Тимур Темников

ТРАВЕСТИ БУРЛЕСКА

Ирония по поводу современности

Людям нужно постоянно напоминать о том, как они жестоки

Бэн Кингсли — американский актёр.

И сон, и явь, и Бог у ног.

(мечты неизвестного древнегреческого поэта)

Товарищ, верь: взойдёт она…

(A.S Pushkin — Russian bard)

Мне грустно, я лежу в позе эмбриона и беззвучно ною о своей тяжкой судьбе. Вспоминаю, как сегодня мной были недовольны начальники на работе, жена дома, подруга в постели. Про подругу в постели — фантазирую. Это моя единственная приятная фантазия.

Я не могу преодолеть свою лень, что бы завести подружку на стороне.

Любимая кошка, вообще не захотела меня видеть, я для неё сегодня был пустым местом, и она прошла мимо, даже не взглянув своими рыжими глазами на мою, пропитанную серостью персону.

Ещё у меня, ужасно болит голова. Хочется послать всех громко далеко и надолго, но боюсь, от крика голова расколется на мелкие, неравновеликие части. Которые разлетятся друг от друга столь далеко, что собрать их потом воедино не представится возможным.

Приходится сидеть, молчать и пытаться успокоить себя тем, что всё происходящее — не более чем последний мерзкий день из очередной чёрной полосы. Что завтра начнётся невероятно белая, сияющая своей чистотой, составляющая бытия. И, при определённой доле везения, я пойду по ней не поперёк, а вдоль. И все, наконец, станет на свои места. Я получу заслуженные дивиденды от вкладов в борьбу за существование. Врагам раздастся, друзьям воздастся.

О тех и других, я тоже, на самом деле мечтаю. Их у меня, к сожалению нет.

Если мысли о скором избавлении от хандры появились, значит, сама хандра толком не началась. Она только расцветает, чтобы в скором будущем показать все свои прелести.

А вот, когда, кажется, что просвета не будет ни за что, и ни при каких обстоятельствах. Что пора покупать верёвку и дорогое мыло, чтобы достойно уйти из жизни, тогда, вдруг, черная полоса прерывается, ты встаешь с утра выспавшимся человеком и чувствуешь, что счастье есть.

Но, вернусь в сегодняшний день. Все-таки, что же со мной происходит? Может тот самый кризис среднего возраста? Мне как раз, подоспело? Подходящее количество лет. Совсем недолго до седины в бороду. Период, когда по-старому не хочешь, а по-новому уже не можешь. Или еще не придумал, как по-новому. Не придумал, потому что заранее знаешь — всё лажа и ни хрена не получится.

Короче, есть — что терять, есть — над чем поразмыслить.

Большую часть времени я живу фантазиями. Время от времени позволяю себе немножко поненавидеть своих родных. Супругу, которой отдал лучшие годы, а она не ценит. Детей, которых воспитываешь, ночей не спишь, а они неблагодарны — негодяи. Начальство, тупоголовое, которое не понимает, и в силу своего скудоумия, никогда не сможет понять какой ты вклад привносишь в общее дело. Никогда по достоинству не простимулирует, не поощрит материально. Помимо зарплаты, в смысле…

И дело для меня совсем не в деньгах. Всё равно все деньги уйдут к жене, детям и кошке. Мне просто нужен денежный эквивалент себя как работника. Оценка, как необходимого звена в золотой цепи товарно-сырьевых отношений. Но нет же! Потому остаётся только каторжный труд, гонения и надежда. Как у революционера подпольщика или у тайного лидера гонимой оппозиции.

Кошку, кстати, в своё время, именно я предложил приобрести на птичьем рынке. Она выросла и забыла своего спасителя от лап неминуемой голодной смерти. А, кошка бы с ней обязательно повстречалась, где-нибудь, через дорогу от рынка, в мусорном баке, куда поступила бы, как недопроданный материал.

Дети сейчас бегают, кричат, словно молодые поросята. Им совершенно нет дела, болит ли голова у папочки. Они меня, наверняка ещё за непонятно кого держат.

Папа, с детской точки зрения, человек, который в процессе их рождения никакого участия не принимал. Потому, в семье он совершенно ненужная единица. Которая, к тому же, ещё чего-то требует, периодически воспитывает и портит жизнь в целом.

Моим мальчику и девочке девять и семь соответственно. Виктор и Софья дети самостоятельные и непогодам взрослые, но про тычинки и пестики им сейчас не расскажешь.

Впрочем, я не знаю, чем отличается ситуации «рассказать им сейчас», или «позже». Не представляю никогда, но, в тоже время, хочу, чтобы мои отпрыски не умаляли роли отца в их появлении на свет.

Хотя, всё палка о двух концах. Могут подойти и спросить на счёт того, поинтересовался ли я их мнением, когда усиленно гнул спину, работая над процессом их зачатия. И предъявить по этому поводу массу претензий, вплоть до неправомерности и осуждения данного поступка.

Что греха таить, я сам так думал по поводу своих родителей не раз и не два в жизни. Когда не сладко приходится, надо же кого-то обвинить. Когда сладко — тут ясно, что только твоя заслуга в происходящем. И не надо славу побед разделять с кем-то ещё.

А, в целом — жизнь полна неожиданностей и приятных и не очень.

Чаще не очень.

Как сегодня, например.

Я оставил в такси свой бумажник. Там, слава Богу, была лишь одна кредитная карточка, мелочь наличностью и фотография семейства. Я специально ношу её для супруги.

Думаю, ей доставляет удовольствие видеть, как я всех люблю, когда она тайком залазит в мой кошелёк за денежками. Хочется верить, что, проникнувшись ответной любовью, она возьмёт меньше, чем планировала. Хотя, как показывает практика, чаще, вероятно так же руководствуясь законами любви, она забирает столько сколько нужно. Нужно же ей, почти всегда всё.

Не знаю, зачем ей лезть в карман? У неё свои две кредитки. Наличность можно снять в любой момент. Но видимо, для того, что бы чувствовать себя богатым и оставить пережитки прошлого в давности, нужно пребывать в богатстве много поколений подряд. А так, гены пращуров не позволят лишиться страха нищеты. И потому жена сначала тратит деньги мужа, а потом свои.

Конечно, мало приятного. Но есть и положительные моменты.

К примеру: супруга чувствуя за собой грешок, не будет упираться в мои личные дела. Она уже не требует любви и взаимопонимания, ей будет стыдно этого требовать. К тому же, она будет видеть фотографию семьи в бумажнике, что должно вызывать в ней дополнительное чувство стыда и вины передо мной. Значит, я могу иметь свою собственную, никем не тронутую жизнь. Что очень важно для человека с определённым стажем проживания в условиях нашей планеты. Вот что такое — фотокарточка семьи в портмоне.

Но, всё дело то в том, что бумажника я лишился. Оставил где-то или украл кто-то. Думать, что потерял, мне проще. В противном случае, я растворюсь в собственной желчи, придумывая способы расправы над вором, который никогда не будет пойман.

Короче, бумажника нет. Нет и всё тут. Нет и фотографии. Нет денег, нет кредиток. Есть злость и обида.

Ещё есть недоверчивые взгляды супруги, которая уже видимо, заглядывала в мои карманы. Первородный инстинкт хранительницы семейного очага обязывает. И, конечно, не отыскав ничего, крайне удивилась, озлобилась, прониклась недоверием и подозрением ко мне, а самое главное, желанием вмешаться в мою жизнь, запустив туда щупальца своих подозрений.

Свои кредитки я заблокировал сразу, наличности в бумажнике оставалось на один бак бензина, а фото супруги мне намозолило глаз.

Чтобы не допустить неприличных разбирательств, я попытался привлечь в защиту телевизор.

Транслировали футбольный матч. Ничто так не понимаю в жизни, как не понимаю игру под названием футбол.

Если она напрямую спросит меня, куда делся бумажник, у меня может встать вопрос ответный, откуда она знает, что он куда-то девался вообще. Тем самым она сознается в покушение на кражу из моих карманов.

Если она промолчит…

Гипотетически промолчит…

Гипотетически потому, что я вижу, как она изнемогает от вопросов, сжимающих её грудь, шею и мышцы лица. И чувствую, что они, вопросы, непременно будут заданы.

Дети продолжали носиться по квартире. Кошка, поглощенная процессом, продолжала вылизывать область собственных гениталий, а вот жена изменилась в поведении. Она села рядом, положила мне ладонь на руку и после долгой паузы спросила скороговоркой:

— Скажи, у тебя кто-то есть?

У неё рыжий цвет волос. Потому, думаю, в её голове сразу рождаются самые невероятные теории относительно протекания жизни. Она выдыхает их на ура после непродолжительного колебания.

То, что колебания есть, не означает, что они обусловлены сомнениями в правильности собственных выводов и предположений.

Колебания происходят из-за подбора слов для выражения вербальным способом, приемлемым в развитом социальном обществе, тяжести эмоциональных переживаний.

Она сумасшедшая, сразу начинает бояться, что я нашёл любовь всей своей жизни и собираюсь бросить её на произвол судьбы. Красивую и несчастную, обременённую детьми и отсутствием желания быть одинокой.

Сейчас она считает, что отсутствие бумажника в моих карманах напрямую связано с наличием у меня роковой влюблённости, которая разрушит её привычный уклад.

Никогда не задумывался раньше о том, что предположение, вытекающее из факта вопреки логике, может быть столь приближенным к истине.

Я действительно хотел уйти.

Но точно не к любимой, и уж точно, с моим желанием потеря кошелька связана не была.

Я нажал кнопку пульта, переключив на один из музыкальных каналов. Вертелся старый клип «армии любовников» — Crucified. Песня появилась в пору моей уже не ранней юности.

Помню, я тогда часто влюблялся в девушек, ещё всерьёз подумывал о гомосексуальном опыте. В те времена это было модно — гомосексуальный опыт. Правда, не для мест, в которых я обитал, по вынужденным причинам. В тех же местах, гомосексуальный опыт был далеко не в моде и помнится, господин Моисеев отменил концерты в нашем городе потому, что на три запланированных шоу было куплено шесть билетов.

Вероятно, на весь наш таун имелось только три пары желающих посетить такой перформанс. А может одна, купившая билеты на все три концерта. Представляю огорчения Бориса по поводу подобной небомондности обитателей периферии постсоветского пространства. Может быть данный факт, а может здравая физиология, так и не дали воплотиться моим юношеским порывам.

Относительно того времени запомнилось и впечатление от увиденного объявления в старом овальном троллейбусе, о том, что набираются актёры желающие сыграть в любительском кино за «достойное вознаграждение». Как и все тогдашние объявления, оно было написано от руки, правда, красивым, каллиграфическим почерком. Нарезанные номера телефона заказчика были оборваны все, кроме одного.

Я представил, что это за любительское кино, сразу вникнув в суть проблемы. Хитросплетенья рук и ног. Голова закружилась. Моя рука дрогнула и стала медленно подниматься к заветности шести цифр. Юношеская гиперсексуальность давала о себе знать. Но, вдруг кто-то из сбитой толпы мучеников городского транспорта времён перестройки успел первым протянуть руку и сорвать многообещающий номер.

Я вытянул шею, чтобы рассмотреть лицо человека, который меня обломал. Женщина лет сорока, в сером драповом пальто и ангоровом берете, измученная тяжестью авоськи с продуктами первой необходимости, сунула себе в карман клочок бумажки и вышла на следующей остановке, стараясь избегать заинтересованных взглядов…

Через пару месяцев, я увидел её на кассете с названием «Русский секс». Она выглядела прекрасно в интерьере комнаты общаги городского машинститута, страстно совокупляющаяся с молодым длинноволосым студентом.

Тогда мне подумалось, что на месте этого студента, при определённых стечениях обстоятельств мог бы быть я. Немного взгрустнулось, помнится. Правда до сих пор не могу понять — то ли из-за денег, которые мог заработать таким приятным способом, то ли из-за приятности самого способа зарабатывания хлеба насущного.

Я был тогда счастлив. Беден и счастлив. Я ещё не выиграл свои семьсот пятьдесят тысяч долларов США без вычета налогов. Это случилось намного позже.

По телевизору пели уже что-то другое. Совсем не эротическое. Что-то лающее и иностранное. Опять была кровь и выяснение гангстерских отношений. Зачем люди трахают друг друга с помощью пуль? Затем что бы иметь деньги и трахать других людей с помощью естественных приспособлений? Эрос и Танатос. За пределы Фрейда ещё ни кто не смог выйти, хотя костерят его направо и налево, не вникая в суть человекопонимания, выдвинутого его гением.

Только Владимир Вольфович зрит в корень, не удивлюсь, если он реинкарнация великого психотерапевта. Только он умеет играть на бессознательных желаниях своего демоса. Причём его политика была бы одинаково эффективна в условиях любой среды, любой социальной прослойки, преодолев любые языковые барьеры. Просто в других условиях он мог бы иметь больше денег, что бы с их помощью устраивать свою личную жизнь. Но, в этом вся суть именно нашего отечественного менталитета.

Отечественный менталитет, хотя и за халяву, но сталкиваясь с ней, примет от неё лишь малую долю, скромно отказавшись от большей части. Что бы разрешить себе большее, отечественному менталитету нужно превозмочь большие трудности. Иначе — вознаграждение не будет иметь для него такой ценности. Рассуждал я, сам себе не очень-то доверяя в выводах.

Поток моих воспоминаний и размышлений прервала супруга, продолжавшая сидеть рядом и, как оказалось, что-то говорить о наших с ней взаимоотношениях.

Я стал ужасно невнимательным.

— Знаешь, — пока ещё не совсем поздно, — говорила она…

Интересно, под «поздно» она подразумевает время суток или жизнь в целом…

— Что ты сказала, дорогая? — спросил я растерянно.

— Я говорю, что впереди выходные и мне стоит, пожалуй, навестить маму.

— А дети?

— С детьми, конечно. И пока нас не будет, мне бы хотелось, что бы ты подумал над своим поведением.

Я не понял, над какой его частью мне нужно подумать, но сразу согласился:

— Конечно, конечно. Не забудь взять права, с тобой такое через раз.

Зачем я это сказал? Мне пришлось ещё около часа, то есть весь процесс сборов выслушивать лекцию о моей неблагодарности и грубом отношении к матери своих детей. Крепись, говорил я себе, и это тоже пройдёт.

Дети дружно расцеловали меня в обе щеки. Нет, что бы там моя супруга не плела себе, а я их любил. Любил нежно, и чем дальше, тем сильнее. Чем больше меня тяготил брак, тем неразрывнее становилась моя связь с детьми. Часто они раздражали, и порой я был готов применить грубые телесные наказания в виде ремня по мягким тканям ниже спины. Но слёзы на глаза наворачивались, когда моим маленьким было плохо.

Я их отпустил.

Утро ничего сверхъестественного не предвещало. Всё так же, как и в обычный выходной. Будильник, молча, стоял у изголовья кровати, отсчитывая бегом электронов минуты праздности. Глаза открывались навстречу дню легко и непринуждённо. Голова ещё носила остатки приятного сновидения. Тело наслаждалось уютностью утренней постели.

Иногда, очень приятно проснуться одному на широкой двуспальной кровати. Так, чтобы рядом не было маленького инопланетного создания по имени — женщина. Хорошенького такого создания, нежного, вызывающего трепетные вздохи при виде его спящего, мерно посапывающего аккуратным носиком, едва подёргивающего своими тоненькими бровками и что-то мурлыкающего своим инопланетным снам.

Иногда — хорошо. Сегодня, как раз и было такое утро. С таким приятным просыпанием, с такой неспешностью, а значит подлинностью происходящего, с таким настояществом жизни.

Великолепие!

И просто хотелось расцеловать эту самую жизнь во все места. В самые эрогенные зоны, что бы жизни, тоже стало очень хорошо. Она задрожала часто и застонала от неги и любви ко мне единственному.

В зеркале ванной комнаты отразился средних лет человек. Ну, так… немногим за тридцать пять. Порой, я не был доволен своей внешностью, да что там, порой. Почти всегда, но ни на столько, чтобы этой внешности чураться. Лицо, как лицо. Некоторые назвали бы этот профиль арийским, некоторые жидовским — у кого какая ксенофобия. Если спускаться ниже, то под немассивными грудными мышцами небольшое жировое отложение в области брюшного пресса. Дальше зеркало не отражало. Кстати, животик, на мой взгляд, ничем не портил фигуру, а придавал ей естественность, живость и даже некоторую сексуальность.

Звали всё великолепие Александр Степанович Романов. Имя соответствовало содержанию. Когда-то в глубоком детстве я не был доволен своим именем, но с годами сросся с ним от и до. И другое название для себя не мог представить.

Выйдя из ванной, я щёлкнул пультом телевизора. Темнота экрана раздвинулась в стороны, словно занавес с театральной сцены, открывая кусочек мира.

Сегодня кусочек мира был полон слёз и отчаяния. Телевизор показывал отрешённые лица шахтёров сумевших спастись из заваленного взрывом шурфа, в котором осталось ещё пять человек. Событие печальное, но оно меньше трогало, чем виды развороченных автомобилей, встречаемых раз в неделю на московской кольцевой дороге. Там, в машинах, оставалось тоже человека по четыре, так и не сумевших добраться до нужного пункта назначения в своей жизни. И кто следующий окажется на их месте, никому не известно.

Шахтер, выбирающий свою профессию, сознательно идёт на риск. Впрочем, как и автомобилист, садящийся за руль, в надежде добраться до работы.

В общем, поток информации привнёс в неплохое утро свои переживания и заставил меня бубнить под нос что-то философское о добре, зле и дзен-буддизме, когда я укладывал постельное бельё в предназначенный для него ящик.

Моя жена уехала к тёще, забрав детей с собой, что бы те навестили соскучившуюся бабушку и порадовали женщину в расцвете лет напоминанием о том, что годы уходят и пора превращаться в старуху.

Честно говоря, мне не было никакого дела до моей тёщи, как зятю, но с общечеловеческой точки зрения, я всегда думал о том, что нужно людям от своих внуков? Пока, кроме ответа — что смерть не за горами, ничего более достойного надумать не смог.

Сегодня у меня были планы прогуляться по городу, купить интересную книгу и навестить тренажёрный зал. Месячный абонемент, в который, я купил на днях и сегодня впервые в этом месяце собирался посетить это заведение насилия над собой. Телевизор был выключен из-за отсутствия позитива, а в музыкальном центре был выбран Sten Getc, с его мажорным саксофоном.

Кошка себя ничем не обозначила, и осталась без завтрака, вылетев напрочь из моей головы.

Я шёл по городу, размахивая своей спортивной сумкой и улыбаясь своим мыслям. Они были спутанные, нереальные, оттого приятные до одури.

В кармане запел сотовый телефон. Запеть-то запел, только песня из него лилась совсем не та, что была на моём средстве коммуникации. Я достал его из кармана брюк и понял, что телефон совсем не мой, а моей драгоценной супруги. Мы купили с ней не дешёвые телефоны, когда в одной из компаний была акция «два сотовых по цене одного». Так что часто путались в принадлежности их к нашим персонам и старались держать и друг от друга на суверенном расстоянии. Отличались они тем, чем могут отличаться два одинаковых сотовых — разными мелодиями вызова.

Номер, высветившийся на экране, мне, конечно, ни о чём не говорил. Я подождал, пока он закончит свою песню и с досадой оттого, что остался без средства входящей связи, снова сунул его в карман.

Можно, было конечно отключить телефон вовсе, но вдруг позвонит жена. Я вновь почувствовал вибрацию в кармане брюк. Кто-то был очень настойчив. Теперь звонила «Надежда» — так было написано на дисплее. Вероятно, так обозначалась в сотовом моей дорожайшей супруги её лепшая подруга и одновременно начальница, проживающая в соседнем доме и владеющая фирмой «ООО Надежда финанс групп» Надя Самодурова. Фамилия этой любительницы красного (у неё были красные волосы, красные сапоги и красный Daewoo «Matiz») соответствовала её характеру и манере взаимоотношения с окружающей средой. Пока я мысленно воспроизводил в голове её пламенный образ — звонки прекратились.

И хорошо. Мне не нужно было отвечать сдержанно и натянуто, объясняя нелепую ситуацию с путаницей телефонов. Натянуто потому, что отношения с подругой жены, при самом поверхностном их рассмотрении, у меня были никакие. Глубже рассматривать мне их совсем не хотелось.

И так, изначально должен быть книжный магазин. Я не брался за книги уже месяца два. Сваливал свою леность в отношении чтения на:

а) большую часть времени провожу за рулём;

б) устаю как собака;

в) не знаю, чего хочу.

Вчера же, в такси, когда пришлось около часа стоять в пробках, обозвал себя парой грубых слов, ругая за недальновидность и непредусмотрительность. Потому, решил бросить в сумку какую-нибудь книгу на всякий случай. Правда, дребедень, бросать не хотелось, и теперь, став напротив книжных полок, я начал судорожно вспоминать авторов, чьи опусы запали мне в голову своей новизной и непредсказуемостью сюжета, поразившей меня в последние месяцы. В голову, по понятным причинам, ничего не приходило, точнее никто не приходил. Это меня раздражало.

Одна моя знакомая выбирает книги, открывая их наугад, читает первый попавшийся абзац и если он совпадает с её настроением, непременно приобретает, не обращая внимания на отзывы, автора и другие важные и менее важные составляющие. Но, она так часто прокалывалась! В частности, выбирая книги мне в подарок, к какому-нибудь торжеству. Оттого я не рискую повторять её опыт.

Моя практика подсказывает, что лучше использовать при выборе те краткие несколько строчек, что описывают книгу на внутренней стороне её первого листа мелким шрифтом и, порой, абсолютно не отражают действительности. Если там присутствует эмоциональность и неопределённость, то книга стоящая. А если сухое краткое описание сюжета, то зачем тратить время на прочтение толстого тома, когда его смысл можно уложить в пять шесть строк.

Но, сегодня, ни одна аннотация не задевала меня за живое, ни в голове, ни в груди, ни, тем более, ниже. Теперь я колебался не над тем, что выбрать, а над тем, когда уйти: немедленно или чуть позже, механически просмотрев ещё парочку изданий. Меня подтолкнул к выходу телефон. Вновь завибрировал в моём кармане, удивляя такой востребованностью моей жены её окружением.

Я рефлекторно достал аппарат и вновь посмотрел на экран. На этот раз пришла SMS-ка всё от той же Надежды. Что ж я дурака валяю, нужно позвонить жене и сказать, что она перепутала телефоны. Ведь свой номер я помню. Сказать ей, что её ищет полстраны. Рекомендовать позвонить подруге. Хотя, как она это осуществит? Ведь за нас запоминает номера мобильник. Впрочем, это её проблемы.

Я набрал цифры номера своего собственного телефона. Женский голос ответил, что аппарат выключен или временно недоступен — чего и следовало ожидать. Никогда, ничего, просто так, с первого раза, в моей жизни не делается. Я завидую людям, у которых получается всё сразу, и получается успешно. Мне всегда приходиться всё повторять не менее двух раз. Почему в природе невозможно осуществить сразу вторую попытку, минуя первую? Я бы точно стал президентом или миллионером, а может и тем и другим.

Ладно, выключен, так выключен. Значит, она поняла, что телефон не её, и выключила его во избежание возникновения ненужных переживаний. Но вдруг ей звонит подруга по делу? Что если у них непредвиденные обстоятельства, например, в понедельник нагрянет налоговая или нужно будет сдать, какую-нибудь срочную отчётность? Впрочем, чаще её подруга звонит просто так, с делами, которые терпят отлагательства. Хотя, может быть, это всего лишь мой, не совсем верный, взгляд на вещи.

Ну да, Бог с ним. У меня нет привычки заглядывать в чужие SMS-ки, а тем более, если они адресованы моей жене. Если Самодурова позвонит ещё раз, чёрт с ней, отвечу, объясню проблему.

В общем, с первой моей задачей — выбрать литературу, я не справился. Это омрачало. Теперь ждала дорога в фитнес зал. Кривившись, я представил, как буду потеть и корячиться, качая ювенильные, не тронутые физкультурой последние десять лет, мышцы моего живота.

До спортзала, я, конечно же, не дошёл. Ведь я направился туда впервые. Поэтому внутренне твёрдо был уверен, что сегодня туда не попаду. Даже если бы не разворачивавшиеся события, всё одно — произошло бы, что ни будь другое: пожар, потоп, обрушение, шаровая молния — что угодно.

Но, всего лишь, вновь позвонил телефон, призывно завибрировав в кармане. Я набрал воздуха в лёгкие и решаясь, как можно сдержаннее, ответить подруге моей жены, что сегодня она её не найдёт. При этом чувствовал приятность лёгкого злорадства.

— Да, Надя, — я старался говорить тихо.

Но, ещё произнося фразу, я услышал из трубки:

— Здравствуй, малыш.

И сказано это было совсем не голосом руброфильной подружки моей жены. Голос был скорее друга. Неизвестного мне друга.

Вот ты и попалась, красавица моя. Это что ж за хрен называет тебя «малышкой». Оказывается, вот ты какая — пятая колонна!

— Ало! Кто это? — зарычал я в трубку.

Телефон щёлкнул, отключившись.

Нет, я конечно не святой, но мне на телефон, средь бела дня, да ещё выходного дня, пусть неудачно начавшегося, не звонят женские голоса. Я посмотрел на имя входящего абонента. «Надя». Чёрт, разве тут проверишь, Надя это или не Надя. Ведь её номера я не знаю. А, значит под её именем в телефоне жены, может быть кто угодно.

Теперь я забыл о своих принципах. SMS сообщение тоже было от «Нади». Ну-ка, что он там пишет. Удивлению и негодованию нет предела — она, моя жена — поставила пароль на прочтение сообщений.

Стоя, как недоумок, на середине тротуара, я сбросил спортивную сумку с плеча себе под ноги, не заботясь о том, что она испачкается, и стал набирать в телефоне супруги сочетания цифр. Среди них были как обоснованные, типа года рождения её, меня, наших детей, номера квартиры, машины, перебрал дни рождения всех родственников, которых помнил. Потом перешёл к пустому, наобум, нажатию клавиш. Но, конечно же, вскрыть и прочесть SMS не получилось, ни со второго раза, ни с пятого, ни с восемьдесят четвёртого.

Хотелось от досады брякнуть телефоном об асфальт, так что бы он разлетелся на корпускулы. Но может понимание законов физики, а может дороговизна телефона, меня остановили. Для прояснения обстоятельств дела оставался один выход. Вернуться домой и позвонить со стационарного аппарата любимой тёще, у которой в настоящее время должна была находиться моя благоверная. Я ругал себя за то, что не задавался целью запомнить ни один телефон, полагался на всякие электронные и неэлектронные записные книжки, отчего сейчас не мог набрать нужный номер.

Конечно же, я забыл подобрать сумку, но добропорядочная гражданка окликнула меня, когда я едва сделал пять шагов в сторону.

— Ваша сумка, мужчина? — заорала мне вслед старушка скрипучим голосом.

Обернувшись, я увидел изучающий взгляд, полный подозрения на сморщенном маленьком лице под белой панамой. Как же этот незнакомый божий одуванчик меня сейчас злил! Она ведь окликнула меня не из добрых побуждений, а потому что любит порядок и терпеть не может таких разяв, как я.

— Спасибо, — кивнул я ей, натянуто улыбнувшись, и подобрал сумку.

— Ходят тут, сумки оставляют, — услышал я вслед, — террористы!

Я не стал доказывать обратное, но стервозных медсестёр в доме престарелых без горячей воды, у Бога для бабушки попросил.

— Дядя, Саша, а где Вика? — на меня смотрел маленький шепелявый, но симпатичный очкарик, когда я набирал подъездный код.

— Ты имеешь в виду Виктора, моего старшего сына? — переспросил я, нахмурив брови.

Мне не нравилось, когда Вику так называли его друзья. Хотя в семье мы всегда обращались к нему уменьшительно, это не значило, что во дворе, среди мальчишек сыну нужно было проходить под этим именем.

— Ну, да… — пожал плечами малыш, с любопытством разглядывающий меня из-под очков.

Я раньше его никогда не видел. К сыну часто приходили друзья, но этого среди них не было точно.

— Виктор у бабушки на выходных. А ты кто такой?

— Я его друг, — серьёзно отвечал пацанёнок при этом, пытаясь почесать указательным пальцем через ноздрю извилины головного мозга.

— А живёшь ты где, друг? Смотри, палец в носу застрянет, придётся всю жизнь так ходить.

Малыш, словно испугавшись, резко одёрнул руку и спрятал её за спину.

— Не застрянет, не в первый раз, — ответил он смущаясь. — Там живу, он показал на соседский дом. Мы недавно тут квартиру купили. А зовут меня Саша, как и вас.

— Саша, говоришь. Тебя Саша и пытать не надо, сам всё расскажешь. Разведчиком тебе не стать.

Мальчишка нахмурил брови.

— Ладно, не сердись, занят я просто, а то бы ещё поболтал. Пока.

Я отвернулся и снова стал набирать не сработавший подъездный код. Перед тем как дверь за мной закрылась, я посмотрел в сторону мальчика. Тот продолжал стоять, держа руку за спиной и наблюдать за моими действиями.

Я выбрал в телефоне слово «мама» и нажал на кнопку. Защёлкал тональный набор. А что я собственно должен сейчас спросить у своей жены? Кто у неё в мобильнике под именем Надя? Что за мужики звонят ей по выходным? Я должен спустить на неё всех собак? А нельзя допустить, что с подружкиного телефона ей звонили по делу? Может быт, я слишком эмоционален? Но времени на раздумье не осталось.

— Алло. Саша? — Раздался в трубке моложавый голос моей тёщи. Конечно, она знает, кто звонит. У старухи стоит определитель, который вслух оповещает номер входящего звонка на всю её четырехкомнатную квартиру. Если бы жена была сейчас дома, она бы взяла трубку самостоятельно. Моя тёща предпочитает ограничиваться со мной непродолжительным вынужденным общением по семейным праздникам или форс-мажорным обстоятельствам. Думаю, она меня тихо ненавидит.

— Да, Ираида Петровна.

— Ты хочешь забрать детей?

С какой это стати я хочу забрать детей? Они же с матерью. Приедут вечером, подумал я.

Но мне не пришлось отвечать. Она продолжила трещать в трубку.

— Анюта сказала, что ты заберёшь их сегодня вечером. Ещё рано. Они играют во дворе. Могу позвать их, конечно. Но может не нужно торопиться. Я приготовила им пирог, какой они любят. С черникой. Твои дети обожают пирог с черникой…

Можно было молчать ещё полчаса. Ираида Петровна выстраивала так свой монолог, словно отвечала на непрерывно сыплющийся на неё поток вопросов. Слушая её, я подумал, что редко обращаюсь к супруге по имени. Когда её мать произнесла слово Анюта, я какие-то секунды соображал, о ком она говорит. Моя жена не ассоциировалась у меня ни с Аней, ни с Анечкой, ни с Анютой. Я обращался к ней «милая» или «родная», когда чувствовал приливы нежности. Имя её не любил. Мне оно казалось простецким и старушечьим. И слыша его, мой мозг являл картины деревенских завалинок, гармошек и обрамленных шелухой семечек беззубых ртов, наполненных скабрезными частушками.

А Ираида Петровна всё говорила…

— Постойте, постойте. Она ведь сама должна привезти их сегодня домой? Как она могла сказать вам, что я заберу детей?

— Как? Анечка вчера привезла их вечером, сказала, что улетает в командировку на целый месяц. Что ты будешь следить за детьми. Просила меня ещё помочь, если что.

Твою мать!!!

— Что значит «если что»? На какой месяц? В какую командировку? И-ра-ида Петров-на, вы в своём уме? Когда Аня ездила по командировкам?

— Саша, не кричи на меня, — возмутилась женщина. — Почём мне знать, в какую. Я больно лезу в ваши дела? А что, она тебе ничего не сказала?

— Тьфу ты, ну конечно не сказала, Ираида Петровна. Вы думаете, я дурака валяю?!

Тишина в трубке отражала общее замешательство.

— Вы здесь? — спросил я. — Почему молчите?

— Что я могу сказать? — вздохнула она. — Тебе-то виднее, что с твоей женой происходит. И если она тебе не говорит, что делает, то мне тем более не расскажет.

Чёрт знает что происходит.

— И что нам теперь делать?

— Ой, не знаю Сашенька, не знаю.

Что-то такое тоскливое было в её голосе. Такое безысходное, что волком выть захотелось.

— Вы мне чего-то не договариваете, Ираида Петровна.

— Я сказала всё, что знаю. Может, кому позвонить нужно? На работу или подругам её. Они тебе больше скажут.

Что за придурь?! Бросить детей, ничего не сказать мне, уехать в какую-то загадочную командировку. Сумасшедшие поступки. И это моя Аня? Шатенка с наивным взглядом? За десять лет жизни с человеком я так о ней ничего и не узнал.

— Послушайте, мама, — я впервые так обратился к Ираиде, — а она ничего вам не рассказывала в последнее время о новых знакомствах, может, кто ни будь, появился в её жизни? Я имею в виду мужчину.

Она задумалась.

— Моя дочь никогда бы не стала со мной откровенничать на подобную тему. Ты думаешь в этом дело?

— Да, вполне может быть. Знаете, мы перепутали телефоны. Сотовые, в смысле. Её остался у меня. Так вот, сегодня утром был странный звонок. От мужчины.

— Что за звонок? — напряглась Ираида Петровна.

— Мужской голос.

— Ну, знаешь, это ещё не повод думать об адюльтере, на планете проживает как минимум половина лиц от всего населения именно мужского пола.

Она ещё пытается шутить.

— Вам будет не так весело, если вы узнаете, что он сказал: «Привет малыш», думая, что звонить ей.

Она грустно хмыкнула в трубку.

— Скажите, половина населения планеты, о которой вы упомянули, так всегда обращается к вам и вашей дочери? — продолжал я.

Ираида тяжело вздохнула.

— Саша, я не знаю, что делать. Всё чем я могу тебе помочь, это предложить оставить детей у себя, пока всё не уляжется. В конце концов, возможно, ничего страшного не происходит.

— А почему вы думаете, что ничего страшного. Может быть, вашей дочери уже нет в живых. Может быть, она замешана, в каких ни будь махинациях по своей работе, а? Вам не страшно?

Теперь голос матери моей супруги стал неуверенным, слабым, казалось, она заплакала.

— Может в милицию позвонить?

— В милицию?! — возмутился я. — И что ответит нам ваша милиция? Они будут долго смеяться. Они будут до слез хохотать. Или посочувствуют в лучшем случае. Аня ведь не пропала. Вам сказала, что уезжает в командировку. Никто не убит. Никто не ограблен. А то, что я ничего не знаю, это не повод поднимать всю Москву на уши.

— Не знаю, наверное, так.

— Я позвоню, — и, не дождавшись ответа, я нажал на кнопку, прекратив разговор.

Мне жутко захотелось молока. До колик в животе захотелось молока. Я чувствовал, как оно холодное, со сладковатым привкусом, растекается у меня во рту. В холодильнике стояла картонная упаковка, обещавшая молоко с кальцием и витаминами группы «В». На коробке счастливые лица счастливого семейства, вероятно после получения сверхдозы кальция, улыбались, обнажая неестественно белые зубы.

Я пригубил прямо из коробки. Давно не боялся, что молоко может прокиснуть. В нем было столько консервантов и химических реактивов, что хватило бы забальзамировать Ленина. Вкус был отвратительным. Наверное, молоко, как и колбасу в последние десятилетия, делают из удобрений и соевых бобов.

Нужно было позвонить Наде. Я знал, почему так не хотел разговаривать с ней. Представляю, как она будет выдавливать из себя краткие, односложные ответы, словно жалея расставаться со словами. Я заранее знал, что ничего не выясню. Останется лишь ощущение ненужности совершённого поступка. И злость на Надино высокомерие. Вполне возможно, она не вела себя так, как я воспринимал, но от этого на душе легче не становилось.

— Да, Ань, — ответила она. У неё тоже был определитель номера. Судя по всему, она думала, что моя жена дома. Значит, действительно она ничего нового не скажет. Но, не бросать же трубку.

— Это не Аня. Это Саша.

— Саша?

— Ну да, Анин муж.

— Я знаю, что ты Анин муж, но чего звонишь-то?

К её радушию я был готов.

— Аня пропала.

— Что значит, пропала?

— Уехала в командировку.

— И что?

— Но, мне-то она ничего не сказала.

— А, я тут при чём? Ты мне, зачем звонишь?

Как можно разговаривать с таким человеком? Я злился.

— Чтобы спросить, куда и как надолго?

— Романов, ты что пьян?

Неужели нельзя ответить по-человечьи? Её в детстве, что ли все ненавидели?

— Нет. Тебе не трудно будет сказать, как надолго она уехала? — я еле сдерживал эмоции, чтобы не нагрубить в ответ.

— Я откуда знаю, Романов?

— Что значит, откуда ты знаешь?! Она же у тебя работает!! — заорал я в трубку.

Уверенный, что возникшая пауза оборвётся гудками, я решил отключить телефон.

— Романов, она у меня два года не работает.

Сегодня день чёрных сюрпризов. Нужно будет пометить его в календаре красным карандашом. Нарисовать череп, кости и лужу крови.

— Как это не работает? Она же каждый день ходит на работу. Задерживается до поздней ночи, ссылаясь на отчётный период. На несколько дней отлучалась в дом отдыха на корпоративные праздники.

— Это совсем не значит, что она работает у меня. Мы с ней едва здороваемся, после того, как два года назад, она ушла без объяснения причин, оставив в аврале всю фирму на полтора месяца.

— А куда она ушла?

Всё-таки я узнал много нового, вопреки ожиданиям.

— Не знаю.

— Она тебе ни разу не сказала?

— С чего бы?

— Ты хочешь сказать, вы не созваниваетесь каждые выходные по три раза в день?

— Последние два года — нет.

— Спасибо, прости.

Я отключил телефон. Мне нужно было разобрать и уложить в голове сегодняшние новости.

Она два года водила меня за нос. Я каждый вечер спешил забрать детей из школы и сада. Сын маялся в группе продлённого дня до восемнадцати часов. Жена приезжала не раньше одиннадцати, ссылаясь на пробки в городе. Рассказывала, как им трудно было добираться на Самодуровской машине домой.

Аня уже много времени не брала никакую надомную работу по выходным. Раньше, в нашем доме было полно ящиков с бухгалтерскими документами, она занимала компьютер на долгие часы. А в последнее время этого не было!

Всё сходится — жена давно не работала у Надежды. Чем же она занималась? Почему скрывала всё от меня. Почему лгала, рассказывая о сбое в компьютерных сетях, ошибках в расчётах и болях в спине от долгого неудобного сидения за компьютером.

Кошка выползла из-под широкой супружеской кровати. Казалось, не замечая ничего вокруг, потянулась, распластав тело по ковру, и зевая, широко открыла рот, бесстыдно показав свой розовый язык. Потом посмотрела на меня, сидящего на полу, произнесла что-то нечленораздельное и понятное только кошачьим, и забралась прыжком ко мне на колени. Долго переминалась с лапы на лапу, пытаясь найти удобное положение, ещё раз внимательно посмотрела мне в глаза, призывая погладить её за ухом, уткнула нос в собственное брюхо и засопела.

Мне захотелось заплакать. Чем я провинился перед тобой, Господи?! Что такого я натворил в своей жизни, что вот так, в один день остался ни с чем?

Вечер летнего дня был розового цвета. Когда я открыл глаза, то всё так же сидел на полу, глаза мои опухли от слёз, спина затекла от неудобной позы. Кошка сопела у меня на коленях.

Бережно подняв животное, я хотел переложить её рядом на пол, но она проснулась. Словно принцесса, грациозно соскочила на все четыре лапы, подняла хвост, мяукнула, потребовав ужина, и направилась в кухню.

Я покорно проследовал за ней. Достал упаковку Whiskas, выложил ей в тарелку. Слушая, как она мурлычет, поглощая свою кошачью еду, я почувствовал голод. Кинуть что-нибудь в микроволновку? Отыскав в морозильной камере пару полуфабрикатных котлет, я подошёл к СВЧ печке, которой не пользовался уже лет триста. На ней лежал, приклеенный скотчем, белый конверт. Не удивительно, что я не замечал его всё это время.

Поспешно оторвав липкую ленту от белой, глянцевой панели, я достал сложенный вчетверо лист бумаги.

«Не знаю, была ли я хорошей женой, надеюсь, что неплохой. Я стала понимать, что себя не изменишь. Потому решилась на такой поступок. Ухожу, осознавая, что дальше не могу жить, как жила раньше. Как старалась жить раньше. Наши с тобой десять лет были замечательными. Для меня по крайней мере… Или нет… Вру. Я бы хотела так чувствовать их. Но не могу. Не ищи правды. Позаботься о наших детях. Ни в чём себя не вини, дорогой. Целую. Если напишу „люблю“, ты не поверишь. Аня».

Если бы письмо было со спорами сибирской язвы, оно было бы менее страшным. Я скомкал листок и швырнул его в раковину. Когда тебе говорят «не вини себя ни в чём, дорогой» — это означает одно — «только ты во всём виноват, сука!».

Значит, она уехала не на неделю, не на месяц. Она ушла навсегда. Она бросила детей. Наших детей. Она обманула всех. И свою мать тоже. И я во всём виноват?! Я виноват, что не ушёл первым.

Упаковка с подтаявшими котлетами полетела в мусорное ведро. Я вспомнил, как в детстве был в квартире, где мусоропровод находился в кухонной стене. Не знаю, о чём думали проектировщики дома, наверное, об удобстве жильцов. О том, как последним не нужно будет таскаться с мусорным ведром по подъезду, а можно будет решать вопросы утилизации отходов, не выходя из кухни. Но уж точно, ни одному архитектору в голову не пришло, что такой мусоропровод через несколько лет будет смердеть помойкой на всю квартиру, отвращая жильцов от собственного дома. Выходит, и у нас был такой мусоропровод. И мы не смогли выстроить наши взаимоотношения без всеразрушающей вони.

«Не ищи правды» — пишет она. Ненавижу её. Так нельзя. Так не поступают нормальные люди. Что ей двигало: она влюбилась, захотела изменить жизнь, совершила преступление? Нет, последнее, точно нет, в письме не было ни намёка на это. Я должен знать причину. Что я скажу детям? Что их мама умерла? Через десять лет, они захотят узнать — как.

Я схватил намокшую скомканную бумажку, развернул. Буквы местами растеклись от влаги, словно паучьи конечности. Бумагу нужно сохранить.

Котлеты в упаковке тоже не стоило выбрасывать.

Кошка мяукнула, требуя воды. Я налил ей в миску из чайника.

Голова трещала, словно с глубокого похмелья. Сегодня наступил понедельник, и нужно было идти на работу.

Мне вообще не нужно потом и кровью зарабатывать деньги. После того как я выиграл кучу денег в лотерею, купил квартиру, вложил бабки в нефтяные акции, мы могли бы спокойно вести праздную жизнь, воспитывать детей, путешествовать по свету. Мы могли бы спокойно прожить без всякой работы. Но моя жена не захотела. Она «искала себя».

Мне пришлось стать домашним хозяином. Нет ничего хуже, иметь возможность и ею не пользоваться. Я только фантазировал о поездках, островах, горных лыжах, озёрах в канадских лесах. Мы жили ничем не примечательно. «Деньги любят тишину» — говорила моя супруга. Оттого, внешне мы выглядели как нижняя граница среднего класса.

Дети ходили в обычные садики. Посещали обычную школу. Мы ездили на обычных машинах, правда, их было две.

Жена работала как лошадь. Она решила реализовать себя в бухгалтерском деле. Окончила институт и стала трудиться у своей, тогда ещё подруги. А на меня возложила все обязанности по дому, в том числе отца и домашнего повара. Мать я заменить не мог, при всём моём желании.

От скуки я тоже устроился на работу в ЖЭК. Я не управдом. Остапа Бендера из меня не вышло. Я юрист. Занимаюсь исками по поводу задолженности по платежам. Работа идиотская, не требующая семи пядей во лбу и больших затрат времени. Ей мог бы овладеть любой студент первого курса, какого ни будь юридического колледжа. И совсем было не обязательно заканчивать юрфак МГУ с красным дипломом.

Почему бы не сгореть всему в синем пламени?

Протянув руку к телефону и набрав номер начальника ЖЭКа, я попросил его бессрочный отпуск за свой счёт. Он, удивившись моей наглости, дал две недели, а затем рекомендовал увольняться к такой-то матери, если отпущенное время меня не устроит. Беседовал он резко, громко и даже грубо. Он не знал, что я могу у него купить его жену и любить её на его же глазах. Мне было плевать.

Теперь я отец одиночка, который может позволить себе снять стресс более-менее продолжительным запоем. Эх, если бы я был алкоголиком. Наверное, мне было бы легче. А так, выпив пару рюмок и ощутив раздражение вызванное опьянением, я решил покончить с дурацкой затеей. Но алкоголь сделал нужно дело — я захотел есть. После пары варёных картофелин и котлет из СВЧ, я смог принять душ.

Побрился, надел свежее бельё.

Всё-таки, она бросила меня из-за какого-то мужчины. Он звонил вчера утром. Я бы хотел видеть мужика, по которому можно так пускать слюни, что разломать с треском всю свою жизнь напополам.

Надо проверить счёт в банке. Хотя… у нас с ней два раздельных счёта… Грустно.

В шкафу почти все вещи моей жены оставались на месте. Странно. Женщины любят своё тряпьё. Ровными рядами висели рубашки, костюмы, куртки. Карман одной из них был вывернут наполовину. Я бережно его заправил и зацепил пальцем что-то твёрдое. Плоский спичечный коробок с оставшимися в нём тремя картонными спичками. Ровными буквами надпись «Стрип-салон Voyeur». Дальше были номера телефонов и адрес веб-сайта в Интернете. Мелкими буквами извещалось о круглосуточной работе заведения.

Я никогда не был в стрип-клубах. А красавица-жена, значит, таскалась туда со своим ёбарем довольно часто. В моей голове такая наглость не умещалась.

Но, это зацепка. Это хоть какая-то информация. Может быть, я смогу узнать ещё что-то новое. Всё-таки хотелось поискать правды, вопреки воле умершей для меня супруги. Я перерыл все оставшиеся вещи, залез в каждый карман, развернул каждый носовой платок и даже разорвал все новые упаковки колготок. Спичек, зажигалок, записок с телефонами конечно не было. Но было другое, не менее важное.

Нашлось несколько пар довольно дорогого белья. Купить жене такое бельё я позволить себе не мог. Она бы со свойственной ей природной жадностью не одобрила бы такой подарок. Да, и сама, уверен, покупать бы себе такое не стала. Значит, это чьи-то подарки. Того, кто унимал зуд в её промежности?! Но ведь она всегда строила из себя святошу.

В первый раз я уговорил её на минет уже после появления на свет нашего второго ребёнка. Сексом она занималась молча, с закрытыми глазами и каменным выражением на лице. Не скажу, что она ничего не чувствовала, но, что тщательно скрывала свои ощущения от посторонних, то есть моих, глаз и ушей — это точно.

Интересно, они занимались анальным трахом?

Нужная страница в Интернете нашлась быстро. Стрип-салон, электронный адрес, которого был на спичках, оказался довольно VIP-овским заведением. Совершенно официальным, располагавшимся чуть ли ни у Красной Площади, местом. Значился он как «центр знакомств», со всяким дополнительными услугами. Как гласила реклама: «пристанище для душ, изголодавшихся по чувственным переживаниям». Я бы зубы выбил косноязычному копирайтеру, который придумал такой слоган.

В центре можно было «обрести новые знакомства, как на одну ночь, так и на всю жизнь». Бары, кабинеты, бассейны, сауны, спортзалы — всё было в распоряжении клиента. Круглосуточный стриптиз и эротическое шоу, чем первое отличалось от второго, я так и не понял. Вход для дам стоил 500 зелёных. Для господ — 1000. За такую цену время пребывания в царстве наслаждений было неограниченным. Ограниченным был доступ к развлечениям. Сидеть же на стульчике возле входа и ковырять пальцем в носу, можно было хоть целый месяц, если не умрёшь от голода и жажды.

В случае невозможности найти партнёра среди гостей салона, по желанию клиента предлагались услуги массажисток и массажистов — как указано на сайте.

Доступ нужно было заранее бронировать по телефону. Обещали соблюдение конфиденциальности. Заказывая билет, клиент получал цифровой код с паролем, который должен был назвать при покупке. Причём администрация салона оставляла за собой право отказать клиенту в посещении без объяснения причин.

Мне нужно было туда попасть. Теперь, как минимум необходим костюм хотя бы за пять тысяч баксов и шикарная тачка, что бы подъехать к парадному. И не факт, что меня не раскусят как слабое звено и не выставят без указания мотивов. Боюсь в моих глазах написано не «у меня полные карманы бабла», а «я хронический неудачник». Тогда я ничего больше не узнаю о творившемся в моей семье вероломстве.

В конце-концов, стоит просто прошвырнуться к салону. Побродить вокруг да около, посмотреть на обстановку. Я всё равно безработный. И на распутье.

Да, надо позвонить Ираиде. Пусть дети останутся у неё, пока я не определюсь со своей дальнейшей жизнью.

Одна проблема — точный адрес на сайте не указан. Узнать его смогу, лишь позвонив и записавшись. Звонить надо с сотового. У них, конечно, есть определитель. При сложной постановке вопроса они вычислят, кому телефон принадлежит. Полагаю, звонить нужно из Дома Советов или на крайняк с Рублёвки. И тот и другой варианты — бредовая идея. Я не имел связей ни там, ни там. Я вообще не имел никаких связей. ЖЭК не та организация, где работают миллионеры, исключая подпольных. А моя личная фамилия внушает доверие лишь в историческом аспекте.

И тут меня нахлобучило! Новые технологии, взгляд не только в будущее, но и в темноту настоящего.

Следующие три дня, я питался кофе, изредка прерывался на короткий сон и раз в день кормил кошку, которая, наблюдая мою остервенелость, боялась показываться на глаза.

Я сидел на сайтах, посвящённых знакомству и развлечениям в сфере сексуальных услуг. Зарегистрировался на полусотне из них, сохраняя адреса в «избранном». Путаны от восемнадцати и до шестидесяти предлагали разнообразить досуг и удовлетворить любого маньяка извращенца с большим опытом и стажем.

Кроме однополой любви и садо-мазо всемирную паутину заполонили свингеры, желающие поподглядывать и стремящиеся себя показать, уринофилы, копроеды, любители животных и педолюбы, последние стеснялись выходить на просторы цифровой вселенной, боясь загреметь за решётку. Попадались любители длинного и короткого, чёрных, жёлтых, белых, тучных и костлявых, широких и узких. Обожатели пышной шевелюры в интимных местах и безволосости. Сторонники лизать, сосать, есть, пить, заниматься сексом на рынках, площадях и в туалетных кабинках. Я узнал о таких позах, которые мне не снились даже в самых эротических снах после долгого воздержания.

Оказывается неписанных законов у человечества гораздо больше, чем считается. А сексуальная сторона вопроса безгранична в своей изобретательности.

Когда я закрывал глаза на короткий сон, предо мной проплывали в своей разорванной непоследовательности ягодицы, груди, пенисы и вагины всевозможных размеров и состояний. Несколько раз, что бы избавиться от напряжения мне пришлось прибегнуть к помощи рук.

Я был занят делом.

Регистрируясь на сайтах и входя в форумы обсуждающие превратности секса, я задавал один и тот же вопрос. Я спрашивал о стрип-салоне Voyeur. Я часами сидел в чатах, знакомился и занимался виртуальным сексом, обещал реальных встреч, становился лесбиянкой и бисексуалом, извращенцем и скромником, бывалым свингером и мальчиком по вызову с одной целью — узнать адрес.

К концу третьих суток, когда весь кофе был выпит, а я истощён морально и физически, улыбнулась обнажённая фортуна, как мне показалось, выставив свою налитую упругую грудь.

В одном из чатов я сидел минут тридцать и ни с кем не мог вступить в разговор. Бросаемые мной фразы для всеобщего обозрения типа «Привет», «Я здесь», «Ищу тебя», «Давай пообщаемся» — успеха не имели. Я собирался закрыть сайт и отправиться дальше по паутине. Мне пришло сообщение в приват, когда палец дрогнул на левой клавише мыши.

— Здравствуйте)))

— Привет.

— Вы кто?

Хороший вопрос. Кто здесь может быть. Да, кто угодно. Менеджеры, повара, инженеры, школьники, педагоги, врачи, юристы, домашние хозяйки, верные мужья, красавцы и красавицы, уроды обоего пола, богатые и те, кому едва хватило на компьютер, здоровые и инвалиды, тоскующие и эйфоричные, скромные и вальяжные, заумные и те, чья простота пугает.

— Мужчина. А, Вы?

Странно. Обычно обращения «Вы», на таких сайтах встречается редко. Но я старался удержать человека. Выкал в ответ.

— Dream.

— Мечта?)))

— Да.

— А всё таки?

— Как захочешь.

— Согласись, трудно общаться с человеком, когда не знаешь какого он пола.

— Смотря как общаться.

— Ты женат?

— Дурацкий вопрос. Ты же не знаешь, какого я пола.

— Значит замужем?

— Вряд ли…

— Вижу, тебе грустно;)

— Есть немного.

Часто в таких ситуациях я не понимал, чего хотел больше. Я отдавал себе отчёт в том, что шанс один на десять тысяч узнать информацию, за которой, как мне казалось, сюда полез. Меня влекло любопытство забраться в самые сокровенные желания человека, в которых он не признается нигде, помимо безопасного виртуального мира. А если может, то круто меняет свою жизнь и жизнь окружающих, как моя Аня.

— Хочешь, поговорим.

— Я уже говорю с тобой((

— Тогда расскажи о своей грусти.

-#######

— Что это значит?

— Не могу порвать с чатом.

— То есть???

— А то и есть. Каждый вечер я провожу здесь время, для того чтобы почувствовать то, чего не могу ощутить в реале.

— У тебя нет партнёра?

— Есть.

— Тогда —?

— Мне мало.

— Мало одного (или одной?)… не знаю кто ты.

— Мало ощущений. Я не могу совместить и то и другое. Мне хорошо и там и здесь. Но хорошо по-разному. Я не могу сложить эти два ощущения в одно. Чтобы стало очень хорошо. Тогда бы наступило счастье.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Нисколько.

— Счастье — это не только секс.

— А я не имею в виду только секс.

— Здесь безопасно.

— Да.

— Всё достижимо.

— Точно.

— Я тебя понимаю))

— А я себя нет.

— Есть место в Москве, называется Voyeur. Там очень хорошо. Там то, что ты ищешь.

Я забросил удочку и теперь ждал не надеясь.

— Я знаю это место.

— Правда?

— Да, я там работаю.

Вот чёрт, неудачно. Работник этого заведения никогда не даст информации, которая мне нужна. И всё-таки мне хотелось думать, что случай — запрограммирован чем-то свыше. Как узнать адрес? Будет глупо, если я спрошу напрямую.

Пришло приватное сообщение:

— Ты там не был ни разу.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Те, кто там был, называют его по-другому.

— Ну, хорошо, я читал о нём в Интернете, — спешно застучали мои пальцы по клавишам.

Ответа не было минуту. Может больше.

— Мне нужен адрес, — отправил я.

Ответа нет.

Я повторил последнее сообщение несколько раз.

Затем появилась строка:

«Пользователь Dream покинул чат».

Некий или некая Dream, написали адрес, выслав его на мою электронную почту, наверное, добыв её из «лички» пользователя.

Центр знакомств действительно находился у Красной Площади, в районе Китай-города. Кроме адреса в письме ничего не было. Кто это Dream, не известно. Может быть, какой извращенец любого пола, а может начальник отдела кадров салона, что не обязательно является противоречием.

Сегодня я никуда не мог двигаться. Нужен был продолжительный отдых. Я поймал себя на ощущении, что мне ужасно хочется вернуться на изученные за много часов сайты. Мой мозг сейчас работал одной извилиной питающейся сексом, которая требовала новых порций жратвы. С трудом пересилив себя и очистив «избранное» в компьютере, я отключил его и отключился сам, едва дойдя до кровати.

Утром дети позвонили первыми.

— Здравствуй, папочка! — почти прокричала в трубку дочь. Она не по-детски хорошо говорила. Проговаривала каждую букву, словно обучала окружающих правильному русскому.

— Привет, малышка. Как ты? — мне было ужасно стыдно. Казалась что она и весь мир с нею вместе, знают, чем я тут занимался на протяжении последних дней.

— Хорошо. А когда ты нас заберёшь?

Я не знал, что ответить.

— Бабушка спрашивала, когда ты уже нас заберёшь?

Вот она, детская непосредственность. Бабушка, наверное, кусает губы. Она ведь наверняка не хотела, что бы её желания высказали зятю в столь прямой форме. Иначе, позвонила бы сама.

— Не знаю, малышка, — я абсолютно не врал.

Сейчас я не собирался забирать детей. Если матери можно бросить своих отпрысков ради того, чтобы прыгнуть к кому-то в постель, почему я не могу на время оставить их чтобы удовлетворить своё любопытство и узнать к кому?

— Что значит — не знаю? — в трубке затрещал голос тёщи. — Я одинокая женщина. Мне нужен отдых, у меня есть право на личную жизнь!

— Мама, — начал я, обратившись к ней так во второй раз, не знаю, для чего я так делал. Может, так язвил, а может, хотел замаслить скрипучие места в наших отношениях. — Мама, послушайте, мне нужно уехать за Аней.

— За кем?

— За вашей дочерью, мама. Вы что, плохо разбираете слова? Мне необходимо уехать к ней. А вы про личную жизнь. Может быть, я еду спасти вашего ребёнка от падения на дно, уберечь ваше чадо от превратностей судьбы, — я упивался своей безнаказанностью и, не скрывая, язвил.

— Куда? Куда ты собираешься уехать? Что вы за люди такие? Почему у вас так всё вдруг и сразу происходит? Неужели нельзя учитывать моё мнение, хотя бы изредка, — запричитала она.

— Ираида Петровна, пожалуйста. Я уезжаю на неопределённое время. Позаботьтесь о ваших внуках.

