Карл Уве Кнаусгор

Моя борьба. Книга пятая. Надежды

Karl Ove Knausgård

MIN KAMP. FEMTE BOK

Copyright © 2010, Karl Ove Knausgård

All rights reserved

Published by arrangement with The Wylie Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Фото на обложке © Sam Barker

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023.

Часть VI

Четырнадцать лет, которые я прожил в Бергене, с 1988-го по 2002-й, давно миновали, от них не найти и следа, разве что обрывки воспоминаний разных людей, отдельные проблески у одного, у другого и, разумеется, все то, что сохранилось с тех времен в моей собственной памяти. Однако этого удивительно мало. Единственное, что осталось у меня от тысяч дней, проведенных в маленьком, блестящем от дождя вестланнском городе с тесными улочками, – несколько событий и множество чувств. Я вел дневник, но сжег его. Я делал снимки, их осталось двенадцать, вон они небольшой кучкой свалены на полу у стола вместе с письмами, которые я получил за то время. Я просмотрел их, пробежался по строчкам, они всегда меня расстраивали – время было ужасное. Как мало я знал, как мало хотел, мне ничего не давалось. Но в каком настроении я туда ехал! Тем летом мы с Ларсом добрались автостопом до Флоренции и, пробыв там несколько дней, сели на поезд до Бриндизи. Стояла такая жарища, что, когда я высовывал голову в открытое окно, казалось, будто суешь ее в огонь. Ночь в Бриндизи, темное небо, белые дома, почти неправдоподобная жара, толпы людей в парках, повсюду подростки на мопедах, крики и шум. Мы встали в очередь к трапу большого корабля, следующего в Пирей, а рядом стояли такие же, как мы, почти все молодые и с рюкзаками. Сорок девять градусов на Родосе. День в Афинах, в таких суматошных местах я еще не бывал, и по-прежнему безумно жарко, а после на катере до Пароса и Антипароса, где мы целыми днями валялись на пляже и каждый вечер напивались. Как-то ночью мы познакомились с девчонками-норвежками, и, когда я отлучился в туалет, Ларс рассказал им, что я писатель и что осенью начну учиться в литературной академии. Когда я вернулся, они как раз об этом болтали. Ларс посмотрел на меня и заулыбался. Что он вообще себе позволяет? Что он врет по мелочам, я давно знал, но прямо вот так, в моем присутствии? Я ничего не сказал, однако решил в будущем держаться от него подальше. Мы вместе доехали до Афин, деньги у меня закончились, зато у Ларса оставалась еще целая куча, и он решил на следующий день улететь домой. Мы с ним сидели в ресторане, он ел курицу, подбородок у него блестел от жира, а я отхлебывал из стакана воду. Просить у него денег – последнее дело, разве что он сам предложит дать взаймы; только в этом случае я соглашусь. Однако он не предложил, и я так и остался голодным. Утром он отправился в аэропорт, а я сел на автобус, выехал из города, вышел посреди шоссе и принялся ловить попутку. Спустя несколько минут возле меня притормозила полицейская машина. По-английски полицейские ни слова не знали, и все же я понял, что «голосовать» тут запрещено, поэтому я вернулся на автобусе в центр и выложил последние деньги за билет до Вены, батон, большую бутылку колы и блок сигарет.

Я думал, поездка займет несколько часов, и поразился, поняв, что ехать придется почти двое суток. В купе вместе со мной ехал швед, мой ровесник, и две девушки на пару лет старше, из Англии. Где-то в Югославии до них дошло, что у меня нет ни денег, ни еды, и они поделились тем, что имели. За окном проплывали до боли прекрасные пейзажи. Долины и реки, фермы и деревушки, люди, чья одежда напоминала мне о девятнадцатом веке, и работа их, похоже, с тех времен не изменилась, – они возделывали землю, перевозили на лошадях сено, а орудиями их труда были косы и плуги. Некоторые вагоны были советскими, и вечером я прошелся по ним, очарованный незнакомыми буквами, незнакомыми запахами, незнакомой обстановкой, незнакомыми лицами. Когда мы приехали в Вену, одна из девушек, Мария, попросила мой адрес, она была симпатичная, и в обычной ситуации мне непременно захотелось бы приехать к ней в Норфолк, может, даже пожить с ней там, но в тот день, бродя по окраинам Вены, я об этом даже не подумал, меня не покидали мысли об Ингвиль – я встречал ее всего раз, на Пасху, однако потом мы начали переписываться, и воспоминания о ней отодвигали все остальное на задний план. До заправки у шоссе меня подбросила сухощавая блондинка лет тридцати, а там я поспрашивал дальнобойщиков, нельзя ли мне с кем-нибудь из них, и один – худой брюнет под пятьдесят с тяжелым пронзительным взглядом – кивнул, только предупредил, что сперва перекусит.

Стоя на улице в теплых сумерках, я курил и смотрел на фонари вдоль шоссе, делавшиеся с наступлением темноты все отчетливее и отчетливее, окутанные дорожным гулом, который время от времени прорезали хлопанье автомобильных дверец и голоса людей, шагающих по просторной парковке. Внутри посетители сидели поодиночке и ели молча, кроме разве что нескольких плотно набившихся за столики семей с детьми. Меня переполняло тихое ликование: именно это я больше всего на свете и любил – шоссе, заправка, кафе, обыденное и знакомое и тем не менее чужое, заполненное деталями, отличавшимися от тех, к которым я привык. Шофер вышел из кафе, кивнул мне, и я двинулся следом, залез в здоровенный грузовик, положил назад рюкзак и уселся поудобнее. Шофер завел машину, она зарычала и затряслась, фары загорелись, и мы покатили, сперва медленно, потом все быстрее, но все равно как-то грузно, пока не выехали на шоссе и не встроились в крайнюю правую полосу. Водитель наконец посмотрел на меня.

– Schweden?[1] – спросил он.

– Norwegen[2], – ответил я.

– Ah, Norwegen! – сказал он.

Я ехал с ним всю ночь и часть следующего дня. Мы перечислили друг дружке имена всех известных нам футболистов – он особенно обрадовался, услышав про Руне Брасета, – но так как он не знал ни слова по-английски, пришлось этим и ограничиться.

В Германию я приехал ужасно голодным, но без единой кроны в кармане, оставалось лишь курить, голосовать на дороге и надеяться на лучшее. Возле меня притормозил красный «гольф». Водитель, молодой парень, сказал, что его зовут Бьорн. Путь ему предстоял долгий, болтать с Бьорном было легко, а вечером он, добравшись до дома, пригласил меня к себе и угостил мюсли с молоком. Я дважды попросил добавки, после чего он показал мне фотографии из Норвегии и Швеции, куда они с братом в детстве ездили отдыхать. Он сказал, их отец без ума от Скандинавии, поэтому и имя ему дал такое – Бьорн. А брата зовут Тур, – он покачал головой. Бьорн подбросил меня до шоссе, я подарил ему три свои кассеты с Clash, он пожал мне руку, мы пожелали друг другу удачи, и я снова встал на обочине. Спустя три часа возле меня притормозил красный «Ситроен CV2», за рулем которого сидел лохматый и бородатый дядька. Он направлялся в Данию и согласился подвезти меня туда. Ко мне он отнесся заботливо, заинтересовался, когда я сказал, что кое-что пишу, и я решил, что он, наверное, профессор или типа того. В каком-то кафе он купил мне перекусить, потом я заснул, мы въехали в Данию, он снова накормил меня, а расстались мы уже в центре Дании, всего в нескольких часах от Хиртсхальса, то есть до дома оставалось всего чуть-чуть. Но на вот этом последнем отрезке все и застопорилось: на попутках удавалось проехать зараз лишь пару десятков километров, к одиннадцати вечера я добрался только до Лёккена и решил переночевать на пляже. Я зашагал по узкой дороге через невысокий лес по местами засыпанному песком асфальту, вскоре передо мной выросли песчаные дюны, и я побрел по ним, глядя на простирающееся впереди море, серое и блестящее в свете летней северной ночи. В нескольких сотнях метров показался кемпинг, а может, дачный поселок, откуда доносились голоса и гул двигателей.

Возле моря мне полегчало. Я вдыхал слабый запах соли и влаги, которым тянуло от воды. Мое море, я почти дома.

Отыскав ямку в песке, я развернул спальник, влез в него и, застегнув молнию, прикрыл глаза. Было неуютно – здесь на меня мог наткнуться кто угодно, по крайней мере, мне так казалось, но я за последние дни так вымотался, что тотчас отключился, как гаснет задутая свечка.

Разбудил меня дождь. Закоченевший, с затекшим телом, я вылез из спальника, натянул брюки, собрался и двинулся обратно. Было шесть утра. Небо посерело, дождь накрапывал тихо и почти незаметно, я замерз и, стараясь согреться, пошел побыстрее. Меня все мучили отголоски увиденного мною сна. Мне приснился папин брат Гуннар, точнее, как он сердится, потому что я напился и натворил всяких дел, – это я понял сейчас, резво шагая по тому же самому низенькому лесу, через который шел накануне вечером. Деревья стояли неподвижно, сероватые из-за обложных туч, скорее мертвые, чем живые. Между деревьями тянулись волны песка, непрерывно меняющиеся, непредсказуемые и тем не менее всегда повторяющейся формы, кое-где похожие на реку из мельчайших песчинок поверх крупнозернистого асфальта.

Я вышел на дорогу побольше, прошел по ней несколько километров до перекрестка и, поставив на землю рюкзак, стал голосовать. До Хиртсхальса всего пара десятков километров. Вот только что будет, когда я туда доберусь, денег-то у меня нет, поэтому на паром до Кристиансанна я тоже так просто не сяду. Может, они пришлют счет на дом? Если мне попадется добрая душа, которая войдет в мое положение?

О нет. Теперь еще и капли дождя стали крупнее.

На мое счастье, хотя бы не было холодно.

Я закурил и провел рукой по волосам. От дождя гель для волос сделался липким, я вытер руку о брючину, наклонился вперед, вытащил из рюкзака плеер, просмотрел скудный запас кассет, поставил Skylarking группы XTC и выпрямился.

Кажется, мне еще приснилась отрезанная нога? Точно. Отпиленная ниже колена.

Я улыбнулся и, когда в крошечных колонках заиграла музыка, почувствовал то же настроение, как во времена, когда этот альбом только вышел. Наверное, это был второй класс гимназии. Но в основном меня переполняли воспоминания о доме в Твейте: о том, как я, сидя в плетеном кресле, влюбленный в Ханну, пью чай, курю и слушаю Skylarking; об Ингве с Кристин; о наших бесконечных разговорах с мамой.

На дороге показалась машина.

When Miss Moon lays down

And Sir Sun stands up

Me I’m found floating round and round

Like a bug in brandy

In this big bronze cup[3]

Это был пикап с красным логотипом какой-то компании на крыле – похоже, ее сотрудник спешил на работу, он промчался мимо, даже не взглянув на меня, когда из первой песни словно выросла вторая, этот переход я обожал, во мне тоже что-то росло, и я несколько раз взмахнул рукой, медленными шагами нарезая круги.

Показалась еще одна машина. Я поднял руку. Но и на этот раз за рулем сидел невыспавшийся бедняга, который не удостоил меня и взгляда. По всей видимости, по этой дороге ездят в основном местные и недалеко. Но почему бы им все равно не подбросить меня до дороги побольше?

Лишь через пару часов надо мной наконец сжалились. Немец лет двадцати пяти в круглых очках и с серьезной миной остановил свой маленький «опель», и я бросился к машине, закинул рюкзак на заднее сиденье, уже и так заваленное вещами, а сам сел рядом с водителем. Он сказал, что едет из Норвегии в южном направлении и может высадить меня на шоссе, это не особо далеко, но хоть что-то. Я ответил: «Yes, yes, very good». Окна запотели, и он наклонился и, не останавливая машину, протер тряпкой лобовое стекло.

– Maybe that’s my fault, – сказал я.

– What? – спросил он.

– The mist on the window, – ответил я.

– Of course it’s you[4], – процедил он.

Ну ладно, подумал я, ну и пожалуйста, и откинулся на спинку кресла.

Спустя двадцать минут он высадил меня на большой заправке, и я стал ходить и расспрашивать, не едет ли кто в Хиртсхальс и не подбросит ли меня. Я вымок и проголодался, а за дни, проведенные в дороге, порядком пообтрепался, поэтому никто долго не соглашался, пока водитель автофургона, груженного, насколько я понял, хлебом и всякой выпечкой, не улыбнулся и не сказал: «Да, залезай, я еду в Хиртсхальс». Всю дорогу меня тянуло попросить у него булку, но я так и не решился, смелости хватило лишь сказать, что я хочу есть, но намека он не понял.

Когда в Хиртсхальсе я с ним попрощался, от причала как раз отходил паром. С рюкзаком за спиной я подбежал к окошку кассы и, запыхавшись, объяснил кассирше, что денег у меня нет, поэтому можно ли мне билет, а потом прислать счет? Паспорт у меня имеется, то есть личность подтвердить я могу, и я точно заплачу. Кассирша вежливо улыбнулась и покачала головой: нет, так нельзя, платить надо наличными.

– Но мне же нужно на паром! – сказал я. – Мне надо домой! А денег у меня нет!

Она снова покачала головой.

– Сожалею, – сказала она и отвернулась.

Я сел в порту на бордюр, поставил между ног рюкзак и принялся наблюдать, как большой паром отходит от причала, скользит по морю и исчезает вдали.

Что же мне делать?

Может, поехать на попутках обратно на юг, оттуда в Швецию, а потом опять на север? Но там на пути вроде море? Я попытался вспомнить карту. Граничит ли Дания со Швецией? Похоже, нет. Значит, придется ехать в Польшу, дальше через Советский Союз в Финляндию и уж оттуда в Норвегию? То есть еще недели две автостопом. А в странах восточного блока, наверное, нужна виза или что-то типа того? Но я, разумеется, могу добраться до Копенгагена, это всего несколько часов, и надеяться, что там раздобуду денег на паром до Швеции. Если совсем припрет, буду попрошайничать.

Был и другой выход: попросить маму перевести денег в какой-нибудь местный банк. Ничего сложного, но с этим лучше погодить еще пару дней. Да и денег на междугородный звонок у меня тоже не было.

Я открыл новую пачку «Кэмела» и посмотрел на машины, все время вливающиеся в очередь на паром. Я скурил три сигареты подряд. Много норвежцев – возвращаются из «Леголенда» или с пляжа в Лёккене, куда ездили всей семьей. Есть и немцы – едут на север. Много автодомов, много мотоциклов, а совсем поодаль – большие фуры.

Во рту пересохло. Я снова вытащил плеер и на этот раз поставил кассету с Roxy Music. Однако уже на третьей песне звук зафальшивил, а индикатор заряда замигал. Убрав плеер, я встал, закинул на спину рюкзак и пошел в город, по немногочисленным и безрадостным улицам Хиртсхальса. Время от времени живот сводило от голода. Я хотел было зайти в пекарню и попросить хлеба, но, разумеется, не зашел. Услышать унизительный отказ – сама мысль об этом была невыносима, и я решил повременить до тех пор, пока не станет совсем горько. Не зря же говорят про горький хлеб, подумал я, повернул обратно к причалу и остановился перед чем-то средним между кафе и павильоном быстрого питания – по крайней мере, воды мне тут точно нальют.

Продавщица кивнула, повернулась и, наполнив стакан водой из-под крана, протянула его мне. Я сел возле окна. Внутри было полно народа. На улице снова пошел дождь. Я пил воду и курил. Спустя некоторое время вошли два парня моего возраста, оба в дождевиках. Они развязали капюшоны и огляделись. Один из них подошел ко мне: «Тут свободно?» – «Of course»[5], – ответил я. Мы разговорились, выяснилось, что они из Нидерландов, направляются в Норвегию и всю дорогу проехали на велосипедах. Когда я сказал, что еду автостопом из Вены, денег у меня нет и я хочу как-то пробраться на паром, они недоверчиво засмеялись. «Ты поэтому воду пьешь», – спросил один из них, и я кивнул. Он предложил мне чашку кофе, я ответил, что that would be nice[6], он встал и взял мне кофе.

Из кафе мы вышли вместе. Они сказали, что надеются встретить меня на борту, и скрылись вместе со своими велосипедами, а я поплелся к фурам и стал проситься к водителям, потому что денег на билет у меня нет. Разумеется, взять меня желания никто не изъявил. Один за другим они завели машины и въехали на борт, а я вернулся в кафе – сидел и смотрел, как очередной паром медленно отходит от причала, становится все меньше и меньше, а спустя полчаса исчезает совсем.

Последний паром уходил вечером. Если я не уеду с ним, придется добираться автостопом до Копенгагена. На том и порешим. Дожидаясь, я вытащил из рюкзака рукопись и погрузился в чтение. В Греции я написал целую главу. Два дня подряд по утрам я шел вброд до маленького острова, а оттуда – до следующего. На голове я нес небольшой узел, в который была завязана обувь, футболка, бумага, ручка, «Джек»[7] в мягкой обложке на шведском и сигареты. На острове я садился в расселину горы и писал в полном одиночестве. Чувство было такое, будто я добился того, чего хотел. Я сижу на греческом острове посреди Средиземного моря и пишу первый свой роман. Но покоя я не ощущал: кроме меня, здесь никого не было, и пустота, с которой я впервые встретился тут, была всем. Именно так, моя собственная пустота была всем, и даже когда я читал «Джека» или, склонившись над стопкой бумаги, писал о Габриэле, моем герое, то ощущал пустоту.

Иногда я шел окунуться в воду, темно-синюю, чудесную, но стоило мне несколько раз взмахнуть руками, как в голову начинали лезть мысли об акулах. Я знал, что в Средиземном море акул нет, однако не думать о них не мог и, мокрый, вылезал на берег, проклиная себя. Что за глупости, бояться акул здесь, с чего это я, мне что, семь лет? Но я был один под солнцем, один перед лицом моря и совершенно пустой. Казалось, я последний человек, оставшийся на Земле. Что лишало смысла и чтение, и писание.

Однако перечитав последнюю главу о кабаке, на который я наткнулся в порту Хиртсхальса и который показался мне настоящей моряцкой пивнушкой, я решил, что написано неплохо. Меня же приняли в Академию писательского мастерства, а значит, талант у меня есть, надо только раскрыть его. По плану я должен за предстоящий год написать роман, а следующей осенью издать его, правда, тут все зависит от того, долго ли он пробудет в типографии, и всяких таких мелочей.

Назывался он «Воды сверху / воды снизу».

Спустя несколько часов, когда начало смеркаться, я опять пошел вдоль вереницы трейлеров. Кто-то из водителей спал прямо за рулем; я стучался в окно, и они вздрагивали, а после открывали дверцу или опускали стекло и спрашивали, чего мне надо. Нет, с собой они меня не возьмут. Нет, нельзя. Ясное дело, нет, с какой стати им покупать мне билет?

Паром с горящими огнями пристал к берегу. Один за другим загудели вокруг двигатели автомобилей. Первая вереница машин медленно тронулась, те, что стояли впереди, уже исчезли в разинутой пасти парома. Я пришел в отчаянье, но убеждал себя, что в конце концов все утрясется. Где это вообще видано, чтобы молодой норвежец, находясь на каникулах, умер с голоду или не смог вернуться домой и навечно застрял в Дании?

Возле последних фур болтали три водителя. Я подошел к ним.

– Здравствуйте, – сказал я, – можно я заеду на паром с кем-нибудь из вас? У меня нет денег на билет. И я уже два дня ничего не ел.

– И откуда ты такой? – спросил один из них, по-арендальски широко разевая рот.

– Из Арьндаала, – отвечая, я тоже постарался открывать рот пошире, – тааачней, с Трумёйи.

– Даа ладнаа! – воскликнул он. – Я-та тожа аттуда!

– Эта аткудаа? – спросил я.

– С Фарвика, – сказал он, – а сам?

– С Тюбаккена, – ответил я, – так можна с вами-та, или как?

Он кивнул:

– Залезай. А как на паром будем въезжать, пригнешься. Никаких проблем.

Так все и вышло. Когда мы доехали до парома, я сполз на пол, спиной к окну, и съежился. Водитель остановил фуру и заглушил двигатель, а я, закинув рюкзак за плечи, спрыгнул на палубу. Когда я благодарил его, на глаза у меня навернулись слезы. Он окликнул меня, мол, погоди! Я обернулся, и водитель протянул мне банкноту в пятьдесят датских крон. Сказал, что ему они без надобности, а мне, может, пригодятся.

Я пошел в кафе и съел большую порцию тефтелей. Паром заскользил по воде. Отовсюду доносились обрывки разговоров, был вечер, всех охватил дух путешествия. Я подумал про водителя. Вообще-то я был невысокого мнения о таких типах, они тратят жизнь впустую, просиживая за баранкой, необразованные, жирные и полные всяческих предрассудков, и этот ничем не лучше, я же вижу, да один хрен, главное, он взял меня в машину!

На следующее утро машины и мотоциклы, рыча и подпрыгивая, съехали с парома и скрылись на улицах Кристиансанна, и в городе повисла тишина. Я уселся на крыльце автовокзала. Светило солнце, небо поднялось высоко, воздух уже прогрелся. Из денег, которые дал мне водитель, я немного отложил, чтобы позвонить папе и предупредить, что приеду. Незваных гостей он терпеть не может. Они купили дом в паре десятков километров отсюда, который зимой сдавали, а летом жили в нем сами, пока не приходила пора возвращаться на работу в Северную Норвегию. Я собирался пробыть у них несколько дней, занять денег на билет до Бергена – лучше, пожалуй, ехать поездом, так выйдет дешевле.

Но в такую рань лучше не звонить.

Я достал маленький дорожный дневник и записал все, что произошло за последний месяц, начиная с Австрии. Несколько страниц я посвятил сну, приснившемуся в Лёккене, он произвел на меня сильное впечатление, засел в теле как некий запрет или предел, и я решил, что это важное событие.

Пространство вокруг неожиданно заполонили автобусы, практически каждую минуту неподалеку останавливался автобус и из него высыпали пассажиры. Они явно направлялись на работу – характерные пустые взгляды, свойственные наемному персоналу.

Я встал и пошел в город. По улице Маркенс, почти пустынной, спешили редкие прохожие. Несколько чаек рылись в мусоре у контейнера с отвалившимся дном. Я остановился возле библиотеки, меня привела сюда привычка, паника сродни той, что накатывала в старших классах, когда мне казалось, будто идти мне некуда и все это видят; я избавлялся от нее, приходя сюда, в место, где можно долго сидеть в одиночестве, но где никто не станет этому удивляться.

Передо мной раскинулась площадь, на которой торчала каменная церковь с ярко-зеленой крышей. Все маленькое и унылое. Кристиансанн – крохотный городишко, особенно ясно это стало сейчас, после поездки по Европе, я же видел, каково там.

На противоположной стороне улицы, привалившись к стене, сидя спал бомж. Отросшая борода, длинные волосы и лохмотья делали его похожим на дикаря.

Я сел на скамейку и закурил. А вдруг ему-то и живется лучше всех? Он поступает так, как ему заблагорассудится. Хочет влезть куда-нибудь – берет и влезает. Хочется напиться – напивается. Хочет приставать к прохожим – пристает. Когда проголодается, ворует еду. Окружающие обращаются с ним как с дерьмом, это да, или делают вид, будто его не существует. Но ему на остальных наплевать, поэтому какая разница.

Наверное, первобытные люди вот так и жили, пока не объединились и не занялись сельским хозяйством, – бродили себе, ели что попадется, спали где придется, и каждый день был словно первый или последний. Вот и бомжу некуда возвращаться, нет никакого дома, который привязывал бы его к себе, не надо печься о работе, некуда спешить, а устав, он ложится где придется и спит. Город – это его лес. Бомж все время на улице, его кожа побурела и покрылась морщинами, волосы и одежда засалились.

Как бы мне того ни хотелось, на его место мне не попасть, это я знал. Я не сойду с ума и не стану бомжом, это немыслимо.

Возле площади притормозил старый микроавтобус. С одной стороны из него выскочил полноватый, легко одетый мужчина, а с другой – полноватая, легко одетая женщина. Распахнув дверцы сзади, они принялись выгружать из автобуса ящики с цветами. Я бросил окурок на сухой асфальт, взял рюкзак и снова направился к автовокзалу, откуда позвонил папе. Тот рассердился и сказал, что приехал я не вовремя, у них маленький ребенок, поэтому гости, которые заранее не предупреждают, им не нужны. Позвони я заблаговременно – тогда другое дело. А скоро и бабушка придет, и еще один папин сослуживец. Я ответил, что все понимаю, извинился, что не предупредил раньше, и мы распрощались.

Я немного постоял с трубкой в руке, раздумывая, а после набрал номер Хильды. Она сказала, я могу пожить у нее и что она за мной сейчас приедет.

Спустя полчаса я сидел возле нее в стареньком «гольфе» с опущенными стеклами, мы удалялись от города, солнце слепило глаза. Хильда смеялась. Она сказала, что пахнет от меня отвратительно и чтобы я помылся, как только мы приедем. А потом мы расположимся в саду за домом, в теньке, и она накормит меня завтраком – судя по мне, это явно будет нелишне.

* * *

Я пробыл у Хильды три дня. За это время мама успела перевести мне немного денег, и я отправился на поезде в Берген. Поезд уходил во второй половине дня, солнце заливало поросшие лесами просторы Иннре-Агдера, по-разному претворяясь в пейзаже: вода в озерах и реках блестела, густая хвоя светилась, почва в лесу отливала красным, листья на деревьях поблескивали, тронутые ветром. И в этой игре света и цвета медленно вырастали тени. Я долго стоял возле окна хвостового вагона, разглядывая детали ландшафтов, непрерывно исчезающих, словно отбрасываемых прочь и сменяемых новыми: поток пней и коряг, скал и бурелома, ручьев и изгородей, неожиданных распаханных холмов с домиками и тракторами. Не менялись лишь рельсы, по которым мы ехали, и два солнечных отблеска на них. Удивительное явление. Отблески походили на два мячика света и будто бы не двигались, хотя поезд мчался со скоростью более ста километров в час, однако световые мячики все время находились все на том же расстоянии.

За время поездки я несколько раз возвращался к тому окну взглянуть на световые мячики. Они добавляли мне радости, делая почти счастливым, в них словно крылась надежда.

В остальное время я сидел на своем месте, курил, пил кофе, читал газеты, но книг не раскрывал, боялся, вдруг это скажется на моей прозе, вдруг я утрачу то, благодаря чему меня приняли в Академию писательского мастерства. Спустя некоторое время я достал письма от Ингвиль. Я возил их с собой все лето, на сгибах бумага протерлась, строки я выучил почти наизусть, но они словно излучали сияние, нечто доброе и светлое, и я, перечитывая, ощущал это. Причиной была она – то, какой она мне запомнилась после той единственной нашей встречи, и то, какой она представлялась из писем, а еще будущее – то неизвестное, которое меня ожидало. Она была иной, необычной, и странность состояла в том, что я, думая о ней, тоже становился иным и необычным. Я и сам себе больше нравился, когда думал о ней. Мысли о ней точно что-то во мне стирали, давая шанс начать сначала или перенося в некое иное место.

Я знал, что она – та самая, я заметил это сразу, но, возможно, не понял, а лишь ощутил: то, какая она, что таит в себе, то, что я порой замечал в ее глазах, – именно в это я стремлюсь окунуться, именно это меня влечет.

Что это?

О, осознание себя и ситуации, которое на миг уничтожал смех, но в следующий миг оно появлялось снова. Нечто расчетливое, пожалуй, даже недоверчивое в самом ее существе, которое она хотела бы преодолеть, но боялась обмана. За которым крылась ранимость, но не слабость.

Мне так приятно было говорить с ней и так приятно переписываться. То, что после нашей встречи я, проснувшись на следующее утро, первым делом подумал о ней, ничего не означало, такое со мной случалось часто, однако этим дело не ограничилось, с тех пор я думал о ней каждый день, а ведь прошло уже четыре месяца.

Чувствовала ли она что-то подобное, я не знал. Вероятно, нет, но нечто в тоне ее писем говорило о том, что и я ее волную и ее тоже тянет ко мне.

* * *

В Фёрде мама переехала из таунхауса в квартиру на цокольном этаже. Дом располагался в Ангедалене, в десяти минутах от центра города. Место было красивое – с одной стороны лес, с другой – поле, спускающееся к реке, но квартирка больше напоминала студенческую: большая комната с кухней и ванной, вот и все. Мама решила пожить тут, пока не найдет что-нибудь получше – чтобы снять, а может, и купить. Гостя у мамы две недели до долгожданного отъезда в Берген, я собирался писать, и мама предложила отвезти меня в летний домик, который принадлежал ее дяде Стейнару. Домик находился на высокогорном пастбище, неподалеку от фермы, где выросла бабушка. Приехав туда, мы с мамой выпили кофе перед домом, после чего мама уехала, а я вошел внутрь. Сосновые стены, сосновый пол, сосновая крыша и сосновая мебель. Пара домотканых половичков, несколько простеньких картин. Журналы в корзинке, камин, небольшая кухонька.

Я пододвинул обеденный стол к глухой стене, положил с одного краю стопку бумаги, с другого – кассеты и уселся. Но писать не получалось. Меня заполнила пустота, такая же как на острове неподалеку от Антипароса, я узнал ее, это была она. Мир опустел, превратился в ничто, в картинку, я был опустошен.

Я лег на кровать и проспал два часа. Когда я проснулся, за окном смеркалось. Синевато-серый сумеречный свет дымкой опустился на лес. Желания писать по-прежнему не появилось, поэтому я обулся и вышел на улицу.

Тишину в лесу нарушал разве что шум водопада.

Хотя нет, где-то звенели колокольчики.

Я спустился к идущей вдоль ручья тропинке и двинулся по ней дальше в лес. Скалы под елками, высокими и темными, поросли мхом, местами из него торчали корни. Кое-где тоненькие лиственные деревца пытались пробиться наверх, к солнцу, иной раз попадались просветы между кронами там, где большое дерево упало на землю. И еще, разумеется, светло было над ручьем, бурлящим, огибающим камни, падающим со скал. Все остальное наполняла темнотой плотная хвоя. Шагая по тропинке, я слышал собственное дыхание, чувствовал, как бьется сердце в груди, в горле, в висках. Шум водопада усилился, и уже совсем скоро я остановился на выступе над большим омутом и смотрел на голую отвесную скалу, по которой устремлялась вниз вода.

Красиво, но для меня бесполезно, поэтому я свернул в сторону, в лес, и полез на скалу – хотел добраться до вершины в нескольких сотнях метров надо мной.

Небо было серое, вода рядом – чистая и прозрачная, словно стекло. Шагал я по мокрому мху, и время от времени он отрывался от скалы, нога соскальзывала, и из-подо мха проглядывал темный камень.

Неожиданно у меня из-под ног кто-то выскочил.

Я оцепенел от страха. Даже сердце словно бы замерло.

Я заметил маленького серого зверька: то ли мышь, то ли какая-то мелкая крыса.

Я нарочито засмеялся и продолжил карабкаться, но испуг вцепился в меня, смотреть на темный лес стало неприятно, в мерном шуме водопада, прежде отрадном, зазвучала угроза, из-за которой я больше не слышал ничего, кроме собственного дыхания, поэтому через несколько минут я спустился и пошел обратно.

Возле дома, рядом с камином, я присел и закурил. Было одиннадцать, может, половина двенадцатого. Наверное, пастбище и дом выглядели так же и в двадцатых, и в тридцатых, когда здесь трудилась бабушка. Да, почти все осталось прежним. И тем не менее все изменилось. На дворе стоял август 1988-го, я был дитя восьмидесятых с их Duran Duran и The Cure, а не любитель хардангерской скрипки и аккордеона, а ведь именно их любил мой дедушка в те времена, когда они с каким-нибудь приятелем спешили сюда на закате дня подбивать клинья к бабушке и ее сестрам. Я здесь чужой, я чувствовал это. Да, я знал, что лес принадлежит восьмидесятым, и горы тоже, но это было неважно.

Тогда что я тут делаю?

Мне надо писать. Но у меня не получалось, я был один, и в глубине моей души жило одиночество.

Спустя неделю, когда по усыпанной щебенкой дороге к домику подъехала мама, я сидел на лестнице и, поставив в ногах собранный рюкзак, ждал ее, так и не написав ни единого слова.

– Ну как, хорошо провел время? – спросила мама.

– Конечно, – ответил я, – правда, сделал не особо много, ну да ладно.

– Ясно. – Она посмотрела на меня: – Но тебе, наверное, и отдохнуть бы не помешало.

– Это точно.

Я пристегнулся, и мы двинулись обратно в Фёрде, где заехали поужинать в отель «Сюннфьорд». Мы подошли к столику возле окна, мама повесила сумку на спинку стула, а затем мы направились к стоявшему посреди зала буфету. Народа здесь почти не было. Когда мы, наполнив тарелки, уселись, к нам подошел официант, я заказал колу, мама – минералку, и, когда официант ушел, мама принялась рассказывать о своих планах организовать курсы по психиатрии для медсестер – похоже, этой мечте суждено было сбыться. Мама сама подыскала помещение, великолепное, если верить ее словам, – бывшая школа, и не так далеко от медучилища. У этого здания есть душа, так сказала мама, оно старое, деревянное, кабинеты просторные, потолки высокие, не то что низенький бункер, в котором она преподает сейчас.

– Там, похоже, неплохо. – Я взглянул на парковку, на блестящие на солнце машины. На другом берегу реки зеленел холм, а разноцветье рассыпанных на нем домиков словно вибрировало всеми своими оттенками.

Вернулся официант. Я одним глотком осушил стакан колы. Мама заговорила о моем отношении к Гуннару. Что я словно пропускаю его через себя, превращаю в собственное суперэго, в того, кто разрешает мне поступать так или иначе, решая, что правильно и что нет.

Я отложил нож с вилкой и посмотрел на маму.

– Ты читала мой дневник? – спросил я.

– Не дневник, – ответила она, – но ты оставил путевые заметки. И обычно ты от меня ничего не скрываешь.

– Но, мама, это же дневник, – сказал я, – чужие дневники читать нельзя.

– Разумеется, – согласилась она, – я прекрасно это понимаю. Но ты оставил его на столе в гостиной, и я подумала, что ты нарочно не стал его прятать.

– Но ты же видела, что это дневник?

– Нет, – возразила она, – это путевые заметки.

– Ладно-ладно, – согласился я, – я сам виноват. Зря я его оставил. Но ты говоришь, я пропускаю Гуннара через себя? В каком смысле?

– Судя по тому сну, который ты описываешь, и по тому, как ты потом о нем размышляешь.

– Правда?

– Когда ты был маленьким, отец обращался с тобой чересчур строго. А когда он нас оставил, у тебя, возможно, появилось ощущение, будто тебе можно делать все, что захочется. У тебя два комплекта норм, однако оба – внешние. Но важно установить собственные границы. Идущие изнутри тебя самого. У твоего отца их не было, может, поэтому он так бестолково и жил.

– Живет, – поправил ее я, – насколько мне известно, он еще жив. По крайней мере, неделю назад я разговаривал с ним по телефону.

– Но сейчас такое впечатление, будто ты заменил отца Гуннаром. – Она взглянула на меня: – Гуннар тут ни при чем, твои собственные границы – дело в них. Но ты уже взрослый, сам разбирайся.

– Я поэтому и пишу дневник, – сказал я, – но его читают все подряд, поэтому разобраться самостоятельно просто невозможно.

– Прости, – сказала мама, – но я правда не думала, что это для тебя что-то вроде дневника. Иначе я бы ни за что не полезла его читать.

– Говорю же – ничего страшного, – сказал я. – Ну что, десерт возьмем?

Вернувшись к ней в квартиру, мы проболтали до позднего вечера, а затем я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь, принес из тесной ванной стоявший там у стены надувной матрас и, положив его на пол, застелил простынкой, разделся, погасил свет и улегся спать. Из комнаты доносились приглушенные звуки, изредка за окном проезжала машина.

Запах резины от матраса воскрешал детские воспоминания: походы с палатками, открытые просторы. Сейчас время было другое, но предвкушение осталось прежним. На следующий день мне предстояло поехать в Берген, большой студенческий город, где я поселюсь в отдельной квартире и начну учиться в Академии писательского мастерства. Вечера и ночи я стану просиживать в кафе «Опера» или ходить в «Хюлен» на концерты всяких крутых групп. Потрясающе. Но еще прекраснее – что в этот же город переезжает Ингвиль. Мы договорились встретиться, она прислала номер, куда мне позвонить по приезде.

Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, думал я, лежа на матрасе, полный тревог и радости от того, что вот-вот начнется. Я ворочался с боку на бок, а мама в гостиной разговаривала во сне. Да, сказала она. Последовало долгое молчание. Да, повторила она, так и есть. Опять надолго умолкла. Да, да. Угу. Да.

* * *

На следующий день мама повела меня в торговый центр – решила купить мне куртку и брюки. Куртку я выбрал джинсовую, с меховой оторочкой, с виду неплохую, а брюки зеленые, камуфляжного рисунка, а еще черные ботинки. Затем она посадила меня на автобус, дала денег на билет и, стоя возле машины, махала вслед, когда автобус свернул с автовокзала на дорогу.

Несколько часов по сторонам мелькали леса, озера, головокружительно высокие горы и узкие фьорды, фермы и поля, паром и длинная долина, из которой автобус стремительно поднялся на гору, а в следующую минуту уже оказался на берегу, у кромки воды, и тут бесконечные туннели закончились, за окном становилось все больше домов и дорожных указателей, появились поселки, промышленные здания, заборы, автозаправки, торговые центры и городская застройка по обе стороны дороги. Я заметил вывеску Высшей школы экономики и подумал: там сорок лет назад учился Мюкле; я посмотрел на психиатрическую лечебницу Саннвикен, подобно крепости венчающую собой гору, и перевел взгляд в другую сторону, где в вечернем солнце блестела вода, на размытые дымкой паруса и лодки, на задний план из островов и гор и низкого бергенского неба.

Я спрыгнул со ступенек автобуса в самом конце набережной Брюгген: у Ингве была вечерняя смена в «Орионе», и я хотел взять у него ключи от квартиры. Город окутывала послеполуденная дрема, какая бывает только в конце лета. За редкими прохожими в шортах и футболках вытягивались длинные тени. Блестящие на солнце стены домов, неподвижные деревья, уходящая в море яхта с голыми мачтами.

В лобби отеля толкались туристы. Ингве был занят – взглянув на меня, он сказал, что к ним заезжает целый автобус американцев, видишь, вот, держи ключ, позже увидимся, ладно?

Я доехал на автобусе до Данмаркспласс, дошел триста метров до квартиры Ингве, отпер дверь, оставил рюкзак в прихожей и замер, раздумывая, чем бы мне заняться. Окна выходили на север, солнце катилось к западу, готовилось нырнуть в море, поэтому в комнатах было сумрачно и прохладно. Здесь пахло Ингве. Я прошел в гостиную, осмотрелся, а после заглянул в спальню. Там появился новый постер: похожее на призрак фото обнаженной женщины, а внизу подпись – «Мунк и фотография». Еще там висели снимки, которые он сделал сам, серия фотографий из Тибета: ярко-красная земля, ватага оборванных мальчишек и девчонок позируют фотографу, глаза у них темные и чужие. В углу, возле раздвижной двери, виднелась прислоненная к усилителю гитара. На усилителе стоял еще один, огромный. Белый икеевский плед и две подушки превращали кровать в диван.

В старшей школе я часто приезжал к Ингве, и его комнаты казались мне почти священными: они олицетворяли то, чем хотелось стать и ему, и мне. Они символизировали для меня мир, который находится за пределами моего существования, но частью которого когда-нибудь стану и я.

И вот я здесь, подумал я, зашел в кухню, сделал несколько бутербродов и сжевал их, стоя возле окна и глядя на ряды домов, бывшие рабочие кварталы, спускавшиеся ярусами к улице Фьосангервейен. С другой стороны, на горе Ульрикен, поблескивала вышка.

Я вдруг осознал, что последние дни провел почти в одиночестве. С момента встречи с Ларсом в Афинах я общался разве что с мамой и Хильдой. Поэтому возвращения Ингве ждал и не мог дождаться.

Я поставил пластинку Stranglers, взял один из фотоальбомов и уселся на диван. У меня сводило желудок, непонятно отчего, я и сам не знал. Ощущение напоминало голод, вот только есть не хотелось.

Может, Ингвиль тоже уже приехала? Что, если она сейчас в одной из сотен тысяч квартир, которые окружают меня?

* * *

Первое, о чем спросил, вернувшись домой, Ингве, это как у меня дела с Ингвиль. Знал он не особо много, я обронил несколько слов, когда мы летом сидели на крыльце, но их оказалось достаточно, чтобы он понял, насколько все серьезно. Что, возможно, это начало чего-то большого.

Я ответил, что она вот-вот приедет, жить будет в Фантофте, я позвоню ей и мы договоримся о встрече.

– Может, в этом году тебе повезет, – сказал Ингве, – новая девушка, Академия писательского мастерства…

– Мы же пока не встречаемся.

– Это верно, но, по твоим словам, выходит, что она не против?

– Вроде бы. Но вряд ли ее тянет ко мне так же сильно, как меня к ней.

– А может, и потянет. Тебе главное правильно карты разыграть.

– Хоть раз в жизни?

– Этого я не говорил. – Он посмотрел на меня: – Налить тебе вина?

– Да, давай.

Он встал, скрылся на кухне, вернулся с графином и направился в ванную. За дверью запыхтело и зачавкало, потом послышалось журчанье, после чего появился Ингве с полным графином.

– Урожай тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, – объявил он, – но неплохое. И его очень много.

Я отхлебнул – оно оказалось такое кислое, что меня передернуло.

Ингве улыбнулся.

– Неплохое? – переспросил я.

– Вкус – вещь относительная, – сказал Ингве, – сравнивать надо с другим домашним вином.

Некоторое время мы молча пили. Ингве поднялся и подошел к гитаре и усилителю.

– Я тут успел пару песен написать, – сказал Ингве, – послушаешь?

– Естественно.

– Хотя… Что считать песней. У меня скорее просто риффы.

Я смотрел на него, и на меня внезапно накатила нежность.

Он включил усилитель, повернулся ко мне спиной, настроил гитару, подкрутил эхорегулятор и заиграл.

Нежность отступила: играл он хорошо, гитара звучала мощно и величественно, риффы получились мелодичные и зажигательные, как у The Smiths и The Chameleons. Я, не обладавший ни таким слухом, ни техникой, не понимал, как это ему удается. Едва начав что-то, он уже все умел, словно оно было в нем заложено изначально.

Лишь закончив и отставив в сторону гитару, он повернулся ко мне.

– Отлично, – похвалил я.

– Ты правда так считаешь?

Ингве опять уселся на диван.

– Это вообще-то ерунда. Мне бы еще тексты к ним – вот тогда будет готово.

– Не понимаю, чего бы тебе в какой-нибудь группе не играть?

– Ну да, – согласился он, – мы, бывает, с Полом вместе выступаем. А больше у меня из знакомых никто не играет. Но зато ты вот приехал.

– Да я же играть не умею.

– Зато ты тексты можешь писать. И, кстати, на ударных-то барабанишь?

– Ну нет. Барабаню я ужасно. Впрочем, тексты, наверное, написать смогу. Было бы интересно.

– Вот и напиши, – сказал он.

* * *

Скоро осень, подумал я, пока мы дожидались такси, стоя перед низенькими таунхаусами. В этой светлой летней ночи таилось нечто глубокое, непонятное, но легко узнаваемое. Предощущение чего-то влажного, и темного, и щемящего.

Через несколько минут мы сели в такси и оно помчалось к Данмаркспласс, мимо большого кинотеатра, по мосту, вдоль Нюгордспарка и дальше в центр, где я перестал ориентироваться, где улицы стали просто улицами, а дома – просто домами, я исчез в большом городе, утонул в нем, и это мне нравилось, потому что так я делался более явственным в собственных глазах: вот он я, парень, который едет по городу из стекла, бетона и асфальта, а свет фонарей, вывесок и окон выхватывает из темноты незнакомых людей. По спине у меня бежали мурашки. Двигатель гудел, светофоры подмигивали красным и зеленым; наконец мы остановились перед зданием, похожим на автовокзал.

– Мы не здесь в прошлый раз вышли? – спросил я, кивнув на здание по другую сторону улицы.

– Ага, так и есть, – ответил Ингве.

Тогда мне было шестнадцать, я приехал сюда, к Ингве, впервые, и, чтобы меня пустили внутрь, вцепился в одну из девушек, с которыми мы пришли. Я воспользовался дезодорантом Ингве, а перед тем как выйти из дома, Ингве закатал мне рукава рубашки, выдал гель для волос, дождался, когда я вотру его в волосы, и сказал – хорошо, пошли.

А сейчас, в девятнадцать, ничего чужого на мне не было.

Где-то поодаль блеснула вода, мы свернули налево от большого бетонного здания.

– Это Григхаллен[8], – сказал Ингве.

– Вот, значит, где он, – отозвался я.

– А вот тут «Мекка», – добавил он и кивнул в сторону продуктового магазина, – самый дешевый магазин в городе.

– Ты здесь продукты покупаешь? – спросил я.

– Когда денег мало, то да, – ответил он. – А вот это Нюгордсгат. Помнишь, у The Aller Værste![9] песня есть? «Мы прошли по Нюгордсгата – прямо дикие ковбои».

– Ага, – я кивнул. – А «Дискен» – это тогда где? Там же дальше: «Завалились прямо в «Дискен», где народу до хрена».

– Это была такая дискотека в отеле «Норвегия». Вон там, сзади. Но сейчас она как-то иначе называется.

Такси подъехало к тротуару и остановилось.

– Приехали, – сказал водитель.

Ингве протянул ему сотенную бумажку, я вышел из машины и посмотрел на вывеску на здании рядом. На белом фоне черными и розовыми буквами было выведено: «Кафе “Опера”». У больших окон сидели люди, похожие на тени между крошечными огоньками свечей. Ингве вышел из такси, попрощался с водителем и захлопнул дверцу.

– Ну, пошли, – скомандовал он.

На пороге он остановился и окинул взглядом помещение. Посмотрел на меня.

– Знакомых никого. Пойдем наверх.

Я поднялся следом за ним по лестнице, мы прошли мимо столиков к бару – совершенно такому же, как на первом этаже. Я здесь уже бывал, но мимоходом и к тому же днем. А теперь все выглядело иначе. Повсюду пили пиво. Помещение показалось мне похожим на квартиру, которую заставили столами и стульями, а посередине водрузили барную стойку.

– Да это же Ула! – воскликнул Ингве.

Я проследил за его взглядом. С Улой мы познакомились чуть раньше тем же летом, и теперь я увидел его за столиком в компании еще троих. Ула заулыбался и помахал. Мы подошли к ним.

– Тащи стул, Карл Уве, – велел Ингве, – сядем тут.

Стул стоял возле пианино у стены, я взял его и тут же ощутил себя голым: правильно ли я поступаю? Так можно – взять стул и пронести его через весь зал? Кто-то смотрел на меня, это были студенты, привычные ко всему, а я покраснел, но выхода не оставалось, и я отнес стул к столику, за которым уже сидел Ингве.

– Это мой младший братишка, Карл Уве, – представил меня Ингве, – он будет учиться в Академии писательского мастерства. – Он улыбнулся.

Я едва отважился посмотреть в глаза тем, с кем еще не познакомился. Это были две девушки и один парень.

– Ты, значит, знаменитый младший братишка, – проговорила одна из девушек, блондинка с маленькими глазами, которые почти исчезли, когда она улыбнулась. – Хьерсти, – представилась она.

– Карл Уве, – сказал я.

У второй девушки были темные, стриженные под пажа волосы, ярко-красная помада и черный костюм, она тоже представилась, а за ней и сидевший рядом парень, застенчивый и белокожий, с рыжеватой шевелюрой. Он широко улыбнулся. Их имена вылетели у меня из головы в следующую же секунду.

– Пиво будешь? – предложил Ингве. Он что, решил оставить меня с ними наедине?

– Буду, – согласился я.

Ингве встал. Я уставился на стол и вдруг вспомнил, что можно закурить, поэтому вытащил пачку табака и принялся скручивать самокрутку.

– Т-ты был в Р-роскилле? – спросил Ула.

Других заик я со времен начальной школы не встречал. А ведь по виду и не скажешь, что заика. Брюнет с правильными чертами лица Ула носил черные очки, как у Бадди Холли, и, хотя одевался он неброско, я, едва увидев его, подумал, что Ула играет в какой-нибудь группе. Вот и сейчас мне так показалось. На нем была белая рубашка, черные джинсы и черные остроносые ботинки.

– Да, – ответил я, – но я там мало кого послушал.

– Эт-то почему?

– Там было чем заняться, – сказал я.

– Д-да уж, могу п-представить. – Он улыбнулся.

Достаточно было провести всего несколько минут в его компании, как становилось ясно, что у него доброе сердце. Я порадовался, что они дружат с Ингве, и заикание, которое в прошлый раз меня смутило, – неужто Ингве дружит с заикой? – больше не тревожило, я же вижу, что у него еще по меньшей мере трое друзей. Никому из них и дела нет до его заикания, они не проявляют ни высокомерия, ни снисходительности, и чувств, охватывающих меня, когда Ула открывает рот, – вот, он заикается, главное, этого не замечать, как же неловко, ведь он видит, о чем я думаю? – у них, судя по всему, не возникает.

Ингве поставил передо мной пиво и уселся на место.

– И что ты сочиняешь? – Брюнетка посмотрела на меня. – Поэзию или прозу? – Глаза у нее тоже были темными, а держалась она с каким-то деланым высокомерием.

Я отхлебнул пива.

– Прямо сейчас я пишу роман, – проговорил я, – но поэзию мы тоже наверняка будем изучать. Стихов я пока не особо много написал, хотя, наверное, надо бы… хе-хе!

– У тебя же вроде собственная программа на радио была, да? – спросила Хьерсти.

– И еще колонка в газете, – добавил Ингве.

– Да, – ответил я, – но это еще когда было.

– А про что у тебя роман? – не отставала брюнетка.

Я пожал плечами:

– Да про всякое. По-моему, получается такой гибрид Гамсуна с Буковски. Ты Буковски читала?

Она кивнула и медленно повернула голову, разглядывая тех, кто только что поднялся в зал.

Рассмеялась.

– Ингве говорит, у вас Ховланн вести будет? Он потрясающий!

– Да, – сказал я.

Все на миг умолкли, их внимание переключилось с меня на что-то еще, я откинулся на спинку стула, а остальные продолжили болтать. Они учились на одном факультете, изучали медиаведение и обсуждали учебу. Некоторое время они сыпали именами преподавателей и ученых, названиями книг, альбомов и фильмов, и пока они разговаривали, Ингве достал мундштук, вставил в него сигарету и закурил, причем из-за мундштука все движения его выглядели нарочитыми. Я старательно отводил глаза и, следуя примеру остальных, делал вид, будто ничего не происходит.

– Еще пива? – предложил я, Ингве кивнул, и я пошел к бару.

Один из официантов стоял возле крана, а другой задвигал поднос с кружками в окошко – я догадался, что за ним находится маленький лифт.

Невероятно, крохотный лифт, который перевозит вещи с одного этажа на другой!

Бармен возле крана лениво обернулся, я поднял руку с двумя растопыренными пальцами, но он не заметил и снова отвернулся. В эту же секунду ко мне повернулся второй официант, я слегка наклонился вперед и дал ему понять, что хочу сделать заказ.

– Да? – спросил он. Через плечо у него было перекинуто белое полотенце, черный фартук поверх белой рубашки, длинные бакенбарды, а на шее виднелся фрагмент татуировки. В этом городе даже официанты крутые.

– Два пива, – заказал я.

Держа оба бокала в одной руке, он подставил их под краны и оглядел зал.

Неподалеку я увидел знакомое лицо – Арвида, приятеля Ингве. Он и еще двое направились прямиком к нашему столу.

Первый официант поставил на стойку два бокала.

– Семьдесят четыре кроны, – сказал он.

– Но я же у него заказал! – Я кивнул на другого официанта.

– Ты только что заказал у меня. А если ты еще и у него заказывал, значит, плати за четыре.

– Но у меня нет столько денег.

– Нам что, теперь выливать его обратно? Заказывай аккуратнее. Сто сорок восемь крон, будь добр.

– Погодите. – Я подошел к Ингве. – У тебя есть деньги? – спросил я. – Со стипендии отдам.

– Ты же угостить хотел?

– Ну да, но…

– Вот, держи. – Он протянул мне сотенную.

Арвид посмотрел на меня.

– А вот и он! – сказал он.

– Ага. – Я поспешно улыбнулся, не зная, как поступить, но потом показал на бар и сказал, что я на минутку. Когда я, расплатившись, вернулся, они уже сидели за другим столиком.

– Ты чего, четыре пива взял? – удивился Ингве. – Зачем?

– Так вышло, – отмахнулся я, – какие-то с заказами непонятки.

* * *

На следующее утро пошел дождь, и я весь день, пока Ингве был на работе, просидел в квартире. Может, из-за встречи с его сокурсниками, а может, из-за того, что близилось начало учебного года, но меня вдруг охватила паника: я же ничего не умею, а скоро буду сидеть рядом с другими слушателями академии, очевидно более способными и опытными, начну писать тексты, зачитывать их вслух и ждать чужой оценки.

Я схватил с полки для шляп зонтик и, открыв его, ринулся на улицу. Мне запомнилось, что на Данмаркспласс есть книжный. Да, верно. Я открыл дверь и вошел внутрь, народа здесь почти не было, и торговали, похоже, в основном канцелярскими принадлежностями, но несколько полок с книгами тоже нашлось, и я, сжимая в руке мокрый зонт, окинул их взглядом. Денег у меня почти не осталось, поэтому я выбрал книгу в мягкой обложке. «Голод» Гамсуна. Она стоила тридцать девять с половиной крон, я получил двенадцать крон сдачи и купил на них свежий хлеб в пекарне за магазином. Я побрел обратно к дому. Моросил дождь, который на пару с тяжелыми тучами совершенно изменил окрестный пейзаж, словно возвел вокруг него стены. Вода стекала по стеклам и кузовам машин, лилась из водостоков, струилась клиньями вниз под уклон. Вода текла вниз, я шагал вверх, дождь стучал по зонтику и пакету с хлебом, при каждом шаге книга хлопала меня по бедру.

Я вошел в квартиру. Свет здесь казался сероватым, в дальних от окон углах было темно, мебель и вещи беспрепятственно транслировали самих себя. Находиться здесь, не вспоминая Ингве, было невозможно, его дух словно наполнял комнаты, и я, отрезав на кухне свежего хлеба и достав спред и коричневый сыр, задумался: что, интересно, наполнит мою комнату и найдется ли кто-нибудь, кому будет до этого дело. Ингве нашел мне жилье, одна его знакомая, которая в этом году уезжала в Латинскую Америку, жила в Саннвикене, на улице Абсалон-Бейерс-Гате, и до следующего лета я мог занять ее однокомнатную квартиру. Мне повезло, большинство новоиспеченных студентов живут в общежитиях либо в Фантофте, где на курсах повышения квалификации жил папа, когда я был еще маленький, либо в Алреке, где первые полгода обретался Ингве. Я знал, места сплошь непрестижные, круче всего жить в центре, желательно – неподалеку от Торгалменнинген, но в Саннвикене тоже неплохо.

Я поел, убрал еду, закурил, налил себе кофе и, усевшись в гостиной, раскрыл книгу. Обычно читал я быстро, пробегал страницы, не задумываясь, как устроен текст, какие приемы и какой язык использует писатель, ничего, кроме сюжета, меня не интересовало, я с головой тонул в нем. На этот раз я пытался действовать медленно, читал предложение за предложением, обращал внимание на то, что в них происходит, и то, что казалось мне значимым, подчеркивал ручкой.

Уже на первой странице я кое-что обнаружил. Время у глаголов менялось. Сперва повествование шло в прошедшем времени, потом переходило в настоящее, а затем опять в прошедшее. Я подчеркнул строки, отложил книгу и взял со стола в спальне лист бумаги. Вернувшись на диван, я написал:

Гамсун, «Голод». Заметки. 14.08.1988.

Начало – общие рассуждения о городе. Дальняя перспектива. Потом просыпается главный герой. Смена прошедшего времени на настоящее. Зачем? Наверное, чтобы создать дополнительное напряжение.

За окном моросил дождь. Шум машин, доносившийся с улицы Фьосангервейен, казался почти морским. Я вернулся к чтению. Поразительно, до чего простая история. Он просыпается у себя в комнате, тихонько, потому что задолжал квартирному хозяину, спускается по лестнице и выходит в город. Там ничего особенного не происходит, он просто бродит по улицам голодный и думает об этом. О таком и я мог бы написать. Герой просыпается в квартире и выходит на улицу. Но нужно еще что-нибудь, что-то необычное, например голод. В этом весь смысл. Вот только что бы придумать?

Писать – дело немудреное. Надо лишь изобрести что-нибудь, как Гамсун.

Когда я додумал эту мысль, тревога и беспокойство слегка отступили.

* * *

Когда Ингве вернулся домой, я спал на диване, но услышав, как дверь открылась, встал и потер лицо, – почему-то мне не хотелось показывать, что я спал днем.

Я услышал, как Ингве ставит рюкзак на пол в коридоре и вешает куртку. По пути на кухню он бросил мне короткое «привет».

Это отстраненное выражение лица я узнал сразу. Ингве не хочет, чтобы к нему лезли, особенно я.

– Карл Уве? – позвал он спустя некоторое время.

– Да? – откликнулся я.

– Подойди-ка на минутку.

Я подошел и остановился на пороге.

– Ты как вообще сыр режешь? Зачем такие толстые куски? Тебе показать, как правильно? – Он взял сырорезку и отрезал ломтик. – Вот так. Видишь, получилось тонко, ничего сложного.

– Да. – Я отвернулся.

– И еще кое-что, – добавил он.

Я снова повернулся к нему.

– Когда тут ешь, не оставляй за собой крошек. Я не собираюсь за тобой убирать.

– Ясно. – Я пошел в ванную.

Я готов был расплакаться, поэтому ополоснул лицо холодной водой, вытерся, вернулся в гостиную и снова открыл «Голод», прислушиваясь, как Ингве ест, прибирается и идет в спальню. Вскоре все стихло, и я понял, что он спит.

* * *

Нечто подобное случилось и на следующий день – оказывается, я, приняв душ, не вытер за собой пол в ванной, и из-за этого Ингве рассердился. К тому же он стал разговаривать со мной командным тоном, словно старший по званию. Я ничего не говорил, опускал голову и повиновался, однако внутри у меня все кипело. Позже, когда мы, съездив в магазин, вышли из машины и я якобы чересчур сильно хлопнул дверцей – ну какого хрена ты так грохаешь, поосторожнее нельзя, это не моя машина, – я взорвался.

– Хватит мне указывать, ясно тебе?! – заорал я. – Задолбал! Тюкаешь меня, как сопляка! Только и делаешь, что одергиваешь!

По-прежнему сжимая в руках ключи от машины, он взглянул на меня.

– Ясно тебе? – На глаза мне навернулись слезы.

– Этого больше не повторится, – пообещал он.

Этого и правда больше не повторилось.

* * *

Мы несколько раз выбирались из дома по вечерам, и неизменно происходило одно и то же: Ингве встречал знакомых и, представляя меня, говорил, что я его брат и буду учиться в Академии писательского мастерства. Это давало мне преимущество, наделяло неким статусом, так что ничего не требовалось доказывать, но в то же время усложняло дело, все время приходилось дотягиваться до пожалованного мне статуса. Говорить то, что полагается начинающему писателю, то, что им даже не приходило в голову. Однако на самом деле все обстояло иначе. Все это приходило им в голову, они имели мнение обо всем, знали больше моего, причем настолько, что со временем я понял: все, о чем я говорю и думаю, они успели не только передумать задолго до меня, но и оставить позади.

А вот пить в компании Ингве было приятно. Несколько раз по пол-литра пива – и нас наполняла теплота: все, что днем разделяло нас, – все более тягостное молчание, подступающее раздражение, то, как мы внезапно теряли точки соприкосновения, хоть их и было немало, – все это тонуло в теплоте, и, объятые ею, мы смотрели друг на друга, зная, кто мы такие. Полупьяные, шагали мы по городу, поднимались в квартиру, ничего опасного не существовало, в том числе и молчания, фонари вокруг отражались в блестящем асфальте, мимо проносились темные такси, проходили одинокие мужчины, или женщины, или парни вроде нас, и я смотрел на Ингве – тот, как и я, шагал, сильно ссутулившись, – и спрашивал, как ты без Кристин-то, полегче стало? А он смотрел на меня и отвечал, что нет, легче никогда не станет. С ней никто не сравнится.

Моросящий дождь, ползущие над нами тучи, подсвеченные снизу городскими огнями, серьезное лицо Ингве. Резкий запах выхлопных газов, который, как я понял, вечно висел над Данмаркспласс. Мопед с двумя подростками остановился на светофоре, парень за рулем уперся ногами в асфальт, девушка-пассажирка крепко обхватила водителя.

– Помнишь, Стина меня бросила? – спросил я.

– Ну вроде, – ответил он.

– Ты тогда поставил для меня The Aller Værste!. «Все, все проходит, все однажды пройдет».

Он посмотрел на меня и улыбнулся:

– Правда?

Я кивнул:

– То же самое можно сейчас сказать и про тебя. Все однажды пройдет. И ты так же влюбишься в кого-нибудь еще.

– Сколько тебе тогда было? Лет двенадцать? Это совсем другое. Кристин – любовь всей моей жизни. А жизнь у меня одна.

На это я промолчал. Поднявшись на холм с другой стороны верфей, мы завернули налево за массивное здание из красного кирпича, явно школу.

– Но от этого есть и польза, – проговорил он. – Теперь, когда до других девчонок мне дела нет, они вдруг прямо загорелись. Мне на них плевать, а они вешаются.

– Ага, оно всегда так, – подтвердил я, – у меня проблема в том, что мне-то на них не плевать. Вот, например, Ингвиль. Допустим, мы встретимся, я перенервничаю и не смогу выдавить ни слова. Она решит, что я такой по жизни, и у нас ничего не выйдет.

– Да ладно, – утешил меня Ингве, – все будет хорошо. Она же тебя знает. Вы всю весну и лето переписывались.

– Так то письма, – сказал я, – в них можно кем хочешь притвориться. Посидеть, подумать и напридумывать кучу всякого. А встречусь с ней в жизни – и ничего не получится.

Ингве фыркнул:

– Не бери в голову, и все будет хорошо. Она чувствует то же самое.

– Думаешь?

– Ясное дело! Возьмите с ней по пиву и расслабьтесь. Все устроится. – Он вытащил из кармана ключ, сложил зонт и поднялся по маленькому, мокрому и скользкому от дождя крыльцу. Стоя у него за спиной, я ждал, пока он отопрет дверь.

– Пропустим перед сном по бокалу винца? – предложил он.

Я кивнул.

* * *

Всю неделю во мне росло нетерпение, я делался все более беспокойным – ощущение, прежде мне незнакомое. Я хотел, чтобы все началось побыстрее, всерьез. И ждал, когда у меня появится что-то собственное, когда я перестану в каждом своем действии зависеть от Ингве. Я уже занял у него сотню-другую крон, и до стипендии не миновать занять еще пару. По глупости, уезжая из Хофьорда, я оставил свой новый адрес, то есть адрес Ингве, поэтому, когда я приехал, меня уже ждали счета – один за электричество, а другой из магазина, где я купил стереосистему. Причем последний счет выглядел серьезно: если я не оплачу его и на этот раз, магазин примет меры в установленном законом порядке.

Была бы хоть стереосистема хорошая, я бы смирился. Но покупка оказалась из рук вон. У Ингве был усилитель NAD и две маленькие, но хорошие колонки JBL, Ула собрал отличный проигрыватель, купив комплектующие по отдельности, – вот это, я понимаю, вещь, а не дебильная стереоустановка «Хитачи».

Вскоре я получил на руки двадцать с лишним тысяч.

Я раздумывал, не купить ли порножурнал. Сейчас я живу в большом городе, никого тут не знаю, здесь всего и надо, что снять журнал с полки, положить на прилавок, расплатиться, убрать журнал в пакет и отнести домой. Но у меня не получалось, иной раз я заглядывал в табачный магазинчик неподалеку, посматривал на грудастых блондинок на обложках, и от одного вида их кожи, отпечатанной на глянцевой бумаге, у меня перехватывало горло. Но на прилавок я клал разве что газету и пачку табаку, а такой журнал не купил ни разу. Во многом оттого, что я жил у Ингве и мне казалось непорядочным что-то от него прятать, но еще и потому, что я не решался посмотреть в глаза продавцу, когда положу перед ним покупку.

Я решил с этим погодить.

Настал день переезда, мы с Ингве перенесли из подвала в машину мои хофьордские пожитки – восемь коробок, полностью загородивших обзор сзади, когда Ингве осторожнее обычного съехал с обочины и мы двинулись вниз.

– Если ты сейчас резко затормозишь, то сломаешь мне шею, – предупредил я, потому что коробки стояли прямо за мной.

– Постараюсь не тормозить, – сказал он, – но не обещаю.

Погода впервые за несколько дней наладилась. Нависшие над городом плотные облака стали серовато-белыми, свет вокруг был мягким и рассеянным, он ничего не скрывал и ничего не приукрашивал, скорее позволял всему существующему предстать в своем истинном виде. Серо-черный потрескавшийся асфальт, зеленые и желтые каменные стены, потускневшие от выхлопных газов и пыли, серо-зеленые деревья, блестящая сероватая вода в бухте у верфи. По мере того как мы поднимались в гору с саннвикенской стороны, застроенной преимущественно деревянными домами, цвета делались насыщеннее и глянцевая краска поблескивала в пасмурном свете.

Ингве остановился у тротуара возле небольшого парка, прямо перед телефонной будкой. На доме с другой стороны улицы висела табличка с названием улицы: «Абсалон-Бейерс-Гате».

– Это тут? – спросил я.

– В угловом доме, – ответил Ингве и вышел из машины.

Он мимоходом махнул кому-то, я проследил за его взглядом и увидел в окне квартиры на первом этаже девушку с тряпкой в руке. Мы перешли дорогу, девушка вышла нам навстречу, и я пожал ей руку.

– Давайте, заходите!

Единственная в квартирке комната была обставлена проще некуда: под окном – диван, перед ним – журнальный столик, а возле противоположной стены – письменный стол. Имелся и другой диван, раскладной. В самой глубине комнаты, за дверью, помещалась крохотная кухонька. Вот и все. Стены были темных, коричневатых тонов, и квартирка навевала бы уныние, если бы не глухая стена возле двери в кухню, разрисованная пейзажем – дерево на утесе над морем, – слегка смахивающим на рисунок на спичечном коробке, который Хьяртан Флёгстад поместил на обложку «Огня и пламени».

Заметив, что я смотрю на роспись, девушка улыбнулась.

– Красиво, да?

Я кивнул.

– Вот тебе ключи. – Она протянула мне маленькую связку, – этот – от подъезда, этот – от квартиры, а вот этот – от кладовки на чердаке.

– А где тут туалет? – спросил я.

– Внизу. Туалет и душ тут общие. Малость неудобно, поэтому и аренда подешевле. Пойдем посмотрим?

Лестница оказалась крутой, коридор внизу – узким, с одной стороны находилась квартира некоего Мортена, с другой – душ и туалет. Такое неудобство мне нравилось, как нравились старые, слегка пахнущие плесенью стены здесь, внизу: это наводило на мысли о Достоевском – вот он я, молодой бедный студент в большом городе.

Когда мы вернулись наверх, девушка выдала мне стопку заполненных квитанций для оплаты аренды, подхватила одной рукой пустое ведро, другой – щетку и уже на пороге обернулась:

– Надеюсь, тебе тут понравится! По крайней мере, я тут иногда отлично проводила время.

– Спасибо, – поблагодарил я, – хорошей тебе поездки, до следующего лета!

С торчащим из-за плеча черенком метлы она скрылась за углом, и мы принялись затаскивать коробки. Когда мы закончили, Ингве сел в машину и укатил в отель, на вечернюю смену, а я, прежде чем разбирать вещи, закинул на стол ноги и закурил.

Окна квартиры выходили на улицу, прямо перед домом был тротуар, и хотя прохожих было немного, но все же головы в окне мелькали довольно часто – незанавешенное, оно так манило, что практически каждый норовил в него заглянуть. Склонившись над конфорками, я обернулся и увидел женщину чуть за сорок – она в ту же секунду отвела глаза, и все же осадок в душе остался. Вешая постер с Джоном Ленноном, я повернул голову и перехватил взгляд двух мальчишек лет двенадцати. Собирая кофеварку, я воткнул вилку в розетку за шкафом, выпрямился и посмотрел прямо в глаза бородачу лет под тридцать. Чтобы положить этому конец, я завесил одно окно простыней, другое – скатертью, а сам, охваченный странным беспокойством, сел на диван. Словно моя внутренняя скорость была выше, чем скорость мира вокруг.

Я поставил несколько пластинок подряд, приготовил чаю, прочел несколько страниц «Голода». Снаружи начался дождь. В короткие перерывы между композициями я слышал, как капли тихо барабанят по стеклу за моей головой. Время от времени в квартире сверху что-то стучало, постепенно наступили сумерки, и комната медленно погрузилась в темноту. На лестнице послышались шаги, наверху громко заговорили, там заиграла музыка, кто-то явно решил разогреться перед баром.

Я подумал позвонить Ингвиль, кроме нее в этом городе знакомых у меня не было, но отмел эту мысль: встречаться с ней неподготовленным нельзя, у меня есть один-единственный шанс, так я лишусь и его.

Какой же удивительной властью обладает она надо мною. Я просидел с ней за одним столом всего полчаса.

Достаточно ли получасовой встречи, чтобы влюбиться?

О да, более чем.

Бывает ли так, что тебя заполняет чужой и почти незнакомый тебе человек?

О да.

Я встал и принес ее письма. Самое длинное я получил в середине лета, она рассказывала, что путешествует по Американскому континенту вместе с семьей, у которой прежде жила; что по пути они останавливаются у каждой мало-мальски приличной достопримечательности, а таких, по ее словам, немало, практически в каждом городе есть то, чем он славится и гордится. Во время остановок она бегает тайком покурить, а в остальное время лежит в трейлере и смотрит в окно на пейзаж, иногда – поражающий своей красотой, иногда – однообразный и скучный, но всегда чужой.

Я видел ее внутренним взором, более того, отождествлял себя с ней, то есть точно знал все ее мысли, все чувства, может, благодаря интонации писем, а может, благодаря мимолетным отражениям ее образа, в которых я узнавал себя; чтобы другой человек настолько приблизился к тому, что есть я сам, – подобного я прежде не испытывал. Свет, радость, легкость, волнение, доходящее чуть ли не до тошноты, до отчаянья, ведь мне так этого хотелось, я ничего не желал больше, но вдруг ничего не получится? Вдруг она отвергнет меня? Вдруг я для нее недостаточно хорош?

Я отложил письма, надел куртку, обулся и вышел на улицу, решив заглянуть к Ингве: смена у него заканчивалась только в одиннадцать, но, если повезет и работы окажется мало, можно будет поболтать с ним или покурить.

Сначала я перешел на противоположную сторону улицы – думал заглянуть в окно второго этажа, но рассмотрел в нем лишь несколько затылков. Дождь усилился, но зонта у меня не было, дождевик надевать я не стал, поэтому, хотя по лбу у меня стекал гель для волос, я вжал голову в плечи и зашагал вниз. Дома в ближайших кварталах были белые, деревянные, с кривыми углами, с крышами разной высоты, некоторые – с каменным крыльцом, выходившим на тротуар, другие без него. А ниже – каменные, длинные и довольно высокие, бывшие доходные, построенные, скорее всего, в начале века и, судя по ничем не украшенным стенам, предназначавшиеся для рабочих.

На самом верху, видные даже из самого темного и глухого закоулка, высились горы. А в самом низу, поблескивая между домами и деревьями, лежало море. Горы здесь были выше, чем в Хофьорде, а море такое же глубокое, но в сознании они отпечатывались слабее: его перевешивал город – брусчатка, асфальт, кирпичные здания и кварталы деревянных домов, окна и огни, автомобили и автобусы, множество лиц и фигур на улицах, и по сравнению с ним море и горы казались легкими, практически невесомыми, тем, на чем изредка останавливается взгляд, театральным задником.

Живи я тут один, думал я, скажем в горной хижине на склоне, посреди это же ландшафта, но так, чтобы вокруг не было ни одного дома, я бы и здесь ощутил горную мощь и морскую глубину, услышал бы, как гуляет среди вершин ветер, как разбиваются о берег волны, и если бы я даже и не боялся, то все равно оставался бы начеку. Засыпая и просыпаясь, я первым делом видел бы этот пейзаж. А сейчас все было иначе, я ощущал это всем своим нутром, здесь главным были лица.

Я миновал длинное красное деревянное здание канатной фабрики, напоминающее сарай, дальше по другой стороне улицы мимо супермаркета дошел до улицы пошире, по ней свернул направо, и мимо безмятежной серой церкви Марии, запавшей мне в память еще три года назад, когда я приезжал навестить маму и Ингве, – маленькой, скромной, слившейся с окрестными домами, хотя стояла она тут с двенадцатого века, – спустился на набережную Брюгген.

Мимо проезжали автомобили с зажженными фарами. Черная вода в бухте медленно колыхалась. Там стояло несколько пришвартованных яхт, на их блестящих боках мерцало отражение фонарей. На одной из них под крышей сидели люди – они пили и негромко переговаривались, лиц было почти не видно. Доносившиеся из кварталов Вогсбюннен шум машин, музыка и крики за то время, пока я дошел сюда, успели стихнуть в отдалении.

Ингве и еще один парень стояли за стойкой. Когда я вошел, Ингве повернул голову.

– Чего, уже заскучал? – спросил он и посмотрел на напарника. – Это мой брат, Карл Уве. Неделю назад сюда переехал.

– Привет, – поздоровался парень.

– Привет, – ответил я.

Напарник Ингве исчез в комнатушке за их спиной, а Ингве тихонько постучал ручкой по стойке.

– Решил вот прогуляться, – сказал я, – и заодно к тебе заскочить, чтобы не бродить просто так.

– Ага, сейчас тут как раз спокойно, – сказал он.

– Вижу, – я кивнул. – Ты потом домой или как?

Он кивнул.

– Тут Асбьорн приехал. Мы, может, завтра к тебе заглянем, посмотрим, как ты устроился.

– Давайте, ага, – согласился я. – А не прихватишь еще зонтик? У тебя же два, верно? Одолжи мне до стипендии.

– Постараюсь не забыть.

– Ну, тогда увидимся. – Он снова кивнул мне, и я вышел на улицу.

Сидеть в четырех стенах мне по-прежнему не хотелось, поэтому я отправился гулять по мокрым улицам; сначала наверх, мимо кафе «Опера», где снова было людно, но куда в одиночку я соваться не отважился; потом вниз, к морю, но с другой стороны, мимо ветхих сооружений, похожих на склады; снова наверх, на холм, на вершине которого я остановился: прямо подо мной, на противоположной стороне Вогена, поблескивающего во влажном сероватом воздухе, раскинулись набережная Брюгген и Саннвикен! Спустившись на широкую просторную площадь к югу от меня и пройдя мимо отеля из камня и стекла, он именовался «Нептун», название в самый раз, если учесть, что в этом городе с неба постоянно течет вода, подумал я и постарался это запомнить, чтобы потом, вернувшись домой, записать; потом поднял голову и увидел большие каменные ворота в конце пешеходной улицы: я знал, что это старые городские ворота, мама показывала мне такие же, но в другом месте, тоже в центре. Я пересек улицу, прошел мимо большого офисного здания, утесом вырастающего из воды, завернул за угол и уперся прямо в паромный терминал, от которого как раз отходил паром до Согнефьорда, а позади терминала опять показался Вогсбюннен.

В ушах зашумело от счастья. Это все дождь, это все большой город. Это и я сам – я стану писателем, звездой, светом для других.

Я провел рукой по скользким от геля волосам, вытер руку о штанину и прибавил ходу в надежде сохранить ощущение счастья до самого дома, да и потом тоже, пока не лягу спать.

* * *

В ту ночь во сне мне привиделось, будто моя постель находится посреди улицы. Ничего удивительного, подумал я проснувшись, видимо, виной тому стал далекий колокольный перезвон, ведь мой диван стоял под окнами, вплотную к стене, и здесь слышны были не только шаги по тротуару: дом располагался на углу, возле перекрестка, где люди, перед тем как разойтись, останавливались поболтать, а через дорогу торчала телефонная будка, которая, как выяснилось, пользовалась спросом и по ночам: кто-нибудь, притащив с собой всю компанию, непременно заказывал отсюда такси, а другие названивали любимым, или друзьям, или еще кому-нибудь, кто, по их мнению, оказался предателем и кого следовало поставить на место или молить о прощении.

Я немного постоял, собираясь с мыслями, а потом оделся и с полотенцем в одной руке и шампунем в другой спустился в подвал. В коридоре висел пар, я подергал дверь в душ, оказалось заперто. Я скоро выйду, послышался из-за двери женский голос. Ладно, я привалился к стене и стал ждать.

Дверь рядом открылась, и лохматый парень моего возраста высунул из-за нее голову.

– Привет, – поздоровался он, – мне показалось, тут кто-то ходит. Меня Мортен зовут. Это ты въехал на первый этаж?

– Да. – Я пожал ему руку, и Мортен засмеялся, он так и топтался в трусах.

– Чем занимаешься? – спросил он. – Учишься?

– Я только что приехал, – ответил я, – буду учиться на писательских курсах.

– Интересно! – сказал он.

В эту секунду дверь ванной открылась и оттуда вышла девушка лет двадцати пяти. Большое полотенце она навертела на себя, а маленькое намотала на голову. За ней выплыло облако пара.

– Привет. – Она улыбнулась. – Попозже познакомимся. Но зато ванную я тебе освободила!

И она удалилась.

– Хе-хе, – ухмыльнулся Мартин.

– Ну а ты сам, – начал я, – учишься?

– Потом поболтаем, ты давай мойся, а то опять займут.

Пол в душевой оказался каменный и, в тех местах, куда не попадала вода, ледяной. В стоке скопились волосы, на которых поблескивали остатки шампуня. Одна панель на стене слегка отошла, а дверь, изначально белую, снизу покрывали черные пятна. Зато вода была горячая, и вскоре я уже стоял с намыленной головой и тихонько напевал почему-то «Ghostbusters».

Я вернулся к себе и решил больше никуда не выходить, потому что не знал, когда именно придет Ингве, но это не огорчало, по телу разлился покой, но иной, чем накануне, я разложил кухонные принадлежности, убрал в шкаф одежду, развесил оставшиеся постеры, написал список того, что нужно купить, когда получу стипендию. Покончив с делами, я встал на пороге и попытался взглянуть на комнату глазами Ингве и Асбьорна. На столе – пишущая машинка, смотрится неплохо. Постер: амбар и ярко-желтые колосья под американским, почти черным и тревожным небом, – хорошо, источник вдохновения. Фотография Джона Леннона, бунтаря из четверки «Битлз», тоже неплохо. И коллекция пластинок на полу у стены, обширная и внушительная даже по меркам Асбьорна, который, насколько я понял, в этой теме шарит. Портила картину моя библиотека – всего семнадцать книг, и мне было не с чем сравнить, чтобы предугадать, какое впечатление какие книги произведут. Впрочем, Соби Кристенсена – а у меня имелись его «Битлз» и «Улитки» – любят все. И Ингвара Амбьёрнсена, его у меня было целых три романа: «23-й ряд», «Последняя охота на лис» и «Белые негры».

Я положил на стол раскрытый «Роман с кокаином» и бросил рядом пару номеров «Виндюет», один из журналов раскрыл, другой не стал. Три раскрытые книжки – это уж чересчур, словно я нарочно готовился, а вот две раскрытые и одна закрытая – в самый раз, никаких подозрений.

Спустя час, когда я пытался что-нибудь сочинить, в дверь позвонили. На лестнице стояли Ингве и Асбьорн, и, судя по виду, засиживаться не собирались.

– Круто, что ты в Берген приехал, Карл Уве, – улыбнулся Асбьорн.

– Ага, – согласился я, – проходите!

Я закрыл за ними дверь, а они остановились посреди комнаты и огляделись.

– А у тебя тут хорошо, – сказал Ингве.

– Угу, – промычал Асбьорн, – и вообще в таком месте жить круто. Но знаешь что?

– Что?

– Вот этот постер с Джоном Ленноном – лучше сними его. Он не катит.

– В смысле? – удивился я.

– Таким в школе страдают. Джон Леннон. Черт-те что. – Он заулыбался.

– Ты тоже так думаешь? – Я повернулся к Ингве.

– Ясное дело, – подтвердил он.

– А что мне вместо него повесить?

– Да что хочешь, – ответил Асбьорн. – Хотя бы нашего кантри-энд-вестерна. Бьоро Холанна, например.

– Мне вообще-то битлы нравятся, – сказал я.

– Да ладно, – не поверил Асбьорн, – только не битлы.

Он повернулся к Ингве и снова улыбнулся.

– Ты вроде говорил, твой младший братишка хорошую музыку слушает? И что у него собственная программа на радио?

– Никто из нас не совершенен, – сказал Ингве.

– Вы садитесь, – пригласил я.

Хотя меня и задел этот разговор и кровь ударила мне в голову, но стоило Асбьорну высказаться насчет постера, как я тотчас же и сам увидел, до чего тот по-школьному выглядит, и все равно меня распирала гордость от того, что эти двое сидят у меня в квартирке, среди моих вещей.

– Мы собирались дойти до центра и взять по латте или чего-нибудь наподобие, – сказал Ингве, – пошли с нами?

– Может, лучше тут кофе выпьем? – предложил я.

– Нет, в «Опере» уж точно лучше, – возразил Ингве.

– Ну да, разумеется, – сказал я, – тогда подождите, я оденусь.

Когда мы вышли на крыльцо, и Асбьорн, и Ингве надели солнечные очки. Мои остались в квартире, но вернуться за ними я постеснялся, так что махнул на них рукой и зашагал с Асбьорном и Ингве вниз по мокрым улицам, блестящим в лучах солнца, которое пробивалось сквозь прорехи в тучах.

Асбьорна я видел всего раз-другой, и толком мы с ним еще не разговаривали, однако я знал, что Ингве прислушивается к нему, а значит, и мне тоже надо к нему прислушиваться. Я заметил, что он много смеется, а затем резко умолкает. Волосы у него были короткие, на полноватых щеках намечались бакенбарды, а глаза были внимательные и добрые. Порой в них появлялся задорный блеск. Как и Ингве, в тот день он оделся в черное: черные «левисы», черная кожаная куртка, черные «мартенсы» с желтой строчкой.

– Круто, что тебя в Академию писательского мастерства приняли, – сказал он, – а Рагнар Ховланн просто офигенный. Ты его читал?

– Вообще-то нет, – сказал я.

– Почитай обязательно. «Полет над водой» – лучший норвежский студенческий роман.

– Серьезно?

– Ага. Или лучший норвежский бергенский роман. Совершенно за гранью. Да, Ховланн правда сильный. И ему Cramps нравятся. А это уже немало!

Я заметил, что они вообще часто говорят «за гранью».

– Да, – согласился я.

– Cramps ты слышал.

– Ясное дело.

– У тебя же завтра учеба начинается? – спросил Ингве.

Я кивнул:

– Честно сказать, я слегка переживаю.

– Тебя же приняли, – успокоил меня Ингве, – а они знают, что делают.

– Надеюсь, – сказал я.

* * *

Днем кафе «Опера» смотрелось совсем иначе, чем вечером. Сейчас здесь сидели не студенты с кружками пива, а разношерстная публика, в том числе дамы за пятьдесят, с чашкой кофе и пирожным. Мы нашли столик на первом этаже возле окна, повесили куртки на стулья и пошли заказывать. Я был на мели, поэтому Ингве взял мне латте, а Асбьорн заказал себе эспрессо. Увидев, как ему передают маленькую чашечку, я тотчас же вспомнил: именно такие чашечки подали нам с Ларсом, когда мы пересекли итальянскую границу, – в них нам принесли кофе такой крепкий и концентрированный, что пить его оказалось решительно невозможно. Я тогда выплюнул его и посмотрел на официанта, но тот не обратил на это внимания, ведь он все сделал, как полагается. А вот Асбьорну, похоже, такой кофе нравился. Он подул на черно-коричневую жидкость, сделал глоток и, поставив чашечку на блюдце, посмотрел в окно.

– А ты Юна Фоссе читал? – спросил я его.

– Нет. А что, хорошо пишет?

– Без понятия. Но он у нас тоже будет вести.

– Я знаю, что он пишет романы, – сказал Асбьорн, – модернист. Из Западной Норвегии.

– А почему ты меня не спрашиваешь, читал ли я Юна Фоссе? – поинтересовался Ингве. – Я тоже, между прочим, книги читаю.

– Ты про него никогда не говорил, вот я и решил, что ты его не читал, – нашелся я. – А ты что, читал его?

– Нет, – ответил Ингве, – но вполне мог бы.

Асбьорн рассмеялся:

– Нет, вы точно братья!

Ингве достал мундштук и закурил.

– Все еще косишь под Дэвида Силвиана? Не надоело? – поддел его Асбьорн.

Ингве покачал головой и медленно выпустил дым.

– Я тут искал очки, как у Силвиана, но, когда услышал, почем оправа, сам чуть не оправился.

– О господи, Ингве, – протянул Асбьорн, – пока что это твоя худшая шутка. Что уже говорит само за себя.

– Сам знаю, – засмеялся Ингве, – но из десяти шуток одна или две обязательно окажутся удачными. Проблема в том, что пока доберешься до хороших, придется перебрать плохие.

Асбьорн повернулся ко мне:

– Однажды Ингве осенило и он заявил, что аэропорт в Йолстере непременно надо назвать Аструп[10]. Он тогда ржал так, что аж из комнаты выскочил. Над собственной шуткой!

– Так шутка-то охрененная, – сказал Ингве и засмеялся. Асбьорн тоже. Потом, словно по щелчку, умолк. Вытащил пачку сигарет – я заметил, что он курит «Винстон», – прикурил и вторым глотком осушил чашечку эспрессо.

– А Ула приехал, не знаешь? – спросил он.

– Ага, уже некоторое время назад, – ответил Ингве.

Они заговорили про учебу. Большинства имен, которыми они сыпали, я никогда прежде не слышал, а когда тема незнакомая, разговор не поддержишь, хоть собеседники и упоминали известные фильмы и группы. Беседа едва не переросла в перепалку. Ингве считал, что ничего настоящего или истинного в принципе не существует, все вокруг – сплошное позерство, и привел в пример Брюса Спрингстина. Его естественность такая же деланая и искусственная, как эксцентричность и пафосность Дэвида Силвиана или Дэвида Боуи.

– Разумеется, – согласился Асбьорн, – тут ты, понятно, прав, но это не значит, что естественности не бывает?

– Это у кого же ты ее нашел, например? – спросил Ингве.

– У Хэнка Уильямса.

– У Хэнка Уильямса! – фыркнул Ингве, – да он весь – сплошная мифология.

– Какая же?

– Мифология кантри.

– Господи, Ингве, – сказал Асбьорн.

Ингве посмотрел на меня:

– В литературе – то же самое. Между бульварными и интеллектуальными романами нет никакой разницы, это одно и то же, вся разница в ауре, а она задается публикой, которая это дело читает, а не самой книгой. Никакой «самой книги» вообще не существует.

Об этом я не думал, поэтому промолчал.

– А комиксы как же? – прицепился Асбьорн. – Что «Дональд Дак», что Джеймс Джойс – без разницы?

– Строго говоря, да.

Асбьорн рассмеялся, Ингве улыбнулся.

– Но ведь и правда, – снова заговорил он, – уровень произведения и автора определяются приемом публики, на этом авторы и пытаются сыграть. И неважно, в каком жанре они работают, – все равно это лишь поза.

– Ты как раз занимаешься у себя в отеле приемом публики, тебе и карты в руки, – сострил Асбьорн.

– Да и прикид на тебе – от слова «прикидываться», – добавил Ингве.

Они опять засмеялись, а потом умолкли. Ингве встал и принес газету, я последовал его примеру, мы перелистывали страницы, а я все никак не мог унять волнение: воскресный вечер в Бергене, я сижу в кафе в компании двух продвинутых студентов, и это не исключительный случай, я тут не в гостях, я сам – часть этого, и от волнения читать почти не получалось.

Через полчаса мы ушли, они собирались к Уле – тот жил где-то позади Григхаллена, Ингве и меня звал, но я отказался, мол, мне надо подготовиться к завтрашнему дню, хотя на самом деле меня распирала такая радость, что я решил побыть в одиночестве.

Мы расстались в конце Торгалменнинген, возле бара под названием «Диккенс», они пожелали мне удачи, Ингве велел позвонить и рассказать, как все прошло, я попросил у него немного денег – точно в самый последний раз! – Ингве кивнул и выудил из кармана пятидесятикроновую бумажку, и я быстро зашагал по большой центральной площади, под дождем, потому что, хотя солнце и золотило дома на склоне, надо мной было тяжелое, иссиня-черное.

Добравшись до дома, я не только снял плакат с Джоном Ленноном – я порвал его в клочки и выкинул в корзину. Затем решил позвонить Ингвиль и предложить ей встретиться на выходных, как раз отличный повод, и я пребывал в прекрасном, легком настроении, и эта легкость словно упрощала мне путь к Ингвиль, ведь именно о ней я думал, шагая по крутым улочкам, словно моя сущность не знала лучшего способа разрядить возбуждение после встречи с Ингве и Асбьорном, чем заменить его еще большим, но иного рода: нестерпимое возбуждение при общении с Ингве и Асбьорном происходило из текущего момента, обреталось здесь и сейчас, а возбуждение и напряжение, которое вызывали во мне мысли об Ингвиль, относились к будущему, к тому, что случится позже, когда неловкость исчезнет и я окажусь рядом с ней.

Она и я.

Мысль о том, что такое и впрямь возможно, что это не обманная мечта, оглушила меня.

Снаружи снова наползли тучи, проблески солнца исчезли, капли дождя разбивались о мостовую. Добежав до телефонной будки, я положил на телефон бумажку с номером общежития в Фантофте, бросил в щель пятикроновую монетку, набрал номер и прислушался. Ответил молодой мужской голос, я попросил позвать Ингвиль, он ответил, что здесь никого с таким именем нет, я сказал, что она должна была въехать, но, наверное, пока не въехала, – а ведь верно, сказал он, одна комната пустует; я извинился за беспокойство, он ответил, ничего страшного, и я положил трубку.

* * *

Около семи в дверь позвонили. Я открыл. На лестнице стоял Юн Улав.

– Привет! – удивился я. – А как ты меня нашел?

– У Ингве узнал. Впустишь?

– Да, конечно!

Я не видел его с самой Пасхи, когда мы ездили в Фёрде, где я и познакомился с Ингвиль. Он учился здесь, в Бергене, на юриста, но, насколько я понял из почти получасового его рассказа, немало времени и сил уходило у него на работу в организации «Природа и молодежь». По натуре он всегда был идеалистом: однажды летом, когда мы жили у бабушки с дедушкой в Сёрбёвоге, – нам тогда было лет двенадцать-тринадцать, – как-то раз мы слезли с велосипедов и стали обсуждать местных девчонок, я назвал одну из них тошнотной, и тут он перебил меня, выпалив: «На себя посмотри!» Чтобы скрыть смущение, я сделал еще несколько кругов на велосипеде.

Я навсегда запомнил тот момент, его внимание к остальным и стремление защитить их. Мы поболтали, выпили кофе, он пригласил меня в гости к себе, он жил неподалеку, я, естественно, согласился, и вскоре мы уже спускались с холма.

– Ты летом с Ингвиль не виделся? – спросил я.

– Пару раз, мельком. Как у нее дела? Вы же переписывались, да?

– Ага. Переписывались. Она скоро тоже в Берген приедет, хочу с ней встретиться.

– Что, зацепила?

– Это слабо сказано, – признался я, – у меня таких чувств ни к кому еще не было.

– Вот ужас-то. – Он рассмеялся. – Ну вот мы и пришли. – Он остановился у одной из дверей высокого длинного кирпичного здания напротив канатной фабрики. Деревянные лестница и крыльцо придавали зданию какой-то беззащитный, почти убогий вид. Квартира состояла из двух крохотных комнатушек, туалет располагался в общем коридоре, душа не было. Когда Юн Улав отлучился в туалет, я ознакомился с его коллекцией пластинок, небольшой и собранной бессистемно, некоторые были приличные, некоторые – паршивые, некоторые – из тех, которые покупали все, стоило им выйти, парочка по-настоящему хороших, например Waterboys, парочка похуже, к примеру The Alarm. Такое собрание бывает у тех, кто сам по части музыки не особо, но не хочет отставать от других. Впрочем, когда-то Юн Улав выступал в группе, играл на саксофоне, именно он в детстве обучил меня основному ритму на ударных, как соединять вместе тарелки, малый барабан и большой.

