Виан Борис

ЛЮБОВЬ СЛЕПА

I

Пятого августа в восемь часов город начал погружаться в туман. Он был необычно мутным, казался окрашенным в густой голубой цвет и совсем не затруднял дыхания. Он выпадал параллельными слоями: сначала, пенисто стелясь по земле, поднялся сантиметров на двадцать, скрыв от прохожих их собственные ноги. Женщина из дома № 22 по улице Сент-Бракмар никак не могла найти ключ, упавший перед входной дверью. Шесть человек, включая грудного ребенка, пришли ей на помощь — в это время осело второе покрывало: нашли ключ, но потеряли дитя, которое уползло под прикрытием шлейфа. Ему не терпелось увильнуть от рожка и познать скромные удовольствия взрослой жизни. Одна тысяча триста шестьдесят два ключа и четырнадцать собак затерялись таким образом в первое утро. Забросив бесполезные отныне поплавки, рыбаки посходили с ума и отправились на охоту.

Туман плотно забивал улицы в ложбинах и нижней части склона; длинными полосами заволакивал водосточные и вентиляционные трубы; завоевывал переходы метро, которое перестало функционировать после того, как молочный поток поднялся до уровня красного сигнала светофора; тем временем опустилась третья завеса, и наверху теперь приходилось брести уже по колено в белой пелене.

Жители верхних кварталов, считая себя более везучими, высмеивали тех, кто жил у самой реки, но спустя неделю мир и согласие восторжествовали; с этого момента все могли одинаково биться о мебель в своих квартирах, поскольку туманом заволокло крыши самых высоких зданий. Дольше всех держалась макушка колокольни, но очередная волна мутного прилива затопила и ее.

II

Орвер Лятюиль проснулся тринадцатого августа. Проспал он часов триста, не меньше; отходил от крутой пьянки медленно и сначала подумал, что ослеп, знать, накануне потреблял что-то ядреное! Было темно, но темнота казалась какой-то непривычной; такое ощущение, будто электрический свет изо всех сил бьет по опущенным векам. Неуверенной рукой он нащупал ручку радиоприемника. Радио работало, но последние известия до недоочнувшегося Орвера доходили с трудом.

Не обращая внимания на щебечущие комментарии диктора, Орвер Лятюиль задумался, поковырял пупок и, понюхав палец, решил, что было бы неплохо помыться. Но практичность тумана, погружающего все сущее в беспросветный мрак — ну совсем как плащ — Ноя, нищета — нищих, парус Танит — Саламбо или скрипка, в которую засунули кошку, — убедили его в ненадобности душа. К тому же этот туман источал нежнейший аромат чахоточных абрикосов, что должно было убивать все человеческие запахи. Слышимость даже улучшилась, и звуки, окутанные этой туманной ватой, приобретали забавный резонанс, звонкий, но бесцветный, подобно лирическому сопрано, чьей обладательнице заменили протезом из кованого серебра небо, пробитое при неудачном падении на рукоятку плуга.

Прежде всего Орвер выбросил из головы все возникающие вопросы; он решил вести себя так, как будто ничего не произошло. В результате без труда оделся, поскольку одежда находилась на своем привычном месте: что-то на стульях, что-то под кроватью, носки в ботинках, один ботинок в вазе, другой под ночным горшком.

— Господи, — сказал он себе, — ну и странная же штука этот туман.

Это не очень оригинальное замечание избавило его от распевания дифирамбов и примитивного энтузиазма, с одной стороны, печали и черной меланхолии — с другой, переведя феномен в категорию просто констатируемых фактов. Он привыкал к необычной ситуации, осваивался и вскоре осмелел до такой степени, что даже надумал провести ряд психологических опытов.

— Спущусь-ка я к хозяйке с расстегнутой ширинкой, — произнес он вслух. Посмотрим, действительно ли это из-за тумана, или у меня что-то с глазами.

Дело в том, что присущее французу картезианство ставит под сомнение существование густого тумана как такового, даже если густоты хватает на закупорку его французского зрения; что бы по радио ни говорили, его французское мнение не изменится, и в чудеса он верить не будет. У них там на радио одни придурки.

