Рой Якобсен

Незримые

Roy Jacobsen

De usynlige

Roman

Перевод с норвежского

Анастасии Наумовой

BLACK SHEEP BOOKS

This translation has been published with the financial support of NORLA, Norwegian Literature Abroad

Copyright © CAPPELEN DAMM AS 2013

Original title: De usynlige

Text © Roy Jacobsen

Copyright © CAPPELEN DAMM AS 2013

Публикация на русском языке осуществлена при содействии Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency

© Анастасия Наумова, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2022

Глава 1

В этот безветренный июльский день дым столбом поднимается в небо. Священник Юханнес Малмберге держит путь на остров, где его дожидается Ханс Баррёй, крестьянствующий рыбак, законный владелец острова и глава единственного проживающего там семейства. Стоя на причале, который его предки соорудили из собранных на берегу камней, он наблюдает за приближающимся яликом, вглядывается в ссутуленные спины гребцов в черных кепках и маячащее за ними улыбающееся, свежевыбритое лицо священника. Когда лодка приближается, Баррёй кричит:

– А вот и знать к нам пожаловала!

Священник встает и окидывает взглядом камни у берега, луг за ними, который раскинулся до обсаженных деревцами построек, прислушивается к крикам чаек – те облюбовали утесы неподалеку и совсем по-гусиному вякают «квакк-квакк», к крачкам и болотным птицам, деловито роющимся в белоснежных песках под безжалостным солнцем.

А когда он выходит из ялика и проходит несколько шагов по молу, ему открывается доселе невиданное зрелище – его родная деревня у подножья гор на острове Хуведёя, с Баррёя видно факторию, и домишки, и поля, и лесные делянки, и лодки.

– Господи, ну ты глянь, какая она махонькая, и домов не видать.

На что Ханс Баррёй отвечает:

– Да бросьте, дома еще как видать.

– У тебя зрение получше моего, – священник рассматривает место, на служение которому у него ушли последние тридцать лет, но которое ему еще ни разу не доводилось видеть в таком удивительном ракурсе.

– Да, вы у нас еще не бывали.

– К вам грести два часа, не меньше.

– Так ведь и парус наладить можно, – возражает Ханс Баррёй.

– Сейчас штиль, какой тут парус, – священник упорно смотрит на родную деревню, а правда заключается в том, что он жутко боится моря и только что проделанное путешествие, пускай и безмятежное, нагоняет на него дрожь и волнение.

Гребцы вытаскивают трубки и, усевшись спиной к говорящим, закуривают. Священник наконец пожимает Хансу Баррёю руку, в ту же секунду замечает остальных домочадцев, тоже спустившихся на причал: старика Мартина, отца Ханса, уж лет десять как вдового, Барбру, сестру Ханса, но намного его моложе. И хозяйка, Мария, она держит за руку трехлетнюю Ингрид. Все они, с радостью подмечает священник, разодеты в пух и прах, небось высмотрели лодку, еще когда она Отерхолмен огибала, теперь он черной шляпой нахлобучен на море далеко на севере.

Священник шагает к группке людей, стоящих, опустив глаза, и пожимает им по очереди руку. Взгляда никто не поднимает, даже старый Мартин, снявший красную вязаную шапку. Наконец очередь доходит до Ингрид, и священник замечает, что ручки у нее чистенькие и белые, даже под ногтями не черно, да и сами ногти не обкусанные, а остриженные, и на руках, там, где со временем выступят костяшки, виднеются маленькие ямочки. Он замирает, разглядывая это крохотное чудо, и думает, что и оно скоро превратится в натруженную женскую руку, жилистую, землистого цвета, мозолистую, будто деревянную, лапищу, какие бывают у мужчин, – такими тут рано или поздно становятся руки у всех, и говорит:

– Вот и ты, дитя мое. Ты в Бога веришь?

Ингрид не отвечает.

– Да верит, конечно, а как же иначе-то? – говорит Мария, первой отважившись посмотреть на гостя. Но в эту самую секунду тот снова делает прежнее открытие и, живо прошагав мимо лодочного сарая, лестничной ступенькой торчащего из земли, поднимается на пригорок, откуда открывается вид получше.

– Даже мой дом видать!

Ханс Баррёй, проходя мимо, говорит:

– А отсюда вы и церковь разглядите.

И идущий следом священник любуется выбеленной церквушкой – выцветшей маркой лепится та к черным горам, на которых белеют последние плюхи снега, словно оставшиеся в гнилой пасти зубы.

Малмберге и Баррёй шагают дальше, обсуждая крестины, и рыбный лов, и гагачий пух; священник в восторге от острова. Если смотреть из дома, Баррёй похож на черный камень на горизонте, но на самом деле здесь плодороднейший сад, вот вам крест, впрочем, таковы здесь многие острова, где живет лишь одна или две семьи, – Стангхолмен, Свейнсёйя, Лютвэр, Скарвен, Мосвэр, Хавстейн, горстка обитателей на целый остров, они возделывают скудную землю, и ловят рыбу в морской пучине, и рожают детей, а те, вырастая, возделывают ту же землю и ловят в том же самом море рыбу, местные острова не суровая и бесплодная твердь, они – точно ожерелье из жемчугов, точно золотая цепочка, таким рисует их священник в своих самых вдохновенных проповедях. Тогда отчего же Юханнес Малмберге такой редкий гость тут?

Море – вот ответ.

Священник – сухопутная крыса, а дней, подобных сегодняшнему, в году немного, и этого дня священник ждал все лета. Открывшийся ему сейчас вид подобен откровению, поэтому он стоит возле поросшего травой помоста на сеновал и смотрит на свой вековечный церковный приход, пристанище Господа еще со Средневековья; священник впервые глядит на него со стороны, и он почти раздосадован – долгие годы он ходил будто бы с завязанными глазами или и вовсе его всю жизнь обманывали, и речь не только о размерах вверенного ему прихода, а еще и о его духовном труде, возможно, труд этот тоже едва заметно?

Мысль эта, к счастью, скорее тревожит его, чем пугает, в море все относительно, расстояния лгут, и священник уж готов расстаться с неприятной мыслью, как вновь появляется все семейство: старик, опять надевший шапку, за ним статная Мария и следом крепко сбитая Барбру, которую священнику по совокупности довольно непонятных причин в свое время не удалось конфирмовать, молчаливое дитя Господне, выросшее на клочке суши посреди моря, на поверку оказавшемся сокровищем.

Разговор идет о предстоящих крестинах трехлетней Ингрид, у нее длинные и черные, как смоль, волосы, глаза блестят, а ноги не увидят обуви до конца октября. Откуда у нее такие глаза, напрочь лишенные тупой лени, присущей бедноте?

Охваченный эйфорией, священник роняет, что счастлив будет, если во время крестин Барбру споет, ведь, если ему не изменяет память, у нее такой чудесный голос?

Семейство смущено.

Ханс Баррёй отводит пастора в сторону и объясняет, что голос-то у Барбру хоть куда, этого не отнять, вот только псалмов она не знает, а звуки издает, какие сама считает подходящими, и хотя она, как правило, попадает в ноты, что есть то есть, однако из-за этого всего ее в свое время и не конфирмовали, ну и еще по другим причинам, но их пастор наверняка сам помнит.

Эту затею Юханнес Малмберге готов оставить, однако имеется еще один вопрос, который ему хочется обсудить с Хансом Баррёем, а именно загадочная надпись на могиле матери Ханса. Надпись эта беспокоит его с тех самых пор, как мать Ханса похоронили. По ее собственной воле на могильной плите выбили строку, какую не пристало писать на могилах, она двусмысленная, и в ней чуть ли не утверждается, будто жизнь не стоит усилий. Но и на эту тему Хансу говорить неохота, поэтому пастор снова вспоминает про гагачий пух: ему нужны два новых одеяла, поэтому если у них есть сколько-нибудь пуха на продажу, то он готов заплатить больше, чем дадут на ярмарке или в фактории, как говорится, гагачий пух на вес золота…

Переключившись тем самым на темы, наконец, более приземленные и понятные, они за разговором входят в дом, где Мария накрыла в парадной комнате стол, они пьют кофе с лефсе[1] и толкуют о продаже, и пастор, преисполненный совершеннейшего умиротворения, чувствует, что величайшим благом для него сейчас был бы сон. Глаза его смеживаются, дыхание делается глубоким и ровным. Он покачивается в принадлежащем Мартину кресле-качалке, сложив руки на коленях. Священник, который спит у них в доме, зрелище внушительное и одновременно забавное. Они стоят и сидят вокруг него все время, пока он спит, наконец пастор открывает глаза, причмокивает, встает и озирается, словно не понимая, где находится. Потом узнает их и кланяется. Вроде как в благодарность. За что он их благодарит, они не знают, а он ничего не говорит, и они провожают его к лодке и наблюдают, как он, положив рядом мешок гагачьего пуха и поставив небольшой бочонок чаячьих яиц, приваливается к сетям на ахтерштевне и снова прикрывает глаза, поэтому кажется, будто он покидает их спящий. Дым по-прежнему столбом поднимается в небо.

Глава 2

Все мало-мальски ценное приходит на остров извне – все, кроме земли. Однако островитяне здесь не благодаря ей, и сами они носят в себе тягостное осознание этого. Вот и сейчас у Ханса Баррёя сломалось последнее косовище и он вынужден прервать сенокос. Смастерить новое косовище из того, что имеется на острове, не получится – нужен ясень, который только в фактории купишь, ну или самому выстругать, бесплатно, но из другого дерева.

Ханс втыкает лезвие косы в стожар, доходит по тропинке до причала и, вытолкав на изумрудно-зеленую воду лодку, уже собирается было запрыгнуть в нее, но меняет решение и возвращается к дому, где Мария, сидя возле южной стены, латает штаны. Увидев, что Ханс выворачивает из-за угла, она поднимает голову.

– Где девчонка? – нарочито громко спрашивает Ханс. Он знает, что Ингрид его видела и спряталась, чтобы он искал ее, а найдя, подхватил и закружил.

Мария чуть кивает в сторону погреба с картошкой. Но отец все так же громко говорит, что тогда Ингрид он с собой не возьмет, кстати, он на Скугхолмен собрался, и даже делает несколько шагов в обратную сторону, однако успевает пройти всего пару метров, как слышит сзади ее шаги и приседает на корточки. Ингрид запрыгивает ему на спину, обвивает руками шею и вопит, а он скачет как конь к морю, издавая звуки, на которые отваживается, лишь когда рядом никого, кроме нее, нет.

Вот только смех у нее…

Он спрашивает, надо ли взять с собой овчину.

– Да! – кричит девочка и хлопает в ладоши.

Ханс идет в лодочный сарай и берет одну из овечьих шкур, кладет ее на ахтерштевень, соорудив в лодке что-то вроде лежанки. Снова идет на берег, подхватывает дочку на руки и переносит на лодку, девочка ерзает, устраиваясь поудобнее, откидывается на штевень и, пока отец гребет, озирается, вертит из стороны в сторону головой и выглядывает из-за борта, уцепившись белыми, словно червяки-пескожилы, пальчиками за угольно-черную обшивку лодки.

Ее смех…

Ханс огибает мыс и прокладывает среди россыпи островков и шхер кратчайший курс на Скугхолмен, толкуя о состоявшихся три недели назад крестинах; церковь украсили пышно, еще бы, крестили восьмерых детей с островов, однако лишь Ингрид способна была самостоятельно дойти до купели и назвать собственное имя, когда священник спросил, как будут звать ребенка. Так что, говорит отец, она уже большая стала и негоже ей валяться, как мертвой, на овчине, могла бы и пользу приносить, грести, например, или леску закинуть, глядишь, привезли б тогда домой не только заготовки для косовища, но и парочку сайд. Ингрид отвечает, что большой ей вырастать не хочется, и перевешивается сперва через левый борт, а потом через правый, хоть Ханс и велел ей сидеть в лодке смирно. Он меняет курс – если прежде правил на Отерхолмен, то сейчас двинулся на сосну, растущую на южной оконечности Молтхолмена, снова меняет курс через восемьдесят гребков и проводит лодку между шхерами Лундешэрене, как раз там, где вода сейчас высокая, а после, табаня, обходит гору и приближается к ней с внутренней стороны островка, там, где когда-то вбил в скалу крюк.

Ханс велит дочке выйти со швартовочным тросом на берег, и Ингрид стоит на берегу и, будто корову на привязи, держит лодку за трос, а Ханс выпрямился и огляделся, точно тут есть на что глядеть – птицы в небе, горы вдалеке, за его родным Баррёем, и пронзительные крики крачек, бело-черными полосами рассекающих воздух над ними. Ханс выходит из ялика и показывает девочке, как вязать шлаг. У нее не получается, он показывает заново, они завязывают его вместе, и она смеется, шлаг на крюке. Отец разрешает ей поплавать в исполиновом котле, а то в лесу, куда он пойдет, полным-полно насекомых.

– Только одежу снять не забудь.

В ложбине, протянувшейся с севера на юг, в небольшой рощице, он отыскивает четыре прямых деревца, не ясень, но нечто, что настолько далеко на севере обычно не растет, и у одного возле корня имеется изгиб, значит, в него удобно будет упираться плечом. Такой удачи Ханс и не ожидал. Он закидывает заготовки на плечо, поднимается на гору и сваливает добычу возле вымоины, где по шею в воде сидит Ингрид, разглядывая свои руки, сплетая под водой пальцы и хлопая по ней ладонями. Брызги дождевой воды летят ей в лицо, отчего она вопит и корчит рожи. Опять этот смех. И Ханса накрывает беспокойство, не покидающее его с рождения дочери.

Он откидывается навзничь, прижав лопатки к бугристой скале, упершись затылком в камни, смотрит на сонм крачек в небе и слушает болтовню Ингрид, обычные вопросы, какие задает любой ребенок, и призывы тоже прийти искупаться, плеск воды и ленивый восточный ветер, соль на губах, пот и море, он исчезает в круговерти света и тьмы и, очнувшись, щурится на Ингрид. Она стоит в лучах солнца совершенно голая и спрашивает, можно ли ей вытереться одеждой.

– Вот, возьми-ка, – он снимает с себя рубаху и протягивает ей, она смеется, потешается над тем, какая бледная у него кожа под рубашкой и какие чернющие руки и шея, он похож на куклу, которую смастерил ей из разномастных деталек – как порой бывает у детей, и это тоже нормально, куклу зовут иногда Оскаром, а иногда Анни.

На обратном пути им поймались три сайды, они лежат у нее в ногах, а сама Ингрид сидит, завернувшись в отцову рубаху. Он просит вернуть ему рубаху: сейчас, к вечеру, холодает. Ингрид падает на овчину и, ухватившись руками за ноги и поддразнивая его, выглядывает из-за собственных коленок.

– И все-то тебе потешно, – говорит он и думает, что разницу между шутками и строгостью она понимает, плачет редко, не упрямая и не строптивая, никогда не хворает, все, что надо, схватывает, пора бы ему изжить это беспокойство.

– Не возьмешь? – он кивает на рыбу.

– Фу, скользкие!

– Это ты с чего взяла?

– Мама так говорит.

– Мама у нас нежная. Но мы-то нет?

Сунув в рот два пальца, она задумывается.

– Чайки оголодали, – говорит он.

Ингрид разрывает самой большой рыбине брюхо, вытаскивает потроха и с отвращением разглядывает их. Ханс меняет направление, а Ингрид кидает за борт рыбьи потроха, глядя, как чайки устремляются к ним, как разбрызгивают воду, как расклевывают пищу и дерутся не на жизнь, а на смерть. Ингрид сует руку во вторую рыбину, швыряет потроха птицам и, перевесившись за борт, по очереди прополаскивает рыбин, после чего раскладывает их на дне лодки, самую крупную – ближе к правому борту, среднюю посередине, а маленькую возле левого борта. Потом она долго и тщательно моет руки, нет, голова у этого ребенка без изъянов, – и Ханс успокаивается. Прикрыв глаза, он по движению лодки чувствует, что дочка по-прежнему свешивается за борт и водит по воде рукой. На перекосившейся лодке он возвращается домой и лишь наполовину вытаскивает ее на берег, подперев чурбаками, пока вода не спадет.

Девочка бежит перед ним по тропинке, она тащит улов, и последние капли рыбьей крови катятся по щуплым ножкам. На плече у Ханса четыре заготовки для косовища, под мышкой топор, в руке – сухая дочкина одежда. Остановившись, он смотрит на северо-запад, небо тусклое, подернуто дымкой, вскоре покажется луна, и Ханс не знает, как лучше – взяться чинить косу прямо сейчас или прилечь на несколько часов, пока в Розовом саду не выпадет утренняя роса. Роса всегда сперва выпадает в Розовом саду, там, где трава удивительного красного цвета.

Глава 3

На острове все, выброшенное на берег, принадлежит тем, кто это нашел, а находят островитяне немало: пробки, и бочки, и пеньку, и плавник, и кухтыли – зеленые и коричневые стеклянные шары, которые удерживают на плаву рыболовные снасти. Когда шторм уляжется, старик Мартин вытаскивает из сбившихся в комок водорослей кухтыли, усаживается в лодочном сарае и обвязывает их новыми веревками, так что кухтыли делаются как новые. Бывает, на берег выбрасывает деревянные игрушки для Ингрид, ящики из-под рыбы и весла, багры, носовые роульсы, черпаки, жердье для сушки рыбы, доски и обломки лодок. Однажды зимней ночью морем выбросило капитанскую рубку. Островитяне впрягли лошадь и дотащили рубку до южной части острова, и теперь Ингрид сидела на капитанском стуле, вертела отделанный латунью штурвал из красного дерева и смотрела на поляны и изгороди, волнами протянувшиеся по острову.

Изгородей восемь.

Они сложены из камней, земля выбрасывает камни так же, как море выбрасывает кухтыли, только намного медленнее, чтобы земля родила камень, нужно много зим, но потом, весной, обитатели острова собирают их и укладывают в изгороди, отчего те постепенно растут. Изгороди делят остров на девять лугов или, как их тут называют, садов. Южный сад самый многострадальный, на него набрасывается море во всю мощь своего невыносимого нрава. Дальше идет Выменной сад – откуда у него такое название, никто не знает, но, возможно, благодаря поросшим зеленой травой каменистым холмам, похожим на большие и маленькие женские груди, красивые и аккуратные особенно к концу сенокоса, когда их под чистую объедают овцы. За ним следует Каменный сад, где камней больше, чем на других полянах, потом Розовый сад с красной, словно недозрелая рябина, травой. Домовый сад раскинулся вокруг усадьбы, Райский сад располагается с северной стороны, и тем не менее он самый плодородный, именно тут всегда сажают картошку, затем идут Паршивый сад, Северный сад и Бедный сад, чьи названия говорят сами за себя, хотя Бедный сад – самый зеленый, огромным зеленым тюфяком распростерся он возле лодочного сарая и причала.

Но в основном на берегу находят мусор.

Они находят тушки морских свиней, и гагарок, и бакланов, раздутые от зловонных газов, бродя по гниющим водорослям, набредают на половину ботинка, и шляпу, и нарукавную повязку, и костыль, и обломки чужих жизней, свидетелей наводнения, нерадивости, утраты и транжирства, и несчастий, постигших людей, о которых они никогда не слышали и которых никогда не увидят. Время от времени они находят невольную, не поддающуюся толкованию весточку: пальто с карманами, битком набитыми английскими газетами и табаком, венок с морского захоронения, французский триколор на измочаленном флагштоке и покрытую слизью шкатулку с интимнейшими предметами туалета, принадлежавшую когда-то уроженке экзотических краев.

Изредка им попадаются и бутылки с посланиями, которые сочатся тоской и признаниями и адресованы явно не тем, кто их находит, но если бы обнаружившие их вдруг отыскали бы верного получателя, тот уж точно пролил бы реки слез и перевернул бы мир. Островитяне же со всей своей рассудительностью откупоривают эти бутылки, достают письма и, если понимают язык, читают их и делают выводы об их содержании, выводы робкие и недалекие, такие бутылки – загадочные посланники тоски, надежды и непрожитых жизней, потом письма складывают в ящик для предметов, которым нет применения, но которые нельзя выбрасывать, а бутылку кипятят и наливают в нее компот из красной смородины или просто-напросто оставляют на окне в хлеву как свидетельство пустоты, и солнечный свет, проникая внутрь, впитывает ее зелень, преломляется и зеленит сухие травинки на полу.

Но как-то утром Ханс Баррёй нашел целое дерево – шторм вынес его на берег и оставил на южной оконечности острова. Гигантское дерево. Он собственным глазам не поверил.

Снег танцевал в такт с ветром, и дерево лежало на берегу, будто скелет доисторического животного или китовый остов, растопырив корни и ветви, но без иголок, обглоданных морем. Тонна живицы, такой ценной в большом мире, ведь ею смазывают смычки знаменитые скрипачи и звук становится чище. Это русская лиственница, и много столетий она росла на берегу Енисея, к югу от Красноярска, в густой тайге, которую расчесывали гребни ветров, пока весеннее половодье с зубами из льда не повалило ее в реку и не отшвырнуло за три-четыре тысячи километров, в Карское море, где ее схватили цепкие когти соленых течений и потащили на север, к вечным льдам, а оттуда к западу, мимо Новой Земли и Шпицбергена до берегов Гренландии и Исландии, и там теплые течения, высвободив ее из хватки холодных, снова унесли на северо-восток; на этот величественный путь длиной в полушарие понадобилось десятилетие или два, пока наконец последним штормом дерево не выбросило на остров у побережья Норвегии, где в предрассветных октябрьских сумерках его и обнаружил Ханс Баррёй, лишившийся от удивления дара речи.

В этих краях еще не видали дерева мощнее.

Он бросился в дом и позвал родных.

Островитяне принимаются разделывать добычу: они обламывают ветки, отпиливают корни и укладывают их у северной стены хлева, все это пойдет на дрова, после чего дело доходит и до ствола, чурбан за чурбаном пока от ствола не остается романская колонна метров тринадцать длиной, и до двора ее никак не дотащить, даже если впрячь лошадь с талью и впятером поднапрячься. Закрепив ствол, они отправляются домой, где засыпают в раздумьях, вымотанные и благодушные. А весной, во время большого прилива, они оттаскивают дерево еще на несколько метров вверх по берегу, но там оно и лежит, словно опрокинутый мраморный столп.

Ханс с Мартином еще отпилили от него два чурбана, на это у них целый день ушел, и заметили, что ближе к центру ствола ядровая древесина краснее и твердая, будто стекло, хотя если ткнуть ножом, все равно чувствуется ее пористость. Они скоблят ее и растирают пальцами, нюхают и по запаху понимают, что разрубить эту диковину, чтобы потом сжечь в печке, невозможно. Дерево – единое целое, и надо сберечь его. Когда-нибудь, в другое время, они найдут ему применение или продадут, за него состояние можно выручить.

Последним неимоверным усилием они закатили ствол на три чурбака, чтобы с древесины осыпалась трава, вбили в землю с обеих сторон по четыре полена и вколотили в них болты, прикрепив полена к дереву. Ствол дерева лежит там и поныне, столетие спустя, белым валом возвышаясь над морем. Кажется, будто его там забыли, кажется, будто когда-то оно для чего-то использовалось, будто ему находилось применение.

Глава 4

Покинуть остров никому не под силу, остров – это маленький космос, где звезды спят в траве под снегом. Но бывает, что кто-то пытается. В день одной такой попытки дует слабый восточный ветер. Ханс Баррёй поставил парус, и расстояние до фактории они преодолевают быстро. На борту вся семья, кроме старого Мартина – тот особых надежд на эту поездку не возлагает.

Они собираются попрощаться с Барбру. Ей двадцать три, пришло время идти в услужение, ей и место уже подыскали.

Лодка швартуется возле фактории, и Ингрид ведет Барбру наверх, к мелочной лавке и поселку, где деревья упираются в небо, а дома покрашены и стоят так близко друг к дружке, что из одного дома в другой можно добежать, не надевая верхнюю одежду.

Никого, кроме Ингрид, Барбру держать за руку не соглашается, ведь она знает, куда ее ведут. Перед магазином они останавливаются, все взгляды обращены на них, островитян, уж больно редко они сюда наведываются. Ингрид нарядили в синее платьице и серую вязаную кофту, по воротнику и рукавам отделанную зелеными блестящими кристалликами. На Барбру желтое платье и коротковатый сермяжный жакет. Она говорит, что хочет леденец на палочке.

Ханс, идущий следом, не возражает – пускай возьмет себе леденец. Но выйдя из мелочной лавки, Барбру отказывается идти дальше, в усадьбу Томмесенов, хозяйка которой, Грета Сабина, согласилась взять Барбру в служанки, если плата ограничится едой и ночлегом. Хансу с Марией приходится силком тащить Барбру, а сзади идет Ингрид, украдкой бросая взгляды на ватагу детишек, которые следуют за ними. Многих из них она и прежде видела, в церкви и фактории, двоих она знает по именам, четверых узнает в лицо, однако никто из них не улыбается, и сама Ингрид тоже отворачивается и бежит за своими, в сад, посреди которого стоит белый домик с тяжелой темной дверью с филенками, она открывается, и они входят в другую часть света.

Но там Грета Сабина Томмесен умудрилась трижды назвать Барбру дурой, показывая им комнату, где Барбру предстояло спать вместе с остальными служанками – они тоже с островов, только намного моложе Барбру. Грета Сабина Томмесен растолковала, что, когда придет сельдь, дуру могут и на факторию отправить, даже посреди ночи, как и всех остальных женщин в доме:

– Она с сетями умеет управляться?

– Да-да, – отвечает Мария, – а еще она с готовкой хорошо управляется, шерсть чешет, и прядет, и носки вяжет…

– А она чистоплотная?

– Видите ж.

– Барбру, ты понимаешь, что я говорю? – кричит она Барбру, а та кивает и, запрокинув голову, не сводит глаз с хрустальной люстры прямо над ней, похожей на звездное небо, в котором тонет взгляд, но от этого взгляда затекает шея. А Грета Сабина Томмесен заявляет Марии, что на новую одежду ее золовке рассчитывать нечего и придется ей довольствоваться тем, что у нее с собой, и Ханс смотрит на сестру, как она не может глаз отвести от новой солнечной системы на потолке, – и принимает решение: взяв Барбру за руку, другой рукой подхватывает крохотный чемоданчик и шагает к выходу. На обратном пути он опять останавливается возле мелочной лавки, дожидаясь, когда их догонят Мария с Ингрид. Супруги переглядываются. Он кивает на дверь. В ответ она тоже кивает. Они заходят, покупают сахар, кофе, две упаковки четырехдюймовых гвоздей, ведро дегтя, крупу саго, корицу, бочонок крупной соли, заказывают три больших мешка ржаной муки, забрать которую надо будет через четыре дня, и, покинув лавку, несут покупки к лодке, садятся в нее и ставят парус.

Море принимает их ласково.

Вот только Ханс не желает смотреть на сестру. Он садится по другую сторону от румпеля, так что от Барбру его отделяет парус. Однако от взгляда Марии ему не спрятаться. Ей двадцать семь, она полна сил и родом с другого острова, ей, окончившей школу домоводства, повсюду рады были бы, но она выбрала Баррёй и его, тридцатипятилетнего Ханса Баррёя, а он теперь прячется от собственной сестры, он раздосадован, и ему стыдно, стыд и желание спрятаться – они неотделимы друг от друга, но Мария не сводит с него глаз, не отступает, пока Ханс не кивает – мол, да, я болван. Тогда она переводит взгляд на волны, и губы у нее складываются в несносную улыбку, от которой Мария делается еще более непобедимой.

На причале их ждет старый Мартин.

– Я ж вам говорил, а?

Он бредет к лодке, переставляет на сушу чемоданчик и за руку ведет к дому дочь, а Ингрид бежит рядом и рассказывает о поселке, пока голос ее не тонет в чаячьих криках. Мария с Хансом стоят на причале и размышляют, прикатить ли тачку или донести покупки.

– Так мы и сами дотащим, нет разве?

Она идет перед ним. Он выпускает из рук покупки и хватает ее за бедра, и оба они падают в высокую траву, где даже Господь не разглядит их и не услышит ни ее сдавленных стонов, ни того, какими именами называет она его, не увидит улыбки, подобной той, какая незадолго до этого утонула в волнах. Улыбки, которую ему удалось вернуть. После подниматься им лень – они лежат и смотрят в небо, а она рассказывает, как однажды в ее детстве на острове Бюёй крышу хлева так засыпало зимой снегом, что хлев рухнул. Он слушает и раздумывает, к чему она клонит, он вечно ломает над этим голову: о чем Мария думает и чего она хочет? Вдруг над ними возникает Ингрид и спрашивает, куда они подевались, а то Барбру не знает, чего приготовить: селедку, сайду или палтуса, которого отец вчера поймал на перемет.

– Пойду палтуса пошкерю, – Ханс встает и все-таки прикатывает тачку, загружает на нее мешки, сажает Ингрид и катит тачку к дому, а Мария остается лежать. На этом острове она – единственный философ и, бывает, посматривает косо, потому что родом с другого острова и ей есть с чем сравнить, это называется опытом или даже мудростью, но кое-что оценить ей сложно, и зависит это от того, насколько острова разные.

Глава 5

На Баррёе растут три ивы, четыре березы и пять рябин, одна из которых вся в шрамах и толстая, как бочка, называют ее Старая рябина. Все двенадцать деревьев клонятся туда, куда наклонила их природа.

В западной части острова, на пригорке, есть еще несколько березок, поменьше и совсем чахлых. Они стоят словно в обнимку, и местные называют это место Рощей любви, однако когда дует ветер, березы растопыривают ветки во все стороны.

Кроме того, у них растет огромная ива, которая, точнее сказать, стелется по земле и, насколько у островитян хватает памяти, она все время вот так лежала, будто на коленях, отделяя Розовый сад от Выменного. Предки не стали ее рубить и вместо этого выложили изгородь углом, вдоль ствола. Это, пожалуй, единственное дерево на острове, рубить которое нельзя. Не то чтобы кто-то собирался срубить остальные деревья, хотя древесина здесь ценна и необходима и такая мысль порой закрадывается кому-нибудь в голову. Но иву между двумя садами рубить никто не стал бы: она уже и так лежит и поэтому считается заповедной, как могила.

На самых больших рябинах возле дома висят гигантские сорочьи гнезда. Сороки гадят и таскают всякую мелочевку, и поэтому островитяне часто их проклинают и грозятся разорить гнезда. Но и до этого у них руки не доходят, и когда эти громадные гнезда выдерживают очередную битву со штормом и побеждают, островитяне стоически говорят с облегчением, что и на этот раз ничто не пострадало, а ведь так бывает далеко не всегда.

Если же дождь или снег для разнообразия падают не под углом, а отвесно, то в траве под гнездом на Старой рябине остается сухой круг. Туда сбиваются овцы. Особенно же дождь досаждает ягнятам, и в кругу появляются кучки испражнений, поэтому под каждым гнездом чернеет своеобразное свидетельство жизненного цикла, все взаимосвязано, вот и человек, сколько бы ни клонился вперед, надвое не ломается.

Так обстоят дела на тысяче островов в этом архипелаге.

На десяти тысячах островов.

Местность здесь открытая и уязвимая, поэтому кому-нибудь запросто могло бы прийти в голову одеть побережье в вечную зелень, например засадить соснами или елками, наоткрывать по всей стране питомники, завозить сюда саженцы елок, раздавать их бесплатно жителям малых и больших островов, говоря: посадив на вашей земле эти ели, вы обеспечите грядущие поколения топливом и строительным лесом. Почву перестанет сдувать в море, а животные и люди найдут укрытие и покой там, где прежде их круглые сутки трепал ветер. Острова перестанут походить на вырастающие на горизонте плавучие храмы, а будут напоминать непролазные заросли осоки и конского щавеля. Нет, никому не пришло бы в голову испортить горизонт. Вероятно, важнее горизонта здесь ничего нет, он – пульсирующий во сне зрительный нерв, хотя его почти не замечают и даже не пытаются дать ему название. И не будут пытаться, пока страна не разбогатеет настолько, что начнет исчезать.

Глава 6

Снова наступила весна, и небо поднялось высоко над островами, ветра дуют холодные, обманчивые, лишь ненадолго приносящие тепло. Кулики-сороки вернулись, и теперь расхаживают возле берега, похожие на черно-белых куриц, кивают головами, зарываются клювом в песок и ковыряются, ковыряются в нем и знай себе балаболят, кулик-сорока – птица тупая, но она приносит весну. Посредине фьорда ветер внезапно стихает. Ханс Баррёй спускает парус и садится на весла. Тогда Мария тоже хватается за весла, усаживается позади мужа и стучит ему по спине кулаком, пока тот не рявкает, что ему больно и что бабьё – дьявол его раздери – толком и грести не умеет. Барбру и Ингрид смеются. Одетые в синее и желтое платья, они сидят на брошенной на ахтерштевне овчине, по разные стороны от маленького чемоданчика и бездействующего румпеля.

– Гребешь криво.

– Ладно гребу, – огрызается Мария и приподнимает весло. Лодка резко поворачивает. Барбру снова смеется, хотя знает, что дальше будет: они собираются от нее избавиться.

Пришвартовавшись напротив фактории, они выходят на дорогу, Ханс с чемоданом впереди, за ним Барбру с Ингрид, а замыкает процессию Мария. Сегодня она тоже принарядилась, словно чтобы подчеркнуть всю значимость момента, решительность, в прошлый раз все пошло наперекосяк, и сейчас никто из них ни слова не говорит. Снова остановка возле мелочной лавки, снова леденец, после чего путь продолжается до дома священника, где их встречает пасторша Карен Луисе Малмберге, которая всего три года назад носила фамилию Хюсвик. Она выглядит удивительно юной рядом со своим супругом, пастором Юханнесом Малмберге, он-то успел дважды овдоветь до того, как Карен Луисе вошла в его дом и жизнь. Она бездетна, зато он нет, у него пятеро сыновей, и все они учатся где-то в городе, в семинариях. Уехав из дома, они словно бы забыли дорогу назад и больше не возвращаются.

На Карен Луисе светлое платье и белый фартук, а на ногах – и чулки, и туфли, хотя она просто дома. Она знакомится с Барбру – пожимает ей руку и приветствует ее, она порхает по дому в приподнятом настроении, словно с радостью ждала их. Она показывает им гостиные и спальни, мебель, и швейную машинку, и утюг, и ведет их в комнату, где Барбру будет спать – светлую комнату с оклеенными обоями стенами, комодом, маленькой вазочкой для цветов и фарфоровой ночной вазой с синей печатью на дне.

Карен Луисе рассказывает про обязанности Барбру.

Их немного, и вообще такое впечатление, будто пасторше просто нужна компания, возможно, подружка, тем более что они ровесницы. На беленькой кухне Карен Луисе берет поваренную книгу размером с Библию и интересуется, умеет ли Барбру читать.

На этот вопрос никто из них ответа не дает.

Карен Луисе просит прощения и говорит, что это глупый вопрос, открывает главу про варенье и принимается рассказывать, какое варенье Барбру будет варить. В окно она показывает на целую армию больших и маленьких плодовых кустов, которые шестью стройными рядами тянутся до белого штакетника в противоположном конце по-весеннему бурого сада: черная смородина, красная смородина, крыжовник, а на холме малина, которая и у них на Баррёе тоже есть, подхватывает Барбру, и красная смородина, и она, Барбру, знает, сколько сахара надо…

Ханса Баррёя тянет присесть.

Он плюхается на стул, бесцельно стоящий между двумя гостиными, вроде как для красоты, это Хансу внезапно в голову пришло – вряд ли же на этом стуле кто-то хоть раз сидел. Но Ханс сел и не поднимается. Он наклоняется вперед и, закрыв лицо руками, упирается локтями в колени, как будто выискивает на самом дне размышлений какой-то ответ, однако не находит, и тут у него вдруг появляется ощущение, что остальные умолкли и смотрят на него.

Ханс поднимает голову и что-то говорит, спрашивает, где пастор.

– Он на самый север острова поехал, – отвечает жена священника, – по какому-то делу к…

Они говорят про тех, к кому поехал Юханнес Малмберге, оказывается, Ханс их знает. Когда Карен Луиса ведет гостей дальше и Ханс снова остается один на бесполезном стуле, он, наконец, понимает, чего искал, вскакивает и бежит за ними в следующую гостиную, хватает сестру за руку и тащит ее во двор, не обращая внимания, что Барбру сопротивляется и хочет остаться в этом красивом доме. Немного погодя за ними выходят и все остальные – выстраиваются на каменном крыльце и удивленно смотрят на Ханса. Мария, укоризненно глядя на него, что-то кричит.

– Хочу тута остаться! – вопит Барбру.

– Нигде ты не останешься, – заявляет брат. Он тянет ее за собой к воротам, останавливается и отдувается, дожидаясь, когда Мария с Ингрид их нагонят. Мария с чемоданом в руках спрашивает, в чем дело, а взгляд у нее полон прежней укоризны, почти скорби.

– Ни в чем, – отрезает Ханс.

Они молча идут мимо мелочной лавки, но сегодня ничего не покупают, спускаются к фактории и садятся в ялик. Ханс Баррёй видит, что ветер не только переменился, но и усилился, теперь дует юго-западный. Он поднимает парус, торопится быстрее добраться до острова. А потом и дождь начинается, и чем дальше от устья фьорда, тем дождь больше похож на ливень. Барбру с Ингрид прячутся под овчиной. По крайней мере, они там пересмеиваются, и на этот раз у Ханса и в мыслях нет прятаться от чьих бы то ни было глаз, с какой вообще стати, даже от Марии, которая сидит, отвернувшись от дождя, и вода стекает по ее длинным каштановым локонам, и те становятся все темнее, словно водоросли. И обычной спасительной улыбки у нее на лице он не видит.

Ливень не прекращался до ночи, но потом сильный ветер вытолкал его к западу и на север, буря унялась, и воздух пропитался холодом. Небо очистилось, и дождь больше не хлестал в окно, когда Мария открыла глаза и увидела, что кровать пустая. А пошарив рукой, Мария обнаружила, что кровать еще и холодная.

Она встает, бежит к Барбру и Ингрид и просит их одеться и пойти с ней на кухню, где еще не протоплено. Они спрашивают, что случилось. Ответа у Марии нет. Они топят и завтракают вместе с Мартином, тот тоже ничего не говорит, а после завтрака идет в лодочный сарай, ялика там не находит, и Мартин садится чинить сети, не закрывая дверей, чтобы все время иметь обзор на север, где фактория, церковь и деревня, он работает молча, выжидая, старательно, пока наконец не замечает косой парус, пилой рассекающий плотное море, это возвращается, зарываясь носом в волны, ялик, а времени уже вечер.

Ханс Баррёй спускает парус, ялик утыкается в каток и останавливается. Пошатываясь, Ханс перешагивает через две банки, а на форпике наклоняется, поднимает какой-то брыкающийся кулек и выносит на берег маленькую свинью, которая тут же принимается бегать по белому ракушечному пляжу и вопить. Свинья обошлась в двенадцать крон, у нее всего одно ухо, а на лбу черное пятно, смахивающее на отверстие от пули. Имя ей можно дать, какое заблагорассудится. Еще Ханс привез леденцы в коричневом мешочке. Его он протягивает Барбру, после чего идет в лодочный сарай и из подборной веревки делает для свиньи привязь: завязывает с одного конца петлю и протягивает веревку Ингрид, а та стоит и смотрит на свинью, которая жует траву.

– Только учуди мне такое еще хоть раз, – говорит Мария и, не глядя больше ни на него, ни на свинью, разворачивается и идет к дому стряпать ужин. Ее супруг смотрит ей вслед с такой улыбкой, какой Ингрид прежде не видала. Девочка замечает, что мать злится весь оставшийся вечер и почти весь следующий день. Однако затем происходит нечто невидимое, и напряжение спадает. Свинью нарекают Кашкой.

Глава 7

Постройки на Баррёе располагаются под косым углом друг к другу. Если смотреть сверху, они похожи на четыре случайно брошенные игральные кости, а еще есть отдельный погреб для хранения картошки, зимой он превращается в и́глу. Между постройками уложены каменные плиты, сколочены сушилки для белья и насыпаны ведущие во все стороны дорожки, но на самом деле назначение всех этих построек – выдюжить погоду, не упасть, даже если целое море на них обрушится.

Такой хитроумно выстроенный двор – заслуга не одного человека, это плод коллективной, унаследованной мудрости, основанный на дорого доставшемся опыте.

Но даже гениальному поступку, выношенному поколениями, не предотвратить такой приливной волны, какая бывает зимой: тогда пространство между жилым домом и хлевом заваливает плотным снегом, и в хлев, с ведрами и корытами в руках, приходится прорывать лаз.

Это явление называют тут Валом, и ни одно другое не проклинают с такой яростью, как его, потому что Вал чаще всего нарастает, когда все и так измотаны, в январе и феврале, в декабре, да и в марте людей и животных отделяет друг от дружки стена летучего снега, и чистить его бессмысленно, хотя они чистят, вот только его тотчас же насыпает снова. Мужчины чистят снег, женщины носят воду и молоко, и обычно ничего другого не придумаешь, кроме как обходить вокруг дома и хлева, а шквальный ветер тут такой, что даже во весь рост не выпрямишься, поэтому путь получается неблизкий.

Но постройки не всегда стояли там, где сейчас, возвышаясь на самом высоком пригорке, посреди деревьев и ягодных кустов – прежде они располагались на несколько сотен метров ниже к востоку, возле бухты, которая называется Карвика. Сейчас там осталось лишь два фундамента да руины лодочного причала, похороненного под водорослями и песком. Об этом в повседневности будней никто не вспоминает, как будто никто и не знает, что кто-то когда-то там жил. Но даже у самых приземленных людей мысли иногда движутся в непривычную сторону и возникают вопросы, почему сейчас на Карвике нет построек, куда подевались все дома и что с ними сталось, с домами?

Объяснение этому наверняка трагичное и, возможно, ужасное.