– Надо будет нам с тобой выбраться куда-нибудь, – сказал он, вернувшись, – и приятелей моих позовем.

– Это все те же, что и раньше?

– Ага. Надеюсь, они никуда от меня не денутся. Идар и Терье – с ними я в основном и общаюсь.

Я встал:

– Ладно, договоримся. Мне пора, завтра первый учебный день.

– Кстати, поздравляю с поступлением! – сказал он.

– Да, это приятно, – ответил я, – но я что-то переживаю. Я даже не знаю, какой там уровень.

– Да просто пиши дальше, и все, – разве не это от тебя требуется? По крайней мере, то, что я читал, написано хорошо.

– Надеюсь, все обойдется, – сказал я. – Ну ладно, увидимся!

* * *

Ночью я проснулся, оттого что кончил, несколько секунд полежал в темноте, раздумывая, надо ли мне встать и сменить трусы, но уснул. Без десяти шесть я снова открыл глаза. В этот же миг на меня навалилось осознание действительности, я вспомнил, где нахожусь, и желудок свело от тревоги. Я закрыл глаза и попытался заснуть, но тревога была слишком сильной, поэтому я встал, обернул вокруг бедер полотенце, спустился по холодной лестнице и прошел по холодному коридору в холодную ванную. Простояв полчаса под горячей водой, я вернулся к себе в комнату и оделся, тщательно и сосредоточенно. Черная рубашка и черный жилет с серой вставкой на спине. Черные «левисы», ремень, черные ботинки. Побольше геля на волосы, чтобы стояли, как полагается. Я достал припасенный пакет, который дал мне Ингве, и положил туда блокнот и ручку, а для внушительности еще и «Голод».

Я убрал постель, сложил диван, выпил чашку чая, щедро положив туда сахара, – завтрак все равно в горло не лез, – сел и уставился в окно, на сверкавшую в солнечных лучах телефонную будку, тенистую лужайку в парке за ней, деревья и гору над ними с рассыпанными по склону домами, на которые тоже падала тень, затем встал и поставил пластинку, пролистал несколько выпусков «Окна», дожидаясь девяти утра, когда пора будет выходить. Занятия начнутся только в одиннадцать, но я собирался сперва пройтись по городу, может, посидеть с книжкой в кафе.

По улице прошел трубочист с длинной щеткой-тросом, свернутой колесом на плече. На лужайке дремала кошка. По дороге на склоне, позади домов, мелькая между ними, проехала скорая помощь, медленно, без сирен или мигалок.

Тогда, в тот самый момент, мне показалось, будто мне все подвластно, будто границ для меня не существует. Не в писательстве, это было нечто иное, в отсутствии преград, словно встань я в эту секунду и пойди вперед, то дошагал бы до края света.

Это ощущение длилось с полминуты. Потом оно пропало, и как я ни старался вернуть его, оно испарилось, как сон, неумолимо исчезающий, хоть ты и силишься его ухватить.

* * *

Через несколько часов я бродил по улочкам неподалеку от центра, переполненный довольно приятным волнением, да, легкостью и радостью, каким-то удивительным было солнце и жизнь на улицах вокруг. Поднимаясь к площади Клостере, где некогда стояло средневековое аббатство, я замечал высокие стебли травы по обочинам и невысокие голые скалы между домами, они словно связывали город с дикими горами вокруг и с морем внизу, со всем, не тронутым людьми, с тем, что вписывает город в пейзаж, лишая отдельности, замкнутости на себе, которую я видел здесь в первые два дня, и от осознания этого меня накрыло еще одной волной радости. Повсюду лил дождь, повсюду светило солнце, и все было связано со всем.

Ингве хорошо объяснил мне дорогу, я без труда отыскал улицу, прошел по узенькому переулку, мимо странных домишек, маленьких и покосившихся, и там, внизу холма, возле самой воды, располагалась Верфь. Кирпичное здание, какие строили в девятнадцатом веке, даже с фабричной трубой. Я подошел к входу, дернул дверь; она оказалась открыта, и я вошел внутрь. Пустой коридор с дверьми, никаких табличек. Я двинулся по нему. Из одного помещения вышел мужчина лет тридцати в больших темных очках и заляпанной краской футболке. Художник.

– Я ищу Академию писательского мастерства, – сказал я, – не знаете, где она?

– Без понятия, – бросил он. – Точно не тут.

– Вы уверены? – переспросил я.

– Разумеется, – ответил он, – иначе бы не говорил.

– Ясно, – пробормотал я.

– Но ты зайди с другой стороны, может, там. Там какие-то кабинеты.

Я последовал его совету – поднялся по лестнице и открыл еще одну дверь. Коридор с фотографиями Верфи эпохи ее расцвета, в самом конце – винтовая лестница.

Открыв очередную дверь, я попал в следующий коридор, одно помещение оказалось открытым, я заглянул внутрь – мастерская, я развернулся и пошел назад, до вестибюля, где наткнулся на женщину, наверное чуть за тридцать, в голубом пальто, с полноватым лицом, большими глазами и слегка неровными зубами.

– Вы не знаете, где тут Академия писательского мастерства? – спросил я у нее.

– По-моему, наверху, – ответила она, – ты учиться пришел?

Я кивнул.

– И я тоже. – Она тихонько засмеялась. – Я Нина.

– Карл Уве, – представился я.

Я поднялся следом за ней по лестнице. Через плечо у женщины была перекинута сумочка, и обыденность всего ее вида, не только пальто, сумки и маленьких дамских сапожек, но и волос, заколотых, словно у девочки девятнадцатого века, – все это разочаровывало; я ожидал чего-то бунтарского, дикого, мрачного. Уж точно не заурядности. Если они принимают сюда заурядных, возможно, я и сам тогда заурядность.

Женщина открыла дверь, и мы оказались в просторном помещении со скошенными стенами и тремя большими окнами с одной стороны. С другой были две двери, между ними – книжный шкаф, а посреди – расставленные подковой столы. За ними сидело трое, а перед ними стояло двое мужчин. Один – высокий и худой, в пиджаке с закатанными рукавами – с улыбкой посмотрел на нас. На шее у него поблескивала золотая цепочка, а на пальцах я заметил несколько колец. Второй, пониже, но тоже в пиджаке и с небольшим животиком, выпирающим из тесноватой рубашки, быстро взглянул на нас и отвел взгляд. Оба с бородой, одному было лет тридцать пять, другому – он скрестил руки на груди – около тридцати.

Они, похоже, нервничали, по крайней мере, весь их вид свидетельствовал, что находиться здесь и сейчас им неохота. Но выражалось это диаметрально противоположным образом.

– Добро пожаловать, – приветствовал нас высокий. – Рагнар Ховланн.

Я пожал ему руку и представился.

– Юн Фоссе, – произнес второй. Стремительно, точно сплюнув.

– Садитесь, – пригласил Рагнар Ховланн. – Если хотите кофе, вон термос. А вон там вода.

Говоря, он переводил взгляд с меня на женщину, но едва закончив, тут же отвел глаза. Голос у него чуть дрожал, как будто, чтобы произнести все это, ему потребовалось сделать над собой усилие. В то же время вид у него был хитроватый, точно он знает нечто, остальным неведомое, и про себя почти смеется над нами.

– Пока что я ничего из ваших книг не читал, – сказал я ему, – но я работал учителем, и мы занимались по одному из ваших учебников.

– Очень странно, – сказал он, – я не написал ни единого учебника.

– Но на нем было ваше имя, – растерялся я, – я уверен. Рагнар Ховланн, верно?

– Так и есть. Но учебники я не пишу.

– Но я же видел, – уперся я.

Он улыбнулся:

– Это вряд ли. Если, конечно, где-то в мире не обретается мой клон.

– Да точно говорю, – сказал я, но поняв, что ничего не добьюсь, положил на стул пакет, подошел к термосу, взял одну из составленных пирамидкой пластиковых чашек и налил кофе.

Я видел его имя на учебнике, отчего же он не желает сознаваться? Ведь нет ничего постыдного в том, что ты написал учебник для начальной школы? Или все же есть?

Я уселся, закурил и пододвинул пепельницу. Сидевшая напротив темноволосая женщина средних лет наблюдала за мной. Перехватив мой взгляд, она улыбнулась.

– Эльсе Карин, – представилась она.

– Карл Уве, – сказал я.

Рядом с ней читала книгу девушка лет двадцати пяти, светлые волосы, стянутые в хвост, придавали ее лицу напряженность, маленькие поджатые губы – строгость, а брошенный на меня короткий взгляд, в котором я уловил недоверие, только усиливал впечатление.

С другой стороны от девушки сидел парень, ее ровесник, высокий и тощий, с маленькой головой, торчащим кадыком и характерно выпяченными губами, в его облике проглядывало что-то официальное и заурядное.

– Кнут, – представился он, – рад познакомиться.

В кабинет вошли еще двое, бородатый мужчина в очках, клетчатой фланелевой рубахе, голубой куртке спортивного покроя и коричневых вельветовых брюках; я подумал, что он похож на продавца в букинистическом магазине комиксов или вроде того. Вместе с ним зашла девушка, невысокая, в черной свободной куртке, черных брюках и массивных черных ботинках. Волосы у нее тоже были темные, и за то короткое время, что я смотрел на вошедших, она дважды успела откинуть их назад. Зато губы у нее казались чувственными, а темные глаза походили на два уголька.

– Петра, – сказала она, выдвигая стул.

– А меня зовут Хьетиль. – Мужчина лукаво улыбнулся столешнице.

Девушка два раза моргнула и растянула губы к клыкам, словно собираясь зарычать.

Чтобы не пялиться на них, я стал смотреть в окна на фьорд, на противоположной стороне которого виднелся док, где ржавело большое судно. Дверь опять отворилась, и на пороге появилась женщина лет тридцати – тридцати пяти, худощавая и излучающая уныние всем своим обликом, кроме глаз, живых и радостных.

Я глотнул кофе и снова исподтишка взглянул на брюнетку. Черты лица тонкие и правильные, но аура тяжелая, почти суровая. Она посмотрела на меня, я улыбнулся, но ответной улыбки не последовало, и я, покраснев, затушил окурок в пепельнице, достал блокнот и положил на стол перед собой.

– Кажется, все на месте. – Рагнар Ховланн и Юн Фоссе отошли к противоположной стене, где висела доска, и сели.

– Сагена дождемся? – спросил Фоссе.

– Еще пять минут подождем, – согласился Ховланн.

По крайней мере, я тут младший, причем с немалым отрывом. Я где-то читал, что средний возраст начинающего писателя в Норвегии составляет тридцать с гаком лет. А мне будет больше двадцати. Но некоторые другие тоже до среднего возраста не дотягивают. Петра, Строгая, Кнут, Хьетиль. Им всем двадцать пять, не больше. Брюнетке, пожалуй, лет сорок? Одевается как сорокалетняя – широкие рукава и крупные серьги. Но брюки в облипку. Тщательно подведенные брови. И толстый слой помады на узких губах. Что, интересно, за херню она пишет?

И эта вторая, Нина. Лицо у нее словно размытое, бледное, много кожи, темные круги под глазами, светлые волнистые волосы. Она наверняка пишет лучше моего, но, с другой стороны, насколько хорошо?

В кабинет вошел невысокий мужчина, вероятно Саген. На нем была синяя ушанка, коричневая кожаная куртка, синяя рубашка и темно-коричневые вельветовые брюки. Темные кудрявые волосы, небольшая залысина, животик.

– Прошу прощения, что опоздал. – Извинившись, он открыл дверь справа, скрылся в комнатушке за ней и появился уже без куртки и шапки. Сел.

– Ну что, начнем? – Он посмотрел на двух своих напарников.

Ховланн уперся ладонями в сиденье, Фоссе, скрестив руки на груди, смотрел куда-то вниз и вбок. Оба они кивнули, и Саген начал приветственную речь. Он рассказал, как появились их курсы, – это оказалась его идея, – и как их учредили; сообщил, что проводятся они второй год и что попасть на них – привилегия: «мы выбирали из семидесяти соискателей, и у нас преподают лучшие писатели страны». Он передал слово Фоссе и Ховланну, и те вкратце познакомили нас с программой. На этой неделе нам предстоит коллективный анализ присланных нами текстов. Дальше – модуль поэзии, потом – проза, драматургия и эссеистика. Иногда мы будем сами что-нибудь писать, а также работать с приглашенными лекторами. Один из них посетит наши курсы несколько раз, его зовут Эйстейн Лённ, и он, наряду с Ховланном и Фоссе, будет кем-то вроде основного преподавателя. Весной нас ждет продолжительный период, отведенный под творческую работу, после чего, перед окончанием курсов, мы должны будем представить объемное произведение, за которое и получим оценку. Программа построена так, что сперва двое наших преподавателей изложат нам теорию, а затем нам предстоит выполнить ряд письменных заданий и проделать анализ текста. Причем речь тут не про историю литературы, произнес до сих пор молчавший Юн Фоссе, тексты, которые мы будем разбирать и обсуждать, современные, то есть относятся к модернизму или постмодернизму.

Эйстейн Лённ, еще один незнакомый автор.

Я поднял руку.

– Да? – спросил Ховланн.

– Вы знаете, кто будет у нас приглашенным лектором?

– Да, но пока мы еще не всех утвердили. Но, по крайней мере, Ян Хьерстад и Хьяртан Флёгстад точно будут.

– Отлично! – сказал я.

– А женщин не будет? – спросила Эльсе Карин.

– Будут, разумеется, – ответил Ховланн.

– Может, пора рассказать друг другу о себе? – предложил Саген. – Как вас зовут, сколько вам лет и в каком жанре работаете, ну, приблизительно.

Начала Эльсе Карин – рассказывала она подробно и при этом переводила взгляд с одного слушателя на другого. Ей тридцать восемь, она уже опубликовала два романа, но писательству не училась, она надеется, что этот год позволит ей продвинуться вперед. У Бьорг, так звали блеклую женщину с живыми глазами, тоже имелся изданный роман. Остальные еще не печатались.

Когда подошла моя очередь, я сказал, как меня зовут, что мне девятнадцать, что пишу прозу, нечто между Гамсуном и Буковски, а сейчас работаю над романом.

– Петра, двадцать четыре, проза, – сказала Петра.

Нам выдали программу курса, потом Саген принес стопку книг, подарок нам от издательства, одну книгу из двух на выбор, либо «Клады кладбищ» Тура Ульвена, либо «Удаляясь» Мерете Моркен Андерсен. Ни о ком из них я не слыхал, но выбрал Ульвена, потому что мне понравилась фамилия: Волк.

* * *

Мои однокурсники одновременно покинули кабинет, и я, шагая вверх по склону за Верфью, догнал Петру.

– Как тебе? – спросил я.

– Что именно?

– Курсы.

Она пожала плечами.

– Преподы самовлюбленные и от важности лопаются. Но, возможно, они нас хоть чему-то научат.

– Разве они самовлюбленные? – не согласился я.

Она фыркнула, откинув назад волосы, провела по ним рукой, посмотрела на меня, и на губах у нее заиграла улыбочка.

– Ты видел, сколько на Ховланне цацек? Цепочка, перстни и даже браслет. Ну чисто сутенер!

С ответом я не нашелся, хоть мне и показалось, что она судит чересчур строго.

– А Фоссе так дергался, что у него даже посмотреть на нас смелости не хватило.

– Они же писатели, – сказал я.

– И что? Это их как-то оправдывает? Они просто сидят и пишут.

Теперь нас нагнал и Хьетиль.

– А меня сперва не приняли, – сказал он, – меня включили в лист ожидания, и в самый последний момент кто-то отказался.

– Повезло тебе, – бросила ему Петра.

– Да я особо не переживал, я все равно тут живу, мне главное было поступить.

Он говорил на бергенском диалекте. У Петры был выговор жительницы Осло, и у всех остальных тоже, кроме Нины, – та тоже жила в Бергене, а Эльсе Карин приехала откуда-то из южной части Вестланна. Я оказался среди них единственным сёрланнцем, и, когда это до меня дошло, я задумался: а существуют ли вообще писатели из Сёрланна? Ну да, Вильхельм Краг, но он жил в начале века. Габриэль Скотт? То же самое. Бьорнебу, разумеется, но этот максимально затер все, что свидетельствует о его происхождении, по крайней мере, такое впечатление сложилось у меня, когда я посмотрел телеинтервью с ним: говорил он на безупречном риксмоле, а в его книгах не найдешь ни «бараньих лбов», ни рыбачьих лодок.

Позади нас порхала Эльсе Карин. Она, похоже, относилась к тем женщинам, что наполняют пространство вокруг движениями и вещами, сумками и одеждой, сигаретами и взмахами рук.

– Слушай, – обратилась она ко мне, – я, оказывается, ровно вдвое старше тебя. Тебе девятнадцать, а мне тридцать восемь. Ты совсем молоденький!

– Да, – ответил я.

– Как чудесно, что тебя приняли.

– Да, – согласился я.

Петра отвернулась, Хьетиль посмотрел на нас добрыми глазами. Чуть позже мы поравнялись с остальными – они стояли на светофоре. По другую сторону улицы выстроились ветхие домишки с серыми от выхлопов и пыли стенами и совершенно непрозрачными окнами. Солнце по-прежнему светило, но небо на севере, над горами, почернело.

Мы перешли дорогу, поднялись на пологий холм, мимо букинистического магазина, довольно занюханного, судя по тому, что было видно в окно: в глубине висели журналы комиксов, а на накрытой зеленой тряпкой доске лежали дешевые книжки в мягких обложках, выцветших от солнца, которое после обеда нещадно било в стекла. Чуть поодаль, с противоположной стороны, располагался бассейн, куда я решил наведаться в ближайшие дни.

Возле кафе «Опера» наша компания разделилась, я попрощался с остальными и заспешил домой. Мне хотелось купить несколько книг, желательно поэтических сборников, потому что стихов я почти не читал, разве что в школе, а там мы проходили в основном Вергеланна и Вилденвея, и еще однажды, когда на норвежском в старших классах мы устроили что-то вроде кабаре и вместе с Ларсом декламировали со сцены тексты Джима Моррисона, Боба Дилана и Сильвии Плат. Кроме этих шести стихотворений, других хороших стихов я за всю жизнь ни разу не видел, и теперь, во-первых, уже забыл те шесть, а во-вторых, догадывался, что в академии нам предстоит познакомиться с текстами совсем иного рода. Но с книгами предстояло подождать до стипендии.

В почтовом ящике лежала только реклама, но среди рекламных буклетов затесался маленький каталог от английского книжного клуба, находящегося, как ни странно, в Гримстаде. Этот каталог я внимательно изучил: книги оттуда можно было заказывать бесплатно. Я отметил избранные сочинения Шекспира, сочинения Оскара Уайльда, сборник поэзии и драматургии Т. С. Элиота, все это на английском, а на последних страницах каталога я увидел сборник фотографий полуодетых и обнаженных женщин, его я тоже заказал, это же не порно, а искусство или, по крайней мере, серьезные фотографии, вот только мне-то все равно, и меня пробрала дрожь при мысли о том, что вскоре я буду рассматривать фотографии и, возможно… да, дрочить. Я до сих пор еще ни разу этого не делал, но уже заподозрил, что это неестественно, ведь очевидно, что все остальные этим занимаются, и вот мне выпал шанс, такая книга, я поставил напротив нее крестик, написал с обратной стороны номер и название, внизу – мое имя и адрес, и оторвал бланк заказа. Все было бесплатно, получатель бланка оплачивал также пересылку.

Я подумал, что, отправляя бланк, смогу заодно отослать несколько открыток об изменении адреса, и направился на почту, сжимая в руке бланк и маленькую черно-красную записную книжку.

По пути назад я попал под дождь. Здесь он начинался не так, как я привык, с одной-двух капель, и силу набирал не постепенно, нет, – тут за секунду он развивал мощность от нуля до сотни, вот дождя нет, а в следующий миг тысяча миллионов капель одновременно обрушиваются на землю вокруг и земля откликается журчанием, почти рокотом. Я резво побежал вниз, смеясь про себя: до чего потрясающий город! И, как всегда, при мысли о чем-то красивом я вспомнил об Ингвиль. Она живой человек, существующий в этом мире, она воспринимает его по-своему, у нее собственные воспоминания и ощущения, у нее свои отец и мать, сестра и друзья, своя обстановка, собственные, родные ей пейзажи, знакомые с детства, и все это живет в ней, эта колоссальная сложность, которую являет собой другой человек, которую мы, глядя на него, замечаем лишь отчасти и тем не менее все равно преисполняемся нежностью к нему, загораемся любовью к нему, потому что это совсем просто, пара серьезных глаз, в которых вдруг вспыхивает радость, пара дразнящих озорных глаз, которые неожиданно делаются неуверенными или вдумчивыми, нерешительными; человеческая нерешительность – есть ли в мире что-нибудь прекраснее? Когда он, несмотря на все свое внутреннее богатство, нерешителен? Это замечаешь, в это влюбляешься, и пусть этого мало, пусть скажут, что этого мало, но это всегда правильно. Сердце никогда не ошибается.

Сердце никогда не ошибается.

Не ошибется сердце никогда.

* * *

На час-другой мир наполнился шумом дождя, покачивающимися зонтиками, сердитыми «дворниками» автомобилей, тусклым светом фар, пробивающимся сквозь влажную темноту. Я сидел на диване, время от времени поглядывая на улицу, а иногда – в книгу, «Клады кладбищ» Ульвена, в которой ни слова не понимал. Даже когда я старался сосредоточиться и читал как можно медленнее, по нескольку страниц подряд, я не понимал ничего. Каждое отдельное слово – понимал, дело было не в них, и сами по себе предложения тоже понимал, но общий смысл – нет. Даже близко. И это совершенно вымораживало меня, я же знал – нам выдали эти две книги не просто так. Они считаются хорошими, значимыми, а я не понимал ровным счетом ничего.

Ни малейшей догадки. Там было что-то про кашель, записанный на старой пластинке, про мужчину, который едет на похороны, а в машине невероятно жарко, про пару на каком-то курорте. Это я понимал, но, во-первых, не имелось никакого сюжета, а во-вторых, никакой хронологии, никакой взаимосвязи, все вперемешку, что само по себе выглядело неплохо, и все же – что именно он здесь понамешал? Это не были мысли и не было никого конкретного, кому они могли принадлежать. Ни рассуждений, ни описаний, а как-то все сразу и одновременно, однако понять это нечего было и пытаться, ведь я не мог постичь главного – что именно все это означает.

Я надеялся, что этому нас научат.

Главное – внимательно слушать, записывать все, что скажут, ничего не упустить.

Фоссе упомянул модернизм и постмодернизм, звучит неплохо, это значит – мы и наше время.

* * *

Когда я ужинал – из-за отсутствия денег пятью кусками хлеба с маслом и тремя яйцами всмятку, – в дверь постучали. На пороге стоял мой сосед Мортен, держа в руке большой черный зонт с ручкой как у трости, в красной кожаной куртке, синих «левисах» и лоферах с белыми носками, и хотя на этот раз он причесался, в нем все равно чувствовалось нечто необузданное, особенно, наверное, во взгляде, но и в жестах тоже, словно он изо всех сил пытается удержать внутри что-то огромное. И еще в смехе, которым он разражался в самые неподходящие моменты.

– Привет! – сказал он. – Можно войти? Поболтаем. А то в прошлый раз совсем коротко получилось, хе-хе.

– Проходи, – пригласил я.

Он остановился в дверях и огляделся.

– Садись, – сказал я и опустился перед проигрывателем, выбирая пластинку.

– «Тридцать семь и два по утрам», ну да, – проговорил он, – я видел фильм.

– Хороший, – ответил я и повернулся к Мортену.

Садясь, он поддернул брюки. Было в нем и что-то чопорное, что, наряду со смутной, но явной необузданностью заполнило всю комнату.

– Ага, – согласился он, – и Бетти Блю отличная. Особенно когда спятила!

– Да, верно. – Я уселся за стол напротив него. – Давно тут живешь?

Он покачал головой:

– Нет, сэр! Я две недели назад въехал.

– А учишься на юридическом?

– Ага. Законы и параграфы. А ты сам на писателя, да?

– Да. Сегодня как раз начали.

– Блин, я бы тоже не прочь. Чтоб выразить все, что у меня вот тут. – Он постучал себя по груди. – Иногда бывает так тоскливо. Тебе тоже?

– Да, бывает.

– Здорово, если можешь это выплеснуть, правда?

– Да, но я не поэтому.

– Что «не поэтому»?

– Пишу не поэтому.

Он с самоуверенной улыбкой посмотрел на меня, хлопнул ладонями по ляжкам, приподнялся, словно собираясь встать, но вместо этого снова плюхнулся на диван.

– Ты влюблен? В смысле прямо сейчас? – спросил он.

Я уставился на него:

– А ты? Если уж ты спросил.

– Я очарован одной тут. Иначе не скажешь. Очарован.

– Я тоже, – признал я. – Невероятно.

– Как ее зовут?

– Ингвиль.

– Ингвиль! – повторил он.

– Только не говори, что ты ее знаешь, – сказал я.

– Нет-нет. Она студентка?

– Да.

– Вы с ней встречаетесь?

– Нет.

– Вы ровесники?

– Да.

– А Моника меня на два года старше. Это, наверное, не очень хорошо.

Он принялся теребить спицы зонта, прислоненного к дивану. Я взял пачку табака и стал сворачивать самокрутку.

– Ты в доме уже со всеми познакомился? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – только с тобой. И еще мельком видел ту, которая из душа вышла.

– Лилиан, – сказал он. – Живет возле лестницы, на этом же этаже. Над ней живет старушка, которая сует нос в чужие дела, но неопасная. Напротив тебя – Руне. Очень приятный чувак из Согндала. И все.

– Постепенно со всеми познакомлюсь, – сказал я.

Он кивнул.

– Ну, не стану тебя больше отвлекать. – Он поднялся. – Увидимся. Что-то мне подсказывает, что про твою Ингвиль я узнаю еще немало.

Мортен вышел, его шаги затихли на лестнице, и я вернулся к ужину.

* * *

На следующее утро я отправился в университет проверить, не начислили ли стипендию, оказалось, еще нет; прошел мимо площади Хёйден до района Драгефьелле, где располагался юридический факультет, а там свернул направо, вниз по узенькой улочке, и неожиданно вышел прямо к бассейну – проходя мимо, я старался дышать поглубже, потому что из вделанных в тротуар решеток пахло хлоркой, отчего пробудились все счастливые детские воспоминания и раскрылись, словно спавшие ночью бутоны в первых лучах утреннего солнца.

Впрочем, там, где я бродил, солнца не наблюдалось, моросил дождь, обложной и непрекращающийся, а между домами проглядывал фьорд, гнетущий, черно-серый, под небом таким низким и полным влаги, что шов между ним и водой почти размылся. Я смирился и надел дождевик, легкий, зеленый, из-за которого я смахивал на деревенщину или городского сумасшедшего, но в такую погоду ничего не остается: этот дождь не из тех, что прольется ливнем и через полчаса закончится; серые, почти черные тучи провисали надо мной плотным, налитым водой брезентом.

Атмосфера в аудитории изменилась: сапоги, зонты и мокрые куртки да еще и серый свет в окне, отчего помещение отражалось в стеклах, напоминали обо всех школьных классах, где я за много лет успел побывать, в том числе и о школе в Северной Норвегии, уже занявшей свое место в ряду помещений, с которыми меня связывали приятные воспоминания.

Усевшись, я достал блокнот, взял из стопки скрепленные степлером листки и стал читать, потому что все остальные именно этим и занимались. Сидящие возле доски Фоссе с Ховланном тоже читали. Тексты написала Труде – так звали девушку со строгим лицом, – и их решили разобрать первыми. Стихи, причем красивые, это я сразу заметил. Пейзажи словно из снов, лошади, ветер и свет – и все это в нескольких строках. Я читал, не зная, чего искать, не понимал, что хорошо, а что нет и что могло бы улучшить текст. Пока я читал, в груди у меня нарастал страх: эти строки намного лучше того, что сочинил я сам, даже сравнивать нельзя, такие стихи – искусство, это я понимал. И что мне ответить, если Фоссе или Ховланн спросят мое мнение об этих стихах? Под деревом стоят лошади – что это означает? В следующей строчке нож скользит по коже – это что? И зачем несколько лошадей несутся по лугу, выбивая копытами дробь, а над горизонтом висит глаз?

Несколько минут, и все началось по-настоящему, всерьез. Фоссе попросил Труде почитать вслух. Она замерла, сосредоточилась и принялась читать. Ее голос точно модулировался самим стихом, мне казалось, она не производит слова ртом, они лежат там готовые, а голос – только средство их извлечь. В то же время ни для чего другого, помимо стиха, места в ее голосе не оставалось, и эти немногочисленные слова составляли завершенное целое, в котором ее самой уже не было.

Мне понравилось, однако сделалось неуютно, потому что строки ни о чем мне не говорили, я не знал ни к чему она стремится, ни о чем стихи.

Когда она закончила, заговорил Ховланн. Итак, нам предстоит прокомментировать услышанное, одному за другим, чтобы у каждого появилась возможность высказаться и выразить свое мнение. Необходимо помнить, сказал он, что тексты, которые мы здесь обсуждаем, не обязательно закончены или завершены и что благодаря критике мы учимся. Однако для нас важна не только критика собственных текстов – одинаково важно обсуждать чужие тексты, потому что именно в этом и заключается задача нашего курса: читать, учиться читать, вырабатывать способность к чтению. Главное умение писателя – не сочинять, а читать. Читайте как можно больше, читая, вы не потеряете себя, не утратите оригинальность, как раз наоборот – вы обретете себя. Чем больше вы читаете, тем лучше.

Пришел черед обсуждения. Многие мямлили и запинались, большинство довольствовались тем, что похвалили тот или иной образ или строку, однако в процессе выработалось несколько терминов, к которым мы продолжали прибегать и дальше, например «ритм» – «хороший» либо «не до конца выдержанный», и еще упоминались «звучание», «экспозиция» и «финал», «подкрутить» и «убрать». Экспозиция замечательная, и ритм выдержан, в середине чуть невнятно, точно не скажу, в чем дело, но что-то не то, может, чуть подкрутить, хотя не знаю, зато в финале очень сильный образ, вытягивает все стихотворение. Примерно так выглядело обсуждение поэзии. Мне оно понравилось, потому что не исключало из дискуссии меня; и экспозиция, и финал – это я понимал, особенно финал, когда последняя строка порождает нечто большое, я всегда его искал, и если находил, то сообщал об этом. И если не находил, тоже сообщал. Здесь у тебя стихотворение словно замкнуто, говорил я, видишь? В последней строчке. Ты делаешь вывод и тем самым замыкаешь текст. Может, убрать ее? И все сразу опять раскрывается, правда? Видишь? Вопрос о разделении на строки тоже затрагивался, вскоре выяснилось, что наш основной враг, наш кошмар – это ритмическая проза, прозаические строки, оформленные как стихотворные. Похоже на стихи, но не стихи, так писали в семидесятые. Еще мы обсуждали разные литературные приемы, например метафору и аллитерацию, но использовать их лучше пореже, потому что метафора, как я заметил, отталкивала и Юна Фоссе, и тех слушателей, кто специализировался на поэзии, она считалась ими чем-то уродливым, или старомодным, в том смысле, что кондовым и архаичным и для нас не подходящим. Ее полагали признаком дурновкусия, примитивом, отстоем. Аллитерация была и того хуже. Главное – ритм, интонация, звук, строфика, экспозиция и финал. Судя по комментариям Юна Фоссе, он всякий раз искал что-то необычное, оригинальное, нестандартное.

Впрочем, в первом обсуждении мы обошлись почти без терминов, терминологией для обсуждения поэзии владел только Кнут, и поэтому его слова звучали наиболее веско. Труде сосредоточенно слушала, время от времени записывала, спрашивала в лоб, почему так, а не иначе. Я понимал, что она – настоящий автор, поэт, что она не просто далеко пойдет, она уже шагнула далеко вперед.

Когда подошла моя очередь, я сказал, что ее стихи создают настроение, что они глубокие, но судить о них не так-то просто. Кое-где я не понимаю, к чему она ведет. Я сказал, что согласен с Кнутом, что мне особенно понравилась такая-то строка, а такую-то, возможно, лучше убрать.

Я говорил и видел, что ей не интересно. Она не записывала, не вслушивалась, а на меня смотрела с едва заметной усмешкой. Я расстроился и разозлился, но поделать ничего не мог, поэтому отодвинул листки с текстом, сказал, что больше мне добавить нечего, и поднес к губам чашку с кофе.

Потом заговорил Юн Фоссе. Он странно, по-птичьи, дергал головой, будто бы чему-то удивившись или что-то вспомнив, а говорил при этом осторожно, часто умолкая, и если движения, рывки, покашливанья, шмыганье носом и внезапные резкие вздохи свидетельствовали о тревоге и беспокойстве, то речь его, напротив, была полна спокойствия. Он излучал уверенность, не оставляя места сомнениям, – в том, что он говорил, сквозила правота.

Он прокомментировал каждое стихотворение, отметил сильные и слабые стороны, и сказал, что лошади – прекрасный старинный мотив в поэзии и изобразительном искусстве. Он упомянул лошадей в «Илиаде», и лошадей на барельефах Парфенона, и лошадей у Клода Симона; но у вас лошади, сказал он, больше похожи на своего рода архетип, не знаю, читали ли вы Эллен Эйнан, но что-то от нее у вас есть. Сновидческий язык.

Я все записал.

«Илиада», Парфенон, Клод Симон, архетип, Эллен Эйнан, сновидческий язык.

* * *

Возвращаясь вечером домой, я, чтобы не идти с остальными, юркнул в переулок слева за Верфью. Дождь все лил, такой же обложной и монотонный, как с утра, и все стены, крыши, газоны и машины блестели от воды. Я пребывал в отличном настроении, потому что день прошел хорошо, и я теперь почти не переживал, что Труде не заинтересовало мое мнение и что она фактически продемонстрировала это всей группе, поскольку во время перерыва, когда мы сидели в кафе на Клостере, я немного поболтал с Рагнаром Ховланном и обсудил с другими Яна Хьерстада. Да я первый о нем и заговорил. Эльсе Карин спросила, кто мне нравится, помимо Гамсуна и Буковски; я ответил, что мой любимый писатель – Хьерстад, особенно последний его роман, «Великое путешествие», но и другие тоже – «Зеркало» и Homo Falsus, и даже его дебютный сборник «Земной шар». Она заметила, что книги у него несколько холодные и искусственные. Я ответил, что в этом-то и суть, Хьерстад ищет способ описывать человека иначе, не изнутри, а снаружи, а убеждение, что герой книги должен быть живым, ошибочно, такие герои тоже искусственные, да, мы к ним привыкли и воспринимаем их как настоящих и полных чувств, но ведь и персонажи, созданные иначе, тоже не менее живые. Она сказала, да, согласна, и все равно, по-моему, люди у него получаются холодные. Ее «по-моему» я счел своей победой, оно превращало довод в мнение, в пустые слова.

После перерыва мы разбирали прозу Хьетиля, и о его текстах, где фантастика граничила с гротеском, мы рассуждали совсем иначе. Здесь не было ни экспозиций, ни финалов, ни звучания, мы уделяли больше внимания сюжету и отдельным предложениям, и когда кто-то говорил, что тут и тут он перегибает палку, я отвечал, что в этом и суть, все и должно быть «за гранью». Обсуждение шло намного живее, говорить о таких вещах было проще, и мне полегчало: я больше не за бортом.

Назавтра предстояло читать и обсуждать мои тексты. Я боялся этого, но и предвкушал, шагая по Страндгатен, наверняка пишу я неплохо, иначе меня не приняли бы.

От посадочной станции возле выложенной блестящей брусчаткой площади поднимались в гору вагончики фуникулера Флёйбанен, красные и такие нарядные на фоне зелени. Funicular – гласили неоновые буквы, и было в этом движении что-то альпийское: ползущий ввысь фуникулер, а рядом, рукой подать, немецкие дома, старые, деревянные. Если забыть про море рядом, можно подумать, будто находишься в немецко-австрийских Альпах.

И этот, о, вечный сумрак! Никак не связанный с ночью или тенью, он присутствовал почти всегда, приглушенный, полный падающих дождевых капель. Из-за него объекты и события словно сгущались, потому что солнце расширяет пространство и все, что в нем находится: вот один из таких объектов, отец семейства, складывает покупки в багажник автомобиля возле Стёлеторгет, пока мать усаживает детей на заднее сиденье и сама садится вперед, перекидывает через плечо ремень и защелкивает крепление; одно дело – наблюдать за этим, когда светит солнце и небо светлое и просторное, тогда все движения происходят мгновенно и тотчас пропадают из вида, а другое дело – смотреть на ту же семью во время дождя, окутанную приглушенным сумраком, когда движения делаются тяжеловесными, люди словно превращаются в статуи, замкнутые внутри мгновения, которое в следующий момент, несмотря ни на что, покидают. Мусорные баки возле крыльца: одно дело, когда светит солнце, тогда они практически исчезают, как исчезает и остальное, и совсем другое – дождливым сумрачным днем, тогда они блестят серебром, некоторые – торжествующе, другие – печально и скорбно, но все присутствуют, здесь и сейчас.

Берген, да. Невероятная сила, заключенная в разномастных фасадах тесно составленных домов. Дух захватывает, когда видишь их, взобравшись на один из холмов.

Но мне доставляло радость и, пройдясь по городу, запереться у себя в квартирке, – она была словно глаз бури, где я чувствовал себя защищенным от чужих взглядов, – единственное место, где я обретал покой. Тем вечером у меня кончился табак, но последние несколько дней я предусмотрительно не выкидывал старые окурки. Включив кофеварку, я достал из ящика ножницы и обрезал обгоревшие концы. Затем надорвал бумагу и ссыпал старую, пересохшую табачную крошку обратно в упаковку, так что в конце концов она наполнилась почти наполовину. Пальцы у меня потемнели и провоняли куревом, я ополоснул их над раковиной, отрезал кусок сырой картофелины и сунул его в пачку с табаком – вскоре табак заберет влагу и станет лучше свежего.

* * *

Вечером я вышел к телефонной будке и позвонил Ингвиль. Трубку снова снял мужчина. Ингвиль, да, подождите минутку, сейчас посмотрю, дома ли она. Я ждал, дрожа. Шаги в трубке, потом кто-то поднес ее к уху.

– Алло? – сказала она. Голос звучал печальнее, чем мне запомнилось.

– Алло, – ответил я, – это Карл Уве.

– Привет! – сказала она.

– Привет. Как дела? Ты давно приехала?

– Нет, в понедельник.

– А я уже недели две здесь, – сказал я.

Повисло молчание.

– Мы вроде хотели встретиться, – снова заговорил я, – если ты не передумала, может, в субботу?

– Да, в субботу я совершенно свободна. – Она засмеялась.

– Например, в кафе «Опера» сходим? А потом в «Хюлен» или еще куда-нибудь?

– Как полагается настоящим студентам?

– Да.

– Давай. Но должна тебя предупредить: я побаиваюсь.

– Почему?

– Студенткой я еще не бывала – это во-первых. И тебя я ведь тоже не знаю.

– Я тоже побаиваюсь, – признался я.

– Это хорошо, – откликнулась она. – Значит, если мы оба будем мало говорить, это нестрашно.

– Нестрашно, – согласился я. – Наоборот, замечательно.

– Ну, это ты преувеличиваешь.

– Но так оно и есть!

Она снова рассмеялась:

– Это мое первое студенческое свидание. Кафе «Опера» в субботу. В… а кстати, во сколько туда полагается ходить настоящим студентам?

– Тут я знаю не больше твоего. Может, в семь?

– Похоже на то. Тогда решено.

Когда я, переходя улицу, возвращался к себе, у меня свело желудок. Будто меня того и гляди вырвет. При том что все прошло гладко. Но одно дело – переброситься парой фраз по телефону, а другое – когда сидишь с человеком лицом к лицу и не знаешь, что сказать, а изнутри тебя пожирает пламя.

* * *

В те времена меня особенно изводили две вещи. Во-первых, я слишком быстро кончал, зачастую когда вообще ничего еще не произошло, а во-вторых, я никогда не смеялся. То есть изредка, может, раз в полгода, это все же случалось, комичность какой-нибудь ситуации доводила меня до смеха, и я, не в силах остановиться, смеялся и смеялся, однако самому мне делалось от этого неуютно, потому что я терял контроль над собой и никак не мог обрести его снова, и мне не нравилось, что другие это видят. Собственно, смеяться я умел, эта способность у меня имелась, но в повседневной жизни, в общении, сидя за одним столом с другими людьми, я не смеялся никогда. Этот навык я утратил. Чтобы компенсировать его нехватку, я много улыбался, бывало, даже выдавливал некие похожие на смех звуки, поэтому вряд ли кто-нибудь это замечал или удивлялся. Но сам я знал: смеяться я не могу. Поэтому я, разумеется, стал обращать внимание на смех как таковой, как явление, отмечал, когда он возникает, как звучит, что он собой представляет. Люди смеются почти постоянно, говорят что-то, смеются, потом еще кто-нибудь что-то скажет, и все снова смеются. Смех сглаживает беседу или добавляет ей чего-то еще, связанного не столько с тем, о чем говорится, сколько с обстановкой, с тем, что люди вместе. Что они встретились. В такой ситуации смеются все, конечно, каждый по-своему, иногда над чем-нибудь и впрямь смешным, тогда смех длится дольше и действительно набирает силу, однако и без особой на то причины тоже смеются, просто в знак расположения или дружелюбия. Смех скрывает неуверенность, это я понимал, но смех бывает сильным и щедрым, как протянутая рука помощи. В детстве я много смеялся, но в какой-то момент перестал, может, уже лет в двенадцать; по крайней мере, мне запомнилось, как я приходил в ужас от одного фильма с Ролвом Весенлундом, он назывался «Человек, который не умел смеяться», и вероятно, впервые услышав название фильма, я осознал, что не смеюсь. С тех пор, попадая в компанию, я всегда оставался сторонним наблюдателем, потому что мне недоставало того, чем наполнены все подобные ситуации, связующего людей звена, смеха.

Но я же не угрюмец! Не нытик! Не замкнутый брюзга! Ведь я даже не застенчив и не стеснителен!

Так лишь казалось со стороны.

* * *

Я шел в академию всего в третий раз, однако все уже казалось давно знакомым, почти как дома, – и дорога туда, сперва вниз по крутому склону до Вогсбюннена, потом по Страндгатен, вдоль череды офисов и магазинов, дальше от Клостере наверх и, наконец, в узкий задний переулок; и все это вплеталось в дождевую вуаль, ниспадающую с низкого неба: и сама аудитория с книжным шкафом – с одной стороны, доской – с другой и окнами в скошенной стене – с третьей. Я вошел, поздоровался с присутствующими, снял мокрую куртку, достал из намокшего пакета листы бумаги и книгу, положил на стол, налил кофе и закурил.

– Ух и погодка… – Я покачал головой.

– Добро пожаловать в Берген, – сказал Хьетиль, отрываясь от книги.

– Что читаешь? – спросил я.

– «Другое небо». Сборник повестей Хулио Кортасара.

– Хорошие?

– Да. Но, наверное, холодноватые. – Он улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ. На столе лежала стопка ксерокопий, я узнал собственный текст по шрифту – шрифту моей пишущей машинки – и по немногочисленным исправлениям черным фломастером. Я взял одну из них.

Эльсе Карин перехватила мой взгляд.

Она сидела на стуле, поджав одну ногу под себя, а другую согнув в колене и обхватив рукой. В другой руке она держала сигарету и текст.

– Волнуешься? – спросила она.

– Ну так, – ответил я, – может, слегка. Тебе как, понравилось?

– Погоди – сам узнаешь! – сказала она.

Сидевшая рядом с ней Бьорг посмотрела на нас и улыбнулась.

В кабинет вошла наконец Петра. Ни зонта, ни дождевика у нее не было, черная кожаная куртка блестела от влаги, мокрые волосы облепили лоб. Следом за ней появилась Труде, в зеленых непромокаемых брюках и зеленом дождевике с затянутым на подбородке капюшоном, в резиновых сапогах и с кожаным ранцем. Я поднялся, подошел к кухонной стойке и налил себе кофе.

– Кому-нибудь еще налить? – предложил я.

Петра покачала головой, остальные даже не взглянули в мою сторону. Остановившись под скошенным окном, Труде стягивала непромокаемые штаны, и, хотя под ними у нее оказались джинсы, она крутилась и извивалась, отчего у меня случился стояк. Я сунул руку в карман и постарался незаметно скользнуть за стол.

– Все в сборе? – спросил Ховланн со своего места у доски.

Фоссе сидел рядом с ним, скрестив на груди руки, как и в первые два дня.

– Первую половину занятия мы посвятим текстам Карла Уве. После перерыва перейдем к Нининым. Карл Уве, если ты готов, можешь приступать.

Я читал, остальные внимательно следили. Когда я закончил, началась дискуссия.

Я записывал ключевые слова. Эльсе Карин отметила язык – непосредственный и живой, а сюжет назвала чуть предсказуемым; Хьетиль сказал, что написано реалистично, но скучновато; Кнуту показалось, что похоже на Соби Кристенсена, впрочем, само по себе это вовсе не плохо. Петра заявила, что имена идиотские. Сам посуди – Габриэль, Гордон и Билли. Замах крутой, а вышло по-детски и глупо. Бьорг назвала текст интересным, однако сказала, что неплохо бы узнать побольше об отношениях между двумя мальчиками. Труде сказала, что он цепляет, но столько клише и стереотипов, что читать практически невозможно. Нине понравилось, что я не побоялся диалектных форм, и описания природы тоже понравились.

Последним слово взял Ховланн. Он отметил, что это реалистическая проза, что она узнаваема и красива, местами ему тоже напоминает Соби Кристенсена, и да, языковые шероховатости местами тоже встречаются, и тем не менее текст очень сильный, история получилась, что уже само по себе ценно.

Он посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я что-то добавить или уточнить. Я ответил, что доволен разбором, что для меня это очень полезно, но хотелось бы знать, где именно там клише и стереотипы – может, Труде приведет примеры из текста?

– Запросто. – Она снова взяла в руки текст: – «Земля, на которую не ступала нога белого человека», например.

– Так это и задумано как клише, – сказал я, – в этом-то и смысл. Они так видят мир.

– Видишь ли, даже это уже клише. И еще у тебя тут «солнце проглядывало сквозь листву» и «мрачные черные тучи предвещали скорую грозу» – предвещали, ага. И «рукоятка кольта удобно лежала в ладони» – удобно лежала. И все время так.

– И еще очень много деланого и манерного, – добавила Петра. – Когда «Гордон», – улыбнувшись, она изобразила пальцами кавычки, – говорит: «Даю тебе five seconds», это ужасно глупо, потому что сразу ясно, что автор дает нам понять: они насмотрелись телевизора и поэтому говорят по-английски.

– По-моему, вы несправедливы, – вступилась за меня Эльсе Карин, – мы же не поэзию обсуждаем. Здесь важен сюжет, а каждое отдельное предложение оттачивать не обязательно. И, как сказал Рагнар, сама история – это уже ценно.

– Продолжай в том же духе! – подбодрила меня Бьорг. – По-моему, интересно! И в процессе многое наверняка поменяется.

– Да я согласна, – сказала Петра, – главное, имена эти тупые поменяй, и все будет отлично.

После обсуждения я чувствовал досаду и стыд, но в то же время растерянность: как я понял, все добрые отзывы имели целью лишь утешение, но ведь меня-то в академию приняли, а Хьетиля, к примеру, нет, значит, что-то хорошее в моих текстах все же есть? Но хуже всего – клише, а они, если верить Труде, у меня сплошь и рядом. Или она просто задирает нос – вообразила, что раз она поэт, то лучше остальных? Эльсе Карин же сказала, что я не поэзию сочиняю, и Ховланн тоже подчеркнул, что у меня реалистическая проза.

Пока я размышлял, остальные развернули бутерброды, а Эльсе Карин наполнила кофе следующий термос. Я понимал, сейчас уходить в себя нельзя, иначе все решат, будто это из-за обсуждения, будто они имеют на меня влияние, а это все равно что признать, что мои тексты хуже их.

– Можно книгу посмотреть? – попросил я Хьетиля.

– Разумеется. – Он протянул ее мне.

Я пролистал ее.

– А он откуда?

– Из Аргентины. Но долго жил в Париже.

– Магический реализм, что ли? – спросил я.

– Да, можно и так сказать.

– Мне Маркес очень нравится, – сказал я. – Читал его?

Хьетиль улыбнулся:

– Да. Но совсем не мое. На мой вкус, слишком напыщен.

– Угу. – Я вернул ему книгу и записал в блокноте: «Хулио Кортасар».

* * *

После занятий я зашел в университет за стипендией. Встал в очередь в Музее естественной истории, та оказалась не слишком длинной – все же день уже заканчивался, я предъявил документы, получил конверт со своим именем и пошел к студенческому центру, где, помимо прочего, имелся небольшой банк. Серое бетонное здание на пологом холме светлело сквозь пелену дождя. Двери постоянно открывались, и сквозь них в обе стороны шли студенты, поодиночке, быстро, или неспешно, группами, некоторые – уже свыкшиеся с обстановкой, другие, вроде меня, новенькие, – отличить таких было несложно, по крайней мере, если мой критерий был верным: те, что выглядели взволнованными и растерянными, неспособными скрыть свои чувства, наверняка провели здесь всего несколько дней.

Я вошел внутрь, поднялся по длинной лестнице и оказался в просторном помещении с колоннами, лестницами и стойками, за которыми стояли люди, – студенческое радио, студенческая газета, студенческая спортивная организация, студенческий клуб каякеров, христианская студенческая община; но я тут уже бывал, поэтому уверенно направился к банку с противоположной стороны, где опять встал в очередь и спустя несколько минут перевел деньги себе на счет и снял три тысячи крон, сунул их в карман брюк и пошел в студенческий книжный «Студиа», а следующие полчаса опять бродил между стеллажами, сперва растерянный и озадаченный; здесь было столько интересных тем, по которым, как мне казалось, неплохо было бы что-нибудь почитать: психология, философия, социология и история искусств, – но я решил ограничиться литературоведением, это важнее всего, что-нибудь о стихосложении и, возможно, о модернизме, а еще несколько поэтических сборников и несколько романов. Сначала я отыскал роман Юна Фоссе под названием «Кровь. Это камень», на черной обложке было изображено полуосвещенное лицо, я покрутил книгу в руках, на задней стороне было написано: «Юн Фоссе, 27 лет, филолог и преподаватель Академии писательского мастерства в Хордаланне, в этом году вышла его четвертая книга», и меня захлестнула гордость, ведь я учусь в Академии писательского мастерства, а написано словно про меня. Так что гордость моя небезосновательна. Дальше стояло несколько книг Джеймса Джойса, я выбрал самое приглянувшееся название – «Герой Стивен», потом наткнулся на текстологическую работу на шведском под названием «От текста к повествованию» и заглянул в нее, главы назывались «Что такое текст», «Объяснить или понять», «Текст», «Повествование», «История», и, как мне показалось, в них говорилось о вещах довольно очевидных, однако было там и совершенно непонятное, например «На пути к критической герменевтике» или «Историческое время и апоретика феноменологического времени», но я решил, что это послужит мне стимулом, и взял книгу. Мне попался и сборник поэзии Чарлза Олсона, автора мне неизвестного, но, открыв книгу, я увидел, что стихи в ней почти такие же, как у Труде, и прихватил и этот сборник. Он назывался «Археолог утра». Я добавил к стопке две книги Айзека Азимова – надо же просто что-нибудь почитать. Рядом стоял роман автора по имени Джон Бёрджер под названием «G.», на клапане я прочел, что это интеллектуальный роман, так что взял и его. Кортасара я не нашел, зато увидел изданный в мягкой обложке «Дневник вора» Жана Жене и положил его к остальным книгам, а в конце решил, что надо бы взять еще что-нибудь по философии, и мне повезло – я заметил нечто одновременно и про философию, и про искусство: Гегель, «Введение в эстетику».

Заплатив за книги, я поднялся по лестнице в столовую. Я тут бывал и прежде, с Ингве, но тогда мне не приходилось ни о чем задумываться, все заботы Ингве брал на себя, а сейчас я оказался один, и у меня голова едва не взорвалась, когда я увидел огромное помещение и обедающих студентов.

На стойке в одном конце зала накладывали горячее, из стеклянного шкафа рядом с ней можно было взять уже готовые блюда и, расплатившись в одной из трех касс, сесть за столик в зале. Окна в другом конце, воздух внутри, наполненный то стихающими, то снова громкими голосами, был спертый и влажный.

Я окинул взглядом столики, но никого из знакомых, естественно, не обнаружил. Представив, как я сяду здесь в одиночестве, я пришел в ужас, развернулся и направился в противоположную сторону, потому что там, в крыле, выходящем на Нюгордспарк, находится «Гриллен», где подают и горячие блюда, и пиво – правда, чуть подороже, чем в столовой, но какая разница, когда у меня карманы битком набиты деньгами и можно ни на чем не экономить?

Взяв гамбургер и пол-литра пива, я отнес все это на свободный столик у окна. Студенты здесь выглядели старше и опытнее, чем те, кто сидел в столовой, а еще я заметил нескольких пожилых мужчин и женщин, скорее всего преподавателей, если, конечно, они не относились к числу вечных студентов; я слыхал о таких – мужчины за сорок, лохматые, бородатые, в вязаных свитерах, которые уже пятнадцатый год кряду пишут диплом в какой-нибудь чердачной каморке, а мир вокруг мчится вперед.

Я ел и листал купленные книги. Внутри, на клапане суперобложки романа Фоссе, приводились слова Хьерстада, сказанные им в 1986-м: «Почему “Бергенс Тиденде” не пестрит статьями о Юне Фоссе?»

Значит, Фоссе и впрямь хороший писатель, мало того, один из ведущих в стране, думал я, переводя взгляд на улицу за окном и разжевывая хлеб с мясом во вкусную кашицу. Кусты в Нюгордспарке зеленой стеной выстроились вдоль изящной ограды из кованого железа, а на них падали косые струи дождя, которые внезапный порыв ветра отшвырнул в сторону и понес дальше, по улице прямо передо мной, и вывернул наизнанку зонтики двух спустившихся по ступенькам женщин.

* * *

Вечером я позвонил Ингве и спросил, куда он пропал. Он ответил, что работал и что когда получил стипендию, ходил это дело отметить, а мне бы надо телефон завести, иначе когда ему что-нибудь понадобится, придется ходить ко мне домой. Я сказал, что тоже получил стипендию и что с телефоном что-нибудь придумаю.

– Как отметил-то? – спросил я.

– Да вроде неплохо. С одной девчонкой к ней домой завалились.

– Это с кем? – спросил я.

– Ты ее точно не знаешь, – ответил он. – Мы в универе общаемся с ней изредка, вот и все.

– Ты что, мутишь с ней?

– Нет-нет, ничего подобного. А ты-то сам как?

– Все путем. Только много приходится читать.

– А вы разве читатели? Я думал, вы писатели.

– Очень смешно. Зато я сегодня книжку Фоссе купил. С виду ничего так.

– Ясно, – сказал он.

Мы помолчали.

– Но если уж вы пока не начали писать, может, напишешь мне текст? Или лучше несколько. Тогда я песни до ума доведу.

– Ладно, попробую.

– Давай, ага.

* * *

Я просидел над текстами для Ингве весь вечер и всю ночь – слушал музыку, пил кофе, курил и сочинял. Когда я около трех лег спать, у меня было два наполовину готовых, но многообещающих, и один готовый полностью.

ТВОИ ДВИЖЕНИЯ

Улыбнись мне —

Забудь про злость.

Слой за слоем —

Одежду сбрось.

Твои движения —

Танцуй до умопомрачения,

И я скажу: стой, стой, стой, стой,

И я все не могу насытиться

тобой.

Твои движения,

Твои движения…

Улыбнись мне —

Забудь про злость.

Ночи с тобой —

Это всерьез.

Твои движения —

Танцуй до умопомрачения,

И я скажу: стой, стой, стой, стой,

И я все не могу насытиться

тобой.

Твои движения,

Твои движения,

Твои движения,

Твои движения…

В пятницу после занятий мы пошли выпить. Ховланн и Фоссе уверенно повели нас в «Весселстюэн». Место оказалось отличным – на столах белые скатерти, и едва мы уселись, как к нам заспешил официант в белой рубашке и черном фартуке. Такого я еще не видел. Настроение у всех было хорошее, расслабленное, неделя закончилась, я радовался: вот мы, восемь тщательно отобранных студентов-писателей, сидим за одним столом с Рагнаром Ховланном, о котором в студенческой среде, по крайней мере в Бергене, слагают легенды, и с Юном Фоссе, одним из ведущих писателей-постмодернистов Норвегии, о творчестве которого положительно отзываются даже в Швеции. Наедине я с ними еще не общался, но сейчас Ховланн сидел рядом со мной, и когда принесли пиво, я сделал большой глоток и решил не упускать шанс.

– Слышал, вам Cramps нравятся, – начал я.

– Ого? – откликнулся он. – И кто же это распускает такую зловредную клевету?

– Один приятель сказал. Это правда? Вы любите музыку?

– Люблю, да, – сказал он, – и Cramps люблю. Так что все верно, передавай приятелю привет и скажи, что он прав. – Он улыбнулся, не глядя мне в глаза. – А какие еще группы мне нравятся, он не сказал?

– Нет, только про Cramps.

– А самому тебе Cramps как?

– Ну-у, неплохо, – сказал я, – но я сейчас в основном Prefab Sprout слушаю. Вы слышали их последний альбом – «From Langley Park to Memphis»?

– Разумеется, но я все равно больше всего люблю Стива Маккуина.

Тут к нему через стол обратилась Бьорг, и Ховланн вежливо склонился к ней. Рядом с Бьорг сидел Юн Фоссе – он разговаривал с Кнутом. Его тексты мы разбирали последними, и Кнута до сих пор переполняли впечатления, это я видел. Он писал стихи, удивительно короткие, часто в одну или две строчки, а некоторые вообще из двух составленных вместе слов. Смысла их я не понимал, но в них чувствовалось нечто жесткое, чего не ждешь от человека, который мирно болтает и смеется, настолько же дружелюбного, насколько коротки его стихи. Причем он оказался разговорчивым. Так что дело было не в личных качествах.

Я поставил пустой бокал на стол, мне хотелось заказать еще пива, но позвать официанта я не осмеливался, поэтому решил подождать, пока кто-нибудь еще не сделает заказ.

Рядом со мной сидели Петра и Труде. Они болтали, словно закадычные подружки. Петра внезапно сделалась общительной, а с Труде слетела напряженная сосредоточенность, и в ней проявилось что-то девчоночье, как будто она сбросила с плеч некий груз.

Я не то чтобы хорошо знал хоть кого-нибудь из них, однако достаточно на них насмотрелся, чтобы представлять себе их характеры, – и хотя с текстами они никак не соотносились, кроме разве что у Бьорг и Эльсе Карин, чьи тексты походили на них самих, у меня сложилось определенное мнение обо всех. Кроме Петры. Она оставалась загадкой. Иногда она подолгу сидела совершенно неподвижно, глядя в столешницу и не обращая ни на кого внимания; мне в такие минуты казалось, будто она чем-то мучается: она не двигалась, буравя глазами одну точку, но от нее веяло враждебностью. Мне чудилось, что ее что-то гнетет. Если она смотрела на меня, то всегда с насмешливой улыбочкой. Реплики ее тоже были насмешливыми, а порой и безжалостными, хоть и точными, но с перебором. Но когда ее что-то увлекало по-настоящему, насмешка исчезала, и порой она смеялась, искренне, почти по-детски, и глаза ее вместо свирепого блеска излучали сияние. Тексты у нее были под стать ей, мне так казалось, когда она их зачитывала, такие же угловатые и колючие, временами неуклюжие и неизящные, но всегда хлесткие и сильные, почти всегда ироничные, но не лишенные страсти.

Труде встала и скрылась в зале. Петра повернулась ко мне.

– А почему ты меня не спрашиваешь, какие мне группы нравятся? – Она улыбалась, но смотрела на меня мрачно и испытующе.

– Давай спрошу, – согласился я. – Какие группы тебе нравятся?

– Ты что, правда думаешь, меня волнуют эти детсадовские штуки? – бросила она.

– Откуда мне знать? – парировал я.

– А что, похоже?

– Вообще-то да, – сказал я. – Ты в косухе ходишь, и вообще.

Она рассмеялась.

– Если убрать тупые имена, клише и незнание психологии, тексты у тебя очень хорошие, – сказала она.

– Но тогда ничего и не останется, – ответил я.

– Останется, – возразила она, – ты не особо слушай, что другие говорят. Это всего лишь слова, они ничего не значат. Глянь на этих двоих. – Она кивнула на преподавателей. – Купаются в нашем восхищении. Посмотри на Юна. И посмотри, как Кнут на него уставился.

– Во-первых, я особо и не слушаю. Во-вторых, Юн Фоссе хороший писатель.

– Да ладно? Ты что, читал его?

– Чуть-чуть. В среду купил его последний роман.

– «Кровь. Это камень», – произнесла она басом, по-вестланнски выговаривая слова и пронзительно глядя на меня, потом зашлась звонким смехом, но тут же умолкла. – Фу, сплошное кривляние!

– А у тебя его нет? – спросил я.

– Я научусь, – сказала она, – я из них высосу все, что смогу.

К нашему столику подошел официант, и я выставил палец. Петра повторила мой жест, сперва я решил было, что она передразнивает меня, но потом понял, что она тоже заказала пива. Вернулась Труде, Петра повернулась к ней, а я склонился вперед, к Юну Фоссе.

– Вы знакомы с Яном Хьерстадом? – спросил я.

– Немного знаком, да. Мы коллеги.

– Вы себя тоже считаете постмодернистом?

– Нет, я скорее модернист. По крайней мере, по сравнению с Яном.

– Ясно, – сказал я.

Он опустил взгляд и, будто бы только заметив стакан, отхлебнул пива.

– Как тебе учеба? – спросил он.

Неужели он и впрямь меня об этом спросил?

Щеки мои запылали.

– Замечательно, – проговорил я, – я за такое короткое время столько всего узнал.

– Хорошо, – сказал он, – а то мы с Рагнаром не очень часто преподаем. Для нас это почти так же ново, как и для вас.

– Ясно, – повторил я.

Я понимал, что должен что-то сказать, что между нами внезапно завязалась беседа, но что именно сказать, я не знал, и, когда молчание затянулось на несколько секунд, Фоссе отвернулся, и с ним тотчас же заговорил кто-то еще; я встал и пошел в туалет в конце коридора, возле входа. Возле писсуара стоял мужчина, я знал, что, если встану рядом, у меня ничего не получится, поэтому я дождался, пока освободится кабинка. Внутри на кафельном полу валялись клочки туалетной бумаги, разбухшие от мочи или воды. Запах был резкий, и когда я мочился, то медленно выдыхал. Послышалось журчание воды в раковине. Потом загудела сушилка для рук. Я спустил воду и вышел как раз в тот момент, когда двое мужчин исчезли за дверью, а в туалет вошел еще один, с выпирающим животом и рыжеватой бергенской щетиной. Несмотря на неопрятность, мокрый, грязный пол и неприятный запах, туалет обладал той же внушительностью, что и ресторан с белыми скатертями и официантами в фартуках. Наверное, кафельная плитка и писсуары сохранились тут с прежних времен. Я ополоснул под краном руки и посмотрел на собственное отражение в зеркале – по нему никто и не сказал бы, что я чувствую себя неполноценным. Вошедший мужчина встал перед писсуаром, я повертел руками под сушилкой и вернулся к столику, где меня ждал новый бокал пива.

Покончив с ним, я заказал еще, напряжение внутри постепенно отпустило, на смену ему пришло что-то мягкое и приятное, я уже не чувствовал себя на обочине беседы, на обочине всей компании, наоборот, я был в центре; вскоре я уже болтал то с одним, то с другим, и отлучаясь в туалет, я будто вел с собой всех остальных, они кружились у меня в голове, – хаос из лиц и голосов, мнений и суждений, хохота и хихиканья, – и сперва не заметил, когда остальные начали потихоньку расходиться, это происходило точно на задворках внимания и не представляло опасности, прочие по-прежнему болтали и пили, но затем поднялся сначала Юн Фоссе, за ним следом – Рагнар Ховланн, и дело приняло плохой оборот, ведь без них мы ничто.

– Возьмите еще по пиву, – упрашивал я, – время еще детское. А завтра суббота.

Но они были непреклонны, им надо домой, а едва они ушли, как ряды наши совсем поредели, хоть я и просил каждого побыть еще чуть-чуть, и вскоре за столиком остались лишь мы с Петрой.

– Ты же не уходишь? – спросил я.

– Скоро тоже пойду, – сказала она, – я живу на окраине, так что надо успеть на автобус.

– Хочешь, у меня переночуй, – предложил я, – я в Саннвикене живу. У меня есть диван, на нем и ляжешь.

– Чего это тебе выпить приспичило? – рассмеялась она. – И куда пойдем? Здесь так долго сидеть не принято.

– Может, в «Оперу»? – предложил я.

– Давай, – согласилась она.

На улице было светлее, чем я ожидал, в небе над нами еще догорали остатки летнего вечернего света, и мы пошли в сторону театра мимо вереницы такси по мокрой брусчатке с будто размазанным по ней темно-желтым светом фонарей, сквозь сеющий дождь. Петра держала в руках черную кожаную сумку, и хотя я не смотрел на нее, но ощущал, какое у нее серьезное и упрямое лицо, какие резкие и угловатые движения. Подобно хорьку, она укусит любого, кто протянет к ней руку.

В «Опере» нашлось несколько свободных столиков, мы сели на втором этаже, возле окна. Я взял нам пива, и Петра, залпом осушив почти полбокала, утерла тыльной стороной ладони губы. Я раздумывал, что бы сказать, но, ничего не придумав, тоже выпил половину.

Прошло пять минут.

– А что ты делал в Северной Норвегии? – вдруг спросила она, причем так естественно, будто мы давно уже сидели и болтали, однако смотрела она на полупустой бокал на столешнице.

– Работал учителем, – ответил я.

– Это я знаю, – отмахнулась она, – но как тебе такое вообще в голову пришло? Чего ты добивался?

– Не знаю, – сказал я, – просто так сложилось. Вообще-то я уехал туда, чтобы писать.

– Странная идея – устроиться на работу в Северной Норвегии, чтобы писать.

– Возможно, – я кивнул.

Петра пошла за пивом, а я огляделся: народу вокруг заметно прибавилось. Зажав в руке стокроновую банкноту, Петра поставила локоть на стойку, за которой один из официантов нацеживал пол-литровую кружку. Оскалилась, нахмурила брови. В один из первых дней нашего знакомства Петра рассказала, что сменила имя. Я решил, что речь о фамилии, но нет, она сменила как раз имя. На самом деле ее звали Анне или Хильде, обычным, ничем не примечательным именем, и, думая о ней, я размышлял, каково это – отказаться от собственного имени; к своему я испытывал тесную привязанность, поменять его было бы немыслимо, это изменило бы все. А она это сделала.

Мама тоже меняла имя, то есть по традиции взяла папину фамилию, но потом сменила ее обратно на девичью. Менял имя и папа, такое случается реже, однако и он сменил только фамилию, а не имя, принадлежавшее лишь ему.

Петра, держа в руках по пол-литровой кружке пива, уселась за стол.

– Ты на кого поставишь? – спросила она.

– В смысле?

– В школе, в нашем классе.

Мне совсем не понравилось, как она выразилась, сам я предпочитал говорить, что учусь в академии, но я промолчал.

– Не знаю, – ответил я.

– Я же говорю – «поставишь». Ясное дело, откуда тебе знать.

– Мне понравилось, как ты пишешь.

– К другим подлизывайся.

– Но это правда.

– Кнут: ноль. Труде: поза. Эльсе Карин: проза для домохозяек. Хьетиль: ребячество. Бьорг: скукота. Нина: хорошо. Ее затирают, но пишет она хорошо. – Она рассмеялась и искоса взглянула на меня.

– А я? – не утерпел я.

– Ты, пф-ф! – Она фыркнула. – Ты себя не понимаешь и оттого не понимаешь, что пишешь.

– А ты сама-то понимаешь, что пишешь?

– Нет. Но я, по крайней мере, знаю, что ничего не знаю. – Она снова рассмеялась: – А еще ты малость фемик. Но зато у тебя руки большие и сильные, это перевешивает.

Я отвел глаза, внутри у меня запылал пожар.

– Я вообще что думаю, то и говорю, – добавила она.

Я сделал несколько глотков пива и огляделся.

– Ты же не обижаешься на всякие пустяки! – Она хихикнула. – Если хочешь, могу сказать про тебя и чего похуже.

– Лучше не надо.

– Ты еще и с самомнением. Но это возрастное. Ты тут не виноват.

А сама-то, тянуло меня сказать. С чего ты вообще решила, что ты такая охрененно крутая? И если я фемик, то ты мужиковатая. По походке прямо парень!

Но я ничего не сказал, и медленно, но верно пожар у меня внутри утих, во многом оттого, что я основательно опьянел и приближался к тому состоянию, когда ничто не имеет значения или, точнее, когда все на свете одинаково важно.

Еще пара пива – и я готов.

В глубине зала, за столиками, среди посетителей навеселе, я заметил знакомую фигуру. Мортен. Одетый в красную кожанку, со светло-коричневым ранцем за спиной и с длинным сложенным зонтом в руке. Заметив меня, он просиял и заспешил к нам, долговязый и нескладный, с волосами, блестящими от геля и торчащими в разные стороны.

– Привет, чувак! – сказал он и засмеялся, – чего, отдыхаешь?

– Да, – ответил я. – Это Петра. Петра, это Мортен.

– Привет, – поздоровался Мортен.

Петра стремительно отвела глаза и едва заметно кивнула, а после, отвернувшись, уставилась в другую сторону.

– Мы с однокурсниками по академии решили по пиву взять, – сказал я, – но остальные уже разошлись.

– А я думал, писатели только и делают, что бухают, – сказал он. – Я вот только из читального зала вылез. Вообще неясно, как дальше жить. Я ничего не понимаю. Ничегошеньки! – Он огляделся. – Вообще-то я домой собирался. Зашел посмотреть, нет ли тут кого знакомых. Но вами, будущими писателями, я восхищаюсь. – Его взгляд на секунду посерьезнел. – Ну ладно, пойду, – сказал он. – Увидимся!

Когда он скрылся за барной стойкой, я объяснил Петре, что Мортен – мой сосед. Петра равнодушно кивнула, допила пиво и встала.

– Мне пора, – сказала она, – у меня автобус через пятнадцать минут.

Она сняла со спинки стула куртку и, сжав пальцы в кулак, сунула руку в рукав.

– Ты же вроде собиралась у меня переночевать? Меня ты не стеснишь.

– Нет, поеду домой. Но предложением твоим как-нибудь, возможно, воспользуюсь, – сказала она, – пока, – и, схватив сумку и глядя вперед, направилась к лестнице. Других знакомых тут не было, но я остался еще ненадолго, на тот случай, если кого-нибудь встречу, однако сидеть одному оказалось неуютно, поэтому я надел дождевик, взял пакет и вышел в темный, продуваемый всеми ветрами город.

На следующий день я проснулся в одиннадцать утра от того, что у стены что-то скрипело и стучало. Я сел в кровати и огляделся – что за звук? Поняв, откуда он, я снова улегся. Снаружи на стене висели почтовые ящики, но до сих пор я просыпался довольно рано и не знал, каково оно, когда привозят почту.

Из квартиры наверху доносились шаги и пение.

А моя комната – отчего в ней так светло?

Я встал и отодвинул занавеску.

За окном светило солнце!

Я оделся, дошел до магазина, купил молока, булочек и свежих газет. Вернувшись, я отпер почтовый ящик. Помимо двух счетов, там лежали два извещения о посылках. Я отправился на почту, где забрал две толстые бандероли. Вскрыв их ножницами на кухне, я извлек том избранных сочинений Шекспира, стихи и пьесы Т. С. Элиота, избранные сочинения Оскара Уайльда и альбом с фотографиями обнаженных женщин.

Я уселся на кровать и, дрожа от нетерпения, принялся его листать. Нет, женщины оказались не совсем голыми, на некоторых были туфли на шпильке, а на одной – блузка, расстегнутая и обнажающая худощавое загорелое тело.

Отложив книгу, я сел завтракать и читать три только что купленные газеты. Главной темой в «Бергенс тиденде» было убийство вчерашним утром. Место преступления на снимке показалось мне знакомым, и мои догадки подтвердились: убийство произошло всего в паре кварталов от моего дома. Мало того – подозреваемый по-прежнему разгуливал на свободе. Восемнадцатилетний студент училища, так говорилось в газете. По какой-то причине это произвело на меня сильнейшее впечатление. Я представил себе его – вот он затаился в подвальной квартирке, за задернутыми шторами, изредка выглядывает из-за них, проверяя, что происходит на улице и, хотя видит он лишь ноги прохожих, сердце у него колотится, отчаянье разрывает душу в клочки. Он колотит кулаком по стене, мерит шагами комнату, раздумывает, не сдаться ли или все же просидеть так еще несколько дней и попытаться улизнуть, сесть на паром, например, до Дании или Англии, а дальше автостопом. Вот только у него нет ни денег, ни вещей, кроме тех, что на нем.

Я взглянул в окно, ожидая увидеть что-нибудь необычное, например оцепление или припаркованные полицейские машины, однако все было как обычно, кроме солнца, окружавшего каждый предмет светящимся ореолом.

Убийство можно обсудить с Ингвиль, отличная тема для разговора: прямо сейчас убийца здесь, в моем районе, и буквально вся полиция ищет его, сбиваясь с ног.

Может, у меня и написать об этом получится? Парень убивает старика и прячется, пока полиция его выслеживает?

Нет, у меня ни за что не выйдет.

Я ощутил укол разочарования, вскочил, положил блюдце и стакан в раковину, где за неделю успела скопиться грязная посуда. Кое в чем Петра ошибается – в том, что я не понимаю сам себя, – думал я, глядя на газон, по которому шла женщина, держа за руки детей. Как раз я себя понимаю. Я прекрасно знаю, кто я. Мало кто из моих знакомых изучил себя настолько хорошо.

Я вернулся в комнату, наклонился было над пластинками, но новая книга словно притягивала к себе. Меня накрыло радостью и страхом. Пускай это случится сейчас, я один, никаких особых дел у меня нет, причин откладывать это тоже нет, я взял альбом и огляделся – как мне незаметно донести его до туалета? В пакете? Ну на хрен, кто ходит в туалет с пакетом?

Я расстегнул пуговицу на брюках, потом молнию, сунул альбом в штаны, прикрыл рубашкой, нагнулся, стараясь оценить, как это выглядит со стороны и видно ли, что у меня там книга.

Пожалуй.

А если прихватить с собой еще и полотенце? Если кого-нибудь встречу, то на эти несколько секунд прикрою живот полотенцем. А потом приму душ. Ничего подозрительного – сначала в туалет, а после – в душ.

Так я и сделал. Спрятав книгу в брюках, сжимая в руке самое большое полотенце, я вышел из квартирки, прошел по короткому коридору, спустился по лестнице, опять по коридору, вошел в туалет, запер дверь, вытащил альбом и стал его листать.

Хотя я никогда не мастурбировал и точно не представлял, что надо делать, я все равно знал – выражения «передернуть» и «гонять лысого» я то и дело слышал в анекдотах об онанизме, которых наслушался немало, особенно в футбольных раздевалках, и теперь высвободил из превратившихся в тесный чехол трусов набухший член, уставился на длинноногую женщину с алыми губами, снятую, судя по выбеленным домикам и корявым деревьям, где-то на средиземноморском курорте; женщина стояла под бельевой веревкой и держала в руках тазик, но была при этом совершенно голая, я смотрел, смотрел, смотрел на нее, на вызывающе красивые линии ее тела, сдавливая член и водя по нему рукой. Сперва по всей длине, но потом, проделав так несколько раз, ограничился головкой; я не сводил глаз с женщины с тазиком, и когда меня захлестнуло наслаждение, я подумал, что надо бы мне еще на кого-нибудь посмотреть, а не только на нее, чтобы не упускать возможности, перелистнул страницы и наткнулся на снимок другой женщины – она сидела на качелях, а из одежды на ней были лишь красные туфли и пояс от чулок, я дернулся, попытался направить член вниз, в унитаз, но не получилось, он слишком затвердел, поэтому первая порция спермы угодила в поднятую крышку и потекла вниз, зато все, что выходило со следующими толчками, попало в унитаз, потому что мне вовремя пришло в голову наклониться всем корпусом, а не сгибать член.

Уф-ф.

Вот я и сделал это.

Наконец-то.

Нет в этом ничего загадочного. Наоборот – все невероятно просто, и поразительно, что я не сподобился раньше. Я закрыл альбом, вытер сперму, помылся, на миг замер, прислушиваясь, не стоит ли кто возле двери, снова сунул книгу в брюки и, взяв полотенце, вышел из ванной.

Лишь тогда я засомневался, что сделал все правильно. Полагается ли кончать в унитаз? А может, в раковину? Или в скомканную туалетную бумагу? А что, если это вообще принято делать в постели? С другой стороны, все произошло в строжайшем секрете, поэтому неважно, отличается мой способ от принятого или нет.

Едва я успел положить альбом на стол и убрать сложенное полотенце в шкаф, как в дверь позвонили.

Я пошел открывать.

Это были Ингве и Асбьорн. Оба в солнечных очках, и оба, как в прошлый раз, какие-то встревоженные: судя по тому, как Ингве зацепил большим пальцем ремень и как Асбьорн сунул сжатую в кулак руку в карман, а может, мне так показалось – из-за того, что оба стояли вполоборота и повернулись, лишь когда я открыл дверь. Или, возможно, из-за солнечных очков, которые они так и не сняли.

– Привет, – сказал я, – проходите!

Они прошли следом за мной в квартирку.

– Мы на самом деле хотели тебя позвать прогуляться, – сказал Ингве. – Мы думали по магазинам пластинок пройтись.

– Отлично, – обрадовался я, – мне все равно делать особо нечего. Сразу пойдем?

– Да. – Ингве взял книгу с обнаженными женщинами. – Я смотрю, ты фотоальбом купил.

– Да.

– И сразу ясно, зачем он тебе, – добавил Ингве и засмеялся.

Асбьорн тоже посмеялся, но было ясно, что развивать тему ему не хочется.

– Это серьезные фотографии, между прочим, – сказал я, надевая куртку, а после нагнулся и принялся завязывать шнурки, – это что-то вроде книги по искусству.

– Ну да, ну да. – Ингве отложил альбом в сторону. – И плакат с Джоном Ленноном ты убрал?

– Ага.

Асбьорн закурил, повернулся к окну и выглянул на улицу.

Через десять минут мы, все трое при солнечных очках, шли по Рыночной площади. С фьорда дул ветер, вымпелы на флагштоках трепетали, на совершенно синем небе сияло солнце, заливая светом все вокруг. Каждый раз, когда на светофоре загорался зеленый, автомобили вереницей, похожей на собачью упряжку, бросались вперед. На рынке толкались люди, а между ними в емкостях, запертая в нескольких кубометрах зеленоватой ледяной воды, плавала с разинутым ртом треска, ползали друг по дружке крабы, неподвижно лежали омары с затянутыми белыми резиночками клешнями.

– Как насчет перекусить потом в «Янцзы»? – предложил Ингве.

– Давай, – согласился Асбьорн, – если пообещаешь не говорить, что в Китае еда совсем не такая, как тут у них.

Ингве, не ответив, достал из кармана пачку сигарет и остановился на светофоре. Я посмотрел направо, на овощной лоток. При виде оранжевых морковок, связанных в пучки и сложенных в громадную кучу, я вспомнил, как два сезона подряд работал у огородника в Трумёйе – так мы выдергивали морковь, мыли ее и упаковывали, и я все время был рядом с почвой, черной и жирной, под позднеавгустовским и раннесентябрьским небом, когда темнота и земля сливались воедино, а от шороха в кустах меня охватывало счастье. Почему, подумал я сейчас, почему я тогда чувствовал себя таким счастливым?

Светофор загорелся зеленым, и человеческий поток понес нас через улицу, мимо часовой мастерской на просторную площадь, открывающуюся между домами, словно лесная поляна; я спросил, куда мы идем, Ингве ответил, что в «Аполлон», а после еще заглянем в пару комиссионок.

Перебирать пластинки в магазинах, это я умел, – с большинством групп, чьи альбомы я видел на полках, у меня было что-то связано, я брал в руки пластинки, смотрел, кто продюсер, кто играет и поет, в какой студии их записали.

Я чувствовал себя знатоком и тем не менее то и дело поглядывал на Ингве и Асбьорна, те тоже перебирали пластинки, и если кто-то из них вытаскивал из стопки пластинку, я старался разглядеть, что там; Асбьорна интересовало старое и необычное, вроде Джорджа Джонса и Бака Оуэнса, особенно я удивился, когда он достал пластинку с рождественскими песнями – он показал ее Ингве, они засмеялись, и Асбьорн сказал, мол, эта штука совершенно за гранью, а Ингве ответил, что да, зашибись. Впрочем, сам Ингве придерживался тех же вкусов, что я: британский постпанк, американский инди-рок, может, пара австралийских групп и, разумеется, пара норвежских, но больше, насколько мне удалось заметить, ничего.

Я купил двенадцать пластинок, большинство групп я и прежде слышал, а одну взял по совету Ингве, Guadalcanal Diary. Когда мы спустя час сидели в китайском ресторане, Ингве с Асбьорном подтрунивали надо мной, что я накупил столько дисков, но в их смехе я чувствовал уважение: теперь я не просто студент, который до сих пор не держал в руках столько денег, а настоящий меломан. Перед нами на стол поставили здоровенную дымящуюся миску риса, и мы, орудуя большой фарфоровой ложкой, положили себе по порции, Ингве с Асбьорном полили рис коричневым соусом, и я последовал их примеру. Соус почти сразу же исчез между рисинками, плотная масса, поначалу почернев, сделалась коричневой, и сквозь нее стали видны зернышки риса. Получилось терпковато, но уже следующая ложка, с острым китайским рагу, смягчила вкус. Ингве ел палочками, которые мелькали у него в руках, как у настоящего китайца. На десерт мы взяли жареный банан с мороженым, а потом кофе, к которому подали по шоколадке на блюдечке.

Все время, пока мы ели, я пытался понять, как ведут себя двое таких закадычных друзей наедине. Долго ли они смотрят друг дружке в глаза, когда говорят, прежде чем отвести взгляд. О чем они говорят, много ли и почему выбирают именно такую тему. О прошлом: помнишь, как-то?.. О других друзьях: говорил такой-то то или это? О музыке: слышал эту или ту песню, эту или ту пластинку? Об учебе? О политике? О том, что случилось недавно, вчера, на прошлой неделе? Когда возникает новая тема для разговора, связана ли она с предыдущей, следует ли из нее или возникает спонтанно?

Но я не сидел молча, наблюдая за ними, я все время был рядом, улыбался и вставлял комментарии, единственное, чего я избегал, это длинных монологов, хотя и Ингве, и Асбьорн любили с такими выступить.

Каким образом они общаются? Как это у них устроено?

Во-первых, они, в отличие от меня, почти не задают друг другу вопросов. Во-вторых, одна тема вытекает из другой, мало что возникает ни с того ни с сего. В-третьих, цель почти каждой реплики – это вызвать смех. Ингве что-нибудь рассказывал, они смеялись, Асбьорн цеплялся за рассказ Ингве и переводил в область гипотетического, и если получалось удачно, то Ингве продолжал и история звучала все более дико. Потом смех стихал, они несколько секунд молчали, пока Асбьорн не сообщал что-нибудь похожее, тоже чтобы рассмешить, после чего все повторялось примерно тем же порядком. Время от времени им случалось набрести и на серьезные темы, тогда оба пускались в рассуждения, порой в форме спора – ну да, отчасти, ну нет, тут я не согласен, – бывало, они ненадолго умолкали, и я уже начинал бояться, что между ними пробежала черная кошка, но потом кто-то из них снова выдавал историю, анекдот или байку.

Особенно внимательно я следил за Ингве, для меня было важно, чтобы он не сморозил никакой глупости и не предстал несведущим, то есть низшим по статусу, чем Асбьорн; но нет, они были равноправны, и это меня радовало.

Сытый и весьма довольный я поднимался в горку, возвращаясь домой, в руках я нес по пакету с пластинками, но, когда я почти дошел, мимо меня медленно проехала полицейская машина, и я вспомнил про юного убийцу. Если его ищет полиция, значит, он прячется где-то в городе. Представить только, как он напуган. Как он ужасно напуган. И как раскаивается в том, что совершил. Что убил человека, воткнул нож в тело другого человека, так что тот упал замертво на землю, и ради чего? Наверняка сейчас все в нем вопрошает: ради чего? Ради чего? Ради чего? Ради бумажника, нескольких сотен крон, безделицы. О, как же ему, должно быть, скверно сейчас.

Я приготовился к встрече с Ингвиль, но было только пять, и, чтобы убить время, я спустился вниз и постучался в дверь Мортена.

– Входите! – гаркнул он.

Я открыл дверь. Мортен, одетый в шорты и футболку, убавил громкость проигрывателя.

– Привет, сударь, – сказал он.

– Привет, – ответил я, – можно войти?

– Ну естественно, входи.

Потолки здесь оказались высокие, каменные стены были выкрашены белой краской, а под самым потолком виднелись два узеньких продолговатых окошка, почти непрозрачных. Меблировка – скромная, чтобы не сказать скудная: складная кровать, тоже белая, но с коричневым матрасом, обтянутым чем-то вроде вельвета, и большими коричневыми подушками из того же материала. Перед кроватью – стол, с другой его стороны – стул из тех, что попадаются на блошиных рынках и у старьевщиков, в стиле пятидесятых. Проигрыватель, несколько книг, среди которых выделялась красная – «Норвежское право». Телевизор на придвинутом к стене стуле.

Подложив две большие подушки под спину, Мортен уселся на кровать. Выглядел он еще более расслабленным, чем прежде.

– Неделя в проклятом универе, – сказал он, – а сколько их всего предстоит? Триста пятьдесят?

– Тогда лучше уж дни считать, – предложил я, – получится, что пять ты уже осилил.

– Ха-ха-ха! Ничего глупее не слыхал! Тогда останется две с половиной тысячи!

– Так и есть, – сказал я, – а если годы считать, останется всего семь. Но это означает, что ты и тысячной доли не одолел.

– Даже одного промилле, как выразился один мой одногруппник, – подхватил Мортен. – Садитесь же, месье! Собираешься куда-нибудь сегодня?

– С чего ты решил? – Я сел.

– Да вид у тебя такой. Причепуренный.

– Ага, собираюсь. Я сегодня с Ингвиль встречаюсь. В первый раз.

– В первый раз? Ты что, по объявлению с ней познакомился? Ха-ха-ха!

– Мы познакомились весной в Фёрде и провели вместе с полчаса, не больше. И я совершенно пропал. Ни о чем другом с тех пор вообще не думаю. Но мы переписывались.

– Ага, ясно. – Он потянулся к столу, подтолкнул к себе пачку сигарет, открыл ее и вытащил одну.

– Будешь?

– Почему бы и нет? Я табак у себя забыл. Но я тебе как-нибудь самокрутку сверну.

– Я как раз свалил от тех, кто сам себе скручивает курево. – Он кинул мне пачку.

– А откуда ты? – спросил я.

– Из Сигдала. Это такая маленькая вонючая деревня в Эстланне. Лес и безнадега. Там еще кухни производят. Кухни «Сигдал». Мы там ими гордимся. – Он прикурил и провел рукой по волосам.

– А что я причепуренный – это хорошо или плохо? – спросил я.

– Ясное дело, хорошо, – ответил он, – ты же на свидание идешь. Можно и марафет навести.

– Да, – я кивнул.

– А ты сёрланнец? – поинтересовался он.

– Ага. Я из маленького вонючего города на юге. Или, скорее, из конченого города.

– Ты из конченого города, а я из задроченной деревни.

– Задроченный – не замоченный, – нашелся я.

– Ха-ха-ха! Как ты это придумал?

– Сам не знаю, – ответил я, – просто в голову пришло.

– Да, ты и правда писатель. – Он откинулся на подушки и, закинув ногу на матрас, выпустил в потолок дым. – А какой ты был в детстве?

– В детстве?

– Ну да, когда маленький был, – какой?

Я пожал плечами:

– Да не знаю. По крайней мере, помню, я часто скулил.

– Скулил? – Он расхохотался так, что закашлялся.

Смеялся он заразительно, смех перекинулся и на меня, хоть я и не понимал, что его насмешило.

– Ха-ха-ха! Скулил!

– А что? – не понял я. – Так и было.

– Это как же? – Он выпрямился. – Ы-ы-ы-ы-ы-ы – вот так, что ли?

– Нет, скулил в смысле ревел. Или, по-простому выражаясь, плакал.

– А-а, вон оно что! Ты в детстве плакал! А я-то решил, что ты правда скулил!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, мы замолчали. Я вдавил окурок в пепельницу и закинул ногу на ногу.

– А я в детстве старался быть один, – сказал Мортен. – В школе только и мечтал свалить оттуда. Поэтому на самом деле это потрясающе – что я сижу вот тут, в собственной халупе, хоть она и жутковатая.

– Есть такое, – поддакнул я.

– Но юридический меня слегка пугает. По-моему, это не мое.

– Ты же только в понедельник учиться начал. Рановато еще говорить, не?

– Пожалуй.

В коридоре хлопнула дверь.

– Это Руне, – сказал Мортен. – Все время моется. Невероятный чистюля. – Он снова засмеялся.

Я встал.

– Я с ней в семь встречаюсь, – сказал я, – мне еще надо кое-что успеть. А ты идешь сегодня куда-нибудь?

Он покачал головой:

– Нет, почитаю.

– Юриспруденцию?

Мортен кивнул:

– Удачи тебе с Ингвиль!

– Спасибо!

Я поднялся к себе. Вечер за окном стоял на редкость светлый, за деревьями и крышами домов проглядывало алеющее небо, а ближе ко мне на нем чернели слои облаков. Я поставил старые синглы Big Country, съел булочку, надел черный пиджак, переложил туда ключи, зажигалку и монеты из карманов брюк, чтобы они не оттопыривались, убрал пачку табака во внутренний карман и вышел на улицу.

* * *

Войдя в «Оперу», Ингвиль заметила меня не сразу. Она сделала несколько шагов и нерешительно огляделась. На ней был белый свитер в синюю полоску, бежевая куртка и синие джинсы. С первой нашей встречи волосы у нее успели отрасти. Сердце у меня так заколотилось, что стало трудно дышать. Наши взгляды встретились, но зря я надеялся, что Ингвиль просияет от радости, – она лишь слабо улыбнулась, и все.

– Привет, – сказала она, – ты уже здесь?

– Да. – Я привстал.

Вот только мы едва знакомы, обниматься – это перебор, но взять и нырнуть обратно за стол, как чертик в табакерку, тоже нельзя, поэтому я все же выпрямился и повернулся к ней щекой, а она, к счастью, коснулась ее своей.

– Я надеялась прийти первой, – сказала она, вешая на стул сперва сумку, а потом куртку, – и опередить тебя. – Она снова улыбнулась и села.

– Хочешь пива?

– Ну да, точно, – проговорила она, – нам надо выпить. Возьмешь мне пива? А я потом тебя угощу.

Я кивнул и пошел к бару. Посетителей прибывало, в очереди передо мной уже стояло несколько человек, я старался не смотреть на Ингвиль, но краем глаза видел, что она глядит в окно. Руки она сложила на коленях. Я радовался передышке, радовался, что не сижу с ней; но тут подошла моя очередь, я взял два бокала по пол-литра, и надо было возвращаться.

– Как дела? – спросил я.

– С вождением? Или мы это уже обсудили?

– Не знаю, – ответил я.

– Ужасно много нового, – начала она, – новое жилье, новый университет, новые книги, новые люди. Впрочем, старых университетов у меня как-то не было, – добавила она и рассмеялась.

Наши взгляды встретились, и я узнал смешливые глаза, на которые запал, впервые увидев.

– Я же предупреждала – вот я и побаиваюсь! – сказала она.

– Я тоже, – сказал я.

– Тогда выпьем! – сказала она, и мы осторожно чокнулись бокалами.

Затем Ингвиль склонилась над сумочкой и достала оттуда пачку сигарет.

– Итак, как поступим? – спросила она. – Может, попробуем снова? Я захожу, ты тут сидишь, мы обнимаемся, ты спрашиваешь, как дела, я отвечаю и задаю тебе тот же вопрос. Получится намного лучше!

– Да у меня все примерно так же, – ответил я, – много всего нового. Особенно в академии. Но у меня тут, в Бергене, брат учится, поэтому я с ним тусуюсь.

– А твой чокнутый двоюродный брат тоже здесь?

– Юн Улав, да!

– У нас дача рядом с домом его бабушки и дедушки. Пятьдесят процентов вероятности, что это и твои бабушка с дедушкой.