— Я его выну и спущусь прямо так, — решил Орвер. Он его вынул и начал спускаться прямо так. Первый раз в жизни он обратил внимание на трещание первой ступеньки, хрущание второй, шуршание четвертой, шумшание седьмой, шлептание десятой, шкрептание четырнадцатой, штрекотание семнадцатой, скржтание двадцать второй и зззузжание медных перил, слетевших с последней опоры.

Кто-то поднимался по лестнице, держась за стену.

— Кто это? — спросил Орвер, останавливаясь.

— Лерон! — ответил голос соседа по лестничной площадке.

— Здравствуйте, — сказал Орвер. — Это Лятюиль.

Он протянул руку, сжал что-то твердое и в полном недоумении тут же отпустил. Лерон смущенно хихикнул…

— Прошу пардону, — сказал он, — но ведь все равно ничего не видно, да еще этот раскаленный туманище…

— Да, конечно, — поддакнул Орвер.

Подумав о своей расстегнутой ширинке, он даже почувствовал себя оскорбленным; оказывается, Лерону пришла в голову та же идея, что и ему.

— Ну что ж, до свидания, — произнес Лерон.

— До свидания, — ответил Орвер, тайком ослабляя ремень на три дырочки.

Он снял приспущенные штаны и запустил ими в лестничный пролет. То, что туман знойно парит, как лихорадка куропатку, — это факт, и если Лерон разгуливает со своим добром наружу, не может же Орвер оставаться одетым! Все или ничего.

Улетел пиджак и рубашка. Остались одни ботинки.

Он спустился и тихонько постучался в окошко к консьержке.

— Войдите, — донесся голос ключницы.

— Для меня нет корреспонденции? — спросил Орвер.

— О! Господин Лятюиль! — прыснула толстуха. — Все шуточки… Выспались наконец?.. Я не хотела вас беспокоить… но вы бы видели этот туман в первые дни! Все бегали, как ненормальные. А теперь… ничего, привыкаем…

По резкому запаху духов, пробившему молочный барьер, он понял, что она приближается.

— Единственное, готовить не очень удобно, — поделилась она. — Но это даже забавно, такой туман… он, можно сказать, насыщает; на аппетит я, знаете ли, никогда не жаловалась… ну так вот, за три дня — стакан воды, кусочек хлеба, и мне больше ничего не надо.

— Вы так можете похудеть, — заметил Орвер.

— Ax! Ax! — подавляя свой смешок, раскудахталась она, как с орехами мешок, спущенный с седьмого этажа.

— Пощупайте, господин Орвер, я никогда не была в такой форме. Даже мои животики приподнялись… Пощупайте…

— Но… э-э… — пробормотал Орвер.

— Пощупайте же, я вам говорю!

Она наугад схватила его руку и притянула ее к одному из вышеупомянутых животиков.

— Поразительно! — высказался Орвер.

— А ведь мне сорок два года, — продолжала консьержка. — Ну как? Теперь этого и не скажешь! Такие, как я — немного крупные, — в каком-то смысле даже выигрывают…

— Но, черт возьми! — воскликнул ошарашенный Орвер. — Вы же совсем голая!

— А сами-то? — возразила она.

«Да уж, — подумал Орвер, — вот и соригинальничал».

— По радио сказали, — добавила консьержка, — что это возъебуждающий ахерозоль.

Консьержка придвинулась к нему и учащенно задышала.

— Ox! — охнул Орвер; ему даже показалось, что этот чертов туман еще и омолаживает.

— Послушайте, госпожа Панюш, — взмолился он, — нельзя же так, по-скотски. Даже если этот туман действительно возбуждающий, надо все же держаться от греха подальше, — добавил он, отодвигаясь.

Госпожа Панюш застонала, выдохнула резко, как отрубила, и безошибочно возложила руки прямо на…

— Мне все равно, — с достоинством произнес Орвер. — Сами разбирайтесь, я пас.