Конечно, я не собирался никуда уезжать. Я вообще не представлял себе, что собираюсь делать. Но точно знал, что мои дети сейчас будут мне в тягость. Плохо так думать, плохо так жить. Но, сейчас мне было себя настолько жалко, что ничего святого за душой не оставалось. Я был обижен и зол на весь мир, в том числе и на своих детей, за то, что они есть. И пусть скажут спасибо, что я не говорю этого вслух.

Ираида вздохнула в трубку и отключила её, не попрощавшись.

Мне нужно было совершить шоппинг. Необходимо было купить вещи для предстоящей авантюры. Где можно купить пиджак за много тысяч долларов? Я понятия не имел, как называются такие магазины и в каком месте они могут располагаться.

Может взять в качестве путеводителя книжицу О. Робски? Этой «О. Генри» начала эры Водолея в отдельно взятой развивающейся стране. Говорят в её опусах как раз отведено много места таким справочным пособиям.

Не зря я ходил в книжный тем злополучным днём. Зря не купил шедевр. По глупости не предвидел, что и мне может пригодиться гламурная информация, считал, что такая литература для мажорной молодёжи и тех, кто ей завидует. Как показывает практика, гламурная может быть не только молодёжь, но и старые перцы. СТАРЫЕ ГЛАМУРНЫЕ ПЕРЦЫ.

Помог всё тот же Интернет. Там, на халяву, я поживился некоторым опытом бомондной жизни. По крайней мере, узнал, где можно приобрести то, в чём не стыдно показаться даже на приёме у Английской Королевы, не то, что в публичном доме. Пускай в дорогом публичном доме.

Центр Москвы в середине буднего дня выглядит гораздо хуже чем центр какого ни будь Урюпинска в это же врем. Всё дело в перенаселении славного города, живущего за счёт притока ми- и эми- грантов. Москва — это Америка России. Её мощь и величие создано приезжими. Коренные жители столицы согнаны в резервации хрущёвок на окраинах и вынуждены лишь облизываться, глядя на то, как раздирается зубами бледнолицых варваров денежное мясо их исторической родины.

Приезжие рулят процессом, зарабатывают деньги, строят демократию и планы долгосрочного развития. Оттого большой муравейник не засыпает ни днём, ни ночью. Приезжие забыли об одном — построить дороги для собственного перемещения в пространстве. Не спасают ни автомобили, ни метро, ни городской наземный транспорт. Никогда не знаешь, сколько понадобится времени чтобы добраться из пункта А в пункт В. Нет никакой зависимости времени от расстояния и от выбора средства передвижения. Можно преодолевать несколько несчастных сотен метров до нужного места часами, а иной раз, три — четыре десятка километров преодолеваются в считанные минуты.

Потому, на сегодня я решил ограничиться посещением одной торговой точки. Ибо, в мире, где пространство и время, независимые друг от друга величины — нельзя загадывать многое.

Двери открылись самостоятельно, перед моим носом, как и полагается дверям, уважающим клиента. Но дальше меня ждала новая преграда, я наткнулся на холодные, почти презрительные взгляды продавцов-консультантов.

В отсутствии посетителей в их магазине, те стояли кучкой возле кассы и, вероятно, вели дискуссии на тему мировой моды, и их личного вклада в столь важную составляющую мироздания. Откуда им козлам было знать, что у меня трагедия всей жизни. Я предан, обманут и моя жена наставила мне рога такой величины, что могу поцарапать ими лепной потолок в их сраной лавчонке.

Моё глубокое убеждение — нет людей, которые не тревожатся при встрече с незнакомым, есть люди, которые берут первыми инициативу в свои руки. Сделав два шага вперёд от волшебных дверей, я небрежным жестом махнул в сторону компании неудачников от кутюр.

— Будьте любезны, — казалось от моего голоса, непорочная Божья матерь бы прочувствовала истому внизу живота, — мне нужна консультация.

Но, молодых людей, за живое тембр не задел. Турецкие джинсы, свитер неизвестного производства, купленный на Эмерале, и кроссовки за сто баксов в которые я был облачён, выстроили между нами преграду почище Великой Китайской стены. Лузеры даже не посмотрели в мою сторону.

Я подошёл к кассе.

— Простите, — мне трудно было скрыть раздражение, — я просил о консультации.

Молодая, но уже достаточно красивая, чтобы быть стервозной, улыбнулась мне в тридцать два зуба. Несмотря на улыбку, презрения в её глазах не убавилось.

— Конечно, извините, что не расслышали. Николай, — обратилась она к педерастичного вида юноше, — помогите молодому человеку.

Последние два слова резанули слух. «Молодым человеком» меня почти никогда уже не называли, разве если хотели задеть.

Он кивнул ей в ответ.

— Пройдёмте, — обратился уже ко мне.

Я ошибся, юноша оказался совсем не педерастом. Смазливый — да, но без ламотства, без налёта манерности и ущербности присущей некоторым современным цирюльникам, которые считают, что разбираются в моде, уверены, что умеют петь, и виляют задом, словно потасканые престарелые порнозвёзды женского пола.

В общем, мы остались довольные друг другом. Я потратился больше, чем ожидал. Костюм стоил почти четырнадцать тысяч американских долларов, на всякие мелочи: носки, трусы, галстуки, я потратил ещё шесть тысяч. Сделав, таким образом недельную выручку магазину, я сразу изменил взгляды у красивой стервы на собственную персону. Когда она брала из моих рук пластиковую карточку, то улыбалась менее широко, но более искренне.

Мне предложили кофе и заказали такси.

— Скажите, а вы слышали, что ни будь о клубе Voyeur, — спросил я красивую и уже не такую стервозную, отпивая невкусный крепкий кофе.

— Как вы сказали? — переспросила она, наморщив лобик.

— Уай-йэ — произнёс я более по-русски.

— Да-да, я поняла, — закивала она, — значит вуайерист, в смысле подглядывающий, — я поняла вас, — она заулыбалась, словно уличила меня в порочных фантазиях.

— Вы чему так рады? — разозлился я. — Вопрос был не о переводе названия! Я спросил, знаете ли вы что о клубе?

— Слышала, но сама не была. Одиноким девушкам там делать нечего. Разве что только в сопровождении галантного кавалера.

— Милая моя, — меня перекосило от очередного глотка отвратительного кофе, — не стройте из себя барышню из девятнадцатого столетия. «Одинокие девушки», «галантный кавалер», — передразнил я, — вы не создаёте впечатление непорочности. Или, может быть, это я так выгляжу, что возникает желание разговаривать со мной как с идиотом или тайным маньяком-извращенцем? Поверьте, те, кто носит турецкие джинсы не обязательно нищие и глупые, и на них не нужно смотреть, как на отбросы человечества, непригодные к употреблению.

В её глазах заблестел огонёк. Я понял, что прокололся. Мне ведь в принципе не должно было быть никакого дела до того, что они, продавцы бутика, обо мне подумают. Но так только казалось. По настоящему было очень боязно выглядеть тем самым неудачником, которым я являлся. И вот, меня раскусили. Я не выдержал и сам выдал свои страхи.

Девушка хмыкнула и пожала плечами.

— Не кричите так, я не хотела вас обидеть. Я слышала о клубе. Сама действительно там не была. Некоторые клиенты магазина упоминали его, болтая между собой. Рассказывали что там довольно неплохо, но дорого. Там свободные нравы и лёгкая обстановка. Меня туда приглашали, но я туда не пошла.

Она, кивнув, отвернулась и направилась к кассе. Можно подумать, весь мир должен теперь пасть перед ней на колени за то, что она «туда не пошла».

— Простите, я не хотел вас обидеть. Я просто…

— А с вами бы пошла, — она вновь повернулась ко мне.

Вот шлюха! Она так говорит каждому, кто делает покупку в её магазине больше чем на сотню баксов? А я чуть не купился, чувствовал себя глупым и виноватым.

— С чего это?

— Потому что я тоже хожу в турецких джинсах.

Она думает, я сейчас расплачусь. Детка, мы не снимаемся в рекламе дешёвых соков, мы не любим приторные лица и сладкие слюни. Мы пьём пиво, в рекламе которого нельзя использовать образы людей и животных. Дура!

— Вот и такси. Мне пора.

Взяв пакеты и сумки, я направился к двери.

— Рядом с костюмом моя визитка, — зашептала она на ухо, — будет время, позвоните.

Оставалось лишь глубоко вздохнуть. Мир полон продажности. Она на секунду не задумалась, а вдруг я действительно какой маньяк извращенец. И мне нравиться кончать на расчленённые трупы молодых жадных до денег девушек. Или потративший двадцать тысяч долларов в магазине одежды заранее считается психически здоровым? Я лично не уверен. Но вероятно моё мнение противоположно и мнению большинства.

Сидя в такси, я порылся в пакете с костюмом. Визитка отпечатана на мелованной бумаге. Просто имя Инга и телефон. Интересно, сколько стоят её услуги? Может быть мне нужно расслабиться. Рога рогами, а либидо никуда не деть.

В автомобиле играла классика. Концерт для двух скрипок in A-minor, Вивальди. Так было написано на упаковке из-под диска. Классику слушают снобы — моё стойкое убеждение. Меня везёт сноб-таксист. Повод улыбнуться.

Злости на жену уже не было. Более того, я чувствовал что-то сродни облегчению. Она ушла, и я как в старом анекдоте остался совсем один. Сначала на душе погано. Чувствуешь себя обманутым.

Потом, разобравшись, видишь, что твои деньги целы. Ты никому не отчитываешься. Ни с кого не спрашиваешь. Предоставлен самому себе. И находишь в этом настоящий кайф. Состояние некогда утраченное и забытое. Состояние, когда можешь радоваться жизни просто так. Не потому что день прошёл без ругани. А потому что ругаться не с кем.

Буквально через неделю появляется желание позвонить проститутке. Причём знаешь, что это можно делать каждый вечер и совершенно разным, как по цене, так и по содержанию.

Звонить, кстати, совершенно не обязательно. Важно просто само ощущение, что ты можешь это сделать в любой момент.

Музыканты из аудиоустановки автомобиля распиливали смычками мой мозг. Глубже, скрипачей пускать не хотелось. Вдруг те своим A minor, начнут пилить моё сердце. Оно у меня одно. А по приезду домой нужно позвонить Инге. Впрочем, для того чтобы ей позвонить необходимость в наличии сердца отсутствует.

Я назвал ей свой адрес. Она, ничуть не удивившись моему звонку, ответила, что будет вечером, и просила оплатить машину. Пришлось расходы на транспорт в один конец взять на себя.

Когда бритва скользила по лицу, удаляя полосами мыльную пену, музыка из такси продолжала играть в моей голове. Название я запомнил. Потому заказал диск через Интернет, с доставкой на дом. На удивление, обещали доставить довольно быстро. Уверяли, что диск лицензионный, потому стоит почти пятьдесят долларов. Оркестр немецкий, дирижер австрийский, звукозаписывающая компания британская.

Мне это было не интересно. Через три часа, расплачиваясь с курьером, я убеждал себя, что иногда приятно быть транжирой и мотом. Мне всегда легче было убедить кого другого, чем собственную персону.

Ингу я вышел встречать в халате и тапочках, чем немало изумил соседей. Таксист заломил цену в два раза больше настоящей. Я расплатился.

Инга улыбалась.

— Мы не обговорили цену твоей услуги, — заговорил я в лифте.

Она пожала плечами:

— Не понимаю… — В ней не было стервозности консультанта из дорогого бутика. Сейчас она была такой красивой! Овальное лицо. Тёмные волосы до плеч, слегка вьющиеся на кончиках. Аккуратный носик. Восточный разрез карих глаз. Полные губы. — Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Я хочу спросить. Ну… ты же знаешь… В смысле… Скажи, ты мне дала визитку, предложила позвонить когда будет скучно. Я решил… Я решил — ты оказываешь услуги. Позвонил. Но о цене мы не договорились. Я что-то не так понял?

Она напряглась. Глаза превратились в шелочки. Губы поджались, став двумя тоненькими алыми полосками.

— Значит когда будет скучно?! Ты принял меня за проститутку?!

Лифт остановился на этаже. Двери открылись. Инга нажала на кнопку с цифрой один.

— Прости. Прости, — стал быстро извиняться я. — Но какого хрена?! Зачем ты тогда приехала?

Она прыснула от смеха и нажала на кнопку «стоп».

— Я пошутила. Триста баксов час, плюс две тысячи рублей одна дополнительная услуга.

— Тьфу! Дура! Ты опять делаешь из меня идиота?

— Опять? — переспросила она.

— Неважно.

— Если на всю ночь, то всего тысяча зелёных, в эту цену входят и дополнительные услуги. Все.

— Что за услуги?

У меня не было большого опыта общения в ситуации продажной любви. Когда-то давно. Почти в первый раз. На троих школьных приятелей, в машине у одного из них. Тогда речи не было не только о каких-то дополнительных услугах, там и не дополнительными воспользоваться толком не удалось. Темнота, теснота и дурной запах. Через пятнадцать минут, девочка выпрыгнула из машины и стала на прежнее место у водочного магазина на улице «Ленина».

— Анал, например — она опять стервозно улыбнулась.

— Плачу за всю ночь, — я не хотел дальше её слушать и опять чувствовал себя обманутым, — начинай прямо сейчас.

— Здесь? — она подняла аккуратные линии бровей.

— Здесь.

— А если лифт поедет?

— Я плачу.

Она спустилась на корточки. После минета достала из кармана упаковку жвачек и положила две подушечки на язык.

— Не люблю без презерватива — пояснила она.

В дополнительные услуги, оплаченные мной, входил «минет без презерватива». Она отрабатывала договор.

Когда мы по очереди сходили в душ и упали голыми на кровать, мне стало не до Инги. Во-первых, мне хватило лифта. А во-вторых мне хотелось остаться одному. Но деньги были выплачены вперёд. Отбирать их обратно было бессмысленно. Никто не отдаст. Не лесть же в драку. Оставалось одно — терпеть присутствие Инги до утра. Интересно, утро это с первыми лучами восхода или когда проснёшься.

— Что с тобой? — спросил она, видя отсутствие моей реакции на её красивую наготу.

Она прижалась сильнее, взяв в руку мои первичные половые признаки.

— Не хочется мне.

— Не может быть.

Перед моим лицом нависли её аккуратные, упругие ягодицы. Я подумал, что она может оказаться, какой ни будь сифилитичкой. От таких мыслей нижняя половина туловища онемела вовсе. В области промежности я чувствовал её влажный язык, но никакого удовольствия ощущения не приносили. Стало не хватать воздуха. Тело выкручивало, словно состояло из частей несовместимых друг с другом и стремилось распасться на составляющие.

— Хватит! — заорал я.

Она вскочила, словно я укусил её за задницу.

— Ты что, придурок?!

Для девушки, которая отрабатывала свои деньги Инга вела себя словно последняя хамка. А может, это я позволял ей себя так вести.

— Не смей орать на меня, дрянь! Я сказал, что ничего не хочу. Ложись и спи.

— Может тогда я пойду?

— Куда?! Я оплатил!

Она села на кровати, уткнулась ладонями в лицо.

— Я пойду, ладно. Меня ждут дома. Мне завтра на работу. Ещё диплом нужно писать.

— Ты много говоришь, — я уже хотел наплевать на деньги и отослать её куда дальше. В душе клялся, что больше никогда не буду платить за секс.

— Я возьму за час и за минет. Остальные на, забирай обратно. — Она встала с постели, прошла через всю комнату за сумочкой.

Полумрак комнаты скрывал возможные изъяны её тела, словно фотошоп при обработке фотографий, которые потом разместят на порносайтах.

Она вернулась, держа в руках пять сотенных бумажек.

— На, я взяла за час. И неустойку.

— Но, ты и часа не отработала?

Она покрутила головой в поисках часов.

В дверь позвонили.

Я никого не ждал.

— Что за чёрт? На улице ночь. Если кому-то нужен скандал, то они по адресу.

Гнев раздирал меня в клочья. Ничего не получается с девицей. Вероятно, виновато долгое сидение за просмотром порнофайлов. В квартиру кто-то ломится, не желая оставить меня в покое.

Инга продолжала стоять с протянутой рукой и зажатыми в ней деньгами.

— На, забери, мне не надо чужого. Возьму только заработанное.

— Ты хочешь сказать, что что-то заработала? Да у меня на тебя ничего не зашевелилось! Работница! Убирайся! Деньги положи на стол.

В дверь продолжали настойчиво звонить.

— Что за идиоты ломятся ко мне среди ночи! — заорал я, натянув джинсы и направившись к двери. Оставил Ингу голой посреди спальни. — Я не вижу необходимости препираться ко мне так поздно, даже если я вашу квартиру затопило. Можно просто позвонить по телефону — громко орал я, открывая двери.

Удар в нос был очень болезненным. Слёзы из глаз брызгают независимо от того, хочешь ли ты от них удержаться или нет. Двое в масках Путина и Медведева ворвались в мою квартиру. Пока я морщился от боли и слёз, успел получить ещё один удар в живот. Думаю — это было колено. На какое-то время я перестал дышать от острого спазма под ложечкой. Рухнул на пол, но сознания не потерял. Я чувствовал, как один из нападавших сел мне на спину, вывернул мои руки и связал их скотчем.

Краем глаза увидел быстро приближающийся к лицу ботинок Путина. Я всегда думал, что искры перед глазами — выражение метафоричное. Пришло время убедиться в обратном. Я не чувствовал боли. Я видел яркий свет — фейерверк.

Придя в себя, я мог открыть только левый глаз. Правый придавила опухоль отёка. Надо мной — белый потолок моей квартиры. Одна лампочка подсветки вспыхнула ярче и погасла.

Нелепая мысль, что она ждала моего пробуждения, дабы попрощаться.

Во рту кляп из чего-то тугого. Рулон туалетной бумаги — пронеслось в голове. Руки связаны за спиной больно давили в поясничные позвонки. Я попытался приподнять голову, чтобы оглядеться вокруг.

На меня смотрел человек в маске Медведева. Сидел на стуле напротив, ждал, когда я приду в сознание и громко сопел. Как только он увидел мои потуги, сразу окликнул второго.

— Эй, Влад, он очухался!

Со стороны спальни появился второй. Он тащил за собой Ингу. Девушка была одета, обмотана скотчем по ругам и ногам, с рулоном туалетной бумаги во рту. Мне было страшно, но однообразность подхода к затыканию рта со стороны незваных гостей, на мгновение развеселила.

Неужели они с собой притащили упаковку туалетной бумаги?

Инга не выглядела избитой. Сильно напуганная, потупив голову, она волочила ноги за человеком в маске. Широкие раскрытые глаза, слёзы по щекам, растекшаяся тушь. Странно, мне казалось вечером, что она смыла макияж, побывав в душе.

Тот, что привёл её, толкнул девушку в мою сторону, одновременно удерживая за волосы. Инга упала на колени рядом со мной, вытянув шею, и мычала от боли.

— Не ори, дура, — прошипел человек в маске Путина.

Он потянул копну Ингиных волос со стороны затылка вверх. Девушка смотрела прямо на меня, вытягивая вверх шею и одновременно наклоняя голову. От боли, на миг, её зрачки сошлись у переносицы.

— Скажи мне, где твоя жена, собака? — обратился ко мне Медведев.

Я замотал головой и изо всех сил пожимал плечами, показывая свою неосведомлённость в данном вопросе.

Меня удивляло моё состояние, казалось, я должен был уже обмочить все штаны, и в тоже время, было ощущение неестественности происходящего, словно всё было сном, и должно закончиться вот-вот. Оттого, наряду со страхом было ощущение безразличия и отрешённости.

— Я убью девку на твоих глазах и оставлю её труп рядом, — пригрозил он, тяжело дыша из-за маски.

Я мычал в ответ.

— Брось её! — прикрикнул сидевший напротив.

Человек в маске Путина обернулся на человека в маске Медведева, и молча, смотрел на того, не разжимая кулака с зажатым пучком девичьих волос. В комнате воцарилась тишина. Во время которой повис молчаливый диалог двух человек, вероятно, выяснявших, кто из них здесь отдаёт приказы.

Тишина длилась мгновение. За это короткое время у меня успела сформироваться надежда, что эти двое сейчас подерутся. Я не знал, для чего мне это было нужно, но очень хотелось.

Инга не выдержала первой и, задвигав ртом, стала мычать, пытаясь вытолкнуть кляп из туалетной бумаги.

Человек в маске премьера, обернулся к ней и отшвырнул, словно боясь испачкаться. Голова Инги упала мне на грудь.

— Достань из него рулон, — кивнул в мою сторону человек в маске Медведева.

Второй вытер ладони рук о брюки и, склонившись надо мной, стал вытягивать рулон туалетной бумаги из моего рта. Казалось, если не отлетит голова, то уж точно не останется ни одного зуба.

Хлопья бумаги остались во рту. Я пытался избавиться от них самостоятельно. Обдирая язык собственными зубами, сплёвывал, вытаскивал языком бумагу из-за дёсен, и снова тёр его о зубы. Складывалось ощущение, что полрулона осталось у меня внутри.

— Да ты не усердствуй так, — сказал человек в маске президента, — это же туалетная бумага, она растает сама. Потом рот сполоснёшь, если доживёшь, конечно, до такого светлого часа. А не доживёшь, тем более не усердствуй.

Второй сдержанно хмыкнул в ответ. А может быть фыркнул, за отсутствующей мимикой маски, это было трудно разобрать.

Теперь была моя очередь. Человек в маске Путина отшвырнул ногой тело девушки с моей груди. Она застонала, и упала лицом в пол. Меня подняли, схватив за шею, и волевым усилием заставили сесть.

— Ещё раз повторяю, — начал человек, сидящий напротив, — где твоя жена?

Я решил, что для меня будет лучше сказать правду. Тем более, что моей, теперь уже, наверное, бывшей супруге, это всё равно навредить не может. Интересно, она знала, что мне из-за неё будут бить ногами по лицу? Если знала, то не предполагала, что рядом могли бы быть наши дети, и их бы тоже не пощадили?

— Понятия не имею, — прохрипел я.

Кулак, стоявшего рядом, не сильно, но ощутимо ткнул меня в челюсть.

— Я, правда, не знаю. Она исчезла несколько дней назад, ничего не сказала. Я сам бы хотел её найти.

Последовавший удар ботинком в живот, был чувствительней, тычка по челюсти. Я упал на спину и перевалился на бок. Кричать не мог оттого, что вдохнуть не получалось. Мне казалось, что человек в маске президента, вскочил со стула и принялся пинать лежащую позади меня Ингу. Боль не проходила, и мне не удавалось глотнуть кислорода.

Я очнулся на кровати. Свободный от скотча на руках. Укрытый махровой простынёй. На мгновение, мне показалось, что всё происходившее было сном. Головная боль убеждала в обратном. Пытаясь встать, почувствовал, как рука упёрлась во что-то мягкое. Тут же кто-то вскрикнул. Обернувшись на право, я увидел голую Ингу.

— Что ты делаешь? — закричала она.

Я убрал руку с её живота.

— Ты жива? — не верил я своим глазам, видя недоумевающую девушку.

Она была без единой царапины, следов побоев, и всем своим видом напоминала спящую красавицу, разбуженную не тем принцем.

— Ты в порядке, Саша?

Нет, это же надо, сначала она устроила скандал, потом мы подверглись пыткам и избиениям, а сейчас она спрашивает, в порядке ли я?!

— Они ушли? — спросил я, пугаясь несоответствия объективной реальности и моих воспоминаний.

— Кто ушёл? Тебе что-то снилось?

— Снилось? — с надеждой повторил я её вопрос.

— О, Господи, давай ещё поспим, ты просто какой-то маньяк! Я представить не могла, что такое можно вытворять с одной таблетки экстази. Если бы я знала, никогда бы тебе её не дала.

— Таблетки экстази? — переспросил я.

— Пуффф, — шумно выдохнула Инга. — Давай поспим, я тебя умоляю.

Она отвернулась на правый бок и дала разглядеть мне её белую спину с изящно выпирающими лопатками.

Так значит, это была простая таблетка психоделика? Чёрт, то есть мы прокувыркались всю ночь, а у меня из воспоминаний только нелепый сон? И ведь действительно, кому придёт в голову врываться в масках первых лиц государства с целью поиска моей жены в мою же квартиру. Странно, но наряду с облегчением я почувствовал грусть. Во-первых, я продолжал оставаться никому не нужным, даже двум разъярённым бандитам, не говоря уже о принцессе лежавшей справа. Во-вторых, кроме минета в лифте, из наших отношений с этой принцессой я не помнил ничего.

Интересно, я вчера отдал ей всю наличность или, может, осталось что на пиво? Судя потому, что она назвала меня Сашей, за эту ночь мы стали довольно близки. Надеюсь, она не собирается остаться здесь жить.

Я тяжело встал, посмотрел на свои босые ноги, пошевелил пальцами. «Ну ты и урод» — казалось, говорили мне они примитивным языком жестов. Я с ними был согласен.

На столе стояла пустая бутылка из-под шампанского, рядом два бокала, которые жена хранила с первого дня нашей свадьбы, и употребляли мы из них только на годовщину бракосочетания.

Почему бы нет, пронеслось в моей голове. Гулять — так гулять. В конце концов, я свободный человек. И если бы они были нужны моей супруге, то пусть бы их забирала с собой.

В таких размышлениях, я доплёлся до ванной комнаты. В зеркале ничего необычного не увидел. В моём возрасте, что с похмелья, что после спортзала люди выглядят одинаково плохо. Хорошо, что мне это всё приснилось, будь такое на самом деле, чем бы всё закончилось?

Вернувшись обратно, я увидел, что моё место занято кошкой. Она свернулась возле Инги, прямо на моей подушке и урчала, разглядывая свои кошачьи сны.

Я проделал по квартире два круга в поисках спиртного. Заранее знал, что всё одурманивающее, выпито в тяжкую годину саможаления, когда мастурбировал над порносайтами. Тем не менее, не помнил, откуда появилась пустая бутылка совместновыпитого с Ингой шампанского. Такое обстоятельство дарило пусть скромную, но надежду. Остатки экстази в крови, представляли ту самую «надежду» в виде обнажённой низкорослой блондинки, кокетливо скрывающей свои прелести под прозрачным парео.

Ещё раз убедившись, что мои чаяния в этой жизни обращаются в пепел, я решил прилечь в кресле, чтобы не разбудить кошку. Она в моём представлении была сейчас верхом достоинства — независимого и самодостаточного. В общем — завистью всего моего существования.

Одетая Инга, трясла моё колено.

— Эй, человек, проснись? — лепетала она своим тоненьким голосом.

Человек? Что за безобразие?!

— Ты что, не знаешь, как меня зовут? — был мой вопрос, когда я открыл глаза. — Я ведь точно помню, что ты называла меня Сашей ещё пару часов назад.

— Пару часов? — спросила Инга.

Я огляделся вокруг. Взгляд в окно опроверг мои умозаключения. Из-за стекла вливалась ночь. А под потолком сияли лампы. Кроме одной, той, что моргнула мне присмерти в моём галлюциногенном сне.

— Хорошо, часов прошло больше, — согласился я, — но они же, не вынесли твою память в мусоропровод?

— Ты такой ранимый, оказывается, — улыбнулась девушка.

— Не заморачивайся, ты хочешь сказать, что я должен тебе ещё денег? — уныло спросил я в ответ, спешно соображая, где может в моём доме находится наличность.

Инга продолжала улыбаться. Мне вдруг захотелось прочитать в её улыбке участие.

— В принципе, конечно должен.

Я тяжело вздохнул.

— Но я сама проспала. Потому, сдачу можешь оставить себе.

— Это по-королевски, — настала моя пора мило улыбаться.

— Хотя, за такую дурь, которую ты мне устроил вчера, с тебя нужно шкуру содрать.

Дурь? Если я устроил просто дурь, то мне есть о чем жалеть — пронеслось в голове. Дурь — это вряд ли ночь бурного секса. Дурь — это дурь.

Всё же, я решил уточнить:

— Что ты имеешь в виду? Мы разве не протрахались с тобой, как голодные кролики, до самого утра?

Инга засмеялась так искренне, что я почувствовал жар на лице, и поднёс ладонь к глазам, дабы убедиться, что хотя бы она не покраснела.

— Ты всю ночь рассказывал мне о том, как несчастен, что тебя бросила жена стерва и ты ищешь клуб «Voyeur». Причём когда я засыпала от твоих рассказов, ты будил меня, тыча в ответ долларами и требуя, чтобы я их честно отрабатывала.

Я был сконфужен.

— А ты что? — глядя на её роскошную грудь, мне ничего не оставалось, как задать такой вопрос.

— Я предлагала тебе честно отработать, но ты продолжал нести свою бредятину.

Мне стало стыдно. Стыдно за свою неумелость быть самцом. Есть же настоящие мужики, которые думают только об одном при виде глубокого декольте. Да, говорила мне моя мама, что родился я недоношенным. Выходит это распространяется на все сферы жизни. Мне, вдруг, жутко захотелось есть.

— Разреши, я встану? — я убрал ладонь Инги с моего колена.

Она выпрямилась. Я тоже, встав с кресла. Тут же ощутил комичность ситуации, когда мужчина средних лет, с отвисшим животом стоит напротив одетой стройной красивой, и что не маловажно, почти юной, девушки.

Мои руки рефлекторно прикрыли моё, почти мужское, достоинство. Инга хитро улыбнулась.

— Ты не хочешь перекусить? — спросил я заикаясь.

— Было бы неплохо, — ответила она.

— Схожу на кухню.

— Давай, — подмигнула Инга.

Я выскочил на кухню, повязал фартук и, почувствовав себя легче, открыл холодильник.

Там не было ничего. Даже повесившейся мыши. Открыв ящик под столешницей, я нашёл банку кальмаров и фасоли. Кальмары имели замок, как у жестянки с пивом. А вот фасоль… открывая её ножом, я порезал палец. Кровь хлынула и растеклась по томату, утопившему бобовые. Я выгреб ложкой полбанки. Выкинул в мусорное ведро. Остальное, вместе с кальмарами вывалил на тарелку.

Когда я на подносе вынес съестное в гостиную, Инга прыснула от смеха.

Господи, вот дурак!!!

На мгновение мне захотелось родиться заново, но слыша заразительный смех девушки, я тоже засмеялся. Сначала от страха, потом от стыда, потом от собственного идиотизма.

— Может мы сходим в кафе? — спросила сквозь смех девушка. — Я угощаю.

Она не останавливалась в своём проявлении радости. От чего я тоже не мог остановится. Поставил поднос на пол. Упал рядом с ней на расправленную постель и хохотал, обнимая её колени.

В кафе она сидела положив ногу на ногу. К сожалению, я не мог видеть всего изящества её позы, потому что сидел за тем же столиком, только напротив. Когда нам принесли омлет и кофе, она завела разговор.

— Так ты совсем не помнишь, что было прошлой ночью?

— Даже не хочу говорить об этом, иначе меня возьмут в оборот спецслужбы Большого Брата.

Девушка посмотрела на меня недоумевающе.

В ответ я улыбнулся, стараясь придать улыбке загадочность, вместо, рвущейся наружу сконфуженности.

Инга отложила вилку с ножом, аккуратно поставила локоток на стол, водрузила на ладонь свой точёный подбородок и блеснула взглядом, требуя пояснений.

Я был неприступен.

— Опустим мои галлюцинаторные переживания, расскажи лучше ты, что же происходило последние двадцать четыре часа.

Мы сидели в прохладном зале для курящих. В нём нещадно работали кондиционеры, разгоняя никотиновую смерть. Краем глаза можно было высокомерно наблюдать, как мучаются от духоты противники курения, выбравшие вторую половину кафе.

Инга разочарованно выпятила нижнюю губу. Потом достала из сумочки сигарету. Я протянул пламя зажигалки.

— Спасибо, — поблагодарила она, выпустив струю дыма мне в лицо. Я поморщился. На что она улыбчиво ответила, что в Нидерландах такой жест означает «Я тебя люблю».

— Но мы же на Родине, — огорчился я.

— Откуда ты знаешь, может мой роддом был в Амстердаме?

— И, правда, — решил я поддержать несмешную шутку, про себя отметив, что омлет всё-таки подгорел.

Затем она курила, я, молча, доедал невкусный омлет, чувствуя, что мой голод не отступает. Управившись со съестным, ещё до того, как Инга докурила, я подозвал официанта и заказал тирамису. Девушка от сладкого отказалась, ссылаясь на необходимость сохранения фигуры.

Затем она достала вторую сигарету, теперь прикурила самостоятельно. Я продолжал есть. Вдруг, я понял, что слишком доверчив, труслив и обязателен. Ничто не вынуждало меня продолжать отношения с проституткой, даже такой красивой, как Инга.

Я поглощал пирожное, прихлёбывал кофе и думал о том, что мог бы сейчас преспокойно есть свою фасоль с кальмарами, без посторонних взглядов и сомнительной компаньонки. Возможно, тогда бы почувствовал насыщение быстрее, и мой живот не рос бы как опара.

Доев, я достал сигарету, прикурил и молча, выпускал дым в сторону, не глядя на девушку.

— Ты обиделся? — спросила Инга.

На самом деле обиделся, прочувствовал я, но решил сохранять хорошую мину. Улыбнулся широко, искусственно, оттого зло. Инга нахмурилась.

— Это из-за меня?

Чего она так печётся, какая ей разница, из-за кого и на кого я обиделся. Мы с ней знаем друг друга одну ночь. Точнее она меня. Я её помню два часа до и два часа после.

И тут меня осенило! Деньги. Она просто хочет постоянного богатенького клиента. Надеется на то, что я теперь буду приглашать её через по четыре раза в неделю и отстёгивать зелёные.

— Я ничего тебе не остался должен?

Стуча окурком по пепельнице, я решил расставить все точки над «ё».

Наконец она оставила курить и принялась за омлет. Казалось, её поглотило жевание. Её глаза подёрнулись поволокой. От чего я почувствовал себя абсолютно растворённым в пространстве. У меня всегда было ощущение, что меня не замечают. Порой, в метро, я боялся, что мне сядут на колени, не заметив занятого места.

А, может, это я никого не замечал в своей жизни? И будучи в семье, все равно оставался в одиночестве. Может ни кошка, ни дети меня не замечали потому, что я не замечал их? И жена оставила, не потому, что такая сука, а потому что устала от одиночества, проживая с мужчиной?

Может быть…

Теперь-то что мне делать?

Я отмахнулся, стараясь, избавится от накативших мыслей.

— Эй, с тобой всё в порядке или опять накрывает? У некоторых бывает такое после приёма «колёс», — улыбнулась мне Инга.

Я посмотрел ей в глаза. Они сейчас были серо-зелёными. Надо же, какими красивыми бывают глаза. Они в принципе не могут быть некрасивыми, а я их не замечаю в людях. Не замечаю, потому что прячу взгляд. Не вижу, потому что не смотрю. Сейчас мне показалось, что человека нельзя ни то, что увидеть, а услышать и понять в принципе, если не видеть его глаза.

А я никогда, никому не смотрел в глаза. Даже Ане, моей жене. Кажется, когда я признавался ей в любви много лет назад — я смотрел в сторону пруда, разглядывал ночь с её звёздами и вообще, разговаривал не с ней, а с самим собой.

Явственно вспомнив тот вечер на Чистых прудах, казалось до мельчайших подробностей, до самого запаха того времени, я вдруг почувствовал, что когда Аня, после моего признания бросилась мне на шею и стала целовать — меня это разозлило. Мне пришлось отвлечься от неба. А оно тогда было глубоким, чёрным, и звёзды светили так ярко, как это бывает только в редкие августовские вечера.

Я жил, задрав голову в небо, и зачувствовавшись только тем, что происходило у меня внутри. И глядя в серо-зелёные глаза Инги, я винил себя за то, что никогда ни с кем по-настоящему не был. И жил не с людьми, а со своими мыслями о людях, со своими ожиданиями от них. Не хотел замечать в тех, кто меня окружает ничего, что не отвечало моим взглядам на жизнь. Оттого существовал одиноко, думая, что не один.

Из болота жалости к себе, меня вырвала Инга.

— Тебе нужно купить часы, — сказала она.

— Часы? — переспросил я.

Она, допив кофе, достала очередную сигарету. Прикурила и выпустила дым в потолок.

— Здесь хорошая вытяжка, — улыбнулась Инга, так и не отвечая на мой вопрос.

— У меня есть часы, у меня много часов. Ты не заметила? У меня только в гостиной двое часов.

— Часы на руку, — ответила она в потолок.

К чему она это говорит? И всё же я продолжал заданную ею тему.

— Я отслеживаю время на циферблате телефона.

Она повернулась ко мне, наклонилась, опершись о локти, и, улыбнувшись, спросила:

— Который час?

Похлопав себя по карманам, я развёл руками.

— Забыл сотовый. Точнее, специально не взял, — я вспомнил, что у меня сотовый жены.

— Вот видишь, — улыбнулась она, снова откинулась на спинку стула, — нет часов на руке — нет понимания времени. Хотя речь о другом, тебе нужны дорогие часы. Иначе ты не попадёшь в закрытый клуб «Voyeur».

— Так, с этого момента поподробнее, пожалуйста, — я весь превратился в слух, и для лучшего понимания, решил смотреть Инге прямо в зеницу левого ока.

— Твоя идея фикс о том, как туда попасть. Или это всё же были переживания вызванные галлюцинациями? Хотя, днём, в бутике, ты, помню, про него спрашивал.

— Спрашивал-спрашивал, — подтвердил я, — и, причём же здесь часы? Это пропуск?

Инга вытянула ноги и рассматривала свои туфли.

— Как ты думаешь, они дорогие? — спросила она.

Я никогда не мог отличить дорогие от недорогих, тем более, если это женские туфли.

— Понятия не имею.

Она посмотрела, чуть ли не с презрением.

— Дорогие, но не настолько, чтобы не вызвать подозрение, если я появлюсь в том месте, куда ты стремишься.

— Да что это за заколдованное место такое. Всего-то дорогой публичный дом, — недоумевал я. Его адрес выложен в «паутине», нужно только предварительно позвонить и сделать заказ. Всё проще простого, лишь дорого.

Инга отмахнулась рукой, как отмахиваются от недотёпы, которому сложно объяснить, как пожарить яичницу глазунью.

— Это не просто публичный дом, — это дом, в которые мечтают попасть все.

— Так уж и все? — усомнился я.

— Ты непроходимо туп. В этом, как ты его называешь, публичном доме, собирается власть. Не просто власть, а самая богатая власть. И твой Интернет — это лажа. Ты пробовал звонить по телефонам и заказывать столик. Нет — не пробовал, — отвечала она сама на свой вопрос. — А если бы попробовал, не задавал бы сейчас тупых вопросов. Если ты туда прорвался, в этот закрытый клуб — ты можешь получить всё и всех.

— Уау! — воскликнул я и захлопал в ладоши. — Всё и всех — фантастика! Невероятно, просто реклама «Баунти». Не смеши меня, власть и успех зависят от попадания в бордель? Я вчера, под твоими колёсами, такого в самых бредовых идеях, придумать не смог бы.

Инга фыркнула, встала из-за стола, взяла сумочку. Я не шевелился, молча наблюдая за её нехитрыми телодвижениями. Она резко отвернулась, направившись к выходу. Потом замерла на секунду и почти крикнула не поворачиваясь:

— Проводи меня до такси!

— Конечно, — ответил я, чувствуя своё превосходство. Будет мне какая-то козявка мозг выносить всякими бреднями.

Я двигался за ней к выходу. Духи! От неё веяло лёгким, едва заметным, но таким чувственным ароматом. Я не замечал его всю дорогу. Она носит флакон в сумочке? Интересно, это сытый желудок позволил моему обонянию уловить философию жизни? А говорят сытое брюхо, а, нет говорят — философствовать легче на пустое брюхо. Причём здесь философия, злился я на себя. Вот идиот!

Мы вышли из кафе и летний вечерний воздух, ещё пропитанный духотой прошедшего дня, вырвал её запах из моих ноздрей. Заставил испарину выступить на лице, напомнив о похмелье лёгкой тошнотой и тяжестью в голове.

— Душно, — услышал я голос девушки.

— Да, наверное, пойдёт дождь, — я старался сохранять равнодушие в своём тоне.

Интересно, мы сегодня расстанемся с ней навсегда? Мне не хотелось навсегда. Я бы хотел с ней встретиться ещё и ещё раз. Не знаю почему. Может из-за её аромата. Хотя сейчас, на краю шумного шоссе, я его не чувствовал и помнил о нём лишь впечатление.

И потом, мне нужно искать жену, чтобы вернуть её моим детям. Нет, чтобы вначале спросить, за что она так со мной поступила, а потом вернуть её детям. И… уйти. Уйти самому. Оставив её так же неожиданно. Поступить с ней так, как она поступила со мной. Успела поступить со мной первой, а я не успел, точнее не мог так поступить. Запрещал себе. Очень много раз порывался, но запрещал. И она меня спасла, совершив поступок. Спасла от собственной немощи, вытащила из болота, заставила жить.

И я хочу ей отомстить за это.

А теперь, после такого ассоциативного ряда в моей голове, взорвалось и шумело синим пламенем чувство вины перед моей бывшей супругой.

Инга толкнула меня в плечо. Я вздрогнул, не от неожиданности, а чтобы вытряхнуть из своей головы дурацкие мысли. Вопросительно кивнул и снова отдал лидерство в руки женщине.

— Поймай мне такси.

Я продолжал немой вопрос, стоя у края дороги.

— Пожалуйста, — сказала она.

Вытянув правую руку, и подумав, что в такой позе я похож на нациста, стал активно выполнять приказ той, которую покупал прошлой ночью. Или всё же это был не приказ, а просьба?..

— Так вот, — заговорила девушка, словно продолжала едва прервавшийся разговор, — чтобы ты не думал, что всё так просто. Выйти из этого клуба можно только вперёд ногами.

— Откуда? — не понял я.

— Из клуба «Voyeur».

— Ты шутишь? — возмутился я. — Что за сказки про принца Флоризеля? У тебя безудержная фантазия, ты начиталась дешёвых детективов?

— Доверься мне, — сказала она, подойдя ближе. — Мне тоже нужно туда попасть, и я тебе помогу. Мы вместе попадём туда, пока не знаю как, но попадём.

Я вспомнил разговор в бутике прошлым днём. Тут, рядом с нами остановилась машина. Приоткрылось окно и выходец из Кавказа, сидевший за рулём, вытянув голову, громко спросил:

— Куда едем?

Я посмотрел на авто. Довольно приличная тачка, с «шашечками» наверху и надписью «TAXI» на дверях.

— Подожди, друг, не торопи нас.

И снова обернулся к Инге:

— Ты говорила мне вчера днём, что тебя звали в этот клуб, но ты, принцесса, отказалась.

— Меня звали не в том качестве, в котором мне бы хотелось туда попасть — прошипела она, вытянув шею и, проходя к автомобилю. — Открой мне дверь.

Я повиновался. Открыл заднюю дверцу. Она решительно села в авто. Дверца захлопнулась. Я стоял и растерянно глядел на затемнённые стёкла, машина не двигалась с места. Стекло сзади опустилось. Лицо Инги улыбалось в тридцать два зуба.

— Позвони мне, у тебя ведь есть моя визитка, — улыбка не сходила с её лица, — или нет, я сама тебя найду. Я записала номер твоего телефона. Сиди дома, никуда не вылазь.

Стекло медленно зарыло её лицо. Автомобиль тронулся с места.

— Эй, эй! — выскочил я на дорогу и кричал в след уходящему автомобилю, — зачем я тебе нужен?! Ты разве не мо…

Такси резко затормозило и резко сдало назад, я едва успел отскочить на тротуар. Вновь в открытом окне появилось лицо Инги. Она позвала меня пальцем. Я наклонился и вновь почувствовал аромат её духов.

Она слегка коснулась языком моего уха, теперь я вздрогнул от неожиданности.

— Без твоих денег, у меня ничего не получится, — шепнула она и поцеловала меня в щёку.

Таксист рванул с места. Я, не оборачиваясь, глубоко вздохнул и отправился домой.

Придя домой, я увидел конверт, в котором лежали пять сотен с Бенджамином Франклином. Видимо, этой девушке действительно очень нужны мои деньги, раз она жертвует такой суммой на благотворительность.

Интересно, что за страшное заведение такое, куда хотят попасть все и не могут, в то же время оно имеет свой сайт в Интернете, принимает за большие деньги и выпускает только после смерти.

Такие обстоятельства стекаются где угодно, только не в этой жизни, не в моей жизни. Такую чушь придумать невозможно. Но факты говорили об обратном. Жена ушла, оставив всех и забыв в кармане адрес вместилища пороков. Компьютер, тоже местами подтверждает существование злачного места, даже указывая его на карте. Инга отказалась от пяти сотен зелёных, в надежде на мою финансовую помощь, чтобы проникнуть в атмосферу вседозволенности. Там кресла намазаны мёдом?

Часы показывали полдвенадцатого ночи. Я почувствовал, что моя жизнь теперь никогда не вернётся в размеренное русло — телевизор, пиво, ранний вечерний сон. Не будет больше шумной компании двух отпрысков и расслабленного одиночества, наступавшего, когда жена, забрав детей, уезжала к своей матери.

Теперь одиночество будет постоянным и напряжённым.

Из спальни вышла кошка, словно стараясь опровергнуть мои слова и доказать свою преданность. Она потёрлась пушистой спиной о мои ноги. Посмотрела мне в глаза и едва мяукнула, посылая на кухню.

Я покорно отправился к полке с кошачьим кормом и высыпал в миску сразу три пакета, вспомнив, что не кормил четвероногое целый день. Потом, как подорванный, кинулся к компьютеру, вышел на знакомый сайт и набрал по телефону указанный там номер.

— Данный вид связи для вашего абонента не доступен — услышал я милый женский голос.

Я перешёл на порносайт и, расслабившись, уснул прямо в кресле, держа в руке перепачканную салфетку.

Когда я проснулся, мне показалось, что я более пьян, чем прежде за всю мою жизнь. Причём, пьян не до радости, а до сблёву.

Иногда снятся кошмарные сны, после которых, пробудившись, и осознав себя в иной, якобы настоящее реальности, делаешь глубокий вдох и радуешься тому, что всё мучавшее ранее, лишь игра воображения. Теперь же, утро после пробуждения несло под собой только немой вопрос — зачем же я проснулся.

Зарыв себя в подушку и промучившись полчаса в желании отойти в мир иной, я всё же решил, что такое поведение не поможет. Встал и ушёл в ванную. Небритая рожа, глядевшая на меня из зеркала добрых известий не принесла. Ничего не оставалось делать, как почистить зубы и встать под душ.

Бритвенный прибор, от бессилия изменить что-либо в своей жизни, я сломал. Тот, грустно свистнув от удара об стену, разлетелся по ванной, обещав хозяину вскрыть яремную вену, если ещё раз встретит.

Мне было всё равно.

Интересно, как пользоваться стиральной машиной, когда мои полотенца застынут однажды, окаменев от впитанного пота? Голова разламывалась как в последний вечер, когда я видел свою жену. Может это оттого, что давление моё зашкаливает и я, наконец, встречу рай, подхватив обширный инсульт? Или ад, встретившись с той же проблемой? Скорее бы. Пребывание в нынешней ипостаси не несло ничего воодушевляющего.

Но иногда ничего не остаётся, кроме того, чтобы жить.

Когда я первый раз прыгал с парашютом, моя инструктор сказала мне: «Только не надо переться на прыжок, думая о смерти. Сдохнуть всегда успеешь. А ты, попробуй, поживи».

Хотя это было очень давно, сейчас я вспомнил её слова. Впрочем, слово «вспомнил», было достаточным преувеличением. Я ведь на парашют попёрся именно за этим, чтобы соприкоснуться со смертью. Соприкоснулся. Но слова инструкторши, в последующем, постоянно держали меня на плаву. Помогали радоваться, шутить и проводить дни сносно.

Сейчас я итифалликоном повторял их, почти, вслух. Но облегчения не наступало.

Я бродил по комнатам в трусах и не знал, что делать. Созрела мысль сходить за пивом. Сначала я отталкивал её, убеждая себя, что пить сутра — привилегия алкоголиков, но потом сдался.

Натянув на себя джинсы с футболкой и, едва засунув отёкшие ноги в макасины, уже стоя в коридоре, я услышал крик:

— Я лечу мама, я лечу!

Крик был по-детски радостным и оттого настоящим.

Обутый я подошёл к окну и увидел мальчишку в синей футболке, вращающимся на верёвочной карусели во дворе. Он разбегался и, подгибая ноги, пролетал вокруг железного столба полкруга. Эти полкруга чувствовал себя настоящим орлом. Кричал и радовался. Его мамаша стояла чуть поодаль, хватаясь за сердце, когда малыш находился в состоянии птицы.

Воодушевляющая картина, — заметил я про себя.

Но желание сходить за пивом и уподобиться алкоголику — не отпускало.

Когда я спустился вниз и открыл тяжёлую подъездную дверь, передо мной стоял тот самый мальчишка в синей футболке, выделывавший ранее пируэты на карусели под моим окном. Это был Саша, мой тёзка, друг моего сына, который двумя днями ранее пытал меня при входе в подъезд о том, куда подевался его товарищ.

— Дядя Саша, окликнул он меня, а Вика ещё не приехал?

О, Господи! Опять Вика, подумал я. Почему же не Виктор?!

— Сашенька, — начал я мягко, — я же просил тебя не называть моего сына Викой.

Мальчишка нахмурился.

— Дядя Саша, вы мне такого не говорили, не врите, вы позорите меня перед моей мамой.

И только тут я заметил женщину, минутой ранее стоявшую у карусели и удерживающую сердце, чтобы оно не выпрыгнуло от страха. Она стояла рядом с мальчиком, вобрав голову в плечи, и смущённая неожиданным столкновением. Девушка была молода, лет двадцати семи, полновата, небольшого роста, с милым, но простым лицом.

Вырабатывая привычку, я посмотрел ей в глаза. Они были плачущие, как у Сильвестра Сталлоне. Тяжело жить с такими глазами, все воспринимают тебя, как мученицу, соответственно относятся. Всё что могут дать окружающие — не признание, но оплакивание. Живёшь, как на кресте. Если, опять же, ты не Сильвестр Сталлоне.

— Прости, малыш, — я обратился к его матери, — я отец друга вашего сына, — вы вдвоём за ним зашли?

Она втянула голову в плечи ещё глубже.

— Нет, простите, мне просто нужно на работу, и если бы он играл с Вико… ой, простите, Виктором, я бы уехала, а так, мне нужно будет звонить няне.

Странное отношение к жизни.

— А мой сын работает бесплатной нянькой? — я задал этот вопрос почти ей на ухо и почти шёпотом, стараясь, чтобы Саша не слышал.

— Нет, конечно, вы меня не так поняли, — сконфузилась мама мальчика, — просто, когда играют двое малышей, они не дадут друг друга в обиду. И потом, когда один из них пойдёт домой, второй пойдёт тоже, а так, они теряют ощущение времени, — натянуто улыбнулась она.

— Угу, — я задумался, — простите, а где ваш муж?

Осознав бестактность вопроса почти мгновенно, я почувствовал себя неловко. К чему мне эти преграды, когда я просто иду за банкой пива? Я возненавидел стечение обстоятельств.

Она, как обычно в её жизни, вероятно, почувствовала себя Жанной д'Арк.

Я питал отвращение к себеподобным. Потому, решив показать себя в лучшем свете, решил спросить снова:

— Супруг тоже занят, вероятно?

Девушка была более естественной:

— Я в разводе, а малыш абсолютно самостоятельный, — подняв на меня глаза, она изменила образ с богомученицы на «Свободу, ведущую народ», чей взгляд выписан Делакруа.

И тут мне в голову пришла идиотская идея.

— Простите, как ваше имя? — спросил я.

— Надежда Павловна, — ответила она учительским тоном.

— Надя, давайте я возьму вашего сына и прогуляюсь с ним по городу, коль Вика не приехал. Я всё равно хотел выйти в город и пожарится под солнцем, изучая в сотый раз столичные улочки.

Она посмотрела на меня подозрительно.

Я побоялся, что вычурный слог моего предложения заставит её сомневаться, и в то же время питал надежду прогуляться несколько раз мимо входа в «Voyeur» в качестве папаши, что не привлечёт внимания охранников, если этот клуб, действительно такой страшный, как мне его представила Инга.

— Хорошо, — ответила она, — вы можете погулять, но только до шести вечера.

— Мы так и сделаем, мэм, — подмигнул я мальчишке, который слушал разговор, внимательно глядя то на мать, то на меня. Сам подумал, о том, что у мальчишки, точно, нет отца, не смотря на то, что его родители просто в разводе.

— Ладно, — сухим тоном ответила Надежда.

— Спасибо, — елейно ответил я и протянул ладонь малышу.

Тот всучил мне свою руку, схватил меня за средний и указательный палец, да так сильно, что я почувствовал себя если не родным, то приёмным, но точно уж его отцом.

— Мы пошли, — взглянул я на Надю, — вернёмся к восемнадцати ноль-ноль, удачного дня.

Она строго посмотрела на меня. Я почувствовал в её взгляде сомнения и страх.

— Да не переживайте, — поспешил успокоить я её, — всё будет хорошо, у меня же сын, такой же, как и ваш Сашка, да Санёк? — обратился я к мальчишке.

— Мама, это же папа Вики, — поспешил заверить малыш свою мать.

— Да, а вечером, — продолжил я, — всех приглашаю ко мне на чай, меня все покинули ради отдыха на даче, а так не хватает детского гама.

Я улыбался во весь рот, стараясь вызвать доверие у Нади. Но, видимо она чувствовала мою нечестность, оттого продолжала смотреть на меня с нескрываемым подозрением.

Но, так как у неё был небольшой выбор — или звонить няне, которой придётся платить треть своей месячной зарплаты, или доверить сына отцу его друга — она выбрала менее затратное, но более беспокойное для матери. Мы ведь часто надеемся на лучшее, вытесняя все возможные негативные последствия.

— Ну, хорошо, Саша мне сказал номер вашей квартиры, я приду в шесть. Плюс-минус пять минут, — сказала в ответ Надежда, — для пущей уверенности добавила, — надеюсь, к этому времени будет сварен кофе. Торт за мной.

Я улыбнулся:

— Не беспокойтесь, Надя. Неужели вы думаете, что я позволю даме тратиться на сладкое?

Сам подумал, что её взгляд смягчился. И дышит не подозрением, а желанием.

Не удивительно, женщина в её теле, наверняка, далеко не у каждого пользуется спросом, а тут появилась надежда. Может быть, она уже представляет себе в мечтах, что моё немолодое, и не настолько упругое, как хотелось бы, тело, обнимает её целлюлитный зад.

Бр-р-р — поморщился я от воображаемой картины. Не столько представляя её, сколько себя. И тут же отвратился от собственной шизоидности.

— Мама, ты опоздаешь на работу, — раздался высокий и строгий голос Саши, в котором узнавался тембр главы семьи. — Тебе пора, и нам пора. Встретимся вечером, да, дядя Саша?

Услышав мальчишку, я пожурил себя за предыдущие мысли.

Она колебалась. Я улыбался так широко, что точно вызывал у неё подозрения.

А, черт с вами — решил я.

— Ладно, извините, я вас понимаю, первому встречному, я бы тоже не доверил своих детей. — Санёк, в следующий раз, как-нибудь, — посмотрел я на малыша и передал его руку матери.

Она смутилась.

— Да нет, я не то, что вам не доверяю, просто…

— Я вас понимаю, — спешно ответил я.

Тут в мои манипуляции ворвался Александр.

— Мама, это же Викин папа, мы погуляем, а потом ты приедешь? — хлопал он кошачьими глазищами.

Она пожала плечами, улыбаясь.

— Ну, вот и ладно. Езжайте, Надежда, своей дорогой, а мы пойдём гулять. Встретимся вечером, — сказал я.

Малыш, недослушав меня, вцепился в мою руку. Боже, я бы разорвал его подлеца-отца, в клочья. Неужели нужно заставлять мальчишку так страдать?!

Надя засмущалась. Теперь она колебалась не от недоверия, а от своего предыдущего поведения.

— А хотите мы вас подбросим до работы? — спросил я.

И ввёл её не просто в смущение, но в краску. Её пунцовые щёки выглядели довольно комично на круглом лице.

— Д… до… работы не нужно, если только до метро, — заикаясь, ответила она.

— О кей, Саша ты не знаешь, где моя машина?

Мальчишка дёрнул меня за руку.

— Конечно, знаю, дядя Саша, — и потащил меня с крыльца.

Я, правда, забыл, где мой автомобиль. Теперь тащился за мальчишкой, а его мама бежала за нами. Я захохотал от комичности ситуации, оборачиваясь, видел сначала натужно улыбающееся, а затем смеющееся лицо Нади. Она красиво смеялась, свободно и искренне. Мне подумалось, что она чертовски хороша.

Когда мы сели в авто, и ощутили духоту, как в финской парилке, я поморщился от своего блядства. Воображаемого блядства. Если бы оно было настоящим, вероятно, я бы относился к нему спокойнее.

— Значит, до ближайшей станции, или всё же куда-нибудь в центр? — спросил я, повернувшись к Надежде.

Мама с сыном, веселясь, уселись на заднее сидение моего Ланцера.

— Ну, если вы такой добрый, то… — Надя замолчала на секунду, — а куда вы собрались.

Ясное дело, куда, подумал я — бродить возле бомондного публичного дома. Вслух, конечно, такого не сказал.

— Куда-нибудь ближе к Красной Площади, — почти не соврал я, зная, что совершенная ложь, типа «зоопарка», выглядела бы в моих словах абсолютно неестественно.

— Тогда меня к Шаболовской, — весело крикнула Надя, прищёлкнув пальцами.

— Ура, на Шаболовку! — закричал Сашка, — а ты там работаешь? — обернулся он к матери.

Посмотрев в зеркало заднего вида, я уловил, как она смутилась.

— Там работаю, — сказала она сыну громким шёпотом, словно желая прекратить все его последующие вопросы.

— Там где киностудия? — продолжал допрос малыш, подпрыгивая на сидении.

Видя нежелание матери объяснять подробности, я вступил в разговор.

— Там уже давно, наверное, нет ни одной киностудии, Саша.

— Есть, есть, я знаю. Я по телевизору видел, — не уступал мальчишка.

