка — это здорово.

— Не понял!

— Чего тут непонятного? Шпанская мушка, как шпанская мушка. Ты же сам говоришь, классный секс.

— Вы, что, сговорились кормить меня всякой гадостью.

— Это не гадость, это средство для возбуждения, и потом не кормить, а поить. Я капнула тебе немного в шампанское. Почему бы нет, это же здорово, сам сказал.

— Я сказал про секс, а не про мушку.

— Да, ты что, обиделся? — улыбнулась Лиза. — Всё цивилизованное человечество пользуется такими штуками.

— Значит, я к нему не отношусь, к твоему цивилизованному человечеству — Давид поднялся и сел рядом с ней.

— Ну, перестань, — она погладила его по лицу.

— Хорошо говорить, — он дулся, как маленький ребёнок, — но, ты хотя бы могла спросить меня? Это ведь не естественно, не по природе.

— А пару дней назад было по природе? Не так ли?

— Да, тоже нет, но я просто был пьяный.

— Просто, не просто, если бы ты был трезвый, ты бы тысячу раз подумал, стоит ли делать это, а так, тебя долго уговаривать не пришлось. — Она сделала хитрые глаза и положила свою ладонь ему на бедро. — И, вообще, кайф от жизни нужно всегда усиливать чем-то, чтобы ощутить всю его полноту, а не тайком отгрызать кусочки от сладкого печенья.

— Про печенье не понял, но всё равно, мне это не нравиться.

Лиза улыбнулась и встала на четвереньки, уставившись своим, сейчас колким взглядом, ему в глаза.

— Носик, носик, — она поцеловала его в губы и потёрлась своим кончиком носа о его нос, — не дуйся, сладкий, не дуйся. Ничего ведь страшного не произошло.

— Знаешь, все эти стимуляторы, таблетки…. Честно говоря, мне просто страшно, наверное. Знаешь…. Ну… Может, Миша тебе рассказывал, что мы с ним познакомились тоже, не совсем обычно. Я его откачивал, кстати, в туалете. У него была передозировка наркотиками.

— Ха, ну ты сравнил!

— Ну, я имею в виду, не захочется ли мне попробовать, что ни будь такое, начав с малого. Ведь, по всем телекам чешут, что все эти слабые допинги, «ворота в мир сильных наркотиков».

— А, — махнула рукой Лиза, снова усевшись рядом с молодым человеком, — детский лепет, надо жить не телеком, как ты говоришь, а своим умом. То, что было с Михаилом, он мне, конечно, рассказывал, но это, совсем другое. И потом он ведь бросил. Хотя, — она на секунду замолчала, — я тоже пробовала наркоту. Скажу больше, и сейчас пробую, но время от времени. А если, употребляешь так, то, никакого привыкания.

Признание Лизы, смутило Давида. Но, ведь он видел перед собой трезвомыслящую девушку, девушку, в которую, теперь уже, он не боялся признаться, был влюблён. Она совершенно не походила на тех страшных людей, про которых рассказывают по телевизору. Во всяких там полезных передачах.

— Может и не вызывает, хотя я сомневаюсь. — Потом он вновь посмотрел на Лизу и подумал, что сомнениями может обидеть её. — Вообще, если ты говоришь, — добавил он после паузы. — Но, я ведь сказал, от передозировки. И вообще, на счет, привыкания Михаил говорил мне совсем другое.

— Что же он тебе сказал? — равнодушно спросила Девушка.

— Он сказал, что наркотик влюбляет, и…

— Это если ничего больше в жизни нет, — резко перебила его Лиза, — а у меня есть. У меня есть дочка, она сейчас у родителей, — упредила вопросы девушка, — а квартиру я снимаю. Мы живём вдвоём с моей девочкой и нам хорошо. Я хочу пробиться в люди, и я обязательно это сделаю, понимаешь. Я буду бизнес леди, — она кокетливо развела ладони, — вот. Так что не надо всё принимать так близко к сердцу, в том числе и наркотики. И тем более, наркота наркоте рознь. Есть ведь травка, а её употребляли все, даже Билл Клинтон, признался, что баловался ею, по молодости.

— Я не употреблял, — размышлял вслух над её словами Давид, — и Билл Клинтон для меня не авторитет.

— Ты, что, правду говоришь?! — она сделала удивлённое лицо. — В смысле, не про Клинтона, а на счёт травы?

Давид не ожидал, что вызовет такую реакцию.

— Правда.

— Ну, ты многое потерял. И, кстати, она считается легким наркотиком во всём мире.

— Да, хоть каким, мне по фигу.

— Ну, это ты зря. Травка веселит тебя, если было весело, грустит вместе с тобой, если грустно. И, — она опять хитро прищурилась, — занимается с тобой сексом, если занят именно сексом.

— Как это? — с интересом спросил Давид.

— Ай, что тебе объяснять, ты не поймёшь.

— А ты расскажи, может у меня получиться.

— Ну, — снисходительно произнесла девушка, — это всё равно, надо пробовать. Там бегут мысли, они наскакивают друг на друга, как сумасшедшие. Там становиться дико смешно, если сидишь в хорошей компании, а, в общем, какая разница, — она схватила его за плечи и поцеловала.

Через полчаса, Давид, ещё не успев отдышаться, спросил:

— А как можно попробовать травки?

Лиза изобразила на лице глубокое удивление.

— Ну, ты даёшь, ты же час назад кричал, что это всё очень плохо.

— Да, нет, ну я же про травку говорю, ты же сказала — это ерунда, — оправдывался Додик.

— Так то, конечно. Но знаешь, её нужно покурить несколько раз, что бы тебя пробило.

— Про… чего? — переспросил молодой человек.

— Пробило, ну, в смысле, догнало. Чтобы ты понял кайф. Потому, что с первого раза ты ничего не почувствуешь.

— А-а… — ну, и хорошо, — разочарованно вздохнул Давид.

Она помолчала с минуту.

— Нет, ну если ты хочешь, у меня есть немного. Покуришь сейчас сам, а когда придешь в другой раз, мы сделаем это вдвоём, может, ты уже созреешь.

В другой раз. О, да, именно в другой раз. Вот главные слова. В другой раз, значит сейчас не просто короткая встреча и море удовольствия, значит ещё и ещё, и, возможно, ещё множество раз он придёт к ней и получит то, что хочет.

Это был секс, о котором он мечтал с тех давних пор, когда научился онанизму, феерия, полное животное удовлетворение… ну, да ладно. Конечно, он покурит сейчас, он сделает всё что угодно, лишь бы был следующий раз.

Она, словно угадала его мысли:

— Ты ведь ещё придешь ко мне?

— Да конечно! — он зарычал и не больно укусил её за ухо.

— Ну, тогда пошли на кухню, трава пахнет сладким костром, и запах долго держится. На кухне у меня хорошая вентиляция, — пояснила она.

Они сели обнаженные возле небольшого стола, и Давид наблюдал, как Лиза аккуратно набивала сухую, резко, но приятно пахнущую траву в сигарету, потом, зубами достала фильтр и вставила, словно мундштук, свёрнутую купюру.

— Вообще, мне больше нравится, когда всё забиваешь в Беломорину, но так тоже ничего, — проговорила она, не отвлекаясь от процедуры.

Потом она раскурила сигарету и показала, как надо затягиваться. Запах, действительно был особенным. Тление усиливало аромат травы и разносило его по кухне лёгким сизым дымом. Давид закашлялся, она похлопала его по спине.

— Ничего, это покруче табака будет, — проговорила она.

— У меня кружиться голова, — промямлил Додик.

— Не боись, трава сейчас тебя не возьмет, если ты этого опасаешься.

Давид выкурил сигарету до конца.

— Ну, как ты, — спросила Лиза.

— Нормально, — ответил он.

— Тогда пойдем одеваться, ведь у тебя, наверное, ещё дела?

И тут Давид подумал о Маше. Что ему теперь делать? Сказать, что всё кончено?

А может?..

Ответ пришёл сам собой.

— Что, задумался о Марии? — спросила Лиза, — Мария эсляфлёр, комэльканте ля-ля, — перевирала она песенку из какого-то бразильского сериала. — Я не сказала тебе. В общем, я хочу тебя успокоить. Ты сильно не суетись. Мы, конечно, влюблены друг в друга, но я не собираюсь на что-то надеяться, и не хочу жить с кем-то до гробовой доски. Думаю — это скучно. А опыт у меня есть, я ведь была недолгое время замужем. Так что не бери дурного в голову, тяжёлого в руки. Я предлагаю тебе просто встречаться, например, так как сегодня. Ты не будешь, я надеюсь чувствовать себя ущемлённым? — она подмигнула.

Давид стал для приличия кочевряжиться:

— Знаешь, я ведь влюбился в тебя…

— И хорошо, я в тебя тоже, — она потрепала его по щеке, — пошли одеваться.

Додик ушел изнеможенным, но полным впечатлений. Лиза торопливо захлопнула за ним дверь и пошла ставиться. Уже было время вечерней дозы. Если бы Давид не был так слеп от страсти, он, конечно же, заметил бы много-много точечек темно-синего, красного цвета на локтевых сгибах подруги. Но ему было не до того.

Лиза была несколько раздосадована. Подобный спектакль она устраивала не в первый раз. Это был уже хорошо отлаженный и, практически, одинаковый, во всех случаях, сценарий.

Михаил торговал наркотой. Ему не нужна была шпана, которая бы клянчила дозу, оставаясь неплатежеспособной. Деньги, живые деньги, вот, что самое главное. А значит необходимы клиенты, у которых они есть, или, по крайней мере, есть у их пап или мам. Давид был из последних. И для обретения таковых использовалась Лиза. Девушка неглупая, в меру циничная. У Михаила был выбор, платить ей кэшэм, или сделать зависимой от порошка и расплачиваться героином.

Лиза выбрала второе, не совсем по своей воле, но тем не менее. За приобщение клиента к порошку в течение недели, она получала грамм. Схема хорошо окупалась. Правда девочка начала сдавать и требовала большей дозы, стала более нервной и могла сорваться.

После Давида Михаил стал просто её продавать, на ночь на две. Выручка, конечно, несравнимо меньшая, но, добрый по натуре Михаил не позволял себе оставлять в беде тех, кто ему помог однажды.

Когда Давид пришёл второй раз, его приколола трава. На третий, он не прочь был попробовать героин. На четвёртый укололся. Времени прошло чуть больше недели, но Михаил отвалил Лизе целых двадцать пять единиц (два с половиной грамма), что было на полтора грамма больше положенного, видимо, хотел отметить переквалификацию девушки в проститутки.

В безлюдном осеннем парке деревья роняли оперение. Желтые, красные, бурые листья, отрывались от веток, расправляли по ветру резные крылья и летели к осенним лужам, чтобы упасть на, отражавшееся в них, тяжёлое свинцовое небо.

Давид с Машкой, взявшись за руки, прогуливались между, погружающимися в холодный сон, серыми стволами.

— Вот и осень, — тихо прошептала она.

— Да, — согласился Давид, — скоро настанет зима, мы напялим тяжелые шубы, а вместе с ними печальные лица и нелёгкое ожидание весны. Я становлюсь поэтом, не правда ли? — спросил он у девушки.

— Куда там! — она подняла руку, пытаясь поймать парящий жёлтый лист.

Давид обиделся на её ироничный тон.

— Ну, конечно, куда нам! — раздражённо прорычал он.

Она остановилась и повернулась к нему лицом.

— Не злись, чего дуешься? Ведь согласись, какая может быть поэзия в тяжёлых шубах, — она чмокнула его в щёку, а потом, улыбаясь, долго смотрела в глаза. Давид смутился и первым отвёл взгляд.

— Ну, давай, давай будем опять ссориться.

— Зачем ссориться? — удивилась Маша. — Тебе разве плохо без ссор?

— Надо же, сама доброта! — возмутился юноша. — Зачем же ты тогда язвишь?

Она продолжала смотреть ему в лицо.

— Я люблю тебя, — тихо, словно про осень, сказала Маша.

— Хм, — он раздражённо вырвал руку из её ладони, и с видом напыщенного барана, развернувшись, медленно, чтобы девушка успевала за ним, пошёл к асфальтовой дорожке.

Но, Машка оставалась на месте. Давид напряг уши, пытаясь услышать шелест её шагов, но сколь ни сильным было напряжение, он, только отчётливей чувствовал веяние осеннего ветерка.

Додик замедлял шаг, пока, в конце концов, не остановился, не дойдя до выбранной наугад цели. Потом, резко повернулся. Мария стояла на том же месте, где и прежде. Он скривил лицо, словно хотел заплакать.

— Ну, ты идёшь?

Маша в ответ звонко засмеялась. Она смеялась громко и с удовольствием.

— Ты идёшь!? — почти крича, переспросил молодой человек.

— Ну, конечно, конечно иду, — сквозь слёзы смеха выдавила она и побежала к нему. Она обняла Давида, прижалась к его груди и, мурлыча, произнесла:

— Какой ты у меня ещё ребёнок.

— Но, но, но, — Давид отстранил её, — я уже давно не ребёнок.

— Ну, ладно, ладно, не ребёнок, — она улыбалась, — не ребёнок. Побежали. — Девушка схватила его за руку и увлекла за собой.

— Куда, ты, куда?! — пыхтя, кричал ей Давид. — Всё, стой, хватит! — Он резко остановился, и Машка, державшая его за руку, чуть не упала на землю. Она смеялась.

— Ну, чего, чего ты хохочешь! — возмущался молодой человек.

— Ты, помнишь нашего преподавателя по истории права? — Машка держалась за грудь и тяжело дышала после пробежки.

— Ну.

— Что, ты заладил, всё ну да ну? — Она подняла брови и покачала головой. — Он мне в любви признался.

Давида, словно облили кипятком.

— Как, гм… как это, тебе признался? — заикаясь, выдавил он из себя.

— А, вот так, — Маша прищурила глаза, — он мне так прямо и сказал: «Мария Дмитриевна, я в вас влюблён!» — Она снова засмеялась, глядя на, расплывающееся в гневе, лицо Давида.

— И что? — несмело спросил он.

— Да ничего. Пойдём, — она взяла его под руку.

— Нет, нет, — Давид покорно шёл рядом с ней, теперь никуда не убегая, — чем это всё закончилось?

— Ничем не закончилось, — пожала плечами Маша, — а чем, по-твоему, должно было закончиться.

— Ну, я не знаю…

— Ничем.

— Как это ничем? — не унимался Давид.

— Я сказала «спасибо» и ушла.

— За что спасибо?

— За признание, — удивилась девушка.

— Ха, за признание, а я?! — возмутился Давид.

— Я разве сказала, что ответила ему тем же?

— Нет, но зачем ты его поблагодарила?! — всё дальше возмущался Давид.

— Хорошо, твои действия, — было заметно, как Маша раздражается, она уже жалела, что всё сказала Давиду.

— Я не знаю, но можно было ответить, что ни будь другое, или, там, вообще ничего не говорить, развернуться и уйти.

Маша молчала. Дальше разговор, как-то не клеился и вскоре молодые люди, так и не найдя понимания, разошлись по домам. Это произошло через день, после того, как Давид провел время с Лизой и попробовал травку. За пару недель до того, как плотно подсел на дозу.

Он лежал на койке с железной, панцирной сеткой. Пахло мочой и лекарствами.

Руки его, в области запястий, были зафиксированы простынёй и привязаны к кровати по обеим сторонам. Так же, были привязаны и ноги. Подмышками, была протянута ещё одна, скрученная простыня, которая не позволяла Давиду приподняться.

Он мог только вертеть головой. Простыня под ним, была мокрой, толи, от пота, толи от мочи, толи от всего вместе.

Какой сегодня был день, он, конечно же, не помнил. Он вообще, смутно припоминал события последних трёх дней.

Это была первая ломка. Она, показалась ему ужасной. Нестерпимые боли во всём теле, выворачивание ног наизнанку.

Руки и спина, словно раздирались на части и заворачивались в узел.

Кишки крутило и выжимало, словно в стиральной машине.

Ему разрешали передвигаться по большой, просторной палате на десятерых человек, привязывая лишь в ночное время.

Осознание всего происходящего придет к нему, намного позже. А сейчас, он, чувствовал, лишь невообразимую ранее, боль. Всё, что мог делать — требовать, еле ворочающимся языком, «сонников», да испражняться под себя.

Время от времени, боль отступала, как-то, независимо от препаратов, и он, словно, уносился в параллельный мир. Мир ужасный, пугающий своей глупостью и безысходностью.

То ему представлялось, что он, по каким-то, неведомым причинам, попадал в комнату Маши. Где-то рядом, ходили её родители. Было полное ощущение их присутствия. И он пугался, что лежит, вот так, голый, обоссаный, в их доме, и они сейчас его увидят.

То вдруг, он переносился в университет, на кафедру философии, и пожилой профессор что-то рассказывал аудитории. Нет, он не слышал его голоса и голосов одногрупников, но явно ощущал их рядом. Ему становилось стыдно и страшно.

Потом, он резко возвращался к боли и кровати с панцирной сеткой. Молоденькая медсестра смотрела ему прямо в глаза. Её голубые радужки, казалось, источали жгучую ненависть.

Давид думал: «За что?». И тут же чувствовал тупую, разрывающую боль в позвоночнике. Начинал плакать и просить обезболивающих и снотворных препаратов.

Потом, через несколько месяцев, когда он будет ломаться второй раз, Давид поймёт, что всё происходившее с ним впервые — цветочки. Не такие уж дурно пахнущие и, практически, невзрачные. Ягоды появляются со второго раза, и чем больше количество раз, тем более крупную и уродливую форму они приобретают. Тем насыщенней они становятся. И не только в отношении боли….

Когда боль отступила, дней через пять, пребывания в больнице, он вспомнил о порошке. «Да» — думал Давид — «сейчас бы ширнуться». А, что там!.. Всё прошло, как с белых яблонь дым.

После жуткого сна, который называется ломкой, выходишь обновлённым. Михаил ему говорил, что такие вещи называются «омоложением». Мол, полежал, отоспался, кровушку почистил, печень, и можно по новой продолжать.

Когда Давид пребывал в этом кошмаре, он даже не успевал подумать. Его мозги были заняты или ощущением непереносимых страданий или дереализациями, от которых, не знаешь, как избавиться. Вот и захотелось ему сейчас на старые дрожжи, да на омоложённые мозги плеснут по вене герыча.

Он стал доставать доктора с требованиями отпустить его домой, когда тот зашёл с вечерним обходом. Всё бы ничего, да только времени было уже часов около одиннадцати вечера.

А молодой доктор, конечно, его не отпускал, и в силу своей малоопытности, пытался ему человеческим языком рассказать о невозможность выписать его из стационара.

— Понимаешь, Давид, — говорил он, — ведь уже поздно. Ну, куда ты сейчас пойдёшь. На улице ночь. Дома, мать у тебя уже спит. Ты сейчас придёшь, разбудишь её. Нехорошо так.

— Да не спит она, — опровергал его Давид, — она у меня никогда так рано не ложится. Доктор, отпустите.

— Но, ты же понимаешь, сейчас отпустить тебя не возможно, — приводил молодой эскулап следующие доводы, — кто тебе сейчас больничный даст, заведующего нет, начальства нет. Давай, полежишь до утра, и сразу после утренней пятиминутки мы тебя отпустим…

— Нет, доктор, нет. Я же вам по-русски объясняю, мне надо домой. — Последние три слога Давид проговорил громко, чеканя каждое слово.

За всей картиной наблюдала та самая медсестра, голубые глаза которой, показались однажды юноше, такими злыми.

— Пойдем в ординаторскую, — взял его за плечо доктор, видимо, чувствуя себя неловко в её присутствии.

— А вы отпустите? — продолжал тупо Давид.

— Ну, пойдем, — уже шипел врач, — там поговорим.

Давид, нехотя повернулся и пошёл вслед за ним. В кабинете, доктор присел в кресло, указав Давиду на стул перед собой.

— Спасибо, я постою, — отказался он. — Так, что, отпустите?

— Да, пойми же ты, — врач, которому было немногим больше самого пациента, уже не скрывал раздражения, — я не могу сделать этого.

— Почему?

— По кочану, бл… ин! Я тебе уже объяснил! — заорал доктор.

— А что вы на меня кричите? — казалось, Давид ведет себя так специально, желая вывести доктора из себя. Впрочем, так оно и было.

Доктор это понял и, сжав кулаки, перешел на два тона ниже:

— Да пойми ты, спать-то захочется, а сон ещё нарушен. Ты же не уснёшь вот так просто, без таблеток.

— Усну, я сплю уже хорошо.

— Ты же, только утром ходил, клянчил снотворные, говорил, что всю ночь не спал.

— А сейчас буду спать… Как вы не понимаете, мне надо домой, я домой хочу, — он срывался на крик, — чё такой бестолковый то?!

— Не хами мне! — Снова орал доктор. — Я сказал, что домой ты сегодня не пойдёшь!

Давид заплакал:

— Значит, я вздёрнусь! Да, да, я перережу себе вены! — орал он.

— Давай, вали в койку, а то я тебе так вздёрнусь, мало не покажется, — врач показал Давиду кулак.

— Ну, что, что ты сделаешь?! — Додик скривил в гневной ухмылке лицо, — да я скажу, кому надо, тебя завтра же не будет.

Молодой врач побагровел от злости, но, наверное вспомнив, что перед ним находиться больной, а не ситуация уличной разборки, всё же взял себя в руки.

Он подошёл к столу, снял трубку с телефонного аппарата и набрал номер постовой медсестры.

— Подойдите ко мне, — сказал он, — да, и возьмите санитара.

Трубка упала на аппарат. Доктор посмотрел на Додика, тот стоял, размазывая слёзы по щекам.

— Сейчас всё будет хорошо. Сделаем укольчик, ты уснёшь, а завтра, прямо сутра, мы тебя выпишем.

Давид что-то хотел вновь возразить, но в дверь постучала и вошла сестра. Следом за ней, в дверном проёме, появился здоровенный детина. Это был санитар Славик.

Давида уговаривать не пришлось. Его даже не пришлось брать за руку. Он покорно поплёлся впереди санитара в общую палату, бросив перед этим, гневный взгляд на врача. Он слышал, как тот сказал последнюю фразу медсестре.

— Сто аминазина по вене, и на вязки его.

Сестра пыталась возразить, что вен у пациента нет, на что получила раздражённый ответ: «Отыщите!».

На следующий день, его с треском выписали, не смотря на то, что мать просила подождать до вечера, пока сможет за ним приехать. Ей сказали, что отделение переполнено и не стали Давида задерживать.

Ещё пару раз он пролечиться здесь бесплатно, потом пойдёт транжирить мамины деньги по дорогим клиникам. А этот, первый раз, ему, практически ничем не запомнился.

В этот первый раз он не завёл знакомств с собратьями по игле. Не задумался о том, что может стоить бросить. Ширнулся тут же, пройдя два квартала, в одном из подъездов, взяв дозу в долг. Пришёл домой с узкими, покрытыми пеленой безразличия, зрачками. И в ответ на слёзы и упрёки матери, запершись у себя в комнате, включил песню, про позорную звезду.

Когда он был маленьким, ему снился один и тот же кошмар. Не всегда действия развивались один к одному, но всегда был одинаковый конец, одинаковое завершение ночных пугающих видений.

Чаще, ему снилось, что он находился в парке, под развесистой старой липой. На улице припекает солнце. Оно так слепит глаза, что те слезятся, стоит Давиду посмотреть на верхушку дерева.

В горле появляется ком, нос закладывает и становится нечем дышать. Всегда, что-то призывало его поднять голову к вершине липы. Иногда это был голос, иногда шелест листвы и треск веток, будто кто-то неизвестный копошился в зелёной кроне.

В итоге, Давид всегда смотрел ввысь и просыпался от жуткого ощущения страха и накативших слёз. Ком в горле, точно хотел задушить его, изнутри пытаясь разорвать трахею.

Но вот, первое оцепенение проходило. Он резким движением закрывался с головой одеялом, поджимал колени и лежал так, боясь дышать и привлечь внимание невидимого страха. Который, как Давиду казалось, заполнил собой комнату и только ждёт минуты, чтобы снова вцепиться в горло мальчика своими мохнатыми и дурно пахнущими лапами. Так он лежал долго, и только, когда уже начинал задыхаться в своём убежище от собственной углекислоты, решался приоткрыть одеяло, сделав маленькую щелочку, соединяющую его со свежим воздухом. Бывало, что уже к этому времени комната заполнялась сумерками рассвета.

Тогда он, осмелев, начинал глубже дышать и прислушиваться к просыпающемуся миру. И когда Давид, сквозь пустоту вползающего света начинал слышать щебет утренних воробьёв, только тогда лишь, окончательно набравшись смелости, он одергивал с себя свой панцирь и принимался стирать густой влажный пот, чувствуя, что лежит на мокрых от его собственного страха простынях, и укутывается в мокрое одеяло.

Ему становилось стыдно и непонятно, отчего он вёл себя таким образом. Рождающийся солнечный свет, вносил в его жизнь свои кардинальные коррективы.

Давид становился, противен сам себе за свою собственную слабость. «Ну, подумаешь, сон!», — ругал он себя, — «нельзя быть таким трусом».

Затем, Давид начинал воображать себя наделенным магическими способностями. Сначала он разгонял «тьму» и защищал «слабых». Из его пальцев, по велению мысли вылетали гром и молнии, поражая нечистую силу, а вместе с ними тревогу и страх.

Он становился великаном, разрушающим, то жуткие замки царства чудовищ, то громящим атомные боеголовки, избавляя мир от угрозы ядерного уничтожения. Потом он вспоминал братьев близнецов из детского садика, у которых прошёл школу выживания в своё время. И, в конце концов, опускался к обыкновенной, жалкой, человеческой мести. Не всегда, правда, перепадало двум братьям, иногда, под горячую руку попадали соседи или старшеклассники, с которыми, время от времени, у Давида возникали проблемы во взаимопонимании. Так проходил остаток ночи.

Потом, мать приходила будить его. Она удивлялась, что сын её, обычно трудный на подъём, в буквальном смысле этого слова, уже не спит. Каждый раз она кривила нос и возмущалась:

— Фу, что за запах! Не удивительно, что ты не можешь спать в такой духоте! Ты бы хоть форточку открывал с вечера, что ли. — Она проходила через всю комнату, похожая на ангела, или на смерть в своей длинной, почти до пола сорочке, и резким движением убрав лёгкие розовые шторы вместе с тюлем, открывала окно.

Свежий ветер врывался в спальню, втаскивая за собой объективную реальность. Давиду становилось паршиво и грустно оттого, что закончились его яркие утренние фантазии.

Приключения её величества силы, силы виртуальности, силы иллюзий, которая давала мальчишке возможность забыть, кем он является. Забыть всю свою незначительность в большом, пугающем, и совершенно конкретном, мире.

Он, так и не понял коварства Лизы. Ему страшно было ставиться в первый раз. Но не так страшно, как страшно корове, когда её ведут на скотобойню, и она чувствует приближение своей смерти всем своим существом, от кончика теплого, пахнущего навозом носа, до самого длинного волоска на кисточке тугого коровьего хвоса.

Страшно, как страшно, какому ни будь, учёному мужу, корпевшему над теорией, наконец, приступившему к практике эксперимента, и боящегося не получить задуманное. Страшно интересно, короче.

Подруга Лиза, так описала Давиду этот кайф, что он находился в ожидании крутейшего в его жизни пребывания в мире чудес и удовольствия.

Дозу, как девушка потом рассказала, она подобрала специально для Додика. Не так много, что бы его тошнило, и что бы он потом «просто по-быковски» уснул, но и не настолько мало, что бы приход «прошёл мимо».

На самом деле, она просто затихарила для себя половину порошка, отпущенного Михаилом на Давида. Такой подход, уже срабатывал, и Лиза, считая себя профи в этом деле, в душе подсмеивалась над своим боссом, называя его лохом, а свой наркоманский развод — гениальной операцией.

Они расположились на кровати. Обнажённая Лиза, стояла перед ним на коленях, держа наготове инсулиновый шприц с раствором.