Самые глубокие корни тут у старого Мартина, он почтенный рассказчик с самым высоким статусом, и у него есть свои соображения о том, почему и когда исчезла эта погибшая цивилизация, речь тут идет о его собственных предках, и он помнит обрывки фраз из детства, фотографии, рассказы и предложения. Вот только Мартин – не самый достоверный источник из-за своего почтенного возраста и неизбежной слабости, которая не только разрушает память, но и приводит с собой другие причуды и странности, выставляющие стариков на посмешище в глазах молодых, так что каждое поколение вольно помнить то, чего ему хочется, и идти собственными путями. Они, эти новые пути, тоже, скорее всего, куда-нибудь приведут, в худшем случае потащат по тому же кругу, однако до этого еще долго.

И хотя о развалинах в Карвике никому ничего не известно и объяснить, куда подевались эти два дома, никто не может, к развалинам все относятся с уважением. Их обходят стороной, дети в них не играют, птицы, даже гаги, не вьют там гнезд, а людям не приходит в голову разломать фундаменты и пустить камни на постройку новых фундаментов и стен, например тех, что разделяют сады. Для этого находятся другие камни, и развалины никуда не деваются, словно памятник или кладбище, зловещие, заросшие крапивой и кипреем, источающие бесконечный холод, но в то же время и невыносимый жар. Когда смотришь с холма напротив, развалины похожи на два китайских иероглифа, написанных двумя разными руками. Зимой их присыпает снег, и на пожухшей коричневой траве они вырисовываются еще отчетливее, а потом и траву заметает белым снегом.

Глава 8

Они много раз спорили об этом. В какой комнате им спать? В той, что выходит на север, собачий холод, и когда зимой ветер дует с северо-востока, жить там невозможно, зато летом прохладно и хорошо. И звуки туда, считай, не проникают, потому что дождь, с диким грохотом обрушивающийся на дом что зимой, что летом, приходит с юго-запада. В особенно дождливое лето сено не высыхает ни на поле, ни на вешалах, – жалуется Ханс Баррёй.

– Нет уж, мать, надо нам в северную перебираться, тут не высидеть.

А когда зимой на одеяле поблескивают льдинки, он меняет мнение и говорит, что пора перебраться в южную:

– Тут от холода околеешь.

Пуховые одеяла они перетаскивают с севера на юг и обратно, потому что в каждой из спален, которые они называют залами, северной и южной, стоит по большой кровати. Ингрид спит между этими залами, в каморке, выходящей на запад. По ночам в то время года, о котором мечтают все остальные месяцы в году, солнце здесь светит посреди ночи. Спальня же Барбру располагается с восточной стороны, там, откуда приходит вёдро.

Старый Мартин спит внизу, в комнате рядом с гостиной. Бывает, он оставляет дверь открытой, еще у него там собственная печка, которую он постоянно топит, потому что мерзлявый, и поэтому в гостиной часто бывает жарко натоплено, в том числе и в те месяцы, когда гостиными в этих краях никто не пользуется, то есть в совершенно обычное октябрьское или мартовское воскресенье в гостиной порой можно поужинать. И тогда Мария стелет на стол белую скатерть.

Скатерть эта с узкой каемкой с маленькими цветочками, красными и желтыми, и зелеными лианами между ними, это мать Марии их вышила, но вообще скатерть белая.

Самой Марии больше нравится спать в южной зале, хотя летом в вёдро там жарко, в дождь, что летом, что зимой, сильный шум, однако из окна просматривается весь Баррёй и островки на юге, а в ясную погоду видно даже ее родной Бюёй, где она выросла, мерило всего для нее. К тому же южная зала чуть просторнее северной, так что Марии хватает места для сундука – его она ставит у перегородки – и двух тумбочек, подаренных им на свадьбу ее отцом, старая рухлядь, так он про них сказал, эти тумбочки тоже принадлежали когда-то ее матери, которая умерла совсем молодой во время эпидемии, повыкосившей много народу и пощадившей лишь самых крепких.

Может, поселимся уже на одном месте, как нормальные люди? Хватит нам, как цыгане, кочевать, – говорит она.

Прирастив хозяйство свиньей Кашкой, коя водворилась в крытой дерном хибаре, все равно пустовавшей, Ханс почувствовал, что надо бы сделать что-нибудь эдакое, поэтому, закончив с починкой гагачьих домиков – домиков для наседок – и посадкой картошки, вместо того чтобы резать торф, пока дни ненадолго стали длиннее, ласковее и свободнее, он берет бур, кувалду и динамит и идет к отвесной горной стене у северо-западной бухты, туда, где из стены торчат крюки, а с крюков на расстоянии в полметра друг от дружки свисают просмоленные обточенные кругляки, так что в штиль тут могут причалить крупные суда, например товарное суденышко из фактории или шхуна Хансова брата Эрлинга, который под Новый год всегда заходит к ним, чтобы забрать Ханса с его ярусными снастями, чтобы идти на Лофотены вместе.

Тамошний лодочный сарай они называют лофотенским, весь остальной год он стоит запертый, потому что хранятся в нем драгоценнейшие лофотенские снасти. Если на этом острове чего и недостает, так это настоящей пристани. Поэтому сейчас старый Мартин, без малого восемьдесят лет обходившийся без пристани, стоит во дворе, смотрит вслед сыну и задается вопросом, действительно ли он примется, наконец, за неизбежное. Мореный лес они собирали целую жизнь, так что дело не в материале, его хватает.

Однако у Ханса Баррёя другая задумка. Он сверлит в скале десять глубоких отверстий, закладывает динамит, прилаживает фитиль, поджигает и от скалы отваливается кубометра три камня. Чересчур твердые куски Ханс разбивает кувалдой.

Он приходит домой за лошадью и телегой и зовет Марию с собой, по пути растолковывая ей, что для фундамента лучше «камень ломаный», гладкие камни с берега – это все чепуха, с «ломаным камнем» дело иначе обстоит, поверхность у него шершавая, такие камни держатся друг за друга и ни на миллиметр не сдвигаются.

Она переспрашивает:

– Фундамент?

Да, чтобы не перебираться из комнаты в комнату и навсегда победить ветер, надо просто-напросто продлить дом на юг, на то он и лон[2], смысл такого дома в том, чтобы его достраивать, пристрой длиной в метра три-четыре – это конец их мучениям из-за солнца и дождя, в южной зале можно будет жить круглый год.

Он берет лопату, снимает добрый фут торфу, докопавшись до скалы под ним, отвозит камни домой и уже на следующий день принимается за фундамент, а Мартин с Барбру вызываются помочь ему. Барбру любит тяжелую физическую работу, она хватает с телеги здоровенный камень, делает пять шагов к стене, спрашивает брата, куда ей положить камень, и, пока Ханс не укажет место, отказывается выпустить камень из рук. Но Ханс будто бы в шутку отнимает у нее камень, Барбру краснеет, вопит, однако пальцы разжимает. Тогда они поднимают камень вдвоем и кладут его на нужное место. И Ханс спрашивает, как у Барбру самочувствие.

– Путем, – отвечает Барбру и тащит следующий камень.

Мартин смотрит на все это дурачество – а что, супружница-то разве не будет тоже строить?

Ханс делает вид, будто не слышит, хотя он и сам задается тем же вопросом. Но Мария осознала очевидное: если появится пристройка, то причины жить в южной зале исчезнут, как и возможность смотреть из окна на собственное детство там, в морской дали. Однако сказать об этом она осмеливается, только когда муж положил на фундамент лежень и собирается возводить стену. А что же тогда из окна будет видно? – спрашивает она мужа. Он убил на строительство уже почти неделю.

И тогда Мария видит то, чего прежде еще не видела: он садится на фундамент, а мужское и человеческое в нем словно бы сломалось. Мартин с отвращением уходит, чертыхаясь. Утешать мужчину не в характере Марии, поэтому она тоже разворачивается и шагает прочь по двору, зато Барбру садится возле брата и интересуется, чего тот нюни распустил, совсем как он спрашивал ее, когда они были детьми. Ханс отмахивается, вытирает пот и, взявшись за лопату, сбрасывает уложенный у стены слой торфа, сваливает все в телегу и отвозит в Выменной сад, где торф и впрямь пригодится, чтобы засыпать колдобины.

– Чего тушуешься? – спрашивает Мария, когда они садятся вечерять.

– Сама-то как думаешь? – спрашивает в ответ Ханс.

На следующее утро он уплывает в деревню, а когда возвращается, ялик до краев нагружен мешками с цементом, которые Ханс взял в долг. Ханс подвозит песок и начинает лить бетон, сооружает новую стену рядом с той, что уже сложена из камней, только эта стена бетонная, а пол – скала, пускай и неровный, зато водонепроницаемый. На лежень он крепит опалубку и достраивает стену еще на фут, пока хватает цемента. Когда опалубку убирают, со стороны все выглядит как большой серый короб, у которого одна стена общая с домом. Площадь у него пять на три метра, а высота – целый метр.

Это колодец.

Сколотив вместе несколько длинных досок, он приколачивает их под стрехой, так они пущены наискось и образуют прямо над колодцем воронку. Крышку Ханс сколачивает из продольных брусьев, она толстая и прочная, на ней можно стоять и сидеть, и у нее есть люк, который подвешен так, чтобы не мешался поднимать и спускать ведра.

Мартин удивленно смеется.

В тот вечер, когда они закончили приколачивать водосточный желоб к стрехе хлева, погода выдалась хорошая, и они усаживаются вечерять прямо на крышку колодца. Проходит дождливый июнь, и колодец наполняется. Вода в нем чистая и похожа на воду, в отличие от болотной жижи, которой отныне будут поить только животных. После следующего лофотенского лова Ханс купит еще и ручной насос и установит его на кухне. Самая загвоздка не насос, а медная труба, ее надо проложить под всем домом, а зимой она, вероятно, будет замерзать. Лучше бы, конечно, было выстроить колодец с северной стороны, вплотную к кухне. В северной зале они спят, когда на юге чересчур жарко или дождь слишком шумит. А потом, когда на севере становится холодно, они берут одеяла и перебираются в южную залу. Живется им хорошо.

Глава 9

Племенными быками и баранами они меняются с жителями других островов. Когда у них самих есть баран, его не пускают пастись вместе с овцами и ягнятами, а отвозят на отдельный островок, называемый Бараньим островом. Там он пасется почти весь год, щиплет траву и водоросли, а дома он бывает примерно месяц на Рождество, да еще во время вязки с овцами. Отправляясь за ним, Ханс берет с собой Ингрид.

Ингрид боится барана, он злобный. Но отец, орудуя длинным прутом, загоняет барана на мыс, хватает его за чуб, валит на землю, связывает ноги и кладет в лодку, а Ингрид смотрит на все это и ужасается. Баран страшно шумный. Он совсем дикий. У него длинные непослушные космы, облепленные песком и землей, они бьются по копытам, у него черная, взлохмаченная шерсть, воняющая морем и хлевом. На Баррёе его сажают на привязь, но после переезда баран такой вымотанный и нестрашный, что даже не сопротивляется, когда Ханс берет его на руки и относит в хлев. Когда баран сделает свое дело, его отвезут обратно в Вэрхолмен или – правда, редко – на какой-нибудь из островов, где нет овец.

У каждого островка есть имя. Один из них называется Кнютен. Как-то раз баран попытался сбежать и доплыл до Кнютена. Когда это обнаружилось, барана просто оставили там. Спустя три дня он приплыл обратно. Будет ему урок, – сказал тогда Ханс. А Ингрид слегка напугалась. Чего он не переплыл на остров, где есть другие овцы, раз ему было одиноко? Наверно, он слепой, что ли? От этой мысли ей стало еще больше не по себе. Но ведь слышать-то даже слепой умеет?

Когда солнце прячется в пламенеющем море, на красном горизонте видно силуэт барана, он словно крошечная букашка на плоту из камней. А если ветер дует в нужном направлении, то слышно, как баран кричит.

– Бога кличет, – говорит Барбру.

С бараном все так же, как и с другими животными, – он тоже умирает. Но его закапывают. Баран – единственное животное, которое они не едят.

Глава 10

Гагу они тоже не едят, но она-то не домашнее животное, хоть они и строят для гаг маленькие каменные домики, чтобы собирать пух, а одна самочка уже много лет гнездуется под крыльцом. В такое время кота несколько недель подряд не выпускают из дома. Ему это не нравится, потому что приходится сидеть в комнатушке Мартина, где нет занавесок – иначе кот подрал бы их в клочья. Кота зовут Бонкен, они завели кота, а не кошку, потому что кошка принесла бы котят и Хансу пришлось бы их топить, хотя вообще-то кошка ничем не отличается от всех остальных островитян, так что откуда бы у нее взялись котята, если она тут одна такая?

Когда погода в начале лета плохая и не дает работать на дворе, Барбру с Марией вооружаются чесалками для пуха и вычесывают гагачий пух. Ничего ценнее и загадочнее этого пуха они в руках не держали. Поднесешь пух к лицу – и ощущаешь далекое, благословенное тепло. Сожмешь его в ладони – и все твои чувства убеждают тебя, что это лишь воздух, но разожми ладонь, и пух, как ни в чем не бывало, серым облаком расползется во все стороны.

Готовя пух на продажу, его заталкивают в холщовые мешки и затягивают каждый мешок веревкой, на которой болтается бирка. На бирке указывается год, когда собрали пух, название острова и вес – один килограмм. Килограмм пуха невероятно большой и ужасно легкий. Поэтому даже самая высокая цена за него все равно смехотворно низкая. И поэтому они оставляют много пуха себе. Это Ханс придумал. Они укрываются пуховыми одеялами, прямо как богатые горожане, а еще убирают пух на самый сухой сеновал над хлевом и дожидаются, когда цены поднимутся, чтобы продать его вдвое дороже, чем дадут за него на летней ярмарке или в фактории у Томмесена: пух дешевле всего, когда его все продают, и дороже всего, когда продает только Ханс. Он – единственный островитянин, у кого это получается. Возможно, причина в том, что народ на Баррёе живет капельку сытнее, чем другие, ведь на Лофотенах Ханс получает целую долю, а может, причина в том, что жители Баррёя терпеливее остальных. Когда живешь на острове, терпение требуется большое.

Барбру не любит чистить пух, руки у нее слишком неловкие, поэтому с того лета, когда Ингрид исполнилось четыре, она тоже помогает матери. Ингрид обожает пух, сперва ей просто нравилось играть с ним, наводя беспорядок на небольшом столике, за которым они работают. Но потом Ингрид обнаружила, что когда держишь в одной руке шарик неочищенного пуха, а в другой – шарик очищенного, то ты просто не можешь не очистить грязный от всех этих веточек, и травы, и мелких ракушек, с которыми невозможно жить, чтобы не помереть.

Это мать ее научила: велела Ингрид закрыть глаза и нащупывать руками пух, очищенный комок и неочищенный, а сама считала вслух, но, досчитав до десяти или одиннадцати, умолкла, увидев по улыбке дочери, что та поняла, в чем смысл. То, что ты сейчас выучила, ты уже никогда не забудешь, – сказала Мария.

С тех пор Ингрид чешет пух быстрее, чем Барбру, а ту освободили от мытарств, теперь она сидит в хлеву или лодочном сарае и, совсем как мужчина, чинит сети.

Глава 11

Барбру и вязать сети умеет, новые делать, и тресковые, и на сельдь, и на камбалу, и даже трехстенную путанку. За этим занятием Барбру и просиживает почти всю зиму, пока Ханс на Лофотенах. Новые сети хороши тем, что они чистые, сухие и не воняют, знай себе сиди в кухне с челноком и иголкой, вяжи да грей спину у печки, какой бы холод ни стоял на дворе.

Но Мартину это не нравится – снасти полагается ладить на улице или в лодочном сарае, не след этим на кухне заниматься.

Чистить и чинить сети на морозе – работенка хуже не придумаешь, потому что в варежках ее не сделать, от нее здесь, на побережье, у каждого руки в негодность приходят, поэтому Мартин считает, что работать с сетями сухими и новыми само по себе подарок, так что не хватало еще делать это в доме, где под боком печка с пылающей дерниной, это уж не просто излишество, а совсем уж слабоумие, а Мартину лучше не напоминать о том, какой уродилась его младшая дочь.

Барбру на сетованья отца плевать.

Всем остальным тоже. Так стало всего несколько лет назад, когда именно, никто из них не сказал бы, однако в один прекрасный день Мартин перестал все здесь, на острове, решать. С того дня слово было за Хансом.

Но если все остальные забыли, то сам Мартин помнит: это случилось, когда они с Хансом обмозговывали, что делать со стволом русской лиственницы, и им ничего в голову не шло. Они с сыном собрались поддеть его рычагом и, навалившись, уложить на козлы, однако когда Мартин ухватился за рычаг, силы словно провалились куда-то вниз, как бывает, когда пытаешься упереться ломом в топкое болото. В голове перещелкнуло. Отдуваясь, Мартин опустился на землю, а сын стоял и один держал на своих плечах всю тяжесть.

С того дня все стало иначе.

Остальные тоже это заметили.

Даже Ингрид теперь строптивится – например, когда дедушка запрещает ей что-нибудь, она не смиряется, а идет к матери, и та разрешает то, что не дозволяет Мартин. Порой Мария встает на сторону свекра, но поступает так не ради него. На самом деле на его мнение ей плевать и на его присутствие тоже.

Мартин с этим смирился.

Но озлобился.

В молодости, которая у мужчины продолжается много лет, он никогда не злился, а теперь злится постоянно. До этого тоже никому нет дела. В начале лета кот ночует у него на животе. Через тонкую стенку слышно, как храпит Мартин и мурлычет кот. Это кажется всем смешным. Когда гага под крыльцом высидит, наконец, птенцов и проводит их долгой дорогой до моря, кота выпускают наружу, и весь оставшийся год он спит на кухне, на полу перед печкой – это когда он не гоняет мышей и птенцов.

Кота Бонкена ждала трагическая кончина.

Его забрал орел. Случилось это в сенокос. Они услышали вопли, оторвались от сушилок для сена, опустили вилы и увидели черное дергающееся пятно под раскинувшим крылья морским орлом. Кот вырывался, царапался и шипел, и на миг им показалось, будто он вот-вот освободится. Так и произошло. Но лишь когда кот начал падать, они осознали, насколько там высоко. Раскинув в стороны лапы, совсем как летучая мышь расправляет крылья, он летел вниз, отвесно, в бесконечность, пока совершенно беспричинно не стал зачем-то перебирать лапами, словно падать ему надоело и он решил побежать, вот только вместо этого перекувыркнулся в воздухе на спину и хребтом упал на конек лофотенского лодочного сарая.

Даже для кошки высоковато, – сказал Ханс. На острове эти слова превратились в присловье, когда что-нибудь оказывалось не под силу даже островитянам.

Ингрид и Барбру похоронили Бонкена на краю Розового сада, а на могиле выложили ракушками сердечко. Барбру спела псалом. Ингрид поплакала. Спустя неделю Ханс привез новую кошку. Это была кошечка, и назвали ее Карнут, в честь одного мужчины, с которым Ханс вместе ходил в школу и который, по мнению Ханса, смахивал на кошку. Когда они были маленькие, то называли его коточеловеком. Кошка Карнут была бежевая и красивая, как свежий творог, изящная и ласковая, и когда мужчины уходили куда-нибудь, ей разрешалось лежать на кухонном столе. По ночам она спала в ногах у Ингрид. На острове кошку называли дневной, потому что она спала в то же время и так же долго, как люди. Но когда в следующем году под крыльцом опять обосновалась ковыляющая вразвалку гага, Карнут тоже заперли в доме. Гага – птица священная.

Глава 12

Зима начинается со шторма. Первый зимний шторм – так его называют. Здесь бывают шторма и еще раньше, например они могут внезапно и безжалостно перевернуть жизнь с ног на голову в августе и сентябре. Но эти, как правило, короткие, и один из таких штормов сшибает листву. Как уже сказано, деревьев на острове немного, зато ягодных кустов достаточно, и карликовые березы есть, и ивняк, в начале осени листья на них желтеют, коричневеют, краснеют, и все с разной скоростью, поэтому несколько сентябрьских дней остров похож на радугу. Так он и выглядит, когда внезапный шторм, накрыв остров, стряхивает все разноцветье в море, превращая Баррёй в полинявшего зверька – таким остров остается до следующей весны, когда остров уже не похож на беловолосого покойника, закутанного в метель и лепень, а свирепый снег выпадает и исчезает, и снова выпадает, и укладывается в сугробы, точно подражая морю. Но такой шторм всего лишь повторяет тот, что уже случался здесь, островитяне даже помнят, когда это в последний раз было – в прошлом году.

А вот первый зимний шторм, напротив, – дело совсем иное. Он каждый раз одинаково немыслимый и всегда неизбежно серьезен, такого еще ни разу не бывало, хотя в прошлом году случилось то же самое. Однако здесь память сбоит, все позабыли, каково оно было, не придумали ничего лучше, как прогнать воспоминания куда подальше, побыстрей выбросив их из памяти.

Пришедший к ним шторм уже больше суток свирепствует с неприкрытой яростью, словно желтыми клочками ваты забрасывая остров пеной, вколачивая в него твердый, как град, дождь, отгоняя от него полную воду прилива. Ханс трижды выбирался из дома и привязал все, что, как ему казалось, и привязать нельзя. Прямо у него на глазах одну овцу унесло в море, после чего Ханс запер всех оставшихся в лодочном сарае: овец забить не успели, и в доме для всех места нет, в сарае он привязывает их к ялику, а тот еще и швартует, чего только не придумаешь, когда на тебя обрушивается Первый зимний шторм.

Крышку нового колодца он забил растяжками, на это у него несколько часов ушло. Потом он собрал новые доски, сорванные с крыши и разбросанные по земле, придавил их тяжелыми камнями и лишь после, скрючившись, поковылял домой, насквозь вымокший и такой странный, что Ингрид не сразу его узнала.

Она не любит такие шторма: дом трещит, в трубе кто-то дудит в дудку, весь мир переворачивается с ног на голову, а когда мать берет ее с собой в хлев, ветер вышибает воздух у нее из легких, выдавливает воду из глаз, швыряет ее о стены и согнутые деревья и загоняет всю семью в кухню и гостиную, где все равно глаз не сомкнешь. Когда Зимний шторм хозяйничает на острове, притихает даже Мартин. Он натягивает на лоб шапку и неподвижно сидит, накрыв каждое колено рукой, похожей на пустую неподвижную ракушку. Иногда руки его обнимают Ингрид – та бегает от деда к столу, печке и кладовке, сидит, болтая ногами, на ящике с торфом, а затем опять бежит к деду, хватает его за руки и машет ими, как будто он плюшевый мишка.

Лица взрослых точно из камня высечены. Взрослые перешептываются, переглядываются, пытаются смеяться, но, признав собственное притворство, снова делаются серьезными: дома на Баррёе пока выдюживают, но то вчера было, а про сегодня никто не поручится, и в Карвике тоже когда-то дома стояли, а теперь их нет.

Особенно страшно смотреть на отца. Не знай Ингрид наверняка, решила бы, что он боится, но он никогда не боится. Островитяне не боятся, иначе жить тут не сможешь, соберешь скарб, снимешься с места, переберешься на другое и обоснуешься в лесу или долине, как все. Когда случается ужасное, островитянин мрачнеет и цепенеет, только не от ужаса, а от серьезности.

Серьезность эту не поколебать, даже когда глава семейства, в очередной раз выйдя на улицу, возвращается с окровавленным лицом и, ухмыльнувшись, говорит:

– А погодка-то лучшеет.

Они не сразу понимают, что он шутит, они вытирают с него кровь и видят, что у него лишь небольшой порез на подбородке, Ханс просит кофе и говорит, мол, старая рябина к восходу гнется, и тогда всем становится ясно, что жестокий юго-западный ветер превращается в западный, а это первый признак того, что ураган сворачивается в обычный шторм и скоро двинется дальше на север, скукожится до ветра и, наконец, стихнет настолько, что опять можно будет носить в хлев воду, не боясь, что дойдешь с пустыми ведрами.

Барбру с Марией тут же берутся за ведра и умудряются дотащить их, расплескав лишь половину. Ханс же стоит посреди кухни и потирает ранку на подбородке, как вдруг в голову ему приходит идея и он велит Ингрид одеться, они пойдут смотреть на море: она научится не бояться его, если увидит самый свирепый, самый внушительный его лик.

Он и сам не понимает, как ему такое придумалось.

И она не понимает. Но Ханс одевает ее, хотя Мартин качает головой, и обвязывает Ингрид веревкой вокруг талии. Они выходят под пенящееся небо, бредут к югу, шагают против потока ветра и воды, с трудом перелезают через три каменные изгороди и прячутся за ними, переводя дыхание, снова двигаются вперед, каждое препятствие вызывает у отца смех, чтобы хватало дыхания, Ингрид закрывает руками лицо, вот и небольшой холмик за русской лиственницей, последняя преграда перед ревом моря, оно накидывается на них, свирепые стены воды, которые вздымаются вверх во тьме ночи, и обрушиваются на них, и разбиваются о камни, и берег, и утесы, так что в лицо им шипят песок, и ракушки, и лед, потому что на это смотреть нельзя, нельзя осмыслить, нельзя запомнить, это трубный глас Божий, и его надо в одночасье забыть.

– Это нестрашно! – кричит ей в ухо отец.

Но она не слышит. Никто из них не слышит. Он кричит, что острову ничего не сделается, она же видит, хотя остров дрожит, а небо и море преображаются, но остров нипочем не потонет, пускай он даже и трясется, он все равно непоколебимый, вечный, намертво приделанный к земному шару. Да, в эту секунду Ханс делится с дочерью почти священным откровением, потому что сына у него нет, и с каждым проходящим днем крепнет его уверенность в том, что никогда и не будет, что придется ему довольствоваться дочерью, передать ей главное знание: остров никогда не уйдет под воду, никогда.

Позже, вспоминая тот вечер, Ингрид будет удивляться, я никогда его не забуду, – скажет она, но это когда шторм давным-давно стихнет и уйдет в прошлое, незыблемое вернется. Но вопрос об острове не унесло ветром, на этот раз задал его не отец, а мать: когда они, спотыкаясь, добрели до дома, она встретила их пронзительными воплями, сетуя, что стоит ей в хлев выйти, как этот болван, который достался ей в мужья, так и норовит потащить ребенка на верную смерть, и если он хоть раз еще такое удумает – «тогда разведусь и уеду отсюда!».

Этому просоленному дому не впервой выслушивать такие фразы, нервы у его обитателей стальные, однако лишь сейчас Ингрид осознает смысл сказанного: остров можно покинуть.

Она принимается плакать, и Мария далеко не сразу понимает, что причина слез – не шторм, а ее собственные слова, хоть они и не значат ровным счетом ничего, просто звуки и угрозы. Но заставить себя произнести это вслух у Марии не получается, не получается сказать, что Баррёй они никогда не покинут – нет, это немыслимо, особенно когда Первый зимний шторм хрипит, умирая, за скрипящими стенами, в такой момент человек не в себе и не в состоянии усвоить, что если уж живешь на острове, то никуда тебе оттуда не деться, все свое остров держит цепко, изо всех своих сил.

Глава 13

В последующие дни они прочесывают побережья на южном берегу острова, Ханс Баррёй – с вилами, Мартин с багром, а остальные – с граблями. Они ворошат кучи выброшенных штормом на берег водорослей – мощные, коричневые сосиски, завалившие землю, повисшие на изгородях, переплетенные друг с дружкой, словно плотные скользкие веревки, островитяне ворошат их и находят кусочки древесины, и корзины для хранения канатов, и подозрительную коробку из-под чая с нарисованным на крышке скорпионом, а еще настенные часы без механизма и разбухшую от воды книгу без букв – они поднимают эти предметы, разглядывают и с возгласами удивления показывают друг другу, после чего складывают находки в тачку, в которую впряжен сутулый конь; он жует губами, а потом, устав стоять, ложится в траву и теперь лежит между оглоблями, словно корова.

Конь.

Это немолодой конь. Он появился на острове уже немолодым. Его привезли на корабле, такого большого корабля Ингрид сроду не видала, коня подхватили за ремни и краном спустили с корабля и поставили на площадку возле лофотенского лодочного сарая, там, где однажды построят пристань. Конь заметался, во взгляде светилось безумие, он закатывал глаза, и лягался, и ржал, и кусался. Ничего не оставалось, кроме как освободить его и отпустить бегать, пока не опомнится. А конь был вроде как спокойный, по крайней мере таким он показался Хансу на лугу перед факторией. Вообще-то свое он уже отработал. Поэтому и достался Хансу так дешево. Почти за бесценок.

Впрочем, наблюдать за этим новым жителем острова было занятно. Словно обезумевший, он проскакал остров до противоположного берега, резко развернулся, наткнувшись на восточной стороне на море, и помчался на юг, где его снова ждало море, тогда он опять повернул и побежал на север. Старичье, а вспомнил былую норовистость и давай метаться по своему новому дому, снова и снова натыкаясь на стену моря, пока не побывал в каждом его закутке и закоулке и не удостоверился, что попал на остров, который не покинуть. Ему тоже не покинуть.

Но конь был совсем недобрый.

Он стоял в хлеву вместе с другими животными, однако кормушку ему выделили свою, а от коров отгородили перегородкой, потому что конь кусался, и справлялся с ним только Ханс, поначалу пинками и кулаками. Но со временем они пришли к своего рода согласию: конь обычно поступал, как ему вздумается, и это всех устраивало, коль скоро он перевозил сено, торф и сеялку, применение которой находилось только на четырех самых плоских лугах, и еще таскал незамысловатый плуг, доставшийся Хансу в придачу к коню же, – плугом распахивали картофельные поля, чтобы сажать было проще, и по всему поэтому Ханс смотрел сквозь пальцы на то, что конь то и дело засыпал и неожиданно вскидывал голову, не давая дочке кататься на нем, даже когда его вели в поводу. Но имени у коня не было.

Все дикое на острове имеет имя.

Заячья трава, клевер, золотой корень, журавельник, лютики, ятрышник, таволга, дягиль, колокольчики, наперстянка, камнеломка, ромашка и щавель. Серебристая чайка, гагарка, баклан, кайра, тупик, цапля, бекас, кроншнеп, каменка и трясогузка. Водяная крыса и морской еж, морской черенок, исполинов котел и северный кряж, вороника, вереск, ревень, крапива и лебеди-кликуны, приветствующие два времени года своими скорбными трубными криками… У всей домашней живности два имени – у коров, овец, кошек и даже свиньи, которая прожила всего полгода, а вот у коня имени нет, и это вдвойне примечательно, потому что он не просто домашнее животное, но и не похож ни на кого из своих собратьев, однако с этим конем вообще так, он ни на кого не похож.

Тачка полна, и Ханс, наградив коня пинком в ребра, заставляет его подняться, цокает языком и идет рядом с ним, по садам, до лодочного сарая на северном берегу, где дает коню сухого сена в холщовом мешке, а мешок привязывает к двери, чтобы конь не утащил его.

Островитяне разгружают все, что принес шторм, сортируют добычу – в основном это дрова, их распиливают и укладывают в штабель, но есть еще двадцать восемь кухтылей, их Мартин найдет как приспособить, и пять сигнальных вех с буями и без, за одной тянется сто восемьдесят футов канатов – их Ханс сматывает и вешает на крюк в лодочном сарае. Четыре целых крючка с остатками снасти, пять ящиков для рыбы, которые распихали по обоим лодочным сараям, три корзины для канатов, одна без ручки, но Мартин обещается починить ее, еще жердье, достаточное для половины вешал, корабельный люк от трюма, поднять который можно лишь вдвоем, шесть рыбацких сапог, все на левую ногу и только один непригодный, потому что пятка у него отрезана, а может, откушена.

И карнавальная маска.

Ханс подносит ее к лицу, хочет напугать Ингрид, но срывает ее с себя, запах у маски неприятный, и ее лучше сперва вымыть в горячей воде.

Маска изображает дьявола, с молниями вместо бровей, черными усами и пустыми глазницами, беззубым ртом и высокими белыми скулами с красными завитками, из-за которых рожа кажется одновременно опасной и добродушной. Отчаянная рожа с разинутым ртом. Как выяснится, когда с нее смоют слизь, и водоросли, и налет, – очень красивая, удивительного оттенка, словно покрытая потрескавшимся лаком, загадочная, так что ее повесят на стену в парадной комнате, и она будет висеть там незнамо сколько, пока не заметит пришлый гость и не предложит за нее немалые деньги. Он скажет, что, разумеется, таких денег она не стоит, но интересен сам факт, что маска, совершенно инородное здесь тело, висит в скромном доме на уединенном острове, это наверняка знамение, говорит гость, однако в подробности не вдается.

Тем не менее этот разговор вызывает у островитян недоверие, и маску они продать отказываются, пускай и дальше висит себе на стене, теперь они знают, что маска французская, пить-есть она не просит, а верят они не в знамения, а в Господа Бога.

После шторма они еще находят пять просмоленных бревен, все с просверленными в них отверстиями, во многих даже болты сохранились, и все отверстия чистые. Это позволяет предположить, что бревна были когда-то пристанью. Значит, кого-то шторм лишил целой пристани, причем довольно новой. И те, кому эта пристань принадлежала, живут где-то неподалеку, может, это даже кто-то из знакомцев с островов чуть к югу, поэтому Ханс с Мартином выуживают бревна и складывают туда, где лежат все остальные бревна, которым суждено когда-нибудь превратиться в их собственную пристань, но чуть поодаль. Все, что приносит штормом, принадлежит тому, кто это нашел, однако, решают они, на такие ценные бревна это правило не распространяется, это все равно как если тебе лодку течением принесет, с номером и названием, такая лодка принадлежит владельцу, а уж там видно будет. Стройматериалов у них сейчас много даже и без этих новых бревен, и они еще на шаг приблизились к уверенности – уверенности в том, что без пристани жить тут больше нельзя.

Глава 14

В феврале море бывает бирюзовым зеркалом. Заснеженный Баррёй похож на облако на небесах. Мороз раскрашивает море в зеленый, делает его прозрачнее, спокойнее и плотнее, словно желе. Потом оно порой застывает и покрывается коркой, перетекает из одного состояния в другое. Вокруг острова нарастает ледяная кайма, покрывающая и соседние островки, остров увеличивается.

Стоя в толстых шерстяных носках с подметкой на стеклянном полу между островом и Молтхолменом, Ингрид видит под собой водоросли, и рыб, и ракушки в летнем обличье. Морские ежи, и звезды, и черные камушки на белом песке, и рыбы, снующие в лесу бурых водорослей, – лед точно увеличительное стекло, прозрачный, как воздух, Ингрид парит над ними, ей шесть лет, и не ходить по льду невозможно.

Она наблюдала, как он становится все толще, она пробивала в нем дырку камнем, она стащила отцовский топор и колотила лед топором, она ползла по нему, фавн за фавном[3], а по тому, что не бьется, можно ходить.

Сейчас, полусонная, она идет на Молтхолмен, тоже напоминающий облако на небе, сидит на снегу, запыхавшись, поняв вдруг, что на суше не безопаснее, чем на льду. Ингрид снова крадется ко льду и, пошатываясь, возвращается назад, в целом мире ни единого звука – ни от ветра, ни от птиц, ни даже от моря.

Она разбегается и скользит, бежит, бросается на живот и скользит обратно к острову, и до берега остается фавнов десять-двенадцать, когда тишину разрезает крик. Это мама – она увидела ее со двора, и теперь, размахивая руками и открыв рот, спешит к берегу, перелезает через изгороди, взбирается на холмы, так что снег из-под ног разлетается.

Но на берегу она останавливается, будто в стену уткнувшись, и принимается бегать туда-сюда вдоль преграды, которой на самом деле нет. Ингрид смеется. Она вновь разбегается и скользит, а мама кричит – нет, нет, и все бегает по берегу перед невидимой стеной, пока взгляд у мамы не меняется – тогда она делает первый шаг, раскинув руки, словно канатоходец, она затаила дыхание и кусает губы, и гнев стихает, лишь когда она прижимает к себе дочь и чувствует, что теперь обе они спасены.

Тогда она замирает, и стоит, и оглядывается, глазам собственным не веря, они парят над водой.

– Пошли, – говорит она.

Они делают несколько шагов, разбегаются, скользят последние несколько фавнов до берега, смеются и отдуваются. Но там Ингрид вырывается и опять бежит на лед, а Мария кричит – нет, нет, но торопится следом. Держась за руки, они скользят по льду вдоль суши, на север, заглядывают в бухты, огибают мыс, между мелкими шхерами и островками, а затем слышат, как их кто-то зовет, и замечают Барбру – со стулом в руках она вышла из лодочного сарая и испуганно уставилась на них. Они возвращаются на берег и тащат ее за собой, сажают на стул и крутят, толкают стул мимо северной оконечности острова, но и на этом не останавливаются, потому что Барбру тоже вошла во вкус, они толкают стул с сидящей на нем Барбру, она визжит и вопит, они огибают Дальний мыс и катят до самых развалин в Карвике.

Домой идут по снегу и тащат стул. Барбру не разрешается выносить его из дома, даже в лодочный сарай, где она чинит сети.

Мартин – единственный, кто не ходит по льду. Он сидит в доме и не верит их рассказам о том, что на море лед, льда тут отродясь не бывало, при таких приливах и отливах это невозможно, даже если очень холодно и безветренно. Выйти, чтобы воочию убедиться, он тоже не желает. Однако когда его сын в очередной раз возвратился с Лофотен живым – примерно в то же время, когда прилетел кулик, – и спросил, что нового, Мартин рассказал, что зимой море сковало льдом, и лед этот лежал вокруг всего острова, всего несколько часов лежал, но такой прочный был, что по нему ходить можно было, но потом налетел ветер, лед растрескался и его выбросило на берег, где он и пролежал, словно холм битого стекла, много недель, а потом растаял, и было это в конце марта. Тогда сын спросил, не съехал ли старик с глузду. И старый Мартин пожалел, что рассказал.

Глава 15

На третий день нового года они замечают в зимней тьме огонек. Это шхуна дяди Эрлинга – и не успевают островитяне глазом моргнуть, как шхуна уже пристала к острову со стороны скалы. Все происходит быстро. Островитяне давно этот момент ждали.

В хорошую погоду Ханс перекидывает со скалы на релинг хлипкую доску и, словно циркач, перетаскивает на борт три корзины с канатами, три ящика поплавков, двенадцать сигнальных вех, снасти и здоровенный лофотенский сундук – его Хансу помогает перетащить кто-нибудь из наемных рыбаков, а еще пледы, и простоквашу в бочонках, и водонепроницаемый дождевик, а дядя Эрлинг, высунувшись из окна рубки, озирается и болтает с отцом. Мартин, сунув руки в карманы, стоит на пригорке, словно виделся с Эрлингом еще вчера, хотя на самом деле восемь месяцев прошло и было это в мае, когда после прежнего рейса Ханс сошел на берег на том же месте. Однако с тех пор ничего не произошло, никто не умер и не родился, а Хельга велела кланяться.

В плохую погоду Ханс перекидывает на борт все ту же доску, но времени, чтобы перетащить на шхуну все снасти, ему требуется несоизмеримо больше. Дядя Эрлинг все равно высовывается из рубки и выкрикивает свои обычные фразы, а ветер относит их в сторону, не давая долететь до скалы. Левой рукой дядя Эрлинг выкручивает штурвал, так что шхуна в последний момент уходит от скалы, когда Ингрид, в страхе перед, казалось бы, неизбежной катастрофой, закрывает глаза.

Помогать Мартин не торопится.

Он наблюдает, он – шкипер на этом острове, он позволяет младшему сыну грузить снасти, а сам беседует со старшим как ни в чем не бывало, словно на море штиль.

Мария и Барбру тоже стоят рядом, скрестив на груди руки и отвернувшись от ветра, в платках, превратившихся в трепещущие вымпелы. Время от времени Мария кричит дяде Эрлингу что-нибудь смешное, а тот ухмыляется и выкрикивает что-нибудь в ответ. Ингрид его слов не понимает, Мария смеется, Мартин делает вид, будто не слышит. Барбру запросто помогла бы брату перетаскивать корзины с канатами, но знает, что на уходящее в море судно женщине лучше не соваться. На всякий случай на борту не держат вафель и козьего сыра и никогда не свистят, если свистишь в море, то ты, считай, уже покойник, без разницы, в Бога ты веришь или в судьбу.

Ингрид промерзла до костей, так всегда бывает, когда она стоит здесь и смотрит, как отец покидает ее. Третий день в году – самый грустный из всех трехсот шестидесяти пяти, в конце этого дня мерцающие ходовые огни медленно гаснут в ревущей ночной темноте, словно вылетевшие из печной трубы огоньки.

И островитяне мрачнеют.

Эта мрачность – не та, что бывает в шторм, но долго тянущаяся, главная школа. Острова и года, наука одиночества. Их вдруг становится меньше, они живут на острове без того, кто здесь главный. Говорят они мало и тихо, делаются вспыльчивыми и нетерпеливыми. Лофотены – такое место, откуда не каждый возвращается домой целым и невредимым, это игра на смерть, в которой каждую зиму сорок мужчин уходит на дно, вслух об этом не говорят, ограничиваясь полунамеками. По числу могильных крестов без покойников никакие погосты не сравнятся со здешними, вдоль всего моря раскиданных, Богом хранимых.

Так тянутся дни в январе.

И еще три месяца. Морозы, метели и черт знает что еще.

А потом в мрачности видится проблеск надежды. Она становится все ярче, как и солнце на черном небе. Сперва, в январе, оно будто подбитый глаз, но в феврале краснеет и тлеет, а после наконец разгорается, как и положено небесному вулкану, они отправили во вспененную тьму человека, отправили его наугад, наудачу, и сейчас не исключено, что они дождутся его домой живым, возможно даже, с карманами, полными денег, ведь как ни крути, а именно на это на острове и надеются, у главы их семейства имеется собственная снасть и полная доля в лове.

Они получают письмо, одно письмо.

Его доставляет Томас с соседнего острова Стангхолмен или посланец с Хавстейна, где мужчины зимой остаются дома и ловят рыбу в родных краях, и приходит это письмо обычно в погожий денек на Пасху.

Но письмо короткое.