— Ты пристегнулся? — строго спросила Надя, обращаясь к сыну.

Тот, в ответ на суровость матери, перестал подскакивать на сидении. Обидчиво указал ей на пристёгнутый ремень. Потом, молча, отвернулся и уставился в окно. В зеркало, я видел, как он выпятил нижнюю губу и пригорюнился, сложив руки на груди.

А он ранимый, этот парень, — подумалось мне. Не решившись выступать со своими размышлениями вслух, я включил диск. Тот заиграл с места, где его остановили. Дрожащий голос фронтмена из «Океана Эльзи» пел «Етюд». Чёрт, не самая удачная композиция, чтобы не расплакаться. Но, выключить её, стоящую на опции RPT у меня не поднималась рука.

Пока мы добирались до Шаболовской, прослушали её раз восемь, а может десять. Кто считал? Никто. Но все слушали. Я понимал её частично умом, и всем сердцем, которое плакало вместе с вокалом. Бросая взгляд на мальчишку, мне казалось, что он слышит музыку, так же как и я. Отчего он грустил? Неужели из-за строгого замечания матери? Нет, в его глазах мне виделась не обида, а тоска.

А может, это всего лишь игра моего воображения?

Как бы то ни было, я остановил автомобиль возле заветной станции метро.

— Спасибо, — сквозь музыку, прорвался Надин голос.

Она легонько толкнула в плечо сына.

— Эй, ребёнок, пока, — улыбалась она.

Мальчишка продолжал смотреть в окно.

— Пока мама, — ответил он, не отрываясь от уличного пейзажа.

Надя взъерошила волосы на его голове, дотянувшись, поцеловала в макушку. Парень, не глядя на мать, улыбнулся и пожал плечами, то ли от смущения, то ли говоря, что не в обиде.

— Мальчики, — громко сказала она, — вам нужно сменить музыку, иначе такая жара и слёзы превратят вас в две лужи, которые испарятся и исчезнут.

Я понимал, что её слова обращены больше ко мне. Обернулся через сидение и, откашлявшись, натянуто улыбнулся.

— Кончено, Надя, мы так и сделаем. Правда, Саша?

Малыш кивнул.

— Ну, вот и хорошо, — сказал я, потянувшись к аудиосистеме. — А вам, Надя, до вечера. Над сладким не заморачивайтесь, мы купим его сами.

— Договорились, — весело ответила она. — Я пошла, приду в шесть, плюс-минус час. Скорее — плюс. Так что, всем пока.

Она почти захлопнула дверцу и снова её открыла.

— Да, дядя Саша, — весело обратилась она ко мне, — а ваша жена не будет в недоумении, если вдруг приедет с дачи?

Хороший вопрос. А, правда, была бы она в недоумении, случись такое? Но ведь такого не случится. К сожалению, не случится.

— Не переживайте, Надя, она всё поймет, — тем более, если и приедет, то только с детьми. А значит Вике, — я осёкся, — в смысле, Виктору, будет компания.

— Да уж, — она хохотнула, — ладно, пока.

— Пока, мама, — обернулся Саша.

Девушка захлопнула дверь. Она, действительно, имела опасения или просто хотела, чтобы сын сказал ей хоть слово, глядя в глаза?

Девушка быстро удалялась от авто по тротуару. Я смотрел на неё и думал, что её полнота совсем не сказывается на женственности. Она уже не вжимала голову в плечи, а выпрямив спину, поглаживая летний зной рукой свободной от сумочки, плыла вдаль. Я заметил, как пару встречных молодых людей обернулись ей вслед.

Она отошла на приличное расстояние, когда я, наконец, оторвался от созерцания её форм и повернулся к мальчишке на заднем сидении.

— Малыш, какую ты музыку любишь?

Он, не отрываясь от окна, через которое разглядывал душный парк, ответил:

— Мне нравилась та, что играла.

— Угу, — повернулся я к дороге, — мне тоже.

Нажав кнопку, и погрузившись в незамысловатую, но красивую мелодию, я тронул машину. Мы выехали, тарахтя по трамвайным путям, на Ленинский проспект и направились в центр, ближе к Маросейке. Когда проезжали мимо Манежной площади, я подумал, что в ночь, на эту музыку хорошо было бы снять клип в этом месте, конечно же, если бы я этим занимался.

Но я ничем не занимался, ничего не делал стоящего в этой жизни, ни музыки, ни песен, ни клипов, даже стихов не писал когда-то, в свои восемнадцать. Исполнял исподволь обязанности домохозяйки в свои почти сорок, забыв мечты. Может быть, потому сейчас и мечусь по столице в поисках способа мести, за то, что меня ткнули носом в моё ничегонеделание.

Наконец мы приехали. Я припарковался напротив Детского Мира. И глубоко вздохнул, достав ключ из замка зажигания. Мне было радостно, что музыка закончилась. Нужно будет включить на обратном пути что-нибудь повеселее.

Саша вышел вслед за мной. Сигнализация весело крякнула, подмигнув автомобильными фарами.

— Ну, что, дружище, пойдём? — я протянул ладонь мальчишке.

— Пойдём, — отозвался он эхом, погружённый в свои мысли.

— Ну же, встряхнись, — потормошил я его. — Жарко, конечно, но впереди нас ждёт мороженое, сладкая вода, а если хочешь, Mc Donald, как тебе?

Он, нахмурившись, поднял на меня взгляд.

— В Макдональдс не хочу, от него толстеют.

Я засмеялся:

— Откуда такие выводы? В твоём возрасте все любят Макдональдс, разве нет?

— Мне мама сказала, — поднял брови мальчик, — а вот и не все любят, ваш Вика, в смысле, Виктор, ваш сын, тоже не любит.

— С чего ты взял, — напрягся я, вспоминая, как через воскресение водил его в фаст-фуд, считая, что ребёнок это оценит.

— А он мне сам сказал, — парировал мальчишка.

Вот тебе раз, огорчился я, выходит, мне мой сын врал? Почему же ему было не сказать мне, что он не любит Макдоналдс? Я что такой страшный или такой глупый, на его взгляд, что не пойму, если он скажет мне два слова — «не хочу»?

— Ты уверен? — спросил я Сашу, надеясь, что он ошибся.

— Точно говорю, — сказал пацанёнок, потащив меня за пальцы вперёд, — он мне говорил, что вы его туда через воскресенье таскаете, и не реагируете на его возражения, а он, чтобы вас не обидеть, всё съедает.

Чёрная полоса открытий. Недаром я почувствовал её несколько дней назад.

Ладно, чёрт с ним со всем, сейчас мы приехали сюда не за самоанализом. Если Интернет не врал, то клуб находился между Лубянской площадью и Варваркой.

— Пойдём сюда, малыш, — потянул я Александра в другую сторону.

— А как же Детский Мир, разве мы не там будем искать развлечения? — хитро спросил он.

Интриган не по-детски, подумал я, слегка рассердившись, даже дитя старается мной манипулировать.

— Во-первых, — произнёс я тоном, не принимающим возражений, — экскурсионную программу придумываю я… — Мальчишка поник головой. — А во-вторых, — я смягчил тон, видя его сконфуженность, — Детский Мир, в нашем городе закрыт на реставрацию, и как долго она продлится, известно лишь там, — я многозначительно поднял палец вверх.

Сашка недоверчиво посмотрел на палец, затем на окружённый строительными лесами магазин на противоположной стороне дороги. Потом вздохнул, пожал плечами и ответил коротко:

— Ладно.

Что означало это «ладно» мне было непонятно. Но судя потому, как он потащил меня за руку туда, куда я его хотел увлечь, я предположил, что действительно — согласие.

Мы зашли во дворы и пробирались меж улочек молча. Когда я выбирался в центр, каждый раз мне встречались вот такие пары: отец с сыном или дочерью. Шли они молча. Часто рот ребёнка был занят сладкой ватой или мороженным, а отец шёл чуть впереди, постоянно смотрел на часы, суетливо поглядывал на чадо, словно таким образом мог ускорить время отбывания повинности «воскресного папы». Мне было жаль детей и, я стыдился за отцов.

Хотелось подойти, похлопать папашу по плечу и посоветовать ему — расслабиться, получив удовольствие. Ребёнок ведь не виноват, что у тебя работа, новая жена или пиво в холодильнике. Он ведь ждал тебя, возможно, несколько недель, принимая скупые извинения по SMS за то, что ты якобы был занят, а сам ездил на водохранилище или в Турцию с новой, свободной жизнью.

Чтобы не быть похожим на таких папаш, я решил поболтать с мальчишкой.

— А вы давно с Виктором дружите, Саш? — спросил я.

— Давно, — ответил он кратко.

Не слишком разговорчив, — отметил я про себя. Хотя, может быть, тут ничего больше и не ответишь? Это для меня слово «давно» — означает, по меньшей мере — пять лет назад, а то и десять. Мальчишка ещё столько и не прожил. В его возрасте полгода — уже срок. Это для взрослого дяди полгода — всего лишь половина расстояния до отпуска.

— Странно. А, он мне про тебя ничего не рассказывал, — заметил я. И, тут же, огорчился собственному рту. Слова могли обидеть мальчишку.

— Как это не рассказывал? — остановился он, — разве он не говорил вам, как мы спасали кота две недели назад?

— Кота? — неуверенно переспросил я.

— Ну да, кота, — защебетал мальчишка, — а ещё я упал с горки незадолго до того случая, и больно ушибся, а Вика помогал мне добраться домой, — разве он не говорил вам об этом?

Я растерялся. Ведь может и вправду, говорил, просто я не придал этому значения.

— Что-то припоминаю, — промямлил я в ответ.

— А когда мальчишка из нашего класса толкнул Софью, ну сестру…

— Да-да, я понял, — и что же было потом?

— Ну, — продолжил тараторить Саша, — мы его поймали и…

— И? — спросил я.

— И… заставили извиниться, в общем.

Мой сын ничего мне об этом не рассказывал, про Софью бы я точно запомнил.

— Конечно… Конечно, — мне стало грустно, — всё помню. Мне с Виктором душа в душу, он всё мне рассказывает. И про тебя, конечно, он мне тоже говорил. Я ещё подумал, что у тебя имя, такое же, как у меня, — пришлось соврать для пущей убедительности.

Сам кусал себе губы. Не оттого, конечно, что врал Сашке, а потому, что совсем не знал своего сына. У которого была своя жизнь, наполненная событиями, свои друзья, свои ссоры и радости. А я этого не знал. Точнее, не хотел знать. Я закопался в ожидании изменений свой жизни, ничего не делая для того чтобы они пришли, а только страдая, оттого, что они не приходят.

И изменения нагрянули, но не те, которых я ждал. Другие.

К чёрту, хватит испытывать сраное чувство вины к детям, не лицемерь перед собой, ты же сам оставил их Ираиде и не собираешься забирать! — кричал я в сердцах про себя.

— А мы куда идём? — дёрнул меня за руку мальчишка, который уже бежал за мной из-за моего быстрого шага. А я, вероятно, пытался в это время убежать от собственных мыслей.

Действительно, куда мы идём? Прежде нужно определиться, где мы есть.

Я остановился и огляделся по сторонам.

— Мы заблудились? — бесхитростно спросил мальчишка.

— Ну что ты, мы просто корректируем траекторию.

— Чего делаем?

— Остановились передохнуть, — соврал я, улыбаясь.

Мы ведь действительно заблудились. Я подумал, что в телефоне у меня навигатор и тут же вспомнил, что в кармане сотовый жены. Наверное, бывшей жены.

Твою мать! Зачем я таскаю его с собой? Чтобы нажать 911 если увижу, что кого-то убивают? Если будут убивать меня, я вряд ли успею это сделать.

Ладно, язык на что? Остановив прохожего, я разузнал путь в сторону Варварки, решив начать поиски с другой стороны.

— За мной, — заговорщицким тоном шепнул я Александру.

Теперь я шёл в развалку, неспешно разглядывая фасады домов.

— Скажи, — снова заговорил я с мальчишкой, — а где твой отец?

Я больше не держал его за руку, оттого не сразу заметил, что Саша остановился. Не услышав ответ, я, наконец, стал и обернулся вокруг. Мальчик стоял метрах в десяти позади меня и разглядывал что-то в витрине.

Я подошёл к нему.

— Ты обиделся?

Он отрицательно покачал головой. Я посмотрел на витрину. Там были выставлены часы разных пород и мастей: наручные, настенные, в глубине магазина стояли напольные у которых размеренно качался маятник.

— Тебе нравятся часы? — спросил я.

Малыш снова жестом головы сказал — нет.

— Пошли, — он сам взял меня за руку и потянул. Я ещё на секунду задержался около витрины, но он потащил меня сильнее.

— Да-да, конечно идём. И всё-таки, чем тебя заинтересовали часы?

Саша пожал плечами, продолжая идти рядом. Он выпустил мою руку.

— Я жду его, он должен прийти, — тихо сказал мальчик.

— Не понял, прости, кто должен прийти? — спросил я.

Он остановился и посмотрел на меня, недоумевая.

— Как кто, отец, ты же сам спрашивал.

— Угу, — растерянно кивнул я.

Мы снова пошли вдоль улицы.

— Он ушёл давно, — продолжал Саша.

Я не ожидал, что он заговорит об этом, потому чувствовал себя неловко. Интересно, а он, правда, верит, что его отец придёт? Хотя, почему бы и нет? В смысле, почему бы и не верить. Во что же ещё верить детям, как не в сказки? И взрослым тоже, во что верить, как не в волшебные истории? Не важно, что они существуют только в их головах, и жизнь на это плевать хотела.

— Ага, где-то здесь должен быть тот самый дом.

Малыш замер, и только сейчас я понял, что он всё это время что-то говорил мне.

— Я понимаю, тебя, Саша.

— Что понимаете? — растерянно спросил он.

— М-м, ну… эти твои отношения с отцом, — словно оправдывался я.

— Да нет, я говорю, что мама недавно получила от него посылку, а там был кожаный мяч. Вы будете играть с нами в футбол, когда Вика приедет?

Я почесал затылок.

— Футбол, ну-да, футбол… как же. Конечно, буду, это моя любимая игра.

Опять вру. Ладно, сейчас самое главное — дело. Сантименты — потом.

Дом — как дом. Подъезд — как подъезд. Никто не подъезжает на шикарных лимузинах. Нет толчеи молоденьких барышень в мини. Или это действительно суперзакрытая вечеринка, или адрес в компьютере — полная лажа.

Хотя был ещё третий вариант — я мог неправильно запомнить адрес, который мне выслала Dream на мыло. На этот случай, я не забыл положить записку в карман, в которой собственноручно нацарапал название улицы и номер дома.

Мятая бумажка говорила о том, что память меня на этот раз не подвела.

Подойдя к подъезду, я дёрнул ручку. Дверь, конечно, не поддавалась. И с чего бы ей это делать? Какая дверь в двадцать первом веке, в центре Москвы не будет иметь своего кодового замка и консьержа по ту сторону.

Найдя глазами домофон, я нажал на кнопку с надписью «speak».

— Дядя Саша, а зачем нам туда? — громко спросил мальчишка.

Испугавшись, я резко обернулся.

— Тсс, — изо всех сил прижал палец к губам.

— Говорите, вас слушают.

— Э… у… э… — пожал я плечами, собираясь с мыслями. — Я по делу. Простите… Я в клуб. В смысле… отдохнуть. Я правильно попал? — наконец вымучил мой язык.

По ту сторону домофона послышалось движение. Шелестела газета, будто переворачивали листы. Затем кряхтение. Наконец старческий громкий голос решил ответить:

— Шли бы вы отсюда, молодой человек. И не нужно шататься по городу в состоянии опьянения средь бела дня.

Значит, среди ночи можно болтаться пьяным, — подумал я. А вот мысли по поводу своего дальнейшего отношения с домофоном — так и не прояснились. Ничего не оставалось делать, как брать его измором.

— Вы не поняли, я хотел спросить, а где здесь поблизости клуб? Ну, ночной клуб, понимаете? Я там был, несколько месяцев назад. Помню, он называется «Voyeur». Мне казалось, он находится где-то здесь. Вот. Вы, в общем, не подскажете, а?

— Нет, нет, сынок, — раздался тот же голос, теперь только, в промежутке между словами, прихлёбывающий чай из стакана. Казалось, я слышал, как скользит ложка по стеклу. От этого мурашки бежали по коже, и я напрягся, скрючив, недовольное лицо.

Сашка засмеялся, показывая на меня пальцем.

— Все клубы на Новом Арбате, сынок. А как ты сказал, он называется?

— Voyeur, — сказал я негромко, но прямо в динамик домофона.

— Как-как? — проскрипел голос.

— Voyeur, — громче произнёс я, чувствуя раздражение.

— Не понял, сынок, скажи громче, — напрягался домофон в желании мне помочь.

— Voyeur! — заорал я.

Парочка, проходившая рядом, отшатнулась. Потом она, — в очках, едва за сорок, с кудрявыми волосами и большим размером обуви — схватилась в испуге за сердце и тут же, громко засмеялась. Её друг рассмеялся в ответ. Парочка одобрительно махнула рукой, сказала «йа-йа». И отправилась дальше по дикой стране, громко переговариваясь на немецком. Вероятно, они решили, что орать на улицах столицы — полное комильфо.

Мальчишка хохотал неудержимо. Я бы тоже рад был рассмеяться, но из динамика на двери понеслись ругательства.

— Ну-ка прочь отсюда, сукины дети! Сейчас я милицию вызову, будете орать мне тут под дверью, людей распугивать. Это твой ребёнок, что ли? Это так ты его воспитываешь, напьешься и дурака валяешь? Вот я вас сейчас поганой метлой! — с той стороны двери раздался свист, какой обычно издают бабушки в метрополитене, угрожая безбилетному лазутчику.

Я схватил Сашку за руку и побежал с ним до перекрёстка. Мальчишка бежал за мной и хохотал. Завернув за угол, мы отдышались. Я хохотнул в ответ.

— А ты парень не из робких. Виктор бы мой, наверное, не хохотал так, попади под угрозы консьержа, а?

— Да мы с ним и не такое вытворяли, — махнул рукой мальчишка.

— Что вы говорите, молодой человек, так вы ещё и не такое вытворяли? — сам подумал, что надо сказать сыну, чтобы в случае военных катаклизмов в разведку Сашку с собой не брал ни при каких обстоятельствах. Проболтается.

— Ладно, пойдём гулять, сегодня не мой день, — протянул я руку.

Впрочем, мой день, в этой жизни ни разу не наступил. Ну, пожалуй, кроме того случая, когда на меня свалился мешок денег.

А сегодня меня я опять лоханулся, доверившись электронной переписке. Никому нельзя верить.

Мы ещё погуляли пару часов по центру. Я купил парню два гелиевых шара. Один в виде тигра, а другой в виде пиратского корабля. Первый, мы отпустили на манежной площади, долго провожая его взглядом, пока он болтался, подгоняемый потоками меж башен бывшего музея революции. А при помощи второго я смешил мальчишку голосом гнома переростка, когда мы добрались на машине к подъезду.

— Так, ладно, — окончил я баловство и чувствуя лёгкое головокружения, из-за поглощённого гелия. — Ты забираешь торт с заднего сидения, я вино и лимонад. Мы поднимаемся наверх и ждём твою маму. Тем более что времени, — я пошарил по карманам в поисках сотового телефона, осознав, зачем он всё-таки был мне нужен, — времени уже полшестого.

— Идёт, — ответил мальчишка и, шустро отстегнув ремень безопасности, выскочил из авто.

Забираясь на заднее сидение за бутылками, я заметил, что в машине не осталось детских кресел. Их забрала супруга, когда в последний раз отвозила детей. Мне взгрустнулось. Надо бы позвонить моим отпрыскам, узнать, как они поживают. Ираида, конечно, опять будет ныть, рассказывать, что ещё молода и у неё куча нереализованных планов, и их реализации мешает долг бабушки, которой продыху не дают. Но ей, в конце концов, снова можно было чего-нибудь наврать.

В квартире Саша чувствовал себя свободно, словно был здесь не в первый раз. Хотя, бывал бы он тут, я бы его запомнил. У нас вообще никого никогда из ребятни не появлялось дома. Даже на праздники, типа Дней рождений. Обычно мы снимали столик в кафе, и я туда не ходил, предоставляя жене священное право побыть матерью. Она и так пользовалась им не более одного дня в неделю, остальное время, проводя на работе.

Теперь ясно, на какой такой работе!

— Дядя Саша, а можно я включу плэйстешан? — спросил мальчик.

— Чего включишь?

— Ну, приставку Викину. Игровую. У него в комнате, к телевизору такая подсоединена.

Точно, подсоединена. Порой его оттуда за уши не оттащишь.

— Включи, конечно, если знаешь как, а нет подо…

— Да знаю, конечно, — перебил мальчишка. — Мы с ним так в неё режемся — соседи по батареям стучат.

— Да? А где это вы так успеваете?

— У меня дома.

— У тебя дома?

— Да, а что здесь такого?

Действительно, что здесь такого.

— А почему к нам ни разу не приходили? — спросил я, чувствуя что-то похожее на обиду.

— Ну, вам же не нравится, когда в доме шумят? — вытаращил глаза ребёнок.

— Мне? Не нравится? Это кто тебе сказал?

— Вика, — непосредственность мальчишки подкупала.

— Ах, ну раз Вика. В смысле, Виктор… — вздохнул я. — Ладно, беги, скоро мама придёт, будем есть торт, а ты не успеешь наиграться.

Саша играл уже почти три часа. За стол мы ещё не садились. Надя всё ещё не пришла. На мои предложения сесть за стол и перекусить тортом, Саша отмахивался рукой и просил подождать родительницу.

Я, краем глаза, наблюдал за ним. Он утомился и нервничал, сидя перед экраном и вцепившись в джойстик. Стучал кулаком по полу, когда промахивался, играя в какие-то стрелялки. Громко вскрикивал, когда в него попадали, будто попадали по-настоящему в его персону.

Я тоже нервничал. Всякие мысли лезли в голову: от альтруистических — её, наверное, убили, до эгоистичных — мне подбросили ребёнка. И те и другие, вызывали страх и раздражение.

В районе девяти часов, в квартиру позвонили. Когда я направлялся в сторону коридора, в голове всеми красками засверкали воспоминания о недавнем сне. Не смотря на понимании нереальности увиденного, я всё ж решил прокричать вопрос «кто там», приблизившись к входной двери.

— Это я, Надя — услышал я голос и не преминул убедиться в услышанном, взглянув в глазок.

Там действительно стояла мама Саши. Она поправляла на себе блузку, совсем не ту, в которой была утром и причёску, тоже совершенно новую.

Горе мне, горе, — пронеслось в моей голове. Вслух разнёсся только тяжкий выдох. Я открыл дверь, а она стояла, потупив взгляд и бормоча жалкие извинения.

— Заходите, Надя, — прервал я её. — Мы все проголодались. Сейчас откроем «колы», разрежем торт.

— Мама, ты где была так долго? Ты не понимаешь, что я волновался?! — строго спросил, ворвавшийся в коридор, Александр. И тут же бросился ей на шею.

Надя, присев, нежно обняла сына, закрыв глаза от удовольствия.

Я заметил на блузке сзади необорванный ярлык с именем итальянской фирмы. Она взяла её поносить и вернуть в магазин или в спешке забыла отрезать леску? Я улыбнулся, но намекать на обстоятельство не стал, вдруг она действительно собирается вернуть товар, пользуясь священным правом потребителя.

— Мне так тебя не хватало, — улыбнулась она, отстранившись от сына, и чмокнула Сашку в нос.

— Не переживай, ма, мы не скучали, — улыбнулся в ответ мальчик и потащил мать за руку в направлении гостиной.

Проходя мимо, она встала, посмотрела мне в глаза, слегка улыбнулась и пожала плечами, я надеялся, что извиняясь.

Торт я поставил на стол, принёс сладкую воду и полусладкое вино. Разлив в бокалы, предложил тост за подходивший к концу вечер, надеясь, что насытившись десертом, гости свалят быстро и незаметно.

Надя пригубила спиртное и поставила бокал на стол.

— Надя, вам не понравилось вино? — спросил я раздражённо.

Она мило улыбнулась.

— Не хочу мешать.

— В смысле?

— Я сегодня пила коньяк, пару часов назад. У подруги был День рождения.

— У вас же рабочий день заканчивается в шесть, когда вы успели к подруге? — бросил я.

— А мы с ней на одном предприятии работаем, — словно не замечая моего раздражения.

— Это меняет дело.

— Как вам торт? — спросил я, наблюдая, что мать с сыном всё доели.

Я надеялся, что в ответ последуют благодарности, извинения и просьбы проводить до двери. Не тут-то было.

— Да, вкусно, — защебетала Надя, можно мне ещё кусочек, — и я, пожалуй, выпью вина, — она протянула свою тарелку.

— О-о, — воскликнул я.

Мне ничего не оставалось делать, как положить ей ещё кусок «Крепвиля».

Возвратив посуду обратно, и получив жеманное «спасибо», я решил, что она меня клеит. Ну да, к чему её новая причёска и блузка из Kontatto, она точно решила поразить моё воображение, а вместе с ним и мужское начало.

Сашке второго куска не захотелось, он попросил разрешения, почему-то у своей матери, возвратиться в спальню Вики и продолжить игру. Та, улыбнувшись мне, ответила согласием. Мальчишка, чмокнув её в щёку, вытер руки салфеткой и, не глядя на меня, отправился в виртуальный мир.

Она ела с упоением. Мне показалось, что я снова превратился в человека-невидимку. Но нет, мои подозрения не подтвердились. Надя протянула мне опорожнённый бокал.

— Налей, пожалуйста, — улыбалась она.

Встав со стула, я плеснул из бутылки содержимого ей и себе. Дальше она снова замолчала, продолжая пить вино и поглощать сотнями килокалории.

Послушай, — говорил я сам с собой, — ты не мужик, ты не мужчина, ты вообще тряпка — не человек. Тебя напрягало это семейство с утра. Ты проявил свою добрую волю. Погулял с мальчишкой, пробыв нянькой до самого вечера. Теперь тебе хочется спать или просто побыть одному, но твоим гостеприимством пользуются. Уходить никто не собирается. Сейчас будет ещё пара бокалов, затем мальчишка уснёт в спальне моего сына, потом она предложит его не будить и останется на ночь, предложив поспать в кресле. Затем переберется к тебе на кровать и, поимев тебя в завершении, уснет сладким здоровым сном, отвернувшись. Получит все тридцать три удовольствия, а ты продолжишь оставаться мальчиком для битья. Когда она будет уходить завтра утром, она возьмёт тебя за щеку и снисходительно потреплет. Не сказав спасибо, предложит встретиться ещё и желательно тем же вечером. Как ты можешь такое терпеть? — Никак, — ответил я самому себе, — наверное, нужно быть более резким.

— Вы любите сладкое? — спросил я Надю, глазами двигая по её груди и рукам.

Я то, хотел намекнуть, что в её положении нужно ограничивать себя в мучном и богато углеводистом. Она, вероятно, не поняла ни вопроса, ни взгляда. Заморгав длинными ресницами чаще, она улыбнулась и спросила:

— Правда, роскошная грудь?

Я промокнул лоб салфеткой. Казалось, мы разговариваем на разных языках. А грудь у неё, действительно была роскошной.

— Сколько вам лет, Надя? Если вас это не смущает, конечно? — задал я вопрос, стуча вилкой по ножке пустого фужера.

— Вы больше не пьёте? — спросила в ответ она. — Хочешь, я за тобой поухаживаю.

— Я сам, — взяв за бутылку, налил вина ей и себе. — Так сколько вам лет? — я сделал акцент на слове «вам».

— Двадцать семь, — повернулась она в профиль, — а сколько бы ты дал?

— Столько бы и дал, — ответил я, отхлёбнув вина.

Она ожидала комплементов, я стал рассказывать ей, что наступила ночь, и не мешало бы завершить бодрствование. Она согласилась, что ей пора и попросила позвать сына. Мне было непонятно почему бы ей не сделать это самостоятельно, но выяснять причины я не стал, желая быстрее остаться один, я отправился в спальню.

— О-о, он уже спит, — раздался её голос из-за спины, когда я сунул голову в дверь комнаты, где находился Саша. Вздрогнув, я обернулся.

— Ты испугался? — вновь вопросительно хлопала Надя ресницами.

— Да, — не стал врать я, исходясь в шёпоте. — Можно было, хоть как-то обозначить себя? Иди, буди мальчишку.

Она при последних словах приблизилась ко мне и поцеловала. Ну, неужели я должен был отбиваться? Ладно, главное завтра утром не дать трепать себя за щёку.

О какой вспыхнувшей страсти могла идти речь, когда мы неспешно убрали со стола, перемыли посуду, расправили постель, по очереди сходили в душ? Причём, все это время молчали, объясняясь жестами и обменом редкими междометиями. У каждого, вероятно были свои мысли. Я думал о том, что меня заставляет идти на уступки. Она, наверняка, ликовала в душе от очередной победы, и, не дай Бог, рассматривала меня в качестве жениха.

Приняв душ второй, она пришла, укутанная в выданное полотенце. Смыв макияж, она стала выглядеть красивее. Я увидел простые, но приятные глазу черты, которые заметил утром, и о которых утратил представление вечером. Всё-таки, ночь — волшебное время суток.

— Ты не пробовала не краситься? Или сходить к профессионалу-визажисту, чтобы он показал тебе, как всё-таки стоит наносить макияж? — съехидничал я.

— С этим-то я разберусь, — улыбнулась она устало, — зачем ты поддеваешь меня целый вечер? — она улеглась рядом, не снимая полотенца.

Я снова съязвил:

— Так ты заметила?

— Ты не пробовал сходить к психотерапевту, чтобы научиться прямо выражать свои мысли? Или хотя бы просто молчать? Ты абсолютно не дипломатичен. Все твои намеки — неприкрытые оскорбления, — объяснила Надя.

Да — удар под дых. Я действительно такой осёл?

— Хорошо. Скажу правду. Я рассержен на тебя, что ты опоздала, что твой сын здесь уснул, и вообще, я хотел побыть один. Ты довольна?

— Ах-ах-ах, — громко ответила она, — а я, хотела спать сегодня ночью с мужчиной моей мечты.

Я опешил:

— Спасибо, тронут, конечно.

— Чем тронут? Сумасшедший. Разве я сказала, что мои желания исполнились? Мне ведь приходиться спать с тобой, — прыснула Надя от смеха.

Я скривился.

— Ладно, не обижайся, — попросила девушка, — я не со зла. Это в отместку за твои сегодняшние намёки. На самом деле, мне не хотелось быть одной. Понимаешь? — спросила она.

— Понимаю, — прошептал я, — но почему со мной? Ты же видела, что мне не хотелось проводить вечер в твоей компании, что я рассердился, обидевшись на твоё опоздание?

— Ты сказал «не хотелось проводить вечер», а теперь хочется? — повернувшись, она вылезла из полотенца, обняла меня за талию. Смотрела на меня снизу вверх и улыбалась.

— Теперь ночь, — я поцеловал её в губы. Но нигде не зашевелилось, ни в сердце, ни в теле. Тогда я потрогал её грудь, помял ягодицы — всё без эффекта.

Она отстранилась первой:

— Такое ощущение, что целуешься с братом.

— У тебя есть такой опыт? — улыбнулся я, радостный от взаимного отсутствия либидозных переживаний.

— Слава Богу — нет, — хихикнула Надя. — И потом, я же не сказала, что хочу секса, я просто не хочу быть одна.

— Быть с кем-то не сложно. Тем более, такой красивой девушке, как ты, — улыбнулся я.

Она поцеловала меня в грудь.

— Спасибо, конечно, но не лукавь, вижу, что не в твоём вкусе, м? — тут же закрыла мне рот указательным пальцем. — Ты, признаюсь, тоже не мой принц. Мне показалось, ты так был растерян утром, в тебе было что-то такое трогательное и жалостливое.

— Постой, постой, — перебил я, — кажется, это должны были быть мои слова. Это ты была растеряна и стеснительна, и было что-то в тебе трогательное, и только потому я решил провести день с твоим сыном.

Причём, во время того, как я произносил эти слова, я в них искренне верил. Тут же вспомнив, что её Сашка нужен мне был для прикрытия, быстро заморгал. И снова убедил себя в обратном, утверждая, что совсем не обязательно было брать с собой ребёнка. А так ведь оно и было! Зачем же я его с собой потащил? Может, она говорит мне правду. Может это я был застенчивым и робким. И из желания показаться классным парнем взял её Сашку. Да нет — бред какой-то. Мне казалось, я точно помнил, что со мной такого не было. Казалось или я точно помнил?

— Ладно, не будем обо мне, — сказал я ей, — давай о тебе. Ты что же, так страдаешь от одиночества, что сегодня решила побыть ночь с робким и застенчивым?

— Нет, — ответила она шёпотом, — с трогательным. С трогательным, понимаешь? А ты оказался брюзгой.

Я перевернулся на спину, она тоже. Теперь мы лежали и глазели в потолок. Я слышал, как она дышит и злился. Злился на неё за то, что не смог соответствовать её представлениям.

Кто она такая, убеждал я себя, что тебе так важно её мнение о твоей персоне?

— Да, не повезло тебе, — сказал я обиженно.

— Ай. Как ты там говоришь, не заморачивайся? Сама напросилась. Давай спать, — она демонстративно зевнула.

Мне вдруг стало грустно, я совсем не хотел спать.

— Ну уж нет, рассказывай кто такая, раз пришла, — сказал я голосом Деда Мороза, — а не то… — я повернулся на бок и посмотрел ей в глаза, скорчив рожу сказочного злодея.

Она прыснула от смеха:

— А не то что?

— А не то. А не то я тебя защекочу.

— Не буду, — надув губы пролепетала она по-детски.

— Ах ты, негодница, — я стал щекотать ей рёбра, живот и пятки. Она хохотала и отбивалась. Просила не разбудить сына, и умоляла оставить её в живых, иначе лопнет от смеха.

Потом, мы запыхавшиеся упали на кровати лицом в потолок и не могли отдышаться. Первой заговорила она:

— Да, это лучше, чем секс.

— У тебя просто не было настоящего мужчины.

— Да уж, — она повернулась ко мне и поцеловала. Теперь её поцелуй был достаточно эффективным. Она тоже была «за». Через пятнадцать минут мы снова лежали на спинах, снова тяжело дышали, но теперь уже держались за руки.

— Знаешь, сказала она, — мне не то чтобы, захотелось, кого осчастливить, а хотелось секса без денег.

— Ты приплачиваешь за секс? — хихикая, спросил я.

— Какой же ты деревянный, — покачала она головой. — Мне приплачивают. Я — проститутка.

— Кто? — не верил я своим ушам.

— Проститутка. Продаю себя за деньги в полном смысле этого слова.

Я присел на кровати и чувствовал, как меня раздирает смех. Закрыл лицо руками и захохотал.

— Надо же, как тебя это развеселило, — грустно сказала Надя. — Ты не бойся, и чистая и здоровая, сегодня только анализы получила.

Я услышал, что она сердится. И подумал, что не выбирал ей профессию, и я не виноват, что это она теперь думает, будто бы, не соответствует моим ожиданиям.

— Да ты не сердись, просто последние две недели я живу в мире проституток, порнографии и галлюцинаций.

— Даже так, — усмехнулась она.

И я рассказал ей свою историю, ничего не утаивая, и даже внося личностные переживания в излагаемое. Всё-всё, вплоть до галлюцинаторного обмана, который помнил в мельчайших подробностях. Правда, не осветил, откуда у меня деньги на костюм за десять тысяч зелёных. Она посоветовала мне быть с Ингой поосторожнее. Я её не понял, но всё равно поблагодарил за участие. И мы решили спать.

— Так как, говоришь, называется клуб? — спросила она, лёжа у меня на плече.

— Voyeur, — пробормотал я сквозь дрёму.

— Никогда не слышала, — ещё раз подтвердила она.

— Спи, — ответил я и погладил её по волосам.

Утром я проснулся в одиночестве. Сразу вспомнив о прошедшем вечере, я вскочил и крикнул:

— Надя?

Тишина ответила мне, что в квартире пусто. Я забежал в детскую, в кабинет, затем на кухню, в ванную и коридор. Ключи в двери торчали с внутренней стороны. Неужели опять всё было сном? Я надавил на дверную ручку, дверь поддалась и отворила внутренности подъезда. Чёрт, неужели она просто так ушла и даже не разбудила, чтобы я закрылся. А как же Сашка, он что, тоже был настолько тихим, что я не услышал его пробуждения? А может Надя помелась к своим дружкам сутенёрам, чтобы рассказать им, что какой-то лох с сотнями тысяч баксов на счёте, спит и грезит во сне, кому бы их подарить?

Наверняка так. Именно поэтому она не закрыла дверь. Быстро повернув ключ в замке, я вернулся на диван и стал ждать. Включил телевизор. По одному из новостных каналов показывали ужастики о преступлениях, поимке бандитов и спрашивали народонаселение, кто ещё пострадал, показывая протокольные рожи в фас и профиль. Я мысленно готовил себя к тому, что аналогичные лица появятся, с минуты на минуту, около моего дверного глазка. Интересно, кем они представятся, позвонив в дверь?

Но тут, по ящику я увидел лицо Нади. Голос за кадром рассказывал, как сегодня ночью состоялась облава на массажный салон, который оказался банальным борделем. «Все жрицы любви», — вещал голос за кадром, — «были задержаны и провели ночь в участке. Под утро, они получили квитанции для уплаты штрафов и были отпущены».

Не может быть, Надя провела ночь со мной, как она могла попасть под облаву, если мы с ней в это время спали рядом на одной постели. А может быть это старая передача? Повтор от какого-нибудь числа пару месяцев назад? Я не обратил внимания, во что она была одета. Нет, это точно повтор.

В дверь позвонили.

Ну вот, сейчас все недоразумения исчезнут. Я нажал на кнопку пульта, и экран телевизора погас. Пробравшись на цыпочках к двери, я заглянул в глазок. Напротив, стояла Инга.

— Давай открывай уже, — громко сказала она, — я же вижу, что ты на меня пялишься!

— Ты одна? — спросил я.

Она покрутила пальцем у виска.

— Тебя до сих пор не отпустило что ли? Открывай давай, я на работу забила, чтобы принести тебе хорошие новости, а ты трясёшься как пацан малолетний. Открывай!

Я не хочу новостей. Их у меня переизбыток за последние полмесяца существования. А мне их несут и несут. Господи, я готов всё пересмотреть, исправить что могу, позвонить детям, устроиться на работу, отпустить жену, если тебе это нужно, и жениться на другой, если ты потребуешь, но прошу, избавь от новостей — взмолился я.

Он не слышал мои мольбы. А может быть и слышал, но в корне с ними был не согласен, заставив упасть Ингу большим пальцем на кнопку звонка.

— Да открываю, открываю, — я распахнул дверь, и Инга ворвалась в квартиру.

Она снова благоухала прежним ароматом. Я закрыл за ней двери и спешно повернул ключ в замке.

— Параноик, — бросила она, снимая туфли. — У тебя в квартире воняет непонятно чем. Ты бы хоть изредка проветривал. Я в ванную, — не прекращала она словесный поток, — у тебя есть кофе? — последний вопрос она кричала из-за двери.

Я слышал, как хлопнула крышка унитаза, и разнеслось журчание. Бачок громко выплюнул воду.

— Я спросила, у тебя есть кофе, не молчи, или ты заслушался, как я мочусь? — снова громко заговорила Инга.

— Есть, — я отпрянул от двери туалета, словно меня застали за преступлением. — Есть, но растворимый, — крикнул я на пути в кухню.

— А мне растворимый и нужен, — крикнула Инга, перебивая шумевший душ. — Там больше кофеина. Терпеть не могу сваренный — не вставляет.

Понимающе кивая головой, я включил чайник, достал кофе и открыл дверцу холодильника. Остатки торта стояли в коробке. Не могу сказать, что меня это обрадовало, но внесло определённость. Значит, вчера я всё-таки был не один. Насколько это хорошо, покажет будущее, а пока я достал остатки десерта и разрезал на две части.

— Эй, а у тебя есть свежее полотенце? — услышал я голос девушки из ванной комнаты.

Открыв комод и нарыв синее махровое полотенце, я принёс его и повесил на ручку двери санузла.

— Я всё слышу. Спасибо, — выключила душ Инга, — можешь идти и продолжать готовить кофе.

Она что, дома не могла принять душ? Или такая привычка — пришла к кому-то, сразу мыться? — Ворчал я про себя. Чашки поставил на кухонном столе, рядом блюдца с тортом. Выйдя из ванной, Инга заглянула в гостиную.

— Ты кровать бы заправил. Или ждёшь продолжения? Продолжения уже не будет. У нас с тобой теперь отношения чисто деловые и, надеюсь взаимовыгодные. — Отвечала она на свои собственные вопросы. — Или ты не получил свои пять сотен долларов в конверте в знак нашего партнёрства?

— Да успокойся ты! — рявкнул я на неё. — Мне нафиг не нужно с тобой никакого продолжения. Просто утро, я спал, а ты меня разбудила — всё очень просто, так что параноик у нас ты.

Она отхлебнула кофе, искоса поглядывая на кусок торта.

— Ты на время смотрел. Какое утро? Сейчас полпервого. За полдень уже перевалило.

Я пожал плечами и сел за стол.

— Знаешь, я человек свободный от трудовых и социальных обязательств, потому сплю, сколько хочу, тебе понятно?

— Понятно, — улыбнулась она, — а сыра у тебя нет?

— А торт тебя не устроит? — оскалился я в ответ.

— Не устроит. Я фигуру берегу. И тебе, кстати, тоже советую. Если ты будешь так жрать и так спать, вскоре превратишься в жалкое ожиревшее чудовище. Ты уже не первой свежести, а туда же. Смотри вон — пузо висит, грудь скоро как моя будет.

Мир собрался поставить меня на колени. Хотя, чего там ставить, я бы и сам стал, только бы он оставил меня в покое.

— У тебя что, словесный понос? Ты хамить мне сутра пришла что ли? — возмутился я.

— Гм, ну прости. Я просто всю ночь танцевала и пила энергетики.

— Да? А как же дипломная работа? Ты заваливаешься ко мне спозаранку и наезжаешь. Говори, что за новости? Только помни, ты с нормальным человеком разговариваешь, а не со своими дружками в клубе.

Инга поставила чашку и ладонью вытерла лицо.

— Ой, Романов, сомневаюсь я, что говорю с нормальным человеком. Ну да ладно, ты прав — я не права. Давай о деле.

По-моему, я не называл ей свою фамилию, — пронеслось в голове. Что ещё она про меня знает? У меня сложилось впечатление, что я на ладони у всего человечества. Сижу в согбенной позе и рассказываю свою подноготную, а меня осуждают, клеймя позором.

— Давай, вываливай, зачем пришла, — решил я с помощью грубости избавиться от отвратительных переживаний.

Инга поморщилась. Покрутила головой.

— А у тебя есть мёд? — вдруг спросила она.

— Чего?

— Мёд — это такая штука, которую делают пчёлы, — вздохнула девушка. — Я устала, правда. И если ты мне сделаешь кофе с мёдом, буду тебе премного благодарна.

— А там не много калорий? — съехидничал я.

— Много, — кивнула она, но не больше чем в сахаре. И потом, там долгоусваеваемые углеводы. Так что ты за меня не беспокойся.

Я, молча, встал со стула и полез в стол за мёдом. Мне не хотелось продолжать перебранку. Почему-то она напомнила мне о семейной жизни. Я всегда жалел о том, что в семье всё гладко первые два дня после свадьбы, потом каждый начинает гнуть другого. Сейчас, к своему удивлению, я заметил, что такие взаимоотношения происходят и вне института брака. Может быть, в нас генетически заложено грызться друг с другом, причём абсолютно без повода? А может быть, это я такой хромосомный инвалид, что нахожу для окружения людей склочного характера?

— Пожалуйста, — поставил я чашку с кофе перед девушкой.

Она положила ладонь на мою руку.

— Ты сегодня ночью был не один?

Я опешил. Так она просто ревнует? Вот почему ведёт себя, как взбалмошная девчонка. Конечно, все её претензии к моему животу и к незаправленной постели — всего лишь, слепая женская ревность.

— А что? — спросил я.

Инга фыркнула.

— Ничего, балбес. Только не подумай, что я погрязла в муках ревности. Я просто беспокоюсь, что ты, со своей склонностью к жалобам на жизнь, отыщешь ещё кучу желающих помочь тебе избавиться от денег.

— Ещё — это помимо тебя?

— Да, да, помимо меня, — спокойно сказала девушка. — Но вот только у нас с тобой взаимовыгодная сделка, а могут найтись личности, которым наплевать на твою персону.

Я сидел, потупив голову, и ощущал себя мальчишкой, которого отчитывают за отсутствие хороших манер. Она, неторопливо пила кофе с мёдом.

Сделав последний глоток, отставила чашку на середину стола. Потянулась, словно кошка. Инга всем видом старалась продемонстрировать своё спокойное безразличие. Меня это раздражало. Почему я должен грызть себя за яйца, а ей на всё плевать хотелось?

— Ладно, — сказала она. — Я спать хочу, а мне ещё до шести вечера работать в магазине.

— Ты считаешь, я должен выписать тебе за это премиальные? — зло спросил я. — Пускай об этом позаботится твоё начальство.

— Да, ты прав, если я и за это буду брать с тебя деньги, ты быстро обанкротишься, ещё оставшись должен, — она улыбалась нарочито широко. — Я пойду работать, потом буду спать, а в двенадцать ночи, заеду за тобой и мы помчимся в клуб.

Да, конечно, полетим — думал я.

Сейчас я чувствовал к ней раздражение. Даже аромат её духов казался отвратительным. Может это от взаимодействия с гелем для душа? Странно, ведь ещё два дня назад, я готов был идти за её запахом, как крыса за дудочкой крысолова.

— Зачем нам в клуб? Ты разве не находишь меня для клубов слишком старым? — мне не хотелось тащиться за полночь неизвестно куда. Тем более, что бывать в клубе для меня, не повседневная практика. Я вообще в них никогда не был. А если и был, то не помнил.

— А-а! Боишься! — весело вскрикнула Инга. — Не ссы, я сделаю из тебя человека. Ты как запечный таракан живёшь. Другой бы на твоём месте всё сделал бы сам и очень давно. Ты ноешь-ноешь. Не устал? И потом, как ты пойдёшь в бордель, если тебе в менее интимное заведение попасть страшно.

— Не устал, — отбивался я, — к твоему сведению, я не сижу, сложа руки. Вчера, например, я искал клуб по адресу указанному в Интернете.

Инга издевательски усмехнулась:

— Ха! Ну и как, нашёл?

— Конечно, нашёл. Это жилой дом, в который не пускает злой консьерж.

— Угу, — подхватила Инга, — никого, причём, не пускает, а тебя пустил. И ты, конечно там уже побывал, все, что нужно выяснил и…

— Я там не был, — громко прервал её я.

Инга поёрзала на стуле.

— Вот и хорошо. Вижу теперь не мальчика, но мужа, — замолчав на секунду, девушка продолжила, — а мы сегодня поедем в такое заведение, где ты получишь возможность приобрести пропуск в то место, о котором мечтал. Только не будь нытиком. Лучше будь громким и грубым. Чем тихим и обиженным.

Значит лучше так, говоришь? Я-то считал себя брутальным мачо. А оказывается, я тихий и обиженный. Ладно, как было написано в одной сказке, «чтобы быть демоном — нужно вести себя как демон». Буду строить из себя бравого парня.

— Хорошо. Договорились. Сколько будут стоить твои услуги на сегодняшний момент? — спросил я уверенным басом. По крайней мере, хотел спросить басом. А получилось, как уж получилось.

Инга, передразнивая меня, низким голосом ответила:

— Вот и ладно, милый друг, — она смешно захлопала ресницами, и дальше заговорила обычно. — С деньгами разберёмся потом. Главное возьми с собой на выпивку. И не жадничай, возможно, придётся угощать ещё кого-нибудь помимо меня, — она подмигнула.

— Ну, ты много-то от меня не жди, — вальяжно бросил я.

— А я и не жду. Сама у тебя возьму, если надо. Самое главное — это проникнуть в святая-святых, ты же помнишь? — она встала из-за стола. — Теперь пойду.

— А мылась зачем?

Она измерила меня взглядом сверху вниз.

— Романов, моются в бане, а я принимала душ, чтобы ощутить свежесть, а не для того, чтобы к кому-то запрыгнуть в постель, если ты об этом.

— Ты всегда принимаешь душ, приходя в гости? — я глядел на стол.

— Когда в гости — нет, не всегда, — отрезала она. — И вообще, чего ты привязался со своим душем, тебе воды жалко?

Я пожал плечами:

— Извини.

— Ладно, проехали. Я пошла, не провожай меня.

Инга вышла к прихожей, наверняка, она была уверена, что я провожаю её взглядом. Я действительно не отрывал от неё глаз. Возле двери она повернулась и отправила мне вычурный воздушный поцелуй. Я поморщился и отвернулся.

Дождавшись, когда захлопнется входная дверь, я встал и, подбежав к ней, повернул ключ на два оборота. Наконец, меня оставили в покое. Пусть ненадолго, но все-таки.

Не тут-то было. Надрываясь, напомнил о себе телефон. Я посмотрел на определитель. Кто же мог звонить ещё, как не Ираида. Меня разрывало на части. С одной стороны, мысли о детях и нереализуемом отцовском долге, давили на грудь. С другой — я не мог сейчас забрать своих чад, потому что не выполнил намеченного. Не нашёл их мать, не высказал своё «фи» ей в лицо, не упрекнул её отвратительном поступке по отношению к нам. По отношению к нашему миру, который, я думал, мы строили, вычерчивали, созидали. Ведь, когда-то мы оба — я и Аня, хотели теплоты семейных отношений, не меньше двух детей, жизни душа в душу. А теперь, она всё предала. Перечеркнула. И только для меня такой поступок стал неожиданностью. Она же, оказывается, шла к нему долгое время. Может быть даже годы. И совместное обитание наше, спокойное, размеренное, местами нудное, но сносное — было иллюзией.

Зачем она это сделала?

И ответ на вопрос появился в голове сам собой. Чтобы жить — сказало мне моё разбитое сердце. Чтобы жить? А разве нельзя было продолжать жить так, как мы жили? И тут я понял, что на самом деле — мы умирали. Друг от друга, от искусственной семейной идиллии. От того, что забыли мечты. От ощущения своей бесполезности в этом мире.

Но, только не «мы», а «я». Я умирал. Она продолжала идти. Оказывается. И сейчас обида застилает мне глаза. Обида на то, что меня бросили. Обида на то, что я одинок. Обида на то, что умирали не вместе.

Разве я не хотел каких-то перемен? Хотел. Но все мои желания оставались лишь желаниями. На деле не происходило ничего. Никаких телодвижений. Мне было удобно ждать перемен и мечтать. Разве я был таким раньше? Там, в юношеских мечтах, я выступал пламенно на судебных процессах, отстаивал обиженных и воздавал преступникам. Видел свою жизнь борьбой. Не прекращаемой. Самозабвенной.

Дом и семью свою видел. Нет, не эту трёхкомнатную халупу, пусть улучшенной планировки, а дом. Детей, видящими отца примером для подражания, кумиром — представлял. Надёжным и опытным, мудрым и понимающим. А к чему пришёл? К затрапезной работе в дерьмовой должности. Какой из меня получился отец — смешно представить. Я совсем не знаю своих детей. Помню лишь их имена, а чем они живут, что думают, каким видят мир — мне не было никакого дела. О том, что я знал свою жену, вообще, речи не идёт. Я наделял своё окружение собственными иллюзиями. Ничего больше не хотел замечать. Лишь бы они вели себя тихо и не мешали ждать.

Вот я и дождался.

А может быть и хорошо, что такое случилось. Из ряда вон. Что не возможно было себе представить или увидеть в кошмарном сновидении. Может быть, теперь получится начать всё сначала. Переписать всё набело. Освободится от беспомощности.

Но как?!

Я вдруг ощутил, что Анну, жену свою, мне необходимо найти именно для того, чтобы ответить на этот вопрос. Как мне жить дальше? С чего начать?

Телефон устал испускать противные трели. Вместе с ними оборвались мои мысли.

Нужно было сходить за кормом для кошки. Через полчаса я был на улице. Зной сегодня был сумасшедшим. Я не помню такой жары даже в самый разгар лета, на просторах этого безумного города.

Триста метров до магазина зоотоваров можно было преодолеть в машине, там холодный воздух кондиционера. По пути к авто, я рассматривал возможность попотеть, шкварча и изжариваясь на солнце. Решив не отказывать себе в комфорте, я остановился у своего Ланцера.

Переднее левое колесо было спущено. Диск, казалось, продавил горячую резину и касался асфальта. Интересно, я сам его проколол или это проявление классовой борьбы? В мои планы не входило заниматься поломкой, да ещё на такой жаре. Потому, плюнув рядом с изуродованным колесом, и вспомнив всех матерей на том и этом свете, я отправился за кошачьей жрачкой пешком.

Сотовый телефон жены, выключился, испустив аккумуляторный дух. Я специально не поставил его заряжать вчера, желая ему смерти. Потому сейчас шел, не зная времени. Необычное ощущение, когда вдруг хочется узнать, который час, при этом своих часов не имеешь, и вокруг ни души. Триста метров выжженной пустыни. Я подумал, что это «исход». И в зоомагазин мне нужно будет идти, как минимум, сорок лет, чтобы начать жить сначала. Сам себе мессия, буду выдавливать из себя раба.

Я вспомнил, как Инга просила приобрести себе часы. Совсем забыв о былом разговоре, я вдруг наткнулся на него в своей памяти, и траектория моего пути изменилась. Я тут же направился на стоянку такси, поймал частника и отправился в центр города, побродить по часовым и ювелирным магазинам.

Бомбила был угрюм, небрит и много курил. Мне не хотелось курить вовсе. Однако табачный дым со стороны кормчего был не в тягость. Наоборот, он приятно бодрил. Я подумал о том, что совсем не разбираюсь в часах. Никогда не испытывал к ним интереса, и не знаю, что буду приобретать сейчас. Пытался представить себе желанный циферблат, но воображались лишь отдельные цифры.

Я бросил взгляд на левое запястье водителя. Часы на кожаном ремешке смотрелись довольно интересно.

— Простите, — обратился я к нему, — вы не могли бы показать ваши часы.

Он посмотрел на меня исподлобья. Потом щелчком отправил окурок в окно. И молча протянул мне под нос руку. По правде, я ожидал расспросов и отказов, оттого чувствовал себя несколько растерянно. На синем циферблате с тонкими серебряными стрелками была надпись «Franck Muller».

— Симпатично, — промямлил я.

Таксист снова возвратил руку на рулевое колесо. Кивнув, медленно моргнул, словно подтверждая жестом солидность марки.

— Дорогие? — спросил я.

— А-й, — махнул рукой таксист, и полез в карман за очередной сигаретой.

Затянулся смачно и, выпуская дым, небрежно бросил:

— Девушка подарила.

— М-м, — понятливо кивнул я. — Ваша девушка, простите?

Таксист напрягся. Задвигал челюстью, оттого у него на скулах заплясали желваки.

— Ну а чья, не твоя же.

Да, с этим парнем нельзя проявлять робости, а тем более вежливости. Нужно разговаривать конкретно и по существу.

— Да ты не быкуй, — я повернулся вполоборота и хлопнул его по плечу, — я просто узнать хотел в каком месте купила, чтобы себе такие же приобрести.

— А-а, — расслабился таксист, — а я подумал, ты нарываешься.

Мы двигались по Тверской. Следовало выйти здесь и прогуляться. Я попросил остановить. Водитель, молча, припарковал автомобиль. Я бросил на торпеду оговоренную сумму и открыл дверь.

— В Интернете заказала, — вдруг сказал таксист.

— Чего? — не понял я.

— Часы, — улыбался он, засовывая купюры в карман.

Интересно, Инга сможет отличить подделку, купленную через Интернет, от настоящих часов? Стоило бы попробовать. Я, кряхтя, вывалился из авто и захлопнул дверь. Автомобиль, взвизгнув, рванул в сторону Белорусского вокзала.

Справа от меня была арка. В её проеме, с видом умиления на лице, прислонившись к стене, развалился пьяньчужка. Несмотря на изнуряющую жару, одетый в потрепанную куртку и вязаную шапку истерзанно-синего цвета. Наверное, шкалик, был принят недавно и благоголепием растекался по крови. Отёчные веки человека едва подрагивали, в такт дыханию. Два подрагивания на вдох и два — на выдох. Губы словно что-то шептали, а может, улыбались пьяным мыслям.

Я, было, позавидовал человеку. Но тут, глаза под его закрытыми веками быстро забегали, лёгкая улыбка на лице сменилась гримасой. В уголках губ появилась пена. Руки и ноги он стал ритмично раскидывать по сторонам, а затылком стучать о стену. Я раньше слышал об алкогольных припадках, но никогда их не видел. Зрелище завораживающее. Как будто смерть пережёвывает человека в своей пасти, пробуя, готов ли он на обед, а потом выплёвывает, убедившись в его жесткости и позволяя повариться в бульоне жизни ещё некоторое время.

Откуда-то мне помнилось, что приступы эпилепсии продолжаются недолго. Главное помочь больному, подложить что-то мягкое под голову и повернуть её на бок, чтобы тот не проглотил собственный язык.

Я так и сделал. Подбежав, уложил пьяное чудовище набок, предварительно бросив ему под голову, сорванную с неё же шапку. Закатив глаза, человек бился в конвульсиях ещё пару минут, которые тянулись раз в двадцать дольше через нейроны моего головного мозга. Я уже был не рад, что ринулся на помощь. Прохожие, как водится, проходили мимо. Некоторые оборачивались, и долго смотрели назад, удовлетворяя любопытство, но, ни один из них, не, то что не подошёл, а даже не потянулся за телефоном, чтобы вызвать скорую.