Он похлопывал себе по венам на сгибе локтя, как научила его девушка, чтобы сосуды сильней проступили, и легче было попасть в них иглой. Жгут на плече создавал ощущения приятного набухания во всей руке.

— Ну, ты готов? — спросила она заговорщицким тоном.

— Подожди минуту, — ответил Давид.

Он сделал несколько глубоких вдохов. Закрыл глаза и произнёс:

— Давай.

Молодой человек чувствовал, как в его тело, немного болезненно, входила короткая тонкая игла стройного как карандаш, шприца. Потом он услышал голос Лизы:

— Готово, — сказала она и точным размеренным движением, что бы игла не выскользнула из вены, сняла жгут.

Давид почувствовал, как в него, раздвигая человеческое начало, вползает что-то неизведанное и приятное. Нет, слово «приятное» — это жалкое словцо для обозначения, происходившего с ним. Точнее, чем «кайф», человечество ещё не придумало названия для героинового рая.

Нежный теплый клубок появился в области солнечного сплетения. Словно сгусток улыбок со всей вселенной, щекотал его под ложечкой. Потом этот теплый и одновременно пышущий свежей прохладой комок, вытянулся в плоскость, разрезающую его тело пополам в районе диафрагмы, а затем, эта плоскость резко, но жгуче приятно, словно обладая скоростью звука, рванула вверх, в черепную коробку раздаривая всей верхней части тела пену блаженства фантастического цвета. Она окутала собой затылок, лицо, волосы, разместилась внутри черепа и щекотала его содержимое. Потом, так же, рывком от солнечного сплетения, божество опустилось в ноги, лаская живот, бёдра, колени, щиколотки и ступни. Словно тысячи поцелуев осыпали его ноги. Потом, будто растворившись во всей этой прекрасной жизни, слившись мысленным взором с прозрачно-голубым небом, Давид, словно взлетел в высоты заполненные любовью.

Когда приход прошёл, Давид сидел, прислонясь спиной к теплому ковру. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо Лизы. «Боже мой», — подумал он, — «какая она красивая». Да, он видел это и раньше, но раньше он не замечал, или замечал, но не в полной мере этой красоты.

Её лицо, высокий лоб, тонкий, стройный нос, чуть полноватые губы… Он видел их и раньше, но раньше, по каким-то причинам, он не понимал, как они красивы и совершенны.

А когда девушка заговорила, он не поверил своим ушам. Такой голос невозможно забыть, раз его услышав. И вообще, раньше он не понимал, что такое любовь, что значит — любить. Только теперь ему стало ясно, что это за чувство на самом деле. Как прекрасен весь мир, как он звучит, какими яркими красками он обладает, какими интересными людьми, как он грандиозно продуман и устроен, как он идеален!

И как же он, Давид, стремился видеть свою жизнь вот такой, где всё и вся любят друг друга, а в том, что любят, он не сомневался ни на секунду! Как же он хотел такого, не понимая, не осознавая, чего на самом деле он хочет. Но вот теперь, наконец, он пришёл к этому!

— Эй, ты что оглох?! — дошли до него слова Лизы.

Он сидел всё в той же позе и улыбался ей во весь рот.

— Хорошо…. Очень хорошо…

Машка, обрадованная удачной сдачей первого зачёта, бежала ему навстречу, размахивая кожаной сумкой. В этой девчушке, сегодня была явственна та самая непредсказуемость, которая пропитывала всё её существо невидимым составом.

Она, носившая только высокие каблуки, боясь выглядеть незаметной, точней даже, никак не выглядеть в толпе людской. Она молчаливая и задумчивая, но не той безразличной задумчивостью, которая определяется фразой «Не лезь ко мне со своими дурацкими проблемами», а раздаривающей взаимопонимание и любовь. Она, говорившая тихо, что бы голос был не таким по-детски высоким, и в то же время так рассудительно, как мудрая мама. Она, казавшаяся такой взрослой, несмотря на внешнюю детскость черт лица и фигуры. Сейчас, словно плыла по воздуху, навстречу Давиду. А её волосы разеал всё ещё тёплый не по-осеннему ветер.

Какая она красивая, думалось тогда Давиду, словно из какого ни будь кинофильма.

— Привет, ну как? — спросил он.

— Отлично, отлично! — громко, и от этого ещё более высоким, тонким, почти детским голосом, ответила она и обняла Додика.

— У тебя же всегда всё классно получается, чего же ты так радуешься? — спросил Додик. — Я понимаю, если бы ты была, какой ни будь тупышкой. А ты же умница. Наверное, такое надо принимать, как должное.

— А ты разве не рад? — почти обиделась Маша.

— Рад. Мне просто не понятно чему ты так восторгаешься. Зачёт ведь не последний. Ну разве что, хорошему почину.

Маша ничего не ответила и разжала объятья.

— Ты что, обиделась? — спросил Давид.

Она опустила глаза:

— Нет, не обиделась. Но знаешь, мне бы хотелось, что бы ты тоже радовался.

— Да, я, просто, уверен в твоём успехе, всегда и везде, — оправдывался Давид, — поэтому остаюсь спокойным.

— Ну, какой ты всё-таки, — посмотрела на него Маша и прищурила правый глаз, — как это может быть должным. Это не должное, это мои старания. Это мои три бессонных… ну, почти бессонных ночи, — поправилась она. — Должное, — продолжала объясняться девушка, — бывает просто так, само собой, понимаешь. А это ведь, не само собой, это я.

— Да, — задумался Давид, — ты права. — Он опусти глаза, словно осознав своё глубочайшее заблуждение. Потом полез в карман пиджака и достал оттуда маленькую коробочку. Такую, в которую обычно упаковывают всякую ювелирную дребедень. — Это тебе, — протянул он, поздравляю. Я просто валял дурака, я тоже за тебя рад, очень рад, поверь мне, моя Маша. — Он улыбался так широко и так искренне, его глаза засветились, словно он только что выиграл миллион.

Маша стояла в нерешительности.

— Это что? — спросила она.

— Открой, посмотри. — Давид был горд собой. Он словно превратился в президента всей вселенной. Подбородок поднят вверх, на лице снисходительная улыбка. — Открой, не бойся.

Девушка приняла в руки коробочку и медленно открыла. Там лежала серебряная булавка. Небольшая, но серебряная, с маленькой витой буковкой «М» у основания.

Да, не каждый день даришь любимой ювелирные украшения. Давид был горд собой и ожидал благодарностей.

— Ты откуда взял деньги? — вместо этого спросила Маша.

Юноша, несколько смутился:

— У мамы, а что, тебе не нравиться? — спросил он.

Маша улыбнулась:

— Нравиться, — тихо сказала она. — А мама не заругает?

— Мама? — Изумился Давид. — А почему она должна заругать, я всегда беру у неё деньги, если мне надо.

Маша вновь улыбнулась и, казалось, над чем-то задумалась, опустив глаза.

— Ты что, не рада? — спросил Давид.

Закрыв коробочку, она взяла его под руку и потянула за собой.

— Так, ты не рада? — вновь спросил молодой человек.

— Ну, как тебе сказать, — раздумывала она, — знаешь, я не хочу тебя обидеть. Нет, ты не думай, булавка красивая, очень. Мне вообще нравятся всякие серебряные штучки, но…

— Я заметил, — с воскрешающейся гордостью перебил Давид.

— Но понимаешь, — продолжала девушка, — это словно подарок не от тебя, а от твоей мамы, что ли.

— Это почему, я ведь сам выбирал? — изумлялся юноша.

— Конечно, сам, — немного робко продолжала Маша, — но, как тебе сказать, деньги ведь были её, понимаешь… ну, не так это как-то.

— А, вот ты о чём, — догадался Давид, — да её, конечно, её, ведь я нигде не работаю. У меня нет денег. Как же я могу подарить тебе, что ни будь дорогое, если не возьму денег у матери.

— Ну, а зачем?

— Что, зачем? — Давида раздражало такое поведение Маши, он ожидал, почти слез благодарности, или, по крайней мере, хотя бы море приятных слов и поцелуев.

— Зачем делать мне дорогие подарки, я ведь тебя не прошу, — Маша чувствовала, что Давид уже обиделся, и ощущала себя виноватой.

— А, что, подарки принято просить? А может, я хотел сделать сюрприз?

— Ну да, я понимаю, — девушка подбирала слова, — но ты ведь мог сделать его по-другому?

— Как, по-другому?! — молодой человек в конец разозлился.

Маша устала от попыток смягчить обстановку:

— Без маминых денег, — быстро сказала она.

— Без маминых денег, как ты говоришь, у меня не получается! — гневно ответил Додик.

— Но я же не прошу тебя…

— Ай, — перебил Давид, — не нравиться, так и скажи! — Он резко вырвал из рук девушки злосчастную коробку, и развернувшись, пошёл в другую сторону.

Маша осталась стоять посреди улицы. Одна, с отсутствием радости от её сегодняшнего успеха. С досадой на то, что не смогла объяснить Давиду, что хотела. И, почти, со слезами на глазах.

Давид помирился с ней на следующий день. Булавку, правда, больше не дарил. Она лежала у него дома в столе. Потом, когда станет наркоманом, загонит её вместе с мамиными серёжками за полдозы и порадуется, что в своё время, так предусмотрительно «вложил капитал». Более того, даже вспомнит Машку добрым словом, за то, что та не приняла подарка.

Детство. Детство? Детство! Хорошо ли? Плохо ли?

Давид, пойдя в школу, столкнулся, однажды, с проблемой отсутствия отца.

Иногда — это было хорошо. Например, когда, после родительских собраний, некоторые из однокашников, жаловались, что на собрании был отец, а когда пришёл, вставил им перцу по первое число. Или, например, когда, с него не требовали, что бы во всяческие классные походы, пошёл его родитель, разжигать костёр, колоть дрова, и следить, за тем что бы начинающие покуривать детишки, не тянули в рот основу для рака лёгких.

Но чаще, особенно в начальной школе, он видел, как некоторых его одноклассников провожали отцы, или встречали. Мальчикам, отцы пожимали приветственно руки. Девочкам несли домой портфели, освобождая их от бремени учебников на непродолжительное время.

Да, даже в походах, попадались такие отцы, которые пели песни под гитару, ловко разводили те же самые костры, а его товарищи, будучи обладателями таких великолепных папаш, испытывали при этом чувство превосходства, вот мол, какие мы с папой клеевые парни.

Однажды, на уроке музыки, когда Давид повздорил с преподавателем, из-за того, собственно говоря, что незлобиво так, но довольно громко, при исполнении песни «Во поле берёза стояла», спел второй строчкой, расхожую тогда в детских кругах шутку «Выпила сто грамм и упала».

Тучная дама преподавательница, встала из-за пианино, которое она гордо называла «фортепиано», при этом, широко раскрывая рот и произнося «пыано», подошла к мальчишке, и, взяв за ухо, вывернула его с такой силой, что последнее немедленно распухло, и на нём нельзя было спать неделю.

Она поднял Давида из-за парты во весь его рост, под тихое хихиканье класса, и заорала прямо в разнесчастную ушную раковину:

— Вон!

И всё бы ничего, разве только ухо, но дальше она добавила:

— Вон из класса за отцом, без него на урок не пущу! Никогда не пущу!

Давиду казалось, что глаза за стёклами её очков превратились в два больших блюдца с золотистой каёмочкой. Он, потупив голову, зашмыгал носом, и, ощутив весь ужас создавшейся ситуации, залепетал:

— У меня нет отца.

Имевшие место смешки в классе затихли.

— А-а, сразу видно — безотцовщина, — учителка оставила в покое ухо Давида, — давай дневник, я запишу замечание. Пусть мать посмотрит, какого сына воспитала, — уже спокойно ответила она, видимо решив, что взять с такого урода нечего, и постучал толстым пальцем по лбу Додика.

Додик, ничего ей не дал. Он почувствовал, что сейчас зайдется в плаче, и не оттого, что болело сломанное ухо, и не оттого что преподавательница орала на него как помешанная, а от ужасного, резанувшего где-то в глубине, так что по спине пробежали неприятные холодные мурашки, а голову захотелось вжать в плечи по самую макушку, слова «БЕЗОТЦОВЩИНА».

Словно это ужасное сочетание букв, было каким то колдовским заклятьем, превратившим его, Давида, в жалкое, уродливое ничтожество в глазах всего человечества.

Он схватил портфель и, не давая вырваться слезам наружу, не взирая на окрик учителки: «Куда?!», выскочил пулей из класса.

Потом, он не задерживаясь, пробежал по всему длинному коридору первого этажа к выходной двери. И только там уже, продолжая нестись к автобусной остановке, дал волю своим слезам.

Он бежал и размазывал их по щекам, отчего те, незамедлительно покрылись сажей прокопченных городских улиц. С серым размазанным налётом на лице, со сломанным ухом, плача, он залез в автобус.

Контролёр даже не решилась спросить у него талон на проезд, а пассажиры с опаской обходили стороной. Только сердобольная старушка, наклонившись и протянув маленькое сморщенное яблоко, сказала:

— Ну, ничего, миленький, не плачь. Всякое в жизни бывает.

Давид зло посмотрел на неё. «Никакой я не миленький, старая глупая карга», — подумал он, «Я безотцовщина!», но яблоко взял. Не сказав спасибо, он выпрыгнул на своей остановке и помчался домой.

Мать была дома. Она увидела заплаканное лицо сына, потом его вспухшее ухо.

— Ну, что ты натворил? Кто тебя побил?

Давид сразу отреагировал экспрессивно:

— Почему это «кто побил»?! Может, это я побил?!

Мать знала, что её сын побить никого не может. Он, в лучшем случае убежит. Не такой он был смелый, что бы драться. И уж если когда и случалось приходить ему с синяком, то это были следы неудавшегося побега от сложившихся обстоятельств.

— Ладно, побил, — она не скрывала сарказма, — ты зарядку утром не делаешь, что б кого-то побить. Давай, жалуйся.

Казалось, она сама хотела избежать возможности проявления её сыном бойцовских качеств, что бы не нажить себе лишние проблемы. Ведь так спокойней, когда чадо — тихоня. Так, с лёгкостью избегается всякая нервотрёпка из-за вероятного получения замечаний из школы и выяснения отношений с родителями возможных потерпевших.

Давид разозлился:

— Подрался я, подрался! — заорал он на мать. — Думаешь, мне слабо?

— Правда, что ли? — Испугавшись, спросила она. — А что с тем мальчиком? — захлопала она ресницами.

— Ничего, — огрызнулся сын, — жить будет.

— А почему так рано из школы?

Но Давид ничего не ответил, он хлопнул дверью спальни и улёгся на кровать. Первый раз в своей жизни хлопнул дверью и улёгся на кровать. Такой способ совладания он в последствии изберёт как основной в своей жизни.

Следующие дней десять, он делал утреннюю зарядку. И на следующий урок музыки его пустили. И толстая учителка, даже попросила у него прощения за сломанное ухо, видимо, слухи по школе о не педагогическом её обращении быстро распространились. Давид, конечно простил. Ну, или сделал вид, что простил, а осадок в виде жуткого слова «безотцовщина» остался, как в старом анекдоте про серебряные ложки.

— Что с тобой, — спросила Маша, слегка отстранив голову, от чего на её лбу появились морщинки.

— Со мной? Со мной ничего, а что со мной должно быть? — Давид смотрел на неё своими балдеющими зрачками, и, как всякий наркоман, не желая засветиться, валял дурака.

— Ты как-то странно выглядишь сегодня? Словно витаешь где-то в заоблачных высях? — она наклонила голову и прищурилась, от чего её глаза превратились в две узкие, режущие синевой, щелочки подозрительности.

— Что ты выдумываешь, где я могу витать, когда ты рядом со мной? — лицо Давида оставалось амимичным, словно у старого паркинсоника.

— Нет, нет, — не унималась Маша, — с тобой что-то не ладное. А ну-ка, пойдем — девушка вывела его из темноты коридора на свет. — Что у тебя с глазами? Ты что, укололся?

Давид не ожидал, что она поймёт так быстро, он ждал, что Машка вообще этого ещё долго не поймёт. Он думал, что та должна быть очень далека от подобных проблем.

— Что ты имеешь в виду? — продолжал он тупить.

— Хватит валять дурака! — перешла на визгливый крик девушка. — Ты употреблял наркотики?!

— Наркотики?! — Давид попытался изобразить недоумение.

Маша почти бегом прошла по залу и села в кресло.

— Не надо думать, что мир глупее, чем есть на самом деле, я знаю, что это такое.

— Откуда ты можешь знать? — невольно выдал себя Додик.

Маша вздохнула:

— Попался, дорогуша, — она зло посмотрела на него. — Зато ты знаешь, не правда ли?

— Ты о чём? — не сдавался наркоман.

— Давно колешься?

— Почему сразу колешься, может, понюхал разок?

— Ну, вот теперь точно попал. Что базар не фильтруешь?

Таких уж выражений, Давид от неё не ожидал.

— Что ты сказала?

— Что слышал! Ну, и как же ты начал?

«Какая мне, на хрен, разница», — думал Додик. — «Ну, узнала, ну и что. Да по барабану. Пусть себе чешет всякую ерунду, а потом валит отсюда на все четыре стороны! Мне и одному не плохо».

— А я и не начал, — вопреки своим мыслям отвечал он, — я раз попробовал. И всё, к твоему сведению. Это всего лишь один раз. Понимаешь? В жизни надо всё попробовать.

— Да врёшь ты всё, — она с презрением смотрела на только что любимого человека. — Хорошо, попробуй попить из сортира.

Давид понял, что Маша зла не на шутку. Слова типа «сортир» она раньше не употребляла никогда. И оно, вероятно, обозначало высшую степень её злости.

— И, потом, знаешь, — продолжала она, — если исходить из твоей, у какого-то дебила, приобретённой философии, то ты уже никогда не сможешь попробовать прожить свою жизнь без наркотиков. Понимаешь? Придурок?!

Давид, лишь чаще хлопал глазами.

— Это таких как я у тебя может быть десятки. А таких как ты, у тебя может быть только один. Один единственный. И если у тебя непреодолимое желание засунуть себя самого в задницу, то мне ты больше не нужен.

— Ой, ой, ой, — попытался перейти в наступление Додик, — видали мы таких. Ты вообще давно мне надоела.

— Прекрасно, — она вскочила, прошла в коридор, оделась, взяла сумочку, — я пошла! — Маша резко повернула замок.

— Чеши, — пробурчал Давид из зала, даже не выйдя её проводить.

Дверь хлопнула. Давид уселся в кресло, на котором только что сидела девушка: «Надо предупреждать, когда придёшь! Вваливаються здесь всякие, без приглашения!» — злился Давид.

Через минуту раздался звонок.

— Кого ещё? — молодой человек прошёркал к двери, посмотрел в глазок.

Там стояла Маша.

— А, явилась, не запылилась. Куда ж ты денешься красавица, от такого парня, как я, — он открыл.

Мария стояла и не думала заходить:

— Я твоей маме всё расскажу, понял?

Давида обдало колючей волной ярости:

— Да пошла ты… — он громко захлопнул дверь, и эхо железным гулом прокатилось по подъезду.

«А вдруг и вправду, расскажет» — подумал он.

Давид захлопнул дверь, и Маша на сегодня исчезла из его жизни. Матери, конечно, ничего не сказала.

Больно было вспоминать подобные эпизоды своего идиотского существования.

А если бы он не совершил тогда этой гнусности — не выгнал её вот так, как тварь мешающую. Может быть, он тогда смогла бы вытащить его из болота?

Вытянуть своей искренностью, добротой и мудрой наивностью. Именно так, «мудрой наивностью», он, Додик часто называл её, Машкино отношение к миру.

Давид, хотя и носил иудейское имя, сам же часто заходил в церковь. Как-то так повелось…

Приходил, попросить чего ни будь у многочисленных икон. Чаще, мальчишки с подобными просьбами обращаются к родным отцам, но у Додика не было своего родного отца — он приходил в храм и перед десятками нарисованных лиц бородатых мужей, в коронах и с позолоченными нимбами, строгим взглядом и владыческими жестами — чувствовал себя защищённым.

Тишина вне службы рождала в нём ощущение, словно он один сейчас существует для того, самого большого, мудрого, знающего и повелевающего отца с его братьями святыми, в чьи жития он никогда толком не вдавался. Видимо, в глубинах бессознательного, считая их своими «дядьками». Вот такое вот, упрощённое до примитива, а следовательно и бесспорное отношение к религии, но тем не менее…

Например двенадцатилетнему Додику нужен был новенький велосипед, или пятёрка по английскому в четверти, и тот шёл на поклон в храм Божий. У всезнающих старушек покупал свечку и ставил её, усердно крестясь у иконы одного из святых отцов.

Не всегда, к слову сказать, да не просто не всегда, а чаще всего, одной свечкой не обходилось. Всё равно со стороны Давида прикладывались определённые и отнюдь не метафизические усилия во имя исполнения заветной на то время мечты.

Но, тем не менее, находясь в храме Додик, в силу своего характера всегда заключал некоторое соглашение: «Я Тебе свечку, как жертвоприношение, усердная молитва, кстати, отнимающая достаточно времени, несколько раз крещусь, при этом ВЕРЯ — Ты, теперь, просто обязан мне помочь».

Как Додик пришёл к, такого рода взаимоотношению с божественной сущностью, он не знал.

Его мать не была верующей. И в их доме не висело ни одного святого лика. Однако лет с одиннадцати — двенадцати он стал так поступать. То ли «Слово пастыря» по субботам оказало подобное влияние, то ли те самые глубинные поиски отца, желание сыновности.

Но, так или иначе, всё глубинное, оставаясь неосознанным, порастает корыстью…

Маша, напротив, никогда не считала себя верующим человеком. И когда Давид предложил ей зайти в церковь, чтобы поставить свечу Николаю угоднику, мол, зачёт по социологии нужно сдавать. Та в ответ засмеялась.

— Что смешного, — обиделся Давид.

— Да нет, ничего, я просто никогда не задумывалась, что зачёты можно сдавать таким образом. Обычно я прихожу, получаю билет, и отвечаю на вопросы из него в устной или письменной форме, — улыбалась Машка.

Додика такой ответ совершенно не успокоил, наоборот — он его разозлил, так что тот напряг правую ногу, будто собираясь топнуть.

— А что плохого в том, что бы искренне помолиться?!

— Искренне? — пожала плечами Маша, но ты же шёл просить зачёт, а не искренне молиться.

Давид чувствовал, что где-то в самой глубокой глубине его «Я», подруга права, но признавать такое совершенно не хотелось.

— Ну… нет, — это, как бы заодно, — оправдывался он. — Так идёшь или нет?!

Всем видом своим он показывал Машке, что в случае отказа он пойдёт и без неё.

Мария, подумала, что перегибает палку, имя которой «терпение ближнего», и подмигнув, как обычно в таких случаях, ответила:

— Пошли.

— Будешь входить в храм, — загадочно произносил Додик, — надень на голову шарф, что у тебя на шее, будто косынку. В храме, женщинам с непокрытой головой быть нельзя.

Наконец, они подошли к огромному, высоченному, о пяти куполах — месту Бога на земле.

— Да, жаль что ты в джинсах, — почти прошипел Давид, — ну ничего, простительно, по неопытности.

Мария чувствовала себя не в своей тарелке.

В храме было душно. Слева при входе стояли недлинные ряды столов. За ними старушки в чёрном, с отрешённым видом, продавали длинные восковые свечи.

Время от времени, кто-то из прихожан, спрашивал у одной из них, какой иконе поставить восковое жертвоприношение. Те же, внимательно выслушав запросы истинно верующего, трепещущим шёпотом и лёгким кивком головы, указывали ему путь к спасению.

Одухотворённый или почти одухотворённый верующий, с благоговением, получив несколько свечек, перемещался исполнять священный ритуал.

— Девушка, — прошептала одна из старушек, — надень косыночку, в храме божьем нельзя быть тебе с непокрытой головой.

Маша засуетилась, извиняясь в душе за невыполненные по рассеянности требования Давида. Быстро развязала газовый шарфик и натянула его на голову, заметив, краем глаза, укоризненный взгляд Додика.

В это время, он, как бывалый посетитель подобных учреждений, покупал свечи и краем глаза косился на девушку. Потом, повернулся и целеустремлённо направился к нужной иконе, делая вид, что поглощён таинством и не замечает ее напряжённости.

Мария тихо следовала за ним.

Она остановилась чуть сзади, и наблюдала, как Давид доставал из подсвечника чью-то недогоревшую свечу — чьё — то не свершившееся, а может не до конца свершившееся желание, и вставляет туда свою — зажженную.

Потом он закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились. Трижды перекрестился. Правда, Маша заметила, что второй раз, этот священный жест был произведён слева направо. Но Давид, понятное дело, в религиозном экстазе, этому значения не придал.

Потом, молодой человек, повернулся к девушке, и глазами дал знак — идти к выходу.

Маша, только теперь, слегка расслабилась, и окинула взглядом церковь. Она почувствовала себя букашкой в этом великолепии архитектуры. Со стен на неё строго смотрели святые отцы, из-под купола глядел седой старец, а внизу посреди зала стояло огромное, как ей показалось, распятие, к которому был пригвождён страдающий Иисус. Из ран его сочилась кровь. А терновый венец, казалось, с такой болью вонзался в голову, что невольно хотелось зажмурить глаза.

Было ощущение, что все лица с икон, укоризненно вещали: «Видите, смертные, что вы натворили! Какую боль вы причинили этому несчастному!».

Мария почувствовала жжение, где-то там, под ложечкой, и с закрытыми глазами, мысленно проговорила:

— В чём же я виновата, что ж вы на меня все глазеете, словно я весь народ Израилев, и Понтий Пилат, и Дьявол, и воплощение греха. А может в том вина моя, что не прошу у вас ничего?!

Ей стало противно и больно, опять же, где-то там… под ложечкой.

Давид уже был у выхода, и, казалось, не замечал подругу. Мария повернулась и направилась вслед за ним.

Сердобольная старуха, заметив, что девушка в церкви не исполнила ни одного ритуала, спросила её шёпотом:

— Вы не знаете, кому молиться, вам подсказать?

— Нет, нет, спасибо, — Маша быстро обогнула её и вышла. Она увидела, как Давид крестится и бьёт поклоны иконе Божьей матери над входом.

С территории церкви, ограждённой высоким забором из пик, выходили молча.

У ограды стояло десятка два нищих. Двое из них, с отёчными лицами, препирались, видимо, ругаясь за место.

Давид, совершая благое, каждому из них дал по нескольку монет. Нищие дружно крестились и желали ему здоровья.

Когда молодые люди отдалились, Машка, обернувшись, заметила, что нищие принялись за старое, продолжая исподтишка, подмолаживать друг друга локтями под печень.

Тело Додика двигалось в полном молчании, пребывая, видимо в апогее благородства.

— Знаешь, а те двое так и продолжают подпинывать друг друга, — сказала девушка, поравнявшись с Давидом.

— А… что? — Додик неловко, словно самолёт с одним отказавшим двигателем — опустился на землю. Он почувствовал, что его настроение, явно кто-то пытается испортить.

— Я хочу спросить, — продолжала девушка, — почему ты дал деньги, тем двоим?

— Не понимаю вопроса — Додик делал вид, что остаётся невозмутимым.

— Две здоровенные детины, — не отступалась девушка, — судя по отёчным лицам, с глубокой похмелюги.

— И что?

— Просто интересно, почему ты не дал денег старухе, стоявшей чуть поодаль, и которая свою пенсию, явно расходует не на спиртное.

— Да? Пожал плечами Давид, — я и не заметил. — Просто, понимаешь, — он неуверенно жестикулировал подыскивая слова, — как тебе сказать, что бы ты поняла. Я был поглощён впечатлением глубинной духовности, покоящейся в храме, этой чистотой величия. Я понятно объясняю?

Машка расхохоталась:

— Чьего?

— Что значит чьего!? — возмутился Давид, — величия божественного. — Ай, да что там говорить, — махнул он рукой.

Машка продолжала смеяться.

— А я думала величия своих деяний.

— Ну, знаешь! А вот ты даже не перекрестилась, я заметил. И милостыню никому не подала.