– В Сёрбёвоге?

– Да. У нас дача на противоположном берегу, под самой Лихестен.

– Правда? Я туда каждое лето приезжаю, с детства.

– Бери лодку и заплывай как-нибудь в гости.

Я подумал, что об этом только и мечтаю – о выходных наедине с ней на даче у подножья могучей горы Лихестен: что может быть лучше?

– Было бы здорово, – сказал я.

Мы умолкли.

Я старался не смотреть на нее, но не получалось, прекрасная, она разглядывала столешницу, а между пальцами у нее дымилась сигарета.

Она подняла глаза и перехватила мой взгляд.

Мы заулыбались.

Тепло в ее глазах.

Свет вокруг нее.

И в то же время какая-то неловкость и робость, когда она, стряхивая пепел, следила за собственной потянувшейся к пепельнице рукой. Я знал, откуда это берется, я по себе это знал, – она оценивала себя, примеряла к ситуации.

Мы просидели так почти час, это было настоящее мученье, никто из нас не решался взять на себя ответственность за ситуацию, та словно существовала отдельно от нас, огромная, тяжелая, непосильная. Когда я говорил, получалось робко, и всякий раз робость пересиливала то, что я говорил. Ингвиль смотрела в окно, ей – и ей тоже – не хотелось находиться там, где она оказалась. Но – такая мысль несколько раз приходила мне в голову – возможно, время от времени ее внезапно захлестывает такая же радость от того, что она сидит здесь вместе со мной, как и меня, что я сижу здесь вместе с ней. Наверняка я не знал, мы с ней были едва знакомы, и как она себя обычно ведет, я не представлял. За окном стемнело, но без обычных дождевых туч сумерки выглядели летними, открытыми, легкими, обещающими.

Мы поднялись на Хёйден и прошли по дороге, с одной стороны которой высилась горная стена, с другой была ограда, за которой внизу выстроились несколько каменных домов. Комнаты за светящимися окнами походили на аквариумы. По улицам бродили прохожие, и сзади, и впереди слышны были шаги. Мы молчали. Я думал лишь о том, что совсем рядом, в нескольких сантиметрах от меня, находится она. Ее поступь, ее дыхание.

Наутро, когда я проснулся, шел дождь, ровный моросящий дождик, такой привычный для этого города, не сильный, не яростный, он тем не менее определял здесь все. Даже если, выходя наружу, надеть дождевик, непромокаемые брюки и резиновые сапоги, все равно домой вернешься мокрый. Дождь забирался в рукава, просачивался за воротник, одежда под дождевиком отсыревала, и это не говоря обо всех мокрых стенах и крышах, лужайках и деревьях, дорогах и дверях, на которые неумолимо лил дождь. Все было влажным, на всем блестела пленка воды, и если идти по берегу, то казалось, будто надводный мир перетекает в подводный, будто граница между мирами в этом городе размытая, если не сказать жидкая.

Дождь проникал в душу. Все воскресенье я провел дома, посвятив день собственным мыслям и чувствам, словно укутанным в нечто серое, равномерное и нечеткое, усиленное воскресным настроением, когда улицы пусты и все закрыто, настроением, наполнявшим все бесконечные воскресенья, которые мне довелось пережить.

Вялостью.

Поздно позавтракав, я вышел к телефонной будке и позвонил Ингве. К счастью, он оказался дома. Я рассказал ему про встречу с Ингвиль, пожаловавшись, что мне не удалось выдавить ни слова и что вел я себя неестественно, а он успокоил меня, она чувствовала то же самое, я могу поверить его опыту, девушки так же переживают и ругают себя. Позвони ей и поблагодари за встречу, посоветовал он, и предложи снова встретиться. Может, не на целый вечер, а просто выпить кофе. Тогда я пойму, как обстоят мои дела. Я ответил, что мы и так уже договорились встретиться. Ингве поинтересовался, кто из нас это предложил. Ингвиль, ответил я. Ну, тогда все ясно, решил он, она заинтересована – это очевидно!

Он говорил так уверенно, что я обрадовался. Он словно добавил уверенности и мне.

Прежде чем попрощаться, он сказал, что в субботу устраивает вечеринку и чтобы я приходил и приводил с собой приятелей. Я помчался домой бегом, чтобы не промокнуть, думая, кого бы мне взять с собой.

Ну разумеется, Ингвиль!

Уже в квартире я вспомнил про Анне, которая работала звукооператором, когда я вел программу на местном радио в Кристиансанне, она тоже в Бергене и наверняка захочет пойти. Юн Улав с приятелями. И, может, Мортен?

За следующие несколько часов я трижды спускался в ванную, засунув в брюки альбом. Оставшееся время я писал, а когда наступил вечер, уселся на диван, прихватив с собой сборник стихотворений и книгу о текстологическом анализе, чтобы подготовиться к курсу поэзии, который начинался завтра.

Первое стихотворение оказалось коротким.

СЕЙЧАС

Что бы ты ни говорил тащи

все с корнями пусть

болтаются

со всем дерьмом

пускай будет ясно

откуда они взялись

Пускай будет ясно, откуда они взялись?

Я перечитал заново, и лишь тогда понял, что речь о корнях слов. То есть надо показать, откуда берутся слова и всяческое дерьмо в них, чтобы те, кто слушает эти слова, понимали, откуда слова берутся. Иными словами, говорить про дерьмо и не бояться.

И что – на этом все?

Нет, вряд ли. Наверняка слова – символ чего-нибудь еще. Может, нас. То есть нам нельзя скрывать, откуда мы взялись. Нельзя забывать, кем мы были. Хотя, возможно, хорошего в нас было мало. Стихотворение оказалось несложным, главное – внимательно читать и вдумываться в каждое слово. Но такое прокатывало не со всеми стихами, некоторые разгадать не удавалось, сколько бы я их ни перечитывал и сколько бы ни размышлял над тем, что в них написано. Особенно меня раздражало одно.

кто идет с домом на голове

небо кто идет с домом

на голове небо кто идет

с домом на голове

небо идет с домом

Сюрреализм чистой воды. Кто или что есть небо – кто идет с домом на голове (что бы это ни означало): или тот, у кого есть дом, или тот, у кого на голове небо? Ладно, допустим, что дом – это образ головы, а мысли занимают в этом доме различные помещения и что все вместе – это небо. А что дальше? К чему все это? И в чем смысл – повторять одно и то же два с половиной раза? Обычная претенциозность: сказать нечего, поэтому слепил вместе несколько слов и решил, что прокатит.

* * *

В следующие два дня на нас обрушился поток стихов и имен, названий поэтических школ и направлений. Шарль Бодлер и Артюр Рембо, Гийом Аполлинер и Поль Элюар, Райнер Мария Рильке и Георг Тракль, Готфрид Бенн и Пауль Целан, Ингеборг Бахманн и Нелли Закс, Гуннар Экелёф и Тур Ульвен; здесь были стихи о пушках и телах, ангелах и шлюхах, привратницах и черепахах, кучерах и земле, ночах и днях – все валилось на меня в невообразимую кучу, так казалось мне, пока я записывал, ведь прежде из всех этих имен я слышал разве что Шарля Бодлера и Тура Ульвена, отчего выстроить хронологию не получалось, все было частью единой массы, современной поэзии Европы, – на самом деле не особо и современной, все же со времен Первой мировой уже немало воды утекло, и на перемене я сказал об этом: удивительно, как все эти модернистские стихотворения старомодны, по крайней мере, их тематика. Юн Фоссе заметил, что точка зрения интересная, но что модернизм, в первую очередь, заключен в форме и радикальном образе мышления. Который, по словам Фоссе, так и остается радикальным. Пауль Целан, например, – дальше него никто не продвинулся. И в тот момент я понял, что все, чего я не понимаю, все то, чего не могу взять в толк, все в этих стихах, что кажется мне закрытым и замкнутым на себе, – как раз это и является радикальным, и именно оно делает эти стихи современными, в том числе и для нас.

Юн Фоссе прочел нам стихотворение Пауля Целана под названием «Фуга смерти», мрачное, завораживающее и зловещее; дома вечером я перечитал его, прислушиваясь изнутри к тому молитвенному речитативу, которым читал его Фоссе, и стихотворение звучало так же завораживающе и зловеще, и хоть я и находился в окружении знакомых мне предметов, при соприкосновении со словами они теряли все, что в них было знакомого, и делались частью стихотворения, погружаясь в порожденную им темноту: стул – всего лишь стулом, мертвым, стол – лишь столом, мертвым, и улица за окном – пустой и тихой во мраке, который не просто опустился с неба, но и пришел из стихотворных строк.

Но, хотя стихотворение и волновало меня, я не понимал ни что в нем происходит, ни отчего.

Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами

мы пьем его в полдень и утром

мы пьем его ночью пьем и пьем

мы роем могилу в воздушном пространстве

там тесно не будет[11]

Одно дело – бездонный мрак в этом стихотворении, и другое – что именно в нем говорится. Какая идея за ним стоит? Если я захочу когда-нибудь написать нечто подобное, надо знать, как оно появилось, из чего выросло, философию, которую оно выражает. Нельзя же просто взять и написать что-то похожее? Я должен понять его устройство.

О чем написал бы я, если бы сел сочинять стихи прямо сейчас?

Наверное, о самом важном.

А что самое важное?

Ингвиль.

То есть любовь. Или влюбленность. Легкость, пронизывающая меня каждый раз, когда я думаю об Ингвиль, радость – при мысли, что она существует, что она здесь, в этом же городе, что мы снова встретимся. Это важнее всего. Каким получится стихотворение об этом?

Две строчки – и я сползу в традиционный стих. У меня, в отличие от модернистов, не получится разорвать их в клочки и раскидать по странице. И образы мне в голову приходят тоже традиционные. Горный ручей, холодная родниковая вода, которая блестит на солнце, высокие горы с ледниками, а между ними – узкие долины. Других образов счастья я выдумать не мог. Может, ее лицо? Крупный план, глаза, радужка, зрачок?

Зачем?

Или то, как она улыбается?

Ну допустим, это все отлично, только вот я уже сильно отдалился от отправной точки, от темного и завораживающего, почти колдовского водоворота, как в стихотворении Пауля Целана.

Я вскочил с кровати, включил свет и, усевшись за стол, принялся писать. Спустя полчаса стихотворение было готово.

Глаза, я зову тебя, приди

Лицо, любовь моя, печаль

Жизнь выводит

черную песню

Глаза, я зову тебя, приди

Так я написал первое настоящее стихотворение и, когда, погасив свет, снова улегся в постель, мое отношение к Академии писательского мастерства существенно изменилось к лучшему: я здорово продвинулся вперед.

* * *

На следующий день мы получили первое творческое задание. Его дал нам Юн Фоссе: напишите стихи по мотивам какой-нибудь картины, так он сказал, – и после обеда я прошелся по музеям возле озера Лилле-Лунгегорсванн, выискивая картину, которая вдохновила бы меня на стихотворение. Тем утром выглянуло солнце и все цвета обрели неистовую яркость, все было мокрым и на фоне зеленых гор под синим небом источало удивительное сияние, от которого кружилась голова.

В музее я вытащил из рюкзака ручку и блокнот, сдал рюкзак в раздевалку, купил билет и принялся бродить по тихим, почти пустынным залам. Первым мое внимание привлек незамысловатый пейзаж: деревня на берегу фьорда, все четкое и ясное, такую картину можно увидеть где угодно на побережье, – и в то же время в нем крылось нечто, похожее на сон, но не колдовской, как у Киттельсена, а другой, еще менее уловимый, но еще более притягательный.

Если бы я увидел такой пейзаж в реальности, мне бы и в голову не пришло в него погрузиться. Но здесь, в зале с белыми стенами, он манил меня, притягивал к себе.

На глазах у меня выступили слезы. Картина, написанная художником по имени Ларс Хертервиг, привела меня в восторг, и это в каком-то смысле все меняло: теперь я не просто студент-писатель, которому задали сочинить стихотворение по мотивам какой-нибудь картины и который, не имея представлений об искусстве, притворяется знатоком, – я был созерцателем с мокрыми от слез глазами.

Радостный, я двинулся дальше. В музее имелась обширная коллекция полотен Аструпа, я это знал и отчасти поэтому пришел сюда. Аструп родился в Йолстере, бабушкиной родной деревне, где его отец был священником. В моем детстве и юности на стене над лестницей у нас висела картина Аструпа: луг, простирающийся до старой фермы, горы, величественные и суровые, но не враждебные, летняя ночь, рассеянный свет падает на заросший лютиками луг. Я столько раз видел эту картину, что она стала частью меня. За стеной, на которой она висела, находилась дорога и жилые дома, совсем другой мир, более внятный и ощутимый, с канализационными колодцами и велосипедами, почтовыми ящиками и фургонами, грубо сколоченными тачками с приделанными к ним колесами от детской коляски, детьми в сапогах-луноходах, но на картине был изображен не сон, не сказка, это место существовало на самом деле, совсем рядом с фермой, где выросла бабушка и где до сих пор живут ее братья и сестры, – иногда летом мы туда ездили. Мама говорила, бабушка помнит Аструпа, о нем в деревне часто вспоминали, дома у бабушки с дедушкой висела еще одна его картина, и на нее я тоже смотрел всю жизнь: березовая роща, жмущиеся друг к другу черно-белые стволы, а между ними ходят дети и что-то собирают; ощущение картина производила тревожное, небо на ней почти отсутствовало, однако она буднично висела над буфетом, нарушая каждодневное спокойствие.

Практически на всех картинах Аструпа присутствовал Йолстер, на них были знакомые мне места, я узнавал их и в то же время не узнавал. Об этой двойственности, о пространстве, привычном и одновременно чужом, я задумывался нечасто и тем не менее привык, примерно так же, как привыкал к пространству, в которое попадал, погружаясь в книгу, – о нем я тоже не думал, но привыкал к нему и к тому моменту, когда я покидаю действительность вокруг меня и погружаюсь в иную, по которой почти всегда тосковал.

Картина Аструпа была частью меня, и когда Юн Фоссе попросил нас сочинить стихотворение о картине, я сразу вспомнил именно ее. Я собирался побродить по музею, впитывая ощущения, и если наткнусь на что-нибудь вдохновляющее, то напишу об этом, а если нет, то источником вдохновения станет картина Аструпа.

Я побродил там с полчаса, возле пейзажа Ларса Хертервига и полотен Аструпа я останавливался, открывал блокнот и описывал картины, чтобы было проще вспомнить потом, когда я вернусь домой и сяду за стихотворение. После я обошел озеро и добрел до Маркенс, района, где прежде практически не бывал. Здесь толкался народ, солнце выманило всех на улицу. Зайдя в кафе «Галлери», я выпил кофе и набросал несколько строчек, затем пошел к Торгалменнинген и, глядя на будто парящую над городом церковь, вдруг решил заглянуть в читальный зал, – возможно, Ингвиль сейчас там. От такой мысли я задрожал. Но, убеждал я себя, бояться нечего, она всего лишь человек, такой же, как и все остальные, ничем не отличается от своих ровесниц, и на прошлой нашей встрече не только мне было трудно разговаривать и вести себя естественно, она чувствовала себя так же, и именно эта мысль – что Ингвиль боится не меньше моего и хочет этого так же сильно, как и я, именно эта мысль так ободрила меня, что я стремительно зашагал вверх по ступенькам в сторону Хёйдена.

К тому же у меня и предлог был – я хотел пригласить ее на вечеринку к Ингве. Если все сложится хорошо, то про вечеринку я умолчу, и тогда у меня будет повод позвонить ей, а если плохо, то разыграю это предложение как козырь.

После яркого солнечного света здание психологического факультета показалось мне таким темным, что я не сразу прочел висевший внутри указатель. А когда разобрал наконец буквы, так разволновался, что смысл написанного дошел до меня лишь спустя несколько секунд. С пересохшим горлом и пожаром в голове я в конце концов уяснил, где располагается читальный зал, и когда, в отличие от студентов вокруг, мучаясь от неловкости, вошел туда, остановился и окинул взглядом ряды столов, в самом конце зала кто-то вдруг поднялся, это была Ингвиль, она стремительно собрала вещи, накинула джинсовую куртку и, широко улыбаясь, бросилась ко мне.

– Как хорошо, что ты пришел! – воскликнула она. – Выпьем кофе?

Я кивнул.

– Веди. Я тут вообще не ориентируюсь.

В тот день на улице было полно студентов – они сидели на скамейках, бордюрах и лестницах, а в столовой на Сюднесхауген, где мы с ней расположились, оказалось малолюдно. На этот раз волновались мы меньше и сперва поболтали о ее учебе, о соседках по общежитию в Фантофте; я заговорил про Мортена, потом вспомнил про Ингве, про то, какое счастье было приехать к нему сюда в гости, когда сам я еще ходил в школу; Ингвиль кое-что рассказала про свое детство, она была типичная пацанка – играла в футбол и лазила за чужими яблоками; я сказал, что сейчас по ней ни за что этого не скажешь, она рассмеялась, в Бергене она играть в футбол не собирается, однако в следующий раз, когда сюда приедет команда «Согндал», непременно пойдет за них болеть и еще сходит на домашние матчи в Фоссхаугене. Я обмолвился про «Старт» и как мы с Ингве смотрели здесь игру в 1980-м, когда они в последнем тайме забили «Русенборгу», со счетом 4:3 став чемпионами страны, как мы потом бросились на поле и, стоя возле раздевалки, орали, поздравляя игроков, а те кинули в толпу свою форму, и мне, как ни удивительно, досталась форма Свейна Матисена, самая ценная, с номером девять, но тут какой-то взрослый мужик ее у меня отнял. Я сказал, что это потрясающе – болтать о футболе с такой девчонкой, как она, а Ингвиль ответила, что, возможно, у нее и еще найдется, чем меня удивить. Потом она снова перешла к своей сестре, заговорила о собственном комплексе неполноценности, но говорить об этом ей было трудно, по крайней мере, так казалось, но словам противоречил ее смех, а взгляд не только лишал их тягостности, но и порождал обратный эффект. По какой-то причине я рассказал ей про случай из детства, когда мне было лет восемь-девять, – мне достались горнолыжные очки, крутейшие, вот только с одним недостатком – в них не было стекол. Несмотря на это, я надел их в следующий раз, катаясь с горок возле дома. Шел снег, снежинки залепляли глаза, но я катался почти вслепую, и все было классно, пока рядом не появились мальчики постарше. Они тоже похвалили мои очки, я едва не лопнул от гордости, тогда мальчишки, естественно, попросили их померить, я сказал нет, и речи быть не может, но в конце концов все же поддался на уговоры, один из них надел очки и собрался было съехать в них с горы, как вдруг обернулся ко мне и сказал: «Да они же без стекол!» Он не смеялся надо мной, просто искренне удивился, зачем кому-то надевать горнолыжные очки без стекол.

Поболтав с ней с полчаса, я проводил ее обратно до читального зала. Мы остановились у дверей и все еще разговаривали, когда вдалеке показался Мортен, его ни с кем не спутаешь, даже издалека, мало кто из моих знакомых носил красную кожаную куртку, и только Мортен двигался зажато, словно механическая кукла, и при этом живо и энергично. Впрочем, сейчас он шел не с поднятой головой, как раньше, а наоборот, понурив ее и ссутулившись, и когда он поравнялся с нами и я поднял в приветствии руку, то заметил у него на лице гримасу отчаяния.

Мортен остановился, я познакомил их с Ингвиль, он коротко улыбнулся ей и впился в меня взглядом. В глазах у него стояли слезы.

– Я в отчаянии, – проговорил он. – Не представляешь, как мне херово. – Он взглянул на Ингвиль: – Простите, прекрасная фрёкен, за выражение. – Мортен опять повернулся ко мне: – Не знаю, что и делать. У меня нет сил. Надо к психологу. Надо поговорить с кем-нибудь. Я позвонил в больницу, и знаешь, что мне сказали? Что занимаются только экстренными случаями, я говорю – у меня и есть экстренный случай, сил больше нет, а они на это спрашивают – у вас бывают мысли о самоубийстве? Разумеется, у меня есть мысли о самоубийстве! Я страдаю от несчастной любви, все катится к хренам собачьим! Но мой случай, оказывается, не особо экстренный. – Он не сводил с меня глаз, а я не знал, что ответить.

– Ингвиль, ты же психологию изучаешь, верно?

Она взглянула на меня:

– Начала неделю назад.

– Ты не знаешь, куда в таких случаях обращаются?

Она покачала головой. Мортен снова посмотрел на меня:

– Я, может, забегу к тебе сегодня вечером. Можно?

– Естественно. Заходи обязательно.

Он кивнул.

– Ладно, увидимся. – Мортен развернулся и зашагал прочь.

– Твой друг? – спросила Ингвиль, когда Мортен удалился настолько, что не слышал нас.

– Да нет, не сказал бы, – ответил я, – он мой сосед, я тебе о нем рассказывал. Я его всего раза три или четыре видел. Просто он весь наружу – я таких еще не встречал.

– Да уж, это точно, – согласилась она, – ну, мне пора. Позвонишь мне?

В груди кольнуло. На секунду-другую у меня перехватило дыхание.

– Хорошо, – пообещал я.

Когда я остановился на вершине холма и увидел внизу подо мной город, меня пронзило острое ощущение счастья, и я не понимал, как дойду до дома, как буду писать, есть, спать. Но мир так устроен, что он идет навстречу как раз в такие моменты, внутреннее счастье ищет внешнего отклика и находит, оно всегда его находит, даже в самом безрадостном окружении, потому что нет на свете ничего относительнее красоты. Будь мир другим, то есть без моря и гор, без равнин и озер, пустынь и лесов; если бы он состоял из чего-то иного, для нас совершенно невообразимого, потому что мы ничего другого не знаем, то мы бы все равно нашли в нем красоту. Существуй в нашем мире какие-нибудь глии и райи, эванбилит и кониулама, например, или ибитейра, пролуфн и лопсит или еще что-нибудь наподобие, мы и их воспевали бы, потому что так уж мы устроены, мы восхищаемся нашим миром и любим его, хотя это вовсе не обязательно, мир есть мир, и другого у нас все равно нет.

Поэтому, когда в ту среду в конце августа я спускался по лестницам к центру города, в моем сердце находилось место для всего, что попадалось мне на глаза. Стертые каменные ступеньки: потрясающе. Выгнутая крыша возле высокого и прямого каменного здания: какая красота. Непрозрачная пищевая бумага на решетке, ветер подхватывает ее и, отнеся на пару метров в сторону, снова опускает, на этот раз на тротуар, весь в белых пятнах жвачки: невероятно. Щуплый старик в ветхом костюме и с пакетом, битком набитым бутылками, ковыляет по улице: удивительное зрелище. Мир протянул мне руку, я ухватился за нее, и он повел меня через центр и по холмам с другой стороны до самой квартиры, где я немедленно уселся за стихотворение.

* * *

На следующий день перед первым занятием мы сдали работы. Пока мы болтали и пили кофе, преподаватели скопировали наши тексты – мы слышали, как гудит ксерокс, и, так как дверь стояла открытой, видели короткие вспышки каждый раз, когда аппарат освещал лист бумаги. Наконец копии были готовы, и Фоссе раздал каждому по экземпляру и несколько минут мы молча читали. Потом он выбросил вперед руку и посмотрел на часы – пришло время приступать к обсуждению.

У нас уже выработался определенный порядок: один студент читал, остальные по очереди комментировали, а когда заканчивали, комментировал преподаватель. Последнее было наиболее важно, особенно когда этот преподаватель – сам Фоссе, потому что хоть он и нервничал и будто бы слегка боялся, слова его звучали веско и убедительно, отчего стоило ему заговорить, как все обращались в слух.

Он подолгу останавливался на каждом стихотворении, анализировал каждую строчку, порой каждое слово, хвалил удачные обороты, критиковал неудачные, рассуждал о потенциале образов, которые можно развить и вывернуть иначе, – и все это настолько веско и сосредоточенно, не сводя глаз с текста, практически не глядя на нас, что мы всё за ним записывали.

Мое стихотворение, разобранное последним, было о природе. Я попытался передать в нем красоту и безграничность пейзажа, в последней строке трава шептала «пойдем», словно звала с собой читателя, передавая то чувство, которое переполняло меня, когда я смотрел на картину. Поскольку картина представляла собой пейзаж, ничего модернистского в стихотворении не было, дома я довольно долго прикидывал, как осовременить текст, и внезапно мне пришел в голову образ «широкоформатное небо», и я радостно за него уцепился, он создавал впечатление, похожее на то, что я пытался передать в прозе: глядя на действительность, мальчики накладывали на нее увиденное по телевизору и прочитанное в книгах, но в основном телепередачи. В результате получался сходный эффект. Образ, на мой взгляд, демонстрировал разрыв с лирикой и поэтическими канонами, и, прочитав стихотворение в аудитории, я решил, что все так и работает.

Фоссе, в белой рубашке с закатанными рукавами и синих брюках, со щетиной на подбородке и залегшими под глазами темными тенями, после того как я прочитал стихотворение, не стал его перечитывать, как стихи других, а заговорил сразу.

Он сказал, что Аструп ему нравится и что тот вдохновил не меня первого, вот Улава Х. Хауге тоже, например. Затем он приступил к разбору стихотворения. Первая строка, сказал он, клише – выкидывай. Вторая строка тоже клише. И третья, и четвертая. Единственно ценное во всем стихотворении – это «широкоформатное небо». Такого я прежде не встречал. Этот образ можешь сохранить. А остальное выкинь.

– Но тогда от стихотворения ничего не останется, – пробормотал я.

– Верно, – согласился он, – но у тебя и описание природы, и мечты о ней – это клише. От загадочности Аструпа в твоем стихотворении нет ни капли, ты превратил его в банальность. А вот «широкоформатное небо» – это, как я уже сказал, неплохо. – Он поднял голову. – Ну вот и все на этом. Выпить пива в «Хенрике» кто-нибудь хочет?

Хотели все. Мы собрались и под дождем зашагали в кафе, находившееся напротив «Оперы». Я едва не плакал, но ничего не говорил и понимал, что если уж плакать, то сейчас, пока мы идем, потому что сейчас можно помолчать, а когда мы будем на месте, придется разговаривать, притворяться веселым или, по крайней мере, заинтересованным, чтобы никто не догадался, насколько сильно слова Фоссе меня ранили.

С другой стороны, думал я, усаживаясь на диван и ставя на стол перед собой пиво, – изображать слишком уж бодрый вид тоже неестественно, иначе бросится в глаза, как я стараюсь, чтобы остальные ничего не заметили.

Рядом уселась Петра.

– Ты написал отличный стих. – Она хихикнула.

Я не ответил.

– Говорю же, ты слишком серьезно себя воспринимаешь, – сказала она. – Это всего лишь стих. – И добавила: – Ладно тебе.

– Легко сказать, – ответил я.

Она посмотрела на меня – с обычной насмешкой в глазах и обычной иронической улыбкой.

Юн Фоссе повернулся ко мне.

– Писать стихи трудно, – сказал он, – это мало кому удается. У тебя есть один удачный образ, и это замечательно, понимаешь?

– Да-да, конечно, понимаю, – ответил я.

Он будто собирался что-то добавить, но откинулся на спинку и отвернулся. То, что он пытается меня утешить, казалось еще унизительнее, чем сам разбор. Получается, он считает, будто мне нужно утешение. Первым уходить отсюда нельзя, потому что тогда все решат, что я расстроен и мне тяжело. Вторым и третьим тоже – подумают то же самое. А вот четвертым можно, тут никто уж точно не подумает ничего такого.

К счастью, засиживаться никто не собирался, всем хотелось по одному пиву после занятий, и не больше, поэтому через час я поднялся и, не потеряв лица, покинул кафе. Дождь разошелся, он ливнем обрушивался на улицы центра, сейчас почти пустые, поскольку все уже закрылось. Плевать мне на дождь, плевать на людей и на кривые деревянные домишки, рядами выстроившиеся на склоне, по которому я поднимался, тоже плевать. Я спешил, меня тянуло домой, запереться и побыть в одиночестве.

Дома я сбросил ботинки, повесил мокрый дождевик в шкаф и забросил пакет с текстами и блокнотом на верхнюю полку, потому что одного взгляда на него было достаточно, чтобы ко мне вернулся стыд.

На беду, нам снова задали написать стихотворение, сегодня вечером, а на следующий день предстояло его декламировать и разбирать. Может, и на это тоже плюнуть?

По крайней мере, сейчас сил на него точно нет, подумал я и лег на диван. Над головой стучал по стеклу дождь. Ветер с тихим свистом налетал на газон и разбивался о стены дома. Время от времени доски поскрипывали. Я вспомнил шум ветра возле дома, в котором рос, казавшийся гораздо громче, чем тут, из-за того, что кругом были деревья. Какой же мощный это был звук. Внезапно нарастая, он приближался, умолкал, снова нарастал, вздох за вздохом проносился сквозь лес, и деревья качались туда-сюда, словно пытаясь от чего-то уклониться.

Больше всего я любил одинокие сосны рядом с домами. Они выросли в лесу, но потом лес вырубили, горы взорвали, разбили газоны и выстроили дома, рядом с которыми теперь оказались эти сосны. Огромные и стройные, с ветвями высоко над землей. Красноватые, почти огненно-красные, когда на них светило солнце. Они похожи на капитанов, думал я почти каждый раз, глядя в окно на соседский двор, на покачивающиеся сосны, а сам двор – это корабль, забор – релинг, дома – каюты, поселок – флотилия.

Я встал и прошел на кухню. Накануне вечером я замочил всю грязную посуду, ножи и вилки в горячей воде, в которой развел чуть-чуть мыла, так что теперь осталось только ополоснуть все под холодной водой – и посуда засияет чистотой. Я был доволен, что придумал такой способ – так мне, считай, и посуду мыть не надо.

Закончив, я уселся перед пишущей машинкой, включил ее, заправил лист бумаги и немного посидел, разглядывая его. А потом начал печатать новое стихотворение.

СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА. СРАКА.

Я вытащил листок и посмотрел на него.

Мысль о том, как я зачитаю это вслух в академии, приводила меня в восторг, меня распирало от радости, когда я все это себе представлял, как они отреагируют и что скажут. Что тут сплошь клише, все надо выкинуть и оставить только одно слово?

Ха-ха-ха!

Я налил себе кофе и закурил. Впрочем, радость моя была не то чтобы полной: зачитать это вслух значило сильно рискнуть, это провокация, пощечина, а если я чего и опасался, то это со всеми разругаться. Но чем больше я боялся, тем заманчивее оно выглядело. Запретное притягивало, головокружительный страх, сродни боязни высоты, подталкивал все-таки это сделать.

Около восьми в дверь позвонили, я подумал, что пришел Мортен, но это оказался Юн Улав, он стоял под дождем в распахнутой куртке и кроссовках, словно выскочил из соседней двери, хотя в определенном смысле так оно и было – его дом находился совсем рядом.

– Работаешь? – спросил он.

– Нет, уже закончил, – ответил я, – входи!

Он уселся на диван, я налил нам по чашке кофе и сел на кровать.

– Как учеба? – спросил он.

– Ничего, – ответил я, – но у нас все сурово. Когда обсуждают твой текст, жалеть тебя никто не будет.

– Ясно, – откликнулся он.

– А сейчас мы сочиняем стихи.

– А ты что, умеешь?

– Раньше не писал. Но весь смысл учебы в том, чтобы все время пробовать что-нибудь новое.

– Понятно. А я еще толком и не начал учиться. А задают столько, что все время ощущение, будто я не успеваю. Одно дело с гуманитарными предметами – можешь жить на старом запасе или просто мозгами шевелить… Хотя мозгами шевелить вообще полезно. – Он засмеялся. – Но тут надо столько всего именно знать. И точность требуется совсем другая. Поэтому единственное, что помогает, – это читать. Народ у нас просто железный, в читалку приходят с утра, а уходят ближе к ночи.

– Но ты не из таких?

– Скоро тоже начну, – улыбнулся он, – просто пока еще толком не вошел в ритм.

– По-моему, у нас в Академии писательского мастерства тоже трудно, только иначе. Знаний, как от вас, от нас, правда, не требуют. Но чтобы стать писателем, одного чтения мало.

– Ясное дело, – согласился он.

– У тебя это либо есть, либо нет. Наверное, так. Но читать тоже важно. Просто это не главное.

– Точно. – Он отхлебнул кофе и посмотрел на письменный стол и полупустую книжную полку.

– Я все собираюсь написать о безобразном – хочу попытаться найти в нем красоту, может, ты понимаешь, ведь нельзя сказать, что красота красива, а безобразность безобразна, все куда относительней. Ты слышал Propaganda? – Я посмотрел на него.

Он покачал головой. Я подошел к проигрывателю и поставил пластинку.

– Пока все красиво – мрачно и изящно, а дальше пойдет безобразный атональный кусок и испортит всю красоту, но это и хорошо, понимаешь?

Он кивнул.

– Слушай. Вот пошло безобразное.

Мы оба молча слушали. Когда кусок закончился, я встал и прикрутил звук.

– Ты очень хорошо сказал про безобразное. Но я себе его представлял не совсем так, – сказал он. – Эта мелодия не то чтобы безобразна.

– Возможно. Но, когда пишешь, все немного иначе.

– Да, – сказал он.

– Я сегодня вечером сочинил стихотворение. Хочу завтра в академии прочитать. Или… даже не знаю. Оно довольно радикальное. Хочешь посмотреть?

Юн Улав кивнул. Я подошел к столу, взял листок и протянул Юну Улаву. Тот, не заподозрив подвоха, сосредоточенно уставился на листок, затем я увидел, как щеки его залил слабый румянец, а после Юн Улав повернулся ко мне и расхохотался, громко и искренне.

– Ты ж не станешь зачитывать это вслух?

– Стану, – сказал я. – В этом и смысл.

– Даже не думай, Карл Уве. Только выставишь себя на посмешище.

– Это же провокация, – сказал я.

Он снова рассмеялся:

– Верно. Но все равно не читай. Ты же сам говоришь, что не уверен. Вот и не надо.

– Ладно, я еще подумаю. – Я взял листок и положил на стол. – Еще кофе будешь?

– Да я уже скоро пойду.

– У Ингве, кстати, вечеринка в субботу. Придешь? Он велел тебя пригласить.

– Да, было бы клево.

– Можно будет сперва у меня разогреться, а потом возьмем такси и поедем к нему.

– Отлично!

– Если хочешь, бери с собой кого-нибудь из приятелей, – добавил я.

Он поднялся.

– Во сколько начнем?

– Даже не знаю. Может, в семь?

– Тогда увидимся. – Он обулся, накинул куртку и вышел.

Я проводил его до крыльца. Там он обернулся:

– Не читай этого! – И, завернув за угол, исчез в темноте и дожде.

* * *

Едва я улегся, часа в два, как возле входной двери послышались шаги, дверь открыли и с грохотом захлопнули. Кто-то шагал вниз по лестнице, и я догадался, что это Мортен. Потом внизу загремела музыка, так громко он ее еще не включал, а потом все так же внезапно стихло.

Проснувшись на следующий день, я по-прежнему не знал, как поступить, поэтому взял листок со стихотворением с собой в академию, чтобы решить на месте. Это оказалось нетрудно. Я вошел в аудиторию; остальные уже расселись по местам, налив себе кофе или чаю, поставив сумку, рюкзак или пакет возле стола или разместив их возле стены, рядом с мокрыми зонтами – несколько раскрытых сохли возле ксерокса и на полу между столом и кухонной стойкой, – и увидев все это, проникшись атмосферой дружелюбия, я понял, что читать это стихотворение нельзя. Оно полно ненависти, ему место у меня в квартирке, там, где кроме меня никого нет, а не здесь, где рядом остальные. Можно, конечно, стереть границу между этими двумя мирами, но какая-то сила отдаляла их друг от друга, говоря, что объединять их нельзя.

Признаться, что я не выполнил задания, было унизительно. Все поняли, что я ничего не сочинил из-за отзыва Фоссе, а значит, я бесхребетный, безвольный, обидчивый, несамостоятельный и вообще слабак.

Чтобы исправить впечатление, я всячески старался проявлять внимание и интерес к разбору того, что сочинили остальные. И все прошло неплохо, я почти освоил технику комментирования стихов, я знал, на что обращать внимание, что считается хорошим, а что не очень, и умел выразить это четко и внятно, в отличие от некоторых. Для людей, по идее в совершенстве владеющих языком, они слишком мямлили и мялись, то и дело отводили взгляд и отказывались от своих слов, едва произнеся их, при том что замечания их порой были совершенно мелкими и несущественными, и иногда я принимался говорить лишь для того, чтобы внести в обсуждение ясность и порядок.

По пути домой я зашел в «Мекку», где накупил продуктов на семьсот крон, и когда вышел, нагруженный шестью пакетами, перспектива тащиться с ними пешком до дома показалась мне такой безрадостной, что я поймал такси, которое тут же остановилось возле бордюра, сложил пакеты в багажник и, словно король, покатил по мокрым улицам, вознесенный над будничной суетой вокруг, и хотя такси стоило дорого и на нем я потерял деньги, сэкономленные на продуктах в «Мекке», оно того стоило.

Дома я убрал продукты, прогулялся с фотоальбомом до туалета, поужинал и попытался писать, на этот раз не стихи, со стихами покончено, я прозаик, и, когда я заметил, что фразы даются мне с прежней легкостью, что писать легко, от сердца у меня отлегло, потому что немного опасался, что то, как Фоссе обошелся с моим провальным стихотворением, подкосит мою веру в себя как прозаика, но нет, все осталось как прежде, написав четыре страницы, я успокоился и пошел звонить Ингвиль.

На этот раз нервничал я меньше: во-первых, она сама просила меня позвонить, во-вторых, я всего лишь собираюсь пригласить ее на вечеринку, и если она откажется, это еще не означает, что она отказалась от меня.

Я стоял под маленьким куполом из прозрачной пластмассы и, прижимая к уху трубку, ждал, когда на том конце ответят. Капли дождя тянули по пластмассе длинные рваные борозды, собирались вместе и с тихим всплеском падали на асфальт. В свете фонаря небо надо мной казалось полосатым.

– Алло?

– Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Ингвиль…

– Это я, привет.

– Привет. Ты как?

– По-моему, неплохо. Ну да, хорошо. Сижу себе в комнате, читаю.

– Неплохо.

– Ага. А у тебя как дела?

– Хорошо. Я тут подумал – хочешь, пошли в субботу на вечеринку? То есть завтра. Мой брат устраивает.

– Ой, это клево.

– Сначала у меня соберемся, разогреемся, потом на такси доедем до него. Он живет в Сулхеймсвикене. Придешь часов в семь?

– Хорошо.

– Юн Улав точно придет, так что знакомые у тебя там будут.

– Твой двоюродный брат просто вездесущий.

– Да, это точно…

Она посмеялась, потом умолкла.

– Ну так что, – спросил я, – завтра в семь у меня?

– Да. С меня, как обычно, хорошее настроение и позитивный взгляд на мир!

– Буду ждать, – сказал я, – увидимся. Пока.

– Пока.

* * *

На следующее утро я прибрался в квартире, поменял постельное белье, выстирал одежду и повесил ее сушиться внизу, в подвале, – мне хотелось, чтобы все было в ажуре на тот случай, если после вечеринки Ингвиль поедет ко мне. Ведь сегодня что-то непременно произойдет. Во время нашей первой бергенской встречи инициативы я не проявил, однако это было объяснимо и поправимо; вторая прошла иначе, она состоялась днем и дала шанс для более близкого знакомства; но сейчас, встречаясь с ней в Бергене в третий раз, я должен обозначить свои намерения, сделать первый шаг, потому что иначе она ускользнет. Просто болтать с ней недостаточно, нужен поступок – поцелуй, объятие, – и тогда, возможно, когда мы после вечеринки выйдем на улицу, я задам ей вопрос – пойдем ко мне?

Это пугало, но что делать, иного пути нет, иначе вообще ничего не выйдет. И мне вовсе не обязательно следовать этому плану буквально, можно импровизировать по ситуации, стараться понять ее желания, но бездействовать нельзя, невозможно, а там пускай она отвергнет меня, если я ее не устраиваю или ей кажется, будто я слишком тороплю события.

Однако, если она все же пойдет ко мне, я должен буду ей признаться. Нельзя в очередной раз опозориться, попытавшись скрыть, что я слишком быстро кончаю, надо сказать ей об этом сразу, – как о пустяке, как о проблеме незначительной и вполне решаемой. С единственной девушкой, с которой мне удалось потрахаться по-настоящему, этим летом в палатке на фестивале в Роскилле, у меня с каждым разом получалось все лучше, поэтому я, по крайней мере, знал, что могу. Но та девчонка не значила для меня ничего, во всяком случае, значила не так много, как Ингвиль, а теперь на кону оказалось все, мне, кроме нее, никто не нужен, я не могу ее потерять только по этой причине.

Я знал и еще кое-что: если выпить, станет легче, и все же слишком напиваться не надо, потому что тогда она решит, что я от нее только одного и хочу. А это неправда! Ничего даже похожего на правду.

* * *

Первыми пришли Юн Улав и двое его приятелей, Идар и Терье. Я уже выпил три бутылки пива и говорил и действовал с полной уверенностью. Поставив на стол миску с чипсами и вазочку арахиса, я принялся рассказывать про Академию писательского мастерства. Они читали Рагнара Ховланна, слышали о Яне Хьерстаде и, разумеется, Хьяртане Флёгстаде, и, как мне показалось, прониклись, узнав, что эти писатели будут у нас преподавать.

– Они расскажут о том, как сами работают, – сказал я, – но главное, будут читать и анализировать наши тексты. А вам как Хьерстад, нравится?

Тут в дверь позвонили, и я пошел открывать. Это была Анне, вся в черном и в маленькой черной шляпке, из-под которой на лоб падал длинный локон. Я наклонился и обнял ее, она положила ладонь мне на спину и задержала ее там, пока я не выпрямился.

– Рада видеть. – Она засмеялась.

– И я тебя тоже, – ответил я, – проходи!

Она поставила на пол возле двери маленький рюкзак и, снимая куртку, поздоровалась с остальными. Присущий ей кипучий темперамент в свое время поразил меня контрастом с ее готическими увлечениями и мрачной жизненной философией. Анне – это The Cult и The Cure, Jesus and Mary Chain и бельгийцы Crammed Discs, This Mortal Coil и Cocteau Twins, туман, тьма и романтика смерти, но на губах у Анне всегда играла улыбка, а передвигалась она почти вприпрыжку. Она была старше меня, но, когда мы с ней работали вместе, она – за пультом в микшерской, я – с микрофоном по другую сторону стекла, я думал, что она, возможно, чуть запала на меня, хотя наверняка не знал, такое никогда точно не знаешь, да и как бы там ни было, ничего не происходило, мы дружили, оба увлекались музыкой, хоть я больше тяготел к поп-направлению. Сейчас она была студенткой, как и я, одна в незнакомом городе, но уже завела себе друзей, судя по тому, что она рассказывала, сидя на стуле и скрестив руки. Ничего удивительного, она всегда была общительной, и тем вечером моя квартирка быстро стала центром нашей маленькой студенческой компании.

Я продолжал пить, стараясь достичь того уровня, когда я не задумываюсь над тем, что говорю или делаю, а просто живу, свободный и ничем не обремененный, поэтому когда около восьми в дверь позвонили и я пошел открывать, то ничуть не волновался и не переживал, а просто радовался, что вижу ее, Ингвиль, с улыбкой и перекинутой через плечо сумочкой стоящую под дождем.

Я обнял ее, и она прошла следом за мной, поздоровалась с остальными, чуть застенчиво, – возможно, она слегка волновалась, – и достала из сумки бутылку вина. Поспешив на кухню, я принес штопор и бокалы. Ингвиль уселась на диван между Юном Улавом и Идаром, воткнула штопор в пробку и, зажав между коленей бутылку, с хлопком вытянула пробку.

– Так вот где ты живешь, – сказала она, наливая белое вино.

– Да, – ответил я, – я сегодня весь день к вашему приходу убирался.

– Могу себе представить. – Глаза ее превратились в полные смеха щелочки.

– Выпьем, – сказал я.

– Выпьем. – И мы чокнулись бокалами.

– Что ты пишешь? – спросил Идар.

– Роман, – ответил я, – современный. Стараюсь, чтобы он был одновременно увлекательный и глубокий. А это нелегко. Меня занимают противоположности. Безобразное и прекрасное, высокое и низкое. Наподобие Флёгстада.

Я взглянул на Ингвиль. Она смотрела на меня. Главное – не показывать остальным, что я так нелепо влюблен, что на самом деле мне хочется сидеть и смотреть на нее, и ей тоже нельзя было этого показывать, поэтому я решил уделять ей поменьше внимания.

– Но я хочу, чтобы обо мне узнали, – продолжал я, – не хочу писать для единиц. Какой смысл? С тем же успехом я могу заниматься чем угодно еще. Понимаете?

– Да, – ответил Идар.

– Ты зачитал то свое стихотворение? – рассмеялся Юн Улав.

– Нет. – Я посмотрел на него. Его смех мне не понравился. Юн Улав словно намекал на что-то всем остальным.

– Что за стихотворение? – спросила Анне.

– Да просто сочинил тут одно для академии. На дом задали. – Я встал, подошел к проигрывателю и поставил «The Joshua Tree».

– Его и наизусть нетрудно прочесть. – Юн Улав снова рассмеялся.

Я резко обернулся к нему.

– Хочешь в крутого поиграть – вперед, – бросил я.

Как я и рассчитывал, он умолк, и вид у него стал озадаченный.

– В чем дело? – спросил он.

– Я серьезно отношусь к тому, что я делаю. – Я уселся на стул.

– Ну, будь! – Юн Улав поднял бокал.

Мы выпили, напряжение разрядилось, беседа потекла дальше. Ингвиль говорила мало, вставляла время от времени остроумные реплики, а когда речь зашла о спорте, оживилась, и мне это очень понравилось, хотя я вдруг понял, что совсем ее не знаю; но как же я тогда влюбился, недоумевал я, сидя на табурете через стол от нее, прихлебывая из бутылки холодное пиво «Ханса» и с дымящейся сигаретой в руке, впрочем, все мое существо знало ответ: объяснить чувства невозможно, да и не надо, им самим виднее. Я смотрел на нее: вот она рядом, и то, что она излучает, то, что являет собой, существует независимо от того, что она говорит и чего не говорит.

Время от времени меня охватывала радость: я сижу у себя в квартире, в окружении друзей, и всего в метре от меня – та, кого я люблю больше всех на свете.

Лучшего и быть не может.

– Кто-нибудь еще хочет пива? – предложил я, поднимаясь.

Идар, Терье и Анне закивали, я принес из холодильника четыре бутылки пива и, раздав их, заметил, что между Юном Улавом и Ингвиль на диване освободилось место, правда, им придется чуть подвинуться. Я уселся туда. Когда я открыл бутылку, из горлышка полезла пена, я отвел руку с бутылкой в сторону, пена закапала стол, я выругался, отставил бутылку, принес с кухни тряпку и вытер стол. Из стены между окнами, прямо за диваном, торчал гвоздь, и я зачем-то повесил тряпку на него.

– Между нами повисла мокрая тряпка, – сказал я Ингвиль, плюхаясь на диван. Она немного озадаченно посмотрела на меня, а я утробно засмеялся – хо-хо-хо!

* * *

Я добежал до телефонной будки и вызвал два такси. Остальные ждали возле крыльца, болтали и пили. Я смотрел на них и думал, что это у меня мы сейчас разогревались перед вечеринкой. Дождь стих, но небо было по-прежнему затянуто тучами. Мы ехали по улицам, окутанным прозрачным сумраком, который возле Пуддефьорда внезапно рассеялся и открыл высокое просторное небо, но потом, на склонах у Сулхеймсвикена, между рядами бывших домов для рабочих, снова сгустился.

Было уже полдесятого. Мы опаздывали сверх допустимого; когда я спрашивал Ингве, во сколько нам приходить, он ответил, в восемь-полдевятого, но, с другой стороны, теряем от этого только мы, потому что другим знакомым и друзьям Ингве наше присутствие до лампочки. Я заплатил за одно такси, Юн Улав – за другое, мы гуськом подошли к подъезду и позвонили в дверь. Открыл Ингве. На нем была белая рубашка в серую полоску и черные брюки, волосы он зачесал назад, но одна прядь падала на лоб.

– Мы чуток припоздали, – сказал я, – надеюсь, это не страшно.

– Совершенно не страшно, – заверил меня он, – все равно вечеринка получилась тухлая. Никто не пришел.

Я уставился на него. Что он такое говорит?

Он принялся знакомиться с остальными, к счастью не уделив Ингвиль особого внимания – мне не хотелось, чтобы она догадалась, что я столько рассказал о ней Ингве. Мы разулись, сняли в прихожей куртки и прошли в гостиную. Там перед телевизором в одиночестве сидел Ула. Я не поверил собственным глазам.

– Вы что, телевизор смотрите? – вырвалось у меня.

– Ну да. А смысл веселиться, когда никого нет?

– А где все?

Ингве пожал плечами и чуть улыбнулся:

– Я, наверное, с приглашением опоздал. Но зато вас много!

– Это да. – Я уселся на диван под постером «Однажды в Америке».

Такого потрясения я не ожидал, я-то думал, народу здесь – не протолкнуться, и все сплошь умные молодые мужчины и женщины, гости смеются и ведут беседы, в воздухе висит сигаретный дым, – и что я в итоге вижу? Ингве и Улу, а перед ними – телевизор, по которому показывают субботний фильм? И как раз когда я привел сюда Ингвиль! Мне хотелось, чтобы она увидела Ингве и его друзей, тех, кто учится здесь уже давно, знатоков города, университета и мира, и таким образом предстать в более выгодном свете, ведь он мой брат, а я приглашен к нему на вечеринку. И что она видит? Двое унылых студентов перед телевизором, ни единого гостя, никто не пришел, у всех нашлись занятия поинтереснее, более подходящие для субботнего вечера, чем тусить у Ингве.

Он что, лузер? Ингве – просто жалкий лузер?

Брат выключил телевизор, вместе с Улой они пододвинули к столу два стула, Ингве принес пива, сел и завел разговор, начал с вежливых фраз, расспрашивал Анне, и Ингвиль, и Идара, и Терье, что они изучают, где живут, и неуверенность, от которой мы так и не избавились, хотя пили уже больше двух часов, скоро рассеялась. Постепенно общая беседа за столом разбилась на несколько, я разговаривал с Анне, она болтала без умолку, ей столько всего надо было мне рассказать, что я не выдержал и сбежал в туалет. Оттуда я прошел на кухню, где Терье разговаривал с Ингвиль, я улыбнулся им, пошел к Уле и Ингве, тут позвонили в дверь, вошел Асбьорн, сразу за ним явился Арвид, и вот уже народу в квартире стало полно, люди были повсюду, куда ни посмотри, со всех сторон лица, голоса и двигающиеся тела, я лавировал между ними, пил и болтал, болтал и пил, и все больше и больше пьянел. Ощущение времени исчезло, все словно распахнулось, я вырвался из собственных слабостей, радостный и свободный, я расхаживал по квартире, не думая ни о чем, кроме настоящего и кроме Ингвиль, в которую был влюблен. Я держался от нее подальше, если я что и знал о девушках, так это что им не по душе легкая добыча, те, кто ходит за ними по пятам и пускает слюни, так что я болтал с другими, теми, кого мерцающий свет опьянения выхватывал из темноты, будто луч фонарика. Каждый казался мне интересным, каждый рассказывал что-нибудь, что стоило послушать, что-нибудь трогательное, а после я шел дальше, и мои собеседники снова тонули во мраке.

Я уселся на диван между Улой и Асбьорном. Напротив за столом сидела Анне, она попросила у меня табака, я кивнул, и в следующую секунду она, склонив голову, уже сосредоточенно сворачивала самокрутку.

– Я т-тут к-кое что вспомнил, – начал Ула, – ты читал Джорджа В. Хиггинса?

– Нет, – ответил я.

– П-прочитай об-бязательно. Он отличный. Просто шикарный. Почти сп-плошные диалоги. Очень по-американски. Крутой. «Друзья Эдди Койла».

– А еще Брет Истон Эллис, – добавил Асбьорн, – «Меньше чем ноль». Читал?

Я покачал головой.

– Он американец, ему лет двадцать. Книга про подростков в Лос-Анджелесе. Дети богатых родителей, что хотят, то и делают. Бухают, торчат и отрываются. Но жизнь у них пустая и холодная. Очень хороший роман. Почти гиперреализм.

– Похоже, и правда хороший, – сказал я, – как, говоришь, его зовут?

– Брет Истон Эллис. И не забудь, кто его тебе посоветовал! – Он хохотнул и отвел взгляд.

Я посмотрел на Ингве – тот разговаривал с Юном Улавом и Ингвиль, возбужденный, раскрасневшийся, как всегда, когда он старается кого-то в чем-то убедить.

– И последний Джон Ирвинг очень хорош, – продолжал Асбьорн.

– Шутишь? – не поверил я. – Джон Ирвинг пишет развлекательное чтиво.

– Ну и что, все равно он бывает неплох, – уперся Асбьорн.

– Да ни хрена, – возразил я.

– Ты же не читал!

– Ну и что. Все равно фигня, я и так знаю.

– Ха-ха-ха! С какой стати?

– Я, между прочим, и сам пишу. И Джона Ирвинга читал. Последний его роман фиговый, это я точно знаю.

– Да брось, Карл Уве, – проговорил Асбьорн.

– Анне, ты только представь, – начал я, – ты сидишь тут, далеко от вонючего Кристиансанна!

– Да, – сказала она, – вот только не знаю, что я тут вообще делаю. Ты про себя все знаешь. Ты будешь писателем. А я никем не буду.

– Я и есть писатель, – сказал я.

– Знаешь что? – спросила она.

– Что?

– Я хочу стать легендой и никем больше. Настоящей легендой. Я всегда этого хотела. И никогда не сомневалась, что так оно и будет.

Асбьорн с Улой переглянулись и расхохотались.

– Понимаешь? Я всегда была в этом уверена.

– Легендой чего именно? – поинтересовался Асбьорн.

– Да чего угодно, – отмахнулась Анне.

– А чем ты занимаешься? Поешь? Пишешь?

– Нет. – По щекам у нее потекли слезы.

Я смотрел на нее, не понимая, что происходит. Неужто она плачет?

– Мне никогда не стать легендой! – воскликнула она. Все повернулись к ней. – Я опоздала! – выкрикнула она и закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

Ула с Асбьорном громко засмеялись, Ингве, Юн Улав и Ингвиль смотрели на нас с недоумением.

– Мне никогда не стать легендой, – повторяла Анне, – никогда никем не стать!

– Тебе всего двадцать лет, – сказал я, – никуда ты не опоздала.

– Опоздала! – возразила Анне.

– Ну и что дальше? – вмешался Юн Улав. – Зачем тебе становиться легендой? Смысл?

Анне вскочила и направилась к выходу.

– Ты куда? – спросил Ингве. – Ты же не уходишь?

– Ухожу!

– Да ладно тебе, побудь еще, – попросил он, – легенды в двенадцать спать не ложатся – это уж точно. Оставайся. У меня вина залейся, хочешь бокальчик? В тот год был легендарный урожай.

Анне слабо улыбнулась.

– Разве что бокальчик, – сказала она.

Ей налили, и веселье продолжалось. Ингвиль с бокалом в руке стояла у стены, такая красивая, что по спине у меня побежали мурашки. Я вспомнил, что должен поговорить с ней, и направился туда.

– Все очень по-студенчески! – сказал я.

– Да, – ответила она.

– Ты, кстати, читала Рагнара Ховланна? Он, по-моему, много об этом пишет.

Она покачала головой.

– Он у нас в академии преподает. Из Вестланна, как и ты. И я, кстати, тоже чуть-чуть вестланнец. Ведь мама у меня из Сёрбёвога. Так что я наполовину вестланнец!

Она с улыбкой смотрела на меня. Я чокнулся бокалом о ее.

– Сколь! – сказал я.

– Сколь! – повторила она.

Я заметил, что Анне смотрит на нас, и поднял бокал повыше. В ответ она тоже подняла свой. Юн Улав стоял, покачиваясь, посреди комнаты, нашаривая, обо что опереться, но не нашел, и его повело в сторону.

– Ненадолго его хватило! – засмеялся я.

Он удержал равновесие и с бесстрастной миной побрел в спальню.

А где Идар и Терье?

Я прошелся по квартире. Они сидели на кухне, склонившись над столом и вцепившись в бутылки, и трепались. Когда я вернулся, Ингвиль сидела на диване рядом с Анне. Взгляд у Анне был затуманенный и не вязался с ее улыбкой.

Она обернулась к Ингвиль и что-то ей сказала. Ингвиль ахнула и выпрямилась, и я понял, что слова Анне ее поразили. Ингвиль что-то ответила, Анне рассмеялась и покачала головой. Я направился к ним.

– Я знаю таких, как ты, – сказала Анне, вставая.

– Неправда, – ответила Ингвиль. – Ты и меня не знаешь.

– Еще как знаю, – сказала Анне.

Ингвиль рассмеялась. Анне прошла мимо меня, и я сел на ее место.

– Что она тебе сказала? – спросил я.

– Что я из тех, кто уводит чужих мужиков.

– Серьезно? Так и сказала?

– Вы что, встречались с ней? – спросила она.

– Я с ней? Нет, конечно, ты что, с ума сошла?

– Я это терпеть не желаю. – Она поднялась.

– Конечно, – поддержал ее я, – но ты же не уйдешь. Время детское! И вечеринка клевая, разве нет?

Ингвиль улыбнулась.

– Я не ухожу, – сказала она, – только до туалета дойду.

Я заглянул в спальню. Там, уткнувшись лицом в плед и свесив руку с кровати, храпел Юн Улав. В коридоре возле входной двери я заметил Арвида.

– Как жизнь, Кнаусгор-младший? – проговорил он.

– Ты уходишь? – спросил я, вдруг испугавшись, что он уйдет. Я хотел, чтобы все остались и веселье продолжалось.

– Нет-нет, – отмахнулся он, – просто выйду проветриться.

– Хорошо! – обрадовался я и вернулся в гостиную.

Ингвиль там не было. Неужели все-таки ушла? Или еще в туалете?

– Скоро Ингве Queen поставит, – сказал Асбьорн и отошел от проигрывателя, – этот момент наступает всегда. Когда он уже нагрузился и веселье, в сущности, закончилось. По крайней мере, для него точно.

– Мне тоже Queen нравятся, – сказал я.

– Да вы чего? – Он расхохотался: – Это у вас наследственное или на Трумёйе что-то распыляют? Queen! Чего уж сразу не Genesis? Или Pink Floyd? Или Rush!

– А что, Rush неплохие, – послышался сзади голос Ингве, – у меня есть их пластинка.

– И Боб Дилан еще, да? У него же такие чудесные тексты! Ха-ха-ха! Какой кошмар, что ему еще Нобелевку не дали.

– Если Rush и Боб Дилан чем и похожи, то только тем, что тебе они не нравятся, – сказал Ингве. – У Rush много чего хорошего. Например, гитара. Но ты этого не слышишь.

– Ты меня разочаровал, Ингве, – сказал Асбьорн, – пал так низко, что даже Rush защищаешь. С Queen я хотя бы смирился. Но Rush… А как тебе тогда Elo? Джефф Линн? Отличные аранжировочки, да?

– Ха-ха, – буркнул Ингве.

Я вышел на кухню. Ингвиль сидела там вместе с Идаром и Терье. Долина за окном лежала погруженная в темноту. Свет от фонарей пропитался дождем. Ингвиль посмотрела на меня, «а что дальше?» читалось у нее в глазах.

Я улыбнулся в ответ, но что сказать, не придумал, и она отвернулась к своим собеседникам. Музыка в гостиной стихла, на несколько секунд ее заглушили голоса, потом из колонок послышалось царапанье иглы звукоснимателя о пластинку и снова заиграла музыка. Первые ноты A-ha, их «Scoundrel Days». Этот альбом мне нравился, он воскрешал множество воспоминаний, и я вернулся в гостиную.

В ту же секунду из соседней комнаты выскочил Асбьорн. Решительно направившись к проигрывателю, он наклонился над ним, снял с пластинки звукосниматель и взял в руки пластинку. Движения казались нарочитыми, почти назидательными.

Держа пластинку перед собой, он согнул ее.

В гостиной повисла тишина.

Он медленно сгибал пластинку, пока та не сломалась.

Арвид громко заржал.

Ингве, все это время смотревший на Асбьорна, повернулся к Арвиду, выплеснул ему на голову вино и вышел.

– Чего за херня? – Арвид вскочил. – Я же ничего не сделал?!

– М-может, еще к-книжки ж-жечь начнешь? – накинулся Ула на Асбьорна. – К-костерок разожжешь?

– Ты чего творишь? – спросил я.

– Господи, – начал Асбьорн, – что вы кипятитесь-то? Да я ему услугу оказал. Ингве меня знает. Он знает, что я ему новый диск куплю. Может, и не A-ha, но другой точно куплю. Ему это прекрасно известно. Он работает на публику.

– Что, если дело не в цене пластинки? – вмешалась Анне. – Что, если ты ранил его чувства?

– Чувства? Чувства? – Асбьорн засмеялся. – Да он комедию ломает! – Он плюхнулся на диван и закурил.

Он вел себя так, будто ничего не произошло, а может, настолько напился, что плевать на все хотел, и тем не менее что-то в нем, выражение лица или жесты, выдавало, что ему не по себе: если совесть победит, то все поймут, что он раскаивается. Снова заиграла музыка, веселье продолжилось, спустя полчаса Ингве вернулся, Асбьорн пообещал ему новую пластинку, и вскоре они помирились.

Когда пиво закончилось, я стал заливаться вином. Оно пилось, как компот, и заканчиваться не собиралось. Теперь растворилось не только время, но и пространство, я больше не знал, где нахожусь; лица тех, к кому я обращался, будто бы светились в темноте. Я приблизился к собственным чувствам, говорил без малейшего стеснения, произносил то, чего никогда бы не сказал, и то, о чем, как мне казалось, я и не думал никогда, – например, сев возле Ингве и Асбьорна, я сказал, как, мол, замечательно, что они такие друзья, а еще я подошел к Уле и попытался растолковать, как я в начале нашего с ним знакомства относился к его заиканию; и тем не менее меня все чаще и чаще захлестывало мыслями об Ингвиль. Это чувство походило на ликование, и, когда я мыл руки в ванной перед зеркалом, а после слегка намочил и разлохматил волосы, я постоянно улыбался, и в голове у меня вспыхивали короткие мысли: как же круто, ну охереть, охереть, ну как же славно, как чудесно! – и тогда я решил сделать шаг ей навстречу, поцеловать ее, соблазнить. Но ко мне домой мы не поедем, я вдруг вспомнил, что здесь на третьем этаже есть старая комнатка для прислуги, сейчас там никто не живет, возможно, ее используют как комнату для гостей, и она прекрасно подойдет.

Я вошел в гостиную, где Ингвиль болтала с Улой, музыка оглушительно гремела, кто-то танцевал, я встал рядом с ними и смотрел на Ингвиль, пока она не повернулась ко мне. Тогда я улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

– Можно с тобой поговорить? – спросил я.

– Да, а что? – ответила она.

– Здесь музыка громкая, – сказал я, – может, в коридор выйдем?

Она кивнула, и мы вышли в коридор.

– Ты очень красивая, – начал я.

– Ты это собирался сказать? – засмеялась она.

– Здесь наверху, на третьем этаже, комната есть, пойдем туда? По-моему, в этой комнате раньше жила прислуга.

Я направился к лестнице и спустя несколько секунд услышал, как она идет следом. На втором этаже я дождался ее, взял ее за руку и повел на третий, в комнату, где все было так, как я и помнил.

Там я обнял Ингвиль и поцеловал. Она отступила и села на кровать.

– Мне надо кое-что тебе сказать, – проговорил я. – Я… в сексе я урод… Сложновато объяснить, но… А, да по хрен.

Я уселся рядом с ней, обнял ее и поцеловал, она откинулась на спину, я навалился на нее и снова поцеловал, отстраненную и застенчивую, поцеловал в шею, провел рукой по волосам, медленно задрал на ней свитер, поцеловал одну грудь, и тогда она села, одернула свитер и посмотрела на меня.

– Это неправильно, Карл Уве, – сказала Ингвиль. – Все слишком быстро.

– Да. – Я тоже сел. – Ты права. Прости.

– Не извиняйся, – сказала она, – никогда не извиняйся. Это просто ужасно. – Она встала. – Мы же все равно друзья? – спросила она. – Просто ты мне очень нравишься.

– И ты мне нравишься, – сказал я, – пойдем к остальным?

Мы спустились к остальным, и я, возможно протрезвев от ее отказа, вдруг увидел все совершенно отчетливо. Гостей практически нет. Помимо нас с Ингвиль, всего восемь человек – вот и вся тусовка. То, что несколько часов представлялось мне великолепным, утонченным человеческим спектаклем, бурной студенческой вечеринкой с перепалками и дружбой, любовью и признаниями, танцами и выпивкой, и все это на волне счастья, в один миг рассыпалось и явило себя в подлинном виде: Идар, Терье, Юн Улав, Анне, Асбьорн, Ула, Арвид и Ингве – у всех мутные глаза-щелочки и неловкие движения.

Мне хотелось вернуть веселье, хотелось снова оказаться в эпицентре радости, поэтому я налил себе вина и осушил подряд два бокала, а после еще один, и это помогло, мысль об убожестве окружающего отступила, и я сел на диван рядом с Асбьорном.

Из спальни показался Юн Улав. Он остановился на пороге, и все зааплодировали.

– Ой! – закричал Ула. – Воскрес из мертвых!

Юн Улав улыбнулся и опустился на стул возле меня. Я разговаривал с Асбьорном, пытался объяснить ему, что я тоже пишу про молодых людей, которые любят выпивку и наркоту, и они такие же пустые и холодные, как и герои американского писателя, о котором Асбьорн рассказывал чуть раньше. Юн Улав посмотрел на нас и схватил со стола бутылку с остатками пива.

– Выпьем за Карла Уве и Академию писательского мастерства! – громко произнес он, а после засмеялся и отхлебнул пива.

Я так разозлился, что вскочил и навис над ним.

– Что за ХЕРНЮ ты несешь? – завопил я. – Ты же ни ХЕРИЩЩИ в этом не смыслишь! То, чем я занимаюсь, – это СЕРЬЕЗНО, ясно тебе? Ты вообще хоть что-то соображаешь? Приперся сюда и прикалываешься надо мной – а ты не охерел вообще? Сильно умный, да? Да ты вообще юрист! Не забывай! Юрист!

Он уставился на меня, удивленно и, кажется, слегка испуганно.

– На хера ты сюда приперся! – выкрикнул я и, выскочив из комнаты, обулся, распахнул дверь и выбежал на улицу. Сердце колотилось, колени дрожали. Я закурил и уселся на мокрые каменные ступеньки. Капли дождя пронизывали темноту надо мной и шлепались на землю в крохотном палисаднике.

Хоть бы Ингвиль вышла.

Я медленно затягивался, чтобы делать хоть что-то не спеша и осмысленно. Впускал дым глубоко в легкие и медленно выдыхал. Хотелось что-нибудь сломать. Поднять с обочины булыжник и вмазать в застекленную дверь. Это заставит их включить голову. Придурки долбаные. Тупые долбаные придурки.

Почему же она не идет?

Ингвиль, ну где ты?!

Промокший насквозь, я наконец встал, кинул окурок в палисадник и вернулся в квартиру. Ингвиль и Ингве болтали о чем-то, стоя в коридоре, они меня не заметили, я остановился и прислушался, стараясь разобрать, о чем они говорят, возможно, она расспрашивает его обо мне, но нет, Ингве объяснял Ингвиль, как ей удобнее добраться домой. Он предложил вызвать ей такси, она согласилась, и тогда он выключил музыку и снял трубку, а я прошел в спальню, чтобы не сталкиваться с Ингвиль, меньше всего на свете мне хотелось напоминать ей о случившемся. Она стала одеваться, я вышел в гостиную и сел на диван, и когда она заглянула попрощаться со всеми, помахал ей. Вот и хорошо, я – один из всех, а не тот, кто пытался переспать с ней на чердаке.

Сразу после этого Ингве вызвал еще два такси, после чего остались только Ула, Асбьорн и мы с Ингве. Мы ставили пластинки и обсуждали их, подолгу пялились в пространство, пока кто-нибудь не вставал и не ставил новую, хорошую музыку. В конце концов поднялся и Ула, он тоже решил поехать на такси, Асбьорн увязался с ним, а я спросил Ингве, можно ли переночевать у него на диване, и он, разумеется, не возражал.

Первая мысль, когда я проснулся, была о сцене в комнате для прислуги на третьем этаже.

Неужто это правда? Я затащил ее туда, повалил на кровать и задрал свитер?

Ингвиль? Такую хрупкую и застенчивую? Которую люблю всем сердцем?

Как я мог? О чем вообще думал?

О нет, какой же я тупой придурок. Я все испортил.

Все.

Я сел, откинул в сторону плед и провел рукой по волосам.

О господи.

В кои-то веки из событий прошлой ночи ничего не забылось, я все помнил, мало того – я видел лицо Ингвиль, устремленный на меня взгляд, которого я в тот момент не понял, зато сейчас полностью истолковал его смысл, – все это не оставляло меня, все это пульсировало перед глазами, особенно как я задираю ей свитер, ее взгляд в этот момент, потому что ей этого не хотелось, и все же она не остановила меня, лишь когда губы мои сомкнулись у нее на соске, она приподнялась и попросила остановиться.

Что она тогда думала? Мне не хочется, но ему настолько хочется, что уж пусть, ладно?

Я встал и подошел к окну. Ингве, похоже, спал, по крайней мере, в квартире было тихо. Голова отяжелела, но с учетом того, сколько я выпил, могло быть и хуже. Как там говорится, пиво на вино – говно, вино на пиво – диво? Я сперва выпил пива, а потом догонялся вином – наверное, поэтому так все и получилось.

Ох, вот херня-то!

Блин, блин, блин!

Какой же я тупой придурок!

А она – она такая красивая и живая.

Я прошел на кухню и выпил стакан воды.

Над городом висели плотные серо-белые тучи, воздух между домами был как молоко.

В спальне послышались шаги. Я обернулся и увидел Ингве в одних трусах. Не глядя на меня, он протопал в ванную, бледный и хмурый. Пока он принимал душ, я включил кофеварку, достал продукты, нарезал хлеб.

– Ну что, – сказал он, выходя из ванной в голубой рубашке и джинсах, – хорошая вечеринка получилась?

– Вечеринка хорошая, – ответил я, – только я с Ингвиль облажался.

– Да ладно? – удивился он, – а я не заметил. Что случилось-то?

Ингве налил в чашку кофе, плеснул туда молока и сел. Покраснев, я уставился в окно.

– Я ее отвел в комнату на третьем и полез к ней.

– И как?

– Она не захотела.

– Бывает. – Он потянулся за ломтем хлеба и стал делать себе бутерброд. – Это ничего не значит. В тот момент ей не захотелось – только и всего. Ты, видно, был сильно пьянее ее, возможно, поэтому. А может, еще рановато, вы же с ней толком не знакомы?

– Ну да.

– Если она думает, что у вас все серьезно, я в том смысле, что прямо совсем серьезно, ей, может, не хочется, чтобы все произошло вот так, по пьяни.

– Не знаю, – проговорил я. – Одно точно: облажался я конкретно. Теперь она напугается – это точно.

Ингве положил на хлеб ломтик ветчины, отрезал кружочек огурца и поднес бутерброд ко рту. Я налил в чашку кофе и, по-прежнему стоя, сделал глоток.

– И что собираешься делать?

Я пожал плечами:

– Да чего тут поделаешь.

– Что наворотишь, того не воротишь, – сказал он, – хотя согласен, не очень удачный каламбур. Прости. Летом у меня лучше получилось, мы креветок заказали, а я попросил, чтобы мне покривее принесли.

– Ха-ха, – отозвался я.

– Тебе надо с ней опять встретиться, причем чем раньше, тем лучше. И извиниться. Скажи, что был не в себе, что перебрал, придумай чего-нибудь, главное, скажи, что ты раскаиваешься и такое тебе не свойственно.

– Ладно, – сказал я.

– Пригласи ее сегодня ко мне. Ула и Хьерсти придут ко мне часа в два, я испеку вафли. Отличный предлог.

– Думаешь, она согласится сюда и сегодня прийти? Чего-то я сомневаюсь.

– Давай съездим за ней. Постучишься и пригласишь ее ко мне – скажешь, я жду в машине. Даже если откажется, ничего страшного.

– А тебе не в лом?

– Вообще без проблем.

* * *

Спустя полчаса мы сели в машину и поехали вниз, к Данмаркспласс, свернули на светофоре направо и двинулись в сторону Фантофта. В воскресенье машин на улицах было мало, на зеленых горных склонах по обе стороны долины уже виднелись желтые пятна. Осень пришла, думал я, отбивая такт ладонью по ноге.

– Я тут, кстати, текстик тебе написал для песни, – сказал я.

– Да? Отлично!

– Ага. Отличным его не назовешь, ну, какой есть. Я поэтому тебе его и не показывал. Неделю назад написал, даже больше.

– А как называется?

– «Твои движения».

Он засмеялся:

– По-моему, как раз годное название для попсы.

– Может, и так, – сказал я, – и, если уж я признался, что написал, придется показывать.

– Если он не особо хороший, можно же новый сочинить?

– Легко сказать.

– Ты писатель или кто? Мне всего пара куплетов нужно и припев. Это тебе раз плюнуть.

– Это верно, – согласился я.

Ингве свернул налево, и мы выехали на большую площадку перед высокими домами.

– Это тут? – спросил я.

– А ты тут прежде не бывал?

– Нет.

– Папа здесь целый год жил, ты в курсе?

– Да, знаю. Ты тогда притормози тут, а я к ней заскочу.

Адрес я помнил наизусть, поэтому, немного побродив, я отыскал нужное здание, поднялся на лифте на ее этаж, прошел по коридору, пока не набрел на ее дверь, замер, сосредоточился и позвонил.

Внутри послышались шаги. Открыв дверь и увидев меня, Ингвиль едва не подскочила от страха.

– Это ты! – воскликнула она.

– Я просто хотел за вчерашнее извиниться, – сказал я, – обычно я себя так не веду. Мне ужасно жаль, что так вышло.

– Не проси прощения, – сказала она, и я вдруг вспомнил, что то же самое она говорила и ночью.

– Поехали со мной к Ингве? Он вафель обещал напечь. Еще Ула и Хьерсти придут – ну те, что вчера у него были.

– Даже не знаю…

– Давай, соглашайся. Не пожалеешь. Ингве на улице ждет. А потом он тебя отвезет домой.

Она смотрела на меня.

– Ну ладно, – сдалась она, – погоди, я только переоденусь во что-нибудь более подходящее.

* * *

Ингве ждал нас, прислонившись к машине, и курил.

– Спасибо, что пришла вчера, – улыбнулся он.

– Тебе спасибо, – ответила Ингвиль.

– Я сяду сзади, – сказал я, – а ты давай вперед.

Она так и сделала – перекинула через грудь ремень безопасности, защелкнула его, а я смотрел на ее руки – какие же красивые. По пути мы говорили мало. Ингве спросил Ингвиль про учебу и про Каупангер, та ответила, спросила про его учебу и про Арендал, и я на заднем сиденье расслабился, довольный, что избавлен от обязанности поддерживать беседу.

Мы с Ингве, когда были подростками, пекли вафли каждый вторник. Мы это умели, это почти вошло в привычку, поэтому вечер, когда мы ели в гостиной вафли и пили кофе, не ощущался как странный и выбивающийся из студенческой жизни, каким он показался другим, – вафельница была среди тех немногих предметов, которые я за год до этого захватил с собой, уезжая из дома.

Как и в машине, беседа текла без моего участия. Рядом со мной сидели Ингве, Ула, Хьерсти и Ингвиль, и с учетом случившегося ночью мне было что терять. Трое из присутствовавших люди искушенные, и, сморозь я глупость, моя неискушенность тотчас бросится Ингвиль в глаза. Нет, я старался помалкивать, раз-другой поддакнул, покивал и все больше улыбался. Правда, пару вопросов Ингвиль я все-таки задал, надо было показать: я думаю о ней, и мне важно ее присутствие.

– Поставишь другую пластинку? – спросил Ингве. – А я пойду еще вафель напеку.

Я кивнул и, пока он ходил на кухню, просмотрел его пластинки. Я решил, это вроде проверки, что сейчас важнее всего, какую музыку я выберу, и в конце концов взял R.E.M, их альбом Document. Случайно я поставил пластинку не той стороной и обнаружил эту ужасную оплошность, только когда вернулся на место, а сидел я рядом с Ингвиль.

This ones goes out to the one I love[12].

Я покраснел.

Она подумает, что я нарочно выбрал эту композицию, чтобы что-то ей сказать. Чтобы напрямую признаться. Эта песня – для той, кого люблю.

Она теперь решит, что я совсем придурок, думал я, уставившись в окно, чтобы она не видела, как я покраснел.

This one goes out to the one I’ve left behind[13].

О нет. Как же неловко!

Я украдкой взглянул на нее, проверяя, заметила ли она. Нет, не заметила, но, если обнаружит и решит, будто я передаю ей тайное послание, – покажет ли она, что понимает?

Нет.

Я отхлебнул кофе, протер последним кусочком вафли тарелку, подбирая остатки клубничного варенья с крохотными темными зернышками, сунул вафлю в рот и проглотил, почти не жуя.

– Отличные вафли, – сказал я появившемуся из кухни Ингве.

– Да, в этот раз побольше яиц положил.

– Ого, – засмеялся Ула, – вы п-прямо к-как две старые б-бабки заговорили.

This one goes out to the one I love.

Я встал, заперся в ванной, умылся холодной водой и, стараясь не смотреть в зеркало, вытер руки и лицо висевшим там полотенцем, от которого слабо пахло Ингве.

Когда я вернулся, песня уже закончилась. Мы посидели еще с полчаса, и, когда Ула и Хьерсти собрались уходить, я сказал, что нам тоже, наверное, пора, у меня завтра много дел, Ингвиль сказала, что и у нее тоже, поэтому уже через пять минут Ингве вез нас в Фантофт.

Попрощавшись, Ингвиль помахала нам рукой, Ингве развернул машину, и мы опять поехали в город.

– Все вроде хорошо прошло? – спросил он.

– Думаешь? По-твоему, ей понравилось?

– Ну да. А разве нет?

– По крайней мере, вафли у тебя вкусные получились.

– Это да.

Больше мы с ним почти не разговаривали. Он притормозил возле моего дома, я вышел, поблагодарил его, захлопнул дверцу и преодолел три ступеньки до входной двери, а машина Ингве скрылась за углом.

Я ожидал, что вернуться в квартиру будет приятно, но там еще не выветрился запах вымытого пола и свежего белья, напомнивший мне о планах, которые я строил на ту ночь, о мечтах проснуться там утром рядом с Ингвиль, и меня накрыла новая волна отчаянья и злости на самого себя, к тому же во мне всколыхнулись чувства, связанные с академией. Пишущая машинка, книги, пакет с блокнотом, ручки, да и даже одежда, в которой я ходил на учебу, – все они наполняли меня тоской и безнадегой. Как там Ула сказал? Костерок из книг? Я прекрасно понимал, зачем это нужно: взять все, что тебе не нравится и от чего хочешь избавиться, все мерзости этой жизни, кинуть их в костер и начать жить по новой.

Какая дивная мысль. Вытащить всю одежду, книги и пластинки в парк, сложить их на траве в кучу, туда же – кровать, письменный стол, пишущую машинку, дневники и все долбаные накопившиеся у меня письма, да, все, в чем прячется хоть намек на воспоминания, – в костер. О, эти языки пламени – вот они лижут темное ночное небо, вот в окнах появляются лица жильцов; что происходит? Ну да, это молодой сосед очищает свою жизнь, хочет начать все сначала, он прав, я тоже так хочу.

И внезапно зажигается костер за костром, весь Берген сегодня ночью объят пламенем, а сверху летают вертолеты с телеоператорами, сегодня ночью Берген в огне, надрывно говорят в камеру репортеры – что же происходит, такое впечатление, будто люди сами это устроили?

Я сел за письменный стол, на стул, диван с кроватью слишком мягкий, хотелось чего-то пожестче. Свернув самокрутку, я закурил, но она вышла неровная и бугристая, и после нескольких затяжек я затушил ее, у меня же пачка сигарет в куртке осталась, правда же, ну да, вот так-то лучше, и затем, разглядывая столешницу, попытался оценить ситуацию разумно и объективно. Академия писательского мастерства – да, там я потерпел поражение, но, во-первых, настолько ли это страшно, что я не смогу больше писать стихи? Нет. Во-вторых, навсегда ли это? Я же могу научиться, я вырасту за этот год? Ну да, разумеется. А чтобы научиться, надо быть открытым и, что важно, не бояться делать ошибки. Ингвиль – с ней я облажался, сперва молчал, а потом начал приставать к ней, чересчур нахраписто и нагло. Иначе говоря, я вел себя нечутко, не задумываясь о том, чего хочется ей. Ладно, я думал не о ней, а о собственных чувствах. Но во-первых, я напился, такое случается, с кем не бывает. Во-вторых, если она ко мне неравнодушна, вряд ли я все испортил? Если она ко мне неравнодушна, то войдет в мое положение и с пониманием отнесется к тому, что вышло как вышло? К счастью, у нас было еще две встречи – первая в Фёрде, она пролетела словно сон, и вторая, в столовой, когда мы, по крайней мере, хорошо поболтали. А еще письма. Забавные, это я знал, уж точно не скучные. К тому же я учусь в Академии писательского мастерства, то есть я не как остальные студенты, я готовлюсь стать писателем, это будоражит, вызывает интерес, может, Ингвиль тоже так думает, хотя напрямую об этом она не говорила. И еще вафли у Ингве – эта наша встреча отчасти исправила случившееся ночью, поэтому теперь Ингвиль хотя бы знает, какой Ингве хороший, а раз мы братья, недалеко и до мысли, что я тоже хороший.

* * *

Около семи я пошел к Юну Улаву.

– Давно не видались! – заулыбался он. – Заходи. Проведем разбор полетов.

– Спасибо, что пришел вчера, – сказал я и вошел следом за ним в квартиру.

Он вскипятил чай, и мы сели.

– Зря я тебя вчера обругал, – сказал я, – но просить прощения мне не хочется.

Юн Улав рассмеялся.

– Отчего же? Слишком гордый?

– Я взбесился, когда ты это сказал. А за такое не извиняются.

– Это верно. – Он кивнул. – Я слишком далеко зашел. Но тебя стало как-то слишком много. Ты был как одержимый.

– Я просто перебрал.

– Вот и я тоже.

– Без обид? – спросил я.

– Без обид. Но ты и правда считаешь, что юриспруденция – это мусор?

– Конечно нет. Но мне надо было что-то сказать.

– На самом деле я и сам от юристов не в восторге, – признался он, – для меня юриспруденция – только инструмент. – Он посмотрел на меня: – Теперь ты говори, что писательство для тебя – только инструмент!

– Опять начинаешь?

Он рассмеялся.

* * *

Вернувшись домой, я лег на кровать и уставился в потолок. С Юном Улавом разобраться я могу. Тут все просто. А вот с Ингвиль все иначе, намного сложнее. Вопрос в том, что делать теперь. Что случилось, то случилось, этого уже не изменишь. Но если не оглядываться на прошлое – как мне действовать дальше? Как будет правильно?

В последние оба раза инициатива исходила от меня, это я приглашал Ингвиль к Ингве – и вчера, и сегодня. Если ей на меня не плевать, она даст это понять. Зайдет в гости, она же знает, где я живу, или напишет письмо. Решать ей. Мне больше приглашать ее нельзя: во-первых, получится навязчиво, а во-вторых, неизвестно, нужен ли я ей вообще, поэтому пускай сама подаст знак.

Если она придет, это и станет знаком.

Так тому и быть.

* * *

В понедельник после вечеринки у Ингве я не питал никаких надежд – было еще слишком рано, в тот вечер Ингвиль не станет меня искать, это я знал и тем не менее сидел и ждал. Заслышав на улице шаги, я наклонялся и смотрел в окно. Когда по лестнице кто-то поднимался, я замирал. Но это, разумеется, была не она, я лег спать, наступил новый день, полный дождя и тумана, и новый вечер тоже прошел в ожидании и надеждах. Что она придет во вторник, казалось более вероятно, к этому времени она уже все обдумает, отдалится от того, что случилось, и даст волю собственным чувствам. Шаги на улице – я бросаюсь к окну. Кто-то останавливается на лестнице – я замираю. Но она не пришла, еще слишком рано; может, завтра? Нет. Значит, в четверг? Нет. Пятница; может, она придет ко мне с бутылкой вина? Нет. В субботу я написал ей письмо, хоть и знал, что не отправлю его, сейчас ее очередь сделать первый шаг, пойти на сближение.

Вечером я услышал у Мортена музыку, в последний раз мы с ним разговаривали тогда на Хёйдене, он еще так переживал, я решил, что можно забежать к нему ненадолго, я весь день ни с кем не разговаривал и соскучился по общению. Я спустился вниз, постучался и, не дождавшись ответа, открыл дверь – я и так знал, что он дома.

Мортен стоял на коленях, протянув руки вперед. Перед ним на стуле, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, сидела девушка. Мортен обернулся и уставился на меня совершенно диким взглядом, я поспешно прикрыл дверь и вернулся к себе.

Мортен зашел на следующее утро, сказал, что сделал отчаянную попытку, но она ни к чему не привела, все тщетно, девушке он не нужен. Впрочем, он пребывал в хорошем расположении духа, это было заметно, даже несмотря на его скованные движения и витиеватые фразочки, он излучал тепло, а не отчаянье.

Я подумал, что он мог бы быть героем какой-нибудь книги про Дженнингса[14], каких я немало прочел в детстве, – эдакий молодой норвежец из пятидесятых, который учится в школе-интернате.

Я рассказал ему об Ингвиль, он посоветовал поехать к ней, сесть рядом и признаться во всем.

– Скажи ей все как есть! – говорил он. – Что ты теряешь? Если она тебя любит, то, естественно, обрадуется.

– Да я же так и сделал! – сказал я.

– Но это ты по пьяни! А ты скажи на трезвую голову. На это нужна храбрость, мальчик мой. И это произведет на нее впечатление.

– Слепой дает советы глухому, – сострил я, – я-то тебя видал в действии, вчера.

Он засмеялся:

– Но я не ты. Что одним помогает, для других бесполезно. Надо нам как-нибудь в «Кристиан» выбраться. И Руне с собой возьмем. По-соседски. Что скажешь?

– У меня нет телефона, – сказал я. – Если Ингвиль захочет со мной поговорить, то, скорее всего, придет сюда. Значит, отлучаться мне нельзя.

Мортен встал.

– Естественно. Но вряд ли мир рухнет, если ты перестанешь сидеть в четырех стенах.

– Это да. И все равно обидно было бы уйти в такой момент.

– Ладно, подождем. Доброй ночи, сын мой!

– И тебе доброй ночи.

* * *

Я пошел позвонить Ингве, но его не было дома, и я вспомнил, что сегодня воскресенье, а значит, он наверняка в отеле. Я позвонил маме. Сперва мы обсудили события моей жизни, то есть то, что происходит в академии, а потом – мамины новости. Она подыскивала себе новое жилье и планировала курсы дополнительного образования при училище.

– Поскорее бы повидаться, – сказала она. – Может, вы с Ингве приедете как-нибудь на выходные в Сёрбёвог? Вы там давно уже не были. Вот и встретимся.

– Отличная мысль, – одобрил я.

– В эти выходные у меня занятия, может, через выходные?

– Посмотрю, получится ли. Надо, чтобы и Ингве тоже был свободен.

– Тогда будем считать, что договорились, а там решим.

Мысль и правда была отличная. Дом бабушки с дедушкой – совсем другой мир: он напитан детством и в каком-то отношении неизменен, потому что я редко туда езжу, и к тому же расположен на холме, откуда открывается вид на фьорд и гору с противоположной стороны, совсем рядом море, а до всего остального далеко-далеко. Будет чудесно провести несколько дней там, где никому дела нет до того, что я собой представляю или не представляю, и где всем достаточно меня такого, какой я есть.

* * *

В ту неделю мы проходили современную короткую прозу. Писком моды в ней, объяснили нам, стал точечный роман, в Норвегии он начался с «Анне» Пола-Хельге Хаугена, этот жанр занимает промежуточное положение между прозой, то есть линией, и поэзией, то есть точкой. Я прочел его – потрясающий текст, пронизанный тьмой, подобно «Фуге смерти» Пауля Целана, но у меня так не получится, вообще никаких шансов, я не знал, как пронизать текст тьмой. Даже перечитывая по одному предложению, я не мог ее ухватить, она не пряталась в каком-то конкретном месте, не наколдовывалась какими-то конкретными словами, а присутствовала повсюду, подобно тому, как в душе присутствует настроение. Оно присуще не конкретной мысли, не отдельному участку мозга и не какому-то одному органу тела, например ноге или уху, – оно во всем, но само по себе оно ничто, оно скорее оттенок, окрашивающий мысли, цветное стекло, сквозь которое смотришь на мир. В моих текстах не было ни этого оттенка, ни колдовского, гипнотизирующего настроя, в них вообще никакого настроения не было, в этом-то, думал я, и заключается проблема, причина, по которой мои тексты такие плохие и незрелые. Вопрос в том, возможно ли добиться такого оттенка, такого настроения. Стоит ли к нему стремиться, или оно либо есть, либо нет. Дома, когда я что-нибудь писал, мне казалось, что получается неплохо, но потом наступал черед разбора в академии, где каждый раз повторялось одно и то же: сперва меня вежливо хвалили, например, говоря, что текст живой, а после добавляли: он банален, полон клише и, пожалуй, неинтересен. Но больнее всего было, если его называли незрелым. Когда начался курс прозы, нам дали простенькое задание – описать один день, вернее даже, начало дня, и я написал, как юноша просыпается в съемной квартирке от того, что привозят почту, потому что спит он возле стены, на которой висят почтовые ящики, и его будит характерное дребезжание. После завтрака он выходит из дома, замечает девушку – далее следует ее описание – и идет за ней. Когда я зачитал текст, мне сделалось неуютно. Остальные по обыкновению невнятно похвалили меня, сказали, что текст хороший и что описанное легко представить, посоветовали кое-что убрать. И когда пришел черед Труде, она сказала как раз то, что, по моим ощущениям, висело в воздухе. Он такой незрелый, возмутилась она, ты послушай только: он смотрел на ее отлично вылепленную джинсовую задницу. Отлично вылепленную джинсовую задницу? Ты серьезно? Мало того что тут объект девушка, так герой еще и решил за ней пойти! Будь это отдельным исследованием, посвященным незрелости и объективации женщины, я бы и слова не сказала, но в тексте на это ничто не указывает. Его, честно говоря, и читать довольно неприятно, заключила она. Я пытался защищаться, сказал, что в ее критике есть здравое зерно, вот только текст как раз о том, о чем она толкует, и автор дистанцирован от персонажа. Разумеется, сказал я, я мог бы добавить метауровень, как, например, у Кундеры, но этого мне не хотелось, я сознательно остаюсь на одном уровне с персонажем.

– А по тому, что я прочла, этого не заметно, – сказала Труде.

– Понял, – сказал я, – возможно, это просто незаметно.

– А по-моему, прикольно получилось! – влезла в разговор Петра, которая во время обсуждений по какой-то причине завела привычку меня защищать. Возможно, потому, что тоже писала прозу.

Когда страсти накалялись, наша группа все чаще делилась пополам, причем прозаики объединялись в один лагерь, те, кто сочинял стихи, – в другой, а посередине оставалась Нина, прекрасно работавшая и с тем и с другим. Говорила она мало, похоже, ей было трудно формулировать мысли вслух, я с трудом понимал ее точку зрения, если та вообще имелась, по ее высказываниям так не казалось, они были слишком смутные и клонили непонятно к чему, она с таким же успехом могла рассуждать не о литературе, а о пальто, однако тексты ее отличались удивительной ясностью, не в том смысле, что в них четче выражалось ее мнение, нет, но язык, фразы – они представлялись мне прозрачными и прекрасными, как хрусталь. Она была лучшей, на втором месте – Труде, на третьем – Кнут. Петра, чьи фразы походили на жуков, копошащихся на дне ведра, на мой взгляд, в этом состязании даже не участвовала – она еще не доросла до этой троицы, но настанет день, и она их полностью затмит, ее талант очевиден, он в непредсказуемости: в ее текстах может случиться все что угодно, догадаться заранее невозможно, даже зная, какая она и о чем она могла бы написать; с другими это обычно срабатывало, но не с Петрой, у нее непременно появлялось что-нибудь неожиданное и странное. В самом низу находились мы с Хьетилем. Сразу над нами располагались Эльсе Карин и Бьорг, обе уже издали романы, поэтому в каком-то смысле считались сформировавшимися писателями, и тексты у них тоже получались целостные и добротные. Вот только в отличие от того, что писали Нина с Петрой, искры там не было, они скорее напоминали лошадей, которые волокут бревна по зимнему лесу: медленный шаг, тяжкий груз и взгляд, неподвижно уставленный вперед.