И написано оно не тем языком, на котором – это они отчетливо помнят – говорил их муж, и брат, и сын, и отец, а выдержано в замысловатом библейском ключе, как будто писал его кто-то незнакомый. От этого им кажется, будто он отдалился еще сильнее, уж лучше бы и не видеть им никакого письма. Мария об этом прямо заявляет, но теперь они хотя бы знают, что у него, по крайней мере, руки-ноги пока целы, что лов прошел как полагается, что непогода держала их на приколе и что один цедильщик рыбьего жира, который умеет тачать обувь, сшил Хансу пару новых рыбацких сапог, поэтому Ханс больше не будет мерзнуть в старых, – это немало, ну да, так оно, если вдуматься, и есть.

И вот, наконец, он возвращается домой, худющий, как прежде, на три года постаревший, с полубезумным взглядом, снедаемый одновременно желанием действовать и отоспаться, точно он и сам никак не решит, броситься ли ему сходу строить такую необходимую пристань или просто-напросто пойти, лечь и больше не вставать.

Удивительные это дни – дни по возвращении домой отца, и мужа, и брата, и сына. К тому же бывает это в конце апреля, когда свет навсегда вытеснил темноту, даже вечер больше не наступает, лишь утро, ягнята народились, трава проклюнулась, и гага вперевалку бродит по острову. Вернувшийся успокаивается: все так, как полагается, и так, как было прежде, потому что больше всех неизменности радуется тот, кто отсутствовал.

По утрам из северной залы доносится смех, потом родители спускаются в кухню, там теперь, после четырех месяцев, снова пахнет кофе – женщины кофе не пьют, а Мартин, как он сам говорит, урезывал себя. Ханс рассказывает про жизнь на севере, сыплет анекдотами, которые приходится объяснять и растолковывать. Он то и дело повторяет, какая Ингрид стала большая, такие большие девочки на коленях не сидят, хотя она все равно залезает к отцу на колени и еще несколько лет будет залезать. Время весенней страды, время гагачьего пуха, высиживания яиц на гнездах, три мирных летних месяца, когда все работают круглые сутки, на смену этим месяцам приходит осень, и тогда здесь и впрямь появляется пристань, но не из просмоленных бревен, как мечталось, а из камня, это оттого, что в счастливом детстве Ингрид все не так, как должно быть, в мире неспокойно, он охвачен пожаром.

Глава 16

Говорят, это случается, когда соблюдены два условия: деньги и война. А эта зима не просто выматывающая, но и жадная, улов дала скудный. Но однажды в июне в фактории Ханс слышит чужое наречие. Шведы. На пристани, вокруг владельца фактории Томмесена, стоят пятеро незнакомых мужчин, и один из них говорит по-шведски. Остальные молчат. Но и они тоже шведы.

Заглянув в солильню, Ханс узнает, что из-за войны житье в Швеции тяжелое, эти пятеро – каменщики и согласны работать за еду и постой, они будут класть Томмесену фундамент для нового хлева, а после – еще один фундамент, для нового склада сушеной рыбы.

Ханс приехал в факторию купить соли и бочки для сельди, но теперь вместо этого он покупает болты, брус и шесть просмоленных бревен, а еще сто шестьдесят погонных метров досок, от двух до пяти дюймов, хотя денег у него хватит только на половину. И все это надо доставить, на это денег тем более нет, но ему плевать.

Вернувшись на остров, он с глазу на глаз поговорил с Марией и на следующий день стал копать на берегу ямы под столбы. С Мартином он не советовался. И копал не возле Лофотенской скалы. Столбы он решил вкопать напротив берега, в заливе. Они станут основой огромного лодочного сарая, который будет стоять на сваях, чтобы с суши заходить в него по мостику наподобие того, по какому поднимаются на сеновал, а с западной стороны задумана большая дверь, выступ и лестница вниз, к полосе прилива, чтобы во время прилива к ней причаливали маленькие лодки. Но это лишь половина мечты, видит старик, похоже, на мечту целиком у сына смелости не хватило, а может, как обычно, денег?

В июне шел дождь. Ночью и днем. Май выдался сухим, а сейчас колодец снова наполнился, а с ним и лужи, и исполиновы котлы, откуда пьют животные. Бочаги в болотах, откуда они последние годы вырезали торф, заполнились до краев, превратившись в квадратные коричневые озера, и приходится следить, чтобы животные в них не провалились.

И никакого сенокоса не предвиделось.

Но в середине июля ветер подул с востока, небо прояснилось, земля осушилась, коричневые болотистые озерца высохли и покрылись черной, потрескавшейся коркой. Половину сена они успели убрать. Но потом опять зарядил дождь и уже не прекращался. Оставшееся сено пропало. Зато в начале сентября новый лодочный сарай готов. Но ни снасти, ни инструменты туда не складывают – они лежат снаружи, а в сарае ставят пять коек, застеленных новым сеном и бельем, у окна – стол, два стула и скамья.

Спустя три дня к острову причаливает принадлежащая фактории грузовая лодка с пятью шведскими каменщиками на борту. С родины они шли пешком, по полям, через горы, три недели добирались, и каждый тащил рюкзак с провиантом и инструментами. Летом они работали в фактории, а сейчас перебрались сюда, и они рукастые.

Они взрывают скалу, добывают камень и укладывают его по тому же принципу, по которому Ханс строил колодец. Всего за неделю они поднялись над полосой прилива и дальше работали уже в сухой одежде, осень стояла сухая и теплая, долго оставалась разноцветной, теплый влажный ветер гладил людей и животных. В бабье лето они сумели спасти немного уцелевшего сена, и целую неделю все семейство убирало его на болотах по окрестным островкам и каждый вечер сено переправляли в лодке домой, укладывали на сушила к югу от дома, а после переносили на сеновал, сено было зеленое, зато сухое.

А шведы поднялись еще на метр.

Вот только едят они как не в себя. Хлеб с ревеневым вареньем, что пекут и варят Мария и Барбру. В воскресенье их и кофе угощают, и маслом. И каждый день Мария варит рыбу и готовит прошлогоднюю картошку, освобождая погреб. Впервые с тех пор, как она поселилась на этом острове, у нее выдалась возможность полностью его отчистить. Она и моет, и скребет, находит три мышиных норы, Ханс заделывает их цементом. Разрушенную морозом стену они чинят. На разрушенную морозом крышу кладут свежий торф и делают новые ямы для картофеля, а прошлогоднюю картошку всю вытаскивают. Шведы же тем временем поднимаются еще на метр. Теперь вопрос лишь в том, какой будет пристань – деревянной или каменной.

Все имеющиеся у Ханса материалы и даже больше ушли на сарай, в котором спят гости, поэтому пристань тоже будет каменной.

Пристань получилась загляденье. В тот день, когда Ханс в первый раз прошелся по ней, у него слезы на глаза навернулись: ровная и прочная мозаика из красного гранита всех оттенков острова, церковный пол, где швы из белого ракушечника. С внешней стороны – восемь скрепленных болтами и вырастающих из моря столбов, три из которых почти на метр торчат над пристанью, чтобы лодкам было к чему швартоваться. Теперь они хоть пароход готовы принять. И удержать двумя шпрингами. А вот знаменитый лофотенский лодочный сарай выглядит теперь таким жалким, смахивает на туалет, серый, да и стоит там ни к селу, ни к городу. Ханс уже придумал, что дальше делать, но это в будущем году.

Чужаки на острове – это непривычно. Вместе с ними местное население удвоилось. И уже в первую неделю Барбру пришлось оттаскивать от стройплощадки.

– Хочу любиться! – вопит она, и Мария зажимает Ингрид уши, потому что золовка ее «слегка не в уме».

Барбру выкрикивает фразы, которые Ингрид лучше не слышать. Но Ингрид не любит, когда ей зажимают уши, и в конце концов смысл сказанного до нее доходит, Барбру обо всем ей рассказывает, а еще говорит, что одного из шведов зовут Ларс Клемет. Ему всего двадцать, не больше, и он единственный говорит так, что ей понятно. Ингрид тоже по душе Ларс Клемет, он веселый, играет с ней и болтает, когда не занят работой, и умеет петь. Барбру тоже умеет. Она приносит к скале стул, усаживается на него и, словно придирчивая королева, наблюдает, как каменщики трудятся, смотрит на их поджарые обнаженные тела, блестящие от пота и соли, все сильнее коричневеющие под вязким солнцем позднего лета, на мужчин в самом соку, с играющими под кожей сухожилиями и мышцами. Барбру стряпает и приносит сюда свежий хлеб и новое ведерко варенья, чего-чего, а ревеня на острове хватает. К тому же Ларс Клемет единственный, кто купается в море, поэтому от него больше пахнет морем и водорослями, а не лошадью, он говорит, что его нигде еще так славно не кормили, и он щиплет Барбру за окорока, когда никто не видит, но остров-то разве большой?

От южного берега до северного расстояние здесь всего километр, а с востока на запад – полкилометра, тут много пригорков и маленьких, поросших травой ложбинок и низин, он изрезан длинными заливами, у него длинные мысы и три пляжа с белым песком. В ясный день со двора видишь всех овец, и тем не менее, когда овцы ложатся в высокую траву, увидеть их не так просто, да и людей тоже, даже у острова имеются свои тайны.

Дело еще и в том, что Мария с Хансом, да и Мартин тоже, со временем утратили интерес с тому, чем занимается Барбру, – пришло время косить сено и сушить его.

Когда шведы наконец уезжают – на прощанье они пожимают всем, в том числе Ингрид, руку, то Ханс сверх оговоренных еды и постоя выдает каждому по кругленькой сумме денег, он отдал все, что у него было, и даже больше, но он знает, какой ценностью теперь обладает – каменной пристанью, которая выстоит вечность, так нельзя же отправлять рабочих лишь с тем, на чем сперва столковались. Заплатить им по заслугам – вот что правильно, но столько у Ханса нет, поэтому он, к обоюдному удовольствию, дает чуть больше, чем уговаривались. Они уезжают в начале октября, дождь уже зарядил, и надолго, и хотя жители острова, оставшись в привычном им количестве, с облегчением вздыхают, им все равно тоскливо.

Чужак на острове – штука неоднозначная. Когда он уезжает, островитяне остаются одни и думают, что как-то их маловато. Гость оставляет по себе грусть. Ощущение, что островитянам чего-то недостает, что так было и до его приезда и, вероятно, будет и после.

Глава 17

У Ханса есть подзорная труба. Удивительно в этом то, что подзорная труба у него просто есть, она где-то валяется, но Ханс ею не пользуется. Он и не помнит, откуда труба взялась. Но тут приходит время перетащить снасти и инструменты из забитого лодочного сарая на шведскую пристань. Обнаружив промасленный холщовый сверток, Ханс озадаченно вертит его в руках. Насколько у Ханса хватает памяти, сверток этот всегда лежал среди инструментов. Он разворачивает его, а в нем подзорная труба…

Эта подзорная труба увеличивает в сорок раз, она обтянута блестящим немецким материалом, похожим на кожу, у нее четыре латунных кольца, латунный же окуляр и винтик для фокусировки.

Ханс показывает находку отцу.

Мартин тоже кивает головой – да, вот и она, подзорная труба.

На вопрос, откуда она взялась, у него, однако, ответ примерно такой же, как и на расспросы о развалинах в Карвике. Кажется, труба досталась ему от отца, а тот, когда не ловил рыбу, был лоцманом и иногда подменял смотрителя маяка, вот и труба, похоже, с какого-то парусного судна. Ханс выносит трубу на улицу, на прозрачное осеннее солнце, и, рассматривая, вспоминает, почему не играл с ней в детстве. Ну да, вспомнил. Ему не разрешалось. Ханс напоминает об этом отцу. Мартин улыбается и говорит, что его отец тоже запрещал ему играть с подзорной трубой.

Ханс пристраивает трубу возле лодочного сарая на куске шифера, который они положили на три камня, так что получилось нечто вроде рабочего стола, опускается на корточки и настраивает резкость. Ханс видит горы на острове Хуведёя, да так четко, словно стоит у их подножья, горы уже покрыты первым снегом, и он поблескивает. Но прибрежной зоны не видно, той самой, где – Ханс это знает – стоят дома. Эти дома исчезли за морем, покатость земного шара их спрятала.

Мартин тоже смотрит на горы без подножья.

Они оба улыбаются.

Ханс направляет подзорную трубу на деревню, разглядывает церковь, факторию, усадьбу священника и дома, один за другим, бормочет, что вот тут Конрад живет, а тут – Улав… Он видит, у кого на окнах занавески и у кого дом покрашен. Но потом он выпрямляется, чувствуя, будто вторгся туда, где делать ему нечего, и отдает трубу отцу.

Мартин приник к окуляру, но смотрел недолго и вскоре тоже отвел взгляд. У Ханса появилось ощущение, что они с отцом в чем-то сошлись, в том, наверное, что эта подзорная труба им ни к чему. На Лофотены они берут с собой трубу поменьше, однако и ею не пользуются: что бы ты в нее ни увидал, оно исчезает, едва перестаешь смотреть.

Но эта подзорная труба тяжелая и длинная, промышленное изделие высшего качества, скорее всего, очень ценное. Так, сходу, Хансу и не вспомнить, есть ли у него что-либо такое же ценное. Секстант, разве что, или компас на шхуне у Эрлинга – они тоже фамильные.

Еще что-нибудь?

А какими, собственно, ценностями он вообще обладает?

Ханс относит подзорную трубу в дом и зовет Марию в южную залу, где кладет трубу на подоконник и предлагает жене посмотреть на остров Бюёй, где прошло ее детство. Она садится на колени на кровать, видит дом и вздрагивает. Он спрашивает, что ей видно. Мария отвечает, что пока непонятно, прикрывает один глаз и вглядывается. Ханс ложится на кровать и смотрит на Марию. Та говорит, что, кажется, видит людей. Судя по выражению лица, она удивляется, будто старается распробовать что-то и не может решить, нравится ей это или нет.

Дай гляну, – просит он.

Он видит здания и пересчитывает их: восемнадцать со всеми хозяйственными постройками и лодочными сараями. У пристани пришвартована рыбацкая лодка, она медленно опускается вниз, оставляя в поле видимости лишь самую верхушку мачты, а после так же медленно поднимается. Это мертвая зыбь прячет от них лодку, и она же вновь поднимает лодку вверх. Однако людей Ханс не видит, зато что-то вроде бы похожее на овец, кажется, лошадь, вспаханную на зиму землю…

Мария опять берет у него из рук подзорную трубу.

Закинув руки за голову, Ханс снова откидывается на спину и говорит, что они остались без денег. Мария отрывается от окуляра и смотрит на мужа. Он повторяет это еще раз, но теперь на нее не смотрит. Она отвечает, что знает, судя по тону, радости ей это знание не приносит. В подзорную трубу никто из них больше не смотрит.

Мария спрашивает, зачем он сказал ей об этом сейчас. Ханс отвечает, что не знает.

Все совсем плохо? – спрашивает она. Он не отвечает. Она спрашивает, насколько все плохо. Ханс не рад, что завел разговор. Взгляд ее меняется. Она замахивается на него подзорной трубой, он спрашивает, не убить ли его она надумала. Она отвечает «да» и снова поднимает подзорную трубу. Он хватает ее за руку, его так и подмывает сорвать с нее одежду и получить ее улыбку, прямо средь бела дня, посреди работы. Но вместо этого он встает, не слушая ее криков, он и так знает, о чем она кричит, спускается вниз и выходит во двор, где стоят и смотрят на него отец и Ингрид.

– На чего это вы уставились?

Мартина словно с поличным поймали, он разворачивается и, неловко размахивая руками, шагает к лодочному сараю. Ханс смотрит ему вслед, не зная, двинуться ли за ним, прямо с подзорной трубой.

Ингрид спрашивает, что это. Ханс говорит, что это подзорная труба. Девочка спрашивает, что это за такое.

Смотри, – говорит он и шагает к въезду на сеновал, кладет трубу на кочку и зовет Ингрид. Она заглядывает в окуляр и вздрагивает. Этот ее смех. От него не всегда радостно. Она долго смотрит в подзорную трубу на дома на Стангхолмене и улыбается, а потом он говорит, что хватит, забирает подзорную трубу и спускается к лодочному сараю. Останавливается рядом с отцом, и они смотрят друг на друга, словно между ними есть что-то недовыясненное.

Стоят так они недолго.

Мартин поднимает ящик, где лежат смотанная поддевная уда на морского окуня и коробка для наживки, и идет к пристани. Ханс заворачивает подзорную трубу в холщовую тряпку, идет следом и засовывает сверток на верхнюю полку, где труба будет лежать, пока кто-нибудь не наткнется на нее в следующий раз и не скажет – о! подзорная труба! – а в голове у Ханса вертится мысль, что не зря глаза видят не дальше положенного им, так лучше и глазам, и тому, на что они смотрят, но сам он, по крайней мере, теперь и думать забыл о неприятном – о деньгах, самом удручающем канате, который швартует их к материку.

Глава 18

По звукам с кухни Ингрид поняла, что дело неладно. Одного голоса не хватало, голоса Барбру.

Мама же говорила чересчур громко, и когда Ингрид спустилась на кухню, умолкла.

За окном была зима, темно и безветренно. Спустя несколько часов небо посветлеет, а днем, возможно, на юге проглянет красное солнце. Только Барбру не было. Они с яликом исчезли, даже и гадать не пришлось, следы вели лишь в одну сторону, по свежевыпавшему снегу к лодочному сараю, а там обе двери так и стояли распахнутыми. Парус она не взяла, ушла на веслах, но в море никого видно не было.

Лодок у них несколько, большая и маленькая плоскодонки и еще один ялик, изготовленный в Биндале. Но лодок они снаряжать не стали.

– А Барбру куда подевалась? – спросила Ингрид.

– Нету ее, – ответила мама.

Прошел день, и никто ничего больше не сказал. Все стало иначе, даже дедушкины руки изменились. Лицо у дедушки посерело. Вечером Ингрид разрешили спать на отцовской кровати, как бывало раньше во время его поездок на Лофотены. Мария сказала, что впредь надо чаще кормить овец березовыми ветками, их надолго хватает, сена стало маловато, а ведь еще коров кормить и лошадь. Она еще сказала, будем надеяться, что морозы отступят, тогда скот можно выпустить на берег, возможно, оттепель принесет с собой дожди, и тогда животные хоть травы прошлогодней пощиплют.

Ингрид попросилась сесть с вязаньем в кровати.

Мария спросила, не холодно ли?

Нет, если одеяло на плечи накинуть.

Мама прилегла рядом, она объясняла и показывала, пока не заснула. Тогда Ингрид отложила в сторону вязанье и тоже уснула. Проснувшись, она обнаружила, что мама по-прежнему спит. И кошка тоже. По бледному свету за окнами Ингрид догадалась, что они проспали. На ее памяти такого с ними еще не бывало.

Она встала, спустилась в холодную кухню, натолкала в печку щепок и полешек, потом еще торфа, как ее учила Барбру, хозяйкой печки всегда была Барбру. А теперь ей стала Ингрид. Она заметила, что ящик для торфа пустой, и потащила его в хлев, где у северной стены стояла клеть. Было холодно. Ингрид отряхнулась от снега, открыла скрипучую дверцу и принялась наполнять ящик торфом. Почувствовав, что получилось тяжеловато, она выбросила половину, закрыла дверцу и вернулась в дом. Руки заледенели. Она держала их над печкой, пока они не покраснели и кожу не начало покалывать. Тогда она пошла в комнатенку к дедушке и увидела, что тот тоже спит. Ингрид растолкала его, он встал и уставился перед собой, точно ему приснился кошмар.

– Тьфу ты, леший, – сказал он, увидев серый свет за заиндевевшим окном, – вот мы дрыхнуть горазды.

И он повалился на кровать и опять заснул.

На следующее утро взрослые снова проспали. Как будто на них навалилась лень или они отдыхают после очень тяжелой работы. Или будто Барбру была в доме будильником, часами, и теперь они встали. Но Ингрид встала, развела огонь и натаскала торф. На третий день она услышала, как мать ссорится с дедом в хлеву, обычно он туда глаз не казал. Речь шла о ялике, они злились, что Барбру взяла самую славную лодку, хотя у них еще три других имеются.

Ингрид слушала, слушала их разговоры, и ее осенило: а ведь исчезновение Барбру их не удивило, даже самое непостижимое можно предвидеть и принять. И тогда Ингрид поняла, что Барбру умерла.

В тот вечер Ингрид опять разрешили перед сном вязать в отцовской кровати. Пряжа вязалась туго и пахла ланолином, бордовая и желтая, а пальцы от нее делались мягкими и сильными, Ингрид выгибала их в обратную сторону до щелчка, лишь бы не заплакать. Мария сказала, чтобы Ингрид прекратила. А потом добавила, что, судя по погоде, морозы скоро отступят, и Ингрид так ладно вяжет, может, она и сети научилась вязать? Тресковые сети?

– Чуток, – ответила Ингрид.

Барбру ее учила, и она уже сама связала небольшую сетку из толстых ниток для неводов, в которой теперь перетаскивали полешки, что-то вроде авоськи, туда Ингрид еще и яйца иногда собирала. Да только к чему мне вязать, сказала Ингрид, чувствуя, как ее заливает тепло. Сетей-то у них достаточно, Барбру всю зиму их вязала, к тому же она вернется скоро.

– Нет, – ответила мать, – она теперь не вертается.

– Неправда, – возразила Ингрид, – вертается.

Глава 19

Мороз усилился, на подмогу ему пришел сильный ветер с северо-востока, и Ингрид с матерью перебрались в южную залу, над комнатушкой Мартина. Он жарко топил свою печурку, люк в полу они открыли, поэтому тепло поднималось наверх. Когда мама спала, Ингрид слышала, как спит дедушка, словно они живут вместе в одной комнате.

В мороз Мартин на рыбалку не выходил. Они питались красной сайдой[4], и соленой селедкой, и картошкой, и хлебом, и вареньем. Березовые прутья закончились, собирать бурые водоросли, чтобы варить их на корм скоту, Мартин не хотел, уж очень холодно, им бы раньше сообразить, а теперь слишком поздно, поэтому придется скот на берег выгонять.

Ингрид и Мария погнали скот к морю, но очень быстро на ногах животных наросли комья льда, они трясли ногами и вертелись, вскоре они уже с головы до ног были покрыты ледяной коркой. От тяжести животные пошатывались, и Ингрид видела, что мать испугалась. Они развернули животных и отвели их обратно домой, некоторых пришлось тащить, а лед стаял с шерсти, лишь когда они сутки простояли в хлеву. В то время кормили скот предназначавшимся только для коров сеном и водорослями, которые Марии с Ингрид удалось вытащить багром на берег, погрузить в сани и сварить из них корм. Здесь Мартин им тоже был не помощник – он лежал у себя и горевал по дочери. Еще овцам перепадали скудные остатки тресковой печени, вываренной красной сайды и все остальные объедки, но овцы тоже хирели и тряслись.

Наконец Мартин все же поднялся, надел одежды, сколько сумел навертеть на себя, столкнул на воду самую маленькую плоскодонку и поставил сети напротив новой пристани. Однако едва Мартин стал их выбирать, как они превратились в ледяные пластины, так что он оставил их в воде, сперва на ночь, потом еще на одну, днем очищая их, насколько у него это выходило, но спустя две недели сети так забились водорослями, что рыба в них больше не ловилась, поэтому пришлось Мартину махнуть на них рукой. Это были самые новые из сплетенных Барбру сетей.

Свежей рыбы и сухих лепешек больше не было, осталась только тресковая печень, да еще картошка. Вот только в такую погоду погреб лучше пореже открывать, чтобы холод и туда не добрался. Они забросали погреб снегом, а картошку хранили в ящиках для рыбы, составленных на полу в гостиной, – приносили туда картошки на неделю вперед. На печке в кухне они пекли картофельный пирог, который обычно готовят лишь на Рождество. В доме пахло Рождеством. И тогда морозы отступили.

За год до этого холода были такие, что море возле острова покрылось льдом. В этом году морозы стояли намного сильнее, потому что дул ветер.

Глава 20

Первой лодку увидела Ингрид. Девочка стояла по колено в липком снегу возле лодочного сарая на мысу, и у нее даже пальцы не мерзли – даже когда она лепила снежки и подбрасывала их чайкам, которые принимали снежки за пищу и дрались за них. На голове у нее был всего один платок – во время холодов она укутывалась в три и еще одним прикрывала лицо. А сейчас она сорвала платок и принялась размахивать им, впервые в этом году чувствуя, как ветер разметал ее волосы. Зима закончилась.

Лодка была не одна, а две, вторая шла на тросе за первой. В первой сидело четверо одетых в черное гребцов и еще трое людей, вторая лодка пустая, это ялик с Баррёя, пропавший вместе с Барбру.

Ингрид узнала его по расцветке и бросилась к дому предупредить маму. Но Мария, заметив их, уже спешила к берегу, и Мартин, сидевший на новой пристани, тоже зашаркал к ним, поэтому когда киль первой лодки уткнулся в берег, все трое стояли у причала. На форштевне сидели пасторша и еще одна женщина, которую Мария сперва не узнала. На корме за гребцами маячила одетая в непривычную одежду Барбру. Она встала, перешагнула через весла, опершись на плечо пасторши, сошла на берег и, не произнеся ни слова, направилась к дому. Остальные смотрели ей вслед, пока она не вошла в дом и не закрыла за собой дверь. Ингрид бросилась за Барбру.

Карен Луисе Малмберге сказала, что Барбру больше не захотела у нее оставаться, она пыталась ее уговорить, но бесполезно, Барбру плакала и рвалась обратно на Баррёй, однако из-за холодов и ветра раньше привезти ее они не могли.

А потом, поняв, что Барбру не уехала, а сбежала, и домашние полагали, будто навсегда ее потеряли, Карен Луисе прижала ладонь к губам. Потом Карен Луисе тоже остановилась и огляделась, совсем как ее супруг целую вечность назад, она посмотрела на деревню, в которой живет и которой никогда прежде не видела со стороны, и сказала:

– Как у вас тут чудесно.

Фраза эта прозвучала настолько бессмысленно, что Мартин сказал тьфу и строптиво отказался от предложения гребцов помочь ему с яликом. Сходил в сарай за санями, затащил на них ялик и поставил его на опоры, после чего ушел домой. Оно и к лучшему, потому что тем временем Мария узнала ту, другую женщину: ее звали Элиса Хавстейн, они вместе ходили в школу. Они взялись за руки, и обе заулыбались.

Встреча получилась неловкая.

Элиса Хавстейн была облачена в одежду, явно не ею пошитую, и служила акушеркой, а белый нашейный платок делал ее похожей на монашенку. Барбру была в тягости и к концу лета готовилась родить, и Карен Луисе взяла с собой Элису, чтобы та заранее оценила обстановку.

Мария растерялась. И на этом острове, и на всех остальных они во все времена рожали детей безо всяких акушерок. Но Карен Луисе со всей убедительностью утверждала, что Барбру сильнее нуждается в помощи, чем другие. Барбру не такая, как все, у Карен-то Луисе есть опыт в таких делах. Элиса Хавстейн всем своим видом выражала согласие – по крайней мере, кивала она так, что говорить и не требовалось.

Когда пасторша изложила весь основательный план разрешения Барбру от бремени, Элиса с Марией снова пожали друг дружке руки, женщинам помогли забраться в лодку, и гребцы налегли на весла.

Мария смотрела им вслед, не понимая, почему не предложила им кофе и чего-нибудь перекусить, обычно без угощенья гости остров не покидали.

Она бродила по берегу и ломала голову над тем, как донести эту новость дочери и свекру. Начать она решила с Ингрид – девочка уже большая. И мужу надо будет рассказать, как только с Лофотен вернется.

Однако с возвращением в дом Мария медлила. Сняв платок, она побрела по берегу к новой пристани, оттуда двинулась на юг, прислушиваясь к журчанью ручьев, уносивших зиму с острова в море. Она уселась на камень, разулась и опустила ноги в воду, а дождавшись, когда они побелеют и онемеют, вынула их, вытерла платком и их и слезы, натянула чулки с носками, пошла домой, на кухню, где Ингрид играла дедушкиными руками, а тот сидел в кресле-качалке и не сводил глаз с Барбру, словно дожидаясь доказательств, что та жива. Барбру ничего не говорила. Она будто бы вообще не вернулась домой и возвращаться не собиралась.

Мария подошла к ней и положила ей на плечо руку. От Барбру пахло розами, сиренью, крапивой, и Мария заметила, что волосы у нее подстрижены и причесаны, как у женщин в деревне или на островах побольше. Мария хотела было наградить ее оплеухой, но не шевельнулась. Барбру взяла ее руку и сжала, посмотрела в заброшенный колодец, выпустила руку Марии, и пошла в чулан и воротилась с хлебницей, и заявила, что сильнее всего в проклятом пасторском доме тосковала по настоящим харчам.

Глава 21

Морозы отступили, подувший с юго-запада сильный ветер принес с собой ливни, поэтому мать с дочерью переселились обратно в северную залу. Здесь они могли беседовать, не косясь на люк в полу, через который их разговоры слышал дремавший внизу Мартин.

Ингрид узнала о том, что и так уже знала, Барбру проговорилась в первый же день, чтобы у них был общий секрет от дедушки. Но теперь мама сказала, что, когда Ингрид родилась, отец боялся, что она такая же, как Барбру: это у них в роду и случается через одно или два поколения, у них тогда рождается такая Барбру. Но сама она, Мария, сразу же поняла, что Ингрид такая, какая есть, это отец в ней сомневался, потому что боялся.

– Чего боялся?

Мария вздохнула и сказала, что на нее Ингрид может всегда положиться.

Слова легли тяжело, никакого объяснения им не последовало, лишь несколько уклончивых фраз, упрятанных Ингрид глубоко-преглубоко, потому что извлекать их на белый свет она не собиралась.

Ничего ответить Ингрид не смогла.

Слова закончились.

Но вечер полз дальше, и Ингрид вдруг решила, что как раз на мать полагаться больше нельзя, это она своими словами ее напугала, так что и по сию пору страшно, хоть и разрешила посидеть с вязаньем в кровати – теперь не накидывая на плечи одеяло, потому что наступила весна. Мария научила Ингрид вывязывать пятку в носке, так что Ингрид вязала отцу подарок к возвращению с Лофотен.

Ингрид было семь лет.

Однако от этого незаконченного разговора было не отвязаться. И все никак Ингрид не могла придумать, о чем спросить мать, что уймет этот страх. Внутри у нее словно засел твердый шарик, а перед глазами плавала красная точка, отчего у Ингрид тряслись руки. Лопнул этот шарик, когда Ингрид была в хлеву, вместе с Барбру, Барбру, вернувшейся домой после смерти, вернувшейся в чужой одежде, с ничейным ребенком в животе.

Она сказала, что если Ингрид не прекратит реветь, то станет, как она, а у нее будто бы все время дождь внутри идет, и дождевик не помогает, страх все сильнее и сильнее, однако его можно остановить.

Ингрид посмотрела на нее.

Барбру поддела лопатой навоз, выбросила его через люк в стене на улицу и сказала, что Ингрид должна взять себя в руки, а если у нее возникают всякие мысли, значит, она растет. И осенью пойдет в школу на Хавстейне, вместе с другими детишками с островов. С тех пор все будет иначе, бояться тут нечего, вообще нечего бояться, островов тут слишком много, чтоб каждого бояться. Красная точка перед глазами растворилась белым паром. Ингрид обхватила тетку руками и больше не выпускала.

Глава 22

Годом ранее Ханс Баррёй вернулся домой обессилевшим. А в этом – в силе. На Лофотенах тоже свирепствовал мороз, но рыбному лову он почти не помешал. Кроме того, сейчас на Баррёе была пристань, и шхуна дяди Эрлинга могла не просто пристать к ней, но и пришвартоваться на сутки, как полагается, со шпрингами и канатами. Ингрид, хоть она и девочка, разрешили зайти на борт и показали рубку, каюту и камбуз, настоящий плавучий дом, носящий имя «Баррёйвэринг». Матросы сошли на берег, и их пригласили в дом перекусить. Дядя Эрлинг сидел со своими братом и отцом в парадной комнате, за накрытым белой скатертью столом, пили водку и кофе, ели лефсе и смеялись таким громким смехом, какого этот дом уже четыре месяца не слыхал. Через открытую дверь кухни Мария слышала, как муж справляется о новостях, а свекор отвечает, что морозы стояли ужасные, но потом отступили, хотя овец они чуть не потеряли, когда бабы погнали их на берег, чтоб овцы пощипали водоросли.

Мария замерла с кофейником в руках.

Потом, отставив кофейник в сторону, она подошла к крючку возле двери, на котором висела красная шапка свекра, схватила ее и сунула в печку. Она взяла кофейник, пошла в комнату, налила гостям кофе и рассказала о том, что только что сделала, в таких красных шапках уже давно никто не ходит, шапка была старая и грязная, и отныне свекор должен мыться хотя бы раз в неделю, не реже, в бадье, что стоит в хлеву, а то он хуже свиньи. И еще кое-что: шесть новых сетей, которые сплела Барбру, с крючками и грузилами, по-прежнему перегораживают пролив, стоят под водой, как черно-бурая стена, к югу от шведской пристани, поэтому Эрлинг, когда отчалит, пускай постарается к Молтхолмену не подходить.

Они уставились на нее.

Ах да, и вот еще что: через месяц она уедет в Му-и-Рана и останется там до конца лета.

– Му-и-Рана?

Мартин выпалил несколько слов, которые Ингрид, сидевшей у отца на коленях, лучше бы не слышать. Ханс с братом переглянулись. Эрлинг кивнул. Ханс снял дочку с колен и прошел на кухню.

Из гостиной их голоса звучали совсем по-будничному. Затем входная дверь хлопнула, Ингрид встала и увидела в окно, как по лугам, по-весеннему коричневым, шагают родители. Они шли и разговаривали. Отец обнял маму за талию, мама положила голову ему на плечо, они шли рука об руку, отстранились друг от друга, мама скрестила руки на груди, отец сунул руки в карманы, они останавливались, и разговаривали, и оглядывались по сторонам, и шагали дальше, и скрылись из виду. Увиденное не удивило Ингрид и не напугало, и ничего непонятного в этом зрелище не было. То, что она увидела, Ингрид не забудет никогда.

Мартин стал мыться, в хлеву. А про сети он сказал, что стужа стояла совсем скотская и вытащить сети никак не получилось бы, ну а потом у него из головы вылетело. Он подошел к сетям на плоскодонке и отрезал крайнее грузило, потому что кошка запуталась и распутать ее он не смог, поэтому запряг коня и тот вытянул все на берег. Там сети пролежали зловонной кучей все лето, следующей зимой зловоние исчезло, и куча начала постепенно превращаться в землю, черный округлый холм среди гладких валунов, на котором позже вырастут золотой корень, и щавель, и наперстянка. Со стороны смотрелось странно, как будто этому холмику требовалось объяснение или обоснование. По крайней мере, со временем у него появилось имя, его назвали Морозный остров, это Ингрид так его окрестила.

Все сложилось, как говорила Мария в день возвращения отца, все, кроме ее отъезда в Му-и-Рана, об этом она больше не упоминала. Зря она вообще эти слова произнесла. И поэтому забылись они не сразу, как и все то, что мать рассказала Ингрид о болезни и отце, как и слова Барбру про дождь внутри, и про школу, и про других детей, которые совсем как она, и про то, что расти не страшно.

Барбру родила в конце лета, роды были такими тяжелыми, что Мартина с Хансом больше, чем на сутки, выгнали из дома, а принимала роды Мария. Элиса Хавстейн прибыла с восьмидневным опозданием, ее усадили в кухне, напоили кофе с пряниками, а гребцов угостили на улице лепешками с маслом и сиропом. Погода в тот день стояла чудесная. Еще им налили молока. Акушерка Элиса задержалась надолго. Она осмотрела младенца – белый и круглый мальчик, что твой ситничек, и когда Барбру прекращала его кормить, он вопил. Барбру не работала и обосновалась в кресле-качалке Мартина. Барбру пела и кормила грудью. У Элисы Хавстейн тоже оказалась дочка, ровесница Ингрид. Ее зовут Нелли, и осенью она тоже пойдет в школу, они наверняка подружатся. Элиса Хавстейн осталась так надолго, что горы на острове Хуведёя успели посинеть, и лишь потом блестящие весла скрылись из виду, удаляясь на север. Младенца нарекли Ларсом в честь шведа Ларса Клемета, которого вместе с приятелями загнала сюда война и который построил пристань, а после снова исчез.

Глава 23

Они режут торф. Делать это положено между страдами, в июне, чтобы торф подольше сох. Режут старыми лезвиями от кос, Ханс приделал к ним деревянные рукоятки. Сам Ханс режет лопатой, наточенной остро, как коса. Поэтому Ханс единственный работает стоя. Все остальные стоят в болоте на коленях. И Барбру тоже. Ее младенец спит на разложенной рядом овчине. Куски торфа похожи на мокрые книги, толстые и черные, они неделю сушатся в кустах, покрываются корочкой, и Ханс с Мартином, укладывая их по кругу, строят круглую башню высотой в человеческий рост, с бесчисленным множеством щелей, словно бойниц, и бросают оставшийся торф в это цилиндрическое сооружение, небрежно, как попало, а после делают сверху полукруглую крышу. Таких крыш нигде больше нет, ни на церквах, ни на домах, однако сквозь нее ни капли воды внутрь не просочится, и ветер тысячей сухих ручейков сквозит через трещины в цилиндре, вынося с противоположной стороны всю сырость.

Правильно сложенный торфяной штабель не просто красивый, как бывает красиво рукотворное сооружение посреди пейзажа, он произведение искусства. А вот торфяной штабель, сложенный небрежно и впопыхах, – это трагедия, что выясняется в наименее подходящий момент, в январе, когда они добредают до штабеля по снегу, с плетеным коробом на спине, и обнаруживают, что торф промерз и стал жестким, будто камень. Можно колотить по нему кувалдой и топором. Можно разнести динамитом. Собрать ошметки, которые разнесет на километры вокруг, и сунуть их в печку только для того, чтобы увидеть, что топить ими невозможно: они превратились в вязкую черную, ни на что непригодную глину. Поэтому вдобавок ко всему придется грести до фактории и покупать то, чего полно в собственном болоте, – глупее и не придумаешь.

Ингрид – единственная, кто не режет торф, она слишком мала, она переворачивает полусухие куски торфа и ставит их на ребро, как фишки домино, елочкой, чтобы ветер проникал между ними и сушил их, теплый ветер с материка, обдувающий остров уже много дней, но теперь он совсем стихает.

Они замечают это одновременно.

Они бросают работу, поднимают головы, переглядываются и прислушиваются.

Внезапно птицы умолкают. Трава не шелестит, насекомые не жужжат. Море гладкое, плеск возле берега стих. Со всех горизонтов – ни звука, точно они взаперти.

Подобная тишина накрывает их крайне редко.

Особенность ее в том, что случается это на острове. От этого она еще более давящая, чем тишина, что внезапно наступает в лесу. В лесу часто бывает тихо. На острове же тишины так мало, что сейчас островитяне замирают, озираются и не понимают, что происходит. Тишина вызывает у них недоумение. Таинственная, граничащая с ожиданием, без лица, облаченная в черный плащ, она бесшумно шагает по острову. Надолго ли она приходит, зависит от времени года, зимой, в морозы, когда здесь лед, она задерживается подольше, а летом похожа на короткую передышку между дуновениями ветра, между приливом и отливом, похожа на чудо, которое переживает человек между вдохом и выдохом.

Потом внезапно кричит чайка, из ниоткуда налетает ветер, и упитанный младенец на овчине плачет. Можно браться за инструменты и продолжать работу, будто ничего не произошло. Потому что это оно и было – ничто. Говорят, затишье бывает перед бурей, мол, тишина – это предупреждение, молчание после взвода курка, еще говорят, будто тишина имеет некое значение, но чтобы понять его суть, придется долго листать Библию. Но тишина на острове – это ничто. О ней никто не говорит, никто ее не помнит и не дает ей названия, как бы сильно она ни давила на них. Тишина – крошечное мгновение смерти, пока все они еще живы.

Глава 24

Той весной Ханс Баррёй вернулся с Лофотен с новыми инструментами. Их помеcтили в сарае на пристани, где прежде жили шведы. Две койки оттуда убрали и поставили верстак с завинчивающимися тисками – их Ханс тоже привез с собой. Мартин с любопытством рассматривал все эти новые рубанки, коловороты, сверла, струбцины, три разные диска для пилы, а еще уровень, который можно было использовать и как отвес.

– Дорого, небось, обошлось?

Ханс не ответил. Он привез с собой тонкие сосновые планки, золотистые, словно сироп. Их выгрузили вместе со снастями и инструментами. Ханс вытащил несколько латунных петель и, тряхнув ими под носом у отца, спросил, куда подевалась его дурацкая шерстяная шапка.

Мартин провел рукой по лысой голове и собрался было уйти в гневе. Однако разговор этот случился после того, как он в очередной раз забыл в море снасти, так что вместо того он спустил на воду лодку и вытащил снасти на берег, а потом остаток дня чистил их и вывешивал сушиться за лодочным сараем словно для того, чтобы весь мир полюбовался этой его большой стиркой.

А через три дня их разбудил ужасный грохот внизу, на кухне. Спустившись, Ингрид увидела, что старое окно в западной стене снято и скоро появится новое. Отец пилил, вбивал клинья, измерял и сколачивал, мастерил новую облицовку изнутри и снаружи, и заодно водосток. Окно будет двустворчатое, и чтобы обе створки открывались.

Снаружи он прикрутил два крючка и приварил к каждому клинышек, чтобы ветер не трепал створки, когда те открыты. Сделать это надо было бы еще во времена Мартина, впрочем, как и многое другое, например пекарни у них на Баррёе нет, пекут в кухне, поэтому дверь держат открытой, чтобы выгнать из нее чад, который никак не желает уходить. Теперь можно будет окно открыть. С тех времен окно стояло открытым считай что все лето, даже когда дождик моросил, потому что, как и все новое, его хотелось использовать постоянно. Потом они его закрыли, однако и открыть могли в любой момент, например когда спустя несколько месяцев Мария скликала обедать народ на картофельной грядке:

– Идите руки мойте!