— Да уж, — прошептала консьержка, нисколько не смущаясь, — вот, например, господин Лерон оказался намного любезнее вас. С вами приходится все делать самой.

— Видите ли, — начал оправдываться Орвер, — я только сегодня проснулся. Я еще не привык.

— А я вам сейчас все разъясню, — сказала хозяйка.

После чего произошли события, которые лучше скрыть, как скрыты бедняки под плащом, нищета Ноя, Саламбо и парус Танит внутри скрипки.

От консьержки Орвер выскочил, ликуя. На улице он прислушался — вот чего не хватало, так это шума машин. Зато повсюду распевались песни. Отовсюду раздавался смех.

Немного оглушенный, он вышел на проезжую часть. Слух еще не привык к звуковому диапазону, покрывающему такие большие расстояния; он в нем терялся.

Орвер поймал себя на том, что размышляет вслух.

— Господи, — произнес он. — Возбуждающий туман! Как мы видим, размышления на эту тему не отличались большим разнообразием. Но поставьте себя на место человека, который спит одиннадцать дней подряд, просыпается во тьме кромешной в момент общего непристойного отравления и констатирует превращение своей жирной сотрясающейся консьержки в Валькирию с высокой, упругой грудью, в эдакую Цирцею, жаждущую моря непредсказуемых удовольствий.

— Замечательно, — изрек Орвер, уточняя свою мысль.

Только сейчас он понял, что по-прежнему стоит посреди улицы. Испугавшись, отошел к стене, прошел метров сто и остановился напротив булочной. Санитарно-гигиенические нормы рекомендовали принимать пищу после значительной физической нагрузки, и он решил купить какую-нибудь плюшку.

Внутри булочной было очень шумно.

Орвер считал себя человеком без предрассудков, но когда он понял, что именно требовала булочница от каждого клиента, а булочник от каждой клиентки, у него на голове волосы встали дыбом.

— Если я отпускаю вам товар весом в два фунта, — доказывала булочница, то я вправе требовать от вас и соответствующий формат, черт побери!

— Но, сударыня, — возражал тонкий старческий голосок, по которому Орвер идентифицировал господина Кюрпипа, пожилого органиста, жившего в самом конце набережной, — но, сударыня…

— А еще на органе играете! — упрекнула булочница.

Господин Кюрпип возмутился.

— Вот я вам свой орган и пришлю, — вспылил он, бросился к выходу и врезался в стоящего у дверей Орвера. Удар был такой силы, что бедняга еще долго не мог перевести дух.

— Следующий! — взвизгнула булочница.

— Одну булку, пожалуйста, — выдавил из себя Орвер, потирая живот.

— Одна булка на четыре фунта для господина Лятюиля! — выкрикнула булочница.

— Нет! Нет! — простонал Орвер, — маленькую булочку!

— Хам! — рявкнула булочница и добавила, обращаясь к мужу: — Эй, Люсьен, займись-ка сеньором, чтоб впредь неповадно было.

Волосы на голове у Орвера зашевелились. Он рванул изо всех сил — прямо в витрину. Та не поддалась.

Он добежал до двери и выскочил на улицу. Оргия в булочной продолжалась. Детей обслуживал ученик пекаря.

— Ничего себе, — бурчал Орвер, стоя на тротуаре. — А если я предпочитаю выбирать сам? Нет, но булочница-то какова? С ее-то рожей…

Вдруг он вспомнил о кондитерской за мостом. Продавщице — семнадцать лет, губки бантиком, передничек с узорчиком… может, сейчас на ней, кроме этого передничка, ничего и нет…

Орвер быстро зашагал по направлению к кондитерской. Три раза он спотыкался и падал на спутавшиеся тела. Позы партнеров его даже не интересовали. Лишь при последнем столкновении он отметил, что их было пятеро.

— Рим, — прошептал он. — Quo Vadis! Fabiola! et cum spirito tuo![1] Оргия! О!

Он потирал себе лоб; воспоминание о витрине распухло до размера голубиного яйца, причем добротно высиженного. Он все ускорял шаг — интимный дружок, натянув поводок, тащил его за собой, требуя поскорее спустить.