Раз я внизу, надо взбираться наверх. Признай я, что мое место здесь, на самом дне ужасной бездны незрелости и бездарности, и на мне можно ставить крест. А этого допускать нельзя. Порой после обсуждения в академии я сдавался и говорил сам себе, что я и впрямь никакой не писатель и делать там мне нечего, однако продолжалось такое состояние недолго – с вечер, не больше, потом мысли обращались вспять, нет, все не так, возможно, сейчас у меня и не получилось, но это временно, это можно и надо преодолеть, и утром я просыпался, принимал душ, собирался и снова шел на учебу, полный уверенности в собственных силах.

* * *

У нас вошло в традицию отмечать окончание недели в «Весселстюэн» или в «Хенрике». Последние две недели я туда не ходил, но в тот вечер подумал, что нельзя же каждые выходные сидеть дома и что если Ингвиль и зайдет ко мне сегодня, то, скорее всего, оставит записку.

За месяц учебы мы успели ближе познакомиться с преподавателями, а те – избавиться от скованности и смущения, хотя, как мне казалось, не до конца; застенчивость была присуща им обоим, особенно Фоссе – он был лишен свойственной Ховланну коммуникабельности, которая проявлялась в мгновенных остроумных ответах и проницательном, хотя порой ускользающем взгляде. Фоссе не умел ни так отвечать, ни так смотреть. Но несмотря на это, он сблизился с нами, включался в наши разговоры, чаще серьезно, однако нередко и смеялся своим фыркающим, полухихикающим смехом, а порой тоже рассказывал байки из собственной жизни, из которых постепенно складывался его образ. Неполный, разумеется, потому что Фоссе был скрытен, как и Ховланн – тот тоже никогда не упоминал ни о чем, связанном со своей частной жизнью, но в совокупности с той стороной их личности, которую мы видели на занятиях, этого хватило, чтобы составить довольно целостное представление о них обоих. Стеснительный, но в то же время самоуверенный донельзя, Фоссе прекрасно знал себе цену, а в стеснительность заворачивался, словно в плащ. С Ховланном, казалось мне, дело обстояло наоборот: острый на язык и ироничный, он таким образом защищал свою глубинную застенчивость. Хотя их творческая манера была разной, словно ночь и день, Ховланн и Фоссе, несомненно, испытывали взаимное уважение и симпатию. Два раза наши посиделки заканчивались тем, что эти двое дуэтом распевали «Серый, серый козлик мой».

Мы поднялись из Нёстета по пологому склону, опустили зонты, встряхнули их и сложили, заглянули в «Хенрик», на второй этаж, где оказался свободный столик, заказали пива и стали трепаться. С тех пор как меня обозвали незрелым, прошло уже несколько дней, у меня возникла идея для нового романа, вдохновение я почерпнул, начитавшись за неделю повестей Борхеса и Кортасара, кроме того, волнения из-за учебы напрочь стерли у меня из головы мысли об Ингвиль, поэтому я пребывал в неплохом расположении духа. Примерно через час большинство из нас выпили достаточно, чтобы самоограничения, касающиеся того, что можно говорить и чего нельзя, начали стираться. Юн Фоссе рассказал о своем детстве и о том, как он в какой-то момент едва не стал городской шпаной. Петра язвительно засмеялась. Это вряд ли, бросила она, вы мифологизируете собственную жизнь. Шпана! Ха-ха-ха! Неправда, по обыкновению тихо возразил Фоссе, опустив глаза, все так и было. Он вполне мог прибиться к шпане. Городская шпана в деревне, съязвила Петра. Нет, это было в Бергене, ответил Фоссе. Всем, кто слышал этот обмен репликами, сделалось не по себе. К счастью, Петра отстала, вечер продолжался, мы заказали еще пива, настроение было отличное, пока Фоссе не встал и не направился к бару. Шпана еще пивка захотела, съязвила Петра. Юн Фоссе ничего не сказал, забрал пиво и снова сел за стол. Немного погодя Петра снова привязалась к нему и опять обозвала шпаной. В конце концов Фоссе поднялся.

– Ну хватит, – сказал он, оделся и пошел к лестнице.

Петра засмеялась, не сводя взгляда со столешницы.

– Зачем ты так? Ты же его выгнала, – возмутилась Труде.

– Он такой пафосный и выспренный, тьфу! Уличная шпана…

– Но гнобить-то его зачем? Чего ради? – спросил я. – Мы хотели, чтобы он с нами посидел. Нам нравится пить вместе с ним.

– С каких это пор ты начал говорить за всех?

– Ну правда, – вступился за меня Кнут. – Ужасно некрасиво получилось.

– Юн добрый и симпатичный. И ничем не подал повода к такому отношению, – сказала Эльсе Карин.

– Да прекратите уже, – отмахнулась Петра, – вы просто лицемеры. Когда он сказал, что едва не стал уличной шпаной, нам же всем показалось, что он сморозил глупость.

– Мне не показалось, – сказал я.

– Конечно, потому что ты единственный из нас до сих пор мечтаешь стать шпаной. Шпаной!! Вот идиотизм!

– Ладно, закрыли вопрос, – отрезал Кнут. – В понедельник попросишь у него прощения, если духа хватит.

– И не подумаю, – сказала Петра. – Но вопрос закроем, согласна. Это все пустяки.

С уходом Фоссе все изменилось, один за другим все тоже начали расходиться, а мы с Петрой, оставшись вдвоем, отправились в «Оперу». Петра попросилась переночевать у меня, и я ответил, что конечно, я не против, мы нашли столик и продолжили пить. Я изложил ей идею моего нового романа. Все начнется с диалогов, люди разговаривают в разной обстановке, в кафе, автобусах, парках и так далее, причем все разговоры крутятся вокруг главного в жизни собеседников, то есть вокруг важных вещей; например, один из них только что узнал, что у него рак, у другого сын попал в тюрьму, возможно за убийство, но потом – рассказывал я Петре, а та слушала, хоть и не глядя на меня, но время от времени бросая на меня быстрые взгляды, сопровождаемые такими же быстрыми усмешками, – но потом ситуация, внутри которой происходят все эти разговоры, постепенно раскрывается под иным углом. Это запись разговоров, кто-то записал их на пленку. Угадай зачем, спросил я Петру, и правда, зачем, спросила она; я улыбнулся, она тоже; вот именно, это я сейчас и придумываю, сказал я, – на самом деле он состоит в некой организации или работает на нее. Люди, нанятые этой организацией, есть в каждом большом городе, они ходят по городу, записывают разговоры других людей, после чего записи уходят в архив, причем началось это не то чтобы недавно, а происходит с незапамятных времен, существуют записи, сделанные в Средневековье и в Античности, их сотни тысяч, и все темы так или иначе важны для собеседников.

– И что дальше? – спросила Петра.

– В смысле? Дальше ничего. На этом все. Правдоподобно?

– По-моему, идея прикольная. Но зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем они записывают разговоры? На что они им?

– Точно не знаю. Просто записывают.

– Поняла, что мне это напоминает. «Небо над Берлином» Вима Вендерса. Смотрел его? Там тоже ангелы спускаются на землю и слушают человеческие мысли.

– Но у меня слушают разговоры. И не ангелы.

– Ну да. Но ты его смотрел?

– Давно. Но я о нем не думал. Вообще не вспоминал.

Так оно и было – этот фильм ни на миг не приходил мне в голову, и тем не менее я понял, о чем она, сходство действительно имелось.

– Пиво тебе взять? – Я встал.

– Не откажусь, – сказала она.

Стоя в очереди, я снова оглядел зал, высматривая Ингвиль, я это делал с самого прихода в «Оперу», но так ее и не увидел. Я растопырил два пальца, по чуть заметному подрагиванию века бармена понял, что он это заметил, и преисполнился некоторой гордости: теперь я освоил эту премудрость. Что, если и правда сделать их ангелами? Это решило бы все! Они собирают материал для Библии наоборот, про людей, которых они не понимают. Человеческое для них непостижимо! А затем изучают эти беседы! Я поставил два пол-литровых бокала на стол и уселся.

– Говорят, рассказывать замысел не полагается, – сказал я.

– Почему? – спросила Петра, довольно равнодушно, глядя куда-то вбок и оскалив зубы, как делала всегда, когда думала о чем-то постороннем или когда мне казалось, будто она думает о чем-то постороннем.

– Типа можно перегореть, – объяснил я, – растратить вдохновение впустую.

– Тьфу, это только байки. Поступать надо так, как хочется. Хочешь рассказать, так и расскажи, черт возьми.

– Может, ты и права, – согласился я.

С ней я ощущал себя чистым и невинным, ничем не запятнанным отпрыском буржуазного семейства, гордостью школы и отличником, не знающим настоящей жизни. Петра рассказала, что в последние недели практически каждый вечер проводит в баре, в «Весселстюэн», и что всегда находятся мужчины, готовые ее угостить, за целый вечер она якобы не тратит ни кроны и взамен не оказывает им никаких услуг, разве что выслушивает, а иногда даже и этого не делает. Она сказала, что так развлекается, что эти мужчины для нее – забава и знакомиться с ними в других обстоятельствах она бы не стала. Я не понимал, что ей от этого за радость, но уважал ее, чтобы не сказать восхищался, я-то только читаю Буковски, Керуака и другие книги, в которых герои зависают в барах, напиваются в дым – к такой жизни в мерцающей темноте меня влекло со школы, но я не знал этой жизни и не собирался ходить по барам: сидеть за стойкой в одиночку и болтать с чужими людьми казалось немыслимо, мне больше хочется печь дома вафли, думал я, потому что Петра пробуждала во мне именно такое самоощущение: что я – веселый недалекий оптимист, который часто звонит маме и побаивается отца. Она снисходила до меня, я не понимал почему, но мне было приятно, и я мирился с ее насмешками и язвительными замечаниями. Петра так обходится со всеми.

Я оглядел кочки человеческих голов в зале.

Ингвиль?

Нет.

Другие знакомые?

Нет.

Я посмотрел на часы.

Половина двенадцатого.

Ангелы, изучающие Библию наоборот!

Справлюсь ли я?

– А я пишу рассказ про парикмахерский салон, – поделилась Петра, – у них в корзинке лежат две собаки. Я сама придумала!

– Наверняка зашибись получится, – сказал я.

– По крайней мере, рассказывать об этом не опасно. – Она улыбнулась и вдруг злобно сощурилась.

– Привет, – послышался у меня за спиной знакомый голос.

Это был Ингве.

– Привет! – обрадовался я. – Я как раз надеялся, что ты сегодня вечером тоже придешь.

– Я ненадолго. После работы забежал, думал, знакомых встречу.

– Возьми себе пива и давай к нам! Это, кстати, Петра, тоже в академии учится. Это мой брат, Ингве.

– Вижу, ага, – сказала Петра.

Когда спустя несколько минут Ингве присоединился к нам, я сперва опасался, что Петра прицепится к нему, – в ее глазах он наверняка мажор, но обошлось, наоборот, они разговорились, а я откинулся на спинку стула, пил пиво, отдыхал и слушал их вполуха. Петра расспрашивала Ингве об учебе – уже одно это казалось неожиданно. Возможно, случившееся с Фоссе заставило ее слегка опомниться. Ингве упомянул книгу Бодрийяра об Америке, и Петра, к моей радости, заинтересовалась. Когда она вышла в туалет, Ингве сказал, что она ему нравится, симпатичная, я согласился, но предупредил, что иногда она бывает ужасной язвой.

* * *

Такси возле «Весселстюэн» мы ждали двадцать минут, пока наконец не уселись на заднее сиденье «мерседеса», и тот мягко заскользил по блестящим от дождя улицам в сторону моего дома. Я расплатился, отметил про себя, что ни возле входной двери, ни возле двери квартиры записок мне никто не оставил, отпер дверь, ничуть не тревожась насчет того, что Петра подумает обо всем, что там увидит, хотя, будь вместо нее кто угодно еще, я бы переживал; потом заварил чай, поставил Velvet Underground, почему-то они у меня с ней ассоциировались – может, из-за ее цинизма и в то же время городской искушенности; Петра сказала, что Ингве очень приятный, и спросила, какие у нас с ним отношения, я ответил, хорошие, но здесь, в Бергене, я от него завишу, по крайней мере, самому мне так кажется, собственных друзей у меня пока не появилось, разве что одногруппники из академии, вот я и цепляюсь за Ингве. Младший братишка – это на всю жизнь, сказала она. Мы выкурили по сигарете, я сказал, что лишнего одеяла у меня нет, но я отдам ей свое, Петра фыркнула и сказала, что пледа ей вполне хватит, спит она прямо в одежде, она часто так делает, поэтому ничего страшного.

– Ну ладно, – согласился я, – может, тебе тогда простыню дать?

Она снова фыркнула, я махнул рукой – мол, как хочешь, – и встал.

Мне что, раздеваться у нее на глазах? Или тоже спать в одежде?

Ну уж нет, на хер, я у себя дома, подумал я, и стал раздеваться. Петра отвернулась и не обращала на меня внимания, пока я не устроился в постели, опершись на локоть. Она посмотрела на меня.

– А это у тебя чего такое? Фу, вот гадость-то! – воскликнула она. – У тебя чего, три соска?

Что она такое несет?

Я взглянул себе на грудь.

И правда. Совсем рядом с одним из сосков вырос еще один, такого же размера.

Я с ужасом пощупал его указательным и большим пальцами.

А вдруг это рак?

– Фу! – повторила она. – Знала бы я, что ты урод, не пришла б к тебе ночевать.

– Уймись, – успокоил ее я, – это всего лишь прыщ. Вскочил на сосудике или как там они называются. Вот, гляди! – Я сдавил этот новый сосок, и на грудь выплюнулась желтая жижа.

– Фу-ууу! Что ты делаешь?! – завопила она.

Я встал, взял из шкафа полотенце, вытер грудь, посмотрел на сосок – теперь совершенно обычный – и снова улегся на кровать.

– Выключишь свет? – попросил я.

Она кивнула, подошла к выключателю, нажала его и, усевшись на диван, сунула ноги под белый плед.

– Спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, – ответила она.

* * *

Меня разбудили ее шаги. Я сел в кровати.

– Ты уходишь? – спросил я.

– Собираюсь, ага, – ответила она, – уже девять. Прости, что разбудила.

– Ничего страшного. Завтракать не будешь?

Она покачала головой.

– А ты ночью такое шоу устроил. Помнишь?

– Нет…

– Вскочил, одеяло на пол сбросил и давай его топтать, изо всех сил, и долго топтал. Я спрашиваю – ты чего? А ты орешь: там норка в одеяле! Я чуть со смеху не померла. Ну и видок был у тебя.

– Серьезно? А я ничего не помню.

– Честное слово. Ну ладно, спасибо за ночлег. Увидимся!

Я слышал, как она прошла по коридору, как хлопнула входная дверь, потом шаги за углом, и все стихло. Перед глазами всплыла вдруг размытая картинка: животное в пододеяльнике, я вспомнил и его, и как в ужасе и отвращении отбрасываю одеяло. Как я топчу его, воспоминаний у меня не сохранилось. Мне сделалось слегка не по себе: что, если я такие номера откалываю каждую ночь?

* * *

Прошло два дня, вечером в дверь позвонили, и я подскочил: кто мог ко мне прийти, как не Ингвиль?

Это был Юн Улав.

Он спросил, куда я подевался, я что, круглые сутки сижу сочиняю?

Да, как-то примерно так.

Он спросил, не хочу ли я выпить с ним пива, воскресенье – самый подходящий день, повсюду покой и умиротворение.

Я сказал, пожалуй, нет, полно работы.

– Ясненько. – Он встал и надел куртку. – Ну, рад был повидаться.

– И я тоже. Пойдешь сегодня куда-нибудь?

– Подумаю. Кстати, я вчера Ингвиль встретил.

– Правда? Где?

– В Мёленприсе, на вечеринке. Там была куча народа.

– Что она сказала?

– Да ничего особенного. Мы с ней, считай, и не разговаривали.

– А еще кто-нибудь из знакомых там был?

– Да, полно. Несколько из тех, кто был у Ингве на вечеринке. Один Асбьорн, другой – кажется, Ула? Очень приятный, кстати.

– Это да, – сказал я. – А кто вечеринку устраивал?

– Понятия не имею. Меня туда позвали друзья друзей. Но туса получилась зачетная. Почти весь Хёйден собрался.

– А я дома сидел, – сказал я.

– Да, ты говорил. Не хочешь сейчас наверстать?

– Хочу, но не получится.

– Ладно. Уважаю тружеников!

Он ушел, а я засел за работу. У меня уже имелись три законченные беседы, и перед сном я собирался написать еще одну. Двое преступников разговаривают в кафе, но, едва заметив микрофон, который соглядатай исподволь кладет на стол, они уходят.

Я рано лег спать и заснул, как всегла, сразу. В семь утра я внезапно проснулся – меня разбудил сон, хотя обычно такого не случалось.

Мне снилась вечеринка, на которой были Ингве и Ингвиль. Я вышел в коридор и остановился на пороге гостиной – они стояли в комнате возле окна. Ингвиль посмотрела на меня, тряхнула головой, они поцеловались с Ингве.

Я откинулся на подушку.

У Ингвиль роман с Ингве.

Поэтому она и не пришла.

* * *

Я обдумывал эту мысль все утро. Я верил в сны, верил в то, что они говорят нам о жизни и что в их глубине кроется истина. Если это так, то двух толкований у моего сна быть не может. Они стояли вместе, Ингвиль посмотрела на меня, а после поцеловала Ингве.

Нет, такого быть не может?

Боже милосердный, сделай, чтобы это оказалось неправдой! Однако я знал, что сон вещий, истина весь день сжигала мне нутро. Тело ныло, желудок сводило, время от времени я даже дышать не мог, – так колотилось сердце.

Господи, скажи, что все не так.

Внезапно я опомнился, это же сон, я что, совсем тупой, кто вообще в такое верит?

Это всего лишь сон!

Я взял кроссовки и старый спортивный костюм, когда-то доставшийся мне от Ингве, я счел это добрым предзнаменованием – Ингве ни за что не причинил бы мне боль, – вышел на улицу и побежал вверх по склону. Я не бегал с тех самых пор, как уехал из Северной Норвегии; через несколько метров дыхание стало сбиваться. Но нужно было избавиться от этой дурацкой фантазии, сломать ее, а для этого следовало измотать себя, бежать и бежать, пока силы не иссякнут, а потом принять горячий душ и открыть какой-нибудь роман о чем угодно, кроме любви, и после, чувствуя себя, как ребенок в конце долгого дня, улечься спать, чтобы, проснувшись, окунуться в новый день, где нет места ревности и беспочвенным подозрениям.

* * *

План не сработал, сон помнился мне целую неделю, однако такого смятения больше не вызывал, мысли мои были заняты учебой, и когда я позвонил Ингве, чтобы обсудить поездку в Сёрбёвог, ничего особенного в его поведении я не заметил.

Это всего лишь сон.

* * *

В пятницу мы не учились, и я решил сесть на катер в четверг ближе к вечеру, а Ингве собирался приехать днем позже. Мама тоже взяла на пятницу отгул, чтобы встретить меня на причале в Рюшедалсвике.

Когда я вышел из автобуса и направился к паромному терминалу, лил дождь. Катера с заведенными двигателями дожидались пассажиров. Вода в заливе Воген поднялась, сине-серая, она колыхалась, медлительная, непохожая на яростные капли дождя, хлещущие о ее поверхность. В киоске я купил билет туда и обратно, прошел по пристани, поднялся по трапу на борт и отыскал сиденье впереди, откуда в скошенное стекло, когда распогодится, будет видно окрестности.

«Подводные крылья» – волшебное название из детства, наряду со словами «катамаран» и «судно на воздушной подушке». Точно я не знал, но предполагал, что этот катер с его словно разделенным на две части корпусом тоже оснащен подводными крыльями. Название мне по-прежнему нравилось.

За боковыми окнами спешили пассажиры, с чемоданами и сумками, нахохлившись от дождя, спустя минуту они уже усаживались неподалеку от меня, повторяя движения друг друга. Снимали дождевики, закрывали зонтики, убирали их на полку над сиденьем, прятали под сиденье сумки, откидывали столики, протискивались мимо пустых сидений к своему креслу и выдыхали. На корме открылся киоск, приглашая всех купить газеты и кофе, хот-доги и шоколад. Большинство пассажиров, похоже, были родом из деревень губернии Согн-ог-Фьюране, судя по их несвойственной горожанам манере одеваться, но не только, – они вели себя так, словно им не приходило в голову, что кто-то на них смотрит, – и возможно, по внешности тоже: по телосложению и чертам лица. За недели, прожитые в Бергене, я научился распознавать бергенские лица, в них имелось нечто общее, будь то парни, пожилые женщины, мужчины средних лет, у них были сходные черты, которых я больше нигде не встречал. Эти лица мелькали среди других, сотен, а может, и тысяч непохожих, но те растворялись, едва исчезнув из поля зрения, а бергенские лица возвращались – о, снова этот типаж! Берген стал городом еще в раннем Средневековье, и мне нравилось думать, что с тех времен сохранились не только замок Хоконсхаллен и церковь Марии, да еще, разумеется, пейзаж вокруг, не только покосившиеся ганзейские дома, простоявшие на набережной Брюгген с пятнадцатого века, но и типажи, они воспроизводятся в новых поколениях и все еще встречаются в городе. Того же рода сходство я заметил и у пассажиров на борту, однако его я связывал с хуторами и деревнями вокруг фьордов к северу от Бергена. Мама рассказывала, что во времена ее бабушек и дедушек уроженцам разных хуторов приписывали различные качества. Это семейство такое, а то – сякое, причем представления эти переходили из поколения в поколение. Такой образ мысли, присущий совсем иной эпохе, был для меня совершенно непостижим, я не встречался с ним в тех местах, где я вырос. Там все принадлежали к первому поколению, все происходило впервые, ничто – ни фигуры, ни лица, ни привычки, ни языки – не вырастало из окрестного ландшафта, не развивалось с ним в связке и поэтому воспринималось иначе.

На самом деле, думал я, есть лишь две формы жизни: привязанная к месту и не привязанная. Обе существовали всегда. И выбирать между ними нам не дано.

* * *

Я встал, подошел к киоску, взял кофе и шоколадку «Дайм», и когда, вернувшись на место, опустил раскладной столик и поставил чашку в небольшую круглую выемку, швартовый трос бросили на палубу, трап убрали, а двигатель прибавил оборотов. Корпус затрясся, и судно медленно отошло от берега, одновременно поворачивая влево, и вскоре нос уже смотрел на острова. Наслаждаясь покачиванием, мерным гудением, которое то стихало, то вновь набирало силы, я прикрыл глаза и уснул.

Когда я открыл глаза, то увидел огромный, выдающийся вперед нос судна, а далеко за ним горную гряду.

Значит, осталось недолго.

Я встал, прошел на корму и по лестнице поднялся на палубу. Здесь оказалось пусто, и стоило покинуть укрытие и приблизиться к релингу, как меня едва не сдуло за борт. Я вцепился в поручень и рассмеялся от восторга, от этого ветра, бросавшего в лицо капли дождя, и от темноты, в которой светилась белая гигантская кильватерная волна.

Только заметив вдали огоньки пристани – пока еще совсем далекие, крошечные мерцающие точки в пучине тьмы, они скоро переместятся вбок и превратятся в зал ожидания с окошком кассы, два автобуса, несколько машин и группу людей, которые либо собираются сесть на паром, либо кого-то встречают, – только тогда я вернулся на свое место.

Среди тех, кто стоял, прижав руки к телу и наклонив голову от дождя и ветра, была и мама, она помахала мне, я подошел и обнял ее, и, когда мы зашагали к машине, катер с ревом двинулся прочь.

– Я так тебе рада, – сказала она.

– И я тоже. – Я сел в машину. – Ты как?

– Хорошо, – ответила она, – работы много, но интересно, так что не жалуюсь.

Через лес мы выехали к заливу, к верфи, где работал Хьяртан. Там, на территории цеха или дока высился гигантский судовой корпус. Хьяртан лазал по туннелям и узеньким ходам и укладывал трубы, о своей работе он рассказывал не без гордости, хоть и признавал себя посредственным, чтобы не сказать плохим судовым сантехником, хотя изначально мечтал о совсем ином, он был совершенно не приспособлен для этого занятия, но так сложилось в конце семидесятых, когда Хьяртан стал пролетарием. На верфи он также отвечал за охрану труда, насколько я понимал, эти обязанности отнимали у него не очень много времени.

Крутой подъем на лесистую гору, потом спуск с другой стороны – и мы в Хюллестаде, муниципальном центре в глубине Офьорда, потом по берегу, вдоль фьорда, до Салбю, где на холме стояли дома – бабушкин с дедушкой и Хьяртана.

Когда мама остановилась во дворе, в отсвете фар замельтешили капли дождя, а стоило ей выключить фары, дождь словно на миг кончился, но потом гул двигателя стих и стало слышно, как капли стучат о машину.

Я вылез, взял сумку, подошел по влажному гравию к дому и открыл дверь.

О, этот запах.

Я повесил куртку на крючок поверх дедушкиного рабочего комбинезона, шагнул в сторонку, пропуская маму, она сняла пальто, поставила сумку возле лестницы и прошла в гостиную.

Бабушка сидела в кресле возле окна, дедушка – на диване с другой стороны, оба смотрели телевизор, включенный почти на полную громкость.

– А вот и наш мальчик, – обрадовался дедушка.

– Привет, – поздоровался я.

– Да, норвежский народ все растет! – сказал он.

– По-моему, я уже больше не расту. – Я повернулся к бабушке, мне хотелось потеплее с ней поздороваться, но обнять ее я не смогу, я никогда с ней не обнимался. Одна ее рука, согнутая, прижатая к груди и висевшая, словно на перевязи, дрожала и тряслась. Голова тоже тряслась, а ноги бабушка поставила на скамеечку. Как ты, бабушка? – такого вопроса ей не задашь.

Я сделал несколько шагов к ней и улыбнулся.

Бабушка посмотрела на меня, губы ее дрогнули.

Я подошел совсем близко и наклонился к ее голове.

Голоса у нее почти не осталось, до меня доносился лишь шепот.

Что она сказала?

Привет.

Ее глаза улыбались.

– Я на катере приплыл, – сказал я, – погодка там, скажу я, ужасная. Дождь так и льет.

Да.

Я выпрямился и посмотрел на дверь, на вошедшую в гостиную маму.

– Может, перекусим? – предложила она.

* * *

Наутро я проспал до двенадцати и спустился как раз к обеду. Мама приготовила картофельные клецки, мы ели на кухне, за окном плотной пеленой висел туман и желтые листья на большой березе за окном блестели от влаги.

После обеда, пока остальные отдыхали, я прошелся по участку площадью в два гектара. На противоположном берегу крохотного озерца, совершенно черного и покрытого по краям листьями водяных лилий, поднимался холм с сосновым бором, молчаливый и темный, он упирался в низкое небо. Я подошел к хлеву, тот еще больше покосился и обветшал, чем мне запомнилось, открыл дверь в коровник на первом этаже, три коровы в стойлах зашевелились, и самая дальняя повернула голову и ласково посмотрела на меня. Я прошагал мимо них и вошел в низенькую дверь, ведущую на сеновал. Он был наполовину полон сена, я забрался наверх и сунул голову в клеть, раньше служившую курятником, где на полу по-прежнему валялись перья, хотя последние куры сидели здесь на насесте лет десять тому назад.

Однажды я привезу сюда Ингвиль.

Мне сделалось радостно от одной мысли, как Ингвиль, сидя на диване, будет болтать с дедушкой, с мамой и смотреть на эти окрестности, казавшиеся мне волшебными. В то же время мысль эта казалась почти преступной, соединять два разных мира – есть в этом нечто запретное и кощунственное: стоило представить Ингвиль на диване в гостиной, как я осознавал: она не принадлежит этому месту.

Я вышел на мостки хлева, закурил, прикрыв сигарету ладонью от измороси, перерастающей в дождь. И увидел маму, она открыла дверцу машины, села внутрь и поехала в мою сторону, чтобы развернуться. Я спустился и спросил, куда она.

– Съезжу в магазин. Хочешь со мной?

– Нет. Я собирался поработать.

– Ладно. Тебе что-нибудь купить?

– Разве что газеты.

Она кивнула и, развернувшись, выехала со двора. Вскоре машина мелькнула внизу на дороге.

Я кинул окурок туда, где обычно жгли бумагу, и вернулся в дом. Дедушка с бабушкой уже встали и хлопотали на кухне. Я осторожно прикрыл дверь, хотел было подняться наверх и поработать, но кое-что привлекло мое внимание, и я замер. Бабушка подняла дрожащую руку и замахнулась на дедушку, а тот по-старчески, мелкими шажками, отошел в сторону. Бабушка села в кресло на колесиках, оттолкнулась ногами и снова замахнулась на дедушку. Тот снова попятился. Все это происходило до отвращения медленно и беззвучно. Дедушка скрылся в гостиной, а бабушка, перебирая ногами, пододвинула свое кресло к столу.

Я поднялся наверх и лег в постель. Сердце отчаянно колотилось от волнения. Увиденное казалось неким танцем, ужасным старческим танцем.

Я никогда не размышлял над отношениями, которые связывают бабушку и дедушку, мне даже в голову не приходило, что их хоть когда-то связывали хоть какие-то отношения. Но они женаты почти пятьдесят лет, прожили все это время на небольшой ферме, воспитали четверых детей, бились и выживали. Когда-то они были молодыми, как я сейчас, и перед ними лежала целая жизнь. Об этом я тоже никогда не задумывался, во всяком случае всерьез.

Почему она на него замахнулась?

Бабушка принимает лекарства, от них у нее развилась подозрительность, появились навязчивые идеи, – наверное, в том все и дело.

Это я знал, но что толку: увиденная картина пересиливала все логические доводы.

Снизу доносились звуки радио – прогноз погоды и новости. Я представлял, где сидит дедушка, рядом с радио, приложив одну руку к уху, глядя вперед, если, конечно, не прикрыл глаза от сосредоточенности. А бабушка, трясясь, сидит на кухне.

Впечатления так давили на меня, что я встал и пошел вниз, надеясь сгладить их, возможно, мое присутствие поможет восстановить равновесие, думал я, спускаясь по скрипучим ступенькам, а при виде серого телефона на тумбочке под зеркалом я вспомнил их старый телефон, который висел на стене и состоял из двух трубок – одну надо было прикладывать к уху, а в другую говорить, и все это из черного бакелита.

Неужто так оно и было? Неужели в моем детстве здесь был такой старый, почти как в девятнадцатом веке, телефон? Или я просто видел такой в кино и вписал в воспоминания?

Я открыл дверь в гостиную, и дедушка тотчас поднялся, с трудом, как обычно, и выпрямился, глядя на меня.

– Хорошо, что ты приехал, – сказал он, – я хотел новый забор поставить за хлевом, и, раз уж ты здесь, может, поможешь?

– С удовольствием, – согласился я, – прямо сейчас?

– Давай, – ответил он.

Мы молча оделись, и я спустился следом за дедушкой в подвал, где лежали зеленоватые от пропитки деревянные столбы и моток сетки. Я отнес все это в самый конец участка, на небольшой холмик, за которым начиналась соседская ферма, и вернулся за кувалдой, которую выбрал дедушка.

Ручной труд не самая сильная моя сторона, поэтому, направляясь к дедушке с кувалдой в руках, я слегка переживал, вдруг я не справлюсь или сделаю все так, что он будет недоволен?

Дедушка достал из кармана комбинезона кусачки, срезал старую сетку и принялся шатать столб, пока наконец не вытащил его из земли. Следуя его указаниям, я проделал то же самое с противоположной стороны. Когда мы закончили, он поставил новый столб и попросил меня вколотить его кувалдой в землю. Сперва я стучал осторожно и с опаской, но дедушка молчал, и вскоре я набрался храбрости, ударил сильнее, и движения мои становились все увереннее и увереннее.

Его черная кепка покрылась капельками воды. Синяя ткань комбинезона потемнела от дождя. Глядя перед собой, дедушка рассказывал про авиакатастрофу, которая случилась в пятидесятых на горе Лихестен, эту историю я слышал много раз, наверное, сейчас о ней напомнили туман и морось. Но мне нравилось его слушать, и, когда он закончил и уже несколько минут молчал, стоя со склоненной головой возле вбитого в землю столба, я спросил дедушку о войне. Как здесь было во время войны, участвовал ли кто-нибудь в Сопротивлении и квартировали ли тут немцы. Мы перешли дальше, к месту для следующего столба, и дедушка заговорил об апрельских днях тысяча девятьсот сорокового. Узнав о вторжении, дедушка с приятелем пошли в Восс, где проходила мобилизация. Они отправились пешком, одолжили лодку, перебрались через Согнефьорд, потом через гору, – дело было в апреле, ночи стояли светлые и лунные, так он сказал, – и пришли в Восс, в местный призывной пункт, куда собирались все вестланнцы. Дедушка покачал головой и засмеялся. Там все оказались пьяные, а оружия почти не было. И военной формы тоже. Офицеры сидели в отеле «Флейшер» и нагружались спиртным. Когда выпивка кончилась, рассказывал он, они конфисковали ее запас на круизном лайнере «Стелла Полярис». Судно стояло у причала в Бергене, так что выпивку доставили поездом.

– А вы что? – спросил я.

– Сначала попытались достать оружие и форму. Ходили по Воссу и спрашивали каждого, кто в форме, не поможет ли он нам. Но никто не помог. Одному дежурному мой приятель сказал: ты же знаешь, что мы солдаты, хоть и без формы, может, позвонишь кому-нибудь? Нет, сказал тот и показал нам на телефонный провод – а тот перерезан. Тогда мы пошли домой. Гребя через Согнефьорд, мы прихватили с собой с северного берега другие лодки, чтобы немцам труднее было перебраться. Но когда мы добрались до дома, страну уже оккупировали.

Рассказывал он долго, не упуская ни единой мелочи, даже вспомнил, какой лай подняли собаки ночью, приветствуя его возвращение, и когда он закончил, оставался лишь один столб. Я вбил его в землю, дедушка принес моток сетки, и мы стали ее крепить: дедушка придерживал, а я скобами приколачивал сетку к столбам.

– Немцы здесь стояли, да, – продолжал дедушка, – с одним из них я близко познакомился. Австриец, в молодости бывал в Норвегии, в тридцатых летом детей из бедных семей часто сюда отправляли, вот и он тоже приезжал. Такой видный парень. Интересный.

Дедушка рассказал, что в окрестностях располагался лагерь для военнопленных, где держали югославов и русских, которые строили дорогу. У дедушки был грузовик, немцы его реквизировали, поэтому дедушке приходилось ездить в лагерь – тот находился в Фуре. Он брал с собой еду для пленных, рассказывал он, бабушка собирала съестное, а дедушка потом прятал его под камнями на территории лагеря. Наверное, сказал он, охранники знали, но смотрели сквозь пальцы. Как-то раз пленного застрелили у него прямо на глазах.

– Он стоял перед немецкими солдатами и выкрикивал: Schiesst! Schiesst![15] И тогда кто-то его застрелил. Но офицеры рассвирепели. Дисциплина, сам знаешь. Так что солдата, который выстрелил, отправили на Восточный фронт. Немецкие солдаты мечтали служить в Норвегии, по сравнению с остальными местами тут была красота. В конце войны сюда отправляли в основном стариков и мальчишек. Помню, однажды прислали новобранцев, и кто-то из офицеров их спрашивает: «Was wollen Sie hier, alte Leute?»[16]

Дедушка засмеялся. Я вбил скобы и дотянул сетку до следующего столба. Дедушка продолжал рассказывать. Австриец, с которым, судя по дедушкиному рассказу, они почти подружились, сбежал незадолго до немецкой капитуляции, сел в лодку с одной женщиной из деревни и двумя ее сыновьями и был таков. Позже сыновей нашли на другом берегу фьорда, они лежали в воде, убитые, похоже ударом камня.

Я уставился на него. Что он такое говорит?

– Тут недавно книга об этом вышла. У меня она есть. Очень интересная. Кто бы мог подумать, что он окажется способен на такую жестокость? И все-таки это он их убил, это точно. И пропал. Вообще без следа. Может, до сих пор жив.

Я выпрямился и помог дедушке подтянуть сетку к следующему столбу, натянул ее потуже, вбил две скобы, снизу и сверху, чтобы сетка не упала, и стал вбивать остальные.

– А какой он был? – Я посмотрел на дедушку, он окинул взглядом фьорд.

– Очень приятный человек, – ответил дедушка, – вежливый, образованный, симпатичный. Ничего плохого о нем сказать не могу. Но, похоже, внутри он был другой.

– Да, – сказал я. – Как по-твоему, он спасся или погиб?

– Трудно сказать. – Дедушка пожал плечами. – Скорее всего, умер в пути.

Столб оказался последним, дедушка отрезал сетку, и я понес оставшийся моток и кувалду в подвал, а дедушка шагал рядом. Когда мы, раскрасневшиеся от дождя, вернулись в гостиную, мама пекла на кухне блинчики. Бабушка сидела в кресле, она взглянула на меня и что-то сказала. Я подошел ближе и наклонился.

– Часы. – Кажется, она сказала именно это. – Он забрал часы.

– Кто? – не понял я.

– Он. – Бабушка посмотрела на сидящего на диване дедушку.

– Он забрал часы? – переспросил я тихо, чтобы не услышал дедушка.

– Да, – прошептала она.

– Вряд ли, – усомнился я. – Зачем они ему?

Я выпрямился, желудок свело, я направился к маме и прикрыл дверь, чтобы никто не слышал.

Держа половник над большой сковородой, мама осторожно лила на нее тесто, которое с шипением застывало.

– Бабушка говорит, дедушка забрал ее часы, – сказал я. – То есть, как я понимаю, украл.

– Да, мне она тоже это говорила, – сказала мама, – это у нее от лекарств, она делается подозрительной и выдумывает невесть что. Ей сейчас совсем плохо. Но это пройдет.

– Ясно.

Почему-то захотелось расплакаться, и я выскочил в коридор, надел сапоги и встал под навесом покурить.

На дороге возле школы остановился автобус. Спустя несколько минут к дому подошел Хьяртан, темноволосый и белокожий, в одной руке он нес сумку, в другой – несколько писем и газеты. «Классекампен», на моей памяти он только ее и читал.

– Добрый день, – поздоровался он.

– Привет, Хьяртан, – ответил я.

– Вчера приехал? – спросил Хьяртан.

– Ага.

– Ну, попозже потолкуем, – сказал он.

– Ладно. Мама блинчики печет. Минут через пятнадцать будут готовы.

Он подошел к двери, остановился и оглянулся.

– А вот и одноногая ворона! – воскликнул он.

Я сделал несколько шагов и посмотрел туда, куда он показывал, – на электрический столб. На самой его вершине и впрямь стояла ворона с одной ногой.

– Это Юханнес как-то ей ногу отстрелил. С тех пор ворона здесь отирается. – Он коротко рассмеялся и скрылся за дверью.

Я вдавил окурок в мокрый гравий, поднял его и отнес в мусорное ведро под раковиной.

– Тут, кстати, Ингве звонил, – сказала мама, – он сегодня вечером дежурит, поэтому приедет только завтра утром. На машине.

– Жалко, – сказал я. – Я накрою на стол?

– Давай, – согласилась она.

* * *

Мы поели в гостиной перед телевизором: теперь, когда бабушке стало тяжело подниматься по лестнице, их с дедушкой спальню перенесли в столовую. После еды Хьяртан посмотрел на меня и предложил зайти к нему поговорить. Я кивнул, и мы поднялись в его светлые комнаты на верхнем этаже, Хьяртан поставил вариться кофе, я уселся на диван и оглядел стопку книг на столике.

Бобровский. Гельдерлин. Финн Алнес, первый том «Огненного торжества», его главного произведения, на котором писатель, по маминому мнению, и обломал себе зубы, по крайней мере, вышло всего два из обещанных пяти романов. Эти книги на протяжении многих лет оставались страстью Хьяртана: насколько я понимал из его разговоров, его притягивало в них ощущение космоса.

– Ну как, чему-нибудь научился в академии? – спросил он из кухни.

– Конечно.

– А я познакомился с Сагеном, – сказал он, – он на писательских курсах в Согне лекции читал.

– Он у нас пока ничего не ведет, – ответил я, – только Фоссе с Ховланном.

– Этих я не знаю. – Он принес из кухни две кофейные чашки, еще влажные, он их только что ополоснул, и на дне моей еще виднелись остатки кофе, почти растворившиеся в воде.

– Мы закончили курс поэзии, – сказал я.

– Ты стихи писал?

– Да, пришлось. Но у меня не получилось.

– Ой, брось, – сказал он, – тебе всего-то девятнадцать. Когда мне было девятнадцать, я вообще с трудом представлял, что такое стихи. Тебе невероятно повезло.

– Да, – согласился я, – а ты что-нибудь сочинил?

– Несколько стихотворений.

Он поднялся и подошел к столу в гостиной, где стояла пишущая машинка, взял стопку бумаг, достал несколько листков и протянул их мне.

– Взгляни сам, если хочешь.

– Конечно! – И я принялся читать, растроганный тем, что он обращается со мной как с равным.

река мелеет

кумжа гложет

зеленые камни

в темных струях

покачивается тина

солнечная рыба

бьет хвостом

– Что такое кумжа? – спросил я.

– Кумжа? Форель. Как тебе?

– Очень хорошо! – похвалил я. – Особенно концовка. Она словно приподнимает весь текст.

– Да, – сказал он, – тут в омуте всегда форель бывает.

Я продолжил чтение.

с полным ртом пышной церковной травы

враскачку бреду по дорогам пью сияние веры

на берегах вечности

и веду вперед свое тело

как буланую лошадь

сквозь сумерки к лесу

К глазам подступили слезы, на этот раз от стихов, от образа тела-лошади, которую он ведет сквозь сумерки к лесу.

Я расплакался, слезы словно копились у меня внутри и только ждали повода выплеснуться наружу.

– Потрясающее стихотворение, – сказал я.

– Ты правда так думаешь? – спросил он. – Это ты про какое?

Я протянул ему листок. Хьяртан взглянул на него и фыркнул.

– «На берегах вечности…» – продекламировал он. – Видишь ли, здесь это ирония.

– Да, – сказал я, – и тем не менее.

Он встал, принес колбу с кофе, разлил его по чашкам и поставил ее на газету.

Внизу открылась дверь – судя по звуку, пришла мама.

– Вот вы где! – сказала она.

– Мы тут стихи обсуждаем, – объяснил Хьяртан. – Взгляни, если хочешь.

– С удовольствием!

Я встал и с чашкой в руке отошел к противоположной стене, где стояли кресло, книжный шкаф и проигрыватель, снял с полки несколько книг и начал их листать.

Мама беседовала с Хьяртаном, а я встал перед окном и посмотрел на Лихестен, едва проступающую в тумане, черной стеной поднимающуюся оттуда, где начинается море, и пологую там, где заканчивается фьорд.

Интересно, где тут дача Ингвиль?

* * *

Когда я вернулся в гостиную, бабушка дремала, откинув голову на спинку кресла и открыв рот. Болезнь Паркинсона у нее была сколько я себя помнил, во всех моих воспоминаниях она тряслась. Но когда я был маленький, ее недуг еще не зашел далеко и не мешал ей заниматься маленькой фермой, куда она приехала в конце тридцатых, выйдя замуж за дедушку, и где осталась навсегда. По словам Боргхильд, бабушка очень удивилась, какая ферма маленькая и до чего здесь невысокие люди. Возможно, выживать тут было труднее, чем в ее родной деревне, располагавшейся вдалеке от моря; ели здесь меньше, и, соответственно, хуже росли. По словам мамы, бабушка требовала от них безупречности во всем, и в одежде, и в поведении, и оттого про нее поговаривали, будто она считает себя лучше других. Дедушка работал шофером, он водил автобус, поэтому бабушка хлопотала на ферме считай что в одиночку. Это происходило в пятидесятых, однако истории, которые бабушка рассказывала о своем детстве, словно принадлежали иному столетию. Осенью сюда приходил забойщик, рассказывала бабушка, дедушка скотину не забивал. Практически каждая часть туши на что-то использовалась. Кишки бабушка промывала в ручье и делала колбасу. Кровь кипятили в больших котлах на кухне. Чем еще она занималась, я, помимо того, что узнал от мамы, понятия не имел. Нас отделяли друг от друга всего два поколения, и тем не менее я не представлял себе, на что бабушка потратила свою жизнь, в сущности, не знал ее отношения к вещам и животным, к жизни и смерти. Когда я смотрел на бабушку, а она – на меня, нас разделяла пропасть. Для нее главным была семья, та, в которой бабушка выросла, а на втором месте – дети. Дедушкина родня, поколением ранее перебравшаяся на материк с островов неподалеку, кажется, всерьез не воспринималась. Главное – это ее родные, и еще земля. Хьяртан порой говорил, что земля – это ее религия, что в Йолстере, откуда она родом, живут земледельцы, это своего рода древнее язычество, лишь прикрытое словами и ритуалами христианства. Посмотри на картины Аструпа, говорил Хьяртан, на костры, которые жгут в Иванову ночь. Йолстерцы пляшут вокруг них так, словно это не огонь, а божество. Говоря это, Хьяртан посмеивался, не без язвительности, и в то же время было в этом что-то иное, потому что он тоже взял от бабушки немало: ее серьезное отношение к жизни, ее глубокое чувство долга были присущи и Хьяртану, и если на бабушке во всех смыслах держалась земля, то на Хьяртане держалась природа, птицы и звери, горы и небеса. Сам он ни за что не признал бы это сходство, он же коммунист, атеист, корабельный сантехник. Но достаточно было заглянуть обоим в глаза, одинаково карие и с одинаковым взглядом, как все становилось понятно.

От ее жизни больше ничего не осталось, болезнь изъела ее, сгрызла тело, оставив лишь дрожь и судороги. Глядя на бабушку, спящую с открытым ртом, не верилось, что ее могучая воля, которой теперь не хватало даже на то, чтобы управлять телом, и строгая мораль, которой больше не в чем было проявиться, в свое время так повлияли на ее детей. И тем не менее так оно и было.

* * *

Мама довела бабушку до кровати, раздела, расчесала ей волосы и помогла надеть ночную сорочку, а я все это время читал антологию Кортасара, мою очередную любимую книгу, и старался не смотреть в их сторону. Не только потому, что бабушку уже раздели, а еще и потому, что занималась этим мама, и занятие это выглядело чересчур интимным, дочь ухаживает за своей старой матерью, для моих глаз эта сцена не предназначена, поэтому я не отрывал взгляда от книги, пытаясь ею наполниться.

Это было нетрудно, все пространства в ней были открыты, одно перетекало в другое, вдруг удивительным образом объединяясь. И не только пространства, но и персонажи, обычно замкнутые на себе, неожиданно раскрывались и превращались друг в друга. Человек, который разглядывает аксолотля в аквариуме, сам превращается в аксолотля, который смотрит из аквариума на человека. Пожар из древности перекидывается на современность. А следом происходят и другие странности. Некоего мужчину внезапно начинает рвать кроликами, и это становится проблемой, почти катастрофой: вскоре съемная квартира уже кишмя кишит маленькими белыми кроликами.

Мама пожелала бабушке с дедушкой доброй ночи, вышла и закрыла раздвижную дверь.

– Кофе не хочешь? Или для тебя уже поздновато? – спросила она.

– Почему, давай выпьем кофе, – сказал я.

Новеллы мне очень нравились, но сам так писать я бы не смог, не хватало фантазии. У меня фантазии вообще не было, все, что я писал, опиралось либо на действительность, либо на мои впечатления от нее.

Хотя новый роман будет другой.

Я ощутил дуновение радости.

Он будет чудесный. Некие загадочные персонажи, возможно ангелы, записывают человеческие беседы и размышляют над ними.

Но радость пришла не одна – она потянула за собой отчаянье, ведь я знал, что не справлюсь. Такую историю мне никогда не написать.

Мама принесла кофейник и две чашки, поставила их на столик и сходила за блюдом с нарезанными лефсе[17].

– Боргхильд напекла, – сказала она. – Хочешь?

– Спасибо.

Боргхильд – бабушкина сестра, властная и бодрая женщина, жила в отдельном доме на их родовой ферме. Здесь, в деревне, она готовила свадебные угощения, знала рецепты всех традиционных блюд и все о своем роде – и об умерших, и о живых. Мама всегда была привязана к ней, а сейчас, когда они жили рядом, особенно.

– Как ты, Карл Уве? – спросила мама. – Ты почти целыми днями молчишь. На тебя не похоже.

– Возможно, – согласился я, – но у меня все неплохо, честно. Разве что в академии тяжеловато.

– А что именно тяжело?

– Такое чувство, будто я до их уровня не дотягиваю. Хуже пишу, вот и все.

– Тебе всего двадцать, не забывай, – сказала мама.

Я взял кусок лефсе и в два укуса с ним расправился.

– Девятнадцать, – поправил я, – но я же там учусь именно сейчас. Может, когда мне станет двадцать пять, все будет лучше, но что толку думать об этом сейчас?

Мама разлила кофе по чашкам.

– И еще я влюбился, – добавил я, – наверное, поэтому особо и не разговариваю.

– Это ты осенью с кем-то познакомился? – Мама поднесла ко рту чашку, не сводя с меня глаз.

– Я с ней на Пасху познакомился, когда приезжал к тебе в гости. Мы тогда всего один раз и виделись. Потом переписывались, а сейчас встретились уже в Бергене. Она изучает психологию. Родом из Каупангера. Моя ровесница.

– Но романа у тебя с ней нет?

Я покачал головой:

– В том-то и дело. Я не уверен, что ей этого хочется. Я тут немного облажался… И потом… Ну да, теперь ничего не происходит.

Из соседней комнаты послышался храп, похожий на рычанье. Следом кашель.

– Наверняка все уладится, – сказала мама.

– Возможно, – ответил я, – посмотрим. Но в целом все неплохо. Квартира у меня хорошая, и вообще мне в Бергене нравится.

– Я через несколько недель, может, заеду вас навестить, – сказала мама, – я еще хотела с бывшими однокурсницами встретиться. С Герд, помнишь ее?

– Да, конечно.

– Знаешь, я подумываю снова взяться за учебу. Может, в аспирантуру поступлю. Но вопрос упирается в деньги, да и на работе придется брать отпуск.

– Да, – отозвался я и взял еще кусок лефсе.

* * *

В спальне я долго лежал без сна. Темнота объединяла эту крохотную комнату с огромным пространством за ее пределами. Старая деревянная кровать представлялась мне маленькой лодкой. Порой за окном шумели деревья, ветер сдувал воду с листьев и с тихим стуком разбивал капли о стекло. Потом он стихал и шумел где-то поодаль, словно в этот вечер по окрестностям гуляло несколько ветров одновременно.

Когда я впервые приехал сюда, у меня сложилось впечатление, будто жизнь здесь закончилась. Не то чтобы смерть отметила этот дом своим знаком – просто все, что должно было произойти, уже произошло.

Я перевернулся на бок, подложив локоть под голову. Прислушиваясь к пульсу, я вспомнил, что однажды сказал мне дедушка: если хочешь заснуть, нельзя слушать собственное сердцебиение. Это показалось мне странным, не помню, почему он вообще об этом заговорил, но каждый раз, когда я ложился вот так и слышал пульс, я сразу же вспоминал дедушкины слова.

Всего за несколько месяцев до этого мама рассказала, что в начале шестидесятых дедушку довольно долго мучили страхи, такие сильные, что он оставил работу и все время лежал на диване, боясь умереть. Из всех дедушкиных детей дома в то время жил только Хьяртан, но он был еще мал и не понимал, что происходит.

Мамин рассказ растревожил меня прежде всего тем, что раньше я ничего об этом не знал и никогда бы не догадался. Может, в жизни моих близких есть и другие потайные карманы с пугающими событиями? Но и сам факт, о котором она рассказала, то, что это случилось именно с дедушкой, никак не укладывался в голове, ведь если что у меня и ассоциировалось с ним, то это жизнелюбие. Впрочем, я не воспринимал его как отдельную личность со своей отдельной жизнью, для меня он всегда был только дедушкой, так же как бабушка была только бабушкой.

Старая береза во дворе зашелестела и, встряхнувшись по-собачьи, обрушила на стену целый каскад капель.

Темно. Тихо. Пульс. Ду-дунк. Ду-дунк. Ду-дунк.

В отличие от дедушки, я слышал не смерть, а жизнь. Мое сердце молодое и сильное, оно простучит и через мои двадцать, и через мои тридцать, и через сорок, и через мои пятьдесят тоже должно простучать. Если я стану таким же старым, как дедушка, а ему восемьдесят, значит, сейчас я прожил лишь четверть жизни. У меня почти все еще впереди, залитое обнадеживающим светом неведенья и шанса, и сквозь него сердце, эта надежная мышца, проведет меня целым и невредимым, мудреющим, набирающимся сил и обогащающимся пережитым.

Ду-дунк. Ду-дунк. Ду-дунк.

Ду-дунк. Ду-дунк. Ду-дунк.

* * *

Машину Ингве я увидел в окно гостиной – дворники, скользящие по стеклу, и его темный силуэт за рулем, – и сказал маме, которая сидела, положив бабушкины ступни себе на колени, что Ингве приехал. Мама осторожно опустила бабушкины ноги на пол и встала. Бабушка с дедушкой пообедали в двенадцать, а мы с ней ждали Ингве, и мама пошла на кухню приготовить ему поесть.

Машина остановилась возле дома, потом хлопнула дверь, из коридора послышался шум, я обернулся и увидел Ингве.

– Привет, – сказал он.

– Да, норвежский народ все растет! – отозвался дедушка.

Ингве улыбнулся. Его взгляд скользнул по мне.

– Привет, – сказал я, – хорошо доехал?

– Да, нормально. – Ингве протянул мне стопку газет. – Вот, захватил с собой.

В комнату вошла мама.

– Если ты голодный, то у меня еда готова, – сказала она.

Мы пошли на кухню и сели. Мама натушила огромную кастрюлю лапскауса[18] – я решил, что оставшийся она хочет заморозить, чтобы потом, когда дедушка с бабушкой останутся одни, дедушка просто брал бы его и размораживал.

– Хорошо доехал? – спросила мама, ставя кастрюлю на стол, рядом с хлебцами, маслом и кувшином воды.

– Да, конечно, – ответил Ингве.

Его словно окутывала какая-то пленка, мешающая полноценному контакту. Впрочем, это ничего не означало, так порой случалось, а сейчас он много часов подряд провел за рулем, сидел в машине и думал о своем, ему требовалось переключиться, настроиться на этот дом, где мы с мамой за целый день успели обвыкнуться и притереться.

Ингве положил себе лапскауса в глубокую тарелку, пододвинул половник ко мне, и я принялся накладывать еду. От тарелки валил пар, я взял хлебец, откусил кусочек, налил воды, поднес ко рту ложку с лапскаусом и подул на нее.

– Привет тебе от Анн Кристин, – сказал Ингве, – я ее вчера встретил и сказал, что собираюсь сюда.

– Спасибо, – поблагодарила мама.

– А где ты ее встретил? – спросил я как можно равнодушнее. Ведь Ингве говорил, что остается в городе работать, и вроде никуда выходить не собирался, но если он встретил Анн Кристин, значит, все-таки выходил, и тогда получается, что он соврал, а зачем?

– В столовой на Сюднесхаугене, – ответил он.

– А, понятно.

Поев, мы сели пить кофе в гостиной, дедушка рассказывал, мы слушали. Потом пришел Хьяртан, в той же одежде, в которой ходил последние два дня, со всклокоченными волосами и с горящим взглядом за стеклами очков. На этот раз Ингве не раздражали монологи Хьяртана, он вообще казался присмиревшим и отстраненным, точно смотрел не на нас, а внутрь себя. Мало ли почему, подумал я, может, ему просто хочется помолчать.

На улице шел дождь.

Хьяртан ушел к себе, я читал газеты, мама мыла на кухне посуду, Ингве понес вещи в свою комнату и на некоторое время пропал. Снова спустившись, он уселся перед камином и раскрыл книгу.

Я опустил газету и взглянул в окно. Смеркалось. Свет фонаря возле соседского дома был полосатым от дождя.

Бабушка спала в кресле. Дедушка тоже заснул сидя.

Мама читала рядом с ним на диване. Ингве тоже читал. Я смотрел на него, зная, что он это чувствует, потому что, когда в таком тихом помещении смотришь на человека, он это замечает. И тем не менее он не поднимал взгляда, не отрывал глаз от книги.

Что-то было не так.

Или у меня уже паранойя?

Он просто читает, какого хера я решил, что это означает, будто что-то не так?

Я снова поднял газету и продолжил чтение. Теперь Ингве взглянул на меня. Я старался не смотреть на него в ответ.

Почему он на меня смотрит?

Он встал и вышел. От стука двери проснулся дедушка, моргнул, встал и, подойдя к печке, открыл дверцу и подложил два полена. Наверху заскрипели половицы.

Потом все стихло.

Он что, лег спать?

Сейчас?

Потому что на самом деле вчера всю ночь где-то шлялся, а не работал в гостинице?

Я пошел с чашкой на кухню и налил себе кофе. В почти кромешной темноте чуть более светлым пятном виднелся фьорд. Дождь стучал по крыше и стене. Я опять сел в гостиной, взял пачку табака и скрутил самокрутку. Дедушка чистил трубку – постучал ею о стеклянную пепельницу и белым трубочным ершиком выковырнул несколько черных комочков и пепел. Проснулась бабушка – она попыталась встать, нагнулась вперед, но ее повело назад. Тогда она протянула руку к двум кнопкам в подлокотнике, нажала одну из них, и кресло с тихим жужжанием стало подниматься, причем бабушку тоже будто бы приподняло и подтолкнуло вперед, так что через мгновение она ухватилась за ходунки. Однако идти самостоятельно с настолько сгорбленной спиной было невозможно, поэтому мама встала, взяла бабушку под руку, отодвинула ходунки и спросила, куда ей нужно. Дрожащие губы пролепетали ответ, которого я не услышал, но, наверное, бабушке понадобилось на кухню, потому что направились они именно туда. Дедушка все это время занимался трубкой.

Наверху заскрипели половицы, а после ступеньки. Дверь открылась, и Ингве посмотрел на меня.

– Выйдешь со мной, Карл Уве? – спросил он. – Есть разговор.

Надежда, придававшая мне сил, испарилась, и внутри у меня все сжалось. Мир рухнул.

Ингве встречается с Ингвиль.

Я встал и направился в коридор. Стоя спиной ко мне, Ингве надевал куртку. Он ничего не сказал. Я сунул ноги в кроссовки, нагнулся и завязал шнурки, потом выпрямился и тоже надел куртку. Ингве ждал. Когда я застегнул молнию, он открыл дверь. В прихожую ворвался свежий воздух. Я накинул капюшон и затянул под подбородком завязки, Ингве подошел к машине, открыл дверцу и достал зонт. Капли с мерным стуком падали на дом и гравий, а рядом, в могучей темноте, влажно шлепали о траву и мох, деревья и кусты.

Ингве раскрыл зонт, я затворил дверь, и мы пошли вниз по склону. Я поглядывал на него, он смотрел вперед. Ноги у меня обмякли и дрожали, внутри царил раздрай, однако посреди него присутствовала некая твердость. Я ничем ему не обязан. Он от меня ничего не добьется.

Мы вышли за ворота и мимо соседского дома направились к заасфальтированной дороге.

– Пойдем туда? – предложил Ингве.

– Давай, – согласился я.

Над перекрестком, где сходились три дороги, горели фонари, но едва мы, миновав его, оказались на дороге, ведущей в долину, как окунулись в темноту. С обеих сторон стеной стояли деревья. С реки и из леса, на которые падал дождь, доносился слабый шелест. Больше ничто, кроме наших шагов, не нарушало тишины. Я смотрел на него. Он бросил быстрый взгляд на меня.

– Есть разговор, – начал он.

– Ты уже говорил, – сказал я. – Так что же ты собрался мне сказать?

Ингве снова уставился вперед.

– Мы с Ингвиль теперь встречаемся, – проговорил он.

Я ничего не ответил и лишь молча смотрел на него.

– Просто… – начал было он.

– Я не хочу ничего об этом слышать, – сказал я.

Ингве умолк, мы все шагали вперед.

Стук капель, наши шаги, стена деревьев в темноте. Запах мокрого ельника, запах мокрого мха, запах мокрого асфальта.

– Я хотел бы объяснить… – произнес он.

– Нет.

– Но, Карл Уве…

– Я же сказал – не хочу ничего об этом слышать.

Мы добрели до тира – маленькой будки перед узкой вытянутой площадкой справа от дороги. Где-то в отдалении послышался звук мотора. Машина спускалась со склона в самом конце долины.

– Я ничего такого не собирался, – произнес он.

– Не желаю ничего СЛЫШАТЬ! – перебил его я. – Ясно тебе? Ничего!

Мы еще немного прошли молча. Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал, опустил голову и остановился.

– Пойду назад, раз так, – проговорил он.

– Давай, – бросил я, продолжая шагать дальше, слыша, как стихают за моей спиной его шаги.

В следующую секунду вывернувший из-за поворота автомобиль наполнил темноту адским огнем. Слепящая пелена перед глазами висела еще несколько секунд после того, как автомобиль унесся прочь, и некоторое время я двигался почти на ощупь, пока глаза вновь не привыкли к темноте и из нее не проступили деревья и дорога.

Я больше не стану с ним разговаривать. Уехать раньше завтрашнего дня все равно не получится, поэтому смотреть на него придется, и в Бергене тоже не получится его не встречать, там этого не избежишь, рано или поздно все равно на него наткнешься, город-то небольшой, но я просто буду молчать, ни здесь ничего не скажу, ни когда-либо потом. Я дошел до конца долины, до водопада на скале и речки под дорогой, посмотрел на слабое сияние там, где вода ударялась о камни и уходила в омут на дне, – это казалось почти непристойным, вода в воде в придачу к потокам дождя, – а затем повернул назад. Брюки промокли, я замерз, и ничего хорошего в доме меня не ждало.

Они уже переспали?

Все во мне напряглось.

Я остановился.

Ингве с ней переспал.

Когда он уедет отсюда, то вернется домой и снова станет с ней трахаться.

Станет гладить ее грудь, целовать ее губы, стянет трусы, всунет ей.

Сердце в груди колотилось, как после бега.

Она выкрикивала его имя, шептала его имя, целовала его, раскидывала перед ним ноги.

Я снова зашагал.

Она спросит, как все прошло, что я сказал. Ингве ответит. Я превращусь в «него», того, о ком они будут говорить. Младший братишка. Наивный младший братишка, который сидит у себя в комнате и ждет ее, который думает, что нужен ей, пока она веселится с Ингве в баре, трахается с Ингве дома. Достаточно уже того, что Ингвиль ночует у него, по утрам принимает душ в его ванной и завтракает у него на кухне, словно так и надо.

Она ласкает его, а как же иначе, смотрит ему в глаза, а как же иначе, говорит, что любит его, а как же иначе, это не мои навязчивые мысли, это все происходит на самом деле. Происходит каждый день.

На пригорке передо мной светился дом, со всех сторон окруженный почти непроглядной тьмой.

Дальше жизнь Ингве потечет без меня. Я больше к нему не приду. Отныне мне на него наплевать так, как ни на кого другого. Если он полагает, что все станет как прежде, что я однажды смирюсь с этим, то его ждет разочарование.

А сейчас главное – пережить этот вечер. Ингве уже здесь, спрятаться от него не выйдет, я просто не стану обращать на него внимания, это будет правильно, потому что тогда он решит, будто я с ним такой только сейчас, а со временем все сделается как прежде, и лишь позже он поймет, что я больше никогда ему не скажу ни слова.

Я открыл дверь, вошел в прихожую, повесил куртку, поднялся в комнату, переодел брюки, заглянув в ванную, вытер полотенцем лицо и спустился на первый этаж в гостиную, где все остальные смотрели телевизор.

Ингве там не было. Я посмотрел на маму.

– Где Ингве? – спросил я.

– У Хьяртана, – сказала мама.

Я уселся.

– Что случилось? – спросила мама.

– Ничего.

– Нет, что-то не так, я же вижу, – возразила она.

– Помнишь, я тебе говорил, что влюбился? – спросил я.

– Да, конечно.

– Теперь с этой девушкой встречается Ингве, – сказал я, – он мне сейчас об этом рассказал.

Мама вздохнула и посмотрела на меня.

– Да, и я тут не виноват, – сказал я.

– Только не ссорьтесь, – сказала мама, – это пройдет, Карл Уве. Сейчас тебе очень тяжело, но это пройдет.

– Может, и так, – согласился я, – но это не значит, что я буду с ним общаться.

Мама встала.

– Я ужин приготовила, – сказала она, – накроешь на стол?

– Конечно.

Я отнес в столовую чашки и тарелки, масло и хлеб, лосося и омлет, нарезанную колбасу и сыр, чайник чая и молоко. Когда я закончил, мама спросила, не позову ли я Ингве. Я посмотрел на нее.

– Разумеется, – ответил я.

Обувшись в кроссовки, я прошел по двору до другого дома. Возможно, Ингве решит, коль скоро я пришел, то все осталось как прежде; разубеждать его я не буду.

Я открыл дверь, шагнул в прихожую и подошел к лестнице. Наверху громко играла музыка. Я поднялся на несколько ступенек, чтобы видеть гостиную. Ингве сидел в кресле и смотрел в стену. Меня он не слышал. Я мог бы окликнуть его, но не стал, потому что, к своему ужасу, увидел, что по щекам у него текут слезы.

Он что, плачет?

Я осторожно спустился и отошел от лестницы. В коридоре я ненадолго остановился. В последний раз я видел, как он плачет, разве что в детстве.

Но отчего он плачет?

Я сунул ноги в кроссовки, тихо прикрыл дверь и зашаркал по двору.

– Он скоро придет, – сказал я, войдя в гостиную, – велел начинать без него.

* * *

На следующий день рано утром мама отвезла меня к причалу в Рюшедалсвике. Катер пришел почти пустой, и я выбрал то же кресло, что и по пути сюда. За ночь слегка распогодилось, тучи хоть и не разошлись, зато посветлели, и дождь прекратился. Катер резал тяжелую серую воду, с удивительной быстротой скользя под неподвижными сводами гор, между которыми пролегал фьорд.

Накануне вечером я ушел спать еще до того, как Ингве вернулся в дом, а утром проснулся раньше его, поэтому кроме как в гостиной у Хьяртана, я больше его не видел, однако слышал его голос внизу, когда силился уснуть, и шаги на лестнице, когда он пошел ложиться. Меня словно жгло изнутри, мысль, что он со мной под одной крышей, была невыносима, единственное, о чем я думал, – это что он еще пожалеет.

Сейчас, посреди дня, когда катер нес меня по фьорду, все представлялось мне иным. Теперь я думал о ней. Он заморочил ей голову, ослепил внешним обаянием, и она повелась. Она не понимает, что я лучше его. Она не имеет об этом ни малейшего представления. Но она это поймет. И что тогда? Нужна ли она мне? Или пускай проваливает?

Хочу ли я с ней встречаться после того, как они с Ингве расстанутся?

О да.

Если ей захочется, то и мне тоже.

Пройдет год, и в Бергене меня ничто не удержит, да и ее, судя по всему, тоже, если они расстанутся.

Я подошел к киоску и взял чашку кофе, вышел с ней на палубу и сел на скамейку, откуда виднелся лес, который по пути сюда казался темной тенью на фоне гор, а сейчас четко обозначился под белым небом. Темно-зеленые, почти черные ели, сливающиеся в плотное зубчатое полотно, кое-где – лиственные деревья, по-осеннему желтые.

* * *

На паромном терминале я взял такси – с учетом пережитого я имел на это право. Но находиться дома, среди привычных мне вещей, оказалось менее приятно, чем я рассчитывал: именно здесь я просиживал вечера, дожидаясь ее, и сейчас, зная все, что я знал, понимая, что Ингвиль и не собиралась ко мне приходить, она была вместе с Ингве, я отчетливо видел, насколько глупо себя вел. То, как я любовался ею, вся выстроенная мною мечта выглядела до крайности наивно теперь, когда я знал, как на самом деле обстоят дела и что произошло в реальности.

Ингве знал, каково мне, знал, что я сижу здесь, жду и надеюсь, а сам в это время встречался с ней и спал с ней. Может, это тешило его самолюбие? То, что я, как придурок, сижу тут и смотрю в окно?

Оставаться в квартире было невыносимо, поэтому я надел куртку и вышел на улицу, вот только куда мне пойти? Воскресенье, магазины закрыты, а в тех кафе, что работали, сидеть в одиночку не хотелось.

Я остановился возле дома, где жил Юн Улав, и позвонил в дверь. Никто не ответил, и я двинулся дальше, вверх на холм, мимо площади Стёлеторгет, и вскоре уже пересек Торгалменнинген; внутри все пылало, я идиот, мне некуда податься, и никто меня не ждет, я просто иду, сгорая от стыда за все. Я добрел до Нюгордсгатен, срезал угол возле здания факультета естественных наук и вошел в парк, решил, что сяду на лавку и покурю – воскресенье, я просто гуляю; но в этом парке, погоди-ка, это же тут я держал Ингвиль за руку, однако думать об этом я не желал, она уже тогда знала, что я ей не нужен, что я ее недостоин, а идти на площадь Данмаркспласс не хотелось, там живет Ингве, мало ли, вдруг он дал ей ключи и сейчас Ингвиль у него в квартире. В противоположную сторону тоже не тянуло – там Сюднесхауген, где мы с ней пили кофе, дверь, возле которой болтали, когда к нам подошел Мортен. Вместо этого я спустился по первому склону к Григхаллену, миновал библиотеку и вокзал, свернул направо, к старым городским воротам, зашагал наверх, а там уж пошел вдоль склона.

Ингве сейчас наверняка возвращается домой. Если Ингвиль не у него в квартире, то Ингве наверняка поедет прямиком в Фантофт, где она его дожидается.

Она откроет дверь и посмотрит на него, нежно и преданно.

Они обнимутся.

Они будут стоять и целоваться, все более страстно.

А потом, срывая одежду, бросятся в комнату.

После закурят.

Что твой братишка сказал?

Разозлился. Но это у него пройдет. Ты б его видела. Ха-ха-ха!

Ха-ха-ха.

Жар волнами приливал к голове, заливая щеки, я шагал, стараясь спрятать лицо, мимо старой пожарной части – она была деревянная, крашенная белым, а внизу подрагивал многоцветный город – и дальше вдоль последней линии домов, затем медленно спустился к своей берлоге.

Там живет он, подумал я, брат, считающий себя писателем. И уже открыв дверь и войдя, я словно продолжал стоять на улице и смотреть, как я, самодовольный придурок, задергиваю шторы и закрываюсь от мира.

* * *

Следующие две недели занятия у нас вел Ролф Саген. Его курс был посвящен не жанрам, не прозе, не поэзии, не драме и не эссеистике, а собственно писательскому мастерству, то есть процессу создания текста и соответствующим стратегическим приемам. Давал он и практические советы, например, что прозаикам и драматургам полезно «создавать глубокие тылы», то есть записывать все о героях и их взаимоотношениях, так будешь намного лучше понимать, почему персонажи поступают именно так, а не иначе, причем картина складывается полнее, чем в чистовом варианте текста, «тылы» – это полноценный мир, лишь крупицами проступающий в тексте, а еще Саген рассуждал о причинах и предпосылках писательства. Дипломированный психолог, он говорил о необходимости при работе над текстом спускаться в глубинные слои сознания. Изредка он предлагал нам практические задания. Одно из них заключалось в том, чтобы очистить сознание от мыслей, как при медитации, попытаться опередить мысли, не оставить им места, мчаться все дальше в немыслимое, а потом, по его сигналу, записать первое, что придет в голову.

– Начали, – скомандовал он, и все сидящие за столом склонили головы и прикрыли глаза. У меня ничего не получалось, я сидел и думал, что мне надо очистить сознание от мыслей, но не мог. Прошло две минуты, три, возможно, четыре.

– А теперь записываем, – сказал он.

Первое, что пришло мне в голову, – это «Дармштадт», название города. Я написал о нем небольшой рассказ. Закончив, мы все вышли немного передохнуть, а вернувшись, стали зачитывать вслух то, что мы написали.

Саген сосредоточенно поглаживал бороду большим и указательным пальцами, кивал и называл услышанное интересным, необычным, удивительным, удачным. Когда дошла очередь до меня, похвалам пришел конец. Саген выслушал мой рассказ и посмотрел на меня.

– Вы задействовали только поверхностное сознание, – сказал он, – из-за этого текст получается неглубокий. Какое слово первым пришло вам в голову?

– Дармштадт.

– Да, это немецкий город, – сказал он, – вы там бывали?

– Нет.

– Нет, – повторил он. – Боюсь, мне особо нечего сказать о вашем тексте. Вам следует попытаться заглянуть в глубины сознания.

– Да, – сказал я.

Он подразумевал, что пишу я поверхностно. Тут он прав, это я и сам понял, между текстами остальных и моими пролегала пропасть. Я написал о юноше, бродившем по улицам Кристиансанна. Юноша этот появился не из глубин сознания, да и улицы тоже. Саген подтвердил все то, о чем я догадывался и так: мне нужно заглянуть в собственную подкорку, в самый мрак моей души, вот только как это сделать? Она же для меня закрыта! Я читал «Фугу смерти», никто из авторов не заглянул в подсознательное глубже, чем Целан, но что мне с этого проку?

На следующий день он приготовил нам новое задание. Нам выдали набор бессмысленных слов, мы должны были много раз повторить их про себя, пока Саген не попросит записать первое, что придет нам в голову.

Мы снова сидели ввосьмером, склонив головы и закрыв глаза. Записывайте, сказал Саген, и я написал то, что выскочило первым.

Два кожаных стула

на ветру

Больше ничего на ум не пришло.

Саген почесал подбородок.

– Интересно, – проговорил он, – два стула на ветру. Они на улице стоят, да? Да, скорее всего, так.

– Отличный заход, – похвалил Кнут.

– Допиши его, Карл Уве, – сказала Труде, – может получиться стихотворение.

– Этот образ раскрывается не сразу, – снова заговорил Саген, – в нем присутствует напряжение и нет ничего надуманного. Да, и впрямь интересно. По-моему, вы на верном пути.

Такие стулья были у нас в детстве – это о них я написал. Они стояли на зеленом пригорке, а с моря дул ветер. Ерунда, я это понимал, однако не спорить же, если остальные утверждают, будто из моих строк может получиться стихотворение.

Придя домой, я попытался его дописать.

два кожаных стула

на ветру

Желтый бульдозер – этот образ пришел мне в голову следующим.

гул города

уже покинутого тобой

Едва закончив, я знал, что скажут остальные. Убери «желтый бульдозер». Выкинь «уже» из последней строчки, оно там лишнее. Я так и поступил – и стихотворение было готово.

два кожаных стула

на ветру

гул города

покинутого тобой

По крайней мере, на стихотворение это было похоже. Я знал, откуда взялся образ кожаных стульев, с самого детства меня гипнотизировала оппозиция внутреннего и внешнего, когда то, чему следует быть внутри, оказывается снаружи, и наоборот. Одно из самых завораживающих воспоминаний – как мы с Гейром залезли в затопленный подвал недостроенного дома. Там даже пола не было, и мы стояли словно на скале посреди озера, и при этом внутри дома! Подоплека сцены на свалке, в тексте, за который меня и приняли на курсы, – то же самое противопоставление: Гордон и Габриэль расставляют стулья, столы и лампы в лесу. Два кожаных стула на ветру – это выжимка, волшебство детства в четырех словах. Другое дело – «гул города, покинутого тобой», этот прием я видел во множестве прочитанных стихов, где нечто и заявляется, и отрицается одновременно. Существует и противоположный прием, когда образ словно замыкается сам на себе, например, заяц превращается в зайца, но я до такого пока ни разу не додумался.

До сих пор!

Ну да!

Я стремительно дописал еще две строчки.

два кожаных стула

на ветру

гул города

покинутого тобой

девушка исчезает

в девушке

Вот так-то. Стихотворение готово!

Чтобы отметить это, я сунул под рубашку фотоальбом и спустился в ванную подрочить. Сжимая в левой руке раскрытую книгу, – я ухитрялся одновременно держать ее и листать, – правой я ухватился за член, и разглядывал одну фотографию за другой. Больше всего мне по-прежнему нравилась женщина с тазом белья, однако теперь мне повсюду чудилось что-то грязное, какой бы я ее ни представлял, в воображение вторгались мысли об Ингве и Ингвиль и о том, что Ингвиль, единственную не безразличную мне девушку, я потерял. Я быстро листал страницы, стараясь прогнать такие мысли, вдруг осознал, что действую в точности по совету Сагена, и в конце концов сумел сосредоточиться на соблазнительных телах женщин в фотоальбоме и кончить.

Ну хоть что-то.

Когда я поднялся к себе, оставалось лишь убить время, пока не придет пора ложиться спать. К счастью, мне ничего не стоило проспать двенадцать часов подряд. Учеба не радовала, не проходило и дня без того, чтобы в академии не отзывались обо мне, то есть о моих текстах, пренебрежительно. Никто не хотел меня обидеть, это называлось критикой, и предполагалось, что она пойдет на пользу, вот только в моем случае цель не достигалась, потому что в моих текстах нет ничего, что выдерживало бы такую критику. Они все – незрелые, банальные, поверхностные, а я действительно не в состоянии погрузиться в глубинные слои сознания, туда, где лежит самое важное для писателя. Об этом мне напоминали на всех наших обсуждениях, мне отвели такую роль, и если даже я напишу что-нибудь стоящее, как, например, стихотворение про два кожаных стула, его все равно истолкуют в свете сложившегося отношения ко мне: как счастливую случайность, как если бы обезьяна нечаянно написала «Гамлета».

В те дни учеба имела для меня один-единственный плюс: она отодвигала на задний план мысли об Ингве и Ингвиль. Поэтому сидеть в квартире стало невыносимо – там отвлечься не получалось, так что, когда не было письменных заданий, я уходил куда угодно, просто чтобы выйти из дома, – к Юну Улаву, выпить кофе, правда, слишком часто ходить к нему я не мог, иначе отсутствие у меня друзей сделается чересчур очевидным, поэтому я выдерживал нечто вроде карантина; на следующий день я шел к Анне, причем здесь действовали те же правила, выпить по чашке кофе, поболтать с час и распрощаться на четыре-пять дней, чем дольше, тем лучше, а других знакомых у меня не было. В кино в одиночку не пойдешь, только позориться, и в кафе «Опера» тоже. Стоять одному в баре, сгорая от стыда, что вокруг никого из знакомых, – нет, подвергать себя такому испытанию я не собирался. К тому же я с большой вероятностью мог наткнуться там на Ингве с Ингвиль или их друзей. Я холодел при одной мысли о том, что окажусь рядом с ними и стану свидетелем того, как они смотрят друг на друга или даже трогают друг дружку. Спасал меня Мортен: хотя общего у нас не было ничего, с ним всегда можно было о чем-нибудь поболтать и забежать к нему запросто, по-соседски.

* * *

Однажды вечером в дверь позвонили. Я решил, что это Юн Улав, и пошел открывать.

На лестнице стояла Ингвиль.

– Привет, – сказала она, коротко взглянув на меня.

Едва посмотрев ей в глаза, я почувствовал себя так, будто ничего не произошло. Сердце мое билось по-прежнему влюбленно.

– Это ты? – сказал я.

– Да. Я думаю, нам надо поговорить. – Она опустила глаза и отвела со лба локон.

– Проходи, – пригласил я.

Она прошла следом за мной и села на диван.

– Хочешь чаю? – предложил я.

Ингвиль покачала головой:

– Я ненадолго.

– Я все равно заварю.

Я прошел на кухню и поставил на плиту кастрюлю воды. Ингвиль я ждал в последнюю очередь, так что квартира не сияла ни чистотой, ни порядком. Я бросил в заварочный чайник щепотку заварки и вернулся к Ингвиль. Она курила. Пепельница стояла полная, я взял ее и высыпал окурки в мусорное ведро на кухне.

– Ради меня не заваривай, – попросила она, – я все равно скоро пойду. Я просто хотела тебе кое-что сказать. – Ингвиль рассмеялась, взглянула на меня и тотчас отвела глаза.

– Чай почти готов, – сказал я. – Мы сейчас в академии поэзию изучаем, и я недавно прочел совершенно потрясающие стихи. Особенно одно. Прочитать?

Она покачала головой:

– Не сейчас, Карл Уве. – Ингвиль заерзала на диване.

– Но оно недлинное, – заверил я, – погоди, сейчас найду.

– Нет, не надо, сейчас правда не время.

– Да, брось, я быстро. – Я пролистал стопку листков со стихотворениями, нашел то, которое искал, и повернулся к ней: – Вот оно. Это быстро.

С листком в руках я встал посреди комнаты и принялся читать.

ФУГА СМЕРТИ

Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами

мы пьем его в полдень и утром мы пьем его ночью пьем и пьем

мы роем могилу в воздушном пространстве там тесно не будет

В том доме живет господин он играет со змеями пишет

он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои Маргарита

он пишет так и встает перед домом и блещут созвездья он свищет своим волкодавам

он высвистывает своих иудеев пусть роют могилу в земле

он нам говорит а теперь играйте пускай потанцуют

Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем вечерами

В том доме живет господин он играет со змеями пишет

он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои Маргарита

пепельные твои Суламифь

мы роем могилу в воздушном пространстве там тесно не будет

Он требует глубже врезайте лопату в земные угодья эй там одному а другому играйте и пойте

он шарит железо на поясе он им машет глаза у него голубые

Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем вечерами пьем и пьем

в том доме живет господин о твои золотые волосы Маргарита

пепельные твои Суламифь он играет со змеями пишет

Он требует слаще играйте мне смерть Смерть это немецкий учитель

он требует темней ударяйте по струнам потом вы подыметесь в небо как дым

там в облаках вам найдется могила там тесно не будет

Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя в полдень Смерть это немецкий учитель

мы пьем тебя вечерами и утром пьем и пьем

Смерть это немецкий учитель глаза у него голубые

он целит свинцовая пуля тебя не упустит он целит отлично

он на нас выпускает своих волкодавов он нам дарит могилу в воздушном пространстве

он играет со змеями и размышляет Смерть это немецкий учитель

золотые косы твои Маргарита

пепельные твои Суламифь[19]

Я читал так, как нас учили, мерно и ритмично, не выделяя отдельные слова, ничего не акцентируя, главное – ритм, ритм – это все. Пока я читал, Ингвиль курила, уставившись в пол.

– Красиво, да? – спросил я.

– Да, – ответила она, – по-моему, просто невероятно. Удивительно. Я никогда прежде ничего подобного не слышала.

Я уселся на противоположный конец дивана.

– Ингве же рассказал тебе обо всем, да? – спросила она.

– Вода закипела. – Я встал. – Погоди.

Я прошел на кухню и залил кипятком сухую заварку, которая через несколько секунд размокла и размякла, самые крупные чаинки разбухли, а находящиеся в них вещества высвободились и окрасили воду, сперва позолотив ее, потом делая все темнее и темнее. Я отнес заварочный чайник и две чашки в комнату и поставил на стол.

– Пускай только сперва заварится, – сказал я.

– Я уже скоро пойду, – сказала она, – я просто хотела поговорить с тобой о том, что случилось.

– Хоть чашку чаю-то выпей, – уговаривал я.

Я налил чаю ей в чашку, он получился слабый, я вылил его обратно в чайник и налил в чашку еще раз. На этот раз заварка потемнела, хоть и не совсем, но пить было можно.

– Тебе с молоком?

Ингвиль покачала головой и, взяв чашку обеими руками, сделала глоток и поставила ее на стол.

– Ты тут ни при чем, – сказала она, – я про то, что случилось.

– Ясно. – Я налил себе чаю.

– Надеюсь, мы с тобой останемся друзьями, несмотря ни на что.

– Конечно останемся, – заверил ее я. – Почему бы и нет?

Она улыбнулась и снова отхлебнула чаю.

– Как вообще дела? – спросил я.

– Хорошо, – ответила она.

– Как учеба – нравится?

Она покачала головой:

– Даже не знаю.

– Вот и я, – сказал я, – но академия моя всего на год, а не на шесть, как твоя психология. А дальше посмотрим. Может, на литературоведение поступлю. Но вообще я собираюсь писать и потом.

Мы молчали. От ее присутствия рядом мне было не по себе.

– Ты все еще в Фантофте живешь? – спросил я.

Она покачала головой:

– Нет, переезжаю в коммунальное жилье.

– Правда?

– Да. Знаешь, мне пора. – Она встала. – Спасибо за чай. Увидимся.

Я проводил ее до коридора, улыбнулся и попрощался, дождался, когда она скроется за углом, вымыл чашки, вытряхнул пепельницу, чтобы ничто не напоминало мне о ней, лег на кровать и уставился в потолок. Восемь вечера. Через два часа можно будет ложиться спать.

* * *

Прожить учебные дни не составляло труда. По утрам я брел под дождем в академию, радуясь, что увижусь с сокурсниками, мы так часто общались, что они меня почти не напрягали, потом, к вечеру, под стремительно темнеющим небом шел домой. Ужинал, сидел и читал, пока жажда действия не выгоняла меня на улицу, в никуда, иначе говоря, без намерения кого-либо встретить. Идти мне было некуда, сидеть в квартире я не мог, так что же оставалось делать? Идти в одиночку в кино или в «Оперу» – ни за что! Некоторое время такой распорядок меня устраивал, ничего странного в нем не было, он вполне объясним – курс у нас крошечный, другие студенты старше меня, дружить со мной никто из них не станет, это не то же самое, когда вокруг тебя сотни, если не тысячи однокурсников. Да, это вполне объяснимо, я учусь в Академии писательского мастерства, а когда окончу ее, возьму учебный кредит и поеду в Стамбул и буду писать там, в городе, где мне и не полагается иметь знакомых, экзотическом и чужом, сказочном, сидеть в собственной комнате в Стамбуле и сочинять, черт меня дери!

Я писал письма, рассказывал о своих планах. Читал романы, о которых говорили нам в академии, – Эйстейна Лённа, Уле Роберта Сунде, Клода Симона, Алена Роб-Грийе, Натали Саррот, хотя мне они казались чересчур сложными, я пробивался сквозь них в надежде, что хоть что-нибудь осядет у меня в голове. Я ходил в центр и покупал пластинки, пил кофе в кондитерских, куда обычно заглядывают лишь старики и где я не морочился тем, как выгляжу и что обо мне скажут и что кто-нибудь обратит внимание на то, что я один. На стариков мне было положить, и на себя самого тоже. Я рассматривал пластинки, читал книги, пил кофе и курил. После шел домой, доживал до вечера, ложился спать, дальше наступал новый день. Будни проходили терпимо, на выходных приходилось тяжелее, после обеда, часа в два-три меня начинало тянуть куда-нибудь выйти и развлечься, как другие студенты, к шести-семи часам это желание обострялось – сейчас все разогреваются у кого-нибудь, перед тем как пойти веселиться, а я сижу один. Часам к восьми-девяти становилось полегче: скоро уже пора ложиться спать. Иной раз что-то отвлекало мое внимание – книга, которую я читал, или текст, над которым я работал, – и я забывал о времени и ситуации, а когда в следующий раз смотрел на часы, они показывали двенадцать, час или даже два. Это было хорошо, тогда утром я спал дольше, таким образом сокращая следующий день. Иногда в субботу вечером я выходил из постылой квартиры и ноги несли меня в центр, мимо «Оперы», где в окнах виднелись смеющиеся лица и золотистые кружки с пивом, и хотя достаточно было открыть дверь и войти, ведь там не заперто, но я никак не мог, так уж все сложилось. Однажды я все же сделал это и, как и ожидал, окунулся в кошмар, я стоял в баре, сгорая изнутри, грудь пылала, голова полыхала, я никого тут не знаю, у меня нет друзей, и все это видят, я стоял в баре в одиночестве и притворялся, будто это совершенно естественно, я пил и спокойно оглядывал зал: нет ли тут сегодня кого-нибудь из знакомых?.. И правда нет, надо же, вот удивительно, никогошеньки! Ну что ж, и ладно, выпью пивка и пойду домой спать… Завтра уйма дел, поэтому лучше лечь пораньше… Я спешил домой и злился на себя и собственную глупость – дома мне делать все равно нечего, что за идиотизм, зачем было вот так демонстрировать, какой я лузер?

* * *

На следующих выходных я позвонил Ингве. У него был телевизор, и я решил спросить, собирается ли он смотреть футбол, и если да, то можно ли мне посмотреть у него. Про случившееся с Ингвиль я не забыл, прощать его и не думал, но братьями с ним мы были задолго до того, как я влюбился в Ингвиль, – не стоит путать две эти вещи, ведь две мысли в одной голове вполне умещаются.

– Алло, – раздался в трубке его голос.

– Привет, это Карл Уве.

– Давно тебя не было слышно! – сказал он. – Ты как?

– Хорошо. Я только спросить – ты сегодня футбол вечером будешь смотреть?

– Собирался, да.

– Можно я зайду к тебе посмотреть? – спросил я.

– Конечно. Приходи.

– А Ингвиль у тебя? Потому что тогда я не приду.

– Нет, она на этих выходных дома. Так что приходи.

– Договорились. Пока.

– Пока.

– Ты, кстати, ставку сделал?

– Ага.

– А сколько строчек заполнил?

– Тридцать две.

– Ясно. Ладно, до встречи.

* * *

Я купил в ближайшем магазине упаковку пива, принял душ, переоделся, под дождем добежал до киоска и сделал ставку, дождался автобуса, сел в него и поехал, разглядывая огни за окном и движение, наполнявшее город, переменчивый каскад цветов и форм, отраженный в воде, переливающийся свет, зонтики и мельтешение «дворников», склоненные головы и накинутые капюшоны, резиновые сапоги и дождевики, воду, стекающую по тротуарам и льющуюся из водостоков, чаек, которые кружили сверху и, нахохлившись, садились на флагштоки или на нелепо высокий памятник на площади Фестплассен, статую мужчины в натуральную величину, поставленную на колонну высотой, во сколько, кстати, метров – двадцать? Тридцать? Кристиан Микельсен – чем заслужил он подобную судьбу?

Берген, город мельтешащих по стеклу «дворников».

Берген, город тесных, продуваемых ветром квартирок без туалета.

Берген, город человеческих рыб. Смотри, как они разевают рты.

Сюда приехал дедушка после того, как распродал свои книги в окрестных деревнях, ходя от дома к дому и предлагая всем желающим свою маленькую библиотеку, чтобы купить себе новый костюм. Здесь купил он и кольцо, готовясь к свадьбе с бабушкой. Берген – для них это был Город. Отправляясь сюда, он наряжался, доставал лучшую свою одежду и самую красивую шляпу, как, по всей вероятности, поступал всегда.

Через Данмаркспласс, направо под вывеску у деревянного сарая, где продают шины, сразу после – налево и дальше наверх, мимо домов, выстроенных для рабочих.

* * *

Все как обычно, думал я, позвонив и дожидаясь, когда Ингве откроет. Все как раньше.

Именно так все и оказалось.

Ингве купил английские карамельки в шоколаде – в детстве папа всегда угощал нас такими, когда мы смотрели футбол, – и сварил кофе, который мы пили, пока не перешли на пиво и чипсы перед вторым таймом. Мы записывали счет всех одиннадцати игр, Ингве угадал десять, но к концу все пошло наперекосяк, я угадал семь, обычно, когда я делал ставку, примерно так и выходило.

После матча к Ингве заглянули Асбьорн и Ула, мы пили и болтали, а после доехали на такси до центра и пошли в кафе «Опера». Ингвиль никто даже не упомянул. В начале вечера я сидел тихо, сказать мне было нечего, поделиться нечем, но я пьянел все сильнее, в конце концов почувствовал себя пупом земли и принялся нести что в голову взбредет. Что на будущий год уеду в Стамбул и буду там заниматься сочинительством, что пишу лучше Брета Истона Эллиса, у него сердце холодное, а у меня нет, что Ян Хьерстад читал мои вещи и хвалил. Домой не пойдем, сказал я, когда такси замигали фарами, и, к счастью, никто и не собирался, после «Оперы» все стояли на улице и решали, куда пойти догоняться. Среди них были Эрлинг с Арвидом, они жили в большом коммунальном доме на Виллавейен, прямо за студенческим центром, туда мы и решили двинуть, правда, пить у них, как выяснилось, было особо нечего, но это не беда, кто-то тотчас поймал такси, чтобы смотаться домой за выпивкой, а остальные медленно побрели вверх по склону, Арвид с Эрлингом впереди, а мы следом, словно хвост за кометой.

И Эрлинг, и Арвид приехали с Трумёйи. Эрлинга я помнил – он играл вратарем в команде старше нас. Добрый и улыбчивый, за словом он, однако, в карман не лез. Несмотря на невысокий рост, была в нем какая-то нескладность, почти что несуразность, ее я подметил, еще когда он стоял на воротах. Арвид, высокий и рослый, занимал много места, куда бы ни приходил. Эти двое всегда оказывались центром компании. Их поднятый или опущенный большой палец решал все. Но мне это, похоже, не угрожало, ведь я брат Ингве. По крайней мере, так было, когда я только приехал в Берген.