Наконец приступ закончился, вместе с ним уменьшилась моя злоба на человечество. Пьяница приоткрыл глаза, плавающим взглядом окинул происходящее. Я попытался докричаться до его сознания. Он бормотал что-то невпопад. Почувствовав дикую усталость и ощущая, как капли пота сваливаются по моему лицу, я оставил его в покое и сам прислонился к стене. Воздуха не хватало, а сердце стучало в два раза быстрее секундной стрелки от испуга и пережитого напряжения. Сидя с закрытыми глазами и слушая, как кровь гудит в голове, я ругал себя за то, что ринулся в подворотню.

— Эй, — услышал я дребезжащий голос, — ты кто, урод?

Приоткрыв один глаз, я увидел, как передо мной на четвереньках стоял эпилептик, словно принюхивался ко мне, раскачиваясь, потом толкнул меня в колено и снова проорал:

— Эй, сволочь, где моя шапка? Ты куда мою шапку дел?

Я оттолкнул его ногой. Тот упал на спину и заскулил.

— Зачем ты меня ударил, ворюга? Зачем ты меня ударил? Шапку забрал. Избил.

— Заткнись, — бросил я ему, поднимаясь.

— Люди, — закричал тот ещё громче, — помогите, среди белого дня напали, деньги отобрали, избивают!

Я заметил, как прохожие стали замедлять шаг возле арки, некоторые остановились и сурово рассматривали картину. Доброхотливая бабулька запричитала, обвиняя меня в корыстных побуждениях. Нужно было убираться.

Достав пару десятирублёвок из кармана, я швырнул их к валявшейся на земле шапке.

— Тебе на пиво. Заткнись только, — цыкнул я забулдыге.

Тот, бросив взгляд на бумажки, вероятно, не обрадовался их количеству и застонал с прежним энтузиазмом.

Я вышел из-под арки и, отряхиваясь, быстрым шагом пошёл по Тверской.

— Какой падлюка, — слышал я голос из собравшейся толпы провожающих. — На бедного человека напасть средь бела дня. И вроде прилично одетый.

Наконец, голоса заглушил гул проезжающих автомобилей. Впервые в жизни я бросился кому-то на помощь, просто так и не раздумывая. И тут же получил щелчок по носу. Хотя у меня с первого раза никогда ничего не получалось, я зарёкся повторять подобные действия в будущем. Купив банку энергетика в ближайшем киоске, я жадно припал к алюминиевой холодной крышке. Хотел заглушить раздражение, вспомнив принцип вышибания клина.

На последнем глотке меня грубо схватили под локоть. Я вздрогнул и услышал резкий голос:

— Что же это вы, гражданин, совершаете правонарушения в центре города, среди белого дня?

На меня смотрел щуплый и ювенильно прыщавый сержант милиции. Узкий лоб его был усыпан капельками пота, а злые глазки сверлили мой подбородок в предвкушении наживы. Рядом стояла та самая сердобольная старушенция, которая несколько минут назад посылала в мой адрес обвинения в преступном поведении.

Я не стал задавать вопросов, так как был доходчивым человеком. Сержант, напротив, многое недопонимал и потребовал от меня документы. У меня их не было, но был кошелёк, в котором лежало пять сотен одной бумажкой. Они послужили достаточным доказательством моей невиновности. Когда я отдавал деньги защитнику правопорядка, бабка рядом с ним нервно перетаптывалась с ноги на ногу.

А когда был отпущен на волю, за спиной услышал слова милиционера, убеждавшие старуху в отсутствии сдачи, клятвенные заверения в том, что та получит причитающуюся сумму завтра. Затем примитивное, но достаточно откровенное указание дороги, по которой ей следует идти вместе со своим сыном.

Каждый в этом городе зарабатывал, как мог и сколько получалось. Я первый раз за последнее время порадовался тому, что не имел необходимости выкручивать себе жилы в поисках хлеба насущного. И хотя, со слов, Надежды, все мои проблемы в жизни начались с крупного выигрыша, многих неприятностей всё же, с того прекрасного момента, я смог избежать.

В магазине часов, я ходил по залу и рассматривал за стеклянными витринами предметы уносящие время. Стрелки некоторых часов были неподвижны, секундная стрелка иных щелкала, кусками отмеряя мгновения, у некоторых, неспешно ползла по циферблату, будто скользила по течению хроноса. Я подумал, что часы, словно живые существа. У одних столько времени, у других по-другому. Одни только начинают свою жизнь, отталкиваясь от нуля часов, другие подытоживают, плавно подбираясь к двадцати четырём.

Пока я философствовал, неспешно курсируя по магазину, за мной наблюдало несколько пар глаз охранников. Стражники времени грозно следили за каждым моим движением. Часы были дорогими. Более дорогими, чем зарплаты людей их охранявших. Но суммы на моих кредитках, позволяли мне чувствовать себя свободно, как среди первых, так и среди вторых.

Когда я выбрал часы за полмиллиона, и милая продавщица с трепетом в глазах взяла у меня карту для оплаты, охранники потупили глаза. Они снова встрепенулись тогда, когда я вежливо попросил девушку положить коробку в пакет, а часы одел на левое запястье. Я вышел из магазина и представил их удивление. Они, наверняка, глядели вслед человеку, нацепившему двухгодичный заработок охранника на руку и отправившегося разгуливать пешком по городу, с завистью и немой злобой.

Надо же! Когда-то деньги дали мне свободу. Но я ею, до сей поры, ни разу не воспользовался.

Решив прокатиться на метро и увидеть реакцию окружающих на мои часы, вальяжно размахивая левой рукой, я отправился в сторону Маяковки. Поглядывая по сторонам, я собирался поймать пару завистливых взглядов. Улыбался встречным девушкам и свысока поглядывал на особей мужского пола.

Как меня не замечали без часов, так в упор не видели и с семнадцатью тысячами баксов на запястье левой руки. Что во мне не так? У меня в роду не было невидимок, откуда я имею такую черту? А может, я приобрёл её с годами. Сам себя сделал прозрачным?

Навстречу мне, тащилась старушенция, которая час назад травила меня милиционером. Она взвалила на своё тощее тело сына алкоголика, бившегося прежде в эпиприпадке, а сейчас снова иссиня-пьяного, и влачилась по дороге, причитая.

— Ну, иди же, иди сам, сволочь ты такая. Эх, избаловала я тебя совсем.

Сын мычал в ответ что-то нечленораздельное.

Мне стало стыдно за свои часы, я захотел, чтобы они вросли в руку и исчезли в глубине костей. Бросившись в ближайший вход по центру серого здания, я очутился у банкомата. Не раздумывая, достав карточку, снял тысячу рублей. Выйдя обратно, словно во сне, ничего не замечая вокруг, я подошёл к старушке и сунул ей под нос купюру.

Бабка остановилась, подняла на меня глаза, не бросая ноши с левого плеча и кряхтя, проскрипела:

— А, это ты. Я тебя помню. Что подлец, совесть заговорила?

Её слова вывели меня из состояния транса. Я выпучил глаза и открыл, было, рот, чтобы высказать своё негодование. А проворная бабуся выхватила из моих пальцев денежку и быстро сунула к себе в карман.

— Ах, ты!.. — сжал я кулаки.

— Тихо, не ори — скрипнула бабка в ответ, перебивая. А то сейчас милицию позову.

Испытывая полное презрение к моей персоне, она отвернулась и потащила дальше своего сына, продолжая укорять того в избалованности и бездушном отношении к матери.

Я понял, что и со второй попытки у меня ничего не получается. Глядя ей вслед, я расстегнул ремешок часов и уложил их в коробку, которую нёс в пакете подмышкой. Но поехал в сторону дома всё равно на метро. Снимать наличность не хотелось. В эту минуту мне вообще никогда больше не хотелось прикасаться к деньгам. Чуть позже, я с содроганием доставал из кармана мелочь, приобретая себе билет в подземное царство железных дорог.

Корм для кошки я всё-таки купил, магазин обслуживал по безналичному расчёту. Возле подъезда толкался Сашка. Он с понурым видом сидел на скамейке и болтал ногами. Я бы рад был его не заметить, но путь к дому лежал через него. Когда я подошёл, он не поднимал глаз, но я не был уверен, что он меня не замечает. Потому открыть подъездную дверь и прошмыгнуть тихо к лифту не решался. Ничего не оставалось, как делать это громко.

— Привет, Санёк, — окликнул я его.

— Привет, — пробурчал он, не поворачиваясь в мою сторону и продолжая качать ногами.

— У тебя всё в порядке? Тебя кто-то обидел?

— Нет, никто меня не обидел, — ответил он, ничем не объясняя своего настроения.

— Тогда, что такой мрачный? — спросил я, ругая свой язык за болтливость. Ведь можно было ограничиться простым приветствием и валить к себе домой. Нет, надо в душу влезть.

— Просто скучно, — пробубнил Александр.

Я пожал плечами:

— Прости дорогой, сегодня ничем не смогу тебе помочь. Сегодня дела.

Он насупился больше прежнего. Зашевелил губами и в глазах его появились слёзы.

— У всех у вас дела. Мама вон, тоже сегодня уходит на работу в ночь. Я опять один.

О, Господи, вот только не нужно плакать. Я напрягся.

— А как же няня? У тебя же есть няня. — Пытался утешить я.

— Няня только в день, а ночью я остаюсь один, вам понятно, — он поднял на меня обиженные глаза.

Я замешкался, топчась у подъездной двери.

— А тогда почему ты сейчас не с няней? — спросил я у мальчишки. Но тот не дослушав, вскочил со скамейки и побежал.

Я завязал сердце на узел и вошёл в подъезд.

Инга пришла поздно вечером. Я посмотрел на стрелки своего дорогого хронометра. Они начали отмерять время от ноля часов. Её первый вопрос был — почему я валяюсь на диване в шортах и футболке. Она считала, что я должен был ждать её наготове, у замочной скважины, жадно упираясь в глазок двери. Одет, обут и с приятным ароматом. Она стучала по квартире своими шпильками и требовала от меня немедленных действий. Утверждала, что такси ждёт у подъезда, и угрожала меня разорить на таксиста, если я не соберусь в пять минут.

Переодеваясь в комнате моих детей, я с кислым видом слушал её причитания. Сам в это время медленно, но верно понимал, что мне всё тяжелее и тяжелее приходить к разгадке событий. Напяливая свои турецкие джинсы, я боялся, что получится отыскать мою жену и столкнуться с правдой. И каждое моё телодвижение катастрофически приближало меня к столкновению с собственной беспомощностью.

— Ты что, идиот? — вскричала девушка, когда я выперся в футболке и джинсах в гостиную.

Я растерянно глазел на неё, не понимая её выкрутасов.

— Ты опять нажралась стимуляторов? — прервал я поток возмущений Инги.

Инга остановилась в словоизлияниях. Но лишь на мгновение. Покрутив пальцем у виска, она продолжила. Но теперь более конкретно:

— Я понимаю, что фейскнтроль ты считаешь моими лучшими друзьями, которые нас пропустят за мою милую улыбку, — кричала она, — но не будь кретином, неужели у тебя нет какой-нибудь другой одежды?

— А в чём дело? — возмутился я, пожав плечами.

— Дело в том, что ты похож на китайского тинэйджера, времён Мао Цзэдуна.

Я догадывался, на что она намекает и разозлился.

— А не слишком ли ты молода, чтобы помнить Великого Кормчего, — рявкнул я в ответ. — Лучше скажи, что я должен одеть.

Она резко выдохнула. Дёрнула головой и потребовала показать весь свой гардероб. После часа творческого поиска моей молодой компаньонки, я стоял в костюме за десять тысяч зелёных, футболке и макасинах на босую ногу перед зеркалом в прихожей.

— Ну, теперь сносно, — скривила она недовольную мину, разглядывая вместе со мной моё отражение. — На всякий случай, добавь к своим расходам ещё две сотни баксов наличкой, если толстолобики у входа упрутся. Карточка с приличным счётом, надеюсь всегда с тобой.

— Хорошо, — ответил я, понимая, что споры ни к чему не приведут. — Двести, так двести. В конце концов, у меня на руке часы за пять сотен тысяч.

Она вопросительно на меня посмотрела. Я сунул ей под нос своё левое запястье. Инга с сомнением посмотрела на часы, потом на меня.

— Купил на Ленинградском вокзале? — скривившись, спросила она.

— Всё понятно, — махнул я рукой.

Не смотря на недооценку моего гардероба Ингой, мы оказались в клубе беспрепятственно. Она забронировала на моё имя столик ещё днём. Оказывается, нас уже ждали и любезно проводили на отведённое место. Я так и не понял, к чему был весь Ингин выпендрёж по поводу моего дрескода, но поднимать тему снова — не стал.

Стол был длинным и овальным. Мы заняли места друг напротив друга, осталось ещё четыре свободных стула.

— Ты не могла заказать столик на двоих, например? — спросил я сквозь грохот драма и бэйса. — Здесь всегда такая музыка? Мы вообще друг друга услышим? Ты меня слышишь, да?

Девушка наклонилась к моему уху.

— Скоро привыкнешь, — сказала она. — А на счёт мест, — Инга указала на пустые стулья, — мы будем не одни. Ты же сюда по делу пришёл, не забывай.

Я кивнул.

Ко мне сзади подошла девушка и положила ладонь на плечо, я резко обернулся. Рядом стояла хорошенькая официантка. Может быть, губы были с лёгким избытком силикона, но если и так, то это был единственный её недостаток. В остальном она соответствовала моим представлениям о прекрасном. Она принесла меню. Одно положила перед Ингой, другое — рядом со мной.

— Закажете что-нибудь выпить? — прокричала она, попытавшись изобразить улыбку.

Я торопливо открыл меню. Инга вытащила его у меня из-под носа и, захлопнув, прокричала:

— Две «Водки булл», — она подкрепила просьбу на пальцах.

Я утвердительно кивнул официантке. Девушка ушла, а я стал разглядывать меню. Инга снова наклонилась к моему уху:

— Ты какой-то не любопытный сегодня.

Я кивнул, не отрываясь от списка. Инга достала сигареты и попросила прикурить. Я с сожалением отодвинул меню, достал зажигалку и, чиркнув искру, поднёс огонь к лицу девушки. Та держала между двух пальцев сигарету фильтром в мою сторону. Я взглядом указал на сигарету. Инга вновь взяла её между пальцев и воткнула мне в губы. Я подкурил, и глубоко, с удовольствием затянулся. Не дав мне ощутить всю приятность выдоха, она выхватила у меня сигарету. Мне пришлось доставать свои.

— Ладно, где те, кто должен занять эти места? — я обвёл рукой стол.

— Не торопись, — ответила она, — хотя твое любопытство уже начинает удовлетворяться, — она указала в сторону.

Я посмотрел в том направлении и увидел, как хостес ведёт к нам молодую пару. Он долговязый, с непослушными волосами и крупными ладонями. Она, высокая, чуть раздавшаяся в бёдрах и с неестественно ровной спиной, но приятным светлым лицом.

— Это кто? — крикнул я на ухо Инге.

— Ай, — она скривилась, — так, пара банковских служащих. Незначительные люди в нашей будущей компании.

— В нашей компании? — переспросил я.

— Да, в компании, в смысле в предприятии, в общем, в том, что мы собираемся с тобой сделать.

Пара подошла к столику. Инга поднялась с места, оставив дымящуюся сигарету в пепельнице.

— Привет, привет, дорогие.

Девушки символически расцеловались, Затем парень громко чмокнул Ингу в щёку.

— Это Саша, — указала моя спутница, обозначив мою персону.

Молодой человек протянул мне широкую и длинную ладонь.

— Игнат, — улыбнулся он. — А это Лера, моя почти жена, — указал он на свою спутницу.

Лера смотрела мне прямо в глаза, и под её зелёным взглядом я почувствовал себя неуютно. Хотя губы её улыбались, но зрачки неприятно сверлили моё лицо, как будто хотели вгрызться в извилины лобных долей моего головного мозга.

Едва мы расселись за столом, нам с Ингой принесли выпивку.

— Как-то вы себя слабенько стимулируете, — улыбнулся Игнат. — Не хотите «снега»?

— Зачем? — не понял я.

— Не хотим, ответила Инга, — в смысле, потом, — поправилась она, глядя на удивление в глазах мужчины.

Пара заказала себе по стаканчику чего-то навороченного. Инга сделала большой глоток водки, смешанной с Red bull. Я повторил за ней. Алкоголь тут же растёкся по всем моим органам и системам, и я почувствовал себя свободней.

— Какие планы на утро? — спросил меня Игнат, почему-то, подмигивая.

Я пожал плечами. Какие у меня могли быть планы. Все мои планы зависели от того, что придумает моя спутница. Обратившись к ней, я спросил:

— Какие у меня планы на утро?

Она засмеялась:

— Какие у тебя планы — не знаю, но перспектив — никаких.

Вся троица дружно заржала. Я тоже улыбнулся, сделав вид, что шутка мне понравилась, и иронизировать по поводу себя я тоже обожаю.

— Ладно, можем отдохнуть компанией, если вы не против, конечно. — Игнат подмигнул Инге.

— Посмотрим, в конце концов, вечер только начался, — пригубила она из стакана.

Я бросил взгляд на часы, которые показывали полтретьего ночи. Какой же это вечер, это уже почти утро, — подумал я, но вслух, конечно, ничего не сказал. Подняв глаза, я увидел, что Лера с интересом разглядывает моё левое запястье.

— Хорошие часы, — сказала она.

Я вздрогнул, понимая, что её стопа, поднявшись по моей правой ноге, упёрлась мне в пах. В этом что-то было. Я всегда думал, как должен чувствовать себя мужчина, когда ощущает, как ножка миловидной девушки трогает его гениталии, что называется — средь шумного бала. Тысячу раз это видел по телевизору, много раз фантазировал и столкнулся с этим чудом впервые. Волна жара ударило в лицо. Уши с минуты на минуту должны были воспламениться, а между ног напряжение разрывало гульфик. Мысленно я расцеловывал её ножку за такой подарок.

— Ничего если моя нога побудет здесь? — громко спросила она.

Я поперхнулся и растерянно посмотрел в сторону Игната. У того с лица не сходила улыбка.

— Не шокируй нашего друга, дорогая, — сказал он, глядя на меня, — а нога пусть там и остаётся, он не против, правда?

Я растерянно кивнул. И почувствовал, как Лера легонько, но ощутимо, толкнула меня ногой и тут же её убрала. Я подскочил на стуле, и вся троица снова загоготала. Мне теперь было не до улыбок. Я схватил Ингу за руку и зашипел ей на ухо.

— Ты что клоуна из меня делаешь, дура? Ты меня за этим сюда притащила? Народ повеселить?

Она, натянув улыбку, прошипела в ответ, чтобы я сидел ровно на своей попе и вёл себя прилично. Она знает, что делает, и если я хочу получить то зачем сюда пришёл, то нужно немножко потерпеть, а лучше расслабиться и ощутить себя в интересной, нестандартной обстановке.

Я отбросил её руку и отвернулся к столу. Парочка, как ни в чём не бывало, увлекательно болтала о своём, не обращая на нас с Ингой внимания. Им принесли спиртное, и Игнат предложил тост за знакомство. Мы чокнулись стаканами, и дальше болтать между собой стали Инга и Игнат. Я же уставился в стол, делая вид, что разглядываю стакан, а когда поднимал глаза, встречался с ухмылкой Леры. Та, развалившись на стуле, сложила руки на груди и внимательно за мной наблюдала.

Какого хрена! Я взрослый дядька сижу в компании молодых и золотых. Они все смеются надо мной. Тычут мысленно пальцами, наделяя чертами последнего лоха. Меня выворачивало от злобы. Что мне нужно сделать, чтобы на меня посмотрели, как на человека. Показать чек от часов? Рассказать что у меня на счету несколько сотен тысяч баксов, которые я берегу как подпольный миллионер во времена НЭПА? Или может вспомнить основы юриспруденции и блеснуть знаниями, укокошив всех наповал полётом интеллекта? Ну да, и ещё поделится парой-тройкой историй о скандальных квартиросъёмщиках не желающих платить по счетам.

Нет, тут никого этим не удивишь. Получишь ещё пару пощёчин по остаткам самолюбия. Нужно было раньше что-то делать. Задолго до этого момента. За годы, за десятилетия. Ах, если бы вернуться в то время! И может быть к чёрту, к чёрту этот проклятый выигрыш. Ведь он не принёс мне счастья. Если бы не он, возможно я бы больше шевелился в своей жизни, а не устроил себе тихую гавань в самом её начале. Моё брюхо проржавело, а я так и не вышел в море.

— О-о-о, наконец-то, — громко и протяжно прокричал Игнат, перекрикивая долбящую в голову музыку.

Я поднял глаза. К столу подошёл парень, высокий, худощавый, остатки чёрных волос были коротко стрижены, а лобные залысины упирались почти в затылок. На плечах тёмный шарфик, в руках очки от D&G. Он смерил нас надменным взглядом.

— П-привет, — ответил он всем, слегка заикаясь и глядя поверх голов. Когда он нестройно произносил это слово, мышцы его лица дрогнули, словно он отправил плевок в нашу сторону.

— Салют любовнику Мельпомены, — помахал ему ладошкой Игнат, — или может вы, наконец, решили изменить своей старухе с Талией?

Две девушки, почти одновременно отправили в сторону молодого человека воздушные поцелуи.

— Садись, Паша, садись! — прокричала Лера, указывая на один, тот, что был ближе к ней, из оставшихся двух свободных стульев. — Эй, официант! — замахала она руками в сторону толпы. — Ещё выпивки!

Казалось, ничего не изменилось, после того, как все опорожнили новые стаканы. Инга с Игнатом продолжали болтать о чём-то, то склоняясь к уху собеседника, то громко крича. Лера сидела в прежней позе, разглядывая мою ущербность. Единственный новый персонаж Павел, тоже активности не проявлял. Он часто и много курил, смотрел поверх сидевших блуждающим взглядом.

Странная компания. А, может, это они все больны? Может быть, я единственный здоровый из этих людей? Если сейчас шик тупо сидеть и напиваться под громкую музыку, такую чтобы не доораться друг до друга, создавать мимолётное впечатление, что кому-то рад, и тут же это переживание стирать со своего лица, или вообще сразу показывать окружающим, что плевать хотел на всех — то да, я самый здоровый из здесь присутствующих.

Когда заказывали по третьему стакану, я попросил себе простой водки. Игнат не преминул этот факт выставить напоказ. Он громко заявил всем, что у старичка бешено колотиться сердце. Старичком, он называл меня и попросил не окочуриться в инфаркте сегодняшней ночью, потому как никому не хотелось возиться с трупом.

Я не выдержал и ответил ему, что когда я стану трупом, мне будет тем более наплевать на них на всех. А уж кто и как будет возиться с моим бездыханным телом — не моя забота.

Я ожидал выяснения отношений на более материальном уровне, нежели словесная перепалка, но вопреки моим ожиданиям Игнат громко расхохотался и прокричал в мою сторону улыбаясь:

— Ну, наконец-то, а мы уж думали, ты никогда не оживёшь! Включился — это хорошо. Мы ведь все сюда развлечься пришли. — Он склонился над столом, приблизившись ко мне. — Не подумай, что у нас всегда так скучно, просто ждём ещё одного хорошего человека. Но, похоже, эта змея решила нас продинамить. Испугалась в последний момент.

— Ты о чем? — не понимал я.

— Я тебе всё сейчас расскажу, — склонилась над моим ухом Инга.

Она подмигнула мне, когда я повернулся.

— Сейчас Игнат расскажет, какой он крутой в постели. Потом он начнёт петь о своей незаменимости на работе. А после нанюхается кокса и тогда пойдёт движуха о том, какие все придурки. Закончится тем, что его в беспамятстве нужно будет усаживать в такси…

— Постой, — перебил я её, — мы за этим сюда пришли?

Инга поднесла палец к губам:

— Тс-с, конечно нет. Мы с тобой здесь — белая кость. Мы…

Она не успела договорить. К ней подошла официантка и что-то шепнула на ухо. Инга захлопала в ладоши, призывая всех к вниманию.

— Эй! — крикнула она. — Мы с Сашей идём первыми, вы за нами, — громко сказала она всем присутствующим и взяла меня за руку.

Она потащила меня с места. Я поднялся с каким-то облегчением, не смотря на то, что меня призывали в неизвестность. Возможно ещё более отвратительную, чем настоящее.

Я бросил на оставшихся мимолётный взгляд и испытал приятное ощущение избранности. Игнат ухмыльнулся, отвернувшись в сторону. Странная личность по имени Павел, продолжал не замечать никого вокруг. В глазах Леры я заметил улыбку, хотя лицо её оставалось каменным. Что там было в её глазах? Вдруг возникшая приязнь? Может быть милое «до свидания»? Или искренняя жалость? Дурак — там твоя собственная тревога, сказал я себе, разрывая соприкосновение наших взглядов.

Когда Инга вела меня по коридорам, спускаясь куда-то на этажи ниже, я подумал о том, что ищу женщину. Женщину, которая прониклась бы моим несчастьем и, уложив на колени, погладила бы по голове, принеся покой и безмятежность. Ищу её в каждой притягивающей и отталкивающей, злобной и расположенной, зрелой и молодой. Ищу и не нахожу.

Откуда такие мысли в таком бедламе!?

— Куда мы летим? — спросил я Ингу, перебирающую шпильками туфель по каменным ступеням куда-то вниз.

Она тащила меня за руку и, не поворачиваясь, бросила:

— На самое дно.

— А можно подробнее? — крикнул я, семеня за ней и не выпуская её ладони из своей.

— Играть, — прокричала она.

— Играть?

— Да, сейчас всё увидишь. То к чему мы пришли, ждёт нас в зале. И нам не нужно опаздывать. Так что — поторопись.

Мне хотелось сопротивляться, но я не знал чему. Потому бежал за девушкой набитый вопросами, на которые не хотел ответов. Мы спускались этаж за этажом и, наконец, остановились перед дверью, абсолютно похожей на те, которые на своём пути пропустили множество.

— Нам сюда, — сказала Инга. — Отдышись и утри пот, — она сунула мне платок, который достала из сумочки.

И только теперь, я заметил, что весь мокрый. Что с меня течёт тремя ручьями и, наверняка, воняет, как от старого козла. Трудно быть лёгким в мои «под сорок». Я сделал, как она сказала.

Инга постучала в дверь и указала мне на верхний правый угол возле потолка. Я поднял голову. Там была камера наблюдения.

— Ю-ху, — помахала она рукой, вместе со мной глядя вверх.

Так вот где нужен был фейсконтроль. Клацнул замок. Инга налегла на ручку, дверь тяжело отворилась. Странно, она не создавала на вид впечатления существенной преграды. За дверью, метра три тянулся белый коридор, выложенный дешёвой кафельной плиткой. Словно в морге — подумал я, вспоминая, как практикантом на юрфаке, однажды посетил это сияющее белизной мрачное учреждение. Мы вошли внутрь и дверь захлопнулась. Замок снова клацнул, и лязганьем эха, отразился от стен. Кто-то руководил им издалека. И сейчас, наверное, внимательно разглядывал лысого, толстеющего и молодившегося рядом со стройной, красивой и уверенной в том, что молодость не проходит никогда.

— Где мы? — обратился я к девушке.

Она жестом указала мне куда идти. Я пошёл впереди. Коридор, через три метра поворачивал налево и снова подставлял под ноги ступени. Здесь было темнее. Остатки света стукаясь о кафель, утрачивали свою силу.

— Там не преисподняя? — пошутил я, развеивая страх.

— Почти, — спокойно ответила Инга.

Внизу была ещё одна дверь. Которая открылась сама собой, как только мы к ней приблизились. Люди от юных до старых. Громкая, но спокойная музыка в стиле джаз. Вечерние платья, костюмы и бокалы шампанского в невесомости. Всё это, словно существующее само по себе, неспешно перемещалось в воздухе за лицами людей, бродивших от стола к столу, играющих в карты, рулетку, кости.

— Это что, казино?

— Да, — кивнула головой Инга, — я же тебе сказала, что мы идём играть.

Я был несколько растерян:

— Мне подумалось не так буквально, я решил, что это метафора.

Инга захохотала:

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

— Зачем мы припёрлись в казино. Они вообще сейчас запрещены, насколько я помню.

— У-гу, — бросила девушка, протискиваясь вперёд меня, — потому и охраняется так. У нас всё, что запрещено, очень хорошо охраняется, ты разве не думал об этом?

Я сердился — мне было плевать, как это охраняется. Я никогда не питал тяги к игре. Тем более к той, в которую невозможно выиграть.

— Почему ты мне не сказала сразу, куда мы идём?

— Ты бы не пошёл, — отвечала Инга стоя ко мне спиной и снимая с подноса два бокала шампанского.

— Да, не пошёл бы, — подтвердил я её догадки. — И сейчас предлагаю тебе отсюда убраться. Я не испытываю слабости к времяпрепровождению подобного рода.

— Да, ты бы лучше потрахался сегодня с какой-нибудь проституткой, отвалил ей денег и донёс сумочку утром до такси, — нахмурилась Инга, подавая мне спиртное.

— Уж не ревнуешь ли ты?

— Значит так, — сменив тон на серьёзный и спокойный, заговорила девушка, — сейчас мы идём играть и в конце игры, ты получишь билет на две персоны в «Voyeur».

Последнее слово вызвало у меня внутри переполох. Действительно, если вспомнить к чему весь сыр-бор, то я пришёл сюда не за тёплой компанией в лице моей подружки, а затем, чтобы отыскать жену. Сейчас это звучало нелепо. Я привык к свободе, частоменяющимся половым партнёршам и отсутствию детей. Мне не нужна была ни бывшая жена, ни сумасшедший порноклуб — мне нужна была свобода. Чтобы я проводил время с тем, с кем захочу, сколько и когда, а потом возвращался к самому себе и никто меня не беспокоил. А с кем я хотел быть?

— Постой, — я взял Ингу за рукав, — я передумал.

— Что? — не поняла девушка.

— Я передумал искать этот клуб и мою жену.

Она посмотрела на меня со злостью.

— Ах, ты передумал, — отставила она фужер, — но я-то не передумывала. Или ты забыл, что у нас с тобой сделка? Ты знаешь, сколько и скольких мне пришлось вытерпеть на себе и внутри себя, чтобы сюда, — она указала большим пальцем правой руки в пол, — попасть, а? Он передумал, посмотрите на него!

Вот уж, действительно. Я ввязался в драку, забыв о её причине. Я уже расслаблялся, наслаждаясь своим нынешним положением, совсем вытеснив из своего сознания, что заключил сделку. Я думал о том, что стал относиться к Инге по-настоящему, чувствовал, что мне нравится эта девушка. Вёл себя с ней, как свободный мужчина, со свободной женщиной, а она всего лишь выполняла правила наших устных договорённостей. Неужели ты мог предположить, — ругал я себя, — что можешь быть ей интересен? Она же тебе сразу дала понять, что её волнует только финансовая сторона взаимоотношений. Когда мне виделась в ней ревность — это было всего лишь желание. Моё желание, но совсем не её отношения ко мне.

Зачем я поддался на такую авантюру? И тут я вспомнил её аромат. Ярко, насыщенно, до приятного тянущего ощущения в затылке. Кудрявый Эрос выключил мои мозги, и сердце застучало в два раза быстрее. Я потерял голову — вот в чём мне было трудно себе признаться.

Ах, катись всё к черту! Почему бы нет? Почему бы мне не помочь этой девушке, которая, может быть сама того не желая, помогла мне почувствовать, что живу. И пусть она шлюха по вызову, какое мне до этого дело. Пусть возьмёт и использует меня со всеми моими скудными возможностями и получит то, что хотела. Конечно, мы пойдём играть. Я буду играть для неё. Может быть, я вообще, родился, женился, обзавёлся детьми, а потом стал брошенным, только для того, чтобы помочь этой девушке. В конце концов, что мне терять. Всё что можно было утратить — утрачено.

Такая метафизика привнесла кураж в моё сердце.

— Я тебя люблю, — слова, будто жили сами по себе и вырвались из меня на свободу, как из темницы.

Инга напряглась:

— Ты что, дурак, Романов?

— Да, — улыбался я до ушей, — пойдём, поиграем, и я добуду тебе проездной.

Инга покрутила пальцем у виска и выплеснула в себя остатки шампанского.

— Подожди, ты не услышал самого важного.

— Ты тоже меня любишь? — спросил я полушутя.

— Уф, Романов, как я понимаю твою жену. Только от такого зануды надо было сбежать гораздо раньше, чем она это сделала.

— Уж, какой есть, — улыбка застряла на моём лице, превращаясь в гримасу. — А чего-нибудь покрепче не найдётся? — я допил содержимое моего фужера.

— Покрепче потом. Слушай самое главное. Ты должен не просто поиграть, а проиграть. Причём ставить только на числа, никаких красных и чёрных, никаких горизонталей и вертикалей. На первый взгляд — несложно. Но на числах, выигрыш идёт один к тридцати пяти. Каждая выигранная ставка приносит в тридцать пять раз больше. Проиграть три копейки не стоит труда. А вот крупную сумму, при максимально возможной ставке в десять тысяч — порой, невыполнимая задача. Проиграть необходимо до конца игорной ночи. Со следующего дня твой прежний проигрыш обнуляется.

Я знал, что без подвоха не обойдётся.

— И сколько нужно отдать в пользу казино?

— Двести тысяч до цента, в пересчёте на условные единицы. Если хоть единожды поставишь не на число — тебя вычеркнут из списков. И потом сможешь попробовать только в следующий раз.

— Скажи, а зачем такая придурь. Нельзя ли просто купить вход в рай за эти деньги и не раскручивать канитель с игрой, проигрышем и всей остальной дребеденью.

— В рай, наверное, можно, — ответила девушка. — Туда, куда мы собрались, нельзя. Это как Масонское ложе, только с извращениями. Простая дорога туда заказана. Путь, что называется, тернист и долог. И не все здесь присутствующие его знают, — она обвела игровой зал рукой, — большинство из них пришли просто в подпольное казино. И потом, желающие в закрытый клуб приносят сюда раз за разом по пятой миллиона. Уходят с парой долларов, не солона хлебавши. Им приходится ползти сюда снова. А ты неудачник, которому не нужны ни деньги, ни власть. Потому, есть надежда, что мы получим счастливый билет с первого раза.

— Ладно, буду тебя слушаться. Хотя ты возлагаешь на меня большие надежды, как на неудачника.

Мы направились купить фишек за безналичный расчёт. Подойдя к окошку, решили взять сразу на две сотни. Получилось много. Человек с бабочкой аккуратно составил фишки на хромированный столик с колёсами и поехал за нами.

— С чего начнём? — спросил я.

— С рулетки. Ты когда-нибудь играл.

Я попытался вспомнить.

— Да, в школе в трясуху по двадцать копеек. Возле бюста Владимира Ильича Ленина. Нас поймали почти сразу, и чуть не выгнали из пионеров. Может быть потому, дальше зарёкся играть на деньги.

— Так ты ещё и пионером был? Сколько ж тебе лет, Романов? — хмыкнула девушка. На секунду задумалась и продолжила — Теперь ни то, что возле бюстов играть нельзя, теперь вообще играть можно только в специально отведённых резервациях.

— Да уж, — согласился я.

Подойдя к столу, я поставил сразу три тысячи на цифру два. И через тридцать секунд стал богаче на, те же, три штуки.

Инга недовольно толкнула меня локтем под печень.

— Если так пойдёт дальше, — мы с тобой пролетим. — Помни, нам нужен проигрыш. В конце концов, ты же лузер, вернись в своё обычное настроение и будет нам счастье.

Слова про неудачника были обидными, но не настолько, чтобы я не выиграл в ближайшие десять минут, ещё две тысячи. Жизнь что ли меняется? Никогда не получалось ничего с первого раза, а тут пошла масть. Почему стечение обстоятельств приносит нам некогда необходимое, в ту пору, когда нам уже нужно обратное? Если есть что-то свыше, то явно оно обладает мерзким характером.

Я бросил взгляд туда, где находился вход в зал. В открытые двери прошла пара. Это были Игнат и Лера. Я прищурил глаза, словно мог остаться незамеченным за почти сомкнутыми веками. Молодые люди, взяв себе по бокалу, направились к кассе.

— Скажи, — спросил я свою спутницу, — а та компания на верху, кто такие?

— А, те, — махнула рукой Инга, — так, люди, пришедшие в казино.

— Просто поиграть?

— Ну, тот, который Павел, просто поиграть. А молодая парочка — порочные сукины дети. Они знают, как попасть в «Voyeur». Но не могут. Игнат рвётся туда изо всех сил, и никак не проиграет свои деньги.

— У нас тоже есть шанс остаться при деньгах? — встревожился я.

— Ну что ты, — успокоила Инга, — с тобой, шансов никаких. Оттого он и бесился, там наверху, — девушка указала на потолок аккуратным пальчиком.

Я не стал её первую фразу расценивать ни как комплемент, ни как оскорбление, пусть всё останется игрой слов.

— А кто они такие?

— Я же тебе говорила, работают клерками в банке, перекладывают ценные бумаги с места на место и за это имеют жирный кусок. Но им мало денег, им нужно большее, причём — что, сами толком не знают.

— А ты знаешь?

— Отчасти, — пожала плечами девушка.

— И долго он здесь обитает?

— Не знаю, когда я в первый раз сюда попала, он уже был тут завсегдатаем. Пару лет назад придя в казино, всё пытается проиграть своё состояние. Но ему везёт, в каком-то смысле. Он и рад бы избавится от денег, да они липнут к нему, словно к говну мухи. Уж и так и эдак изгалялся — всё нипочём. Ему можно на работу забить окончательно и бесповоротно. Хватит детям и внукам. Двести тысяч — крошка от пирога. Но даже её отпустить он не в силах. Генетическая жадность не может потерять копейки, даже если владелец этой жадности стремится сделать это любым способом. Он никогда не проигрывает. Ему это не дано.

— Надо же, мне бы так, — вслух задумался я. — Ты сказала, хватит детям и внукам? У него есть дети.

— Я теоретизировала. Какие у него могут быть дети. Вон он, со своей подружкой ходит. Сам понимаешь — ей не до материнства. Ставь, давай, — Инга кивнула на зелень стола.

Я бросил несколько прямоугольных фишек на семёрку.

— Что ты имеешь в виду?

— Они себя позиционируют, как свингер пару. Трахаются направо и налево. В смысле, она трахается, а он наблюдает.

— Вуайерист? — улыбнулся я. — Теперь понятно, почему она так себя вела. Ищут партнёров для ночных развлечений. А он совсем ненормальный, крикливый и злобный. Хабалистый.

— Ну-да, больной на голову. Он может и в клуб рвется, чтобы всё сразу получить. И власть, и деньги, и секс. Чтобы ещё громче кричать и злобствовать.

Сейчас я воспринимал историю о клубе, как небылицу. Мог, конечно, предположить себе, что существует какое-то закрытое заведение, пускай очень дорогое, где процветает секс во всех проявлениях, но чтобы в моей голове уложились байки про то, что именно оттуда правят миром, или, по крайней мере, нашей страной — вызывало у меня скепсис. Точнее, ничего вообще не вызывало. Только болезненная фантазия долгожителя психушки, может породить такой бредоподобный сюжет. Стремившись туда, сначала я был одержим идеей узнать всё про жену. Теперь, мне хочется быть с Ингой, и потому я делаю вид, что ей верю. На самом деле, просто хочу, чтобы она убедилась в своей неправоте, остепенилась и ещё некоторое время присутствовала рядом. Хотя она и предупредила, что мы всего лишь партнёры, что между нами больше ничего не будет. В конце концов, жизнь проходит, и в ней мало людей, с которыми хочется побыть вместе.

Пока я проигрывал. Удача была на моей стороне.

— А второй. Кто второй, который Павел, кажется?

— Этот писатель. Прочно подсел на игру. Ему не до власти и секса, — махнула Инга рукой, будто отгоняла прочь мысли.

— Да ты на него запала, — улыбнулся я, отметив её жест.

— Ты хорошо проигрываешь, — заметила девушка, показав на убывающую кучу фишек, — но не настолько хорошо, как хотелось бы.

Я бросил ещё пару пятитысячных на девятку. Шарик, выскочив из пальцев крупье, покатился по ложбине круга, изливая гортанный звук. Потом сбавил скорость и затрещал по цифрам. Щёлкнул и замер на девятке.

— Аккуратнее. Больше так не делай, у нас осталось два часа времени, помни, чем больше ставка, тем больше выигрыш — нахмурилась моя спутница, — подождав, пока я брошу фишки на стол, она продолжила, — Павел по-своему интересен, но такой же, как и ты неудачник.

Я оскалил зубы:

— Почему же ты не выбрала его?

— Всё просто, у него нет денег. Он пытается выиграть, чтобы напечатать свои романы.

— Так он писатель, которого не печатают? — почему-то, с облегчением спросил я.

Инга грустно улыбнулась:

— Не печатают.

Я вопросительно на неё посмотрел. На её лице лежала грусть сочувствия.

— Всё потому что пишет эдипальные вещи.

— Какие? — не сразу понял я.

— Эдипальные, — повторила Инга. — А наше общество потребления, как говорит Павел, ориентировано на орально-анальные.

— Да, вот уж оправдание, так оправдание, — хмыкнул я, — ты сама понимаешь, о чём сейчас говоришь? Как это вас занесло в дебри психоанализа, уважаемая?

Инга бросила на меня злобный взгляд:

— Насколько мне помнится, ты тоже не психиатр, но видно про психоанализ слышал. А про эдипальность, понимаю, не дура, в Интернете прочитала. — Она напряглась и отвернулась в сторону.

— Ты не дуйся, просто я не понял, о чём ты.

Она пожала плечами:

— Не понял — не надо. Играй давай. Проигрывай. Сосредоточься.

И тут в зал вошёл Павел. Я открыл рот и громко выдохнул от удивления. Под руку его держала Надежда. Та самая Надежда, которая провела со мной вчерашнюю ночь, чей сын сейчас лежит в тёмной спальне и, возможно, боится сомкнуть глаза. А его мать-ехидна развлекается в казино.

— Смотри-ка, — кивнул я в сторону Павла, — а вот и наш писатель. Что это за тумбочка, рядом с ним?

Инга посмотрела в сторону писателя, потом повернулась ко мне, и метнула осуждение в лицо:

— Не надо уподобляться дешёвому быдлу, бряцающему дорогими золотыми цепями. Высказываться в подобном тоне относительно женского пола не хорошо, тебя мама этому не учила?

Я получил удар под дых. Конечно, мои слова были обидой на Надю, за то, что она использовала меня два дня назад сначала в качестве няньки, потом в постели и ушла тихо, по-английски, без «спасибо» и «до свидания». Но я побоялся выложить Инге всю цепочку событий. В такой ситуации сложно оправдываться. Я не нашёл ничего лучшего, как извиниться.

— И всё-таки, кто это? — повторил я вопрос более благозвучно, поставив фишки на сорок восьмой номер.

— Это та, которая должна была занять ещё один стул у столика наверху.

Я смотрел на Ингу, в ожидании более развёрнутого ответа на свой вопрос.

— Смотри, тебе снова не везёт, ты в наваре. Будь добр, сосредоточься и призови на помощь всех своих лузерских покровителей.

Да уж, она, конечно, могла так со мной говорить, её видимо не учил папа не хамить окружающим, — возмущался я молча.

— Это его муза. Он так сказал в прошлый раз. Потом они ушли со свингер парочкой. Как уж у них сложилась ночь — не знаю. Но что-то произошло наверняка. Видел, какой сегодня был Павел? Рядом с Леркой не присел. Нарочито, к тебе поближе примостился. И молчал весь вечер. Он ведь так себя не ведёт обычно.

— Мне не с чем сравнивать. Я понятия не имею, как он себя обычно ведёт. Скажи, всё-таки, что это за девица. Ты её знаешь?

— Честно сказать, я не помню, как её зовут, — напряглась Инга, изобразив натужно работу извилин, отвечавших за память. — То ли Нина, то ли Надя. Я ведь недавно сюда смогла попасть. Сладкая парочка и деятель культуры с подругой, уже зависали в этом заведении.

— Ты здесь недавно, а про эдипальную литературу уже просветилась, — съязвил я, — тебе нравится Павел? — снова повторил я вопрос.

Инга закатила глаза. Но ничего не ответила, лишь указала на стол, где принимали ставки. Я попросил человека с тележкой моих фишек, пересчитать их количество. Понял, что сумел проиграть всего тысяч сорок. Посмотрел на часы — времени оставалось два часа.

— Она тебе не нравится? — настойчиво обратился я к своей спутнице.

Инга молчала.

— А что интересного в Павле, он ведь неудачник, типа меня? Ты ведь таких, как я понял — терпеть не можешь.

— Не отвлекайся, — сказала Инга, — я пойду, прогуляюсь.

Она отправилась в сторону Павла. По пути взяла шампанское.

Когда она ушла, я, скрепив сердце, средоточил внимание на столе. Шарик гулко гремел, клюшка расталкивала фишки по разным сторонам зелёного сукна. Лица счастливчиков озарялись улыбкой. Проигравшие же делились на две категории, одни из них громко хохотали, делая вид, что проигрыш всего лишь способ развлечься, иные открыто нервничали, поправляя галстуки и расстёгивая удушающие воротники рубашек. Отсутствие спутницы резко увеличило мои шансы превратить деньги в прах. За полчаса я спустил около ста тысяч. Мне хотелось похвастаться перед Ингой. Радость, наверняка, отражалась на моём лице и, наверное, потому что она была искренней, я периодически ловил на себе непонимающие взгляды соратников по рулетке.

Игра абсолютной удачи. Если карты можно просчитать, то кости и рулетка всецело зависели от везения. На что надеются люди, вязавшиеся в такую игру? Из неё невозможно выйти победителем. Адреналин же, лучше искать в другом месте. Лысый пожилой человек напротив меня, словно решил подтвердить мои мысли. Он испустил громкий выдох отчаяния и, обмякши, упал на пол. Тут же подбежала пара мужчин, подняли его под руки и потащили к выходу. Взять с этого парня что-то ещё для казино было невозможно. По крайней мере — сегодня.

— Ставки сделаны, ставок больше нет, — услышал я громкий голос крупье.

Повернувшись к столу, увидел, что публика, ничуть не заинтересовалась ситуацией, и тотально поглощена игрой. Интересно, этому человеку помогут или просто выставят на улицу, даже не пощупав пульс.

Вернувшись, Инга привела с собой писателя и его музу. Надя сделала вид, что меня не знает, познакомилась со мной заново и ушла на другую сторону стола вместе с Павлом.

Сколько я не сверлил её глазами, она ни разу на меня не посмотрела. С писателем, она тоже вела себя довольно холодно. Больше смотрела на стол, изредка привставала на цыпочки, чтобы дотянуться к уху Павла, что-то быстро шептала и снова занимала прежнюю позу, при этом продолжая несколько секунд шевелить губами, словно не переставала говорить.

— Я вижу, ты ей активно интересуешься, — сказала Инга, положив руку мне на плечо.

Мне подумалось, что всё-таки нет никакого смысла что-то скрывать от Инги, а может быть, захотелось её смутить:

— Я спал с ней вчера ночью. Когда ты пришла, я проснулся в постели, на которой всю ночь зажигал с этой девицей. А теперь она делает вид, что меня не знает.

— Ты с ней?! — возмущённо вскрикнула она, несколько человек обернулись. Инга поправила на себе платье и продолжила спокойно, — она, наверное, не хочет злить своего воздыхателя, потому и сделала такой вид.

Меня порадовал её эмоциональный выплеск.

— Она проститутка, — продолжил я.

— И что? — Инга пожала плечами.

Мне очень нравился этот её жест. Я заметил, что она делает так часто, когда обеспокоена чем-то и при этом пытается выглядеть равнодушно. На этот раз я расценил его, как проявление ревности. Мне очень этого хотелось.

— А нам-то она сказала, что финансист, — вдруг продолжила Инга.

— Финансист? Ты сама подумай, что может быть общего у финансиста и писателя. Вот у писателя и проститутки — да.

Я, наконец, избавился ещё от десяти тысяч. Моя спутница о чём-то задумалась, приложив согнутый указательный пальчик к губам.

— И что же общего, — снова неожиданно спросила она, когда я делал очередную ставку.

— Я думаю, мир эмоций. Может твоему графоману надоело, что его не печатают, и он решил спуститься в область более примитивных переживаний, чтобы писать в орально-анальном стиле, — в последние слова я вложил всё злорадство, на которое только был способен.

Она кивнула головой, то ли изображая понимание, то ли не зная, что делать в растерянности.

— Скажи всё-таки, что тебе в нём так нравится? Что есть у него, чего нет у меня? — тут уж ревность заговорила моими губами.

— У тебя осталось всего десятка. Если ты сделаешь правильную ставку, мы уйдём отсюда со счастливым билетом, — словно не слышала моего вопроса девушка.

Конечно, я проиграл всё до цента. Но, конечно, не сразу. Мне понадобилось почти час времени, чтобы добиться полного краха.

Инга обняла меня на радостях и шепнула на ухо:

— У него есть мечта. А у тебя злоба на мир, будто он тебя обидел. Вот в чём ваша разница.

К нам подошли двое, которые прежде унесли упавшего в обморок игрока. Они проводили нас к выходу и вручили две синих пластиковых карточки с надписью «Voyeur». Ещё на них было написано предупреждение о неразглашении сведений о клубе и запрет на передачу карточки иным лицам. Нужно было зарегистрироваться на сайте, введя код означенный на пластике и прийти через три дня в положенное место, к положенному часу. Игра, нелепее которой, придумать было трудно.

Уходя, я обернулся в зал. Мне в спину смотрела Надежда. Показалось, она улыбнулась. Я быстро отвёл взгляд в сторону. И представил себе Павла с его мечтой. Это ему нужно смотреть надежде в глаза. А я давно повернулся к ней спиной. С тех пор, как она стала глядеть на меня с иронией.

Мой аусвайс Инга забрала к себе. Сказала, что всё устроит сама и лишь приедет за мной в назначенный день. Девушка поймала такси и, трепетно сжимая сумочку с двумя карточками внутри, умчалась в серое утро. Оно обещало пасмурный день и грустное настроение.

Хорошо, что я этот день просплю. Бессонная ночь, объяснения моей спутницы о необходимости дневной работы в магазине. Её отказ поехать ко мне. И самое главное — то, что она видела меня человеком без мечты — сжимали горло. Хотелось поплакать или разбить кому-то нос, или чтобы кто-то разбил его мне. Чтобы боль выкручивающая душу, выкручивала тело. Так было бы легче.

Нет, всё-таки ночные бодрствования не для меня. От усталости становлюсь сантиментальным, сопливым и жалким.

Доползти до кровати оказалось делом не трудным. Я не разбирал постели. Только достал подушку, наволочка которой впитала в себя запах волос всех, женщин спавших на ней в последние ночи. Уткнувшись в неё носом, я уснул тяжёлым, глубоким сном. Словно провалился из жизни в пропасть, и летел в неё грузно, разрывая тухлый, застоявшийся воздух, кувыркаясь в удушающем потоке, так что суставы выкручивались и выворачивали мои члены в причудливые позы, разливая боль по всему телу.

Открыл глаза, когда снова наступила ночь. Комната наполнилась темнотой, в которой мерцало лишь несколько красных точек, от включенного в сеть телевизора и DVD-плеера. Ещё электронные часы высвечивали два числа: двадцать три и двадцать три. Кошка спала в ногах, уткнувшись носом в собственное брюхо.

Я вспомнил приключение в казино и стал утопать в переживании собственной обманутости. Вдруг, представив, что я проиграл целую квартиру на окраине Москвы за два с половиной часа и всё ради того, чтобы быть ближе к Инге. К этой проститутке, высасывающей из мужиков деньги. Что ещё могло заставить меня совершить такую глупость? Я давно, кажется, не помышлял о мести. Я даже был рад тому, что жена освободила меня от своего присутствия. Лишь совесть слегка укоряла в отношении детей. Но её причитания были настолько тихими, что в расчёт их можно было не брать.

Кажется, я забрёл в какой-то тупик. В котором, понятное дело, выход там же где и вход. Но добраться до того места, через которое я сюда попал было уже невозможно. Невозможно потому что выход будет в ту жизнь, где не было выбора кроме тупиковой дороги. И выходит, я подошёл к её логическому завершению. К её истинному итогу. Но вот вопрос, сколько я пробуду в этом омерзительном состоянии. Когда дальше незачем и некуда, но приходится, оттого все телодвижения сводятся к ударам головой о стену.

Я мысленно посылал к чёрту и проигранные деньги и оставшиеся. Послал в сердцах, далеко и навсегда Ингу с её клубом и жену с её любовником. Послал своё прошлое и будущее, желая остаться лишь в настоящем. Мне хотелось, чтобы часы замерли на двадцати трёх минутах двенадцатого. Замерло моё сердце, остановилось дыхание, прекратилось движение крови, чтобы каждая клеточка моего тела застыла, прервав синтез белка на своих рибосомах. Но часы с видом жестокого безразличия мигали и мигали светодиодами, вычёркивая из моей жизни часть за частью, толкая меня вперёд от вдоха к выдоху.

Хорошо, шёл я на уступки в своих терзаниях, если движение времени неизбежно, тогда пусть оно полетит быстрее. Пусть часы превратятся в десятые доли секунд. Пусть несутся стремглав и завершат моё существование. Я закончу его тихо, мирно, в своей постели. Отпустив все свои желания и нежелания на свободу. Пусть хотят или избегают другие. Я же ничего не добился, ни к чему не пришёл, всё растерял, не успев найти. Пусть другие, умные, стремительные цепляются за свои надежды. А я больше не желаю опираться за эту худшую из всех зол гадину. Хочу жить безнадежно.

Больше я никуда не пойду, не встану, когда мне будут звонить в дверь, не съем ни крошки хлеба, не откликнусь ни на один телефонный звонок. Пусть истощение закроет мои глаза и лишит необходимости жить.

Но мои стенания продлились недолго. Я всё же уснул, а по пробуждению, мой живот обиженно огрызнулся, скрутив желудок и требуя урчанием дополнительных вливания белков, жиров и углеводов.

Яичница с сосисками окончательно выровняла моё эмоциональное состояние, и я уже был готов к новым приключениям моей холостяцкой жизни. Всё-таки хорошо, что позаботившись о кошке, я не забыл приобрести в свой холодильник съестного для своего желудка. Моя циклотимия с частыми перепадами настроения была не самой лучшей штукой, но сосуществовать с ней я немного научился. Были, конечно, небольшие издержки, вытекающие из такого положения вещей. Например, меня многие могли бы назвать беспринципным, так как я менял мнение по тому или иному вопросу сообразно изменениям настроения. Ну, да и Бог с ним, я никогда не считал принципиальность добродетелью.

Доедая то ли ужин толи завтрак, я раздумывал, чем буду заниматься ночью. Ведь уснуть снова мне не удастся. Решил прогуляться за сигаретами. Небо было глубоким и звёздным. Прямо как в тот вечер на Чистых Прудах, когда я произнёс Анне, своей будущей жене, слова любви, что и стало одним из звеньев в цепи событий, ошейник которой приволок меня в болото нынешнего существования.

Хочется ли мне вернуть всё назад, спрашивал себя я. И не находил, что ответить. Я был прилежным парнем. Честолюбивым и правильным. Жил без приключений. Учился и мечтал стать богатым. Первое потрясение испытал тогда, когда будучи женат и перебиваясь с хлеба на воду, на последнем курсе выиграл кучу денег. Оно было приятным на первый взгляд, но когда я вспоминал мучения о том, как их сохранить, прихожу к выводу, что это было адское время.

Поначалу мы строили планы и проекты. Но потом, откуда-то возник страх. Я был не уверен, что справлюсь, моя жена тоже не верила в мои способности. Я не чувствовал поддержки, а опираться на себя не было сил. Одно дело теория, другое практика. Появилось много «а если не получится». И заместили все «почему бы не попробовать».

Удивительно, но, наверное, мне здорово повезло, что деньги у меня остались по сей день. Всё как-то само собой сложилось и повернулось. Нашлись люди, которые подсказали, деньги вложились в бумаги и дивиденды потекли пусть не полноводной, но рекой. Достаточной, чтобы жить безбедно. Но вот чувствовать себя безбедно не получалось.

Психология нищего не позволила реализовать мечты, открыть своё дело. Пугали трудности, которые, я сейчас уверен, умножались на порядок, моим мрачным воображением. И что самое главное, моя Аня была со мной солидарна. Она тоже затаилась, и дрожала, как Кощей над златом, считая каждую копейку, недаром занялась бухгалтерий. Нас с ней пугали большие выигрыши, но ещё больше мы страшились мелких проигрышей. Постепенно всё устаканилось. Мы стали менее тревожны, но наша жизнь ничуть не изменилась. В ней не прибавилось радостей, хотя восстановилось тягучее постоянство и уверенность в завтрашнем дне.

Не знаю, могло ли это продолжаться дальше. Думаю, да. По крайней мере, с моей стороны. Мне хватало фантазий, чтобы ничего не делать и чувствовать себя при этом сносно. Ей, всё остобрыдло. Её математический ум, всё же зачах без движения аффекта, и кто-то, наверное, влил в него что-то новое: эмоции, страсть. Теперь моя очередь, но меня охватывает только страх.

Возвратившись к подъезду, я сел на скамейке, под кроной яблони, чтобы выкурить сигарету. Курение не доставляло мне удовольствие, но помогало заполнить время. Я медленно выдыхал дым, наблюдая, как в безветрие, сизый туман клубится перед моим лицом.

К подъездной двери тихо подкатило такси. Из машины с бутылкой чего-то крепкого вышел Игнат и, подав руку, помог выбраться своей подруге.

— Пойдём скорее, — говорил он ей, — этот крендель, наверняка уже спит. Сейчас будет стонать и ещё чего доброго, не пустит нас к себе, а нас к нему важное дело.

Лера поправляла короткое до безобразия платье.

— Не переживай, главное, предложить ему классный секс, и он у нас в кармане.

— Дура, — прохрипел Игнат, — всех по себе не меряй. Ты разве не видишь что он за человек. Так, рыба безголосая. Он твоего секса испугается и убежит. Будь, пожалуйста, менее напористой, ты вспомни, как он чуть не умер от страха, когда ты ему ногу в яйца сунула.

Тут Лера меня заметила. Она слегка пригнулась, вглядываясь в мою сторону. Толкнув спутника локтем в бок, взяла его за руку и повела ко мне.