Второе новшество было еще масштабнее. На новой пристани не было ладного сарая. В августе лодка с фактории доставила материалы, их сложили на землю и накрыли старым парусом. Мария пересчитала покупки и прикинула, во сколько они обошлись, но ничего не сказала, вела себя как всегда, когда решала промолчать.

А Ханс сделал вид, будто не слышит.

Они с отцом работали месяц – сколачивали на лугу стропильные фермы и талями поднимали их, одну за другой, а в начале сентября принялись обшивать досками. Обсудив, с какой стены начать, они решили сделать длинную стену с юго-запада, откуда чаще всего дует ветер, чтобы остальные стены достраивать под ее укрытием. Мартин отметил, что это решение принимал и он.

В то утро, когда они собирались приняться за первый щипец, поднялся ветер. Ханс огляделся по сторонам и решил, что человеку в такую погоду тут делать нечего.

Они вернулись в дом и из нового окна на кухне наблюдали, как шторм развалил их постройку, словно домик из спичек, и разметал обломки по фьорду. За ночь буря стихла. На следующее утро они спустили на воду ялик и собрали, что нашли. Они заглянули в шхеры и на островки и поговорили с Томасом со Стангхолмена – тот в бинокль наблюдал за происходящим и собрал часть стройматериалов. Так они вернули почти все.

На следующий день они снова начали укладывать лежень на том же месте. Но на этот раз крепления они делали прочнее. В начале октября новые стропила были готовы. Спустя еще неделю Ханс с отцом заново обшили досками юго-западную стену. Штагов и наклонных раскосов у нее сделали больше, чем требовалось. Другие стены тоже закончили. В конце месяца выпал первый снег. К тому моменту они обшили четыре стены и стали сколачивать кровлю.

Но однажды ближе к вечеру небо сделалось странным, а когда небо не просто темнеет, но и становится странным, и низким, и непонятным, это само по себе знак, признак наихудшего. Следующий час они привязывали доски – на это ушли все имевшиеся веревки и канаты. Вскоре после наступления темноты над островом прогремел первый гром.

К тому моменту они уже укрылись в доме.

На этот раз свидетелями разрушения они не стали – все произошло поздней ночью. Однако звуки они слышали. Этот шторм оказался затяжным, и лишь через двое суток они сели в лодку и отправились на поиски стройматериалов. Нашли на этот раз намного меньше. Ханс подсчитал, что за три дня поисков они отыскали от дома процентов шестьдесят, и многие доски были настолько разбитыми, что годились только на дрова.

На следующий день они положили лежень заново, но развернули дом на девяносто градусов, чтобы выступы были с севера и с юга, а длинная западная стена смотрела на причал на западе. Им казалось, что смотреться это будет глупо. Но сейчас решали не они. Когда в начале декабря ударили морозы, стропила стояли готовые в третий раз, со стропильными фермами, на полметра ниже, чем задумывалось изначально. И на том стройматериалы закончились. Ханс с Мартином установили наклонные раскосы, соорудили решетку, похожую на огромный белый рождественский подарок, и покинули причал, позволив зиме хозяйничать. Простоит до весны – тогда можно и обшивать.

Впрочем, следующий день прошел мирно.

Сидя на кухне, они смотрели в серую утреннюю темноту, на это новое сооружение на скале, похожее сегодня не на рождественский подарок, а на айсберг, со всех сторон окруженное морем, черным и тихим, словно клей под беззвездным небом.

Ханс встал, сходил в чулан, где висел календарь, и прочел, что сегодня именины святой Варвары, четвертое декабря. Он улыбнулся, вернулся в кухню, распахнул окно и выглянул наружу, куда почти пришла новая тишина, надежная и всеобъемлющая, поющее умиротворение, которое кого угодно убедит, что пришло надолго. Ханс с Мартином перекинулись парой слов, оделись и пошли в лодочный сарай, спустили на воду ялик, взяли на буксир самую большую плоскодонку и на веслах двинулись к фактории. Стройматериалы они загрузили в плоскодонку, купили еще двенадцать килограммов гвоздей, банку кофе и двадцать килограммов муки, вернулись на остров и в тот же вечер взялись за обшивку юго-западной стены. Чуть за полночь закончили.

Несколько часов поспали, а утром встретили лодку с фактории, доставившую остальные материалы. За день Ханс с Мартином обили еще одну стену, обедали прямо на месте, Мария с Барбру принесли им какую-то снедь. Следующую ночь они тоже работали, и спустя сутки все стены были обшиты. В северо-восточную вставили старое окно с кухни, со стороны пристани открывались две большие двери, а в длинной стене прорубили узкую дверь, аккурат напротив лофотенского сарая, и два дома теперь будто пялились друг на друга. Можно было приступать к крыше.

Это заняло двое суток.

Мария с Барбру носили на стройплощадку еду и подавали материалы. В качестве коньковой черепицы они приспособили две широкие планки. И еще две. Дальше положили доски и стали думать, какая кровля будет лучше. Шифер – так Ханс решил, он на многих домах на Лофотенах такое видел, да и на материке тоже, Ханс купит его зимой и привезет на шхуне Эрлинга. Мартину эта идея не понравилась: шифер сорвет ветром, словно непереплетенные книжные страницы, и ищи его потом в море. Но сын и слушать не желал. Он принялся бурить дыры в горе – для двух железных тросов, которые он собрался протянуть к обеим стрехам, да еще и с распорками, так что строение смахивало на такелаж на парусной лодке. Других построек с распорными болтами на острове не имелось. И никто не знал, это достижение прогресса или провал, решение должна была вынести зима.

До Святок все было спокойно, и потом тоже, когда шхуна дяди Эрлинга пристала к берегу и все стояли и смотрели, как Ханс затаскивает на борт снасти и снаряжение. Однако теперь Мартин помог ему с корзинками для канатов. А Барбру держала на руках ребенка, маленького Ларса, он дрыгал ногами и смеялся. Ингрид заметила, что прощаться с отцом ей не грустно. Но печально. Они помахали вслед шхуне, вернулись домой и окунулись в одиночество.

Глава 25

Ингрид пошла в школу. В первый день на веслах сидит мать – она везет ее на Хавстейн. По пути они много смеются. Мария рассказывает про те времена, когда сама ходила в школу. Кажется, будто мать скучает по тем дням. Неужели ты тоже была ребенком? – спрашивает Ингрид. Мария смеется и отвечает да, и внезапно вид у нее делается таинственный и одновременно вопросительный. И она серьезно говорит, что отец у нее был не такой хороший, как у Ингрид. Ингрид спрашивает, был ли мамин отец злым. Нет, отвечает Мария. О чем еще спросить, Ингрид не знает, а Мария не придумала, о чем еще рассказать.

Их лодка попадает в стайку тупиков, и Мария просит Ингрид посчитать, сколько цветов у них в раскраске клюва. Ингрид не хочет, скучно, она уже прежде так делала. Ей тоже дают погрести. Потому что путь неблизкий. Потом она усаживается на переднюю скамейку и прижимается к материнской спине, а из моря вырастает Хавстейн, полоска земли и множество домов на ней. Один из них белый. Это усадьба Хавстейн, где располагается школа с учителем и пятнадцатью учениками, восемь из которых новенькие. Все съехались с разных островов, некоторые из них покрупнее, но в общем все довольно мелкие.

Жить ученики будут на чердаке в здании школы, а через две недели разъедутся по домам, где проведут следующие две недели, пока учитель Улай Кристоффер Кристофферсен будет преподавать в школе на другом острове. Научив новеньких поднимать руку и спрашивать разрешения, прежде чем сказать что-нибудь, он задает первый вопрос. Умеют ли они плавать?

Новички вопросительно переглядываются, ученики постарше разглядывают столешницу. Ингрид поднимает руку и говорит, что ее мама умеет плавать.

– Вы тоже научитесь, уже сегодня, – на странном диалекте говорит учитель Улай, они ведь все живут на островах, а для островитянина уметь плавать так же важно, как уметь ставить парус, грести и молиться. Он велит новеньким выйти во двор и выстроиться в две шеренги.

Они послушно строятся, и он ведет их к бухте на внешней стороне острова, где песок такой же белый, как дома на Баррёе. Но эта бухта почти замыкается в кольцо, дно у нее мелкое и при отливе обнажается, а солнце согревает песок, который потом греет воду, прибывающую во время прилива. Вдоль восточного берега в ряд тянется ровный высокий утес, словно улица, прорубленная в скале. Учитель Улай встает на нем с бамбуковой палкой в руках – длинной, даже длиннее, чем гак, которым отец Ингрид подгребает к лодке рыбу, – и приказывает им раздеться до исподнего и войти в воду.

Вода холодная, но для моря все равно теплая. Ученики по очереди держатся за палку, а учитель Улай расхаживает наверху и говорит что-то непонятное, водя палкой в воде, где, точно белые рыбы, плещутся ученики. Они колотят по воде вытянутыми ногами, и если кто-то делает что-то не так, учитель поправляет его. Потом они неподвижно стоят по шею в воде и учатся правильно двигать руками, после чего приходит время нырять с головой, они снова и снова опускают голову под воду, а того, кто не ныряет, учитель угощает бамбуковой тростью. Так они учатся задерживать дыхание, это особое искусство.

Наконец приходит черед лечь на воду и двигать руками и ногами, как их научили, потому что сейчас они могут задерживать дыхание и неважно, над водой у них голова или под ней. Учитель Улай поглядывает на часы, на солнце и на уровень воды, и разрешает всем вылезти из моря, лишь когда у всех губы уже синие, а зубы стучат от холода.

– Начало хорошее, – говорит он.

В мокром белье они шагают обратно к школьному двору, заходят с заднего входа, чтобы их никто не видел, и поднимаются на чердак, где будут жить, мальчики – в северном крыле, девочки – в южном. Под потолком там протянуты веревки, на которых они развешивают мокрое белье. Потом они переодеваются в сухое – сменку им заранее велели захватить из дома.

Спустя три дня все умеют плавать и назначаются соревнования. Льет дождь, а ученикам надо переплыть бухту, вернуться обратно и ухватиться за бамбуковую трость, которая плавает, словно привязанная двумя веревками желтая змея, свисающая со скалы. На скале стоит учитель Улай – он видит, что победила Нелли Элиса. Это дочка акушерки. Но где это видано, чтобы выиграла девчонка, поэтому учитель Улай решает, что она наверняка и раньше умела плавать. К тому же Нелли заикается и не возражает. В классе она тоже ничего не говорит, сколько бы учитель Улай ее ни уговаривал, поэтому в конце концов он вообще отказывается от этой затеи. Нелли сильная.

А вот Ингрид – нет. Ей не терпится оказаться в компании других детей, она ни капли не боится, разве что волнуется и от этого все время смеется. Однако смеяться нельзя. В классе запрещается смеяться по трем причинам – и учитель Улай принимается загибать свои длинные тонкие пальцы: смех мешает другим, он заразителен и звучит глупо.

Во время еды смеяться тоже нельзя.

Ингрид не понимает, как это. Не смеяться, когда смех разбирает, – это все равно что ноги лишиться.

Но жизнь ужасна, что Ингрид быстро усвоила, прекратила смеяться и вместо этого стала плакать. Каждую ночь. Она лежит в кровати рядом с Нелли, которая по-прежнему ничего не говорит, и тоскует по Баррёю, а в груди у нее горит огонь. Красная точка вернулась. Ингрид вскакивает и, полуодетая, бежит прямо под дождем на улицу, обегает школу, устремляется к причалу, потом снова наверх, затем к пляжу, где они учились плавать. Не встретив по дороге ни единой живой души. И снова назад, потому что Хавстейн – тоже остров, даже для тех, кто умеет плавать и ходить на веслах. Ингрид поднимается на чердак, снимает мокрую одежду, развешивает ее на веревке, переодевается в сухое и, улегшись в кровать, плачет дальше, пока Нелли не открывает рот и не велит ей замолчать. А еще она говорит:

– У т-т-т-тебя в-в-волосы к-к-красивые.

Нелли просит разрешения расчесать и заплести Ингрид волосы. Ингрид разрешает. И этой ночью, и следующей. Она не против. И когда Мария спустя неделю приезжает ее забрать, она тоже говорит:

– Какие у тебя волосы красивые, – словно впервые видит.

А по пути домой замечает:

– Какая ты серьезная стала.

Ингрид мало рассказывает про две первые недели в аду, как плакала, как ее тошнило, про пожар в животе, как она два раза упала в обморок. Вместо этого она рассказывает, что научилась плавать, что двери у них там с замочными скважинами и комнаты, в которые нельзя заходить, что она выучила буквы и цифры и, когда дверь в гостиную не была заперта, видела себя в тамошнее большое зеркало.

Мария долго смотрит на дочь, как будто ищет чего-то.

Это Нелли научила Ингрид молчать, потому что и плохое, и хорошее заразительно, вот что странно. А теперь Ингрид на четырнадцать дней свободна. А отец с дедом как раз мастерят первый настил на новом причале. Каждый день она помогает им: подает гвозди и держит уровень, который отец привез с Лофотен, – такой инструмент, благодаря которому все, что должно быть вертикальным, принимает вертикальное положение, а все, что должно быть горизонтальным, располагается по горизонтали.

Глава 26

Мартин говорит, что Лошадиные шхеры не зря так называются и не зря течение вокруг Бычьего островка приносит с собой грязную воду. Эти звериные названия – предупреждение, знак того, что за ними прячутся истинные имена шхер и островков, их подлинная сущность, это дьяволовы сигналы, ругается он. Еще у них есть Козлиная шхера и Баранов остров. По той же причине. Копытные животные. Четвероногие. Например, затащить в лодку коня противоестественно и допустимо разве что в крайнем случае, чтобы этого коня куда-нибудь перевезти. А каково тащить сюда племенного быка или отвозить куда-нибудь коров – это ж уму непостижимо, сколько мороки, да и вся эта суета какая-то неправильная, он нутром чует.

Сыну его эти разговоры надоели, он считает их стариковскими предрассудками и суеверием, не связанными с истинной верой в Бога, который управляет судьбой, и погодой, и рыбой, как каждому понятно. Суеверие же, напротив, управляется глупостью.

Но Ханс тоже стал более задумчивым после того, как его дочь пошла в школу, прежняя тревога вернулась, его беспокоит дочкино молчание, странная серьезность, поселившаяся у нее в глазах. И когда они с отцом садятся отдохнуть на доски и взгляд его падает на коня, который пасется в Розовом саду, Ханс спрашивает отца, как будто пришло время, а нужно ли им вообще это животное, этот конь?

Восемь месяцев в году от простаивает в конюшне, корма сжирает, как полторы коровы, его запрягают в косилку и плуг, на нем перевозят сено, однако торф они сами перетаскивают, так, может, они просто привыкли к коню, смирились с ним, как с неизбежной обузой?

Он ведь и старый, совсем дряхлый.

Мартин понимает, что сын пошел на попятную, признал отцовскую правоту, Мартин сразу с недоверием отнесся к покупке, поэтому сейчас он говорит, что заиметь коня – это Ханс в свое время правильно придумал, хоть коня и привезли на лодке, иначе-то сюда его и не припрешь… Мартин не договорил, позволив Хансу самому принимать решение.

Ханс идет в лофотенский сарай и приносит ружье, они уводят коня в болото к западу – женщинам в доме ни к чему видеть, как убивают лошадь, – пристреливают его и закапывают на том же месте, где и племенного барана. На это уходит остаток дня и порядочная часть следующего. Но они трудятся сосредоточенно, бормочут – проклятая зверюга, вытирают пот, возвращаются на пристань и строят дальше, они уже принялись обшивать южную стену и предвкушают, как стены будут закрывать их от непогоды.

Но Ханс Баррёй не в силах избавиться от тревоги – она возникает, когда он смотрит на дочь или оглядывает остров и замечает, что все изменилось. В любое время суток, бодрствуя, он знает, где находятся животные, все до единого, потому что здесь и орлы летают, и склоны крутые, а теперь Ханс то и дело выпрямляется и высматривает коня, потом вспоминает, что коня нет, и строит дальше.

Это повторяется.

Ханс удивляется силе привычки и раздумывает, не сожалеет ли он о том, что убил коня, а небо наполняется движениями, это первый шторм, и он в любую секунду может разрушить их постройку.

Приходится начинать все заново.

После того как шторм забрал и следующую постройку, Ханс Баррёй стал читать Библию. Он берет ее с собой на Лофотены и листает, когда не выходит в море и по праздникам. Когда в апреле их шхуна с поднятым флагом – так те, кто стоит на берегу и ждет, поймут, что и на этот раз возвращаются все, целыми и невредимыми, – подходит к острову, Ханс видит то, что считает хорошим знамением: стропила новой постройки на скале по-прежнему целы, совершенно такие же, какими он оставил их четырьмя месяцами ранее, во мраке зимы, разве что посерели чуть-чуть. А в трюме Ханс привез штабель шифера, которым вскоре будет крыть крышу. Он не хочет делать необоснованных выводов лишь из-за того, что это хрупкое сооружение пережило зиму, однако его переполняет чувство великого облегчения, а вдобавок на пристани стоит его дочь – она держит за руку маленького мальчика, показывает на флаг на мачте и что-то говорит малышу на ухо. Ханс видит ее привычную улыбку, и сердце его тает, хоть Ингрид и не сын. Ханс привез с Лофотен подарки, в прошлом-то году он вернулся без них, он тогда накупил инструменты и материалы для нового окна, зато этой зимой в голове у него бродят иные мысли.

Мартин тоже не остался без подарка – ему Ханс вручил бритву с рукояткой из слоновой кости. Остальным достались сахар и отрезы на платья, а Ингрид он подарил музыкальную шкатулку и книжку под названием «Самаритянин и осел». Ларс остался без подарков.

Еще он подарил Ингрид зеркальце. Она в третий раз видит свое отражение в зеркале. Впервые это случилось в прошлом году на Хавстейне. А в другой раз Ингрид вернулась из школы и отказывалась от еды, потому что перед глазами у нее плясала красная точка, и мать разрешила ей поиграть со своим зеркальцем, Мария держала его в сундуке и никогда не доставала.

Теперь же Ингрид может смотреться в зеркало, сколько угодно.

Она ставит зеркальце перед Ларсом, но его оно не занимает. Ингрид держит зеркальце перед кошкой и дедушкой, и отец показывает ей, что, когда она пишет, сидя перед зеркалом, правая рука делается левой, а буквы невозможно прочесть, зеркало отражает ее противоположность, словно можно быть другим, оставаясь собой.

Ингрид поднимается наверх и прячет зеркальце в сундук у себя в комнате.

Сундук есть у каждой женщины, он достается им намного раньше, чем стул. На крышке сундука Ингрид выгравировано имя – Петрине, и год. Петрине была бабкой Ханса по материнской линии. Однако заботится о том, чтобы в сундуке лежало то, что полагается, Мария. Когда там что-нибудь не так, она, бывает, убирает какие-то вещи.

Это тебе без надобности, – говорит она, например, про какой-нибудь платок, или чашку, или скатерть, и дает Ингрид что-нибудь из своего собственного сундука. Когда-нибудь он тоже достанется Ингрид. Поэтому непонятно, надо ли вообще перекладывать что-либо из сундука в сундук. Но именно так все и происходит. Это вопрос времени и возраста, вопрос двух семей, которые превращаются в одну. В сундуке Ингрид все так, как надо, в этом они с Марией почти согласны.

Когда Ханс с Марией обходят остров и Ханс снова видит его весь, он не говорит о том, что зимой постоянно думал о коне, однако признается, что, кажется, стал набожнее. Он также говорит, что дома хорошо, у них для такого чувства даже особое слово появилось – домолюбивый. Для мужчины это чувство – не всегда хороший признак, поэтому Мария говорит, что Ханс не сильно и набожнее стал, и не более домолюбивым, чем обычно, просто постарел, вон и виски поседели.

Его охватывает удивительное облегчение, оно ни с чем не связано, и Ханс замечает, что у Марии тоже появились седые волосы. Но когда они вдвоем уже подходят к дому, Ханс снова замечает, что чего-то не хватает, какого-то животного, коня.

Ханс останавливается и спрашивает, сколько этой весной народилось ягнят, и слушает, как Мария подсчитывает и показывает их. Он бродит среди ягнят, считает их, вслушивается в имена, которые им дали, и знает, что здесь ничто больше не будет так, как прежде. Год прошел, этот год не вернешь, и если сейчас спросить Марию, как обстоят дела с Ингрид, ответ ее прозвучит так же, как всегда, словно собственные глаза обманывают Ханса.

Глава 27

Ларсу было не больше семи месяцев, когда он, уцепившись за петли сплетенной Барбру сети, встал, но, пошатнувшись, повалился навзничь на пол и ударился головой. А потом еще раз. Спустя неделю он, стоя посреди кухни и держась за тресковую сеть, осматривался вокруг. Ларс обожал стоять.

На улице, чтобы ему было проще стоять, Ингрид подгребала к его ногам снег, и Ларс стоял и размахивал руками. Волосы у него были светлые, почти желтые, словно масло, а глаза карие и щеки круглые и румяные. Ему было месяцев восемь, не больше, когда он научился безо всякой помощи вставать посреди кухни, шагать, падать и снова подниматься на ноги, стоять и приносить что-нибудь из чулана, потому что хоть он и говорил мало, зато понимал все, что ему говорят, и знал разницу между чашкой, ложкой и жестяной коробочкой. Когда сошел снег, Ларс ходил из дома до хлева и до самого дальнего торфяного штабеля. В марте началась гололедица. Полил дождь, потом ударили заморозки и гололедица ухудшилась, остров покрылся ледяной шапкой, ходить пришлось с кошками на ногах. По самым ровным полянам Ингрид катала малыша на санках, она продела в подошву толстых старых носков рыболовные крючки, соорудив кошки и для Ларса. Он словно начал заново учиться ходить.

В начале апреля Ларс исчез – сперва один раз, потом снова. Оба раза его обнаружили на пляже Квитсанда, где он ковырял палочкой песок. Во время окота у овец Ларса пришлось привязать во дворе. Но когда Ингрид не в школе, она присматривает за ним весь день, как он проснется и пока спать не ляжет. А так он проводил время с дедом в лодочном сарае – играл с кухтылями и лесками или, сидя в корзинке для сетей, жевал сухой хлеб. За день до возвращения Ханса с Лофотен Мартин окунул ручку малыша в банку со смолой и два раза прижал к стене сарая. Получилось два отпечатка правой руки, похожие на две заячьих головы, которые никогда не исчезнут.

С руки Ларса смола тоже никак не сходила, и когда на Троицу они собрались в деревню на богослужение, Барбру с таким усердием терла Ларсу руку, что та покраснела, словно кровь, и ее пришлось прятать в варежку. От лодки до церкви Ларс дошагал сам. После они договорились с Юханнесом Малмберге окрестить мальчика в первое воскресенье августа, хотя и признали, что никакого отца у него нет.

– У всех нас есть отец, – сказал Юханнес Малмберге, – мы – дети природы.

Эти слова на самом деле – ложь, предназначенная для утешения, потому что все приходят в мир из двух источников, и Ларс, во-первых, сын некоего чужака, а во-вторых – Барбру, поэтому относились к нему с двойным недоверием. Впрочем, и с надеждой тоже. Однако за год, по мере того как он рос, и недоверие, и надежды слабели, воскресая лишь когда Ларс ломал что-нибудь или совершал подвиг, однако ни то ни другое было ему несвойственно.

Теперь же он добежал от церкви до берега и остановился, глядя на дедушку. Тот опередил остальных, вернулся в лодку и, усевшись на скамейку, отвернулся и закрыл лицо руками. Старик слышал, как внук плещется в воде, но не шелохнулся.

Вскоре вернулись остальные, застав Мартина сидящим в той же позе. Ларс уже вошел в воду по пояс, поэтому все поняли, что что-то случилось.

Мария спросила, что стряслось.

Мартин, не отнимая рук от лица, пробормотал, что сегодня он в последний раз заходил в церковь. Его спросили почему. Он не ответил, но когда они спросили, не могила ли Кайи тому причиной, Мартин кивнул и сказал, что у него больше нет сил читать надпись у нее на могильной плите, ой как зря они выгравировали там это стихотворение, священник прав, надо его убрать.

Мария обозвала его дурнем и попросила подвинуться. Остальные забрались в лодку, а Ларса укутали в плед. По пути домой Ингрид спросила, что не так с могильным камнем бабушки, но ответа не последовало. Она повторила вопрос. Мария спросила, чего она прицепилась. Однако Ингрид не сдавалась. Мария сказала, что не знает, со своей свекровью она так и не познакомилась, пускай спросит отца. Ингрид спросила отца. Тот улыбнулся и сказал, что это красивое стихотворение и что ее бабушка знала, что делает. Ингрид кивнула и перевела взгляд с матери на деда, который сидел спереди, повернувшись к ним спиной и уставившись на собственные руки.

Когда они причалили возле лодочного сарая, Мартин спросил, какого лешего им тут понадобилась такая здоровенная пристань, у них всего-то два ялика да две плоскодонки.

Мария покачала головой.

Ханс ничего не сказал. Барбру подняла Ларса и пощекотала его. Мартин побрел к дому, и Ингрид поймала себя на том, что жалеет его. Чувство это было совсем для нее новым, Ингрид понятия не имела, откуда оно взялось. На следующий день оно исчезло. Но потом возникло снова, в момент, полный совершенно иных впечатлений, оно снова охватило ее, то самое чувство: возвращение домой из церкви, взмахи веслами, лица. Однако Ингрид так к нему и не привыкла и никогда никому не рассказывала.

Глава 28

Ингрид сидит в большом классе, в школе на Хавстейне, за партой, сжав колени, и смотрит в окно, где за шероховатым стеклом медленно исчезает низкое февральское солнце. Ингрид знает, что все написала верно. Она знает, что каждая буква у нее правильная. От печки ей тепло, она знает, что ее варежки сушатся рядом с варежками других детей, что в коридоре висит ее одежда и одежда всех остальных. Она – одна из других. Она – с одного острова, а все остальные – с других. Они вместе. Она больше не смеется, когда нельзя, волосы у нее заплетены. Она смотрит на учителя Улая, пока тот, почувствовав ее взгляд, не поднимает глаза.

Но он ничего не говорит. Они ждут. Ждут остальных, тех, кто еще не написал. Потом он – шепотом, через три склоненных головы – спрашивает, закончила ли она. Ингрид кивает. Он тоже кивает и опять записывает что-то в журнале, а Ингрид опять смотрит в окно, где солнце, исчезнув, рисует на начищенном песком полу черный треугольник – парус лодки, которая, проплывая по классу, уводит с собой день, и вскоре немой Габриэль, самый старший тут, принесет лампы, сегодня суббота и Ингрид возвращается домой.

Но сегодня она впервые не тоскует по дому.

Ингрид поднимает крышку парты и, не попросив разрешения, встает, подходит к учительскому столу, кладет грифельную доску перед учителем Улаем и, заметив его удивленный взгляд, тем не менее отворачивается, берет одежду и сапоги, подхватывает свой маленький рюкзачок и выходит, опять не спросившись и не удостоив учителя и взглядом.

Она выходит в коридор, одевается и выходит на мороз. Десять минут – Ингрид смотрит на большие настенные часы – осталось до окончания уроков, и Ингрид спускается к гавани, где дедушка разговаривает с двумя другими стариками и они над чем-то смеются. Она впервые не тоскует по дому. Она впервые не боится. Ей девять лет. И она замечает, что с посторонними дедушка другой, не такой, каким бывает с родными. А ведь и она сама такая же, думает Ингрид.

Улыбаясь, она останавливается перед дедушкой. Своей большой рукой он гладит ее по щеке, опускает руку и, как ни в чем не бывало, продолжает разговор, а Ингрид спускается к ялику и садится на среднюю скамейку. Мартин не спешит, он занят разговором.

Ингрид поднимается, отвязывает канат и, сев на весла, принимается грести и успевает уйти довольно далеко от пристани, прежде чем дедушка обнаруживает это. Он бегает туда-сюда по берегу и кричит. Он машет руками и вопит, чтобы она вернулась за ним. Но она не возвращается. Ингрид гребет. На море штиль, море поблескивает, островки белые с черной каймой, вода зеленая. Она налегает на весла, движения у нее размеренные и сильные, как у матери, и она преодолела уже полпути до дома, когда ее нагоняет незнакомая лодка с двумя гребцами и в ялик прыгает дедушка, не знающий, браниться ему или смеяться, Ингрид понимает это, глядя на него, на старика, которого она знает лучше кого бы то ни было. Он заявляет, что теперь, черт бы все побрал, пускай она сама и гребет до дома, а сам он сядет на скамейку и знай себе курить будет.

Глава 29

Когда Барбру росла на Баррёе, собственного стула у девочек не имелось. Ели они, стоя у стола. Из женщин в семье сидела только мать, Кайя, да и то лишь после того, как родила первого сына. После смерти Кайи Барбру хотела забрать ее стул, однако Ханс решил отдать его Марии, на которой как раз незадолго до этого женился. Немного погодя старший брат Эрлинг тоже нашел себе жену и перебрался на другой остров, богаче. Так у Барбру и Марии почти одновременно появилось по собственному стулу. А когда Ингрид было всего-то три года, ее отец сколотил креслице и ей, с подлокотниками: на них клали дощечку, на которую садилась девочка, а ноги ставила на сиденье. Потом Ингрид подросла и дощечку убрали.

Целая эпоха закончилась.

Об этом в доме не говорили. Непонятно, почему женщинам разрешили садиться – потому что того потребовала Барбру или Ханс привез эту идею с Лофотен. Но так уж повелось, как бывает, когда люди продираются сквозь лесную чащу, этот новый путь нравится им, они проходят его заново и мало-помалу прокладывают тропу – на самом деле, тропу эту можно назвать привычкой.

Однако Барбру помнила, каково это – жить без стульев, поэтому куда бы она ни шла, везде таскала с собой стул – в лодочный сарай, и на пристань, и на луг, садилась на стул и смотрела на животных, и на небо, и на кулика-сороку на отмели. Мебель на улице превращала небо в потолок, а горизонт – в стены этого дома под названием мир. Такого прежде никто не делал. И они так к этому и не привыкли.

И вот им понадобилось сколотить еще один стул, для Ларса. Его смастерил Ханс на столярном верстаке на шведской пристани. Барбру следила за ним. Приносила кофе и перекусить. А Ханс пытался ее прогнать.

Но она все топталась возле сарая, и, чтобы она не ждала под дождем, Ханс впускал ее внутрь и просил подмести стружку и убрать инструменты, которые больше ему не требовались.

Получился самый красивый стул на острове. Похожий на стул Ингрид, с подлокотниками, чтобы класть на них дощечку, а еще с вырезанным на спинке узором, похожим на лепестки никем не виданного цветка. В сиденье была овальная дырка, в которую Ларс мог ходить по-большому, если под стул подставить горшок, так что стул делался и сортиром – это пока Ларс не вырос и не стал ходить в общий туалет, рядом с хлевом.

Глава 30

У них, случается, бывают гости с других островов. Гостям накрывают угощение и кофе, и все разговаривают, перебивая друг дружку, потому что в островитянах постоянно копятся слова, и рано или поздно они вырываются наружу. Выговорившись, они снова разъезжаются по домам и дальше копят фразы. А вот незнакомые никогда не являются в гости случайно.

Но что это?

На востоке от блестящих волн отделяется серая тень, которая чуть погодя превращается в лодку. Первым ее замечает Ханс, паруса на лодке нет, на борту всего один мужчина, лодка далеко, поэтому у них вполне достаточно времени узнать о нем все еще до того, как он причалит. Во-первых, места для него тут незнакомые, это наверняка, и гребец из него неважный, значит, он не с побережья?

Но есть в его движениях некая уверенность, словно именно сюда он и направляется, на Баррёй, и они задаются вопросом, не рассказывали ли ему про них, возможно, именно эти рассказы заронили ему в голову идею добраться до них, а может, он знаком с ними или их дальний родственник?

Но у них нет ни знакомых, ни родственников, живущих вдали от побережья.

Может, он хочет им что-то продать? Прежде такого не случалось, но ведь и исключать такого нельзя. Или он несет им весточку?

Однако обычно это делает Томас со Стангхолмена или кто-нибудь из гребцов с фактории. Да и что же это за весточка – неужто кто-то умер?

Ханс перебирает в голове всех тех близких, кто мог умереть, и приходит к выводу, что чужака они не послали бы, но ведь бывают и другие вести?..

Какие, например?

Наконец, они узнают лодку, это ялик Адольфа из Малвики, что прямо под горой живет, а Адольф свои лодки никому не дает, по крайней мере тем, кто не умеет грести и не знает, где находится, уж точно не дает. Иначе говоря, незнакомец несет с собой волну неведенья, мало того – он и выглядит устрашающе: вот он стоит в покачивающейся лодке, у него длинные черные волосы и борода, а глаза глядят в разные стороны.

Их первое желание – прогнать его обратно в море. Но они вежливые и им любопытно, поэтому они неподвижно стоят и смотрят, как он вылезает на берег, и слышат, как он говорит – быстро и громко, на незнакомом им диалекте. Они понимают, что он от чего-то сбежал, от наказания, так он сам говорит и еще чтобы они сжалились над ним.

– Я вижу, что вы простые люди, непривычные к таким, как я, я бы мог быстро с вами расправиться, но не стану, а приму ваше гостеприимство…

Незнакомец производит впечатление человека образованного, и Ханса это успокаивает. И голос добавляет уверенности, молчание вкупе с такой грубой внешностью было бы хуже. Он спокойно кивает родным, но чужаку говорит:

– Тут-то не место тебе.

На этом все меняется.

– А я тебе говорю – тут-то я и буду, – передразнивает незнакомец их говор и, усмехнувшись и перебросив за спину заплечный мешок, шагает к постройкам. Лодку он не швартует. Остальные, разинув рты, смотрят ему вслед, молчаливо созерцают вторжение в их царство.

Мартин бредет к лодке и хватается за швартов. Они ставят лодку вертикально, переглядываются и разворачивают ее так, чтобы крашеный борт был с моря. Ялик Адольфа на суше, там, где ему быть не полагается, – это вроде сигнала, крик о помощи, в который они сами не верят.

Они поднимаются в дом, следом за арестантом, и взгляды всех обращены к Хансу, он это ощущает, и, глядя, как чужак заходит в их дом, словно в свой собственный, Ханс понимает, как должен поступить: он должен убить этого мужчину.

Возле двери они приостанавливаются, на самом деле просто замешкавшись, потом Ханс входит внутрь, за ним Мария, и Ингрид, и Барбру с Ларсом на руках, хотя тому уже четыре года, он вырывается и хочет спуститься на пол.

Мартин остается на улице, он встает возле кухонного окна и смотрит, как его родные жмутся к стене, словно попрошайки в собственной кухне, а незваный гость, усевшись на место Ханса, одного за другим оглядывает их и прикидывает, какой приказ отдать.

– Ты кто вообще есть? – спрашивает он Ингрид, а они по-прежнему не понимают, передразнивает он их или нет. Не отпуская маминой руки, Ингрид выходит вперед и называет свое имя. Чужак кивает, но, похоже, не может придумать, о чем бы ее попросить, поэтому переводит взгляд на Барбру и повторяет вопрос. Барбру не отвечает.

– У вас еда есть?

Слова они понимают, но не двигаются с места, как будто не знают, где что находится – дверь в чулан, печка, дымоход, мельничка для кофе, банки с солью и сахаром… ведра возле раковины, которую Ханс привез весной с Лофотен – они словно впервые видят все это, а незваный гость ведет себя не просто как дома, но словно нежится в своих собственных владениях. Он снова спрашивает про еду, они вздрагивают, и лишь Ингрид заставляет себя ответить, мол, чего он хочет?

Он громко, точно с глухими, говорит, мол, хлеба, да масла, да и мяса… Я видел у вас там коров, телят…

Мария открывает дверцу чулана. Чужак кричит что-то ей в спину. Мария останавливается и оглядывается. И тогда Хансу становится здесь невыносимо. Оставив трех женщин и единственного племянника, он устремляется прочь, он не обращает внимания на то, что новый хозяин зовет его, однако эти слова эхом отдаются у него в ушах:

– Ты куда это намылился?

Ханс спускается на картофельные грядки, где они все работали, когда показалась лодка, и садится спиной к дому.

Ингрид видит его из окна. Дед идет за отцом и садится рядом. Они разговаривают. Начинается дождь. Барбру усаживается в кресло, сажает на колени своего чересчур крупного ребенка, она не сводит глаз с незнакомца, и тот, обезьянничая, пялится на нее. Барбру раскачивается в кресле, стискивает Ларса, чтобы тот сидел смирно, и чужак, похоже, того и гляди взорвется, когда Мария приносит еду и принимается накрывать на стол. Тут Ингрид тоже делается невыносимо.

Она смотрит себе на руки, черные от земли, но не может заставить себя выйти, не попросив разрешения. Но спрашивает она не маму, а чужака – ему подали хлеб, и холодную рыбу, и масло, – и Ингрид спрашивает его, можно ли ей выйти.

Он говорит, пускай она делает, что захочется.

Она кивает и выходит, идет на картофельную грядку и встает перед отцом – стоя на коленях между бороздами, он сердито швыряет в ящик картошку. Обычно он выполняет другую работу. Ханс Баррёй – мужчина, не дело ему стоять на коленях, картошку выкапывают женщины, а он отвозит ящики к дому. А сейчас кажется, будто он молится. Ингрид стоит рядом, пока Ханс не спрашивает, чего она уставилась на него?

И снова спрашивает.

У него за спиной Ингрид видит деда, он сидит, положив руки на колени. И качает головой. Отец поднимается и замахивается, как будто хочет ударить Ингрид. Но страха она не чувствует. Ханс опускает руку и бросает взгляд на отца, и Мартин поднимается и подходит к нему.

Они что-то говорят друг дружке. Ингрид моргает.

Плечом к плечу они вдвоем уходят из Райского сада, идут к пристани и скрываются в лофотенском сарае, потом отец выходит оттуда с гарпуном, которым обычно бьют морских свиней, дед несет черенок от кувалды, они входят в дом и исчезают за дверью. Ингрид хочет остановить их, но не может выдавить ни звука, она бежит за ними и встает на улице подле кухонного окна, заглядывает внутрь через мокрое стекло, но ничего не видно. Она шагает к крыльцу, дверь распахивается, и из дома пятится чужак, он вдруг кажется меньше, чем прежде.

За ним показывается отец со вскинутым к плечу ружьем-гарпуном и мешком в руке. Мешок он кидает чужаку. Следом выходит Барбру с Ларсом на руках и дед, он делает неосторожный шаг, спотыкается и валится на незнакомца, нечаянно ткнув его в лицо черенком от кувалды, чужак, громко вскрикнув, тоже падает.

Ингрид видит, как отец вжимает гарпун в плечо и прикрывает один глаз. Мария кладет руку мужу на локоть. Дедушка поднимается. У чужака на лице кровь, он бранится, и лишь сейчас они обращают внимание на его одежду: одет он изящно, на нем дорогой костюм, жилет с блестящими пуговицами, брюки со стрелками, из кармана тянется золотая цепочка, и этот богатей пятится к южному берегу, по лугам, а на него наступают все живущие здесь.

Возле лодки они останавливаются и смотрят друг на друга. Он проводит рукой по лицу и пожимает плечами. Они наблюдают, как он выталкивает лодку на воду, а Ханс все целится в него гарпуном. Они наблюдают, как чужак забирается в лодку, садится на весла и принимается грести – так же беспомощно, как греб сюда, но теперь он удаляется, сперва по направлению к Малвике и горам, туда, откуда появился, а затем – к северу и востоку, к фактории. Он исчезает в стремительном сером дождевом столбе, снова показывается и опять исчезает в дожде – на этот раз насовсем.

Они насквозь промокли. О нем им ничего не известно, ни как его зовут, ни откуда он, ни куда направляется. Они лишь знают, что он здесь был. Ингрид смотрит на отца, который, не глядя на нее, идет рука об руку с Марией обратно к дому, прижав локтем гарпун. Мартин крутит в руках черенок от кувалды, Барбру наконец отпускает Ларса, и тот принимается бегать, как обычно бегает.

На следующую ночь Ингрид просыпается от того, что со всех сторон к ней приближаются лодки, сколько ни ворочайся, все равно не помогает, ничего не помогает, хоть сколько отворачивайся, закрывай глаза, старайся забыть, убегай, потому что ноги, как и глазные яблоки, двигаются еле-еле.

Она идет к родителям, будит Марию и понимает, что мать сейчас велит ей возвращаться к себе в комнату. Однако Мария вместо этого поднимается, идет в комнатушку к Ингрид и ложится рядом, они лежат вместе, Ингрид и Мария, и девочка спрашивает, вернется ли тот человек.

– Нет, – отвечает мать.

Когда Барбру исчезла, мать тоже так говорила.

И на следующий день, когда отец, стоя посреди картофельной грядки, озирается, словно высматривает лодку или коня, и говорит, жаль, что он не убил мерзавца, бестолково было позволять ему уйти в лодке, которая ему не принадлежит, в лодке Адольфа, – тогда Ингрид не понимает, почему они этого не сделали. С острова ничто не исчезает, ничто не бывает украдено или испорчено. И тем не менее чужак унес одну из главных их ценностей, которую им больше не вернуть.

Ингрид кажется, будто это связано с разделением, кто тогда ушел с кухни, не в силах в ней находиться, и кто там остался. Ингрид – ребенок сентиментальный.

Глава 31

Ханс Баррёй наступил на гвоздь и повредил большой палец. С каждым днем он хромает все сильнее, едет в больницу, где его отправляют на ампутацию. По возвращении он ходит с тростью, ему отняли не один палец, а два, потому что он слишком затянул, и Мария решает, что на Лофотены он не пойдет.

– И чем мы живы-то будем?

– В море с клюкой – не дело это, – говорит она.