Комнаты в большом деревянном доме оказались просторными и почти пустыми, я побродил по ним, потом привезли выпивку, я выпил, кто-то уставился на меня, я подошел к нему и спросил, чего он пялится, он ответил, что раньше не видал меня и просто не знает, кто я такой, я протянул ему руку, а потом так вывернул пальцы, что он завопил, и тогда я отпустил его. Ты что, зашипел он, совсем рехнулся? Я отвернулся и прошел в соседнюю комнату, где на полу устроилась целая компания, и среди них – сокурсник Ингве, который сидел с нами за столиком в первый мой вечер в «Опере». Ты вылитый Ян Хьерстад, воскликнул я, показывая на него, – одно лицо! Нет, я на него не похож, возразил он, совсем не похож. Он не похож на него, Карл Уве, сказал сидевший рядом Асбьорн. А ты похож на Тарьей Весоса! – я ткнул пальцем в Арвида. Это чего, комплимент, засмеялся он. Вообще-то нет, ответил я, оборачиваясь, потому что сзади ко мне подошел Ингве. Давай-ка уймись, сказал он, ты тут, говорят, чуть пальцы человеку не переломал. Так не пойдет, здесь так нельзя. Тут все друг друга знают, понимаешь? Так что давай сбавь обороты. Да какие обороты, отмахнулся я, у меня все путем. Вот, о литературе беседуем. О Хьерстаде с Весосом. Я отвернулся, прошел на кухню и открыл холодильник, от алкоголя у меня взыграл аппетит, я увидел полкурицы, схватил и, усевшись на разделочный стол, вгрызся в нее, время от времени заливая это дело виски. Дальше этого чудесного момента, как я сижу на кухне в студенческой квартире, ем курицу и запиваю ее виски, я ничего не помнил. Все почернело, и единственное воспоминание – это как я хватаю на улице камни и таскаю их в гостиную, пока кто-то меня не останавливает, а дальше все опять исчезло.

* * *

Так проходил конец осени: я садился на хвост к Ингве и его друзьям, в первые часы вел себя тихо и робко, зато вежливо и доброжелательно, а дальше выпивка ударяла мне в голову, и тогда язык мой нес незнамо что, руки творили незнамо что, на следующий день я просыпался с чернотой внутри, из которой на меня вываливались разрозненные воспоминания о том, как я накуролесил, я с невероятным усилием вставал с кровати и приходил в себя, позволяя обыденности постепенно взять верх. Я заурядность – по мере учебы я понимал это все отчетливее, мне недостает глубины и оригинальности, необходимой писателю, но, с другой стороны, сидеть рядом с остальными и молчать, зажавшись, мне не хотелось, потому что это мне тоже несвойственно, и единственное, что помогало, единственное, что вытягивало меня из этого всего куда-то еще, освобождало, возвращало к себе самому, это выпивка. Порой все кончалось благополучно, вечеринка успевала благополучно завершиться, прежде чем что-то происходило помимо того, что мне становилось радостно, но иногда все шло наперекосяк, я терял голову, как годом ранее в Северной Норвегии, и утрачивал власть над собой. Иногда я дергал дверцы машин, мимо которых проходил, и некоторые оказывались незапертыми, тогда я садился за руль и пытался завести машину, я знал, что надо соединить пару проводков, но не знал, каких именно, мне так и не удалось завести ни одной, но вспоминая на следующее утро об этих попытках, я ужасался. Как-то раз я залез в припаркованный на склоне рядом с моим домом автомобиль и оторвал ручной тормоз, машина проехала несколько метров вперед и ткнулась в другую, стоящую перед ней. Я сбежал оттуда, исполненный ликования. Еще я воровал велосипеды – заходил во дворы, искал непристегнутые и, найдя такой, катил на нем до дома. Однажды, проснувшись, я обнаружил велосипед у кровати. Пришлось дождаться темноты, вытащить его на улицу и оставить в каком-то переулке, трясясь всю дорогу от страха, что меня заметят и вызовут полицию. В другой раз в одном из домов я увидел людей в окне третьего этажа, поднялся по лестнице, постучал в дверь и вошел к ним, они покачали головами, я развернулся и вышел. Я не держал ни на кого зла, меня тянуло уничтожать вещи, а не людей, однако, когда я утрачивал способность судить здраво, случиться могло все что угодно, и, возможно, поэтому в последующие дни на меня накатывал такой ужас. Ингве, с которым я теперь проводил столько же времени, сколько прежде, говорил, что пить мне не надо, и предлагал взамен курить траву, возможно, с ней будет полегче. По его словам, у меня уже начала складываться неважная репутация и что это бьет и по нему. Но приглашать он меня не прекратил, наверное, потому, что скорее видел меня таким, каким я был обычно, чем таким, каким я иногда становился во время вылазки в город.

К середине ноября с деньгами у меня стало неважно, что, в сущности, оказалось к лучшему, нас отпустили на месяц в творческий отпуск, поэтому я поехал к маме, поселился в ее крохотной квартирке, писал ночами, пока она спала в комнате, а спал в коридоре днем, когда мама уходила на работу. По вечерам мы вместе ужинали, болтали или смотрели телевизор, после она ложилась спать, а мне предстояло трудиться. Спустя две недели она отвезла меня в Сёрбёвог, там было просторнее, и я постепенно втянулся в местную жизнь, бесконечно далекую от моей жизни в Бергене, однако меня все-таки мучила совесть, потому что в том, чем я занимался посреди немощи и болезни и в то же время воли к жизни и тепла, мне виделось нечто недостойное.

* * *

После Рождества Ингве переехал в студенческое коллективное жилье на Фьелльсидене, поскольку квартиру, которую он снимал до этого, решили продать. Теперь он поселился на большой роскошной вилле, я часто заглядывал к нему – это было одно из немногих мест, куда я мог пойти. Вместе с Ингве там жили еще три студента, с одним из них, Пером Рогером, я изредка общался, он тоже интересовался литературой и сам писал, однако принадлежал он к кругу знакомых Ингве, и по сравнению с ним я ощущал себя настолько ничтожным, что на его вопросы у меня почти не получалось ответить, и беседы не клеились.

В академии начался курс эссеистики, я написал о «Властелине колец», одной из тех книг, которые, наряду с «Дракулой» Брэма Стокера, приводили меня в подлинный восторг, и, хотя она не входила в список излюбленной преподавателями литературы, Фоссе все равно похвалил меня: назвал язык четким и точным, аргументацию добротной и интересной, и сказал, что у меня, совершенно очевидно, талант к критической прозе. Его похвала прозвучала для меня двусмысленно: означает ли она, что мое будущее – это литература о литературе, а не собственно литература?

Несколько раз к нам приходил Эйстейн Лённ; предполагалось, что мы покажем ему наши тексты, но мне не хотелось, я больше не желал становиться объектом унизительных обсуждений и вместо этого решил переговорить с глазу на глаз, взял текст и направился к нему в отель. В начале курса он сказал, что с утра и до самого вечера будет в нашем распоряжении и что если нам понадобится что-нибудь обсудить, то достаточно к нему зайти. Поэтому в семь вечера я вышел из квартиры и зашагал вниз, надо мной подрагивали фонари, вокруг о стены и крыши стучали капли дождя. Небо здесь оказалось неистощимо, дождь зарядил с начала сентября, за почти восемь месяцев солнце я видел всего раз-другой, да и то выглядывало оно на час. Редкие прохожие, выбиравшиеся на полупустые улицы, жались к стенам домов и старались поскорее преодолеть расстояние между пунктами А и Б. Вода в Вогене блестела в свете из окон домов, выстроившихся вдоль набережной, к которой медленно приближался паром. Когда я проходил мимо терминала, с парома уже перекинули трап и пассажиры устремились на берег, большинство – к ожидающим рядом такси.

Лённ жил за углом, в отеле «Нептун», я вошел внутрь, узнал у администратора, в каком номере он остановился, поднялся и постучал в дверь.

Лённ, здоровяк с крупными руками и широким лицом, изумленно уставился на меня.

– Вы сказали, чтобы мы заходили, если захотим что-нибудь обсудить, – начал я, – вот я и решил узнать – может, вы взглянете на мой текст? Я его с собой принес.

– Ну да-а, – протянул он, – проходи!

В темноватом номере горело лишь два ночника по обе стороны кровати, а ковер, красный, протянувшийся от одной стены до другой, словно всасывал весь свет в себя.

– Садись, – сказал Лённ, – что ты хотел мне показать? Я до завтра посмотрю, ладно?

– Тут совсем мало, – сказал я, – чуть больше страницы.

– Ну, тогда давай гляну, – сдался он.

Я протянул ему текст, Лённ водрузил на нос очки и принялся читать.

Я украдкой огляделся. Я принес Лённу рассказ о мальчиках, которые забрались на пролет моста, шел снег, они исчезли в снегопаде, и один из них прыгнул. Потом выясняется, что такое происходит постоянно: один из них прыгает, чтобы разбиться насмерть. На написание этого рассказа, или новеллы, меня вдохновил Хулио Кортасар.

– Ну-у, – протянул Лённ. Он снял очки, сложил их и убрал в карман рубашки. – Отличный рассказ. Выразительный и точный. Больше о нем особо сказать нечего, так ведь?

– Ну да, – согласился я. – Вам понравилось?

– Да, он мне очень понравился.

Лённ встал. Я тоже встал. Он протянул мне текст.

– Удачи, – сказал он.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Он закрыл за мной дверь, и, когда я брел по коридору, мне хотелось завопить от собственной глупости – зачем я вообще сюда притащился? Чего ожидал? Что он скажет, будто я гений? И что он сообщит обо мне своему издателю? Ну ладно, не гений, это вряд ли, но хотя бы что он заинтересуется мной и, возможно, расскажет кому-нибудь в издательстве, такую возможность я допускал. Это случалось, издательства проявляли интерес к слушателям писательских курсов, об этом каждый знает. Так почему же не ко мне?

* * *

Дочитав курс, Лённ благожелательно, тщательно подбирая слова, отозвался о каждом из нас и о литературных проектах, в которых ему удалось поучаствовать благодаря нам. Похвала у него нашлась для всех, кроме меня, – обо мне он и не обмолвился.

Из аудитории я вышел, полный ярости и обиды.

Допустим, я, в отличие от всех остальных, задания ему не сдавал, но ведь один-то мой текст он читал. Почему же он это скрывает? Если текст, по его мнению, настолько отвратительный, мог бы, по крайней мере, сказать?

После этого я не появлялся в академии несколько недель. Прогуливать я начал еще осенью, а после Рождества совсем распоясался, явки от нас никто не требовал, посещение было свободным, и если каждый раз, когда я прихожу туда, меня окунают головой в очко, то какой смысл вообще туда ходить, думал я, – лучше дома посижу, хоть напишу что-нибудь, ведь именно так оно и предполагалось, когда я подавал заявление, мне обещали, что в академии я получу возможность целый год писать. Поэтому до конца весны я больше времени проводил дома, а не в академии, а после речи Лённа вообще прекратил туда ходить. Впрочем, дома я тоже почти не писал, казалось, все утратило смысл, кроме разве что походов по кабакам, с этим все осталось как было, я занимался только тем, чем хотелось, то есть вел декадентскую богемную жизнь в большом городе, жизнь писателя, который движется навстречу саморазрушению с широко открытыми глазами и проводит свои дни с бутылкой на столе. Нарушив одно из своих правил, однажды вечером я пошел в город и напился в одиночку – заглянул в «Фектерлофтет» и взял графин белого вина. «Фектерлофтет» славился официантками, они там, все до единой, были красавицами. Поэтому, впервые отправившись в бар в одиночку, я и выбрал именно этот, – надеялся, наверное, что завяжу с кем-нибудь из них знакомство, но все вышло иначе, девушки работали, и до меня им дела не было, поэтому, прикончив второй графин, я встал и поплелся в «Оперу», где просидел в баре до закрытия, так и не встретив ни одного знакомого, а после пошел домой. Проснулся я от того, что меня кто-то тряс; я открыл глаза и увидел, что лежу в коридоре на полу, я сел и понял, что передо мной Юн Улав. Я вырубился прямо у него под дверью, в дождевике с полными карманами камней. Я понял, что собирался бросать их ему в окно. А в подъезд попал следом за кем-то из жильцов. Юн Улав посмеялся, и я, совершенно разбитый, поплелся к себе досыпать. Через несколько дней я отправился в кафе «Опера» еще до обеда, идти в академию было невмоготу, дома сидеть тоже, поэтому я решил дойти до «Оперы», взять вина и посмотреть, как будут развиваться события. Напиться посреди дня – мысль приятная, сулившая известную свободу, день вдруг дарил перспективу и предлагал совершенно иные возможности, потому что мне все будет нипочем. Когда ты пьян, даже прогуляться до магазина за газетой – уже приключение. В мире словно приоткрывалось отверстие: все обыденное, полки со жвачкой, монпансье, шоколадками выглядят гадко, когда видишь их спьяну посреди бела дня. Не говоря уже о статьях, которые читаешь спустя несколько минут, сидя за столиком у окна. Их покрывал налет гнили и мерзости, на который я смотрел яростными, почти торжествующими глазами. Охренеть, я кое-что собой представляю, других таких нет, я вижу то, что не видно другим, потому что смотрю в отверстие посреди мира.

Я пил несколько часов подряд, около пяти вечера заказал обед, потом пошел в книжный магазин и купил роман Джейн Энн Филлипс, который пытался читать еще несколько часов, но тщетно, сосредоточиться получалось всего на несколько минут, каждое прочитанное предложение наполняло меня чувствами. Так я тоже сумею, думал я, – нет, не так. Намного лучше. Намного, намного лучше.

Навалилась дремота, я прикрыл глаза и отключился, потом, вздрогнув, проснулся; долго ли я спал? Народа вокруг прибавилось. Внезапно передо мной вырос Пер Рогер.

– Здоро́во, Карл Уве, – сказал он, – в одиночку квасишь?

Смысла отнекиваться я не видел, поэтому кивнул.

– Пошли к нам! – пригласил он. – Мы на той стороне сидим.

Я долго смотрел на него. Что он такое говорит?

– Сколько ты выпил-то уже? – засмеялся Пер Рогер. – Ну чего, пошли? Там и девчонки есть!

Я поднялся и пошел следом за ним, сел на стул и кивнул остальным. Всего их было пятеро. Рядом со мной сидел блондин с отросшими волосами и в очках, с бакенбардами, в футболке с черепом, змеей и кинжалом и бело-серой куртке из козлиной кожи. Возле него расположился длинноволосый брюнет с глазами с поволокой. Дальше – девушка, на пару лет старше меня, как и парень рядом с ней, коротковолосый смуглый красавчик с хитроватым взглядом.

– Это Карл Уве, – представил меня Пер Рогер.

– А мы с тобой знакомы, – сказал блондин, – ты учишься, да?

– Да, в Академии писательского мастерства, – ответил я.

– Да ладно! Тогда ты не по адресу – чего у меня нету, так это культуры! Меня, кстати, Гауте зовут.

Он был бергенцем, его приятель тоже, смуглый брюнет приехал из Одды. А девушка – из Восточной Норвегии. Гауте с Пером Рогером трепались и хохотали, остальные по большей части помалкивали, порой смеялись над шутками Гауте, но будто издалека. Я пил и смотрел в окно, на сухой асфальт под фонарями. За столик к нам присел невысокий парень лет двадцати пяти в белой рубашке. Глаза его казались холодными и равнодушными.

Гауте посмотрел на меня.

– Знаешь, как называется тушка вокруг щелки? – спросил он.

– Нет.

– Баба.

Он заржал, я тоже засмеялся, мы чокнулись и выпили. Постепенно, шаг за шагом, я перебрался на другой уровень опьянения, восхитительный, и мне стало на все плевать. Я смеялся, что-то говорил, а когда стаканы пустели, ходил в бар за пивом.

С Гауте достаточно было поговорить совсем чуть-чуть, чтобы понять, до какой степени он не терпит ничего, что связано с властью и истеблишментом, он все это прямо-таки ненавидел. Среди моих знакомых антибуржуазных взглядов держались многие, однако они были студентами, а значит, частью системы, а мой новый собеседник, судя по всему, шагнул дальше, он осознанно вышел из нее и находился теперь вовне, и в то же время надо всем смеялся, сыпал шутками по любому поводу, отпускал остроты о евреях и неграх, и я смеялся над каждой и не мог остановиться. Когда «Опера» закрылась, он предложил всем завалиться к нему домой, послушать музыку и покурить, мы вывалили на улицу, поймали такси и доехали до его квартиры на полуострове Нурднес.

Когда мы вылезли из такси и вошли в подъезд, Пер Рогер сказал, что они пьют уже полгода и собираются продолжать в том же духе. Я ответил, что тоже так хочу. Он пригласил присоединиться к ним, и мы вошли в квартиру Гауте.

– Это материна, – сказал тот, – поэтому тут так красиво. Уж простите. Ха-ха-ха! Но чур не орать – тут соседи рядом.

– Да брось, Гауте, – не поверил Пер Рогер, – если я захочу заорать, то заору.

Не ответив, Гауте поставил пластинку, а я сел за стол. Зазвучала музыка – мрачная и громкая. Еще один длинноволосый чувак – его имени я не запомнил – достал из холодильника здоровенную морковь и принялся ее кромсать, усевшись на полу и привалившись к стене, полностью поглощенный своим занятием.

– Ты что делаешь? – удивился я.

Он не ответил.

– Трубку вырезает, – сказал Гауте, – он же из Осане родом. Там они привыкли ни хера не делать, вот и страдают херней. А ты-то, я гляжу, Lords of the New Church не особо уважаешь?

Я мотнул головой.

– Поп и инди, – сказал я.

– Поп и инди. – Он сокрушенно покачал головой. – Но трубку нам еще долго ждать. У тебя же есть табак, да?

– Да.

– А как насчет на стол лошадку насыпать? – заговорил чувак с холодными глазами.

– Лошадь на стол? – засмеялся Гауте. – Не понял?

– У тебя выпить нечего? – спросил я.

– Может, где-то и нароется глоток, сам не знаю. Сходи проверь, если хочешь. – Он кивнул в сторону кухни. – Сам я покурил бы.

Он посмотрел на парня из Одды:

– Ты вроде сказал, у тебя есть с собой?

Тот кивнул и вытащил комочек гашиша в фольге и упаковку сигаретной бумаги и протянул ее Гауте. Тот нагрел гашиш, я положил табак в бумагу, вытащил самую крупную табачную крошку, поднес к ней зажигалку – я видел, как это делают другие, – отдал табак парню, тот смешал гашиш с табаком и скрутил самокрутку, облизал бумагу, заклеил и вернул всю эту красоту мне.

Мы скурили половину, я поднялся и пошел в туалет, ощущение было такое, будто мне попали бомбой в голову, мысли разлетелись, кусок в одну сторону, кусок – в другую, так я бормотал, пока отливал.

Когда я вернулся, Гауте разговаривал с Пером Рогером в полный голос, оба почти кричали, фонтан острот о евреях, каламбуров и грубых шуток. Чувак с холодными глазами куда-то делся. Парень из Одды посадил себе на колени девушку и лапал ее. Длинноволосый набивал морковную трубку табаком. Я сел на пол у стены. За столом зашел разговор о самых жестоких способах самоубийства. Гауте наклонился вперед и протянул мне косяк. Я глубоко затянулся.

– Давай сюда, – хихикнул Гауте.

Я вернул косяк ему, он сделал затяжку и долго сидел с надутыми щеками, но потом выдохнул и передал косяк дальше, Перу Рогеру.

– Ты попал в суицидальный змеюшник, – заржал он, – мы собираемся пить, пока сил хватит, а после наложим на себя руки. Такой у нас план. Пер Рогер говорит, ты тоже хочешь?

– Ага, – ответил я, – по крайней мере, на выпивку подпишусь.

– У нас можно только сразу все. – Гауте снова засмеялся. – Но действовать будем по очереди. Те, кто останется, продадут волосы и золотые зубы и продержатся еще пару дней. Ха-ха-ха!

Глядя на меня, Пер Рогер засмеялся и добавил:

следуй за змеем

скользи и вейся

куда он ползет.

– Это что? – не понял я. – «Речи Высокого»?

– Нет. Это я написал.

– Серьезно? Очень круто!

– Мы все знаем, чей это змей! – встрял Гауте. – И куда он ползет, тоже знаем! «Следуй за змеем», понял?

Пер Рогер засмеялся, но смотрел на меня серьезно, широко раскрыв глаза. Я отвел взгляд.

Парень из Одды и девушка встали и вышли – куда, смотреть мне было в лом. Я исчез, а когда снова открыл глаза, увидел пустую комнату, где остался лишь длинноволосый с морковью – он спал на полу. Я поднялся и пошел на воздух. Улицы в густой темноте лежали пустые. Я понятия не имел, сколько времени, просто шел, почти не осознавая самого себя. Мимо проехала машина, такси, я поднял руку, такси остановилось, я сел в машину, пробормотал адрес, и, когда водитель дал по газам и машина помчалась по брусчатке, я будто бы оторвался от земли, я парил над задним сиденьем, как воздушный шарик под потолком. Ох, надо мне следить за собой, здесь, в такси, летать нельзя, но ничего не получалось, сосредоточиться я не мог и всю дорогу до дома парил, точно воздушный шар. Дома я разделся, лег в кровать и заснул как убитый. Когда я проснулся, было темно. Я посмотрел на часы. Пять.

Пять вечера или пять утра?

Скорее все-таки вечера.

Я привстал и всмотрелся в окно. Двое детей играли в парке в мяч. Значит, вечер. Спустившись вниз, я принял душ, а потом, голодный как волк, зажарил все имеющиеся яйца, положил яичницу на шесть кусков хлеба и съел. За яйцами пришла очередь шоколадного молока «Несквик».

Мне словно довелось увидеть разверзшиеся ворота ада.

Потом всю ночь я работал, слушая, как в окно у меня за спиной барабанит дождь и шлепают по улице редкие хмельные прохожие. Утром, когда дом наполнился звуками, с которыми люди начинают новый день, я опять лег спать, а проснулся в час – мне приснилось, будто я умер. Такие сны повторялись все чаще, и во сне я боялся так, как никогда наяву. Обычно я откуда-нибудь падал, но бывало, что и тонул. И я будто бы совершенно отчетливо понимал, что все это на самом деле. Умираю, думал я.

Я оделся, съел несколько бутербродов и пошел к Ингве.

Позвонил, открыла девушка, одна из его соседок.

– Привет, – сказала она. – Ингве ушел. Подождешь его?

– Давай, ага, – согласился я. – А Пер Рогер дома?

– Нет. Его уже несколько дней нету. Он, похоже, запил.

Я не сказал, что прошлой ночью пил вместе с ним, заводить разговор мне вообще не хотелось.

– Дальше сам справишься? – спросила она и, когда я кивнул, скрылась у себя в комнате.

Я сел на диван, взял со стола журнал и принялся листать.

Спустя некоторое время я встал у окна и посмотрел на серое море, которое на самом деле было небом, на красные крыши и белые стены домов, бок о бок спускающихся к центру. Ингве, может, вообще до завтра не вернется.

Девушка вышла из комнаты и направилась на кухню, потом высунулась оттуда и предложила мне чаю.

– Нет, спасибо, – отказался я, – ты, кстати, не знаешь, где Ингве?

– Понятия не имею. Думаю, к Ингвиль поехал.

– Ясно, ага. Да, тогда он, возможно, надолго, – сказал я.

Самым естественным было бы уйти. Но мне не хотелось. Дам ему еще полчаса, решил я и прошел к нему в комнату. Комната в коллективном жилье – не то же самое, что обычная комната, и тем не менее, когда я зашел к нему в спальню, мне стало не по себе. Пахло там так же, как в квартире в Сулхеймсвикене, и вещи лежали те же самые, даже белый икеевский плед на кровати. Я просмотрел пластинки, подумал было включить музыку, но решил, что и так расхозяйничался, мало того что вломился в комнату к нему, так еще и его пластинки слушаю, это уж чересчур. Наверное, лучше вернуться домой. Я встал и вышел в коридор, но едва нагнулся зашнуровать кроссовки, как дверь открылась и в квартиру вошел Ингве с мокрым зонтом в одной руке и пакетом из «Мекки» в другой.

– Ты чего, уходишь? – удивился он.

– Уже не ухожу, – ответил я, – я просто думал, ты еще не скоро придешь.

Он отнес продукты на кухню, я снова уселся в гостиной.

– Я омлет хочу пожарить, – крикнул он мне, – будешь?

– Давай, ага! – крикнул я в ответ.

Мы ели молча, он положил перед собой пульт и переключал спортивные каналы. Потом он сварил кофе, на кухню заглянула соседка, Ингве пошутил, она засмеялась, я закурил и подумал, что пора идти, но здесь все же лучше, чем дома.

– Я, кстати, песню дописал на твои слова, – сказал Ингве, – хочешь послушать?

Я прошел за ним в комнату. Ингве перекинул ремень гитары через плечо, включил усилитель, подкрутил эхорегулятор и взял несколько аккордов.

– Готов? – спросил он.

Я кивнул, и он чуть смущенно заиграл. Пел Ингве не очень хорошо, но это не имело значения, мне хотелось услышать, как звучит песня, и тем не менее я старался не смотреть на него, а он пел, слегка наклонив вперед голову и с гитарой у бедер. Впрочем, получилось симпатично, простой, но цепляющий поп.

Я посмотрел на него. Он снял гитару через голову и поставил на подставку.

– Мне еще тексты нужны, – сказал он, – напишешь? Тебе ж это раз плюнуть.

– Попробую.

Мы вернулись в гостиную. Ингве сказал, что на следующий день собирается на вечеринку – кто-то с факультета устраивает, за городом.

– Хочешь со мной?

– Хочу, ага, – ответил я, – а Ингвиль пойдет?

– Наверное, да.

* * *

Я уже видел их вместе – раза два-три. Ощущение было странное, но все прошло нормально, все мы делали вид, будто так и надо, и теперь, когда я ни на что уже не рассчитывал, разговаривать с Ингвиль мне стало проще. Однажды мы остались с ней вдвоем за столиком в кафе «Опера» и беседовали легко и непринужденно, Ингвиль рассказывала про своего отца и отношения с ним, я слушал; говорила, как училась в гимназии, а я немного рассказал про свою учебу; она смеялась, как умела только она, глаза ее словно разбрызгивали смех. Мои чувства к ней не изменились, мне была нужна лишь она, лишь по ней я тосковал, но уж если это невозможно, если на пути у меня такая непреодолимая преграда, то и бояться разговаривать с ней я не буду. В начале их романа я избегал обоих, словно заразы, не желал их видеть, потом стал общаться с Ингве, но не с ней, а сейчас все переменилось: теперь мне хотелось, чтобы, когда я рядом с Ингве, она тоже была с ним. Мне хотелось просто смотреть на нее, находиться в той же комнате, что и она, наполняться этим.

С текстом для Ингве я просидел всю ночь. Это было интересно и совершенно не то же самое, что писать тексты для Академии писательского мастерства, здесь главное – набрести на фразы, которые хорошо звучат, и подобрать к ним рифму. Никакого повествования не нужно, и темы тоже, такой текст никуда не ведет, и это развязывает руки. Все равно что разгадывать кроссворд.

К трем часам ночи первый текст был готов.

Не укладывается в голове

Мне снится я гибну

Ночь в синей печали

Тебя позабыть

Сумею едва ли

Взвыть на луну

Мы лежим вдвоем

Растворились границы

В пространстве моем

Я знаю придет черед

И все пройдет

Я знаю придет черед

Но это пока не укладывается в голове

Ты улетаешь

В далекие дали

Возьмешь и меня

Да нет едва ли

Мне снится я гибну

Ночной окоем

Растворились границы

В пространстве моем

Я знаю придет черед

И все пройдет

Я знаю придет черед

Но это пока не укладывается в голове

На следующий день, заглянув к Ингве, я застал у него Ингвиль, и текст так и остался лежать в кармане пиджака. Я взял пива, уселся и с деланым равнодушием спросил, как у нее дела. На ней был знакомый мне белый свитер в синюю полоску и синие джинсы. Она тут как бы и освоилась, и как бы нет, и я подумал, что, возможно, ей вообще присуща такая двойственность, когда приходится постоянно следить за собой, а может, это происходит только здесь, у Ингве. Они сидели на диване, рядом, но не в обнимку, и с того момента, как я пришел, не притрагивались друг к другу. Из-за меня? Щадят меня? Или у них так всегда?

Ингвиль ответила, что у нее все хорошо и что в коллективном жилье на Нюгордсгатен ей нравится. По ее словам, это студенческое жилье появилось там еще в шестидесятых и когда-то там жил Хьяртан Флёгстад. А в соседях у нее знакомый Ингве, Франк из Арендала, если ей верить, странный тип, у него заскоки будь здоров, а еще Атле из Кристиансанна и две девушки.

Через некоторое время Ингвиль пошла в душ, и тогда я отдал Ингве листок с текстом. Ингве коротко взглянул на него. Хороший, похвалил он и сунул листок в задний карман брюк.

Из ванной показалась закутанная в полотенце Ингвиль. Я отвел глаза.

– Нам скоро выходить, – сказал Ингве, – давай по-быстрому.

– Хорошо, – ответила Ингвиль.

Мы выпили еще по пиву, потом Ингве встал и начал одеваться. Он приоткрыл дверь в комнату, где Ингвиль сушила волосы.

– Выходим, – скомандовал он.

– Погоди, я только волосы досушу, – послышался из комнаты ее голос.

– А раньше не могла? – спросил Ингве. – Ты же знала, что мы торопимся. – Он прикрыл дверь. – Хорошо хоть я такси пока не заказал, – сказал он, не глядя на меня.

– Это точно, – согласился я.

Мы замолчали. Девушка-соседка вошла в гостиную и включила телевизор.

* * *

На вечеринке, где среди гостей были преимущественно аспиранты с факультета медиаведения да еще несколько студентов-музыкантов, меня воспринимали лишь как младшего брата Ингве. Девушки считали, что мы очень похожи и это прикольно, я почти все время молчал, открыл рот, разве что когда кто-то, поставив пластинку с классикой, спросил, что это за музыка, а никто из будущих журналистов ответить не смог; тут я, повернувшись вполоборота и стесняясь самого себя, ответил, что это Чайковский, поскольку это он и был. Ингве изумленно уставился на меня. Ты-то откуда знаешь, спросил он. Так совпало, ответил я, и это тоже была правда, у меня имелась пластинка с этой самой вещью Чайковского.

Ингвиль довольно рано уехала на такси домой, Ингве остался, и мне стало досадно, что он ее больше не ценит, что он отталкивает ее. Я бы на его месте носил ее на руках. Я бы ей поклонялся. Я бы ей отдал все, что у меня есть. А Ингве ведет себя иначе. Ему что, вообще на нее наплевать?

Нет, вряд ли. Просто он старше, опытнее, в нем горит иное пламя, не похожее на мое, глупое и наивное. И еще я видел, что он оставляет Ингвиль больше пространства, чем ей нужно, какого я никогда не мог бы ей дать, никак, ведь мы с ней существовали в общем пространстве неуверенности и мнительности, где бродили отчасти ощупью, отчасти цепляясь за его границы. Она нуждалась в Ингве не меньше меня.

* * *

После того как мы прошли в академии ряд драматургов и драматургических традиций, предполагалось, что мы сами напишем что-нибудь в этом жанре. Я дотянул с этим до вечера накануне крайнего срока, а потом отправился на Верфь, где собирался просидеть в аудитории всю ночь. Мы получили предложение неслыханной щедрости: теперь, если требовалось спокойное место, где можно писать после обеда и по вечерам, мы могли взять ключи и приходить в аудиторию, и я не единожды этим пользовался – мне нравилось оказаться в одиночестве в каком-нибудь общественном месте, может, потому, что ничто там не напоминало обо мне, сам не знаю, просто так было, и все, вот и в этот вечер тоже, когда я отпер дверь, прошел по пустому коридору и поднялся по пустой лестнице в пустые аудитории наверху.

Все остальные уже сдали работы – на столе в подсобке лежала стопка отксерокопированных листков. Я принес пишущую машинку, включил кофеварку и уставился на отражение аудитории в темных окнах, меня словно притягивала вода за окном. Было девять вечера, я решил не уходить, пока не закончу, пусть даже придется сидеть тут всю ночь.

О чем писать, я понятия не имел.

Кофе сварился, я выпил чашку, выкурил сигарету, разглядывая в стекле собственное отражение. Обернулся и посмотрел на стеллаж с книгами. Вряд ли у них тут найдется фотоальбом с полуобнаженными женщинами…

А вот книга по истории искусства нашлась. Я вытащил ее и пролистал. На некоторых картинах семнадцатого и восемнадцатого века обнаженные женщины присутствовали. Может, эта книга все же мне пригодится?

Слишком большая, под рубашку не засунешь. А тащить ее под мышкой я не хотел: едва ли, конечно, кто-нибудь заглянет сюда в это время суток, и тем не менее такое возможно, и как тогда мне объяснить, что я таскаюсь в туалет с книгой по истории искусства?

Я спрятал книгу в пакет и по винтовой лестнице спустился в туалет. Первой в глаза мне бросилась картина Рафаэля: две женщины у колодца, одна голая, другая одетая, голая – невероятной красоты, с маленькой торчащей грудью, – загадочно отводила взгляд, пах ее был прикрыт лоскутком ткани, зато ноги ничто не прикрывало, и у меня случился стояк; потом я поразглядывал рубенсовское «Похищение дочерей Левкиппа» (1616), где одна из двух обнаженных женщин была рыжеволосая, белокожая и веснушчатая, с маленьким подбородком и полным телом; потом перешел к «Рождению Венеры» (1485) Боттичелли, где видно одну голую грудь, и к тициановской «Венере Урбинской» (1538) – женщина на переднем плане, положив руку между ног, смотрит на зрителя уверенно и вызывающе. Я долго разглядывал голую грудь, широкие бедра и миниатюрные ступни, но меня манили и другие картины, я пролистал дальше, до «Вулкана и Майи» (1590) Бартоломеуса Спрангера, где крепкий бородач сжимает в объятьях женщину с полным желания взглядом, выставившую вперед колено. Белокожую, с упругой грудью и почти детским лицом. Эта женщина мне понравилась. Следующей была «Смерть Сарданапала» (1827) Делакруа: у женщины на переднем плане, повернутой к зрителю вполоборота, виднелась только одна грудь, выставленная вперед, потому что к горлу ее был поднесен клинок, зато задница, превосходной формы, была видна целиком. Перелистывая страницы и выбирая картину, я слегка подрачивал, но сдерживался. Может, Делакруа? Нет, на хер, лучше Энгр, «Одалиска с рабом» (1842), где она вытянулась, закинув руки за голову, и формы у нее прямо упоительные, или, ну конечно, «Турецкая баня» (1862). На ней вообще одни женщины, и почти все голые. Они стоят и сидят во всех вообразимых позах, всевозможных типов, – холодноватые и страстные, полуприкрытые и ничего не прячущие. Кожа, плоть и женские округлости куда ни кинь взгляд. Но кого, ох, кого же из них выбрать? Ту с полноватым лицом, что приоткрыла рот? Я обожал картины, на которых губы у женщин сомкнуты не до конца и видно зубы. А может, блондинку с высокомерным взглядом? Или ту с маленькой грудью, что задумчиво смотрит на собственную руку? Или – ну разумеется, вот она, откинулась назад, опершись на руки и прикрыв глаза от наслаждения, пускай это будет она!

После я немного постоял, прислушиваясь, нет ли кого в коридоре, вернулся в аудиторию, поставил книгу на место, налил кофе, закурил и уставился на чистый лист бумаги.

Ничего не придумывалось. О чем писать, я понятия не имел.

Я прошелся по аудитории, полистал книги, заглянул в подсобку и стал читать работы остальных. Все оказалось вполне ожидаемо – каждый написал в присущем ему стиле. Большинство работ я просмотрел лишь мельком, а вот пьесу Петры взял с собой и изучил тщательно. У нее получилась абсурдная, почти сюрреалистическая комедия, персонажи совершали самые дикие вещи без какой бы то ни было мотивации, в напряженном темпе и без всякого смысла; создавалось впечатление сумбура и хаоса.

Такое-то и я напишу!

Я засел за работу, она продвигалась быстро, сцена за сценой ложились на бумагу словно в продолжение того, что я только что прочел. Возможно, герои немного напоминали тех, что были у Петры, да и поступали тоже непоследовательно и спонтанно, и тем не менее от пьесы Петры моя отличалась, все-таки делали они другое, поэтому, завершив черновой вариант часам к трем, я остался доволен. Я кое-что подправил, перепечатал заново и к восьми утра уже скопировал текст в десяти экземплярах и сложил их стопкой рядом с остальными. Когда без пятнадцати десять пришел первый слушатель, я спал на стуле.

Тексты мы разбирали весь день. Меня похвалили, хотя Ховланн и покритиковал драматургию, то есть связь героев и их действий, я возразил, что никакой связи и не предполагалось, в этом-то и суть, Ховланн кивнул и сказал: да, верно, но даже в алогизме нужна последовательность, простое правило писательского искусства: писать про скучное можно, но писать скучно нельзя.

Во время разбора Петра не сводила с меня глаз, но молчала, и даже когда Ховланн спросил ее мнения, ответила, что сказать ей нечего. Только после занятий, когда все стали расходиться, она заговорила.

– Ты у меня списал, – сказала она.

– Ничего подобного, – ответил я.

– Ты пришел сюда ночью, прочитал мой текст и написал свой. Они считай что одинаковые.

– Нет, – уперся я, – я твоего текста вообще не видел. Как бы я его списал, если даже не видал его?

– Ты чего, думаешь, я совсем тупая? Ты сюда приперся, прочитал мою пьесу и чуток переделал. Признайся уж, чего там.

– Будь это правда, и признался бы, – сказал я, – но это же бред. Я не читал твою пьесу. И не списывал. А если получилось похоже, это случайно.

– Ха! – Она встала и убрала записи и книги в черную сумку. – Мне все равно, списывай сколько влезет, только на хрена врать-то?

– Я не вру. Я твой текст в первый раз услышал, когда ты сама его прочитала.

Она закатила глаза, надела куртку и направилась к выходу. Я выждал несколько минут, пока остынет голова и пока Петра удалится настолько, чтобы ее было не догнать, и зашагал домой. Однажды такое уже происходило: в начальной школе я проголосовал сам за себя на выборах в учком, получил один-единственный голос, и мое жульничество вскрылось, когда опросили всех, кто голосовал за кого. Я отнекивался, доказать все равно не получилось бы, я просто твердил: «Нет, это неправда». Вот и сейчас доказать ничего невозможно, кроме меня, никто не знал, что я читал ее пьесу, а если я буду отпираться, Петра сама себя выставит дурой. Вот только показываться на курсах снова мне не хотелось: пускай остальные ни о чем не догадываются – сам-то я знаю. Ночью такое решение казалось естественным, я всего лишь чуть-чуть позаимствовал у Петры, это не возбраняется, однако после разбора и нашей с ней перепалки я увидел все в ином свете – я опустился до плагиата, и кто я после этого? Как я дошел до того, чтобы не только своровать текст у одногруппницы, но и убедить себя в том, что я сам его сочинил?

Однажды в двенадцать лет я переписал в дневник стихотворение и притворился, будто я его и сочинил. Странно, конечно, что мне с такой легкостью удалось убедить себя – это ты сам придумал, Карл Уве, хотя я взял его из книги, и все же возраст – смягчающее обстоятельство. Но сейчас-то мне двадцать, я взрослый мужчина, как я вообще мог совершить такую низость?

* * *

Несколько недель я просидел дома. Работал над романом, он получался никудышный, зато близился к концу, а в том году мне необходимо было предъявить себе нечто конкретное и ощутимое.

В свое время я отправил текст в издательство «Каппелен» для антологии дебютных произведений «Сигналы», – тот самый, который давал читать Эйстейну Лённу, и вот бандероль пришла обратно. Я вскрывал конверт с отчаянной надеждой, что текст приняли, однако чувствовал, чем дело кончится, поэтому совершенно не удивился, прочитав:

Дорогой Карл Уве Кнаусгор!

Благодарю за предоставленное вами произведение – я прочитал его с большим интересом. Несмотря на это, включить его в «Сигналы», к сожалению, не представляется возможным.

С наилучшими пожеланиями,

Ларс Соби Кристенсен.

Утешала только подпись Ларса Соби Кристенсена – она означала, что он сам читал написанное мною. В течение нескольких минут в его голове находилось то, что когда-то было в моей!

* * *

XTC выпустили альбом «Oranges and Lemons», я слушал его снова и снова, пока эту пластинку у меня на проигрывателе не сменила «Мозг одинок» норвежцев DeLillos. На улице посветлело, и дождь теперь шел реже. Предвкушение весны, такое острое в детстве, пронизывающее все чувства и будто бы несущее тело и душу через зимнюю тяжесть и темноту, наполнило меня вновь. Я продолжал работать над романом, до конца семестра закончить его не получалось, но я собирался сдать его в качестве выпускной работы. Роман был тем же самым, который я отправлял в академию при поступлении, и никакого прогресса в нем не наблюдалось, я писал совершенно так же, как прежде, я потратил год впустую, разница состояла лишь в том, что, поступив, я считал себя писателем, а сейчас, на пороге выпуска, понимал, что никакой я не писатель.

Как-то вечером ко мне зашли Ингве с Асбьорном.

– Пошли с нами? – предложил Асбьорн.

– Я бы с радостью, – ответил я, – но денег нет.

– Мы тебе одолжим, – сказал Асбьорн, – а то тут у Ингве сердце разбито, и надо помочь ему хорошенько напиться.

– Мы с Ингвиль расстались, – улыбнулся Ингве.

– Ладно, – решился я, – пошли. Погодите только чуть-чуть.

Я надел куртку, взял табак и пошел вместе с ними. Следующие трое суток слились в одни, мы пили днем и ночью, спали у Асбьорна, с утра напивались, где-нибудь перекусывали, возвращались к нему и продолжали пить, вечером шли в город, обходили все сомнительные места, например «Сову» или бар в «Рике», как же это было чудесно, ничто не сравнится с нарастающим с утра хмелем, ничто не сравнится с чувством, когда, пьяный, идешь посреди бела дня по Торгалменнинген и Рыбному рынку, точно ты один прав, а остальные ошибаются, точно ты один свободен, а остальные скованы собственными буднями, а когда рядом Ингве и Асбьорн, это не кажется ни опасным, ни чрезмерным, только занятным. В последний вечер, о котором мы не знали, что он будет последним, мы захватили с собой баллончики с краской. В «Хюлене», где мы в конце концов сели, было малолюдно, и, пойдя в туалет, я вывел в кабинке надпись, тотчас же прибежал уборщик с тряпкой и ведром и стер написанное, но едва он ушел, как я все повторил, мы посмеялись и решили оторваться по полной, исписать все стены в городе, вышли на улицу, прогулялись по Мёленприс и на высоком кирпичном здании я огромными, в человеческий рост буквами вывел: U2 STOPS ROCK ‘N ROLL, потому что они совсем недавно выступали на крыше, выступили плохо, а Боно придумал слоган «U2 stops traffic», тоже скверный, Асбьорн же написал на стене трамвайного депо RICKY NELSON RULES OK, а Ингве на другой стене добавил CAT, WE NEED YOU TO RAP, и в таком духе мы продолжали, пока не дошли до квартиры Ингве, где собирались надираться и дальше. Где-то через час все мы вырубились. Проснувшись, мы перепугались: что мы натворили, все следы ведут к нам, надписи начинались возле «Хюлена» и не исчезали до самой стены этого дома, где красовались слова «ИНГВЕ МУДИЛА». Не требовалось быть великим сыщиком, чтобы догадаться, где окопались вандалы, исписавшие весь Мёленприс. Особенно боялся Асбьорн, но и мне сделалось не по себе, и это было странно, потому что единственное, чего мне хотелось, это пить дальше, продолжать такую жизнь, положить на все, и в то же время каждый раз, отважившись на это, я натыкался на некую преграду, собственная буржуазность и предрассудки среднего класса словно выстраивали передо мной стену, и преодолеть ее удавалось лишь ценой невероятных мук и страха. Мне хотелось, но я не мог. В душе я оставался правильным и добропорядочным чистоплюем, и не исключено, думал я, что именно поэтому писать у меня тоже не выходит. Мне не хватает дикости, артистизма, иными словами, я слишком зауряден, чтобы у меня хоть что-то получилось. С чего я вообразил, будто это не так? Конечно же, я себя обманывал.

За год, проведенный в Академии писательского мастерства, я усвоил, что существует настоящая литература, высокая и истинная, от гомеровских эпических поэм и греческих драм и до современности, где ее продолжают Уле Роберт Сунде, Тур Ульвен, Элдрид Лунден, Хьяртан Флёгстад, Георг Юханнесен, Лив Лундберг, Анне Бё, Эллен Эйнан, Стейнар Лёдинг, Юн Фоссе, Терье Драгсет, Ханс Хербьорнсрюд, Ян Хьерстад, Эйстейн Лённ, Свейн Ярволл, Финн Оглэнд, датчане Сёрен Ульрик Томсен и Микаэль Струнге, шведы Катарина Фростенсон и Стиг Ларссон. Я знал, что великие скандинавские поэты нашего столетия – это Гуннар Экелёф и финский швед Гуннар Бьорлинг, что нашему соотечественнику Рольфу Якобсену до них как до луны, а что Улав Х. Хауге крепче, чем они, укоренен в традиции. Я знал, что последние крупные трансформации романа произошли во Франции в шестидесятых, что они еще не завершились и наблюдаются особенно ярко в творчестве Клода Симона. Знал, что изменить жанр романа мне не под силу, что мне не под силу даже списать у тех, кто трансформирует роман, потому что я не понимаю, в чем суть этих трансформаций. Я слеп, я не умею читать; читая, например, «Введение» Стига Ларссона, я не видел в нем ни нового, ни существенного, я читал все эти романы так, как когда-то детективы или триллеры, бесконечную череду книг, которые проглотил лет в тринадцать-четырнадцать: про «Черный сентябрь» и Шакала, про шпионов времен Второй мировой и про алчных охотников на слонов в Африке. Если за этот год что и изменилось, так это что сейчас я, по крайней мере, ощущал разницу. Вот только на моих собственных текстах это никак не сказалось. Чтобы оправдаться, я присвоил один из поджанров современного романа, объявил своим идеалом романы и повести Брета Истона Эллиса, Джейн Энн Филлипс, Джея Макинерни, Барри Гиффорда. Таким образом я оправдывал то, что писал сам.

Ко мне пришло понимание. Оно обошлось мне дорого, зато оказалось истинным и важным: я – не писатель. То, что есть у писателей, у меня отсутствует. Я отталкивал это понимание, убеждал себя, что, возможно, у меня еще появится то, что есть у писателей, что оно достижимо, если проявить упорство, и в то же время знал, что это лишь самоуспокоение. Вероятно, Юн Фоссе прав: мне дано – писать о литературе, а не создавать ее.

Так обстояли дела, когда я спустя несколько дней после пьянки с Ингве и Асбьорном возвращался домой из академии, сдав рукопись романа. Роман я так и не закончил и решил поработать над ним оставшуюся весну и лето. А как закончу – отправлю его в издательство. Я решил послать его в «Каппелен»: получив личный отказ Ларса Соби Кристенсена, я проникся к ним особым расположением. Скорее всего, мне снова откажут, но полной уверенности у меня не было, возможно, в моем тексте они увидят нечто такое, чего не заметили ни Юн Фоссе, ни Рагнар Ховланн, да ведь даже и эти двое что-то во мне нашли, иначе бы не приняли в академию; надежду, пускай и слабую, терять нельзя, пока у меня в почтовом ящике не окажется конверт из издательства. До этого ничто еще не кончено.

* * *

За весну свет в городе совершенно переменился. Влажная мрачность оттенков, свойственная осени и зиме, исчезла. Цвета сделались сухими и легкими, белые стены домов отражали свет – даже не прямой, когда солнце скрывали облака, но все равно резкий и яркий, он будто бы приподнимал весь город над землей. Осенью и зимой Берген походил на чашу, неподвижную, принимающую все, что в нее попадало, а весной и летом горы словно раздвигались, подобно цветочным лепесткам, и город вырывался наружу, обретая свои права, гудя и вибрируя.

В такие вечера оставаться дома было невозможно.

Я постучался к Мортену и предложил сходить в «Кристиан», но только если он подкинет мне немного деньжат; он согласился, и вскоре мы уже сидели за столиком, глазея на проходящих мимо красоток, на одетых в черное интеллектуалок и на нарядных блондинок попроще, и болтали о том, как все сложно, постепенно пьянея, и вечер растворялся в привычной темноте. Я проснулся под кустом возле озера Лилле-Лунгегорсванн от того, что кто-то тряс меня за плечо, это оказался полицейский, он сказал, что спать тут нельзя, я поднялся и, не протрезвев, поплелся назад.

Я постучался в дом, где жила теперь Ингвиль, увидев меня, она удивилась, но и обрадовалась тоже, я это почувствовал и сам обрадовался. Помещение было просторное, угловое окно выходило на улицу Нюгордсгатен и концертный зал Григхаллен, я поздоровался с остальными жильцами, в лицо я их знал, но ни с кем прежде не говорил, все они так или иначе были связаны с Ингве. Ингвиль уже вполне влилась в студенческую жизнь, что радовало, но в то же время сделалась еще менее достижимой, я остался за бортом, она уже дважды говорила, что дорожит дружбой со мной, а значит, иных отношений у нас с ней не будет.

Мы сидели на большом диване, Ингвиль заварила чай, выглядела она счастливой, я смотрел на нее, стараясь не показывать, насколько я удручен и расстроен тем, что у нас с ней ничего не получилось и не получится, и когда мы попрощались, она, скорее всего, подумала, что я успокоился и мы с ней и впрямь теперь друзья.

Перед тем как уйти, я попросил ее одолжить мне сотню-другую. А то я совсем на мели, даже на курево не хватает.

– Ну конечно! – согласилась она. – Но ты мне потом верни!

– Ясное дело. Найдется у тебя две сотни?

Я уже задолжал и Ингве, и Асбьорну столько, что больше занимать у них не стоило. Еще я занимал у Мортена, Юна Улава и Анне. Выбираясь куда-нибудь с Ингве и его друзьями, я, бывало, стрелял по сотне и у них, навеселе все об этом забывали, и такие долги я не возвращал.

Две сотни у Ингвиль нашлись. Я сунул деньги в карман и сбежал по лестнице вниз, а Ингвиль вернулась к своим делам.

Странно, думал я, когда, выйдя на улицу, ощутил, как теплый воздух охватывает лицо, и увидел зазеленевшие деревья возле Григхаллена. Едва Ингвиль исчезла из вида, как я по ней затосковал. Всего несколько минут назад я видел ее, она находилась всего в метре от меня, наши колени соприкасались, она склонилась над столом, но уже в следующую минуту меня жгла и терзала мысль о том, что Ингвиль, наверное, сидит сейчас в комнате, погруженная в себя, ведь там, кроме нее, никого не существует.

* * *

В конце мая у Ингве началась сессия, и по вечерам я увязывался за его компанией, когда они ходили отмечать. В городе бурлила жизнь, повсюду были люди, воздух согрелся, деревья взорвались зеленью, и когда вечером я бродил под светлым небом, по серым сумеречным улицам, на которые больше не опускалась темнота, все это напитывало меня силой, все это поднимало мне настроение, я с такой остротой ощущал, что живу, а главное, что хочу жить и дальше.

Год закончился, на следующий день в академии предстоял выпускной вечер, мы готовились получить дипломы, или, как там это называется, документ, подтверждающий, что мы в ней отучились. Я собирался сходить туда, попрощаться со всеми и навсегда об этом забыть. И никогда больше не вспоминать.

Однокурсники Ингве веселились, к нашему столику то и дело приносили пиво, и хотя я по большей части отмалчивался, выбрав свою тихую ипостась, но тем не менее участвовал в общем веселье, пил, и улыбался, и смотрел на остальных, а те болтали о том о сем. Из собравшихся я знал лишь Улу, других лишь мельком видел прежде, поэтому сел я рядом с ним, он всегда немного опекал меня – в том смысле, что старался выслушать со всей серьезностью, точно я говорил что-то разумное или интересное, хотя сам был на порядок выше этого. Он даже над шутками моими смеялся. Но мне вовсе не хотелось связывать своим присутствием руки ни ему, ни Ингве – тот сидел с высоко поднятой головой, пил и болтал.

К тому времени, когда мы встали и вышли на улицу, дожидаясь остальных, я так опьянел, что мне чудилось, будто я в туннеле, со всех сторон темнота, а светло только впереди, там, куда я направляю взгляд или мысль. Я был свободен.

– А вот и наш Хьерстад! – воскликнул я.

– Прекрати, – оборвал меня он, – если думаешь, что это смешно, то ошибаешься.

– А по-моему, смешно, – сказал я, – мы чего, идем или как? Чего топчемся-то?

Ко мне подошел Ингве.

– Уймись давай, – сказал он.

– Ага, хорошо, – согласился я, – но мы чего не идем-то?

– Ждем кое-кого.

– Ты чего, не рад, что все хорошо?

– Рад.

Он повернулся к остальным. Я поискал в карманах сигареты, зажигалка не работала, и я швырнул ее на асфальт.

– Огонька не найдется? – спросил я чувака, похожего на Хьерстада, тот кивнул, вытащил зажигалку и, прикрыв ладонью пламя, дал мне прикурить.

Я сплюнул, затянулся и огляделся. Девушки в нашей компании были лет на пять старше меня, но выглядел я неплохо, и ведь порой двадцатилетние трахают двадцатипятилетних?

Вот только говорить с ними мне было не о чем, особенно сейчас, когда я так напился, поэтому ничего не выйдет. Сперва нужно поговорить, это я успел усвоить.

Неожиданно все зашагали по улице, я заспешил следом, старался держаться в середине, видел в нескольких метрах впереди голову Ингве, и светлая майская ночь со всеми ее запахами, разгоряченными голосами, другими людьми, внушала мне мысль о том, как все хорошо. Я – студент, живу в Бергене, иду с компанией таких же студентов праздновать и веселиться, мы идем по Хёйдену к Нюгордспарку, который тихо дышит в темноте, зажатый между улицами и зданиями, на дворе 1989 год, мне двадцать лет, во мне кипят силы и жизнь. И глядя на тех, кто шел рядом, я думал, что они не такие, что такой я один, что я поднимусь, все выше и выше, продвинусь, все дальше и дальше, а они останутся, где были. Журналисты херовы. Медиапридурки. Долбаные теоретики. Что они знают о жизни? Что они знают о том, что действительно важно?

Услышьте, как колотится мое сердце.

Услышьте, как колотится мое сердце, сраные имбецилы. Услышьте, как оно бьется!

Посмотрите на меня! Посмотрите, сколько во мне силы!

Я раздавлю каждого из них. Для меня это пустяки. Я двигаюсь вперед, вперед и вперед. Пускай унижают меня, пускай гнобят, им не привыкать, только я ни за что не сдамся, я не таков, а все остальные придурки вообразили себя такими крутыми, а внутри у них ничего нет, одна пустота.

Парк.

О, вход в парк, зашибись! Охеренно. Густая листва, зеленая, почти черная в сумерках, и пруд за деревьями. Гравий и скамейки.

Я раскрылся навстречу этому всему. Принял его в себя. Остальные остановились, кто-то достал из кармана связку ключей и отпер дверь особняка напротив парка. Мы поднялись по старой раздолбанной лестнице, вошли в старую раздолбанную квартиру. Высокие потолки, камин в углу, половички на деревянных половицах, мебель как в пятидесятые, купленная на блошиных рынках или у старьевщиков, постер с Мадонной, еще один – уорхоловский Элвис с пистолетом, и афиша первого «Крестного отца».

Мы сели. На столе появились стаканы и выпивка. Ингве уселся на стул в торце стола, я – на стул напротив, чтобы не сидеть вплотную с кем-нибудь на диване.

Я пил. Перед глазами темнело. За столом текла беседа, я встревал в нее, порой Ингве поглядывал на меня, и по его глазам я видел, что ему не нравится то, что я говорю, а может, как я это говорю. Решил, будто я его позорю. Ну и пускай, мне какое дело.

Я встал и пошел в туалет. Отлил в раковину и рассмеялся, представив, как на следующее утро кто-нибудь заткнет эту раковину пробкой, наполнит водой и станет умываться.

Я вернулся, залил в себя еще виски, темнота сделалась почти кромешной.

– Гляньте на парк! – воскликнул я.

– А чего там? – спросил кто-то.

– Слушай, псих, давай-ка уймись, – сказал Ингве.

Я поднялся, схватил стакан и что было силы швырнул в Ингве. Стакан угодил ему в лицо. Ингве согнулся. Все повскакивали с мест, заорали и, похоже, устремились к нему. Я на миг замер, глядя на разворачивающуюся передо мной картину. Затем вышел в коридор, обулся, надел куртку, спустился по лестнице, вышел на улицу и нырнул в парк. Чувство, что я наконец-то совершил поступок, переполняло меня. Я посмотрел в небо, светлое, легкое и прекрасное, посмотрел в зеленую темноту парка и исчез, как будто меня выключили.

* * *

Очнулся я на полу в каком-то коридоре.

Было светло, сквозь окна помещение заливал солнечный свет. Вокруг я увидел несколько дверей. На меня смотрела старая женщина, из-за нее выглядывала еще одна, помоложе, лет сорока, она тоже меня разглядывала. Обе молчали, но вид у них был напуганный.

Я поднялся на ноги. Опьянение не прошло, тело словно налилось свинцом. Я ничего не понимал, как будто во сне, хотя и знал, что это явь, и двинулся вперед, то и дело придерживаясь рукой за стену.

Смутно помнилась пожарная машина. Пожар и пожарная машина. Или нет?

В конце коридора оказалась лестница, а внизу – дверь с рифленым стеклом в верхней части. Я спустился по лестнице, толкнул дверь и остановился на пороге, щурясь на солнце.

Передо мной был торец факультета естественных наук. Слева поблескивало озеро Лунгегорсванн.

Я обернулся и посмотрел на здание, где провел ночь. Белое, каменное.

По дороге проехала полицейская машина. Она свернула на площадку передо мной и остановилась, а из двери за моей спиной вышли обе женщины.

Ко мне подошли двое полицейских.

– По-моему, где-то пожар, – сказал я, – пожарная машина проехала вон туда, – я махнул рукой, – это не здесь. Это где-то дальше. По-видимому.

– Это он, – подала голос женщина за моей спиной.

– Что ты здесь делаешь? – спросил полицейский.

– Не знаю, – ответил я, – проснулся тут. Вам бы поторопиться.

– Как тебя зовут?

Я посмотрел на него и покачнулся, полицейский положил руку мне на плечо и удержал на месте.

– Какая разница, как меня зовут? – спросил я. – Что значит имя?

– Лучше поедем с нами, – сказал он.

– В машине?

– Да, пошли. – Он ухватил меня выше локтя, довел до машины, открыл дверцу, и я залез назад, в просторный отсек, где кроме меня никого не было.

Ну вот, теперь и это со мной случилось. Меня везут по Бергену на полицейском автомобиле.

Меня что, арестовали?

Но сегодня же выпускной вечер!

Никаких сирен они не включили, ехали осторожно и аккуратно, останавливаясь на каждом светофоре. Вырулили к полицейскому управлению, вывели меня из машины и проводили в здание.

– Мне надо позвонить, – потребовал я, – это важно. У меня сегодня встреча, я должен предупредить, что не приду. У меня есть право на телефонный звонок, это я знаю!

Я внутренне расхохотался: надо же, прямо как в кино, меня конвоируют двое полицейских, а я требую, чтобы мне дали позвонить!

И мне дали – мы остановились в конце коридора перед телефоном. Номера Академии писательского мастерства я не знал. Рядом лежал телефонный справочник, я полистал его, но безуспешно.

Я обернулся к полицейским.

– Ладно, забьем, – сказал я.

– Хорошо, – согласились они и отвели меня к окошку, где я вытащил все из карманов и снял ремень, после чего мы проследовали в подвал или как оно там называется, по крайней мере, по обе стороны коридора тянулись двери, в одну из который я и вошел. Из всей обстановки в камере имелся лишь большой синий матрас.

– Вот тут и проспись. А как проснешься, тебя отведут на допрос.

– Есть, сэр! – сказал я и, стоя посреди камеры, дождался, когда они закроют за собой дверь, улегся на синий матрас и смеялся, пока не уснул.

В следующий раз я проснулся по-прежнему пьяным, все случившееся по дороге сюда напоминало сон. Но железная дверь и бетонный пол выглядели убедительно.

Я постучал по двери.

Надо бы позвать, но я не знал, кого именно. Охрану?

Да.

– Охрана, я проснулся! – завопил я. – Охрана! Охрана!

– Заткнись, – крикнули мне в ответ.

Я немного испугался и сел на матрас. Совсем скоро дверь открылась и в камеру заглянул полицейский.

– Ну чего, протрезвел? – спросил он.

– Кажется, да, – ответил я, – может, не до конца, но, по крайней мере, мне лучше, чем было.

– Идем со мной, – скомандовал он.

Он шагал впереди, я следом за ним, мы дошли до лифта и поднялись наверх. Полицейский постучался в какой-то кабинет, и мы вошли внутрь, где нас встретил полицейский постарше, лет пятидесяти, может, пятидесяти пяти, в штатском.

– Садись, – велел он.

Я уселся на стул перед его столом.

– Тебя нашли в районе Флорида, в доме престарелых, – сказал он, – ты спал в коридоре. Что ты там делал?

– Не знаю, – ответил я, – я сильно напился. Вообще ничего не помню. Только как проснулся там – и все.

– Ты живешь в Бергене?

– Да.

– Как тебя зовут?

– Карл Уве Кнаусгор.

– Судимости есть?

– Судимости?

– Тебя за что-нибудь судили? За наркотики, за грабежи?

– Нет. Нет-нет.

Он взглянул на второго полицейского, который стоял в дверях.

– Проверишь? – спросил пожилой.

Полицейский скрылся в соседнем кабинете. Пока его не было, тот, что допрашивал меня, молча заполнял какую-то анкету. На окнах висели жалюзи, а за ними, за крестовиной окна, синело небо. Вернулся второй полицейский.

– Ничего, – сказал он.

– А хоть что-нибудь помнишь? – спросил тот, что вел допрос. – Вчера вечером, до этого всего, – помнишь, что было? Где ты был?

– В гостях. В доме рядом с парком.

– Кто был там с тобой?

– В частности, мой брат. И его друзья.

Полицейский посмотрел на меня:

– Нам придется его вызвать.

– Кого?

– Твоего брата.

– А он тут при чем? Я просто переночевал в доме престарелых, в коридоре, это, может, и плохо, может, это считается взломом, но я там ничего не делал.

– Ты же ничего не помнишь? – ответил он. – Там ночью был взлом, а неподалеку случилось ДТП. Так что там много чего произошло. И тут мы находим в том же доме престарелых тебя. Вот так-то. Как зовут твоего брата?

– Ингве Кнаусгор.

– Его адрес. И твой тоже.

Я продиктовал адреса.

– Мы с тобой свяжемся, – сказал он, – а сейчас можешь идти.

Меня проводили на первый этаж и вернули вещи, после чего я вышел на улицу. Устал я так, что едва передвигал ноги. По пути я то и дело останавливался и, не дойдя до Стейнхьеллергатен, присел на ступеньки – силы просто-напросто кончились. Подъем вверх представлялся невозможным. Однако через десять минут, когда взгляды прохожих мне надоели, я встал и поплелся наверх. Путь до дома занял почти час. Добравшись туда, я упал на кровать и в третий раз за сутки уснул. Спал я недолго, и когда открыл глаза, вечер только начинался. Тяжесть покинула тело, оно снова сделалось привычным, разве что голод меня мучил ужасный. Я съел десять бутербродов с сыром, выпил литр молока с «Несквиком» и пошел звонить в академию. К счастью, Саген оказался на месте. Я рассказал ему, что меня арестовали и что на торжественный ужин я не приду. Арестовали, переспросил он, шутишь? Нет, ответил я, я всю ночь в камере просидел. И сейчас, к сожалению, плохо себя чувствую. Как думаете, получится у вас прислать мне диплом почтой? Разумеется, сказал он, – жаль, что ты не придешь. Неужели тебя и правда арестовали? Да, подтвердил я, но вам спасибо большое за все. Наверняка еще увидимся.

Я положил трубку и на последние деньги поехал в центр. На темно-синем небе над Аскёем висело красноватое солнце, тучи на востоке словно сгорали в пожаре. Я прошел мимо студенческого центра и спустился в Мёленприс – хотел зайти к Ингве, может, он объяснит, что случилось.

Дверь была открыта, я поднялся по лестнице на этаж, где он жил, и позвонил.

Мне открыла Лине, миловидная блондинка из Восточной Норвегии, на несколько лет старше меня.

Она смотрела на меня почти испуганно.

– Ингве дома? – спросил я.

Лине кивнула:

– Проходи. Он у себя в комнате.

Я вошел, разулся, но куртку снимать не стал, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

Ингве склонился над проигрывателем. Он услышал меня и обернулся.

Я изумленно уставился на него.

Пол-лица у него было перебинтовано.

Я вспомнил, что произошло.

Я изо всей силы запустил в него стаканом.

И угодил ему прямо в глаз.

Ингве молча смотрел на меня.

– Это я тебя так? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Ты не помнишь?

– Помню. Я в глаз тебе попал? Ты теперь на один глаз ослеп?

Ингве уселся на стул.

– Нет, глаз уцелел. Ты чуть-чуть промахнулся. Пришлось накладывать швы. У меня теперь навсегда останется шрам.

Я заплакал.

– Я не хотел, – сказал я, – я не хотел. Я не знаю, почему я так сделал. Я не хотел. Прости меня. Ох, Ингве, ты меня простишь?

Он восседал на стуле посреди комнаты, словно император, – выпрямившись, расставив ноги, положив руку на колено, – и смотрел на меня.

Его взгляда я не выдержал, смотреть на него было невыносимо.

Я уронил голову и зарыдал.

Часть VII

Спустя три с половиной года, в 1992-м, между Рождеством и Новым годом, я стоял в студенческом центре возле лестницы, ведущей к помещению, где располагались студенческие организации, и ждал руководителя студенческого радио. Мне предстояло проходить там альтернативную службу, я только что приехал из Хюстада возле Молде, – там, на побережье, я вместе с другими призывниками из Вестланна в течение нескольких месяцев изучал разные аспекты миротворчества и отказа от несения военной службы в силу убеждений или вероисповедания. Впрочем, это все были одни разговоры, на идейную составляющую альтернативной службы всем было плевать. Разумеется, большинство из нас выступало против войны, но не более того, и я словно вернулся в конфирмационный лагерь, куда нас отправили в восьмом классе: всем прикольно было пожить вдали от дома, но о смысле всего этого, о наших отношениях с Богом и Христом, никто и не вспоминал, на занятия мы забивали, а любые развлекательные мероприятия использовали на полную катушку. Разница заключалась лишь в возрасте – в Хюстаде большинству было двадцать с небольшим; в продолжительности курса – вместо двух дней – два месяца; да еще в условиях жизни. Здесь имелась оснащенная музыкальная студия, хорошая библиотека, фотолаборатория и видеоаппаратура, здесь были каяки и снаряжение для дайвинга, с возможностью сдать на сертификат дайвера. Нам организовывали экскурсии по окрестностям, для чего за нами приезжал специальный автобус, и как-то вечером нас отвезли в Кристиансанн и позволили там хорошенько напиться. А главным считались сами курсы. В свое время немалого труда стоило заставить общество принять отказников от военной службы всерьез: тогда они страстно отстаивали свои взгляды, горели идеализмом. А мы на все на это клали. Пропускать занятия не полагалось, но те, кто чувствовал себя плохо или у кого болела голова, едва слушали преподавателей, и видеть контраст между энтузиазмом, с которым преподаватели отрицали военную службу, и нашим равнодушием было порой мучительно.

Помимо общих занятий у нас имелись и курсы по выбору, например кинематография, или музыка, или углубленное изучение некоторых теоретических предметов; и когда выдалась возможность, я поднял руку и спросил, не организуют ли для нас писательские курсы. Для тех, кто хочет научиться писать художественную литературу? Предложение приняли с восторгом – если кому-то интересно, курсы, разумеется, организуют. Став своего рода лидером нашего небольшого литературного кружка, я первым делом заявил, что нам, в отличие от всех остальных, вовсе не обязательно вставать в семь утра, потому что когда ты писатель, то очень часто бодрствуешь всю ночь, именно тогда приходит вдохновение, и – что невероятно – куратор нашей группы купился: да-да, разумеется, в семь вставать будет тяжеловато, я посмотрю, чем смогу вам помочь. И он смог – участникам литературного кружка и впрямь разрешили спать по утрам дольше. Мне сделалось стыдно – куратор был добрым и желал нам добра, а мы этим пользовались, впрочем, с другой стороны, я же не просил меня сюда привозить, и в том, что они так по-доброму настроены, моей вины нет.

К нам даже приглашали писателей. Как-то из Осло к нам на день прилетел Ариль Нюквист – учить нас писать. Глядя на нас своими печальными глазами, он спросил, кто из присутствующих всерьез занимается литературой – кто в дальнейшем собирается писать. Руки не поднял никто. Мы просто тут отсиживаемся, сказал кто-то. Ясно, ответил Нюквист, не лучшая стартовая позиция, но постараемся извлечь пользу и из нее. Тут мне стало и вовсе стыдно: он, когда-то и сам пламенный пацифист, оставил семью и ринулся в Хюстад преподавать будущим альтернативщикам, а тут такой прием. Однако платили ему, по всей видимости, неплохо, так что большой беды в этом не было.

Как-то у нас в спортзале проводили ролевую игру. Мы должны были изображать членов мирового сообщества – кто-то представлял США, кто-то – Россию, еще были Китай, Индия, ЕС, Скандинавские страны и Африка, и каждому выдали памятку, как ему действовать. Преподавательница предложила мне роль генсека ООН, то есть модератора всей этой масштабной конференции. Почему ее выбор пал на меня, я понятия не имел, но такое иногда случалось, – меня выдвигали и наделяли некими полномочиями. Когда я изучал литературоведение, один из лекторов тоже меня приметил и во время занятий мог ни с того ни с сего указать на меня и спросить, а как считает Карл Уве Кнаусгор?

В общем, я, сидя в спортивном зале, пытался предотвратить мировую войну, организовывал встречи сторон, вел переговоры и предлагал компромиссы. Единственный мой знакомый там, Юс, представлял Россию. Юс был из тех, кого дедушка называл «голова», он изучал социологию и оценки получил такие, каких там не ставили много лет, вернее сказать, никогда; учился он в Париже, и остальным моим знакомым студентам о таком уровне оставалось лишь мечтать. Впрочем, ничто из этого на нем никак не сказывалось, его скромность граничила порой с жертвенностью, он был искренне добрым и дружелюбным, и ни у кого не нашлось бы ни единого дурного слова о нем; заботливый и отзывчивый, и потому, как я неоднократно убеждался, ранимый, он, однако, сколотил себе компанию друзей, которые как бы защищали его, служили ему охраной. Сын фермеров из Йолстера, что в нескольких километрах от того места, где жила мама, он обладал физической силой, но она была для него словно чем-то второстепенным и не бросалась в глаза. А в глаза бросалась его чувствительность. Возможно, сам себе он казался совершенно обычным, откуда мне знать, но в таком случае он ошибался, я никогда не встречал никого, в ком, как в нем, соединялось бы столько всего настолько разного.

В нашей игре он представлял Россию и ухитрился тактически обставить всех, в том числе и меня, так что Юс, то есть Россия, в конце дня стал обладателем обширных территорий в Европе и Азии и превратился в единственную сверхдержаву, почти завоевавшую мировое господство.

Сам он только весело посмеялся над этим.

Вечером в общей гостиной, где горел камин, гремела музыка, все играли или читали газеты, курили и пили пиво, ко мне подошел полукриминальный лоботряс из Бергена. Я стоял, прислонившись к лестничным перилам, он угрожающе придвинулся вплотную.

– Ты кем себя на хрен вообразил? – проговорил он. – Генсек ООН, гляньте-ка. Типа с книжками сидишь. Но ты пустое место.

– Я и не претендую, – сказал я.

– Заткнись, – бросил он и скрылся из виду.

Про него рассказывали всякое. Например, что он явился в кабинет директора лагеря и заорал: «Fuck you and your family!» – и то, что он добавил про семью, мне показалось забавным. Таких, как он, в лагере обреталось двое или трое, они были сильные, им ничего не стоило набить мне морду, но тупые как пробка, они ничего не соображали, а их бездонное невежество производило на занятиях невероятнейший эффект – в тех нечастых случаях, когда они вообще туда приходили.

Что такие свирепые типы оказались именно в лагере, взявшем на щит лозунги пацифизма и миротворчества, выглядело, конечно, парадоксально, но в то же время логично, в каком-то смысле они тоже были «альтернативщиками», существуя отчасти в согласии с социальными нормами, отчасти вне их, но именно в том и состояла альтернативная культура эпохи семидесятых: убери из нее идеологию, и останется только асоциальность и наркотики.

Еще там была компания музыкантов из Бергена. Родом из Лоддефьорда, Фюллингсдалена, Осане, они держались вместе – развалившись на диване, разглядывали комиксы или смотрели телевизор, но едва начав играть, словно перерождались, будто некие демоны, они выстраивали сложнейшую звуковую среду из ничего, в совершенстве владея всеми инструментами, но потом, после подобных взрывов, снова плюхались где-нибудь и жевали жвачку. Исключение составлял Калле, городская знаменитость, со своими группами он уже выпускал пластинки и ездил в турне, а сейчас вместе с Лассе Мюрволдом, легендой The Aller Værste! играл в группе, которую именовал «Конг Кланг». Совсем не похожий на остальных наших музыкантов, он интересовался не только музыкой, был открытым, да еще каким, и вообще очень ярким, но, когда он заговаривал на темы, в которых я что-то смыслил, например о литературе, в нем обнаруживалась наивность, и это трогало меня, как всякое проявление слабости в сильном человеке. Я старался держаться особняком, ходил в основном один, кое-что читал, например «Волшебную гору» Томаса Манна – я купил ее на датском, потому что норвежское издание оказалось сокращенным. Романов лучше я уже много лет не читал, в нем притягивала смесь здорового и болезненного; впервые это проявляется, когда у Ганса Касторпа, покинувшего санаторий и отправившегося на прогулку по прекрасным горным склонам, открывается внезапное и неостановимое носовое кровотечение, а затем в женщинах, привлекающих главного героя, Манн фиксируется на признаках нездоровья: лихорадка, блеск в глазах, кашель, сутулые спины и плохая осанка, – и все это на фоне зеленых долин и сверкающих альпийских вершин. Захватывали меня и нескончаемые споры иезуита и гуманиста, похожие на смертельные дуэли, где все поставлено на кон. Они тоже как-то связаны с этим описанием жизни в санатории, они тоже часть всего этого, понимал я, но объяснить не мог: контекст их дискуссии был мне незнаком.

Когда мне было восемнадцать, я прочел «Доктора Фаустуса». Единственное, что мне запомнилось оттуда, это крах Адриана Леверкюна, когда его величайший творческий прорыв оборачивается впадением в детство, да еще грандиозное начало, когда Цейтблом и Леверкюн еще дети и отец будущего композитора показывает им несложные эксперименты, в которых заставляет мертвую материю вести себя так, будто она живая. Позже я прочел «Смерть в Венеции», про старика на пороге смерти, который наносит грим и красит волосы, чтобы произвести впечатление на прекрасного юношу.

Присутствием Смерти отмечено у Манна все, без нее это были бы отвлеченные размышления об искусстве и философии, эти книги занимают центральное место в великой европейской традиции, однако ни одна из них не экспериментальна, в отличие от романов Джойса или Музиля, им недостает некой самостоятельности формы, и я ломал голову, почему, если оба они на такое пошли, то почему Манн – нет? Рассуждения об авангарде он вкладывал в уста ревнителей традиций вроде Цейтблома. Эспен, мой лучший друг, читать Томаса Манна не собирался, его романы, вероятно именно в силу их традиционности и буржуазности, не попадали в сферу его интересов. Эспен был поэт и отличался литературной всеядностью, неукротимым любопытством и тягой к знаниям, но его притягивали в первую очередь максимально авангардные вещи, а романы, тяготеющие к реализму, в их число не входили. Эспен предпочитал своих французских и американских поэтов, я – классические романы, мы пересекались посередине, на таких писателях, как, например, Томас Бернхард, Тур Ульвен, Клод Симон, Вальтер Беньямин, Жиль Делез, Джеймс Джойс, Сэмюэл Беккет, Маргерит Дюрас, Стиг Ларссон, Тумас Транстремер. Когда я говорил о Томасе Манне, Эспен слушал, но мне ни за что на свете не удалось бы заставить его потратить время на чтение, да я и не осмеливался, вдруг Эспену роман не понравится, а это больно ударит по мне и моим вкусам. В наших отношениях я усматривал сходство с дружбой Леверкюна и Цейтблома из «Доктора Фаустуса»: Эспен художник, корпящий в студенческой келье над своими апокрифическими книгами, поэт, гений, я – обычный человек, случайно затесавшийся к нему в друзья, который наблюдает за его работой и которому хватает ума понять, насколько она необыкновенна и то, что ему самому никогда не хватит таланта сотворить что-то сопоставимое. Я мог писать о литературе подобно тому, как Цейтблом писал о музыке, сам ее не создавая. Но поделись я своими умозаключениями с Эспеном – и он принялся бы горячо возражать, он таким себя не считал, это я знал, и все же разница между нами была огромна, он, как нечто само собой разумеющееся, читал Экелёфа, Целана, Ахматову, Монтале, Эшбери, Мандельштама – поэтов, мне едва известных, и при этом в его интересе к книгам не было ни капли позерства, присущего, к сожалению, мне, я размахивал именами писателей, как средневековые рыцари махали флагами и вымпелами, а Эспен – нет, он был настоящим.

С осени 1989-го по весну 1990-го мы с ним вместе изучали литературоведение. Поначалу никого на курсе я не знал, да и знакомиться не стремился, я словно опять попал в гимназию, сидел один в столовой, пил кофе и изображал, будто что-то читаю, на переменах курил возле аудиторий, после обеда шел в читальный зал и оставался там до позднего вечера, все это время ощущая в теле замедленную панику, я бродил, приоткрыв рот и делая вид, будто все идет как надо. Иногда вечером, убрав книги, я шел к Ингве, – теперь они с Асбьорном жили на улице Ханс-Танкс-Гате, за факультетом естественных наук, – и смотрел с ними телевизор или просто пил кофе. Сам я снял комнату в том же доме, где прежде снимал Ингве, такую большую я с трудом мог себе позволить и тем не менее рискнул: к концу семестра, потратив стипендию, я просто пойду и подзаработаю. Когда годом ранее, еще учась в Академии писательского мастерства, я оказался весной на мели, то поехал в Сёрбёвог и несколько недель работал там на Хьяртана. Я красил стену амбара, а Хьяртан стоял возле стремянки, смотрел на меня и приговаривал, что нет ничего приятнее, чем когда на тебя работают другие. Он вывозил на тракторе навоз и сваливал большими кучами на поле, а я раскидывал их вилами. Работа была тяжелая, так что к вечеру, когда я ложился спать, руки и плечи болели, но труд приносил удовлетворение своей физической ощутимостью, втыкать три зубца в навоз, местами засохший, местами влажный, чуть приподнимать и швырять в сторону было приятно, я отчетливо видел, как движется дело, как навоз, куча за кучей, исчезает, а ближе к вечеру я с удовольствием отставлял вилы и шел полдничать с бабушкой и дедушкой. Я просыпался в семь, завтракал, работал до двенадцати, обедал, работал до четырех, для меня это было очищение, епитимья, здесь не существовало мерзостей моей бергенской жизни, здесь я преображался, становился тем, за кем не водится ничего плохого. Я готовил еду, ходил с бабушкой по комнате, иногда растирал ей ноги, как мама и Хьяртан, развлекал разговорами дедушку, и когда Хьяртан около пяти вечера возвращался с работы, свободного времени у него, похоже, оказывалось больше, чем обычно. Бабушка была совсем плоха, и, когда я уходил работать, ее дрожь и судороги словно продолжали жить во мне, хотелось заглушить их, но это было не в моей власти. Разговаривать с ней не получалось, ее голос совсем ослабел, превратился почти в шепот, в котором отдельные слова стали неразличимы. Однажды вечером дедушка заговорил о Гамсуне, которого так любил, и бабушка что-то прошептала, я склонился к ней, силясь разобрать ее шепот, пока наконец до меня не дошло. Дуун! Улав Дуун, писатель. В другой раз после обеда я заметил, что ей неспокойно, что она пытается привлечь мое внимание, я подошел к ней и наклонился, и она, указав на дедушку, что-то прошептала, но я не разобрал: бабушка, повтори еще раз, попросил я, а то не слышно. Еще разок…

Мне почудилось, будто она говорит, что дедушка кого-то убил.

– Дедушка убил кого-то? – переспросил я.

И тут она засмеялась! Тихим, почти беззвучным смехом, однако грудь ее всколыхнулась, а глаза заблестели.

Значит, я все-таки не расслышал, подумал я и тоже засмеялся. Впрочем, вовсе не удивительно, что я ошибся, бабушка смотрела на мир сквозь параноидальную завесу, и если уж она назвала дедушку вором, то почему бы ей не сказать, что он кого-то убил?

Видеть ее смех было так чудесно! Ее дни состояли из сплошной рутины и страданий, так что больно было смотреть. Однажды ночью я проснулся от того, что дедушка зовет Хьяртана, я поспешил вниз, дедушка с бабушкой ждали в столовой, бабушка дрожала, лежа в кровати и вытаращив глаза, дедушка сидел рядом.

– Надо, чтобы Хьяртан довел ее до туалета, – сказал дедушка, – сбегай за ним.

– Давай я ее свожу, – предложил я.

Кажется, по ночам она спала в памперсе, однако от той части ухода за ней, которая была связана с интимным, с переодеванием, я старался уклоняться, мне это незачем знать, ведь я же ее внук, пускай этим занимаются дедушка или Хьяртан. Но теперь счел своим долгом предложить помощь.

Подведя одну ладонь ей под спину, другой я подхватил ее под руку и попытался приподнять. Тело ее напряглось, поэтому удалось мне это не сразу, но в конце концов я усадил ее на краешек кровати. Она что-то прошептала. Подбородок дрожал, однако голубые глаза смотрели на меня в упор. Я наклонился к ней.

– Хьяртан, – произнесла она.

– Я тебя провожу, – сказал я, – он пускай спит. А я так и так проснулся.

Я взял ее за руку и потянул, чтобы поставить на ноги. Но чересчур поторопился, а она была слишком скованна, поэтому снова упала на кровать. Я попробовал еще раз, медленнее, одной рукой подтянув к ней ходунки и глядя, как ее руки едва заметно дернулись в их сторону.

Наконец она ухватилась за них обеими руками и встала достаточно устойчиво, чтобы сделать шаг. На бабушке была тонкая белая ночная рубашка, из-под нее торчали голые локти и колени, серо-седые волосы разлохматились, мне не нравилось, что я ввязался в это, я чересчур с ней сблизился, это неправильно. Когда мы доберемся до ванной, мне придется усадить ее на унитаз и снять памперс. Нет, ох нет. Нет. Но мы уже шли туда, шаг за шагом бабушка перемещалась по дому, сперва по столовой, где они теперь спали, потом по гостиной, где стоял телевизор. Руки у нее дрожали, голова тряслась, бабушка не спеша, обстоятельно переставляла по очереди ноги, и они тоже дрожали. В углу горел ночник, в остальных помещениях было темно. Я сделал несколько шагов и открыл дверь в коридор. За ним находилась ванная.

– Ну вот, почти пришли, – сказал я.

Бабушка переставила дрожащую ногу. И тут по ноге ее потекла моча и с плеском заструилась на пол. Бабушка замерла. Наклонившись вперед, она неподвижно стояла, пока моча выливалась из нее, и я подумал, что она похожа на животное. Я перехватил ее взгляд, в нем сквозило страдание.

– Ничего страшного, бабушка, – попытался я ее успокоить, – бывает. Ничего страшного. Постой тут, я сбегаю за Хьяртаном.

Я выскочил из дома, два раза позвонил в дом Хьяртана, распахнул дверь и позвал его. Хьяртан выбежал через несколько секунд, уже приготовившись к худшему.

– Надо, чтоб ты бабушке помог, – сказал я, – ничего страшного. Ей просто надо в туалет.

Он ничего не сказал, молча проследовал за мной, взял бабушку под руки, уверенно отвел ее в ванную и прикрыл дверь. Я налил в ведро воды, намочил тряпку и вытер пол.

В Берген я вернулся, заработав достаточно денег, чтобы хватило до конца семестра. О пережитом я никому не рассказывал, скользнув обратно в безрадостное бергенское существование; я запер эти воспоминания на замок, как и все остальные, несовместимые с моей жизнью здесь или не имеющие к ней отношения. Это ощущение стало особенно сильным после того, как я запустил в Ингве стаканом: соединить того, кем я предстал тогда, того, кому вздумалось покалечить, уничтожить, а главное, ослепить собственного брата, с тем, кем я становился в Сёрбёвоге или рядом с мамой, которая ни о чем не знала, было невозможно. Я думал лишь об этом, оно обрело такую силу, что затянуло мои мысли в такое место внутри меня самого, о котором я и не подозревал. Если я мог швырнуть стакан в лицо Ингве, на что еще я способен? Во мне существует нечто мне неподконтрольное, и это ужасно: если я не могу положиться на себя самого, то на кого мне тогда вообще полагаться?

Поговорить об этом мне тоже было не с кем. В тот вечер у Ингве, поняв, что натворил, я плакал и просил прощения, настолько потерянный, что не мог даже пойти домой, у него и заночевал, на диване в гостиной, а все остальные бродили вокруг, не зная, что со мной делать и как ко мне относиться. Одного из них я прежде не видел, он вошел в гостиную, когда я, понурив голову, сидел на диване. Это, значит, ты Карл Уве, сказал он, ты над Мортеном живешь, да? Да, ответил я. Я к тебе как-нибудь зайду, сказал он, у меня квартира как раз напротив вас. Я поднял глаза и взглянул на него. Он улыбнулся так, что физиономия едва не треснула. Меня зовут Гейр, представился он.

Спустя два дня он постучал ко мне в дверь. Я сидел за столом, писал, крикнул, чтобы входили, думал, что это Мортен, потому что уличного звонка я не слышал.

– Пишешь? – спросил он. – Отвлекаю?

– Нет-нет, входи, ты не мешаешь, – сказал я.

Он уселся, мы осторожно обсудили общих знакомых, и выяснилось, что мы с ним ровесники, что он с Хисёйи и учился в гимназии со многими моими одноклассниками из средней школы, которых я с тех пор и не видел. В свое время он поступил в военное училище, но бросил, переехал в Берген и начал изучать социальную антропологию. Сперва он говорил лишь о том, насколько ему повезло и как в Бергене хорошо. У него есть собственные деньги, собственное жилье, а в университете пруд пруди девчонок – бывает ли лучше?

Нет, ответил я, наверное, не бывает.

Он рассмеялся и сказал, что таких мрачных типов, как я, еще не видал. Вылитый Иов, только переехавший в Берген! Да ладно тебе, пошли пройдемся, хоть развеешься!

Почему бы и нет, согласился я, и мы отправились в центр. Зайдя в «Фектерлофтет», мы подошли к бару, взяли графин белого вина, и смущение, которое я всегда испытывал в компании незнакомых, мысль о том, что я скучный и неинтересный, что им хочется побыстрее избавиться от меня, исчезли. В Гейре было нечто, вызывающее доверие. Ни с кем из моих бергенских знакомых, даже с Ингве, я не говорил о том, что обсуждал в тот вечер с Гейром. Все самое сокровенное и страстное полагается носить в себе, им, вероятно, возможно, поделятся с любимой, и то не факт, но его уж точно не вываливают спьяну в кабаке, этим ты только испортишь вечер и смутишь окружающих. Потому что люди идут веселиться, смеяться, рассказывать что-нибудь интересное, спорить до хрипоты, но только о вещах, находящихся вне собственной сокровенной жизни, вещах, равно доступных всем, тех, которыми можно делиться. Говорить о музыкальных группах, фильмах, книгах, других студентах, преподавателях, девушках, о всяких случаях, переложенных в байки или анекдоты. А в тот вечер ничего подобного не было. Я рассказал, как провел год в Северной Норвегии, как слегка влюбился в тринадцатилетнюю девочку и как чуть не трахнулся с другой, как влюбился по уши в шестнадцатилетнюю и как у нас с ней почти завязался роман, как я пил там до потери разума и как продолжил это здесь, не понарошку, не чтобы повыделываться, а по-настоящему, и как боюсь чего-нибудь натворить. Если я даже собственного брата пытался искалечить, я на все способен. А попадись мне тогда под руку нож – я что, прирезал бы его? Я рассказал и о бабушке, о достоинстве, которое она сумела сохранить, даже став заложницей своей беспомощности. Больше всего я говорил про Ингвиль. Я рассказал о наших встречах, о том, какая она чудесная и как я с самого начала совершал ошибку за ошибкой. Я сравнил себя с лейтенантом Гланом, заявил, что тоже готов выстрелить себе в ногу ради того, чтобы она хоть раз на меня взглянула и, возможно, подумала обо мне. Да, кстати, у меня шрам на ноге, я поставил ногу на перекладину барного стула, вот, гляди, это у меня с того раза, когда я перед Ханне пнул ногой петарду. Ханне – это кто, спросил он. Девушка, в которую я был влюблен, ответил я. Как, еще одна, рассмеялся он. Рассказы Гейра о себе не просто отличались от моих – он оказался полной моей противоположностью.

По его словам, он милитарист, обожал уклад жизни в военном училище, сигнал побудки по утрам, запах кожи и оружейной смазки, униформу, автоматы и дисциплину, он мечтал об этом всю жизнь, дома, в Арендале, состоял в молодежном подразделении сил территориальной обороны и, окончив гимназию, ни секунды не сомневался насчет дальнейшей карьеры.

– А чего тогда бросил? Если тебе так нравилось?

– Не знаю. Может, обнаружил, что я это умею, понял это, и мне захотелось делать что-то, чего я не умею. И еще там ты теряешь индивидуальность. Я поговорил тогда с командиром, сказал, что не хочу становиться стадной овцой, и он ответил, что быть ведомым – не самое худшее, хуже всего – это место, куда тебя поведут. И был, в сущности, прав. Но решающий момент наступил, когда я увидел устав. Тогда я понял, что кому-то всегда будет известно, где именно я нахожусь. А это меня не устраивало. Поэтому я бросил учебу и сознательно пошел в отказ.

– Ты? Пошел в отказ?

– Да. Но тем не менее мне нравится топот марширующих сапог.

Самому мне и в голову не приходило, что армию можно любить, – она воплощала все, чего я не принимал. Войны, насилие, авторитеты, власть. Я был пацифистом, но несчастным, а он, милитарист, – счастливым. Поди пойми, кто прав. Еще Гейр рассказал, как однажды утром шел с девушкой, к которой давно питал нежные чувства, солнце поднималось над пустым городом, они, держась за руки, шли по парку, направляясь домой к Гейру, где у него был огромный водяной матрас, – момент во всех отношениях прекрасный. Рассказал обо всем, что изучал на социальной антропологии, и смеялся над некоторыми причудливыми ритуалами. Надо мной он тоже смеялся, но так, что меня это не оскорбляло, наоборот, я тоже вдруг стал смеяться над собой. Я решил, что у меня появился новый друг. Так оно и оказалось, правда, ненадолго, потому что затем Гейр признался, что в начале осени переезжает в Упсалу. Я огорчился, однако ничего не сказал. «Фектерлофтет» закрывался, мы порядком напились и пошли по ночным клубам, закончив в «Шлактерие», традиционном финишном пункте бергенских ночей, и, возбужденный видом светлого неба и веселых людей, наводнивших улицы в начале июня, я предложил навестить Ингвиль, чтобы Гейр увидел ее собственными глазами, а я поделился бы своими мыслями о ней. Гейр согласился, мы двинулись по Нюгордсгатен, мне вдруг стукнуло в голову, что в гости с пустыми руками не ходят, я метнулся к клумбам возле Григхаллена и принялся выдергивать рододендрон, свежераспустившийся, красивый, выдрал его и дождался, когда Гейр выдерет свой. После мы перешли дорогу, я подобрал несколько камушков и стал кидать их ей в окно. Было часа четыре, может, полпятого утра. Ингвиль открыла окно, сперва не хотела нас впускать, но я умолял, и она сказала – ладно, я сейчас спущусь. Едва она открыла дверь, как из-за угла вывернула полицейская машина и остановилась возле нас. Из нее вышел полицейский, Ингвиль скрылась за дверью, полицейский спросил, чем это мы занимаемся, я ответил, что мы пришли подарить этой молодой женщине цветы, но сейчас я понимаю, что мы это зря, мы сорвали их возле Григхаллена, вот только корни-то еще целые, видите, мы сбегаем посадим их обратно, и они приживутся. Ладно, сказал полицейский, и когда мы вернулись сажать кусты, машина поехала следом, они дождались, пока мы закончим, и укатили.