Я услышал, как Игнат прошептал что-то недовольно и резко.

— Привет, — заговорил он первым, — а мы к тебе.

Улыбаясь, он протянул бутылку коньяка.

— С какого перепугу? — я понимал, что они пришли не затем, чтобы расширить свои свингерские связи. Игнат точно, в очередной раз выиграл денег, но проиграл путёвку в страну бескрайних возможностей, если она, конечно, есть на самом деле. И наверняка хочет стибрить у меня заветную карточку. Но ведь не знают, идиоты, что она спрятана в дамской сумочке Инги.

Я взял в руки бутылку коньяка, покрутил и подумал, а почему бы нет. Перспектива узнать о парочке больше была заманчива. Крепкий алкоголь уже не продавали, а от стаканчика хорошего спиртного сейчас отказываться не хотелось. В новой жизни я стал пить чаще. Не хотелось, чтобы новое хобби стало увлечением на всю жизнь, но думаю, что смогу остановиться, когда этого потребуют обстоятельства.

Всё это время Игнат и Лера стояли в молчаливом ожидании. Докурив, я отправил щелчком окурок в урну.

— Пошли, — махнул я им рукой и вошёл в подъезд первым.

— Ну и халупа у тебя, — заговорил Игнат, разглядывая потолки в прихожей.

Лера легонько толкнула его в бок. Она вела себя тихо и боязливо. Может быть, отсутствие алкоголя в её организме подавляло напористость взгляда и громкость речи, а может быть она, сменив тактику, играла свою робость. Ведь им явно что-то нужно, не о погоде же говорить они пришли.

— Чем не нравится? — спокойно спросил я, ощущая абсолютное равнодушие к его словам. Сам удивлялся такому чувству. Скажи кто другой подобное, я бы обиделся.

— Мелковата, — пробубнил он, — у тебя разуваются, или можно остаться в обуви?

— Да, уж, будьте любезны. У меня некому мыть полы.

Коньяк, по старой русской традиции решили пить из стопок. К чему снобистские замашки, коньячные фужеры и демонстративная дегустация вкусовых качеств, если нужно просто достичь состояния лёгкого оглушения. Игнат сел за журнальный столик, я в кресло напротив, Лера чуть сбоку от мужчины, сомкнув колени и положив на них красивые ладошки.

— Откуда мой адрес узнал? — обратился я к Игнату, кладя на язык шоколад, после первой стопки тёплого коньяка.

Лера, жадно опрокинула стопку в рот, выплеснув содержимое и, с умилением на лице, медленно выдохнула. У неё, наверняка, были проблемы с алкоголем. Она тут же расплылась в улыбке и включилась в разговор, отвечая на мой вопрос вместо Игната.

— Разве сложно найти человека в нашем городе? Главное знать, как его зовут, его пол и приблизительный возраст.

— Не встречал ни одной горсправки в Москве.

— Ищите — и найдёте, стучите — и отворят вам, просите — и дано вам будет, — откинувшись на спинку дивана, процитировал кого-то из евангелистов Игнат. — Какая разница, искали и нашли. Ты ведь на своё имя столик бронировал.

— Я что, оставил там паспортные данные?

— Ты чего, боишься нас что ли? — Игнат небрежно налил в рюмки снова, пролив несколько капель на стеклянный стол.

Лера, осмелев от пьяности, села ко мне в профиль, положила ногу на ногу, обнажив упругую ляжку. Невольно мой взгляд опустился на её бедро. Глаз радовала красивая, смугловатая кожа, лёгкие проявления целлюлита, придававшие женственности, и аккуратная коленная чашечка.

— Ты нас не бойся, — заговорила девушка, — ты нам понравился, и мы пришли к тебе в гости, разве это плохо?

— В наше время принято предупреждать о визитах.

— Мы не нашли номер твоего телефона.

— И всё-таки, чем обязан? — настаивал я.

Игнат поднял рюмку и предложил выпить за взаимопонимание. Я не отказался, выпил и стал ждать, когда же то самое взаимопонимание придёт. Лера растормозилась ещё больше. Теперь, повернувшись ко мне, она расставила ноги, мой предательский взгляд скользнул вниз и заметил отсутствие нижнего белья на гостье.

Сейчас меня опять используют, как Тузик мягкую игрушку. Я снова проснусь утром с чувством омерзения и буду себя жалеть. Ну, уж нет. Дав себе зарок не поддаться искушению, я собрал все остатки воли и заставил себя посмотреть выше. Тонкая талия, красивый бюст, подчёркнутый глубоким декольте, широкая улыбка и сальный взгляд — всю последовательность я преодолел неспешно, ощущая, как пересыхает горло.

— Тебе нравится моя жена? — елейно спросил Игнат.

— И что? — спросил я в ответ.

— То есть, нравится, — заключил он.

— Хочешь её? Мы свингер пара. Нам нравятся свободные отношения. Мы меняемся партнёрами и ценим хороший секс. Секс без границ, — продолжал он.

— А я пуританин. Для меня превыше всего семейные ценности. Доверительные отношения и верность партнёру.

Лера подобрала ноги на диван и с интересом наблюдала за нашим разговором. Краем глаза я видел плавный изгиб её ягодицы.

— То-то ты один живёшь в своей берлоге, хранитель семейных ценностей, — раздражался Игнат. — Или доверительные отношения у тебя с проституткой, которая вчера ночью была с тобой в казино? Ты ей хранишь верность?

— Я слышал ваш разговор у подъезда. Не думаю, что являюсь настолько привлекательным, чтобы Лера захотела, во что бы то ни стало, переспать со мной у тебя на глазах. Тебе от меня что-то нужно, ты думаешь, что делаешь заманчивое предложение, для того, чтобы получить нечто.

Я не понимал, почему они ходят вокруг да около. Неужели нельзя сразу спросить про пластиковую карточку? И вдруг до меня дошло, Лера, наверняка не знает о том, чего хочет её парень. Он же тщательно скрывает истинную цель визита. Не хочет, чтобы она узнала про «Voyeur». Он собирается умыкнуть у меня карту, не поставив в известность подругу. Зачем она ему там.

— Вы слышали что-нибудь про «Voyeur»? — в лоб спросил я.

— Про что? — не моргнув глазом, разливал Игнат коньяк по стопкам.

Каков красавчик. Его сложно будет вытащить на чистую воду. Он привык выигрывать.

— Про тот свингер клуб, который закрыли, помнишь, ты мне рассказывал? — вдруг вмешалась в разговор Лера. — Он ведь так назывался, — хлопала она ресницами, продолжая сидеть в откровенной позе.

Игнат изобразил сосредоточенность на лице и промямлил, что припоминает нечто подобное. Лера живо стала интересоваться у меня, откуда мне известно это заведение. И не являюсь ли я на самом деле латентным нимфоманом. Который боится приступить социальные нормы, чтобы не выглядеть в глазах окружающих плохо. Боится остракизма. Отвержения. Оттого не даёт своей истинной сущности раскрыться. Не услышав моего ответа, она горячо убеждала меня в том, что окружение, которое страшит, нужно в корне менять и искать себеподобных по духу и жизненному кредо. Только тогда человек может обрести покой, счастье, гармонию. Если бы все были открыты и не боялись друг друга, мир бы стал иным. А наиглубочайшее проявление открытости и доверия — это сексуальные отношения. Причём не прелюдия, а сам процесс коитуса. Ведь только доверяя партнёру можно впустить его в своё тело или войти собой в тело другого. А испытывая оргазм, ощутить полное совместное слияние и растворение друг в друге. Потому они с Игнатом практикуют этот волшебный способ существования в мире. Освобождаясь от рамок, налагаемых на них обществом, они познают мир и самих себя в нём, как первозданную истину.

Она говорила быстро и безумолку. Смотрела открыто и, казалось, свято верила в произносимое. Девушка опустила босые ноги на пол и, наклонившись ко мне, глядела прямо в глаза. Чувствуя, что хочу её всё сильнее и сильнее, я слушал, открыв рот. И когда она, наконец, остановилась, я готов был впиться в её губы жадным поцелуем. Однако, сказал себе — стоп.

Вздохнул глубоко несколько раз и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

Меня поразило, как люди могут находить возвышенные объяснения своим самым примитивным влечениям. Я позавидовал такой способности, потому что в пропахшее сексом последнее время моей жизни, по большей части, испытывал стыд от своих мыслей, желаний и действий.

— А он тоже так думает? — спросил я у Леры, указав на Игната пальцем.

Открыв глаза, я увидел, что Игнат наливает всем по следующей стопке. Шоколад закончился. Я чувствовал, что пьянею. Мужчина предложил выпить за открытое выражение эмоций, за мир и любовь. Эти современные хиппи мне изрядно надоели. Посмотрев в глаза Лере, я увидел, что их четыре. Была такая степень опьянения, когда голова ещё соображает, а органы восприятия искажают. Прикрыв один глаз и, избавившись от двоения, я попросил не частить с выпивкой. Тут же моя голова упала на грудь.

В полудрёме я слышал возмущения Леры, тем, что Игнат меры не зная, споил меня и опять она не получит того чего хотела. Игнат, оправдываясь, говорил, что тоже не получит того, что ожидал. В конце концов, они стали целоваться слюняво и громко. Я слышал шелест срываемой одежды, скрип дивана. Её стоны вырывали меня из сна на секунды, а погружаясь в него обратно, я видел эротические картины.

Я думал о том, что выпил немного, а опьянел быстро. Спинной мозг и безусловные рефлексы звали меня присоединиться к совокупляющимся на моём диване особям. Но карусель в голове вызывала тошноту. Это уже самое дно или ещё можно падать и падать — спрашивал я себя. Достаточно ли я порочен для того чтобы стать праведным или есть ещё место пожиже и погаже, чем моя душонка. И зачем становиться праведным? Откуда вдруг такие нелепые потребности. Я ведь уже побывал в праведниках. Был отцом семейства, верным мужем, не высовывался и далеко не прятался. Не кичился богатством, будучи богатым и не проживал в праздности, отдавал общественный долг на унылой работе юриста в домоуправлении.

Желаний никаких не имел, кроме редких и невнятных фантазий о том, как было бы хорошо если бы. Если бы жить в тёплой стране, работать на интересной работе, в жёнах иметь длинноногую блондинку с бюстом четвёртого размера. Но всегда находил у этих фантазий недостатки, по инерции преувеличивая достоинства. Тепло превращалось в палящий зной, интересная работа в постоянное напряжение, голубоглазая блондинка в красивую, но бестолковую куклу.

Я не прикладывал никаких усилий, чтобы разочароваться в мечтах и желаниях. Всё происходило само собой. Но, наверное, сидела где-то во мне червоточина, разъедала равновесие. И вылезла гниль, стоило войти в мою жизнь довольно посредственному событию. Выходит, шатким было равновесие, хрупким покой. Ну, ушла жена, ну и чёрт с ней. Нет же, тотчас полезло всё спрятанное так глубоко, что за всю предыдущую жизнь ни разу не проявилось. И гордыня с её обиженным собственным достоинством, и злоба с её чувством мести, а куда уж подевалось забота о потомстве, свойственная высшим приматам, никому не известно.

Кажется, что правильным я был не потому, что так хотелось мне, а потому, что так хотелось кому-то. По принуждению чьей-то воли, для того, чтобы быть кому-то угодным, безропотно отдался я обстоятельствам. Теперь надобность соответствовать чужим требованиям отпала. Возможно, ее унесла моя жена, которая написала в записке, чтобы я себя ни в чём не винил. Что, мол, не виноват я в её горемычной судьбе. Жил с ней думая, что выполняю её волю и не знал, что она мается.

Теперь меня ничто не связывает. И нырнул я в глубину своих желаний. А там только страх и саморазрушение. Теперь, чувствую, что глубоко нырнул, а воздуха до поверхности добраться не хватает. Вдохну рефлекторно и останусь здесь навсегда, захлебнувшись. Но перед вдохом ещё поживу на грани. Отсеку всё ненужное от животной философии. Оставлю только её.

Меня растолкал Игнат. Он стоял голышом и тряс моё плечо, согнувшись надо мной в полутьме гостиной, словно тощий монстр из ночного кошмара. Лера спала на диване, положив под щёку сомкнутые ладони. Когда я смотрел на неё, она не открывая глаз, перевернулась на другой бок, показав белую спину с торчащими лопатками и красивый, полноватый зад.

— Пойдём на кухню, — прошептал Игнат, и, подняв с пола свои джинсы, стал их одевать на ходу.

Я тихо встал и проследовал за ним, наблюдая его акробатические пируэты. Когда мы вошли на кухню, он закрыл дверь. Включил свет. По-хозяйски открыл холодильник и возмутился отсутствием в нём газировки. Нашёл лёд в морозильной камере, несколько кубиков бросил в стакан и плеснул туда воды из-под крана.

— Садись, чего стоишь? — указал мне на стул рукой, сам сел напротив меня и, осушив стакан, громко поставил его на стол. — Тихо, — зашипел он, сделав сам себе замечание.

Потом посмотрел мне в глаза и спросил:

— Ты же знаешь, зачем я сюда пришёл?

— Конечно, — ответил я, — чтобы споить меня и заняться любовью втроём. Это же, как наркотик, правда, когда постоянно меняешь партнёров? А тебе, я слышал нравиться, когда твоя Лера стелется под каждого, наверняка в этом что-то есть.

Игнат беззлобно поморщился:

— Ладно, не строй из себя идиота. Это Лерка думает, что мы сюда на потрахушки пришли. Мы-то с тобой знаем больше, не так ли? Ты в казино со своей шлюхой зачем приходил? За крупным выигрышем? Не верю. Я всё про тебя и твою Ингу знаю. Она ведь и меня окучивала когда-то.

— Да-ну, — я удивился на самом деле, но пытался своё изумление скрыть.

— Только вот проиграть не могу, чтобы в клуб попасть, а ты смог, причём сразу. И тебя уже там ждут. А подруга твоя перебирала и перебирала народ, в поисках счастья. Потом исчезла на пару месяцев. Я уж думал не придёт. А тут на тебе, нарисовалась. И с кем, с тобой.

— Допустим, — сдался я, решив, что нечего Ваньку валять, если всё всем известно. В конце концов, я узнаю от Игната, чего так ломятся туда некоторые. — Допустим, я в теме и понимаю, о чём ты говоришь, что дальше?

— Дальше дело за тобой. Я, откровенно говорю, не знаю, что тебе предложить взамен. В деньгах, ты, вероятно, не нуждаешься, раз проиграл две сотни, хотя глядя на твою халупу, такого не скажешь. Но каждому своё. Я готов отдать все, что ты попросишь, и что в моих силах, в обмен на пластиковую карту. — Игнат замолчал и напряжённо ждал моего ответа. Было слышно, как капает вода из плохо закрытого крана.

— Во-первых, — начал я, — карту запрещено передавать, кому бы то ни было.

— Ерунда, — перебил меня мужчина, — я всё улажу. Главное, кто зарегистрируется на сайте. Их интересует количество прибывших. А после, твоя личная история заканчивается. Им всё равно, Иванов ты, Петров или Сидоров. Ты будешь тем, в ком нуждается клуб.

— Нуждается? — переспросил я.

Игнат посмотрел на меня, словно внимательно изучая лицо.

— Ты, правда, не знаешь, куда ввязываешься?

— У тебя есть шанс меня посвятить.

— Откуда ты узнал о клубе?

И я рассказал Игнату историю про мою жену, про телефоны, которые перепутались, про записку на микроволновке и самое главное, про визитку клуба. Он внимательно выслушал. Местами перебивал, чтобы уточнить отдельные моменты. Потом задумался, прижав палец ко рту, и сидел так минут пять. Я ему не мешал.

— Ты даже не представляешь, во что ввязался, — сказал он, глядя на меня, то ли с сожалением, то ли со злостью. — Если ты думаешь, что нашёл спичечный коробок, ты не прав, это спичечный коробок нашёл тебя. Они так просто никому не раздают свои визитки, номера телефонов, и уж тем более спичечные коробки, — грустно иронизировал он. — Если твоя жена попала в святая святых, она никогда бы не стала вводить туда людей другого круга, даже по чистой случайности. Поверь мне, даже если бы очень хотела — никогда не стала. То, что она исчезла, это понятно. Но если наследила за собой, и ты это заметил, значит, так было нужно клубу. Значит, клуб хочет, чтобы ты к нему пришёл.

— Да брось ты, — отмахнулся я, — сайт висит в Интернете, любой может зайти на его страницу.

— Любой, да не любой. Сайт открывается только тем, чьи ай-пи адреса вбиты в сервер клуба. Открой на любом другом компьютере этот сайт, ты увидишь ошибку номер четыреста четыре. Это значит, что такого домена не существует, понимаешь? Если с твоего компьютера открывается сайт, это значит, что они хотят, чтобы ты их открыл. Вся фигня с ревностью, мученичеством и брошенностью — всего лишь хорошо спланированный сценарий.

Я предположил, что тогда в этом сценарии задействована и Инга, которая будто случайно работала в магазине. Что она является членом клуба, коль участвует в этом спектакле, а такое, противоречит рассказам Игната о ней.

— Может быть и так, — ответил он и предложил допить остатки коньяка, чтобы лучше думалось.

Я отказался. Если всё так запутано и запущено, какую роль играл сам Игнат в светопреставлении? Зачем он припёрся ко мне в поисках пропуска? Мне ничего не оставалось, как прямо спросить его, высказав все свои подозрения. Я спросил его, откуда он знает о клубе.

— Ты будешь смеяться, — начал он, — но однажды, мой дед, почивший в Бозе, когда мне было двенадцать, сказал, что когда я вырасту и стану взрослым, то должен буду найти того, который подглядывает и только тогда пойму в чём смысл всего происходящего.

Не смотря на то, что я был изрядно пьян и мог поверить чему угодно, я усомнился в том, что взрослому дядьке, так могли запасть в голову слова, услышанные в детстве, чтобы он занимался поисками непонятно чего и неизвестно где.

— Конечно, ты прав, — продолжал Игнат, — тем боле, что дед мой умирал от рака лёгких, и врачи диагностировали у него метастазирование головного мозга. Он часто заговаривался, галлюцинировал и перед смертью пребывал уже в другом мире. Но, в день, когда отдал концы, сутра был в таком ясном уме, что вспомнил всех родных, каждому дал напутствие сказал, что к вечеру умрёт, а подозвав меня, произнёс лишь ту фразу. Я не придал ей значение. Мне было жаль деда. Я плакал. А на похоронах его увидел незнакомого человека. Он стоял у могилы и ни с кем не разговаривал. Когда гроб забрасывали землёй, и каждый из присутствующих проходя у могилы, бросал горсть в яму, этот человек вместе с пригоршней, кинул в могилу железный жетон. Никто, наверное, не обратил внимания, я же чётко заметил, на жетоне была выбита замочная скважина.

Когда все разошлись, отмолчались поминки в ближайшем кафе, я спросил у родителей об этом человеке. Они сказали, что никогда его не видели.

Дальше всё складывалось, как в сказке. У моего отца случился небывалый карьерный рост. Появились деньги, которых отродясь не водилось в нашей семье. У меня престижная школа учёба заграницей. И за два года после Гарварада, я сделал такую карьеру и заработал столько денег, что Билу Гейтсу не привиделось бы в сказочных снах.

— Да ну, — съязвил я, — что-то не читал о тебе в Форбсе.

— Можно подумать, ты его читал в принципе — парировал Игнат. — Но в Форбсе, действительно обо мне не написано. Деньги любят тишину.

Я вспомнил, что так говорила моя жена.

— Но, ты не похож на подпольного миллионера, не вижу, чтобы ты скрывал своё состояние. Судя потому, что Инга о тебе знает.

— А что она знает, что я перекладываю бумаги в банке? Я забыл, когда видел хоть одну банковскую бумажку. Да никто обо мне ничего не знает. Даже она, — Игнат махнул рукой в направлении гостиной, вероятно имея в виду спящую Леру.

— Отчего же ты со мной такой откровенный?

— Здесь всё просто. Ты человек, которого притащила Инга, — он сделал паузу, — почему ты не спрашиваешь, что же было дальше? Как я искал подглядывающего?

В ответ я молчал, оттого, он продолжил, не дожидаясь расспросов.

— Я жил роскошно и ни в чём себе не отказывал. Катался на дорогих тачках и имел дорогих девок.

Такое ощущение, думал я, что это всё, что человеку нужно от жизни. А он продолжал рассказывать о том, что быстрая езда и секс утомляют. Даже под кокаином — всё равно утомляют. И самая дорогая яхта не у Абрамовича, а у него, и кругосветку в наркотическом угаре и с кучей обнажённых женских тел он сделал давно. Что на воздушном шаре он летал, с парашютом прыгал, облазил всё египетское побережье с аквалангом и в космос ему не хочется.

Он не писатель и не режиссёр, не художник и душа не лежит к искусству. Однажды услышал дудук и решил освоить этот инструмент. Ему привезли из Армении, самый настоящий абрикосовый дудук. Палочка с девятью дырочками и деревянным сменным мундштуком. Поначалу, казалось, что ни одного звука из него извлечь, никогда не удастся. Рвались и щёки и лёгкие. Но потом, всё же он мало-мальски освоил игру. И даже научился выдувать пару протяжных задушевных мелодий. Увлечение инструментом длилось полгода. В это время, казалось, все крысы из души, словно под дудочку крысолова, выползут и издохнут в океане чистого плача абрикосового дерева. Но нет, всё прекратилось. В один прекрасный день мундштук треснул. Можно было вставить новый, но это было равносильно пересадке сердца. Другого сердца.

Кому-то, наверное, хочется жить с неродным сердцем. Тому, кому есть зачем. Ему не хотелось.

Вновь нахлынула бессмысленность существования. Всё повторялось изо дня в день. Каждая минута убивалась наркотиками, выпивкой и запахом женской промежности. Стать алкоголиком или наркоманом не получалось, организм, по причине только ему известной, сопротивлялся и не впадал в зависимость.

— Жениться не пробовал? — перебил я его. — Наплодил бы кучу детей, дом у тебя есть, наверняка, посадил бы сад.

— Пробовал. Дважды. Но, ни одна из этих сук не хотела детей. Да и я сам, не буду врать, не хотел. Что я мог им дать? Ту бесцельность существования, которую имел сам? Я ненавидел свои дни рождения. Мне стоило наплодить людей, которые так же, как и я, испытывали ненависть к жизни? Бывшие жёны получили свой куш и отчалили восвояси. Знаешь, для разнообразия, я даже устроился работать санитаром в морге, — продолжал он. — Ты видел труп?

Я пожал плечами:

— Ну да, конечно, мне приходилось бывать на похоронах.

— Нет, на похоронах — это не то. Там трупы в почёте и уважении защищены стенками гроба. Они приличны, как и при жизни. Накрашены, пострижены и с почестями провожаемы на тот свет. В морге — другое дело. Там пила свистит по рёбрам и обнажается вся требуха. Я ушёл оттуда, когда однажды, на столе очутилась красивая и молодая девушка. Тонкие черты лица, изящные руки, стройные ноги, налитая грудь. Девушка умерла в гинекологии от кровотечения, после неудачного аборта. Пошла вырезать из себя чужую жизнь, да эскулапы переборщили, забрали и её собственную. И вот лежит она на столе, и вскрывают её грудную клетку, продолжают разрезы по бокам живота и откидывают всю верхнюю часть на стол, а оттуда такое зловоние — не передать словами. Оно у всех одинаковое. Но когда перед тобой семидесятилетний старик, спокойно к этому относишься, когда юная девушка — совсем по-другому. И такое зловоние в каждом из нас. Молодой ты или старый. Запах смерти. Мы с ним рождаемся. Смерть внутри нас. Она сидит внутри, пока мы думаем, что живём, и тихо посмеивается над нашими потугами что-то из себя представлять. Мужчина ты или женщина. Вор ты или меценат. Грешник или праведник. Богач или нищий. Никакого значения не имеет. Значение имеет только смерть, которая в известный лишь ей час заставит тебя прекратить фарс, называемый многими жизнью.

— Это всё красиво, — перебил я, но раз ты так думаешь, почему было не накинуть петлю себе на шею, не ждать, пока метафизика по имени Смерть, заграбастает тебя в свои руки?

— Ну, уж нет. Коль отпущено время, нужно его прожечь с интересом.

— Тебе же не интересно. У тебя же ничего нет, кроме страха перед той самой смертью, от которой ты бежал из морга.

Игнат задумался на секунду, потом встал и, пройдя на цыпочках в гостиную, приволок оттуда бутылку с остатками коньяка. Он глотнул из горла и протянул мне. Я хотел было отказаться, но пока раздумывал, моя рука схватила бутылку и плеснула пару глотков в рот.

— Это ты хорошо сказал, про страх смерти. Но у других тоже ничего нет кроме этого страха, только они того не понимают.

— А ты, значит, понимаешь?

— А я понимаю, — заключил он, ещё раз отхлебнув из бутылки, и поставил её на стол рядом со стаканом. Как не странно, но в ней ещё оставалось чуть меньше половины.

— И это знание, — продолжал я, — заставляет тебя трахаться с подругой, в квартире человека, которого ты, практически первый раз в своей жизни видел, так выходит?

— Нет, не так, — наклонился ко мне Игнат, — её заставляет, — он указал пальцем в гостиную. Только она этого не понимает, она считает, что такое поведение делает её свободной. Она думает, что освободившись от морали, совершает акт личностного освобождения. Только она не понимает, что освободившись от общества и его неписаных законов, она все равно не избегает смерти. Зависит от неё. Точно так же думают все, только выискивают себе разные пути. Одни думают, что свобода в разуме, другие, что в религии, третьи — в борьбе, четвёртые — рожают детей. Пятые убивают других, чтобы быть свободными, шестые, — он остановился, — ну и так далее, до бесконечности.

— А ты, значит, убиваешь себя. Но вот только медленно. Не сразу.

— А я не тороплюсь, — огрызнулся Игнат, — я знаю, что убивать себя можно долго, но вот когда это свершится, об этом знает только моя смерть.

— Сатанизм какой-то, — задумался я.

— Нет, не сатанизм. Сатанизм он пробуждает творческое начало в человеке. Иная религия — рабское начало. Но и первое, и второе — отрицает смерть.

Мы оба вдруг замолчали. У меня в голове образовалась какая-то пустота. Мне вдруг стала абсолютно безразлична вся Игнатовская болтовня. Она показалась мне пустым резонёрством пьяного человека. Что я здесь делаю? Нет, что он здесь делает? Какого чёрта он выливает мне все свои сумасбродные мысли и плачется в мою жирую душу?

— Ты помнишь, что тебе от меня нужно? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Конечно, помню. Отдай мне карту. Тебе ведь всё равно. Ты не знаешь, что тебя там ждёт. От тебя жена ушла, наплюй, вон на диване лежит шлюха, которая будет тебе так отсасывать каждую ночь, что умом тронешься, а захочешь, подругу приведёт и всё бесплатно, всё ради искусства. Надоест — выгони из дома. Живи, наслаждайся. Тебе нравится так. Вот и оставайся таким. Ешь, пей, люби, трать деньги, которые ты берёг, как скупой рыцарь, оттянись пополной.

Я покачал головой.

— А если нет, если не отдам?

Лицо Игната исказилось гримасой.

— Тогда я убью тебя, — акцентируя каждое слово, произнёс он.

Вот тебе раз, только что изливал мне свои страхи, а теперь угрожает гомицидом. Что же он рвётся так туда? Чем же нужен ему этот клуб? Он сам себе противоречит. С его точки зрения, каждый потенциальный член клуба рано или поздно становится действительным, потому что у него не остаётся выбора. Ибо именно «Voyeur» распоряжается людьми, он прибирает к рукам тех, кто ему нужен, а не наоборот. Если бы клуб хотел видеть Игната своим, то тот бы уже был там. Если же нет, то попав в клуб, персонаж подвергает себя риску.

Я заметил, что размышляю о клубе, как об одушевлённом существе, гораздо более могущественном, чем человек. Мне стало не по себе, как в далёком детстве от страшилок про гроб на колёсах. Вот ещё и убийство наклёвывается. Мне угрожают физической расправой.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

— Нет, конечно, — помолчав, ответил Игнат. — Я много думал, смогу ли убить человека, если получу при этом то, что мне необходимо. Пришёл к выводу, что нет. Вот украсть бы — украл, честно признаюсь. Убивать не стану. — Он отхлебнул ещё коньяка. — Знаешь, я не боец, мне в жизни всё доставалось легко, зубами в глотки вгрызаться не приходилось. Хотя, если прижмут к стенке, думаю, смогу за себя постоять.

Я понимал, что угрозы с его стороны блеф. Он мне стал близок. Я ощущал, что наши с ним жизни, хотя и имели внешнее различие, возможно очень большое различие, своей фабулой были абсолютно одинаковы. Мы похоронили себя в бесцельности. Были обычными трупами. Не вскрытыми смертью, с душком внутри. Только он жил, как крыса, ничем себя не ограничивая, я как полевая мышь, забившись в нору и боясь без надобности выползать на белый свет.

— Скажи, — обратился я к Игнату, — а что там такого, что ты туда рвёшься. Ведь ты так и не ответил на этот вопрос.

Он потёр нос ладонью.

— Если я тебе скажу, ты никогда не отдашь мне свою карточку.

— Ты прав, но не потому что так хочу, а потому что у меня её нет. Карточку с собой забрала Инга.

Он напрягся, словно ослышался. Потом поднял ладони и обречённо уткнулся в них лицом.

— Ну, и чего ради, я сижу здесь с тобой и разговариваю, — бубнил он, не отнимая ладоней от лица. — Ты же идиот.

Я заметил, что у него был аккуратный маникюр, а ногти покрыты бесцветным лаком и отполированы до блеска. Он, словно, прочитал мои мысли, сам глянул на свои ногти, сжал кулаки и стукнул себе по коленям.

— Ты понимаешь, что она уже затаилась так, что её ФСБ не сыщет. И плакал твой проездной в лучший мир. И ты как проживал в говне, так здесь и останешься, — он обвёл руками кухню. — Ты думаешь, она придёт к тебе? Нет. Возьмёт своего грёбанного невостребованного писателишьку, и с ним окажется там, где хотят быть все нормальные люди. Всё, — повторил он, — а ненормальные, типа тебя изувеченные доверием к ближним, останутся копаться в навозе. — Он глубоко выдохнул от досады. — А ведь такой был шанс, и я его упустил.

Почему-то мне стало весело.

— Не ты, положим, а я. Тебе всё равно не светит оказаться в клубе. Он ведь не пускает незваных гостей, сам говорил. Так что, привыкай и ты копошиться.

В его взгляде я читал жалость и пренебрежение одновременно.

— Я бы сказал, клуб не выпускает незваных гостей. Я расскажу тебе, что ты потерял. Расскажу, чтобы ты изгрыз свои локти. Ты думаешь, там место, где люди занимаются сексом? Этакий свингер клуб, для любителей двойного проникновения? Нужно быть непроходимым тупицей, чтобы так решить.

— О, это уже интересно. А как же Интернет?

Игнат грустно хмыкнул.

— Для того чтобы поймать в сети человека, нужно предложить ему самое желанное. А что самое желанное для всех?

— Каждому своё, кому карьера, кому дом, кому еда.

Он отмахнулся от моих слов, будто от пыли.

— Это если мы будем подходить к каждому индивидуально. Но клубу нужны разные люди, рабочие пчёлы и творцы, математики, инженеры, артисты, уборщицы. Зачем стройному еда, а гедонисту карьера? Но всем интересно удовлетворить свои главенствующие эмоции. Нет людей, равнодушных к сексу. Это главное, понимаешь?

Тут на кухню вошла Лера. Красивая в своей наготе. Она мило тёрла глаза и зевала.

— У тебя так пыльно, — проговорила она, глянув на меня. Изогнулась, подняла аккуратную босую ступню и, придерживая её ладонью, продемонстрировала серый налёт на тыле. Я машинально провёл по ней пальцами.

— Щекотно, — вздрогнула она, отпустив ногу и схватившись за моё плечо. — Так о чём вы, мальчики? — её губы растянулись в улыбке. — Я хочу пить.

— Вода в кране, — рыкнул Игнат.

— О-о, — она, выгнув спину, дотянулась до бутылки коньяка, и снова выпрямившись, сделала глоток, словно в поцелуе, прижав губы к горлышку. Капля темной жидкости стекла по её подбородку и упала на грудь, пробежав по ней вниз, очутилась на светло-коричневом соске и осталась на нём, словно ожидая, кто слизнёт её первым.

Я сглотнул слюну.

— Вот видишь, — заговорил Игнат, — ты уже мысленно сношаешься с ней, — он кивнул на Леру. — Ты как раз вовремя, дорогая. Наш друг не верил в силу примитивных эмоций, надеюсь, он теперь понимает свою ошибку.

— М-м, — поморщилась Лера, — не грузи Игнат. Пойдёмте лучше продолжим. Насколько я помню, наш друг не принял участия в дабл пенитрейшн. В смысле, оно не состоялось, по его вине, а так хочется. — Она улыбалась открыто, как выпускница средней школы, и, не смотря на то, что говорила пошлости — вызывала лишь умиление и желание.

Она присела ко мне на колено. Обняла и коснулась губами щеки. Казалось, мой позвоночник завибрировал от волны возбуждения. Игнат, ухмыляясь, смотрел на меня сквозь прищуренные глаза.

— Вот видишь, — сказал он, — а ты говоришь, каждому своё. Всём нужно одного и того же. Секс и разрушение — вот движущие силы любого человека.

Лера положила ладонь на мой живот, просунув руку под футболку. Среди нашей троицы, на мне было больше всех одежды. Я понимал, что нужно отстраниться и прервать это показательное шоу, но делать мне этого не хотелось.

— Женщина просит, — продолжал ехидно улыбаться Игнат, — неужели мы ей откажем.

Я ощущал жар в затылке. Мне хотелось доказать самому себе, что получиться удержаться и не поддаться искушению. Но как оно было велико! Мне казалось, что моё либидо проснулось только сейчас, и только теперь, за все долгие годы унылого проживания я понял, что такое секс.

Игнат наклонился и взял за руку Леру.

— Пойди в гостиную, посмотри телевизор, мы скоро будем.

Она выпятила нижнюю губку, изображая недоверие и обиду на своём милом личике.

— Обещаю, — подтвердил свои слова Игнат.

Девушка встала с моих колен. Я продолжал ощущать на бедре тепло её тела. Она, наклонившись, поцеловала меня в губы и, взяв мою ладонь, коснулась своего паха. Прикосновение длилось секунды. Кончиками пальцев я ощутил, какая она налитая и горячая. Потом Лера резким движением отстранилась и ушла в направлении комнаты.

— Итак, вернёмся к нашему разговору, — прервал моё оцепенение Игнат. Деда, который напутствовал меня перед своей смертью, все считали человеком со странностями. Он был отцом моего отца. Своей бабки я не знал, как впрочем, и отец не знал своей матери. Никто из родственников толком не знал, кто она. Одни говорили, что она какая-то заезжая актриска, прожившая с моим дедом ровно столько, чтобы родить моего отца. Другие, что она была дочерью богатых родителей, и, оказавшись не ровней моему деду, бросила его по требованию своих родных, исчезнув бесследно. Сам дед никогда о ней не распространялся.

— И даже ничего не говорил твоему отцу? — перебил я.

Игнат, едва заметно дрогнул в лице.

— У них были сложные отношения, — он задумался, собираясь с мыслями, смотрел сквозь бутылку на стол, потирал лоб указательным пальцем. Через минуту продолжил. — Так вот, дед мой был человеком в себе. Нелюдимым и одиноким. У него после матери отца, насколько известно, более не было ни одной женщины. Никто не знал где и кем он работает. Уезжал куда-то, недолгое время, оставляя сына сестре. Мой отец воспитывался тёткой большую часть своей детской жизни. И даже когда виделся со своим родителем, их встречи протекали натянуто. Можно себе представить ощущения ребёнка, который вынужден гулять по парку со взрослым человеком, который был отцом по крови, но фактически никакого участия в воспитании сына не принимал.

— Стоп! — перебил я, видя, что мой незваный гость заплывает в море воспоминаний, — за этим, пожалуйста, к психотерапевту. Если ты хочешь мне рассказать историю своей семьи, то мне на неё наплевать. Нельзя ли ближе к тайне?

Игнат зло на меня посмотрел. Я почувствовал, что отбираю у него возможность сделать то, чего он не делал никогда. Вдруг я увидел в нём жалкого человека, которому всю жизнь хотелось высказаться, излить свою историю и таким образом избавиться от тягостного груза. Может быть, он тоже увидел во мне родственную душу и впервые захотел кому-то открыться, а не прятаться за маской крикливого мажора, которую он носил с утра до вечера и редко когда снимал ночью.

Конечно, — осенило меня, он за что-то чувствует себя виноватым. И таскается с этим чувством по жизни как с горбом на спине! Ведь недаром он любил наблюдать, как кто-то чужой спит с его подругами, его женщинами. С помощью этого возбуждающего и пахнущего унижением состояния он словно наказывал себя за что-то. Испытывая унижение — очищался.

Я предположил, что начав с истории про деда, он плавно перейдёт к своим взаимоотношениям с отцом, но такого я был не в силах выслушать. Мне не хотелось быть подушкой для первого встречного, хотя этот встречный и показался мне довольно близким человеком.

Меня больше устраивали деловые отношения. Как с Ингой. Пусть она и кинула меня, но там был честный и открытый обман. Я был готов к нему. Она не лезла ко мне в душу, а я к ней. Мне хватало своей рефлексии.

— Ты прав, — вдруг согласился со мной Игнат. Но если я скажу тебе просто о тайне, ты не сможешь в неё поверить. Я хотел тебе рассказать свою историю, для того, чтобы ты понял, что тайна — не есть страстное желание или выдумка больного воображения. Это реальность.

— Да, — продолжил я за него, — но ты с таким же успехом можешь выдумать свою историю, утверждая, что это неоспоримые факты. Верить тебе или не верить — моё право. Инга говорила мне, что там, в клубе средоточение власти. И те, кто стремится туда попасть — стремятся завладеть безграничной возможностью управлять. Только вот я не понял, кем и чем управлять, а самое главное — для чего. Наш президент, например, со всех экранов жалуется, на то, что власть — работа очень сложная и непосильная. Он, наверное, в этот клуб не рвётся.

Игнат покрутил пальцем у виска.

— Неужели ты думаешь, что речь идёт о такой власти?

— По крайней мере, так думает Инга, — нашёлся я.

— Думаю, наш уважаемый президент не знает, что на самом деле представляет собой власть. Он льёт бальзам на тщедушное тело своего самолюбия высказывая своё ай-йа-йай всем, кто ему не очень нравится — не более…

— Мальчики, — послышалось из гостиной, за окнами уже рассвет, а я испытываю колоссальный сексуальный голод. Ночь прошла впустую, может, хотя бы утром вы поможете мне расслабиться.

Игнат кивнул головой в сторону комнаты:

— Вон она, власть. Она не щёлкает по носу. Она предлагает наслаждение, и ты не можешь отказать, сделаешь все, что ей потребуется. Она не карает, не заставляет, не обязывает, и, тем не менее, ты сделаешь все, что ей нужно. Она не требует покорности. Это не религия, это больше чем Бог, которого придумали себе люди для самоустрашения. Это истина. И соприкоснувшись с ней, ты никогда не сможешь жить по-другому.

— Я тебя не пойму, ты опять говоришь о сексе? Но только что, ты утверждал, что там не свингер клуб. Я тебя не понимаю.

— Какой ты тупой, — возмутился Игнат. — Я привожу тебе пример. Просто пример, как можно властвовать.

Или я много выпил, или он бредит, или я, действительно тупой. Всё же нужно начинать с деда.

— Беру свои слова обратно. Давай, плачься мне, изливай душу, может быть тогда я пойму, к чему весь этот зоопарк. — Желание спать и остатки алкоголя в крови губительно сказывались на моей речи. Язык плохо слушался. События смешивались в клубок, я ощущал себя актёром в бессмысленном порно и слышал, как от усталости колотиться моё сердце.

Игнат хотел что-то ответить, но тут зазвенел телефон. Он давно меня не беспокоил. Представить, что в такой ранний час ко мне через километры проводов может, прорываться Ираида было сложно. Мне захотелось, чтобы это была Инга. Ведь она записала номер моего телефона, когда была здесь впервые. Сейчас её звонок, привёл бы меня в чувство и вымел досаду от предчувствия, что мы с ней никогда не увидимся. Я бы вытолкал взашей моих развратных гостей и ждал бы её, красивую и честную.

Когда я подошёл к аппарату, Лера снимала трубку. Боясь, что она заговорит первой, я выхватил её из рук девушки. Она, иронично улыбнулась.

— Дядя Саша, — услышал я голос Надиного сына, — мне страшно.

Он стал рассказывать, что мать его не приходит домой уже два дня. Няня отсутствует, потому что не получила зарплату за прошлую неделю. В холодильнике пусто и он хочет есть. А всю ночь не спал, потому что боялся уснуть, вдруг с мамой что-то случилось, а он спит. И если бы он знал, где Надя, то пошёл бы за ней в темноту ночи, нисколечко не опасаясь пугающей её тишины.

Я спросил его адрес. Дом, действительно был рядом. Пообещав, что сейчас приду, я опустил трубку на телефон.

— Ты знаешь девушку, которая была с Павлом? — спросил я Игната. Тот вернулся в комнату и уселся в кресло.

— С кем? — Переспросил он поморщившись.

— В казино, с писателем, — пояснил я.

— А с тем, кого безответно любит твоя Инга, а он безнадёжно втюхан в свою музу, несчастный?

— Именно в музу. Ты не знаешь, кто она.

— Знаю — проститутка. А тебе зачем.

— Не скажу, — отрезал я. — Так, ребята, вы убираетесь отсюда, а мне нужно идти, — сказал я парочке.

— Знаешь, — зевнул Игнат, я настолько уверен, что тебя кинули с картой, что даже не отправлюсь следить за тобой. Но вот высплюсь — у тебя дома. А ты вали куда хочешь.

Голая Лера опять спала на диване. Я попросил набросить на неё что-нибудь. Плюнул на затею выдворить незваных гостей. И надев туфли, вышел на улицу.

Пока я продвигался сквозь рассветные сумерки к нужному дому, думал о происходящем в моей жизни. Никогда ранее, я бы не впустил в свою квартиру неизвестных мне людей. Уж тем более, не стал бы распивать с ними спиртное. Конечно, фантазии о бесшабашности поступков приходили ко мне, но всегда оставались на уровне воображения. Я мог считать себя честным и совестливым человеком. Никогда не изменял жене. Смешно представить, но никогда не посетил ни одной проститутки, пока состоял в браке, а уж про романы на стороне и говорить нечего. Такой образ жизни, который я вёл сейчас, обязательно осудил бы прежде. Убеждения, с которыми я относился к существованию, к семье, к браку были гораздо сильнее меня, и я искренне верил, что не преступлю собственного морального закона. Но это же были мои убеждения. Как тогда я мог зависеть от них, если они были рождены мною? Значит, что-то впихнуло их в моё сознание, если не я ими управлял. Был послушным и правильным из-под палки. Моя правильность привносила важную для моей жизни размеренность, последовательность и, самое главное, предсказуемость. Теперь же, я не знаю, что ожидать, не то, что от следующего дня — от следующего часа.

И возвратиться в предсказуемость и прошлую мораль сейчас тоже невозможно. Я ведь пережил, прочувствовал на своей шкуре магию свободы от совести. Она опьяняет. И если я заставлю себя следовать старым принципам, значит, откажусь от своих желаний. Например, от желания встретиться с Ингой.

Хотя такое уже маловероятно. Ну и пусть, я не встречусь с ней. Запомню её, как первый глоток свободы. И первый минет в лифте, станет одним из множества, но первым.

Есть ещё тысячи таких, как она.

Длинноногих и красивых.

Я понял, что я никого не не любил. Я придумывал себе любовь. Любовь, как порядок, но не как наслаждение. Я заставлял себя любить, но не хотел. Оттого опреснял вокруг себя жизнь. Делал её безвкусной и прозрачной. А теперь могу любить. Недолго, может час, может день, может год. Но ведь не это важно. Любовь не может быть бесконечной. Она существует совсем мало времени. Потом возникает обязанность. Обязанность чувствовать то, что чувствовал прежде, но не чувствуешь теперь. Из-за этого любовь так просто и быстро превращается в ненависть.

Боже мой, я стал на старости лет хиппи. Это идея! Отпустить длинные волосы и отправиться в путешествие. Автостопом. Через весь мир. А по дороге любить, любить, любить. И трахать всё живое, что приятно пахнет. А когда никого не будет рядом, то можно спать с луной в ночном небе. Восхищаясь её лицом, наконец-то разглядев его, впервые за всю свою жизнь.

Когда я подошёл к нужному подъезду, то понял, что не знаю кодового замка. Над кнопками висел номер консъержа. Я посмотрел на руку и вспомнил, что оставил часы дома. Мысль о том, что их не станет, когда я приду меня особо не взволновала. Я подумал о том, как хорошо было, если бы парочка моих новых знакомых обчистили вообще всю мою квартиру и содрали даже ламинат. Я ведь всё равно решил стать ребёнком цветов. Но, увы, такой подарок вряд ли будет меня ожидать.

Конечно, я разбужу сейчас консьержа долгим звонком. И плевать, что он видит сладкие сны. У меня есть два важных обстоятельства. Первое — я иду на помощь ребёнку. И второе — мои сны всё равно слаще.

Как ни странно, консьерж не спал и не задавал лишних вопросов. Я поднялся на нужный этаж и позвонил в квартиру. С той стороны подошёл мальчишка и тихо спросил:

— Дядя Саша, это вы?

— Я, малыш, я, открывай скорее.

— Дядя, Саша, я вас… — Но тут его шёпот прервался, и дверь резко открылась.

На пороге, в шёлковом халате, стояла Надежда.

Я замешкался от неожиданности. Но, женщина взяла меня за руку и, попросив войти, втащила в квартиру. Я не сопротивлялся. Она отправила сына в спальню. Тот посмотрел на меня, грустно словно извиняясь. Не сказал ни слова и ушёл к себе в комнату.

Надя попросила её выслушать и объяснила, что Саша участвовал в обмане потому, что женщина была не уверена, один ли я. Она знала, что у меня могут быть гости и боялась, что со мной может что-нибудь случиться.

На мой вопрос о том, откуда такая забота, она принесла мне стакан мартини. Я скривился и отставил вермут в сторону. Сладкое после крепкого всегда вызывало головную боль, и муки совести на следующее утро. Хотя, какое, к чёрту, утро, оно ведь уже наступило, а я давно перепутал день с ночью.

Я сказал, что действительно не один, что меня ждут и, в открытую раздражаясь нелепой шутке, хотел послать Надю в то место, где её обязательно должны понять. Она же, взяла быка за рога, точнее будет сказать, козла в лице моей персоны, и произнесла сакраментальную фразу:

— Мне нужна карточка.

Не могу сказать, что я не ожидал подобного поворота событий, но моя челюсть отвисла.

— Что ты сказала?

— Ты всё прекрасно слышал, — ответила Надя спокойно и, указав мне на диван, села у колен, глядя мне прямо в глаза. То ли с мольбой, то ли с угрозой.

— У тебя и так всё есть, — начала она. — А я вынуждена работать проституткой, чтобы прокормить себя и сына. Мне нужен пропуск, мне нужна удача, которую получил ты. Почему-то опять ты.

В ответ на её стенания, мне вспомнился Пелевин с его «Жизнью насекомых» и фраза, как нельзя лучше подходящая к ситуации — «а прядильщицей, или валяльщицей слабо?». Вслух я, конечно, ей этого не сказал, так как в последнее время, вообще почти никогда не говорил вслух то, что думал. Но спросить о том, нельзя ли выбрать менее опасную, но более трудоёмкую профессию — не преминул. Мне было не жаль её, в конце концов, каждый выбирает свой путь, и я не виноват, что кода-то выиграл деньги и у меня относительное материальное благополучие.

Кстати, профессия проститутки не так уж плоха, иначе бы этот рынок труда постоянно пустовал. Из информации же, почерпнутой мной в Интернете, когда я усиленно искал пресловутый клуб, сложилось впечатление, что в нашем городе по одной жрице любви на душу половозрелого населения, точно приходится.

— Во-первых, с чего ты решила, что у меня всё есть? Во-вторых, тебе-то эта карта зачем? Власть тебе зачем? Она принесёт тебе счастье? Ты и так владеешь, имеешь мужиков за деньги, да не по разу в день. Или ты в премьер-министры метишь? Нам достаточно одного любителя Бисмарка. Второй Ангелой Меркель ты вряд ли станешь.

Она открыла мне глаза. Оказывается, все школьники, соответственно и их родители знали, что папа Виктора Романова, когда-то выиграл кучу деньжищ. Странно, мы никогда не говорили при детях об этой теме. Но это ведь дети. Иногда, складывается такое ощущение, что они знают всё.

Значит все соседи, глядя на меня, работающего в ЖЭКе, считали мою персону полным идиотом, не сумевшим воспользоваться возможностями и, улыбаясь в приветствии, тихо смеялись над её ничтожеством.

Я поморщился и махнул головой, словно хотел лбом пробить отвратительные мысли, чтобы те рассыпались в прах.

Интересно, задавались ли они вопросом, почему мои дети не посещают элитную школу, почему я живу в обычном районе, а не в своём доме или на худой конец в таунхаусе, почему не занимаюсь бизнесом, не ворочаю миллионами. Ведь многие из них мечтают о начальном капитале, который помог бы им развернуться и зажить.

Они, дураки, не знают, что для того чтобы зажить, нужны не деньги и даже не власть. Нужна воля. Но не как насилие над собой, а как страстное желание. Вот почему Игнат говорит о сексе. Желание же отдельно взятого индивидуума есть только прожекты, а как только дело касается сути, дальше красивых планов ничего и делать не хочется. Зачем, если всё пусть не в шоколаде, но в шоколадной глазури, точно? И ничего, что откусывая, понимаешь — дерьмецо. Зато в красивой обёртке спокойствия. Раздай сейчас всем по миллиону баксов, сколько найдётся желающих шевелить пальцами, чтобы жить пополной. Пиво и телевизор — вот религия большинства. И эта вера не измениться, даже если это большинство озолотить. Отчасти, шевелятся лишь те, кто по ту сторону экрана. Но шевелятся, потому, что их заставляют зрители с бутербродами и пивом — у каждого свой слой глазури.

И тут я начинаю верить в существование клуба. Существование умов, которые всем этим заправляют. Подглядывая, за толпой в шесть миллиардов человек, не дают цивилизации зачахнуть в вакууме вселенной.

— Так, что ты там говоришь? — переспросил я, понимая, что Надежда, что-то щебетала, а я её не слушал, погружённый в свои мысли.

Она заткнулась и, промычав от досады, что её доводы не были услышаны, ещё раз потребовала у меня карточку.

Я спросил её, помнит ли на сон, в котором я видел Путина и Медведева, точнее, людей, в их масках. Она зло ответила, что слышала о моём галлюциногенном сне, раз пять, так он меня впечатлил.

— Так вот, — продолжил я, — а что если наркотик и вправду расширил моё осознание реальности, а не просто ударил меня по голове непонятными снами. Что если это были метафоры, подающие мне знак. Что если Юнг был прав и существует коллективное бессознательное? И что если клуб — возможность встать над этим бессознательным и понять, что на самом деле представляет собой истина. Может быть, мы просто пчёлы в улье, а у нас есть возможность стать пчеловодом? Почему я должен отдать карточку ей? Или она думает, что я настолько глуп и удовлетворюсь жизнью трутня?

В ответ на мои долгие изречения, она лишь спросила, сколько я выпил, и кто такой Юнг.

— Хорошо, — я не считал себя моралистом, и понимал, что все средства хороши, для того чтобы прийти к цели, — скажешь, зачем тебе пропуск — получишь карту.

— Я только что тебе об этом говорила, — с безнадёгой посмотрела на меня Надежда.

Рассвет вливался в окно полной силой, я вспомнил о парочке, обыскивающей мою квартиру и превращающую её упорядоченность в халам-балам, посла к чёрту всю вселенную и попросил Надю повторить сказанное.

Она считала, что я на ней издеваюсь. Я так не делал, но всё же испытывал удовольствие оттого, что она так думает, питаясь сладкой местью за проведённую с нею ночь, когда она, вопреки моим желаниям осталась у меня дома и трахнула, как самка богомола, откусив голову.

Я всё равно начинал жить с нуля. Все мои взгляды на себя со стороны не соответствовали действительности, а сейчас я столкнулся с реальностью и понял, что совсем не такой, каким хотел самому себе казаться.

Под ладонью, я вдруг нащупал игрушку Бэтмена, наверное, забытую моим тёзкой Сашей. Бравого мускулистого парня, в маске, кожаных перчатках и сапогах до колена. Я подумал, что никогда не был и не стану суперменом, и прекрасно, что Инга утащила пропуск, подтвердив моё лузерство в этом мире.

Превратившись во внимание, я продемонстрировал Надежде ехидную улыбку. Чужой Надежде. Не моей. Я в жизни ни на что не надеялся. Я знал, что она безнадежна.

Надя села рядом на диван и заговорила, теперь уже без наигранной мольбы в глазах.

— Я устала от такой жизни. И в ней появился человек, которому необходима помощь. Тогда он добьётся, чего хочет. И в благодарность, возьмёт меня в жёны. По-моему, кратко и доступно, — ничего не объяснив, подытожила она.

Господи, какие бабы дуры. Ведь писал для них Ремарк, что мужчина уходит всегда, при этом забирая сердце. А они всё ведутся. Ждут от нас благодарности.

— Давай подробнее, — попросил я её.

Она вздохнула тяжко и спросила, видел ли я её в казино с молодым человеком. Наверное, думала, что я незряч.

— Более того, я даже знаю кто этот человек. Это Павел. Писатель, которого не печатают. А не печатают, потому что он зануда и считает себя гением. На самом деле не может писать так, как того требует плебс. А плебсу, то есть народу — нужны хлеб и зрелища. Жрать и выделять, понимаешь, бестолковая? Поглощают он то, что ему дают, а выделяет самостоятельно, в сортире и на кухне в пьяных беседах. Вот только всё подряд мы не едим. Твой бумагомаратель, наверняка подсовывает нам деликатесы. Но по мне — лучше обычной жареной картошки, человечество ничего не придумало. Так что скажи своему гению, пусть прочтёт пару книжек Донцовой и постарается сотворить то же самое. Может быть тогда, он станет более удачлив.

— Нет, — резко ответила Надя, — я думаю о другом варианте. Ему нужно попасть в клуб. Тогда он сможет. Тогда у него получится.

Меня всё больше раздражали окружающие подобные Надежде.

— Ты рассуждаешь, как подросток-маргинал. Ему зачем в клуб? Он ведь баблосы в казино проигрывает, в надежде озолотиться и издать свои шедевры за свой счёт, насколько я понимаю? Он у тебя сдвинут по фазе. Не понимает, что вложений нужно кучу, чтобы заметили его писаки среди несметного полчища бумагомарателей. А если у него будут эти миллионы денег, то писать ему уже не захочется. Такой вот парадокс. Попади он в клуб — наплюёт на кириллицу. Ты что ли этого не понимаешь? Хочешь одарить его златом. А ему оно нужно? Он ведь зачахнет, когда поймёт, что в его жизни сыграл роль не талант, а денежные вливания. Не разрушай его иллюзию. Пусть до конца дней считает себя непризнанным гением.

Она взяла отставленный мной стакан с мартини и шумно выпила.

— А мне не нужно, чтобы он считал себя гением. Мне хочется замуж за богатого и умного.

— Ты нелепа, — раздражался я. — Откуда ты знаешь, что ждёт тебя в клубе? Что ты о нём вообще знаешь? Может быть, ты придёшь к ещё большему несчастию в своей жизни, попав в это заведение.

— Можно подумать, ты просвещённый в этом вопросе.

Я подумал, что не просвещённый, а пострадавший. Клуб отнял у меня жену. Детей. Спокойствие. Я вынужден, не спав ночь, выслушивать стенания проститутки. Причём бесплатно. С меня бы она взяла сто баксов за часовой приём. С другой стороны, клуб уже дал мне свободу. И власть. Власть распоряжаться самим собой, без оглядки на некогда близких. А может быть я уже в клубе? Чем не тайное сообщество сексуальных извращенцев. И я среди них, в дорогущих часах. Впрочем, которых уже, наверняка, нет.

Я чувствовал, что расторможен донельзя. Мысли путаются и перескакивают с одной на другую без всякой взаимосвязи.

— Ладно. Отвали от меня. Я отдал карточки Инге. В моей квартире парочка твоих приятелей по казино. Они уже разворотили её, возможно, вскрыли полы и сломали сантехнику в поисках дурацкого куска пластика. Я пустой, понимаешь? Хочешь карточку — иди к Инге. Хочешь чистой любви — вали к своему Паше. Которого, я понимаю, ты не любишь, но замуж с удовольствием выйдешь, если он будет богат. А если нет? Он ведь человек хоро…

Я не договорил, потому что Надя, выпучив глаза, набросилась на меня и вцепилась в лицо наращенными ногтями. Было больно, и вкус крови на губах говорил о том, что теперь я буду выглядеть крайне неэстетично, по меньшей мере, дней семь.

Оттолкнув её на другой конец дивана, я вытерся тыльной стороной ладони. Крови было много. Надя закрыла руками голову, наверное, думая, что сейчас получит кулаком в область носа. Профессиональная деформация — куда деваться.

— И чего ты так вцепилась в этого Пашу? Сразу богатого и признанного нельзя найти? — спросил я её.

Она всхлипывала. Что заставляло её плакать? Страх перед тумаками или отсутствие аусвайса, мне было непонятно.

— Ты же его не любишь? — продолжил я.

Надя убрала руки от лица. Тушь вокруг глаз, размытая солью эмоций, была как траур по умершим мечтам. Из-под правой ноздри на верхнюю губу стекала тоненькая прозрачная тягучая полоска.

— Вытри нос.

Девушка быстро провела большим пальцем правой руки над губой, а, потом, не задумываясь, вытерла её о халат.

— Глаза размазала? — спросила она.