Он решил, что цель близка, и, ориентируясь на ощупь, пошел вдоль фасадов. По фанерному кружку с шурупом, который поддерживал одно из треснутых зеркал, он определил витрину антиквара. Через два дома — кондитерская.

Со всего ходу он налетел на неподвижное тело, обращенное к нему спиной. Он вскрикнул.

— Не толкайтесь, — произнес грубый голос, — и уберите-ка это от моей задницы подальше. А то так можно и в морду получить…

— Но… гм… да что вы, в самом деле? — смутился Орвер.

Он попытался обойти мужчину слева и опять с кем-то столкнулся.

— Ну что еще? — отозвался другой мужской голос.

— В очередь, как все.

Раздался громкий хохот.

— Что?! — оторопел Орвер.

— А то, — подтвердил третий голос, — вы, конечно же, пришли к Нелли.

— Да, — промямлил Орвер.

— В порядке очереди, — сказал мужчина. — Шестидесятым будете.

Орвер ничего не ответил. Он чувствовал себя глубоко несчастным.

Он ушел, даже не узнав, был ли на ней узорчатый передничек.

На первом же перекрестке он свернул налево. Ему навстречу шла женщина.

Они оба упали, потом сели на землю.

— Извиняюсь, — сказал Орвер.

— Нет, это я виновата, — возразила женщина. — Вы же держались правой стороны.

— Могу ли я вам помочь подняться? — предложил Орвер. — Вы ведь одна?

— А вы? — спросила она. — Вы не наброситесь на меня впятером или вшестером?

— Вы действительно женщина? — уточнил Орвер.

— Посмотрите сами, — сказала она.

Стоя на коленях, они придвинулись друг к другу, и ее длинные шелковистые волосы коснулись щеки Орвера.

— Где бы найти место поспокойнее? — задумался он.

— Посреди улицы, — ответила женщина. Туда они и переместились, ориентируясь по краю тротуара.

— Я хочу вас, — сказал Орвер.

— А я вас, — сказала женщина. — Меня зовут…

— Мне все равно, — перебил ее Орвер. — Меня интересует только то, что смогут познать мои руки и тело.

— Познавайте, — произнесла женщина.

— Разумеется, — отметил Орвер, — на вас ничего нет.

— На вас тоже, — сказала она. Он лег рядом с ней.

— Нам некуда торопиться, — заметила она. — Начинайте с ног и поднимайтесь вверх.

Орвер был поражен. О чем сразу же и заявил.

— Только так вы сможете себе все представить, — пояснила женщина. — Как вы сами сказали, в нашем распоряжении имеется лишь одно средство познания осязание. Не забывайте, что теперь ваш взгляд уже не сможет меня повергнуть в смущение. С вашей монополией на эротику вы сели в лужу. Будем же проще и честнее.

— Складно у вас получается, — удивился Орвер.

— Я читаю «Тан Модерн», — сказала женщина. — Давайте же, займитесь поскорее моим сексуальным воспитанием.

Что и проделал Орвер много раз разными способами.

К чему у нее было явное расположение и несомненные способности. А границы возможного раздвигаются, когда не боишься, что загорится свет. И потом, это не изнашивается, не правда ли? Теоретические пояснения, данные Орвером относительно двух-трех небезынтересных приемов, в соединении с их многократным практическим применением придали партнерским отношениям доверительный характер.

Это и было не что иное, как простая и приятная жизнь, пестующая людей по образу и подобию бога Пана.

III

Между тем по радио сообщили, что ученые отмечают постепенную нейтрализацию феномена и уровень тумана опускается с каждым днем.

Созвали общее собрание, так как опасность представлялась серьезной. Но выход был найден быстро, ибо человеческая изобретательность многогранна. Когда туман рассеялся, что зарегистрировали специальные детекторные приборы, счастливая жизнь могла продолжаться, поскольку все выкололи себе глаза.

Примечания

1

Здесь: К чему идти торной тропой, если светел дух (лат.).

Content

Виан Борис
ЛЮБОВЬ СЛЕПА

Примечания