– Повезло нам, – сказал я.

– Повезло? Полиция приехала!

– Вот именно – могли бы оштрафовать или в вытрезвитель посадить. Ладно, пошли.

– Кажется, до меня дошло, – сказал Гейр, – ты хочешь обратно к Ингвиль?

– Ага. Пошли.

Он покачал головой, но пошел. Я кидал в окно камушки, но на этот раз она не открыла, Гейр тащил меня прочь, ему хотелось домой, я сказал, чтобы он шел один, я пока ложиться не хочу. Когда он ушел, я отправился через Хёйден до Мёленприса, подергал дверцы машин, заглянул во дворы, поискал непристегнутые велосипеды, уселся на крыльце покурить, близилось утро, солнце уже показало краешек. Я подошел к телефонной будке возле футбольного поля и позвонил в дом, где жила Ингвиль. Услышав в трубке мужской голос, я попросил позвать Ингвиль к телефону; ты вообще знаешь, сколько времени сейчас, спросил он, она спит, все спят, не звони сюда ночью, я кладу трубку. Я несколько раз ударил трубкой о телефон, но тот не сломался, я вышел и пнул красную телефонную будку ногой.

И тут рядом нарисовалась еще одна полицейская машина!

Она остановилась возле меня, стекло опустилось, и полицейский спросил, что я такое делаю. Я сказал, что очень расстроен, потому что накануне вечером расстался с девушкой, вот я и пинаю телефонную будку, простите, больше не повторится.

– Иди-ка домой и проспись.

– Хорошо.

– Давай, вперед. Я прослежу.

Я поплелся к «Хюлену», а они следили за мной из машины. Когда я повернул за угол, они поехали следом и отстали лишь после того, как я вошел в парк.

* * *

Когда я проснулся, меня раздирали страх и стыд. Я готов был встать посреди комнаты и заорать, я так ничего и не усвоил, снова оказался в том же месте, вне контроля и вне границ, где может случиться все что угодно. Из меня рвался вопль, но он стихнет. Надо или перетерпеть, или с кем-нибудь поговорить. Это его ослабит и приглушит. Я спустился к Мортену, и тот, развалившись на диване, выслушал меня, внешне он полностью переменился, больше не носил лоферы и красную кожаную куртку и юриспруденцию не изучал, теперь он заделался студентом-гуманитарием и обзавелся всеми подобающими атрибутами – черными брюками, черными футболками, черными ботинками, кольцом в ухе и пластинками Raga Rockers. В них он здорово поднаторел и нередко в завершение дискуссии отсылал к одному из их альбомов, «Maskiner i Nirvana»: «Мы все машины в нирване, Карл Уве, мы машины в нирване».

На следующий день я получил письмо из издательства «Каппелен». Открыл я его не сразу, а вообразил, что это своего рода кот Шредингера: пока я не вскрою конверт и не прочитаю, что в письме, я могу в равной мере считать себя принятым или отвергнутым. Конверт пролежал на столе все утро, я время от времени поглядывал на него, а когда ходил в магазин, только про письмо и думал, наконец около четырех я не выдержал и вскрыл его.

Разумеется. Отказ.

Этого я и ожидал, и тем не менее разочарование оказалось настолько сильным, что оставаться в одиночестве было невыносимо. Я спустился к Мортену, но его не было дома. Подумал про Юна Улава, однако демонстрировать ему поражение не хотелось. И Ингве тоже. Я вспомнил про Гейра – до него всего несколько минут ходу – и подался к нему. Гейр уже собрал вещи, на полу стояли коробки, и все же он волшебным образом организовал две чашки растворимого кофе, мы уселись на пол, и я процитировал ему фразу из письма:

– «Мы с интересом ознакомились с ним, но, к сожалению, не имеем возможности опубликовать. Ваш роман увлекателен и написан живым языком, однако создается впечатление, будто сказать вам особо нечего, отчего роман выглядит затянутым. По этой причине мы можем лишь поблагодарить вас за рукопись – ее мы вам возвращаем», – проговорил я.

Гейр рассмеялся.

– Впечатляет, во-первых, то, что ты выучил это наизусть, – сказал он, – во-вторых, что ты вообще написал роман. Никому из моих знакомых даже мысль такая в голову не пришла бы.

– Слабое утешение, – отрезал я.

Он фыркнул:

– Напиши другой!

– Тебе легко говорить, – сказал я.

– Это ты так думаешь. У меня считай что дислексия. Я пока сюда не приехал, и романов-то не читал. А кстати, если вдруг решу прочитать, ты что порекомендуешь?

– Может, «Ничью» Эрлинга Йелсвика?

– Это лучший роман из прочитанных?

– Нет-нет. Но для начала, по-моему, пойдет.

– Ты меня зря недооцениваешь. Подумай еще. Что самое лучшее из того, что ты читал?

– Наверное, «Лассо вокруг госпожи Луны» Мюкле? Или «Пан» Гамсуна? Или «Роман с кокаином» Агеева.

– Тогда прочту Мюкле – ты ведь назвал его первым. А «Пана» ты мне и так уже пересказал.

– Да, кроме того, что он в конце концов наложил на себя руки. Этого я не рассказывал.

– Ха-ха.

– Но это так и есть!

– Ты что, хочешь мне испортить удовольствие от книги? – спросил он.

– Это же все знают, – сказал я.

– Я не знал.

– Теперь знаешь.

– А есть еще что-нибудь, что мне будет полезно знать, мистер Литератор?

– Вообще-то да, – сказал я, – я пару недель назад открыл такую штуку. Я лежал в кровати и смотрел на книжную полку. И читал имена писателей задом наперед.

– И что?

– Знаешь, как будет задом наперед T. Eliot[20]?

– Как?

– Toilet.

– Жаль, что там еще S затесалась. Если поставить его после T, получилось бы toilets.

– А ты, как я понимаю, собрался заняться литературоведением?

– Ну да.

Мы помолчали.

– Жаль, что ты переезжаешь, – заговорил я.

– В Бергене я уже побывал. Как тут, знаю. Пора еще что-нибудь посмотреть.

– Я думал, может, осенью в Стамбул поехать, – сказал я, – снять там комнату и пожить год, сидеть и писать.

– А почему не поедешь?

Я пожал плечами:

– Есть ощущение, что мне надо еще тут кое-что наладить. Да и писать мне не о чем. Иначе говоря, все, что связано с писательством, меня удручает. Мне надо учиться. А это можно делать и тут.

– Поехали в Упсалу?

– Нет. Какого хера я там забыл?

– А я какого хера там забыл? В том-то и суть. Главное – поехать в какое-нибудь место, про которое ничего не знаешь, и посмотреть, что произойдет.

– Но я не хочу, чтобы что-то происходило, – возразил я, – вот честно.

Я поставил чашку на какую-то коробку и встал. Из его окна открывался вид на парк, на дом, где я жил, и дальше на фьорд и острова вокруг. Над ними висело солнце, густо-оранжевое на фоне ярко-синего неба, а деревья в парке отбрасывали длинные узкие тени.

– Ну, удачи тебе. Ты напиши тогда, а я тебе отвечу, ладно?

– Ладно.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел к себе. Отпирая дверь квартиры, я, разумеется, не знал, что в следующий раз увижу его лишь спустя четырнадцать лет, ведь с нашей встречи прошло всего несколько минут и я рассчитывал, что Гейр, проведя год в Упсале, вернется в Берген, бросить все навсегда – сам я с этой мыслью лишь играл и не принимал ее всерьез. Для себя я решил, что проведу еще год в Бергене, а уж потом перееду и займусь чем-нибудь еще.

Я перечитал письмо с отказом. Потом сел перед камином, смял несколько листков бумаги и принялся подкладывать их в огонь. Роман у меня был в трех экземплярах, два из них я сжег. А третий решил отдать Ингвиль. И после этого оставить ее в покое. Больше не стану ни заходить к ней, ни звонить, хватит глупостей, покончим с ними. Роман будет моим прощальным приветом.

Заодно я сжег и дневники, а оставшуюся рукопись положил в пакет и пошел к центру.

Входная дверь была открыта, я поднялся на второй этаж и позвонил. Открыла Ингвиль.

– Привет, – сказала она, – рада тебя видеть.

– Взаимно.

– Мы тут обедаем, – сказала она, – зайдешь?

– С удовольствием, – согласился я.

Я вошел в квартиру, разулся, оставил пакет в коридоре и прошел за ней в гостиную. За столом сидели восемь человек – те, кто жил в квартире, и их друзья. Всех их я знал. Вот только их-то пригласили, а я явился без приглашения, и смотрели они на меня чуть настороженно.

– Пообедаешь с нами? – предложила Ингвиль.

Я покачал головой.

Когда для тебя на угол ставят дополнительную тарелку – это унизительно, жалкая тарелочка непрошеного гостя.

– Нет, я с тобой поговорить хотел, но это можно и потом.

– Ладно, – кивнула она.

Кровь бросилась мне в лицо: все пошло наперекосяк. Я заявился сюда, меня все видели, а теперь ухожу. Зачем приходил, так и неясно.

– Пока, – попрощался я, понимая, как по-дурацки выгляжу.

– Пока, – сказали все.

Ингвиль проводила меня до двери.

– Я только в туалет зайду, – сказал я и направился к туалету.

Ингвиль вернулась на кухню, а я выскользнул обратно в коридор, взял пакет с рукописью, быстро прокрался к ней в комнату, положил пакет на кровать, вышел и как раз обувался, когда она направилась к себе.

По крайней мере, она удивится, думал я, сбежав по ступенькам и нырнув в теплый летний вечер, на улицы, залитые солнечным светом, а в этом и смысл.

* * *

Университет стал для меня началом новой жизни. И, что немаловажно, точкой опоры. Точкой опоры были лекции, точкой опоры был читальный зал, точкой опоры были книги. Что бы ни случилось, как бы отвратительно я себя ни чувствовал, можно в любой момент пойти в читальный зал, найти место и читать там сколько захочется, никто и слова не скажет, никто не сочтет это странным, ведь в том-то и суть университета. Я купил двухтомную историю мировой литературы и штудировал ее, автора за автором, начиная с Гомера и заканчивая шестидесятыми, старался запомнить строчку-другую о каждом, о том, чем они занимались. Я исправно посещал лекции: Киттанга – об античной поэзии, Бувика – об античном эпосе, Линнеберга – об античной драме. Между бессчетными именами и цифрами вдруг проступали образы огромной эмоциональной силы. Одиссей обманывает циклопа, назвавшись именем Никто. Он потерял себя, но выиграл жизнь. Пение сирен. Слышавшие его тоже теряли себя, влекомые к сиренам, они делали все, что могли, дабы к ним приблизиться, и гибли. Сирены – одновременно Эрос и Танатос, вожделение и смерть, самое желанное и самое опасное. Орфей, чье прекрасное пение околдовывало всех, кто его слышал, так что они теряли себя, спустился в царство мертвых за Эвридикой и мог вывести ее оттуда, если бы ни разу не оглянулся, но он оглянулся посмотреть на нее и потерял навсегда. Об этом пишет французский философ по имени Бланшо, я читал его эссе об Орфее, где говорится, что искусство Орфея – это сила, понуждающая ночь раскрыться, однако нужна ему лишь Эвридика, это она – предел того, что его искусство может достичь. Эвридика, в сущности, – иная ночь, говорит Бланшо.

Эти мысли были чересчур масштабны для меня, но все равно притягивали, я пытался уместить их в голове, ухватить, сделать своими, но тщетно, я смотрел на них со стороны, зная, что их окончательный смысл от меня ускользает. Придать сакральное сакральному? Ночь в ночи? Я узнавал и главный образ, появляющийся и исчезающий, одновременное присутствие двух начал, когда одно отрицает другое, такой образ часто встречается в стихах; мне нравились рассуждения о ночи, о иной ночи и о смерти, но стоило мне попытаться сформулировать эти мысли по-своему, то есть выйти из предлагаемой формы, как они делались банальными и глупыми. Это как в скалолазании: ногу надо ставить строго сюда, а рукой хвататься точно за вон то, иначе либо останешься на месте, либо сорвешься вниз.

Предельное исчезает, стоит его увидеть или осознать. В этом сердцевина мифа об Орфее. Но что же оно такое?

Когда я вечерами сидел в читальном зале, старом и исполненном некоего сумрачного настроения, и читал Бланшо, во мне рождалось совершенно новое ощущение, какого я не знал прежде, – невероятное возбуждение, словно я приближаюсь к чему-то необычайному, и при этом столь же невероятное нетерпение, я рвался туда, и два этих чувства были настолько противоречивы, что хотелось вскочить, побежать и закричать и одновременно замереть и читать дальше. Удивительно, но беспокойство охватывало меня как раз в тот момент, когда я читал что-нибудь хорошее и понятное, что я способен был принять, оно будто делалось для меня нестерпимым. Тогда я время от времени отрывался от книги и вставал, и пока я шел по коридорам, поднимался по лестнице в столовую на втором этаже, возбуждение и нетерпение смешивались во мне с изумленно уронившим челюсть осознанием, что было неким образом связано с тем, что этими путями я проходил в полном одиночестве, и в подобном состоянии глубинного душевного смятения я покупал кофе, садился за столик и старался выглядеть как можно более невозмутимо.

В таком стремлении поглощать знания было и нечто паническое; то и дело я вдруг ужасался, что на самом деле ничего не знаю, что надо спешить и нельзя терять ни секунды. Спешку эту было почти невозможно приладить к той неторопливости, которой требовало чтение.

* * *

В середине сентября мы с Ингве поехали во Флоренцию, добрались туда на поезде и четыре дня жили в «Пенсьоне Пальмер» недалеко от собора – предыдущим летом, когда мы с Ларсом путешествовали автостопом, я останавливался в той же гостиничке. О том, что между нами произошло, мы с Ингве не говорили, обходили его, мы – братья, эта связь сильнее всего остального, и все же что-то изменилось, пожалуй большей частью во мне, исчезли остатки непосредственности, и теперь, когда мы были вместе, я обдумывал каждое свое слово и действие. Возникающие паузы казались мучительными, мы же братья, нам полагается болтать легко и непринужденно, а мы умолкали, и я ломал голову, чем бы поестественнее нарушить молчание. Заговорить про какую-нибудь музыкальную группу? Про Асбьорна или еще кого-нибудь из его друзей? О футболе? О том, что происходит вокруг, о городе, мимо которого проезжает наш поезд, о сценке под окном нашей гостиницы, о красивой женщине, что входит в бар, в котором мы сидим? Иногда это получалось – например, мы обсуждали различия между девчонками дома и теми, которых видели здесь, необыкновенно элегантными, что проявляется не только в одежде, облегающих куртках и узких пальто, высоких сапогах и узких изящных шарфах, но и в походке, отработанной и грациозной, абсолютно не похожей на походку наших одетых в ветровки девчонок, не подразумевающей ничего другого помимо процесса перемещения, они ходят чуть наклонившись, готовые к тому, что в любой момент разверзнутся небеса, чуть вприпрыжку, чуть враскачку, ничего лишнего, главное – вперед! Но в то же время вид итальянских женщин, потому что слово «девчонки» им не подходит, ввергал в тоску, – они существовали в другом измерении, они были не для нас, таких же незамысловатых, как наши норвежки, достаточно бросить взгляд на молодых итальянских мужчин, столь же элегантных и изящных, как и их женщины, знающих правила игры и к тому же ухаживающих за ними с такой галантностью, до какой нам, даже тренируйся мы ежедневно целый год, да нет, даже учись мы шесть лет подряд элегантности и учтивости в университете, не дорасти и близко.

– Я впервые попробовал бифштекс, когда мне было двадцать два года, – сказал Ингве, когда мы с ним сидели на terrazza с чашечками эспрессо, который, мы знали, полагается пить стоя, и тем не менее пили его сидя. Мы же норвежцы, нам что пить его у барной стойки, что встав на голову.

– Я думал, что бифштекс и отбивная – это одно и то же, – сказал он.

– А разве нет? – удивился я.

Ингве рассмеялся, решив, что я прикалываюсь.

– Значит, я вообще никогда бифштекс не ел, – сказал я, – но мне пока только двадцать.

– Неужели? Тогда решено – сегодня вечером возьмем по бифштексу.

Если в Берген уже пришла осень, то во Флоренции по-прежнему стояло жаркое лето. Днем солнце припекало даже сквозь пелену облаков, а растения если и желтели, то от засухи. Мы ходили в галерею Уффици, бродили по ее бесконечным переходам и разглядывали картины, похожие до степени смешения, мы смотрели на «Давида» Микеланджело и незавершенные его работы, где люди словно завязли во мраморе и пытаются из него выбраться. Мы ходили по огромному собору, поднялись по лестницам под купол и дальше, по узкому коридору, выбрались наружу, на самый верх, так что вся Флоренция оказалась под нами; мы пили кофе в маленьких кафе, ели мороженое и фотографировали друг дружку, особенно Ингве старался, а я, в своих темных «рэй-бэнах», вставал на фоне всевозможных стен и позировал, одетый в черные мешковатые брюки и рубашки с разнообразными принтами. Теперь главное происходило в Манчестере, и если это еще не заметили в Италии, то уж никак не в Бергене. О Stone Roses я сперва прочел, потом пошел послушать их в магазине пластинок, но звук показался мне странноватым, и я не был уверен, что они хороши, но потом Ингве купил их альбом, он сказал, они крутые, тогда я тоже их купил и согласился с ним. Они звучали все лучше и лучше. Удивительно, но то же самое прежде произошло с The Smiths: в Кристиансанне я услышал их дебютный альбом после того, как прочитал о них в журнале NME, музыка их показалась мне странной, но когда их слава дошла до Норвегии, они зазвучали не странно, а как надо.

Мы гуляли по городу, прекрасному и живому, полному людей и уличных сценок, мопедов и дворцов, вечером мы пошли домой, переоделись и отправились в ресторан. Заведение мы выбрали пошикарнее, мне было не по себе, разговаривать с официантами я не любил, не любил, когда меня обслуживают, когда на меня смотрят, я не знал, как вести себя в такой обстановке – как пробовать вино, что делать с лежащей на тарелке салфеткой – но Ингве, к счастью, все взял на себя, и вскоре мы уже ели бифштексы и запивали их красным вином.

Потом мы курили и пили граппу, смахивающую на скверный самогон, и говорили о папе. Мы его часто вспоминали, рассказывали друг дружке истории, с ним связанные, и обсуждали его теперешнюю жизнь в Северной Норвегии, довольно близкую нам, хоть мы и виделись с ним раз-другой в год, да, может, еще перезванивались раз в месяц, и тем не менее в наших мыслях он по-прежнему занимал внушительное место. Ингве почти ненавидел отца, или, по крайней мере, не желал с ним мириться, отказывался верить, что отец изменился и хочет изменить отношения с нами, говорил, что это неправда, папа все тот же, он ради нас палец о палец не ударит, ему на нас плевать, а если он и демонстрирует нам перемены, то лишь потому, что ему так захотелось, а не оттого, что он правда изменился. Я соглашался, но я был слабее, говоря с папой по телефону, я старался подольститься к нему, и еще я отправлял ему фотографии из Академии писательского мастерства, хотя на самом деле мечтал, чтобы его не было, да, чтобы он умер.

Слабый – это правильное слово.

Я и рядом с Ингве был слабым. Если беседа прерывалась, то из-за меня, по моей вине. Я знал, что Ингве так не считает, его молчание не гнетет, он не рвется во что бы то ни стало заполнять паузы в разговоре, он уверен в себе. По этой же причине он имел друзей, а я нет. Он вел себя непринужденно, не придавая особого значения ни своим словам, ни поступкам, когда, например, отправлялся с Асбьорном побродить субботним утром по городу или посидеть в кафе, подумаешь, какая ерунда, а для меня все то же самое было настолько серьезно, что малейшая неверная нота, малейший диссонанс грозили стать роковыми, и я поневоле оказывался заперт, а то и сам себя запирал в своего рода немоте. Она-то и задавала всю атмосферу, а кому захочется в такой находиться? Кто выдержит соседство с подобной скованностью и неестественностью? Я и сам не желал причинять никому неудобство, предпочитая держаться в стороне или в тени Ингве, прятаться за его приветливостью.

Та же неестественность мучила меня, когда мы оставались с ним наедине, однако с той существенной разницей, что наша с ним связь не зависела от ситуации, как бы глупо я себя ни вел, – я все равно его брат, от меня ему никуда не деться, да он, наверное, и не хочет никуда деваться. Стакан, который я швырнул ему в лицо, подарил Ингве преимущество, теперь я навсегда его должник; впрочем, я считал это справедливым и заслуженным.

Мы расплатились и вышли в итальянскую ночь, я был слегка навеселе, мы поискали подходящий бар и наконец нашли – он недавно открылся, народа было мало, зато там играла хорошая музыка, а знакомств во Флоренции мы все равно не завели. Мы собирались просто пропустить по пивку, но официанты приняли со всей душевностью, расспрашивали о Норвегии и о Бергене, о том, какую музыку мы любим, и тотчас в баре загремели Stone Roses. Мы остались там, пьянели, и вся моя скованность, замкнутость, напряженность испарились, я сидел рядом с братом, мы разговаривали обо всем, что в голову придет, смеялись и радовались.

– Никто из твоих знакомых ничего не создает сам, – сказал я, – а ты мог бы. Ты играешь на гитаре и сочиняешь музыку. Не понимаю, отчего ты не соберешь группу и не начнешь играть всерьез. У тебя же хорошая музыка.

– Думаешь? – спросил он.

– Разумеется, – кивнул я, – все остальные только болтают про музыку и группы. Тебе этого вряд ли достаточно.

– Да, мне, конечно, хотелось бы играть. Но надо найти с кем.

– Пол вроде хорошо играет?

– Да. Получается двое. Если ты сядешь на ударных, будет трое. И еще нужен вокалист.

– В Бергене двадцать тысяч студентов. Кто-то из них наверняка умеет петь.

– Ладно, что-нибудь придумаем.

Теперь мы даже к бару заказывать не ходили – едва наши бокалы пустели, как официанты сами бросались к нам, шутили и спрашивали, какую еще музыку нам поставить. Когда мы собрались уходить и встали, то нас порядком шатало. Впрочем, мы благополучно добрались до гостиницы, обсудили новую группу, погасили свет и проспали следующие полдня.

Вечером мы вернулись в это потрясающее место. Однако теперь там толпились посетители, и официанты нас не узнали. Невероятно, но они нас не помнили, хотя накануне мы просидели там весь вечер, значит, сейчас они просто притворяются? Зачем? Мы взяли по пиву, выпили его и по совету путеводителя отправились в дискотеку на берегу реки; мы шагали вдоль нее по широкому проспекту, и чем дальше мы шли, тем меньше прохожих нам встречалось. Начался дождь, улицы блестели, рядом медленно текла темная река, вокруг – ни души. Мы уже давно должны были дойти до нее, сказал Ингве. Может, проскочили, предположил я. Мы успели пройти квартала три, да еще и свернули. Хмель давно развеялся. Дождь лил стеной. Фонари на том берегу словно парили в воздухе. Мы больше не разговаривали, сосредоточившись на ходьбе. Через полчаса Ингве остановился. Неподалеку виднелось что-то вроде танцпола, сверху свисали провода и темные лампочки, с краю стояли составленные в штабели стулья. Думаю, это тут, сказал Ингве. Тут? – не поверил я. Ага, просто сезон закончился. Ладно, пошли спать.

* * *

Спустя два дня мы прибыли на вокзал Бергена, этого города-воронки, шагнуть в который оказалось приятно – все такое домашнее и привычное, мое место на земле. Вечер только начался, и я, понимая, что сидеть дома одному, проведя неделю с Ингве, будет невесело, пошел к ним с Асбьорном, там мы открыли привезенную бутылку виски и стали пить. Асбьорн сказал, что у него, к сожалению, плохие новости. Правда? Мы вопросительно посмотрели на него. Да, ваша бабушка умерла. Не может быть. Умерла? Да, ваша мама звонила, когда вы были в Италии. Она сказала, когда похороны? Да, уже прошли. Она сказала, что никак не смогла с вами связаться.

Опьянев, мы отправились в «Хюлен», народу там, благо будний день, было немного, мы околачивались возле барной стойки и пили, а когда бар закрылся, вернулись домой и продолжили пить там. Мне сделалось хорошо, я как будто оказался внутри глаза тайфуна из людей и событий. В какой-то момент я напялил костюм Супермена и прямо в красном плаще пил виски или скакал под музыку по комнате. Я проникся праздником, у меня создалось впечатление, будто вокруг полно народа, я лавировал между людьми, заглядывал в холодильник, пил, ставил другую музыку, подпевал, болтал с Ингве и Асбьорном, не снимая чудесного костюма Супермена, пока это ощущение не схлынуло, точно сильный отлив, поставив меня перед фактом: здесь только Ингве, Асбьорн и я. Больше никого. Праздник был лишь у меня в голове. А бабушка – бабушка умерла.

Музыка никуда не делась, но в голове у меня словно повисла тишина.

Я закрыл лицо руками.

Оооооо.

– Ты чего, Карл Уве?

– Ничего, – пробормотал я, но плечи мои тряслись, а по лицу текли слезы, так что пальцы стали мокрыми.

Музыку выключили.

– Ты чего? – снова спросили они.

– Не знаю, – ответил я и посмотрел на них. Я всхлипывал, не в силах сдержаться: – Ничего.

– Переночуешь тут, а? Так лучше будет, – предложил Асбьорн.

Я кивнул.

– Ложись на диване. Все равно уже поздно.

Я послушался – лег на диван и закрыл глаза. Кто-то кинул на меня плед, и я уснул.

На следующее утро все снова стало хорошо, не считая стыда за вчерашнее, за то, что я плакал у них на глазах. У Ингве еще куда ни шло, но у Асбьорна?

Да еще и этот дебильный костюм Супермена!

Я снял его, выпил с ними кофе в гостиной, Асбьорн ворчал, что Ингве не убирает молоко в холодильник, а то приходишь домой, мечтаешь выпить молока, а оно теплое, как моча, – прекрасно!

Я улыбнулся и сказал, что они прямо как муж с женой. Это им не понравилось. Я взял свой старый чемодан и пошел в Мёленприс, отпер комнату и принял душ. С мокрыми волосами, в липнущей к плечам и груди рубашке я сел за книгу. Я уже добрался до конца восемнадцатого века, эпохи, изобилующей английскими поэтами и романистами, французскими драматургами, среди которых, это я знал, важнее всех Расин, а еще философами и мастерами эпистолярного жанра. Прикрыв глаза, я попытался запомнить имена и по одному произведению у каждого, потом перешел к девятнадцатому веку, отложил книгу и достал расписание лекций, одна стояла в нем уже сегодня после обеда, и я решил на нее сходить. Лекция была о современной литературе, я достал сборник текстов и заглянул в него перед выходом. Стэнли Фиш. Вот так имечко. И Харольд Блум. Меня зовут Рыба. Да что вы говорите? А я – Цветочек. А вон там Поль де Ман, вы его знаете? Да, я его фан.

Готовый текст!

Я твой фан, Поль де Ман.

Дописав текст, я сложил в пакет книги и блокнот и пошел в университет. Земля в парке высохла, небо было серое, листья на деревьях – бледно-зеленые и желтые. Под деревом сидела компания торчков, и я выбрал обходной путь, чтобы не смотреть на них и чтобы они не прицепились к мне, все в них вызывало отвращение – от громких голосов и агрессивных жестов, когда они не под наркотой, до полной, нечеловеческой апатии, когда они теряют связь с миром и тем не менее сидят с открытыми глазами, глазами, в которых не отражается ничего. И еще их шприцы и кожаные ремешки, картонные упаковки с молочным коктейлем или шоколадным молоком, разбросанные вокруг пластиковые пакеты, и коробки из-под еды, и их собственное шмотье, засаленное, драное, как будто они много лет не общались с людьми, а зимовали среди леса после авиакатастрофы в единственной оставшейся на них одежде. Они плыли по течению, а не жили. Им этого и хотелось – плыть по течению, а не жить.

Мимо них и в ворота, мимо студенческого центра, наверх по склону и по гравийной дорожке вдоль ботанического сада, между Музеем мореходства и университетской библиотекой, мимо гуманитарного факультета и в здание школы Сюднесхауген, где я остановился, поставил пакет на землю и закурил.

Чуть поодаль, возле лестницы, курил парень с моего факультета. Он поднял глаза и скользнул по мне взглядом. Я знал, что его зовут Эспен, что он только-только окончил гимназию, и, хотя в моем присутствии говорил он мало, я успел понять, что парень пугающе начитан. Однажды они с Уле, еще одним однокурсником, обсуждали Беккета, и меня это сильно впечатлило, хоть я и был на два года старше. Худой кареглазый очкастый брюнет с длинными волосами, которые он иногда собирал в хвост, Эспен носил коричневую кожаную куртку, часто поверх вязаного свитера, иногда приезжал на занятия на велосипеде и нередко сидел в читальном зале. Эспен выглядел застенчивым, но не подозрительным, скорее именно что настороже, как зверь. Я взял пакет и подошел к нему.

– Идешь на лекцию? – спросил я.

Он улыбнулся, словно сам себе.

– Да, собираюсь, – ответил он, – а ты?

– Тоже собирался. Но теперь пришел сюда и расхотел. Наверное, лучше посижу почитаю.

– А что читаешь?

– Да всякое по мелочи. Ничего особенного. Стэнли Фиша.

– Ясно.

– А ты?

– Данте. Читал его?

– Нет еще. Но собираюсь. Хороший?

– Да, очень, – ответил он.

– Понятно.

– У Мандельштама есть потрясающее эссе о «Божественной комедии».

– Правда?

– Ага.

– Я тогда, наверное, тоже его почитаю. Мандельштам, говоришь?

– Да. Почитай. Его пожалуй что трудно раздобыть, но, если хочешь, я тебе отксерю.

– Здорово! – обрадовался я. – Было бы замечательно. – Я улыбнулся, бросил окурок на землю и растоптал. – До встречи! – И, попрощавшись, пошел в старый учебный корпус.

* * *

На обратном пути я позвонил маме. И к счастью, ее застал. Я спросил, как она, мама ответила, что хорошо, но у нее в голове не укладывается, что бабушки больше нет. Все произошло быстро. Бабушка заболела воспалением легких и через несколько дней скончалась. Это случилось в пансионате для престарелых, куда ее перевезли в конце лета: оставлять ее дома было нельзя, состояние требовало такого ухода и присмотра, какого они сами обеспечить не могли. Возможно, так быстро все произошло как раз потому, что бабушка больше не жила дома, ее ничто не удерживало так, как прежде удерживала привычная обстановка, в которой она прожила более сорока лет. Но, когда она умирала, рядом находился Хьяртан, поэтому ей не было так страшно.

Я чувствовал, насколько мама переживает, но не знал, как себя вести. Мама расспрашивала о поездке, я лишь ответил, что все прошло хорошо, подробнее рассказывать не смог, мы ведь там напивались и шатались по городу, пока бабушка умирала, – это никуда не годится, и маме вовсе не обязательно об этом знать. Мы договорились, что я через несколько недель приеду и схожу на могилу; бабушку похоронили на старом кладбище над фьордом, там так красиво, сказала мама, и это грело.

Мы попрощались, я добрел в сумерках до дома и принялся за Марка Твена – его рекомендовал Рагнар Ховланн, – время от времени возвращаясь к реальности, то есть к темноте, обступившей маленькую лампу, к голубой подушке, мыслям о бабушке, первой умершей из близких мне людей. Уму непостижимо. Теперь ей хорошо. Она так мучилась, а теперь ей хорошо. Я вернулся к книге, хотя мысль о бабушке все время маячила где-то на периферии сознания и порой подступала ближе: она умерла, ее больше нет, бабушка, милая моя бабушка. Я ее толком не знал, но что такое знать? Я знал, кто она, кто она для меня, – это я знал с самых ранних лет. И именно это вспоминал я сейчас: ее ласковую близость, ее глаза. Как же это, должно быть, мучительно, оказаться отъединенной от мира лишь потому, что тело больше тебя не слушается, отказывая в элементарных вещах.

Надо написать об этом, написать о ней.

Я вскочил, прямо в трусах сел за письменный стол и написал текст.

РАСТЕТ САМА ПО СЕБЕ

Твой взгляд отвернут от света

ты медленно увядаешь

Мои мысли как зеркало

я над ними не властен,

и вижу тебя в себе

На меня валятся мягкие ночи

тьма рвется в глаза.

Я хочу взлететь

хочу поверить в чудо.

и вижу тебя в себе

Прячусь от света и тьмы

кто знает что тебе видно

кто знает что будет

тишина тишина

растет сама по себе

Дни растворяются исчезают

не оставляя следа

Я всегда начеку, я жду

вижу тебя в себе

вижу тебя в себе

Прячусь от света и тьмы

кто знает что тебе видно

кто знает что будет

Тишина тишина

растет сама по себе

На следующий день в читальном зале ко мне подошел Эспен, он принес мне эссе Мандельштама. Мы выпили кофе, поговорили об учебе, о понравившихся книгах, я спросил, откуда он и чем занимается, упомянул, что учился в Академии писательского мастерства. Он сказал, что знает. Чашку Эспен держал обеими руками, но не в ладонях, а кончиками пальцев – будто бы показывая, вот она, чашка, – слегка склонив голову и уперев взгляд в столешницу. Когда он сидел вот так, казалось, что он уничтожает действительность и та перестает существовать. В нем чувствовалась огромная сила, она сдавливала мне нутро: неужели я сказал что-то неинтересное? Скучное? Глупое?

Потом он бросил взгляд на часы, улыбнулся, сказал, надеется, что эссе мне понравится и что мы с ним его обязательно обсудим.

Мы вернулись в читальный зал, я взялся за книгу Улофа Лагеркранца о Данте, просидел с ней до вечера, а потом пошел в столовую перекусить. По пятницам там всегда подавали рисовую кашу.

За столом на втором этаже сидела Анн Кристин. Увидев меня, она улыбнулась, и я, держа в руках поднос с рисовой кашей, компотом и кофе, направился к ней.

– Привет, Карл Уве, – сказала она, – давно не виделись. Садись. Это, кстати, Ролф, – она кивнула на мужчину, тоже сидевшего за столом.

– Так это, значит, ты Карл Уве, – проговорил тот, – у меня в гимназии преподавал твой отец. Учителей лучше его у меня было. Он просто невероятный.

– Правда? – спросил я. – А где это было?

– В Веннесле.

– Ясно. – Я сел, переставил на стол тарелку с кашей, чашку кофе и стакан компота, отодвинул поднос и принялся за еду.

– Чем он сейчас занимается?

– В Северной Норвегии работает. Он снова женился, и у него ребенок.

– Классический кризис среднего возраста, – резюмировала Анн Кристин. – Кстати, вы же с Ингве в Италию ездили?

Кивнув, я сделал глоток.

– Во Флоренцию.

– Жаль, что вы на похороны не успели.

– Да. Как все прошло?

– Очень достойно и красиво.

Анн Кристин, сестра Юна Улава, была старшей дочерью Хьеллауг, маминой сестры. В детстве она в основном общалась с Ингве, а я – с Юном Улавом, так продолжалось и в студенческие годы, по крайней мере, поначалу у Ингве и Анн Кристин было много общих интересов. Однако потом они отдалились друг от друга, а может, что-то случилось, этого я не знал, видел лишь, что теперь они встречаются, только когда собирается вместе вся семья. Властная, Анн Кристин иногда держалась резковато, особенно по отношению к Юну Улаву, но и со мной она не стеснялась говорить начистоту, впрочем, меня это не пугало, к тому же на самом деле она была доброй и необычайно внимательной. Мне она нравилась, всегда.

А этот Ролф – он что, ее парень?

– Ты тоже русский изучаешь? – спросил я.

Он кивнул:

– Мы на этой почве и познакомились.

– Ролф у нас гений, – сказала Анн Кристин.

– Это не ты был круглым отличником в гимназии? Папа как-то рассказывал.

– Увы, я. – Ролф улыбнулся.

– Ты у него в любимчиках ходил, – сказал я.

– Ну а как же? – сказала Анн Кристин. – Ясное дело, учителя всегда любят отличников.

– Только не папа, – подольстился я к Ролфу.

– Передавай ему привет от меня, – сказал он.

– Хорошо, передам.

– Как дела у Ингве? – спросила Анн Кристин. – Я давно его не видела. Он все еще встречается с… как ее?

– С Ингвиль?

– Точно.

– Нет, они весной расстались, – ответил я.

– Она так похожа на вашу маму.

– Разве?

– А ты что, не заметил?

– Да нет. Они ведь совсем не похожи? – удивился я.

– Глаза, Карл Уве. Одни и те же.

Она улыбнулась и повернулась к Ролфу, тот многозначительно повел бровями и снял куртку со спинки стула.

– Ну что, дальше справишься тут один? – спросила меня Анн Кристин. – Или присмотреть за тобой?

– Пожалуй что справлюсь, – ответил я, – но я был рад повидаться. До встречи!

Они скрылись за дверью второго этажа, где коридор, разветвляясь, ведет в другие части здания, а я остался в одиночестве доедать кашу.

* * *

В воскресенье я познакомился с Гунвор. Вышло это случайно, после работы мы с Ингве отправились выпить пива, он встретил знакомых, мы пошли к кому-то из них в гости, зажгли свечи, заварили чай, включили тихую музыку. Я сидел на чем-то вроде пуфика, мне хотелось побыстрее оттуда уйти, и тут рядом со мной уселась девушка. Невысокая, с маленьким курносым носиком и красивыми ласковыми глазами. С бьющей ключом энергией и подкупающим обаянием.

– Ты кто? – спросила она.

– Брат Ингве, – ответил я.

– Понятнее не стало. Кто такой Ингве?

– Вон он, клеится к кому-то.

– А-а! Его я тоже не знаю. Зато сразу видно, что вы братья!

– Ну да.

– Ты что в Бергене делаешь?

– Учусь. Литвед.

– Тебе нравится Рагнар Ховланн? Я его обожаю. «Самоубийство в “Черепашьем кафе”» – одно название чего стоит!

– Да, он прикольный. А ты что изучаешь?

– Теорадмин. Но после Рождества переведусь на исторический.

– Исторический? Мне бы тоже хотелось.

Она держалась открыто, но не от наивности, когда люди пытаются судить, о чем не знают, а от уверенности в себе.

Все остальные постепенно разошлись, а мы сидели и болтали, в этот вечер можно было говорить обо всем – все имеет смысл, потому что собеседник тебя внимательно слушает. Гунвор выросла на ферме в Вестланне, у нее два брата и сестра, она обожает ездить верхом, особенно на исландских лошадках, она год проработала на ферме в Исландии и отлично говорила по-исландски. Я попросил ее что-нибудь сказать, и она сказала: «Thad er ekki gott ad vita hver Karl Ove er!»[21] Это я понял и рассмеялся. Она объяснила, что у исландских лошадей на два аллюра больше, чем у всех остальных; я снова рассмеялся – надо же, так сходить с ума по животным. А ты прокатись как-нибудь сам, и поймешь, сказала она.

Мы сидели там, пока хозяин квартиры не собрался ложиться спать. Тогда Гунвор проводила меня до дома, и мы все время говорили, остановились у двери и проболтали еще с полчаса, а потом она спросила, встретимся ли мы еще, я ответил, что да, хотелось бы.

– Завтра?

– Да, отлично.

– Давай в кино?

– Давай!

Она ушла, а я отправился спать, испытывая удивительную легкость.

* * *

Спустя две недели, когда я проводил ее до дома, на крыльце она обернулась:

– Мы же теперь встречаемся, да, Карл Уве?

– Ну да, – ответил я, – по крайней мере, я с тобой встречаюсь!

С самого нашего знакомства мы почти каждый вечер проводили вместе. У нее, у меня, в «Опере», в «Фектерлофтет», долго гуляли по бергенским улицам. Мы говорили и говорили, как-то вечером поцеловались, потом провели вместе ночь, но ничего не было, Гунвор просила подождать, хотела убедиться, что мне можно доверять. Мне можно доверять, будь уверена, говорил я, потому что у меня все болело от вожделения, я ходил рядом с ней скрючившись, но нет, время работает на нас, время – наш друг. Тот еще друг, говорил я, ну ладно тебе, это же не опасно? Нет, не опасно, и тем не менее она лучше подождет, она же меня толком не знает. Но я уже все тебе показал! Больше нечего узнавать! Я совсем маленький! Она смеялась, но качала головой, и я ждал. Рядом с ее теплым обнаженным телом!

Этот запрет мне давался тяжело, но в остальном все напоминало лихорадку, сон; Гунвор приходила и уходила, а остальная жизнь превратилась в дымку, чепуху, это Гунвор облекала мир в форму и наделяла его весом, она, Гунвор, моя девушка.

Юн Улав переехал в большую квартиру рядом с кинотеатром, я давно уже познакомил его с Гунвор, и тут он собрался ненадолго уехать, может, мы хотим пожить в его квартире? Еще бы! Мы провели там двое суток, выходили лишь за едой, мы не могли друг без дружки, но Гунвор по-прежнему отказывала мне, по-прежнему недостаточно хорошо меня знала.

Ее младшая сестра со своим парнем пригласила нас к себе в Хардангер – они жили там в большом старом доме. Мы доехали на автобусе, стемнело, окрестности засыпало снегом, он блестел под луной, а на небе над нами переливались мириады звезд. Было минус двадцать, мы шагали вверх по холму, под ногами у нас поскрипывал снег, холодный воздух обжигал легкие, лицо мерзло, вокруг висела тишина.

В доме затопили камин, приготовили ужин, мы болтали, ели, пили красное вино, я был счастлив. Нам выделили комнату на чердаке, холоднющую, даже под одеялом согреться не получалось, вожделение достигло такой силы, что я не знал, куда деваться, я цеплялся за нее, целовал ее красивую грудь, ее красивый живот, ее красивые ноги, но нет, надо подождать, она недостаточно хорошо знает меня, она пока не знает, кто я.

– Я Карл Уве Кнаусгор, и я хочу тебя! – сказал я тогда.

Она рассмеялась и прижалась ко мне, мягкая и гибкая, с ласковыми глазами, моя.

Но не совсем моя, не целиком, существовали она и я, но не мы.

* * *

В те недели читал я не особо много. Это казалось мне неважным, а вот Гунвор ездила в университет каждый день, и если я следовал ее примеру, то лишь для вида, чтение почти утратило смысл, фразы расплывались, все выглядело непонятным и неопределенным, пока рядом не появлялась Гунвор и мир не приобретал прежние очертания и ощутимость. Она, Гунвор, моя девушка.

Как-то на перемене ко мне подошел Эспен. Он поинтересовался, прочел ли я эссе Мандельштама, но я его еще не открывал – хотел сперва прочесть «Божественную комедию», и он сказал, что это правильно.

– У тебя какое издание? На новонорвежском? Я его начал было, но там язык такой архаичный, что читать невозможно. Поэтому я купил на шведском. Очень хорошее.

– Я на новонорвежском купил, ага, – ответил я. – Погляжу.

Его взгляд, открытый и доверчивый, вдруг сделался суровым и отрешенным, и Эспен уперся им в пол.

Я лихорадочно прокручивал в голове все, что только что сказал. Спустя некоторое время он нарушил повисшее молчание и посмотрел на меня.

– Приходи как-нибудь вечером в Алрек, в общежитие? Сыграем, например, в шахматы? Ты в шахматы играешь?

– Правила помню, – ответил я, – но не могу сказать, что играю.

– Как раз освежишь в голове, – сказал он.

– Ясное дело, – согласился я, – да я и просто так забегу.

Мы уговорились на следующий день, после обеда. В читальном зале я взял перевод «Божественной комедии» и начал читать, не конспектируя, – что запомнится, то запомнится. Я примерно знал, о чем там речь, поскольку прочел треть книги Лагеркранца о Данте и представлял себе поэму вполне отчетливо. И все же оказался неподготовлен к ощущению времени, охватывающему с первых же страниц, к тому, что текст не повествует о четырнадцатом столетии, а вырастает из него, являет собой часть той эпохи, в которую я могу окунуться прямо сейчас.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Врата ада, 1300 год, Пасха. Данте, который заблудился посреди земной жизни и который спасется, когда увидит все, что ему должно увидеть.

Он все увидит и тем спасется.

Но в начале первой песни он заблудился не в жизни, а в лесу, и животные, угрожающие ему, не грех и не слабость, а настоящие хищники из плоти и крови, они рычат и скалят зубы. Ад – не внутреннее состояние, вход в него действительно находится там, в центре мира, у обрыва, среди лесов и безлюдья.

Разумеется, я понимал: все написанное в подстраничных сносках о том, что именно символизирует каждое животное, каждая местность и каждое событие, вполне правдиво, однако самым невероятным в прологе, отдававшемся в каждой клеточке моего тела томлением и голодом, казалась конкретность, материальность, телесность каждого образа, что они не тени в мире идей. Что-то он сравнивает с постройкой судна на венецианской верфи, я внезапно с удивительной отчетливостью увидел, как Данте, когда писал эти строки, поднял голову, задумался, какое бы сравнение подобрать, и вспомнил верфь, увиденную в Венеции, верфь, которая на момент написания продолжала существовать.

Вечером я собирался встретиться с Гунвор, поэтому собрал вещи и, размахивая пакетом, вышел по коридорам во двор между зданиями и закурил, глядя, как она направляется ко мне. Лучась улыбкой, она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. Мы взялись за руки и зашагали вниз, в Нёстете, к ее квартире. Она жила там с подружкой по имени Арнхильд. А лучшую ее подругу звали Каролине, и три этих тяжеловесных допотопных имени, написанные на бумаге, – Гунвор, Арнхильд и Каролине – выглядели пугающе, но в действительности девушки были жизнерадостными, веселыми, восхитительно обычными. Арнхильд училась в Высшей школе экономики и носила свитера из ангоры и жемчужные бусы, Каролине – в университете, была малость покруче и поближе к Гунвор, обе обладали сходным чувством юмора и всюду ходили вместе, как, на мой взгляд, и положено закадычным подругам. Однажды Каролине рассказала, как к ней подошел какой-то парень и предложил пойти к нему домой, а когда она спросила зачем, тот ответил, мол, оттрахает ее до потери памяти. Как же они смеялись! Благоразумные и ответственные, они не собирались впустую растрачивать собственную жизнь, и благодаря этой убежденности все вокруг никак на них не влияло. Например, они спокойно и радостно шли вечером выпить, и ничего ужасного в этом не видели.

Хотя у меня и было просторнее, жить мы предпочитали у Гунвор: в отличие от моей темной и мрачной, почти без мебели квартиры, у Гунвор было светло, чистенько, к тому же мне нравилось, что во всей обстановке сквозит нечто девическое и женственное, там, во всей этой мягкой затейливой незнакомости особенно явственно ощущалось, что Гунвор – это моя девушка. Просыпаться там, когда дождь заливает улицу за окном, в ранний час, еще в темноте, завтракать с ними и идти в читальный зал вместе с ней – такого прежде со мной не бывало, и я полюбил это всем своим черным сердцем.

Я познакомил Гунвор с Ингве и Асбьорном, и с другими их друзьями, которые в какой-то степени стали и моими друзьями тоже, хотя нет, не совсем друзьями, но я, по крайней мере, проводил с ними время, ведь мой брат и защита в Бергене – это Ингве, и все они пришли от Гунвор в восторг. Неудивительно, что не любить Гунвор было нельзя, общительная и чуткая, она почти всегда смеялась над чужими шутками, к себе относилась с юмором, но без легкомыслия, старательно училась и была не чужда высокой серьезности, чего-то вроде протестантской этики: надо работать, надо ходить на лекции, надо учиться, отдых следует заслужить. Но это чувство долга, так мне знакомое и так ненавистное, которое я считал своим врагом и с которым боролся, олицетворявшее все то, чем я не желал становиться, это чувство долга не тяготило ее, не сказывалось на ее характере, оно скорее служило направляющей, легкой прямой и сильной, душевной мышцей, невидимой, но важной, дающей силу и уверенность, позволяющей не сомневаться в правильности того, что она делает или собирается делать.

Рядом с ней из меня будто что-то уходило. Темное светлело, искривленное выпрямлялось, причем странным казалось то, что приходило это не извне, не она рассеивала мою тьму, нет, но изнутри, ведь я смотрел на себя не только собственными, но и ее глазами, а ее глаза не видели во мне ничего плохого, как раз наоборот. Таким образом, равновесие сдвигалось. Находясь с Гунвор, я больше не желал себе зла.

* * *

Как мы с Эспеном и договаривались, на следующий день я направился к нему в горы за железнодорожным вокзалом и по длинному пустырю добрался до Алрека, где прежде бывал лишь однажды, четырьмя годами ранее приехав в гости к Ингве.

Когда я пришел, Эспен готовил ужин на общей кухне. Тушеная курица с помидорами, будешь, предложил он.

Еда оказалась острой, но вкусной, я похвалил ее, он просиял.

После он сварил кофе в необычном кофейнике – маленьком, блестящем и фигурном, с выгравированным изображением человечка в шляпе; сперва Эспен развинтил его, налил в одну емкость воды, после насыпал в штуковину, смахивающую на воронку, мелко размолотого кофе, вставил ее в емкость с водой, прикрутил верхнюю часть с крышкой, на которой красовался черный шарик, и поставил все это на конфорку. Я решил не спрашивать, что за кофе он варит, а с видом знатока попробовать все, чем он меня угостит.

Взяв чашки, мы пошли к нему в комнату.

Ого, кофе оказался крепкий, как эспрессо.

Эспен просмотрел пластинки.

– Любишь джаз? – спросил он.

– Ну та-ак, – протянул я, – сам я его не особо слушаю, но отношусь неплохо.

– Может, классическое что-нибудь поставить, Kind of Blue, например?

– Давай, – сказал я, всматриваясь в обложку и пытаясь разобрать, кто выпустил пластинку. Майлз Дэвис.

Эспен уселся на кровать.

– Я был на его концерте в Осло. Билета у меня не было, поэтому пролез так.

– Без билета? Как тебе удалось?

– Вошел в соседнее здание, спустился в подвал, нашел там какие-то стулья и потащил их, типа я сотрудник. Просто-напросто открыл дверь и вошел в зал. – Он рассмеялся.

– Правда?

– Да. Концерт был потрясающий.

Комнату наполнили тихие меланхоличные звуки. Эспен достал шахматы, положил между нами доску, взял пешки, белую и черную, спрятал их за спиной, поменял местами и выставил сжатые кулаки.

– Вот эта, – показал я.

Он разжал кулак. Черная.

– Не помню, как их расставляют, – сказал я. – Вроде пешки спереди?

– Да. – Он стремительно расставил фигуры. Я последовал его примеру.

Шахматы я ненавидел, мне казалось, будто проигрыш в них намного серьезнее и унизительнее, чем когда проигрываешь, например, в теннис. Мне не хватало ума, не хватало сообразительности, я не мог понять партии, как ни ломал голову, не умел планировать больше чем на два хода вперед, по крайней мере в детстве, играя с папой или Ингве, – они меня неизменно обыгрывали. С тех пор я за шахматы не садился, но, с другой стороны, подумал я, сейчас я взрослый. Возможно, накопленный опыт так или иначе мне поможет. Ведь на самом деле все сводится к решению задачи.

– Без хронометража? – уточнил он.

– Без, – ответил я.

Мы принялись играть, и спустя три минуты он уже поставил мне мат.

– Хочешь отыграться?

– Давай.

Через три минуты я снова проиграл.

– Добьем до трех? У тебя еще есть шансы.

– Давай.

Он еще раз обыграл меня. Но, когда он молча убирал доску и сворачивал самокрутку, никакого ликования я в нем не заметил.

– Ты часто играешь? – спросил я.

– Я? Да нет. Мне просто нравится.

– А шахматные колонки читаешь?

– Есть такое дело. Бывает интересно проследить ходы в классических матчах старых гроссмейстеров.

– Ну да.

– Но есть стандартные приемы, которые несложно выучить. Дебюты и все такое. Если хочешь, я тебе покажу.

Я кивнул:

– В другой раз, ладно?

– Да.

За окном из-за туч выглянуло солнце. Косые лучи сделали ландшафт, раскинувшийся внизу, пронзительно-ярким на фоне тускло-серых окрестностей.

– А ты вообще что читаешь? Из современных норвежцев? – спросил он.

– Всех понемножку, – ответил я, – Хьерстада, Флёгстада, Юна Фоссе. Все, что попадется. А ты?

– Тоже много кого. Эйвинн Берг хорош. Тур Ульвен просто потрясающий. Уле Роберт Сунде, читал? Целый роман о том, как главный герой идет до киоска и обратно. Как Одиссей. Повествование движется во все стороны. Бесчисленные отступления, почти эссе. Прочитай обязательно.

– Я о нем слышал, да, – сказал я, – по-моему, в «Виндюет» про него писали.

– И Экелёф, разумеется. И Ян Эрик Волд! «Эссе энтузиаста» – это, наверное, моя любимая книга. Такая разная. Читал?

Я покачал головой. Эспен вскочил и, просмотрев стопку книг на столе, протянул мне толстое синее издание с фотографией плывущего Волда на обложке.

– Вот, – сказал он, – тут обо всем. О джазе много и… вообще.

– Отлично. – Я заглянул в книгу.

Музыка стихла, Эспен снял пластинку с проигрывателя.

– Ну, что еще поставим? – спросил он.

– Даже не знаю, – ответил я.

– Может, выберешь на свой вкус?

– Давай. – Я опустился на колени и увидел среди пластинок «Heaven Up Here». – Тебе что, нравятся Echo and the Bunnymen?

– Конечно! У Иэна Маккаллоха красивый голос. И сам он такой дерзкий!

– Поставим их? Глупо, наверное, ведь у меня этот альбом тоже есть, но он такой хороший.

– Давай, ага. Я давно уже его не слушал.

* * *

Через час я ушел и зашагал под тусклым ноябрьским солнцем по холмам, переполненный впечатлениями. Эспен был из тех, кого нельзя не заметить. Мощь его присутствия заставляла меня, в силу собственной слабости, чутко улавливать все нюансы настроения, которые он излучал и о которых, по всей видимости, сам не подозревал. Была в нем и некая самоуглубленность, иногда взгляд его словно бы не устремлялся из глаз наружу, а обращался внутрь, придавая вид жесткий и непримиримый, но потом это проходило и он снова был сама открытость и дружелюбие, в чем он тоже вряд ли отдавал себе отчет, словно воодушевление брало верх над ним, а он лишь повиновался.

На меня Эспен производил сильное впечатление еще и тем, что он был на два года младше. Но чего я не мог уместить в голове, раздумывая на ходу, так это почему в гости к себе он пригласил именно меня. На факультете училось полно интересных и начитанных людей, наверное, поэтому он выбрал того, кто не обладает ни глубиной, ни пониманием литературы.

Но меня это радовало. Пускай сейчас я до него и не дотягиваю – возможно, со временем все изменится.

* * *

Дома в дверной щели торчало письмо. Я открыл его. Уведомление о том, что мне следует освободить квартиру. Съехать до середины декабря в связи с ремонтом.

Такое вообще законно?

Ну и пошли они все. Все равно я переплачиваю. Поэтому все даже к лучшему. Просто придется искать новое жилье.

Уснул я рано, но через несколько часов меня разбудил стук в окно. Я встал и подошел к нему. Это пришла Гунвор. Она улыбнулась и показала на дверь, я кивнул и пошел открывать. Спустя несколько минут она уже прижималась ко мне на узкой кровати, и от тяжести ее грудей в моих руках я едва не взорвался от вожделения.

– Пока не надо, – сказала она, – но уже скоро.

* * *

С жильем мне повезло. Как выяснилось, приятель Юна Улава по имени Бен только что переехал из большой четырехкомнатной квартиры возле Данмаркспласс, и сейчас она пустовала. Раньше квартира принадлежала верфи на Сулхеймсвикен, дом представлял собой пристройку к офисному зданию и находился во владении банка. Я позвонил им, да, квартира свободна, можно въезжать, но, к моему сведению, здание подлежит сносу, так что я должен быть готов освободить помещение в течение месяца после уведомления. Когда его снесут? Нет, этого они не знают, однако не то чтобы скоро. Я решил рискнуть, и как-то вечером мы с Гунвор поехали туда, а встретивший нас Бен провел нас по четырем комнатам. Они жили там большой компанией, но аренда настолько низкая, что тут вполне можно жить и вдвоем. На самом деле квартира состояла из двух – одной двухкомнатной возле кухни и другой двухкомнатной около ванной. На полу повсюду лежал ковролин, но его вполне можно убрать, под ним, вполне вероятно, симпатичный дощатый пол, окна без створок покрывали разводы пыли, снаружи гудела автомобильная развязка, впрочем, если верить Бену, к шуму быстро привыкаешь. Выглядела квартира так себе, кухня была старая, плита, судя по виду, стояла там с шестидесятых, но в ванной имелась душевая кабинка, да и аренда, повторил Бен, недорогая.

Он отдал мне ключи и ушел.

Мы с Гунвор обошли комнаты еще раз. Мне понравилось. Прямо посреди комнаты, из которой я собирался сделать гостиную, мы обнялись.

– Может, съедемся? – предложил я.

– Нет, – отрезала она, – ни в коем случае! Но, возможно, попозже. Кто знает?

– Тогда надо мне найти себе соседа. Из твоих знакомых никто жилье не подыскивает?

– Нет, но я поспрашиваю. Только не соседку, так рисковать я не хочу.

– Серьезно? Тебе совершенно нечего бояться. Неужто ты и правда так думаешь? Правда?

Она подошла к окну. Я шагнул следом и, встав сзади, поцеловал ее в шею и легонько погладил грудь.

– Что ты больше всего любишь? – спросила она.

– В смысле?

– Из еды. Что больше всего любишь?

– Наверное, креветки. А что?

– Просто интересно.

* * *

Я убрал ковролин в одной комнате, отчистил пол от клея и покрасил в зеленый, как палубу на корабле. Ингве взял напрокат грузовичок и перевез всю мою немудреную мебель, а остальное я решил купить в «Икее», когда дождусь стипендии. Ингве сказал, что нашел помещение для репетиций, в здании Верфи, можем репетировать там дважды в неделю. Мы увлеченно говорили о песнях, текстах и о том, что нам нужен вокалист. На следующий день мы встретились в кафе на Верфи. Я принес барабанные палочки, Ингве – гитару в чехле, а Пол – бас в футляре. Я переживал – за ударные я в последний раз садился, когда только перешел в школу старшей ступени, да и тогда освоил лишь самые азы. Ингве был в курсе, а вот Пол, возможно, ждет, что мы устроим полноценный сейшен, как настоящие музыканты.

– Я вообще-то играть не умею, – признался я, – Ингве тебя предупреждал? Я играл совсем чуть-чуть в старших классах, и все. То есть из рук вон. Но могу научиться.

– Да брось, Ингве-младший, – отмахнулся Пол, – все будет пучком.

Пол был высокий, тощий, бледнокожий, темноволосый, с немного ребяческим отношением к жизни. Он не только не скрывал своих странностей, но, наоборот, словно их лелеял. Он был эксцентричен и в Бергене прославился тем, что во время студенческих демонстраций вплел в волосы бубенчики и декламировал стихи. Подекламирует, тряхнет головой, бубенчики зазвенят, он еще чуть-чуть почитает. Взрыв оваций. Пол играл в экспериментальной группе, которая выросла из клуба Shit Tape в Арендале, они назывались Coalmine Five, видимо в честь политической деятельницы Куллманн Файв, и еще Пол обожал все странное, причудливое, экстравагантное. Они с Ингве вместе ходили в начальную школу, его имя было у меня на слуху всю жизнь, но познакомился я с ним лишь в этом году. Он выпустил два стихотворных сборника у себя в издательстве, а изучал морскую биологию. В молодости играл в группе Армии спасения, и на своей бас-гитаре, по словам Ингве, не просто уверенно отрабатывал партию, но играл мелодично, изобретательно, всякий раз импровизируя. Что он свое дело знает, стало ясно, едва мы начали. Точнее говоря, едва начали они. Мне не хватило смелости. Сжав в руке палочки, я сидел на табурете за ударной установкой, за всеми этими барабанами и тарелками, Ингве с Полом стояли по обе стороны от меня, они играли, а я не решался ударить палочкой, боясь облажаться.

Они заиграли «Твои движения». Пол пробовал разную манеру, искал, а найдя, фиксировал для себя, потом брался за новые строки и снова возвращался назад, пока не остался доволен, а вся композиция целиком не обрела нужный звук.

Ингве прервался и посмотрел на меня.

– Ну давай уже, – сказал он.

– Поиграйте еще чуток, – попросил я, – чтобы я понял интонацию.

Они продолжили. Примерно на половине песни вступил я, опасливо и робко. Хоть такт-то я выдержу, даже если в остальном налажаю.

– Хорошо, Карл Уве, – похвалил Пол, – но постарайся, чтобы большой барабан шел вместе с басом. Вот так: БУМ бум БУМ БУМ бум. Ладно?

– И стучи посильнее, – добавил Ингве, – а то тебя еле слышно.

Я сидел за барабанами, краснел, стучал и мечтал, чтобы все поскорее закончилось. Пол поглядывал на меня и чуть не подскакивал каждый раз, когда мне полагалось бить в большой барабан. Немного погодя он отвернулся и продолжал играть, но затем опять посмотрел на меня. Мы репетировали два часа, одну и ту же песню, снова и снова. Главным образом чтобы я с ними сыгрался, они-то и так все умели. Когда, закончив, они стали сворачивать провода и убирать коробки, рубашка у меня была насквозь мокрой.

– Вы себе еще кого-нибудь поищите, – сказал я.

– Да ладно, – возразил Ингве, – все будет нормально.

– Да все отлично! – сказал Пол. – Вообще не понимаю, чего ты паришься. Нам сейчас только вокалиста не хватает и названия. Предлагаю назвать «Другое на Д». Тогда наши пластинки в магазинах будут ставить отдельно от других.

– А я думал, может, Odd & Bent[22], – предложил Ингве, – так будет и по-норвежски читаться, и по-английски.

– Звучит как описание чьего-то члена, – сказал я.

– За себя говори, – огрызнулся Ингве.

– Это он про свой собственный член, ага, – засмеялся Пол.

– А если «Мао»? – спросил я. – Коротко и запоминается.

– «Мандраж», – сказал Пол, – тоже ничего. «Уйми мандраж»! Кто-нибудь, кстати, вообще знает, что это за слово такое?

– Не-а, – ответил я, – а кстати, рядом со мной в читалке сидит парень, которого зовут Финн Юнкер. Можно просто назваться его именем, мы же с ним все равно не знакомы. Финн Юнкер и еще что-нибудь. «Финн Юнкер и гидросамолеты», например?

– Неплохо, – сказал Ингве, – или, может, «Свитер и свита».

– «Крем для Этнической Чистки»? – предложил Пол.

Чтобы унять хохот, Ингве прошелся по комнате.

– Или «Холокаустическая сода»? – сказал я.

– «Кафкаварка». – Пол повел плечами, чтобы ремни от футляра легли удобнее. – «Кафкаварка»!

– Да, – согласился Ингве, – берем.

– «Кафкаварка», – повторил я, – шикарно!

* * *

Обе мои прежние квартиры располагались на первом этаже, поэтому в окно я видел лишь головы прохожих да зонтики. В новой все было иначе. Она находилась на верхнем этаже старого кирпичного здания, и из гостиной открывался вид на эстакаду на Данмаркспласс, офисные здания за ней, на старый кинотеатр, новый супермаркет «РЕМА-1000», а с другой стороны виднелся книжный, где я когда-то в непостижимой сейчас наивности и незрелости купил «Голод». Скамейки возле небольшой парковки рядом с супермаркетом облюбовала компания алкашей, рядом была стоянка такси – я лишь через пару ночей понял, что тихий, почти не прекращающийся перезвон доносится оттуда; по нашей улице все ездили в центр и из центра, поэтому на ней всегда что-то происходило. К тому же поблизости располагалась больница, куда днем и ночью сквозь транспортный поток съезжались машины скорой помощи с мигалками и сиренами или без них. Я смотрел на это с наслаждением, часто стоял, уставившись в окно, словно корова в стойле, потому что в такие моменты во мне ничего не происходило, я созерцал движение за окном, наблюдал за происходящим и ничего больше. Пикап, из кузова которого торчала длинная доска с повязанной на конце белой тряпкой, надо же! Целый грузовик блеющих овец, господи, я что, в Югославии? Дама в лисьей горжетке, в такой, с целой мордочкой, очевидно безумная, движения скованные, деревянные, не ошибешься, сперва метнулась через улицу, потом вернулась обратно. Трое мужчин возле подземного перехода, затем четверо, затем пятеро – что там у них за делишки в полчетвертого утра? Женщина костерит мужчину, мужчина костерит женщину, бесконечные вариации этой сценки. Еще я видел немало качающихся субъектов, иногда в таком отчаянном состоянии, что глазам не верилось: бывало, они, шатаясь, вышагивали прямо по трехполосной магистрали, теряли равновесие, так что их уводило на противоположную сторону, останавливались и бегом возвращались назад, совсем как мы в детстве, когда играли в пьяниц, или как алкаши из немого кино, которое нам раньше показывали по праздникам.

Было в квартире и еще одно преимущество – телефонная розетка. Я купил аппарат, подключился и впервые обзавелся собственным номером.

Первой позвонила Гунвор.

– Ты сегодня вечером дома? – спросила она, когда мы немного поболтали.

– Если ты приедешь, то буду дома.

Мы договорились, что она придет к двенадцати. Она позвонила в дверь ровно в двенадцать. В руках она держала пакет.

– Я креветок купила, – сказала она, – свежих не было, так что будут размороженные.

Она достала креветки – упаковку гренландской заморозки, и я высыпал их на блюдо, чтобы поскорей оттаяли. Еще Гунвор принесла сливочное масло, майонез, батон и лимон.

– Это по какому случаю? – удивился я.

Она улыбнулась, отвела взгляд, и я вдруг понял: сегодня все и случится. Мы обнялись, пошли в спальню, я медленно раздел ее, и мы улеглись на матрас у стены. У меня все время дрожала нога. Свет с затянутого тучами неба падал на наши белые тела, на ее лицо, на неотрывно глядящие на меня глаза.

* * *

Потом мы вместе приняли душ и пошли проверить креветки, внезапно застеснявшись друг друга, словно став посторонними. Впрочем, ненадолго, пропасть затянулась, вскоре мы сидели и болтали как ни в чем не бывало, пока наши взгляды не встретились и мы вновь не прониклись серьезностью. Мы будто бы увидели друг дружку впервые. Сами мы остались прежними, но прежде необязательное стало вдруг обязывать, и от этого все изменилось. Мы серьезно вглядывались друг в друга, а потом ее лицо озарила улыбка: ну что, поедим твои креветки?

Впервые в наших отношениях почувствовался намек на будущее. Теперь мы по-настоящему вместе, и что это означает?

Мне двадцать, ей двадцать два, разумеется, мы просто будем жить как живем. Планировать нам нечего, все наладится само собой. До сих пор мы почти все время проводили вместе, мы открывали друг друга, предстояло столько рассказать о своей жизни, и еще столько всего происходило вокруг, да и мы сами тоже занимались делом. Каким и почему, мы до конца не понимали, я-то точно, да и вряд ли кто-либо из моих знакомых. Все время от времени ходили в кино или в Киноклуб, все сидели в кафе «Опера» или в «Хюлене», все ходили по гостям, все покупали пластинки и заглядывали иногда на концерты. Все трахались или хотели трахнуться – ненароком спьяну или регулярно, как те, кто состоял в отношениях. Иной раз даже рожали детей, впрочем, это было редкостью, диковинкой, никто из нас не собирался обзаводиться потомством в двадцать лет, в отличие от поколения наших родителей. По выходным многие ходили в горы, на Флёйен или Ульрикен, но не я, на это меня не хватало, активный отдых меня никогда не привлекал, да и Гунвор тоже, по крайней мере, она старалась свести его к минимуму. Помимо этого, ничего особо не происходило, и тем не менее жизнь я воспринимал как богатую и полную смысла, то есть не сомневался, не ставил ее под вопрос, подобно тому, как те, кто жил за сто лет до меня, не ставили под вопрос телегу и лошадь, поскольку автомобиль еще не был изобретен. И такая жизнь в определенном отношении действительно была полна разнообразия, потому что каждое крошечное ее проявление пестрело особенностями и различиями; музыкальная группа, например, была не просто группой – с ней связывалось множество смыслов, и таких явлений существовали тысячи. Студент-филолог был не просто студентом-филологом, хотя со стороны лишь им и казался. Если сблизиться с ним, как я с Эспеном, то в каждом открывался особый целостный мир, и таких миров, таких студентов, вращались вокруг сотни, тысячи. А еще книги со всем заключенным в них знанием и со всеми связями между ними. Их насчитывались миллионы. Берген был воронкой, в которую лился не только дождь – мысли и события всего мира стекались сюда, на дно этого города, по которому мы ходили. 808 State выпустили «808:90», Pixies – «Doolittle», Neneh Cherry – «Raw Like Sushi», Golden Palominos – «A Dead Horse», Raga Rockers – «Blaff». У людей появились домашние компьютеры. Поговаривали о том, что в Бергене запустят общенорвежский коммерческий телеканал. Raga Rockers выступили в бергенском «Максиме», и когда какой-то парень забрался на сцену и прыгнул оттуда в зал, Арильд завопил: «А вот и Ингве!» Ингве такого ни за что бы не устроил, поэтому все расхохотались. Я прочел «Божественную комедию» по-новонорвежски и сделал по ней реферат, представив на курсе, который читал Бувик, доклад на сорок пять минут, – из-за которого несколько недель жил в страхе, но все прошло удачно, по крайней мере, если верить Эспену. Бувик сказал, что я слишком цепляюсь за Лагеркранца, однако это допустимо, а после стал иногда вызывать меня на занятиях, и его в самом деле интересовало мое мнение на самые разные темы. Я краснел и мямлил, и все наверняка замечали мою неловкость, и все же я был горд, ведь спрашивает он именно меня. Бувик мне нравился, нравился стиль его лекций, то, как легко он загорается энтузиазмом, при том что он преподаватель с многолетним стажем, а мы находимся в самом низу иерархии. Белокурый, коротко стриженный, всегда элегантно одетый, он был привлекательный мужчина с чуть женственными жестами и движениями, впрочем, насколько я понимал, докторскую он защитил во Франции, так что жесты эти, видимо, преимущественно служили выражением его рафинированности, манер столь изысканных, что они сквозили и в жестах тоже. Линнеберг во многом являл собой его противоположность: разговаривал на придуманном диалекте пролетарского Осло и всячески его утрировал, носил в ухе серьгу, обладал крупной, массивной головой, то и дело сардонически улыбался и любил эпатаж – например, однажды читал лекцию, нацепив красный клоунский нос, а диссертацию защищал в маске обезьяны. Рассказывая о Брехте, он попыхивал огромной сигарой. Оба преподавателя имели на нас немалое влияние, были фигурами значимыми и, приди они на студенческую вечеринку, смогли бы склеить любых девчонок; аудитория, где они читали лекции, всякий раз наполнялась энергией, причем не в силу интеллектуального любопытства студентов и их жажды знаний. Оба обладали статусом богов, которые сошли с Олимпа и сели с нами за одним столом в столовой. Чего, впрочем, не было ни разу. Тот факт, что Бувик задал мне два вопроса на лекции, в моих глазах был все равно что свидетельство благосклонности «короля-солнца». Мнения других на этот счет я не знал, я ни с кем особо не заговаривал, не считая Эспена и Уле. Зато почувствовал, что теперь предмет мне дается, после реферата по эстетике у Флёгстада я почувствовал, что взломал их код. Главное в научном тексте – суметь скрыть то, чего не знаешь. Это всего лишь язык, техника, а ею я овладел. Пробелы есть у всех, но существуют приемы, помогающие их спрятать, надо лишь знать как. Я, например, не читал Адорно, практически ничего не знал о Франкфуртской школе, просто нахватался по верхам, но, работая над рефератом, ухитрился преподнести свои отрывочные знания так, что они выглядели намного глубже и обширнее. Другая штука, тоже крайне одобряемая, состояла в умении переносить знания из одной сферы в другую, зачастую неожиданным образом, но и это оказалось несложно, требовалось только перекинуть между ними мостик, и текст приобретал нечто новое и оригинальное, хотя на самом деле в нем не было ни нового, ни оригинального. От тебя не требовалось какого-то выдающегося реферата или даже просто хорошего, его единственный смысл состоял в том, чтобы показать: ты думаешь своей головой, имеешь собственное мнение, ну и еще, разумеется, продемонстрировать, что ты знаком с темой.

Упоминая свои рефераты о Данте и Флёгстаде, я называл их эссе. Я тут недавно, кстати, эссе о Флёгстаде написал, а знаешь, в эссе о Данте я затронул…

Однажды мы с Эспеном вышли покурить под козырек факультетского корпуса; со свинцового неба лил дождь, и я заметил в Эспене что-то странное, какую-то настороженность сверх обычной, и уже собрался напрямую спросить, что с ним, когда он вдруг взглянул на меня.

– Думаю подать документы в Академию писательского мастерства, – сказал он.

– О? – отозвался я. – Здорово! Я и не знал, что ты пишешь. Но догадывался. Хе-хе.

– Я подумал, может, ты почитаешь кое-что из того, что я написал? А то я не знаю, что именно им отправить. И вообще есть ли смысл.

– Да, разумеется, – согласился я.

– Я вообще-то сегодня несколько текстов с собой захватил. Если хочешь, заберешь потом?

Передавал он их мне со всяческими предосторожностями. Словно мы с ним шпионы, а его рукописи – секретные документы, от которых зависит безопасность не только нашей страны, но и всего Североатлантического альянса. Он поспешно выхватил из сумки папку и, заслонив ее телом, сунул мне в пакет. И едва дело было сделано, мы тотчас же заговорили о чем-то совершенно постороннем.

В том, чтобы писать тексты, ничего постыдного не было, напротив, для литературоведа это считалось неким суперуспехом, наивысшим достижением, а вот заявлять об этом было стыдно, ведь пишут-то все, и до тех пор, пока твое сочинение не опубликовали в журнале или, о счастье, в каком-нибудь издательстве, оно не считается, его все равно что нет – и в таком случае сообщить без нужды, что ты что-то пишешь, означало потерю лица, признание, что на самом деле тебе хочется заниматься совсем другим, что у тебя есть мечта, которая, и это главное, вряд ли осуществится. Пока не доказано обратное, все, что пишут студенты-филологи, пишется в стол. Со мной дела обстояли немного иначе, так как я отучился в Академии писательского мастерства и таким образом получил «право» писать, но я знал, что, написав что-нибудь неудачное, тотчас же утрачу эту легитимность.

Вот я и осторожничал. К текстам, которые в величайшей тайне передал мне Эспен, с одной стороны, следовало относиться так, словно их не существует, а с другой стороны, для Эспена они, видимо, играли роль намного, намного более существенную, чем Североатлантический договор.

Я обошелся с ними уважительно и бережно, как они того и заслуживали. Папку открыл лишь дома, оставшись в одиночестве. Когда я прочел сочинения Эспена, оказавшиеся стихами, я пожалел, что не предупредил его: надо было сказать, что я, хоть и учился в Академии писательского мастерства, ничего не умею, в действительности я пустышка; я сразу же понял, что стихи хорошие, я с первой же строчки заметил в них то, что отличает хорошие стихи, однако ничего сказать о них я был не в состоянии. Ни почему они хорошие, ни почему могли бы быть лучше. Они хорошие, и все.

Впрочем, Эспен ничего не заподозрил и уточнять не стал, обрадовавшись уже тому, что стихи мне понравились.

* * *

Однажды в выходные мы с Гунвор отправились в гости к моей маме. Она переехала в дом в Йолстере в пятнадцати километрах от Фёрде. Дом, старый и красивый, стоял посреди небольшой равнины, окруженной фермами на склонах вздымающихся гор. По другую сторону дороги протекала река Йолстра. Мы доехали туда на автобусе, который остановился в сотне метров от маминого дома, над рекой; пока мы шли, висел морозный пар; мама приготовила нам ужин и, когда мы ввалились в прихожую, вышла нам навстречу, они с Гунвор, улыбаясь, пожали друг дружке руки, я слегка волновался, но не больше, чем Гунвор, – та давно уже переживала из-за предстоящего знакомства и твердила про него всю дорогу, пока мы сюда ехали. Впервые с шестнадцати лет я знакомил с мамой свою девушку, первую свою девушку во взрослой жизни и, как нам казалось, последнюю. И для меня, и для Гунвор было важно, чтобы маме она понравилась.

И она, конечно же, понравилась. В Гунвор не было заметно ни напряжения, ни тревоги, она вела себя как обычно, и обе сразу нашли общий язык, я заметил их взаимное расположение и обрадовался ему, а еще тому, что теперь Гунвор увидит, как мы ладим с мамой и ладили всегда, услышит наши с ней долгие разговоры и увидит в них меня словно в ином свете, меня нынешнего, ставшего близким с Гунвор, тем, каким я был, когда был близок только с мамой, более цельным, менее двойственным.

В камине потрескивал огонь, а мы сидели за столом и болтали. Снаружи, из ледяной речной долины, доносился далекий шум проезжающих машин.

– Какая у тебя потрясающая мама, – сказала Гунвор, когда мы легли спать.

– И ты ей нравишься, – сказал я.

– Думаешь?

– Да, это сразу видно.

На следующий день мы втроем поехали к Боргхильд, бабушкиной сестре. Она была полная, с могучими руками и седыми кудряшками, и носила очки с толстыми стеклами, из-за которых глаза ее казались пугающе огромными. Давно овдовевшая, Боргхильд обладала острым как бритва умом, была в курсе самых невероятных вещей на свете и рубила сплеча, когда ей что-то не нравилось.

Она бесцеремонно разглядывала Гунвор.

– Так это наши юные студенты пожаловали! – сказала она.

Мы расположились в маленькой гостиной, где на столе высилась стопка журналов, поверх которой лежала огромная лупа, Боргхильд ушла на кухню, где приготовила кофе и лефсе и через пять минут принесла их нам, сокрушаясь, что у нее нет для нас угощения получше.

– Здесь, в деревне, Боргхильд готовит свадебные угощения, – объяснила мама.

– Да это когда было, – возразила Боргхильд.

– С последнего раза ведь еще и полугода не прошло? – улыбнулась мама.

– Да ерунда, – отмахнулась Боргхильд, – свадьбы нынче не те, что прежде. Раньше их по три дня играли!

Мама принялась расспрашивать ее о разных родственниках, а Боргхильд отвечала.

– Бабушка выросла на ферме вон там, внизу, – сказал я Гунвор, и она поднялась и подошла к окну посмотреть. Я встал у нее за спиной. Подавив желание обхватить ее груди, возникавшее, стоило подойти к ней сзади, я ограничился тем, что приобнял за плечи.

– В моем детстве там еще стояли постройки шестнадцатого века, – сказала Боргхильд.

Я взглянул на нее, и по спине у меня побежали мурашки.

Шестнадцатый век – это ведь совсем близко к Данте.

– Но потом их все снесли.

– И там все время жила одна и та же семья? – спросил я.

– По-моему, да, – ответила Боргхильд.

Я приезжал сюда нечасто, даже не помнил имен всех бабушкиных братьев и сестер, ничего не знал про их родителей, кроме того, что он, в смысле мой прадед, прилежно читал Библию и не просто трудился в поте лица, но и любил это больше всего прочего. О прабабке, матери Боргхильд и маминой бабушки, я не знал вообще ничего. Только то, что она родила одиннадцать детей и жила на том хуторе внизу. Мне сделалось стыдно за мое незнание, я как будто нарушил свой долг, подобное невежество словно лишало меня принадлежности к нашему роду.

Я решил как-нибудь съездить к Боргхильд в одиночку и записать ее рассказ не только ради себя, не просто чтобы изучить историю семьи, а потому, что вещи, которые она помнила, представляли интерес сами по себе.

Домой мы ехали вдоль большого озера, тихого и глубокого, о котором Боргхильд нам рассказала, что в былые времена рыбаки, забрасывая невод, слушали петухов – с какой стороны закукарекают, туда и закидывали. Снаружи стояла сплошная темень. За исключением дороги, деревьев и воды, вбирающей в себя желтый свет фонарей, видно было лишь заснеженные горные вершины. Небо усеяли звезды, все казалось распахнутым и огромным.

Автобус до Бергена уходил в четыре утра, ложиться спать мы не стали, стояли на остановке и, чтобы не замерзнуть, топали ногами, пока автобус не показался из-за поворота. Четыре с половиной часа мы дремали в салоне, привалившись друг к дружке, слыша сквозь сон гул электропечки, шум мотора, покашливание пассажиров, стук дверей, далекий, как во сне, характерный грохот машин, заезжающих на паром, и снова тишину, когда дорожная монотонность брала верх.

С автовокзала мы направились в университет, там попрощались, я несколько часов просидел в читальном зале, потом за мной зашел Ингве – сказал, что у него для меня хорошие новости, и потащил в столовую. На выходных он ходил в поход с какими-то чуваками со студенческого радио, один из них раньше пел и играл на гитаре, голос, по словам Ингве, у парня красивый, он спросил, нельзя ли ему к нам в группу. Ингве согласился. Они решили собраться как-нибудь вечером и познакомиться поближе. Его звать Ханс, он из Гейрангера, изучает историю и любит Нила Янга – вот и все, что Ингве успел про него узнать.

Мы встретились с ним в «Гараже», новом рок-клубе с длинной барной стойкой на первом этаже и большим темным подвалом со сценой. Они уже начали приглашать неплохие английские и американские группы, да и бергенские тоже, их становилось все больше, бесспорное первенство принадлежало группе Mona Lisa Overdrive, а за ней следовали Pogo Pops.

Помня описание Ингве, я ожидал увидеть крутого чувака во фланелевой рубахе, дырявых джинсах и тяжелых ботинках, лохматого, с бешеным взглядом, такой образ сложился из-за Нила Янга, но в парне, который, держа в руке мокрый зонтик, вошел в зал и отыскал глазами Ингве, не было ни капли от придуманного мной образа, а едва он приблизился к нашему столику, как образ этот окончательно испарился.

– Ханс, – представился он, протянув мне руку, – а ты, наверное, младший брат, ударник, да?

– Так и есть, ага, – подтвердил я.

Он снял очки и протер запотевшие стекла.

– Ждем Пола, – сказал Ингве, – пойду пока пива возьму. – Он отошел к бару.

Кто-то поставил на музыкальном автомате Clash – «London calling», по спине у меня пробежал холодок, и это был хороший знак.

– У этого момента есть все шансы войти в историю, – сказал Ингве, возвращаясь, – в тот вечер вокалист познакомился с остальной «Кафкаваркой».

– Мы познакомились еще в художественном училище, но там мы друг дружке не понравились, – подхватил Ханс. – Может, даже разок подрались. Но потом гитарист услышал, как я пою, и у него появилась идея, которой суждено было навсегда изменить историю рок-музыки.

– В тот вечер ударник молчал, а басист опоздал, – продолжал Ингве.

– Ударникам и полагается молчать, – сказал Ханс, – это их основная функция в группе. Они должны быть молчаливые и суровые. Пить много, говорить мало и трахать всех подряд.

– Я на самом деле молчаливый, но мягкий, – сказал я, – надеюсь, что все равно вам пригожусь.

– По тебе не скажешь, что ты мягкий, – удивился Ханс, – но если настаиваешь, то пускай. Разнообразие – это неплохо. Неожиданные мелочи лишь подстегивают любопытство. А с другой стороны, есть еще и такие, как Чарли Уоттс. Джентльмен, который от жены никуда, а в свободное время играет джаз, в огороде копается и прочее в таком же духе.

– И еще я играть не умею, – добавил я. – Ингве наверняка не предупредил, но, к сожалению, это так.

– А что, может неплохо получиться! – обрадовался Ханс.

– Выпьем, – предложил Ингве, – за «Кафкаварку»!

Мы чокнулись, выпили, спустились вниз, посмотрели выступление, наконец пришел Пол, и мы устроились в баре, сидели и болтали. То есть я молчал, болтали другие, но я все равно был одним из них, посторонним я себя не ощущал.

Насколько я понял, Ханс выступал в группах всю юность. Он писал для студенческой газеты «Студвест», придумывал программы для студенческого радио, интересовался политикой, выступал против ЕС, писал по-новонорвежски, обладал уверенностью в себе, но был напрочь лишен тщеславия, оно было ему настолько чуждо, насколько это только возможно. Ироничный, он часто шутил, порой довольно ядовито, однако излучал такое дружелюбие, что оно сводило весь яд на нет. Мне он понравился, показался хорошим человеком. Понравился ли ему я – это другой вопрос. Когда я все-таки открывал рот, слова вылетали словно из глубины колодца, глухие и чуть квакающие.

* * *

Когда «Гараж» закрылся и мы разошлись, я отправился не домой, а к Гунвор. Она переехала в один из многоквартирных домов неподалеку от вокзала и сняла квартирку в мансардном этаже. Я открыл дверь своим ключом, Гунвор спала, волосы рассыпались у нее по лицу, в полусне она улыбнулась и спросила, хорошо ли мы посидели. Да, ответил я и улегся рядом с ней. Она тотчас же уснула, а я пялился в потолок и прислушивался к гулу машин за окном и стуку дождя о скошенные чердачные окна. Мало что нравилось мне больше, чем приходить сюда по ночам, в это место, которое не принадлежало мне, но где меня ждали, где я прижимался к ней, греясь о ее обнаженную кожу. Иногда я задавался вопросом, чувствует ли она то же самое, ощущает ли, проснувшись ночью, как тепло моей кожи наполняет ее душу покоем. Мысль была странная, почти неприятная, потому что я смотрел на себя глазами Гунвор и в то же время зная, кто я на самом деле.

Заиграл радиобудильник, я сонно заморгал, Гунвор встала и пошла в душ, я закрыл глаза, слушая, как льется вода и как мимо вокзала проносятся машины, и уснул, а проснулся, когда Гунвор одевалась, сперва надела бюстгальтер, потом рубашку и брюки.

– Будешь завтракать? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Еще посплю.

Затем – мне показалось, что в следующую секунду, – она, уже в дождевике и непромокаемых брюках, склонилась надо мной и поцеловала в щеку.

– Я побежала. Увидимся вечером?

– Давай, конечно, – сказал я. – Зайдешь ко мне?

– Ага. До встречи!

И она исчезла, словно сон, среди мокрых улиц Бергена, под его серым небом, а я провалялся до одиннадцати. Вместо читального зала я пошел бродить по городу. Заглядывал во все секонд-хенды и букинистические, купил несколько пластинок и старых книг в мягкой обложке, а еще взял новенький роман, только что выпущенный Эльсе Карин, с которой мы учились в академии. Он назывался «Прочь», на белой обложке была изображена женщина, стоящая на коленях, одна половина тела обнажена, а другая в трико Арлекина. Никаких особых ожиданий я не питал, роман я купил лишь потому, что лично знал автора и хотел сравнить ее литературный уровень со своим.

РЕВНОСТЬ – НЕДУГ – БЕЗУМИЕ? – прочел я на обороте.

Ты глянь-ка.

Я пошел в кондитерскую, где собрались одни старики, и уселся читать.

Сюрприз ждал меня уже на второй странице. Текст был обо мне!

Ты так и не подошел, Карл Уве.

И присяжные согласны.

Пальцев твоих тут не было.

На тебя не пролились мои соки,

Если ты не лжешь.

Я читал дальше, вонзаясь взглядом в страницы и высматривая собственное имя.

Ой-ой-ой.

Иди, Карл Уве, приди и люби меня.

Ты так и не подошел, Карл Уве.

Ты совершил ужасное, Карл Уве, —

А я была уже на грани.

Все больше про член и матку, понял я. Стоны и уколы в яичники. Плетки и пожары. Комната ужасов. Может, когда-нибудь ты поймешь, Карл Уве, читал я; да провались ты, Карл Уве, читал я. А потом вдруг маленькими буквами: «почему, карл уве, почему ты меня полюбил».

Я отложил книгу и посмотрел в окно на Торгалменнинген. Я понимал, что это все написано не обо мне, и тем не менее был потрясен – невозможно видеть на бумаге собственное имя и относиться к этому равнодушно; какое равнодушие, ведь она выбрала не чье-нибудь имя, а однокурсника, с которым в прошлом году училась в академии, хотя имен на свете полным-полно.

С другой стороны, размышлял я, история получилась забавная, можно будет кому-нибудь рассказать. Я учился в Академии писательского мастерства, и хотя сам потом ничего не издал, зато стал героем книги. «Карл Уве лежал в тревоге без сна. За окном так красиво, знает Карл Уве, но задергивает занавески, плотнее, плотнее, и солнце, и ели исчезают. Сегодня он не выпьет ни капли спиртного».

* * *

В тот вечер мы впервые репетировали вместе с Хансом. Первым делом он перевел мои тексты на новонорвежский. Звучало хорошо, лучше оригинала. У него имелась и парочка собственных песен, и мы начали разучивать одну из них – «Дом, отец, нация». После мы пошли в зал на задворках фабрики, где имелась сцена и предстояло выступление нескольких местных групп. Когда свет погас и на сцену вышла первая группа, я, к своему ужасу, увидел Мортена – он прошел по сцене и взял в руки микрофон.

Мортен!

Худой, весь в черном, он стоял посреди сцены и пел, сжимая микрофонную стойку обеими руками. Я не верил собственным глазам. Полгода назад, когда я в последний раз его видел, мы жили в одном доме и он был обычным, хоть и на удивление открытым и впечатлительным парнем из Восточной Норвегии, а сейчас стоит на сцене и поет, и в раскованных движениях сквозит дьявольская уверенность в себе, как у Микаэля Крона. Пел он тоже как Крон, да и группа его косила под Raga Rockers, поэтому звучала так себе, ни малейшей оригинальности, но это для меня было не важно, важным казалось преображение, которое произошло с Мортеном.

После выступления мы разговорились, и он сказал, что теперь изучает историю. Но чаще выступает вместе со своей группой. А ты, спросил он, напечатал книжку? Нет, ответил я, не сказал бы, у меня все через задницу. Но я тоже в группе играю. В «Кафкаварке».

Он рассмеялся и исчез в огромном пространстве, которое выросло между нами теперь, когда мы больше не были соседями.

* * *

В начале января у меня наконец появился сосед по квартире, которую я до того момента полностью оплачивал из своего кармана. Звали его Юне, он приехал из Ставангера и раньше встречался с Кари, новой девушкой Асбьорна. Он работал в нефтяной компании, имел собственную студию звукозаписи и устраивал распродажи пластинок, а теперь получил долгосрочный отпуск для обучения в Высшей школе экономики и оказался более чем счастлив разделить со мной жилплощадь. Я обрадовался, не подумав, что квартира у меня не самая шикарная, а спохватился лишь вечером, когда возле входа остановился белый грузовик и мне пришлось спуститься, чтобы помочь выгрузить мебель.

– Привет, Карл Уве! – поздоровался он запросто, хотя прежде мы с ним не встречались, и я понял, что он человек открытый и общительный.

Рыжие волосы, белая кожа, чуть медлительные движения.

– Привет, – пробормотал я. О том, чтобы обращаться по имени, толком не познакомившись, я не мог и помыслить.

– Это что еще за халупа такая? – Он окинул взглядом грязный, обветшалый фасад здания.

– Зато дешево, – нашелся я.

– Да шучу. – Он рассмеялся. – Пошли, поможешь мне самое тяжелое перетащить?

Он открыл дверцу, надел перчатки и залез в кузов. Вещи у него были первоклассные, это я заметил. Хорошая кровать с водяным матрасом, хороший стол, хороший диван, большой телевизор и шикарная стереосистема. Мы начали с кровати. Когда мы оттащили ее наверх, к нему в квартиру, мне сделалось так стыдно, что я старался не смотреть на моего нового соседа. Две комнаты, по которым гуляет сквозняк, старая кухня и ветхая ванная – едва ли его это устроит, зря я не предупредил его о том, какая тут квартира, а сейчас уже поздно, он стоит и осматривается. Однако Юне ничего не сказал, мы носили наверх мебель и коробки, он шутил и смеялся, как выяснится впоследствии, это вообще было ему свойственно, и убогость жилья совершенно его не смущала, хотя я ни о чем другом и думать не мог. На следующий день он распаковал вещи, расставил их по местам, и его квартира стала походить на старика, заявившегося на модную дискотеку, на старуху, накрашенную и разряженную, как молодая, на полусгнивший зуб с белоснежной свеженькой пломбой.