— Так ты за мной следил, а я думала ты находишься в апофеозе религиозного экстаза.

Тут уж Додик не выдержал и сбросил напрягавшую маску невозмутимости. Нахмурил брови и, шипя, отчеканил вопрос:

— Поругаться хочешь?

Может, Машка и хотела поругаться, но где-то очень глубоко в душе, внешне же, она этого боялась.

— Да ладно тебе, просто я впервые в церкви, мне всё интересно, прижавшись головой к его плечу, она пыталась усмирить накал страстей Давидовых.

— Да? Нет, правда, ты впервые? — натянуто удивился Додик. — А я, знаешь, частенько сюда захожу. Мне нравится запах, красота. Если хочешь, я могу тебе многое рассказать о религии, библейские истории разные. Ну… знаешь… как казнили Иисуса, например.

Машка, конечно же, прекрасно знала «как казнили Иисуса», но с терпением святого Себастьяна, выслушала рассказ.

Обстановка между двумя молодыми людьми, смягчилась.

Давид рассказывал нечто отдалённо напоминавшее библейский сюжет. Эдакую вольную интерпретацию в духе постмодерн. Но делал это не по остроумию своему, а по нежеланию признать, что несёт околесицу «далёкую от текста».

Видя, что подруга не настаивает на подробностях, Давид стал уважать её ещё больше. И в его мировоззрении появился, касаемо Машки, новый термин: «Мудрая наивность».

Так он подчёркивал и своё превосходство, отдавая себе лавры прагматика, и напрочь лишённого наивности человека, и в то же время, словом «Мудрость», автоматически делал Машку членом клуба «правильно понимающих жизнь», председателем и первым членом которого являлся сам Давид.

Приятно, когда вспоминаешь хорошее.

Подламывало. Ночь ещё была глубокой, и желание чуть-чуть пожить, имело место существовать, не смотря на боль и некоторые неудобства. Ведь, когда вспоминаешь жизнь, жить хочется больше, чем когда пытаешься её забыть, как бы раньше и не жилось.

Ещё одно воспоминание было у Додика о церкви и религии.

Вмазываться он устал, ещё до того, как сообщил матери о состоянии своего психического нездоровья.

Однажды, среди многих снующих по улице, он выхватил одно лицо. Сличил его с отпечатками мнезиса. Лицо человека и лицо из памяти совпадали.

Это был Андрюха, когда-то они с ним вместе ширялись. Не виделись уже полгода. И так как Додик находился в суровом состоянии гона, и его крутило на поиски очередной дозы — первой мыслью было — развести объект на деньги.

— Эй, Андрюха, — крикнул он молодому человеку, стоявшему возле газетного киоска.

Тот обернулся растерянно, потом, заметив Давида, на секунду застыл в раздумье.

Давиду такое поведение говорило о том, что «коллега по цеху» имеет бабки или дозу, но ему совершенно влом делиться тем или другим с кем бы то ни было.

Вот только что он делает у киоска? Может, ждёт гонца?

Но, Андрей, замахал рукой и почти бегом направился к Давиду.

— Здорово, Додик — Андрей подошёл к нему, и с размаху хлопнул по плечу. — Хотя нет, вижу что не здорово, что ломает?

— Ну да, а у тебя есть что?

— У меня, — он ухмыльнулся, — у меня есть свобода.

Андрюха распрямил плечи и едва выпятил вперёд подбородок.

— Чего-о-о-о?

— Свобода… Чего — передразнил он Додика.

— Ты давай, дело говори.

— А я и говорю. Не ширяюсь уже последние четыре месяца.

— Да ну, не поверил Давид. — И не тянет?

— Нет.

— Врешь.

— Вру, тянет, но справляюсь. — Знаешь, он задрал голову вверх и посмотрел на облетающий пухом клён. — Есть и другие не менее интересные вещи.

— Гонишь! — не унимался Давид.

— Это ты гонишь. Сегодня никого не развёл?

Давид зло посмотрел на собеседника.

— Ладно, — Андрей снова похлопал по плечу Давида, но уже мягче, — не обижайся. Вот тебе визитка.

Он сунул в руку Давида карточку с оттиском креста и синей тесненной надписью: «Новая церковь».

— Там есть адрес, — продолжал Андрей, пока Давид разглядывал визитку. — Приходи. Помогут спрыгнуть. Если хочешь, конечно. Можешь даже под кайфом, если сутра вмазался, а вечером пришёл. Чтоб мозги уже работали, но только ещё не по поводу «где достать». Понял?

— Да ну — херня, — раздражался Давид.

— Как знаешь, может, потом надумаешь.

— А мне и так зашибись — укололся и забылся.

Порыв ветра сорвал с ветки тополя пух и уронил его на лицо Давида.

— Это знамение, — улыбнулся Андрей. — Я то знаю каково оно. Мы ведь с тобой многое прошли…

«Ещё чего не хватало — многое с тобой проходить. Да ты кто такой!?» — подумал Давид.

— Приходи — Андрей улыбнулся и теперь уже мягко провёл рукой по плечу Давида.

Тот поднял глаза и увидел улыбку Андрея. Но не такую, заискивающую, просящую дележа дозы, или денег в долг, сияющую зубами улыбку. А улыбку, когда ещё и глаза сияют, не подёрнутые пеленой тумана.

Отчего-то Давиду захотелось поверить ему и пойти за ним прямо сейчас. Но вдруг, встрепенувшись, как от лёгкой дрёмы, буркнул:

— Я подумаю.

— Хорошо, мне пора.

Андрей развернулся и медленно, словно гуляя по парку, а не по людной улице, направился куда-то.

Давид долго зло смотрел ему вслед. «Это он сволочь так, за то, что я раньше кидал его пару раз». Что значит «это», Давид до конца не понимал. Однако карточку аккуратно сложил и положил в карман рубашки.

И тут фигура Андрея обернулась, и он крикнул через всю улицу:

— Да, если решишься, близким скажи, чтоб пару месяцев тебя не искали.

Героин Додик так и не нашёл. Пришлось обходиться шестью кубами релашки, заначенной на черный день. Михаил, в это время его уже не кормил. Остальные барыги попрятались по норам в ожидании облав.

От «Реланиума» стало немного легче. Но лишь «немного». Всё равно, что на пульпит холодной воды — вроде боль отступает, но как только вода во рту нагревается, боль возвращается с прежней силой.

Он несколько раз доставал визитку и разглядывал надпись: крест, синее тиснение. Несколько раз, проведя пальцем по объёмным буквам, подумал: «Какого хрена! — Порошок ещё пару недель достать будет практически невозможно».

Обманув мать, что уходит в поход с друзьями, собрал для видимости рюкзак (не напрасно, кстати), сказал, что его не будет две недели, и выдвинулся по назначенному адресу, к 16.00 по Москве.

Мать не сильно упиралась. Она замаялась его лечить и убеждать. Выплакала слёзы. Отстранилась на какое-то время. И решила заняться собой.

Давид явился в полуподвальное помещение, дома номер 26, по Малой Осташевской улице. Когда он спустился по крутым ступеням, его встретил приветливой улыбкой бородатый, но довольно молодой человек.

Он смотрел на Додика глубокими, голубыми глазами, извергавшими всесокрушительное желание помочь, если нужно то даже насильно. Человек спросил, едва двигая, растянутыми в улыбке губами:

— Вы впервые?

— Да… да, — нерешительно проговорил Давид.

— Ну, — успокаивающе мягко продолжал юноша, — не тревожьтесь так. А, от кого вы? — продолжал он. — В смысле, кто дал вам наш адрес?

Давид, хотя и был в дурном расположении духа и тела, готовясь сдаться без боя. Всё же продолжил действовать как обычно.

— А куда я попал? — рассеяно спросил он, озираясь по стенам.

— Вы случайно забрели к нам? — спросил юноша вкрадчивым змеиным тоном. Не поверю. Ведь над входом вывеска, гласящее, что здесь есть пристанище чад господа нашего, — он молитвенно сложил руки.

Только сейчас Давид обратил внимание, что тот был облачён в длинную белую рубашку, с широкими рукавами, узкие белые штаны из такой же ткани и кожаные сандалии.

Незнакомец продолжал смотреть на Давида, своим немигающим, полным атакующей кротости, взглядом.

— Да, — сдался Додик, — я шёл именно к вам. Меня пригласил Андрей. Он дал мне это — Давид протянул визитку с синими тиснеными буквами.

В это мгновение он ещё раз успел провести большим пальцем по выпуклостям букв, кожей прочитав надпись.

— А-а-а, — протянул незнакомец, — брат Андрей. Он говорил о вас — Вы Давид. Идёмте со мной, мы все собираемся в зале.

И незнакомец протянул Додику руку. Тот руки не подал, но всем видом пытался показать, что готов идти следом.

Они вошли в просторное, светлое помещение. В четырёх углах комнаты стояли курильни, из которых, вместе с поднимающейся паутинкой дыма, возносились благовония, запахи сандала и ещё каких-то ароматических смесей.

В зале было человек тридцать, среди которых, Давид сразу узнал лицо Андрея. Все были облачены в одежды такие же, как и провожатый Давида. И все сразу, при появлении Давида в зале, обратили к нему лица.

Андрей сделал несколько шагов навстречу.

— Это он, братья, — обратился Андрей к присутствующим, продолжая смотреть на Додика. — Братья, продолжал он, этот человек пришёл к нам за помощью. Брат Игорь, вы старший из нас. — Обратился он к человеку стоявшему у дальней стены и державшему в руках необычный крест, он был без распятия и овит розой. — Вы сильный и мудрый, — продолжал литься голос Андрея, — вы помогли нам, вытащили из болота слабости человеческой и подарили нам свободу и веру в собственные силы, помогите же и ему, — наконец он указал на Давида.

Додик, с одной стороны понимал, что это спектакль. И разыгрывается только для него, но с другой, у него по этому поводу не возникало неприязни. Наоборот, он стоял, как завороженный, попавший лет на семьсот пятьдесят назад.

Всё происходило, словно во сне. Остатки сознания удивлялись тому, как явь превращается в сноподобную ирреальность.

— Ты обращаешься ко мне с безумными словами, — отвечал брат Игорь, голос его словно лился из широкой длинной трубы, — никому из вас, я не помог. Я лишь орудие в руках Господа нашего. Великого, дарующего жизнь и отнимающего её, бросающего в топь болезни, и спасающего из трясины. Он! Не я это делает. Твои же слова, брат Андрей, не достойны человека, чтящего творца своего.

Андрей упал на колени перед братом Игорем.

— Прости, — произнёс он громко, — не те слова изрекли уста мои. Каюсь, не о боге в эти минуты думал я, а о помощи, необходимой этому страждущему — и Андрей вновь указал на Давида.

Последнему, казалось, что он покраснел, с головы до ног, а мозги его превратились в твёрдую, похожую на кусок пошехонского сыра массу.

— Я понимаю слова твои, — продолжал странный диалог, тот которого звали брат Игорь, — но ты же знаешь, что Господь наш, дарует благо, лишь стремящимся к нему. Господь сказал устами сына своего Христа: «Не просите милости у отца вашего, ибо вы есть дети его и ваше есть царствие Господне». Только смиренно ставший на путь истины, сможет снискать милости Его. Просто прийти в наш храм мало, вот когда любовь и вера воспылает, к отцу нашему, только тогда придёт помощь.

Всё это время окружающие стояли коридором, по разным сторонам которого находились Давид и брат Игорь, а в середине стоял Андрей. Они закрыли глаза и молча внимали происходящему.

— Но позволь остаться ему с нами, если он пришёл сюда, значит шёл к Господу, движимый Его волею и своими чувствами, — продолжал Андрей.

Брат Игорь, казалось, пребывал в раздумье, он теребил свою бороду и исподлобья смотрел на Давида.

— Ну что ж, — обратился через пару минут он уже к Давиду. — Если ты пришёл — скажи зачем, если тебе нечего сказать — уходи, — голос его был строг и внушал непререкаемость.

Давида, вдруг, окатило холодным душем, он зажмурил глаза и сжал кулаки. В воздухе он почувствовал напряжение, словно каждая молекула, составляющая пространство, бешено закружила электронами, подталкивая Давида к принятию решения.

— Я не знаю как обратиться, — произнёс он не открывая глаз, — мне страшно…

— Это страх перед Господом, за грехи совершённые, услышал он хор голосов.

Это был уже хор, а не просто слова Игоря. Все присутствующие, в один голос произносили фразу. Звук сливался, превращаясь в ментальное торнадо. А ощущение такое, словно стоишь в самом центре вихревого потока, и вокруг тебя с бешеной силой совершается круговерть жизни и смерти, хаоса и порядка.

Давид, чувствуя непреодолимую внутреннюю дрожь — упал на колени.

— Да, я грешен, произнёс он, я стал рабом, вопреки человеческому. Я зависим. Но сейчас я хочу раз и навсегда покончить с этим. Я…. Я не знаю….. И прошу помощи… — он заплакал. Словно слепой котёнок мяучит, ища сиську матери, Давид рыдал, ища поддержки.

Глухое молчание, и скатывающиеся по щекам слёзы…

Сколько времени всё длилось, Давид не знал. Казалось, прошла вечность перед тем, как он почувствовал чью-то ладонь на голове, и трубный голос Игоря:

— Господь всемогущий, прими чадо твое, вернувшееся к тебе, словно сын, блуждавший в темноте и пришедший к свету. Услышь его стремления, и помоги ему настолько, насколько искренна его к тебе любовь.

Дальше, Давид почувствовал множество ладоней на своем лице, теле, руках, ногах, паху, гортанные звуки окружали со всех сторон.

Он провалился в окутывающую, мягкую темноту.

Давид пришёл в себя, и огляделся по сторонам. Убогая, вытянутая в длину комната. Выкрашенные в синий цвет стены. Желтые потолки.

Додик лежал и чувствовал через тонкий ватный матрац панцирную сетку кровати. Руки были прикованы к перекладинам железной хваткой наручников.

Справа от него параллельно вряд стояли пять таких же кроватей. Лежащие на них мычали, пытались вырваться из таких же цепких лап стальных браслетов, или просили обезболивающей инъекции, иных просто трясло, и капельки пота выступали на их лицах словно оспины.

Давида тоже ломало. Но, казалось, не так тяжело, как остальных.

В комнате были ещё люди. Три девушки. Они были похожи на монашек. Волосы их были убраны под большие белые платки, а одеты они были в длинные белые платья. Девушки подходили то к одному, то к другому, подносили судна, кормили, просто вытирали пот, но наручники не отстёгивали.

К Давиду тоже подошла девушка:

— Ты что-нибудь, помнишь? — спросила она.

Додик посмотрел в её глаза…. Большие карие глаза…. Широкие скулы….. Небольшой нос. Несмотря на такое сочетание физиономических особенностей, она не показалась ему некрасивой.

— Конечно, помню, я всё помню.

— Это хорошо, — улыбнувшись, сказала девушка, — я сейчас тебя покормлю.

Она вышла из комнаты, и, вернувшись, принесла на подносе железную миску с пшеничной кашей, по вкусу явно сваренной на воде. После нескольких ложек, пища стала проситься назад.

— Можно попить, — попросил Давид девушку.

Она вновь вышла и вернулась со стаканом тёплой до противности воды.

Давид сделал несколько глотков, и каша улеглась.

— Сколько времени я здесь?

— Тебя привезли вчера вечером.

— Да? — Давид помолчал. — Значит это только начало.

— Начало, — спокойно ответила девушка, — но ничего, я буду рядом.

Как ни странно её слова слегка успокоили… ненадолго.

— Как тебя зовут-то? — спросила он.

— Сестра Оксана. Тебе ещё чего-нибудь принести?

— Оксана!

Вдруг, в какую-то частицу мгновения, Давид понял, что больше всего на свете он хочет одного — уколоться! «Убежать отсюда и вмазаться, потому что всё происходящее — очередное дерьмо, которое никогда меня не спасёт. А меня и спасать незачем. Я хочу колоться. Вмазываться. Ширяться. Вот моё единственное желание!!!!» Но вслух ничего не сказал.

— Оксана, — обратился он к девушке, — пока мне не так плохо как им, — он указал головой на соседей, — …в общем, я бы хотел сходить. Ну… по-маленькому… понимаешь?

Оксана изменилась в лице. Стёрла улыбку.

— Я отстегну тебя только через десять дней, — она произнесла эти слова твёрдо и спокойно, — до этого же времени, не думай даже о возможности покинуть кровать.

— Я подам в суд, — спокойно, но серьёзно ответил Давид.

— Значит, ты не всё помнишь. Ты подписал согласие, что будешь находиться у нас в центре.

— Кого ты грузишь? Кому ты по ушам ёрзаешь? — возбуждался Давид. — Я не в психушке. Я ничего не подписывал. Я вас всех засажу!

Девушка развернулась и вышла. Остальные, казалось, не слышали воплей Давида. Он вырывался изо всех сил. Боль впивалась наручниками в голени и предплечья. Он плевался и сквернословил. Но никто даже не бросил взгляд в его сторону. Хотя никто его, взгляд, нарочито и не отводил. Если и смотрели, то сквозь. Вдаль куда-то. Словно и не было здесь, корчащегося в вопле истерического припадка, человека.

После многочасовой борьбы, Давид сдался. Он измучил себя так, что уснул. Конечно, не глубоким барбитуровым, как в психушке сном, но лёгкая дремота, всё же вконец одолела Додика.

Так прошло пять дней. Пять дней, Давид изводил себя собственным криком, справлял под себя нужду, расплёвывал предлагаемую ему пищу, рассылал проклятия окружающим.

Но постепенно боль утихла. Оставалось подавленное, сломленное, обессиленное состояние души, да лёгкое потягивание в лодыжках.

Он стал больше разговаривать с Оксаной. Та стала более приветливо относиться к нему, словно никогда не слышала от него грубостей, унижений, и не утирала его плевки со своего лица.

Она рассказала, что «Центр» — так Оксана называла это место — было официально зарегистрированное, одобренное горздравом учреждение. Всё было законно. Он действительно подписал согласие. Но самое главное то, что если он захочет, то после десятого дня, когда снимут наручники, Давид сможет забрать свои вещи и убраться восвояси.

— И многие так поступают? — спросил молодой человек.

— Наверное, половина, — пожала плечами Оксана.

— Половина? — удивился Додик. — И стоит так мараться?

— А сам ты как думаешь? — спросила девушка. — Ты сколько лечебниц прошёл?

— Да, немного, пару раз был.

— Ну, тогда ты ещё зелен. — Вздохнула девушка. — И возможно, ринешься после всего этого, — она обвела взглядом комнату, — на новые подвиги. — А у меня, — продолжала она, глядя в пустоту, — за плечами пять клиник, восемь ломок, конкретных ломок, в надежде, что каждая из них последняя, семь лет стажа. Только здесь я остановилась. Я знаю, что после обычной наркологии, наркоман, если не тут же, то максимум на второй день идёт за дозой….

Слушая её, в груди Давид почувствовал щемящее чувство обиды, когда услышал, что, вряд ли удержится здесь — мол, он ничего ещё не знающий, не стоящий, не хлебнувший, как говориться горя.

Кого-то такие слова ввергают в уныние, и руки опускаются сами собой, кого-то подстёгивают. И, последние, стремятся доказать всем, а прежде всего самому себе, обратное.

Правда, как показывает жизнь, запал их быстро иссякает, вопреки тем, кто изначально был ввергнут в пучину отчаяния. Как говорил Ницше: «Дерево не сможет достичь высоты неба, если корни его не проникнут в глубины ада». Человек может выбраться из клоаки, в которую попал волею своего «я», лишь ощутив вселипкость мерзости, в которой он находиться. Если этого не происходит — выход из грязи только в иную, но тоже грязь.

Сестра Оксана, к тому времени, когда к Давиду должна была прийти, в прямом смысле, свобода от оков, всё чаще приходила с Библией, и пересказывала, местами зачитывая библейские сюжеты, притчи. Про сына, который блуждал и вернулся, про овцу, которая нашлась, чем вызвала ликование пастыря, и многое, многое другое.

Но пришло время, и Давид, рука об руку, с Оксаной, вышли из помещения.

Давид набрал полные лёгкие свежего, пахнущего лесом, воздуха.

Он огляделся по сторонам. Несколько одноэтажных срубов, пара бараков, кухня под открытым небом.

Поодаль, в белых одеждах, сидело несколько человек. Некоторые лица были знакомы ему по подвалу в городе, когда он впервые пришёл в «центр». Других он не знал. Пребывали все они в разных позах, кто лежал, кто сидел на пятках, некоторые вставали, переходили с места на место. Так или иначе, но все действия происходили вокруг Брата Игоря. Тот сидел на срубе дерева в центре, и что-то говорил.

— Расскажи мне о нём, — попросил Оксану молодой человек, указывая в сторону Игоря.

Она, ничего не ответив, подвела его к группе людей.

— Здравствуй, брат Давид, — поприветствовал его на правах старшего, Игорь. — Садись к нам, с остальными ты будешь знакомиться потом.

Додик окинул окружающих взглядом, Оксана уже села прямо на траву, чуть поодаль. Рядом сидели девушки, юноши, они непринуждённо и приязненно смотрели на Давида, улыбаясь и щурясь от солнца.

Игорь продолжал начатый им рассказ. Давид так и не узнал его начала из первоисточника, но понял, что рассказ этот о человеке, который перестал видеть, чувствовать в себе Божью искру. Отвернулся от себя, посчитав ничтожным рабом высшей силы. А что отличает раба от свободного человека — самоопределение. И отворачиваясь от себя самого — человек отворачивается и от Бога. Он перестаёт уметь любить.

— Ибо сказано в писании, говорил брат Игорь: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». То есть, братья мои, Бог считал, что любовь к себе первична, и только умея любить себя, себя в Боге и Бога в себе — можно научиться любить ближнего своего, увидев в нём Бога. Божественную искру, имя которой «Я» человеческое. Нет греха в эгоизме, — продолжал брат Игорь, — есть грех в его извращении. Высший эгоизм — это когда человек получает удовольствие от одного лишь, что творит благость ближнему своему. Истинный эгоизм бескорыстен. Он движет человеком и созидает. Имя такому эгоизму — Альтруизм и Человеколюбие.

Брат Игорь ходил из стороны в сторону, смотрел на небеса, широко жестикулировал.

— Извращение же эгоизма губительно и разрушающе. Мы забываем о любви к божественному началу в себе. А оно, начало это — добрее доброго и в то же время безжалостно одновременно, переполнено любовью к миру, но в то же время не делает так, что бы любовь эта была навязчивой, требующей постоянной обратной отдачи такого же количества тепла и доброты. И хотя на первый взгляд, кажется, что она противоречива, но, разобравшись становиться понятно, что — все противоречия неизменные составляющие единого целого.

Интересно, думал Додик, он сейчас сам понимает что говорит?

— Все составляющие важны, если хотя бы одна из них исчезнет, или преувеличится — то разрушится гармония, и мы приблизимся к хаосу.

Давид напрягался изо всех сил, стараясь понять слышимое.

— Так и извращая эгоизм, мы преувеличиваем и возлелеиваем одну из сторон своего «Я». Будь то жалость к себе, пребывание в гневе к миру. А чувства такие порождают чревоугодие, похоть, культивируют зависть. Эти начала мучительны для человека. И сильный, понимая, что с ним происходит, больше уделяет внимания другим сторонам божественного в себе. Тем самым, выравнивая, придавая первоначальную форму, своему искажённому «я». Слабый же, идя по лёгкому пути, создаёт для себя иллюзию благополучия, уходя в алкоголь, наркотики. Но, повторюсь — все эти вещества создают лишь иллюзию гармонии, на совсем малое время, после которого, дисгармония возрастает. Человеко-божественное «Я» искажается ещё больше, и само себя, человече, ввергает в гиену огненную. Нося её в себе и выплёскивая из себя на ближних.

Закончив монолог, Брат Игорь, некоторое время молчал. И все молчали, находясь, каждый в своих мыслях, порождённых Игоревым рассказом. Затем Игорь сказал:

— Ну, с Богом, — перекрестил всех, встал первым и пошёл по направлению к одному из срубов.

Оксана, словно, враз охладела к своему опекаемому и удалилась с другой девушкой.

Все разбились по парам. С Давидом остался брат Руслан.

Вообще, Додик заметил, что здесь не придерживаются догматично канонов церкви, и имена в коммуне были как языческие, так и христианские.

— Дрова пилить умеешь? — спросил напарник.

В будущем, он, Давид, вспоминал с улыбкой, своё пребывание в «Новой церкви». После наркологий, ожидающих своей очереди, в его дальнейшей жизни — месяц без сна, постоянный депресняк, и ни рукой, ни ногой шевелить не хочется. А здесь, десять дней и вперёд — пилить дрова.

Пока, двуручная пила визжала по сырому дереву, Давид уяснял себе правила проживания:

1. Уйти можешь в любой момент. Обязательное условие — предупредить кого-либо из братьев.

2. Никаких психотропных средств, включая сигареты и даже разговоры о них.

3. Никакого секса.

4. Четыре часа сна в сутки.

5. Работа на благо коммуны.

6. Самое важное правило проживания — никого и никогда не расспрашивать о его жизни до «центра», о себе можешь говорить беспрестанно.

В принципе, Давиду не хотелось уходить отсюда, его всё устраивало. Ну, может, кроме третьего пункта.

Целую неделю он отлично высыпался за четыре часа в сутки, работал на распилке дров, сенокосе и даже кашеварне.

Ежедневно, по два часа, все братья и сёстры, собирались вокруг Игоря, и тот рассказывал им о человеческой сути, о правде и кривде, о добре и зле, слегка опираясь на библейские сюжеты.

Строгих правил отправления молитв и чего-либо подобного не существовало. Каждый сам для себя решал, чем займёт свободные полтора часа, перед отходом ко сну. В основном — это были песни под гитару, и «светская», как её называл Додик, болтовня.

Почему «светская»? Потому, что ни о чём… О погоде, о дровах, о… снова о погоде. Постепенно такое взаимоотношение стало настораживать Давида. Да и со временем у него появились нормальные человеческие желания.

Он пробовал быть более открытым, что-то рассказывал о себе, но видел, что окружающие при этом, начинают себя чувствовать напряжённо. Кто-то уходил, кто-то пытался перевести разговор о прелестях жизни на природе. Не было искренности, выходит, за всеми умными речами Игоря. Если все внемлющие ему, искренности, по каким-то причинам, боялись, не хотели, не нуждались в ней.

Раз в три дня им привозили воду. Водовоз был, по всей видимости, не из братства. А так, колхозник из близлежащей деревни.

Давиду удалось выяснить, что до первого населённого пункта отсюда — около десяти километров по грунтовой дороге. А там до города — рукой подать.

Мысль о том, что он продолжал находиться в атмосфере «всеобщей любви и всеобщего неприятия», всё чаще посещала его центральную нервную систему, и вгрызалась голодным комаром в серое вещество. Однажды Давиду приснился сон, короткий, но очень эмоциональный.

Давид перетянул жгутом предплечье, похлопал себя по венам на локтевом сгибе, чтобы те проявились отчётливей, наполнившись кровью и… вмазался.

Он проснулся быстро, словно ужаленный. Что видел сон — понял сразу. В ту ночь он проворочался с боку на бок оставшихся два часа. И смутно ощущал, что такой сон означает что-то неправильное, что-то неверное в его теперешней жизни.

Он ощутил острую потребность поделиться своими мыслями, страхами — с кем угодно. Ему казалось, что если сейчас такого не сделать, ни поговорить с кем ни будь, он просто взорвётся.

Будить соседа — он просто повернётся на другой бок.

Давид решил пойти в сруб к брату Игорю. Он встал, накинул на себя рубашку, натянул джинсы, и в туман утра, босиком по росе — направился в сторону Игорева домика.

Окно одной из комнат было открыто. Давид слышал его голос, но не мог различить слова. Наверное, молиться, подумал Додик.

Когда он подошёл к окну ближе, и туман перестал мешать видеть происходящее внутри дома, Давид увидел Оксану. Она стояла без, по обыкновению повязанной, косынки, и её густые, тёмно-русые волосы, ниспадали на плечи.