Дядя Эрлинг явившийся сразу после Нового года, с ней согласен. Пускай Ханс отдаст свои снасти кому-нибудь из других рыбаков и возьмет за это полдоли, а сам ловит тут, возле дома, прямо с клюкой, ха-ха.

Ханс соглашается и отдает часть снастей, а сам стоит на новой пристани и смотрит, как впервые за пятнадцать лет «Баррёйвэринг» уходит в море без него.

Происходит это утром третьего января.

Те, кому пора в хлев, шагают в хлев. А Ханс стоит и оглядывается. Ситуация диковинная, смотреть здесь не на что. Где-то там, далеко, горизонт, где-то там, неподалеку – материк. Ханс слышит море. И это – все. Ханс собирает оставшиеся стройматериалы и принимается мастерить скамейки для новой пристани. Этим он занимается весь следующий день, пока скамейки не готовы. Их две. Закончив, он говорит Барбру, что научит ее наживлять снасти.

– Да я ж умею наживлять-то, – говорит Барбру.

– Ну да, но еще ж надо и латать уметь, – говорит Ханс, – и сматывать.

Этого Барбру не умеет. Барбру нравится нанизывать кусочки сельди на крючки и складывать их ровными петлями в корзинку для снастей, но чем дольше она возится со снастями, тем сильнее они запутываются. Зато Ингрид это все умеет, когда она не в школе. И Мария, когда не занята в хлеву или стряпней.

Зима выдалась диковинная, зима без пустоты, одиночества и мрачности. Самая чудесная зима в жизни Ингрид, настоящее лето. Даже погода стояла такая, как полагается. Ханс с Мартином вставали каждое утро совсем рано, как в страду, брали четыре снасти и выходили в море между Баррёем и Хавстейном и, когда погода позволяла, подходили к внешней стороне острова. Сети они тоже ставили.

Все больше и больше сетей.

Еще в январе они поставили первые вешала для рыбы. На Баррёе испокон веку были только одни вешала – те, на которых сушили сети. Теперь они поставили одни, а потом еще одни. К концу марта их уже стояло три, все – на пригорках, в западной части острова. За эти месяцы высушили двенадцать тонн рыбы, для двух мужчин и двух с половиной баб на наживке это неплохо, почти по три тонны рыбы. В плохую погоду в море они не выходили, а плохая ли погода, решала Мария. Им так славно жилось, что даже при малейшем ветерке они и носа на улицу не показывали.

Но Ханс снова жалел, что избавился от коня, потому что сейчас им приходилось таскать связанную для сушки рыбу к вешалам.

Ханс крепко задумался. В расходы лошадь не вписывалась – ей вона сколько корма потребуется. Они перетаскивали рыбу в ящиках, которые Ханс привязывал им за спину, а Ларс тащил связки рыбы за собой по снегу, две, потом еще две. Работ было невообразимо много. Отчего ж не поставить вешала возле пристани, там, где рыбу потрошат и связывают? Дак нельзя так, вешала должны стоять на скале, а не на траве и не в болотине, иначе на рыбу будут попадать газы, и мухи налетят, и всякая дрянь.

Ханс и в хлев ходил, мужчина – да в хлев.

Такой несуразицы Мартин сроду не видал.

Тем временем Ингрид снова стала тосковать по дому, сидя за партой на Хавстейне, где она училась считать, изучала Библию и пела, хотя здесь у нее тоже появились друзья, по которым она скучала, возвращаясь домой. И той зимой ей снова сделалось ясно, что ее место на Баррёе, на острове, где больше нет времен года и где ей вовсе не обязательно находиться постоянно, чтобы он не исчез.

Однако если зима выдалась непохожей на прежние, то и следующее лето тоже. В начале мая к ним заглянул дядя Эрлинг, завез снасти, лов на севере выдался неважный и сезон вышел скудный. Да и цена, которую им дали на фактории за сушеную рыбу, оказалась такая, что не разжиреешь, потому что здесь, на островах, рыбы тоже было достаточно, так сказал владелец фактории Томмесен.

– Сказал, вы со своей плотвой на Освэр сходите, гляньте, мол, какую там наловили.

К тому же – Томмесен сказал – первосорта среди их товара мало. В основном все второй сорт.

Тем летом на Баррёе ничего нового не построили. Но в июне Ханс и Мартин соскребли торф со скалы к югу от новой пристани и перенесли туда одни вешала, чтобы носить рыбу было ближе, и все задумались, что бы это означало: неужто Ханс собирается еще одну зиму просидеть дома, окончательно осесть тут, стать таким же, как они?

Да возможно ли вообще такое?

Ханс с Марией решают, что да, возможно, они свободные люди, они сильные и они вместе.

Теперь Хансу нечего отправлять с братом на север, снасти нужны ему самому. К тому же они мучаются с наживкой, им сложно найти сельдь и мелкую сайду, поэтому в январе они больше ловят не на леску, а сетями, и с внешней стороны острова тоже. Однако там вдруг совсем портится погода. Сплетенные Барбру сети рвутся. Она бросилась плести новые. Но и эти сети они потеряли. В феврале шторм обрушил одни вешала вместе с развешанной на них рыбой. Рыбу пришлось мыть и заново вешать, и Ханс все чаще просыпается, спускается в кухню, прислушивается, топит печку, бродит кругами по острову, хочет кофе, смотрит на лодки и вешала, движимый беспокойством, которое породил чужак, странным гневом. Убей он чужака – и тот уж точно никогда не вернулся бы. Сейчас от него тоже ни слуху ни духу, и тем не менее полностью он не исчез, и Ханс задается вопросом, были бы у него другие уродливые мысли, поступи он так, как должен был, лиши он чужака жизни.

Мысли эти умеет заглушать лишь изнуряющий труд. Так что теперь у Ханса и мысли, и труд.

Ударили морозы, ветер стих, до самой Пасхи лов шел хороший. Потом оказалось, что год этот безвесенний, один из тех лет, когда весна вдруг объявляется вечером в начале июня; а до того лишь лед и слякоть, а после косой холодный дождь, который не оживляет плоды, животных и людей, а скорее губит их.

Дошло до того, что Ханс Баррёй задумался, не сделался ли его собственный остров чересчур маленьким для него, и пережитые зимы – и впрямь ли они подарили ему ценный опыт или же его настигла судьба, потому что, думал он, если посмотреть правде в глаза, так выходит, что сперва выдалась хорошая зима вкупе с удачным предлогом остаться дома, но нонешняя зима-то худая, совсем скупая. Поправить плачевное положение уйдет год, только теперь у Ханса ни лески, ни сетей. И все из-за какого-то пальца. Двух пальцев. Домолюбивым Ханса больше уж точно не назовешь.

На материке протянули железную дорогу, Нурланнскую ветку. Беднякам она принесла спасение. А сейчас стала спасением и для Ханса Баррёя. Опытный взрывник, он насквозь видел секреты гор. Едва вывесили сушить все сено, как он отправился в путь и вернулся лишь в середине декабря со впалыми щеками, прямой спиной и бессонный, словно летняя ночь, зато с новыми снастями, с леской, грузилами и крючками, и сильнее, чем когда бы то ни было, томящийся по Лофотенам.

Рождественские дни он провел в сарае на новой пристани, укладывал леску, восемь корзинок. Привез он с собой и еще одно новшество: Мартин подряхлел, а Ларс еще маленький, поэтому в лодочном сарае Ханс установил лебедку, чтобы проще было спускать лодки на воду и вытаскивать их на берег, отныне знай только крути за ручку, наподобие точила.

Мария и Барбру пекли и складывали в сундук провизию на четыре месяца, чинили постельное белье и одежду… А в отдельный отсек отправились очки, бритва, камфорные капли, карандаш, колотый сахар… И второго января они снова стояли на скале и прощались с отцом, братом, супругом и дядей, махали руками и кричали в пустоту, а в зимней тьме мигали, будто на похоронах, гакабортные огни шхуны дяди Эрлинга. Потом они пошли домой, окунувшись в одиночество и мрачность, Барбру, Мария, Ингрид и Ларс, четверо из островитян. Потому что в этот знаменательный день Мартин лежал в своей комнатушке, дряхлый и измотанный двумя тяжелейшими на его памяти зимами так, что считай полчеловека и осталось. Следующие месяцы он выспится как следует, и сколько бы сын его ни пробыл на Лофотенах, да пребудет с ним удача.

Глава 32

Мартин почти не работал больше. Прежде зимой он выходил на рыбалку – ловил на поддев и сетями, сейчас же забрасывал разок блесну и этим довольствовался. С собой он брал Ларса. Тот горел от нетерпения и рвался помогать. Еще Мартин, когда у него имелось желание, приносил торф, зажигал лампы на рыбьем жиру, которые всем остальным трогать запрещалось, резал рыбу и учил Барбру чему-нибудь, хотя это не требовалось и пользы не приносило. В остальное время Мартин играл с Ларсом, шведом, которого он принял, как своего собственного.

Они ползали на четвереньках по полу и дрались. Ларс вскакивал, сильный и уверенный в движениях, и хватал деда за волосы. Мартину казалось, что мальчик не рассчитал силу, слишком уж дернул, и он отвечал ему тем же. Потом притворялся, будто ранен и хочет отомстить, и Ларс, заливаясь смехом, выбегал наружу. Дед гонялся за ним по всему острову. Пока не уставал. А отдыхая, играть он отказывался. Кошка Карнут по-прежнему жила с ними, такая же старая, как и сам Мартин, она тоже спала у него на животе. Когда Мартин дремал после обеда, Ларс приходил к нему с поленом и тыкал им сперва кошку, а потом деда.

– О-хо-хонюшки, совсем я старик, – бормотал Мартин, вставая и выходя на улицу, словно выискивая работу.

Но обычно работы ему не находилось. Мартин рубил щепки и обучал этому Ларса.

Ингрид щепки рубить больше не желает, она печет лепешки, лефсе, хлеб, она доит коров, сепарирует молоко, сбивает масло, варит сырковую массу и варенье, она прядет, и вяжет, и садится на весла, и плавает. Ингрид считай что все умеет. Умеет очищать пух, плести сети, вязать леску, разделывать рыбу – а ведь работа это мужская, вывешивать рыбу на вешала, такую работу женщины делают лишь от нужды, собирать чаячьи яйца и ягоды и копать картошку – удивительно, но этот труд считается и мужским и женским. Однако с картошкой дела обстоят так же, как с торфом: отец стоит на своих двоих, а женщины ползают на коленях. Мартин тоже на коленях ползает. Когда не лежит на спине.

Нет в мире двенадцатилетнего ребенка, умеющего больше, чем Ингрид, она дочь моря, и когда волны набрасываются на берег, она видит в этом не опасность и угрозу, а подспорье и помощь почти во всем. Однажды, когда отец снова уехал взрывником, она говорит Ларсу, что надо бы взять ялик и сходить на Стангхолмен, к Томасу и Инге, попросить для деда табака, больно Мартин в последнее время сокрушается, что табак и кофе все вышли.

– Деньги-то у меня есть, – говорит она.

Их ей дала мать за то, что Ингрид выпотрошила и засолила селедку, которую они потом продали в факторию, и Ингрид хранит эти деньги в своем сундуке. Они спустили челнок на воду, с новой лебедкой это плевое дело, подняли парус и преодолели больше половины расстояния, когда мать заметила их и выскочила на берег. Они делают вид, будто не слышат, ветер сильный, крики уносит прочь, и до Стангхолмена осталось всего ничего, уже видно дома и пригорки.

Вот только бухты на Стангхолмене нет, лишь длинная отмель, поэтому приходится кружить между шхерами, и обогнув последнюю, они натыкаются на Томаса: рассержен он не меньше Марии и ругается.

– Ну-ка живо в обратку, погоды, что ли, не видите! – он показывает на небо, качает головой и бранится.

Они остаются без покупок, им даже причалить не удается, но с пустыми руками Ингрид возвращаться не хочет, к тому же и погода совершенно обычная, да и Ларс тоже так считает. Снова подняв парус и обходя островки, они направляются к фактории, до берега остается лишь полоса моря, когда первый резкий порыв ветра выдергивает у нее из рук канаты и того и гляди перевернет лодку. Ларс вопит и едва не падает за борт. Ингрид хватает ахтерштевень и держит его против ветра, почти спустив парус, и направляет лодку к зеленому пятну у скал, между факторией и церковью, этот курс выбрала не Ингрид, а ветер и море, волны захлестывают все сильнее, лодка черпает воду при каждом крене, и Ингрид кричит Ларсу, чтобы тот лез на корму, хватал швартов и прыгал на берег, пока их о скалу не ударило, а иначе его отсюда просто вышвырнет.

Скалу они миновали, но лодка с мокрым плюхом зарылась в мягкую подушку из водорослей и остановилась. В порывах ветра штурвал, подрагивает, словно дверь на сквозняке.

Ингрид и Ларс прыгают на берег и стараются подтянуть лодку повыше. Но лодка не поддается, и Ингрид знает, что это означает: с приливом море поползет на-верх и лодку, их драгоценную лодку, медленно, но верно перемелет в труху.

Сил смотреть на это у Ингрид нет.

Она тащит Ларса наверх, к фактории. От дождя и брызг они насквозь промокли, и никто не видит, как они плачут, в том числе и когда заходят в мелочную лавку и останавливаются у прилавка, за которым стоит Маргот, и рослая Маргот, узнав их, недоумевает, что они здесь забыли в такую погоду. А поняв, что они одни, совсем выходит из себя.

– Да мы ж за табаком для дедушки… – всхлипывает Ларс.

– За каким еще, к лешему, табаком?

– Да для дедушки ж, для дедушки…

Из носа у него ручьем текут сопли, Ингрид прекращает плакать и вытирает его.

Ларс вырывается и убегает. Ингрид бросается следом и ловит его уже на улице, где Ларс вдруг остановился, словно окаменев, он дрожит, зубы у него стучат.

Она ведет его назад, они садятся в закутке с коксом. Сказать им нечего, делать тоже, поэтому Ингрид снова принимается плакать. Они на суше, но им хочется в море. Потом Ингрид замечает, как ветер слабеет, она выходит из-под навеса и чувствует, что дождь тоже поредел. На юге небо светлеет, проясняется.

Они возвращаются в лавку и покупают леденцы и банку сиропа, расплачиваются и, не слушая криков Маргот, бегут к лодке. Та покачивается на прежнем месте, целехонькая.

Они вычерпывают воду, на откатывающихся волнах оттаскивают ее подальше и начинают грести.

Ингрид самой не верится.

Они гребут по мертвой зыби, оба налегают на весла, и сперва Ларс гребет в такт с Ингрид, но затем все сильнее распаляется и что-то выкрикивает, Ингрид догадывается – он считает, она ускоряет темп, но в конце концов отстает от Ларса. Позади остается последний островок. Ларса укачивает, его рвет, он теряет одно весло, и они смотрят, как оно исчезает в море. Ингрид гребет. Ларс опускается на колени, скрючивается, ложится на дно, прямо в воду, и зажимает уши руками. Ингрид гребет, ей жарко, перед глазами пляшут красные всполохи, руки дрожат, спина горит, она гребет и ждет, каждой своей клеточкой ждет она, когда налетит ветер, ждет знака, что ничего не получится, потому что это невозможно, слишком далеко, море чересчур суровое, и ветер набирает силу, вода вокруг белеет, Ингрид знает, что они пропали, и тут ялик сотрясается от удара, садится на мель.

Вот только никаких шхер здесь нет.

Это другая лодка о них ударилась.

Ингрид оборачивается и видит их большую плоскодонку. На веслах Мария и Барбру, а дед стоит, выпрямившись, несмотря на сильный крен, лица у всех бледные, застывшие, а голоса без звука, дед ставит ногу на борт, выжидает, наклоняется, выпрямляется, замирает и, словно юнец, перепрыгивает в ялик, вырывает весло из рук Ингрид, толкает ее на дно между скамейками, и она лежит возле Ларса и смотрит на деда, смотрит, как одно весло он, будто рычаг, заводит в подступающую волну и разворачивает ялик, так что море теперь сзади, а после садится, склонившись вперед и подставив ветру черное крыло весла.

Глава 33

Ингрид проснулась мертвой. Она лежала на спине в узенькой кровати в пустой комнате и видела в окне свет, солнце. Ну да. Но одеяло было не пуховым, а тяжелым, словно свинец, спина ныла, руки дрожали, а мысли спали.

Она повернулась направо и увидела крашеную белую дверь. Пол, стены, потолок – все было белым, и еще тут стоит одна кровать, в ней она и лежит, и есть одно окно, она на него смотрит, и одна дверь, которую Ингрид внимательно оглядела. Ингрид задумалась, открывается ли эта дверь, куда она ведет и сможет ли она сама ее открыть, когда в белизну вторгся какой-то далекий звук, похожий на смех.

Ее зовут Ингрид. Ей двенадцать лет, волосы у нее сухие и расчесанные, но не заплетенные, они венком уложены вокруг головы. Она задержала дыхание. Выдохнула и зажмурилась. Открыла глаза. В окно светило солнце. Ни ветерка, ни звуков, далекие голоса, смех.

Она отодвинула тяжелое покрывало в сторону и села. Руки и ноги двигаются, встав на ослабевшие ноги, она смотрела в окно на квадратный луг, до самого края ощипанный скотом, напоминающий зеленый лист бумаги на коричневой столешнице. На лугу были люди. Двое лежали, упершись локтями в землю. Мужчины, живые, они ведут беседу. Двое других стояли чуть поодаль, женщины, они тоже разговаривают, но не беззвучно, а рядом бегает мальчик и длинной хворостиной выводит на зеленом листе восьмерки. Взрослые обернулись и, наблюдая за ним, засмеялись и что-то крикнули ему.

Пальцы Ингрид превратились в когти.

Она попробовала распрямить их. Кто такие эти люди, она понимала – это мать, и Барбру, и дед, а мальчик – это Ларс. И еще какой-то незнакомый мужчина. А сейчас там появилась чужая женщина. Остальные обернулись и заулыбались ей. Она принесла им маленькие белые чашки и наполнила их из кофейника, все пили кофе и разговаривали, и Ингрид узнала Стангхолмен. Незнакомый мужчина – это Томас, а женщина – Инга. Ингрид здесь и прежде бывала, нечасто, но они постоянно машут друг дружке руками. Подняв глаза, Ингрид разглядела вдали Баррёй.

Стороны у моря перепутались.

Плохое: она выпрямила когти и увидела, что костяшки красные и ободранные. Она посмотрела на выглядывающие из-под юбки коленки. Тонкая струйка крови стекала с колена на лодыжку, и такая же струйка виднелась на другой коленке, с внутренней стороны. Ингрид открыла рот, закричала, но не услышала ни звука. Там внизу, на зеленом листе, все замерли и уставились на нее, она видела, как мать открыла рот, закрыла его и бросилась к Ингрид.

Хорошее: возвращаясь домой, они все сели на весла, Мария с Ингрид в ялике, Барбру и Ларс, каждый с веслом в руках, – в плоскодонке. Мартин сидел на скамейке на корме и смеялся над ними, перечисляя все, чего они не умеют, прежде всего – грести. На море был штиль, мертвая рябь, долгая и ленивая. Октябрь. Они гребли наперегонки. Мать все объяснила ей про кровь. Ингрид поняла, что налегать на весла сильнее, чем мать, не надо. Ларс и Барбру доплыли первыми. Ларс ликовал. В хлеву мычали коровы. Овцы, разлегшись в Райском саду, жевали картофельную ботву. С крыши сарая на новой пристани взлетел орел. С вешал – еще один. Но кровь была чистая. И обернувшись, Ингрид разглядела на южном мысу Стангхолмена две точки – Томаса и Ингу.

– Ну давай-ка, иди помаши им, – сказала мать, причаливая ялик, – пускай знают, что мы дома.

Ингрид взобралась на пригорок, помахала и стала думать, о чем ей надо бы забыть, о пришлом мужике, который украл у них то, о чем они и сами не подозревали. На Стангхолмене в ответ замахали зеленым шарфом, они называли его сигнальным. У них еще один был, красный, им они просили помощи. Мария у нее за спиной сказала, чтобы Ингрид шла в хлев, а Барбру займется стряпней.

А после спросила:

– А это чего такое?

Коричневый комок на дне ялика. Леденцы. Зато баночка с сиропом уцелела. Ингрид приподняла ее, держа обеими руками, взвесила, чувствуя, как важно, что баночка тяжелая, что она не разбилась, и отнесла наверх.

Глава 34

У них гостит Нелли. Сейчас Пасха, Страстная пятница, сильный отлив, то непродолжительное время года, когда остров вырастает и можно обойти все королевство вокруг по белоснежному песку, разве что под скалой и новым причалом нельзя, там всегда так глубоко, что Ларс ныряет, а остальные нет. Но однажды Ингрид проплыла вокруг всего острова, прилив тогда был самый низкий, а лето выдалось теплее обычного.

Теперь она обходит остров вместе с Нелли – та заехала в гости, потому что ее мама поблизости навещает родню. О ее отце никто ничего не говорит, о братьях и сестрах тоже.

Нелли задает вопросы, которых на Баррёе не слышали: почему у вас в дверях нету замочной скважины? Кто отец Ларса? Почему у тебя нету братьев и сестер? Что говорит твой дедушка?

Ингрид понимает, какие вопросы лучше не передавать маме. Но самый важный вопрос она обдумывает непрерывно, вопрос о том, почему у нее нет ни братьев, ни сестер, на других островах детей бывает и по десять, и по тринадцать. У Нелли шесть братьев, на Стангхолмене выросли пять девочек и три мальчика, дети Томаса и Инги, окончив школу, они поодиночке разъехались и сейчас приезжают только в страду помогать, летом, в остальное же время их родители живут одни, и, насколько у Ингрид хватает памяти, всегда так жили.

Но они могут помахать шарфом, зеленым или красным.

На Баррёе Нелли не все нравится: во-первых, здесь живет только одна семья, а вот на ее родном Лауёе обосновались целых четыре. И собаки тут ведь тоже нет? И дома некрашеные. У самой Нелли дом тоже некрашеный, зато там есть одно красное строение, правда, оно не ее семье принадлежит, это единственная постройка, которую видно из школы на Хавстейне, и Нелли показывает на него, это соседский хлев.

Вареную сайду и печенку Нелли тоже не очень любит, однако тут уж она явно преувеличила, потому что ест она так же хорошо, как Ларс. И нравится ей тоже многое, хотя иногда она об этом и не говорит: пряники с маслом, прошлогоднее ревеневое варенье, свежее молоко, лепешки, пуховое одеяло, под которым они с Ингрид спят в северной зале. На Лауёе пуха нет. И сидеть на отдельном стуле, когда ешь, тоже замечательно. Это стул Ханса, но тот, как водится, на Лофотенах, поэтому сейчас во главе стола, словно королева, сидит Нелли. Прежде она на таком месте сиживала нечасто, а теперь сидит и смотрит на Мартина, который расположился напротив, с другого конца стола. И еще обойти в отлив вокруг целого острова, словно по полям огромной шляпы, и собирать чаячьи яйца в маленькие корзинки – это тоже не на каждом острове получится.

К тому же Нелли работящая, хотя Мария говорит, чтоб они «делали, чего захочется», и для Ингрид такое тоже в новинку.

Волосы у нее заплетены в косу, и она болтается за плечами, будто веревка, когда они дразнят Ларса и бегают от него по дюнам. Ларс крепко сбитый, он злится, вот только ростом не вышел. Они кидаются в него яйцами, и желтки, точно блестящий мед, стекают по его сердитой рожице. Ингрид нравится его задирать. А Ларс, глупый, еще и вытирается травой, поэтому, вернувшись домой, смахивает на рыбу-воробья. Втык Ингрид получает нешуточный – извела ценные яйца, но ругают их вместе с Нелли. Ларс же разбегается и бьет Ингрид по лицу, и, чтобы остановить кровь, Мария сует ей в нос лоскутки.

С Мартином дела тоже неладны: когда он не спит, то расхаживает по острову, и так как Ларс все время гоняется за девчонками, то старик потерян.

Он и разговаривает сердито, рявкает, поэтому Нелли и спрашивает, что дедушка говорит, хотя Ингрид-то понимает каждое его слово, даже непроизнесенное.

Ну так как же братья и сестры – их у нее почему нет?

Сперва Нелли жалуется, что скучает по дому. Но когда близится день отъезда, Нелли принимается всхлипывать, с силой выдыхая через ноздри воздух. Мария говорит, чтобы Барбру с Ингрид не ходили с ней в хлев, достаточно будет Нелли. Мария беседует с ней наедине, и, когда они выходят из хлева, Нелли почти такая же, какой была прежде, разве что домой ей по-прежнему не хочется, она хочет жить на Баррёе, всю жизнь, лучше места она не знает.

За ужином Мартин спрашивает, много ли она вообще знает мест.

Нелли отвечает, что она бывала на Хавстейне и Лауёе и еще как-то раз на фактории с отцом, но вообще они относятся к другой фактории, в Освэре, и там ей бывать не доводилось.

Мартин смеется. Нелли тоже. Он спрашивает, как зовут ее дедушку, и выясняется, что они с ним много зим подряд рыбачили вместе в Трэне. Поэтому он задает и другие вопросы, и Нелли понимает их и отвечает.

Тогда Ларс тоже задает вопрос: сколько у нее братьев?

Нелли перечисляет всю их внушительную компанию, и Ларс задает еще вопрос, Барбру: почему у него-то нет братьев?

Все молчат.

Ларс переводит взгляд на Ингрид, с нее – на Марию, а дальше ни на кого уже не переводит, а сидит, прикидывая что-то в уме, да так, что голова едва не лопается. Наконец он открывает рот, но тут Мартин встает и говорит, что пора ему на теленка глянуть – тот животом мается и вчера ему жженый уголь давали, а Ингрид спрашивает Ларса, не залепить ли ему в физиономию яйцом.

Все смеются. Кроме Ларса.

Он поднимается и выходит вслед за дедом.

Улегшись спать, Ингрид слушает, как Нелли во сне сопит и бормочет какие-то слова, но разобрать их Ингрид не может. И тем не менее она преисполняется искренней благодарности за то, что ей довелось выслушать бессознательные жалобы человека, который ни за что не хочет уезжать с Баррёя, а однажды, когда на кону стояла жизнь, заплел ей косы.

Назад их везли Мария и Барбру.

Ингрид, нарядно одетая и с опухшим носом, сидит возле Нелли и смотрит на дедушку и Ларса – они стоят на скале, там, дома, старик и мальчик на ее острове, который все уменьшается, а Нелли всхлипывает, и кашляет, и даже не пытается скрыть слезы, словно ей наконец-то выдалась возможность поплакать от всей души и она хочет наверстать упущенное. На Хавстейн она высаживается бледная и собранная. Поднимаясь к дому, они оборачиваются и машут Марии и Барбру – те уже вышли из гавани в открытое море. Барбру приподнимает весло и машет в ответ. Для Ингрид дом здесь и там. Она сентиментальный ребенок. И очень счастливый.

Глава 35

Лишь спустя год Ингрид представится возможность прояснить вопрос с братьями и сестрами. Такие темы не забываются.

Лето убийственно жаркое, другого такого жаркого лета никто и не упомнит. Небо и море перемешались, превратились в дымчатую кашицу, из-за которой трава буреет, картофельная ботва жухнет, а животные и люди потеют и отдуваются. По своему тропическому острову возле полярного круга они расхаживают полуголые, в сонме мух.

Ханс переносит плиту в сарай на шведской пристани, потому что дома готовить больше невозможно. Спят они с распахнутыми окнами и дверьми и купаются каждый день. В море. Старый Мартин тоже плавает – они с Хансом и Барбру бродят по колено в воде, Ларс ныряет с утесов, а Мария с Ингрид плавают до Молтхолмена, где усаживаются на валунах, закрывают глаза и ни о чем не думают, пока не приходит время плыть обратно.

Баррёй – рай.

Но уже в начале июля новый колодец пустеет. Потом одна за другой высыхают лужицы в торфяниках, за ними – исполиновы котлы на Скугсхолмене, все теряет смысл. На море штиль, поэтому в факторию с бидонами и ведрами ходят на веслах Мартин и Ханс. Но и у фактории вода заканчивается. Остается ручей, который стекает с горы в Малвике, и как сейчас пригодился бы ветерок, прежде здесь без него никогда не обходилось.

В день они делают две вылазки, после которых спины у них так болят, что на этом все и заканчивается. Люди пьют не очень много, но все равно больше обычного, а животные никак не могут утолить жажду.

Наконец в горах исчезают последние пятна снега, ручей в Малвике пересыхает, чайки больше не взлетают, а лишь вперевалку отходят в сторону, когда Ларс гоняет их, а все остальное время покачиваются на густой воде в превратившемся в пустыню море.

Ханс тихо переговаривается с Марией. Неужто придется скотину забить?

Мария отвечает уклончиво, это мужской вопрос, и ответственность тоже мужская. И, одержимый отчаянной идеей, Ханс вооружается кайлом и лопатой, им надо копать, раскапывать дно старого, тоже высохшего колодца в торфянике.

Ханс и Ларс спускаются в черную дыру, и ругательски ругаются, и бьются с мухами и слепнями, а остальные вытаскивают ржаво-красную пыль, ведро за ведром, рассыпая ее по лугам и грядкам. Они рождены из земли и привязаны к ней веревками, которые не знают износа, но сейчас она не только оседает под ногтями и на ногах – она въедается в поры и мысли, в уши, волосы и глаза, и последнее ее завоевание – это овальный участок на спине, куда не добираются беспокойные руки в лихорадочной охоте на слепней и оводов.

Зато можно купаться в море – в кои-то веки оно теплое, по воде от их тел расплываются коричневые облачка, тела белеют, словно у новорожденных, они слизывают с губ соль и возвращаются на берег, чтобы опять броситься в схватку с колодцем. Грунтовые воды даже на острове есть, остров – не корабль и не плавает по морю, он пришвартован к земному нутру, Ханс и прежде это говорил, там, внизу, есть вода, должна быть.

Их существование теперь проникнуто каким-то отчаяньем, в глазах Ханса написана серьезность, опасность реальна, и опасность эта настолько противоестественна, что предусмотреть ее невозможно: разве бывало еще когда-нибудь подобное лето?

Может, именно из-за этого цивилизация в Карвике вымерла?

Из-за засухи?

Здесь, на острове?

Однажды ближе к вечеру из ямы раздается приглушенный крик Ларса, и следующее ведро поднимается, полное глины, мокрой слизи.

Если прежде они были покрыты землей, то теперь приходит черед глины. Ларс с Хансом раздеваются донага и работают внизу, словно два библейских истопника, их брань отдается влажным эхом, и, когда они по приставной лестнице выбираются наверх передохнуть, отличить их друг от дружки можно разве что по размеру.

– Ну чего там?

– Ну так…

Когда они, чистые и красивые, возвращаются с очередного купания, Ханс вдруг встает посреди луга, говорит «тссс» и прикладывает ладонь к уху. Он что-то слышит, звук воды. Из глаз у него тоже сочится вода, все отводят взгляд. Ханс бросается к колодцу, остальные бегут следом, ложатся на живот вокруг пулевого отверстия в острове и смотрят в черный глаз, а тот свирепо пялится на них. Они не произносят ни звука.

Вода пахнет испражнениями, и болотом, и маслом, но радужной пленки на ней нет. Ханс велит принести лоскуты от старого постельного белья и натянуть их на плошки и ведра, чтобы получилось сито. Уже в первом ведре просматривается дно. Во втором ведре вода чище, журчанье не стихло, оно отчетливое, это звук ручья. На следующее утро они возводят над колодцем подъемник, полутораметровый шатер из реек с талями и веревками, а под ним подвешена доска под размер Ларса. Они осторожно спускают его вниз, и он зачерпывает одно ведро за другим, ведра с водой поднимают и ставят перед животными, и те блеют и мычат, теперь вокруг и овцы сбились, в тревоге и надежде. Потом они варят кофе. К вечеру вода такая, что ее и пить можно, прямо сразу, она ледяная и безвкусная.

Той же ночью они полили картофельную грядку. К утру она опять высохла, и все же ботва чуть повеселела. Они поднимали Ларса и спускали в колодец, Ларс черпал и черпал, они поливали картошку весь день и всю следующую ночь, бусинки воды разбегались по пыльным бороздам и испарялись, но ботва еще немного поднялась. Так прошла неделя.

А потом пролился дождь.

И окатил их ощущением прожитой недели, такой, какой еще не бывало, семи благословенных дней с того момента, как они отыскали под собственными ногами воду, и пока небо над их головами не разверзлось. Дни, полные богатства и отчаянья, раз и навсегда доказавшие, что они сами сидят на веслах своей судьбы. С начала июня до конца июля остров стоял бурый, как в ноябрьский день. Теперь же он зазеленел небывало ярко, даже Розовый сад утратил красноту. Дальше солнце и дождь сменяли друг дружку, и сенокос выдался скудный. На близлежащих островках травы тоже было мало, однако если уж забивать скотину, то лучше перед Рождеством, чем посреди лета. И как-то раз после обеда, когда Ингрид лежала на спине рядом с матерью, на скошенной траве в Паршивом саду, ей пришло в голову, что они выжили и теперь, когда им подарена новая свобода, пора задать решающий вопрос: почему у нее нет братьев и сестер?

Приподнявшись на локтях, Мария сказала, что дети не просто появляются, их даруют, они – дар. Ингрид – хотя что-то подсказывало ей, что лучше промолчать, – спросила, почему тогда некоторым даруют, а другим нет.

– Тебе чего, не хватает, что ли, кого-то? – язвительно спросила мать, но переменила тон и спросила, помнит ли Ингрид, как у них в прошлом году гостила Нелли и как Нелли, возвращаясь домой, плакала. Это потому что на Баррёе ее не дразнили из-за заикания, даже Ларс не дразнил, и это благодаря ей, Марии, так что зря Ингрид напридумывала себе Бог весть что.

Ингрид непонимающе смотрела на нее.

– Вот тебе и братья с сестрами, – многозначительно проговорила Мария. Ингрид хотелось выяснить, что это означает, ее будто тянуло снова услышать, что одиночество чего-то стоит, но на лицо ее упала тень – это Ларс неслышно подошел, заслонив собой солнце. Мария прищурилась и спросила, где дедушка.

– Ушел, – ответил мальчик.

Штаны были ему велики, штанины Барбру обрезала, а держались штаны на подтяжках, которые Барбру плела из ниток для верхней подборы, Ларс весь день так и ходил – полураздетый, босой и неуемный, тело у него было как у взрослого, хотя ему исполнилось только семь лет и он собирался в школу.

– Куда? – спросила Мария.

– Туда.

Мария вгляделась туда, куда показывал мальчик. В эту часть острова Мартин никогда не ходил, туда вообще никто не ходил – к Карвике и развалинам там. Но глаза никак не находили того, кого искали, поэтому Мария поднялась, стряхнув с юбки травинки, и всмотрелась внимательнее, а потом, тихо охнув, бросилась бежать. Ингрид с Ларсом изумленно смотрели ей вслед.

Глава 36

Мартин, человек, который никак не мог толком согреться, лег отдохнуть в тени, и похоже было, будто он спит, как обычно спал, недоставало лишь кошки Карнут у него на животе.

Мария обернулась и велела детям не идти дальше, нашла глазами мужа: отложив косу, он спокойно шагал к ним. Барбру вышла из дома и остановилась, выжидая. Все появились точно по команде.

Опустившись на колени возле отца, Ханс дотронулся до его щеки. Все молчали. Ханс выпрямился, посмотрел на Ларса и сказал, что он должен помочь ему принести кое-что с новой пристани. Ингрид слышала, как они разговаривают. Ларс рвался помогать, отец что-то объяснял, но Ингрид не расслышала.

Они принесли приставную лестницу, которой пользовались, копая колодец, и пару подстилок, на которых спали шведы. Ханс расстелил одну подстилку на лестнице, вместе с Барбру они переложили отца на нее, укрыли второй подстилкой, подняли лестницу и донесли его до лодочного сарая, а там положили на вальцы, где обычно стоял ялик. После они закрыли обе двери и люк в полу, чтобы внутрь не пробрались птицы.

На следующее утро они двумя лодками выдвинулись на Хуведёю. Барбру с Хансом сели на весла в самом большом ялике. На корме расположились Ингрид с Марией, на форпике пристроился Ларс, совершенно потерянный. На буксир они взяли плоскодонку, в которой лежала лестница с Мартином. На море был штиль.

Они причалили к маленькой пристани возле фактории. Ханс сходил за пастором Юханнесом Малмберге и помог тому спуститься по крутой лестнице на пристань. Пастор по очереди пожал им руку и произнес слова утешения, которые говорил много раз и к которым так и не привык. Пароход как раз недавно привез лед, поэтому тело можно положить в погреб со льдом.

– Вы привезли одежду?

Да, они захватили узел с одеждой, праздничным нарядом Мартина.

Значит, осталось только гроб заказать?

Конечно, деньги у них есть.

Ханс и Барбру отнесли лестницу с лежащим на ней отцом в погреб со льдом и положили ее на козлы, поставленные среди высоких, облепленных опилками штабелей льда – прошлой зимой лед вырезали из озера далеко на материке, лед пережил даже это лето, жаркое, другого такого и не упомнишь, здесь, внутри, было прохладно и совсем тихо.

Они вернулись на залитый солнцем причал, где небольшой группкой собрались люди. Один из рабочих с фактории подошел к Хансу, пожал ему руку и пробормотал что-то, не стремясь к внятности. Потом пожал руку Барбру. Потолковали о похоронах. Пастор Малмберге попросил простить его, что он второй раз не стал спускаться по крутой лестнице на пристань. Не за что тут извиняться, ответил Ханс. Снова пожав всем руки, на прощанье, они сели в ялик и поплыли домой, а за собой тянули плоскодонку.

Кошка Карнут и Ларс горевали сильнее всех. Ларс кричал и крушил все, что под руку попадется. Ханс молчал. Барбру тихо плакала, когда думала, что никто не видит. У Марии лицо сделалось серым и неподвижным, как в засуху, когда она думала, что животным конец. А Ингрид пришла к выводу, что некоторые в своей скорби искреннее других. И прежде всего, она сама. Она убежала на скалу у новой пристани в надежде, что огромная рука сбросит ее в море и будет держать в воде, пока она не умрет, потому что у нее самой не хватит сил спрыгнуть, но и рассыпаться в прах на берегу она тоже не в состоянии, хотя она всхлипывала и тряслась, пока Мария не забрала ее оттуда, не оторвала от утеса и не потребовала взять себя в руки – ну что, сейчас-то Ингрид понимает, что наделала, когда они с Ларсом сели в ялик и уплыли? Мартин был старик, а дети есть дети, тут море разницы.

Ингрид ссутулилась, словно изогнувшийся уж, и застыла жестким безмолвным узлом. Ночью ей разрешили спать с матерью в северной зале, а отец лег в южной один, и перед сном в животе у нее снова разгорелся прежний огонь, как в тот день, когда ее мучили мысли, можно ли доверять отцу, или матери, или вообще хоть кому-то.

В день похорон к новой пристани причалил дядя Эрлинг на шхуне, битком набитой родственниками, о которых Ингрид много слышала, но видела далеко не всех: четыре отцовские сестры с мужьями, три младших маминых сестры, две с мужьями, сам дядя Эрлинг с женой Хельгой и ее престарелым отцом, и еще пятнадцать двоюродных братьев и сестер всех возрастов, всех их Эрлинг сутки собирал по островам, крупным и помельче, и теперь прибыл с ними на Баррёй, чтобы захватить последних остававшихся.

Оказавшись на борту, островитяне пожимали руки и беззвучно здоровались направо и налево, чтобы не нарушить мир и покой на ковчеге, который пыхтел под солнцем дальше, к фактории.

Им перекинули сходни, они немного подождали, когда судно пришвартуют как следует, и, сбившись вместе, словно в робком танце двинулись наверх, к лавке и деревне, самый продубленный ветрами церковный приход во всем Господнем царстве, в черной праздничной одежде они продолжают шествие к церкви, где все идет чин чином, у кормила стоит пастор Юханнес Малмберге, тут же его красавица-жена и двое их маленьких сыновей и Томас и Инга, как обычно пришедшие со Стангхолмена на веслах, и еще с десяток других островитян, столько людей вокруг Ингрид никогда не собиралось, и все они склонили головы и закивали, когда Малмберге завел искусно составленную речь о сорока трех зимах, проведенных Мартином в лодке возле Трэны – именно поэтому руки у усопшего такие заскорузлые. Памятуя о жизненном пути усопшего, остается лишь возблагодарить Господа за то, что Он позволяет им предать тело земле, хотя и море – тоже небеса, об этом не следует забывать, особенно в этих краях, как и о том, что дорогой покойный, Мартин Конрад Ханссен Баррёй, мирно уснул там, где ему мечталось, на своем родном острове, и вскоре обретет наконец отдохновение рядом со своей дорогой Кайей, Богом данной супругой, прожившей недолгую жизнь, теперь неизбывная печаль его утолена, и нам следует принять это, хотя губы наши дрожат и волны застят глаза, – Юханнес Малмберге вздохнул, красным платком вытер с макушки пот и, обратив взор к неровной гряде гор, дал церковному служке сигнал опускать гроб в углубление, опасно напомнившее Ингрид колодец, который они выкопали целый месяц назад, аминь, ей сделалось совсем тошно.

На обратном пути Ханс вдруг спохватился, взял у брата штурвал и повернул шхуну обратно – не хотел оставлять приставную лестницу и две подстилки, забытые ими на причале возле склада со льдом. Лестница-то считай что новая.

Ингрид молчала.

Тем вечером она вообще мало говорила. Настрой, созданный в ее душе словами священника, портила странная перемена атмосферы на борту шхуны, кладбищенская тишина должна ведь пребывать с нами вечно, да вон даже ветер затаил дыхание, однако из открытого люка трюма доносился смех, а на корме одна из тетушек приобняла Марию, и та, чтобы не рассмеяться, зажала рот рукой. Самые младшие дети бегали по палубе, и никто их не одергивал. А через окошко Ингрид видела в рубке бутылку водки, она стояла на компасе – единственный вертикальный предмет посреди тягучих волн, и пять зеленых стаканов, которые отец и другие мужчины передавали по кругу.