Тем не менее ему там нравилось. А мне нравился он, и я радовался при мысли, что он неподалеку, на другом конце коридора, мне приятно было встречать его по утрам и вечерам, я больше не оставался в полном одиночестве, хотя общего у нас было не так много.

Спустя несколько недель я обнаружил, что квартира под моей пустует. Я сказал об этом Эспену, с которым той зимой проводил все больше времени, и предложил позвонить владельцу помещения, то есть в банк, и узнать, нельзя ли занять и ее. Ему разрешили, и всего через пару дней мы с ним стали соседями. Он был из тех, кто умеет экономить, поэтому прочесал город в поисках мусорных контейнеров со старой мебелью и обставил свою квартиру, такую же как у меня, разница состояла в том, что его квартиру от соседней отделяла глухая стена, а туалет был в коридоре, холодный и обшарпанный, как и все остальные студенческие туалеты в этом городе, где с начала сороковых не ремонтировалось ни единой квартиры. Стол у него в гостиной состоял из пеноблоков и положенной на них сверху доски, остальная мебель была старая, но удобная, и общее впечатление, когда войдешь, было отличное, во многом благодаря книгам, которые Эспен давно уже начал собирать.

Так я и жил. Мне был двадцать один год, я изучал в университете литературоведение, за стеной обитал сосед, внизу – друг, которого я толком не знал, а еще у меня была девушка. Я ничего не знал, зато притворялся, что знаю, все ловче и ловче. У меня был брат, который ввел меня в свой мир. Кроме того, я иногда виделся с Юном Улавом и Анн Кристин, да и с Хьяртаном – после смерти бабушки он переехал в Берген, учиться. Я иногда сталкивался с ним в столовой студенческого центра, на общем фоне Хьяртан сильно выделялся – сорокалетний, с седыми волосами, он в одиночку сидел за столиком, а вокруг сновала молодежь. Видел я его и в столовой в Сюднесхаугене, туда он заходил с однокурсниками, разумеется молодыми, и блеск в его глазах, появлявшийся, едва он заговаривал о любимых философах дома, в Сёрбёвоге, теперь угас. Он по-прежнему рассуждал о Хайдеггере и Ницше, досократиках и Гёльдерлине, по крайней мере со мной, но теперь они перестали быть его будущим, каким были в прежние времена, когда вся его жизнь сосредоточивалась вокруг этой пылающей точки.

У меня будущего тоже не было, не оттого, что оно существовало в некоем ином месте, а оттого, что я себе его не представлял. То, что я способен управлять будущим и могу попытаться сотворить его таким, каким пожелаю, у меня в голове не укладывалось. Я жил настоящим, решал проблемы по мере их поступления, действовал по обстоятельствам, которых и сам не понимал. Я пытался писать, но не получалось, несколько фраз – и все рушится, нет, мне не дано. А вот Эспен был поэтом до мозга костей. Разумеется, он поступил в Академию писательского мастерства, еще бы, в том, что он делал, не было фальши, во всем его творчестве сквозила исключительная чистота и подлинность. После того как он поселился этажом ниже, мы виделись постоянно. Если ему становилось одиноко или он готовил какое-то блюдо, которое, по его мнению, мне стоило попробовать, а такое случалось часто, ведь на кухне он отличался такой же изобретательностью и склонностью пробовать новое, как и в поэзии, он стучал черенком швабры в потолок, и я шел к нему в гости. Мы играли в шахматы, слушали иногда его джаз, иногда – пластинки, которые приносил я, потому что поп и рок мы с ним предпочитали примерно одинаковый, наши вкусы сформировало взросление в середине восьмидесятых, нам нравился и постпанк, и что-то более завязанное на ритме, например Happy Mondays, Talking Heads, Beastie Boys; Эспен любил танцевать, во что на первый взгляд и не верилось, и мало что будоражило его сильнее, чем драйвовая музыка, однако чаще мы просто разговаривали. Мы оба много читали, каждый свое, и обсуждали это, либо прочитанное становилось исходным пунктом для разговора, потому что говорили мы и о том, что происходит с нами самими, беседы тянулись бесконечно, мы просиживали до поздней ночи, а на следующий день вечером продолжали начатый разговор, без натянутости и напряжения, просто мы с ним изголодались, обоих переполняла жажда познания, оба радовались движению вперед, ведь именно это и происходило, мы двигали друг друга вперед, один вел другого, внезапно я заговаривал о том, о чем, казалось бы, прежде и не думал; и откуда что бралось?

Мы были никем, двое студентов-филологов болтают в ветхом доме посреди маленького городка на задворках мира, там, где никогда не случалось ничего примечательного и, скорее всего, никогда и не случится, жизнь только началась, мы ничего ни о чем не знаем, однако то, что мы читали, было большим, чем ничего, оно касалось важнейших вещей, его написали величайшие философы и мыслители западной культуры, и, в сущности, это чудо – достаточно заполнить в библиотеке читательское требование, и получишь доступ к тому, что Платон, Сафо или Аристофан создали непостижимо давно, в глубинах времен, и к Гомеру, Софоклу, Овидию, Лукуллу, Лукрецию, или к Данте, Вазари, да Винчи, Монтеню, Шекспиру, Сервантесу, или к Канту, Гегелю, Кьеркегору, Ницше, Хайдеггеру, Лукачу, Арендт, или к нашим современникам – Фуко, Барту, Леви-Строссу, Делезу, Серру. Это не говоря о миллионах романов, пьес и стихов. Всего-то дел – заполнить требование и подождать несколько дней. В отличие от обязательной литературы, эти книги мы читали не для того, чтобы суметь пересказать их содержание, а потому что они давали нам нечто.

Но что за «нечто»? Для меня оно заключалось в приоткрытии знакомых вещей. Весь мой мир состоял из величин, которые я принимал как данность, непоколебимых, своего рода гор и скал в сознании. Одной из таких величин был холокост, другой – эпоха Просвещения. Их я мог объяснить, имел, как и все, их отчетливый образ, но никогда не задумывался о них, не задавался вопросами о том, какие обстоятельства позволили им произойти, почему они произошли именно тогда, и уж тем более о том, связаны ли они между собой. Едва я принялся за труд Хоркхаймера и Адорно «Диалектика просвещения», из которой мало что понимал, как передо мной кое-что приоткрылось, в том смысле, что если к тем или иным вещам можно относиться одним образом, то значит, можно и иным, слова теряют силу, и вот уже нет такой штуки, как холокост, поскольку то, что стоит за этим словом, умопомрачительно сложно, начиная от расчески в кармане пальто, лежащего на складе в куче других пальто, расчески, прежде принадлежавшей маленькой девочке, вся ее жизнь уместилась в слове «холокост», и до таких глобальных понятий, как зло, равнодушие, вина, коллективная вина, личная ответственность, массовый человек, массовое производство, массовое уничтожение. Таким образом, мир становился более относительным и в то же время более реальным: ложь, недопонимание и лукавство оказывались присущи представлению о реальности, но не реальности как таковой, недостижимой для языка.

Эспен мог прочесть вслух слова Леонардо да Винчи о движении руки, и простейшее из простого, очевиднейшее из очевидного утрачивало простоту и очевидность, представая загадкой, какой на самом деле и являлось.

Да, мы читали друг другу вслух. Особенно Эспен – порой он вскакивал посреди разговора, бежал за книгой и зачитывал что-нибудь из нее, впрочем, и я тоже, в тех редких случаях, когда считал, будто нашел что-то интересное и для него тоже. Отношения наши были неравными, Эспен вел, был лидером, а я – ведомым, и радовался всякий раз, когда он сиял от каких-то моих слов или находил их интересными, это воодушевляло меня, последующая беседа оказывалась приятной, потому что я чувствовал себя свободнее, а не получая отклика – бывало и такое, – я отстранялся, умолкал, всегда под властью его настроения, в то время как он не придавал особого значения ни моим мыслям, ни мнению; если он с чем-то не соглашался, то сразу об этом сообщал, реагируя как на вызов, однако не собственным способностям, – в своем потенциале он, в отличие от меня, не сомневался.

Это было единственным, что мы с ним не обсуждали, – то, что происходит между нами. Он ни разу не услышал от меня, что говорить об этом я не могу, поскольку отсутствие его отклика лишало меня уверенности в себе, что я – всего лишь Цейтблом, в то время как он – Леверкюн, я обречен стать литературоведом или культурологом, а он – тем, кто он есть: поэтом, писателем, автором.

* * *

В Бергене не существовало двух менее сходных людей, чем Эспен и Гунвор. По крайней мере, я таких представить себе не мог. Сводить их вместе не имело смысла, их отношения так и застряли на уровне «привет-как-дела», общих тем для разговора у них не было, как и взаимного интереса, даже в зачатке. Поэтому я вел две параллельные жизни, одну с – Гунвор: смысл ее заключался в том, чтобы быть рядом и делать что-то вместе, заниматься любовью, завтракать, ходить в гости к ее друзьям, смотреть кино, гулять, болтать обо всем, что вздумается; в том, что было связано с нашими телами – запахом ее волос, например, вкусом кожи, ощущением, когда лежишь рядом, прижавшись к ней бедром, и куришь; иначе говоря – в том, чтобы делить с ней жизнь. Мы обсуждали братьев и сестер, родителей и друзей, но никогда – теоретиков и теории; и если в наших беседах речь вдруг заходила об университете, то лишь когда кто-нибудь из нас упоминал, как один парень заснул в читальном зале – Гунвор однажды такое видела – и как он вздрогнул и, проснувшись, вскочил, направился к выходу и упал. Меня парализовало! Парализовало! – завопил он; но потом ноги обрели чувствительность – он просто отсидел их, – и парень поднялся с дурацкой улыбкой, а все вокруг хохотали, и Гунвор в том числе, если судить по ее смеху, когда она рассказывала мне эту историю.

Общего языка с Эспеном не нашел и Ингве, их я тоже не пытался свести, и смириться с этим мне было тяжелее, потому что разницу между Эспеном и Гунвор я объяснял тем, что они мужчина и женщина, возлюбленная и друг, это естественно, и с этим можно ужиться, а разница между Ингве и Эспеном коренилась в чем-то ином. Порой я будто смотрел на нас с Эспеном глазами Ингве, и тогда мы превращались в двух ботанов, которые, спрятавшись от мира, читают вслух, играют в шахматы и слушают джаз и так далеки от общей, тусовочной жизни, полной музыкальных групп, девушек и пьянок, что дальше просто не бывает. Ингве видел, что это не настоящий я, и я носил это видение в себе: я обычный парень, который любит футбол и поп-музыку, зачем я выделываюсь со всей этой элитной модернистской литературой? Однако работало оно и в обратную сторону: слова Ингве порой не звучали для меня как непреложная истина, впрочем, сама эта мысль была мучительной, и я старательно отметал ее, стоило ей появиться.

* * *

Той весной я еще раз-другой встретил Хьяртана, с ним что-то произошло, это я заметил. Хоть он и разговаривал как прежде, огонь в нем словно потух, а во взгляде сквозило несвойственное ему уныние. Как-то вечером позвонила мама – сказала, Хьяртана положили в психиатрическую лечебницу. У него начался психоз, и это серьезно, он разнес всю свою съемную квартиру, разбил все, что попалось под руку, телевизор выкинул в окно, – вот его и увезли. Сейчас он лежит в Фёрде, а троих его сестер – маму, Ингунн и Хьеллауг – всех подняли на ноги, лишь бы о Хьяртане позаботились как следует. Мама не находила себе места от тревоги. Психозы бывают продолжительными, и Хьяртан до сих пор не пришел в себя.

* * *

На майском экзамене нам дали задание по Данте. Когда об этом сообщили, многие в аудитории обернулись на меня: за мной закрепилась репутация фаната Данте, я стал местным специалистом по Данте – какое невероятное везение!

Однако про песнь, предложенную для анализа, я ничего не читал, поэтому, вместо того чтобы писать о влюбленных посреди толпы грешников, которых рок уносит прочь, словно вихрь – стаю птиц, и которые не могут дотянуться друг до друга, я постарался подробно, почти дословно, пересказать свою старую работу о Данте, а требуемые строфы вставил во вступление и заключение. Эспен тоже выбрал Данте, он не то чтобы обрадовался, но сказал, что это не катастрофа.

Когда на доске возле факультета вывесили результаты, выяснилось, что я получил всего лишь 2,4. Это означало «хорошо» и было приемлемо, но далеко от того, на что я надеялся и рассчитывал. Я хотел быть по меньшей мере первым на курсе. Эспен же получил 2,2, одну из лучших оценок, какие были выставлены в семестре. Я прекрасно понимал почему: он писал о данной конкретной песни, прочел ее и что-то извлек оттуда для себя, а я наложил поверх нее готовый текст, так что ее самой стало не видно.

Я получил по заслугам, но смириться оказалось непросто, единственное оправдание учебы здесь – это быть лучшим. Какой смысл быть посредственным литературоведом? Ровным счетом никакого.

Философию я решил не сдавать, а продолжить занятия литературоведением и отыграться. Эспен все равно переводится в Академию писательского мастерства, и, слава богу, угрозы мне больше представлять не будет. Он не соперничал со мной, но все равно побеждал, а защититься у меня не получалось.

* * *

Я стоял на пороге лета, как обычно не зная ни чем заняться, ни куда податься. Единственное, в чем я не сомневался, так это что мне надо подзаработать. Гунвор собиралась на все лето наняться в дом престарелых и предложила мне поспрашивать в интернате для умственно отсталых, на полпути между Хаугесундом и ее родной деревушкой: студенты говорили, там всегда нужны рабочие руки. Она знала, что двое с ее факультета уже устроились туда, они тоже неместные и поселятся в муниципальном общежитии.

Я позвонил в интернат, сказал, что уже работал в подобном учреждении и к тому же у меня годовой стаж работы учителем, и женщина, с которой я разговаривал, сообщила, что они бы взяли меня на шесть недель. В середине июня я собрал сумку и сел в автобус, отправлявшийся в южном направлении. Когда через несколько часов я вышел в центре небольшого городка, Гунвор ждала меня, облокотившись на отцовскую машину. Она сняла солнечные очки, и мы обнялись.

– Как я соскучилась. – Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать меня.

– Я по тебе тоже скучал, – сказал я.

Вокруг нас белели домики, позади синело море, со всех сторон зеленел лес, и все было залито солнечным светом. Мы уселись в машину – она впервые сидела в моем присутствии за рулем, и на миг мне сделалось невыносимо от такой несправедливости: она умеет водить, а я нет. Вечный пассажир, вот кто я такой. Теперь и для моей девушки тоже.

– Долго нам ехать? – спросил я, отодвигая сиденье, чтобы вытянуть ноги.

– Три километра, – ответила она, – мои ждут тебя на ужин. Волнуешься?

– Нет, – сказал я, – думаю, все пройдет хорошо.

Она с улыбкой посмотрела на меня и снова перевела взгляд на дорогу. Гунвор лучилась радостью – не только ее губы и глаза, но и все тело. Она светилась от радости, даже когда вела машину. По пути она рассказывала о том, что мы проезжаем: вон там – школа, тут живет ее лучшая подруга, тут катаются на лыжах, а тут она когда-то впервые поцеловалась… Через несколько минут она сбросила скорость и свернула на проселочную дорогу, мы проехали мимо полей, мимо больших старых беленых зданий, и у подножия пологого склона, на опушке леса и неподалеку от фьорда, остановились возле их дома.

– Вот он! – объявила она. – Красивый, правда?

– Очень красивый! – сказал я.

Она запарковалась, мы выбрались из машины, и я следом за ней пошел к двери, которая тут же открылась, и на пороге показалась женщина – видимо, мать Гунвор.

– Привет, добро пожаловать! – улыбнулась она.

– Спасибо. – Я пожал протянутую руку.

– Чудесно, что ты наконец-то к нам приехал!

– Спасибо за приглашение, – сказал я, – Гунвор много про это место рассказывала.

– А папа ушел? – спросила Гунвор.

– Да, – кивнула ее мать, – поужинаем, когда он вернется.

– Ну, тогда покажу пока тебе, где ты будешь жить. – Она потянула меня за руку: – Пойдем!

Мы прошли по коридору, темному и прохладному, до самой дальней комнаты, где я поставил сумку и посмотрел на Гунвор. Она села на застеленную кровать и притянула меня к себе. Перед моим приездом Гунвор предупредила, что в одной комнате нам с ней поселиться будет нельзя.

– Не придешь ко мне сегодня ночью? – спросил я. – Тихо, чтоб никто не услышал?

Она покачала головой:

– Пока они в доме – нет. Но они завтра утром уедут. Тогда я приду.

* * *

Когда мы сели за стол, ее отец сложил ладони и прочел короткую молитву. Мать и Гунвор последовали его примеру. Смущаясь, я положил руки на колени, чтобы никто не понял, молюсь я или нет, и опустил взгляд.

– Аминь, – сказали они хором, и, как по волшебству, все переменилось.

Вот уже руки накладывают еду, задаются вопросы, на них отвечают, жуется и глотается еда, кругом стоит смех и веселье. Как всегда с незнакомыми, я держался открыто. Мать, оживленная, но то и дело внимательно поглядывающая на меня; отец, суровей и серьезней, строже и солидней; Гунвор – между мною и ими, обеспокоенная как тем, что я подумаю о них, так и тем, что они подумают обо мне. Я отвечал на их вопросы, стараясь держаться вежливо и дружелюбно, давая им то, чего, на мой взгляд, они ожидали. Если беседа пробуксовывала, например, когда над столом повисала внезапная тишина или когда я перехватывал взгляд, показавшийся неодобрительным, я прилагал дополнительные старания.

После обеда мы пошли на фьорд искупаться.

– Ну что? – Гунвор взяла меня за руку. – От молитвы совсем оторопел?

– Да нет, – сказал я, – но было слегка неожиданно. У меня такое впечатление, как будто они на поколение старше моих родителей.

– Примерно так и есть, – ответила Гунвор. – Как они тебе?

– Замечательные, – сказал я. – Темперамент у них, похоже, совсем разный, но они все равно как бы на одной волне, понимаешь?

– Думаю, да. – Она посмотрела на меня: – Так странно, что ты здесь.

– Мне тоже странно, что я здесь, – сказал я.

* * *

Мы вместе почистили в ванной зубы, поцеловались на ночь и разошлись по спальням. За окном полил дождь. Я лежал, прислушиваясь к стуку капель, тонувшему в шуме ветра в лесу. В гостиной тикали часы, каждый час механизм приходил в движение и часы откликались громкими звучными ударами. В этом доме, казалось мне, все работает как следует и все живут как положено. Увидев Гунвор дома, я стал лучше ее понимать. Она студентка, живет в Бергене своей собственной жизнью, но вовлечена и в эту тоже, слушается родителей, с которыми и близка, и нет. Оказавшись там, я почувствовал себя коварным, дурным человеком, который обманывает их и для нее тоже чужой.

Часы пробили полночь. В коридоре послышались шаги, хлопнула дверь, в унитазе зажурчала вода. Мне нравится быть в чужих домах, подумал я, и всегда нравилось, и тем не менее увиденное там порой совершенно невыносимо, возможно, потому, что я вижу то, что для моих глаз не предназначается. Жизнь личная, то, что свойственно лишь им. Любовь и беспомощность, обычно спрятанные от чужого взора. О, мелочи, пустяки, семейные привычки, переглядыванья! До чего это все ранимо! Не для живущих тут, они существуют как бы внутри этого всего и ранить его не могут, но для того, кто это видит со стороны. Наблюдая, я ощущал себя вторженцем, не имеющим на это права. И в то же время меня переполняла нежность к ним всем.

Часы приготовились бить снова. Я открыл глаза – заснуть сразу не получится. За окном чернели деревья, темнота между ними побледнела. Дождь кончился, но ветер по-прежнему вздымал деревья, словно воздушный прилив.

Час.

Я вспомнил, как в детстве меня однажды повезли в больницу. Я сломал ключицу, и мне было так больно, что я плакал, но не понимал, что со мной что-то не так, и лишь вечером пожаловался маме, а та повезла меня к врачу в Коккеплассен, где работала сама; молодой мужчина, рыжий и веснушчатый, сказал, что ключица, скорее всего, сломана и что надо поехать в больницу на рентген. Сделав рентген, больничный врач предложил мне переночевать в больнице. Этого мне хотелось больше всего на свете – это же настоящее приключение, о котором потом можно рассказывать, – но если согласиться, мама, наверное, решит, будто мне больше нравится в больнице, чем дома, она совершенно точно расстроится, и я, покачав головой, ответил врачу, что лучше поеду домой, если, конечно, можно. Да, разумеется, он все прекрасно понимает, и, натуго забинтовав мне плечи «восьмеркой», пожелал выздоравливать.

Даже тогда я чувствовал себя притворщиком, будто я вынашиваю мысли, каких ни у кого больше нет и о каких никто не должен знать. То, что проявилось во мне тогда, и был я сам, именно это и было мной. Иначе говоря, то во мне, что знает нечто, неизвестное другим, то во мне, чем я не могу ни с кем поделиться. И с тех пор я всегда цеплялся за живущее во мне одиночество, ведь, кроме него, у меня ничего нет. Пока я обладаю им, меня никому не ранить, потому что, даже если меня и ранят, на самом деле это буду не я. Одиночества у меня никто не отнимет. Мир – пространство, внутри которого я вращаюсь, в нем может произойти все что угодно, а то пространство, что внутри меня, что и есть я сам, всегда неизменно. Вся моя сила заключена в нем. Единственный, кто мог отыскать туда дорогу, – это папа, он так и делал; во сне я видел, как он словно стоит внутри моей души и зовет меня.

Для остальных я недоступен. Да, в мои мысли они добираются, мысли может взбудоражить кто угодно, но чего они стоят, эти мысли? Что есть сознание, как не поверхность океана души? Как не дрейфующие по ней яркие лодочки, пластиковые бутылки и бревна, как не волны и течения и всякое такое, что несет нам очередной день над глубиной во много тысяч метров?

Хотя глубина – сравнение неверное.

Что есть сознание, как не пятнышко света от карманного фонарика в темной лесной чаще?

Я закрыл глаза и повернулся на бок. Через шесть или семь часов Гунвор придет ко мне, мне не терпелось ощутить ее тело рядом со своим после наших объятий. Мы уже так много времени провели в разлуке, что я по ней истосковался. Хоть бы мне уснуть, думал я, а потом она уже будет рядом. Однако уснуть не получалось. Я окунулся в дрему, сотканную из вожделения и ожидания, совершенно невыносимую; как же я ждал ее; и я заснул, при этом отмечая удары часов – ох, только два, только три, только четыре… Когда дверь наконец открылась и Гунвор, по обыкновению стремительно и неуверенно, скользнула ко мне в кровать, я уже спал так крепко, что все происходящее казалось сном.

* * *

Мы позавтракали, она, совсем как ее мать, помыла посуду сразу же после еды; я с сигаретой и чашкой кофе стоял во дворе, Гунвор вышла на крыльцо и уселась, щурясь на высоко поднявшееся солнце.

– Ты еще не видел, какая я наездница, – сказала она, – а это просто возмутительно.

– А по-моему, вот только что видел, разве нет? – сострил я.

Она покраснела и отвела взгляд, а потом снова посмотрела на меня и улыбнулась.

– Это пошлятина, Карл Уве, – сказала она.

– Прости, не удержался, – ответил я.

– Но я-то серьезно, – сказала она. – Хочешь посмотреть? Даже и сам можешь прокатиться, если хочешь.

– Ни за что. Но на тебя посмотрю с удовольствием.

Через полчаса мы поднялись по склону, Гунвор захватила с собой седло. Мы остановились перед загородкой, к нам направился пони-фьорд, Гунвор протянула ему руку и что-то пробормотала, лошадь ткнулась носом в ее ладонь, Гунвор похлопала лошадку по шее, надела седло, запрыгнула в него и вскоре уже мчалась по зеленой, залитой солнцем поляне, а я смотрел на нее и фотографировал. Время от времени я хлопал в ладоши, чтобы Гунвор посмеялась и чтобы разрядить обстановку, ей действительно хотелось показать мне, как она скачет, но красоваться она не любила; впрочем, все получилось замечательно – спрыгнув с лошади, Гунвор сияла.

– Тебе бы в цирке выступать, – сказал я, сфотографировав ее с поводьями в одной руке и морковкой в другой.

– А тебе бы как-нибудь посмотреть на родео, – сказала она, – с исландскими лошадками. Лучше всего в Исландии.

– Чего-то ты многого хочешь, – улыбнулся я, – радуйся вообще, что я с тобой сюда пришел.

– В моих руках ты станешь настоящим хестамадуром!

– Наездником?

– Вроде того, да. Это такая почетная должность в Исландии.

– Не сомневаюсь.

– Мне тут недавно одна идея в голову пришла, – сказала она, – может, мне на второй курс уехать в Университет Рейкьявика? Поехали со мной?

– Давай.

– Правда? Серьезно?

– Да.

* * *

Вечером она отвезла меня в деревушку, где мне предстояло провести следующие шесть недель. Сперва мы заехали в интернат, он находился чуть на отшибе, я забрал ключи от комнаты, и мы поехали к зданию общежития, или как там это называлось. Располагалось оно на склоне в паре сотен метров от пристани. В комнате с голыми белеными стенами и линолеумом на полу имелись кровать, шкаф, сосновый стол, кухонный уголок и туалет с душевой кабиной.

– Мне вообще-то пора, – сказала Гунвор, остановившись в дверях с ключами от машины в руке.

– Поезжай, – ответил я, – увидимся на выходных.

Мы коротко поцеловались, и скоро с улицы донесся шум двигателя, он заполнил комнату, начал удаляться и совсем стих.

Заправив одеяло в выданный мне пододеяльник, я застелил кровать, убрал в шкаф одежду, сложил книги на стол и вышел прогуляться, добрел до пристани, где возле киоска с фастфудом увидел лишь несколько машин, на каких ездят подростки, и небольшую компанию за деревянными столиками, а больше никого. Сидевшие за столиками были длинноволосыми, в джинсовых куртках и жилетах, а на одном я даже заметил клоги, – и все они не сводили с меня глаз. Я остановился у края пристани и посмотрел в воду, холодную и черную. Из одной машины, с распахнутой дверцей, доносилась музыка. «Forever Young». Я снова прошел мимо компании и побрел в крохотный центр, где помимо большого кооперативного магазина и киоска «Нарвесен» имелась маленькая торговая галерея, китайский ресторан и магазинчики вдоль главной улицы. И ни души – что, впрочем, неудивительно в десять вечера в воскресенье.

Поднимаясь к общежитию, я обернулся и посмотрел на свое новое место работы, которое отсюда казалось россыпью огоньков в лесу у подножия горной гряды. Я поймал себя на мысли, что боюсь не столько самой работы, сколько людей, с которыми мне предстоит познакомиться, всех ситуаций, в которых придется выстраивать собственную репутацию.

* * *

На следующее утро, приняв душ, я зашагал вниз, через центр, по мосту через речку и снова в гору, к лесу, где между деревьями стояло восемь или десять зданий. Небо затянули тучи, воздух был теплый и неподвижный. Проехавший мимо автобус остановился на площадке в конце дороги, и из него высыпала горстка людей и направилась к зданиям. Я пошел следом.

Двое пациентов, судя по виду умственно отсталые, разглядывали нас, и я подумал, что они стоят вот так каждое утро. Никто ничего не говорил – лишь шаги и движения, люди не спеша двигались вперед, с обеих сторон окруженные тишиной леса.

Ближе всего стоял большой кирпичный дом, административный корпус, где накануне вечером мне выдали ключ. Здесь никто не остановился – все направлялись к другим зданиям, обступившим его по кругу. Между узкими асфальтовыми дорожками были разбиты газоны, пожухлые и сухие. Асфальтовое гандбольное поле лежало в низине, окруженной земляными валами. Кое-где виднелись островки деревьев, когда-то бывшие частью леса, который теперь начинался в нескольких метрах за крайними зданиями.

Я понятия не имел, чего ожидать, и переживал. Идти мне сказали в корпус «Е», здание слева, оказавшееся, как и все остальные, длинным, белым и каменным, в два этажа. Работать мне предстояло на втором. Вход был с задней стороны, где на маленькой площадке стояло несколько машин. Я открыл дверь и вошел в коридор, в конце которого находилась лестница. Запах я тотчас же узнал – так пахло в лечебнице в Эге, где я работал тремя годами ранее, и еще в начальной школе в семидесятых; запах моющего средства смешивался со слабым запахом подвала или канализации, чего-то мрачного, влажного и подземного посреди старательно наведенной чистоты.

Возле стены стояла скамейка, над ней на крючках висели куртки и непромокаемые комбинезоны. У другой стены я увидел две инвалидные коляски, а над ними ряд узеньких окошек под самым потолком, как строили в пятидесятых.

Я поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в длинный коридор со множеством дверей по обе стороны. На стуле у стены сидел мужчина и смотрел на меня дикими глазами. Вместо ног у него были обрубки по колено. В остальном он выглядел как все. Высокий лоб, рыжие волосы, белая веснушчатая кожа, мощный торс. Одет он был в красные спортивные штаны и белую футболку с логотипом фирмы «Бананы Доул».

– Привет! – сказал я.

Взгляд, которым он смерил меня, был исполнен презрения. Мужчина уперся руками в пол, перенес туловище вперед, прыжком переставил руки, снова переместил туловище и таким необычным, но удобным способом двинулся прочь по коридору.

Из ближайшей двери высунулась женщина. Возрастом чуть за тридцать, кудрявая, темноволосая, с чуть выдающейся верхней челюстью.

– Карл Уве? – спросила она.

– Да, здравствуйте, – сказал я.

– Марианне, – представилась она, – проходи, мы все уже тут!

Я вошел в крохотную комнатку, где сидел мужчина с усами и в перманенте, в брюках «бананах» и майке без рукавов, перед ним на столике стояла чашка кофе. Рядом с ним расположилась полноватая женщина в очках и со светлыми, чуть всклокоченными волосами, в джинсах и джинсовой куртке, наверное, лет двадцати пяти и тоже с чашкой кофе.

– Привет, – сказал мужчина, – меня зовут Уве. – Это Эллен, а это Марианне. У Марианне сейчас смена закончилась, поэтому нас тут сегодня будет трое.

Девушка по имени Эллен закурила. Я снял куртку, вытащил пачку табака и сел.

– Ты раньше тут работал? – спросил Уве.

Я покачал головой.

– Тогда делай, как мы, и быстро освоишься, – сказал он. – Верно, Марианне?

Он посмотрел на женщину, которая как раз надевала куртку, и подмигнул. Она улыбнулась.

– Удачи вам, – сказала она и направился к двери.

– Ты покури, и приступим, – сказал Уве.

В комнату вполз безногий. Он, будто собака, замер возле стола и посмотрел на Уве.

– Это Эрнульф, – сказал мне Уве, – Эрнульф, кофе хочешь?

Эрнульф не ответил, но с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Глаза у него горели, а сам он источал зловоние. Я закурил и откинулся на спинку дивана. Уве подставил под большой термос чашку и, дважды нажав на кнопку, налил кофе, плеснул в него молока и поставил чашку перед Эрнульфом, а тот схватил ее обеими руками и в три больших глотка осушил. Сперва он отставил чашку на стол и со свистом рыгнул, но потом снова схватил ее и протянул Уве.

– Нет-нет, ты уже две чашки выпил, – сказал Уве, – подожди до завтрака.

Эрнульф поставил чашку и удалился в коридор, где остановился у противоположной стены и, сунув обе ладони под культи, уставился на нас.

Он что, не умеет говорить? Или не хочет?

– Завтракаем мы в восемь, – начал Уве, – потом четверо пациентов идут в мастерскую. Трое остаются здесь. За одним, Аре, нужен уход. Двое других справляются сами, но требуют присмотра. На обед все четверо из мастерской возвращаются сюда. А все остальное, что тебе надо знать, узнаешь со временем. Ладно?

– Да, отлично, – сказал я.

Уве взял со стола большой зеленый блокнот, открыл его, и по исписанным, разлинованным страницам я понял, что в этом блокноте они пишут отчеты.

– Ты потом прогляди его. – Уве посмотрел на меня.

Я кивнул. Я ему не нравлюсь – это мне стало ясно сразу. Слова звучали дружелюбно, но дружелюбие это казалось деланым, и что-то в его поведении, может взгляд, а может вид, свидетельствовало о том, что он уже составил обо мне мнение и мнение это так себе. От Эллен веяло равнодушием. Что, если она лесбиянка?

– Ну что ж. – Уве поднялся. – Пора их будить. Пошли со мной, как раз и познакомишься со всеми.

Я пошел следом за ним по коридору. Слева располагалась кухня, справа – небольшая столовая, а рядом с ней – дверь в кабинет с наполовину застекленной стеной.

Увязавшийся за нами Эрнульф остановился возле решетки на двери кухни.

– Он всегда тут еды дожидается, – сказал Уве, – верно, Эрнульф?

Эрнульф состроил рожу и оскалился, при этом глубоко втянув воздух и издав неприятное шипение. Это значит «да»?

– На прогулку Эрнульф садится в инвалидную коляску. А внутри и так справляется. Верно, Эрнульф? – спросил Уве, не глядя на Эрнульфа. – Вот еще что: видишь, на двери кухни у нас решетка? Когда на кухне никого из нас нет, ее надо запирать. Понимаешь?

– Да, конечно, – ответил я.

– Тогда начнем с Ханса Улава. У него тут собственное отделение. – Уве открыл дверь в конце коридора, – он иногда, так сказать, бунтует, поэтому живет один. Понимаешь? Но он парень добрый.

За дверью оказалось просторное помещение, где стоял обеденный стол, и коридор с тремя дверьми. Ближайшая была открыта, и в комнате за ней мужчина лет сорока дрочил, лежа на кровати. Член у него был тонкий и вялый. Уве остановился на пороге.

– Привет, Ханс Улав, – сказал он.

– Рочить! – сказал Ханс Улав.

– Нет, сейчас дрочить не надо, – сказал Уве, – вставай и одевайся, пора завтракать.

– Рочить, рочить, – повторил Ханс Улав.

У него был крупный, чуть приплюснутый нос и изборожденные глубокими морщинами щеки, а волос на голове почти не осталось. Голова была круглая, глаза карие, и я, вглядевшись, едва не ахнул, – настолько он напоминал портреты постаревшего Пикассо.

– Это Карл Уве, – сказал Уве, – он будет летом у нас работать.

– Привет, – подал я голос.

– Помочь тебе встать? – спросил Уве.

Не дожидаясь ответа, он подошел к Хансу Улаву, обеими руками ухватил за руку и усадил. Ханс Улав замахнулся на него – чуть сердито, но беззлобно, словно отгоняя муху, встал, взял брюки и натянул их. Он оказался выше меня, то есть почти двухметрового роста, но выглядел слабым и едва держался на ногах.

– Ханс Улав завтракает здесь, с кем-нибудь из сотрудников, – сказал Уве. – Сегодня я с ним посижу, а завтра можешь сам попробовать.

– Ладно, – согласился я.

Мы вернулись в отделение, Ханс Улав быстро переставлял ноги, сутулясь, покачиваясь, перебирая пальцами под подбородком, и трижды я замечал, как он вдруг выбрасывает руку и бьет по стене, непрерывно смеясь и кудахча. Обойдя Эрнульфа, будто опасаясь его, он скрылся в гостиной.

Уве открыл ближайшую дверь. В палате за ней, сидя на кровати, одевался пожилой мужчина в очках, с полным лицом и пухлыми губами, лысиной на макушке и зачесанными через нее волосами, внешностью и стилем он смахивал на бухгалтера средней руки, или, может, кладовщика со склада стройматериалов, или, почему бы нет, учителя-трудовика.

– Ты уже встал! – воскликнул Уве. – Молодец, Хокон.

Мужчина по имени Хокон смущенно, как девушка, опустил глаза. По дряблым щекам разлился нежный румянец.

– Спасибо, – пробормотал он.

В следующей палате обнаружился старик лет шестидесяти – шестидесяти пяти с венчиком седых волос вокруг лысого темечка – старик сидел на кровати и выдирал картинки из журналов. На спине у него торчал огромный горб, широкий и такой плоский сверху, что на нем запросто удержался бы поднос.

– Как дела, Коре? – спросил Уве.

– Хоу, хоу. – Коре показал на дверь.

– Да, скоро завтрак будет. Я тебя позову.

Палаты выглядели примерно так же, как в доме престарелых; что-то казенное – ковры, скатерти и икеевские картинки на стенах; что-то личное – фотографии в рамках на столе, пара безделушек, может, пластмассовый цветок на подоконнике.

Мы прошли по коридору и разбудили всех. Кто-то спал, другие уже проснулись, один из них, Эгил, выбранил нас за то, что его подняли. Все – мужчины в возрасте от сорока до шестидесяти, кроме того, кому требовался постоянный уход и кем занималась Эллен, – ему было не больше двадцати пяти. Он вообще отличался от остальных: полностью парализованный, он полулежал в огромной инвалидной коляске, в подгузниках, его кормили с ложки, а глаза его поражали пустотой, в них не было личности, просто два глаза, и все. При виде его я содрогнулся от отвращения. Правильные черты лица могли бы быть красивыми, если бы не вечно открытый рот и текущая из уголков слюна. Время от времени он издавал глухие звуки, но, насколько я понял, к происходящему вокруг они отношения не имели, по крайней мере, я не заметил ни связи, ни закономерности.

В последней палате жил Эрнульф. Хотя сам он сидел в коридоре, Уве все равно показал мне его обиталище. Палата оказалась меньше остальных. Кроме синего матраса, похожего на школьный гимнастический мат, в помещении было пусто. Ни мебели, ни украшений, ничего. Даже постельного белья и одеяла и тех не было.

– Почему у него в палате нет мебели? – спросил я.

Уве посмотрел на меня, как на дурачка.

– Сам-то как думаешь? Когда он не в настроении, то все в щепки разносит или рвет в клочки. Понимаешь? Он может несколько дней вообще ничего не трогать, а потом как с цепи срывается.

– Ясно, – кивнул я.

– У нас правило: в присутствии пациентов мы о них не говорим. Мало ли что нам кажется, что они ничего не понимают. Мы должны вести себя с ними по-товарищески. Ясно? Конечно, все решаем мы. Но при этом держимся с ними как приятели.

– Это я усвоил. – Я снова вышел в коридор следом за Уве.

– Пойду помогу им душ принять и одеться, – сказал он. – Приготовишь пока завтрак?

– Разумеется, – согласился я, – что у них на завтрак?

– Да обычные бутерброды. И кофе. Они обожают кофе, ты, наверное, заметил.

– Ясно. – Я пошел на кухню, радуясь возможности заняться механическим делом, не требующим общения с пациентами. Те из них, кого я видел, вызывали у меня отвращение.

Я открыл холодильник и достал все, что нужно для бутербродов. Нарезал помидоры, огурцы и сладкий перец, выложил все это на блюдо, на другом разместил салями и ветчину, а на третьем – обычный сыр и козий. Я старался, хотелось произвести на остальных сотрудников хорошее впечатление. Поставил вариться кофе, достал молоко и сок, накрыл на оба столика. Из палаты появился больной в одних трусах. Атлетического телосложения, с серьезным, мужественным лицом, он являл собой замечательный человеческий экземпляр, однако шел так, будто катился на футбольном мяче, отчего становилось ясно, что с ним не все в порядке. Мужчина остановился на пороге ванной, шагнул вперед, потом назад, снова вперед и опять назад, и я предположил, что он вышагивал бы так весь день, если бы не появился Уве и, приобняв его за плечи, не провел в ванную. По коридору вперевалку прошествовал застенчивый Хокон со скрюченной спиной. За ним появился Эгил – весь путь до стола он проделал запрокинув голову и глядя в потолок. Ханс Улав замер возле стены, сложив пальцы под подбородком в дрожащий шар. Эрнульф просидел последние полчаса возле стены, сунув ладони под культи. Он непрерывно с шумом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Возможно, от такой гипервентиляции он ловил что-то вроде прихода.

Я налил кофе в термос и поставил его на стол. Нарезал хлеб, поискал было тостер, но его, похоже, тут не было. Посмотрел в окно. По серому асфальту шагала группа обитателей интерната, большинство – лет сорока, а вместе с ними двое санитаров, один – с сигаретой в руке. Небо над ними было серым и светлым.

Уве отнес поднос с едой Хансу Улаву, Эллен крикнула, что пора завтракать, мы уселись за столики, и вскоре к нам присоединились остальные. Атлет, которого звали Алф, теперь двигался механически подергиваясь, точно робот. За ним шагал старый Хокон, похожий на девочку, с виноватой, чуть испуганной улыбкой. Коре в венчике седых волос, любитель журналов, шел, слегка нагнувшись вперед, горб он тащил на спине, точно мешок, и размахивал ладонью перед лицом.

– Ты откуда? – спросил Эгил. Он склонился над столом и уставился мне в глаза.

– Из Арендала, – ответил я.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– Какая у тебя машина?

– У меня, к сожалению, нет машины.

– Это почему? Почему у тебя нет машины? А?

– Эгил, не приставай, – перебила его Эллен.

Эгил тотчас же выпрямился на стуле.

– Нет-нет, – сказал он, – нет-нет. Нет.

Посмотрел на потолок и принялся за еду. Жуя, он постоянно пыхтел и, когда он клал в рот еду, звуки издавал, будто небольшой паровой двигатель. Его рубашка выбилась из-под брючного ремня, поверх нее был натянут красный, слегка заляпанный пуловер, волосы, густые и кудрявые, стояли торчком. Щеки были красноватыми, наверное из-за лопнувших сосудов, и такие же красноватые прожилки виднелись на белках глаз. Вид он имел рассеянный и безразличный, отчего напоминал холостяка-профессора естественных наук или учителя старших классов, который чересчур долго прожил один и, возможно, чувствует себя не вполне реализованным, зато любит преподавать, и поэтому ему плевать, как он выглядит. Вот таким был Эгил. Однако время от времени он удивлял какими-то внезапными движениями – поднимал руку, будто завидев в конце коридора коллегу и приветствуя его, или вскакивал так резко, что все вокруг вздрагивали. И тем, как он запрокидывал голову.

Бывало, он разражался беспричинным смехом.

– Да-да-да-да! – восклицал он тогда, словно услышав анекдот и желая поддержать рассказчика.

– У тебя есть девушка? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– А как ее зовут?

– Гунвор.

– Красивая она?

– Эгил, – остановила его Эллен.

– Ты пойдешь сегодня плавать? – переключился он на нее.

– Нет, – ответила она.

– А почему нет?

– Сегодня погода не очень хорошая, – объяснила она.

– Почему это? – спросил он, а потом вздохнул и обмяк.

Вопросы вырывались у него точно сами собой, в голосе я не улавливал ни тени заинтересованности. Он походил на ребенка, выучившего реплики наизусть, но не понимающего, что они означают.

– Вкусно, Хокон? – спросила Эллен.

– Да, – ответил Хокон, склонив голову, – спасибо большое. Спасибо большое.

Эллен сидела возле Аре и кормила его. Он полулежал на кресле, открыв рот. Оттуда текла каша. Коре издавал тихие звуки, говорить у него явно не получалось, но он общался звуками, жестами и взглядами. Эрнульф раскачивался на стуле, скалясь и глядя на меня.

– Мы с тобой друзья? – спросил Эгил. – Мы двое – друзья?

Что мне ответить? Мы же не друзья. Но скажи я «нет», он, возможно, распереживается.

– Да, все верно, – согласился я.

– Приходи – я покажу тебе фотографии короля, – сказал он.

– Непременно приду.

– Отлично, – сказал он, – договорились.

В коридоре распахнулась дверь, и туда выскочил Ханс Улав. Он оглянулся, держа ладони под подбородком и беспрерывно дергая ртом, захохотал и припустил бегом по коридору, раскачиваясь всем своим грузным телом. Следом вышел Уве с подносом в руках. Сходство с Пикассо меня угнетало, нарушало равновесие картины мира. Но других оно, похоже, не волновало, а значит, и я, скорее всего, со временем привыкну.

– Карл Уве, если ты уберешь со столов, я отведу ребят в мастерскую.

Я кивнул.

Те четверо, кому предстояло работать, встали и разошлись по палатам. Эрнульф соскользнул со стула и занял свой обычный пост в коридоре. Эллен вытерла Аре рот и укатила его в палату. Я убрал еду в холодильник, составил тарелки и стаканы в посудомоечную машину, протер тряпкой столы, замел мусор с пола на совок.

Закончив, я пошел к Эллен. Она мыла Аре, тот лежал на кровати, бледный и неподвижный, она протирала его тряпкой, тихо приговаривая:

– Вот так, да, и вот тут тоже, мыться обязательно надо. Давай-ка еще водички нальем, теплой, хорошей.

Пустыми глазами он смотрел в потолок.

– Мне чем-нибудь помочь? – спросил я.

Через толстые стекла очков она взглянула на меня.

– Ничем, спасибо, – ответила она, – садись и выпей пока кофе. У него уже несколько дней стула нет, я попозже хотела ему клизму поставить, и тогда, наверное, попрошу тебя помочь.

– Хорошо, – сказал я.

– Еще можешь до обеда с Эрнульфом прогуляться. По территории.

Я кивнул, она отжала тряпку и продолжила протирать Аре.

На ноге и ягодице у него темнела большая отметина.

– Это что? – спросил я. – Родимое пятно?

Она покачала головой:

– Ожог. Его оставили одного рядом с обогревателем. Дело давнее.

– Что, правда?

– Увы. Видишь, сам он передвигаться не умеет. И ничего не говорит. Так и лежал.

– Какой ужас, – сказал я.

– Да, – согласилась она, – но это было давно. Отделение, в котором он лежал, упразднили. Он получил отдельную квартиру; помнишь, провели такую реформу? Но квартира пока еще не отделана, поэтому он с нами. Так ведь, Аре?

Пока она говорила, лицо его ничуть не изменилось. Я еще немного постоял из вежливости, а после прошел в помещение для персонала и налил себе кофе. В коридоре послышались шлепки ладоней и шуршание одежды о пол. Это явился Эрнульф. Он остановился возле стола и умоляюще посмотрел на меня. Наверное, услышал, как я нажал на кнопку термоса.

– Что, кофе хочешь? – спросил я.

С непроницаемым лицом он взял чашку и протянул ее мне.

– Ты на завтрак уже выпил чашку, – возразил я, – пока хватит.

Я принялся скручивать самокрутку. Эрнульф сидел замерев и смотрел на меня. А затем, словно с него сняли заклятье, отвернулся и начал с шумом выпускать изо рта воздух.

– Думаю, лучше тебе в коридоре посидеть, – сказал я, – а немного погодя мы с тобой пойдем погулять.

Неужто он и впрямь смотрит на меня неприязненно?

Во всяком случае, с места он не сдвинулся.

Я облизал липкий краешек бумаги, заклеил самокрутку, сунул в рот и закурил. Прилипшая табачная крошка тотчас же вспыхнула и полетела на пол, остальные загорелись в следующую секунду, я втянул в легкие облако дыма и посмотрел в балконное окошко. По дорожке шагали трое санитаров, каждый катил инвалидное кресло. Перед административным корпусом остановилась машина. С первого этажа доносилось протяжное мычание, не похожее на звуки, издаваемые человеком, а в полуметре от меня сопел и пыхтел Эрнульф. Я снова повернулся к нему. Он тотчас же схватил чашку и протянул ее мне.

– Нет, – сказал я.

Он вновь оцепенел с чашкой в руке, словно заколдованный.

– Хочешь кофе, Эрнульф? – спросила возникшая на пороге Эллен, – давай налью тебе чуть-чуть.

Она взяла у него чашку, налила в нее пополам кофе и молока, Эрнульф одним глотком осушил чашку и удалился в коридор. Вздохнув, Эллен уселась на диван, закурила и прикрыла глаза.

Я мысленно перебирал обитателей интерната. Всего в отделении семеро. Четверо на вид более-менее нормальные, и двое из этих четверых даже способны говорить. Еще двое с тяжелыми физическими отклонениями, но двигаются самостоятельно, и еще один – совсем овощ. Раньше я считал, что психически больные – это либо дауны, либо овощи. Я и не подозревал о существовании такого количества промежуточных стадий, однако, увидев их, не удивился.

На дорожке показались Ханс Улав с Уве.

– Где сейчас Аре? – спросил я.

– У себя в палате, – ответила Эллен. – Я скоро вывезу его на прогулку.

– Он спит?

– Нет, конечно, просто отдыхает.

Снизу вновь послышалось мычание. В коридоре пыхтел Эрнульф. Других звуков я не слышал. Идти гулять с Эрнульфом мне не хотелось. Мне впервые предстояло остаться наедине с одним из них, и я понятия не имел, как в таких ситуациях себя вести, что говорить и что может произойти. Что мне делать, если ему захочется в туалет? Сможет ли он дойти сам или надо ему помочь? Подсадить ли его в инвалидное кресло или он сам справится? Умеет ли он одеваться? Должен ли я катить его кресло? Куда нам пойти? Он же не разговаривает, как мне понять, чего он хочет?

К тому же я боялся. В его взгляде, обращенном на меня, явно читается ненависть, а живет он в палате, где из всей обстановки – один матрас, ведь, по словам Уве, все, что ни попадется ему под руку, он либо крушит, либо рвет.

Как мне поступить, если такое случится во время нашей прогулки? Получится ли у меня остановить его? А вдруг он на меня набросится? Пускай он безногий, зато на руках мышцы будь здоров.

Дверь в коридоре хлопнула, и в следующую секунду мимо прошагал Ханс Улав – склонившись вперед, он шевелил пальцами под подбородком. Шедший следом за ним Уве остановился в дверях.

– Я зайду с ним в палату, – сказал он, – может, он уснет.

Я встал. Пора заняться Эрнульфом. Глядя вслед Уве, который шел по коридору, невысокий, но такой крепкий, что руки будто бы чуть отстояли от тела, отчего походка была слегка вихляющей, я подумал, что он, наверное, много тренируется.

Эрнульф сидел на полу у себя в палате, глядя в стену.

– Привет, Эрнульф, – сказал я, – пойдем погуляем?

Не глядя на меня, он развернулся и выскочил из палаты, стремительно добрался до двери в коридор и, дотянувшись до ручки, открыл ее. По лестнице он спускался на руках, ставя их по очереди на ступеньки, будто крупное насекомое, проделывая все быстро и ловко. Когда я спустился в прихожую, Эрнульф сидел возле инвалидного кресла, упершись руками в пол.

Как же меня это бесило.

Я поискал на табличках возле крючков его имя, нашел и снял с крючка куртку.

– Давай куртку наденем, – сказал я, – помочь тебе?

Он бесстрастно сидел на месте, никак не проявляя своих желаний.

Я наклонился и осторожно взял его за руку, чтобы натянуть рукав. Эрнульф с силой отдернул руку.

– Если мы с тобой идем гулять, надо надеть куртку, – сказал я, – иначе никуда не пойдем.

Он сидел не шелохнувшись.

– Ладно, – сказал я, – тогда возвращаемся.

Я сделал несколько шагов и обернулся. Эрнульф сидел в прежней позе. Я поднялся по лестнице и остановился, прислушиваясь, следует ли он за мной. Нет, ни звука.

Сидевшая на диване Эллен посмотрела на меня.

– Не могу на него куртку надеть, – пожаловался я, – никак не хочет.

– А точно надо куртку? На улице довольно тепло.

– Ладно, – согласился я, – мне надо еще что-нибудь иметь в виду?

Она покачала головой, и я поспешил вниз, боясь, что за то короткое время, на которое я оставил его, Эрнульф успел улизнуть.

Однако он сидел возле инвалидного кресла, обхватив руками культи и опустив голову.

– Ну что, пойдем? – спросил я.

Эрнульф забрался на сиденье и, привычными движениями толкая колеса, подъехал к двери и посмотрел на меня. Едва я распахнул дверь, как он с невероятной быстротой покатил прочь. Я прибавил ходу, чтобы не отставать. Эрнульф явно привык к этому – колеса он поворачивал быстрыми, уверенными движениями, клал на них руки и убирал, клал и снова убирал. Административный корпус остался позади. Чуть поодаль показалась еще одна группа гуляющих – я сразу же разглядел двух санитаров и четверых больных – жесты не оставляли сомнений. Санитары посмотрели на меня.

– Привет, – поздоровался я.

– Привет, – ответили они, – привет, Эрнульф!

Но его они не интересовали, и вскоре и люди, и здания остались позади. Лицо его с оскаленными зубами словно застыло в гримасе. От напряжения он покраснел. Вдоль дороги выстроились лиственные деревья, между ними кое-где темнели елки. Перед нами простиралась дорога, вдоль нее шла велосипедная тропинка – по ней я и думал с ним прогуляться.

Но Эрнульф туда не желал. Он показал налево, на дорогу вокруг небольшого жилого района. Я подумал, что нельзя же ему во всем подчиняться, взялся за ручки кресла и пошел к велосипедной тропинке. Эрнульф попытался притормозить руками. В глазах светилась паника. Какой же придурок.

– Возражать бесполезно, – сказал я, – мы идем в ту сторону.

Он спрыгнул с кресла и направился в сторону дороги, чем подверг себя страшной опасности: ростом он не выше собаки, если сейчас появится машина, закончится все плачевно, – и я вместе с креслом бросился за ним, крича, чтобы он вернулся и сел.

Он остановился на другой стороне дороги и посмотрел на меня. Что он ободрал культи об асфальт, его, похоже, совершенно не волновало.

Я поставил перед ним кресло. Эрнульф забрался на него. Не желая уступать, я стал толкать кресло в противоположном направлении. Эрнульф снова спрыгнул и припустил к другой дороге – ладони отталкивались от асфальта, между ними болталось туловище. Я поспешил за ним, но на этот раз в кресло он не пожелал, теперь он передвигался самостоятельно, и так мы добрели до домов, он шаркал культями по асфальту, покрытому пылью и каменной крошкой, неотрывно глядя вперед, а я толкал за ним инвалидную коляску. Это никуда не годилось, повстречайся нам кто-нибудь – и меня уволят, но я кипел от злости, неужели ему так трудно сесть в кресло и послушаться меня? Почему ему вдруг приспичило идти по этой дороге? Какая глупость, я же его санитар, мы просто совершаем утренний моцион, какая разница – да даже если она и есть, то не стоит того, чтобы жертвовать ради нее удобным креслом.

Я пробежал несколько шагов, опередил его и поставил кресло перед ним. Эрнульф повернул и попытался обойти его, но я передвинул кресло. Он вцепился в колесо и попытался его оторвать.

– Мы пойдем этой дорогой, – заверил его я, – обещаю. Мы пойдем этой дорогой. Садись в кресло, и пойдем.

Он взгромоздился в кресло, и руки его снова лихорадочно заработали, крутя колеса. Я шел рядом с ним по улице – дома тут, похоже, построили совсем недавно, в палисадниках возле них еще толком ничего не росло. Поодаль остановился автобус, из него вышли несколько пассажиров и скрылись за домами. На перекрестке Эрнульф, до этого упорно работавший руками, вдруг опустил их.

– Хочешь, я тебя покачу? – предложил я.

Он словно не слышал вопроса, поэтому и ответа по его виду было не угадать, но, по крайней мере, когда я ухватился за ручку и толкнул кресло, он не противился. Я старался идти быстрее, и вскоре мы уже вернулись к административному корпусу.

Когда мы поравнялись со зданием, он без предупреждения спрыгнул с кресла и уселся на земле, в нескольких метрах от главного входа.

– Тут нельзя сидеть, – сказал я, – пойдем. Наш корпус вон там!

Не глядя на меня, не видя меня, он сидел, упершись ладонями в асфальт, и сопел.

– Ты что, не хочешь обратно в корпус? – спросил я.

Ответа не последовало. Я попробовал поднять его, но Эрнульф так крепко вцепился в колеса, что я не смог сдвинуть его с места.

– Ты будешь сидеть тут? Пока все остальные пьют кофе и отдыхают?

Ответа не последовало.

– Мне-то все равно, – добавил я, – мне все равно заплатят. Могу и постоять.

Я отошел под козырек здания и закурил, но через минуту-другую понял, что выглядит это не очень: больной сидит посреди дороги, а санитар курит в десяти метрах от него, поэтому я затушил окурок и вернулся к Эрнульфу.

– Пошли уже, – сказал я, – свое мнение ты высказал. Прекращай упрямиться. Запрыгивай на кресло – и пойдем.

Ответа не последовало. Он обхватил руками культи, скалил зубы и сопел.

– Ну как хочешь, – сказал я, скрестил руки на груди и окинул взглядом территорию, придумывая, как мне выйти из сложившейся ситуации. Пускай он упрямый и своенравный, но во мне он нашел достойного противника. Если понадобится, я простою тут до темноты, всю ночь буду стоять и завтрашний день тоже. Надо только думать о чем-то еще. Не об Эрнульфе и не о времени, которое движется так медленно.

Однако это оказалось непросто, в Эрнульфе чувствовалась некая злоба, из-за которой его присутствие тенью омрачало мои мысли. Вряд ли он вообще соображает, почти все его движения обусловлены рефлексом – например, когда он мчится на звук термоса и протягивает чашку. На самом деле кофе он не любит, просто это действие должно быть совершено, должно сделаться, должно произойти. И если оно происходит, ему хочется, чтобы оно произошло еще раз. А на улице важен только один маршрут. А не прогулка как таковая, потому что тогда он бы не возражал и согласился пойти другой дорогой.

Я посмотрел на него, испытывая острую неприязнь. Мне не нравилось в нем все, но особенно – его собачьи повадки и глупость. Ведь от того, что он сидит тут, хуже ему, а не мне. Мне все равно платят, неважно, сидим мы здесь или на дереве, я ко всему готов.

Он коротко глянул на меня, снова опустил глаза и улыбнулся. Я впервые видел, как он улыбается. Он и впрямь решил, будто меня наказал. Будто это он вышел из ситуации победителем. Я отошел на несколько шагов и уселся на бордюр возле парковки. В его манере передвижения, когда он, стремительно раскачиваясь, как маятник, пересекал помещение, было что-то крабье. Смущало то, что его лицо, если забыть обо всем остальном, выглядело совершенно обычным. Рыжеволосый веснушчатый мужчина лет сорока пяти. Будь он просто калекой, я бы так на него не реагировал. Вот только мысли у него тоже были искалеченные и уродливые. Душа – вот что у него изувечено. Во что он превратился?

Ох, вот же херня.

Он – ниже всех, слабее самых слабых, а я сижу и исхожу на него злобой.

Это я недочеловек, а не он. Меня разозлила его дурацкая упертость, что он не желает никуда идти и думает, будто наказал меня, по лбу у него течет пот, и он шумно выдувает воздух сквозь желтые стиснутые зубы.

Облака на небе медленно и почти незаметно разошлись. Теперь с бледно-голубого неба на нас светило солнце. Машины разъезжались с парковки, исчезая вдали, на их место приезжали другие, двигатели умолкали, дверцы хлопали. Все видели, как мы сидим, и никто ничего не сказал. Я не знал, случилось ли это лишь со мной или такое происходит с санитарами Эрнульфа каждый день.

– Вставай и пойдем, – повторял я время от времени. Он не обращал внимания.

Едва я делал шаг к нему, как он хватался за кресло, чтобы я его туда не пересадил.

Он просидел так полтора часа. Пока не появилась Эллен – она катила коляску с Аре, на которого надела солнечные очки. Они остановились возле нас.

– Пора на обед, – сказала она, – давай-ка, Эрнульф, живо в кресло!

Эрнульф запрыгнул в кресло и сложил руки. Мне что теперь, катить его?

Ну да, похоже на то.

Я покатил его кресло рядом с Эллен. Воздух прогрелся, солнце почти обжигало. Я ненавидел себя и всю свою сущность.

* * *

Тем вечером, провалившись в пустой и бессмысленный сон, я долго оставался лишь телом, жизнь внутри которого поддерживали разве что медленно бьющееся сердце и замедленное дыхание вкупе с кровообращением, и только потом появились сновидения – те колыхания настроений и образов, что царят у нас в мозге, пока мы спим, у меня они постоянно повторялись: я один, прижимаюсь спиной к стене, напуганный или униженный. Кто-то смеется надо мной, кто-то гонится за мной, а надо всем этим, во всем многообразии форм и ипостасей, главенствует папа. В обычных кошмарах мы по-прежнему жили в Тюбаккене и дело происходило дома, но в самых ужасных я приходил в гости к маме, и выяснялось, что отец тоже там живет: у мамы я обретал свободу, поступал как хочется, и ничто на свете не приводило отца в бо́льшую ярость.

Каждое утро чувство униженности оседало внутри тела, с этого начинался мой день, и хоть оно рассасывалось, по мере того как дела вытягивали меня в другой мир, в настоящий мир, но ощущение, что меня унизили и опозорили, никуда не девалось, и не требовалось ничего, ровным счетом ничего, чтобы оно полыхнуло снова, прожигая меня насквозь, да, сжигая меня целиком ко всем чертям.

Тем утром я проснулся за полчаса до будильника от того, что умер, а очнувшись, обрадовался, что на самом деле это не так, и даже тихо рассмеялся.

Я встал, съел бутерброд, оделся, запер дверь и опять направился в лечебницу.

* * *

Когда я открыл дверь, Эрнульф сидел у стены, обхватив руками ноги, и раскачивался. Он взглянул на меня быстро и равнодушно и опустил голову. В комнате персонала я встретил Эллен и еще одну девушку, мою ровесницу. Она встала и протянула мне руку. Девушку звали Ирене. Высокая худощавая блондинка с короткими волосами, голубыми глазами и высокими скулами. Красивая той холодной красотой, что всегда меня привлекала. Ее присутствие все усложнит, это я понял, уже когда уселся рядом и налил кофе. Теперь я буду постоянно о ней помнить, а значит, начну переживать о том, как выгляжу в ее глазах.

Она предложила присмотреть за Эрнульфом, чтобы Эллен занялась Аре, а я – Хансом Улавом. Это означало, что мне надо накормить его завтраком, потом немного отдохнуть, прибраться у него в «квартире», а после, возможно, привести его в отделение и побыть с ним до обеда, если он не захочет поспать. Спать он, похоже, был горазд.

Я сделал несколько бутербродов ему и несколько себе, налил два стакана сока и две чашки кофе, добавил в одну молока и, поставив все на поднос, отнес к нему в другое отделение, запер дверь в коридор, постучался в спальню и вошел.

Лежа на кровати, Ханс Улав теребил свой совершенно вялый член.

– Привет, Ханс Улав, – сказал я, – пора вставать. Я тебе завтрак принес!

Не прекращая дрочить, он посмотрел на меня.

– Я тогда подожду немножко, – сказал я, – приходи, как будешь готов!

Я прикрыл дверь и присел за обеденный стол, стоявший возле двери на маленький балкон. Балкончик, серый и облезлый, выходил на гандбольный стадион, а за ним, по другую сторону вала, виднелись несколько корпусов, похожих на тот, в котором сидел я. За ними и между ними росли сосны и редкие лиственные деревья.

По территории бродили несколько обитателей, а чуть поодаль две санитарки катили инвалидные кресла. Я встал и прошелся по помещениям. В гостиной висела репродукция картины Моне, какие продаются прямо в рамках в крупных сетевых мебельных магазинах. Мебель, сплошь сосновая, состояла из большого, обтянутого красной тканью дивана, низенького журнального столика с изогнутыми ножками и стеллажа. Полки его пустовали, если не считать игрушечной собачки, небольшого подсвечника и свечки в стеклянной плошке. Все это, видимо, было призвано создать домашний уют, но не создавало.

Я снова постучал в дверь спальни и открыл ее. Ханс Улав по-прежнему лежал на кровати.

– Вставай уже, – сказал я, – завтрак ждет. Кофе остынет! – Я подошел к нему: – Пойдем, Ханс Улав. А этим потом займешься.

Он отмахнулся свободной рукой.

Я положил руку ему на плечо.

Он завопил – хрипло, но громко, – и я испуганно отступил. Нет, отступать нельзя, надо показать ему, кто тут главный, иначе потом проблем не оберешься. Я схватил его за локоть и попытался поднять. Одной рукой отталкивая меня, другой он продолжал дрочить.

– Ладно, – сказал я, – я тогда уношу завтрак, да? Ты этого хочешь?

Он снова завопил, так же хрипло и сипло, однако спустил ноги с матраса и медленно встал. Когда он поднялся, штаны у него сползли, он подтянул их и, придерживая, зашагал из комнаты. Уселся на стул и залпом выпил кофе. Я откусил бутерброд, делая вид, будто мне все нипочем, но сердце тяжело колотилось, и я неотступно следил за Хансом Улавом.

Резким и быстрым движением он смахнул на пол стакан сока, пустую чашку из-под кофе и тарелку с бутербродами. Все было пластмассовое, об этом позаботилась Ирене, поэтому ничего не разбилось.

– Ты что? – воскликнул я. – Не смей!

Он вскочил, схватил стол за ножки и перевернул.

Что делать, я не знал. Я ужасно боялся его, и он, возможно, это чувствовал. К счастью, он ушел в туалет, я поднял стол и принялся подбирать еду, когда дверь открылась и ко мне заглянула Ирене.

– Проблемы? – спросила она.

– Он стол перевернул, – объяснил я.

– Хочешь, подменю тебя?

– Нет, что ты, – ответил я, хоть и хотел этого больше всего на свете, – все в порядке. Нам надо только привыкнуть друг к дружке. А это требует времени.

– Ну ладно, – сказала она, – если что, мы тут. Имей в виду, он не опасный. На самом деле все равно что годовалый ребенок.

Она прикрыла дверь, я положил последний бутерброд на тарелку и пошел поискать, чем бы вытереть лужу сока.

Ханс Улав выглянул из окошка в двери ванной. Я вошел внутрь.

– Мне надо пол протереть.

Он вдруг потерял ко мне всякий интерес, но я был только рад – главное, ко мне не пристает.

Мне все равно тут полы мыть, почему бы и не сейчас; думая так, я налил в красное ведро воды, выдавил туда каплю моющего средства, взял тряпку и швабру и принялся мыть полы в гостиной, которая располагалась рядом со спальней, потом перешел к коридору, спальне и закутку, где стоял обеденный стол. Пока я прибирался, Ханс Улав вернулся, остановился чуть поодаль и уставился на меня. Спустя некоторое время он подошел ближе и опасливо пододвинул ногу к ведру, словно показывая, что, если захочет, перевернет и его.

Потом разразился кудахчущим смехом и, неожиданно раззадорившись, выскочил из комнаты, хохоча и перебирая пальцами под подбородком. Когда я с ведром и шваброй вошел в комнату, он снова лежал на кровати и теребил по-прежнему безжизненный член.

– Рочить! Рочить! – сказал он.

Не обращая на него внимания, я домыл пол, повесил тряпку на ведро и сел в гостиной. Я устал и на миг прикрыл глаза, готовый вскочить на ноги, если дверь откроется или он издаст какой-то звук.

Проспал я полчаса. А когда проснулся, еда исчезла, а Ханс Улав опять лежал в кровати.

Я встал перед окном в маленькой гостиной и посмотрел на невысокий каменистый холм, местами лысый, местами поросший травой и кустарником. За ним темнел лесистый горный склон.

Кровать в спальне скрипнула, я услышал, как Ханс Улав что-то бормочет, и пошел к нему. Он стоял посреди комнаты, как и раньше, придерживая штаны рукой.

– Пойдем погуляем, Ханс Улав? – предложил я. – Неплохо бы проветриться, а?

Он посмотрел на меня.

– Застегнуть тебе брюки?

Ответа не последовало.

Я подошел к нему, наклонился, взялся за ширинку, и тогда Ханс Улав стремительно ткнул двумя пальцами мне в глаза – в один попал, и глаз пронзила боль.

– Прекрати! – заорал я.

Сперва я ничего не видел, перед глазами в темноте плясали светящиеся точки, но через несколько секунд зрение восстановилось. Я поморгал, а Ханс Улав тем временем вышел в коридор и стал колотить в дверь.

Я ему откровенно не нравился, он рвался к остальным или хотел, чтобы вместо меня пришел еще кто-нибудь. Вот только об этом никто не узнает.

– Пошли, – скомандовал я, – мы идем гулять. Надевай куртку, и пошли.

Он стучал в дверь. Потом обернулся, но, вопреки моим ожиданиям, не кинулся на меня и не попытался снова выколоть глаза, а обошел стороной и направился в спальню.

– Ну-ка иди сюда! – закричал я. – Иди сюда, кому говорю!

Ханс Улав повалился на кровать, но смотрел он испуганно; я схватил его за руку и что было сил дернул на себя. Хоть он и не сопротивлялся, а, наоборот, уступил, он все-таки свалился с кровати – сполз на пол, медленно, будто кренящийся корабль.

Какой-то адище.

Со слезами на глазах Ханс Улав лежал на боку. Он попытался оттолкнуть меня; мне ничего не оставалось, как молча смотреть на него, надеясь, что в этот момент никому не вздумается сюда заглянуть. Когда он сел, я снова взял его за руки, и Ханс Улав, больше не противясь, уперся ногами и наконец встал.

Смерил меня взглядом, зашипел, словно кошка, и побрел в коридор. Я прошел в гостиную и сел, прислушиваясь к его шагам за стеной.

Было без десяти девять.

Что-то упало, я заспешил туда. На полу валялись тарелка и чашка. А он ссал, стоя в углу.

Я молча принес тряпку с ведром, надел перчатки и вытер пол. Настроение у Ханса Улава, похоже, улучшилось, и, пока я прибирался, он расхаживал по комнате.

– Пойдем прогуляемся? – спросил я.

Он надел куртку и сунул ноги в большие ботинки. Застегнуть молнию у него не получалось, я подошел к нему, но он вывернулся, открыл дверь, медленно, почти крадучись, спустился с лестницы и встал возле входной двери. Я открыл дверь, и мы вышли на улицу. На прогулке он держался в десяти шагах передо мной. Через некоторое время он развернулся и направился обратно, я попытался остановить его, но он сказал: «Не! Не!» – и мы пошли обратно к нему в отделение, где он тотчас же улегся на кровать и стал дрочить. Я сел на стул. Рабочий день не убавился даже на треть.

* * *

В интернате не только жизнь шла иначе, чем за его стенами, но и время. Глядя в окно на лес, я знал, что если бы находился там, сидел под деревом и смотрел на корпуса интерната, то вообще не замечал бы времени, я скользил бы сквозь день, словно облака по небу, зато, когда я созерцаю из окна лес, время ощущается намного тяжелее, медленнее, как будто внутри оно наталкивается на преграды и вынуждено то и дело преодолевать их, подобно реке, которая на последнем, казалось бы, участке пути по равнине к морю без конца изгибается меандрами, похожими на лабиринт.

Всякий раз, когда моя смена заканчивалась, я удивлялся, и благодаря этому чувству научился терпеть: все проходит. По утрам я шел в интернат с неохотой, но, когда все заканчивалось, в тот момент, когда я освобождался, мне казалось, будто времени между этими двумя моментами не существует, ведь оно вполне ощутимо исчезло.

Что время здесь замедляется, вовсе не удивительно – тут ничего не происходит, ничто не двигается вперед; это становилось заметно, едва ты переступал порог этого хранилища, склада ненужных людей, и такие мысли были настолько ужасны, что приходилось изо всех сил гнать их прочь. У больных есть собственные комнаты и личные вещи, точно такие же, как комнаты и вещи обычных людей извне, они едят вместе с другими обитателями и санитарами, то есть живут почти как в семье, и еще они каждый день ходят «на работу». Созданные ими вещи не имеют никакой ценности, ценен сам труд, он придает их жизни видимость того смысла, которым обладает жизнь всех остальных. И так в их мире все. То, что окружает их, похоже на что-то еще и тем только и ценно. Очевиднее всего это стало для меня в первую пятницу, когда я работал в вечернюю смену и после обеда все отделение собралось на дискотеку. Ее устроили в районном церемониальном зале, где с одной стороны стояли столики со стульями, а с другой находился танцпол. Свет чуть приглушили, занавески на окнах задернули. В колонках играла поп-музыка, по танцполу бродили несколько даунов. Повсюду – инвалидные кресла, разинутые рты и вытаращенные глаза. Обитатели моего отделения, каждый с бутылкой колы, сидели за столиком у окна. Я занял место рядом с Эллен, и та время от времени устало поглядывала на меня. Эгил надел белую мятую рубашку с пятнами кетчупа на груди. Волосы его торчали во все стороны. Шевеля губами, он глядел в потолок. Хокон опасливо подносил ко рту стакан с колой. Алф мрачно уставился в столешницу. Кто-то из санитаров выкатил на танцпол больного в кресле и принялся раскачивать его в такт музыке. Тот раскрыл рот и издавал глухие радостные крики, по подбородку стекала слюна. Другие санитары курили и болтали о своих делах. Иногда кричали: «Нет! Нельзя! Сиди смирно!» Или: «Ты же знаешь, что мы это не разрешаем». Ханс Улав с лицом Пикассо нажимал в углу на выключатель, крутил туда-сюда регулятор освещения, и свет мигал. Все это было угнетающе. Уродливые тела и изувеченные души, помещенные в пространство дискотеки, важнейшее место для молодежной культуры, созданное ради мечты о романтической любви, о будущем и возможностях, – вот что угнетало, ведь гости здесь не знали ни мечтаний, ни тоски и видели лишь хот-доги с газировкой. А музыка, наполняющая тело желанием и радостью, для них была просто набором звуков. Танцуя, они лишь повторяли движения, а улыбались оттого, что все это делало их похожими на обычных людей. Все походило на нормальный мир, вот только лишенный смысла, так что в нем осталась лишь пародия, карикатура, нечто нелепое и злое.

– Там кофе есть, если хочешь, – сказала Эллен.

– Да, налью, пожалуй.

Я прошел к столу, где стоял термос, налил себе чашку кофе и посмотрел на радостных даунов, которым с виду было лет по сорок. Хотя по ним точно не скажешь, лица у них оставались вечно молодыми, будто и не старели, разве что покрывались морщинами, точно у дряхлых детей. Я уселся рядом с обитателями нашего отделения, закурил и посмотрел, как Ханс Улав пытается сорвать занавески. Алф поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Меня пробрала дрожь. Он словно знал обо мне все на свете, читал самые мои сокровенные мысли и от всего сердца ненавидел меня.

– Ханс Улав! – Эллен встала.

Алф снова уставился в столешницу. Эллен остановилась рядом с Хансом Улавом и заговорила, а тот опустил голову. Внезапно он посмотрел в сторону и направился туда, будто вообще не замечая – ни ее, ни окружающего. Коре, словно придавленный горбом, который выглядел чужеродным телом, направился к другому столу. Сидевшие там санитары поздоровались с ним, но он не обращал на них внимания и лишь тряс рукой возле уха, точно встряхивал невидимую коробочку, проверяя, пустая ли она. На пороге показались Ирене с Эрнульфом. Увидев ее, я обрадовался: она отчего-то была мне небезразлична. Последние дни мы с ней болтали в свободное время, Ирене спросила, почему я пришел сюда работать, ведь я не местный и не живу здесь; я объяснил, что встречаюсь с девушкой из этих краев; Ирене спросила, как ее зовут, и я ответил. Гунвор, повторила она, мы вместе учились в гимназии. Мне стало не по себе, ведь я разглядывал Ирене и думал о ней, правда, она не замечала – надеюсь, она ничего не заметила, но точно никогда не знаешь. Я словно изменил Гунвор с ней. Смотрел, как она застилает кровать в одной из палат свежим бельем, а грязное бросает в кучу в коридоре, такую же, какая громоздилась перед каждой дверью. В том, что я смотрю на Ирене, не было ничего страшного, мы же работаем в одном отделении, но от мыслей не убежишь, она нравилась мне чуть больше, чем следовало. Или когда она катила тележку с едой к столикам и, накрывая на них, перехватывала мой взгляд и отвечала на него быстрой профессиональной улыбкой, какой одаривают тех, к кому относятся лишь как к коллеге. Это было еще и унизительно. Так я и застрял между двух унижений: с одной стороны, она чересчур мне нравилась, учитывая, что я в отношениях с Гунвор, с другой – не проявляла ко мне ни малейшего интереса. Такие мысли я, разумеется, гнал, ничего не предпринимал, ничего не говорил, вел себя во всех отношениях вежливо, скорее отстранялся, чем пытался сблизиться; никто, кроме меня, об этом не знает, получается, что ничего и не происходит?

Она принесла Эрнульфу газировку и хот-дог, Эрнульф тут же наклонился и принялся всасывать напиток через желтую соломинку. А когда решил, что газировка заканчивается, то вытащил трубочку, швырнул ее на пол, поднес бутылку к губам и осушил ее одним глотком. Ирене посмотрела на меня и улыбнулась.

– Чем займешься на выходных? – спросила она.

– К Гунвор поеду. Она за мной приедет после смены.

– Привет ей.

– Хорошо, передам. А у тебя какие планы?

– Наверное, в Ставангер съезжу. А может, тут останусь. Смотря по погоде.

– Сплошные тучи, – сказал я.

Перед этим весь день шел дождь.

– Это да, – согласилась она.

Заиграли Beach Boys – их «Good Vibrations». Дауны раскачивались из стороны в сторону, некоторые сосредоточенно, другие улыбаясь. Отовсюду доносилось мычание и стоны. Эллен вытирала Аре подбородок, а он, разинув рот, пялился в потолок.

– Чудесная летняя музыка, – сказала Ирене.

– Угу, – отозвался я.

* * *

Над деревьями висел туман, дождь лупил по асфальту, поблескивающему в свете окон и фонарей. Я стоял возле административного корпуса и ждал, когда за мной приедет Гунвор. Вечернее небо, серое и липкое, почти легло на землю. Это было красиво. Влажный асфальт, влажная трава, влажные деревья и их зелень, утонувшая в серости и тем не менее яркая и отчетливая. Лес для исковерканных тел и уродливых душ. Своим светом из окон и тишиной между стволов место это и отталкивало, и притягивало. Во всем сквозила амбивалентность, ничто не было однозначным: хотя рутина и неспешность здешней жизни порой вгоняла меня в полускуку-полуапатию, мучительная внутренняя тревога тоже никуда не девалась. Я одновременно словно бежал и сидел не шевелясь, дыхание сбивалось, сердце колотилось, но тело оставалось неподвижным. Мне хотелось быть хорошим человеком, сочувствовать этим бедолагам, но стоило им чересчур приблизиться, как меня охватывали отвращение и гнев, точно их увечья затрагивали во мне нечто сокровенное.

* * *

Когда мы с Гунвор вышли из машины возле дома ее родителей, интернат никуда из меня не делся, он стояла во мне, как затхлая вода в болоте. Он окрашивал все мои чувства, даже когда я вдыхал свежий чистый воздух. Родители Гунвор уже легли спать, мы поужинали на кухне с ней вдвоем, она заварила чай, потом мы уселись в гостиной и долго разговаривали, а после поцеловались и разошлись спать по комнатам, пошутив над этим. У них в доме я чувствовал себя героем романа, написанного на рубеже веков: юная пара живет по законам чуждой им морали, в окружении запретов, отрицаний, антижизни, в то время как сама живет полнокровно, полна желания, которое иногда прорывается наружу. Мне нравилось это ощущение, романтичнее было и не придумать.

На следующее утро мне дали сапоги и непромокаемую одежду, и мы вместе с Гунвор и ее братом спустились на пристань и сели в лодку длиной футов четырнадцать, а может, шестнадцать; я устроился на передней скамейке, брат Гунвор завел навесной двигатель, кормой вперед вывел лодку на открытую воду, после чего развернул ее и прибавил скорости. Хлестал ливень. Лес на берегу зеленой стеной упирался в светло-серую поверхность воды, которую нос лодки, вспахивая, превращал в белые хлопья над прозрачной, похожей на стекло гладью, и я вдруг ощутил глубину, почувствовал, что нахожусь на поверхности над неимоверной глубиной, и ощущение это усилилось, когда мы остановились возле сетки, качаясь на собственных волнах, и потом, когда сеть стали выбирать и в глубине мне показалась рыбья спина. Описывая в воде круги, гигантская рыба поднималась все выше. Огромная, размером с ребенка, и блестящая, словно серебряная. Рыбина плавала все выше, пока наконец не оказалась в лодке, брат Гунвор стал колотить ее поленом по голове, снова и снова, но рыба сопротивлялась с такой силой, что ему пришлось сесть на нее верхом, а мы помогали, стараясь ее удержать. Какая невероятная мощь заключалась в этом изящном теле.

По пути домой, когда она неподвижно лежала у наших ног и лишь изредка подергивалась, я вспоминал, как она показалась из воды. Будто явилась из другой эпохи, поднялась из глубины веков, ископаемое чудовище, первозданная сила, и в то же время нечто простое и незамысловатое. Серебряные отблески в глубине и немыслимая сила, покидающая тело в момент его гибели.

Дождь поливал мертвую рыбу водой, она стекала по чешуе и белому брюху.

* * *

В то воскресенье Гунвор вышла на вечернее дежурство, поэтому я уехал после обеда и в общежитии был уже около пяти. Я планировал поработать перед сном, но спустя полчаса махнул рукой: писать в настолько чужих стенах не получалось. Вместо этого я прогулялся до центра, зашел, повинуясь порыву, в китайский ресторан, один среди семей, пришедших сюда на воскресный ужин. Потом я долго лежал и читал роман В. С. Найпола, который отыскал за несколько дней до этого, книга под названием «Загадка появления» валялась в ящике с уцененными изданиями. Роман, пускай и без сюжета, мне нравился, он повествовал о человеке, переехавшем в сельский дом на задворках Англии, где все ему чуждо, но постепенно он побеждает природу или природа побеждает его. Мне пришло в голову, что проза предлагает отдохновение, словно дерево или кресло в саду, и что это ценно само по себе. Зачем вообще сюжет? А любит Б, М убивает Н, Л совершает растрату, а О это обнаруживает… Его сын К стыдится отца и переезжает в другой город, где знакомится с П, они заводят семью, и у них появляются дети, В и Г… Что такое описание отца по сравнению с описанием дерева на лугу? Описание детства по сравнению с описанием леса, увиденного с высоты?

Если бы я только умел описывать лес, увиденный с высоты! Открытость и свободу лиственных деревьев, то, как их кроны трепещут одновременно, зеленые, великолепные и живые, но живые не так, как мы, нет, а по-своему, таинственно и просто. Прямоту и стройность елей. Возвышенный лаконизм сосен, бледность и алчность берез, и осину, шелест осины, когда ветер взлетает на холм!

Зеленое, серое, черное. Лесные озерца и землю, выворотни и болото, прогалины и подлесок, каменные изгороди, такие древние, что почти вросли в пейзаж. Заводи с кувшинками и обмелевшие илистые старицы с торчащими из них мертвыми деревьями. Луга и поля, расщелины и обрывы, песчаные дюны с соснами и вересковые пустоши, реки и ручьи, водопады и стремнины. Ясени, осины, буки, дубы, рябины, березы, ивы, ольхи, вязы, сосны, ели. Все обладает собственной, ни на что иное не похожей формой, одновременно оставаясь частью целого.

Однако писать об этом я не могу, это мне недоступно, потому что мне не хватает языка, то есть я не умею подобраться к предмету, погрузиться в него, а еще я об этом слишком мало знаю. В последний раз я ходил по лесу в девятом классе. Я не отличу ольху от осины, не знаю названий цветов, разве что ветреницу и переночницу, да еще одну, которую мы называли куриной слепотой, но которая, скорее всего, именуется как-нибудь иначе.

Я не умею описывать лес, увиденный хоть с высоты, хоть из чащи.

Способен ли я описать погружение в природу так, как Найпол?

Нет, подобным душевным спокойствием я не обладаю, а уверенности и ясности, присущей другим прозаикам, мне не достичь даже путем имитации.

Вот какое ощущение вызывал у меня Найпол, как и почти все остальные хорошие писатели: наслаждение, такое же сильное, как зависть, радость пополам с отчаяньем.

Зато это позволяло не думать об интернате, а вечером накануне рабочей недели думать об интернате не хотелось. Мысли о нем, вернее о предстоящих там днях, были хуже и невыносимее их самих, поскольку дни в итоге все же заканчивались. Когда я бродил из кухни в помещение персонала, оттуда в прачечную и гостиную, весь остальной мир будто бы исчезал: отделение с бьющим в глаза светом и линолеумом на полу, с резкими запахами и ворохами отчаяния и навязчивых состояний как бы обладало собственным бытием, в которое я погружался, оно обволакивало меня, переступить порог коридора было все равно что войти в иную зону. Не то чтобы лишенную проблем, однако проблемы эти были внутренние, связанные с жизнью внутри нее, с людьми внутри нее, с санитарами и обитателями. Это происходило оттого, что мы были заперты, перемещались в ограниченном пространстве, где малейшее движение в том или ином направлении наполняло тебя почти неизмеримой тяжестью, а медленный ход времени и отсутствие хоть чего-то яркого убаюкивали жизнь до состояния покоя, близкого к неподвижности.

Выходные я чаще всего проводил у Гунвор, мы купались и отдыхали, гуляли по лесу, смотрели телевизор, садились в машину и ехали куда-нибудь, когда ей хотелось покурить, потому что дома она не курила. Я любил ее, но вне бергенской жизни, где происходило много чего еще, я понял, что одной Гунвор мне недостаточно; такие мысли причиняли боль, особенно когда мы ужинали вместе с ее родителями, которые ее так любят, или когда смотрели по вечерам телевизор или играли в «Счастливый случай», потому что если Гунвор этого не видела или не желала видеть, то от ее матери ничего не спрячешь, в этом я не сомневался. Тогда кто я вообще и зачем здесь сижу?

Однажды вечером мы пошли к валунам купаться. В прогретом воздухе роилась мошкара, горячее солнце висело над самыми верхушками деревьев. После мы сидели на берегу и смотрели вдаль. Гунвор встала, зашла мне за спину и неожиданно закрыла мне глаза ладонями.

– Какого цвета у меня глаза? – спросила она.

Я похолодел.

– Ты чего, проверить меня решила? – спросил я.

– Да, – ответила она, – говори. Какого цвета?

– Прекрати, – попросил я, – нечего меня проверять. Ясное дело, я знаю, какого цвета у тебя глаза!

– Тогда скажи!

– Нет. Не скажу. Не надо меня проверять.

– Ты просто не знаешь.

– Конечно знаю.

– Тогда скажи. Только и всего.

– Нет.

Она отняла руки и пошла наверх. Я встал и двинулся следом. Сказал, что люблю ее, она велела мне замолчать, я сказал, что это правда, что говорю искренне. Просто я эгоист, невнимательный, равнодушный и отстраненный, но она тут ни при чем.

* * *

По выходным я много фотографировал, а в понедельник отдавал пленку на проявку в фотомастерскую. Некоторые фотографии я отправлял папе. Это моя новая девушка, Гунвор, писал я, а это я рядом с ее лошадью, на ферме, откуда она родом. Как видишь, я не очень изменился. Я собираюсь заехать к вам этим летом, позвоню заранее. Всего доброго, Карл Уве.

Когда шесть недель в интернате истекли, я добрался на катере до Ставангера, а оттуда поездом до Кристиансанна. Первые дни я жил у Яна Видара – тот вместе с Эллен, своей девушкой, поселился в районе на окраине, в таунхаусе. Мы сидели в саду, пили пиво, болтали про былые времена и обсуждали, кто чем сейчас занимается. Сам он получил сертификат дайвера, это была моя давняя мечта, и теперь, по его словам, иногда ныряет, но в основном вкалывает. Он всегда таким был, еще с училища привык вставать посреди ночи, работая кондитером и пекарем. Я вдруг вспомнил, как таскал его в кино, и стоило ему просидеть несколько минут в темноте, как глаза у него закрывались независимо от того, что показывали на экране.

Дом их стоял на холме, сзади открывался вид на рукав фьорда, наверху синело небо, а на склоне под нами ветер медленно покачивал деревья, как всегда бывает ближе к вечеру. У них жила кошка, и Ян Видар рассказал, что однажды она окотилась. Но тогда она была слишком молода, а может, причина была не в этом, вот только однажды Эллен пришла домой и увидела, что новоиспеченная мать поубивала всех своих детей. Ну прямо бойня! Рассказывая, Ян Видар смеялся, а я в ужасе представлял себе, как все это происходило, как котята пищали, огрызались и ползали по ковру.

На следующий день, когда я проснулся, в доме было пусто, я сел на автобус и поехал в город, мучаясь привычной паникой; день был чудесный, ни облачка, но я никуда не пошел, а бродил по тесным, душным улицам и потел, пока все остальные катались на лодках в шхерах – купались, пили пиво и радовались жизни. У меня так не получалось, меня никогда не приглашали, а в одиночку лодочную прогулку не устроить. Кому взбредет в голову тащиться в магазин пластинок, когда в Кристиансанне такое пекло? А кому вздумается корпеть над книгами в библиотеке?

Я зашел к бабушке с дедушкой, они удивились мне, я рассказал немного про жизнь в Бергене, что у меня есть девушка, что я много времени провожу с Ингве и что у него все отлично. У них ничего не поменялось, все осталось как прежде; возвращаясь на автобусе к Яну Видару, я подумал, что они дожили до своего окончательного возраста, дальше они уже не состарятся ни на день.

Делать в Кристиансанне мне было нечего, домом он быть перестал. Берген я тоже не считал своим домом, мысли о возвращении и учебе радости не вызывали, но какой у меня оставался выбор?

В последний день моих коротких сёрланнских каникул я заехал к папе и Унни. Выйдя из автобуса на шоссе Е 18 и шагая по улице в их районе, я радовался, хотя во мне и поднимался легкий страх – как всегда, стоило мне приблизиться к папе. Когда я вошел, он сидел на диване, и я не знал, куда девать глаза, – так он растолстел. Сидел толстый, как бочка, и смотрел на меня. Загорелый, как головешка, в шортах и огромной рубашке и с совершенно мрачным взглядом.

– А вот и ты, – сказал он, – давно не виделись.

– Спасибо за письмо! – заговорила Унни. – Так ты интересно про Гунвор написал. А мы почти надеялись, что ты ее привезешь с собой!

– Ну и имечко, – встрял папа.

– Она все лето работает, – ответил я, – но ей, естественно, тоже хочется с вами познакомиться.

– Она ведь историю изучает, да? – спросила Унни.

– Да, – ответил я.

– И еще занимается верховой ездой? Или просто сфотографировалась с лошадью?

– Нет, она отлично ездит! Год в Исландии прожила только потому, что любит исландских лошадей, – сказал я.

Папа с Унни переглянулись.

– На самом деле мы собирались там пожить. Может, в будущем году.

– Звучит неплохо, Карл Уве, – похвалила Унни.

Я уселся за стол напротив папы. Он отхлебнул пива. Унни скрылась на кухне. Я молчал, он тоже ничего не говорил.

– Как там на севере дела? – спросил я немного погодя, скручивая самокрутку.

– Да, знаешь, неплохо, – сказал он и посмотрел на меня, – пиво будешь?

– Да, наверное, – ответил я.

– Возьми себе на кухне.

Я встал, вошел на кухню, где Унни читала газету, открыл холодильник и достал пиво. Унни улыбнулась мне.

– Она красивая, твоя Гунвор, – сказала Унни.

– Это да. – Я улыбнулся в ответ и вернулся к папе.

– Ну вот, молодец, – сказал он.

– Твое здоровье, – сказал я.

Не ответив, он молча отхлебнул пива.

– Как там твоя писанина поживает? – спросил он немного погодя.

– Сейчас у меня в основном учеба.

– Мог бы выбрать что-нибудь более полезное для жизни, чем литературоведение, – проворчал он.

– Да, – согласился я, – потом посмотрим.

– А Ингве сейчас что изучает?

– Журналистику.

– Вот это неплохо. – Он посмотрел на меня: – Проголодался?

– Может, чуть-чуть.

– Скоро приготовлю ужин. Просто сейчас такая жара, что и есть неохота. На юге поэтому и едят так поздно.

Объяснения его звучали так доверительно, что я обрадовался.

Я допил пиво и принес новую бутылку, мне хотелось захмелеть. Я уже давно не напивался.

Это мне удалось. Папа нажарил отбивных и сварил картошку, мы поужинали, Унни легла пораньше, а мы сидели в полумраке и пили. Свет папа зажигать не стал, да мне и не хотелось. Он сказал, что они с Унни всегда вместе, что не могут находиться порознь, что уже через несколько часов начинают друг по другу скучать. Так произошло в тот раз, когда его пригласили принимать выпускные экзамены в Кристиансанне, мы еще собирались к нему заглянуть, но он тогда не смог оставить Унни, напился в одиночку и проспал.

– Помнишь, Карл Уве? Через два дня сгорел отель «Каледониен», я вполне мог бы оказаться там.

– Помню, – сказал я. Я тогда тоже так подумал.

Он погрузился в себя, я принес еще пива, пошел отлить, вернулся, папа встал и направился в туалет, пришел обратно, снова пил. Я сказал, что осенью умерла бабушка, папа ответил, что да, она же болела. Я допил пиво, он тоже допил, я принес две новые бутылки, подумал, что ничего страшного, что сидеть вот так с ним довольно приятно. Я чувствовал себя сильным. Если он сейчас нападет на меня, я смогу дать сдачи. Впрочем, он и не нападал, с чего бы ему, он был занят собственными раздумьями, в конце концов он поднялся – грузный, бородатый, пьяный мужчина, мой отец, бывший когда-то воплощением корректности, всегда элегантный, подтянутый и красивый, молодой успешный преподаватель и местный политик, – и сказал, ну ладно, пора спать, завтра начнется новый день.