Нет инопланетнее создания, чем женщина. Её сейчас волнует, размазаны ли у неё глаза. Как будто в настоящий момент — это самое важное.

— Размазала.

Она кивнула, вздохнув.

— Ты сейчас похожа на Джокера из фильма «Тёмный рыцарь».

— Я не смотрела.

— Зря, там играл Хит Леджер.

— Кто это?

— Актёр.

— Хороший?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Он потом застрелился.

— И что?

— Ничего. Просто застрелился и всё.

— Этим был интересен фильм? Тем, что кто-то застрелился?

— Не кто-то, а актёр.

— А фильм?

— Что фильм? В фильме он играл Джокера.

— Понятно, — помолчав, ответила Надя.

Я не понял, что ей «понятно» и подумал, что фильм, действительно был интересен по большей части тем, что Хит Леджер после съёмок застрелился до выхода фильма на экран. Тем самым подстегнул в кинотеатры даже тех, кого сага о человеке-мыше не интересует вовсе.

— Он меня любит, — тихо проговорила Надя, глядя в пол.

— Кто?

— Павел.

Я молчал. Разбираться в том, кто кого любит и кому это надо — не хотелось.

— Ну, пойду, — сказал я и попытался встать с дивана.

Надежда, словно меня не слышала. Она заговорила тихо, словно читала сказку на ночь. Я, конечно, остался на диване и узнал, что познакомились они с Павлом, на квартире для фей. Куда писатель зашёл за новыми впечатлениями. Он вёл себя скованно и чувствовал неуютно. Оттого хотел казаться развязным. Заплатив и за классику, и за дополнительные услуги, произнёс, как ему показалось крутую фразу: «Детка, наконец, я солью баллоны» и принялся за дело. Баллоны он так и не слил. Как Надя не старалась, колдуя над эрекцией — в итоге полчаса обоюдных мучений. Оставшиеся полчаса он шёпотом читал ей стихи, а Надя, положив голову ему на грудь, плакала от умиления. Девушке не нравился его запах, и телом он был слишком худощав, но ей никто и никогда не читал стихов — вот незадача. А когда гений пера уходил, он назначил девушке свидание. Свидание состоялось в ресторане, при свечах, с бараньей ногой и красным вином. Он назвал её музой и признался, что никогда и никого так не любил.

На съёмной квартире у Павла был только раздолбаный диван и пара кружек. Из которых вечером пили шампанское, а утром кофе. Зато секс состоялся. Не то чтобы грандиозный, но с достаточной эрекцией, и диван был сломан окончательно. Он уснул позже её, а не захрапел, отвернувшись сразу после коитуса. Утром, Надежда была одарена букетом полевых ромашек. Где он их нарыл — осталось загадкой.

И вот, два года они встречаются, и трахаются всё на том же разбитом диване, у которого теперь только одна целая ножка, а вместо трёх остальных толстые тома: «Преступление и наказание», «Война и мир» и «Анна Каренина».

— Я прошу тебя, отдай мне карту, — закончила она.

— У меня её нет.

Выйдя от Нади, я взял банку пива и поплёлся домой спать. На лифте не поехал. Захотелось взбежать вверх по ступеням и выдохнуться. Так чтобы сердце колотилось и воздуха не хватало.

Странно, ей нужен муж — думал я, — просто муж. Неважно, любимый или нет. Всё равно. Она считала себя одинокой и тяготилась этим.

Но, странно. Как только ты становишься не одиноким и оставляешь свободу, ты тяготишься оковами. Как в старом анекдоте, когда человек приходит к раввину и спрашивает, жениться мне или нет. Тот же отвечает, — делай что хочешь, всё равно пожалеешь.

Наверняка, Надя врёт. Её интересы не в плоскости замужества и богатства. А если нет, то в чём?

А Хит Леджер… Ну и хер с ним, с Хитом. Он уже свободен.

Квартира, как не странно, не имела следов погрома. Парочка мирно спала на диване. Если им так нужна была карточка, отчего такое доверие моей персоне? Почему не облазили, не обшарили, не разгромили? Я ощущал, что в последнее время живу только вопросами. Загремел телефон. Двое на диване так и не пошевелились.

Я поднял трубку. Меня не волновала ни Ираида, ни мои дети. А может быть, и волновали, прежде всего. Оттого я поднял трубку, не взглянув на определитель номера. Голос плачущей Надежды коснулся моей барабанной перепонки, а молоточек с наковальней, стал уныло стучать, передавая вибрацию на улитку внутреннего уха. Волоски, приводящиеся в движение жидкостью, затрепетали, и я стал вникать в слова.

— Что во мне не так? — всхлипывая, спрашивала она.

Я не понимал, о чём она спрашивает, потому молчал. А она продолжала. Она говорила о том, что хотела бы иметь семью. Крепкую и нормальную. Чтобы было всё спокойно и хорошо. Что такое хорошо, она вряд ли понимала. Я хотел ей ответить, что «хорошо» было у меня. Тихо, спокойно и серо. Но вставить слово я не мог. Несмотря на слёзы, она говорила быстро и бродила вокруг да около, в своих витиеватых рассуждениях о желании. Я ушёл с радиотрубкой в спальню детей. Прилёг на кровать сына, задрав ноги на комод. Когда она, наконец, замолчала, в своих излияниях, мне удалось задать вопрос о том, чего же она хочет конкретно.

— Семью, — пролепетала Надя, сквозь слёзы.

— А что же это такое? Что такое семья, конкретно для тебя? Ведь для каждого, это слово означает своё. Кому-то нравиться в семье надёжность, кому-то любовь, для кого-то — дети. А у меня лежит на диване парочка, для которой семья — пусть непродолжительные, но общие интересы. И эта самая семья, распадается, удовлетворив свои желания в большей или меньшей степени. Что это именно для тебя?

Она замолчала. Даже не всхлипывала. Молчание длилось долго. Я пару раз прекращал его вопросами о том, присутствует ли Надя на том конце провода? Она отвечала утвердительно и продолжала молчать.

Наконец она выплюнула слова:

— Хочу, что бы меня любили.

Любили? Что такое любили. Я подумал, что если перевести слово «любовь» в математическую формулу, то это означает не более чем удержание в поле восприятия объекта, вызывающего положительные эмоциональные переживания наиболее долго, до наступления периода рефраткерности, то есть спокойствия и невозмутимости при восприятии этого объекта. А когда начинается спокойствие — это уже не любовь — это распад. Это начало той самой ненависти, которая приходит на смену.

Что же представляет себе под этим словом она?

— А тебя любили когда-нибудь? — спросил я.

— Он меня любит.

— Павел?

Она молчала, думаю утвердительно.

— Глупая, он себя любит. А если бы было иначе, то стал бы зарабатывать деньги. И жил бы с тобой. А не имел бы, время от времени, на разваленном диване, у которого вместо ножек классика русской прозы. Ты разве не понимаешь, что он тебя не видит. Он с тобой замечает лишь свой непризнанный талант. Он даже сексом занимается в присутствии Достоевского и Толстого. Кстати, а как ему твой род занятий? Он ведь знает, что ты продолжаешь удовлетворять мужскую половину человечества. Неужели любящий человек позволит тебе жить такой жизнью?

Она ничего не говорила в ответ.

Я вслушивался в трубку. В спальню вошла Лера. Как и прежде голая, и ещё более красивая в свете наступившего дня. Свет разливался из окна и окружал её тело сияющим нимбом. Венера из пены морской начала двадцать первого века.

Я вздрогнул, напуганный её неожиданным появлением. Но трубку от уха не отстранил, желая выслушать все доводы произнесённые с того конца. Лера улыбнулась, прижала палец к губам. Словно желая сказать, что не собирается мешать мне. И чтобы я продолжал заниматься своим делом. Я остался лежать в той же позе, задрав ноги на комод. Надежда молчала. Лера подошла к кровати и улеглась рядом. Кровать была узкой, оттого девушка бедром слегка подтолкнула мои ноги, чтобы они упали с комода. Я подвинулся, а она положила свою голову мне на грудь и аккуратной ступнёй тихонечко провела по моей подошве. Я не пытался отстраниться, хотя первое желание было именно таким. Но это было желание разума. Тело хотело обратного.

— Мы с ним не обсуждаем этой темы, прервала мои ощущения Надежда с другой стороны телефонного диалога.

Лера расстегнула замок на моих джинсах и, пробравшись пальчиками в трусы, взяла в тёплую ладошку мой член. Я чувствовал, как он наливается кровью и пульсирует в её пальцах.

— Отчего же, не обсуждаете? — задал я вопрос в телефон.

— Он дарит мне цветы, — услышал я ответ, — каждое наше свидание дарит цветы. Этого не делал ни один мужчина в моей жизни.

Я представил, как некто приходит в бордель с букетом цветов и выбирает себе фею. Потом дарит букет и шепчет ей в ухо о любви. Кончив, расплачивается, и, надев штаны, после того как подмоется в обшарпанном душе, с мыслью о прочности презервативов и, переживая, не подхватил ли он чего-нибудь передающегося половым путём, целует кусок мяса, имя которого он не знает, в щёку красивого лица и уходит в свою собственную жизнь.

Я ухмыльнулся злорадно своим мыслям. Так вот что такое любовь с женской точки зрения. Значит, если бы я своей жене приносил цветы, она бы не выбрала свободу. Совсем нет.

По-молодости я приносил ей букеты, в ответ получал фразу о лишних тратах. Выходит любовь в понимании каждой из женщин — совершенно разное. И искать универсальной формулы не стоит.

Тем временем Лера обхватила мой член губами. Странно, но витиеватые размышления о человеческих взаимоотношениях не притупили его эрекции.

Лера, наверняка, не требовала любви ни от кого. Она насыщалась только тем, что любит. У неё, уж точно, не было потребности в том, чтобы кто-то её обожал. Ей важно было обожать самой. Пусть лишь минуты. Пусть лишь один оргазм. Но самой.

— И это всё? — произнёс я в телефонную трубку, а в ответ уже слышал гудки.

Что же это за грёбаный мир на планете Земля. Что же за чудовище владеет нашими умами и телами. Мы как большой муравейник или улей с пчёлами. Но, только делая вид, что находимся выше этого, пишем законы, подчиняясь им формально, а руководствуемся совсем иными. Нам непонятными. А если и понятными, то тайно, потому что, запрещаем себе их понимать. Ибо считаем себя выше подобных неписаных законов.

Незаметно я нажал на кнопку, прервав короткие гудки. Незаметно, чтобы Лера думала, что я разговариваю. Мне не хотелось включаться в её игру всем своим «я». Я не умел ни любить, ни быть любимым. И в то же время, не хотелось мешать себе, получать такое удовольствие. Я закрыл глаза и наслаждался телом. В это же время страдал разумом. Мои сплетения нейронов в сером веществе противилось происходящему. Я не хотел потеряться в соитии и желал оставить себе голову с её мыслями. С её ощущением ненависти к самому себе.

На секунду приоткрыв глаза, я увидел, как в комнату вошёл Игнат и пристроился к девушке сзади. Периодически она вскрикивала и покусывала моё мужское начало. И даже когда я выплеснул всего себя через мочеиспускательный канал, она продолжала сосать. Теперь мне стало всё равно. Я вдруг стал самим собой, совершенно отдельным от происходящего. Несмотря на стоны вперемешку с причмокиванием, издаваемые Лериным ртом, я ощущал себя отстранённым и целостным. Мне не довелось услышать окончания совокупления. Я уснул под ритмичные покачивания кровати подо мной.

Когда проснулся, в спальне никого не было.

Чтобы запомнить сон — по пробуждению, главное не касаться головы рукой. Сейчас мои сновидения стали ещё более запутанными, чем вся моя жизнь. Мне приснилось, словно я полез чинить счётчик. Такой, какой раньше стоял повсеместно во всех квартирах и наматывал километры легкосплавным диском, отнимая плату за электричество у хозяев. Он стал вращаться в обратную сторону, и я в страхе перед огромными штрафами, а ещё более перед тем, что коммунальные службы будут убеждены в моей причастности к странной поломке, избавляющей меня от необходимости платежей, полез устранять проблему самостоятельно.

Я знал, что и ни в коем случае нельзя касаться двух проводов, отходящих от прибора. Мне с настойчивостью твердил об этом внутренний голос. Я же с не меньшей настойчивостью, отбросив все сомнения, схватился за провода обеими руками.

Отлетев в сторону, я корчился от боли. Точнее, делал вид, что корчился от боли. Потому что боли, на самом деле не было. Во сне была лишь убеждённость что боль есть, но это была не боль, а странное, и где-то даже приятное чувство слегка обжигающего тепла, пронизывавшего каждую клеточку тела.

Вспомнив странный сон, и отложив его на полку памяти в моей голове, я вышел в гостиную. На кухне раздавались звуки чьего-то присутствия. Мне стало понятно, что от квартирантов я избавлюсь не скоро.

Включенный телевизор крутил новости на «первом». Передавали репортаж про француза, сумевшего без ног и без рук пересечь Ламанш. И всё бы ничего, но в его истории имела место странность совпадения с моим сном. Этот француз лишился рук и ног в результате электротравмы. Его ударило током.

И с этого момента он стал жить по-другому. Жить заново. Что это — знак? Если так, то откуда он, свыше или из преисподней?

Я пошёл на кухню, по пути заметив, что ширинка на моих джинсах продолжает быть расстёгнутой, заправил выпирающую из гульфика часть тела и вжикнул молнией. За столом сидела Лера. Наконец, за долгое время, я увидел её одетой. Перед ней стояла чашка кофе, а на коленях её мирно лежала кошка. Где она пряталась все эти два дня, пока парочка извращенцев пачкала мою квартиру запахом секса — непонятно. Сейчас она глядела с прищуром на мою персону и едва слышно урчала, оттого что тонкие пальцы девушки перебирали за ухом животного.

— А где Игнат? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Я проснулась, его уже не было.

— И часто он так уходит?

— Всегда.

Я не мог понять, она грустит или равнодушна. Глядя на спокойное небо, в зависимости оттого, чем наполнен, перед тем, как выйти на улицу — можешь назвать его добрым, можешь — равнодушным, а можешь воспринять, как злобное и режущее глаза своей чистотой. При взгляде на Леру, я почувствовал такое небо. Просто существующее. Имеющее место быть и всё. А остальное — мои инсинуации.

— Давно проснулась?

Девушка кивнула, глядя на кошку:

— Уже приняла душ. Ты извини, я порылась в шкафу и нашла чистое полотенце. Ещё, если хочешь кофе, то чайник только закипел. Почему ты не сказал, что у тебя есть кошка?

Я ответил, что никто данным обстоятельством не интересовался. И в туалете стоит её лоток. А некоторые, вообще, чуют кошачий запах за версту. На что Лера возразила, что кошки — твари чистоплотные, в отличие от котов. Запах первых, для человеческого носа почти не слышен. А тем более, если этот человек изрядно пьян? Она озорно глянула на меня, произнося последние слова.

Налив кофе, я уселся напротив женщины. Кошка спрыгнула с её колен и неспешно ушла в сторону гостиной. Словно, учтиво, оставляя нас наедине. Мы не смотрели друг на друга. Казалось, Лера была погружена в свои мысли. Я же не знал, каким вопрос прервать её фантазии. Сделав глоток, я почувствовал всем телом боль от обжигающего рот напитка. Мне захотелось выплюнуть его тут же обратно в чашку, но я не мог этого сделать при ней. С широко раскрытыми от боли глазами, я вращал языком, пытаясь остудить кофе во рту. А в это время глядел на девушку, боясь, что она поднимет на меня свои глаза и увидит в такой нелепой ситуации.

— Да выплюнь ты его, — вдруг сказала она, не глядя в мою сторону. — Тебе же горячо.

От неожиданности я проглотил обжигающую жидкость и похлопал себя ладонью по груди. Стремясь заглушить боль, которая разъедала слизистую пищевода.

— Мой дед, однажды тоже постеснялся, — извиняясь, улыбнулась девушка, — и не выплюнул наваристый украинский борщ во время семейного обеда. Потом на месте ожога развился рак, и мой дед умирал в мучениях. Представляешь, если бы он знал, что нужно, всего лишь раз, наплевав на общественное мнение, выплюнуть боль, возможно, он прожил бы ещё долго и счастливо. А умер потом во сне. Сладком и глубоком.

Я отодвинул от себя чашку с кофе.

— Откуда ты узнала, что мне горячо?

— Почувствовала, — ответила Лера. — Иногда мне кажется, что я чувствую больше, чем могу себе позволить для нормальной жизни. Оттого, моя жизнь, порой невыносима в своих проявлениях. Мне бывает настолько хорошо, что жить хочется вечно, а порой, так паскудно, что хочется перестать дышать навсегда.

— И как ты с этим справляешься? — поинтересовался я.

— С возрастом, всё легче.

— А у меня наоборот. Мне кажется, я становлюсь бесчувственным. И с возрастом переносить это всё труднее.

— Мне тоже так про тебя кажется. Что ты чем дальше живёшь, тем больше себе не рад.

Мы снова замолчали.

Подвинув ко мне чашку, Лера сказала, что кофе уже остыл. И поинтересовалась у меня, почему я ничего не спрашиваю про клуб. Действительно, я очень хотел задать ей этот вопрос, но не знал, как подступиться. С одной стороны, я помнил, что Лера спросила мельком Игната об этом клубе, когда они заявились ко мне налаживать деловые контакты. С другой, помнил ночной разговор с тем же Игнатом, где Лера вела себя совсем не заинтересованно и у меня сложилось впечатление, что о истинности закрытого клуба ей ничего не известно.

— Ты ведь думаешь, что я ничего не знаю о планах Игната, Инги и твоей подруги Надежды. Кстати, последней, я бы на твоём месте опасалась больше всех.

— По-правде, именно так я и думаю, — согласился я. — А почему я должен опасаться Надежды? Да ещё более остальных. Мне вообще уже ничего не грозит. Если тебе Игнат не сказал, то мою карточку прибрала к рукам Инга. Хотя вы можете, конечно, и не верить, но это свершившийся факт.

— Верю, — спокойно продолжала Лера, — и Игнат верит. Тебе вообще трудно не верить, ты весь на ладони. Это с одной стороны подкупает, с другой раздражает.

Вот уж никогда бы не подумал, что доживу до седин простаком. Хотя к разочарованиям в себе я привык, но каждый раз сталкиваясь с ними, я больно стукался сердцем о собственный хитиновый покров, понимая, что живу как-то не по-человечески. Существую, словно насекомое, под пристальным взглядом энтомолога.

Девушка сказала мне, что Игнат, наверняка, ушёл искать Ингу.

— Но почему сейчас? Если Инга решила меня обмануть, то она давно уже в клубе. И искать её бесполезно, — во всяком случае, так сказал сам Игнат.

— Нет, он сказал, что твоя прелестница затаилась. Ей нужно забрать туда своего китайского болванчика.

— Кого? — не понял я.

— Писателя. Безнадёжную свою любовь. Люди ведь не понимают, что к свободе можно прийти только в одиночестве. Им обязательно нужно затащить туда другого. Чтобы воплотить чужие мечты, тем самым заработав себе в жизни должников.

— Подожди-подожди, — перебил я. — Но, речь ведь идёт не о свободе, насколько я понял, мы говорили о власти?

— О власти, — ухмыльнулась Лера. — Я же говорю, что даже из таких свободных тварей как кошачьи, особо смердят особи мужского пола. Власть над кем — вот самый главный вопрос, ответ на который не знают ни Инга, ни Игнат, ни Надежда. — Перечисляя имена, она медленно загибала красивые пальцы правой ладони. Они думают, что воплотят свои желания. Но настоящая власть — это не власть желаний. Когда есть желания — это рабство. И сколького бы человек ни достигал в своих желаниях — он продолжает зависеть от них всё больше и больше.

— Стоп, — снова остановил я девушку, — у всех вас разные версии того, что в этом клубе происходит. И никто толком не может сказать, что же там твориться на самом деле.

— А никто и не знает, — спокойно ответила женщина. — Каждый видит клуб по-своему. Каждый ждёт от него то, чего ему более всего не хватает.

— Но, тогда ты тоже чего-то ждёшь, желая туда попасть? — поймал я её.

— А кто же тебе сказал, что я стремлюсь в этот клуб? Он мне не нужен. Я умею жить в своей жизни, в своём мире, который сама создаю.

— И ты просто так расстанешься со своим Игнатом?

— Легко. Тем более, что он не мой. Как может быть чьим-то другой человек? Послушай себя, что ты говоришь. Твоя жена ушла от тебя, хотя ты считал её своей. Твои дети преспокойно живут, хотя ты чувствовал их своими. И мир не рухнул, когда тебе казалось, что избавь ты всех своих близких от своего присутствия, их жизнь развалится на части. Тем самым мучил и себя и остальных.

— Откуда такая осведомлённость о моей жизни, ведь я тебе ничего о ней не рассказывал, — вспылил я.

— Зато ты рассказал Инге. А она — Игнату. Помнишь, тогда ночью, в клубе, когда мы ждали приглашения в казино. Думаю, что Надя, тоже всё о тебе знает. Павлу, вряд ли ты интересен. Павел на тебя похож. Он неудачник. Но только без денег. И в клуб он не полезет именно по этим обстоятельствам, хотя сам думает, что из-за гордости. Но, в отличие от тебя, у него есть одна положительная черта — ему хочется самому достучаться до небес.

Я действительно жил на всеобщей ладони.

Кто-то, ключом открыл дверь. Надо же, в мою квартиру теперь входят без стука!

На пороге кухни появился Игнат. Я укоризненно посмотрел на его туфли.

— Прости, привычка, у себя я снимаю обувь только на втором этаже.

В его руках была ещё одна бутылка коньяка. Кошка, вдруг вернувшись на порог кухни, стала тереться о его ноги.

— Самца заметила — кивнула Лера.

Я растерянно посмотрел на неё.

— Не поминай всё так буквально, — положила она руку на моё плечо, — Игнат был там, где обитал кот, — она подмигнула своему другу, — все коты шляются на одних и тех же чердаках, да милый?

Он улыбнулся в ответ, обнял её и поцеловал в макушку, громко втянул воздух носом и отметил, что волосы её пахнут, как всегда хорошо.

— Я нашёл Ингу, и сегодня мы отмечаем это волшебное событие. — Он с грохотом поставил бутылку спиртного на стол.

Мне, конечно, было интересно дальнейшее развитие событий. Но что в них проку, когда просто наблюдаешь, а не участвуешь. Потому я решил влиться в компанию. И посмотреть, чем же всё закончится. Отводя себе роль отнюдь не победителя. Меня всегда прежде в этом убеждали, главное не победа, говорили мне, а участие. Мне больше нравился подход Леры. Она относилась к происходящему свободно. Ей было наплевать на клуб, и она воспринимала происходящее, как весёлое приключение. Почему бы и нет — решил я. Встав из-за стула, достал и принёс вымытые Лерой стаканы.

— А ты что, тоже будешь пить? — посмотрел на меня, подозреваю, уже нетрезвым взглядом, Игнат.

— Что значит тоже? — возмутился я его вопросу. — Ты собираешься напиваться на моей кухне, будто у тебя в доме мало места, и ещё отказываешь мне в желании расслабиться.

— А напрягался ли ты? — с усмешкой парировал Игнат.

Я не знал, как себя вести.

— Не напрягайся, — хохотнул он. — Я пошутил. Будем пить, веселиться, у нас впереди целый день до самого вечера, точнее ночи. Но предупреждаю, один из нас должен будет стать водителем. Мы не можем воспользоваться услугами такси, нам будет необходима мобильность, боюсь, мы не сумеем её достичь, если будем целую ночь протягивать руки, отмахивая ночным бомбилам.

— Ты что принял, дорогой? — спросила Лера. — Ты так многословен.

— А я всегда такой, разве нет?

Лера усмехнулась:

— Не всегда, так и быть, я поведу, потому пить буду мало. На чьей машине будем разрывать ветер по Москве?

Молодой человек посмотрел на меня:

— У нашего друга какая машина?

— Машина? — переспросил я.

— Мало того, что ты живёшь, как первый Московский лимитчик, скажи еще, что машины не имеешь.

Я предположил, что машина будет нужна не для добрых дел и посоветовал взять авто напрокат. На что мне достаточно ясно объяснили, что напрокат взять можно, но на чей паспорт?

— Мы свои забыли дома, выходит, будем получать её на твой. Какая разница. Всё равно ответственность за предполагаемые автоаварии на тебе. — Игнат растянул лицо в злой улыбке.

— Не бойся, я хорошо вожу, — успокоила меня Лера. — А на него, — она ткнула в сторону Игната пальцем, — не обращай внимания, он, когда под «снегом» — всегда такой урод. Хотя в целом парень-то неплохой.

— Под чем? — снова переспросил я.

— Да не парься ты, всё будет хорошо, — развалился на стуле Игнат.

Я принёс ключи от автомобиля и бросил их на стол. Предупредил, что спущено переднее колесо и нужно будет потрудиться, перед тем, как ехать. Игнат, к удивлению, взял на себя почётную обязанность накачать колесо. Коньяк был разлит по стаканам с такой щедростью, что по виду напоминал чай. Не хватало только ложечек и вазы с конфетами на столе. Увидев моё недоумение, Лера сказала, что до дна можно не допивать.

— За успех, — Игнат поднял стакан вверх.

Лера будто подыгрывала ему, тоже с улыбкой подняла стакан и выкрикнула «ура». Так они и застыли со стаканами в руках, пока я не взял свой и не кивнул в знак согласия. Сделав пару глотков, я смотрел, как Игнат залпом выливает в себя горючую жидкость. Вот он мир богатых, красивых и, наверняка, знаменитых в своих кругах.

— А вы знаете, что недавно, президент запретил любые промилле алкоголя в выдыхаемом воздухе при вождении автотранспорта? — спросил я, больше, конечно, обращаясь к девушке.

— Да, срать мы на него хотели, и на его менторский тон! — громко заявил Игнат.

— О-о, куда тебя понесло. И так, друзья, сосредоточьтесь на деле. О политике ни слова. Вы же собрались в поход за властью, а политика и власть — это две параллельные плоскости, — лукаво подмигнула мне Лера. — Мне так нравиться наблюдать за Игнатом, когда он пьяный и в ударе. А после этого стакана его так занесёт, что нужно будет приложить изрядные усилия, чтобы удерживать его в русле и понять, что же он хочет до нас донести.

Но Игнат гнул свою линию. Подход президента, казалось, стал для него главной темой. Он был громогласен и непоколебим. Он возмущался воспитательским тоном, с каким верховный главнокомандующий, рассказывал, что нашему народу пить нельзя. Что он запрещает и считает необходимым и так далее и тому подобное. Игнат просветил нас в физиологии и обменных процессах человеческого организма, о том, что в теле может существовать незначительное количество внутреннего алкоголя и в минуты счастья, испытываемые человеком, может проявиться на идиотских приборчиках гаишников. Что обычная жевательная резинка у некоторых людей — показывает алкоголь, потому что вместо сахара в неё кладут сахарозаменитель, а это трёхатомный спирт, а не углевод. И что, квас, в конце концов, тоже может выплыть в виде энного количества цифр на алкометре. А уж тестирование на наркотики — это вообще — полный бред. Многие обезболивающие препараты и даже таблетки от поноса содержат наркотики. И примитивное лекарство от давления, тоже может дать положительный тест на опиаты. Он кричал о том, что подобного рода действия провоцируют мздоимство. И сейчас, гаишнк берёт уже не двадцать тысяч взятки, как раньше, а минимум, семьдесят. И что он это точно знает, потому что сам не раз уже оплачивал мимо государственной казны своё пьяное вождение.

— В общем, — заключил он, — я не буду голосовать за человека совершающего необдуманные поступки. Он говорил эмоционально, размашисто жестикулируя и подкрепляя свои слова топаньем ногами, туфли с которых он так и не снял. Напоминал фюрера на кадрах кинохроники.

— Можно подумать, ты голосовал когда-нибудь, — сказала Лера, отхлебнув из стакана.

Игнат выдохнул и разительно спокойно согласился.

— Не голосовал. И не будет. И послал тихим, спокойным голосом, но витиеватым слогом и президента и весь кабинет министров. Слава Богу, не стал этого делать поимённо.

Тогда Лера предложила ему перейти в своих рассуждениях ближе к делу и рассказать, чем он занимался после того, как, даже не приняв душ после утреннего секса, улетел в двери.

Игнат рассказал, как в мгновение оргазма, он пришёл к убеждению, что шанс нужно использовать до конца и отправился на поиски Инги. Прежде всего, он знал, где та работает и, представившись в магазине следователем по особо важным делам, сказал, что Ингу убили. Потребовал выдать её документы для следствия.

— Эти идиоты, даже не попросили никакой бумажки, так перепугались. Вот государство какое! — возмущался он. — Все мы дрожим, все в страхе.

Я подумал, что в клуб Игнат рвётся как раз из-за страха. Деньги дают ему многое, но чем больше денег, тем больше страха. А он хочет власти. Откупиться от гаишника за годовую зарплату иного трудяги он может легко. Но, видимо, есть такие ситуации, когда деньги не спасают. В чём-то, я был с ним согласен. Лера, толкнула меня локтем в плечо, прерывая моё слушание и соглашающееся качание головой.

— Я же тебе говорила, его нужно притормаживать, иначе мы просидим здесь до утра, и ничего не добьёмся.

Игнат продолжил и заговорил о том, что из всех документов, главное для него была копия паспорта. В нём, конечно же была прописка, но, к великому сожалению, подольская. Решив, что для бешеной собаки сорок вёрст не крюк, он поймал такси и поехал в Подольск. Отыскав семью Инги, он представился влюблённым в неё молодым человеком, который готов взять её замуж, но вот незадача, Инга никогда не приглашала его к себе домой, хотя встречается с ним уже два года. И сейчас она не отвечает на его телефонные звонки, а он переживает, что та могла обидеться из-за незначительной ссоры по поводу фасона свадебного платья. В подтверждении серьёзных намерений преподнес матери букет белых гвоздик, отцу бутылку текилы, и показал золотое колечко, приобретённое по пути в одном из ювелирных магазинов. Адрес был получен в течение часа. Час ушёл на знакомство с родственниками возлюбленной по легенде, а потом ещё нужно было сдать кольцо в магазин.

— Экий ты юркий, — вставила Лера.

— Да, главное понимать зачем, — Игнат щёлкнул пальцами.

Можно подумать, он понимает, подумал про себя я.

— Так вот, — продолжил молодой человек, — дальше я понёсся по указанному адресу и, о чудо, зверь сам выскочил на ловца. Причём в прямом смысле этого слова. Инга выбежала из подъезда и села в припаркованное такси. Конечно же, я поехал за ней. Тащился по пробкам целых полтора часа, чуть не потерял её из виду, возле постоянной толкучки на Андропова. А когда мы выехали на кольцевую, потом свернули на Варшавку, мои опасения подтвердились. Инга мчалась в Подольск.

Если бы сейчас девушка поехала к родным, всё содеянное потеряло бы смысл. Она бы сразу заподозрила, что её ищут, и я потерял её навсегда.

И тут до меня наконец-то дошло, то чего ранее не понималось, но было очевидным. Он ведь ищет её для того, чтобы забрать мой билет. Мой пропуск в рай. Кстати, за который я выложил двести тысяч евро. А я сейчас сижу, выслушиваю его и более того, вечером, как он сказал, буду помогать ему в том, чтобы он своё дело провернул.

Но ведь карта-то, моя. В конце концов, я ведь хочу отыскать свою жену, сбежавшую от меня из-за этого клуба. В конце концов — это моё полное право. Это моё большее право, нежели у всех здесь присутствующих. Это право вообще у меня у единственного.

А пока я копался в своих переживаниях, утверждаясь перед самим собой, Игнат продолжал быстро и весело рассказывать о своём дневном приключении.

— И, аллилуйя, её такси остановилось по другому адресу. Как позже выяснилось, она приехала к Паше. Оказывается, наш общий знакомый писатель живёт на окраине Подольска, в спальном дворике хрущёвских пятиэтажек. Ты мой, любезный друг, — обратился он ко мне, — не далеко от него ушёл. Тебе не кажется, что вы с ним похожи?

Я посмотрел на Леру, та в ответ пожала плечами, изобразив недоумение на лице. А Игнат продолжал рассказ. Он хвастался своей находчивостью неприкрыто.

Заметив, как старушка у подъезда преследовала взглядом Ингу, а потом плюнула через плечо, молодой человек не преминул завести с ней разговор. Ох уж эти всезнающие и вездесущие старушки! На этот раз, Игнат представился частным детективом расследующим супружеские измены и поинтересовался, не знает ли бабулька о молодой даме, только что вошедшей в подъезд. Рассказав ей душераздирающую историю, о том, как истинный супруг девушки, влиятельный политик, переживает за честное имя себя и своей жены, терзается подозрениями. Та с воодушевлением поведала, что дамочка эта бывает здесь часто, и ходит к одному тунеядцу. Который непонятно чем занимается, всегда насуплен и ни с кем не здоровается у подъезда, хотя квартиру прикупил здесь давно. И видимо, именно он растлевает бедную девушку, мешая её счастью в законном браке. Описания этого тунеядца соответствовали облику Павла, только к истинному лицу его прибавился недобрый «диковатый» взгляд.

Оказалось, к нему приезжает постоянно ещё одна девица лёгкого поведения, как выразилась добрая старушка, и описала девушку, очень похожую на Надежду.

Выходило, что Павел был ещё тем ловеласом. Он крутил роман с обеими девицами, без зазрения совести. И, по словам добропорядочной соседки, нужно было этого тунеядца вывести, наконец, на чистую воду и осудить, его моральный облик всем честным миром. Ещё лучше, если наниматель частного детектива приедет и разберётся с ним по-мужски.

Поблагодарив бабушку за столь необходимые сведения, Игнат узнал номер квартиры. Она оказалась на втором этаже. Определив, куда выходят окна, по счастью, все они располагались на одной стороне дома, Игнат стал терпеливо ждать, разрабатывая дальнейший план. Не знаю, каким он был стратегом, но как тактик, был талантлив. Он не опускал руки в безнадежности и улавливал любую мелочь, способную помочь в свершении задуманного. Залез на дерево под балконом и притаился в ветках.

Ожидание длилось недолго, парочка вышла на балкон через полчаса, чтобы подымить сигаретами.

На этом месте повествования, я вспомнил, что давно не держал в пальцах сигареты. Мне срочно захотелось вдохнуть табачного дыма, и я предложил всем присутствующим присоединиться. Одновременно прочитал на пачке надпись большими буквами, гласившую, что курение приводит к старению кожи. Подохнуть в мучениях от рака лёгких — это по-мужски. Куришь с удовольствием. Для каких пидарасов это мудачьё написало про старение кожи?! Так ведь и вправду захочешь отказаться от аромата табачной смолы.

— Ты допивать будешь? — спросил Игнат девушку, указывая на её стакан, в котором содержимого оставалось чуть больше половины.

— А-то, — убедительно прикрыла рукой свой коньяк Лера.

— Давай будем курить, — вздохнул Игнат.

Он вёл себя, как человек-печень. Я бы со стакана выпитого залпом уже валялся в бессознательном состоянии под столом. Этот, закурив сигарету, продолжил свой рассказ. Он напоминал мне барона Мюнхгаузена. Но не которого описал Распе — фантазёра, с явно выраженными истероидными чертами, а которого увидел Горин и сыграл Янковский — уверенного в своей правоте, и ничего не желающего замечать кроме неё. Я завидовал его энергии.

Инга, стоя на балконе, просила Павла ещё раз подумать и оставить свои дурацки амбиции, тем более, что она предлагала ему взамен нечто большее. Наш авантюрист так и не понял, над чем стоило поразмыслить писателю, но зато узнал, что девушка сняла номер в гостинице на трое суток и будет там ждать своего Тристана. А когда воля провидения, устами Инги ещё и указала название гостиницы, Игнат рухнул с дерева и бросился к автомобилю.

Я бы на его месте так не поступил, я бы ждал и долго сомневался, ведь возможен был другой поворот событий, и Инга бы не вернулась в гостиницу. Но у Игната не было сомнений. Она не могла не вернуться туда, утверждал он, вдвоём или поначалу одна, но всё равно бы она не позволила номеру пустовать.

— Я видел, как она на него смотрела. Так смотрит только влюблённая женщина. Это редкость. Это исключение из правил. Так уж природой предусмотрено, что любит мужчина, женщина — позволяет себя любить. Оттого, кстати, женщины всегда остаются брошенными, даже в своём собственном понимании, а мужчины всегда оставляют, даже если окружающим кажется, что их кинули. Но! — вскрикнул он, — к счастью, в моей жизни была единственная, которая была в меня влюблена. Я помню её взгляд. М-м, — закатил он глаза и глубоко затянулся, — это надо испытать, чтобы понимать. В этом взгляде целый мир. Я не мог этого не заметить. Я точно знал, что Инга не упустит возможности провести несколько ночей со своим любимым писакой. Более того, она сделает всё, чтобы такая возможность осуществилась.

В машине у маленькой гостиницы, которых полным полно вблизи отеля «Космос», Игнат просидел четыре часа, но, ни на минуту не усомнился, что вот-вот появиться Инга. И она пришла. Выждав ещё несколько минут, Игнат поднялся к администратору. Здесь он осёкся в своём рассказе и, поморщившись, рассказал нам, что дежурная по гостинице была немолода, но горяча, и деньги её не интересовали, пришлось расплачиваться натурой, прямо в комнате рядом с компьютерным столом и монитором выдававшим движения в коридорах на двух этажах. Но зато Игнат получил, во-первых, номер Инги и узнал, что девушка отменила бронь на трое суток, а собирается съехать сегодня ночью, во-вторых, секс был довольно интересен волосатостью дамы в области промежности. Ощущения, по словам Игната необычные, так как в настоящее время, волосатые женские гениталии днём с огнём не сыщешь. Все от мала до велика, сбривают волосы подчистую, в лучшем случае оставляя узкую полоску коротко стриженых волос на лобке. Был один недостаток от администраторши — ещё полчаса Игнат сплёвывал оказавшиеся у него во рту лобковые волосы.

Я пытался вспомнить, брила ли промежность моя жена. Ноги и подмышки — безусловно. Меня воротило от волосатых подмышек и шерстяных щиколоток. А вот брила ли она там — вспомнить не мог. Неужели я ни разу не посмотрел что у неё между ног, ни разу не прикоснулся. Не удивительно, что она сбежала от меня. Уж она то, точно не считала себя брошенной. Хотя, может и считала, но не когда ушла, а когда мы ещё жили вместе. Потому и сбежала.

— И самое главное, — продолжал молодой человек, но фразу закончить не успел.

Затрещал его мобильник. Игнат многозначительно поднял палец вверх, требуя тишины.

— Да, я слушаю, — заговорил он томным голосом. — Спасибо Ирочка, я в восторге от нашей сегодняшней встречи. Целую. — Я же говорил! — воскликнул он, к нашей общей знакомой приехал мужчина. Звонила благодарная администраторша. Думаю, нет, уверен. — Это Павел. И Инга продлила проживание на сутки. Но всё равно мы выедем завтра утром и будем пасти их у гостиницы. Тут-то они и вправду могут куда слинять.

Игнат обвёл нас взглядом, наверное, в ожидании комплиментов. Но не получив ответной реакции, просто отхлебнул большой глоток из моего стакана. Сказал, что нужно будет как-нибудь ещё разок переспать с этой Ирой. И спросил Леру, не захочет ли та присоединиться. Девушка в ответ поморщилась и сказала, что не испытывает страстного желания окунуться в лобковые кудряшки и ей не нравиться дряблая кожа. На что молодой человек, заметил, что речи о дряблой коже не вёл, и Ирочка, он так её и назвал, выглядит довольно неплохо для своего возраста. Лера ещё раз попросила её не уговаривать. Ко мне же с подобным предложением Игнат не обращался, чем, признаться, слегка меня задел. Я оставался чужим в нашем маленьком свингерском обществе.

На сумеречном небе, заглядывающем в окно, Господь зажигал одну за другой звёздочки. Загорались они далеко друг от друга. Я представил бородатого согбенного старца, который держит в дрожащей руке фитиль на длинной палке и грустно бредёт с одного конца небосвода на другой, чтобы зажечь маленькие фонарики в правильном порядке. В таком, в котором он делал это всегда. С давних-давних пор, когда ещё был совсем молод и полон сил. Тогда он поддерживал порядок везде и во всём. На всё и всех у него хватало мощи. Сейчас же старческой немощности, дай Бог, чтобы хватило на звёзды. На избалованное и непредсказуемое человечество уже ничего не осталось.

— Кто пойдёт в магазин? — громко спросил Игнат.

— Слушай, ты, алкаш, остановись уже. Сам сказал, завтра у нас много дел, — возмущалась Лера.

— И что? Ты когда-нибудь видела, чтобы спиртное в моём организме мешало делу?

— Тебе надо — ты и иди, — заключила девушка.

— И пойду. — Игнат встал из-за стола, и простучал в туфлях в сторону коридора. — Не закрывайтесь, я ключи не беру.

У меня оставалось ещё пару глотков коньяка. Я сидел на стуле. Глядел в окно. И, жалея бедного старика, думал неспешно о том, что Богу пора на покой.

Лера сказала, что хочет спать, а я ей ничего не ответил. Слушал, как в ванной комнате журчал душ и наслаждался остатками спитртного. Наконец, я понял, как приятно пить в одиночестве. И что это приятное времяпрепровождение я раньше упускал из своей жизни. Девушка пришла укутанная в полотенце и попросила постель. Я дал ей координаты широты и долготы комода, намекнув на нижний ящик, к которому она, видимо, не обращалась.

Не дождавшись Игната, я ушёл в спальню сына. Спал глубоко и, на этот раз, без сновидений.

Оттого, разбуженный в пять утра, проснулся почти выспавшимся. Слушая за стенами, отделяющими ванную комнату от гостиной, чувствовал себя неполноценным в отношении нимфоманов, которые, со стонами и криками сношались под шелест душа. Мне сейчас не хотелось секса, что наверняка выходило за рамки мужского начала. Ибо мужское начало, всегда должно оставаться мужским. Мой же конец, уныло прятался в неменяных трусах от эротичных вздохов.

На кухне стояло ещё полбутылки коньяка, купленного Игнатом вчерашним вечером. Я поморщился и, вернувшись в гостиную, включил телевизионный ящик. Там снова показывали шахтёров. Только не наших, а латиноамериканских. Они, бедолаги, застряли в шахте на хрен знает какой глубине, и теперь, просидев там два месяца, ждали освобождения. Ели сухпаёк и антидепрессанты, которые подавали им в узкую километровую щель.

Пока я наблюдал сюжет по «Евроньюз», парочка в душе закончила любить друг друга, и в гостиную вошёл Игнат.

— А-а, — похлопал он меня по плечу, — смотришь про шахтёров? Занимательный сюжет. И, главное, как государство относится к сорока пяти своим гражданам, да? Наши бы уже давно кинули в щёлочку килограмм девяносто в тротиловом эквиваленте и не заморачивались бы многомиллионными программами по спасению. Таково селяво. И набрали бы новых трудяг в новые подземелья. А идиотов, как считает наше государство, желающих продать свою жизнь за полезные ископаемые, итак выше колена, то есть дохуя.

Я отмахнулся от его цинизма, ещё раз убедившись в своём мнении, что Игнату власть нужна, как уверенность в безопасности. И задумался над тем, как пишется «дохуя» слитно или раздельно. В принципе, наверное, можно и так и так, в зависимости от контекста.

— О, ты видел! — прокричал он.

— Что видел? — как всегда не понимал я.

— Вон, бегущей строкой написано, что наш верховный главнокомандующий, отрешил от власти мэра Москвы. — При этом я видел шок в глазах моего вынужденного партнёра.

— Прикинь, — ухмыльнулся я, — вот и тебя, дорвавшегося до закрытого клуба потом кинут мордой о мостовую Красной Площади.

— Придурок, это я кину президента, — посмотрел он на меня сумасшедшими глазами. — И не только о мостовую. Мне вообще будет на него плевать. И не только на президента, к твоему сведению.

Игнат рассуждал, словно он уже состоял членом закрытого клуба, вращающего вселенную.

Я подумал, что секс, таблетки и рок-н-ролл, меня прельщают больше чем просто секс и власть. Но, наверное, первое — выдумка для толпы. И карточку с проходным в мир иной, более светлый и могущественный, чем представляется, нужно будет вырывать у этого парня через его труп. Я представил нашу борьбу, и то, как я буду его убивать. Никогда раньше помыслить не мог об убийстве, но мечты и желания Игната меня сейчас так вдохновили, что теперь, человеческая жизнь, стоящая препятствием к достижению цели, казалась мне пылью, которую можно смахнуть со стола пушистым ёршиком.

Лера опять бродила голая по залу, собирая свои вещи по углам комнаты.

— Я снова не кончила, ты мог бы, и постараться, — бросила она в укор Игнату.

Дитя цветов, буквально вчера вечером, рассуждая, ты говорила о том, что Игнат тебе ничем не обязан, и тут же требуешь от него сексуального удовлетворения. У него впереди, как он грезит, великое будущее, а ты всё о своём оргазме. Купи себе фаллоимитатор. Не будь дурой, — думал я про себя, но вслух, конечно, ничего не говорил, потому что решил стать умнее, чем мои знакомцы.

Я возьму своё. Возьму, использовав вас. А вы, пока можете меня считать рохлей и неудачником. Смеётся тот, кто смеётся без последствий, как сказал подполковник Кропотов из моих детских снов.

После часа ожидания в машине, Игнат послал Леру на ВДНХ, чтобы та купила пару гамбургеров, подкрепив свои слова урчанием в животе и сказав, что ей всё равно, а нам с ним нужно оставаться начеку. Обещал, если что, подобрать девушку по дороге. Лера не сопротивлялась и отправилась за едой в развевающемся коротком платье, в сторону утреннего солнца, которое просвечивая её одежду, открывало окружающим красивые бёдра девушки. Правда, утренние прохожие вряд ли обращали внимание на такую красоту. Занятые своими мыслями, они быстро передвигались в направлении станции метро.

Игнат перебрался на водительское сидение и полез в бардачок. Стал небрежно перебирать диски с музыкой.

— О, да ты разносторонний парень, — пробубнил он, — вижу у тебя всё от джаза до драм энд бэйса.

Он вставлял каждый диск в чейнжер, а через полминуты, не удовлетворённый услышанным, доставал диск и выбрасывал зеркальную плоскость на заднее сидение.

— Нельзя ли поаккуратнее! — прикрикнул я. — Не в полковом сортире сидишь.

Он, в очередной раз, посоветовал мне не парится. И сказал, что авто, в лучшем случае, мы просто оставим на обочине навсегда. И в нём можно теперь не только разбрасывать диски, но ссаться, сраться и блевать. Тем не менее, перестал разбрасывать мою музыку и стал возвращать непонравившееся ему обратно в бардачок.

Наконец, наткнувшись на «Биллис Бэнд» поставил повторяться песню «Про кота и пирата». Мне казалось, что он намекает на наши отношения. Но верить его намёкам, даже если это действительно были они, я не собирался. И попросил, через пять прослушиваний подряд одного и того же, найти что-нибудь другое. Сказал, что не могу расслабиться под музыку, когда понимаю текст песни.

— Ах, так тебе нужно что-нибудь иноязычное. Ты с английским, надеюсь не в ладах?

Порывшись, он вытащил что-то старое из «The Prodigy». Я знал, что «prodigy», означает «одарённость» и подумал, что теперь он, наглец, намекает на себя.

И тут произошло совсем неожиданное. Из-за поворота появилась Надежда. Она прошла быстрым и уверенным шагом ко входу в гостиницу.

— Нет, ты это видел? — спросил Игнат, устремив взгляд через лобовое стекло.

— Если она узнает мою машину, а она вполне может это сделать, то пиши — пропало, — вжался я в сидение.

Но всё обошлось. Авто стояло метрах в десяти от входа, на другой стороне дороги. Надежда по сторонам не смотрела и вошла в здание, еле открыв тяжёлые дубовые двери.

— Она что, морды им бить направилась? — спросил Игнат.

Вполне возможно, и морды бить, — подумал я. Но с другой стороны, что ей даст такая выходка? Наверняка, пострадает Инга. Мне казалось, что парочка — писатель и его муза, замыслили недоброе против Инги, которая думает, что перехитрила весь мир, а на самом деле, станет жертвой чужой жадности и не своей любви. Своим мнением я с Игнатом не делился, предпочитая подождать, как развернутся последние события.

Едва захлопнулись двери за Надей, тут же задняя дверь машины открылась и на сидение прыгнула Лера, чертыхнувшись по поводу разбросанных дисков. Она кинула мне на колени три сосиски в тесте и бутылку «Колы».

— Одна моя, — бросила она, часто дыша.

И тут же, живо рассказала, о том, что только-только видела Павла, который в киоске покупал три порции китайской лапши. Вслед за её словами, из-за угла дома размеренной походкой и, как всегда, с надменным взглядом, выкатилась фигура писателя. Возле входа в гостиницу, он осмотрелся по сторонам и нырнул в подъезд.

— Дело принимает интересный оборот, — задумался вслух Игнат.

Тогда мне пришлось выложить историю моего утреннего похода в квартиру Надежды.

Игнат выключил музыку. Только сейчас я обратил внимание на тепло, растекавшееся от горячих сосисок по моим бёдрам. Достав одну из них, я стал есть, в ожидании, что лучшие умы из здесь присутствующих придут к какому-то решению. Одну протянул Лере. Та, молча, взяла пропитанную жиром булочку с сосиской внутри, и стала жевать. Игнат сосредоточенно глядел в лобовое стекло. Я предложил булку и ему, тот отмахнулся. Бутылка Кока-колы, пшикнула и содержимое попыталась пеной выползти из горлышка. Я ухватил его губами и сделал несколько глотков. Желудок тут же раздуло, а через мгновение, газы, приподняв надгортанный хрящ, прорвались через носовой ход, распространив в моём восприятии запах сосиски смешанный со специфическим ароматом вагонного туалета, издаваемым колой.

— Фу, какая гадость, — поморщившись, я выкинул булку через открытое окно.

— Если карт две, — продолжал Игнат, — а наша троица заодно, то не все из них намереваются попасть в клуб. А за одно они, потому что наш друг художник и поэт взял три порции в киоске.

Я мысленно усмехнулся его дедуктивному методу.

Он набрал номер на сотовом и, услышав администраторшу, спросил, не приходила ли в номер Инги ещё одна девушка. Получив отрицательный ответ, он всё же принял к сведению информацию о том, что некая полноватая особа пергидрольного цвета, только что сняла номер на том же этаже, где находилась комната наших влюблённых.

Можно было предположить, что Павел оповестил свою музу о месте своего дальнейшего проживания, и та не преминула перебраться к нему поближе. И тогда понятно, что будет с Ингой. Потому что Инга, просто так свой аусвайс на небо не отдаст. Игнат взял у меня бутылку с колой и осушил её, скомкав в кулаке пластик.

Лера лишь успела промычать, выразив недовольство. Игнат, извиняясь, посмотрел на ней краем глаза.

— Ну, уж нет, теперь принеси мне бутылочку тёмного пива, — сердито ответила девушка.

— Ты сегодня наш драйвер, не забывай. Так что, обойдёшься без слабоалкогольной продукции. А вот за водичкой можешь сходить, потому что ждать развязки нам понадобиться ещё какое-то время.

Шёпотом ругаясь, Лера вылезла из машины, задев пару дисков и уронив их на асфальт. Хлопнула дверью и снова ушла в направлении станции метро.

Игнат сказал мне, чтобы я оставался в машине, а он пойдёт аккуратно в гостиницу, разберётся на месте что к чему. Мне же сказал звонить на сотовый, если случиться что непредвиденное. Я ответил, что с недавних пор сотового не имею. На что получил ответ, что являюсь последним дебилом и предложение безостановочно нажимать на клаксон, в случае если кто-то из троицы покинет здание первым.

— Но ведь так могу привлечь их внимание, — попытался возразить я в ответ.

На что мне было предложено спрятаться за торпедой и включить аварийку. Со стороны будет казаться, что сработала сигнализация.

Этому парню в рот палец не клади. На ходу подмётки рвёт. И как же я заберу у него свою карточку? Точно, придётся его убить. Жалко, что я так и не купил биту в машину, а ведь давно приглядывал в автомагазинах, что-нибудь для самозащиты под цвет своего авто.

Я смотрел, как он уходил в сторону гостиницы и поставил диск «Сплина», голос Васильева запел: «И лампа не горит, и врут календари…». О да, погрустить, не думая о грустном — это моё самое большое удовольствие. Лера опять пришла к машине сзади, но плюхнулась уже на сидение водителя. Теперь в её руках были три банки «Берна» — адской смеси кофеина из гуараны, бобов кофе и синтетических химикатов, всё это было приправлено кучей витаминов группы «В».

— Ты, я вижу, не жалеешь свою печень?

— Печень одна — и жизнь одна, — дъявольски улыбнулась в ответ девушка.

И то правда. Я с удовольствием открыл банку и стал жадно глотать, сладкую, мелкогазированную жидкость синтетического вкуса. Когда я оторвался от банки, увидел, что Лера делает тоже самое.

— А теперь, покурить, как после утреннего кофе, — сказала она, перевернув банку и слизнув последнюю, рубинового цвета каплю, вытекшую из отверстия.

Когда мы стали дымить, открыв двери автомобиля, я спросил её, зачем Игнат мне помогает. Она удивлённо на меня посмотрела и сказала, что помогаем ему мы. И если я думаю, что заполучу обратно свою карту, то ошибаюсь. А если стану на этом настаивать, то не обрадуюсь.

Я стряхнул пепел и выдохнул тонкую струйку дыма.

— Знаешь, твой Игнат сказал мне, что не боец. Что сможет убить человека, если только его припрут к стенке и не будет выбора.

— Ты его больше слушай. Он слишком многоликий, не только для твоего, но и для моего понимания. И если кто у нас и не боец — это ты. Из вас двоих, эта карта не нужна единственному. Тебе.

Я ухмыльнулся.

— А ты себя совсем исключаешь?

— Ты наверное был пьян, или голова пробита хронической пулей, но я тебе уже говорила, что мне не нужно в ваш долбанный клуб. Мне нравится жить так, как я живу.

Я понимал, что повторяюсь в вопросах, но делал это сознательно. Нужно было убедить себя в том, что проходной билет в неведомый миру клуб, мне необходим. Но для такой уверенности нужны были веские причины. Самый главный вопрос в моей жизни был открытым — «зачем это мне надо?». У Игната, вероятно риторическим — «почему бы и нет?».

— Сколько твой друг мне не объяснял, я так и не понял, зачем он так туда рвётся. Ну, власть, ну свобода, о которой ты говоришь, — я подумал и добавил, — и ещё, мне кажется, он хочет избавиться от страха. Уж не знаю какого, но, наверняка, очень сильного страха, — я вопросительно посмотрел на Леру.

Она щелчком отправила бычок в сторону гостиницы.

— Заметил? Да, он ужасно боится. И страхи, как раз припёрли его, как ты говоришь, к стенке. А прётся он в этот клуб из-за уверенности, что там сможет от них избавиться.

Я щёлкнул пальцами. Конечно же, страх! И только страх мог толкать человека во власть. Страх быть незамеченным, невостребованным, поверженным, отвергнутым, непризнанным. Но только в том случае, если этому сопутствует неуверенность. Неуверенность в своей собственной силе. И ведь верно сказал Игнат. Он не боец. Точнее, он боец, который выходит на ринг зачастую уверенный в своём проигрыше. И его постоянные победы — он оценивает, как стечение обстоятельств. Как нечто независящее от него самого. Словно не он достигает финиша первым, а воля провидения толкает его разорвать финишную ленточку быстрее всех. И он боится, постоянно боится проиграть. При этом делает всё, чтобы выиграть, но тут же обесценивает свои заслуги, считая, каждый раз, что выиграл случайно.

Жаль, что я не выслушал историю про его деда.

Но может быть, Лера знала, что он хотел мне рассказать вчера ночью.

Девушка отодвинула назад сидение и откинула спинку. Улегшись, она потянулась как кошка, улыбнулась мне, прищурив глаза.

— У тебя когда-нибудь был секс в машине? — мурлыча, спросила она и опустила ладошку на моё колено.

Я когда-то читал, что в Древней Греции, в храмах Афродиты — богини любви, хранились отрезанные фаллосы героев Эллады. Что они, якобы, в экстазе, приносили их в жертву божественной и прекрасной Афродите, подарившей человечеству возможность получать высшее наслаждение. Сейчас мне подумалось, что они на самом деле оставляли свои члены, избавляясь от них, как от того, что мешает им жить, постоянно призывая к плотским утехам.

Я взглянул на её грудь, которую Лера выпятила, изогнув свою спину. Захотел окунуться в неё лицом, зарыться и вдохнуть аромат интимности, чтобы испытать то неповторимое ощущение слияния с женским телом. В этом слиянии прочувствовать и тепло молозива, в раннем детстве растекающееся во рту первой радостью существования. И стыд от подглядывания за одноклассницами в раздевалке спортзала. И первое прикосновение к маленькой, упругой груди девчёнки, имя и лицо которой я давно не помню, но помню её девичью правую грудь, которую гладил и мял рукой в углу актового зала на выпускном школьном вечере. А потом, снежным комом накатывающие воспоминания всех тел, всех запахов, всех оргазмов, вдруг окутывают со всех сторон, проникают глубоко, насыщают густой мощной волною и схлопываются в одно мгновение воедино взрывом вовнутрь: в голове, в сердце и в пульсирующем половом члене. И наступает разрядка. Сладостная, и в то же время, опустошающая.

Но, твою мать! Сейчас мне необходимо смотреть за входом в эту грёбаную гостиницу.

— Приходилось, — ответил я, взяв себя в руки. — Но никакого удовольствия от этого не получил.

Лера недоверчиво на меня посмотрела.

— Хм. Думаю, ты врёшь. Ну, а если и говоришь правду, — добавила она, замолчав на секунду и убрав ладонь с моего колена, — то не получил удовольствия по единственной причине — ты был не со мной.

— Нет, не получил удовольствия, потому что желающих было много, места мало, а девушка была не первой свежести. По-моему я тебе рассказывал об этом.