Они причалили на Баррёе, открыли трюм и принялись выгружать на берег ящики с едой и напитками, постельное белье и одежду. Целый сонм незнакомых людей рассыпался по острову, узнавая каждый его уголок.

– Помнишь Ветряной кряж?

– А вон там Квитсанда…

Утесы, луга, бухты… Не нашлось ни клочка земли на острове, которого бы эти посторонние люди не знали и при встрече с которым не пришли бы в восторг. Ингрид больше не была местным жителем на собственной земле, хранящим секреты о ее сокровищах и тайнах, – она превратилась в изумленного гостя чьей-то жизни, какой она когда-то была и всегда будет, потому что ничье детство не исчезает.

Одна из отцовских сестер опустилась на колени и выкопала ушедший в землю гагачий домик, которого Ингрид сроду не видала, потом отыскала еще один – о нем Ингрид тоже не знала, отчистила его и захотела починить, поэтому попросила Ингрид принести ей плитку шифера, объяснив, где именно его взять. Гостям не требовалось ничего показывать, они были в курсе того, где хранится пух и где встает рыба, где орлы вьют гнезда и где в чулане располагаются всевозможные ящички и тайники. Даже дети, никогда прежде тут не бывавшие, обладали неприятной особенностью: они вели себя, будто дома, заходили в лодочные сараи и хозяйничали там, двое мальчишек без спроса спустили на воду плоскодонку и Ларса с собой взяли, тот орал и размахивал руками, явно забыв, какой сегодня день, Судный день, девочки же стояли на берегу, точно маленькие черные палатки, и не желали участвовать в забаве, они лишь наблюдали, проникшись ощущением сестринства, наверное, оттого, что их острова находятся неподалеку друг от друга, а остров Ингрид лежит на отшибе.

Но внезапно перед ней возникла девочка ее возраста, глаза под густыми темными бровями грустно смотрели на Ингрид. Девочка что-то сказала, но ее слова утонули в смехе Марии. Мать с золовками принялись разбирать комнатушку деда, чтобы отмыть ее хорошенько и стереть все следы.

– Ты, что ли, Ингрид, да?

Ингрид кивнула. Говорить что-то было рано.

– А я ж Юсефине с Госвере.

Ингрид снова кивнула, глядя, как кошка Карнут пробирается между чужими ногами. Ее выставили из собственного жилища, которое она отказывалась покидать после смерти Мартина, и теперь кошка направилась к лодочному сараю, судя по виду, намереваясь покинуть остров вплавь.

На отмели отец с дядей Эрлингом развели костер. Старые подстилки превратились в пламя. Одна из теток притащила узел старой одежды, а мать за ней принесла дедово постельное белье, в золотистом августовском дне искры рвались в небо, Барбру достала соломенный тюфяк Мартина, ее, младшую из семерых, обнимали, поддразнивали и необидно задирали, и она сияла, точно медный грош. Будто королеву, Барбру усадили на стул на улице и принялись сооружать ей разные прически. Она не одна здесь сидела, все стулья вынесли наружу, и еще столы из гостиной и кухни, и поставили на них кофе, угощение, и выпечку, и водку, те, кому стула не досталось, лежали на подстилках или на траве и ели, и пили, и голоса их сливались в общем гуле разговоров, и смеха, и всего остального, что принадлежит жизни, а не смерти.

Ингрид снова потянуло на скалу и броситься в море. Но от спокойного взгляда кузины Юсефине было не убежать. И когда один из дядьев споткнулся и растянулся на земле, к восторгу всех остальных, Ингрид почувствовала, как мышцы напрягаются и губы, сами того не желая, растягиваются в улыбке. На глазах у нее выступили слезы, однако улыбка выдюжила, и Ингрид отвечала на вопросы, пока не наступила ночь, редким дождем опустившись на человеческую толпу, которая превратила Баррёй в город, незнакомый город, и от этого голова шла кругом. И рядом Ингрид все время видела мать – такой, какой никогда прежде не видела. Ингрид не понимала ее. И чувствовать это было так же странно, как горевать по дедушке.

Глава 37

Годы и дни прошли с того лета, когда на Баррёе появилась пристань. Ханс Баррёй считал эту пристань не только достижением и шедевром зодчества, но обязательством продолжать стройку. Он написал немало значимых для него самого писем и встречался с представителями транспортных компаний, и производителей молочных продуктов, и сельского муниципалитета.

Тщетно.

Однако после смерти отца он решил попытаться еще разок, и теперь взял с собой Марию. Трое провожающих смотрят, как лодка растворяется в прозрачной дымке, и думают, что вот-вот случится нечто важное.

Задумка состоит в том, чтобы включить Баррёй в маршрут молочной шхуны: трижды в неделю она курсирует между факторией, Хавстейном и двумя другими островами, собирая бидоны с молоком, и в случае необходимости выполняет для жителей островов функцию пассажирского катера, хотя на самом деле это всего лишь списанная рыболовная шхуна. Уж не говоря о том, как существенно она упрощает задачу доставить быка к корове или корову к быку. Ханс захватил с собой проект и развернул его на кухне у начальника администрации муниципалитета, показывая, что если проложить маршрут через Баррёй, то получится совсем ненамного длиннее.

В ответ лишь ни к чему не обязывающее одобрение и рассказы, что бюджет у муниципалитета такой скудный, какого сроду не бывало, тем более, как утверждает сам начальник, такие решения принимает не он.

Мария замечает, что кофе им не предлагают, а уж это вряд ли из-за бюджета, и беседа некоторое время топчется на месте, но потом внезапно сворачивает на философскую тему. Начальник вспоминает, что Ханс Баррёй уже долгие годы не замечает потребности цивилизованного мира в навигационном знаке, будь то навигационный огонь или веха, и отказывается от их установки на Баррёе или относящихся к нему холмах и шхерах, несмотря на то что принадлежащая ему собственность находится посреди фарватера, а именно с внешней его стороны.

Ханс не понимает, каким образом это связано с его предложением, и начальник говорит, что у него появилась идея – а как насчет неформального уговора? Его сын работает в маячном ведомстве, и молочная шхуна могла бы проходить через Баррёй трижды в неделю, а Ханс за это разрешит им поставить, например на Скарвхолмене, веху? Что скажет на это Ханс Баррёй, разве не хочется ему для разнообразия хоть разок принести пользу обществу и не оставаться какой-то малозаметной шхерой посреди моря?

Что ответить, Ханс не знает.

И ночами не спит.

Веха лучше, чем навигационный огонь. Вот только Хансу ни того ни другого не надо, куда это годится, когда смотришь в окно в кухне, а на горизонте, словно бельмо на глазу, черная кость торчит, да еще и с белой меткой посредине и железным вымпелом на верхушке. И в придачу все строительные работы – это же чужие люди, которые на несколько месяцев канитель разведут. Сколько коров можно было бы прокормить, засей он травой, например, Йесёю, островок возле Баррёя, это несколько поколений назад надо было сделать. И, в-третьих, если уж начистоту, так ли нужна ему молочная шхуна трижды в неделю?

Иначе говоря, вопрос все сильнее выворачивается шиворот-навыворот по мере того, как желание Ханса, к его собственному ужасу, грозит сбыться.

Все это связано со смертью отца.

С тем, как острову жить дальше.

Уже год прошел, а некоторые годы длиннее других, Ханс собирает волю в кулак, встряхивает головой, проговаривает про себя окончательное решение и поручает Марии следующее письмо написать – у нее красивее почерк и в смысле языка она обладает и другими преимуществами. Они отвозят письмо вместе, снова передают его начальнику администрации муниципалитета и прикладывают копию для молочного завода, и, заручившись устным согласием, возвращаются домой, ну надо же, быстро они спроворили, они едва не хихикают, словно двое подростков, открывшихся миру, они навсегда стали точкой на карте, и заметной точкой.

Но когда спустя две недели молочная шхуна впервые причаливает к пристани, где они стоят впятером и ловят канат – а каната достаточно одного, ведь они передают на борт только один бидон, это настолько мало, что шкипер, бывший одноклассник Ханса, снисходительно улыбается, не только при виде бидона с выведенным на нем номером, но и оттого, что ради такой малости вообще стоило затевать все это, на других островах и по десять бидонов сдают, и по двадцать – и тогда Ханс Баррёй понимает, что уже отдал дьяволу коготок и надо срочно вспахать Йесёю, деваться некуда.

В ту осень приходится железной дороге обходиться без Ханса, они с Ларсом, которому вообще-то пора бы в школу отправляться, плывут на Йесёю и начинают осушать болото. Мотыгами и лопатами. Учтя перепад высот, они сваливают в канавы камни и хворост, здесь между утесами получатся большие луга.

Но труд это титанический, он разрушает и разум, и тело, и уже спустя две недели Ханса мучают сомнения в том, что его задумка вообще осуществима. Но не то чтобы он надумал сдаваться. Несколько недель им помогает Барбру. Лопатой Барбру работает отлично. Еще через месяц они нанимают двух безработных юнцов из деревни. Но тем надо платить, а с деньгами у островитян туго.

Ударяют морозы, Ханс Баррёй разгибается и заводит решающий разговор сам с собой: вот эта новая земля перед ним, на которую он смотрит с усталым удовлетворением, она несказанно красива, тут спору нет, но принадлежит ли она ему по-настоящему, как все остальные луга? Мысль эта почти жутковатая – значит, на самом деле работать на земле Ханс не любит, он – человек моря, скорее рыбак, нежели земледелец, скорее охотник, чем привязанный к земле раб. Клочок земли, казавшийся ему избыточной роскошью, того и гляди превратится в неизбывный гнойник.

Противостояние моря и земли всегда в нем жило в форме тревоги и томления: когда он в море, его тянет домой, а копаясь в земле, он думает о рыбе и морских глубинах. Но в этих метаниях существовало равновесие, вполне терпимая зависимость, и теперь она, похоже, меняется?

В путанице мыслей Ханс теряет способность докопаться до сути, идет к Ларсу и говорит, чтобы тот бросал ко всем чертям этот проклятый хворост – в этом году работа закончена. Они собирают инструменты и плывут домой, в молчании, какое обычно повисает, когда Ларс не решается спросить, что происходит, а Ханс притворяется, будто не понимает, над чем мальчишка ломает себе голову, только сейчас Ханс и сам не знает и молчит не нарочно. С двоими наемными рабочими расплачиваются, и они тем же вечером отправляются на «молочной» шхуне домой. В компании с бидоном молока.

Тут еще вот какое дело.

В обмен на молоко на Баррёй привозят сыр.

А также масло, сметану и сливки – все то, что прежде они изготавливали сами. Да они и сейчас все это делают, из того молока, что оставляют себе. Но разве ж это прогресс? Им нужны деньги на содержание дома, и лодок, и на все, чего требует от них море, а не того же самого сыра, сваренного в другом месте чужими руками.

Никогда прежде Ханс не чувствовал так остро собственного ничтожества.

Однако на дворе уже декабрь, время года, когда с решениями можно повременить. До самого Рождества Ханс выходит вместе с Ларсом в море с внешней стороны острова и обмозговывает какую-то идею. Проведя зиму на Лофотенах, он возвращается домой и закупает древесину, четыре бочки масла и сотню погонных метров толстых досок, чтобы сколотить на южном берегу Баррёя плот и переправить скот через залив на Йесёю, на многих других островах именно так и поступают.

На Йесёе будут не сенокосные луга, пастбища. Для молодняка. А взрослых коров оставят дома. Так молока у них будет больше. И они смогут завести больше молодняка.

Отправляясь впервые в школу на Хавстейне в сопровождении Марии и Барбру, Ларс сидит не на веслах, а на «молочной» шхуне, на одном из двух загруженных на Баррёе бидонов с молоком. Ларс по-прежнему невысокий, поэтому никому нет никакого дела до того, что он идет в школу на год позже. Он к тому же и башковитый, читать умеет. А дома, на Баррёе, Ханс снова изводит себя тем, что впустую потратил целый год.

И тем не менее год этот был важный. Намного важнее, чем два предыдущих, тоже впустую потраченных. Хотя значения его он для себя еще не прояснил. Ханс тоскует по отцу.

Глава 38

Сигнальную веху ставят той же осенью. Но в отсутствие Ханса Баррёя, он снова уезжает на строительство железной дороги, зарабатывать деньги. Ингрид дома тоже нет. Ей предстоит конфирмация, и она вместе с пятнадцатью другими подростками с островов проходит обучение. В это время она живет у Карен Луисе Малмберге и, когда не читает катехизис, присматривает за двумя ее сыновьями и учится работать по дому, все это в компании Нелли, Юсефине и еще одной девочки – лучше и не придумаешь, да? Карен Луисе снова ребенка ждет, у пастора это уже восьмой, и никто из них не умер.

Поэтому, когда прибывает рабочая бригада маячного управления, на Баррёе только Мария и Барбру. В бригаде одиннадцать мужчин, у них тоже есть лодка и плот, а одеждой они одновременно смахивают на строителей-железнодорожников и бригадиров, все из себя важные, в кепках, жилетах, высоких резиновых сапогах и шерстяных куртках, придающих им сходство с инженерами. У них хорошие манеры, и, покупая мясо, рыбу или лепешки, рабочие ведут себя вежливо и оставляют деньги. Ночуют они в обитой железом лодке, которая называется «Глюнтен II», пришвартованной к новой пристани. В хорошую погоду ее ставят на якорь прямо напротив стройплощадки.

Но уже в первый же день они допускают оплошность, которую Мария не спешит исправить или которой не придает значения. Строительство начинают не на Скарвхолмене, как было решено, а прямо на южной оконечности Баррёя. И никакая это не сигнальная веха, а сооружение из железа, четыре т-образных балки вбивают в гору и цементируют, сверху устанавливают фонарь высотой в человеческий рост, белый маяк с красной шляпой, который издалека напоминает одновременно насекомое и летающего клоуна. Гореть в нем будет парафин – он поступает через шланг из бака, вделанного в скалу внизу, и гореть он должен с первого октября по первое марта, потом его необходимо погасить, однако само красно-белое сооружение все равно можно будет отовсюду разглядеть.

Скоро ноябрь.

Свет на южной оконечности Баррёя пульсирует больше месяца, когда строитель железной дороги возвращается домой и взвивается до потолка: на его собственном острове вымахала вечно мигающая елка!

Только он не находит понимания ни у Марии, ни у Барбру. Они показывают ему сто двадцать две кроны – плату за аренду участка – и говорят, что присмотр за сигнальным огнем теперь приносит им маленький, но постоянный доход. Отныне они не только молочную продукцию производят, но и заняли свое место на карте, они – смотрители маяка на службе у государства.

Этого Ханс Баррёй вынести не в силах.

Ни на чьей службе он быть не желает.

На следующий день он садится на «молочную» шхуну, один, без Марии. И уже когда Баррёй скрывается в море у него за спиной, Ханс осознает, что он не сидит на веслах и не идет под парусом, а торжественно, в нарядной одежде путешествует по новому маршруту, словно жалоба, которую он собирается подать, несостоятельна, жаловаться будет непросто, да и в какую инстанцию?

Ханс стоит в рубке, рядом со своим старым школьным приятелем Паулусом, который уже несколько десятилетий занимается этим мирным трудом и исправно получает зарплату лишь за то, что курсирует по свободному фарватеру между факторией и островами, а когда захочет, сидит на берегу.

На Хавстейне Ханс помогает принять на борт молоко, целый двадцать один бидон с пяти хуторов, они ставят бидоны на балластный блок и двигаются дальше на Скарвен, принимают еще пятнадцать бидонов, потом, на Лютвэре, следующие одиннадцать и ближе к вечеру приходят на факторию. Для визита к начальнику администрации уже поздно, поэтому Ханс идет к рорбю[5], которым островитяне могут свободно пользоваться, растапливает печку, варит кофе и ложится спать, решив, что утро вечера мудренее.

Утром он снова не идет в деревню. Возле пристани стоит пароход, связывающий остров Хуведёя с материком. И внутри у Ханса что-то происходит. Он садится на пароход, сходит на берег в городе, идет в лавку, торгующую снастями, и покупает четыре новых корзины с леской, восемь мотков снастей, буйреп, крючки, пенковую сеть и ножи. Затем он покупает кофе и мешок сахару, мешок гороха и банку копченых колбасок, рождественскую скатерть, три рождественских журнала для детей, две бутылки водки, восемь метров синей цветастой ткани на платья и комод с шестью ящичками, а в придачу – картину в рамке, на которой изображена лодка под парусом.

Тем же вечером он возвращается на пароме обратно, ночует в рорбю, загружает покупки на «молочную» шхуну и сходит на берег на Баррёе спустя ровно двое суток после отъезда.

На пристани его встречают домочадцы с двумя бидонами молока.

Самое сильное впечатление на них производит не комод, а рождественские журналы и скатерть. Но это пока они, поставив комод в гостиной, повнимательнее не рассмотрели его. Мария чует подвох. Она выдвигает ящички, и те радостно выкатываются, словно намасленные колеса по смазанным рельсам. У комода изогнутые ножки, которые заканчиваются маленькими кошачьими лапками, ящички и четыре скругленных угла украшены резьбой, а сзади прибита латунная бляшка. «Мебельных дел мастер Кофоед и сын, Нидарос», – читает Мария.

Она интересуется, что Ханс такое придумал. Комод ей, что, не нравится? – спрашивает Ханс. Мария интересуется, сколько он стоил. Ханс отвечает, что не помнит. Ему что, чек не дали? – спрашивает она. Он отвечает, что нет. Она выдвигает ящички, и снова задвигает их, и чувствует слабый аромат камфары, и гибискуса, и вишни, и непонятно, чего еще, она вдыхает аромат чего-то экзотического и смотрит на мужа, а тот, повернувшись к ней спиной, вбивает молотком гвоздь и вешает возле окна на восточной стене картину с лодкой под парусом. Проверив, что висит она ровно, он идет на кухню, садится в отцовское кресло-качалку, наливает себе стопку, закуривает трубку и говорит, что завтра они будут скот забивать. Свиней на Баррёе не всегда держат, но в этом году одна у них есть. Завтра пора ей умирать.

По другую сторону стола сидят Ингрид с Ларсом. Они читают рождественские журналы. Барбру тоже читает рождественский журнал, в нем и картинки есть.

Мария принимается стряпать ужин. Поужинав, они пьют кофе, и Барбру просит Ларса написать рождественские открытки для родственников на Бюёе и Йесвэре, чтобы потом отправить их с «молочной» шхуной. Потеряв от восхищения дар речи, Барбру следит за тем, как красиво Ларс выводит буквы.

Когда дети улеглись, Ханс налил три стопки, передал по одной Марии и Барбру и пододвинул к ним сто двадцать две кроны, чтобы этой зимой, пока он на Лофотенах, они не брали товары в кредит. Мария говорит, что это необязательно. Ханс возражает, что обязательно. Вообще-то это не его деньги, – упорствует она. Ханс сердится, вскакивает и уходит спать. Деньги остаются лежать на столе. Мария тоже поднимается и идет спать. Из южной залы до Барбру доносятся их голоса. А потом они стихают. Она осушает и свою стопку, и стопку Марии, подкладывает в печку дрова и уносит деньги к себе в комнату. У Барбру тоже имеется сундук.

Глава 39

После приготовлений к конфирмации в доме пастора Баррёй кажется Ингрид скучным. Ситуация не меняется даже оттого, что там горит фонарь, который показывает чужим судам дорогу в темноте. Ингрид не то чтобы хочется уехать отсюда, ей хочется, чтобы Баррёй изменился, и хочется взять Баррёй с собой в большой мир и наполнить всем тем, чего ему недостает, а такого немало, ее переполняет некое непонятное ощущение, поэтому таскать торф, ходить в хлев и картофельный погреб, вытаскивать вместе с Барбру сети и потрошить рыбу ей невыносимо, женщинам не пристало выполнять такую работу, им полагается смотреться в зеркало, и петь в хоре, и ждать писем, смеяться вместе с подружками и ходить всем вместе по дороге в одинаковой одежде, когда небо лазурно-голубое, а моря не слышно, даже вдали.

Как ни странно, в последние зимы Баррёй еще скупее на события, по ночам Ингрид так мучается от бессонницы, что думает, будто больна, а утром лежит в постели, пока мать не поднимет ее, здесь ей некого любить, Баррёй словно незнаком ей, как будто прежде она не замечала монотонного гула ветра и воды, они выводят ее из себя, как и крики чаек, и кулики-сороки, и гага, и глупые бакланы, которые стоят с обугленными головешками, похожие на нахохлившихся от ветра монахов, нет, Ингрид рвется в мир, работать, ей это непременно надо.

Однако миру она не нужна.

В мире внезапно случился перебор таких, как Ингрид. Мария ищет ей место, выспрашивает всех, иногда с ведома дочери, порой без него, но так уж оно сложилось, и отец говорит, пускай Ингрид идет с ними на Лофотены коком. Но Мария противится, она сама была коком на Лофотенах, как раз тогда они с Хансом и познакомились, так что с них хватит. Особенно же Марию раздражает, когда Ларс, приехав на побывку, тащит Ингрид с собой в море, а ведь она совсем уже женщина. В море она все же выходит, она держит лодку на месте, пока Ларс, расставив ноги, вытаскивает сети, и выпускает из рыбы кровь, и в этом аду чувствует себя на своем месте.

Но как-то раз Мария показывает, наконец, ей письмо, в котором написано, что Ингрид принимают в служанки к сыну владельца фактории Томмесена – его зовут Оскар, а его молодую жену Сесение, родом она откуда-то с юга страны, и у них двое детей, за которыми надо присматривать. Живут они в недавно построенном доме напротив фактории.

– Тебе уж много лет как надо б в людях быть.

Ингрид кивает.

– Ну, теперь зато проще будет, – говорит Мария, будто зная, что все пути ведут назад. А может, в ее словах кроется зависть. Или зарождающаяся тоска. Но «молочная» шхуна превратилась в часы, и она принесла им то же времяисчисление, что и на материке.

Ингрид сходит на берег возле фактории, а мать и дети Томмесен стоят и ждут. Сесение дружелюбна и свежа, и говорит она на диалекте. Ингрид несет свой маленький чемоданчик, уносит его в тишину, подальше от моря и его душераздирающих звуков. В ее новом жилище на коньке дома драконьи головы, а на крыше – флюгер, дом обсажен высокими деревьями, листва которых шелестит в вечернем ветре, однако и это – проявление тишины.

Входя в дверь, Ингрид чувствует себя глупенькой, как в тот день, когда пошла в школу, но Сесение деликатно этого как будто не замечает, она показывает Ингрид комнату, которую подготовила сама. Ингрид с восхищением рассматривает ящички и шкафы и не видит, как хозяйка, подойдя совсем вплотную к ней, принюхивается, выясняет, не пахнет ли от нее. Зато Ингрид замечает, когда хозяйка, якобы чтобы снова поприветствовать, берет ее за руку и разглядывает ногти. Но ногти Ингрид под надзором Марии тщательно оттерла, поэтому во время осмотра стоит спокойно, а когда они проходят в кухню, думает, что экзамен она выдержала, и ей продолжают показывать дом. Выложенную голубой плиткой печку из города Делфта в Голландии топить, несмотря ни на что, полагается так же, как и буржуйку на Баррёе. Правда, греет она чуть похуже, однако дольше, и управляться с коксом не сложнее, чем с торфом, а даже проще.

– Здесь гостиные, – говорит Сесение. Три гостиных – словно ступеньки к личным покоям, где тоже стоит печка-голландка, но ее Ингрид полагается топить только раз в день, в пять вечера, так тепло сохранится до семи, когда хозяин возвращается с работы. Вот часы, с которыми надо сверяться, – семейная реликвия с маятниками, римскими цифрами и латунными гирями, их следует подтягивать каждые четыре дня. Больше никакой работы в этих помещениях от нее не ждут, детям играть здесь тоже не разрешается. Ингрид размышляет, почему она вообще боялась, и думает, что, наверное, она сама чересчур замешкалась, засиделась на острове, а не мир ее не принимал, возможно, она сама ошиблась, но больше она такой ошибки не допустит. Мысль же о том, что это мать удерживала ее дома, что Мария в своем одиночестве тянула ее на остров, – такая мысль в голову ей не приходит.

Глава 40

По сравнению с тем счастливым временем, когда Ингрид, готовясь к конфирмации, жила в доме пастора, служба у сына владельца фактории и его жены оказалась не столь чудесной. Напротив – очень непростой. Во-первых, дети были совсем непохожи на пасторских. Старший, семилетний мальчик, по той или иной причине не ходил в школу. Его звали Феликсом, и, не получая желаемого, он принимался кричать, словно зверь, – тогда его мать выбегала из комнаты и успокаивать его приходилось Ингрид.

Вторую, девочку трех лет, звали Сюсанна. Она почти постоянно лежала в колыбельке, такой просторной, что там и взрослый мужчина уместился бы, а в остальное время сидела на коленях у матери или Ингрид, не выказывая никакого интереса к чему бы то ни было. Еще Ингрид катала ее по улице в маленькой деревянной колясочке с нарисованными на ней цветами – это когда Ингрид отправляли за покупками или за рыбой в факторию.

Для нее эти прогулки до лавочки были самым главным событием дня: она везла коляску с ребенком, что прибавляло ей в собственных глазах пять лет возраста и возлагало на нее ответственность. Она одевалась со всей тщательностью, если с ней заговаривали, она вежливо отвечала, улыбалась и поддерживала беседу, Ингрид – удивительное дело – была доброй и обходительной девушкой с островов.

А вот этот вялый ребенок, эта девочка пока не научилась опрятности и даже не умела прямо сидеть на полу, не говоря уж о том, чтобы ходить. Ингрид считала, что девочка, наверное, больна. Об этом Сесение даже слушать не желала, нет, Сюсанна просто чересчур нежная. Это звучало почти возвышенно, словно фарфор.

Хозяйка тоже была немного странная – если, конечно, людям ее круга вообще не свойственен такой склад. Бывало, она сидела и шила, но вдруг вскакивала и бежала из дома в факторию, где теперь, когда старый владелец одряхлел, распоряжался ее муж Оскар, и возвращалась либо с улыбкой на лице, либо заплаканная и растрепанная, а порой ее обуревало и то и другое чувство одновременно. Тогда она могла спросить, почему Ингрид уже покормила Феликса, – она, действительно, делала так, чтобы заставить его замолчать, но чаще всего потому что время подошло.

Сесение осторожно гладила его по голове, как будто боясь обжечься, уходила на второй этаж и укладывалась в постель, но сперва открывала окно и проветривала комнату – Ингрид сроду не слыхивала, чтобы кто-нибудь проветривал помещение, где нет чада, а вставала лишь с наступлением темноты. К этому моменту дети давно уж были накормлены ужином, а вернувшийся домой хозяин сидел в дальней гостиной и курил трубку.

Из кухни Ингрид слышала, как супруги смеются и ссорятся, кричат друг на дружку и снова смеются, настроение у них так стремительно менялось, что спустя неделю она завела привычку ложиться спать пораньше, потому что и за ужином они общались таким же изнурительным образом, отчего Ингрид толком не понимала, над чем они смеются, и не в состоянии была отвечать на их вопросы.

Сын владельца фактории был вежливым и отстраненным, непонятным и веселым. Он собирал марки, храня их в большом альбоме, и эстампы с Наполеоном и правившими в Норвегии датскими и шведскими королями – эстампы он раскладывал по большому столу, и в обязанности Ингрид входило убирать их, соблюдая определенный порядок. На Ингрид он смотрел по-особому и подмигивал ей, когда Сесение не видела. Еще он не умел выбирать кости из рыбы, поэтому просто клал себе на тарелку порцию трески, отламывал вилкой кусок и клал в рот, прямо вместе с кожицей и костями, а потом выплевывал все, чему не место в желудке. Приходилось ему непросто, особенно если он в этот момент еще и разговаривал.

Вдобавок ко всему ходил он в вечно запотевших очках. Ингрид как-то предложила их протереть, и тогда хозяин так странно посмотрел на нее, что ответа она так и не уловила. Ингрид казалось, будто он обдумывает что-то, будто в нем живет какая-то слабость, и в этом он напоминал собственного сына, с которым никогда не разговаривал, – в этом доме дети и родители жили в своих мирах.

Одно маленькое разочарование следовало за другим в этом богатом доме, где ничто, по сути, не должно бы идти вразрез с ожиданиями Ингрид.

Работы было не так уж и много, они ведь даже скота не держали, и каждую неделю к ним приходила с маленького хутора в овраге за церковью старая женщина и мыла полы во всех девяти комнатах – кроме комнаты Ингрид, она прибиралась сама – и в придачу на кухне. Поломойка приходила затемно и уходила затемно, и, заметила Ингрид, часто ей не платили. Сесение, даже не смущаясь, говорила, что сегодня денег у нее нет, но ведь Ингеборг продукты пока и в долг дадут, верно?

Старуха никогда ничего не говорила, горбилась и молчала, и от нее пахло чем-то странным, может, смальцем? Но на детей она шикала, словно они ей мешали, хотя они не мешались, Ингрид за этим следила, она почти за всем следила, она пеклась об этом доме как о своем, она начала защищать его, вместе с его диковинными порядками, и перед самой собой тоже, еще немного, она бы и хозяйской манере есть рыбу перестала удивляться.

Она пробыла там всего три месяца, когда с фактории прислали передать, что Оскар Томмесен, как и собирался, сел на паром до города, однако обратно не вернулся.

Объяснений этому можно было найти немало, но правдоподобного – ни одного, и весь оставшийся вечер Сесение, заламывая руки, расхаживала по дому, не в состоянии отвечать на вопросы, которые Ингрид, как разумная прислуга, полагала уместным время от времени задавать.

Когда муж не вернулся ни на следующий день, ни через день, хозяйка совершенно перестала обращать внимание на детей и лишь бродила по дому, словно призрак, неопрятная, пересчитывала мебель и вещи и переписывала их в книгу с плотными страницами, а после начала укладывать все в большие чемоданы. И днем и ночью ее сопровождали свет и звуки, три дня и две ночи. Затем исчезла и она, не сказав ни слова, просто Ингрид как-то утром проснулась и спустилась в кухню, топить печь и варить кофе, а хозяйки нет, дом заполнила мертвая тишина и темнота, тишина такая, какой прежде там не бывало.

Ингрид дождалась, когда пробьют часы, разбудила детей, накормила их и принялась ждать. Ничего не происходило. Она подошла к двери в супружескую спальню, постучалась и, не дождавшись ответа, заглянула внутрь. Двуспальная кровать заправлена, но в спальне никого. Явившаяся мыть пол Ингеборг, видимо, догадалась, что случилось, и пробормотала, мол, да уж, вон оно как все с этим банкротством обернулось, люди, может, и не как в воду глядели, но уж в газету точно глядели не зря.

Ингрид понятия не имела, что такое банкротство. Газету, которую приносили три раза в неделю, она тоже не читала, и когда старуха пробормотала, что младшие Томмесены наверняка в Америку подались, голова у Ингрид пошла кругом.

Не сняв даже верхней одежды, Ингеборг сидела на просторной пустой кухне, впервые пила здесь кофе из чашки с золотой каймой и говорила, что как старик заболел, так все и пошло под откос.

Ингрид, смутившись, обрадовалась: значит, она тут ни при чем. Вот только на самом деле она-то тут еще как при чем, потому что это у нее на руках теперь двое чужих детей. И полы остались немытыми, Ингеборг допила кофе и сказала, что теперь уж вряд ли вернется.

– Но чего ж мне делать-то? – воскликнула Ингрид.

– Да уж, чего тут поделаешь… – сказала старуха и ушла.

Ингрид пожалела, что не заплакала раньше – сейчас, когда этого все равно никто не видит, уже поздно.

Глава 41

Окно в комнате Ингрид выходило на море и острова. Баррёй казался темнее остальных, возможно, потому что травы на нем было больше, чем валунов и скал. Она видела Баррёй каждый вечер, желала ему доброй ночи и снова видела утром, иногда отчетливо, порой – будто парящую тень, но сейчас была осень, и в темноте ничего не разглядеть.

Ингрид встала, приготовила еду, погасила лампы, поиграла с детьми, зажгла лампы, поиграла с детьми, искупала Феликса, пришел его черед, они все поужинали, она уложила Сюсанну, а следом и Феликса, про мать он ни разу не спросил, но ходил по дому и хлестал хворостиной мебель, хворостину Ингрид отняла, чем вызвала дикие крики.

Следующей ночью она вообще не спала. И тем не менее в шесть утра встала, приготовила завтрак на троих, в одиночестве поела, в компании двух пустых тарелок дождалась, когда пробьют часы, разбудила детей, накормила их, одела и отправилась в деревню. Шел дождь, Ингрид хотелось пойти куда-нибудь и спросить, как поступить.

Вот только у кого?

Она дошла до пасторского дома, но окна еще были темными. Они вернулись домой, поиграли и поели, она помыла посуду, зажгла лампы и подтянула гири на часах, благодарение Господу, купать сегодня никого было не надо.

В эту ночь она спала, как убитая.

Но проснулась от тишины. И оттого, что плачет. Ингрид открыла окно, услышала море и снова заснула, утром проснулась, спустилась на кухню и накрыла завтрак на двоих детей и троих взрослых, из которых осталась одна, дождалась, когда за окнами посветлеет, разбудила детей и заставила Феликса одеться, а когда он завопил, наградила его оплеухой. Взяв на руки Сюсанну, она спустилась вниз, а полуодетый Феликс хлюпал носом сзади. Ингрид помогла ему надеть все, чего не хватало, и сказала, что если тебе семь лет, а ты не умеешь одеваться, то позор тебе. Феликс выскочил за дверь в одних носках, но Ингрид догнала его, затащила обратно и усадила за стол. После еды она помогла ему тепло одеться, одела Сюсанну, спустилась с обоими детьми на пристань и стала ждать парохода.

В легкой метели пароход причалил к пристани, на берег выгрузили товары, на борт погрузили молоко и рыбу, и теплоход отчалил.

И что бы означали все эти взгляды украдкой?

Ингрид опять прошлась по деревне в надежде, что кто-нибудь обратит на них внимание. Но никто не остановился и ни о чем не спросил, и никто, видя, как она гуляет с двумя детьми из богатой семьи, не похвалил ее. Они вернулись домой, Ингрид зажгла лампы и приготовила еду и выкупала Сюсанну, потом сидела разговаривала с ней безо всякого ответа, пока Сюсанна не заснула. Про мать она тоже не вспоминала.

На следующий день пароход опять пришел.

И ушел.

Ингрид с детьми гуляли по деревне. Внимания на них никто не обращал. Маргот из лавки сказала, что родители, ясное дело, вернутся, правда, еще она добавила, что не надо бы Ингрид брать все товары, которые она уже положила на прилавок, – кто за них заплатит-то?

Ингрид посмотрела на нее пустым взглядом.

Поговаривали, что фактория перейдет к новым владельцам, но…

Еще одна ночь без сна. На следующее утро владельцы не появились – ни новые, ни старые, Ингрид сложила свой маленький чемоданчик и снова вместе с детьми пошла на пристань, где встретила и проводила теплоход.

Но к этой же пристани причалила и «молочная» шхуна, перестроенное рыболовное судно отцовского школьного друга Паулуса.

Со шхуны выгрузили пустые бидоны, и Ингрид, держа Феликса за руку и подхватив Сюсанну, прошла по трапу на борт и попросила взять их с собой. Паулус выглянул из рубки и сказал, что об этом и речи быть не может. Ингрид с чемоданчиком вернулась на берег, посадила Сюсанну в колясочку и накрыла одеяльцами, а сама уселась на землю, зажав коляску коленями. Феликс уселся рядом. Паулус вышел на палубу и повторил: он не может взять их на борт. Для этого требуется разрешение от родителей, да и погода плохая, возможно, на Баррёе вообще пристать не получится. Ингрид не отвечала. Неподвижно сидя на земле, она плакала. Феликс молчал.

Глава 42

Их встретили Барбру и Мария – с двумя бидонами молока они стояли на новой пристани Баррёя и ошарашено смотрели на палубу, где уснувшая было Ингрид только что проснулась, разбитая, с затекшими руками и ногами. Детей укачало до рвоты, так что их едва смогли спустить на землю. Бранясь, Паулус снес их одного за другим на пристань, а потом еще и коляску, от которой здесь все равно не было толку. Но, по крайней мере, в нее положили Сюсанну и понесли до дома, как на носилках.

Феликс взбодрился и пошел сам. Но теперь он держал Ингрид за руку.

Когда они оказались дома, в тепле, Ингрид повторила свой рассказ четыре раза, а потом еще раз, пока не уснула, лежа в кухне на лавке, она все говорила и говорила, переполненная чувством, которого не опишешь, – облегчением оттого, что она снова была дома, посреди моря, с двумя чужими, невыносимыми детьми.

Через два дня Мария отправилась в деревню и попробовала было распутать этот клубок, но вернулась ни с чем: дед Сюсанны и Феликса был не в состоянии ничего объяснить, пасторская жена еще не вернулась, а Маргот из лавки…

Прошла еще неделя.

Погода стояла плохая, и «молочная» шхуна два дня не ходила. Мария снова побывала в деревне, но с тем же плачевным результатом, Сюсанна тем временем спала вместе с Ингрид, а Феликс – один в двуспальной кровати в северной зале. Он больше не вопил, один раз попытался было, но Барбру положила этому конец. Она отвела его в хлев и стала учить доить коров, потому что сын ее, хоть он и мужчина, это умеет. Феликс плакал, доил коров и ни разу не пожаловался, что по кому-то скучает. Он попросил игрушки, и ему дали инструменты. Тогда он перестал плакать. Ему отдали одежду, из которой вырос Ларс, и спустя три дня Феликс вышел вместе с Ингрид в море ловить на поддев рыбу, хотя он не умел ни грести, ни обескровливать рыбу – неужто этот мальчик и впрямь вырос на рыбной фактории?

Но у Ингрид прибавилось терпения – здесь, дома, она была в родных водах. Феликс слушался и пыхтел и на следующий день снова вышел с ней в море. Когда его просили, он таскал дрова и торф и вместе с Барбру крутил сепаратор, а в доме Сюсанна ползала по кухне, и болтала, и, похоже, того и гляди собиралась подняться на ноги.

Ее стали приучать к горшку, сажая на стульчик Ларса. Мария сжимала ее коленями и держала, а потом отпускала, и Сюсанна падала, а потом то же самое проделывала Барбру. Сюсанна падала, и ползла, и падала, и позже тем же вечером Феликс забрался на колени к Барбру и не желал слезать. Они сидели так, пока Феликс не уснул. Тогда его отнесли наверх и уложили в кровать. И Ингрид ощутила силу, которую чувствует разве что птица, когда, сидя на верхушке дерева, раскидывает крылья и позволяет ветру сделать все остальное.

Когда дети пробыли на острове десять дней, из школы на Хавстейне вернулся Ларс. Пришел на веслах. По пути он наловил рыбы. Пришвартовавшись у веревочного трапа на новой пристани, он поднял голову и увидел незнакомое лицо.

– А ты кто?

– Я Феликс, – ответил Феликс.

Ларс выбрался из лодки, поднял рыбу на пристань и на разделочной скамье выпотрошил ее. Феликс стоял рядом и смотрел. Основную часть Ларс разделал и засолил в ящике, а остальное нарезал на куски и сложил в ведро, которое вместе со школьным ранцем понес в дом. Феликс пошел следом. Когда они вошли в дом, Ларс снова спросил, что это за мальчик. Мать дала ему тот же ответ. Феликс. Это подтвердила и сидящая с вязаньем у окна Ингрид. На полу возилась маленькая девочка – она грызла деревянную рукоятку багра.

– А ты кто? – спросил Ларс.

– Сюсанна, – ответила Ингрид.

Ларс поставил ведро с рыбой на скамейку, возле ведер с водой, нарочно, зная, что матери это не понравится. Та выбранила его. Ларс ухмыльнулся. Она спросила, легко ли было грести. Ларс ответил, что да.

– Да, погода-то славная, – кивнула Барбру и принялась заново чистить рыбу, хоть Ларс уже и сам ее почистил. Он стоял и с прежней ухмылкой смотрел на мать.

– Ты с чего смеешься? – спросила Барбру.

– А с тебя, – сказал Ларс. Он вышел на крыльцо, снял с себя верхнюю одежду и разулся. Когда он вернулся, Феликс стоял посреди кухни и смотрел на него. Ларс уселся за стол. Феликс подошел и встал напротив.

– Сбегай за картошкой, – велела Барбру.

Феликс вздрогнул, вышел и вернулся с ведром картошки, которое протянул Барбру. Она заглянула внутрь, и, казалось, вот-вот что-то скажет.

– Мама, ты чего? – спросил Ларс, – картошки, что ли, мало?

– Да не.

– Тогда чего?

– Да ничего, чего ты прицепился-то?

– Я ж вижу.

– И чего ты такое видишь?

Ларс не ответил. Он перевел взгляд на Ингрид – дождался, когда она спросит, не видел ли он на Хавстейне Нелли. Ларс помолчал и ответил, что да, видел. Не отрываясь от вязанья, Ингрид спросила, как Нелли живется. Ларс пожал плечами и, посмотрев на вязанье, спросил, что это будет. Ингрид приподняла спицы и показала ему рукав свитера. Ларс протянул руку над столом и пощупал шерсть.

– Это кому?

– Мне.

Ингрид сунула руку в рукав и вытянула ее, сжала кулак, а потом медленно разжала пальцы, словно лепестки у цветка – так Сесение примеряла платья. У запястья на свитере была вывязана кайма, а над локтем узор из звезд. Сам свитер был синим, а звезды белые, шерсть Ингрид сама покрасила. Ларс кивнул. Ингрид вернулась к вязанию. Из хлева пришла Мария, увидела Ларса, отставила ведерко со сливками и, взяв в чулане сито, снова посмотрела на Ларса и сказала:

– Плоскодонку переставь, дождь будет.

– Поем сначала, – сказал Ларс.

– Нет, сейчас! – возразила Мария и снова вышла.

Ларс взглянул на Феликса – тот по-прежнему таращился на него.