Она была обнажена по пояс, груди были небольшие, с красивыми розовыми ореолами маленьких сосков. Она смотрела в зеркало и расчёсывала пряди. А из угла комнаты доносился скрипучий, совсем не похожий на распевный баритон, которым обычно вещал Брат Игорь, голос.

Но, несомненно, этот голос принадлежал ему, он угадывался, не смотря на то что, интонация была не та, да и слова он говорил не те, что обычно — мирские:

— Оксаночка, ты такая славная, каждая ночь с тобой удивительна.

Оксана улыбалась, и её глаза блестели, отражаясь в зеркале.

— Давай не расставаться никогда — продолжал Игорь.

— Как ты себе это представляешь? — Оксана не отрывалась от зеркала.

— Не знаю, ну, будем жить коммуной. Какая к чёрту разница, как она называется.

— Мы с тобой здесь встретились — здесь и расстанемся, — говорила девушка. Хорошо, существует твоё братство полгода, ну ещё год оно продержится, а потом?

Когда ты всё это начинал — нужное дело делал. Получается. Пока получается. Но это не вечно. И ты сам должен понимать, что наркотики просто так не оставят тех, кто здесь сейчас находится. Ты же нарколог. Да ты понимал, что не хватает в нашей медицине главного, что таблетками не спасти ребят, таких как я, как Андрей, Руслан. Но и это не панацея. Сколько таких уходит — остаются единицы.

— Да, но ради этих единиц и стоит бороться.

— Это понимаешь ты, стала понимать я.

— Разве мало? — спрашивал Игорь.

— Мало, Игорёшенька, мало. Обществу нужны результаты не в единицах, и даже не в сотнях, а в тысячах и десятках тысяч.

Она говорила, и голос её становился жестче.

— Тебя скоро растопчут. То, что ты делаешь, назовут, каким ни будь тоталитарным сектантством. Тебя прекратят финансировать из горздрава, потому что против восстанет официальная медицина, церковь, в конце концов, а в итоге всё общество. И наступит закономерный итог всех благих начинаний — всё развалится.

Она замолчала на минуту.

— А мы расстанемся.

— Но…

— И не только поэтому, — перебила Оксана, — а ещё потому, что я свободный человек, с искрой бога в душе — так ведь ты говорил. Я хочу забыть всё, в конце концов. Всё что связывало меня с героином, а ты тоже связывал меня с ним, избавляя, понимаешь? — она повернулась к нему и смотрела уже, как-то, извиняясь, и говорила последние слова уже тише, чем начинала.

Давид, как соляной столб стоял у окна, он почувствовал себя преданным. Преданным с извращённой жестокостью, хотя, что может быть более жестоко и извращённо, чем предательство.

Он подумал, что люди, в принципе, из-за которых он жил и работал здесь сейчас, вдруг стали просто людьми. Чужими людьми, а не братьями и сёстрами, в которых он нуждался. Он ещё не усвоил урок. Он, в отличие от Оксаны, не чувствовал бога в себе и не хотел быть свободным, а иначе ушёл бы отсюда давным-давно!

Ореол таинственности, и философско-религиозные беседы, придавали ему значимость в собственных глазах. Он видел кумиром Игоря. Отрешённость от мира, казалась ему волевым актом сильного человека. А на самом деле — его просто пытались избавить от наркотика. Уму непостижимо.

Гады! Сволочи! Ненавижу!

Давид ринулся в свой барак, до подъёма было ещё минут десять. Он собрал вещи в рюкзак, и никому ничего не сказав, дёрнул по грунтовой дороге к деревне, матерясь, как последний безбожник.

Мать, кстати сказать, не переживала из-за тридцатидневной отлучки Даивда. Оказывается, её предупредил Андрей, что сын задержится, так как пойдёт в поход по тому же маршруту с новой группой — уж очень, мол, понравилось.

Он даже фото передал, сделанное тайком, когда Давид разливал по мискам кашу, трудясь на полевой кухне. При этом он щурился на солнце, отчего, было ощущение, словно тот улыбается. В обще, ничего так, фотка получилась.

По прибытию в город, Додик героин сразу не достал. Достал через час. И с такой радостью зашарашил себе в вену, что сам Господь, так не возрадовался на шестой день сотворения мира, потирая ладони при виде своих деяний.

Дурак, зачем я тогда укололся, думал Давид сейчас. Мстил? Но разве им стало от этого хуже, или, скажем, стало хуже, чем мне? Да… тогда был шанс. Реальный, но упущенный шанс. А могло бы всё стать так, как прежде. Нет… лучше, чем прежде… гораздо лучше.

Вновь институт, Машка, мама и беззаботность. Да — именно беззаботность. Потому, как заботы нормального человека — это не заботы — это жизнь. Пусть с горестями, но и с радостями неизбежно, пусть с проигрышами, но и неотвратимыми победами. А так, жизнь Давида, представляла собой сплошное поражение.

Поражение бывает разным. Когда на поле брани, необстрелянный, но безрассудный боец-салага, в браваде захлёбывающийся, получает пулю-дуру в глаз, и та вылетает через затылок, вместе с кисельными кусками мозгов и крови — это его поражение.

Бывает, когда дождевой червяк «высунув язык от радости», вылезает на поверхность подышать кислородом и понежиться в дождевых лужах, вдруг не успевает чвякнуть, раздавленный детским ботинком — это тоже его поражение.

Поражения, как факта не бывает, поражение — это качество свершаемого. Огромная пропасть между солдатом на поле боя и кольчатым червяком. Но, и огромное единство — безрассудство — вот что единит их.

И ещё одно значимо в поражении. Червяк мог погибнуть под землёй, съеденный кротом звездорылом. Он бы отбивался от его челюстей — щупальцев. Пытаясь добыть свободу, и не смирился бы до потери последнего нервного ганглия, сражаясь за право жить. Боец мог погибнуть, отдыхая между сражениями, выпивая медицинский спирт, и достигнув состояния глубокого опьянения, грохнуться башкой о острый угол стола.

Кто же пораженец?

Не важно кто ты, важно как ты терпишь поражение — именно это делает тебя кем-то или ничем.

Вьюга в тот день мела, как в день смерти Ленина. Про непогоду в известную дату, Давид знал из стихотворения какой-то поэтессы, изучаемого в начальной школе. Он помнил что произведение, начиналось, приблизительно так:

Все шли, а вьюга над землёю, такая страшная была,

Как будто он унёс с собою, частицу нашего тепла.

Но сейчас Додик не думал о вьюге и морозе. Он прорывался сквозь непогоду на встречу с любимой.

Давид непременно хотел видеть её, ибо сейчас она была единственным человеком, которому можно было упасть на грудь, и высказать все обиды на несправедливый мир. Нет, вселенную — безгранично несправедливую вселенную.

Давид, нёсся в предвкушении, того, как вцепится слезливым взглядом в Машку, и с придыханием расскажет о ссоре с матерью.

Додик сидел дома, у компьютера, который родительница подарила сыну на завершение сессии. Конечно же, он не корпел в этот момент над самоучителем английского, который получил от матери в нагрузку к машине.

Он играл в аркадную стратегическую игрушку. При этом, выбирая гоблинов, им строил города и сражался с людьми. Гоблины, Додику нравились значительно больше. Они были смешнее или страшнее, чем люди. Кричали гортанными голосами и потешно ругались, когда нужно было выполнить, то или иное задание.

В общем, поведение их было гораздо привлекательнее, чем поведение людей в этой игре, которые разговаривали слишком интеллигентно, и передвигались, как вычурное сексуальное меньшинство.

В момент, когда он разбивал строй вражеских лучников, дверь квартиры открыла мать. Она была навеселе:

— Эй, Давид, сын мой, иди, встречай свою мамочку.

— Привет! — крикнул он из комнаты, морщась оттого, что его отвлекают.

— Сынок, — не унималась мать, — ну иди, обними старую больную женщину. Всё же она тебя мучалась, рожала, — она говорила полушутя, полу назидательно.

— Мама! — резко ответил Давид, — проходи сама, не видишь — я занят.

Он слышал, как мать неловко снимает зимние сапоги, упирая носок одного в каблук другого. Сапоги соскальзывали и громко стукали о паркетный пол в прихожей.

— Ладно, — кряхтела она, — раз мой гениальный сын занимается великим делом, не буду его отвлекать.

Давид слышал, как мать прошаркала тапочками на кухню и стала выкладывать на стол, принесённые продукты.

— Ну, вот, — услышал Додик из кухни, — хлеб забыла, ты бы хоть за хлебом сходил, сынок.

Игра не задавалась. Гоблины бесспорно проигрывали.

— Ой-да! — прокричал Додик. — Без хлеба поедим.

Мать вошла в комнату. Взглянула на монитор.

— Так ты, стервец, дурью маешься! Я думала ты за учебниками сидишь. Решила, в таком случае и не ужинать вовсе! А ты в игруленьки играешь! Стыдоба! — мать распалялась. — И в комнате твоей бардак, хоть бы порядок навёл! Ты как сюда девку-то свою приводишь!

Давиду резануло слух, и взгляд его невольно оторвался от компьютерной баталии. Он живо посмотрел на мать.

— Чего смотришь?

Мать выпила сегодня больше обычного. Давид видел это по её мутным, смотрящим, как бы, мимо глазам.

— Ты можешь быть человеком?! Я устала! Пахала целый день, что бы тебе пожрать было что, между прочим. Ты хоть убраться можешь в квартире, бездельник?!

Давид молча щёлкнул мышкой по опции «Пуск», и указал на выключение компьютера.

Экран монитора погас.

— Ты так и будешь молчать, ублюдок?!

Таких слов Давид не то что не ожидал, он даже не предполагал, что мать их знает.

— Ты с ума сошла! — заорал он на неё. — Напилась — держи себя в руках.

— Это что, я теперь в своём доме не хозяйка?! Ещё яйца будут курицу учить.

Всё время милой беседы, мать стояла оперевшись о спинку дивана, Давид же сидел в кресле напротив.

— Ну, мать, ты совсем уже.

— А что совсем? — орала мать, видно её ещё больше развезло в тепле квартиры. — Я тебя мучалась, рожала. Думала помощь будет, когда вырастешь! А ты что делаешь?! Сидишь на моей шее. Я тебя кормлю, пою. У меня никакой личной жизни из-за тебя нет! Я была красива, молода! А кто я сейчас?! Ужасная, старая кляча! Где твоя благодарность?! — она подскочила к Давиду и схватила его за грудки.

Но что она могла сделать? Она даже не сумела приподнять сына, слегка оторвав его зад от кресла.

Давид смотрел в её пьяные глаза. Все чувства, которые может выражать человеческий взгляд, можно не узнать перепутать друг с другом. Лишь ненависть ни с чем не спутаешь. Лишь её родимую всегда отличишь. Именно она сейчас изливалась из глаз матери в лицо Давиду.

Ему, Додику, сейчас захотелось взвыть в истерике. Но он сдержался по одной лишь причине — не хотел быть похожим на мать.

— Знаешь что, — зашипел он на неё, — не смей. Испортил мне жизнь — передразнил он её, — я тебя рожать меня не просил. Если уж на то пошло, то ты, родная меня использовала. Использовала, что бы отца заставить быть с тобой, ан не получилось. А теперь я для тебя обуза?! Чем же ты думала тогда?! Явно не головой. Истеричка!

Он высвободился из материнских рук, вскочил с кресла, оставив мать стоять с широко открытым ртом и протрезвевшим взглядом. Быстро оделся в коридоре и выскочил на улицу.

Всё это он рассказал Маше, когда, наконец, сквозь слёзы и встречный ветер, дошёл до её квартиры. Он лежал головой на её коленях, а она гладила его по волосам. В его жизни, такая поза была, видимо, любимой во взаимоотношениях с женским полом.

— Ну и каково тебе? — посмотрел он на Машу.

— Что я могу сказать… Мать, конечно не права, но…

— Вот и я говорю, перебил её Додик.

— Неправа в… — Продолжала она, будто не заметив, что её перебили. — … своей резкости. А ты не прав во всём остальном. А всего остального, — девушка подняла вверх указательный палец, — гораздо больше.

— Что?! — Давид вскочил на колени и устремил на девушку взгляд ополоумевшей злой дворняги. — Да, я в чём-то не прав. Да я был груб! Но она тоже хороша! Разве ей можно было так себя вести, можно было говорить такие вещи?

— Конечно, нет, — успокаивала его Маша, и Додик принял прежнее положение, возложив голову девушке на колени.

— Просто так бывает, что родители очень часто отдают свою жизнь детям, а потом сожалеют. На самом деле, такое происходит, наверное, не потому что они её, ту самую жизнь отдают, просто и безвозмездно. А вкладывают некий капитал, состоящий из внимания, заботы, ласки, в детей, словно в живой банк. В будущем, собираясь, получит дивиденды. Вернуть всю любовь, нежность, внимание и заботу, с торицей. И можно говорить, о том, правильно это или нет, хорошо или не очень, но что взаимоотношение родителей и детей, чаще всего складываются именно на такой основе — это факт.

Давид сосредоточился на словах девушки.

— И если это понимаешь, то не стоит требовать от родителей бескорыстия. Им нужны проценты. И не их вина в корыстности ожиданий. Просто так было всегда. Так родители родителей, вели себя по отношению к ним, а те исходили, опять таки, из своего собственного жизненного опыта.

Она замолчала на секунду.

— И если хочешь, чтобы подобное не повторялось, начни с себя. Сделай так, что бы твои дети, не были для тебя в будущем банком, а оставались отдельными реальными людьми, рядом с тобой. Людьми со своим, а не навязанным тобой, взглядом на жизнь, со своими личными потребностями, запросами, и с твоим уважением ко всему этому.

Что Давиду было ответить на её слова?

Если бы кто-то другой сказал ему такое, он вряд ли бы спокойно воспринял происходящее. Он бы дёргался, не слушал, не вник в несколько фраз, на самом деле, успокоивших его. И не просто успокоивших, а словно впустивших в него какую-то силу, превращавшую его постепенно не в мальчика, но в мужа.

Пожалуй, никто во взрослой, почти самостоятельной жизни не оказывал на Давида такого влияния, как Маша. Пожалуй… Хотя…

Давид вспомнил психотерапевта, первого и единственного в его жизни, у которого Додик проходил лечение от зависимости. Он успел провести четыре сеанса, во время очередной, непродолжительной ремиссии.

Давид переломался в стационаре за семь дней, провел там ещё сем дней в реабилитационной палате.

При выписке из отделения, заведующий, посоветовал матери Додика, направить того к какому ни будь психологу. Так как Додик никогда ещё не сталкивался с подобным эскулапом, и компульсия ещё не подкатила к горлу, заставляя броситься на поиски порошка, на рекомендацию он отреагировал положительно.

Запасся силой воли, необходимыми координатами, и промучившись в бессоннице пару ночей — отправился на приём.

Сейчас он с гордостью вспоминал тот месяц, за время которого, ни разу не ширнулся, хотя желание покайфовать, периодически щекотало вены в области локтевого сгиба.

И так, в несколько скверном настроении, он постучал в дверь кабинета.

— Да, войдите, — услышал он молодой голос.

Давид рассчитывал побеседовать с престарелым, седовласым, бородатым, в очках с толстенными линзами, мужем.

Ожидая рассказа о вреде наркотиков и пагубном их влиянии на организм, он чувствовал, что и так уже долго держится. После непродолжительной лекции собирался сходить на точку за герычем, пока сидел в ожидании приёма — продумал несколько раз какой дорогой ему лучше идти.

Теперь же, недоумевая от несостыковки своего представления о собеседнике с оригиналом, он насторожился и ждал дальнейших неожиданностей.

Перед ним сидел доктор, единственное сходство которого с фантазиями Додика — представлял пиджак. Да и тот был каким-то нестандартным, в смысле не классическим и одетым сверху на чёрную футболку. Доктор сидел на двух задних ножках мягкого офисного стула, раскачиваясь и внимательно глядя серыми глазами на Додика. Психотерапевт был молод, да что там молод, лет на пять — семь старше Давида.

«Хамло трамвайное» — подумал Додик и услышал в ответ.

— Здравствуйте, вы, я понимаю Давид? — при этом доктор не переставал качаться на стуле. — Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал на такой же, как и тот, на котором сидел, рядом стоящий стул.

Давид развалился на мягком синем сидении, откинувшись на спинку.

— Ваш стаж уже три года, — услышал Додик голос врача, — достаточно много.

Голос был не то чтобы противный, но раздражал чем-то… своей молодостью, что ли?

— Да, три. А вы меня лечить собираетесь? — напряженно, еле сдерживаясь, что бы ни нахамить сразу, спросил Додик.

— От чего? — последовал вопрос.

«Дурак», — подумал Давид, — «Или издевается».

— От наркотиков.

— А тебе это надо?

На такой вопрос спокойно ответить уже было нельзя.

— А для чего же я сюда притащился?! — Додик не скрывал раздражения.

— Ну не знаю, — продолжал доктор, спокойно улыбаясь и не отводя взгляда. При этом его стул завис в воздухе на двух ножках. — Может для мамы, или для папы.

— У меня нет отца, — всем видом показывая обиду, ответил Давид. Он давно усвоил этот безотказный приём, для вызывания чувства вины у окружающих. Выдавая фразу про полусиротство, в глазах собеседника, обычно он видел смущение и замешательство. Тут же следовали извинения, а дальше разговором уже управлял Давид.

— Ну, тогда, может для соседа, — продолжал, не меняя позы, доктор.

«Охренеть, я же сказал — хамло, надо валить отсюда» — подумал Давид. Мысли в голове суетились, как муравьи перед закатом.

— Ну, так что, — вновь ворвался голос доктора, — для кого пришёл-то?

— Для себя, — услышал Додик собственные слова.

— Прекрасно, и что же ты хочешь получить от всего этого, — врач развёл руками, показывая на него, себя, стены, окна.

— Я хочу больше не колоться.

— Ну, знаешь, — доктор пожал плечами, — хочешь не колоться — не колись.

Появившаяся робость, вновь сменилась агрессией.

— Ха! Не колись! Вы думаете, это так просто. Вы сами-то пробовали? Вы сами то знаете, что это такое? Не колись! — Раздражался Давид. — Как вообще вы можете лечить наркомана, если сами не разу не были под кайфом?!

— Уверяю, ты не первый, кто обвиняет меня в непонимании — спокойно отвечал доктор.

— Надо думать, строите тут из себя всезнайку. А сами…

— Пробовал, — не дослушал врач. — Но, скажу лишь одно, меня не приколол этот бычий кайф, когда тупо любишь весь мир до одури.

Как же, чеши, всем, наверняка, такую лапшу вешаешь. Ладно, тебя же твоей болтовнёй и прижмём к нужному месту, подумал Давид.

— Но, вы же не сидели на системе, вас не ломало?

— Нет, не ломало. Я же сказал — пробовал. Значит, это было один раз. Но сейчас мне хочется сказать тебе о другом. Коль уж ты пришёл сюда. Я не буду отучать тебя от наркотиков. Если ты действительно пойдёшь на встречу мне, а не будешь разыгрывать обиженного судьбой мальчика, периодически впадая в злобу, мы сможем понять, для чего тебе нужно колоться. Не телу, а душе, если хочешь. А выбор за тобой. Будешь ты вмазываться или нет — только твоё решение. Я не могу за тебя жить. Ты пришел и говоришь: «Я хочу больше не колоться». На самом деле стоит уточнить запрос. Сейчас я сформулирую более точно, — говорил доктор, — а ты можешь согласиться с ним или нет. Для начала запрос может звучать так — «Я хочу не хотеть колоться», — мне кажется, такая постановка фразы звучит более приближенно к твоему запросу.

Додик задумался.

— Да, наверное, так.

— Тогда давай забудем, что ты зависим. И поговорим о тебе. О тебе, как о человеке, а не как о наркомане. Забудем, в смысле не наплюём на данное обстоятельство, а не будем акцентироваться на нём, о'кей? Расскажи мне о себе. Можешь обращаться ко мне на «Ты», и просто Алексей.

— Ещё чего, вы мне не друг и не приятель, — парировал Давид, видя в переходе на такое обращение, угрозу подпустить к себе чужого, очень близко.

— Ну, дело твоё, — ответил доктор. — Я просто разрешил. А воспользоваться разрешением или нет — решать тебе.

Они говорили друг с другом по часу, раз в неделю. Но молодой человек, пребывал в состоянии диалога с доктором, практически всё время. Беседы не оставляли его даже во сне. Он спорил, слушал, соглашался, отрицал.

И даже в последующем, когда Давид оборвал терапию, мысли его, машинально возвращались к доктору, и Додик задумывался, о том, что бы доктор сказал по тому или иному поводу.

Коробящее слово, заново открытое на психотерапии, преследовало, с тех пор постоянно. «Инфантилизм» — звучит красиво, напоминая об испанских принцах, но означает совсем не благородство происхождения. Доктор, впервые произнёс его ещё в первой беседе.

— Ты избегаешь всего на свете, — говорил он, — ты избегаешь преград, трудностей, но вместе с ними избегаешь и радостей жизни. Часто, высшая радость состоит в преодолении. Ты прячешься за кого-то неведомого, большого, взрослого, словно маленький ребёнок, ты находишься в ожидании, что кто-то за тебя всё решит, всё сделает, тебя научит, — продолжал Алексей, — это инфантильность. Она всегда есть в каждом из нас, но есть ещё многое другое.

Алексей всегда размашисто жестикулировал и менял интонацию голоса.

— У ребёнка достаточно преимуществ, — например, ему не нужно думать о завтрашнем дне. Его жизнь обеспечат всеведущие взрослые: от горшка, до сказок на ночь. Но, у ребёнка совсем нет свободы. Свободы выбора, он живёт чужим умом, чужим опытом, а когда пытается выйти за грани этих рамок, взрослые тут же одёргивают его, любым способом. И такое происходит не только, в буквальном смысле с детьми, но и со взрослыми чьи жизни разделены большим временным промежутком. Человеку может быть сорок, а он пугается жизни, начальников, перемен, словно ребёнок. И человеку может быть двадцать, но он сам будет творить свою жизнь, лишь только по им написанному сценарию, понимаешь?

— Понимаю, — говорил Давид задумчиво.

— Вот и ты, — надеешься, на мудрость матери, любовь твоей девушки, прячешься в неге героинового кайфа. Ни с кем и ни с чем из них, ты не разговариваешь на «ты». Потому, что чувствуешь себя не ровней им. Это твоё собственное определение себя во всех перечисленных взаимоотношениях.

— Не понял? — Давид насупил брови.

— А так: если бы ты был с матерью на «ты», и видел в ней отдельную от тебя личность, ты уважал бы её, и не воспринимал в штыки её мнение и поведение, а понимал, что она может быть такой. Более того, она имеет право быть такой, просто лишь потому, что существует отдельно от тебя. Если бы ты был на «ты», со своей девушкой Машей, тогда бы любил её, а не использовал для удовлетворения своих потребностей в постоянном обласкивании и поддержке своего неуверенного, любящего постонать и пожалеть себя «Я». Если бы ты, на «ты» был с героином, то, испытав последствия, принеприятнейшие последствия, своего собственного порабощения — послал бы всё это на хер и не создавал видимости проблемы.

Алексей замолчал на секунду, ожидая реакцию Додика на крепкое выражение. Давид заметил, но виду не подал.

— Ты ото всех требуешь жалости к себе. Манипулируешь окружающими, потому, что не считаешь возможным, каким-то другим способом выстраивать взаимоотношения. Да ты и не предполагаешь этих способов. Ты, по жизни, словно маленький мальчик в супермаркете, закатывающий истерику из-за не купленного тебе Чупа-Чупса.

Слова задевали Давида, он был зол и возмущён. Ему хотелось огрызнуться, упереться и крикнуть: «Нет, ты не прав, Артур»!

— Вот, сейчас, ты испытываешь злость и обиду на мои слова. Задумайся, почему так происходит? Может потому, что я ставлю перед тобой зеркало, и ты видишь своё реальное отражение.

Давид чувствовал жар в затылке. Конечно, конечно зеркало… Но как тяжело видеть в себе то, чего видеть никогда не хотелось.

Наверное, Алексей поспешил. Наверное, он посчитал, что к четвёртой встрече Давид должен проявить себя. Не учёл доктор, что спешка важна, пожалуй, только при ловле известных животных.

Он поздоровался, указал на место, и ни слова не говоря, стал ждать.

— Ну и что? — через десять минут молчания, спросил Додик.

— Что ты имеешь в виду? — словно ничего не происходило, спросил в свою очередь врач.

— Почему ты молчишь?

— А что я должен делать?

— Помогать мне, рассказывать учи…

— Учить, вести, утирать сопли, — продолжил доктор.

— Ты сегодня не в духе? — спросил Давид.

— Да, не в духе, — Алексей решил специально пойти на конфронтацию, желая тем самым обострить процесс, — не в духе, — продолжал он.

Уставшим жестом помассировал лицо, и словно оправдываясь продолжил:

— Я думал ты созрел для того, что бы стать активным. И если не в жизни, то хотя бы в наших отношениях, проявлял то, что нормальные люди называют активностью, активным интересом, если хочешь. А ты ждёшь, когда я заведу тебя в твою же собственную личность потайными тропами.

— Что я должен делать? — повторил Давид свой вопрос.

Алексей молчал в ответ. Складывалась ситуация, переживая которую пациент или остаётся в терапии надолго.

Нарастало напряжение, и обоюдная тревога. Злость подступала к мышцам Давида, несколько раз, сокращая их, словно желая поднять его тело из кресла и вынести прочь из комнаты.

Потом, спустя время, Давид понял, чего от него хотел доктор… но тогда…

Тогда он лишь притронулся к пониманию, не умея определить осязаемое. Доктор, же, решил, что сделал достаточно для дальнейшего благоприятного развития событий. Решил, и ошибся.

Выйдя из диспансера, Давид «назло» всем, а особенно доктору, ширнулся и на следующую встречу не пришёл, даже в известность не поставив Алексея, о намерении покинуть терапию. Что думал и чувствовал по этому поводу врач, Додику оставалось лишь догадываться.

Смешно, конечно вспоминать сейчас подобное, хотя, что тут смешного. Всё это грустно, печально, глупо.

А, может, так просто легче всего — назвать свои неиспользованные возможности — глупостью, тем самым успокоить себя в своей несостоятельности. Найти рациональное зерно — «лучше ничего не делать, чем совершать глупость».

Но сейчас, размышляя над прожитым, Давид приходил, пусть на мгновения, на секунды, к блиставшей солнечным светом мысли, не надо считать одно глупым, другое недостижимо мудрым. Не нужно заранее опуская руки и перед тем и перед другим, любым способом избегая принятия каких либо решений в своей жизни кроме одного единственного и что не наесть мёртвого решения — убежать.

Не нужно оборачивать ценные мгновения своего существования в безвременное, тупое жизнепрожигание.

Но тут же в Двиде просыпался другой человек. Он нелепо оправдывал Додика, доказывая ему обратное.

— А разве ты не жил? — говорил он. — Ты не боролся? Помнишь, когда тебя кинула Лиза, ты ведь смог прийти к Михаилу и настучать ему по роже. Ты ведь это сделал.

Когда Лиза отказала в дозе, захлопнув дверь перед носом Давида, конечно же, он пошёл к товарищу. Молодой человек позвонил ему и попросил о встрече. Мишка хмыкнул, и они договорились встретиться всё в том же кафе.

Додик поразился перемене Михаила. Он вёл себя резко, грубо, надменно. Это больше не был заботливый друг, наставник, старший камрад, спешащий помочь.

— Ну, выкладывай подробнее, что у тебя. Я спешу.

Давид отметил про себя, что вальяжный тон и размеренная речь, совершенно не соответствовали, якобы имевшей место, торопливости.

И тут он, вдруг, понял, что его здесь не сильно-то и жаждали видеть. Догадки в его голове сменяли одна другую. В голове пролетали фрагменты большой картины последних недель его жизни. И он задал вопрос, в ответе которого уже не сомневался.

— Так это всё ты? — прозвучало сдавленно и тоскливо.