— Нет, не рассказывал, — будто обиженно проговорила Лера.

— Наверное, так, — согласился я, — у меня в последнее время в голове каша, я путаю как людей, так и события.

— А теперь у тебя есть возможность испытать оргазм, проникнув в лучшую женщину на свете.

Конечно, она прекрасна, подумал я, даже лучше Инги, а Надежда не годилась ей даже в ложбинку межъягодичного пространства. Но не возомнила ли она себя принцессой красоты? Я видал прохожих по «Тверской-Ямской» с гораздо лучшими физиономическими качествами. Хотя, лицо — это далеко не привлекательность. Привлекательность, на самом деле — поведение.

Я вспомнил, как в далёкие годы, когда учился в одиннадцатом классе и решил заработать себе денег на мотоцикл класса «эндуро» — устроился работать санитаром в больницу. Тогда пришла на практику молоденькая медсестра Аля Ткаченко. Когда я впервые её увидел, показалось, что её физиономия — страшнее, чем жизнь Дядюшки Тома. Наше знакомство началось с того, что она запустила в меня вишнёвой косточкой, которую выстрелила из-под пальцев и попала мне в лоб. Я сделал обратное целой вишней. И посреди коридора сосудистого отделения хирургии, мы обкидывались фруктами минут пятнадцать, после одиннадцати часового отбоя для больных. Но мы-то были свободны. И улегшись в кабинете для «манипуляций» — именно так называлось помещение, где в дневное время суток, больным прокалывали ягодицы, при введении целебных растворов — провалялись всю ночь на кушетке. Мы не трахнулись с ней в полном понимании этого слова, но она держала мой член в своей ладони и, возбуждая, вовремя останавливалась, чтобы я не успел кончить. Я тогда влюбился в неё по уши. Оттеребив свой пенис весь последующий день, я не раз кончал в неё, на её грудь и на лицо, которое теперь приобрело черты неотразимости и индивидуальности, вместо грубости и мужеподобности — но лишь в фантазиях. Больше мы с ней, к сожалению, а может, к счастью, не встретились.

И, слава создателю, что я погрузился в воспоминания, забыв о Лере. Очнулся, когда та толкнула меня в плечо и спросила, о чём я думаю, взглядом указав на своё бедро, с которого она стянула короткое платье и оголила его по пупартову связку.

Я подумал, что в своих фантазиях мог пропустить важное. Лера поторопилась меня успокоить, будто читая мои мысли:

— Не волнуйся, никто из наших знакомцев не покидал здания, по крайней мере, через эти двери, — мотнула она головой, указывая на вход в гостиницу.

Вырвавшись из лужи воспоминаний, я вздохнул. И в этот момент, мне захотелось быть пьяным в драбодан, чтобы комок блевоты стоял у горла.

— Тебя что, тошнит? — спросила Лера, словно читая мои мысли. — Ты бледный, словно мертворожденный.

Я поморщился:

— Что за нелепые ассоциации?

Но почему-то, почувствовав прилив тошноты, машинально открыл двери и выблевал сосиску со вкусом «Кока-колы». Мне стало легче, но не на столько, насколько бы хотелось.

— Совсем плохо? — равнодушно спросила Лера, когда я вернулся, захлопнув дверцу и вытирая рот. — Это тебя от меня уже тошнит?

Меня передёрнула от кучи её комплексов, хотя она казалась мне, до этого момента самой здравомыслящей из всех моих ныне знакомых, включая меня самого.

— Дура, что ли?

— Я пошутила, меня так же тошнит от тебя — злобно сказала она.

Я вспомнил её слова о свободе и подумал, что говорить можно всё что угодно. Лишь наши действия определяют истинное понимание вещей. Но оправдаться, тем не менее, захотелось.

— Тошнит от тех сосисок, что ты принесла, а тебя я готов сожрать со всеми потрохами.

— Я тебе нравлюсь? — вдруг, совершенно серьёзно спросила она.

Конечно, она мне нравилась.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Мне Игнат предлагал тебя в обмен на пропуск. Ты это имеешь в виду?

Она набросилась на меня и стала целовать, кусая губы. Гладила пальцами лицо и раздирала ногтями затылок.

Господи, если бы мне попалась на пути моей жизни такая женщина, мне не нужны были деньги, ум, совесть и честь. Я ночевал бы у её ног. И любил бы преданно, как собака.

Но её мне подсунули в обмен. В обмен на то, что хотели у меня отнять, пусть ценность утрачиваемого я не понимал. Вместо того чтобы любить её, я её ненавидел, хотя и желал всем своим «я».

— Отъебись, — толкнул я её на сидение. — Я никому не верю. И тебе в том числе. Смотри за входом.

Она упала на кресло водителя, и, ударившись о подголовник, вскрикнула.

— Мне наплевать на вас на всех. Я не знал, зачем я живу. Убеждал себя, что делаю это ради семьи, ради детей, иногда говорил себе, что жить важно просто ради того, чтобы жить — но всё это блеф. Сейчас я понял, что жить нужно, чтобы вырвать карту у твоего друга. Мою карту. Понимаешь?! — кричал я на неё.

— Дурак, — прошептала Лера. — Ты проиграешь, как и всегда проигрывал. А мог бы быть со мной.

Я не знал, что такое шизофрения, но представлял эту болезнь именно так. Человек, несколько часов назад, твердивший мне, что важно достичь внутренней свободы, сейчас предлагал мне себя, в обмен на ту самую свободу. Может быть, мне стоило сейчас встать и уйти. И плюнуть на всё. И зажить своей собственной жизнью. Жизнью с нуля. У меня были бы неплохие перспективы, учитывая, что на моём счёте осталось пару сотен тысяч баксов. Но какого хрена, я должен парочке полоумных людей отдавать то, что честно заработал, проигравши?

— Знаешь, ты мне нравишься, — заговорила Лера, разглядывая серый потолок авто, — и я хочу тебе повторить, что карту ты не получишь никогда, а на твоём месте, я была бы уже далеко отсюда, например у китайской границы. Купила бы там, в приграничной провинции, домик и жила не высовываясь. Ты же здравомыслящий человек, ты должен понимать, что в живых не останешься, если попытаешься играть по своим правилам. Хочешь ему помочь — помогай. Не хочешь — убегай. В первом случае, когда Игнат свалит, наконец, в заветное пространство спасения от своих страхов — я останусь с тобой и буду рядом. Тебе, уверяю, в этом мире, необходима помощь. Ты, как ребёнок. И если бы у тебя была нормальная жена — жил бы ты сейчас счастливо и беззаботно. Если же ты уйдёшь сейчас, — то вскорости профуфыкаешь свои оставшиеся деньги, когда тебя будут разводить такие, как Инга, будешь покупать себе дорогие побрякушки — она кивнула на часы. Короче, планомерно избавишься от остатков свободы и закончишь свою жизнь где-нибудь в доме интернате.

— Не надо пафосных речей, болтаешь, как главный поп всея Руси. Ты слишком много на себя берёшь, дорогая. Ты считаешь, что я не знаю, чего хочу, думаешь, что видишь меня насквозь и понимаешь мои потребности. А, может быть, я просто собираюсь вернуть жену, чтобы зажить с ней счастливо.

— Мы с тобой прекрасно знаем, что это не так. Но мы с тобой не знаем другого, зачем тебе нужен этот поганый клуб? Ты ведь не ответишь себе на этот вопрос, не так ли? И я хочу, по правде, лишь одного, чтобы ты в какой-то момент, вдруг не стал вести себя глупо. Чтобы остался в живых и жил счастливо. Потому, если ты сейчас уйдёшь, я ничего не скажу Игнату. Искать он тебя не будет, думаю, его мозг заполнен сейчас другими заботами. Наплюй на карту, — она не для тебя.

— Скажи мне, — прервал я Леру, — это Игнат просил тебя со мной поговорить?

— Нет, — ответила она. Игнату ты пока нужен. Не знаю зачем. Скорее всего, он придерживает тебя на всякий случай, вдруг, что пойдёт не так. Может быть, боится фейсконтроля — ты понимаешь, о чём я хочу сказать. Но по большому счёту, тебе нужно думать о своих интересах. Карту ты не получишь. Разве что, взамен на жизнь, но зачем тебе мёртвому карта? Думай. Думай.

Я скомкал в кулаке пустую банку из под Бёрна.

— Ты же помнишь, — раздражённо ответила Лера, — клуб берёт к себе только тех, кого выбирает сам.

— Верх противоречия, — бросил я пустую банку заднее сидение, — выходит, что, сколько бы он не бился над получением карты, пропуск в рай, всё равно не для него?

— Это пустая болтовня, ты ничего не поймёшь. Я сама не понимаю. Я с ним, просто потому, что сейчас я с ним. А тебе советую, уносить побыстрее отсюда ноги. Потом, когда он уйдёт, — девушка мотнула головой, — я тебя найду.

Тут я заметил, что из подъезда дома вышла Надя и направилась в сторону метро. Резко наклонившись вниз и ухватив за собой Леру, я включил «аварийку» и стал давить на клаксон, что есть мочи, как было велено нашим предводителем.

— Так сказал Игнат, шепнул я девушке.

Мы лежали на передних сидениях, спрятавшись за торпеду и, едва дышали, от тесноты. Я упирался носом в бедро девушки. И сквозь лёгкое платье, остро ощущал её запах. Возбуждение снова пробежало вдоль позвоночника сверху вниз, заполнив промежность. Она до головокружения пахла сексом. Касаясь её тела, невозможно было остановить это желание.

Есть женщины, которые кукольно красивы, но холодны, к ним невольно притягивается взгляд, разыгрывается воображение, но лучше проходить мимо, с ними будет зябко и уныло в постели, они будут использовать тебя, для отражения своей собственной неповторимости. Их волнует, как они лежат, как элегантно раздвигают ноги, поправляют волосы и насколько хорошо имитируют оргазм. С такой чувствуешь, что тебя нет.

Есть не топ-модели, но с изюминкой. Тёплые и нежные, с ними хорошо поболтать про жизнь, они становятся незаменимыми компаньонами во всех начинаниях, поддерживают любые темы, не против плотских утех. Но на шёлковых простынях, невольно представляешь, что занимаешься сексом с понятным и до скуки знакомым. С такой думаешь, что пора бы побыстрее закончить и отдохнуть друг от друга.

Лер была — просто страстью, загадочной и обжигающей. Она будет желанной всегда. В постели она будет на расстоянии. Но не настолько далеко, чтобы увлечься лишь собой. И не настолько близко, чтобы в тебе раствориться. Она всегда будет новой и горячей.

Я вспоминал, как Лера утром делала мне минет, когда в окно настойчиво постучали. Потому, от неожиданности, вздрогнул и, наконец, снял руку с клаксона. Посмотрев в сторону, увидел, как Игнат, крутит пальцем у виска и жестом указывает, чтобы я открыл дверь. Мы поднялись из своего укрытия. Щёлкнул центральный замок. Лера поправила на себе сбившуюся область декольте. Игнат плюхнулся на заднее сидение.

— Что, воркуете, пташки. Ладно, друзья, — продолжил он, наслаждаясь моим растерянным видом. Странную весть принёс я вам. Странную, ничего не объясняющую и единственную. Эти ребята заодно.

Он рассказал, что около двадцати минут Надя провела в комнате Инги и писателя. И что они там делали и обсуждали, осталось за дверью номера. Потом, Надежда ушла и прямиком направилась к выходу. Игнат поспешил за ней, отследив девушку до метро. Но, наше авто так надрывно кричало, что слышно его было, наверняка на верхней коляске колеса обозрения Выставочного Центра. И я точно поднял бы на ноги всю округу.

Куда отправилась Надя, Игнат, естественно, не выяснил, хотя поначалу, решил отправиться за ней в вагоне подземки, полагаясь на свою интуицию. Но, назвав меня в очередной раз «идиотом», не стал этого делать по вышеизложенным причинам. Потому он здесь. Вынужденный смириться с тупостью компаньёнов.

— Но ты то, Лера, могла сказать этому парню, чтобы он прекратил! — недовольно прикрикнул он на девушку.

— Не могу этого утверждать, так как в истории, даже такой короткой, сослагательные наклонения неуместны, — съехидничала Лера.

Эти ребята друг друга стоили.

— Хорошо, каков теперь ваш план, синсей? — посмотрела она на Игната в зеркало заднего вида.

— Дальше будем ждать, — вздохнул молодой человек, — хотя нет ничего хуже этой проказы.

Тут решил сострить и я:

— Ну, почему же, есть ещё одна неприятность — догонять.

С полминуты все молчали. Я в состоянии неловкости. Они — оба глядя на меня, как на нечто вылезшее из-под ногтей, которое думает, что оно думает. И тут я пожалел, что сказал. Потому что Игнат, со свойственной ему манерой доказать всем, что только он единственный имеет право делать выводы, произнёс речь. В которой, опираясь на диалектический материализм, объяснил остальным тупым присутствующим, а по большей части одному из нас, что в погоне есть динамика, которая отсутствует в ожидании. А статическое напряжение, переносится организмом, гораздо сложнее, чем динамическое, оно более утомительно и изнуряюще. Подобного рода, энергетические траты, происходят не только на физиологическом, но и на психологическом уровне.

— Вижу, тебя ещё не отпустило, — подытожила Лера, когда Игнат окончил свой экскурс в познания человеческой психики. Ты резонёрствуешь, не хуже иных шизофреников.

— Девочка моя, — вздохнул он, — много ли ты видела душевно больных на своём коротком веку.

— Мне тебя достаточно.

— А меня действительно, к сожалению, уже отпускает. — Он наступил на алюминиевую банку. — О-о, вы же, я вижу, насосались витаминов и газировки. Эх, мне бы сейчас чего крепенького, полстаканчика. Ведь ничто так не облегчает невыносимость ожидания, как отрава для нервных клеток в виде алкоголя. Тогда и думается легче, и время летит незаметно.

Я посмотрел в окно. На ясное и ничего не предвещавшее пять минут назад небо, наползли тучи.

— Смотри-ка, — сейчас пойдёт дождь, — словно в очередной раз, угадал мои мысли Игнат. — И станет совсем грустно.

Но грустно стать не успело. Потому что к подъезду гостиницы подъехало такси, в которое теперь нырнула Инга, выбежавшая одна под большим синим зонтом.

— Вот тебе раз. Нам следовало, по законам логики разделиться, — подала голос Лера, глядя вслед отъезжающему автомобилю.

Я вспомнил, как когда-то, как кажется, уже очень давно, провожал Ингу вечером и точно так же смотрел вслед её уезжающему такси. Сейчас запах её духов, вновь поднялся пузырём из топи воспоминания на поверхность и лопнул, разливая аромат мнемонического по коре моего мозга.

Конечно же, снова решение было за Игнатом.

— Если уехала она, и у неё карточки, то все остальные волей или неволей, придут к ней. Мы среди всех остальных. Так что давайте осторожненько, не привлекая внимания, поедем вслед. И наконец, превратим статику в кинетику. Считаю такой подход оптимальным. Трогай, шеф, — он легонько подтолкнул сидение водителя, когда Лера уже повернула ключ в замке зажигания.

Такси, Инги, как бы это не показалось странным, подрулило к моему подъезду. Инга выскочила и, отпустив водителя, быстро простучала каблуками в сторону двери.

Во дворе из-за обрушившегося на город ливня стояли лужи по колено. Я, было, уже открыл двери машины, решив бежать за вошедшей в подъезд девушкой, как меня ухватил за плечо Игнат.

— Постой, дорогой друг. Мне кажется, здесь не всё так просто, как хотелось бы. Давай всё-таки сохраним нашу тактику выжидания.

Я сел обратно в кресло. Теперь, мне стало понятно, что интриги Игнат плёл, на самом деле против меня. Инга не меняла своего намерения и по-честному пришла ко мне. Какая разница, зачем она встречалась с Павлом и уж ничего удивительного в том, что их встреча была на троих, вместе с Надеждой. Может быть, девушка, перед тем, как отказаться от своего милого навсегда, решила признаться ему и, что называется, благословить на отношения со своей конкуренткой. Призналась во всём и отступила. Выбрала путь со мной.

Возможно, Игнат узнал это, тогда, сидя на дереве напротив балкона квартиры писателя. А мне рассказал совсем другую историю. Тогда в опасности не только я, но и честная, и порядочная Инга.

Спрашивается, зачем мне ждать? Любая минута, проведённая в машине вместе с этими двумя — промедление, грозящее гибелью не только мне, но и девушке, чей аромат, так был мне в душу. Я снова попытался рвануть из авто. Но теперь Игнат схватил меня сзади и приказал Лере держать меня изо всех сил. Пару минут я отбивался от них, пытаясь вылезти, хотел крикнуть о помощи, но Игнат крепко держал мой рот, зажав ладонью.

— Теперь успокойся и смотри, придурок, — прошипел он мне в ухо.

Из-за угла дома вышел тот, кого я меньше всего ожидал увидеть. Павел — собственной персоной. Он оглядывался по сторонам, как в дешёвых детективах и постоянно поправлял волосы, будто хотел спрятать лицо, чтобы его не увидели случайные прохожие.

Он набрал код подъезда, хотя никогда здесь не был и, ворвавшись в него, сам захлопнул тяжёлую дверь, не дожидаясь пока та медленно закроется по инерции.

— Ты это видел? — спросил Игнат.

Я посмотрел в сторону Леры, ища поддержки. Та сидела в растерянности. Казалось, что Игнат знал все, что будет происходить дальше, но не рассказывал нам конец истории, чтобы было интереснее смотреть.

— А он-то, зачем сюда припёрся? — недоумевала Лера.

— Я вам честно скажу — не знаю, — ответил Игнат, ослабив хватку, отчего мне стало легче дышать. — Но одно точно, не нужно суеты. Во всяком деле необходимо избавиться от первого эмоционального порыва. Ты-то сейчас, наверняка, думал, что Инга пришла к тебе как честная и непорочная, признательная за помощь. Но вот приход Павлика, может говорить об обратном. Не я твоя угроза, как тебе кажется, — он ткнул меня кулаком в плечо, — а они. Зачем она притащила сюда своего писаку?

Я не знал, что ответить.

— Тебе или мне, — обратилась Лера к своему товарищу, — нужно подняться наверх и всё выяснить. Они ведь не знают, что мы за ними следили.

Игнат хмыкнул.

— Они не знают, конечно, а вот она. Это такая продуманная тварь, которую перехитрить очень сложно. Я уверен, она знает, что мы её пасём. Возможно, не догадывается, что Санёк за нас. Да дорогой друг, ты ведь с нами? — Игнат хлопнул меня по плечу снова, я вздрогнул больше не от удара, а от того, что услышал своё имя. Кажется, как-то непривычно оно звучало в свете последних событий.

— У-гу, — промычал я, — с вами. Только не надо таких панибратских жестов! — вдруг вспылил я, сам того не ожидая и с размаху толкнул Игната, благо, руки к этому времени были, свободны.

Я был готов к схватке, ожидал, что Игнат нанесёт мне ответный удар и занёс кулак, чтобы успеть ввернуть упреждающий. Игнат, действительно скорчил злобную гримасу и напрягся. Мы пару секунд смотрели друг на друга, после чего он поднял руки в примирительном жесте и расхохотался. Я взглянул на Леру. Та с настороженностью ждала продолжения. Игнат хохотал, уже склонившись за спинкой её сидения.

— Сдаюсь. Сдаюсь, — сквозь неестественный смех, проговорил он. — Нам не хватает только сцепиться в драке в самый неподходящий момент.

Я понимал, что только это его и останавливает. Неподходящий момент — вот что было ключевым. В другой ситуации, он бы обязательно сделал всё возможное, чтобы я утратил сознание. Думаю, он бы справился. Молодость, юркость и желание победы — были его союзниками. Они принадлежали ему, в отличие от моей персоны. Держа кулак на весу, я вдруг понял, что в открытом противостоянии мне его не победить. А значит, моим союзником может быть только хитрость. Я никогда не использовал этот раздел человеческих взаимоотношений и не знал, есть ли у меня такой вообще. Оставалось принять тактику молодого человека — выжидание. И не только в отношении охоты за пропуском в лучший мир, но и в последующем поведении. Здесь каждый сам за себя. Мнимое союзничество — не боле чем временный симбиоз. Затем в бочке останутся три крысы, и мы начнём жрать друг друга. Старые, малые и больные, как правило, остаются в проигрыше. У меня было мало шансов. Может быть, мне вправду следовало уйти, как, убеждала Лера, тогда бы у меня была возможность дожить до старости. Никому нельзя доверять. Странно, что я этому не научился за всю прошлую жизнь. Меня предала жена, я предал детей, потом головокружительный обман Инги, непонятность Надежды, и моя тупая вера в человеческую порядочность.

— Хорошо. Ждём. — Согласился я. — Но чего? Что будет потом. На что нам ориентироваться и где искать подсказки дальнейших действий?

Игнат резко перестал хохотать и откинулся на спинку заднего сидения.

— Ты постоянно задаёшь вопросы, — заговорил он спокойно. — Почему ты уверен, что окружающие дадут тебе ответ? Ты что, маленький мальчик, которому его мама с папой должны всё растолковать, разжевать и положить в рот, чтобы ты смог насладиться жизнью? Нет, дорогой. Не жди от меня подачек, я тебе ничего не должен. Нас свела жизнь, не для того чтобы одарить тебя, а чтобы каждый из нас вынес из встречи сколько сможет. Если кто-то унесёт меньше, это его проблемы. Если больше — это его заслуга. Так что не ной в поиске подсказок со стороны. — Он замолчал и закрыл глаза.

Я отвернулся от него и потёр шею, которая напомнила болью о нашей схватке в машине. Лера сидела неподвижно, уставившись в стекло, не отрываясь, смотрела в сторону подъезда.

— Но я не так бесчестен, как ты думаешь, — вдруг заговорил Игнат. — Мне не хотелось бы заниматься избиением младенцев. Потому я открою тебе одно правило взаимоотношения с человечеством. Посмотри на животных. У тебя ведь есть дома кошка, а ты так ненаблюдателен.

Вспомнив о кошке, я вдруг подумал, что та, наверняка, похудела за последнее время на пару килограммов, я почти её не кормил.

Игнат продолжал:

— Кошка никогда не задаёт тебе вопросов. И не ждёт от тебя ответов. Она ведёт себя сообразно обстоятельствам. Представь себе кошку, которая мучается мыслями о том, что же будет, когда хозяин не насыплет ей еды. — Он замолчал на пару секунд, словно ждал от меня ответа, и не получив его, громко продолжил. — Да она издохнет от тревоги! Животное, не предъявляет к жизни вопросов. Животное действует сообразно обстоятельствам. Оно отвечает на вопросы и запросы жизни, а не наоборот.

Я усмехнулся его бредням.

— Если бы человечество не задавало вопросов к жизни, мы бы обитали голыми в джунглях, и питались сырым мясом. Общались друг с другом пинками и тычками, и в лучшем случае доживали бы лет до двадцати, борясь за выживание.

Лера, не отрывая глаз от двери подъезда, неожиданно ворвалась в разговор:

— Так-то оно так, но разве сейчас мы общаемся не пинками и тычками, а слова используем только для того, чтобы обмануть друг друга? Ад внутри нас, дорогой Александр. Ад из наших вопросов. Будет лучше, если мы будем давать ответы жизни, на её поступки. А не спрашивать ее, почему она так сложилась, и что нам с этим делать. Нет еды — добывай. Нет партнёра — возьми сам и не проси милости — ибо ты есть жизнь. Твоя собственная жизнь. Вне тебя — твоей жизни нет. Смотри на жизнь и отвечай на её каверзы — все, что от тебя требуется. Она тебе никогда не ответит. Не жди.

Я посмотрел на этих двоих новыми глазами. Дожив до своих, почти сорока, я никогда не смотрел на происходящее со мной под таким углом. Я действительно, постоянно просил и спрашивал. А мне никогда не отвечали. Я лишь думал, что получал ответы. На самом деле — это было не больше, чем объяснения самому себе своей собственной беспомощности. Как лиса из известной басни разъяснила себе, что виноград зелёный, когда поняла свою неспособность его достать, так и я обесценивал значимость происходящего со мной. Утешался самообманом.

Я спрашивал: любит ли меня моя жена — и отвечал себе положительно, оправдывая вывод тем, что иначе бы она со мной так долго не жила. Но жена свалила от меня, как от дурнопахнущей кучи. Я спрашивал себя: хороший ли я отец — отвечал себе «безусловно», иначе рядом со мной не было бы двоих детей. Но я их бросил и ни разу не побеспокоился об их существовании. Я задавал себе вопрос: не зря ли я живу — отвечал «конечно, не зря», иначе, почему я жив. Абсолютно не замечая отсутствия логики в странном ответе.

— Ни черта не видно, — прервала Лера мои душевные стенания. — Небо тучное, звёзд нет. Фонари ещё не включили, а на улице уже достаточно темно, чтобы ничего не видеть за грязным стеклом твоего автомобиля. Ты когда в последний раз был на мойке?

— Без претензий, пожалуйста! — Огрызнулся я. — Не нравится, можешь включить дворники и воду на лобовое стекло, а лучше фары, сразу светло станет.

— Фары не лучше, — пробубнила Лера, включая зажигание и брызгая на лобовое стекло вонючим омывателем, запах которого сразу проник в машину. — Фары будут привлекать к нам внимание. А дворники твои только размазывают грязь. Ты давно их менял?

— У тебя слишком много вопросов к жизни, — напомнил я Лере только что случившийся разговор.

— Смотри-ка, ты быстрообучаем. Но будь осторожен, — она кивнула в сторону Игната, — не стоит так рьяно показывать свои вновь приобретённые знания, иначе напугаешь учителя, и он постарается от тебя избавиться раньше, чем ты думаешь. Не все учителя жаждут, что бы их превзошли ученики. Больше скажу — ни один из них этого не хочет, они только говорят об этом, оправдывая свою неизбежную немощность.

— Эй, надеюсь, у вас не дойдёт до драки, — Игнат закурил сигарету и выпустил струйку дыма в окно. — Сейчас в подъезд вошла парочка с тяжёлой сумкой, а вы их не заметили, заняты выяснением того, кто же из вас умнее. Умнее — я, — заключил он. — У тебя окна выходят лишь на противоположную сторону дома? — Игнат толкнул моё сидение.

— Из второй детской на эту, — выглянул я из машины вверх, опустив стекло.

— У нашего друга, оказывается, трёшка, а я и не заметил, — съязвил он, имея в виду мою квартиру, — ну как, там свет не загорелся?

— Не загорелся, — спокойно ответил я, не накаляя страсти в ответ на его ехидство. — И какие же ответы тебе приходят в голову по поводу неизвестной парочки.

— Именно, парочка неизвестна, но известно одно лицо из этих двоих. Даю подсказку, полноватая блондинка с выжженными перекисью водорода волосами.

— Надя? — обернулись мы одновременно с Лерой.

— Надя. Надежда. Наша знакомка. Правда, почему-то сейчас, она изменила свою внешность, как она, наверняка думает, до неузнаваемости. Она в зауженных джинсах башмаках на толстой подошве, в таких обычно маршируют «наци» по городу, и коротком парике тёмного цвета.

В нашей игре появился ещё один человек. Возможно, он и был раньше, но мы о нём не знали. Я был уверен, что не один прибывал в неведении, потому что парочка, тоже сидела с растерянными лицами. В голове каждого из нас сейчас штормило от мозговой бури.

Мы тупо просидели около получаса в машине. Ждали, пока, кто-то из нас не предложит ответ на сложившиеся обстоятельства. Наконец, Игнат затушил окурок в пепельнице, сказал нам, чтобы мы смотрели за подъездом, а сам отправился на другую сторону дома, чтобы посмотреть на окна. Минут через пятнадцать, он вернулся и сказал нам, что свет горит на кухне и в гостиной. Если бы там была одна Инга, он бы даже поверил, что та действительно ждёт моего возвращения, дабы отправиться в лучший мир вместе. Но, так как комнате были ещё трое, то нам всем лучше было оставаться на прежних позициях и, соблюдая нейтралитет, не ввязываться в драку.

На улице светало. Летние утра, хоть и не такие ранние под конец сезона, как прежде, но всё же не заставляют себя ждать. Я очнулся от лёгкой дрёмы, поёжившись в утренней прохладе. Лера кемарила за рулём. Лишь Игнат нервно дымил в окно.

— Есть табак? — обратился он ко мне, не выбрасывая из рук тлеющего окурка.

— Ты много куришь, — протянул я ему пачку, в которой грустно лежала одна сигарета.

— Не надейся, что последнюю не возьму, сказал он мне злобно.

А я и не надеялся. Такой не то что последнюю отберёт, такому что писанные законы, что не писаные — равнобедренно. Он не подчиняется, он диктует. Ему бы в Думу, вот где развернулся бы. Но, видимо, романтик. Романтик с большой дороги.

— Пройдусь ка я на ту сторону снова, — хлопнул он дверью и твёрдым шагом отправился за угол дома.

Я тронул Леру под локоть. Она вздрогнула. Прищурившись, посмотрела по сторонам и заключила, что наше ожидание затянуто.

— Дай сигарету, — кивнула она мне.

— Твой друг забрал последнюю.

Она понимающе нахмурилась:

— Да, это он может.

И тут из-за угла дома выскочил Игнат. Он бежал к нам, тяжело дыша и периодически потрясая кулаками в небо. Ворвавшись в машину, он стал кричать.

— Я же предупреждал, что эта сука знает о нашей за ней слежке. Так нас кинуть! — возмутился он, а потом замычал от бессильной злобы и закрыл лицо руками.

Мы, с девушкой молча, ждали, когда Игнат успокоится.

— Пошли в твою квартиру, — вдруг сказал он и первым вышел из авто.

Я посмотрел на Леру, та пожала плечами в ответ и кивнула мне на дверь. Я вылез и пошёл за Игнатом, который уже стоял у дверей подъезда. Лера догнала нас на входе, нажав на кнопку сигнализации. Автомобиль коротко и громко ответил, мигнув фарами и щёлкнув замками. Ленное осеннее тихое утро закрутилось быстрее.

В лифте Игнат рассказал нам, что увидел открытое окно моей гостиной и трос до самой земли, к которому была приторочена странная конструкция в виде куска прочной ткани. Наверняка, люди из моей квартиры спустились по ней.

— Представляете, как они нас кинули! Они всё прекрасно знали! Чёрт! Где теперь их искать?!

Я подумал, что те, кто был в комнате, в отличие от нас, просто не стеснялись задавать себе вопросы. Оттого обладали большим выбором в возможных действиях. Высказать это предположение вслух у меня не хватило мужества, потому как такое поведение граничило бы с самоубийством.

Игнат замерев дыхание, ждал пока я вращал ключ в замочной скважине. Толкнув дверь, я намеревался войти, но он резко меня одёрнул. Я вопросительно посмотрел на его очередные выкрутасы.

— Подожди-подожди. Они могли оставить ключ с той стороны двери, ведь он им уже не нужен, по всей видимости, и мы бы, не попали в квартиру без МЧС. Значит, они хотели, чтобы мы вошли в квартиру самостоятельно. А если так, то нас могут ждать определённые неприятности.

Тут снова вмешалась Лера:

— А может им просто уже наплевать, попадём мы в туда или нет. Ведь благодаря тактике предложенной тобой, мы их, надеюсь, навсегда упустили.

— Не хотел бы вас тыкать носом в дерьмо, — зашипел я, — но мне кажется вы сейчас обмениваетесь вопросами, что должно в корне противоречить вашей жизненной философии, идиоты. И не забывайте, это блядь, моя квартира и мне ещё здесь жить. Ненавижу тот день, когда с вами связался, умники, — я зло посмотрел на них и шагнул за порог.

Парочка проследовала за мной.

— Значит, ты надеешься, что мы их упустили? — ссорился Игнат с Лерой. — Отчего же у тебя такие желания.

Девушка ничего не отвечала. Она взяла меня под руку и прошептала на ухо, чтобы я, действительно, вёл себя осторожнее. Игнат закрыл двери изнутри, взяв у меня из руки ключ. Кто-то застонал в гостиной. Я приложил палец к губам, давая понять парочке, чтобы та оставалась в прихожей. Сам же тихо прошёл в комнату.

Мне захотелось блевать от картины, которую я увидел. На полу, повернув лицо в сторону двери, лежал голый мужчина. Волосы его были в спёкшейся крови, вокруг глаза синяк с кровоподтёком, во рту кляп из пластмассового шарика, на подобие тех, которые используют в садо-мазо играх. Руки и ноги его были обмотаны верёвками, концы которых привязаны к ножкам дивана с одной стороны и радиатору отопления с другой. Словно распятье, только с обратной стороны.

Я махнул рукой парочке моих отъявленных приятелей. Те вошли в комнату следом за мной и с ужасом стали разглядывать представшую перед ними картину.

— Посмотрите, у него что-то торчит из задницы, — шепотом сказала Лера.

Я подошёл ближе и увидел, что в анус распятому была вставлена трубка из свёрнутых листков формата А4. Трубка была толстой, сантиметров восемь в диаметре. И тут я заметил на спине несчастного надпись губной помадой. Печатными буквами было выведено: «Орально-анальное. Пользуйся».

Игнат прошёл к окну и посмотрел вниз. Затем отодвинул штору. Он, свистнув, показал нам трос, крепящийся к стене у окна железным крюком, вколоченным в стену.

— Я видел такое. Это «Самоспас». Рекомендовано пожарниками для квартир верхних этажей на случай эвакуации при возгорании, с умным видом заключил он.

Да уж, эта информация была нам сейчас важнее всего. Я раздражённо махнул на него рукой. Лера подошла к распятому и, шевеля губами, стала читать надпись.

— Что за хрень? — спросила она меня.

И тут я вспомнил рассказ Инги о неудачнике писателе, который никак не может написать нечто удобочитаемое. Точно! — воскликнул я про себя. Он пишет «эдипальное», а от него требуется «орально-анальное». И что, блин, это, такое творческое проявление самости? Эта маргинальная инсталляция — креативный подход к наболевшему?!

— Твою мать! — выругался я.

Игнат прошмыгнул на кухню, затем в две спальни. Возвратившись, успокоил нас, что больше сюрпризов по квартире не разбросано. Распятый застонал.

— Не думаю, что стопкой бумаги можно перфорировать прямую кишку и будем надеяться, твоему гостю, — он указал пальцем на несчастного, привязанного и избитого, — не сделали кровоизлияние в головной мозг. Думаю, он будет жить ещё долго. И тебе придётся объяснять органам защиты правопорядка, что такое, сотворил с ним не ты, а кто-то другой. Поверь мне, в историю с клубом им вникнуть будет сложнее всего.

— Но этот-то знает, что стопка бумаги в его жопе не дело рук Романова, — ответила Лера, тыча пальцем в распятого.

— Вопрос в том, когда он придёт в себя, чтобы поведать об этом миру. Думаю, когда его сфинктер срастётся, он будет зол на всю вселенную и не откажет себе в удовольствии, запрятать в каталажку хоть кого-нибудь. Ведь истинных преступников, вряд ли когда поймают. А, Романов? — обратился ко мне Игнат. — Ты не против провести ближайшие лет пятнадцать за решёткой?

Я молчал, понимая, что выйти из ситуации без потерь не удастся.

Мне нужно было сообразить, что же делать дальше. Это конец. Реальный конец всему. Хрен с ним, с билетом. Если бы он не стал моим, я бы продолжил свою спокойную жизнь в собственной квартире, забрал бы детей у Ираиды, устроился обратно в ЖЭК и, трава не расти. Теперь же мне нужно скрываться до конца своих дней. А милиция, в поисках моей персоны, поставит в известность мою тёщу и детей, о том, каков их папаша извращенец.

Какого чёрта, ублюдки решили прокрутить своё бесчинство у меня в квартире?! А то что они продумывали преступление, было ясно по тому, что приготовили «Самоспас». Интересно, они ожидали увидеть меня здесь. Наверняка ожидали. Подсыпали бы чего-нибудь, чтобы отшибло память. А потом, я проснулся бы с утра возле трупа, голого и изнасилованного пачкой писчей бумаги. В шоке, взял бы всю вину на себя. Вот подонки!

Инга! Как она могла, после того, что я для неё сделал!

Распятый, снова застонал. Двое, находившихся рядом со мной, и тупо разглядывающих пол, встрепенулись.

— Надо валить отсюда, — пробормотала Лера. — Возможно, они уже вызвали милицию. А, может быть, ребята в форме и с пистолетами поднимаются сюда на лифте.

Она рванула к выходу. Я прыгнул за ней и повалил на пол.

— Стоять! — заорал я и тут же получил ногой по затылку. Удар был неприятным, но не более того. Я вскочил на ноги и, развернувшись всем корпусом, отвесил Игнату боковой справа. Всё-таки мои давнишние походы в спортзал и пару десятков занятий с индивидуальным тренером по боксу — пригодились. Я думал, что моё тело давно забыло, как бить. Но, в такие моменты, вдруг возвращается ране утраченное. Я не без удовольствия посмотрел, как тело Игната обмякло и свалилось на пол. А перед тем, в его мутных глазах, с не меньшим кайфом, я прочитал удивление.

Я повернулся к испуганной Лере, забившейся в угол глядевшей на меня исподлобья.

— Это было эффектно, — зло проговорила она. — И что теперь? Теперь-то мы, наконец, свалим отсюда.

— Обязательно, — ответил я, только сначала решим, куда деть парня, лежащего под твоим другом, — я показал ей сбитый кулак, подтверждая свои твёрдые намерения, и перевёл его в сторону распятого. — Моё предложение таково, я связываю твоего дружка, а ты распаковываешь несчастного. А перед этим ты отдаёшь мне ключи от машины. — Я протянул к ней ладонь.

Лера раздумывала.

— Ну же!

Морщась, то ли от страха, то ли лот злости, она достала из кармана джинсов ключи и швырнула в мою сторону. Я поймал их налету и, преступив через девушку, подошёл к окну. Выглянув, я осмотрелся. Ни прохожих, ни машин с мигалками. Это вселяло надежду на успех. Разве что случайные свидетели из окон дома напротив. Но вряд ли они вооружились биноклями, чтобы разглядеть происходящее в моей квартире, снедаемые бессонницей и любопытством.

Я достал трос. И бросил его у стены, подумав, что такая штука может нам пригодиться. Обернувшись, увидел, что Лера хлопает по щекам своего дружка, пытаясь возродить его сознание. Тот присев на полу что-то бормочет в ответ.

Подлетев к девушке, я схватил её за запястье, и большим пальцем надавил на основание мизинца. Она заорала от боли и выгнулась на полу. Мне не хотелось бить лежачего, но на всякий случай, я ещё раз, с размаху засадил Игнату. Тот рухнул.

— Если ты ещё раз, милая девушка, попытаешься сделать то, чего я тебя не попрошу, мне придётся тебя убить. Поверь, мои намерения однозначны. Тебе понятно? — Я ещё раз надавил ей на пятую пястную кость, подкрепив тем самым, свой вновь обретённый дар убеждения.

Она заплакала. Я отпустил её руку. Разминая свои пальцы второй рукой, она успевала утирать лицо предплечьем, размазывая по нему содержимое носа. Жалкое зрелище. Подумать только, ещё вчера утром я восхищался этой женщиной. И хотел сдохнуть от счастья, когда она делала мне минет. Меня передёрнуло от воспоминаний.

Последние недели существования в корне изменили мои представления о человечестве. И самое ужасное — о своей собственной роли в структуре этого самого человечества. «Понимать и терпеть», превратились в «отвергать и воевать». Ощущение того, что я перестал бояться, сладкой волной растекалось по моему телу, заполняло клетки головного мозга, змеёй вползало в средостение, открывая передо мной реверс собственной души.

С удовольствием я отметил, что Лера, распутывает верёвки, которыми связан неизвестный. Сходив в спальню, я принёс два поясных ремня. Сделал из них петли, туго стянул за спиной запястья Игната и щиколотки. Чтобы не брыкался, в случае если очнётся, продел одну из освободившихся верёвок через оба ремня и туго подтянул игнатовы ноги к его же заднице. Липкой упаковочной лентой, добытой из ящика кухонного стола, заклеил ему рот. К тому времени, когда закончил, Лера уже управилась со своей частью работы и сидела на полу, глядя на меня снизу вверх и втянув голову в плечи. Теперь боялась она. Из её головы мигом выветрились все философские рассуждения, которыми она разбрасывалась несколько часов назад, подчёркивая мою тупость. Сейчас она действовала, подчиняясь только своему страху, и, наверняка, задавала тупые вопросы, типа «почему же так произошло?», «что будет со мной дальше?».

А может быть, я ошибался. Может быть, она вела себя как кошка. Выжидая и реагируя на происходящее.

Кстати о кошке, её нужно было покормить. Эта тварь снова обитала неизвестно где. Только сейчас я почувствовал вонь от лотка, доносившуюся из ванны. Сходив на кухню за резиновыми перчатками и, захватив с собой пустой мусорный мешок на пятьдесят литров, я протянул их Лере.

— Достань это, — я указал на пачку бумаги, торчавшей из задницы несчастного, — из его жопы.

Лера сидела, не двигаясь и, глядела мне в глаза.

— Пожалуйста, — держал я пакет с перчатками на вытянутой руке.

— Зачем?

— Ну, если он придёт в себя, то хотя бы продолжит считать себя мужчиной.

Она в удивлении отстранилась.

— Для тебя это так важно?

— Нет. Для него важно.

— Хорошо. Я это сделаю, — ответила Лера, взяв у меня перчатки. — Для него.

— Вот и ладно. А я пока покормлю кошку и вымою её латок. Всё пропахло кошачьей мочой.

— Мне плевать, что ты будешь делать, — услышал я, повернувшись спиной к девушке.

— И вот ещё, — обернулся я, — когда ты достанешь этот ненаписанный роман, твой пациент может обгадиться, потому мешок раскрой аккуратно перед тем, как будешь делать процедуру.

Кошка выбежала из ниоткуда на звук шуршащей упаковки корма и с жадностью стала хватать куски из своей миски. Лоток был загажен доверху. Нужно было пристроить кошку в какую-нибудь клинику, где бы её усыпили за небольшие деньги. Ведь сдохнет в мучениях, когда я, чёрт знает насколько, свалю из этой квартиры.

Жалко бедную тварь. С другой стороны, можно будет проверить теорию о «незадавании вопросов». Столкнувшись с голодом и жаждой, что будет делать животное? Чем будет отвечать происходящему? Иногда смерть — это единственный возможный ответ. Нет, всё-таки уходя, нужно будет оставить её в подъезде, может, найдутся добрые люди, не дадут животине погибнуть. Или лучше совсем вынести на улицу, тогда будет меньше шансов, что доброхоты попытаются её вернуть прежнему хозяину, то есть мне, беспрестанно колотясь в двери каждый вечер после работы.

Когда я вернулся в комнату, в нос ударил резкий запах крови и фекалий. Лера протянула мне мешок, держа его в грязных перчатках.

— Могла бы их засунуть внутрь, — указал я ей взглядом на жёлтые резиновые перчатки, в которых моя жена, когда-то мыла посуду, жалея нарощеные ногти.

— Не подумала, — огрызнулась она.

Я молча сходил на кухню и принёс ещё один пакет. Помог с его помощью освободить руки девушки, туда же сложил мешок с фекалиями и фаллическим символом из пачки бумаг для принтера.

— Много крови? — спросил я.

— Нет. Думаю чуть-чуть. Если конечно, нет внутреннего кровотечения.

Я потрогал пульс на сонных артериях несчастного. Пульс был ритмичен и довольно хорошего наполнения. К тому же, изнасилованный достаточно шумно дышал носом.

— У него есть шансы выжить, — заключил я. — Если ему ещё носовые ходы почистить…

— Это без меня, — перебила Лера.

— Как хочешь. Но кляп, пока доставать не будем. Теперь нужно подумать, как снести этих обоих вниз.

Я посмотрел на часы. Уже было семь ноль-ноль на циферблате. Двор был полон народу. Даже если предположить, что там никого нет, всё равно, камеры в подъезде на первом этаже не дадут нам уйти незамеченными.

Мысли про тяжёлые острые ножи и расчленёнку в ванной комнате, я тут же отринул. Это выходило за рамки даже моей сегодняшней морали. Про рамки закона, речи давно никакой не шло.

— Что дальше? — Лера раздражала меня своим вопросом.

— Дальше?! — вспылил я. — Дальше ты возьмёшь эту парочку, взвалишь себе на плечи и аккуратно, чтобы остаться незамеченной, вынесешь их из подъезда и положишь в машину. Мы вывезем их отсюда и вывалим где-нибудь в кустах. Сами поедем своей дорогой.

Она язвительно хмыкнула в ответ, видя мою растерянность.

— Тебе смешно, тварь?

— Не буду скрывать — очень, — злобно проговорила она.

Я подошёл ближе, ухватил её рукой за подбородок и впялился ей в глаза, не находя что сказать. Теперь она смотрела на меня победителем, растягивая губы в улыбке. И чем я сильнее сжимал её нижнюю челюсть, тем она шире старалась улыбаться. Я видел в глазах её слёзы, но не замечал бывшего страха.

— Ты должна помочь мне освободится от них, — указал я кивком в сторону полудохлой пары практически неизвестных мне мужиков. — Ты что-нибудь знала об этом? Только скажи честно. Хватит лжи и витиеватых ответов. Я пойду с тобой на сделку. Мы найдём Ингу и карточки, ты заберёшь их и поступишь с ними, как посчитаешь нужным. Взамен, мы наводим порядок в моей квартире. Я останусь в своей жизни, а ты свалишь в свою. С траханьем, наркотиками и ёбаными приключениями. Понимаю, что никому нельзя верить. И ты, конечно, не собираешься этого делать по отношению ко мне. Но я обещаю, слышишь, обещаю! Я не такой недоносок, как вы. У меня нет священных желаний и мне не нужно ни власти, ни свободы. Делай с этим сама всё что захочешь, а я, просто хочу вернуться в свою унылую, но такую спокойную жизнь, понимаешь?

Она оттолкнула мою руку от своего лица. Потёрла подбородок, на котором отпечатались красные следы от моих пальцев.

— А я что по твоему делаю, ковыряясь в жопе того парня, не помогаю тебе? Успокойся. Сделай вдох и выдох, расслабься. Если нас ещё не замели, значит, никто ещё не заявил в ментуру на твою квартиру. Эти связанные уроды пролежат в ней до ночи. Они крепко связаны. А мы сейчас можем заняться главным. Ночью вернёмся и вывезем тела.

— Да, но вот в чём загвоздка. Твой приятель дотерпит до сумерек, а вот второй, может издохнуть у меня в квартире. Ты предлагаешь потом таскаться с трупом?

— Какая тебе разница, будет он к тому времени трупом или нет? Может быть, этот человек должен был убить тебя? Ты не задумывался? С чего в твоём доме устроили такое. Это знак. Знак того, чтобы ты прекратил поиски. Знак всем нам. Этим трахнутым в задницу человеком, твоя Инга хочет показать тебе, чтобы ты не совался дальше, понимаешь. И твоё счастье, что ты был с нами, а не сидел здесь, дожидаясь своей благодетельницы.

— Тебе это когда в голову пришло? Ты не рассматриваешь другие варианты?.

— Поверь, мне страшно, не меньше чем тебе, — сказала девушка, — но сейчас нам нужно принять решение. Раздумывать над ним мы можем бесконечно. Но сколько бы мы не приводили доводов за и против, ничего не изменится, если решение принято не будет. И чем дольше мы будем спорить, тем меньше шансов его принять.

Мне не хотелось оставлять парочку в квартире. Мало ли что. Они могли прийти в себя, каким-нибудь образом позвать на помощь — и тогда конец. С другой стороны, я понимал правоту Леры. Сейчас нужно было броситься на поиски людей, укравших мою карту, по сути — мои двести тысяч евро. Я, конечно, кричал вслух, что они мне не нужны и лучше — оставить всё как есть, но с другой стороны, как дальше жить с ощущением того, что тебя нагнули о коленку и высекли, как мальчишку, попользовались тобой и выбросили. Только потому, что я всю жизнь прожил мальчиком для битья, я оказался сейчас в этом дерьме, которое меня окружает. И чтобы разрулить ситуацию со своим дальнейшим пребыванием на этой планете, со своим отношением к собственной персоне, мне нужно было продолжить драку.

— Знаешь, — сказала Лера, — когда я достала ту пачку бумаги, — девушка кивнула в сторону мусорного мешка. — Листы были исписанными.

— В смысле, использованными, или нам передали послание?

— Именно, передали, — сказала девушка, — на всех листах повторялось слово «ненавижу». Не знаю, чем ты так насолил своей подруге, но явно она предостерегает тебя от встречи с нею.

Я осмотрелся и увидев трос у окна, снял карабин, которым он был прикреплен к крюку в стене. Крепко связал парочку, прислонив их, спинами друг к другу. Для прочности залепил кляп первого беспомощного упаковочной лентой. Притащил подушку и положил её под головы двух тел — единственное место, которым они могли шевелить и таким образом достучаться до соседей снизу.

— Тогда нам обязательно нужно встретиться с ними, — посмотрел я на Леру, всё это время тихо сидевшую на полу и наблюдавшую за моими действиями. — Давай ключи от машины, поедем.

— Ключи я тебе уже отдала, — напомнила девушка, — а куда поедем? У тебя есть варианты?

Я, молча, кивнул и увидел на комоде свои часы. Надо же. На них не позарились. Могли бы прихватить их с собой. Взяв хронометр, я подышал на стекло и протёр туманный налёт влаги пальцем. Секундная стрелка, медленно плыла по времени, оставляя за собой прошлое. Прошлое, которое не повторится никогда.

Нужно купить сигарет.

Когда мы вышли из подъезда, я, вдруг подумал, что нужно забрать кошку. Попросил Леру подождать возле машины. Животное нашлось в спальне. Спокойно нализывая свои лапы, она лежала прямо на кровати сына, всем видом выражая равнодушие к происходившему в квартире. Я взял её на руки, та мурлыкнула, в благодарность за внимание, наконец, ей оказанное. Вынося её на руках, я переступил через парочку почти трупов, а проходя через прихожую, прихватил оставленный нами по недомыслию мешок с говном, и, вдруг заметил у зеркала две маски. Это были лица президента и премьера. Как те, что приходили ко мне в галлюцинаторном сне. Взяв их с собой, я спустился на улицу. Выбросил мешок в мусорный бак.

Кошка, никогда не покидавшая пределов квартиры, с ужасом наблюдала за происходящим.

— Помоги мне, — крикнул я Лере, которая сидела на капоте машины, скрестив руки на груди.

Она подошла и посмотрела на меня с удивлением.

— Я хочу её отпустить.

Лера, понимающе кивнула.

— Подержи, — бросил ей в руки резиновые маски, я стал снимать животное, вцепившееся когтями в мою шею и ни за что не хотевшее покидать хозяина в новом, пугающем мире. Она истошно мяучила что-то на своём кошачьем языке. А потом, залегла на траву и, боясь пошевелиться, замерла, припав всем телом к земле.

— Прощай. Теперь тебе придётся отвечать на вопросы, — сказал я ей.

Взглянув на Леру, я захотел прочесть в её глазах понимание. Она, лишь, грустно усмехнулась.

В машине, девушка спросила меня про маски. И я рассказал ей историю нашей встречи с Ингой. То, как узнал о клубе и почему бросился на его поиски. Как валялся под галлюциногенами в своей квартире и что видел, обуреваемый нарушением восприятия.

— Если они притащили с собой эти маски, значит, ожидали там увидеть тебя, заключила девушка. Наверняка они хотели замочить того парня в твоей квартире и накачать тебя наркотой. Но чтобы точно не промахнуться, ещё и разыграть спектакль, который когда-то тебе преподнесло твоё больное воображение. Ты бы, очнувшись, решил, что всё происходящее твоих рук дело.

— Я уже думал об этом.

— Теперь я понимаю, почему у тебя нет сотового телефона, — сказала Лера, разглядывая резиновые маски властьимущих.

— Я, кстати, твоего тоже ни разу не слышал. Тебе никогда никто не звонит? Ты же вроде, работаешь в крупной должности.

Девушка удивлённо посмотрела на меня.

— С чего ты взял?

— Инга сказала. Там. В казино.

— Мы никому, никогда не говорили правды. Нам не нужны были компаньоны. Глупо рассказывать о себе первым встречным, которые конкурируют с тобой за один и тот же желанный кусок.

— И кто же ты такая на самом деле?

— Разве сейчас это важно? Важно то, куда мы едем и, как ты собираешься найти Ингу. А телефон у меня есть, — она достала из кармана красную раскладушку известной фирмы.

— Точно, — осенило меня, — почему бы не попробовать, дай мне его сюда.

Я набрал номер Надежды. Один гудок, второй, третий… пятый. Наконец, когда я уже не верил в возможность дозвониться, мне ответили.

— Алло, — голос был женским, но это была не Надя, я вспомнил, что с её сыном днями сидит няня.

— Доброе утро, — ответил я и посмотрел на часы. Стрелки указывали на четверть девятого. Если няня не остаётся на ночь, то неужели приходит так рано. — Я бы хотел услышать Надежду.

— Её нет, — сухо ответил голос. — А кто это?

— Тогда пригласите к телефону Сашу.

— Кто это? — настойчиво спросил голос, — Саша ещё спит.

— Разбудите его, — потребовал я, и, смягчив, назвался дядей Сашей Саша, уверив, что ребёнок будет рад меня услышать.

— А дядя Саша не может позвонить позже? — поинтересовался голос.

— Да поймите же, мне нужно срочно, — я, было, предположил, что переговоры затянутся, но голос смилостивился и предложил подождать минуту, и сказал мне, что если ребёнок будет действительно рад, то он подойдёт к телефону.

— Дядя Саша, привет! — закричал мальчишка, почти немедленно, будто стоял рядом на изготовке, чтобы тут же выхватить трубку.

— Привет, парень. Как дела? Как поживаешь? Давненько мы с тобой не виделись.

Парень защебетал в трубку:

— Хорошо поживаю, дядя Саша. И спал хорошо. И сегодня мне не страшно было. Сегодня тётя Соня со мной всю ночь была. Мама её уговорила. Она на ночь осталась. Я очень мамочку просил. Говорил, что мне страшно. Вы меня простите, пожалуйста, что я вас тогда обманул. Это мама попросила. Она хотела с вами очень поговорить, но боялась, что вы не придёте.

— Эй-эй, тёзка, остановись. Всё в порядке. Я же не сержусь. Так ты говоришь, мама не ночевала? Мне вот с ней тоже очень нужно поболтать. Срочно, понимаешь? Она не сказала тебе, когда придёт с работы?

— Нет, но обычно она приходит часам к двенадцати. Сказала, что сегодня задержится немного, но придёт. Она позвонит ещё. Ей что-то передать?

И тут мне пришла в голову идея:

— Малыш, а что если мы с одной моей приятельницей придём к тебе, отпустим няню и подождём её вместе?

Ребёнок был наивен и добр. На этот раз я обманывал его. Но, ничего личного. Мне, просто, очень была нужна его мать.

— Ну, конечно, дядя Саша. Я буду очень рад. Очень-очень рад. Покажу вам свою приставку. Мы можем поиграть в гонки, правда?

— Поиграем, малыш, поиграем. Только у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Если мамочка позвонит до того, как мы придём, ты не рассказывай ей о нашем разговоре. Хочу сделать ей сюрприз, понимаешь?

В трубке было молчание.

— Просто, тётя, с которой я приду, наша общая подруга. Они с твоей мамой давно не виделись. Ей будет очень приятна такая неожиданность. Так хочется её порадовать, понимаешь?

— А-а… ну конечно, — ответил мальчишка робко.

— Хорошо, тогда жди. И предупреди няню, что мы приедем, и чтобы она матери тоже ничего не говорила, в случае если та позвонит, о-кей?

— Не понял, — замешкался ребёнок.

— Я в смысле — ладно?

— Конечно, дядя Саша. Конечно, предупрежу.

Окончив разговор, я развернул машину в обратную сторону.

— Куда мы едем? — спросила Лера, всё время слушавшая мой разговор.

— К Наде.

— Ты думаешь, она будет ждать нас дома, раскинув объятья?

— Она нет, но там наш козырь. Её сын. Если они идут на крайности, то почему на крайности не можем пойти мы?

— У неё есть сын?

— Угу.

Лера замолчала, нахмурив лоб и поджав губы. Потом попросила остановить у киоска. Купила пачку сигарет. Прикурила сразу две. Одну протянула мне. Мы курили, открыв окна и не трогаясь с места. Я напряжённо ждал, что она ответит.

— Ты хочешь украсть у неё сына? — наконец произнесла она. — Это не просто преступно. Это по-человечески самое поганое.

Я согласился. Действительно, спекулировать на страхе за детей — самое отвратительное преступление. После, из преступлений над личностью, стоит, пожалуй, изнасилование. Но разве тот мужик, который, возможно уже издох в моей квартире, не был изнасилован, не без помощи Надежды. А может быть она сама ногой вбивала в задницу того парня пачку свёрнутой бумаги. И потом, ребёнку мы не собирались делать ничего плохого.

Всё это я попытался объяснить девушке.

Мы договорились напугать её, когда она будет звонить. И делать это будет Лера. Она скажет, что я уже пропал безвести с её помощью. И её ничто не остановит продолжить, и в таком же духе поступить с маленьким мальчиком, если она не получит карты. Я рассказал ей о разговоре с Надей, когда покинул их с Игнатом в ночь нашего знакомства и ушёл к ней, вызванный её сыном. Выложил всё и снова пообещал вторую карту отдать ей. Она ведь со мной до сих пор не из личных симпатий. И я понимал, что всё её равнодушие к клубу Подглядывающих, лишь слова, иначе она не участвовала бы во всех дрязгах, которые пришлось пережить за последнее время.

— А если я всё-таки с тобой только потому, что ты мне нравишься? — вдруг спросила Лера. — Если я это окончательно поняла, когда ты вырубил Игната? Такое может быть?

Я хмыкнул:

— Может, конечно. Но только на другой планете.

Верить нельзя было никому. Быстро, но эффектно мне это показала моя жизнь.

— Жми на педали, иначе мы пропустим звонок, — пристегнулась ремнём Лера. — Ещё недавно, ты говорил мне, что хочешь вернуть свою унылую и спокойную жизнь, помнишь? Так вот, я тебе тоже не верю.