– Пошли со мной?

– Ага, – сказал Феликс.

Глава 43

За день до того, как Ларсу надо было возвращаться в школу, «молочная» шхуна к Баррёю причалить не смогла – она пришла на два дня позже. Из-за непогоды Ларс застрял на острове.

А Ханс Баррёй вернулся со строительства железной дороги на целый месяц раньше. Когда он сошел на берег на собственном острове, на груди у него наперевес висел черный шланг. Вместе с мешком на берег сгрузили деревянный ящик. Все недоумевали, почему Ханс вернулся сейчас.

Но они радовались.

Радовались, потому что это большое облегчение, когда мужчина, пускай даже и неожиданно, но возвращается домой живым. В стране и в мире кризис, разорения и нехватка денег, одни уходят с обжитых хуторов, другие теряют работу, а бригаду, где Ханс работал взрывником, распустили и отправили по домам, заплатив столько, что Ханс все уже потратил, купив все это. Шланг – он шланг для нефти, но новый и чистый, и вполне подходит и для воды, а вот насос, и фильтр, и отрезки трубы. Вместе с ними в ящике Ханс привез муфты для медных труб, так что теперь он, наконец, подведет на кухню воду, давно пора уже, и сделать это надо, пока земля не замерзла.

– А ты кто такой? – спросил он Феликса. Тот подошел и взял за руку Барбру, он был очень похож на Ларса, хоть никто и не замечал, он был копией Ларса, тем более в его одежде.

Рядом стоял и сам Ларс, двенадцатилетний мужчина, он посмотрел на мать и спросил, можно ли ему остаться, обратно на Хавстейн ему неохота. Барбру взглянула на Паулуса. Он стоял на палубе, руки в боки: чего это они удумали, ну хоть швартовы-то они ему обратно кинут?

Не дожидаясь ответа, Ларс бросил ранец на причал и побежал к южному берегу. Все обернулись и посмотрели ему вслед. Ханс рассмеялся и сказал Паулусу:

– Чего ж, отчаливай.

Он выпустил из рук швартовы, Паулус подтянул их и, покачав головой, скрылся в рубке. А они взяли ящик, и мешок, и шланг, и два пустых бидона из-под молока, «молочная» шхуна и впрямь связала их с миром, стала для них часами, пускай и не смазанными.

На следующее утро Ханс отправил детей собирать в торфяные корзинки мох. Сам же он пробил дыру в фундаменте под чуланом, и они с Ларсом подлезли под пол и следующие дни, лежа на спине, сколачивали узкий деревянный короб длиной десять метров. Феликс и Ингрид подавали им снаружи то, чего требовалось, потому что колодец располагался на юге, а кухня – на севере. Потом они проделали дыру в стенке колодца, метром ниже поверхности воды вделали фильтр, продели через короб шланг, просверлили отверстие в полу и провели шланг на кухню, лишними остались всего полметра. Над раковиной они установили насос, к которому присоединили трубы.

Однако мох еще не высох. Он лежал на сеновале, наверху, а после им собирались набить деревянный короб со шлангом, чтобы изолировать шланг. Морозов пока еще не было.

Может, и торопиться некуда?

Нет, торопиться надо было. Ханс перенес мох в кухню, забил им все ящики для рыбы и повесил их под потолком, над печкой. В доме пахло летом, сенокосом, особенно на втором этаже, у Феликса с Ларсом – теперь они вместе жили в северной зале, а там в полу тоже имелся люк.

Ханс сел в ялик и отправился на факторию, поговорить со старым ее владельцем. За ним ухаживала престарелая супружеская чета, он лежал в постели у них в доме и пытался оплатить уход, но денег они с него больше не брали. Он лежал и бормотал, что его сына постигло великое несчастье. Да, про детей ему уже рассказывали. Старик заплакал и сказал:

– Пускай остаются там, где они сейчас.

– Это где? – удивился Ханс. – На Баррёе?

Старик уткнулся в стену.

Ханс всю жизнь знал этого человека, царя и Бога побережья, он осыпал его бесчисленными проклятьями, человека, живущего чужим трудом, но сейчас, глядя на лежащую перед ним развалину собственной жизни, ничего не чувствовал.

Выйдя оттуда, он пошел к священнику, который провел осень в соседнем приходе, но сейчас вернулся.

Юханнес Малмберге тоже был наслышан про детей и про то, как несладко пришлось Ингрид, но оправдывал деревенских тем, что и они смотрят на богатых, как все, это потому что жизнь адская. К тому же, добавил Малмберге, понизив голос, многое свидетельствует о том, что молодой Томмесен покончил с жизнью. А его супруга сейчас в лечебнице в Будё. Всякому злорадству должны быть пределы, и в воскресенье он непременно упомянет об этом в проповеди, он как раз ее закончил, может, Ханс выпьет стопочку?

Да, благодарствуйте, от стопочки он не откажется.

Он выпил три. Они сидели и не знали, что предпринять, кроме как ждать, возможно, у Сесение найдутся родственники и они объявятся, в чем священник очень сомневался, хоть Ханс так и не уяснил почему.

Потом в голову ему пришла одна мысль.

– А вы их не заберете?

– Кого?

– Мальцов.

– Я?

– Ну да, вы.

Юханнес Малмберге опустил глаза, обвел взглядом стены, прежде чем снова посмотреть на Ханса Баррёя, отвел взгляд, будто извиняясь, и пробормотал, что социальное пособие в деревне совсем никудышнее, подачка на бедность, а дети все-таки богатые или были богатыми, вот из-за чего молчаливо боролись сейчас взгляды двух мужчин: что делать с богатыми, когда те беднеют? Это же вывернутая наизнанку логика, история, повернутая вспять, такая же бессмысленная, как текущая наверх вода.

Карен Луисе остановилась на пороге и, похоже, собиралась предложить им угощенье, но исчезла, а они все сидели, пока Ханс Баррёй не встал, поблагодарил за выпивку и пожал священнику руку.

Пастор в свой черед поблагодарил его.

Ханс Баррёй пошел в лавку и накупил всякой всячины, денег у него, по обыкновению, хватило не на все, но у него по-прежнему оставалось его доброе имя. После он спустил лодку на воду и вышел на фьорд под розовым вечерним небом, которое обычно предвещает, что погода изменится, ветер подует с востока и ударят морозы. Он вспомнил про мох в ящиках на кухне и пробормотал:

– Matutinum, matutinum …

Это латинское слово означает «завтра», Ханс вычитал его на стройке, в сборнике проповедей, и оно засело у него в голове, драгоценный предмет, которым приятно украсить свою речь, а Ханс редко преисполнялся благоговейностью от того, что вот он дома и находится на своем собственном острове, хотя в совершенстве освоил, как тосковать по дому и не утонуть в этой тоске, а сейчас наконец-то даже пастор признал, что, когда все трещит по швам, Хансов остров выстоит, Ханс это и так знал, но сейчас увидел как знак свыше, что в минуту, когда мир дал крен, Господь возложил на него тяжкое, как никогда, бремя, и с этими мыслями Ханс загодя спустил парус, чтобы ялик подошел к причалу неторопливо, а там подтянул лодку к деревянному кнехту.

Он выгрузил товары, вытащил лодку на берег, уселся на пороге и, доставая трубку, заметил вдруг, что не в силах распрямить пальцы на правой руке, словно по-прежнему держится за румпель. Ханс курил и смотрел на север, где розовый свет постепенно сменился синим. Там же, на пороге, его и нашли мертвым.

Он так окоченел, что, когда тело уложили, казалось, будто он по-прежнему сидит. Выпрямить его не получилось, зрелище это было настолько невыносимым, что они укрыли его, и единственный, кто смог спустить ялик на воду и отправиться обратно на факторию, чтобы сообщить о случившемся, – это был Ларс.

Глава 44

На всем длиннющем побережье не случалось еще смерти нелепее. Хансу Мартинсену Баррёю едва исполнилось пятьдесят, он был как медведь. Пастор Малмберге сыпал такими словами, как кара Господня, и мучения, и еще всякими морскими выражениями, он не забывал, в каких местах служит Господу, и его страх перед морем никуда не делся. Есть ли в мире что-нибудь ужаснее волн, думал он, когда сквозь пургу в полном изнеможении добрался наконец до Баррёя и, окинув затуманившимся взглядом островитян, увидел Марию, которая сложила руки на коленях и будто онемела. И Ингрид была такая же.

А этот Ларс – он почему так смотрит?

Барбру стояла, повернувшись к священнику спиной, не глядя на него, и кричала на младшую девочку, жизнь здесь пошла кувырком, и Юханнесу Малберге пришлось самостоятельно принимать все решения, везти покойника в церковь и брать на себя подготовку к похоронам.

В день похорон, когда непогода опять неистовствовала, Адольф из Малвики и Томас со Стангхолмена доставили родных усопшего к церкви, на самую обстоятельную за всю пасторскую службу церемонию погребения, после которой священник, наконец, пожал всем руки и пробормотал привычные соболезнования. Он пообещал время от времени заглядывать к ним, и о детях тоже позаботится. На это Мария, заговорив впервые за все эти дни, спросила, не собирается ли он забрать у них детей.

На следующее утро после похорон Ларс проснулся, затопил печь, снял висевшие под потолком на кухне ящики, разбудил Ингрид и сказал, чтобы она сварила кофе для Марии и Барбру. Вставать Ингрид не хотелось.

Ларс сказал, что выбора у нее нет.

И было в его взгляде что-то непривычное.

Весь оставшийся день они с Феликсом лежали на спине под полом – набили мхом короб со шлангом и заколотили его. Затем они замуровали дыру в фундаменте. Для Ларса со школой было покончено, это было ясно всем, у кого имеются глаза. Взяв инструменты, он сел в плоскодонку и поплыл на Молтхолмен, где вбил в прибрежный валун железную скобу. Помогавший ему Феликс – он прикрывал отверстие тряпкой, чтобы каменная крошка не разлеталась в стороны, когда Ларс орудовал молотком, – спросил, что это будет.

Ларс ответил – узнаешь попозже.

Они вернулись на Баррёй, взяли в сарае на пристани пять сетей, захватили таль и грузило и опять поплыли на Молтхолмен, приделали таль, прицепили грузило и снова отправились на Баррёй, где тоже вбили скобу. Поставив в ряд пять сетей, они перегородили пролив и передвинули сети чуть дальше, чтобы они стояли прямо посредине. Увидев их в окно, Барбру вышла на улицу и спросила, что они такое затеяли. Ларс ответил, что теперь можно будет рыбачить, сидя на берегу, и в непогоду тоже, через пролив проходит и треска, и сайда, и камбала, а летом и лосось ловится. Еще он перегородит проливы между Баррёем и Йесёей и Баррёем и ближайшим Скарвхолменом. Всего у них пятнадцать сетей.

Барбру покачала головой.

Ларс сказал, что Ханс собирался так сделать в старости, когда не сможет управляться с лодкой. Вернувшись в дом, Барбру рассказала Марии, что удумали эти двое. Мария не откликнулась – они с Ингрид сидели, уткнувшись в вязанье и будто бы передразнивая друг дружку. Барбру занялась стряпней. Сюсанна научилась стоять возле стола и грызла столешницу. Но никто над ней не смеялся. Она падала, снова поднималась, кусала столешницу и стояла. Ингрид плакала и вязала, пока в дом не вошел Ларс и не сказал ей, чтобы доплыла с ним до Йесёи, пролив там чересчур широкий, погода плохая, а Феликс слишком маленький.

Вбежавший следом за ним Феликс завопил, что никакой он не маленький.

Они отправились втроем, вбили скобу на северной оконечности Йесёи по одной на обоих Скарвхолменах и в последнем проливе тоже поставили сети. Вечерело. Они пошли в новый лодочный сарай, порезали соленую рыбу, набрали в погребе картошки и вернулись в дом. Барбру сказала, что они как раз вовремя.

– Сюсанна стоит, – сказала она и стала мыть картошку, пока все остальные наблюдали за Сюсанной. Ларс перевел взгляд на Марию – та будто спала с открытыми глазами. Ларс сказал, что у них на Баррёе теперь всем впервые хватает стульев.

– Нет, не всем, – сказала Мария.

Это были ее единственные слова за весь день.

На следующий день она не произнесла ни слова.

Ларс, Ингрид и Феликс выбрали сети, сложили треску и сайду в ящики, разделали на пристани рыбу, треску связали и развесили на вешалах, а у сайды – она попалась крупная – вырезали филе и отнесли в дом. Барбру перетерла филе, наделала из рыбьего фарша котлет, пожарила их и сварила картошку с морковью. Сюсанна научилась делать три шага и лишь потом падала. Так шли дни. Мария ничего не говорила. Ингрид спала вместе с ней в южной зале, Феликс с Ларсом – в северной, Сюсанна – у Барбру. Комната Ингрид пустовала. Там никто не жил.

Когда прошло десять дней, Ларс спросил у Марии, есть ли у них деньги, потому что им надо за продуктами. Мария не ответила. Услышав его вопрос, Ингрид отвела Ларса в южную залу, показала сбережения, которые лежали в отдельном ящичке у матери в сундуке, и сказала, что перед Рождеством еще заплатит молокозавод; денег было мало. Ларс сказал, чтобы Ингрид сплавала с ним в лавку, за продуктами к Рождеству, и повторил, что Феликса с собой не возьмет.

– Это с чего?

– Его укачивает.

– Так тебя тоже.

Ларс сказал, что сам он давно уже привык и что Феликс в лодке набивает себе шишки, а на руках у него царапины, которые от соли и мороза не затягиваются. Ингрид ответила, что должна сама посмотреть. Они спустились в кухню и спросили у Марии, чего им купить в лавке. Мария не ответила. Теперь от нее пахло. Ингрид решила, что заставит ее помыться, зная при этом, что ничего не добьется. Она спросила Барбру, что им купить. Барбру перечислила продукты: морковь, сахар… Ларс записал на листе из старого отрывного календаря – лист оказался за четверг – и сунул его в карман. Потом они услышали гудок и пошли встречать «молочную» шхуну.

Они заменили пустые бидоны на полные. Но на палубе оказался еще и сундук, который Ингрид узнала, едва Паулус, обвязав сундук веревками, принялся спускать на берег. В нем лежали вещи Сесение.

Ингрид отвела в сторону Паулуса и сказала:

– Мама у нас мается.

– Это почему?

– Думаю, у нее с нервами неладно.

Паулус скинул второй трос и помог им донести сундук до дома, где поставил его в кухне на скамейку и завел разговор с Марией, однако та не отвечала и, похоже, вообще не замечала его. Паулус огляделся. Ларс с Феликсом пялились на него: глаза покрасневшие, на физиономиях потеки соли, мокрые волосы отросшие и спутанные. Паулус спросил, спят ли они вообще. Ларс ответил, что да, чуть-чуть спят. Сюсанна, пошатываясь, стояла возле печки. Одной рукой она ухватилась за подол Барбру, а другую сунула в рот. Барбру стояла, повернувшись ко всем спиной, будто бы тоже не поняла, кто к ним пришел, шкипер с «молочной» шхуны прежде ни разу в дом не заходил. Но потом она выкрикнула, глядя в стену, что ничего они не спят, они все время в море, и это ужасно, потому что они непременно потонут.

Паулус попросил Ингрид проводить его до шхуны, ему надо ей кое-что передать. Ингрид вышла с ним, и он сказал, что с Марией дела плохи, он предупредит, кого полагается, и им пришлют кого-нибудь в помощь.

Паулус поднялся на борт и вынес какое-то письмо. Вглядевшись Ингрид в лицо, он поинтересовался, спит ли она. Ингрид оторвалась от письма и посмотрела на него. Паулус покачал головой, отшвартовался и велел не пускать парнишек в море – не хватало им сейчас еще на воду выходить. Барбру дело говорит, – сказал он.

Ингрид сказала: ладно.

Паулус снова поднялся на борт и дал задний ход. Дул сильный ветер.

Дома, на кухне, они открыли сундук Сесение. В нем лежал сервиз с надписью «Königzelt» и «Made in Poland», посуда была завернута в газету, которую Ингрид, будучи в услужении у Томмесенов, не читала.

Доставая по одному предмету, они ставили его на стол, а бумагу откладывали отдельно. Всего было двенадцать больших плоских тарелок с позолоченной каймой и цветочным орнаментом, двенадцать больших глубоких тарелок, двенадцать тарелок поменьше, двенадцать чайных блюдец и двенадцать вазочек. Единственное, чего было не двенадцать, это чашек – их оказалось всего одиннадцать, причем одна без ручки. Еще там было два соусника, и два горшка с крышкой, для картофеля, и четыре огромных блюда – два круглых и два овальных, и два разных размеров молочника, и сахарница с крышкой, и кофейник с крышкой, и толстый круглый горшок непонятно для чего, но такой же красивый, как и все остальное. Барбру сказала, что в него можно наливать похлебку, что это вроде промежуточного звена между кастрюлей и тарелками. На дне сундука обнаружился зеленый бархатный мешочек с золотым шнурком, а в нем – двадцать четыре маленькие серебряные ложечки, совсем черные. Барбру освободила место в чулане, Ларс с Феликсом оттащили сундук наверх, в северную залу, а Ингрид сварила палтуса, добавив в воду несколько капель уксуса и два лавровых листика, как научила ее Сесение. Они ели с новых тарелок, добавляя сметану. Одну тарелку Сюсанна разбила. Тогда Барбру принесла из чулана новую и сказала, что если Сюсанна и эту разобьет, то ей зададут трепку. После еды Ингрид обработала Феликсу раны и велела несколько дней их не мочить. Феликс вопросительно посмотрел на Ларса.

Глава 45

Три дня они не выходили в море – вытягивали сети прямо с берега, выловленную треску связали и повесили сушиться, а остатки засолили, они подоили и покормили животных, выпустили овец пастись на улицу, пока те, спасаясь от непогоды, не стали жаться к двери хлева: из хлева они рвались наружу, а с улицы стремились внутрь.

Но в лавку никто не поплыл.

И помыть Марию Ингрид тоже не удалось. А когда ветер стих и они приготовились плыть в лавку, к ним на «молочной» шхуне явился пастор Малмберге в сопровождении врача. Тот обследовал Марию и пришел к выводу, что им нужно забрать ее с собой. Ингрид собрала маленький чемоданчик, который уже брали с собой и она сама, и Барбру, думая, будто покидают остров.

Проводив их, Ингрид сказала Ларсу, что с поездкой в лавку придется повременить. Ларс спросил почему, ведь продуктов почти не осталось. Ингрид не ответила. И Ларс больше не спрашивал.

Ингрид сняла постельное белье в южной зале, прокипятила его в стоящем в шведском лодочном сарае чане и повесила там же, на новой пристани, сушиться. Она застелила кровать свежим бельем и сказала Барбру, что отныне той не придется жаловаться на тесноту – теперь Сюсанна будет спать с Ингрид. Барбру сказала, что это вовсе не обязательно. Ингрид ответила, что решать ей. Барбру улыбнулась и промолчала. Постельное белье Сюсанны перенесли в южную залу, и Ингрид стала учить ее ходить, методично и безжалостно, она одевала Сюсанну и вела ее на улицу. В метель они ходили кругами по пристани, или по лодочному сараю, или по гостиной.

Ларс с Феликсом рыбачили – и с лодки, и сетью с берега. Раны у Феликса затянулись, но потом снова вскрылись, похожие на опухшие глотки с маленькими кроваво-красными язычками. Однако падал он сейчас реже, и новых ран у него не появлялось. Ингрид и Барбру доили животных, кормили их и занимались стряпней. С каждым днем Сюсанна ходила все увереннее и к тому же начала говорить.

– Печка горячая.

– Да.

– И труба.

За два дня до Рождества ветер стих настолько, что они сели на весла и поплыли в лавку – ставить парус они не решились, и Феликса всю дорогу укачивало и тошнило так, что умереть хотелось, но ступив на берег, он ожил. Своего старого дома он уже два месяца не видел. И вот дом стоит перед ними, темный, большой, с поскрипывающим флюгером за высокими голыми деревьями. Казалось, Феликс его даже не узнал. Впрочем, потом он сказал:

– Мой дом.

– Нет, – сказала Ингрид.

Они пошли в лавку и купили мешок моркови, хотя Ларс поклялся, что они в последний раз тратят деньги на морковь – они на Баррёе и сами ее сажать могут. Они взяли в лавке парафин, и муку, и все остальное, записанное на давно забытом ноябрьском четверге, и не отвечали на вопросы Маргот – та снова преисполнилась дружелюбия, однако Ингрид оказала ей холодный прием, а Ларс, когда они вышли на улицу, обозвал лавочницу жирной коровой.

Феликс восхищенно засмеялся. На свой старый дом он больше не обращал внимания. Зато Ингрид кое-что заметила: взгляд у Ларса больше не казался странным.

На обратном пути парус они тоже поднимать не стали, дошли на веслах, Барбру с Сюсанной ждали их у причала. Обе плакали. Когда их спросили, что случилось, Барбру, не ответив, взвалила на спину мешок с морковью и зашагала к дому. Ингрид сказала Сюсанне, что больше на руках ее носить не будет, ни за что, пускай сама идет до дома, даже если ползти придется.

Той и впрямь пришлось ползти, но лишь последние пятьдесят метров, а сначала Сюсанна шла, как полагается.

На следующий день ветер почти стих. Небо было иссиня-черным и прозрачным, как море, когда оно светится. Вся семья села на весла и отправилась на Скугсхолмен выбирать самый красивый можжевеловый куст, чтобы нарядить его в доме, как обычно, за день до Рождества. Чуть раньше Ингрид прочитала письмо, лежавшее в сундуке с сервизом Сесение. Из письма она узнала секрет, которым не спешила ни с кем делиться: чернильные строчки рассказывали, что Сесение в больнице в Будё, но скоро ее выпишут, хотя и факторию, и дом уже продали на аукционе, а может, туда уже и жильцы новые въехали.

Это у Ингрид в голове не укладывалось.

По пути обратно она сказала, что, когда они вернутся, Ларсу и Феликсу надо помыться – в хлеву, в ведре для снастей, а что сейчас холодно, так это ерунда. Вдобавок им надо привести в порядок отцовские снасти – когда дядя Эрлинг заглянет к ним, пускай забирает снасти на Лофотены, за них им дадут не меньше половины доли, а это несколько сотен крон. Ингрид знает, как подготовить снасти. И Ларс тоже знает. А Феликса можно научить.

Глава 46

Однако они не успели. Уже на второй день Рождества к острову причалила шхуна «Баррёйвэринг», а за штурвалом стоял разгневанный дядя Эрлинг: по милости этого треклятого пастора он узнал о гибели брата лишь за день до Рождества, пастор послал, видишь ли, телеграмму морем, и она шла незнамо сколько через все острова, – а он теперь даже к сезону толком не готов. Помимо троих рыбаков, дядя привез с собой жену Хельгу и восемнадцатилетнего сына Арнольда.

А где Мария?

О нет, так здесь теперь все кувырком пойдет.

Они привезли половину свиной туши и связку колбас. Хельга, Барбру и Ингрид отмыли весь дом и протопили в каждой комнате, в каморке старого Мартина тоже – и в нее вселилась Хельга с чемоданом, Библией, вышитой скатертью и рождественским вертепом, а рыбаки остались ночевать на шхуне.

Ларс попросился вместе с ними на Лофотены, но об этом и речи быть не могло: они выходят далеко в море, рыбачат на самом краю шельфа, а ему всего двенадцать исполнилось. Ларс возразил, что мог бы на берегу оставаться, наживку готовить.

– Наживляльщиков у нас и без тебя хватает, – отрезал Эрлинг. Он наказал Ларсу оставаться на Баррёе и заботиться о семье. Да и в школу пора возвращаться. Хельга решила остаться, пока Мария не вернется.

– Ведь она же вернется?

Этого они не знали.

Все рождественские праздники рыбаки, Ларс, Ингрид и Феликс готовили в сарае снасти: обвязывали балластины, приводили в порядок поплавки, якорные тросы и чаны, умудрились подготовить два комплекта снастей с меткой Ханса, и поэтому дядя Эрлинг щедро пообещал им целую долю. Закончили они третьего января, отчалили в сильный ветер и взяли курс на север. Ингрид с Ларсом и Феликсом стояли на пристани, строя собственные планы.

С Хельгой же дела шли не совсем ладно.

Хельга была разочарована, что Марии нет, и не скрывала своего расстройства. Кроме того, ее раздражало, что никто не хочет говорить о родителях и все отмалчиваются, когда она пытается выяснить, что же произошло. Помимо прочего, она, чистоплотная и богобоязненная, вмешивалась в домашние дела, словно Барбру и без нее не знала, как вести хозяйство. И еще она не отпускала Феликса в море: семилетний ребенок в открытой лодке зимой – куда это годится!

Барбру предупредила гостью, чтобы та разумно жгла у себя в комнатушке торф – его у них мало. Заснеженных торфяных штабелей Хельга не заметила, поэтому так мерзла по ночам, что укрывалась двумя одеялами. Ко всему прочему, в хлев она носа не казала: у нее, шкиперской супруги, дома на Буёе имелась собственная прислуга. Даже Сюсанна сторонилась ее, об этом позаботилась Ингрид, а когда Хельга просила Феликса сделать что-нибудь, тот подходил к Барбру и дожидался, когда та велит сделать еще что-то, и выполнял просьбу Барбру.

Со школой дела шли через пень-колоду, Ларс просто-напросто остался на острове и расхаживал тут с видом настоящего мужчины, для которого новой временной хозяйки будто бы и не существовало. Феликс выходил с ним в море, насколько сил хватало, а в остальное время ему помогала Ингрид. Треску они вешали сушиться, а сайду, которую не засаливали, съедали, и пикшу тоже, из нее Хельга делала котлеты, которые они ели с польского фарфора, и от нового года едва пара недель прошла, когда однажды вечером Хельга, сидя в кресле-качалке старого Мартина и глядя, как Сюсанна бегает по комнате, сказала, что да, пора ей, пожалуй, домой, здесь все идет на лад.

Через два дня она вместе с Библией, рождественским вертепом и остальным скарбом загрузилась на «молочную» шхуну Паулуса. Никто, кроме Ингрид, не обнял ее, но Барбру доброжелательно улыбалась и, держа за руку Сюсанну, объясняла малышке, как надо провожать отчаливающую от острова лодку:

– Ну вот, теперь помаши-ка.

В следующий раз Паулус опять пришвартовался двумя швартовыми и спустился на пристань – перекинуться парой слов с Ларсом. Не согласятся ли они отправлять с Паулусом по несколько ящиков трески – молока сейчас самая малость, а он им даст почти ту же цену, что и на фактории платят, там, кстати, новый владелец, некий Банг Юхансен, и они снова рыбу скупают.

– А чего не ту же? – спросил Ларс.

– Перевозка, – ответил Паулус.

– Ты ж не сам платишь.

– За что?

– За топливо.

Паулус криво улыбнулся и сказал, что они рассчитаются, как время придет. Ларс ответил, что каждый раз, загружая к Паулусу на шхуну рыбу, хочет получать расписку, где будет указан вес каждого ящика в килограммах, у них на острове есть безмен, поэтому рыбу они взвесят, и деньги он хочет получать сразу же.

Паулус расхохотался и сказал, что про такое он сроду не слыхал, дай-ка он поговорит с Ингрид. Ларс позвал Ингрид, и та повторила слова Ларса. Сошлись на том, что платить Паулус будет не каждый раз, а каждый третий, то есть раз в неделю, а если из-за мерзкой погоды он не сможет причалить, проценты, чур, не накручивать. Тут они все рассмеялись, а Ингрид с Ларсом как-то странно переглянулись.

В течение недели Паулус забрал 391 килограмм рыбы, потом – 443 килограмма, но дальше ему отдали всего восемьдесят. Оказывается, Ларс с Ингрид, заглянув в лавку, прознали, что Паулус не сдает свежую рыбу в факторию, а сушит ее на вешалах, которые специально для этого поставил на скалах чуть в стороне от своего хозяйства: сушеная рыба оплачивается лучше свежей, хоть она и легче в четыре раза. Они сходили посмотреть на эти вешала и убедились, что расположены они примерно так же, как и их собственные вешала на Баррёе, то есть на голой скале. Поэтому на четвертой неделе они передали Паулусу всего два ящика, в каждом из которых лежало не больше восемнадцати килограммов. Паулус сострил, что погода-то знатная, а они, похоже, дома сидели, хе-хе.

Ларс сказал, что они потеряли много снастей, получил расписку на тридцать шесть килограммов и выслушал ехидные замечания насчет все пухнущих от рыбы вешал. Пропустив замечания мимо ушей, Ларс пошел в дом и объявил, что теперь всю треску они станут сушить сами, и менька тоже, и сдавать на факторию в июне, когда туда съезжаются покупатели и торговцы, Ханс с Мартином так и поступали.

Однако отделаться от Паулуса не вышло, за уже разделанную рыбу, готовую, чтобы сдавать в факторию для засолки, он предложил им цену, от которой они не смогли отказаться. Ингрид и Барбру разделывали треску на новой пристани, потом взвешивали и складывали в ящики, счищали с них снег, когда Господь посылал им снег, платил Паулус за такую рыбу сразу же. Потом Паулус попросил еще и тресковые головы и спины, но уже высушенные, как делают на Лофотенах. Обзаведясь иголками, они принялись нанизывать головы и связывать тресковые спины, а после вывешивали их на вешалах, из этого потом делалось гуано; и за это им тоже обещали заплатить.

Ларс начал вести учет деньгам, он записывал, строил планы, придумывал прежде неизвестные и сам хотел распоряжаться финансами. Ингрид на это не соглашалась. Они кричали друг на дружку. Барбру решила, что деньги будут у нее, а весной она разделит между ними все, что останется. И Феликс тоже свою долю получит. Ларс возразил, заявив, что он работает больше Феликса.

– А вот и нет, – сказала Барбру и спросила, на что им тресковые головы и спины, которые сушатся на вешалах.

– Это будет гуано, – ответил Ларс.

– Это чего такое?

– Не знаю.

– Это чтоб удобрять, – объяснила Ингрид, – пойдет на экспорт.

Барбру спросила, что такое экспорт.

– Они его за границу продают, – сказал Феликс.

Остальные серьезно посмотрели на него.

– Где тебя такому научили?

– Дома.

Ингрид спросила, чему он их еще научит из того, что дома выучил. На это у Феликса ответа не нашлось. Ларс обозвал Ингрид каргой, и Ингрид погрозила ему разделочным ножом. Барбру велела им прекратить.

– Сопляки вы проклятущие. Все.

– Мы не сопляки, – возразил Феликс, – мы взрослые.

Барбру рассмеялась и вернулась в дом. Ингрид продолжала разделывать рыбу, и Ларс сказал, что разделывает она небрежно, а на рыбьей спине остается чересчур много мяса. Ингрид предложила научить его. Подумав, Ларс согласился, и Ингрид научила их разделывать рыбу. Наблюдавший за ними Феликс спросил, где она этому научилась.

– Папа мне показывал.

Ларс спросил, почему Ханс его тоже не обучил. Ингрид не стала говорить, что ее папа не был ему отцом. Ларс старательно чистил рыбу. Посмотрев на Ингрид, Феликс спросил:

– Я ж вам брат?

Ингрид спросила, на что ему это знать.

Ответить он не смог, и поэтому Ингрид сказала, что она ему не мать и не сестра. Но не такого ответа ждал Феликс, поэтому, когда Ларс вышел на пристань поднять оставшийся улов, Ингрид прошептала Феликсу на ухо, что он – брат Ларса, вот только самому Ларсу об этом неизвестно, так что пускай это будет секрет. Глаза у Феликса наполнились слезами. Смотреть на это было невыносимо, Ингрид сказала, что нечего время терять, и пошла в дом, вспоминая про письмо от Сесение, она вообще его часто вспоминала, по много раз на дню, оно возвращалось к ней короткими внезапными вспышками, и продолжаться так не могло, письмо надо сжечь.

Глава 47

Февраль. Остров накрыли метели и желтая пена. Море побелело, но они пошли на внешнюю сторону острова – сети надо было доставать, пока погода не испортилась еще сильнее.

– Чего скажешь? – спросил Ларс. – Выйдем?

– Да, – ответил Феликс.

Они уселись в ялики и погребли за шхеры Скарвешэрене. Там море совсем разбушевалось, и едва они начали вытягивать, как Феликс кувыркнулся в море. Длинным багром Ларс затащил его на борт, но так измок и намерзся, что грести больше не получалось. Течением лодку отнесло к берегу, а Ларс обнимал Феликса, который даже говорить не мог, и к Баррёю их прибило в проливе напротив Молтхолмена. Ларс вытащил мальчика на берег. Теперь надо было одновременно донести его до дома и спасти лодку.

Он вгляделся в пургу, в кожу впивался лед. И так всю дорогу.

Сколько же до дома?

Ларс взвалил Феликса на спину и зашагал. Идти было далеко, а держаться Феликс был не в силах. Из окна их увидела Ингрид, бросилась на улицу и помогла дойти. Они занесли Феликса на кухню, где Барбру сорвала с него одежду и принялась растирать и колотить его, потом положила на скамейку и, укрыв одеялом, опять стала растирать, Феликс же бредил, а зубы у него стучали. Ларс, побелевший, как мел, встал рядом и заявил, что им надо спасти ялик. И снасти. Ингрид сказала, чтоб он заткнулся. Барбру ей поддакнула и добавила, чтобы он тоже раздевался, и побыстрей. Ларс повторил, что лодку надо спасать, и вышел из дома. Ингрид оделась и бросилась по ледяной каше к проливу, где черпал воду ялик с пробитым боком. Румпель тоже был сломан. Однако обе пары весел уцелели, и две пустые корзины от снастей тоже. Стянув с себя фуфайку, Ларс заткнул ею пробоину, веслами они оттолкнули ялик от берега, на дне его пенилось море, и они догребли до мыса возле шведской пристани, обогнули его, вытянули лодку на берег, вычерпали воду и оттащили ее повыше, насколько хватило сил.

Ларс закричал, что надо спасать второй ялик и другие снасти. Ингрид спросила, не спятил ли он. Ларс в ярости забегал по берегу, и Ингрид крикнула, что он спятил, а дурным в море нельзя. Ларс поежился, ухмыльнулся и спросил, как она думает: умрет Феликс или нет. Нет, – ответила Ингрид.

Ее тоже начало знобить, и она улеглась в постель.

Феликс лежал на кухне и что-то лепетал. Барбру сидела возле него, и ночами тоже, Сюсанне тоже захотелось к ним. Ингрид ее не хватало, поэтому она спустилась в кухню, легла возле печки и сказала, что выздоровела. Барбру подняла ее и прогнала обратно наверх, и Ингрид лежала без сна, пока Барбру не принесла ей под бок спящую Сюсанне. А сама присела на краешек кровати и спросила, не боится ли Ингрид темноты. Ингрид ответила, что нет. Барбру спросила, не видала ли она какую нечисть, и Ингрид ответила, что да. Барбру сказала, что это из-за жара, а теперь жар у нее спал. Вот, если руку ей на лоб положить, это сразу понятно. Ингрид кивнула. Проснувшись на следующее утро, Сюсанна спросила, не научит ли Ингрид ее вязать.

– Ты мала еще совсем, – сказала Ингрид.

Сюсанна ответила, что вот и мама так же говорила.

– Мама это кто? – спросила Ингрид. Сюсанна недоуменно уставилась на нее. – Я думала, это я мама. – Сюсанна задумалась и улыбнулась. Ингрид предложила, чтобы Сюсанна сидела рядом и смотрела, как она вяжет, – так ей проще будет выучиться, когда время придет. Сюсанне это понравилось.

Так она заодно и считать научится, не только на пальцах, но и петли считать.

Глава 48

Ларс не заболел. Когда непогода отступила, он пошел к заснеженному ялику, но вытащить его не смог, поэтому привел Барбру. Они перевернули его и водрузили на два чурбана, чтобы Ларс с обеих сторон осмотрел пробоину в корпусе. Она оказалась больше, чем он думал, и один шпангоут тоже был сломан. Барбру покачала головой. Ларс спросил, умрет ли Феликс.

Барбру сказала, что нет и что вот сейчас-то он, Ларс, пожалеет, что не смотрел, как Ханс чинит лодки.

– А ты об этом чего-то знаешь? – спросил Ларс.

– Да. Это надо вдвоем, – многозначительно кивнула Барбру и пошла назад, к дому, но по дороге обернулась и крикнула, что она ему поможет – подержит, когда он будет обивку расклепывать, а все остальное пускай уж сам.

Ларс пошел в новый лодочный сарай, где Ханс складывал материалы, и отыскал сосновые бревна без сучков. Отпилив нужные куски, он оторвал от лодки пробитые доски и использовал их как шаблон. Но двух обломков все равно не хватало, и ему пришлось побегать: он снимал мерку, пилил, строгал и снова бежал к лодке, чертил и вымерял. Когда доски были готовы, согнуть их Ларс не смог.

Вышла Барбру и велела ему отнести доску в дом, завернуть ее в мокрую одежду и на сутки-двое оставить ее в чане под печкой, тогда дерево размякнет. Ларс спросил, не сделает ли она все это сама, он не хочет заходить в кухню и слушать, как хрипит Феликс, – Ларс даже поесть туда больше не заходил. Барбру сказала, чтобы сам шел, а она найдет ему какую-нибудь старую одежду.

Ларс сказал, что тогда не надо.

Нет, – не согласилась Барбру. И поесть Ларсу тоже надо.

Он прошел с ней на кухню и сделал так, как она велела, и быстро взглянул на Феликса – тот лежал, не замечая Ларса, и дрожал. Ларс вернулся на шведскую пристань и стал искать подходящий материал для нового шпангоута. Но ничего не находилось. В лодочном сарае было два окна, одно выходило на север, а другое – на юг. Он остановился и посмотрел в то, что на север: море было черным и гладким. Как свинец. Как деготь.

Ларс стоял и смотрел, пока не перестал видеть.

Он вышел, прошел, прячась за утесом от ветра, в сарай и спустил на воду второй ялик, более старый, чем пробитый. Ялик долго простоял в сарае, рассохся и пропускал воду. Зато грести было легко. Ларс обошел северную оконечность острова и двинулся через пролив к югу, когда заметил на берегу мать. Она размахивала обеими руками.

Ларс собирался проплыть мимо, но ее голос тянул его к берегу. Ларс спросил, чего ей надо. Барбру сказала, что один он снасти не вытащит. Ларс подвинулся. Барбру шагнула в лодку, оттолкнула Ларса, села на весла и погребла к шхерам Скарвешэрене, где отыскала первое грузило. Ларс вытягивал леску, Барбру гребла, удерживая лодку на месте, и вычерпывала воду. Они молчали. Рыбы набралось полтора отсека в лодке, много гнилой и обглоданной, но и годная тоже была. И снасти они тоже вытащили.

Взяв по одному веслу, они догребли обратно, до новой пристани, и подняли рыбу на берег. Ларс разделывал, а Барбру складывала в ящики, таскала снег и присыпала им рыбу. Когда они закончили, из-за носа мыса показалась шхуна Паулуса. Тот причалил, принял на борт молоко и рыбу заодно забрал – похоже, рыбой он был доволен, и то сказать: обычный улов, разве что разделана чуть небрежно. Ларс сказал, что следующие несколько дней рыбы не будет, и хотел было рассказать почему, но тут встряла Барбру и объяснила, что им надо ялик чинить.

Паулус кивнул и вернулся на шхуну.

Тем вечером Феликс перестал хрипеть. Глаза у него оставались красными и тусклыми, но он выглядывал из-под одеяла и улыбался, и еще попросил попить и поесть. Съел он самую малость, быстро заснул, однако спал спокойно. Ларс снова спросил, не умрет ли он.

Ответ он получил прежний.

На следующее утро Ларс встал первым, затопил печку и смотрел, как дышит Феликс. Тот открыл глаза и посмотрел на Ларса.

– А говорить можешь? – спросил Ларс. Феликс кивнул. – Ты как?

– Ничего…

Феликс попробовал сесть, но не вышло. Ларс спросил, а как он сейчас, Феликс еще раз пробормотал «ничего» и больше подняться не пытался, а Ларс сказал, что собирается на Скугсхолмен поискать заготовку для нового шпангоута. Феликс кивнул. Ларс добавил, что лучше всего сосна, но и можжевельник сойдет. Феликс перевел взгляд на окно, где на перекладинах лежал снег, и спросил, как погода. Ларс ответил, что хорошая. Феликс моргнул. Ларс вышел, дошел до лодочного сарая и снова спустил на воду старый ялик. Он по-прежнему подтекал, поэтому Ларсу приходилось останавливаться и вычерпывать воду, и все же он отыскал расселину в скалах, привязал лодку к крюку, который когда-то вбил здесь Ханс, взял топор с пилой, сошел на берег и принялся за поиски. Забрезжил рассвет.

Ларс искал, пока совсем не рассвело.

А потом опять стемнело: остров накрыло снегопадом. Снег падал неслышно и грузно. Небо по-прежнему походило на деготь. Когда небо снова посветлело, Ларс отыскал старый скрюченный можжевельник, топором выковырял из замерзшей земли толстые корни и выругался, что подпортил лезвие, один за другим перерубил корни и всего в метре от корневища отпилил ствол, толстый, толщиной с руку молодого мужчины.

Ларс вернулся к ялику и, вычерпав воду, погреб в сторону дома. Он обогнул Молтхолмен и увидел Барбру – она стояла и ждала его. Ларс спросил, чего она тут делает. Она спросила, наловил ли он рыбы. Он ответил, что нет, и поинтересовался, как Феликс.

– Да хорошо вроде, – ответила Барбру.

Они вытащили на берег лодку. Ларс отнес обрубок можжевельника в лодочный сарай и принялся распиливать.

– Надо его сперва высушить, – сказала Барбру.

– Как это?

Барбру объяснила, что сырая древесина для шпангоута не подойдет, зато можжевельник лучше, чем елка, если уж дерево сырое. Ларс спросил почему. Барбру ответила, что можжевельник меньше ссыхается, но и меньше разбухает, он плотный и прочный. Ларс спросил, что ему делать, как ей кажется. Она сказала, придется ему можжевельник попробовать, и пошла в дом, а Ларс оторвал сломанную половину шпангоута и, пользуясь ею в качестве образца, плотничал до самой темноты.