Так его никто никогда не обманывал.

Тут же он подумал о том, как обманул Машку, мать. Горько… Очень горько.

— Не дурак, не дурак, — Михаил похихикивал, курил и поглаживал ладонью карман своей рубашки, — да, ты не суетись, давай, пивка выпей. Или ты ко мне за дозой пришёл?

Обидно! Обидно! Обидно! Но волшебная фраза «за дозой», вводила в лёгкое оцепенение. Чувства уходили на второй план, оставалось лишь желание. Огромное желание употребить, вмазаться, ширнуться, пустить порох по вене.

— Да ты присаживайся, в ногах правды нет, — продолжал Михаил, указывая небрежным жестом на скамью.

Давид присел, и робко глядя на вчерашнего друга, ожидал, какая же метаморфоза произойдёт с фразой о дозе.

Вдруг добрый Мишка, старый товарищ, друг, можно сказать, просто так, по старой доброй памяти, бросит ему сейчас на стол заветную частичку порошка, завёрнутую в папиросную бумагу.

А, может он тоже потребует денег — тогда придётся их найти. Тогда уж точно придётся их найти. И Давид понимал, что в этом случае он перевернёт всё верх дном, но найдёт.

Самое страшное, если он откажет и за деньги! Что делать тогда?! Куда бежать?! Кого просить?!

— Возьми себе пивка, — вновь услышал он фразу Михаила, словно время повернулось вспять и отбросило его на пару минут назад. — Возьми, расслабься.

— У меня нет денег.

— Нет денег? — переспросил он. — Нет денег! — Михаил выпучил глаза и наморщил нос. — У тебя нет денег даже на пиво, а ты пришёл за дозой. Ведь за дозой, а?! — издевался он.

Давид, хлопал глазами, пытаясь не заплакать.

— А, прости, как я мог так плохо о тебе думать. Нет, конечно, нет, ты просто пришёл к старому доброму другу, которого когда-то спас в институтском сортире от неминуемой смерти, isn't it?

Давид не поднимал глаз.

— Ну тогда, извини, у меня нет времени, я ведь с тобой уже расплатился Лизкиной попкой. Девка ведь ничего, а? Ладно, мне нужно идти, — Михаил сделал жест, будто собирался встать из-за стола.

— За, дозой, — мгновенно среагировав и испугавшись, что не успеет, почти прокричал Додик.

— За дозой, мой милый, ходят с деньгами, а ты пустой. Так что, здесь разговора у нас не будет.

Давид чувствовал, что такое реальность. Реальность, изменившаяся вдруг, повернувшись оборотной стороной — ужасной стороной.

Всё происходящее было, как во сне. Давиду казалось, что он видел всё происходящее раньше, давно, видел чем закончится дружба с Мишей, и ублажавшую а, а потом улизнувшая Лизу, и первую пробу порошка. Но если он видел чем всё закончится, зачем же он целенаправлённо сломав голову пёрся в это дерьмо?!

А ведь Машка предупреждала…

— За что? — будто сам у себя, спросил Давид.

Михаил, словно читал его мысли, и почти, одновременно с ним начал говорить:

— За что? Ты спрашиваешь, за что?! А ты думал, я должен тебя век благодарить, ботинки тебе чистить. Спаситель ты мой. Скажу тебе, что я получаю огромное удовольствие, глядя на то, как такие — он привстал со скамейки и ткнул в грудь Давида указательным пальцем, — слюнявые мальчики, возомнившие, что жизнь создана для них, сами становятся чьими-то рабами, говёными рабами.

Казалось, вся злость мира сейчас собралась в одном месте, Мишкиных глазах. И изливалась раскалённым потоком на Давида.

— Вот, ты такой классный, благородный и чувствительный парень, беседовал беседы со мной о красоте, и наверняка, думал, что ты сам не такой дурак. Думал, да, думал?! Михаил был красным от напряга и нескрываемой злости.

Додик решил, что с ним лучше не спорить, хотя и был с ним не согласен. Ведь он, действительно сочувствовал Мишке тогда, и ни в коем случае, не хотел унизить. Излагать же ему своё мнение, сейчас не стал, боясь ещё худшего поворота событий. Он лишь ещё больше втянул шею и тихо произнёс:

— Да, думал…

— А-га, думал, ты никогда не свяжешься с такой гадостью, и будешь чистеньким, умненьким, сладеньким всю жизнь. Ничего подобного! Я сделал из тебя то, чем ты есть сейчас. И, заметь, мне не стоило всё большого труда, я тебя не мучил, не заставлял, а лишь сорвал пелену, которой ты прикрывался. Я показал тебе, что дурачок-то у нас ты. Ты — слабак и ничтожество, прикрывавшийся своей правильностью. Внутри же ты как был, так и остаёшься — полное говно. И это ты, говно, будешь чистить мне ботинки. Будешь, а?! Будешь?! Что молчишь?!

Михаил схватил Додика за подбородок.

Давид молчал, потупив глаза.

— Ах, я забыл волшебные слова, — шипя, как змея продолжал Михаил, — получишь бесплатную дозу. Ну, как тебе?

Мишка задрал ногу на стол и сунул под нос Додику туфлю. Давид посмотрел на своё нелепое отражение, в отполированной до блеска обуви.

— Давай, — подтрунивал Мишка, — нежно, рукавом своей дорогой рубашечки, купленной любимой мамусечкой.

Вопрос «за что», вновь возник в голове Давида острой болью. Казалось, что кумар, словно шаровая молния, собравшись воедино, одномоментно шарахнула по глазам, вискам, затылку. Слёзы хлынули из глаз.

Додик вскочил с места и ударил Мишку в лицо кулаком, наотмашь. Выскочил из бара и прямиком отправился домой.

Идти было далеко. Редкие прохожие отскакивали в сторону. Над городом, сгустилась ночь, а Давид бежал и плакал. Бежал, потому, что так меньше болело тело, плакал оттого, что так меньше болела душа.

Он промучился всю ночь, корчась в кровати. Его простыня и подушка, под утро были сырыми и смятыми. Додик встал, добрался до телефона и позвонил Михаилу.

— А, это ты, ну что ты хочешь? Прийти почистить мне ботинки?

— Нет, я куплю, — зло прошептал Давид, — сколько?

— Мой мальчик не знает, ути-пути…

— Не тяни.

— Две сотни — единица.

— Где?

— Там же, через три часа.

— Через три часа, да я же умру! — Крикнул Давид, и услышал, как мать ворочается в постели.

— Твои проблемы, родной.

— Хорошо, — Додик повесил трубку.

В тот день, к матери в карман, он залезть не решился. Просить, тоже испугался.

В общем, дело обошлось получением половины дозы, после символической чистки ботинок.

«Какая же он сволочь» — думал сейчас Давид. И с ней, с этой сволочью, Додик связал себя надолго. А тот, в свою очередь, обучил его всем премудростям добывания денег.

Однажды, Давид развёл даже Машку. Всё происходило уже после того, как он захлопнул перед ней дверь и послал, куда подальше.

Где-то через месяц, он ей позвонил и предложил встретиться. Машка заплакала. Она первый раз плакала при Додике. Нет, он, конечно, этого не видел, он чувствовал, слыша её прерывистое дыхание, тихий голос. Иногда, она всхлипывала, потом не дышала, наверное, боясь разрыдаться.

— Зачем ты звонишь? Я не хочу тебя видеть, — сказала она, сразу узнав Додика.

— Мне хотелось извиниться. — Говорил он в трубку. — У него получалось искренне, хотя он надеялся, всего лишь, урвать денег на дозу.

— За что?

— За то, что я тебе нагрубил.

— Ты идиот, — говорила она тихо медленно, боясь перейти на крик. — Причём тут «нагрубил», ты наркоман. Ты понимаешь, придурок. За что ты извиняешься?

— Мне кажется, ты плачешь, — сказал Давид.

В трубке, ненадолго воцарилась тишина, за которой последовало:

— Нет.

— Если нет, то почему молчишь, — продолжал наивничать Додик.

— Потому, что мне нечего тебе сказать.

— Ты не простишь меня? — казалось, голос Давида был исполнен трагедии. — Ты пойми, мне было так хорошо с тобой. Это всё наркотик, проклятый наркотик. Я брошу, я обязательно брошу.

— Брошу?! — Возмутилась девушка. — Брошу?! Ты мне звонишь, что бы сказать, что когда ни будь, возможно, ты бросишь?! Ты сам слышишь, что говоришь?!

— Просто, мне сейчас очень нелегко, Машенька, — змеёй жалости вползал Давид. — Мне ужасно тяжело. Я знаю, только ты можешь мне помочь. Только ты — мой самый близкий и дорогой человек, — Давид так вошёл в роль, что засопел носом, и глаза его увлажнились.

— Разве я не пыталась это сделать? Разве я не просила, не умоляла тебя? Когда-то я тебя предупреждала, что бы ты вообще не связывался с Михаилом. Это ведь он, Михаил, посадил тебя на иглу?

— Он, он. Прости меня, я дурак. Машенька, если бы я не был таким бестолковым, я бы никогда не вляпался в такое дерьмо. Маша, вытащи меня, Маша.

Манипуляция была не прикрытой и грубой до простоты, той, что хуже воровства. Но влюблённому сердцу Машки, с его материнской заботой ко всему окружающему, разве было дело до подозрений. Человек просил её о помощи и надеялся только на неё одну. Значит, только она одна и могла ему помочь. И не сделай она этого, её нежное сердце разорвалось бы в клочья, от переполнявших долгом чувств.

— Как, чем, что я могу сделать? — Спросила она, готовая броситься на вызов, словно скорая помощь.

— Меня ломает, Маша, — говорил Давид, кряхтя и постанывая.

Его «я» было настолько подчинено процессу добывания наркотика, что стало гутаперчивым, как дождевой червяк, и интуитивно предлагало нужное поведение, в зависимости от ситуации. Оно могло плакать навзрыд, когда было нужно, бунтовать, срываясь в крике, скрежетать зубами от несуществующей боли — и всё для того, что бы в конечном итоге достать заветный белый горького вкуса порошок.

— Я могу умереть от ломки, — продолжал он, — мне нужно постепенно снижать дозу. И тогда я выкарабкаюсь, обязательно выкарабкаюсь, Машенька. Если бросить резко, — говорил он через пару тяжёлых вздохов, — то сердце может не выдержать.

Машка уже сама была готова искать героин.

— Где мне его тебе купить?

— Да зачем, зачем тебе рисковать, — отвечал благородный Давид, — я сам куплю. Вот только денег у меня нет.

— Сколько? — Всхлипывала Маша.

— Штука…

— Ты дома? Я привезу.

— Нет, давай, встретимся на улице, что бы я сразу смог сходить, купить.

— Ладно. А где?

— На Ивантеевской, у цветочного киоска, через час.

— Хорошо.

Давид дождался, пока Маша повесит трубку, и вскрикнул от радости. За эти деньги он сможет купить целый грамм. Ему хватит сегодня на вечер и завтра на утро, а может останется и на третий день.

Ловок.

Встретившись, он быстро взял у неё деньги и попросил подождать полчаса.

— Мне будет нужна твоя помощь. Подождёшь?

Конечно же, он не собирался возвращаться.

— Да, — тихо ответила Маша, и осталась ждать у моря погоды.

Когда же через три часа, возвращалась домой, единственное, что она делала — злилась на себя за то, что не пошла с Давидом. Думая, что с ним что-то случилось, она несколько раз звонила из дома, но трубку никто не поднимал. Только утром, она стала понимать, что её просто кинули.

Сейчас, совесть Давидова, усиливающаяся ломотой в теле, вернула его взгляд к наполненному «баяну».

Взгляд, медленно прошёлся по делениям на шприце, перескочил на стену, подоконник, вырвался в ночь, через стекло и обратился к звёздам. Маленькими, светлыми точками рассыпались они по небу. Одни глядели на него молча и безучастно, другие мерцали, словно чьи то, желающие скрыть слёзы, глаза. Глаза обманутых им друзей, приятелей, любимых — бывших друзей, бывших приятелей, бывших любимых.

Совесть! Совесть! Совесть! Нет людей бессовестных. Даже самые отпетые негодяи, постоянно подвергаются её нападкам, поэтому и заканчивают почти всегда, плохо. А уж человек зависимый, если и кажется окружающим, напрочь, лишённым собаки сверху, внутри то всё равно пожираем пламенем своей злой и постоянно попрекающей совести. С Давидом происходило то же самое: как только он завязывал, тут же приходила злодейка совесть, и как капризная прынцесса поселялась в его душе. И мучила, мучила своим нытьём, слезами, прямыми оскорблениями.

Часто, просто, что бы её унять, приходилось вновь прибегать к героину.

Его мать, когда узнала, что Додик стал тем, кем стал, была в истерике. Она умоляла, кричала, угрожала, ползала перед ним на коленях, давала на дозу, когда видела, как сын мучается.

В то же время, в течение непродолжительных передышек между сыновними «системами», боясь, что лафа скоро закончиться — напивалась. Снова закатывала истерики, плакала по «напрасно прожитой» жизни, загубленной молодости, и в апогее призывала смерть — как избавление.

В такие дни, совесть Додика, словно ломка, всё сильнее и сильнее, выкручивала его жилы, кости, душу. Она превращала Давида в молчаливый вопль о пощаде. Он становился всё угрюмее, в конечном счете, выходил на улицу, и мчался к обслуживающему барыге. Там забывался.

Мать, тут же переставала пить, мобилизуя все свои жизненные силы на борьбу с сыновним недугом. Становилась терпимее, сильнее, мудрее, мужественно вытаскивая сына из пропасти.

Получались качели.

Но вес Давида всегда был меньше. Ему нужно было больше ёрзать, прыгать, на одном их конце, чтобы перевалить груз булыжников добрых намерений, коими выстлана дорога в известное место. Качели, медленно, натужно, опускались в его сторону. Иногда да середины, иногда даже, касались земли. Но долго удержать этот непосильный груз Додик был не в состоянии. И слабея, вновь возвращался на вершину. Вершину своей беспомощности.

Когда-то с Машкой они гуляли в сентябрьском, почти летнем, парке и набрели на полуразвалившиеся, скрипучие рычажные качели. Бревно, коричнево-серого цвета, было изъедено трещинами старости. Вокруг росла высокая зелёная трава.

Окраина парка, на которую косильщики лужаек со своими агрегатами забредали нечасто.

— Посмотри, да это же музейный экспонат, — хлопнула в ладоши от удивления Машка.

— Да, круто.

Они подошли ближе, и, не сговариваясь, сели по разным сторонам. Старое дерево скрипнуло о железную трубу-перекладину, словно удивилось такому повороту событий, ничуть не меньше повстречавших его людей.

Оно уже, наверняка, забыло, как бывает у стариков, прелести движения в этой жизни. Окружённое облаком мудрой старости, бревно лежало себе в бездействии. Тоскливо задрав один свой конец над горизонтом, как собака, потерявшая хозяина, задирает голову, вспоминало «былые времена».

Машка была легче, раза в полтора, поэтому Давид помогал качелям, отталкиваясь ступнями от земли. Молодые люди качались тихонечко, бережно, лишь едва опускаясь и поднимаясь над горизонталью.

За это, старое бревно было им благодарно (так как может быть благодарно старое бревно) — не в его возрасте воздух рассекать и подбрасывать седоков до головокружения.

А молодые люди смотрели друг не друга, улыбались и слушали, как скрипят старые качели, словно напевая тихую песенку старческим дрожащим голоском, подстраиваясь под шорох опадающей листвы и шёпот ветерка.

Сейчас воспоминание вернулось остро. Воспоминание о чувстве, испытанном тогда. Оно нахлынуло вдруг, ни с того ни с сего и поглотило Давида в свои объятья.

Это был странное ощущение. Когда Давид, казалось, всё вокруг видел и воспринимал, но ни о чём созерцаемом не думал. Он смотрел на Машку — и не думал о ней, качался на качелях — и не думал о них. Он вообще ничего не думал. Была минута, а может мгновение, а может вечность, и это время не было отягощено мыслями в голове. Просто каждой клеточкой тела он чувствовал своё присутствие во всём и присутствие всего в себе самом, и всё происходящее называлось любовью.

Он был с Машей, с качелями, с небом, с ветром. Он сам был Машей, ветром, небом, качелями. Всё было единым и неделимым, и в то же время, целое имело границы, определяя свои составляющие. Это было ХОРОШО.

Почему, как, что послужило причиной произошедшего, Додик не понимал до сих пор. Но случившееся так поразило его, что долгое время, после того как они с Машей покинули парк, он шел и молчал, наслаждаясь воспоминаниями об испытанном. Маша тоже шла и молчала.

Всё вокруг молчало и… пело.

Позже, Давид, не один раз хотел возвратиться к качелям, посмотреть — как у них дела. Быть может, они с Машкой были последними свидетелями уходящей жизни старого рассохшегося бревна с проржавевшей трубой-перекладиной. Но, так и не сходил…

И вот такие прекрасные мгновения жизни были растоптаны, растерзаны, уничтожены белой пылью, которая оказалась важнее, чем всё остальное.

Сумасшествие какое-то…

В психушках Давиду тоже приходилось лежать.

В больших психиатрических клиниках, находились все отделения — от неврозов до психозов, в том числе и наркологические. Обычно, последние заполнялись только алкоголиками.

Наркоманы и пленники Бахуса, почему-то, по непонятным даже им самим причинам, ну никак не уживались в одном месте. Потому, нариков, старались класть в отделения для острых психозов.

Они там, во-первых, спокойнее себя вели, потому, как боялись пациентов, а во-вторых, учёные мужи считали, что воспоминание о пережитом, поможет больным по выписке, как можно дольше продержаться без наркотиков.

И здесь, с наркозависимыми, не церемонились. Они могли лежать на вязках по три, четыре дня. Лишь раз-два, за сутки, подходил санитар внушительных размеров, и отвязывал одну, потом другую руку. Давал утку, иногда отводил покурить.

Конечно же, Давиду не понравилось подобное обращение. Первые четыре дня ломки вообще, самые болезненные трудные и капризные. Когда подошёл санитар, Додик умолял, шептал, обещал быть самым лучшим, только бы тот его развязал.

Но санитар выполнял свою работу добросовестно, немногословно и без лишних эмоций.

Всё сделав он ушёл, не отреагировав желаемым образом на просьбы — Давид стал кричать, материться, требуя свободы, и обещая всем показать самые неприятные вещи, после освобождения из вязок.

Под вечер когда доктора покинули отделение. А медсёстры пили чай, где-то за закрывающимися, вагонного типа замком, дверями, в палате на тридцать коек оставался дежурить молоденький санитар.

Давид решил взять всех «штурмом». Он закричал, выгнулся на кровати, до боли стянув себе вязками руки и ноги, и с пеной у рта, стал выкрикивать сдавленным голосом ругательства вперемешку с требованиями свободы.

Проживающие в палате, а их было ещё двадцать девять, все как один повернулись к нему. Все были страшные, непохожие друг на друга — словно недоделанные чудовища из фильмов ужасов.

Глаза одних были как у японцев, другие смотрели злобно и пронзительно, третьи — отрешённо, но в этой отрешённости больше всего, почему-то виделась угроза. Эта отрешённость словно проникала в самую сердцевину души и царапало слово «страх» на сердце.

Санитар не подумал подойти, напротив, он встал и нарочито, захлопнул за собой дверь в палату.

Давид продолжал выгибаться, разбрызгивать пену и орать, на чём свет стоит.

Несколько больных встали со своих постелей, и подошли к нему.

Давид, испугался, но решил продолжать наступление, закрыв для храбрости глаза, что бы вокруг ничего не видеть.

Остальные пациенты тоже начали вставать с кроватей и подходить к корчащемуся телу Додика, окружая его со всех сторон.

Когда Давид попытался в очередной раз набрать полные лёгкие воздуха, он почувствовал на своих губах солёный вкус и ощутил неприятный запах чьей-то ладони. Открыв глаза — он увидел жудчайшую вещь: его окружали десятки лиц, и одно из них, самое страшное, вытаращенными глазами, неправильной формы, широким грязным носом, и коричневыми обломками зубов, нависало ближе всех. И его гадостная ладонь, закрыла сейчас рот Давиду, а грязные пальцы второй руки зажали нос.

В болезненный мозг Додика, вошла калёной стрелой и там застряла мысль «сейчас грохнут». Вот так, в дурдоме задушат грязной рукой. Неужели, последнее, что он увидит перед смертью — жуткое рыло этого недоумка?!

Кислород, катастрофически заканчивался. Давид, тщетно пытался вырваться, извиваясь пуще прежнего. Но руки, принадлежавшие окружавшим его кошмарным личностям, схватили Додика за все части тела, упёрлись в живот, бёдра, грудь, прижав к кровати так, что бы он вообще не мог пошевелиться. И уже теряя сознание, сквозь звон в ушах, он услышал: «Переворачивай его жопой к верху, ща я ему как впердолю!»

Изголодавшийся по кислороду мозг Додика, немедленно выдал его представлению картину, как его будут насиловать, жалкого, беспомощного, связанного по рукам и ногам. Внутри его головы, кто-то тихо и протяжно заскулил.

— Фу, фу, да он обосрался, — донеслись голоса, и Давид почувствовал, что лежит на куче собственных испражнений.

— Серун! — уродливое лицо хлопнуло его ладонью по щеке. — Живи, серун, дыши, и закрой рот.

Больше Додик концертов не закатывал. Тёплое дерьмо он был готов сожрать от счастья, видя в нем избавление от поругания его юношеской чести.

Предварительно погремев ключами, в палату вошёл санитар.

— Фу! — скривил он лицо, — Додик, да ты обгадился, засранец.

Давид увидел, что тот подмигивает кому-то в глубине палаты.

— Ну, поваляйся, пока. А я скоро простынку принесу. «Скоро», длилось часа полтора.

На четвёртый день Давида отвязали, и ещё три дня он прожил в палате свободным человеком, ему разрешили перемещаться куда угодно — хоть до двери.

Оказалось, что подобная тактика усмирения всякого рода бунтарей, в арсенале отделения имелась давно. Конечно, это было дело рук не докторов, а санитаров и самих больных, врачи ни о чём не догадывались, а если и догадывались, то такое положение вещей их устраивало.

Страх — лучшее лекарство. Главное, что бы режиссёр не подвёл и вошёл в комнату вовремя. И такой вот подход, действовал круче аминазина, на всяких наркоманов и алкоголиков.

Рассказали же об этом Додику сами больные. То самое, страшное лицо, похлопало его как-то по плечу и усадило с собой на кровать.

— Да, не бойся ты, не бойся. Не трону я тебя, — пробасило шепелявя лицо. — Меня Игорем зовут…

Оказалось, Игорёк больной с детства: страхи, галлюцинации, бессонница, голоса в голове, вспышки гнева и агрессии. Сейчас он уже не казался таким страшным. Он сидел, сгорбившись, опустив глаза, сложив вместе ладони, просунул их в пах меж сцепленных ног и сказал всё тем же шепелявым голосом:

— Я не хотел тебя обидеть, ты не злись. — Он говорил быстро и непонятно, при этом через каждое слово, втягивая воздух сквозь зубы. — Ты знаешь, ты знаешь — продолжал он, — я бы тебе, я тебе ничего бы не сделал. Это всё Валерка, — кивнул он в сторону санитара и потёр друг о дружку ладони.

Тем не менее, лёгкая тревожность не оставляла Давида.

Он поднялся с кровати, как только Игорь убрал руку с его плеча. И в этот момент Додик заметил, как чудовище-Игорёк, угрожавший ему изнасилованием, вздрогнул, втянул голову в плечи и одёрнулся чуть в сторону.

«Да, он сам боится», — пронеслось в голове у Давида. Он боялся, что Додик сейчас, наотмашь, зарядит ему подзатыльник, а то и что хуже. Такое решение приятно удивило Давида, и рука его машинально занеслась вверх, что бы завершить ситуацию в предполагаемом русле. Но тут он услышал резкий окрик санитара:

— Эй, Додик, ща в глаз дам! Ну-ка, в койку!

Давид вздрогнул и опустил руку.

Но, вздрогнул не от окрика, а оттого, что осознал происходящее с ним. Он увидел сейчас позу несчастного Игоря. Не жуткого монстра, сумасшедшего убийцу, а несчастного, согбенного душевной болезнью и чёрствостью людской, человека.

Додик увидел в нём существо более несчастное, чем он сам, готовое за сигарету пойти на преступление. Не за дозу, а за обычную сигарету, готового выполнить любые, самые низменные поручения.

Вот отчего он вздрогнул.

Вздрогнул от себя самого.

Опустив руку на плечо Игорю, он мягко, по-дружески похлопал его. Потом подошёл к своей тумбочке, взял оттуда пачку курева, и отдал её Игорьку. Тот не поднимая глаз, но, улыбаясь во весь кривозубый рот, пробасил:

— Спасибо, — глотая согласные. И побежал курить в туалет. Но не успел он дойти до уборной, как раздал всю пачку соседям по палате, потому что каждый, завидев её в руках Игоря, просил угощения, а Игорёк был безотказным малым. Давид с грустью смотрел за происходящим.

Это заметил и санитар Валерка.

— Это что ещё такое?! — остановил он Игоря за руку.

Тот скривил лицо и быстро, быстро, картавя и шепелявя одновременно, стал объяснять, как мог, сложившуюся ситуацию. Завершив тем, что сейчас он пойдёт в туалет и покурит.

Надо сказать, что в психушках, больным, просто так, без надзора, да ещё во внеурочный час, покурить — просто невозможно. Запрещено потому что.

Сигареты им поштучно выдавал санитар, когда выходили на прогулку, или открывали раз в два часа туалетную комнату. Полулегально, сигареты разрешали держать только наркоманам.

Иначе те могли сутками хныкать и ходить за мед персоналом, вымогая табак. Курили они, правда, тоже, как и все — в отведенное время. Но им больше нужно было ощущение сигарет под рукой или запах табака. Это как свобода — у тебя есть и ты можешь воспользоваться в любую минуту… но, правда, только когда разрешат.

Свободолюбивый такой народ — наркоманы.

Санитар Валерка был ещё сам молод — студент второго курса мединститута. Работал недавно. И не успел зачерстветь к чужому горю, часто, на свой страх и риск, позволяя больным, если уж совсем приспичит — покурить. Открывал туалет, и давал зажженную спичку.

— Ладно, — сказал он и открыл четырёхгранником уборную, — чем бы ты прикуривал, спички то у меня?

— Ой, я забыл, забыл я, — топтался на месте и чесал за ухом Игорь, прикуривая сигарету.

Остальные тоже подтягивались к огоньку.

Несмотря на долженствующую репутацию такого заведения — страшного и странного, Давид ощущал себя здесь, словно, среди своих. Несчастные и отвергнутые. Он сейчас был таким же. С той лишь разницей, что их отвергли первыми, а он сначала отверг всех сам и лишь, потом оказался выброшенным за задворки социума.

Впрочем, задворки, отверженность, ненужность — всё это не так просто и наотрез, как кажется при первом взгляде.

Хотя это слова, выражающие внешние отношения и события, на самом деле они отражают глубинное каждого из человеков. Если чувствуешь себя отверженным, там, внутри, и не потому, что тебя на самом деле отделяют, а из-за того, что с детства ощущаешь себя ущербным не таким как все. Нет у тебя руки, ноги, отца, родительского внимания. Пусть даже из-за того, что родители вкалывают, стремясь прокормить дитя своё, а, отнюдь, не нарочито забросили его на произвол. Но ребёнку-то не понять.

Вот тогда-то, от собственного ощущения ущербности, начинает думаться, что все видят в тебе недоделка.

Они, другие, скорее всего, так и не помышляют, и рады бы видеть тебя в кругу своих друзей, и уж тем более, не прогоняют тебя.

Ан-нет, собственное чувство уязвлённости жизнью — отталкивает тебя от них.

И из-за ущербности собственной, и из-за обиды, и из-за зависти, что у других не так, что другим более лакомей живётся на свете — сам себя выбрасываешь к задворкам. Хорошо, если там найдётся человек, который уже почти понял причину своей беды, увидит тебя, поможет.