Няня смерила нас подозрительным взглядом. Но радость ребёнка была так убедительна, что она, быстро собравшись, оставила нас в покое через пять минут.

— Ну, малыш, — взял я мальчика на руки, — мама ещё не звонила?

— Ещё нет, но скоро обязательно позвонит.

— Тогда показывай свою приставку.

— Она там, в спальне, — весело закричал мальчишка, спрыгнул с рук и побежал в комнату.

— Мог бы меня представить молодому человеку, — улыбнувшись, заметила Лера.

— Санёк, эту тётю зовут Лера, — крикнул я вслед ребёнку.

— Очень приятно, тётя Лера, — послышалось в ответ.

По-правде сказать, я никогда, ну или, почти никогда, не играл в приставку. Лишь однажды, когда игрушка была впервые куплена, мы сразились с сыном в какую-то игру, где два бойца колотили друг друга. И проиграв моему отпрыску пять раз подряд, я зарёкся играть. Быть битым своим сыном, даже виртуально — довольно неприятная штука.

Но, я обещал, потому деваться было некуда. И мы уселись рядком за джойстиками. Саша, я и рядом Лера, которая активно болела за нас обоих, подбадривая криками, иногда, пытаясь выхватить у меня джойстик и показать, как правильно нужно играть. К счастью, на экране мы не занимались мордобитием, а лишь пытались обогнать друг друга на гоночных болидах.

Потом она сходила на кухню и, порывшись в холодильнике, принесла нам бутербродов с чаем. Мы сделали перерыв и приступили к трапезе прямо на полу.

— Что-то мама давно не звонит, — едва произнёс Саша, как затрещал телефон.

— Ваш выход, толкнул я плечом Леру. — И обратившись к мальчишке, предложил ему перейти вдвоём в другую комнату, пока старые добрые подруги будут болтать по телефону. Мальчишка с радостью согласился, считая себя участником сюрприза, который будет подарен маме с его помощью.

Я расспрашивал Сашу, о том, как протекают его занятия в школе, и ничего ли не спрашивают о моём сыне. А когда он щебетал в ответ, я прислушивался к доносившимся из другой комнаты словам Леры. Она говорила резко и в то же время тихо. Так что слова её долетали лишь отчасти. Но, то, что доносилось, вполне соответствовало плану, который я предложил.

— Я так никуда и не сходил, — закончил свой монолог мальчишка.

— Ну что ж, думаю, не всё потеряно, — подытожил я, дожидаясь Леру, услышав, что она закончила свой разговор и ожидая её отчёта.

— А мы сегодня никуда не сходим? — спросил Саша.

— Что? — переспросил я.

В комнату вошла Лера.

— Мальчики, Надя сейчас приедет, нам нужно подготовиться, — сказала она, размахнув руками, как конферансье из самодеятельности.

— Ура, мама сейчас приедет! — закричал мальчишка, и, вскочив на ноги, запрыгал на кровати, пружины которой отвечали тому радостным скрипением.

Я глядел, на его неподдельное торжество и испытывал стыд, за то, что обманываю сыновние надежды. Утешал себя тем, что мои дети, тоже, возможно, соскучились по родителям. Мы перешли в большую комнату, где стоял телевизор и включили первый канал.

— А давайте поедем все вместе на Арбат! — голосил мальчишка, словно у него сегодня был день рождения и он правил балом.

— Давайте! — засмеялась в ответ Лера, схватила пацанёнка на руки и закружилась с ним по комнате.

И тут, в новостях, я услышал, что на юго-западе Москвы, в одной из квартир, нашли полумёртвого редактора одного из издательств. Голос вещал о том, что неизвестный позвонил по «ноль-два» и рассказал о криках, доносившихся из помещения. Когда приехала бригада спасателей с нарядом милиции, оказалось, что полумёртвый человек, находился в квартире принадлежавшей бывшему юрисконсульту местного ЖЭКа.

— Чёрт! — закричал я, видя на кадрах, как бравые парни взламывают двери моей квартиры, а потом находят там полумёртвого человека. Притом — одного. И, конечно же, не Игната. — Ты это видела? — закричал я девушке, тыкая пальцем в экран.

Лера, кружившая с мальчишкой по комнате, спустила его на пол, и остановилась:

— Надо же, я не думала, что всё произойдёт так быстро.

— Что? — возмутился и удивился я одновременно. — Так это ты направила туда ментов?

— Ну, во-первых, не ментов, а стражей порядка, — спокойно отвечала Лера, поставив на пол Сашку и подтолкнув его к дивану, на котором сидел я и пялился в телевизор. — А, во-вторых, так нужно для тебя. Тем более, что мы теперь знаем о том, что Игнату удалось улизнуть. Ты заметил, его не было в кадрах? И о нём никто не сказал ни слова, — заключила она.

Я хотел набросится на Леру и придушить на месте.

— Ч-ч-ч, — замахала она на меня руками, — успокойся. Я решила, что уносить два тела среди ночи, нам будет недосуг. Давай будем разумными людьми. Ты вообще можешь придумать, что свинтил в отпуск, а ключи оставил под ковриком, в надежде, что вернётся твоя жена.

— Дура, что ли?! — заорал я.

Саша наблюдал развернувшуюся сцену, сначала усевшись, а потом, вскочив с дивана и открыв рот.

— Тихо, зачем ты пугаешь ребёнка? — Лера взяла его на руки и села рядом со мной.

Сообщение из телевизора было коротким. Сейчас диктор рассказывал о том, как в одной из школ периферии проходил митинг в поддержку единого госэкзамена.

О чём они говорят, подумал я, услышав репортаж, кому это интересно? Теперь в моей жизни все мосты были сожжены. Обратного пути не было. Секс и агрессия, теперь должны были вести меня дальше. И даже маленький шажок назад, теперь мог обернуться крушением моей жизни.

— Зачем ты это сделала? — окунул я лицо в ладони, понимая, что она ничего вразумительного не ответит.

— Я уже сказала, — услышал в ответ, ничего другого не ожидая.

— Дядя Саша, тётя Лера, что случилось? — тоненьким голосом спросил мальчишка, глотая буквы и сюсюкая, словно вернулся в своём развитии лет на пять назад.

Я представил, в какой он сейчас растерянности и устыдился. Мне и так предстояло использовать доверие ребёнка в последующие несколько часов, а я ещё делал всё, чтобы эти часы были наполнены для него тревогой и страхом.

— Всё хорошо, — погладил я Сашку по голове, — не переживай, это наши с тётей Лерой личные разборки. — Я улыбнулся во весь рот, желая изобразить весёлое спокойствие перед мальчишкой, но по его глазам, видел, что переигрываю.

Лера попросила, чтобы я не переживал. Она сказала, что скоро приедет Надежда и всё станет на свои места.

Но Надежда не приехала. Через два часа раздался звонок телефона, и мужской голос в трубке попросил приехать в нейрореанимацию больницы на улице Саляма Адиля, чтобы поговорить с Надей. Запихнув ребёнка в машину, мы помчались по указанному адресу.

В одноразовых бахилах, халате синего цвета и чепчике на резинке, я отправился к койке больной. Она лежала на реанимационной кровати. Лицо её было в синяках и ссадинах, губы превратились в месиво из кровавых сгустков. Надя попыталась улыбнуться и вздрогнула от боли.

— Что случилось? — спросил я, стоя у её ног.

Надежда посмотрела на медстестру, колдовавшую у койки стоявшей рядом. Сестра заметила её взгляд, но продолжала делать своё дело, обрабатывала подключичный катетер больному, чьи лёгкие работали благодаря аппарату искусственного дыхания.

Девушка в реанимационной кровати попыталась улыбнуться.

— С Сашей всё в порядке? — прошептала она.

Я кивнул в ответ, при этом понимая, что не могу смотреть ей в глаза.

— Правда? — переспросила Надя.

Я ещё раз кивнул.

— Я очень хотела успеть, — продолжала девушка, но, когда ловила такси, кто-то налетел на меня и потом, я ничего не помню, — она снова посмотрела на медсестру. Та, подозрительно глядя на больную, закончила с катетером и всё же вышла из палаты.

Пищали мониторы, отмеряя пульс пациентов. Все были живы — это уже было хорошо.

— И кто же этот кто-то? — спросил я.

Надя закрыла глаза. И кусая губы, тихо заплакала. Она всхлипывала тихо, чтобы её не услышали из коридора. Там постоянно было движение, ходили врачи, мёдсёстры, санитары. Слышались указания по поводу назначений больным.

— Ну? — слегка толкнул я бедром кровать.

— Инга и Павел, — прошептала девушка, не открывая глаз. — Когда я им рассказала, что вы взяли в заложники моего сына, они сделали вид, что поедут со мной, а потом избили в подворотне. Я всё помню. Просто я притворилась, что потеряла сознание, иначе они забили бы меня до смерти.

— Как у вас всё серьёзно, — ухмыльнулся я, совсем не чувствуя жалости к девушке, — и где же они теперь?

— До того, как я позвонила домой и поговорила с Лерой, мы собирались в клуб на Садовой восемь. Там нас должен был ждать человек. Который двоих из нас провёл бы в «Voyeur».

— Двоих из вас, это кого? — спросил я, увидев, как девушка стиснула челюсти после вопроса.

— Они вдвоём? — сквозь зубы проговорила Надя.

— А ты?

— А мне зачем? — ухмыльнулась она и тут же вздрогнула от боли. — Мне нужен был Павел, а он обещал вернуться.

— Вернулся? — спросил я с нескрываемой злобой, а потом сгустил краски. — Скажи, а зачем вы убили человека в моей квартире?

Надя широко открыла глаза и замотала головой.

— Убили? Нет, мы никого не убивали! Я никого не убивала! — вскрикнула она.

— Как же, — торжествовал я, видя её страх, — а кто же был тот четвёртый, которого ты привела?

— Я не знаю, я правда не знаю, — затараторила она шёпотом, — это был главный редактор одного из издательств…

— Ну вот, видишь, а говоришь, что не знаешь.

— Павел давно просил меня с ним познакомиться, и в тот вечер я вела его будто к себе, для того чтобы, — девушка замолчала, подбирая слова.

— Чтобы трахнуться, — помог я.

— Ну да, — закрыла девушка избитое лицо руками. — Но потом я оставила их в твоей квартире, а меня они, почему-то, спустили на тросе из окна. Я не спрашивала зачем. Они сказали, что так надо. Сказали, что внизу стоят камеры наблюдения и нельзя на них светиться.

— Допустим, — раздражённо ответил я, — а зачем такая форма? В смысле, была на тебе одета?

— Ты и это знаешь?

— Как видишь.

— Он, ну этот редактор, был каким-то извращенцем, ему нужна была девушка в нацистской форме.

— Боже. Идиоты, — прошипел я. — Ты помнишь, как его звали?

— Костя. Константин. Фамилия — Лагузин. — Девушка замолчала на секунду, пытаясь подобрать слова объяснения. — Он когда-то украл роман, написанный Павлом. Но я не думала, что всё зайдёт так далеко. Я не хотела ни чьей смерти.

— Дура, — прошипел я. — Ситуация с изнасилованным с помощью пачки писчей бумаги парнем, прояснялась, но от этого было не легче. — Ладно, я ушёл, — сказал я и повернулся к выходу.

— Постой, — крикнула девушка. В дверь палаты заглянула медсестра. Я кивнул, уверяя её, что всё хорошо. — Вы ничего не сделаете моему ребёнку? — спросила Надя, когда лицо сестры исчезло в коридоре.

— Мы — нет, — уверил я её. — А вот за твоих друзей не ручаюсь. И помни, ты соучастник убийства. Так что делать вид, словно ничего не помнишь, в твоих интересах.

Я, не прощаясь, направился к выходу.

— Саша, — прохрипела она мне в спину.

Я остановился и задумался, обернуться мне или уйти более эффектно.

— Саша, — сказала она громче, — пожалуйста, не делайте ничего с моим сыном.

Не оборачиваясь, я кивнул головой и вышел из палаты.

Когда мы втроём с Лерой и мальчишкой выходили из больницы, в холе приёмного покоя я увидел большую плазменную панель, прикрепленную к стене и беззвучно изрыгавшую на посетителей, поступивших по «скорой» новости. «Зачем они это делают», — пронеслось в моей голове, людям, приехавшим сюда, наверняка тошно и без новостей. Но, тут мой взгляд, захватила картинка из телеэкрана, на которой развевалось пожарище. Внизу, бегущей строкой шла информация о том, что в нескольких книжных магазинах на Садовом кольце в этот день разбушевался огонь. По свидетельствам очевидцев, магазины подверглись нападению неизвестных, которые забросали витрины бутылками с «коктейлем Молотова».

— Люмпен хренов! — вырвалось у меня. Я подозревал, чьих это рук дело.

— Что? — переспросила Лера.

— Сейчас расскажу, — указал я головой в сторону телеэкрана и, задержавшись на секунду, чтобы она успела рассмотреть картинку, подтолкнул попутчиков к выходу.

По пути в клуб, по указанному Надей адресу, я рассказал Лере, о том, что узнал в реанимационной палате. Поглядывая на мальчишку в зеркало заднего вида, я заметил, что он прислушивается к разговору, потому включил диск. На этот раз, панком закричала канадская группа «Billy Talent».

— Так вот кто тот несчастный с развороченным анусом, — понимающе закивала головой Лера. А всё происходившее у тебя в квартире — не что иное, как месть. Да-а, изощрённо, — протянула она. — И глупо. — Она задумалась на секунду. — Нельзя ли сделать потише музыку?

— Можно, — согласился я и кивком головы указал на заднее сидение, — но он-то не знает, что мы ездили в больницу к его матери. Я не хотел, чтобы мальчишка нас услышал. И, кстати, что нам, сейчас, с ним делать? Мы же не можем потащить его с собой.

Лера предложила отвезти его к моей тёще. Я сначала пытался вспомнить, когда рассказал про то, где находятся мои дети, но, не сумев это сделать, решил, что проболтался по пьяне.

— Как ты себе это представляешь? Я детям-то своим ни разу не позвонил за всё время, пока те, лишают Ираиду её личной жизни. Они уже в школу должны были пойти. Что тёща с ними делает — не знаю. А теперь, ты хочешь, чтобы я приволок ей чужого ребёнка и предложил бесплатно поработать няней? — не смотря на вопрос, я всё же свернул автомобиль в сторону улицы, где проживала мать моей дражайшей супруги.

Благо, она жила в центре, недалеко от пункта нашего конечного назначения.

— Это будет лучший вариант, чем отправить его домой. Так что, поезжай к своей родственнице и там мы отправим Сашу к его другу. А что будет после — посмотрим.

Да, наш план наполовину провалился. Мы продолжали оставаться без карточек. Шантажировать Надю было бесполезно. Хотя, от неё мы узнали некоторые интересные вещи, но они лишь слегка приоткрывали завесу над тайной. И не тайной клуба, а тайной жизни писателя и его подруги. Можно было предположить. Что перед тем, как уйти в тайные советники по мироустройству, Паша решил отмстить всем его поругавшим. Начал с издателя и заканчивает книжными магазинами. Такой жирной точкой, он, конечно же, ставит крест на своей писательской карьере. Отправляется в мир избранных и теперь никогда не возьмётся за перо.

Ах, бедная-бедная Надя. Как же ты доверчива оказалась в своей наивности. Захотела успешного мужа. Дура-дурой.

— А что это у вас такое? — раздалось с заднего сидения.

Лера обернулась, а я уже в зеркало видел, как мальчишка нашёл маски Путина и Медведева и теперь с истинным любопытством разглядывал резиновые изделия номер один и номер два.

— Они чистые внутри? — спросил я Леру.

— Да вроде. С виду — чистые, — пожала она плечами.

— Нравится! — крикнул я громче, выключив, поднадоевший панк-рок в проигрывателе.

— Ага, — растянувшись в улыбке, озорно посмотрел на меня в зеркале мальчишка.

— Забирай. Одна тебе, другая Вике. В смысле, Виктору, — осёкся я. — Мы сейчас едем к нему, там и поиграете в Родину.

— Во что поиграем?

— Во что-нибудь поиграете, — пробубнил я, заметив, что мальчишке не нужен мой ответ, и он уже увлечённо играет двумя масками, надев их на ладони и, оживляя, персонажи в своём воображении, как делает это кукловод.

Могу ли я доверять своему кукловоду, промелькнуло в моей голове искра, и тут же погасла.

С Лериного телефона я набрал домашний номер Ираиды. Через несколько гудков услышал её голос. Он истово выясняла, кто же ей звонит. Наверное, надеялась услышать или свою дочь или меня. Слушая её, мне захотелось вдруг поговорить с детьми, их голоса доносились откуда-то издалека. Они хохотали и галдели друг с другом о самом важном. Силясь, я отключил сотовый, и указав Сашке адрес, отправил его в сторону нужного подъезда.

Помахав рукой, он уходил от машины.

— Быстро, найди мне листок и ручку. Там, в бардачке! — крикнул я Лере.

Она открыла дверцу.

— Да у тебя тут не бардачёк, а бардак, — возмутилась она, но ручку с листком нашла среди кучей наваленных дисков, страховок и карт автомобилиста.

Я посигналил и Сашка обернулся. Махнув ему рукой, я подозвал его обратно и написав на листке: «Ираида Петровна, так надо, простите, я вас всех люблю», — сказал ему, чтобы он отдал вечером бумагу бабушке Виктора и попросился переночевать.

— А завтра тебя кто-нибудь заберёт, — уверил я. — Если не завтра, то через пару недель — точно.

Мальчишка понимающе кивнул головой и побежал к подъезду. Из кармана его джинсов торчали резиновые маски.

Мы с Лерой ретировались из дворика, пока не попали в поле зрения моей многоуважаемой тёщи.

— Теперь в клуб? — спросила Лера.

— Теперь — да, — ответил я. — Но только позвони в приёмное отделение больницы и продиктуй адрес, где будет жить Сашка. Пусть Надя успокоится. Передай, что с ним живут хорошие люди и обязательно присмотрят за её сыном.

Интересно, наш бомбист с эдипальной установкой на творчество продолжает крушить магазины? Если да, то мы успеем его перехватить в клубе. Если нет, то они с Ингой выиграли.

И я останусь в этой жизни, прежним человеком. Будут, конечно, проблемы с органами — за связанного и избитого редактора Лагузина придётся кому-то отвечать. Но, надеюсь, история с ключами под ковриком прокатит, а если нет, то пусть сажают Надю, если Лагузин признает в ней ту самую проститутку. Я так и быть, возьму над её сыном опекунство на время. Но, думаю, до такого не дойдёт, иначе вскроется вся подноготная теневой жизни главного редактора — и ворованные романы и страсть к извращениям с девушками в нацистской форме. Не думаю, что он захочет такого пиара. Не всё так плохо. Я учусь быть оптимистом.

На Тверской, как часто бывает, стояла тупиковая пробка в центр. Лера открыла «Яндекс — пробки» на своём сотовом и констатировала аварию на три ряда в центр. Я решил дать крюк. Лучше плохо ехать, чем хорошо стоять. Развернувшись у Белорусского вокзала, я выехал в обратную сторону к третьему кольцу.

Лера ничего не ответила, молча, курила очередную сигарету, выдувая тоненькую струйку дыма в приоткрытое окно. Её спокойствие меня порой раздражало, порой — удивляло. Сейчас был второй вариант. Я поглядывал на её лицо и думал о том, как сложно представить себе, встретив на улице такую девушку, что её страсть — промискуитет и пьяные вечеринки. Сейчас она была похожа на воплощение разумности и покоя.

В очередной раз я задался вопросом, зачем она едет со мной. И тут же себе на него ответил. Ведь клуб был пристанищем таких, как она. Вместилищем того, что обычно в жизни люди называют пороками. Я вспомнил начало моих поисков, бессонные ночи у порносайтов, переписку в секс-чатах. И мне стало грустно, что именно оттуда, из этой клоаки вершатся судьбы мира.

Те, кто попадает туда, вероятно, становятся безнаказанными. Ну, или наказать их, становится крайне сложно. Как ещё можно было бы объяснить поступки Павла и Инги, поджигавших книжные магазины и отдающих своё последнее слово миру. Зная, что завтра они будут в другой ипостаси. Они мстили за свою несостоятельность в настоящем. Мстили за то, что не могли прийти к своим мечтам, чаяниям в настоящей жизни. И теперь, уверенные, что им придётся стать другими, наверное, с болью отрекались от нынешнего мира. Зная, что придя в грядущий, уже перестанут быть самими собой.

А может, это были мои личные страхи? Может быть, я думал об этих двоих, имея в виду себя? Но мне некому было мстить. У меня не было невоплощённых ожиданий, нереализованной мечты, обиды на человечество. Отчасти, я понимал, что единственный, на кого я могу злиться — это я сам. Именно за то, что мечты у меня не было. За то, что я задавил всякое душевное поползновение наверх, к собственным желаниям. Я лишил себя глаз, оттого эти желания не видел. Проживал в унылом и размеренном существовании.

Уверял себя в том, что это лучший выбор. Но это тот выбор, который определила случайность. Это был не мой выбор. Немой выбор. Это было проявление хаоса, которое привело к регрессу. Моему глубокому, безжалостному и разрушительному падению. Действительно, а как бы я жил, не выиграй тех денег? Тупой вопрос, который я задаю себе в последнее время слишком часто.

На моих часах было семнадцать ноль-ноль. Я брезгливо отстегнул ремешок и, открыв окно, выбросил хронометр на проезжую часть. В боковое зеркало заднего вида, я заметил, как на них тут же наехала сумасшедшая «Газель».

Лера повернулась и спокойно смерила меня взглядом снизу вверх.

— Опять занимаешься самобичеванием?

Действительно, почти все мои размышления в этой жизни можно было назвать самобичеванием. Я не строил планы, я топтал своё прошлое, а в будущее никогда не глядел. Так, мне казалось, оно будет спокойнее.

— Ты продолжаешь? — снова спросила Лера.

Я усмехнулся:

— Точно. Опять продолжаю.

— Хочешь, я скажу тебе правду? — спросила она.

— Конечно хочу. Только я знаю, что ты всё равно её не скажешь.

Она выбросила окурок и, закрыв окно, включила кондиционер на полную мощность.

— Я действительно не хотела в клуб. До самого последнего времени. Но наши приключения так увлекательны, что теперь я точно решила туда попасть. И теперь я твой конкурент в борьбе за проходной бал.

Теперь я посмотрел на неё, как на дуру.

— У меня сомнений не было. Но, не переживай, нас осталось двое и их двое.

— Не забывай, Игната не нашли, значит он будет драться за вымпел победителя.

Точно, про него-то я и забыл. Да и хрен с ним. Я готов к поражению. Я сейчас это понял. Доведу дело до конца, а там, как карта ляжет. Единственный в моей жизни случай, произошедший в молодости, давно заставил меня надеяться, лишь на удачу. Хотя ни до, ни после него, удача не была ко мне благосклонна. Возможно, у каждого из нас от рождения определённое ограниченное количество удачи. И если мы её израсходовали, то взять больше не откуда.

Если родился с одной рукой, вторую не пришьёшь.

— Тебя это пугает? — прервала мой поток мыслей Лера.

— Да мне плевать. Мне всё равно. Но по правде, у тебя больше шансов.

— Почему?

— Ты сама сказала, тебе нечего терять.

— Уверяю, тебе тоже больше нечего терять. Ты лишь вцепился в своё прошлое. А его уже не будет, — сказала она. — Я уже говорила тебе об этом, но ты не слышишь.

— Не помню, наверное, был пьян.

— Да, так думать проще всего. Но на самом деле, у меня действительно больше шансов. А если конкретнее, то у тебя совсем никаких.

— Это почему же?! — возмутился я, и тут же, в голове пробежала мысль, что Лера берёт меня «на слабо».

— Только не надейся, что я пытаюсь тебя взять «на слабо», — прочитала мои мысли девушка. — Просто ты не знаешь, зачем тебе это. Зачем клуб, зачем власть, зачем свобода.

— Насколько я понял, для секса и безнаказанности, — грустно усмехнулся я.

— Да ничего ты не понял. Что такое, по-твоему, свобода? — она слегка оттянула ремень безопасности и повернулась ко мне вполоборота.

— Свобода? — растерянно переспросил я. — Это, ну, например, возможность выбора результата какого либо события.

— Ещё? — пытала она меня.

— Ещё? Свобода — это отсутствие принуждения со стороны.

— И всё же? — продолжала допрос Лера.

— И то и другое вместе, — раздражался я.

— А я вот что думаю. Всё сказанное тобой верно. Но как-то поверхностно.

— Ух ты. Ну-ка, преподай мне урок философии.

И она стала говорить, то ускоряясь, то замедляясь, то нервно поглядывая на дорогу. Может быть, боялась, что не успеет мне рассказать до завершения нашего пути.

Она сказала, что определяет свободу, как «свободу от» и «свободу для». И большая часть проблем человечества состоит в том, что оно определяет свободу лишь в первом её варианте. То есть «свободу от». Свободу от закона, от наказания, от нежелательного выбора, от врагов, от войны, от несчастья, и так далее и тому подобное. Свобода, для большинства — это страховка. А за страховку всегда нужно платить взносы, а потому, терпеть убытки, в надежде на их возмещение в результате столкновения с несчастным случаем.

Но такая свобода иллюзорна.

— Возьми свою машину, — говорила она, — сколько раз ты уплатил и уплатишь ещё за неё страховые взносы, а теперь посчитай, сколько раз тебе выплатили в результате страховых случаев.

Я задумался, вспоминая.

— Один раз. Когда какой-то подлец прочертил гвоздём по её капоту, оставив глубокий след.

— А теперь прикинь, стоят ли все твои выплаты этой царапины.

Я понимал, что ответ очевиден. И что из этого следовало. А по словам Леры, из этого следовало то, что я терплю слишком большие издержки за маленькую иллюзию. А если взять, к примеру, страхование жизни, то здесь вообще нет никакой свободы. Тут одни лишь благие намерения в отношении тех людей, которые будут сошкрябывать твоё тело с тротуара, и укладывать в гроб, предварительно прикупив на деньги от страховых выплат место на кладбище.

Но есть истинная свобода, «свобода для». Это не запреты — типа ни убий и ни укради, чтобы, в сущности обезопасить ближнего своего от нападок с твоей стороны, застраховать себя тем самым в спокойствии, что с тобой сосед поступит аналогично — не убьёт и не украдёт, и даже не возлюбит твоей жены. На самом деле здесь нет никакой гарантии, есть лишь самоуспокоение.

Но, «свобода для» — есть внутренняя потребность в том, чтобы принимать решения за свою собственную жизнь, понимая все последствия этих решений.

— То есть, о чём я и говорил, — перебил я девушку, — возможность выбора результата события?

— Вдумайся, прислушайся к себе, положив руку на сердце! — вскрикнула девушка. — Ты сейчас говоришь о возможности выбора, как о возможности избегания ненужного результата. А я говорю тебе о выборе, как о процессе обретения необходимого тебе итога, понимаешь?

— Не пойму, — признался я.

Она посмотрела на меня, как на дерево.

— А ты ничего не принимаешь? — спросил я её. — Как твой друг. Какие-нибудь стимуляторы. Тебе крышу не сносит?

— Лузер! — огрызнулась она.

Мне казалось, она сама не понимала, что говорила. Сплошная демагогия. Но что-то простое и сермяжное, слышалось. Она говорила о направлении. О векторе свободы. Вектор в одну сторону — порождал кабалу, в другую — бесконечное движение. Но это всё красивая любовь истины. На деле — секс и агрессия — вот, что ограничивает и в то же время раскрепощает все знания наши о свободе, все иллюзии о ней и всё понимание власти.

Я припарковал авто на стоянке. Как ни странно, там оказалось одно место, с самого края.

— Скажи, а как назвать свободу, которой пользуется сейчас Павел, поджигая книжные магазины?

— Это не свобода, это ложное ощущение безнаказанности. Свобода — созидающее понятие. Свобода — не исключает наказания, не страхует тебя от него. Тупым языком — ты знаешь, на что идёшь. И знаешь, что твои прибыли компенсируют затраты с лихвой. Чувство безнаказанности, как правило, обманчиво, и оно всегда разрушает, — Лера сделала акцент на слове «всегда».

— О, Господи! — казалось, что извилины моего мозга сейчас начнут расходиться по швам. — Да заткнись ты. Сосать у тебя получатся гораздо лучше, чем говорить! — заорал я, не в силах больше вслушиваться в её витиеватости.

Замолчав, она отстранилась, посмотрев на меня, с удивлением и злобой. Я от стыда зажмурил глаза.

— Прости, я просто не знаю, что делать.

Она презрительно хмыкнула.

— Ага, потому ведёшь себя, как скотина.

— Да, именно так. Веду себя, как животное. Помоги мне, — тихо попросил я.

Мы двигались по Краснопресненской улице в направлении центра, справа от нас что-то ярко вспыхнуло за витринами книжного, и из магазина стали с криком выбегать люди. Отталкивая друг друга, наступая на оступившихся и упавших, с ужасом в глазах — вырывались они из задымлённого помещения на свободу.

— Стой! — закричала Лера, когда я хотел прибавить газу и скрыться отсюда подальше. — Там Инга.

Я резко ударил по педали тормоза, так что, лишь благодаря инерционным ремням, мы не вылетели через лобовое стекло.

Лера уже показывала пальцем в окно на девушку, которая, схватившись за голову, стояла посреди людского потока, пытаясь увидеть, что происходит за витринами. А там, разбрасывая книги, переворачивая полки, носилась человеческая фигура, объятая пламенем. Движения её были размашисты и хаотичны. За криками бегущих был слышен тихий вопль мечущегося в огне. Представление длилось десять, может быть двадцать секунд, затем горящая фигура резко остановилась в своём танце смерти, рухнула на колени, а потом упала на пол всем телом. Утонула в дыму и пепле.

Мы выскочили из авто и прорвались к Инге сквозь толпу бывших посетителей магазина, а ныне растерянных зевак, глядевших на пожар, сквозь валивший из помещения дым. Кто-то кричал о том, что нужно вызвать пожарных, кто-то уже орал в трубку, разговаривая с МЧСниками, иные звонили по телефону знакомым, восторженно излагая увиденное.

Мы взяли Ингу под руки. Девушка, увидев нас, не сопротивлялась и разрешила себя вывести из людского скопления. Лера усадила её в машину. Она съёжилась на заднем сидении, перепачканная в саже и молча, глядела на нас широко раскрытыми, немигающими глазами. Проведя сухим языком по губам, Инга тихо попросила пить. Я завёл машину и, отъехав к станции метро, припарковался у киоска. Сходил за водой, открыл бутылку, протянул её девушке. Та сделала несколько глотков и вернула бутылку обратно, продолжая сидеть неподвижно и смотреть пустым взглядом в глубину пережитого.

— У неё шок, — прошептала Лера. — Что будем делать?

Я растерянно пожал плечами и предложил воспользоваться её состоянием для прояснения картины. Инга достала из карманов две пластиковых карточки и протянула нам.

— Я их зарегистрировала, сегодня вам нужно быть в клубе, это на Садовой, возле Маяковки.

Через чей компьютер она регистрировала карточки, я не знал. Ведь только с моего адреса можно было выйти на сайт. Возможно, у неё были другие ходы.

— Мы знаем адрес, — ответила Лера за нас обоих. — А ты уже передумала?

Инга медленно перевела на неё взгляд. Едва заметно кивнула. Но, взгляд оставался таким же пустым и невидящим, как и прежде. Казалось, только губы шевелятся на её милом и напуганном лице:

— Я уже передумала, — прошептала она и заплакала.

Продолжала сидеть неподвижно, расправив плечи и глядя вперёд, словно каменное изваяние над могильной плитой. А слезы медленно сползали по её щекам, оставляя белые полоски на испачканных сажей, впалых щеках.

— Я не думала, что он так поступит с собой, — она замолчала и всхлипнула, — и со мной.

— Ты не одна. Надя, тоже не думала, — где-то в глубине души, я чувствовал отмщение за обман девушки. Но, большая часть меня испытывала жалось. Нет, не жалость — сожаление. Мне было тоскливо видеть Ингу, ту девушку неробкого десятка, которая прежде вела себя, то надменно и властно, то иронично и весело, но всегда, даже в минуты злобы к ней, вызывала какой-то внутренний восторг и уважение. Сейчас она была размазана в лепёшку по дереву собственной жизни. — Вы же её почти угробили.

Инга обернулась ко мне, и теперь в её глазах я увидел злой огонёк, такой, который бывал прежде.

— Потому что она дура, — резко ответила девушка. — Она такая же, как ты. С примитивными фантазиями, глупыми мечтами. Она взялась не за своё дело, не по Сеньке шапка. Павел просто её использовал.

— Он и тебя просто использовал, — не преминула вставить Лера.

Инга усмехнулась.

— Не-е-ет! — надменно протянула она. — Меня он любил. И я его любила, — она гневно посмотрела мне в глаза.

— Для меня это не сюрприз. Но тогда, что же случилось?

— Ты разве не видел? Он поджёг себя в книжном магазине. В последнем книжном, который он хотел спалить, перед тем как стать выше всего этого, — девушка устало кивнула в сторону улицы.

— И зачем же? — спросила Лера.

Инга сказала, что нам не понять. Лера настаивала на своём. Девушки перебрасывались недобрыми словами, пока я, прикрикнув, не остановил их. Мы сидели в машине. Молчали. Слышали со стороны вой пожарных сирен, рычание мегафона, призывавшего зевак разойтись.

— Просто он не смог оставить свою мечту, — заговорила Инга. — Он хотел писать. Но потом, когда узнал про клуб, согласился уйти со мной. Решил бросить то, что любил, то, чем жил, то, чего хотел больше всего на свете. Решил уйти, и стать над миром. Но, в последний час, так и не смог разорвать своё сокровенное. Он говорил мне, что не представляет себе другой жизни. Что не сможет существовать по-другому, — она замолчала, словно подбирая слова. — Мы сжигали магазины, бросали в них бутылку с коктейлем и уезжали…

— Месть? — перебил я.

— Наверное, — уныло продолжила Инга. — Наверное — месть. Он сказал, что если в них не нашлось места для него, то и он не оставит их для себя.

— Вот дурак! По той же причине пострадал и тот несчастный, в квартире Романова? — спросила Лера.

— Да, — опустив глаза, ответила девушка. — Тот несчастный был подлец. Он присвоил себе несколько его романов. Я бы на месте Павла поступила бы с ним гораздо хуже.

— Но почему в моей квартире?! — возмутился я.

Инга посмотрела на меня, как на пыль:

— Да потому, что ты лузер, — прошипела она. И не дожидаясь моего ответа, продолжила. — В последний магазин он решил отправиться сам. Взял пятилитровый бутыль бензина, попросил подождать на улице и сказал мне прощай. А, обернувшись возле входа, помахал рукой и крикнул «прости». Дальше вы всё видели.

Все снова молчали. Потом Инга открыла дверь и, не сказав ни слова, вышла. Мы смотрели ей вслед, пока девушка не исчезла за тяжёлыми дверями метрополитена.

— Она красивая, — подумал я, но мысли невольно вырвались через голосовую щель.

— Какой же ты урод, Романов. Тебе нужна баба, которая голой жопой будет сидеть на твоём лице, дрочер. Давай трогай, едем в клуб. Стечение обстоятельств подарило нам проходной бал, — раздражённо ответила Лера.

Я повернул ключ в замке зажигания, и через пару минут, мы выехали на Садовое кольцо, я развернулся около Нового Арбата на внутреннюю сторону и домчал к нужному адресу.

Припарковавшись недалеко от входа, я медлил. Лера, казалось, заметила моё смятение. Она взяла мою ладонь левой рукой и крепко сжала.

— Я сама не знаю, что делать дальше, потому встаём и идём в клуб. Что бы там ни было, просто, спокойно входим в двери и дальше, как пойдет. Как сложится. Может быть, там ничего и нет. Может быть, мы попусту тащимся сюда. Не факт, что нас здесь ждут. Что мы встретим тех, кто с радостью откроет нам объятья, — она грустно усмехнулась. — Но, что нам остаётся. Мы сами выбрали эту дорогу.

Когда мы вышли из авто и направились ко входу, нам пришлось пройти мимо придорожного киоска. Я бросил взгляд на витрину, и невольно остановился. Подтолкнул Леру под локоть. Та, вслед за мной, замерла с улыбкой на лице. В, почти прозрачной палатке, всей из стекла, были выставлены маски всяческих чудовищ, знакомых и не очень: учителя Йодо из «Звёздных войн», Дарта Вейдера, известная маска маньяка-убийцы из фильма «Крик». И среди всего этого засилья мистики и ужаса красовались маски Путина и Медведева.

— А эти-то чего здесь делают? — спросила меня девушка.

— Действительно, — отреагировал я. — Как ты думаешь, это цепь случайных совпадений, или всё подстроено?

— Ты о чём? — ответила Лера вопросом на вопрос.

— Я о масках президента и премьера.

Она нервно захохотала.

— Ты чего? — напрягся я.

— Тебе не кажется, что эти два лица, пардон, эти две маски, преследуют тебя в самых, я бы сказала, напряжённых ситуациях. А сейчас они вообще находятся среди кучи страшных и отвратительных, ну, пожалуй, за исключением учителя Йодо, порождений человеческой фантазии.

— Эка тебя занесло, — а как ты думаешь, Федеральная Служба Безопасности установила прослушивающие устройства на каждом углу? И кстати, Путин и Медведев, входят в закрытый клуб Подглядывающих.

— Прррр! — закричала она, словно извозчик, — это не меня заносит, а тебя. Не позволяй своей паранойе врастать столь глубоко в серое вещество твоего головного мозга.

И тут мне пришла в голову мысль о том, что это метафора двух свобод. Тех самых, о которых резонёрствовала Лера. «Свободы от» и «свободы для». Только какая маска, какой свободе соответствовала, я так и не смог для себя определить. Я тут же задал Лере свой вопрос.

— Это всего лишь маски, — ответила она, — свобода — это когда ты маску срываешь. С себя срываешь. Не с кого-то.

— Ты опять про секс? — растерянно спросил я, не понимая зачем.

— Ты что дурак? — злилась девушка.

— А ты… точно жрёшь какие-нибудь колёса, — тупо смотрел я на неё.

— А может и про секс. Ладно, пойдём, — потащила Лера меня за рукав. — Не углубляйся.

— Скажи, — сопротивляясь на ходу, продолжил я, — как ты думаешь, вход в наш заветный клуб находится здесь? Или всё-таки в другом месте. В Интернете был другой адрес.

— Не важно. Как я понимаю — вход везде.

Мы вошли в клуб. Охранники у дверей мило нам улыбнулись, взглянули номера карт и что-то проверили по компьютеру. Потом, так же улыбчиво, указали по направлению коридора. Когда мы проходили мимо, я заметил, как один из них что-то пробубнил в переговорное устройство, шнур которого тянулся от уха за ворот пиджака белыми кудряшками.

— Не оглядывайся, — прошептала Лера.

Мы прошли длинный коридор, под потолком которого, волнами разливались провода с маленькими разноцветными лампочками. Дёшево, но настойчиво, они создавали иллюзию долгого пути. Нагнетая тревогу ожидания.

Крутая лестница подняла нас на второй этаж, и мы с Лерой вошли в пустой ресторан. Не отступало ощущение подвальной сырости. Большая барная стойка с множеством бутылок, подпорки и перегородки, темнота свода, пугающий мир industrial — давили на сердце, и без того сжавшееся от страха. С минуту мы стояли в растерянности. Я не заметил, как машинально взял девушку за руку.

— Пойдём, выпьем, — тихо сказала она, угадав моё желание.

Я ринулся к спиртному в разнокалиберных бутылках, увлекая девушку за собой.

— Думаю, нам придётся заниматься самообслуживанием, ты, что будешь пить? — спросил я громко, чтобы разогнать свой страх, когда мы подошли к стойке.

Возле бара было спокойнее, сверху и сбоку лился жёлтый унылый, но всё же, свет.

— Я буду водку, — ответила Лера.

Сжимая её руку, я понимал, что мне не хочется её отпускать, а уж тем более перелезать за стойку. Одному. Казалось, если я отпущу её ладонь — моё горло сожмётся от страха, и я задохнусь в корчах.

— А-а-а-ап! — загрохотало из-за стойки и из-под столешницы, с другой стороны вынырнул Игнат. — Вот и я! Не ждали?! — словно Петрушка на базарной площади, закричал он.

Когда я в первый раз в детстве увидел эту куклу — долго плакал, испугавшись её длинного носа, чёртового колпака и облупленных щёк из папье-маше. Не знаю, что больше вид самого Игната или мои детские воспоминания заставили меня с криком отпрыгнуть назад и упасть на пол. Лера стояла как вкопанная и держала меня за руку. Я видел её со спины. Казалось, она, словно соляной столб, замерла, выпрямив спину и широко расставив ноги. Она не выпускала моей ладони, и мне хотелось плакать.

— Не бойся, — улыбался Игнат, обращаясь теперь ко мне одному и, не замечая, девушки. — Помнишь, я говорил, что клуб берёт тех, кого он хочет, а не тех, кто сюда рвётся?

Я растерянно закивал в ответ. Пытался пятиться назад, но Лера крепко меня держала.

— Смотри-ка, ты без своих часов, — улыбался во весь рот Игнат, — правильно, теперь тебе не нужно знать о времени ничего. Твой первый опыт безвременья, параноик. Ну же, сделай что-нибудь. Тряпка! Размазня! — он плеснул водки в стакан и, держа его в руке, перепрыгнул через барную стойку и двинулся ко мне, широко раскрыв глаза и зловеще оскалив пасть. — Ведь это было твоё желание найти клуб. Твоё?!

— Нет! Нет! — заорал я и напрягшись изо всех сил, выдернул руку из хватки Леры. Та повернулась ко мне лицом и о, ужас! Это была не Лера. Это была моя бывшая или, какая уж там, жена. Это была Анна во плоти. Сверкая глазами, она сделала шаг в мою сторону.

— Лживая тварь!

— Держи его! — заорал Игнат. — Господи, сколько же с вами проблем. Если бы ты следила за своим телефоном, всё могло бы быть намного проще, — в сердцах, рявкнул он ей.

Я попытался вскочить на ноги, но не смог. Анна придавила меня, наступив на горло балеткой.

— Вот так! — подскочил Игнат и стал вливать в меня жидкость из стакана. Водка была сладкой. Приторно сладкой и тягучей, как кисель. Чернота потолка рухнула на меня, и свет разлился вокруг. — Теперь тебе будет легче. Всё пройдёт. Всё уже проходит, — зашептал Игнат мне в ухо.

Я почувствовал болезненный укол в локтевой сгиб. Приятная свежая волна стала распространяться по телу, словно густое насыщенное, белое сияние. Хотелось есть и спать.

Сквозь закрытые глаза и обнимающую усталость, я услышал слова Игната:

— Вот и первый судорожный приступ, ещё пять-шесть таких ком и мы вернём обществу здорового человека.

— Так ли он нужен обществу, — ответил ему чей-то голос.

Я едва приоткрыл тяжёлые веки. Это единственное чем можно было шевелить в собственном теле. Остальное ощущалось, но совершенно не поддавалось воле. Лера, теперь это снова была Лера, только в белом халате и надвинутом на брови колпаке, собрала использованные шприцы в лоток, и, грустно посмотрев мне в лицо, удалилась.

Потолок, нависающий облупленной штукатуркой, дрожал, словно мираж на горизонте пустыни. Мне не было больно. Просто тяжесть всей вселенной придавила кислородом атмосферы. Было беспомощно и, почему-то, безмысленно. Я ощущал себя плоскостью, распластанной в бесконечности, с её пустотой, звёздами, чёрными дырами, пульсарами, галактиками, вспышками сверх-новых и нескончаемым расширением. Расширением до самой гибели.

Я видел, как возле меня столпились люди. Люди в белых халатах. Мужчины, женщины. Молодые и не очень.

— Мы слушаем вас, коллега, — заговорил один из них противным дрожащим голосом. Старый хрыч. С седой бородкой и пропитой физиономией. В нём угадывались едва уловимые, но узнаваемые черты Игната. Словно, это был сам Игнат, но только лет на сорок-пятьдесят старше. Наверное, так мог бы выглядеть его дед, или скорее, прадед. Испещрённое морщинами лицо, с красными прожилками сосудов, старчески мясистый нос на вытянутом лице, блеклые глаза из-под очков в тонкой золотистой оправе.

Я натужно, словно преодолевая десятилетия через пространство комнаты, перевёл взгляд на другого, к которому обращался старик. Другой был Игнатом, которого я видел. Видел раньше. Которого боялся и которому доверял, зная, что верить ему нельзя, и он обязательно меня обманет. В голове, где-то на задворках восприятия, откуда ни возьмись появились и зазвучали, надрываясь, Muse, с их «Falling away with you». Мне они очень нравились, когда я жил.

— Вашему вниманию, профессор, — заговорил второй, — я хочу представить пациента Романова Александра, тридцати девяти лет.

Боже! Это он обо мне! Это я Романов Александр. Ужас! Мне уже тридцать девять лет.

А другой всё продолжал:

— Находится на принудительном лечении, — канцелярским тоном говорил он, — полтора года. Из анамнеза жизни известно следующее, — другой вдруг поперхнулся и откашлялся. — Александр воспитывался в детском доме одного из периферийных городов, сведений о родителях не имеем. В детстве развивался без особенностей. Окончил среднюю школу и дальше поступил в юридический колледж. Приехав в столицу, как подававший надежды, воспитанник. Учился на отлично. Была возможность, по окончанию учебного заведения перевестись на второй курс юридического факультета, высшего учебного заведения. Однако, шансом не воспользовался. Устроился на работу в коммунальное хозяйство помощником юриста.

Как же так, — тихо возмущался я. Это ложь. Я окончил Университет с красным дипломом. А голос продолжал:

— Работая, был исполнительным, но заурядным сотрудником. Женился на бухгалтерше того же предприятия. И до тридцати четырёх лет признаков душевных расстройств не отмечал. Стал отцом двоих детей. Исправно вёл документацию и исполнял требования налагаемые профессиональными обязанностями. Затем выиграл крупную сумму денег в «Русское лото». Сорвал Джек Пот.

— Он всё напутал, — пытался прошептать я, но меня никто не слышал.

— С того времени появились первые признаки болезни. Пациент вдруг уволился с работы. Стал замкнут. Не общителен. Большую часть времени проводил дома, стал апатичен, молчалив. Избегал контакта даже с близкими, что удалось установить со слов бывшей супруги больного. С близкими, стал наоборот, агрессивен, подозревал детей и жену в постоянной краже у больного денег, упрекал их в неблагодарности и отсутствии почтения. Считал, что те, сговорившись, хотят лишить его средств к существованию.

— Эта сука всё врёт! — не верил я своим ушам. — Я любил её. Да, может быть, иногда тяготился скукой, но жену любил. И детей любил. И в семье был незаменимым.

— Стал строить планы обогащения, — продолжал другой, — но вместе с тем всё более и более утрачивал социальные связи, отринул увлечения, прежние знакомства и большую часть времени проводил обособленно, молчаливо. В конце концов, стал окончательно равнодушен к интересам семьи, не смотря на активное участие со стороны супруги, желавшей поначалу вернуть пациента к привычной жизни. Больной стал проявлять физическую агрессию в сторону жены, посчитав, что та, ему изменяет и собирается лишить его состояния, сговорившись с, вымышленным нездоровой фантазией больного, любовником.

— Неужели я попал в другое измерение?! Неужели окружающие верят этим россказням! — возмущался я, но не мог ничего сказать вслух.

— Не выдержав домашнего насилия, жена подала на развод, — продолжал Игнат, — больной так не явился ни на одно заседание суда. Развод был получен через полгода, и супруга больного переехала с детьми к своей матери. Утрата семьи подвигла пациента на решительные поступки.

— Да уж, с этим не могу не согласиться, — думал я, слушая сухую речь.

— Он решил вернуть себе жену и детей. Но, как излагал больной при поступлении, ему необходимо было показать супруге, что «он — значимый человек». Пациент решил стать политиком и организовать движение в защиту прав. Но, вскоре понял, как сказал сам больной, «в нашей бесправной стране невозможно бороться за права, тем более при наличии денег».

При этих словах профессор едко улыбнулся, растянув морщины на своём лице, и заметил:

— Это подход здравомыслящего человека.

Игнат осёкся, замешкавшись, и продолжил после паузы:

— Тогда больной решил пойти, по его выражению «революционным путём». Он набрал кучку экстремистски настроенных молодых людей и организовал незаконную группировку то ли анархического, то ли террористического толка.

— Я организовал?! — немо возмущались мои мысли. — Это меня всю жизнь организовывали. Всё ложь! Ну, или, почти всё.

— Назвавшись «Партия Власти Свободы», анархисты стали проповедовать идеи противоречащие государственности через Интернет, создавали сайты, экстремистского толка, подрывавшие конституционный порядок. Резко высказывались в отношении президента и правительства. Проводили акции и пикеты протеста, где обвиняли современную власть в произволе и тирании. В день принятия поправки к правилам движения, отменившим любое содержания алкоголя в крови у водителей — заблокировали работу государственной думы спамом, содержащим рекламу известных водочных брендов.

— Это мало похоже на психиатрию, — скривился профессор. Чтобы психически больной был с такой неукротимой энергией? Сомнительно как-то.

Игнат будто не слышал и продолжал:

— Для привлечения денежных средств в пользование незаконного формирования, группа лиц, под руководством больного занималась преступной деятельностью в виде организации интимных салонов, порнографических сайтов во Всемирной сети, сутенёрством и даже организовала подпольный игорный клуб. Большую часть поступающих денег они тратили на приобретение роскоши для верхушки, так называемой, партии.

— Давайте ближе к личности больного, — прервал профессор, — все, что вы излагаете про партийное устройство, пока не относится к психиатрии, это больше говорит о норме в объективной реальности.

Не дрогнув, Игнат продолжал свой монолог:

— Далее, группировка под руководством пациента, «не дождавшись признания в правящих кругах», со слов больного, «перешла к решительным действиям». «Партия Власти Свободы» стала распространять программы-вирусы, которые срывали работу в кириллических доменах, заслоняя сайты Кремля порноизданиями, пороча высшее руководство страны. Назвав себя «подглядывающими», эти мракобесы, через всемирную Сеть стали распространять слухи о внебрачных связях и незаконных детях видных деятелей нашей Родины. Они считали, что ни одно публичное политическое лицо страны не может иметь жизни, тайной от общества. И, кстати, — приглушив голос и склонившись к уху профессора, продолжил Игнат, — говорят, мэра сняли не без их участия. И совсем не из-за денег. Он, якобы вступил в сговор с партией отморозков, и сливал сведения интимного характера о высших лицах. Но, так как сделал это, подвергаясь шантажу, то над ним сжалились, решив, что старику и так недолго осталось.

— Н-да? — посмотрел из-под очков профессор. — Про мэра — информация лишняя. Я надеюсь, этого нет в его истории болезни? — он кивнул в мою сторону, скривив лицо.

Игнат убедительно кивнул в ответ и продолжил:

— После того, как к партии примкнул некий литератор-неудачник Павел Даркин, «Власть Свободы» перешла к террористическим действиям. Посчитав, что современная литература несёт «разложение обществу», со слов больного, эти варвары стали громить издательства и книжные магазины. От их рук пострадал директор одного из общественно важных издательств, чья работа была направлена на борьбу с аддиктивным поведением в молодёжной среде.

— Так это он! — воскликнул профессор. — Как же, помню. Громкое дело было. Из газет помню, что в мусоропроводе нашли тогда вещественные доказательства физического насилия над беднягой директором. Фамилия у него ещё какая-то скользкая, на букву «Г» или на «Л», точно не воспроизведу. На «Г», кажется. Ну не важно, — остановился профессор в своих размышлениях, — продолжайте.

— Они совершали преступления — насилие, поджоги, надев маски первых лиц государства, — говорил Игнат. — В одном из поджогов, Даркин сгорел заживо, беспечно обращаясь с бензином. Он был в маске…

— А этого говорить мне не надо, — остановил властным жестом речь доктора профессор, — выборы на носу всё-таки. Но, Даркину, думаю, повезло. А то бы тоже к нам попал! — ухмыльнулся профессор.

— Ещё они заставляли женщин заниматься проституцией, беря, в заложники их детей, — нагнетал Игнат.

Профессор цокал языком и в наигранном гневе качал головой.

— Правда доказать удалось лишь один такой случай, с некоей Н. Организация, под руководством пациента, украла её девятилетнего сына. Ребёнок, к слову, дружил с сыном больного и одно время учился с ним в одном классе. Украв ребёнка и поместив его жить в неблагополучную семью, которой они платили за содержание мизерную суму, «Партия Власти Свободы» потребовали у Н. отработать в качестве жрицы любви возвращение сына.

Я слушал их и не верил своим ушам. Я знал, что Игнат, желая попасть в клуб, пойдёт на всё. Но не думал, что это «всё» может быть таким изощрённым. Неужели, я в самом деле нахожусь в психушке и происходящее не страшный кошмар. Мне было ужаснее, чем в тот момент, когда Игнат выпрыгнул из-за барной стойки в клубе. Кошмарнее, чем в ту минуту, когда вместо Леры я увидел свою жену.

— Н-да, интересно. А что же она в милицию не обратилась? — спросил профессор. — Ведь не за границу же её вывезли, — профессор, был охоч до ненужных подробностей.

Игнат потрогал кончик носа:

— Вы же знаете нашу полицию. Как потом выяснилось, у Романова были свои и в МВД. Он так научился промывать мозги, что люди, даже насильственно попадавшие в партию, вскоре становились ярыми сторонниками нашего больного. Тому пример, выше приведённый случай. Девушка Н. пошла на сделку с нашим пациентом и его сообщниками. Стала работать, оказывая интимные услуги за деньги. Когда Романов решил отпустить её и отдать сына, Н. отказалась возвращаться к обычной жизни и забирать своего ребёнка. Потому попала в реанимацию.

— Думаю, вы преувеличиваете, — фыркнул профессор. — С его заболеванием и такие способности.

Этот старый пердун допускал, что способности могут быть только у него. Предположение, подобного у других лиц, он воспринимал, как личное оскорбление.

— По крайней мере, — резким тоном продолжил Игнат, — так гласят материалы следствия. На суде в качестве свидетельницы выступала та самая Н. Она была избита до полусмерти в результате того конфликта. Еле выжила. Девушка рассказывала, что была очарована Романовым, считала, что должна оставаться с ним до конца жизни. Была убеждена в его гениальности и…

— Коллега, — поморщился профессор, — вы же врач. Вы не думали, что дело не в умении Романова, а в душевной болезненности самой девушки, а?

Игнат откашлялся и продолжать не стал.

— И как же его поймали? — спросил старый хрыч.

Видя заинтересованность профессуры, Игнат воодушевился:

— В этом помогла жена пациента. Оказала действенное участие, так сказать. Подробностей не знаю. Но после поимки, больной стал говорить, что является избранным. Стал высказывать бредовые идеи величия. Называл себя, то ли «смотрящим», то ли «подглядывающим». Твердил, что в его руках судьбы мира и всё такое. Потому был освидетельствован, признан невменяемым и отправлен к нам на принудительное лечение.

— Судить таких надо, и на пожизненное в строгий режим, а не в больницу! — вскричал профессор.

— Мы же правовое государство, — развёл руками Игнат. — Психически больной человек не может отбывать срок наказания в лагере, сами понимаете.

— Да уж, — вздохнул профессор. — А по мне бы отменить ещё закон о психиатрической помощи и вернуться хотя бы в восьмидесятые прошлого века. Тогда каждого морального урода можно было взять за жабры! — потряс он кулаком в воздухе. — И как вы сейчас его лечите? — спросил он отдышавшись.

— Я решил применить шоковую инсулиновую терапию, профессор, — ответил Игнат. — Сегодня у больного был первый эпилептический приступ на дозе восемнадцати единиц инсулина.

Старый хрыч, в сердцах, махнул рукой:

— Да бросьте вы! Какой инсулин. Вы же видите, у больного образный бред. Чётко сформированные идеи отношений. В аффекте — страх и агрессия. Какой к чёрту инсулин. Он же не дебютный больной с чувственными бредовыми идеями. Его заболеванию много лет и развивалась оно не остро, а исподволь. Нет, лечение комами не даст эффекта. Его уже в ум не вернёшь. Ему галоперидол с аминазином и побольше. Никаких новомодных дорогих лекарств. От них никакого прока. Корректоры можно не давать. Пусть скрутится в бараний рог. Крест на нём. Будет у нас на пожизненном, раз другие не хотят.

Игнат расплылся в улыбке и мягко кивнул:

— Как скажете, профессор.

Старик ещё раз бросил на меня из-под очков гневный взгляд, поморщился, облизал губы, зашевелил губами, словно хотел сплюнуть и передумал в последний момент, развернулся резко, и процессия двинулась от моей кровати, вслед за его тощей сутулой спиной.

Лёжа в беспомощности, я думал, что умер и попал в ад. Он именно такой. Здесь нет сковородок, огня и боли, выкручивания суставов на дыбе, острых иголок под ногти и в половой член. Здесь есть худшее — отупение.

Я заметил, как от уходивших, отстала фигура в белом халате. Она остановилась и позволила компании профессора покинуть палату. Над выползающей в дверной проём группой людей, мухами роились мудрёные наукообразные слова, тени которых отражались в белом кафеле стен.

Медленно, озираясь на входную дверь, фигура подошла ко мне и склонилась над лицом.

Я увидел Ингу. Почувствовал её дыхание на кончике своего носа. Она смотрела на меня, словно пытаясь разглядеть через цветное стекло моих глаз рыбку, спрятанную в океане безмыслия моей головы. Прикоснулась пальчиком к моим сухим губам, чтобы я молчал. Лицо девушки было естественным, как в нашу первую ночь, когда Инга смыла макияж. И аромат её духов снова вызывал в моей голове эротические фантазии.

— Это я, — прошептала она, — узнаёшь?

Я, молча, кивнул.

— Потерпи. Скоро ты будешь свободен.

Content

Тимур Темников
ТРАВЕСТИ БУРЛЕСКА
Ирония по поводу современности