Когда он пришел поесть, Феликс сидел на скамейке, укрывшись одеялом, и кашлял. Глаза у него по-прежнему были красные, но он чуть поел и едва слышно спросил, нашел ли Ларс заготовку. Ларс сказал да и добавил, что завтра собирается склепать все детали. Он спросил Барбру, подлила ли она воды в чан под печкой, где лежат доски. Она сказала да. Ларс снова ушел в сарай и работал допоздна, а вернувшись, сразу улегся спать. Феликс остался спать на кухне один.

Когда Ларс на следующее утро проснулся, за окном было темно. Он оделся, спустился вниз и увидел, что Феликс по-прежнему спит – по его дыханию Ларс слышал, что мальчик жив и не умер.

Ларс поел и пошел на шведскую пристань, взял там нагели и два молотка и попробовал склепать на наковальне доски. Он отыскал деготь и пеньку, на примусе согрел деготь в ведре и отрезал еще в три раза больше пеньки. После ужина Барбру пошла с ним в сарай и, подложив циновку, залезла под ялик и придерживала доски, пока Ларс склепывал их. Один борт и половина шпангоута у лодки получились светлые, а остальное было черным от дегтя. Они спустили лодку на воду и подождали, когда ветер отнесет ее немного в сторону. Внутрь просочилось всего несколько капель. Барбру сказала, что сработано славно. А румпель как же? Ларс ответил, что починит завтра. Они сели на весла, обогнули мыс, вытащили лодку на берег и поставили там. Барбру ушла в дом, Ларс же натаскал в ведрах воды из моря и залил ее в ялик, чтобы от воды древесина в месте излома разбухла. Когда он закончил, поднялся ветер. Ларс пошел в новый лодочный сарай, где латал и чинил спасенные снасти. Он задумался: надо ли их мыть?

Мыть сети посреди сезона?

Отказавшись от этой идеи, он повесил поплавки со снастью над скамейкой для наживки. Когда Ларс возвращался домой, шел снег и было темно. В окне кухни он заметил чье-то лицо – это Феликс поднялся на ноги, стоял и ждал его.

Глава 49

Солнце висело высоко в небе, птицы снова затеяли гомон, и повсюду поблескивали подтаявшие сугробы, из-за которых остров сделался похожим на зебру. Барбру вынесла стул на улицу и плетет сети. Сюсанна ни на шаг не отходит от Ингрид, а та в первых лучах солнца совершила открытие: мысль о том, что ее навсегда покинул не только отец, но и мать, эта невыносимая мысль, злыми порывами ветра налетающая на нее, стала утихать, и когда она думает о чем-то еще, окидывая взглядом остров, такой же, как и прежде, родители снова рядом.

Ингрид сделала и еще одно открытие.

Она уснула возле Рощицы любви, а когда проснулась, рядом никого не было.

Ингрид встала и огляделась, но Сюсанну не увидела. Она бросилась на поиски, однако девочку не нашла. Ингрид заметалась – бросилась к северному берегу, к южному, словно лошадь взаперти. Она принялась кричать, запыхалась, кричала так, что желудок подкатил к горлу и Ингрид забыла, кто она и что делает. Сюсанну она нашла на южном берегу – малышка сидела на песке, возле плота и собирала ракушки. Она подняла белую, как снег, ракушку, похожую на букву «О», а размером больше двух детских кулаков, совсем круглую.

Ингрид поняла, что стала матерью.

Чувство это было ужасным.

Она собрала ракушки в фартук и повела Сюсанну домой, близилось время дойки. Ингрид стала рассказывать, как в детстве думала, будто ракушки это деньги, потому что нет на острове ничего совершеннее ракушек. Она тогда собирала кучи ракушек и раскладывала их по подоконникам в доме и хлеву, пока мама однажды не сказала, что лучше бы ей подыскать подходящее место и закопать эти сокровища. И сейчас Ингрид позвала Сюсанну отыскать тот спрятанный клад. Наверное, этой зимой Сюсанне исполнилось четыре, подумала вдруг Ингрид и спохватилась, что даже не знает, когда у детей дни рождения. Думая о Сюсанне, и днях рождения, и спрятанном сокровище, которое никак не получалось отыскать, Ингрид не думала о другом, и остров снова был таким, каким ему полагается.

Все меняется на острове, когда там остаются только дети. Да еще Барбру. Но Барбру так и не повзрослела. Впрочем, все не так. Вот Ингрид – ребенок ли она? Нет, она уже десять лет как взрослая. А Ларс с самого рождения взрослый. Они – трое взрослых и двое детей. Овцы у них принесли пятнадцать ягнят, и закопали они только одного, черного, у его матери не было молока, а второго ее ягненка стали выкармливать из бутылки. Еще у них родилось три теленка, их приняла Барбру. Ингрид говорит, что надо снова осушать болота на Йесёе, работа, которую начал Ханс. Однако Ларс помнит тишину, повисшую между ним и дядей, когда они возвращались оттуда, он смотрит на море, как Ханс, и Феликс тоже туда смотрит: а когда они, собственно, начнут переносить камни с развалин в Карвике на противоположный берег острова и складывать мол к югу от шведской пристани?

Ингрид не слышит.

Они распахивают старую картофельную грядку, вместо лошади в плуг впрягается Барбру, иногда вдвоем с Ларсом. Но морковь у них все равно не растет: они не знают, как ее выращивать. Они моют снасти и чинят гагачьи домики. До осушения болота на Йесёе руки у них все не доходят, они ума не приложат, когда же этим заняться. Ингрид с Сюсанной собирают яйца, опускают в воду, проверяя на свежесть, складывают в большие и маленькие бочки и закапывают в мокрый песок. Ингрид дает Сюсанне два комочка гагачьего пуха и показывает, в чем разница между чем-то просто приятным и чудом Божьим. Тем временем Ларс с Феликсом режут торф, пока от усталости и скуки не валятся с ног. Ларс говорит, что другую такую проклятущую работенку еще поискать. Им жарко и сыро, хоть они и сидят в прохладной яме, а со стороны можно подумать, будто они уголь добывают, или их застает в этой яме дождь, и тогда они мокрые и вымазанные глиной орудуют в ней старыми инструментами Ханса и кидают куски торфа наверх, в траву, вот только поставить их сушиться некому, и для этого Ларсу с Феликсом самим приходится время от времени вылезать из ямы.

Заслышав «Болиндер» Паулуса, они кладут инструменты, вылезают из ямы и идут к пристани, одновременно с ними Ингрид с Барбру и Сюсанной выходят из дома, поэтому к пристани они подходят все вместе и видят на палубе, рядом с двумя пустыми молочными бидонами, двух дам, одетых в пальто и платья. Одну они узнают – это пасторша Карен Луисе Малмберге, как обычно, озаряющая северный день своим удивительным светом. А вот вторую они не узнают, это Мария Хелена Баррёй, она вернулась из больницы, волосы у нее пепельно-седые и кожа словно у покойника в могиле, будто бы никогда солнца не видела.

Но хоть они ее и не узнают, зато она узнает всех, и Феликса с Сюсанной тоже, а уж они ее совсем не помнят. Мария медленно поднимается на пристань, и, едва улыбнувшись, кладет руки им на головы, и с той же выцветшей улыбкой смотрит на Ингрид, когда та начинает всхлипывать, она уже навсегда похоронила мать вместе с отцом. Возиться с тележкой и бидонами достается Барбру.

Паулус тоже поднимается на причал. Он спрашивает, досохла ли рыба на сушилах – он готов дать за нее почти столько же, что и в фактории.

– А чего не столько же? – спрашивает Ларс.

– Перевозка, – отвечает Паулус.

– Так за бензин-то ты не сам платишь, – возражает Ларс.

Паулус говорит, что да, тут он, может, и прав.

– А рыба-то у тебя первого сорта?

– Да, – отвечает Ларс.

Паулус говорит, что решать будут торговцы. Ларс поглядывает на Марию, которую не узнать, и всхлипывающую Ингрид, вокруг Марии словно нимб сияет, и никто не решается до нее дотронуться, но затем Ингрид берет ее за руку и ведет к дому, а все остальные тянутся следом, и Ларс слышит, как Карен Луисе Малмберге говорит Феликсу, что «надо же, совсем потемнел».

– Где ж ты так почернел-то?

Ларс слышит, как Феликс смеется, и, обернувшись к Паулусу, говорит, что они сами отвезут сушеную рыбу в факторию и сдадут там.

– Ага, так у вас деньги, что ли, есть? – спрашивает Паулус с таким видом, будто ему что-то известно. Ларс говорит, что они получили целую долю за снасти, которые сдавали зимой в аренду на Лофотены. Паулус спрашивает, заплатили ли им уже. Ларс отвечает, что да, Эрлинг целый месяц назад с ними рассчитался, и снасти им тоже вернули – сейчас надо будет их подготовить к следующей зиме.

– Уже рассчитался? – недоверчиво переспрашивает Паулус.

– Да, – Ларсу кажется, будто беседа эта затянулась, ему не терпится пойти следом за остальными и удостовериться, что он и правда узнает Марию. Однако Паулус стягивает с головы картуз и говорит, мол, у него на вешалах только второсортный товар насушился.

– Падальницы напали? – интересуется Ларс.

– Да.

– Так у вас там просто жарковато.

Паулус возвращается на палубу с каким-то странным выражением. А Ларс, отвязав швартовы, не идет в дом, а стоит думает, что много чего он не знает, о мире, о ценах, а также не знаком с новыми владельцами фактории. Подумав еще, он идет в лодочный сарай, спускает на воду ялик, гребет через пролив и является в факторию, как раз когда там причаливает грузовая шхуна из Бергена, и на причале, где к вечеру жизнь замерла, снова начинается суматоха.

Ларс поднимается на берег и смотрит во все глаза, словно любопытный ребенок: он замечает, что на шхуну грузят соленую рыбу и что новый владелец очень молод, ему чуть за двадцать. Прежде Ларс видел его разве что мельком и теперь сильно удивляется: хозяин одет, как рабочие, а вот старый Томмесен всегда ходил в галстуке и жилетке, этот же отличается от работников лишь тем, что говорит громче и руки держит в карманах.

Воспользовавшись моментом, Ларс подходит к нему, как раз когда один из закупщиков, вышагивая между составленными друг на дружку ящиками соленой рыбы, указывает на тот, который работники спустят на пол и выложат из него рыбу на проверку, какая часть товара второсортица, и этот процентаж применят для всей партии. Это выборочная проба. Ларс видел такое и раньше, он знает, что момент решающий, от него зависит доход фактории, он решает судьбу всего зимнего улова. И тем не менее он спрашивает владельца фактории – Банга Юхансена, точно, так его и зовут, покупает ли он сушеную рыбу и сколько за нее даст.

Банг Юхансен бросает на него быстрый взгляд, но в слова не вслушивается, его внимание приковано к закупщику, тот только что показал на ящик, и, похоже, сделка получится выгодная, Банг Юхансен довольно улыбается и просит Ларса повторить вопрос. Ларс повторяет, и Банг Юхансен бормочет в ответ сумму и тотчас же добавляет, будто озвучивая прописную истину, что времена нынче сложные, перевозка дорогая и прочее в том же духе. О такой цене Ларс и мечтать не смел, его прикидки строились на том, что он слышал от Паулуса. Он спрашивает, когда можно сдать рыбу. Банг Юхансен замечает, наконец, своего собеседника и хочет уточнить, о чем тот, собственно, толкует. Ларс дожидается следующего вопроса:

– У тебя что, рыба есть? – удивляется Банг Юхансен.

– Да.

– Ты с островов?

– Да.

– Тогда пускай отец твой зайдет.

Ларса так и тянет ответить – я сам себе отец, но вместо этого он ждет, когда Банг Юхансен снова поймет, что сказал глупость, и спросит:

– И сколько ее у тебя?

– Это я пока не знаю.

– Ладно, давай привози.

– А пух? Пух возьмете?

– У тебя и пух есть?

– Да.

– Сколько?

– Этого я пока не знаю.

– Ладно, привози пух, поглядим на него.

Ларс готов сказать, что на пух с Баррёя и глядеть нечего, он чище золота, однако вместо этого спрашивает:

– А яйца?

Тут Банг Юхансен громко смеется и отвечает, что яйца они тоже берут.

– И где ж это ты, паршивец, так почернел-то?

По пути назад Ларс снова вспоминает вопрос, который Ханс задал ему однажды, когда они сидели в Паршивом саду и смотрели на новый лодочный сарай и пристань, был ленивый летний вечер, в такой вечер мысли способны объять все, и Ханс спросил, как Ларс думает, чего на Баррёе недостает? Ларс полагал, что Баррёй хорош такой, какой есть. Лодки, сказал Ханс. С двигателем. Шхуны. Куттера. По крайней мере, рыболовного бота. Пристань на скале и новый причал без пришвартованной лодки выглядят по-дурацки.

– Тут гавань плохая, – ответил тогда Ларс, это, кажется, было в прошлом году, а может, годом ранее, ему незадолго до того объяснили, почему «молочная» шхуна не может пристать тут в непогоду.

– Но камней у нас с избытком, – добавил Ханс. Из них можно сложить мол длиной метров пять-шесть на мысе возле шведской пристани – тогда и течение, и волны в заливе изменятся.

С тех пор как дядя умер, Ларс много думал об этом и о развалинах в Карвике, где камней предостаточно, и сейчас, вечером, налегая на весла, он вспоминал про этот камень. На такие мысли навела его и беседа с Бангом Юхансеном, человеком, который держит руки в карманах и который назначал цену на сушеную рыбу. Но мерный ритм гребли навел Ларса и на другие мысли – возможно, на Баррёе недостает еще чего-то, и теперь его, Ларса, задача – выяснить, чего именно, и исправить это, например сравнить Баррёй с другими островами, от такой мысли голова кружится, она вбирает в себя размышления всей зимы и ни на какие другие не похожа.

Глава 50

Пока Ларс пропадает в фактории, Ингрид сидит на кухне и смотрит на мать. Усевшись на свой стул, та попеременно смотрит то в окно, то на дочь, то на всех остальных, и на ее бледных узких губах играет едва заметная улыбка. На лице у нее обозначились скулы, а когда ей предлагают кофе с лефсе, она вежливо благодарит, словно приехала в чужую страну. Барбру подает ей угощение на польском фарфоре.

Мария берет в руки чашку и блюдце, внимательно изучает их и кивает, отчего еще сильнее становится похожа на гостью в собственном доме. Все остальное время она сидит, сложив руки на коленях.

Ингрид заходит на кухню и выходит из нее – за дверью плачет, а в кухне улыбается.

Карен Луисе выходит за ней следом и говорит, что им нужно кое-что обсудить, не самочувствие Марии, а деньги. Дело в том, что отец Ингрид брал ссуду в залог собственности, острова Баррёй, регистрационный номер хутора пятьдесят шесть, участок номер один в земельном кадастре, он и прежде займы брал, как-то раз пастор Малмберге выступал поручителем, Ханс Баррёй всегда исправно выплачивал проценты, однако вскоре, первого июля, банк ждет очередного взноса, три сотни крон, и в лавочке у них тоже долг порядочный накопился за товары, которые они брали зимой, поэтому не хочет ли Ингрид передать Баррёй банку, возможно, идея не самая плохая, потому что так они смогут купить участок в деревне, Карен Луисе уже говорила с Паулусом, он не большой любитель работать на земле и готов ее продать по сходной цене, Карен Луисе краснеет и запинается, свой грандиозный план она заканчивает словами о том, как им, должно быть, тяжело пришлось зимой, вид у Карен Луисе такой, словно она с пациентом разговаривает.

Возражать ей Ингрид не в силах, эта женщина в их церковном приходе все равно что правительство, поэтому Ингрид лишь просит ее подождать, а сама поднимается в южную залу и приносит оттуда триста крон – она берет их из тех денег, что заплатил им дядя Эрлинг, и, протянув деньги Карен Луисе, спрашивает, не уладит ли супруга пастора вопрос с банком, что же касается лавки, то вряд ли они там много задолжали, потому что всю зиму оплачивали покупки.

Карен Луисе краснеет еще сильнее.

Ингрид набирается смелости и просит расписку с подписью, где будет написано, что Карен Луисе берет эти деньги для того, чтобы передать их в банк, а не куда бы то ни было еще. Карен Луисе интересуется, откуда у Ингрид такая крупная сумма, и бормочет, что расписка не нужна.

Ингрид возвращается на кухню и, сев рядом с матерью, спрашивает, откуда взялись два шрама у нее на висках. Мария улыбается. Карен Луисе приходит следом за Ингрид, она садится и отхлебывает остывший кофе, но когда Барбру предлагает ей еще кофе, она отказывается и смотрит на Сюсанну – малышка забирается на колени к Ингрид и поглядывает на Марию.

– Кто эта тетя?

– Да мама ж, – отвечает Ингрид и пересаживает Сюсанну на руки к Марии, а сама достает из комода в гостиной бумагу с чернилами и садится писать. Поджав губы, Карен Луисе читает расписку и говорит, что Ингрид забыла дату проставить, сегодняшнее число. Ингрид дописывает дату. Карен Луисе подписывает и говорит, что расписка вовсе необязательна и что, похоже, шхуна Паулуса уже близко.

Но это не Паулус, это беззвучно подходит на веслах Ларс. Он швартует ялик, поднимается на берег и войдя в дом, озирается, как будто попал в склеп. На столе лежит расписка и деньги, и Ларс спрашивает, что это такое.

– Иди руки мыть, – говорит Ингрид, – и Феликса с собой возьми.

– Это чего такое? – повторяет Ларс.

Ингрид не отвечает. Карен Луисе убирает деньги в сумочку из коричневой кожи с зелеными бусинками. Ингрид складывает расписку и помахивает ей, а Карен Луисе встает и просит Ларса проводить ее.

Ингрид наблюдает за ними из окна. Ларс и пасторша идут к причалу, останавливаются, Ларс открывает рот и принимается кричать на нее. Карен Луисе зажимает уши и чуть склоняется вперед. Ларс все кричит, пасторша наклоняет голову все ниже, но потом выпрямляется и почти бежит к пристани. Ларс разворачивается и бросается к дому, врывается в кухню, хватает кочергу и бьет ею Ингрид по голове, так что на стол и на расписку брызжет кровь. Глаза у Ингрид застилает темнота. Она слышит его голос. И видит, как Барбру хватает его, а он вырывается, и дергается, и кричит. Придя в себя, Ингрид трогает рану на лбу, видит кровь, поднимает кочергу и дважды бьет ей Ларса по голове. Тут и Барбру кричит – оттолкнув сына, она обхватывает руками Ингрид, та вырывается и кусается. Широко раскрыв глаза, Феликс наблюдает за ними. Сюсанна засунула палец в рот и улыбается. А Мария ставит малышку на пол, поднимается и идет к раковине, где берется за насос и приводит его в действие, и пробует на вкус воду, и все быстрее надавливает на насос, и тогда Барбру выпускает из рук Ингрид, подходит к Марии, и обнимает ее, и выключает воду.

– Вода, вода…

Становится тихо.

Ларс вспоминает, что ему надо рыбу проверить, потому что и так уже чересчур тепло. Он идет к вешалам, а следом бежит Феликс. Феликс показывает на рану у него на лбу – не больно? Ларс слизывает кровь, до которой дотягивается языком и, нырнув под вешала, заглядывает рыбе в брюхо – одной, другой, но ни мушиных личинок, никакой другой дряни не находит. Феликс снова спрашивает, не больно ли. Ларс не отвечает, он прикидывает, подсчитывает и окидывает взглядом остров, чтобы в чем-то удостовериться. И говорит:

– Пошли, мама воду вскипятит.

Он видит, как Ингрид с Марией выходят во двор, Мария в светлом платье, и на Ингрид тоже платье, она держит Марию за руку, словно ребенок, Мария или Ингрид, и Сюсанна тоже с ними, они идут по грядкам к южному берегу, распугивая птиц, и те взлетают и падают на них, словно белые трепещущие листки бумаги, Ларс и голоса их слышит, только слов не разбирает, и он снова говорит, что надо пойти к Барбру, она вскипятит воду.

Глава 51

В деревне у них два дела, и сперва надо зайти к священнику. Туда Ингрид отправляется одна, хоть Ларс и против, но они с Феликсом сторожат ялик с сушеной рыбой и чаячьими яйцами, пока Ингрид, оцепенев от неожиданности, сидит в пасторском доме.

Причина этого в том, что пастор в щадящих выражениях и тем не менее безжалостно перечисляет имущество, за долгие годы приобретенное Хансом. Не то чтобы у отца Ингрид в жизни земной имелись огромные богатства, насколько Малмберге может судить, нет, Ханс стремился не только владеть Баррёем, но и построить на нем что-то, как любой наследник стремится оставить после себя больше, чем сам получил, таков жизненный круг, закон жизни. Но это означает, что Ингрид всегда считала незыблемым морским утесом то, что на самом деле было всего лишь трухлявым плотом, и у ее отца едва хватало сил удерживать его на плаву.

Она раздумывает, знает ли об этом мать, и спрашивает об этом пастора. И пастор отвечает, что не знает, а взгляд его просит Ингрид спросить об этом еще кого-нибудь, кого непонятно.

Ингрид говорит, что спрашивает просто на всякий случай.

Малмберге поднимается, бесшумно проходит по ковру на кухню и приносит Ингрид малиновый морс, а себе кофе, снова садится и, выдвинув ящик, переходит к сути. Суть же заключается в том, что Ингрид получает закладную, несколько квитанций и свидетельство о смерти отца, а также документ о передаче имущества. Сейчас она законная владелица Баррёя, единственная наследница, так как сыновей у ее отца не осталось и психически здоровой супруги тоже. Вручение проходит со всей торжественностью, словно нечто большее, чем они сами, наполняет эту комнату, где со стены за ними украдкой наблюдает безымянный апостол.

Ингрид немеет от страха.

Но еще ее распирает от гордости, и она читает свидетельство о передаче имущества, перечисление маленьких и крупных островов и шхер в королевстве, которое перейдет к ней, как только она достигнет совершеннолетия, пахотная земля, пустошь, права на воду, и торф, и ягоды, и всякую живность, и дрова, и мореный лес… готический шрифт, обозначенные пунктиром строчки, синие чернила, темные изысканные буквы, красная печать…

Пастор спрашивает, как самочувствие ее матери.

Ингрид поднимает глаза и задумывается.

И отвечает, что не знает, – спит она теперь не с матерью, а с Сюсанной и кошкой в южной зале, а Мария спит одна в старой комнате Ингрид. Днем она сидит на кухне или выносит стул на улицу, что твоя Барбру, в хлев заходит изредка и ужин тоже стряпает нечасто и медленно, приниматься за работу ей приходится на час раньше прежнего…

Священник кивает.

У нас коров чересчур много, – говорит ему Ингрид, – а земли мало. И нам лошадь нужна.

Она уже давно об этом думает: отец был словно живая машина, он один мог косой скосить двадцать молов[6]. Ларс в прошлом году осилил три, Барбру – два, а Ингрид – один. Они попытались впрячь в старую косилку корову, но намучились и молоко потеряли, хотя на картофельных грядках корова может помогать, там им всего и нужен только нож от плуга и отвал, но соотношения между пастбищем и пашней у них неверное, не могут они его выдержать…

У пастора Малмберге складывается впечатление, будто он усматривает расчет, где имеются две противоречащие друг другу тенденции, а Ингрид ищет золотую формулу жизни на Баррёе, отношение между животными, землей, людьми и морем, тонкое равновесие, которое необходимо поддерживать со всей чуткостью, чтобы на острове могло жить столько-то или столько-то жителей, не меньше и не больше, а ровно сколько их есть, – и пастор улыбается.

Они доходят до того, чтобы подвести своего рода итоги. Священник хвалит зрелость ее характера, снова выдвигает ящик и, словно в качестве последних наставлений, пододвигает к Ингрид несколько документов. Это копии свидетельств о крещении Феликса и Сюсанны. Он просит ее позаботиться о том, чтобы Феликс осенью пошел в школу на Хавстейне. Он, Юханнес Малмберге, уже взял на себя смелость записать его туда.

Ингрид поднимается и говорит да, хотя знает, что придется непросто: если сама она за этот год стала матерью, то Ларс стал отцом и даже больше. Причем у самого Ларса и в мыслях нет возвращаться за парту.

Но эта встреча ничего не отняла у нее.

Ингрид кивает и думает, что хотя она и не решилась задать ему самый сложный вопрос и сам пастор тоже ничего не сказал о детях, зато все ограничилось двумя копиями, которые она убрала в конверт вместе со свидетельством о передаче имущества и бумагой, подтверждающей, что отец умер.

Ларс с Феликсом уже вышли с фактории и сидят на ящике с коксом возле лавки, и когда Ларс видит, как Ингрид, зажав под мышкой конверт, выходит из дома священника, ему кажется, будто походкой она смахивает на учительницу. Он спрыгивает с ящика и спрашивает, что они решили насчет лодки с двигателем, достаточно ли у них денег и поручится ли за них священник?

Ингрид отвечает, что у них будет не лодка, а лошадь.

– Лошадь?!

Ничего глупее Ларс в жизни не слыхал, у них уже была лошадь, она месяц работает, а следующие одиннадцать стоит и жрет.

– Ты чего, весь Баррёй косой косить будешь? – спрашивает Ингрид.

На это Ларсу ответить нечего. Ингрид говорит, что лошадь они возьмут в аренду.

– У Адольфа в Малвике, у него-то три лошади.

– А до нас лошадь чего, доплывет?

Ингрид объясняет, что лошадь доставит Паулус, ведь перевозит же «молочная шхуна» коров и племенных быков.

– Так накладно ж выйдет? – спрашивает Ларс.

– Коров мы только двух оставим.

– Чего это?

Она растолковывает, что двух коров как раз достаточно, чтобы «молочная» шхуна к ним заходила, от нее они теперь зависят. Но Ингрид во избежание скандала умалчивает о той части уравнения, где в плюсе возможность добираться на шхуне до школы, и не озвучивает еще и другую его часть, которая говорит, что когда коров только две, в хлеву меньше работы, Барбру может вязать сети, Ингрид – готовить к сезону снасти, и собирать ягоды, и… еще что-нибудь, а Мария… о матери Ингрид тоже не упоминает.

– И овец разведем побольше.

Отныне овцы станут как можно меньше пастись на Баррёе и как можно дольше – на Скугсхолмене, Кнутене и Йесёе: их будут отправлять туда, как только снег весной стает, и забирать не раньше, чем он ляжет осенью, а то и позже.

На это Ларс тоже почти не отвечает, они приходят на факторию – здесь их ждет другое дело.

Ларс загоняет ялик под подъемный кран, и на берег переправляют тяжеленную бочку с яйцами и сушеную рыбу. Услышав на пристани шум, Банг Юхансен выходит к ним и спрашивает, что происходит.

Он хочет проверить яйца на свежесть, открывает крышку бочки, смахивает песок, достает четыре больших чаячьих яйца и два гагачьих, и опускает их в воду. Яйца тонут, как и полагается, вот только он положил их в бочонок глубиной почти метр, а не в ведро, поэтому, чтобы достать их оттуда, ему приходится сунуть голову внутрь и почти нырнуть. Выныривает он сверху весь мокрый, они смеются над ним, он улыбается и спрашивает:

– Сколько у вас яиц в одной бочке?

– Восемьдесят, – отвечает Ларс.

– И еще есть?

– Еще бочка. Завтра будет.

Банг Юхансен кивает и начинает инспектировать сушеную рыбу, которую они свалили в грузовой поддон. Здесь ему тоже придраться не к чему. Вот только цена упала, это все рынок…

– Жирная корова, – говорит Феликс.

– Чего-чего?

Феликс того и гляди повторит, и Ингрид отвешивает ему затрещину.

– Сам не понимает, чего несет.

– Понимаю! – возражает Феликс и хватает еще одну затрещину. Опустив голову и разглядывая доски пристани, Ларс улыбается, а Банг Юхансен говорит, мол, вот сопляк дурной, снова смотрит на рыбу и спрашивает, сколько тут. Ингрид просит его взвесить рыбу и дать им расписку, и еще одну – за яйца. Он взвешивает так, чтобы все вокруг видели, вес получается тот же, что и у них самих, когда они взвешивали ее на острове. И расписки он им тоже отдает.

– Так ведь у вас и пух есть?

Ингрид успокаивается и отвечает Бангу Юхансену, что про пух они попозже поговорят.

– Почему?

То, как он задает этот вопрос, его взгляд, выражение лица заставляют Ингрид спросить, действительно ли ему нужен пух. Он отвечает, что, разумеется, пух ему нужен. Ингрид и прежде такое видела, когда приходила сюда с отцом, тогда владелец фактории просто называл цену, и отец соглашался или отказывался и уезжал, порой ни с чем. Ингрид спрашивает, почем в этом году пух. Банг Юхансен называет цену. Ингрид повторяет, что подумает, – сперва надо оставшуюся рыбу доставить, на это уйдет дня три-четыре, и яйца тоже привезти. Банг Юхансен кивает:

– Ну да, ну да, яйца.

По пути домой Феликс с Ларсом сидят на веслах, а Ингрид на скамейке на корме. На коленях у нее коричневый конверт, а мягкий летний ветер треплет ей волосы.

– Ты чего улыбаешься? – спрашивается Ларс.

– Ничего, – отвечает королева Баррёя. Ее ввозят в королевство подданные, которые ничего не подозревают о ее планах и ничего не узнают о них, пока планы не начнут воплощаться в жизнь. Она научилась этому у отца. Молчание. Неожиданность. Конверт со свидетельством о передаче имущества и копиями. Нет, это у матери она такому научилась. Или нет? Ингрид не помнит. Она больше не улыбается. Она тоскует по ним обоим так, как ни разу не тосковала с тех пор, как они умерли. А Ларс смотрит в другую сторону.

Глава 52

У Ханса Баррёя было три мечты: он мечтал о судне с двигателем, об острове побольше и о другой жизни. О первых двух он рассказывал направо и налево, и близким, и малознакомым, а вот в последней никому не признавался, даже себе.

У Марии тоже было три мечты: много детей, остров поменьше и другая жизнь. В отличие от супруга, она часто думала о последней, и по мере того как первые две делались все призрачнее и незримее, третья росла и тяжелела.

Когда муж умер, Марию настигло раскаяние.

Раскаяние в мечте разрушает сильнее, чем что бы то ни было еще. Мария раскаивалась, что считала остров чересчур большим, со всей его нескончаемой работой, и в том, что хотела больше детей, имея Ингрид.

Затем к ней подобрался страх, то чувство, которое когда-то посеял здесь беглый заключенный, похитивший у них нечто, о чем они и не подозревали, и оставивший отпечаток на их жизни, – этот страх приносили ветер, птицы и море, снег, вода на кухне, и орлы, которые повадились садиться на крышу нового лодочного сарая. Она слышала, как крадется по полу кошка и как грохот ее шагов сливается в твердую каплю, а та расползается и снова сжимается, будто звериное сердце.

– Мама, я тебя провожу, – говорит Ингрид, стоя на пороге своей бывшей комнаты и дожидаясь, когда Мария оденется.

Они спускаются на кухню, пьют кофе и завтракают тем, что приготовила Барбру. Барбру уже наведалась к коровам, они сейчас круглосуточно пасутся и, звеня колокольчиками, возвращаются к дому, когда вымя лопается, и будят того, кто прислушивается, а этим летом прислушивается Барбру. Она бранится, встает и доит коров, у Ингрид же есть другие дела.

Ингрид снова идет наверх и будит Сюсанну, ждет, когда та оденется, эту одежду еще и сама Ингрид носила, спускаются в кухню, завтракают и выходят в поле, будь то дождь или вёдро.

Они обходят остров и видят, что трава выросла, и знают, что она и еще вырастет. Они садятся на весла, плывут на островки и пересчитывают ягнят. Что-то Мария узнает, но не все, она говорит: ну да! – заметив что-то, чего даже Ингрид не помнит. Мария спрашивает, сколько у нее детей. Трое, – отвечает Ингрид. Нет, – говорит Мария. Отдельные слова она произносит так, словно учится говорить: лодка, маяк, лошадь… Вон дети, – говорит она, завидев ялик, который отвозил в факторию сушеную рыбу и возвращается домой. Ингрид кричит им: расписку не забыли? Ларс не отвечает, поднимается по веревочной лестнице и идет к дому перекусить, а следом шагает Феликс.

Мария улыбается.

Со всем вокруг ее улыбка не вяжется.

Они садятся на пристани, и Мария рассказывает, как ее муж был одет, когда они познакомились, что он говорил, о его затеях, Ингрид быстро моргает, но слушает. Лошадь, песок, печка… Сюсанна бросает в море камушки, она стоит на самом краю пристани, и Ингрид велит ей отойти оттуда. Мария отмечает, какая малышка красивая, причесанная и ухоженная, точно куколка, и Ингрид думает, что малышка сейчас еще извазюкается, ну да не беда, даже Мария отметила, какая она чистая, значит, малышка уже начала себе привилегии отвоевывать. Сегодня вечером надо будет ее на дойку взять, коровы сейчас в Выменном саду пасутся, там все равно косилкой не пройдешься, а трава все растет, и самые мирные дни в году сливаются друг с дружкой, не разделенные ночами, а трава растет, и дождь падает на остров, и светит солнце, и кричат чайки, и Паулус, наконец, привозит лошадь.

Полнолунная вода, полночь, все звуки словно повисают в стеклянной колбе, голос белых ночей. Ингрид замечает, как меняется взгляд Марии при виде лошади, Паулус привязал ее за ноги, за круп и за голову к релингу, рубке и мачте, и лошадь похожа на деревянную игрушку, но успела наложить на палубу огромную кучу.

На шхуну перекидывают трап, который сколотили Ларс с Феликсом, лошадь сводят на берег, было решено, что она останется на Баррёе до следующего большого прилива, Ингрид тут же прикинула, что он придется на макушку лета, к тому времени они успеют вспахать и картофельную грядку к следующему лету тоже.

Паулус привез и товары из лавки. Ингрид хочет проверить, что прибыло все по списку, но натыкается на взгляд Марии – та положила руку на гриву лошади, словно приветствуя животное, глаза закатились, голова поникла и болтается, Мария пошатнулась, но грива, за которую она держится, не дала ей упасть, Мария поднимает голову и смотрит на Ингрид, и глаза больше не закатываются. Ингрид тянется разжать ей пальцы и увести в дом, но Мария сама опускает руку, похлопывает лошадь по крупу и говорит:

– Они коня пристрелили.

– Как это?

– Они коня порешили и думали, мы не видим.

Остальные уводят лошадь к южному берегу. Мария с Ингрид поднимаются к дому и садятся на крышку колодца. Полуночное солнце перебирает Марии волосы, белит их, их даже в косу не заплетешь. Мария говорит, что в больнице разговаривала с Сесение, несколько раз, точнее, пыталась, Сесение больше не вернется.

Ингрид кивает.

– Ты поняла, чего я толкую?

– Да, – отвечает Ингрид.

Мария спрашивает, все ли она уладила со священником, выправила ли бумаги?

Ингрид кивает.

– Хорошо.

Ингрид спрашивает, не хочет ли мама переселиться обратно в южную залу. Мария отвечает, что это ей не нужно. Она говорит, что хотела рассказать врачам о грохоте от кошачьих лап, но те спрашивали лишь о супруге, и она вспомнила один случай: за столом он садился напротив нее, чтобы ни на секунду не упускать ее из виду, он сказал это всего год назад, или два. Потом она уснула и проснулась, лишь когда дотронулась рукой до лошади и ощутила, как под горячей кожей перекатываются мышцы. Ингрид говорит, что понимает, однако ее мучает беспокойство, и она спрашивает, как матери кажется: знал ли отец, что умрет? Мария задумывается и отвечает нет, смерть у него была хорошая, он умер, когда следовало, просто, как и многое хорошее, обнаружить это невозможно.

Глава 53

Коня звали Вильгельмом, в честь императора, и он был не похож на прежнего коня, во-первых, он не удивился, что попал на остров, и он не лягался – ленивый и добрый, он тотчас же ложился и засыпал, стоило его только распрячь и избавить от бремени. Сюсанна с Феликсом катались на нем.

Вместе с конем на остров доставили два бидона льняного масла, мешки – один маленький и один большой – с порошковой краской, и кисти, Ингрид решила покрасить дом.

– Домушка белая будет.

С зелеными наличниками и ставнями.

Когда они не косили и не развешивали сено для просушки, они красили дом. Мария тоже. Она красила наличники, медленно и тщательно. Эта постройка стала на Баррёе первой покрашенной. И от этого преобразился не только сам дом, но и остров: изменились камни, и песок, и трава, и животные, и деревья. Закончив, они не могли смотреть на дом, по крайней мере не верили увиденному – старый серый дом будто бы заново сотворили из снега, он выглядел, точно стоит где-то на материке, в городе, он напоминал о богатстве, сиявшем лишь здесь, где ему не было соперников, он поверг их в изумление, предмет настолько инородный, что со смеху помрешь.

По вечерам они выходили на луг, оборачивались, смотрели на дом и думали: а здесь мы живем. По утрам они первым делом тоже выходили и смотрели на дом, его вид добавлял им сил, надежды и радости. Снаружи находиться стало приятнее, чем внутри, а прежде было иначе. Из Рощицы любви дом смотрелся иначе, чем с Морозного острова и Карвики, он менялся и двигался, и его было видно с других островов, башня, ориентир посреди моря, маяк. Лодки приставали к острову и народ расспрашивал, что это они такое придумали, дорого ли вышло, надолго ли хватит и сложно ли было красить, а потом плыли дальше к себе домой, полные новых идей.

Дом было видно даже с фактории. Его было видно с небес, с моря, с гор на материке, из правительственного квартала в столице и с Борнео – в мире не нашлось бы глаз, не замечающих его.

Они впрягли ленивого коня в косилку и покосили Розовый сад, и Паршивый сад, и Рай. Они отыскали старые отверстия от вешал и поставили вешала там, где те всегда стояли, с севера на юг, чтобы ветер не повалил их, серо-зеленые набухшие стены поперек каменных изгородей.

Тем летом они отыскали друг в дружке много такого, чего и не надеялись отыскать. Дядя Эрлинг, вместе с семьей навестивший их, поддержал Ингрид в вопросе о школе: Ларсу придется набраться терпения, на Лофотены его возьмут лишь через год. Тетушка Хельга не узнала Марию и не смогла скрыть разочарования, чересчур заметного разочарования. Сюсанну с Феликсом она тоже не узнала – малую она видела совсем ползунком, а Феликс, прежде пухлый, вытянулся в жердь и выглядел старше своих лет, почти восьми, если верить копии свидетельства о крещении, выданного на его имя и фамилию, фамилию Томмесен, которую Ингрид изменит на Баррёй, как только ей передышка выдастся.

К тому дню, когда Паулус приезжает забрать лошадь, они успевают понять то, что знали их предки: лошадь на острове навсегда останется гостем, причина тому – размеры острова, с ними сложно смириться, причина тому – трава, и деньги, и стремления, и труд, и божественные планы.

Наконец они решают скосить и целину на Йесёе.

Косить будут косой.

Туда отправляется вся семья. Они спорят, надо ли тут ставить вешала. Ингрид настаивает, что надо. Ларс против. Ингрид говорит, что сухое сено перевозить проще, чем не высохшее. Ларс возражает, что в таком случае придется им туда и обратно возить подпоры, и жердье, и молотки, и ломы. Мария согласна с Ингрид. И Сюсанна тоже. Барбру поддерживает Ларса. И Феликс. Ингрид говорит, скоро пора в школу. Феликс отвечает, что ждет не дождется. Ларс ничего не говорит. Они разделились на два лагеря. И один из них обычно добивается, чего хочет. А посреди теплого дня в конце лета, случается, на горизонте встает вдруг серая пелена морского тумана, она медленно движется вперед, сине-серой тьмой наползая на один остров за другим, холодным мокрым одеялом обволакивает и окутывает всех и вся. Только недавно, куда ни глянь, они видели все вокруг, а теперь не разглядеть ни собственных овец, ни вешал, ни кустов, ни сигнального огня, ни сверкающего дома на Баррёе, лишь травинки под ногами и поблескивающие на них слезы, хотя дождя еще нет.

Туман приносит тьму посреди дня, солнечное затмение и куриную слепоту. Они кладут на землю инструменты и умолкают, и закутываются теплее, и садятся на камень, и обращают мысли к внутреннему свету подобно тому, как делают, не умея иного, слепые, и смотрят внутрь себя и находят воспоминание или намек на что-то непонятное, чем и с другими не поделишься и сам к делу не пристроишь.

Когда видимость исчезает, обостряются другие чувства, в нос бьет резкий запах крапивы, и болота, и тины, и мокрой овечьей шерсти, туман соленый, как и море, породившее его, он гладит кожу чужим прикосновением, и хотя гага забирается на утес и расправляет крылья, а насекомые и животные молчат, как и люди, в тумане слышен странный шелестящий звук, как море в раковине или звук, с которым тащат по сухому снегу дохлую крысу.

Но проходит всего час или два, и солнце раскалывает туман – сперва оно в нескольких градусах к северу проглядывает сквозь пелену вареным тресковым глазом, потом начинает желтеть, золотеет, истончая оставшуюся дымку, и наконец уничтожает ее совсем, дает простор глазу до края небес, будто диким лошадям, выпущенным на волю. Так что страдный день, почитай, уполовинился, или же в прежний день добавили еще один, и они снова берутся за косу.

Примечания

1

Лепешки из картофеля и муки (здесь и далее примечания переводчика).

2

Длинный двухэтажный жилой дом, где живет семья фермера.

3

Мера длины, соответствующая 1,8 метра.

4

Сайда, ферментированная для длительного хранения.

5

Домик, в котором ночуют рыбаки.

6

Земельная мера, равная 1000 кв. м.

Content

Рой Якобсен
Незримые

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Примечания