Но такое бывает редко, хотя и бывает.

Давид вспомнил, как однажды наблюдал сцену в метро. Память выдернула её из закоулков забытого именно сейчас, и именно сейчас раскладывала по полкам то, что тогда внесло просто удивление, но осталось непонятым.

Тогда Додик ещё не кололся, а был лишь абитуриентом университета. Предэкзаменационный мандраж, последнее занятие с репетитором, после которого он возвращался домой. Стоял в громыхающем, набитом народом вагоне метро у короткого трёхместного сидения.

Вначале он глазел на своё отражение, искажённое толстыми стёклами вагонного окна, и думал о том, что перед экзаменами, ни в коем случае, нельзя стричься. Потом опустил глаза и увидел сидящих перед ним людей.

Молодой человек, лет двадцати пяти, с засаленными волосами, нестриженой, торчащей клоками бородой в дедовской рубахе и мятых брюках.

Рядом с ним девушка — небрежно заплетённая коса, старомодная потёртая белая блузка, длинная чёрная юбка.

Возле девушки, положив ей голову на плечё, сидела девчушка, лет девяти-десяти, очень на неё похожая. «Должно быть, дочь», — подумал Додик, сходство с женщиной бросалось в глаза сразу.

Молодой человек что-то увлечённо рассказывал спутнице, а та смотрела на него ясными, безоблачными и совершенно не вникающими в суть слов собеседника, глазами. Она приоткрыла рот в очаровывающей улыбке, обнажив белые зубы и, едва показывая кончик языка.

И так явственно была видна её страсть и желания принятия себя этим человеком, так видно было её жгучее стремление впиться в его губы страстным поцелуем, прижаться к его телу в неразрывном объятии, что Давид невольно засмотрелся.

Не нужно было слов, что бы видеть, как она влюблена. И молодой человек, с виду бесстрастно что-то ей объясняя, стремился произвести на девушку впечатление правильной речью, тоном, серьёзностью лица: «мудрыми» складками лба и нахмуренными бровями.

Конечно, не специально, конечно, он не ставил цели понравиться ей, он не думал об этом — он этого ХОТЕЛ, искренне скрывая желание от самого себя.

Зато, как хорошо его желание было видно всем. Ну, всем, не всем — Давиду точно. Самой же поразительной оказалось для Додика их беседа.

Давид прислушался к словам сквозь грохотание вагона и услышал: «Иуда… в писании сказано… праведные…». Удивительно, подумалось ему, какое несовпадение поведения и испражняемых слов.

Вреующие?

Как же они, чтящие закон божий, непорочные и всепрощающие, подставляющие вторую щёку после удара по первой, выглядели сейчас такими обуреваемыми страстями, поглощёнными обычной, земной, плотской и такой пьянящей любовью!!!

Слова, витавшие между ними, совсем не соответствовали их желаниям. Им самим, наверное, задавленным страхом перед Отцом небесным и ненавистью к козням Дьявольским, наверняка было жутко испытывать подобное.

И чем больше чувствовали они страсть друг к другу, тем громче пересказывали книгу, написанную две тысячи лет назад.

Выйдя из вагона, Додик медленно шёл к эскалатору. Его чувства смешались. С одной стороны ему было приятно видеть происходившее — он как будто столкнулся с искренностью. Но с другой стороны, именно «как будто».

Искренность эта была на самом деле не искренность, а страх заглянуть в себя, хотя бы через замочную скважину. Поверить себе, в конце концов. И признать в себе способность не только разглагольствовать о вселенской любви и всепрощении, а ещё найти смелость признаться самому себе в своих чувствах, даже если они не соответствуют кем-то внушённым догмам.

От всего этого Давид, в итоге, ощутил гнев.

Почему он вспомнил всё именно сейчас? Потому, что понял причину своего гнева. На самом деле он был ни чуть не лучше их. Они ушли к «богу» от самих себя, собственных чувств, общества — убежали, отстранились. И, что бы не ощущать стыда от своего бегства — направились к богу, ибо это не осуждаемо и не подлежит разбору.

Это путь, проторенный тысячелетиями. Потому таких много, что в своей слепоте и отчуждённости они не одни. Жалкие, страшащиеся изгои, но в плену иллюзии братства. Давид похож на них — жалкий, страшащийся, изгой — но вот без иллюзий… без лицемерия.

Боже мой!!! Что за мысли. Я не могу так думать! Ведь люди веруют! Веруют! Веруют! И я…

Нельзя жить без Бога! Хотя я и выброшенный, но я сам сгубил себя. Душу променял на порошок.

Но то, что я собрался сделать сегодня, разве не преступление против Бога?! Ещё более тяжкое, чем все мои грехи?! Разве Он не запретил нам смертным самим обрывать свою жизнь?!

Самоубийство…

Каждое утро он думал о таком исходе, когда ломало суставы, скручивало болью поясницу. Словно средневековая пытка, словно десяток инквизиторов глумились над ним, очищая от скверны. Нужно было перетерпеть, перебороть, не инквизиторов, нет — боль. Боль тела за проданную душу — не велика цена выкупа.

Но почему тогда, Он святый и всемогущий не наставил на путь истинный и не отвратил зелье, не пронес сию чашу мимо, чем я был ему неугоден?!

Он вновь посмотрел в ночное небо. Небо разгара темноты. Посмотрел со злостью и тут же испугался своего гнева.

Я столько натворил за беспутное время моей жизни, что грех самоубийства, будет невинной шалостью, за которую Бог, если он есть — простит меня. А может, именно этим, я искуплю! Искуплю хотя бы малую толику своих прегрешений?!

Давид потянулся за шприцем.

— Нет — такая смерть будет слишком лёгкой, — Давид начал говорить с собой вслух, — я закрою глаза в кайфе и не проснусь. Такой как я должен умирать в мучениях, корчась в луже крови. Собственной крови.

Он тяжело поднялся с пола и медленно, шатаясь, добрел до кухни, опираясь руками на грязные стены с, местами, отклеившимися обветшалыми обоями. Кошка, завидев его, выгнула спину и прошмыгнула в другую комнату.

Включив тусклый свет, жмурясь, он подошёл к столу и выдвинул ящик, там лежал большой кухонный нож для резки мяса. Лезвие было гибкое и тупое — made in China.

— Да, вот такой вот утварью я взрежу себе пузо, и пока буду подыхать, буду молить Бога о пощаде.

Он выключил свет, и держа нож в руке, вернулся тем же путём к шприцу. Сев, искоса посмотрел на него. Затем обеими руками взялся за лёгкую пластмассовую рукоять ножа, а лезвие его уткнул себе в пупок, что бы наверняка, что бы не соскользнуло.

Но закрыв глаза он почувствовал, как страх сковал его локти. Он попытался согнуть руки и ввести жало ножа в живот. Но страх сковал кисти, плечи, шею, исказив лицо в мучительной гримасе. Перед закрытыми глазами он увидел кровь и руки со взрезанными венам.

Мать!..

Когда она устала таскать его по больницам, устала верить в возможность спасения сына — стала пить пуще прежнего. И её ни к чему не обязывающее периодическое пьянство, переросло в пожизненный запой.

Она могла сутками не показываться дома. Ночевала там, где были вечеринки, или там где она сама себе их создавала, а потом, якобы ходила на работу. Где она работала к этому времени — не знал никто, да, вряд ли, и она сама не знала.

Сын же оставался один в квартире, которую опустошил в процессе добывания денег.

Однажды, когда Давид выносил последнее, что осталось из техники — маленький черно-белый кухонный телевизор и уже собрался выходить из квартиры, дверь перед его носом распахнула мать.

Она была трезвая и злая. Увидев, что творит её чадо, она, ни слова не говоря, выхватила телевизор, поставила на разбитое трюмо, и стала хлестать сына по щекам. Молча, наотмашь, размахиваясь всей рукой, она наносила ему удары справа и слева.

Давид опешил. Он даже не почувствовал боли от пощёчин, так поразили его глаза матери, несмотря на то, что в абстенухе, его мало что могло удивить.

Два иссиня голубых зрачка, наполненные ненавистью.

Пощёчины звонким эхом разносились по квартире. Он вздрогнул и с рёвом оттолкнул мать. Она упала в проходе, возле ванной комнаты, на том самом месте, где некогда, избивал её ногами отец Давида.

Мать зажмурилась.

На мгновение воцарилась бездонная тишина, которую, через несколько секунд, лезвием разрезало тихое, но пронзительное, словно собачий скулёж над утопленным хозяином щенком, завывание матери.

Такое не может не вызвать боль. И эта боль разрывающейся души, застонала в груди Давида, резонируя с болью развивающейся ломки. Он стоял, и из глаз его лились слёзы. Сквозь их пелену, он видел, как мать поднялась, опираясь на стену, и согбенно, пряча лицо в ладони, прошла на кухню.

Он стоял и смотрел, как её полноватая фигура скрылась за стеной. Он слышал, как выдвигается ящик кухонного стола. И, казалось, его мозг предсказывал происходящее на несколько мгновений вперёд.

Когда мать вышла к нему вновь, она держала впереди руки с глубокими, кровоточащими чуть выше кистей, ранами. Кровь была тёмной, словно густые красные чернила. Она струйками стекала на пол, сливаясь в лужицы.

Давид рванул в комнату. Выхватил из комода простыню и разорвал на несколько длинных белых лоскутов. Когда он возвратился, мать сидела, опираясь на дверь ванной, и тупо смотрела на свои окровавленные руки.

Он упал на колени, молча, вытирая о плечо слёзы, стал перевязывать ей запястья. Лоскуты простыни пропитывались красным тур за туром. Руки Давида дрожали.

— Мам, мам, всё хорошо, — сказал он, когда повязки были наложены.

Додик провёл испачканной в крови ладонью по волосам матери. Она медленно подняла взгляд на сына и тихо прошептала:

— Будь ты проклят, ублюдок.

Давид, скривившись, поднялся с колен. Все его благие чувства сдуло, словно порывом урагана. Его лицо стало каменным и процедило сквозь зубы:

— Дура.

Он взял телевизор в охапку и вышел, даже не захлопнув за собой дверь.

Вернувшись на следующее утро, Давид не застал мать. Ничто не напоминало о случившемся вчера. В квартире было светло и чисто.

Сейчас его пальцы медленно разжимали рукоять, и нож выпал из рук. Давид вздохнул, и новый глоток воздуха принёс новые воспоминания.

Новые воспоминания о матери.

Она проснулась воскресным утром и нежилась в постели, наслаждаясь чувством радости от естественного пробуждения, не убитого звоном будильника.

А Давида ломало. Этим утром он решил рассказать ей всё. Рассказать, что подсел и попросить помощи. Он понял, что сам не справится, сам никогда не выберется из плена зависимости.

Ему было страшно сознаваться, но он верил, что мать поможет. Он верил, что если кто и поможет, то только она.

На мгновение, он представил, как подходит к ней и говорит.

— Мама, я наркоман.

Он шевелил губами и представлял перед собой искажённое горем и злостью, лицо матери.

Ему было очень страшно и стыдно. Он представил, как мать начинает кричать и закатывается в плаче. Напрягся и с силой сглотнул слюну, чтобы растворить комок в горле.

Очнулся от раздумий, глядя на себя в зеркало. Ему послышалось, что мать проснулась и зовёт его.

— Дави-ид! — кричала мать, потягиваясь в постели.

— А может она обо всём догадывается, — подумалось ему.

— Сын, принеси мне попить.

Давид прошёл за чашкой, достал из холодильника молоко, налил и принёс матери.

Она привстала с постели, посмотрела в кружку и скривилась.

— Я не хочу молока.

Давид молча вышел и вернулся с водой из-под крана. Мать взяла из дрожащей руки Додика кружку, сделала пару глотков и вернула.

— Холодная.

Давид старался не смотреть на неё. Сквозь прищуренные от напряжения веки, он глядел на красный кавролин, и мучительно готовился вылить горькую правду.

Она — правда, подступала к горлу, казалось, начинала шевелить язык, но, вдруг, вновь с грохотом минутного облегчения падала куда-то, в подложечную область.

— Мама, — наконец, выдавил Додик, держа чашку с водой на вытянутой руке. Та начинала плясать от дрожи, расплёскивая содержимое. — Мама, повторил он, — я наркоман.

— Давид, зачем ты разливаешь воду, — возмутилась мать, когда крупные капли упали ей на подушку.

— Ты слышишь, мама, я наркоман! — громче и настойчивей сказал Давид.

— Что? — спросила женщина, словно витая в облаках.

— Ты слышала, — Додик перешёл на шепот.

— Как это — наркоман? Ты что куришь? — до последнего сопротивлялась мать.

Даивд напрягся и выпалил:

— Нет… Мам… я колюсь.

— Что за идиотские шутки сын, сегодня воскресение.

— Мама. Я не шучу, меня ломает.

Мать скривилась и подтянула угол одеяла, закрыв им рот.

— Нет, — мычала она, вертя головой, — зачем ты говоришь мне это? Я тебе не верю! — она зажмурила глаза.

— Мама, — теребил он её за плечо, — помоги мне, я прошу.

— Сынок, — умоляюще посмотрела на него мать, и её голос стал сдавленным и каким-то детским. Она заплакала, обиженно исподлобья, глядя на Додика.

— Мам, меня ломает, — повторился он, — я хочу вылечиться, честное слово.

Она тихо плакала.

— Ты давно этим занимаешься?

— Три месяца, — солгал он.

— Кака же так, её сдавленный голос переходил в крик, она откинула одеяло, — а ты обо мне подумал?!

Давид поднял плечи и зажмурил глаза, словно ожидал удара.

— Ты обо мне подумал?! — вновь заходилась она в крике, привставая с постели.

Её глаза блестели от слёз и испуга.

— Я в тебя всю душу вложила, что бы в одно прекрасное воскресное утро ты пришёл ко мне и сказал: «Мама, я наркоман»?!

Давид молчал, не поднимая глаз. Мать схватила его за подбородок.

— Смотри мне в глаза. Я тебя этому учила?! Гад! Паразит! Сволочь!

Резко развернувшись, она уткнулась в подушку и заплакала.

— Я так хотела спокойно провести выходной. Сходить в театр или в кино-о-о-о — выла она.

— Мама, мамочка, прости — Давид уткнулся носом в её плечё, утирая слёзы.

— Уберись, — оттолкнула его мать, — ты просто последний негодяй!

— Помоги мне, пожалуйста, стоял на коленях Давид.

Мать присела на кровати, вытирая слёзы тыльной поверхностью ладони, похожая на маленькую обиженную девчушку.

— Что я могу для тебя сделать, что?

— Поедем в больницу, в психушку, меня там прокапают. Мне станет легче, мамочка. А когда я выйду, мама, я клянусь тебе, что больше никогда, никогда не буду этого делать.

— Конечно, в больницу… Там таких желающих как ты, наверняка — пруд пруди. Вон что по телевизору говорят — она махнула рукой указывая на большой «Panasoniс», стоявший в углу комнаты. — Там просто так тебя лечить не будут. А денежки где?

— Мам, я нашёл больницу, где нужно всего семь тысяч за семь дней, долларов за семь дней.

— Сколько?! — мать машинально прикрыла ладонью рот.

— Семь…

— Откуда у меня такие деньги, я их что, печатаю?! Где я их возьму!

Давид молчал. Мать пришла, подумав, к «мудрому» решению:

— Ничего, сам перетерпишь — умеешь балдеть: выгребай по полной программе.

Давиду больше не было жаль матери. Вдруг, словно битой по позвоночнику, к нему пришло понимание её, матери, безучастности, к его, Давида, судьбе. К его болезни. Пусть приобретённой по собственной тупости, но болезни. Это понимание и было — обидой и злостью.

Обидой за себя — несчастного, и злостью на весь мир, который сейчас воплощался в одном человеке. Самом близком человеке. В матери.

Впрочем, чувства он урезонил и придал взгляду покорность.

— Конечно, мама. Всё так и будет, мама. Но это так больно. Надо снижать постепенно, — пел он, ставшую в последствии шлягером, песню, — ты мне дай денег на дозу, а я растяну её на три-четыре раза, и всё будет хорошо.

— Точно? — удостоверилась мать, — смотри мне. Сколько тебе нужно?

— Двести.

Вот так, раз за разом оттачивалась одна из схем добывания денег.

— Рублей, я надеюсь, — мать успокоилась, словно пилот, чей самолет коснулся посадочной полосы в условиях плохой видимости.

— Конечно, — Давид продолжал источать флюиды доверия.

Мать встала, вышла в коридор, и вернулась с пятисотенной бумажкой.

— На, остальное на мороженное (о, какое великодушие!), и чтобы через неделю ты об этом и думать забыл.

Давид выхватил деньги, и, уверяя мать в нерушимости данного им обещания, ринулся обувать кроссовки.

Он слышал, как мать что-то напевала себе под нос, отправляясь в душ.

Если бы знала она сейчас, стоя под струями тёплой воды, и натираясь пенным ароматным гелем, сколько ей придётся вбухать денег, сколько придётся провести бессонных дней и ночей в поисках сына, как придётся ночевать на вокзалах, убегая от неуютности притона, которым, впоследствии станет её квартира — она бы изгрызла в кости свои локти.

Тогда, он впервые в жизни столкнулся с одиночеством, которое принял за одинокость и брошенность. С глубинным, тотальным одиночеством, которого избегал и боялся больше всего на свете. Оно, одиночество, хлынуло в него, как в пробоину тонущего корабля, разрывая обшивку и круша переборки личности. И Давид, не умея справиться с ним, стал быстро идти ко дну.

Соль жизни, разъедала его изнутри, поэтому он крутил, извращал, переворачивал своё эго с помощью героина. Пытаясь так избежать коррозии. И когда он останавливался, обессиливши, отказываясь от барахтанья — соль крупными кристаллами выпадала в осадок, больно раня душу.

Если человека не научить принимать своё одиночество. И не просто, не научить, а всячески оберегать его от столкновения, с подобной данностью существования, то, когда происходит столкновение с ним, а рано или поздно это случается с каждым, человек оказывается раздавленным тоннами, вдруг, обрушившейся на него вселенной.

Когда — то, так было с Гаутамой, когда его оберегали от одиночества перед собственной жизнью и собственной смертью. Лишь случай бросил его в объятия этой тотальности, но он смог принять на свои плечи такой груз. И стал Буддой.

Редкостное событие.

Большая часть живущих, называющих себя «человеками», скорее всего, остаются погребёнными под тяжёлой глыбиной. Глыбиной своего, личностного, глубинного ОДИНОЧЕСТВА.

Их жизнь так и не начинается, а лишь выстраиваются всё новые и новые иллюзии. Ах, как жаль расставаться с ними, когда приходит неотвратимая и объективно реальная смерть!

Давид, глядя в даль, похлопал себя по карману и достал оттуда пачку сигарет. Он поднёс одну ко рту и прикурил от зажигалки. Ему сейчас не хватало тяжёлого табачного дыма, глубоким вдохом, наполнившим лёгкие.

От затяжки слабость в теле усилилась, боль притупилась, руки стали тяжёлыми, пальцы, держащие сигарету, мелко задрожали. Краем глаза, он видел огонёк, и в струящемся через не зашторенное окно свете звёзд, наблюдал за кольцами дыма, выпускаемыми изо рта маленькими порциями.

Мысли, словно остекленели от никотинового тумана, в ожидании последней затяжки, чтобы потом хлынуть потоком через терновые кусты души наркомана.

Пускай бы я просто курил, подумал он, это тоже зависимость. А потом бы умер от рака лёгких. Что, интересно думает человек, страдающий раком лёгких?

В наркологии, Давид познакомился с девушкой Наташей. Она была старше его на три года. Переламывалась впервые. Сон, первые недели, приходит ненадолго и лишь под утро. Поэтому, Додик с девушкой, часто ночами, до самого рассвета сидели в курилке, не выпуская изо рта сигареты, и болтали. Чаще о наркотиках. О том, «как и кто вмазывался», или о том, «как хорошо было бы оставить эту гадость навсегда».

Наташа была красивой, светло-русой девушкой, полненькие губы, слегка курносый носик, синие глаза. Она училась на дизайнера.

Как она говорила, была рождена видеть красоту там, где её ещё нет, и помогать ей родиться.

Но потом, тусовочки, романтика, сворачивание крупной купюры в трубочку и вдыхание через нос порошка с полированного краешка стола.

Первый укол.

В общем, всё как у всех, разница лишь в шике, отражением которого часто служило достоинство купюры.

Крики родителей — вопли матери и хмурое лицо отца.

Такая девочка могла бы реально завязать, с её небольшим в полгода стажем и мажорным отношением к жизни.

День на двенадцатый пребывания в клинике, её вызвал доктор. Она пробыла в ординаторской около часа. Вышла вся заплаканная.

Давид не придал этому значения. Все они днём, по привычке, больше чем по надобности канючили обезболивающие и снотворные, и часто «искренне плакали» в надежде добыть укол или таблеток.

Наташа легла в постель, укрылась с головой и провела так несколько часов. Одеяло часто вздрагивало от её прерывистого дыхания. Ближе к вечеру, Давид подошёл к ней и легонько прикоснулся:

— Наташ, Наташ, пойдём покурим. Уже ночь за окном.

Девушка медленно стянула с себя одеяло.

Лицо её было заплаканно, как и шесть часов назад.

— Пойдём, — сказала она, и, взяв с тумбочки сигареты, первая направилась в курилку.

В наркологии, если больные вели себя спокойно, медсёстры и санитары, относились к ним мягче чем в отделениях для буйных, не фиксируя к кровати, ради того, чтобы самим вздремнуть часок, другой.

Давид поднёс зажженную спичку к Наташиной сигарете. Девушка глубоко затянулась.

— Что с тобой? Неужели так ломает? — поинтересовался Давид.

Она не ответила. Села в деревянное кресло, какие, когда-то давно стояли в советских кинотеатрах.

— Ты не хочешь разговаривать?

Давид смотрел, как она глядит в пустоту и дымит, не доставая изо рта сигарету. Табак тлел быстро.

— Наташа, — обратился снова Додик.

— Я не знаю о чём говорить, — тихо, монотонно ответила она, не глядя на Давида, и, продолжая разглядывать ничто на кафельных белых плитах курительной комнаты.

— Знаешь, я подумал, что у тебя ломка обострилась. Такое иногда бывает. Особенно если в первый раз.

Наташа молчала.

Но это пройдёт — успокаивал Давид, — ведь сейчас крутит меньше, правда?

Она отрицательно покачала головой.

— Больше, Давидик, больше, — девушка дрожащими пальцами вытерла вновь накатившие слёзы.

— Да не переживай, вот выйдешь и никогда, никогда не будешь колоться, — как мог, успокаивал Давид. — Устроишься на классную работу. Предки тебе помогут. И всё будет о'кей. Будешь всё вспоминать, как страшный сон, а потом забудешь навсегда.

Давид сел с ней рядом, обняв рукой за плечи, заглянул в лицо.

— Нет, Давид, я буду вмазываться дальше, и мне ничего больше не надо.

Додик слегка опешил, пожал в недоумении плечами.

— Я тебя не узнаю, что с тобой?

— Я тоже себя не знала… У меня ВИЧ, Давидик.

Она повернулась к нему, обняла, положила голову на плечо и тихо, тихо заплакала. Так тихо, что нельзя было бы подумать, будто она плачет, если бы не вздрагивание её спины и не горючесть слёз, скатывавшихся по шее Давида.

Молодой человек вздрогнул, и его взгляд так же застыл сквозь кафель стены, как минуту назад, взгляд его подруги. Он почувствовал, как сердце бьётся в груди, эхом разносясь во все части тела. Его руки сжались ещё сильнее, обняв Наташу со всей нежностью, на которую он был способен только в этот единственный раз.

Они сидели, так молча, около часа. Потом, она тихонько высвободилась из его объятий.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— За что, Наташа, — прохрипел от волнения Давид.

— За то, что не убежал, как от чумной.

Глаза Давида наполнились слезами.

«Я бы хотел заболеть вместо тебя, или хотя бы вместе с тобой. Что мне моя дурацкая, конченая жизнь» — подумал Давид, но вслух этого не произнёс, понимая ненужность подобного действия.

Наташа выписалась на следующий день.

За ней приехали родители.

Потом, он узнал, что Наташа больше не кололась.

Не специально узнавал, а так, в разговоре с кем-то получилось.

Молниеносное радио наркоманской среды.

Она даже вновь продолжила учиться и устроилась на престижную работу.

Но…

Болезнь сожгла её на редкость быстро, не смотря на все усилия родителей и врачей.

Через полтора года, она умерла от пневмоцистной пневмонии. Наверное, кашляя, захлёбывалась собственными лёгкими.

О смерти её, Давид, вновь узнал случайно. Через месяц после её похорон.

Но вряд ли, если известие пришло раньше, он пошёл бы проводить её в последний путь. К тому времени, они уже стояли по разные стороны болезни. Они стали чужими. Или она стала для него чужой…

Давид никогда не сталкивался со смертью. Многие, рассказывали ему, что их друг или подруга «перевернулись», у них на руках, а они, обкумаренные, сидели и тупо бычили, не зная, что делать.

Или, кто ни будь, рассказывал о людях, которых Додик знал когда-то, как Наташку, например, а сейчас те почили в Бозе. Но, что бы лицом к лицу, что называется, видеть мёртвого, такого никогда не было.

Медленно из памяти выплывал образ бледного человека, одетого в чёрный костюм. На его лбу лежал прямоугольный листочек, желтоватого цвета, с какими-то церковными надписями. Ложем человеку, служил струганный гроб, обитый чёрным ситцем.

Давид, был тогда маленького роста. Его глаза были чуть выше уровня гроба, стоявшего на двух табуретках. Додик держал мать за руку. В вокруг толпилось множество людей, в основном женщин. Их головы были повязаны чёрными платками. Многие рыдали, громко выкрикивая причитания. Остальные тихо утирали слёзы уголками повязанных платков, не отрываясь, смотрели на покойника.

Как вела себя мать, Давид не помнил, он и не смотрел тогда на неё. Его зачаровывал человек в чёрном костюме. Огромное любопытство, порождало приподнятость настроения.

Давид был причастен к ранее невиданному им, таинству. Кем был покойный? И почему мать взяла его с собой на подобное мероприятие? Додик не мог сейчас вспомнить. Наверняка, она просто не сумела его уговорить остаться дома. Давидик был довольно таки капризным малышом. Сейчас он не мог вспомнить, был ли он тогда на кладбище вместе со всеми. Он помнил лишь, что потом ел борщ и закусывал его сладким пирожком с вишней.

Детали, сознание вытеснило из памяти.

Страшное воспоминание превратилось в интригующее представление о жизни и смерти. Словно, он, Давид, нисколько не был причастен к окружающему. Находясь, где-то вне времени и пространства, а в чётком понимании того, что подобное может происходить с кем угодно и как угодно, только не с ним, и конечно, не с мамой, друзьями и знакомыми.

Смерть — это то, что приходит, к другим, не знакомым ему людям.

Да и смерть эта была, словно понарошку. Словно, после представления, все актёры, исполняющие роль мертвеца и плакальщиц, вытрут бутафорские слёзы, смоют грим мертвенной бледности, и разойдутся по своим собственным жизням.

Жизням, которых, тоже никогда и нигде, настоящая смерть не касается.

Её, смерти, вообще не существует. Это выдумка взрослых. Безмерно счастливых взрослых. И придумали они её себе, только лишь для того, что бы не быть безмерно счастливыми. Такими же счастливыми, как и он, в далёком, глубоком и почти забытом детстве.

Когда Давид стал взрослым, он теоретически понял, что смерть неизбежна. Но в глубине души, был уверен — неизбежна со всеми, кроме него. Не потому, что он такой классный, а потому, что смерть СЕБЯ, он представить не мог.

С некоторых пор он стал ждать её, как избавительницу. Которая придёт и уведёт его с собой, в другую, заоблачную, лучшую жизнь.

А что если там ничего нет! Нет никакой жизни! Лишь пустота.

Ну и пусть! — Заставлял Давид себя думать, подавляя страх. Пусть там ничего нет. Пусть там нет ничего хорошего. Но, значит, там нет и ничего плохого!!!

Что есть сейчас хорошего для того, чтобы жить?

Почему-то мысли начинали приводить доводы в пользу жизни.

Здесь мать, какая бы ни была, здесь воспоминания, здесь люди, здесь героин, в конце концов, КОТОРЫЙ ПРИНОСИТ УДОВОЛЬСТВИЕ!.. удовольствие… а потом мучения — спорили мысли. Сами с собой, как будто они и не были Давидовыми, как будто существовали помимо его воли. И… всё только для того… чтобы убить страх… страх перед предстоявшим поступком.

Мозги — великая вещь. Борются за собственное существование, даже когда хозяин их сдался перед невыносимостью бытия.

Повинуются лишь животным инстинктам.

Они спорят, оспаривая, только что ими же самими выдвинутые мысли и убеждения, с одной целью — не дать человеку зачароваться перед призраком смерти. Иначе, тот живо приберёт его к своим рукам и разложит на ничто.

На мгновение, он вообразил себе, что не было ни героина, ни материнских слёз, ни Машкиного ухода, что дури своей не было, глупости беспросветной. Он представил себе, что стал обеспеченным, нет, даже очень богатым адвокатом. Что у них с Машкой семья, дети.

Когда-то у него, действительно были такие мысли. Они с Машей только познакомились. К тому времени Давид не успел ещё спасти Мишку от смерти в институтском сортире.

После второго свидания и прогулки по вечернему городу, он пришёл домой и, приняв душ, плюхнулся в кровать. «Маша, Машенька, девочка моя», — вертелись мысли, кружа голову. «Ты моей будешь всегда… я сделаю тебя счастливой…»

В эту ночь ему снились сны. Сны о счастье. Сны радостные и цветные. Сны, после которых просыпаешься, и хочется жить. Жить, чтобы всё увиденное сделать явью.

Он проснулся раньше будильника. Живенько проделав весь утренний моцион, устремился в институт — навстречу своей вселенской любви.

В тот вечер, он впервые поцеловал Машу. Скорее, вначале, ощутил её поцелуй на своих губах, а потом осмелев, стал жадно отвечать. Да так страстно, что потом ещё целую неделю, девушке пришлось ходить на учёбу в кофте с высоким воротничком. Немного старомодной, но ничуть не портившей Машкиной симпатичности, а скорее, даже, подчёркивающей её.

Маша не обиделась.

Она вообще никогда не обижалась.

Даже, когда Додику казалось, что он её чем-то задел. Скорее, он хотел иногда, это сделать, проверяя так прочность её чувств к себе.

Машка для него была второй мамой, другой мамой, чаще, даже, лучшей мамой. Она спокойно относилась к его капризам. Могла час или полтора прождать его в условленном месте. Изменяла свои собственные планы, когда Додику приспичивало «свидеться немедля».

Она была его первым сексуальным опытом. А он её. Вначале, конечно, у них ничего не получилось. «Убитый горем», Давид уткнулся носом в подушку, лёжал в её постели и долго молчал.

Маша целовала его плечи и гладила ладонью волосы, рассказывая, что так почти у всех получается (ну то есть, не получается) с первого раза, и добавляла, что читала об этом в каком-то журнале.

Давид слушал её, и в его нокаутированный сексуальным неуспехом разум, полноводной рекой, вливались подозрения?

— Ты была с кем-то? — резко обернувшись, спросил он Машу.

Машка от неожиданности открыла рот.

— Ты с ума сошёл, зачем ты так говоришь?

— Слишком ты просвещённая в этих вопросах, — сощурил Додик глаза, изображая Шерлока, — расскажи мне про него.

— Про кого, Давид? — улыбалась Маша.

— Хочешь, расскажи про всех, если тебе доставит удовольствие.

У Додика от собственных слов в голове было горячо и распирало грудь.

— Мне не о ком тебе рассказывать, — говорила Маша.

Но в голове Давида, уже крутились постельные сцены.

Он смотрел на её красивое нагое тело, небольшие груди, плоский животик, с аккуратной ямочкой пупка в нижней части — и видел её в объятиях сильных, мужественных, волосатых рук. Обладатели оных, вытворяли с Машкой (его Машкой!) всякие немыслимые штуки из немецких порнофильмов.

Слов её, он уже не разбирал. Видел сквозь шум ревности в голове её лицо.

«Она издевается, просто не хочет признаваться в своих похождениях», думал его воспалённый мозг, — «А, иначе, почему она согласилась переспать с ним до свадьбы?!»

Хотя о последней, между ними никогда не было вымолвлено ни слова. «Свадьба» имела место быть только в сдвинутой голове Давида.

Да, он совсем не был похож на тех мужланов, которые, по Давидову убеждению, обладали (как красиво думалось, а?! — «обладали») Машей раньше. Он, опять же, по его собственному убеждению, был хуже, конечно же: худощавый, субтильный, и совсем ничего не умеющий в постели.

Картины бурных оргий прессовали его нервную систему. Но тут, от порнофантазий, крутившихся в его голове, где главной героиней была его Машка, он почувствовал возбуждение в нижней части тела.

Да!! Сейчас он был способен вступить с ней в связь. Лицо его исказилось гримасой страсти. Он повалил Машу на спину, и, не слыша её вопроса:

— Что с тобой?

Просьбы.

— Перестань!

Стал мужчиной. Быстро и неловко.

Он лежал сверху, не глядя на Машу, а повернув голову в сторону входной двери, и тяжело дыша.

Сейчас его мысли занимал возможный скорый приход Машкиных родителей. И ещё, Додик сожалел, что всё было не так как в кино. Как в кино, он представлял себе смутно, все картины были разноплановы и противоречивы.

У Машки по щеке катилась слеза. Но она не плакала. А… немножко грустила и немножко радовалась.

Грустила из-за грубости Давида. Радовалась же тому, что у него всё получилось. Она гладила его по щеке и говорила:

— Видишь, милый, у тебя получилось. Теперь всё будет хорошо.

Через полчаса, он ехал в метро к себе домой. А она лежала в ванной и о чём-то думала, глядя в белый потолок широко раскрытыми глазами.

Позже, Давид испытывал к Машке, не то что сексуальные чувства, хотя и они как у половозрелой особи присутствовали в какой-то мере, а видел в ней друга, что ли. Близкого друга, которого, если разобраться, не было у него за всю жизнь.

Были школьные товарищи, ребята во дворе, с которыми, опять таки, после девяти не погуляешь, иначе мать выходила на балкон и сдавленным, чтобы громче звучало, голосом, вопила:

— Дави-ид, домо-ой!

При этом, компания мальчишек и девчонок дружно гоготала, вторя:

— Дави-ид, домо-ой!

На душе от этого было гнусно. Ведь ему уже тринадцать, неужели нельзя обойтись без криков. Но матери он ничего не говорил. Просто он, чаще, не дожидался девяти, а самостоятельно шагал навстречу квартире, что бы, не быть униженным в очередной раз.

О своих чувствах по этому поводу он вообще никому не рассказывал — мать заругает, друзья засмеют.

Только Машка в его жизни была тем человеком, который понимал и принимал его, Додика, таким, каким он был: не корила, не вступала в споры, отстаивая свою правоту, не тыкала носом в дерьмо, как нагадившего котёнка, приговаривая: «Видишь, что ты сделал — понюхай!»

Он относился к ней, как к себе самому, вообще, наверное, считая её частью себя. В начале… в начале, не чая души…

Потом же… ссоры и разлады провоцировал сам.

А как может по-другому поступать человек, который привык к постоянным ссорам и ругани? Да, только так же. Человек, может представить только то, что видел, а если он не видел любви, понимания, принятия — только скандалы, поучения и «делай как я сказала», разве он мог вести себя по-другому?

Привыкши, обороняться от постоянных «ты не прав» — видишь мир злым.

Живёшь в разладе сам с собой, словно справа ангел, слева бес.

В детстве, даже в детстве, внутри Давида существовали «плохой „Я“» и «хороший „Я“».

Хороший говорил: «Надо убраться в доме, пока мама не пришла», «плохой» отвечал: «на хрен всё. И так наорёт, за это или за то, лучше пойти погулять».

Чаще, было так, как говорил «плохой», Додик проверял. И две половины его «Я» так и не могли соединиться в самодостаточного, целеустремлённого юношу — оставляя на произвол жизни полного страхов, тревоги к окружению и боязни самостоятельности, мальчика.

Мальчика, которого, уже в силу своих личностных особенностей, нашла для себя Маша.

Привычка — вторая натура.

Привычка — мировоззрение.

И как он не был влюблён в Машку, постоянно, в глубине души, он ожидал пинка под пятую точку. Ожидал и прибывал в напряжении. Поэтому, сам провоцировал ситуации, что бы разрешиться от бремени тревоги.

Но Маша не отворачивалась от него, не прогоняла. Отчего становилось ещё тревожней и напряжённее.

Может быть и с Михаилом Додик не стал бы водить дружбу, если бы Маша не предупредила его, сказав, что тот, человек нехороший. Давид ведь, сам чувствовал это, и боялся его, Мишку, но, тем не менее, пошёл за ним. Потому что, «плохой», толкал его под печень, заставляя сделать наоборот.

Вот Давид и сделал, продолжая взращивать в себе злобу на весь мир. Хотя и любил его всей душой, и уверен был, в том, что мир этот не отвернётся и взлелеет его, взяв под крыло своё.

В кабаке «На дне» Давид побывал за час до рокового события… Он купил дозу на не праведно добытые деньги и прошмыгнул в подъезд дома напротив, чтобы поймать приход.

Уколовшись, он долго тупил, глядя из окна третьего этажа. Оттуда была видна вся улица: снующие туда-сюда машины, погружённые в свои мысли пешеходы, серость неба, мрачность осенних, осыпающих мёртвыми листьями деревьев.

На город, розово-серым, опускался закат.

Давид смотрел на всё происходящее, вдруг выплывая, и снова, неожиданно погружаясь, в героиновые грёзы.

Он услышал вой сирен и увидел, как из бардового микроавтобуса «Додж», выскочило человек двенадцать. Всё как положено, для выскакивающих, ни с того ни с сего из «Доджей» — маски на лицах и укороченные складные модернизированные автоматы Калашникова в руках.

Один за другим, грозные люди, спустились вниз, в подвал, в известный кабачок. «Видать, за Михой», — промелькнуло в голове.

Взвод работал быстро, оперативно, можно сказать, бесшумно, если не учитывать сирен перед операцией. И вот, знакомая фигура Мишки, выскочила из подъезда рядом — там был чёрный ход (жил да был, черный Ход, за углом).

Мишка рванул, но не по тротуару, а по проезжей части. Оглядываясь назад и размахивая руками в такт движению. Два бойца ринулись за ним по шоссе, остальные по обе стороны дороги.

Крик прохожих, визг тормозов, глухой удар. Девушка в меховом манто выскочила из зелёной «бэхи».

Она монотонно кричала.

Кричала, прижав указательные пальцы к вискам, так, что было слышно Давиду, который находился метров за сто пятьдесят от происходящего.

Движение перекрыли на полчаса. Тело Мишки лежало под простынёй, которая пропитывалась кровью, меняя белый цвет на красный. Багряная лужа увеличивалась в размерах, выползая из-под простыни — савана бывшего барыги, друга и учителя, Михаила.

Давид не ужаснулся. Он даже не стал досматривать происходящее. Он вышел из подъезда, раздумывая о том, где теперь доставать герыч.

Было, правда, пара тройка адресов, которые Михаил дал Давиду при жизни, как человеку надёжному. Но туда он ни разу пока не обращался.

«Будет день — будет герыч», — вспомнил Додик пословицу своего погибшего друга. Он вышел из подъезда и направился к автобусной остановке, расталкивая зевак, интересующихся человеческой смертью, и прохожих, которым первые тоже мешали.

Давиду из темноты комнат показалось, что за окном, снежинка вслед снежинке, всё сильнее и быстрее пошёл снег. Странно, подумал он. Летом — снег. Может быть такое бывает?

Раньше было ожидание первого снега. Когда на улицах подмерзала слякоть, и парило изо рта, казалось, с минуты на минуту, с неба повалятся белые пушистые хлопья. Но, в детстве, по странному стечению обстоятельств, ему никогда не удавалось увидеть приход самого-самого первого снега, сколько он не устремлял свой взор в свинцовое, предродовое небо, мысленно крича ему: «Ну, давай, поднатужься!» — так и не получалось, средь бела дня увидеть, как снег появлялся на белый свет. Как ложиться на пожухлую, прибитую морозцем траву и окаменевший песок на детских площадках.

Давид встречался с первородным снегом лишь утром.

Влекомый предчувствием, он выбирался в своей хлопчатобумажной пижаме из-под одеяла и с восторгом разглядывал, что творилось за окном.

Зонтики деревянных мухоморов над песочницами, дорогу, крыши домов, ветки деревьев, покрытые тонкой коркой уже обледеневшего снега — всё становилось другим.

Проходили годы, и Давид стал воспринимать снег не как нечто завораживающее и долгожданное, а как холодную, морозную, со злыми ветрами и постоянным ознобом зиму. Во время которой, надо было ходить в школу, делать домашние задания, жить от каникул до каникул и ждать весны.

Не то чтобы зимняя жизнь его так уж тяготила — в ней были и свои прелести: санки, лыжи, снежки. Но всё это сопровождала подспудная, бессознательно-тоскливая рутина ожидания. Ожидания перемен.

Зимой, конечно, тоже была одна большая перемена — новый год. Праздник хвои и мандаринов. Но это был запланированный праздник, надуманный и неестественный. Ожидание его было столь великим, как и разочарование по его прошествию.

Мать считала этот праздник семейным. Но семьи-то было — он да мама.

Они садились за праздничный стол, и как все праздновавшие, ели салат оливье, холодец, как все, слушали и смотрели «Новогодний огонёк». Как все пребывали в праздничной рутине.

Семейные празднества продолжались, пока Давид был зависим от матери. Но когда у него появился отец Героин, он перестал делать вид, что радуется подаркам, ёлке, апельсинам и остальной чешуе.

Послал это всё к черту и глотнул свободы, оставив мать одну в восемь вечера тридцать первого. Пошёл на тусовочку — проще на блатхату, где собирались такие же, как он, что бы ширнуться и отморозиться.

На эту помойку, его позвал Мишка, в ту пору, когда черепная коробка его не была раздавлена колёсами BMW, управляемой миловидной девушкой.

Давид вошёл в подъезд и с интервалом постучал четыре раза в железную дверь на первом этаже. Дверь открыл дохлый, обкумаренный чудак:

— Чё надо?

— Я друг Михи.

— С баблом?

— А то, — Давид хлопнул себя по карману.

— Ну, тогда вливайся, — и он поплёлся в комнату, — да, — он повернулся к Давиду, — как тебя, — он попытался щёлкнуть пальцами, — дверь закрой.

Давид закрыл за собой дверь, повернул несколько засовов. И прошёл в то, что с натяжкой можно было назвать квартирой. Две комнаты, в которой все тусовались по парочкам, в независимости от пола, и один помогал другому нашарить вены.

Волосатик в запятнанной футболке, лёжа в углу, уламывал прыщавую девицу, уколоть его первой.

— Нет, — отвечала та, — ты сейчас закайфуешь и мне будет не поставиться.

Волосатик гладил её руку в области локтя:

— Да ты же меня знаешь, кудряшка. Всё будет путём. Ну, давай, давай не ломайся.

После долгих замарочек, волосатик получил своё — игла вошла в вену, девушка набрала в шприц немного крови, проверить, попала ли, и кайф растёкся по сосудам.

Чувачёк откинулся в грёзах.

— А я! А мне!? — заскулила девица.

— Уйди, падла, не ломай кайф.

Прыщавая, обиженно села на корточки и стала тыкать себе в прожженную дорогу. Всё было бесполезно. Вена не хотела пускать в себя. Девчушка всхлипывала, пуская «скупые» наркоманские слёзы.

Давид подошёл к ней.

— Давай помогу.

Та подозрительно глянула на Додика.

— А у меня только одна доза.

— Да не ссы, я сам куплю, скажи только у кого, а то здесь все заняты своим делом.

Прыщавая кивком головы показала в соседнюю комнату.

Жгут был наложен. Давид нащупал под указательным пальцем спрятавшуюся венку. И, с третьего раза, всё таки, попал в неё.

Девица поблагодарила вялым кивком головы, при этом язык чуть высунулся изо рта, а глаза её были уже в другом мире.

Давид прошёл в соседнюю комнату и увидел. Мишку.

— О-о! — заорал тот хрипло. — Проходи, давай деньги, сегодня качественный кайф, не бодяжный. Эй, лупоглазики, крикнул он остальным, — это пришёл клёвый пацан, спаситель мой, — он ехидно хихикнул, — и по совместительству, чистильщик ботинок.

Мишкин юмор его не задел. Додик уже привык. Главное — чтобы был порошок.

А окружающим было пофигу. Они валялись где только можно: на обшарпанном диване, на полу, пьяные от наплыва героинового рая.

Давид заметил среди всего скопища и Лизу, она лежала на том самом диване, раздвинув небрежно ноги. Джинсы её были спущены до колен, а красные затёртые трусики едва прикрывали срамное место.

Так он и встретил новое тысячелетие новой эры. Пустив пороху по вене и уткнувшись лицом в Лизины ноги. Уснул в у стоп девушки, в которую когда-то был влюблён до безумия. Под безумием он видел разрыв с Машкой.

Но это всё было в прошлом, в прошлом веке: и любовь к Лизе, и любовь к Маше, и вся хрень, которую нормальные люди называют жизнью.

Сейчас же за окном, то самое чудо природы — снег. Первый снег в этом году. Давид никогда не мог встретить его рождение при жизни, теперь, чудесным образом, встречает перед смертью. Снег, в самый разгар лета. А может это знак. Знак того что… всё… пора.

Нет, теперь ему до боли захотелось простить свою инфантильную мать. Простить ей то, что она так и не смогла стать его настоящей матерью. Попросить прощения у неё за свою жизнь, за то, что он не посадил дерево, не вырастил сына, предал любимого человека.

Середина зимы, едва после Нового года. Давид шёл вместе с Кузей, таким же наркоманом. Они познакомились в одном из подъездов, где обычно собирался народ поширяться, если не было хаты.

Они шли к барыге. Как звали того барыгу, уже не вспоминалось, не хотелось, наверное. Но точно это был не Мишка, и не другие отбывавшие на зоне дилеры. Так, левый одноразовый петух.

Барыга стоял под аркой, где условились, и шелестел в кармане пакетиками с порошком. Курил беломор, сплёвывая через зубы. Так вот старомодно, не стильно сплёвывая.

— Хай гай, — крикнул он им, завидев первым.

Неопытный был барыга, оттого быстро сел.

Давид и Кузя подошли к нему. В подворотне было темно. А находилась она, как раз, недалеко от университета, в котором Додик имел честь учиться на юрфаке, когда-то давно, к тому времени, в прошлой жизни.

Пока шёл обмен: деньги — порошок. Барыга присвистнул:

— Уау, вот это цыпочка! Стой мамзель, я тебя хочу.

Девушка уже прошла мимо. Лица её было не видно. Она ускорила шаг.

— Ладно, ребята, валите отсюда, — пробурчал барыга, — я сегодня занят.

Давиду показалась знакомой походка девушки, рост, телосложение, но и только. А и какое дело ему было до этой девушки, если в кармане приятно похрустывала доза. Сейчас нужен был подъезд и немного кипячёной воды, в конце концов, сойдёт и туалет, как это делал незабвенный друг и учитель.

Они удалились от места, каждый в разных направлениях. Давид только слышал удаляющийся стук девичьих каблучков и идиотские крики: «Стой киска».

Девушка закричала, что-то знакомое было в её голосе, что Давид понять не мог. Он ещё раз услышал её сдавленный крик, шум захлопнувшейся дверцы автомобиля, и продолжил движение в сторону подъезда пятиэтажки. «Пропала, девка, бедолага», — подумалось ему, — «Что поделаешь, такова жизнь», — продолжал он философствовать.

На утро, ему позвонила мать Маши. Она никогда этого не делала. Более того, она запретила, к тому времени, звонить и самой Маше на его телефон.

— Давид, — спросила она, — скажи, Маши у тебя вчера не было?

— Маши? — Давида подламывало. Он не успел ещё с утра вмазаться. — Какой Маши?

Женщина зарыдала в трубку. Человеческое, сквозь боль и холодный пот, проснулись.

— А что случилось? — спросил Додик.

— Она в больнице, — лепетала женщина, — её изнасиловали.

В трубке на мгновение воцарилась гробовая тишина. А потом:

— Это ты, подонок, и твои дружки?! — закричала Машкина мать.

Давида с головы до ног, ошпарило ледяной струёй совести.

— Ну, что вы… я… я… не знал ничего, зачем вы так… где она? О, боже!!!

Глаза Давида наполнились слезами, а грудь разорвало, вдруг в крике горечи и отчаяния.

Так, значит, это она вчера была у арки — пронеслось в его голове — значит, он позволил, чтобы всё так произошло. Позволил, молчаливо отстраняясь от ситуации?!

Давид бросил трубку, оделся и полетел в квартиру барыги. Он не был там никогда, но приблизительно знал адрес.

Через сорок минут он был у нужной квартиры.

Упав на кнопку звонка, он ждал около минуты.

Дверь отворилась на цепочку. Давид собрав все силы — рухнул на неё, выломав, вместе с петлями, упал на хозяина, и стал бить его кулаками по лицу.

— Так, это ты, сволочь, это ты?!

— Что, что? — не понимая, кричал человек, придавленный тяжёлой, дубовой дверью.

— Кого ты вчера затащил в машину, ублюдок, что ты с ней сделал, гад?!

Давид мутузил его кулаками, превращая лицо в однородную массу.

Из глубины комнаты, закутанная в простыню, вышла девушка. Очень похожая на Машку ростом, цветом волос, и даже голосом, девушка.

— Я сейчас вызову милицию! — закричала она.

— Не надо милиции — остановившись враз, сказали оба.

Давид тупо смотрел на неё.

— Ты дурак, что ли? — мычал барыга, утирая окровавленный нос. Я никого не тащил силком. Она сама поехала. Правда, Лида, — он указал на девушку. — А, что, она твоя? — в голосе барыги слышалось что-то язвительное.

— Я его вообще не знаю, — пищала Лида, видимо, по привычке.

Давид не извинился и вышел из пустого дверного проёма. Он шёл, и думал о Маше. А если бы это была она?! Смог ли бы он остановить происходившее тогда, держа порошок в кармане? Или отдал бы девушку на растерзание?!

И как Машка…

Такая маленькая, худенькая…

У кого поднялась рука причинить ей боль?!

У какого-то подонка…

А кто-то видел и молчал…

Слава богу, к ней не пускали врачи, потому что Давид страшился увидеть её плачущую, беззащитную и в синяках.

С одной стороны, его колола совесть, а с другой, приласкало то, что в тот вечер с барыгой была не Маша на самом деле, а какая-то шлюшка, капризничающая перед очередным трахом. В тот вечер не насиловали — а просто, продавали любовь.

Крики и лёгкое сопротивление, имевшие место, были просто набиванием цены.

Машка, быстро оправилась, и даже, не взяла академ, насколько Додику было известно, а уж что там произошло, и как, Давиду знать не хотелось.

А Маша ему больше не звонила… Он ей тоже… Оставалось всё таки у Давида ощущение униженности. Её изнасиловали — значит, изнасиловали его собственность. Он ведь считал, в глубине души, Машку всё ещё своей собственностью. Это ерунда, что они уже давно не были вместе.

Сейчас, вспоминая всё, он понял, как отомстил за унижение.

Узнал он как-то от товарища по ширке Макса, что есть хата, где живут только муж с женой. Упакованы на все сто.

Он, муженёк, хоть и начинал карьеру, но видимо был толковым экономистом. Окончил какой-то супер-пупер ВУЗ и сейчас трудоголит в какой-то иностранной фирме. Бабла по Максовским меркам — жопой ешь. Супруг целый день пропадает на работе. Жена — беременна. Молодая, красивая. Вобщем, живут, как чёрная икра в осетрине. Если эту хату бомбонуть, хотя бы частично набив карманы — колоться бездумно, можно будет пару месяцев.

Додик задумался и приуныл. Одно дело, товарищей по несчастью разводить, или там, дозу бадяжить — тоже, вроде не преступление, но вот в чужую квартиру, когда не звали — это же кража, а то и грабёж, при худшем стечении обстоятельств.

— Да кража, кража, — успокаивал его Макс, когда Давид изложил ему все свои сомнения. — И потом, размеры минимальные, тихонько зашли, тихонько вышли.

— У таких людей, всегда сигналка есть, — раздумывал Додик.

Беседа проходила под уходящим кайфом.

— Ну ты чёрт. Я тебе говорю, что пас эту квартиру — неделю. Когда девица за хлебом уходит, она у него дома сидит с пузом, не работает — то сигналку не включает. А нам этих полчаса вот так хватит — Макс провёл ребром ладони чуть выше головы.

— А ты откуда знаешь, что не включает, — не унимался Додик.

— Доверься моему богатому опыту.

Опыт у Макса, действительно был — три ходки по три года — и всё за кражи. Опыт ювенильный, чистый и непорочный, потому как Максик им никогда не пользовался. А, судя по биографии, на зону стремился, как в alma mater.

— Ты пойми, — продолжал он, — когда сигналку врубают, над дверью маленькая лампочка загорается, называется светодиод. А потом он начинает мигать. Ну, а если кто на пять минут за солью в магазин чешет, чего он её, сигнализацию, включать будет — лишняя морока. И стороннему наблюдателю видно — лампочка не мигает — сигнализация не работает.

Сомнения Давида не развеивались.

— А если не прокатит, тогда что, в тюрьму?

— Не дрожи, — утешал теоретический подельник — там тоже живут, не хуже чем здесь. А некоторые, пожалуй, и лучше.

По каким причинам лучше, Давид расспрашивать не стал, всё равно бы это его не убедило. Но на уговоры повёлся.

На следующий день, два наркоши зависали в подъезде, ожидая, пока девчушка не выйдет из квартиры, оставив отключенной, заветную сигнализацию. Прошло утомительных три часа, но всякое ожидание находит своё завершение.

Девушка вышла из квартиры. Она была хорошенькой. В изящном норковом берете, коротеньком, отороченным мехом, пальто, под которым явно выделялся округлый животик. Она ждала ребёнка. Может мальчика, может девочку, самое главное — ждала. Глаза блестели и излучали теплоту. Теплоту, которую могут излучать только глаза женщины, собирающейся вскорости стать матерью.

Додик, засмотревшись, на мгновение забыл, зачем они сюда пришли.

Его толкнул в бок Макс:

— Ну, ты чё дурак, куда пялишся? — шипел он.

Девушка не заметила двух молодых людей, стоявших пролётом лестницы выше. И медленно, держась за перила, начала спускаться. Когда её шаги исчезли за скрипом подъездной двери, компания воришек, спустилась к квартире.

— А дальше, спросил Додик пожимая плечами.

Лицо Макса было до краёв наполнено сосредоточенностью профессионала. Сощурившись, он взглянул на Додика, смотри мол. Он достал из внутреннего кармана куртки ключ, и тот, к Давидову удивлению, один в один, подошёл к замку. Откуда у Макса оказался такой ключ, Додик не стал спрашивать. Да Макс бы и не ответил.

Дверь скрипнула, впуская незваных гостей.

В квартире было чисто и ухожено. Они быстро ринулись в зал и стали рыскать в сервизах, на книжных полках, быстро перелистывая книги, переворачивали вещи в шкафу. В спальне подняли матрац с кровати.

В общем, искали там, где у нормальных людей, денег быть не может. Отсюда результат — надпитая бутылка коньяка, армянского, пятилетней выдержки, одиноко стоявшая в баре, да пара золотых безделушек — вот и вся добыча.

За дверью послышались шаги.

— Шухер, — прошептал Макс.

Оба ринулись к выходу.

Повернулся ключ с той стороны. Дверь открылась. И на пороге появилась девушка.

Она, недоумевая, смотрела на воришек. Потом её рот открылся, готовясь испустить пронизывающий мозги, крик женского страха.

Ужасный, пугающий крик.

Макс первым оттолкнул её, не дожидаясь пока та закричит, и ринулся вниз по лестнице. И когда она все-таки закричала — в голове Давида, с быстротой молнии пронеслась целая вереница событий.

Он вспомнил изнасилованную Машу. Она ведь тоже, наверняка, испугалась и кричала. Но ни одна сволочь не вышла, не помогла, не защитила. Все сжали свои ягодицы, и в душе были счастливы, что попал кто-то другой, а их самих пронесло. Пусть только на этот раз, но всё же.

Он подумал ещё о том, что если бы вернуть на пару десятков месяцев жизнь обратно, то и с Машкой всё было бы в порядке, и этой девчушке не пришлось бы сейчас переживать жуткое состояние страха и беспомощности.

Возможно…

Но жизнь обратно не повернёшь. И сейчас он здесь. Раз плохо — значит пусть всем плохо!

Прорезая крик девушки, правая нога Давида поднялась и с размаху стукнула ей в живот. Маленькое тело, носившее в себе человека, обмякло и упало на бетонный холодный пол лестничной площадки.

Давид пулей вылетел из подъезда и бежал, бежал, бежал, захлёбываясь собственным дыханием и ненавистью к себе самому.

Что с девушкой стало потом — он не узнал. Но понимал, что, вряд ли, что-то хорошее.

Чудом его никто не выцепил.

С Максом он больше не виделся. Того взяли за кражу бумажника, с поличным, через пару дней. Но про квартиру он ничего не рассказал, что бы не припаять себе лишних пару, а может и более лет. Додика пронесло.

А сегодня, он отправился к Лизе. Коммерческая деятельность по продаже своего тела, которой, позволяла ей вести относительно безбедное существование.

Более того, эта деятельность, позволяла ей не раздумывать каждый день, где взять денег на героин. И надежда, что она может сыпануть ему дозы, была из тех надежд, которые не умирали.

Пользоваться её услугами, Додик старался как можно реже, потому как частые просьбы убивают дружбу так же скоро, как любовь, редкие встречи.

Лиза стала более доброй и жалостливой, после того, как сделалась проституткой. Почему, Давид не хотел разбираться, в глубине души он понимал, из-за чего это происходит, но к ментальности данное понимание не подпускал.

Он увидел Лизу на улице, там же где обычно. Ему пришлось немного подождать, пока в сгущающихся сумерках подъедет автомобиль и распахнётся передняя дверца. Сначала появились длинные ноги на шпильках и короткая юбка, затем всё остальное, что теперь продолжало носить имя Лиза.

Она стала другой и внешне и внутренне. И не то что бы другой, а как бы это лучше сказать, она открылась в новом качестве, оставаясь Лизой. Что-то приобрела, что-то утратила.

Яркие румяна, искусственная блондинистость и причёски «а-ля девочка». Лиза долго кокетничала и приглашала провести вместе выходные. Ей что-то неразборчивое отвечал густой мужской голос с кавказским акцентом.

Когда машина отъехала, Лиза выпрямилась, одёрнула юбку, сплюнула на тротуар и что-то прошипев, достала сигарету.

— Лиза, — окликнул Давид.

Девушка обернулась в сторону голоса, и лицо её расплылось в радостной искренней улыбке.

— А, Додик, сладкий это ты.

Она, подбежав, обняла Давида и попыталась поцеловать.

Он слегка отстранился.

— Целуй только в щёку, — вырвалось у него, — ты же сейчас минет делала.

— Ну, дурак, — Лиза улыбаясь щёлкнула его по носу указательным пальцем, я же в презервативе. Надо ведь думать о своём здоровье.

Давид нахмурил брови.

— Тебя ломает? — спросила девушка.

Давид кивнул, стараясь придать лицу, как можно жалостливое выражение.

— Ну, ты потопчись тут, — говорила девушка, гладя его по щеке влажной ладошкой, — скоро сутенёр подрулит. Я ему сегодня хорошую выручку сдам. Он зарплату выдаст, а может порошка отсыплет, тогда тащиться покупать не нужно будет.

— Денег даст, как же! — Процедил сквозь зубы Додик. — Отберёт всю выручку под чистую, а ты будешь презервативы облизывать.

— Балда. Так не делается. Я же тогда на него работать не буду.

Давид хотел ответить, но Лиза увидев приближающуюся знакомую иномарку, легонько его оттолкнула, жестом показав, что бы шёл и не крутился близко.

Додик, стоя у магазина, наблюдал, как подъехал автомобиль. Лиза прыгнула туда, и дверца захлопнулась. Окна были тонированы, поэтому происходящего внутри видно не было.

Додик знал, что сутенёрит её какой-то нацмен. Мишка продал её тому, когда Лиза, по его мнению, окончательно скурвилась на своём порошке. Он её отмыл за свои кровные. А потом толкнул жителю Кавказа втридорога.

Но новый хозяин на неё вроде не в обиде. По крайней мере, Лиза так отзывалась. Не бил, деньгами не обделял, что ещё проститутке надо, да и героин, периодически давал по сходной цене. Но не часто, чтоб не потерять капиталовложение.

Лиза же в благодарность, старалась план всегда выполнить, и даже навар не скрывала. За что Вано (а может Кацо, имя так, на вскидку) её ценил. Правда, с эскорта она опустилась до простой бабочки, её брали не больше чем на час, и редко пользовали вне машины.

Но её молодость и старательность делали своё дело. Она ещё не опустилась на самое дно, и даже могла отказать клиенту, если тот уж совсем ей не нравился.

Лиза вышла через полчаса, приветливо помахав рукой машине, она дождалась, пока та уедет. Потом подошла к Давиду и протянула открытую ладошку, на ней были два маленьких пакетика из, всё той же, папиросной бумаги.

— Ух-ты, куда пойдём? — Спросил Давид, хотя первым его желанием было схватить вожделенный героин и дёрнуть подальше, что бы раскумариться в одно лицо и ещё на завтра осталось.

— Я новую квартиру снимаю, — улыбаясь, сказала Лизавета, — подруги нет на всю ночь, так что мы можем пойти ко мне.

Квартира была однокомнатной, но зато отдельной. В комнате стояли две кровати, платяной шкаф и телевизор.

— Подождёшь, я душ приму? — спросила девушка.

— Нет, я ждать не буду.

— Ну, как знаешь, — она кинула ему один пакетик, — сам поставишься.

— А то.

Девушка достала из шкафа полотенце и пошла в ванную. Додик уже бодяжил порошок.

Вмазавшись, Давид успокоился, расслабился в кресле и, прикрыв глаза, слушал, как шелестит вода в ванной. Он представлял, как та, струйками стекает по телу Лизы, врываясь в ароматную пену геля, смывает его с рук, плоского животика, ягодиц.

Он не слышал, как девушка тихо, беззвучно плакала. Плакала от тоски и безысходности, комом стоявшими в груди, постоянно растущими, как раковая опухоль. И когда эти чувства достигали горла и начинали душить — Лиза выдавливала их из себя маленькими слезинками.

Тоска и безысходность уменьшались, но не надолго. К вечеру следующего дня они вырастали до прежних размеров.

Сегодняшняя Лиза была уже не та, самоуверенная, горделивая, считавшая, что ей всё по плечу: сегодня sex, drugs and rock-n-roll, — завтра отсутствие последствий. Сейчас она последствия ощущала всем своим телом и во всех отверстиях.

Часто ей снились сны, когда она откусывала чей-то член, а потом с наслаждением наблюдала, как корчится волосатое смуглое и окровавленное тело, во время таких сновидений, она испытывала оргазм, о котором уже очень давно забыла наяву.

Она вышла из ванны.

— Эй, — крикнул Давид, — хочешь загадку?

— Давай.

— Что бы спереди погладить, надо сзади полизать, — Додик сдавленно засмеялся.

Лиза пожала плечами и опустила глаза.

— Ладно, не обижайся — Додик привстал и, обняв её за плечи посмотрел в лицо мутными глазами, — это марка, понимаешь, обыкновенная почтовая марка, которую сначала лижут, а потом наклеивают на конверт, понятно?

— Понятно, — Лиза снова беззвучно заплакала.

Давид крепче прижал её к себе и погладил по волосам.

— Я не хотел тебя обидеть.

— А ты и не обидел, давай спать.

Лиза сегодня не укололась. Она не кололась и вчера и неделю назад. Теперь она делала это редко — когда уж совсем жить не хотелось. Совсем — совсем. Чуть-чуть — не хотелось жить, почти всегда.

Второй пакет она отдала на утро Давиду. Ему было всё ещё неловко за вечернюю выходку, ей — за то, что она сделала из юного, подававшего надежды мальчика — конченого наркомана.

Глядя в окно на мутный, как глаза наркомана, рассвет, Давид думал о том, что, что лишь вина определяет человеческие отношения. Вина кого-то перед кем-то, и даже вина за чувство вины.

А как же чувства, такие как любовь, дружба, уважение?! Ведь и они имеют место быть в нашем мире, ведь на их основе выстраиваются общечеловеческие ценности?

Но это в другой. В сложной жизни. Хотя, что может быть проще — любить другого человека… и что может быть сложнее…

Простота и сложность идут рука об руку, как чёрное и белое, не существуя одно без другого.

Рассвет напористо входил в жизнь, вытаскивая солнце из-за горизонта.

Солнце.

На детских картинках оно похоже на колесо от велосипеда, только без обода. Первый велосипед в его детстве, был велосипедом Надьки Сомовой, соседки по лестничной площадке.

Из всех подъездных дам старшего дошкольного возраста, он появился у неё у первой. Да это и понятно — объяснял себе в детстве не по-детски Давид — девочек любят больше, на мальчиков больше возлагают надежд. В подъезде же из детей была мальчиков добрая половина, а большая половина из них, то есть трое из пяти, жила, как и Давид, без отцов.

Надькин отец был высоким импозантным мужчиной, в шляпе и очках. Словосочетание «импозантный мужчина», Давид случайно услышал в разговоре матери с соседкой нижнего этажа — тётей Эммой. Что оно означало, он не знал, но догадывался, что это нечто такое, что женщинам нравится в чужих мужьях.

Сама Надька была препротивнейшей зазнайкой. От того вызывала постоянную тревогу соседских мальчишек в возрасте от пяти до семи. У Додика тоже вызывала, но он умел с этой тревогой справляться каким-то неосознаваемым, интуитивным способом. И минуты общения с Надюшей мог сносно перенести, а порой даже мог вызвать у девочки, короткий прилив доверия и дружеского отношения.

Вся ситуация произошла, ещё до того как Давид попал с заиканием к детскому психиатру, после известных событий.

Надя пообещала дать погонять на велике, тому из мальчишек, кто стащит для неё банку сливового джема из ближайшей булочной.

Джем этот, был практически единственным товаром в магазине, после булок, батонов и кренделей. Банки с содержимым занимали все свободные витрины. То есть почти весь интерьер магазина был украшен стеклянными банками с завинчивающейся крышкой. Из банок выкладывались треугольники, ромбы и квадраты, банки стояли и лежали, рядом и друг на дружке, создавая видимость изобилия товаров народного потребления.

Зачем Надьке нужен был дешёвый джем, Додику тогда не было понятно совершенно.

Так как Давидик был парнем робкого десятка, он сразу распрощался с мечтой, проехаться с ветерком на «Зайчике-2», ловя на себе завистливые взгляды приятелей и слушая, как за спиной скрежещут по асфальту два маленьких поддерживающих колеса.

Он казнил себя за трусость. Но вопреки его ожиданиям, среди ребят не нашлось кого ни будь, кто бы отнёсся к Надькиному предложению хотя бы с каким ни будь энтузиазмом. Он слышал лишь возгласы разочарования, что слегка его приободрило.

Потом мальчишки стали просить Надежду, что бы та изменила условия арендной сделки, так чтобы в случае неудачи, события не развернулись ремнём по мягким тканям верхней части нижних конечностей.

Но Надежда в ответ скрутила маленькую дульку из своего правого кулачка, и молча укатила на своём велосипеде, помахивая бантом длинной косички и переваливаясь из стороны в сторону, с одного маленького колёсика на другое.

Пока ребята обсуждали Надькино бессовестное и совсем недружеское поведение, Давид стоял в стороне и прощался с остатками надежды прокатиться на маленьком, красивом, почти двухколёсном велосипеде.

Нет, возможно, когда он станет взрослым и наступит коммунизм, он сможет кататься на любом из велосипедов, просто ненадолго беря их прямо на улице или из магазина, а потом, возвращая на место, но это будет не скоро, и велосипеды будут большими.

А ему хотелось сейчас.

Он пошёл на хитрость. Давид прибежал домой и вдохновенно стал клянчить у матери чего ни будь сладенького.

— Мам, а мам, у нас нет ничего вкусненького?

— Есть, конфеты, — отвечала мать вытирая газетой окно, — возьми одну.

— Сколько можно «одну конфету»?

Мать ничего не отвечала. Она и рада была дать что другое, и больше чем в одном экземпляре, но её тогдашнее финансовое положение заставляло экономить на потребностях чада в глюкозе.

— Ну, хочешь, спросила она, продолжая скрипеть газетой о стекло, — я тебе гоголь-моголь сделаю.

— М-м, — скривился сын.

Мать спрыгнула с подоконника.

— Ну не знаю.

— А! Я придумал — словно эта мысль только пришла ему в голову, встрепенулся Давид, — мам, дай мне рубль двадцать. Я видел джем в магазине. Та-акие красивые банки! Я думаю, он очень вкусный.

Давид нервничал, подозревая неубедительность своего предложения. Он знал, что джем стоял на полках булочной с незапамятных времён, и никогда ему не подумалось попробовать этот продукт. Знала об этом и мать.

— Ты будешь есть эту гадость? — удивилась она. — Никогда бы не купила своему ребёнку такое.

— Ну мам, — хныкал Давид.

Деньги были получены. Дальше было дело техники. Давид, прячась от посторонних глаз, сходил в магазин через дорогу и купил банку злосчастного джема.

Нахмурившись, в ответ на удивлённые глаза продавщицы, он спрятал варенье под рубашку и пошёл во двор. Выбрав время, когда Надька окажется одна со своим велосипедом, он, озираясь по сторонам, как должен был делать по его представлению закоренелый воришка, подошёл к Наде.

— Держи — заговорщицким тоном прошептал он и достал банку из-под рубашки, — ты же просила.

— Украл? — сощурилась Надька, спрятав глаза за веснушками.

— Ну, — кивнул Додик.

— На тебя не похоже.

— Так ты дашь прокатиться? — перешёл к делу Давид, боясь, что его хитроумный план сейчас раскроется, как старый мамин зонтик.

— На, — Надька протянула руль Додику, забрала банку. — Два круга по двору.

Пока Додик яростно крутил педали, девчонка стояла возле подъезда, пристально смотрела ему вслед и перекатывала банку из одной ручонки в другую.

Ребятня, завидев, что велосипедом управляет Додик, естественно решили полюбопытствовать, на каких основаниях.

— А он для меня джем украл, — сказала Надюха, задрав нос, и протянув вперёд и вверх, что бы всем собравшимся было видно, банку с фиолетовой этикеткой.

Украл… украл… украл… Пошёл шепоток по детской площадке.

Когда Давид завершил свои два круга и отдал велосипед с нескрываемой горечью, он ещё не знал что весть о его подвиге, достигла самых отдалённых уголков двора.

Окружающие сторонились и искоса поглядывали в его сторону. Но детская душа Давида, слава богу, была надёжно защищена прочным панцирем наивности.

Тем не менее, слово «украл», через два часа достигло ушей матери.

— А ну иди сюда, стервец, — закричала она, выйдя из подъезда. В её руке был тонкий белый ремень от парадного платья. Давид прижал уши.

Он летел к магазину, размазывая по лицу влажные эмоции грязными ручонками, и подгоняемый хлёсткими ударами тонкого ремня. Народу в небольшом магазинчике, к счастью Давида, не было.

При виде разгневанной женщины и скулившего, потирающего набитые места Додика, лицо продавщицы исказилось крокодильей улыбкой. В которой отражались страх за «что-то не так» и удивление от «за что это она его».

— В чём дело, девушка? — спросила она, больше широко раскрытыми глазами, нежели по-русски.

— Сколько я вам должна за банку джема, которую украл мой сын? — запыхавшись от утомительного процесса воспитания, спросила мать.

— Украл? — удивилась продавщица, — купил, пару часов назад.

— Купил? — удивилась мать. — Значит, вторую украл, — подумав, нашлась она.

Продавщица посмотрела на витрину.

— Девушка, не морочьте мне голову, вот уже три недели на этой витрине стоит одиннадцать банок сливового джема, сейчас десять, потому что ваш… Он ведь ваш?… Мальчик купил одну два часа назад.

— Да он у вас везде стоит, вы посмотрите внимательнее, — мать Додика развела руками.

Продавщица обвела взглядом остальные витрины.

— Всё цело.

— Вы что так быстро сосчитали? — настаивала мать.

— Нет, я просто помню, как всё расположено. Месяцами смотрю на одну и ту же картину.

Мать выдохнула и, развернувшись, быстро направилась к выходу. Давид поплёлся за ней.

— Зачем ты так поступил?

По дороге домой Додик вёл объяснения с матерью.

Вечером, уже лёжа в постели, он слушал вопли Надьки из соседней квартиры. По ягодицам которой явно путешествовал ремень её интеллигентного и импозантного отца.

Больше её на велосипеде во дворе никто не видел.

Теперь она играла как все дети в песочнице с куклами. В дочки-матери, а не в «хотите покататься?».

А Давид зарёкся, что не то что бы красть, а мысли о краже, никогда не возникнет в его голове.

Время, как кузнечный молот — правит жёстко, а порой и жестоко.

Каждый удар его по памяти, возвращал Давида к образам старушек, наивно убеждённых, что обронили кошелёк и нещадно исследующих местность под ногами.

Давид видел, словно в старой затёртой чёрно-белой киноленте, девчушку, которая стремительной походкой идёт в магазин, зажав крупную купюру в кулачке. И не знает, что получит сейчас по щекам для испугу, а потом, плачущая, отдаст все деньги на нужды наркомана.

Искренние глаза прежних приятелей и приятельниц, от всей души желающих помочь Додику «откупиться от криминальных элементов» и снимающих с себя золотые цепочки и серьги, уверенные в том, что через неделю оденут их на прежнее место.

Впрочем, совесть не косилась на него, когда Додик, считая себя Робингудом, мог стянуть барсетку с заднего сидения крутой иномарки, стоявшей на перекрёстке в ожидании зелёного света. В такие минуты он ловил адреналин и гордился собственным бесстрашием.

Однажды, на вокзале, его даже выслушали газетчики, выцепив по глазам ищущего дозу. И за сотню рублей он наплёл им, как тяжело на свете бедолаге-наркоману: барыги последнее дерут, менты свирепствуют, общественность против, а ведь наркомания — это болезнь! И по-хорошему, она, общественность, должна было бы с точки зрения Додика, вытащить его и таких как он из трясины наркотического рабства. Он так и сказал «Из трясины наркотического рабства». Сам себе удивился, как красиво сказал.

Газета была жёлтая и ультрамодная, журналюги небритые и с засаленными волосами. На чёрных майках у них было написано «No drugs» и изображён лист каннабиса. Они похлопали его по плечу, сунули деньги и пошли пить пиво, рассуждая о том, какой прикол в тарене.

Зачем им нужно было брать такое интервью, да ещё платить за него деньги, когда они сами могли наплести с три газетных разворота о нуждах наркомана, Додику было непонятно.

Давид, когда-то в школе, мечтал стать журналистом. Летать в горячие точки, и писать о том, как наши ребята освобождают хорошую братскую республику, от плохих, бородатых, сеющих средневековое невежество, негодяев.

Потом одна война закончилась, началась другая — в умах. Желание стать журналистом, как-то само собой растворилось в потоке событий. Модными и необходимыми обществу развивающегося капитализма, стали профессии юристов, экономистов и бандитов. Последним быть не хотелось — старшно, вторым тоже — математика наука мутная, хотя и точная. Мама сказала юристом — значит юристом.

Судьба распорядилась иначе, поставила Давида не только по ту сторону закона, но и по ту сторону жизни…

Ах, судьба… Ах, мама… думал Давид с горечью.

С тех пор, как она стала приходить в квартиру раз в неделю, что бы убедиться в целостности её стен, Додик обнаглел вконец. Он устроил из жилья пристанище для себе подобных. А раз он предоставлял кров, то стал иметь свою пайку бесплатно, в смысле, без денег.

Часто, просыпаясь, он видел двух, трёх незнакомых ему людей, торчавших так же как и он. Снова закрывал глаза и погружался в опиумную нирвану. Потом снова открывал глаза — и видел уже других незнакомых людей.

Однажды, он не увидел никого и не нашёл в доме холодильника. Его вынесли старые приятели. Обменять на дозу-другую.

Мерзость.

Если бы можно было стать под холодную воду, падающую колющими каплями из душа. И что бы эта вода была «живой водой», как в сказке, или «мёртвой водой», или лучше «водой забвения». Что бы все эти воспоминания ушли, и жизнь приобрела новое значение, перестав тяготиться грузом воспоминаний. Давид постоял бы под её струями такой воды долго-долго, и вышел бы новым человеком.

Но вот беда — ведь наша память, наш опыт: это то, что позволяет нам стать людьми. Кто мы без памяти?

«Человек не приобретающий опыт — слабоумный. Человек не использующий опыт — глупец» — прочитал Давид когда-то, когда ещё умел это делать.

Давид взял в руки шприц. Он долго смотрел на «смертельную дозу». Затем нажал на поршень и медленно выжал половину содержимого. Раствор взметнулся струйкой вверх и упал на пол, образовав маленькое влажное пятно.

Давид вставил иглу в «колодец» в области локтевого сгиба и ввёл оставшееся содержимое, не сумев оборвать своё существование… испугался… наверное…

Он не почувствовал кайфа. Прихода от героина никогда особого не было. Слабее стала боль в суставах, и слегка прояснилось в голове, словно рассеялся лёгкий туман, туман ноющей физической боли. Но на душе стало тяжелее, почему-то. От того, наверное, что он оставил себе последнюю попытку.

Досада разрывала сердце.

Не понимал ещё зачем, как и что он будет делать. Куда перво-наперво пойдёт, но точно решил — не за дозой. Он прошёлся в оранжевом рассвете, льющемся из окон, по квартире. Разорвал, валявшийся на кровати грязный пододеяльник на несколько частей, воспользовавшись для этого всё тем же китайским кухонным ножом.

Скрутив полоски ткани в верёвки, он медленно, тщательно туго, привязал свои ноги к батарее. На несколько узлов другой верёвки, он привязал, как мог, к трубе одну руку, левую. Правую сунул между трубой и стеной в узкую щель, так что локоть оказался вверху, а рука упиралась в трубу средней третью предплечья.

Внешне Давид был спокоен, морщинки сосредоточенности на лбу, и только. Он делал всё размеренно, без суеты, но со знанием дела, словно не в первый раз. Потом, не раздумывая ни секунды, он резко подался вниз всем телом, словно сам поставил себе подножку.

Раздался хруст ломаемой руки. Дикая пронизывающая боль. Перед тем как потерять сознание, он увидел, как сломленная кость прорвала его кожу и хлынула кровь. Ещё он подумал, что только так он вынесет ломку, что бы не бежать за порошком, и только так он сможет остаться в живых…

Он очнулся в реанимации. Рядом, на высоких койках лежали люди. Справа старушка. Неподвижная, словно кожаная кукла. Во рту у неё была трубка, к которой подсоединялся белый гофрированный шланг. Через него, в безжизненное тело аппарат качал воздух. Меха шипели, словно старый астматик…

Слева, пожилой, тучный мужчина читал газету.

Справа царила смерть. Слева жизнь.

Давид ощутил свою наготу, прикрытую простынёй.

Где-то вверху пищал аппарат, отражая размеренное биение сердца. Превращал жизнь, пронося через электрические провода в монотонные позывные: точка-тире, точка-тире, точка-тире.

За столом в углу зала сидела молоденькая медсестра, навсегда поглощённая заполнением кроссворда.

— Пить, — прошептал Давид.

Его не услышали.

— Пить, — прохрипел он громче.

Медсестра вздрогнула, встала из-за стола, отложив ручку, и подошла к постели.

Аккуратно прибранные под чепчик волосы, тонкие губы и необычный, чуть вздёрнутый, маленький, но красивый носик — краше не было девушки в медицине со времён Гиппократа и Галена.

Сестра внимательно посмотрела на него. В её глазах Давид увидел растерянность. Увидел, и сам растерялся.

— Сейчас подойдёт… Я позову врача, — проговорила медсестра и вышла быстрым шагом из реанимационного зала.

Давид смущаясь, разглядывал её хрупкую фигуру.

Подошёл доктор.

— Ну, что, Давид, пришёл в себя?

— Сколько времени я здесь? — спросил Давид.

— Долго, уже две недели.

Давид попробовал пошевелиться, но ни ноги, ни руки не слушались. В правой руке было ощущение тупой саднящей боли.

— Лежи спокойно, — похлопал его врач по плечу, по отечески как-то, похлопал. — У тебя была сломана правая рука.

— Да. Что-то такое я помню, — Давид ждал, что скажут дальше.

— Ещё у тебя ноги были стянуты очень сильно.

— И что?

— Нарушилась трофика, питание тканей, понимаешь?

— И?

Давид боялся заглянуть под простыню.

— Правую стопу тебе спасли, а левую пришлось ампутировать. Теперь у тебя другая жизнь. Так-то, брат. Ну, ничего, надо привыкать.

Из-за плеча доктора выглядывала медсестра. Давиду показалось, что так жалостливо она на него смотрит, что слёзы подступили к горлу.

За что ты меня жалеешь, девчоночка? Не за что меня жалеть, хорошая, порадуйся за меня, глупая, думал он.

Процесс восстановления, перевод в другие отделения, подбор протеза, заново обучение ходьбе — так провёл Давид ещё полтора года своей жизни.

Правая рука могла держать ложку, писать, правда, коряво, но понятно.

Придя, домой, Давид увидел постаревшую мать. Он видел её и раньше, когда она путешествовала за ним по больницам. Но здесь, дома, в отремонтированной квартире, он столкнулся воочию с её старостью.

Он провёл рукой по новым обоям. За столом ел не спеша. Всё больше молчал. Молчала и мать.

— Как ты сейчас, мам, — спрашивал он молчанием.

— Да ничего, сынок. Работаю. Бросила пить. Жизнь налаживается, — молча отвечала она ему.

Он кивнул головой.

— Да, налаживается.

Через три года вышла в свет его первая книга. Не о наркотиках, и не о бандитах — о любви.

Она не стала бестселлером. Да разве в этом дело? Самое главное, что жизнь продолжается.

Можно дальше думать, писать, любить.

Давид придумал себе псевдоним — Осип Стов. Отыскал в себе костяк, скелет и основу.

Он написал ещё одну, а потом ещё.

Увлёкся.

Нашёл себя.

Иногда встречал в метро красивую девушку, с синими или карими глазами, длинноволосую или с короткой стрижкой, брюнетку, блондинку или шатенку — неважно, и видел в её руках свою книгу.

Понимал тогда, что живёт не зря.

Любил свою жизнь и ни капли не хотел бы отдать из неё — ни из прошлого, ни из настоящего.

Медсестра из реанимации, с тонкими губами и чуть вздёрнутым, но таким красивым маленьким носиком любила гулять с ним в парке. Держала его за руку, а он чувствовал на её безымянном пальчике золотое обручальное кольцо, которое купил когда-то на гонорар от первой книжки.

Их маленькая, но такая смышлёная дочь Маша шла рядом, думала свои маленькие, красивые мысли и задавала кучу неожиданных вопросов.

Не это ли счастье?

И так могло бы стать. Если бы Давид не умер на радиаторе отопительной системы от болевого шока и кровопотери.

Content

Тимур Темников
ГЕРОЙ