Унни постелила мне в спальне на первом этаже, и с гудящей от мыслей и эмоций головой я нежился на прохладном чистом белье, наслаждаясь ощущением, что лежишь в чужой комнате, но все равно почти дома, по крайней мере, в каком-то смысле. Снаружи в кронах деревьев шуршал ветер, сверху поскрипывали половицы, а за окном, пока я спал, светлая летняя ночь бледнела и бледнела, пока в небе не проступила первая полоска синевы и не начался новый день.

Последние летние недели я провел у мамы. Тут было мое убежище, где ничего, с чем я каждодневно боролся, не существовало. Хьяртана, которого мама навещала в больнице практически ежедневно, наконец выписали, и я зашел к нему в гости. Он выглядел вялым и обессиленным, чуть более скованным, чем прежде, но в целом здоровым. Он показал мне свои новые стихи, они были потрясающие. Он сказал, что собирается вернуться в Берген и продолжить учебу. О том, что случилось, я не допытывался, о таких событиях вот так, с ходу, не расспрашивают, а чуть позже Хьяртан рассказал обо всем и сам. Он разнес в щепки квартиру, выкрикивая, что ему сорок лет. Мне сорок лет, кричал он, круша все, что попадалось под руку. Когда его привезли в больницу в Фёрде, ему привиделось, будто он в Японии, а вокруг все японцы, поэтому он всем кланялся, как полагается в Японии. В разгаре психоза он еще и слышал голоса, получал указания от Бога, и я подумал, что в этом есть и что-то хорошее, когда тебя опекает кто-то еще, хотя это и ужасно пугает, когда этот кто-то – тоже часть тебя.

* * *

В Бергене я засел за новый роман. Действие его происходило на берегу фьорда в 20-е годы ХХ века; в первой главе главный герой играет в карты в горной хижине, но он собирается жениться и боится проиграть выигранные деньги, поэтому складывает их в глиняный горшок и, растянувшись на лежанке, с наслаждением наблюдает за тем, как все остальные волнуются, надеясь выиграть огромную сумму. Во второй главе главный герой – молодой мужчина, живущий в Бергене в начале восьмидесятых; он стоит перед книжным шкафом, разглядывает книги и ждет свою девушку, на кухне булькает кофеварка, он вспоминает о бабушке с дедушкой на хуторе у фьорда, они старые, бабушка больна, их жизнь подходит к концу. Дальше я не продвинулся, потому что снова начался семестр, а я переписывал и вымарывал каждое предложение бесчисленное множество раз, все придирчиво перечитывал, процесс был долгий, через несколько месяцев от меня требовалось сдать курсовую, поэтому работу над романом я отложил.

«Интертекстуальность в романе Джеймса Джойса “Улисс”» – такую я выбрал тему. Амбициозно, это я понимал, но в том и суть – мне хотелось получить отличную оценку, а значит, придется постараться.

Так как понятие «интертекстуальность» ввела Юлия Кристева, для начала я решил почитать ее работы и взялся за «Революцию поэтического языка», но никак не мог втянуться, текст, честно говоря, оказался трудным. У нее я вычитал о Лакане и, чтобы припасть к истокам, прочел книгу в шведском переводе, не менее сложную, во многом оттого, что и его, и ее идеи основывались на чуждом мне структуралистском подходе. Отчасти это подогревало во мне гордость, что я занимаюсь вещами подобного уровня, а отчасти приводило в отчаяние и бешенство, поскольку ухватить эти идеи полностью мне не удавалось. Почти, но не совсем. Вдобавок оба ссылались на неизвестных мне авторов, что не упрощало дела: если я даже и слышал о ком-то, то лишь краем уха, а этого недостаточно, когда изучаешь литературу на молекулярном уровне, залог успеха – точность. Сам же роман «Улисс» понять, напротив, труда не представляло, в нем рассказывалось об одном дне в жизни трех человек, а главы были написаны в разных стилях. Я наткнулся на книгу, в которой анализируются все упоминания о Данте в «Улиссе», и предположил, что мои преподаватели вряд ли ее читали, значит, я смогу свободно ею пользоваться и, возможно, сделаю присутствие Данте у Джойса главным доказательством интертекстуальности романа.

Со стипендии я купил подержанный компьютер «Оливетти» – мне продала его одна из подружек Ингве, девушка по имени Боргхильд, с которой я познакомился, еще когда в первый раз попал в кафе «Опера», она устроилась редактором в журнал «Сюн-о-сегн» и некоторое время крутила с Асбьорном. За компьютер она попросила пять тысяч крон, четвертую часть стипендии, но на кону было мое будущее, поэтому я согласился и теперь впервые в жизни набивал буквы не на бумаге, а на экране. Зеленые футуристические буквы, толстенькие и светящиеся, они сохранялись на маленьких дискетах – так это называлось, – чтобы позже в любой момент их можно было открыть снова. На компьютере была установлена игра яцзы, и порой я часами бросал кости, тоже зеленые и светящиеся. Иногда я начинал день с часовой партии яцзы перед завтраком. Ингве с Асбьорном тоже в нее играли, и, установив новый рекорд, я при встрече непременно хвастался.

Гунвор тоже обзавелась компьютером, я, бывало, брал дискеты к ней и усаживался работать, когда она укладывалась спать и, лежа в постели в каких-то метрах от меня, сопела и ворочалась, как все спящие, – или когда она на весь день уходила в читальный зал. Сам я в университете не показывался, в этом семестре главным для меня оставалась курсовая, а ее, как я думал, вполне можно писать и дома. На деле же выходило, что я частенько вообще ничего не делал – ходил по магазинам, завтракал, читал газеты, смотрел в окно, ходил в магазины пластинок или к букинистам, приходил домой ужинать, а вечера проводил с Эспеном или Гунвор, если, конечно, не шел куда-нибудь в бар просаживать стремительно тающие деньги. Попойки с Эспеном или Гунвор и ее друзьями всегда заканчивались хорошо, я возвращался домой, не теряя себя, а вот напиваясь в компании Ингве и его приятелей, я рисковал сильнее. Как-то раз утром я вернулся домой часов в пять, причем без ключа, позвонил в дверь, потому что в моей квартире, к счастью, ночевала Гунвор, она открыла и испуганно уставилась на меня, но я прошел мимо нее, мне хотелось только спать; как я добрался домой, совершенно вылетело у меня из памяти, да и события предыдущего вечера тоже, запомнился только момент, когда я, стоя перед дверью, не обнаружил ключа.

– Это чья куртка? – спросила Гунвор.

– Моя, ясное дело, – ответил я.

– Нет, – она покачала головой, – у тебя такой сроду не было. А это еще что такое? Да на ней же кровь! Что случилось?

Я посмотрел на куртку. Синяя, джинсовая. А на лацкане кровь.

– Это моя куртка, я ее уже сто лет ношу. Чего ты прицепилась? Я спать хочу, устал ужасно.

Проснулся я в час дня, один, Гунвор ушла на лекции в девять, как обычно.

Время с момента, как я был в «Гараже», и до возвращения домой исчезло из памяти. Дрожащий и напуганный, я вышел в коридор и посмотрел на висящую там куртку. Я ее никогда прежде не видел.

Вполне возможно, что это ничего не значит. Мы пошли к кому-нибудь в гости догоняться, и я по ошибке вытащил из общей кучи чужую куртку. По пьяни и не такое бывает.

Но кровь?

Я прошел в ванную и посмотрелся в зеркало. Ничего, ни следа кровавой струйки под носом.

Значит, куртку испачкали раньше.

Я умылся холодной водой и пошел на кухню. Услышав, что у Юне играет радио, я постучался и заглянул к нему. Он сидел в кресле, вертя в руках конверт от пластинки.

– Кофе будешь? Я сейчас сварю.

Он расхохотался:

– Ну и видок у тебя! Хорошо повеселился ночью?

Я кивнул.

– Кофе выпью, спасибо, – сказал он.

– Я ничего не помню, – признался я.

– Что, трясучка?

– Ага.

– Ничего, пройдет. Скорее всего, ничего страшного не случилось. От тебя, что ли, духами пахнет?

– Нет.

Он опять засмеялся.

– Ну, тогда все нормально. Вряд ли ты кого-то убил!

Однако сам я как раз этого и боялся.

Я включил кофеварку и подогрел в кастрюльке молока. Когда кофе сварился, пришел Юне, достал из буфета чашку, налил кофе и подул на него, поставив ногу на стул.

– Сегодня утром, когда я собирался выходить, сюда приезжали полицейские, – сказал он.

– Ха-ха, очень смешно.

– Да честно! Я спустился вниз, а там, ну, знаешь, возле двери рядом с почтовыми ящиками стояли двое полицейских. Они монтировкой дверь взламывали. И ничего не говорили, вообще ни слова, на меня даже не глянули. Молча возились с долбаной дверью. Полный финиш.

– Это что, облава была, да?

Он пожал плечами.

На первом этаже жили иммигранты, и там вечно ошивалась всякая публика, Эспен говорил, там, похоже, дурью торгуют, и что туда явилась полиция, подтверждало его догадку, но, с другой стороны, возможно, у иммигрантов просто не было вида на жительство или еще каких-нибудь бумажек. Юне со всеми любил поболтать, и с этими нашими соседями тоже пытался, но безуспешно.

– Как там ваша группа? «Кафкаварка»? – Он снова рассмеялся. На его вкус, название звучало слишком по-студенчески.

– Неплохо, – ответил я, – сегодня вечером репетируем.

– А я, кстати, урвал кое-что, – похвалился он. – Хочешь посмотреть?

На выходных он мотался на автобусе аж в Тронхейм, и всего-то ради ярмарки пластинок.

Все, что позволяло не думать о событиях прошлой ночи, меня устраивало, поэтому я прошел за ним в гостиную. Юне достал несколько синглов, все в пластиковых конвертах, в основном норвежский панк и нью-вейв.

– Помнишь вот этих, – он протянул мне Blaupunkt, их сингл «La meg være ung».

– Ага, еще бы!

За ним последовали Betong Hysteria, Kjøtt, Wannskrækk, Lumbago, The Cut и несколько синглов DePress.

– А вот это прямо для тебя. – Он достал пластинку в круглом конверте в виде колеса – «The Big Express» группы XTC.

– И сколько ты за него хочешь?

– Сущий пустяк. Сто пятьдесят? Двести?

– Чего уж сразу не двести пятьдесят? – спросил я.

Он засмеялся.

– Я пас, – сказал я, – у меня такая есть. – Я хлопнул себя по лбу. – То есть была. Я забыл, что все распродал на этой твоей дурацкой ярмарке.

В конце предыдущего семестра я оказался совсем на мели и столько назанимал, что поддался искушению, арендовал стенд на музыкальной ярмарке в Бергене, в которой участвовал Юне, и продал все свои пластинки. Все до одной. За них я выручил несколько тысяч, которые спустя неделю пропил, – Берген плавился от жары, и все двинули по барам, – тем и закончилось. Коллекция, которую я собирал шесть лет. В тех пластинках была вся моя душа. Я отчасти поэтому так и поступил – хотел очиститься от всего этого дерьма, так или иначе, какая разница. Не от музыки, разумеется, а от воспоминаний, с ней связанных.

– Если ты их не коллекционируешь ради коллекции, то сейчас все равно все переходят на компакт-диски, – успокоил меня Юне. – Правильно, что продал. Не бери в голову! – Он опять засмеялся.

– Когда я вернулся утром домой, то обнаружил на куртке кровь, – признался я, – да и сама куртка чужая. И я ни хера не помню. Вообще ничего.

– Карл Уве, ты же добрый, мухи не обидишь, успокойся. Ничего ты страшного не сделал.

– А такое чувство, будто я кого-то убил.

– Так всегда бывает. А на самом деле ходил небось и всеми восхищался.

– Угу.

– Ладно, мне в универ пора. У нас сегодня лекции во вторую смену.

– Ага, пока. Мне тоже пора. Увидимся.

На Верфи мы больше не репетировали – Пол подыскал место в подвале Центра высоких технологий, через мост от моей квартиры, в сером здании с синими полосками и синим логотипом – оно напоминало пластиковый флакон из-под геля для душа, серый, рифленый, с синей крышечкой. В этом здании находилась лаборатория Пола, я однажды поднимался туда, ходил, вытаращив глаза, по помещениям и пялился на оборудование, я обожал «науку», то есть атмосферу, создаваемую подобной деятельностью, к самой науке я питал отвращение, ведь она неживая, техническая, бесчеловечная, строго рациональная. А вот «наука» – это все на свете, от подводной лодки капитана Немо до дневников Дарвина на «Бигле», это сожженный на костре Джордано Бруно и Галилей, признавший правоту церкви, это опасные опыты мадам Кюри с радиоактивными веществами, это Оппенгеймер и его расщепление атома, это мужчина, которому в 1880-х вонзился в голову стальной стержень и у которого вследствие этого полностью преобразился характер: прежде добрый, пациент преисполнился злобой, а медицина благодаря этому сделала огромный шаг вперед, убедившись, что отдельные участки мозга отвечают за конкретные функции, и выявив некоторые из таких участков, чтобы позже создать теорию, оправдывающую лоботомию. Есть ли что на свете более дикое и безумное, чем лоботомия? В таком случае придумали ее наверняка те же люди, которые, спасая пациентов от депрессии, связывали их и били сильнейшим разрядом тока. Это и впрямь помогало, то есть они были на верном пути, и это мне нравилось – что люди научились чем-то управлять, в данном случае электричеством, укрощать его и накапливать: так в мире появлялось нечто новое. Однако было в этом и нечто безумное: вся эта высвобожденная скорость, например, или свет, который может передаваться куда угодно. Человеческое тело, которое воспринимается как площадка для экспериментов, через которое можно, например, пустить ток, чтобы посмотреть на реакцию, или, допустим, перерезать нейронные связи, чтобы сделать личность более гармоничной; хотелось верить, будто это неправда или будто так поступали лишь в добиблейские времена, однако это была самая что ни есть правда, люди занимаются и такими вещами; подобная аура безумия царила и в этих кабинетиках с микроскопами и всяческими подводными образчиками, собранными научным судном с морского дна. Что тут изучали на самом деле, я не знал, да и не особо интересовался, я лишь видел «науку», романтику голубых резиновых перчаток.

С Полом у меня эта обстановка не ассоциировалась – он выглядел самым чуждым науке человеком из всех, кого я встречал в жизни, но, возможно, именно поэтому он и достиг в ней такого успеха.

Я встретился с Ингве и Хансом внизу, в холле, Пол, как обычно, опаздывал; мы поднялись на лифте наверх, в его отдел, Пол сидел, склонившись над письменным столом, и волосы занавеской прикрывали его лицо.

– Точно! – воскликнул он. – У нас же репетиция!

Схватил стоявшую в углу бас-гитару, мы спустились на лифте в подвал, и Пол отпер дверь. В просторном помещении с желтым половичком на бетонном полу стояла ударная установка, несколько усилителей и микрофон.

Одного взгляда на все это, на троих музыкантов, которые достают из кофров инструменты, на провода, ремни, плектры, оборудование, на то, как остальные регулируют усилители, настраивают гитары, проверяют звук, было достаточно, чтобы во мне пробудилась давняя мечта играть в группе, заниматься тем, чем полагается музыкантам. Я ударил несколько раз по малому барабану, хотя настраивать его не умел и не слышал, правильно ли он звучит, постучал по большому барабану, подкрутил крэш-тарелку и пододвинул ее поближе, с упоением изображая настоящего ударника.

– Ко мне тут одни ребята сегодня подошли – собираются отмечать Новый год, – сказал Ингве с заговорщицкой, почти детской улыбкой.

– Тебя обманули, – ответил Пол. – Новый год не сегодня.

– Тебе что, заплатили, чтобы мы не играли? – съязвил Ханс.

– Хо-хоа, – бросил Ингве, – они хотят, чтобы мы сыграли у них.

– То есть мы будем играть на Новый год? – спросил я.

– Именно, – кивнул Ингве. – Это в «Рикс», народа придет куча, поэтому надо репетировать.

– И что будем играть? – спросил Ханс.

– Не знаю, – ответил Ингве, – может, все вещи и отрепетируем?

* * *

Мы играли вместе почти год, выходило все лучше, особенно у меня, хоть ударник из меня был и оставался скверный, зато я с помощью остальных зазубрил, на каких аккордах полагается бить в ударные, выучил последовательность в каждой песне и четко ее придерживался.

Дома я по нескольку раз на дню выстукивал наши песни, они слетали у меня с кончиков пальцев, я помнил все, вплоть до ударов тарелками, я барабанил по коленям и притопывал, стремясь поймать хоть минимальный ритм и драйв. У меня половина репетиции уходила на то, чтобы освоить синкопу. Целый час: та же тема снова и снова; одно место у меня никак не получалось, я все больше тушевался, моя неловкость действовала всем на нервы – это же просто, я что, совсем придурок, – пока у меня вдруг не получалось как надо. Я все время боялся, что меня выгонят, потому что и Ингве, и Пол, и Ханс отличные музыканты, – избавься они от меня, и все станет намного лучше, о чем я неоднократно твердил, но нет, отмахивались они, кончай тупить, ясное дело, ты на ударных, там и останешься.

* * *

После репетиции мы с Ингве и Хансом пошли домой пешком, а Пол поехал на автобусе. После предыдущей ночи я еще не успокоился, в голову то и дело лезли самые ужасные мысли и картинки, от страха болел живот, и для меня существовало лишь одно лекарство – вечер рядом с Гунвор. Однако, когда Ингве предложил пойти выпить, у меня язык не повернулся сказать нет.

– Мне надо сперва домой заскочить, – сказал Ханс, – я приду попозже. Вы ведь в «Гараж»?

– Ну да. Верно же? – Ингве посмотрел на меня.

– Ага, – я кивнул.

Накрапывал дождь, не сильный, – на лицо мне упало лишь несколько капель, но небо быстро темнело, превращаясь в черную стену над горами.

– Ладно, побегу, – сказал Ханс, – увидимся.

Он скрылся в переулке слева, а мы направились в «Гараж». Ханс жил возле Драгефьелле вместе со своей девушкой, Туне. Прежде он снимал комнату в коллективном жилье в Саннвикене вместе с закадычными друзьями Ингаром и Хьетилем, работавшими, как и он, на студенческом радио и в «Студвесте». Мы с Ингве однажды сходили туда на вечеринку, и в тот же вечер он сошелся с Гунхильд, а теперь уже несколько недель жил с ней в квартире в Маркене. Красивая нежной, неброской красотой Гунхильд изучала биологию, в Берген приехала с фермы в Хардангере и воплощала в себе все, о чем только мог мечтать Ингве, да и любой другой парень. Я был там и в тот вечер, когда собралась уйма народа, и пару дней спустя, уже один, я просто бродил по городу, не зная, куда податься, и решил, загляну-ка к Хансу. Знал я его мало, но мы же играем вместе в группе, поэтому совсем уж неловко не будет. Я поднялся от набережной наверх, прошел по главной улице до Саннвикена и дальше переулками к старому покосившемуся дому, в котором они снимали второй этаж. Я позвонил в дверь, но никто не открыл. Я позвонил еще раз, однако дома, похоже, никого не было, поэтому я развернулся и собрался уходить, когда заметил в переулке Ингара. Тот тоже меня увидел, наши взгляды встретились, вот только Ингар сделал вид, будто не замечает меня, и прошел мимо.

Почему он прошел мимо?

Он что, не домой шел?

Наверное, в магазин, решил я и двинулся прочь. Одновременно у меня зародились подозрения, что он избегает меня, не желает со мной общаться и приглашать в гости. Поэтому я пошел не в центр, а свернул на следующей улице и дождался его.

Он появился всего через несколько секунд – огляделся и, дойдя до подъезда, вытащил ключи и отпер дверь, но сперва еще раз посмотрел по сторонам.

Я уходил оттуда с тяжелым сердцем: значит, он и правда меня избегает, сомнений больше нет, но почему, что со мной не так?

Ох, я всегда это знал, то и дело замечал, есть во мне нечто, с чем люди не хотят иметь дела. Что-то присущее мне, моему поведению.

Но что?

Этого я не знал.

Правда, говорю я мало и вполне допускаю, что это бросается в глаза и никому не нравится. Но, возможно, дело еще и в том, что говорю я на неправильные темы. Причем искренне, по крайней мере с глазу на глаз, и это пугает хуже чумы. Существовал и другой вариант – не говорить вообще ничего. Вот и все модусы вивенди, вот и весь спектр.

Но только не рядом с Гунвор. Она знает, какой я на самом деле.

Дождь усилился, и мы с Ингве заспешили по Нюгордсгатен.

– Мне только Гунвор надо предупредить, – сказал я, – а то вдруг она меня ждет.

– Хорошо, – согласился Ингве, – мне тоже надо Гунхильд предупредить.

– Тут есть где-нибудь автомат?

– Рядом с Фестплассен точно есть. На углу возле «Гаража».

– Давай сначала позвоним?

– Давай.

– А давай поменяемся? – предложил Ингве, когда мы, остановившись возле телефонной будки, рылись в карманах в поисках монеток. – Ты позвонишь Гунхильд, а я – Гунвор? И посмотрим, заметят они или нет.

Мы с Ингве были похожи друг на дружку, но только на первый взгляд, в нас имелось нечто общее, из-за которого те, кто плохо знал Ингве, вполне могли принять меня за него. Зато голоса звучали практически одинаково. Несколько раз, когда я звонил в общежитие, где прежде жил Ингве, там думали, что это Ингве над ними прикалывается.

– Запросто, – согласился я, – сначала я Гунхильд позвоню?

– Ага. Скажи, что я с тобой в «Гараж» пойду, а когда вернусь, не знаю.

Я снял трубку и набрал номер.

– Алло? – раздался на другом конце голос Гунхильд.

– Привет, это я, – сказал я.

– Привет! – ответила она.

– Слушай, мы с Карлом Уве в «Гараж» собрались, – сказал я, – когда домой вернусь, не знаю. Ты меня не дожидайся.

– А может, и дождусь, – откликнулась она, – но все равно отдыхайте. И Карлу Уве привет передавай.

– Ладно, – ответил я, – ну, пока.

– Пока.

Ингве рассмеялся.

– Вы всего несколько месяцев встречаетесь, – сказал я, – а мы с Гунвор уже больше года. Она догадается.

– Спорим?

– Нет, лучше не надо.

Ингве снял трубку, бросил монетку и набрал номер.

– Привет, это Карл Уве, – проговорил он. Помолчал. – Мы тут с Ингве и Хансом хотим посидеть чуток. Но я потом к тебе приду, хорошо? Нет, сколько мы просидим, я не знаю. Ага… Ладно… Я тебя тоже люблю. Пока!

Он положил трубку и с улыбкой обернулся.

– Ты сказал, что любишь ее? – переспросил я.

– Ну да. Она же сказала, что меня любит!

– Блин, вот это ты зря.

Ингве рассмеялся:

– Мы ей ни о чем не скажем. Она и не узнает.

– Но я-то все равно знаю!

Он фыркнул:

– Ну ты и неженка. Это же шутка!

– Ну да, – сказал я и зашагал к «Гаражу».

* * *

Спустя шесть часов я сидел у кого-то дома на улице Фосс-винкелс-Гате и думал, какой я одаренный: на самом деле я талантливо пишу, я полон сил, на самом деле весь мир у меня в руках! Со стороны и не скажешь, с этим я первый соглашусь, однако на самом деле все так и есть. В «Гараже», в подвале, парочка девушек заметили меня, они бросали на меня долгие зовущие взгляды, но я, разумеется, ничего не предпринимал, у меня есть возлюбленная, Гунвор ждет меня дома, спит и ждет меня. Тем не менее это ощущалось как упущенная возможность, и, когда Бендик, хозяин квартиры, поставил Happy Mondays и все вокруг завопили и заржали, я уставился в потолок и подумал, а может, и прекрасно, взять и закончить эти отношения, и я свободен, ничто меня не остановит.

Около пяти все стали расходиться, остались лишь самые выносливые – Бендик, Арвид, Эрлинг, Атле и я, а когда надежда на что-нибудь интересное меня покинула, осушил бокал, встал и, не попрощавшись, вышел, обогнул здание и заглянул во двор, где подергал несколько велосипедов, но все оказались на замках, значит, придется идти пешком, если, конечно, не найдется подходящего велосипеда в следующем дворе.

Нет, не нашлось.

Моросил дождик, а я бродил по переулкам. Перед «Гаражом», пустым и темным, по окнам которого стекали струйки воды, я остановился, глядя на такси, одно за другим выныривающие из туннеля под Хёйденом, раздумывая, что предпринять. Домой мне, ясное дело, не хотелось. Я поплелся было в «Шлактерие», но и они уже закрылись. Я закурил и, прикрывая сигарету от дождя, поднялся к театру. Мне хотелось трахнуться с кем-нибудь, с кем я еще не трахался, с одной из тех двух, что поглядывали на меня. Почему я не воспользовался возможностью, почему я такой тупой? Гунвор все равно не узнала бы, да это и не измена, мне просто хотелось, причем так сильно, что я весь вечер ни о чем другом и думать не мог. Мягкое женское тело, опущенный взгляд, незнакомая грудь, незнакомые ягодицы, она склоняется передо мной, стоит передо мной на четвереньках, а я, да, я засаживаю ей. Вообще-то я лишь этого и хотел, но тут все безнадежно, в этом городе, безжалостно омываемом дождем, где нет людей, разве что редкие темные такси, да еще и в полпятого утра – куда же мне податься?

Есть одна в Нёстете, она, похоже, была когда-то в меня влюблена, наверняка примет меня с распростертыми объятьями.

Я двинулся туда. Волосы липли к голове, куртка и брюки насквозь промокли; я шагал по пустым улицам, где тишину нарушало лишь шлепанье моих ботинок по лужам.

Я подергал дверь. Заперто.

Она жила на втором этаже, я присел, набрал камушков и стал кидать их в три ее окна.

Ноль реакции.

Кричать нельзя – так я перебужу всех соседей.

Я ухватился за дверную раму и подтянулся. На стене были карнизы и щели, на окнах – подоконники, а значит, легко будет вскарабкаться, добраться до ее этажа, постучаться в стекло или, если повезет и окно окажется незапертым, влезть внутрь и устроить ей настоящий сюрприз.

Поднявшись метра на три, я сорвался и соскользнул вниз, к счастью, успел зацепиться и притормозить, поэтому ушибся не сильно, только ссадил колено, в котором неослабно пульсировала боль, пока я карабкался снова. Но снова упал, на этот раз неудачно, на грудь, из которой вышибло весь воздух. Казалось, я тону, вдохнуть не удавалось, а боль сходилась в мозг из тысячи разных точек. Голова горела.

ООООО!!! – вырвалось у меня.

ООООО!!!

ООООО!!!

Я лежал не шевелясь и дышал. Одежда впитывала воду из лужи подо мной. Ноги, и руки, и грудь заледенели. И все же мне пришло в голову, что можно закрыть глаза и поспать прямо тут. Всего секундочку…

В следующий миг меня пронзила боль.

Я привстал на колено и задрал лицо к небу, из которого лил весь этот дождь. Поднялся и медленно поплелся прочь, сперва еле переставляя ноги, но потом разошелся. Зачем-то меня понесло к Клостере, и тут из-за угла вывернула полицейская машина. Она остановилась передо мной, стекло опустилось, и полицейский, выглянув из окна, спросил, чего я тут шатаюсь.

– Из гостей возвращаюсь, – ответил я, – и знаете, там внизу я видел, какой-то парень прямо по фасаду лезет. Не знаю, чего ему надо, но выглядит стремновато.

Они, похоже, сочли меня вполне вменяемым и отстали, более того – поехали проверить то, что я им наплел.

Ха-ха-ха, хохотал я, спускаясь к Торгалменнинген.

Ха-ха-ха.

Ха-ха-ха.

Соваться к Гунвор после всего случившегося не стоило, поэтому я свернул направо и поймал такси. Спустя пять-шесть минут я вышел возле своего дома и уже в подъезде увидел, что дверь в иммигрантскую квартиру опечатана узенькой лентой, привалился к почтовым ящикам, отдохнул немного, поднялся к себе, отпер дверь и остановился.

В шкафчике на кухне что-то шуршало.

Неужто я наконец их увижу?

Следы я замечал и прежде, и мне это надоело, однако самих их не видел; стремительно, по-кошачьи, я метнулся на кухню и распахнул шкафчик. Пусто. Никого.

Вот только пакет с мусором кто-то опять прогрыз, и из него вывалились яичная скорлупа и кофейная гуща.

Наверняка это крысы, больше некому, ведь мыши на такое не способны? Завтра же куплю крысоловку или крысиный яд, думал я, стаскивая одежду, а спустя миг повалился в постель и вырубился.

* * *

Меня разбудил телефон. Это Гунвор, решил я, не стану отвечать, надо сперва что-нибудь придумать, но телефон не умолкал, и в конце концов я снял трубку, сердце колотилось, все тело болело.

– Это Ингве, – услышал я в трубке.

– Привет.

– Говорят, ты вчера буйствовал по пьяни.

– Говорят? Это кто, интересно, такое говорит?

– Бендик. Они наблюдали за тобой из окна. Ты побежал во двор и стал дергать велосипеды. Потом выскочил и побежал в следующий двор. Бендик так и сказал – брат у тебя чокнутый. Ты как вообще? Что еще натворил?

– Ничего. Все в порядке, я сразу пошел домой. Но мне что-то не по себе.

– Тебе нельзя напиваться. В том-то и беда. Нельзя, и точка. Ты пить не умеешь.

– Это верно.

– Ладно, не буду тебя жизни учить. Решать все равно тебе.

– Да, это уж точно.

– Хочешь, приходи к нам? У нас больше никого нет. Посмотрим телевизор, например?

– Да нет, мне работать надо. Семестр-то короткий.

– Ну ладно. Давай, до скорого.

– Да, давай. Пока.

– Пока.

* * *

Обычно страх от того, что я спьяну наворотил, исчезал через сутки, а после особенно диких выходок – спустя двое или трое. Но проходил всегда. Я не понимал, откуда он берется, почему стыд и страх такие огромные, с каждым разом все больше и больше, ведь я никого не убил и не покалечил. И не изменил Гунвор. Да, желание такое испытывал и, чтобы добиться своего, наделал всяких глупостей, но ничего не произошло, – подумаешь, на стенку залез, и теперь только из-за этого три дня подряд мучиться от страха? Ходить по квартире и дергаться от каждого шороха, сжиматься от ужаса, едва заслышав на улице полицейские сирены, при том что внутри все разрывается от нестерпимой боли, которую я все же терпел, каждый раз, все время.

Я – фальшивка, предатель, плохой человек. Оно бы и ладно, сам я с этим справлюсь. Однако сейчас я встречаюсь с Гунвор и это переходит на нее, это она встречается с фальшивкой, предателем, плохим человеком. Она так не считает, как раз наоборот, в ее глазах я – прекрасный человек, желающий всем добра, который заботится о ней и любит ее, именно это и причиняло мне боль, ведь на самом-то деле я совсем другой.

Я включил компьютер и, пока он раскочегаривался, пролистал все, что успел написать. На домашнее задание я забил – в таком состоянии читать о протоязыке было невозможно, меня больше интересовал мой роман, он составлял уже почти пятьдесят страниц, в нем наметилось немало сюжетных линий, некоторые – вполне многообещающие. Но двадцатые годы, время, в которое происходит значительная часть его действия, я представлял себе слабо, я так мало о них знал, и мое невежество мне мешало: боясь анахронизма, я с трудом мог написать фразу. К тому же от тех лет меня отделяла слишком большая временная дистанция, чтобы я мог наполнить их собственной жизнью, той, что бурлила у меня в жилах. Поэтому повествование получалось деревянным и безжизненным, я это видел, но другого у меня не было, и я цеплялся за него, как за последнюю соломинку.

Снизу постучали. Я сохранил файлы, обулся и спустился к Эспену. Он встретил меня в дверях, прижал палец к губам и поманил за собой на кухню. Прямо посреди кухни стояла табуретка, Эспен показал пальцем на потолок, где чернела щель – похоже, он хотел, чтобы я заглянул внутрь.

Я забрался на табуретку, запрокинул голову и вгляделся в щель.

Оттуда на меня смотрела большая черная крыса.

– Она там? Видишь ее? – тихо спросил Эспен.

– Черт! – Я спустился с табуретки. – Гадость какая!

– По крайней мере, теперь мы знаем, в чем дело, – сказал он.

– Надо завтра крысиный яд купить.

– Лучше крысоловки. Я слыхал, когда их потравишь, они подыхают где-нибудь в перекрытиях и там гниют, и попробуй их найди.

– А я слышал, – сказал я, – что им после отравы, наоборот, пить хочется и они убегают из дома. – Прозвучало это странновато, поэтому я улыбнулся и пожал плечами: – А из крысоловки потом придется дохлых крыс руками выковыривать. Мне что-то неохота.

– И мне, – согласился Эспен. – Но надо – значит, надо.

– Крыса есть крыса есть крыса есть крыса, – сказал я.

– Ну что, – Эспен посмотрел на меня, – кофе будешь?

Я кивнул.

– Мне слышно, как ты работаешь. Так настукиваешь, что даже у меня слышно. Я сперва даже подумал, что ты по барабану пальцами колотишь. А потом до меня дошло – да это же он пишет!

– У меня готово пятьдесят страниц, – сказал я, – скоро дам тебе почитать. Если там все бездарно, не стану тратить на это целый год.

– Могу хоть сейчас прочитать, – предложил Эспен.

– То есть мне прямо сейчас принести?

– А почему нет?

– Давай кофе выпьем, а потом я распечатаю, ладно?

Эспен кивнул, и мы прошли в гостиную.

– Я так и знал, что это крысы, – сказал Эспен, – слышал, как они между досками шуршат. И в мусоре у тебя рылись. Больше просто некому.

– Тогда это очень умные крысы. У меня несколько дней назад Гунвор ночевала – так вот, она вечером сделала себе бутерброды в университет, чтобы утром не париться, ей вставать надо было рано…

– И? – перебил меня Эспен.

Я посмотрел на него. Ему что, надоело меня слушать?

Похоже на то.

– Она положила бутерброды в сумку, а когда позже в тот же день развернула бумагу, в ней ничего не было. А бумагу даже не погрызли. То есть залезли в сумку, развернули бумагу, взяли бутерброды и свалили. Крошки, конечно, остались, но тем не менее. Похоже, работала целая банда. И наверняка все спланировала заранее. Может, там, в щели, мы видели главаря?

– Самого демиурга?

– Ага, откуда мне знать? Но как бы там ни было, надо от них избавляться. Если тут будут крысы, Гунвор сюда больше ни ногой.

– С чего это она такая привередливая?

– Ха-ха.

– Это у тебя телефон звонит? – спросил он.

Я замер и прислушался. Да, так и есть.

– Сбегаю отвечу. Заодно и роман распечатаю! – Я вскочил и побежал к себе.

– Алло!

– Привет, это я, – сказала Гунвор, – так ты дома? Я уж думала, тебя нет.

– Я у Эспена был.

– Ты вроде ночью собирался ко мне?

– Да, но уж очень засиделся и так напился, что решил тебя пожалеть.

– Я всегда рада, когда ты приходишь, – сказала она, – и даже если пьяный, не страшно.

– Иногда еще как страшно, – возразил я, – мне до сих пор стремно. Уже два дня. Может, придешь ко мне? Вафель напечем, например? Так хочется чего-нибудь нормального и обычного.

– Давай приду. Прямо сейчас?

– Да, приходи. Не купишь по дороге молока?

– Хорошо. Тогда скоро увидимся. Я еще принесу белье постирать, ладно?

– Конечно.

* * *

Я вставил рулон бумаги дырками в колесики принтера, проглядел последние страницы – первые я знал наизусть, – сверился с бумажкой на столе, на которой записал компьютерные команды, и вывел текст на печать. Каретка принтера принялась ездить туда-сюда, и я, так и не привыкший к этому изобретению, завороженно наблюдал, как мои слова, фразы и страницы будто по волшебству появляются из недр чудо-аппарата.

В чем состоит связь между дискетой и экраном, я понятия не имел, наверняка нечто «говорит» компьютеру, что «н» на клавиатуре соответствует «н» на экране, но каким образом нечто неживое приобретает способность «говорить»? И те же самые буквы с экрана откладываются на маленькой тонкой дискете; достаточно щелкнуть кнопкой, как они вновь пробуждаются к жизни, будто семена, которые сотни лет пролежали подо льдом и при определенных условиях вдруг раскрывают то, что прячут внутри, и расцветают. Ведь буквы, которые я сохраняю, через сотню лет восстановить будет так же просто, как сейчас?

Я разорвал листки по линии перфорации и спустился к Эспену.

– Скоро придет Гунвор, – сказал я, – так что пойду к себе. Но текст – вот. Как думаешь, ты скоро его прочитаешь?

– Наверное, послезавтра закончу. Я тебе скажу!

Я вернулся к себе и, когда пришла Гунвор, приготовил тесто для вафель, а Гунвор сидела на табуретке и наблюдала за мной; я напек вафель, заварил чай и отнес все в гостиную. Возможно, дело было в уютном вафельном аромате, но разговор зашел о детях. И для нас, и для наших знакомых это было делом неслыханным, зато Ян Видар в Кристиансанне рассказывал, что у двух наших одноклассниц уже родились дети, причем одна из них даже не знает, кто отец.

Мысль, что мы способны завести детей и таким образом предрешить собственное будущее, одновременно будоражила и ужасала.

– Последствия уж больно серьезные, – сказал я, – на всю жизнь. Все остальные наши решения не такие важные. Какая разница, к примеру, решишь ты изучать историю или социальную антропологию.

– Ну нет, разница есть.

– Если смотреть издалека, то нет. А что уж тебе поставят, это вовсе мелочи. Но мы ради этой ничтожной разницы жилы рвем. По-настоящему важных вещей совсем мало.

– Понимаю, о чем ты.

– Когда я пишу, мне кажется, что это вопрос жизни и смерти. Но на самом-то деле нет! Фактически я просто в игрушки играю.

– Может, и так, – сказала она, – но не все в мире вопрос жизни и смерти. Нельзя же видеть только черное и белое? Жить надо так, чтобы было весело! – Она рассмеялась.

– Ловлю тебя на слове! – сказал я.

– Ладно, но ведь так оно и есть? Представим, что вот сейчас мы завели ребенка. Дело серьезное. Оно, как ты сам сказал, предрешило бы нашу дальнейшую жизнь. Но жизнь-то все равно никуда не делась бы, так? Нам пришлось бы менять подгузники, гулять с ребенком и все в таком же духе – нам все равно придется когда-нибудь это делать, ничего такого ужасного в этом нет, верно?

– Да, ты права.

Гунвор откусила вафлю.

– Ну что, вкусно? – спросил я.

Она лишь кивнула с набитым ртом.

Я посыпал вафлю сахаром, свернул ее и откусил большой кусок.

– Да, ничего, – сказал я, прожевав.

– Отличные, – похвалила Гунвор, – чаю нальешь?

Я налил ей чаю.

– Что там было-то вчера? – спросила она. – С кем напился?

* * *

Я положил голову ей на грудь. Гунвор запустила руку мне в волосы, я слушал, как бьется ее сердце. В ней было нечто совсем детское, трогательная невинность, а я лежал в позе покорности, напоминая себе собаку, словно я чем-то поступился, и не то чтобы не по доброй воле, мне нравилось и в то же время не нравилось такое утешение, приятное и унизительное.

Чуть погодя мы пошли в гостиную покурить, Гунвор завернулась в одеяло. Мы обсуждали Роберта, мужа ее сестры, он был лет на пять-шесть старше меня и буквально излучал мужественность: на вечеринке, где мы с ним познакомились несколько недель тому назад, он рассказал, как однажды за ним погналась целая шайка. Он выхватил кол, заорал и прикинулся чокнутым, поэтому в итоге они отстали, а он бросил кол и пошел себе дальше. Если тебе что-то надо, говорил он, то бери и делай. Не бойся. Надо только перешагнуть порог, за которым тебе уже все равно и поэтому не страшно. И тогда можешь делать что хочешь. Раньше он был художником, но потом бросил, потому что испугался, что сойдет с ума.

– Он так тебе и сказал? – удивилась Гунвор.

– Да, прямо так и сказал. Не знаю, насколько я ему поверил. Звучит немного кокетливо. Я бросил рисовать, испугавшись, что сойду с ума. Но когда смотришь на него, это не кажется таким уж невероятным. Видно, что у него есть прошлое.

– В смысле?

– Ну, на типичного студента он не похож. И в университет, в отличие от нас, он поступил не сразу. Для него это скорее завершение, своего рода покой после бури.

– Забавно, что мы с сестрой остановились именно на вас с Робертом. Вы чем-то похожи, правда?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Я мальчишка, а он мужчина.

– Он просто старше.

– Дело не только в этом.

Своей избранницей, сестрой Гунвор, Роберт гордился, он знал, зачем она ему. Он всегда относился к ней с уважением и подчеркивал разницу между ними. Я Гунвор не гордился, не до конца понимал, зачем она мне, и не всегда проявлял уважение. Роберт выражался четко, по-мужски просто и внятно, а я – смутно, расплывчато, трусливо. Наедине с Гунвор – нет, но в присутствии других дело обстояло именно так. Я старался уловить, чего от меня ожидают, и подстраивался.

Мы переглянулись и заулыбались.

– Запустим стирку? – спросил я. – Ты вроде белье принесла?

Она кивнула и встала.

– Давай я, – предложил я.

Гунвор с улыбкой покачала головой:

– Нет, я сама.

– Как хочешь.

* * *

Магазин, где продавались крысоловки, пришлось поискать. Я купил несколько штук и еще заодно крысиный яд, сложил все в пакет и пошел домой. У меня на счете осталось несколько сотен крон, и я переживал; такие сложности возникали каждую осень и весну, стипендия заканчивалась, следующая – только через несколько месяцев, а если семестр весенний, то и через полгода. В первую весну я работал на Хьяртана, во вторую – продал все свои пластинки, осенью я занимал у всех подряд или уезжал жить к маме. Однако в перспективе такой выход не годился, проблема возникала регулярно, а подобные временные меры лишь оттягивали необходимость ее решать. Иначе говоря, мне требовалась работа. А найти работу можно, когда у тебя есть либо связи, либо профессиональный опыт. У меня не было ни того ни другого. То есть я год проработал учителем, значит, наверное, могу рассчитывать на временную должность в начальной школе, но не в центре, это вряд ли, тут чересчур много желающих, придется искать ближе к окраине. Другой вариант – пойти санитаром. Этого мне не хотелось, но что поделать. В городе имелись две крупные лечебницы: одна, больница Саннвикен, – для душевнобольных, другая, Вестланнсхеймен, – для умственно отсталых; и, насколько я понимал, санитары без профессионального образования нужны были и там и там. Если будет выбор, то Саннвикен предпочтительнее – лучше психи, чем умственно отсталые.

Вернувшись домой, я принялся за обзвон. Начал со школ – в муниципалитете мне дали несколько номеров, но у них штат по большей части оказался укомплектован, к тому же, как мне сказали в одной из них, я слишком молод, но кое-где все-таки записали мое имя и телефон, правда ничего не обещая, потому что список кандидатов у них и так длинный. В Саннвикене вакансии имелись, однако сперва там пожелали со мной встретиться и предложили зайти на неделе с документами.

Да, разумеется.

Например, в четверг – подходит?

Четверг вполне подходит, да.

* * *

Перед сном я поставил две крысоловки в шкафчик под раковиной, постучался к Юне – тот ложился поздно – и предупредил, чтобы ничего в шкафчике не трогал. Он, по обыкновению, рассмеялся и сказал, что если крысы где и есть, то у меня в голове. Впрочем, в шкафчик он не полезет.

Не я же виноват, что у нас крысы, думал я, лежа в кровати, прислушиваясь, как удары сердца отдаются в ушах, но все равно думал о крысах и не мог не думать и ничего не мог с этим поделать.

Крысы, у нас крысы.

* * *

На следующее утро я не спешил проверять крысоловки, оттягивал, сперва сварил кофе, выпил его в гостиной, выкурил сигарету, полистал шведский сборник эссе о Лакане, постоял перед окном, разглядывая пробку из машин, которая образовывалась у светофора, когда там загорался красный, потом рассасывалась и образовывалась снова. Автомобили сменялись, люди в них тоже, но рисунок оставался тем же. У мертвого тоже есть свой рисунок. У капель дождя, стекающих по стеклу, у песка, который ветер сметает в гряды, у волн, что бьются о берег и откатываются назад. А если заглянуть глубже, например внутрь песчинки, там тоже увидишь определенный рисунок. Электроны вращаются вокруг ядер. А планеты вращаются вокруг своих солнц. Все пребывает в движении, все внутри и все снаружи. Чего мы не знаем и никогда не узнаем, так это реальных масштабов. Взять Вселенную, ту, что мы считаем бескрайней, вдруг она на самом деле маленькая? То есть совсем крохотная? Что, если она умещается в песчинке, принадлежащей иному миру? И что, если этот мир, в свою очередь, тоже маленький и тоже заключен в песчинку?

Это была мощная идея. А ведь такое и впрямь возможно, по крайней мере, покуда не доказано обратное. Однако если она верна, тогда все бессмысленно. Ведь чтобы наши действия обладали смыслом, необходимо, чтобы никаких иных миров не существовало, а наш был бы единственным. Вот тогда, к примеру, важно будет заниматься литературоведением. Но если есть больший мир, больший контекст, то в его масштабах литературоведение – чепуха, университетский бубнеж, и только.

Я прошел на кухню, поставил чашку, открыл дверцу шкафчика и, опустившись на корточки, уставился прямо на зажатую в ловушке крысу. Металлическая перемычка перебила ей хребет. Меня замутило. Я выдвинул нижний ящик, вытащил пакет и, ухватившись двумя пальцами за деревяшку, опасливо пододвинул крысоловку поближе. Я собирался сунуть всю эту пакость в пакет и выкинуть – проще не выковыривать крысу из ловушки, а выбросить и то и другое.

Задние лапы у крысы дернулись.

Я стремительно отдернул руку и вскочил.

Она что, живая?

Нет, это, похоже, конвульсии. Мышечные спазмы.

Снова присев, я подтолкнул крысоловку и чуть развернул ее.

Теперь крысиные глазки, маленькие и черные, словно смотрели на меня.

Крыса опять словно бы дернула голой лапой.

Неужели живая?

О нет.

Живая.

Я захлопнул дверцу и прошелся по кухне.

Надо действовать, избавиться от нее и забыть.

Открыв дверцу, я схватил крысоловку, швырнул ее в пакет, выбежал из дома, бросился к мусорным контейнерам, открыл один из них, сунул пакет внутрь, бегом вернулся в квартиру, вымыл руки, уселся в гостиной и закурил.

Вот и все.

Около семи позвонила мама – она напомнила, что в понедельник в Берген приезжает дедушка, его кладут в больницу и он пробудет там несколько недель. Мама спросила, не встречу ли я его на пристани и не довезу ли на такси до больницы. Я согласился. А потом мы, те его внуки, кто живет в Бергене, договоримся, кто когда будет его навещать, чтобы распределить время оптимально. Возможно, мама тоже приедет, по крайней мере, на его последние выходные в больнице.

Я положил трубку и собрался вернуться в гостиную, когда в дверь постучали. Это пришел Эспен.

– Заходи, – пригласил я, – кофе будешь?

– Да, давай, – ответил он, – если у тебя есть.

– Конечно.

Я принес чашки, мы сели. Эспен смотрел отсутствующим взглядом, словно бы погруженный в себя.

– Прочел я твою рукопись, – сказал он.

– Отлично! – обрадовался я. – Есть время ее обсудить?

Он кивнул.

– Но, может, прогуляемся? Так и говорить проще. А то, когда сидишь взаперти, того и гляди клаустрофобия начнется.

– Да, я тоже весь день дома просидел, поэтому прогуляться будет неплохо.

– Тогда пошли? – Эспен поднялся.

– А кофе как же?

– Вернемся и выпьем.

Я накинул дождевик, натянул сапоги, спустился к Эспену на этаж и дождался, пока он, надев свой старый толстый дождевик, выйдет и запрет дверь.

– Сегодня ночью у меня опять туалетная бумага пропала, – сказал он, повернувшись ко мне и сунув в карман связку ключей.

Туалет Эспена находился в общем коридоре, поэтому туда мог зайти кто угодно.

– Я знаю, кто ее взял. Я услышал шаги и сразу выглянул в окно. Знаешь, такой коротышка из Сюннмёре, живет в доме напротив?

Я покачал головой и пошел вниз.

– Ну, в общем, это он. Он бежал через дорогу, а в руках держал по рулону туалетной бумаги. Это же надо так опуститься, чтоб туалетную бумагу красть!

– Ага, – сказал я.

– Во всяком случае, это жутко бесит. Как по-твоему, что мне делать? Разборку устроить? Типа, я знаю, что это он?

– Нет, ты чего, спятил? Плюнь.

– Но это же дикая наглость! – возмутился Эспен.

– Он уголовник, – сказал я. – Полезешь на него, и неизвестно, чем это закончится.

– Ты прав, наверное, – вздохнул Эспен, – но какой же он мерзкий. Он, похоже, извращенец. Знаешь, он еще за собой воду не спускает, я прихожу в туалет, а в унитазе дерьмо плавает.

– Охренеть, – сказал я.

Мы спустились вниз и вышли на потрескавшееся каменное крыльцо.

Лил дождь, причем давно. И наш дом, и здание в трех метрах от нас стояли темные и блестели от влаги, с каждого подоконника, карниза и водостока капала вода. Узкий проход перед нами зарос травой и был завален мусором, дорожка между двумя зданиями, прикрытая навесом, напоминала туннель или пещеру с зелеными потрескавшимися стенами.

При виде мусорного бака я вспомнил о крысе, хотя весь день сумел о ней не думать.

Может, она до сих пор жива. Ползает там, грызет чудесный вкусный мусор. Ну и что, что она застряла в крысоловке? Слегка оттолкнешься задними лапами – и скользишь по гладким пластиковым мешкам, достаточно чуть клацнуть зубами, как из мешков прямо тебе в рот сыплются всяческие лакомства. В мешке ничего интересного? Значит, плывем к следующему.

Пройдя мимо других зданий с квартирами точь-в-точь как наши, потому что все дома тут походили друг на дружку, мы спустились в подземный переход. В переходе капало, стены пестрели надписями и неведомыми символами, несколько лампочек на потолке были разбиты, здесь никогда никто не останавливался, разве что возле киоска «Нарвесен» посреди перехода, где я каждое утро покупал газеты. Мы прошли мимо него, вышли с противоположной стороны и побрели к центру.

– Давай вон там свернем направо и пойдем дальше? Там симпатичной район, – предложил Эспен.

– Давай, – согласился я.

Улица заканчивалась больницей, которая светилась всеми своими окнами в расстилающемся у подножия гор тумане. Совсем рядом предусмотрительно разбили большое кладбище, чтобы больные с ходу уяснили, что они не вечны.

Мы молча шагали рядом. Эспен ничего не говорил, я тоже.

– Не знаю, с чего начать, – произнес наконец Эспен. – Во-первых, я хотел спросить, не для подростков ли этот роман.

Внутри у меня все оборвалось.

– Для подростков? – переспросил я. – Почему?

– Интонация своеобразная, – ответил он. – То, как герои говорят. Но подростковые романы – это отлично!

Я молча смотрел на мокрый асфальт впереди, на отблески света на нем.

– Там и хорошего много, – продолжал он, – описания природы мне очень понравились.

– Но? – спросил я.

Эспен коротко глянул на меня.

– Но, на мой взгляд, целостности нет, – сказал он. – Чего-то не хватает. Непонятно, почему из всех сюжетов выбран именно этот. Если попросту, искры нет.

– А язык? – спросил я.

– Увы, – ответил он, – но он никакой. Безликий. Мне ужасно неловко такое говорить, лучше бы я тебя похвалил. Но не могу. Так не годится.

– Я рад, что ты откровенен, – сказал я. – На такое мало бы кто решился. Другие покривили бы душой и сказали, что им нравится. А тебе, черт возьми, хватило смелости. Спасибо.

– Но роман совсем не плох, – добавил Эспен. – Дело вообще в другом. Просто, по-моему, из того, что у тебя есть, ты смог бы вытянуть побольше.

– Думаешь, это возможно? Поработать и как-то его улучшить?

– Почему бы и нет, – ответил Эспен, – но это большая работа. Может, проще начать с чистого листа.

– Даже так…

– Да, к сожалению. Мне правда неприятно все это тебе говорить. Я из-за этого весь день себя жру.

– Наоборот, хорошо, что сказал. Я рад. Ты прав, знаю. Я все время чувствовал. Даже хорошо, что кто-то это подтвердил. Не переживай.

– Слава богу, что ты это так воспринимаешь, – сказал он.

– Ну конечно, зачем стрелять в вестника?

– Одно дело сказать, другое – если ты правда так считаешь. Люди обычно реагируют очень болезненно. Обижаются. Ну да ты-то знаешь, ты год в академии учился.

– Ага, – сказал я, – но мы друзья. Ты искренний, и я знаю, что никаких задних мыслей у тебя нет.

Дальше мы шагали молча.

Я сказал правду. Он повел себя храбро, я могу на него положиться. Однако я все же расстроился. Моя последняя надежда испарилась. Ничего лучше я написать не способен.

Дома я выкинул листки, которые давал Эспену, в мусорное ведро и стер файл с дискеты. У меня оставалась лишь курсовая. «Концепция интертекстуальности на примере романа Джеймса Джойса “Улисс”» – так она теперь называлась.

* * *

Больница Саннвикен находилась неподалеку от центра, у самого подножия горы. Корпуса были массивные, монументальные и внушительные, как и все здания тогдашней эпохи. Я вышел из автобуса и зашагал вверх по склону. Надо мной в тумане светились окна. Побродив между корпусами, я наконец нашел нужный.

Фактически собеседование состояло в том, что сотрудница записала мои данные, проверила, в каком отделении наиболее острая нехватка персонала, позвонила им, назвала мое имя, положила трубку и посмотрела на меня.

– Можешь завтра на смену заступить? После обеда?

– Да, отлично, – обрадовался я.

– Если все пройдет хорошо, а наверняка так и будет, потом тебя и на другие смены поставят. Если, конечно, ты захочешь.

– Спасибо большое. – Я встал.

– Не за что, – бросила она и углубилась в лежащие перед ней бумаги.

* * *

На следующий день после обеда я вышел из автобуса на той же остановке и с колотящимся сердцем направился к корпусу, где мне предстояло работать. Когда я заглянул в комнату для персонала, худенькая рыжеволосая женщина лет тридцати пяти с чуть детским лицом встала и подала мне руку. Женщину звали Эва. За ней маячила другая – голубоглазая блондинка, загорелая и пышнотелая, лет тридцати. С роскошной грудью, успел я заметить краем глаза. Здоровая и, похоже, нагловатая, судя по тому, что она явственно подразумевала, когда, разглядывая меня через сдвинутые на самый кончик носа тоненькие очки, заметила:

– Ого, на этот раз нам прислали красивого мужика.

Я покраснел и, чтобы это скрыть, снял дождевик, подставил чашку под кран термоса, раз-другой нажал на кнопку, поднес чашку ко рту, отхлебнул кофе, весь в пузырьках и пене, уселся и непринужденно улыбнулся.

– Смутила я тебя? – спросила женщина. – Я не хотела, извини. Я такая. Что думаю, то и говорю. Меня, кстати, зовут Мари. – Она серьезно посмотрела на меня.

– Ты его, беднягу, совсем запугала, – сказала Эва.

– Нет-нет, – отмахнулся я, – и не такое видали.

– Это хорошо, – сказала она, – нам нужны помощники. Я – завотделением. И у нас тут сильная текучка. Да, старички тоже есть, но на смены по выходным часто никого не найти.

– Правда? – Я отхлебнул кофе.

В помещение вошел бородатый мужчина под тридцать, с тощими руками и ногами, в очках и левацкого вида. Звали его Оге, и он сел рядом со мной.

– Студент? – спросил он.

Я кивнул.

– Что изучаешь?

– Литературоведение, второй курс.

– Да уж, тут это тебе не пригодится, – сказала Мари, – у нас были геологи, архитекторы, историки, социологи, художники, политологи, антропологи, всякой твари по паре. Большинство увольняются, едва найдут что-нибудь получше. Но некоторые остаются. Верно, Оге?

– Это точно, – подтвердил Оге.

– Как докуришь, пойдем со мной – покажу тебе тут все и расскажу, что делать, – сказала Эва, – а я пока пойду лекарства подготовлю.

Я спохватился: не стоило начинать с курения. С другой стороны, смена у меня только через десять минут. Мари села заполнять журнал. Оге встал и вышел, я – за ним: рядом с Мари меня будто било током.

* * *

В отделении многое оказалось устроено так же, как и на моей летней работе, только обитатели отличались, здесь они именовались пациентами и были теснее связаны с персоналом. Но атмосфера была более гнетущей, а молчание напрягало сильнее. Больные стояли, раскачиваясь из стороны в сторону, перед окнами, сидели на диванах и курили одну сигарету за другой, безвольно лежали на койках. Большинство из них поступили сюда давно. До меня почти никому из них дела не было – подумаешь, новенький, они к таким привыкли. Я не высовывался, выполнял все, что положено, старался проявлять инициативу, но не в отношении пациентов; надеялся, они это заметят и оценят, что я знаю свое место. Я мыл пол, накрывал на столы, убирал в посудомоечную машину чашки с тарелками, постоянно спрашивал, чем еще помочь. Время тянулось невероятно медленно, но все же шло. В конце дня, когда смена Оге с Эвой закончилась, а пациенты сидели по палатам, мы с Мари остались вдвоем в комнате персонала. Она закурила, и я с удивлением наблюдал за ее суетливыми, почти нервными движениями, так не вязавшимися с ее прежним поведением, но потом, когда она затянулась, выпустила дым и помахала ладонью, разгоняя его, уверенность к ней вернулась.

Я спросил, где она живет, она сказала, что у нее квартира неподалеку, поблизости от Высшей школы экономики. Прежняя игривость исчезла, и все же что-то от нее осталось – манера отводить взгляд, неожиданные улыбки, намного более многозначительные, возможно, потому, что заигрывающие разговоры откровенны и оттого безопасны, а в мимолетных улыбках слишком много недоговоренности.

Мари сообщила, что по образованию она психиатрическая медсестра и что работает тут пять лет. Говорила она исповедальным тоном.

– Ну ладно, – сказала она наконец и поднялась, – пойду на обход. Если хочешь, иди домой.

– Так мне еще полчаса осталось.

– Иди-иди, я отлично справлюсь. Подольше с девушкой своей побудешь.

Слегка покраснев, я отвернулся и надел куртку.

– А откуда ты знаешь, что у меня есть девушка? – спросил я.

Она на секунду остановилась на пороге.

– Вряд ли у такого красавца, как ты, никого нет, – сказала она и скрылась в коридоре.

* * *

В автобусе я уселся в самый конец салона и включил плеер – Sonic Youth, группу, которую я долго пытался полюбить, но безуспешно, пока той осенью они не выпустили «Goo». Услышал его однажды вечером у Эспена, мы покурили травы, и я в буквальном смысле погрузился в музыку, она представлялась мне комнатами и коридорами, у нее были пол и стены, канавы и склоны, рощицы между домами и железнодорожное полотно, я вынырнул, лишь когда песня стихла, едва успел перевести дух, как началась новая и снова взяла меня в плен. Исключение составляла вторая композиция, «Tunic», она лишь двигалась вперед, и я, закрыв глаза, плыл вместе с ней. Как странно, думал я сейчас, когда она зазвучала в наушниках, ведь в тексте или, по крайней мере, в припеве, отчетливо говорится обратное.

You aren’t never going anywhere

You aren’t never going anywhere

I ain’t never going anywhere

I ain’t never going anywhere[23]

Гунвор жила неподалеку от автовокзала, утренняя смена начиналась в семь, и я заночевал у нее. Я рассказал кое-что о том, как прошел день, но не все, потому что главного – отчаяния, спрятанного в телах этих людей, было не передать. Внезапно посерьезнев, Гунвор пододвинулась ко мне, посмотрела на меня, и на несколько минут нас стало двое – в квартирке под скошенным потолком, где по стеклам катились капли дождя, над улицей, по которой сновали люди, – но потом, когда мы, оторвавшись друг от друга, легли спать, я снова оказался один, пока сон не освободил меня.

Я проснулся до будильника, почти раздавленный снами, которые испарились, едва я открыл глаза. Но осадок остался. Я встал, съел на холодной кухне бутерброд, стараясь не шуметь, оделся, осторожно прикрыл за собой дверь и вышел в пропитанную дождем темноту.

* * *

– Садись перекури, – предложила Мари, когда я пришел. – Воскресенье тут длинный день, поэтому мы не перенапрягаемся, пока не прижмет.

– Отлично, – сказал я, – я вчера немного растерялся и не знал, что конкретно мне делать. Дашь мне какие-нибудь задания?

Она улыбнулась:

– Всегда можно пойти запустить стирку. Но сначала расскажи о себе.

– Да тут и рассказывать особо нечего, – сказал я, – тем более с утра пораньше.

– А знаешь, что про тебя вчера Эва сказала?

– Что?

– В тихом омуте черти водятся.

– Каждый видит свое, – сказал я, покраснев.

– Если мы тут чему-то и учимся, так это видеть людей. – Мари подмигнула. – Иди запусти стирку. А после можешь накрыть на стол к завтраку.

Я послушался. Первые пациенты уже проснулись, сидели за столами в «гостиной» и курили, сжимая сигареты желтыми от никотина пальцами. Некоторые бормотали что-то себе под нос. Это хронические больные, рассказала накануне Эва, они находятся здесь уже много лет и вообще спокойные, но если вдруг сработает сигнал тревоги, мне следует бросить все и бежать на вызов. Других распоряжений относительно пациентов я не получил. В интернате мне тоже не давали инструкций, однако здесь они казались нужнее, потому что разговаривать с этими пациентами можно было по-разному. Как мне вести себя, если им вздумается рассказать мне о чем-нибудь важном? Подыгрывать? Или отвечать начистоту? Или позвать того, кто этому обучен?

Я достал из холодильника еду, молоко и сок, вытащил тарелки, ножи для масла, стаканы и чашки, составил все это на тележку и принялся накрывать на столы. По случаю воскресенья я сварил яйца и зажег на каждом столике свечку. За одним из столов уже сидел худой темноволосый мужчина с трясущимися руками, похожий на Людвига Витгенштейна. Он смотрел прямо перед собой, будто молился. Я поставил перед ним тарелку.

– Ни хрена я не педик! – выпалил он.

Я поставил на стол подносик с сыром, молоко и сок. Мужчина больше ничего не сказал, он, похоже, вообще меня не заметил. К нему подошла Мари. Протянула ему несколько таблеток, налила в стакан сока, дождалась, пока он примет лекарство, и пошла дальше. Я снял с плиты яйца, опустил в холодную воду, включил кофеварку, намочил тряпку и вытер разделочный стол и доску для резки хлеба. На парковке за окном стояла машина с зажженными фарами. В коридоре появился Оге, он помахал мне рукой, и я махнул в ответ.

– Ну как? – спросил он, подойдя ко мне, когда отнес в ординаторскую куртку и сумку. – Вчера вечером все было спокойно?

– Да, – ответил я, – тихо и спокойно.

– Ты, похоже, парень ответственный, – сказал он.

– Возможно, – согласился я.

– Я тут подумал – может, свозим кого-нибудь из них с утра проветриться? – предложил он. – Ты как?

– Давай, – сказал я, – но у меня прав нет. У тебя есть?

– Конечно. Отлично, хоть от бабья подальше свалим.

Это было идиотское замечание, но мне не хотелось, чтобы он понял, что я так подумал, поэтому я постоял с ним еще немного и лишь потом отнес на столы яйца и подставки под них.

После завтрака Оге взял машину, собрал четверых пациентов, мы уселись по местам и тронулись в путь, через центр до противоположной стороны города, где он остановился на широкой площадке у подножия горы, сказав, что озеро это Свартедике, и оно вполне соответствовало названию. «Черная канава», по крайней мере, сейчас, поздней осенью, когда иных оттенков вокруг не было. Мы вышли из машины и побрели по пологому склону, Оге без умолку болтал визгливым голосом, без конца причитая по поводу условий работы в больнице. Не в последнюю очередь он сетовал на психологический климат, по его словам, все тут друг друга подсиживают, сплетничают, а я кивал и кивал, и думал: какой же он придурок, когда же он заткнется, какого хрена мне все это слушать?

Мы остановились и огляделись, чуть поодаль виднелось озеро, черное, как самый черный асфальт, за ним почти отвесной стеной вздымалась гора, мы постояли и пошли к машине. Оге поехал дальше в гору до Несттуна, там развернулся и двинулся обратно. В салоне играл Боб Дилан, очень в тему, подумал я, – два брюзги.

– Вжух – и три часа пролетели, – сказал Оге, когда мы, проехав город насквозь, двинулись вверх по склону.

– Это точно, – отозвался я.

– С тобой приятно поболтать, – сказал он, – вижу, ты понимаешь, что к чему.

– Спасибо, с тобой тоже, – ответил я.

Придурок.

То ли дело Мари, стоило мне вспомнить о ней, как засосало под ложечкой. Ну и что, что ей тридцать, ну и что, что она медсестра, ну и что, что за все время я сказал ей фраз пять, какая разница, ведь ничего другого между нами и не будет. Даже если меня и сковывает напряжение, когда она рядом, какая разница?

* * *

Когда я спустя несколько часов собрался уходить, Эва спросила, хочу ли я тут работать и дальше. Я кивнул, и она вписала меня в список временных санитаров. На автобусной остановке, под моросящим дождем, я прикидывал в уме зарплату. Едва вернувшись домой, я повалился в постель и крепко уснул, разбудил меня телефон, я проснулся в темноте и сперва решил было, что проспал, однако было всего полшестого. Звонил Ингве, он сегодня работал в отеле и пригласил меня после работы куда-нибудь пойти. Я сказал: да, конечно, и мы договорились встретиться после десяти в «Опере».

Я обещал ему текст для новой песни и почти его закончил, перекусив, я включил музыку и достал листок. Юне уехал в Ставангер, а Эспен, судя по тишине внизу, куда-то ушел, поэтому я врубил музыку погромче и с упоением слушал; когда я писал песни для Ингве, то не сковывал себя ничем, а писал, как получится. Спустя час я закончил.

ОНА, ПСИ(О)НА

Она тормозит,

Выходит из машины,

Пес нюхает труп,

Ты видишь все вокруг,

Ты видишь детали.

Пространство меж двух слов,

Оно все больше.

Он лежит у ее ног,

Будто бы уснул,

Пес прыгает вокруг,

Ей надо лишь встать,

Одеться

И тихо уйти.

Она тормозит,

Выходит из машины,

Пес нюхает труп,

Пока еще не гложет.

Первое слово, мой мальчик,

С каждым разом все дальше,

С каждым разом все дальше,

Тебе не дотянуться.

Первое слово, малыш,

С каждым разом все ближе,

С каждым разом все ближе,

Тебе не догадаться.

Он лежит у ее ног,

Будто бы уснул,

Пес прыгает вокруг,

Ей надо лишь встать,

Одеться

И тихо уйти.

По улице, мерцая,

Свет-мрак, уходят,

Фонари, свет-мрак, она уходит,

Прочь по улице, свет-мрак, и прочь

По улице, мерцая, свет-мрак,

Она уходит, свет-мрак

Уходит прочь.

Я встал под душ, а так как я собирался выпить, то перед выходом помастурбировал, чтобы было меньше соблазна изменить Гунвор, мне не хотелось вновь попасть в когти вожделения. Положиться на себя я не мог, от одного пива ничего не случится, но если я выпью два, то мне захочется еще, а когда я выпью еще, может произойти все что угодно.

Я стоял в душе, сжав рукой член, когда перед глазами возник Ханс Улав – он дрочил, лежа на кровати; я словно испачкался, и желание пропало. И все же у меня получилось. Потом я простоял под душем почти полчаса. Простоял бы и дольше, если бы горячая вода не кончилась, силы меня покинули, воля тоже, мне хотелось вечно так стоять и чтобы по телу струилась вода.

Вытереться у меня толком не получилось, а чтобы влезть в одежду, пришлось собираться с духом. Но одевшись, я почувствовал себя лучше. Сейчас хорошо бы выпить, может, слегка напиться, чтобы мысли переключились на что-нибудь другое.

Сейчас, когда за окнами морем лежала темнота, тускло освещенные комнаты стали такими же, какими казались мне в детстве. Все в них будто бы отвернулось от меня, обратилось внутрь. Чуждое, совершенно чуждое. И все остальное тоже, думал я, стоя перед окном и пытаясь распространить это ощущение туда, наружу, и увидеть, все ли там тоже чуждое и отвернулось ли оно от меня и там, от нас, от людей, бродящих по этой земле.

Это было пугающее чувство. Нас окружает мертвое, мы бредем по мертвому миру, сами того не замечая, более того, мы обратили его себе на пользу, мы используем мертвое в собственных целях. А мы – острова жизни. Деревья и другие растения с нами в родстве, и животные тоже, но больше ничего. Все остальное если не враждебно нам, то чуждо.

Я оделся и спустился по лестнице, мертвой, вышел на крыльцо, мертвое, прошел по улице, мертвой, спустился в переход, мертвый, дальше по дороге, мертвой, вдоль фьорда, мертвого, в парк, в его живую, но спящую тьму.

* * *

Дожидаясь Ингве, я выпил пару кружек пива, стало полегче, оттого что народа пока пришло мало, атмосфера была совсем особенная – мрак снаружи, свет внутри и пространство между людьми – и, поскольку опьянение, медленно нараставшее во мне, кое-что обещало, я был уже на подъеме, а там, наверху, когда я достигну края, может случиться все что угодно.

К тому же за последние дни я заработал денег и рассчитывал, что заработаю еще больше.

– Привет, – послышался сзади голос Ингве.

– Привет, – ответил я, – как дела?

– Хорошо. Долго ждешь?

– Полчаса. Наслаждаюсь бездельем.

– В этом главный плюс любой работы, – сказал Ингве, – когда не работаешь, всегда радуешься.

Он положил на стул зонт и маленький рюкзак, взял себе пива и уселся.

– Ну как там? В смысле в больнице?

– Вообще-то жутковато. Но зато платят.

– Я же там тоже когда-то работал. – Он вытер пену с верхней губы.

– Точно, – вспомнил я.

– Отработаешь несколько смен и привыкнешь, станет легче.

– Да, скорее всего, – сказал я.

– Ты про «Кафкаварку» не забыл?

– Нет. Я тут новый текст написал. Называется «Она пси(о)на».

– Он у тебя с собой?

– Ага. – Я достал из заднего кармана листок бумаги.

Ингве развернул его и принялся читать.

– Отлично, – похвалил он, – еще две песни – и новогодняя программа готова.

Мы еще немного поболтали об этом и замолчали. Ингве огляделся. Посетителей прибавилось, однако пространства между ними еще оставалось предостаточно.

– Может, в «Кристиан» пойдем? – предложил он. – Там, наверное, народа больше.

– Давай, – согласился я.

По дороге Ингве сказал, что в воскресенье все, кто работает в увеселительных заведениях, сами отрываются и большинство из них идет в «Кристиан». Мы заплатили за вход, уселись за столиком возле танцпола, Ингве заказывал нам джин с тоником, а я пил его, как компот. Один, потом еще один.

Мы разговорились с двумя девушками, одна из них, довольно милая, рыженькая, с чуть неровными зубами, лет тридцати, сказала, что работает на почте, и стоило мне обратиться к ней, как она начинала смеяться. По ее словам, я чересчур молод, к тому же у нее есть парень, большой, и сильный, и ревнивый, так она сказала; впрочем, я не испугался, а вот смех ее меня притягивал. Позже девушки встали и ушли, и, когда я дернулся было за ними, Ингве меня удержал.

Смерть присутствовала и здесь – мертвым был зал, где мы сидели, и все остальное, за исключением танцующих, – так мне казалось. Они танцуют посреди смерти, танцуют посреди смерти.

Мы выпили еще, даже вышли потанцевать под некоторые композиции, но в основном сидели и болтали о нашей группе, как все налаживается и какие возможности откроются, если мы подналяжем. Я сказал, что мне больше хочется играть в группе, чем писать. Ингве изумленно уставился на меня – такого он не ожидал. Но я не врал. Литература – это поражения и унижения, когда ты оказываешься лицом к лицу с собой и видишь, что не дотягиваешь. Играть в группе – совсем другое дело, ты вместе с остальными отдаешь всего себя, позволяя чему-то из этого вырасти. Ударник из меня плохой, но, несмотря на это, вокруг нас возникало нечто, мы вдруг оказывались в самом его сердце, оно двигалось, неподвластное нам, мы плыли вместе с ним, и ощущение это приносило невероятную радость.

По спине у меня побежали мурашки, и я улыбнулся. Радость росла и росла, а потом вдруг закончилась. В следующей композиции каждый инструмент, каждый рифф и каждый удар слышались по отдельности.

– Да, давай подналяжем, – сказал я тем вечером Ингве, – поставим на кон все. Чтобы без страховки. Бросим учебу и станем играть серьезно. Репетировать каждый день два года подряд. Охеренно получится!

– Да. Но ни Ханс, ни Пол на такое не согласятся.

– Это да. Но ведь только так и можно! Иначе не выйдет.

К этому моменту я уже основательно набрался, но, как обычно, внешне это почти не проявлялось – при ходьбе меня не шатало, язык не заплетался. Зато внутри сомнений не осталось, теперь я повиновался малейшим импульсам и гнал все возражения. Когда «Кристиан» закрылся и мы пошли в «Шлактерие», чтобы выжать из вечера все до капли, я высматривал только одно – девушку, вместе с которой мы поехали бы к ней или ко мне.

Мы сели за столик, кто-то посмотрел на нас, я заметил это краем глаза, обернулся и перехватил взгляд девушки с пухлыми губами и блестящими глазами, когда наши взгляды встретились, она улыбнулась, и у меня случился стояк. Она была полная, красивой ее никто не назвал бы, но какая разница, мне хотелось лишь завалиться с ней в койку.

Я посмотрел на нее еще пару раз, быстро, чтобы удостовериться, что она запала на меня. Чуть погодя она подошла к нам и спросила, можно ли им за наш столик. Я дождался, пока ответит Ингве.

– Да, конечно, садитесь, мы уже уходим, но…

– Правда? – перебила его она.

– Да, скоро уходим.

Она посмотрела на меня дразнящим взглядом:

– И ты тоже?

– Посмотрим. – От возбуждения голос у меня срывался.

– На что? – спросила она.

– Ну, может, что интересное случится.

– Интересное? – переспросила она.

Сердце в груди дико колотилось, потому что она зазывно смотрела на меня: ей хотелось, ей тоже хотелось.

– Да.

– Например, что?

– Ну, может, кто в гости пригласит. Ты, например, где живешь?

– В Нёстете. Но ко мне нельзя.

– Ясно.

– А сам ты где живешь?

– Возле Данмаркспласс. – Я закурил.

– А, там, – сказала она, – один?

– Да.

– И как, ждешь сегодня гостей?

Ингве глянул на меня.

– Нет, вряд ли, – ответил я.

– Ты завтра должен дедушку в больницу отвезти, помнишь? – спросил Ингве.

– Да, конечно, – ответил я, – я скоро пойду.

После Ингве встал и направился в туалет.

– Можно с тобой поговорить? – спросил я девушку. – На улице. Я уже ухожу и хочу кое-что сказать тебе наедине.

– Интересно, что? – Она улыбнулась и посмотрела на подругу, которая болтала с парнем, сидевшим на корточках перед ее стулом.

Я встал, девушка тоже.

– Поехали ко мне, – предложил я, – хочешь?

– Да, предложение заманчивое.

– Такси поймаем, – решил я, – пошли.

Она кивнула, надела куртку и перекинула через плечо сумку.

– Я пойду, – сказала она подружке, – до завтра.

Подружка кивнула, мы вышли на улицу, показалось такси, я поднял руку, и спустя полминуты мы уже ехали по городу.

– А как же твой брат? – спросила она.

– Он не пропадет, – ответил я и положил ладонь ей на бедро.

О господи.

Я сглотнул, провел рукой по ее бедру, стараясь достать как можно выше, девушка улыбнулась, я наклонился и поцеловал ее. Она обняла меня. От нее пахло духами, я ощутил на себе ее тяжесть. Я так хотел ее, что не знал, как дотерпеть эти минуты, отделявшие нас от моей квартиры и кровати там.

Я сунул руку ей под куртку и погладил грудь. Девушка поцеловала меня в ухо. Дышала она тяжело. Мы проехали Данмаркспласс.

– Тут налево, – сказал я таксисту, – а потом опять налево. Вторая арка.

Я вытащил из бумажника сотенную, едва такси остановилось, сунул деньги водителю, распахнул дверцу, схватил девушку за руку и потащил ее за собой к двери. Девушка засмеялась. Обнявшись, мы затопали вверх по лестнице, я изо всех сил прижимал ее к себе; наконец я отпер дверь, мы бросились в спальню, через несколько секунд я стащил с нее свитер, расстегнул бюстгальтер, потом пуговицу на брюках, дальше – молнию и стянул брюки. Трусы на девушке оказались черными, и я уткнулся в них лицом, обхватив руками ее бедра. Она опустилась на пол рядом со мной, я стащил с нее трусы и опять уткнулся в нее, а затем, да, затем мы сделали то, о чем я думал с того самого момента, как наши взгляды встретились.

* * *

Проснувшись, я тотчас же вспомнил, что натворил, и перепугался.

Она мирно спала рядом со мной.

Надо спасать то, что еще можно спасти. И думать придется лишь о себе.

Я разбудил ее.

– Уходи, – сказал я, – и никому об этом не рассказывай. Если мы с тобой где-нибудь встретимся, притворись, будто ничего не было. У меня девушка есть. И зря мы вообще все замутили.

Она села.

– Но ты об этом ничего не говорил. – Она надела бюстгальтер.

– Я просто перебрал, – сказал я.

– Все как всегда, – усмехнулась она, – а я-то думала, что принца встретила.

Стоя рядом, мы молча одевались. Когда она уходила, я попрощался, она не ответила, но мне было плевать.

Было десять, скоро придет дедушкин катер, я сунул постельное белье в стиральную машину и быстро принял душ.

Я все еще был пьян и так слаб, что пришлось собрать остатки воли, чтобы настроиться на предстоящие дела.

Когда я был уже на пороге, из своей квартиры выглянул Юне.

– У тебя что, ночью были гости? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – а что?

Он рассмеялся.

– Карл Уве, мы же все слышали, – сказал он, – тебя и какую-то девушку. И это была не Гунвор, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Я просто придурок. Вообще не понимаю, что на меня нашло. – Я посмотрел ему в глаза. – Сделай одолжение – не говори ничего Гунвор, ладно? Да и вообще никому не говори.

– Ясное дело, – сказал он. – Я ничего не видел и не слышал. И ты тоже, Сирен, да? – крикнул он, повернувшись назад.

– А Сирен тоже тут?

– Да, ну и что. Все останется между нами. Не бойся.

– Спасибо тебе, Юне, – поблагодарил я, – ну, я пошел.

Еле переставляя ноги, я спустился вниз, на улице чуть прибавил шагу, меня тошнило, голова болела, но была бы не беда, не чувствуй я себя настолько разбитым и обессиленным. Я едва успел на автобус возле кинотеатра «Форум», через десять минут вышел у Рыбного рынка, как раз в тот момент, когда скоростной катер из Согна показался на входе в порт.

Солнце ярко светило с синего безоблачного неба, делая все цвета яркими и резкими.

Надо притворяться, будто ничего не произошло. Каждый раз, думая об этом, надо повторять себе, что ничего не случилось.

Ничего не было.

Не было.

С разрывающейся головой я стоял на причале и смотрел, как катер из Согна подходит к берегу, и думал, что случившегося этой ночью не было.

С борта перекинули трап, несколько нетерпеливых пассажиров уже стояли в дверях, дожидаясь разрешения сойти на берег.

Вот катер останавливается.

Вот они идут по трапу.

Ничего не случилось.

Я не виноват.

Я не изменял Гунвор.

Не изменял.

Пассажиры гуськом спускались по трапу, большинство несли по чемодану или по два. Дедушки среди них не было.

Ветер трепал флажки и гнал по воде рябь.

Гул двигателя отдавался от камней пристани, облако выхлопа ползло, дрожа, вдоль белого борта. Появился дедушка. Щуплый, в темном костюме и черной шляпе, он медленно шагал к трапу. В одной руке он нес чемодан, другой держался за перила, мелкими шажками двигаясь к берегу. Я подошел к нему.

– Привет, дедушка, – сказал я.

Он остановился и посмотрел на меня.

– Вот ты где, – сказал он, – как думаешь, получится машину поймать?

– Конечно, – заверил его я, – пойду спрошу, может, через них закажем.

Я подошел к таксисту, который убирал в багажник чемоданы. Тот сказал, что скоро приедут еще машины, и захлопнул багажник.

– Давай немножко подождем, – сказал я дедушке, – скоро сюда еще такси подъедут.

– Да, времени у нас хватает, – успокоил меня дедушка.

В такси дедушка молчал, это было ему несвойственно, наверное, от непривычной обстановки, решил я. Я тоже ничего не говорил. Когда мы проезжали Данмаркспласс, я отвернулся, чтобы не видеть дома, где живу, того места, где все произошло, где ночью остановилось наше такси, из которого мы выскочили и побежали к двери. Этого не случилось, этого не было, уговаривал я себя; тут таксист свернул налево и в гору, к больнице Хаукеланн. Дедушка медленно вытащил из внутреннего кармана бумажник и принялся отсчитывать банкноты. Заплатить следовало бы мне, но денег у меня осталось мало.

Мы вышли из машины и направились к главному входу, в окнах над нами дробились солнечные лучи. После всего этого света внутри показалось темно. Мы подошли к лифту, я нажал на кнопку, и мы двинулись наверх. Лифт остановился, вошла женщина. Из руки у нее торчала трубка, присоединенная к пакету, который висел на штативе с колесиками. Когда женщина ухватилась другой рукой за поручень, в пакете взметнулось облачко крови.

Меня замутило, и я отвернулся. Дедушка стоял, уставившись в пол.

Он что, испугался?

Не поймешь. Но весь его авторитет куда-то исчез. Я такое уже видел однажды, много-много лет назад, когда он приезжал к нам домой, в Тюбаккен. Наверное, это оттого, что он не дома. Там он держался совершенно иначе, излучал покой и уверенность.

– Ну вот и приехали, – сказал я, когда лифт открылся.

Мы вышли, я посмотрел на указатель – нам надо было налево. Увидев кнопку звонка, я нажал на нее и вызвал медсестру.

Я назвал дедушкину фамилию, медсестра кивнула и поздоровалась с ним, я попрощался с дедушкой, пообещал скоро его навестить; прекрасно, ответил он и засеменил за медсестрой по коридору, и дверь передо мной закрылась.

Меня мучил стыд. Моя жизнь ничтожна, я ничтожен, и это стало особенно ясно, когда я встретился с дедушкой, да еще и в такой момент, – он болен, он в больнице, его жизнь близится к концу. Ему за восемьдесят, и, если повезет, он проживет еще лет десять, может, пятнадцать, а возможно, лишь года два-три, точно не скажешь.

У него нашли маленькую опухоль в горле, жизни она не угрожает, но ее следует удалить, поэтому его и положили в больницу.

Бабушка умерла, скоро умрет и дедушка. Всю жизнь они трудились в поте лица, и их родители тоже жили на пределе сил. Добывали пищу, выживали. Вели великую битву, и вот она завершена или приближается к завершению. А то, что я делаю, что я сделал, ничтожно, – преступно, низко и насквозь гнусно. У меня есть девушка, чудесная, да, потрясающая, а я так с ней обошелся.

Почему?

Да без причины. Я не хотел. Не хотел сейчас, зная, что совершил, – теперь я этого не хотел. Я вышел на площадку перед входом, на серый асфальт, закурил и окинул взглядом окрестности. Ничего не произошло, в том-то и дело, ничегошеньки, совершенно ничего, мы с Ингве выпили, я вернулся домой один, лег спать, а затем поехал встречать дедушку.

Если я собираюсь еще когда-нибудь встретиться с Гунвор и посмотреть ей в глаза, надо придерживаться этого сценария.

Ничего не произошло.

* * *

Через час я сидел в кондитерской в торговом центре «Сюндт», пил кофе и смотрел в окно на полную жизни Торгалменнинген. Я часто сюда заходил, когда гулял в одиночку по центру, сидел в окружении пожилых бергенцев, старушек и старичков, здесь никому не было до меня никакого дела, никто не лез ко мне, и хотя в воздухе тут висел едва уловимый тошнотворный запах, не перебиваемый даже ароматом выпечки, мне отчего-то здесь нравилось. Читать и писать, делать заметки в записной книжке, если вдруг приходила в голову какая-нибудь мысль, время от времени поднимать голову и смотреть в окно на поток людей и на голубей, словно живущих своей жизнью в глубине людской жизни, чьи движения воспроизводят человеческие, только в миниатюре, ведущих вечную охоту за едой, которая падает из чужих рук или валяется в мусорных баках. Мороженое, кусочек хот-дога, половина булочки. Иногда какой-нибудь ребенок гонял их, и тогда они неровными шажками отбегали в сторону, выстраивались полукругом, а если это не спасало, взмахивали крыльями и взлетали метров на пять-шесть в воздух, после чего возобновляли добычу пищи.

Обратно в квартиру мне не хотелось, но и сидеть тут вечно я тоже не мог, особенно сейчас, в таких терзаниях. Правильнее всего было бы пойти в читальный зал, взять быка за рога, встретиться там с Гунвор и покончить с этим раз и навсегда. Если первые минуты пройдут хорошо и она ничего не заметит, то и дальше все будет в порядке, я это знал. Надо лишь решиться.

Я вышел, надел солнечные очки и отправился в нелегкий путь наверх, к Хёйдену.

Гунвор сидела за столом и читала, положив одну руку возле книги, а другой подперев лоб.

Я остановился перед ней. Она подняла голову и улыбнулась, прямо просияла.

– Привет! – воскликнула она.

– Привет, – сказал я, – пойдем кофе выпьем?

Она кивнула, встала и пошла следом за мной.

– Давай посидим на улице? – предложила она. – Погода просто чудо!

– Давай, – согласился я, – но я все равно кофе возьму. Тебе взять? А ты тут подожди.

– Ага, спасибо. – Она уселась на каменную стену, прищурившись на солнце.

– А то, знаешь, я вчера выпил, – сказал я, вернувшись, протянул ей кофе и снял очки, чтобы она не подумала, будто я прячусь.

– Да уж вижу, – сказала она, – ты совсем усталый.

– Да, мы долго сидели.

– С кем?

– Да с Ингве.

Я уселся рядом с ней, ненавидя себя за это, но, по крайней мере, опасность миновала, Гунвор ничего не заподозрила.

– Может, отдохнешь полдня? – предложил я. – Пойдем прогуляемся? Мне так мороженого охота!

– Блин, а давай!

* * *

Спустя три дня мы вместе поехали в больницу навестить дедушку. Из автобуса мы вышли возле крохотного цветочного магазинчика, который располагался в деревянном домике на обочине не доходя до больницы и выглядел жутковато, потому что торговали в нем как похоронными венками, так и букетами, которые посетители больницы, наверное, иногда покупали. Шел дождь, дул ветер, мы вместе поднимались по дороге, внутри меня было черно, мысли о собственной лживости засасывали меня, словно пропасть, но выбора нет, она не должна ни о чем узнать, и рано или поздно воспоминания о моем ужасном поступке поблекнут и сравняются с остальными воспоминаниями, сделаются событием из другого мира.

Когда мы пришли, дедушка сидел в общей гостиной перед телевизором. Он обрадовался, встал, познакомился с Гунвор и пригласил к себе в палату, где, по его словам, есть и стулья, и стол. Сам он уселся на кровать. Палата оказалась на двоих, и на соседней койке лежал, прикрыв глаза, тощий мужчина с землистого цвета кожей.

Дедушка долго смотрел на нас.

– Вам надо в кино сниматься, – сказал он, – вы оба такие красивые – вам надо в кино сниматься. Там ваше будущее.

Гунвор улыбнулась и взглянула на меня. Глаза у нее сияли.

– Спасибо, что навестили, – сказал он.

– Да брось, ты что, – ответил я.

Худой мужчина на соседней койке приподнялся и зашелся кашлем – сперва лающим, потом глухим и, наконец, захрипел.

Я подумал, что его дни сочтены.

На фоне темного окна, за которым бушевал ветер, дедушкин сосед напоминал персонажа фильмов ужасов. Наконец он снова улегся на койку и закрыл глаза.

– Он мне не дает спать по ночам, – тихо сказал дедушка, – все разговаривает. Думает, что скоро умрет. А я не хочу в это вникать. – Дедушка тихонько засмеялся. А после начал рассказывать. Историю за историей, а мы с Гунвор слушали, словно зачарованные, то ли общая атмосфера наполняла его рассказы особой силой, а может, он просто рассказывал лучше, чем обычно. Но нас он заворожил. Он рассказывал о первопоселенцах в США, на которых нападали индейцы. Рассказывал о своей юности, как ездил на танцы в окрестные деревни, и еще рассказал о том, как познакомился с бабушкой, это случилось на ферме в Дике, недалеко от Сёрбёвога, где работали бабушка и ее сестра Юханна. Дедушка приехал на танцы со своим приятелем. Бабушка и Юханна спали на полатях, дедушка полез было туда, но кто-то дернул его за штанину, оказалось, приятель занервничал и засобирался домой. На следующую ночь дедушка отправился туда в одиночку, и уж тогда добрался до самого верха. Приятель стал потом органистом, сказал дедушка, но играл он, мягко говоря, неважно, поэтому так в холостяках и остался. Вспоминая это, дедушка так смеялся, что по щекам у него текли слезы. В то же время казалось, он перестал понимать ситуацию, окружающая обстановка для него словно исчезла; погрузившись в свои истории, дедушка будто забыл, где он и с кем беседует, и вдруг сообщил, что в первый раз не получил ее, она ему отказала, зато не отказала во второй – едва ли он понимал, что рассказывает это собственному внуку и его девушке. Но мог и понимать. Как бы то ни было, слушать это мне не хотелось, и я спросил его о чем-то другом, чтобы сменить тему. Вместо ответа дедушка пустился в очередную историю. Теперь окружающая обстановка исчезла не только для него, но и для меня – того, что я совершил несколько ночей назад, того, о чем не знала Гунвор, восторженно ловившая каждое дедушкино слово, больше не было, а были тьма и ветер, был тощий мужчина с бешеным взглядом и предсмертным кашлем, был дедушка, и он рассказывал, как в двадцатые занимался строительством, как вместе со своим отцом ездил по округе и строил дома, как бродил по окрестностям с рюкзаком, набитым книгами, и продавал их, как ловил селедку в тридцатые, когда они всю зиму провели в Буланде, как в сороковых, на прокладке горных дорог, работал взрывником, о войне, о самолете, врезавшемся в гору Лихестен, о том, как его брат жил в Америке. Дедушка бродил по своей жизни, и казалось, будто у нас на глазах происходит нечто удивительное. Мы покинули больницу радостные и взволнованные, прошли мимо кладбища, по жилым кварталам, спустились к Данмаркспласс, вошли в кирпичный дом и поднялись ко мне в квартиру, где мой ужасный поступок напомнил о себе, вот только я этого не замечал – нет, на самом деле тем вечером ничего не случилось, мы с Ингве выпили, я взял такси и вернулся домой, один, а если кому-нибудь вздумается утверждать что-то иное, то это вранье.

* * *

Когда на следующее утро я проснулся, Гунвор уже ушла на лекции. Я сел за курсовую, через несколько недель мне предстояло ее сдать, а я написал всего несколько страниц. И, что еще хуже, я не знал, как мне подступиться к теме. Все росло и расширялось, ниточки разбегались во все стороны, и осознание того, что мне надо не просто собрать их, но и сплести в единую бечеву, приводило меня в ужас. Около двенадцати зазвонил телефон, звонили из Саннвикена, спросить, не хочу ли я выйти в ночную смену. Я согласился, деньги мне были нужны, и ухватился за возможность убежать от любых напоминаний об интертекстуальности. Вечером я немного поспал и в половине одиннадцатого поехал на автобусе в больницу. Работать предстояло в другом отделении, не в том, где я дежурил по выходным, но общая атмосфера мало чем отличалась. Меня встретил мужчина лет пятидесяти и рассказал, что мне делать. Ничего сложного – мне предстояло «пасти» одного из пациентов, который был склонен к суициду и требовал круглосуточного наблюдения. Сейчас он спал, приняв таблетки, и должен был, вероятно, проспать всю ночь.

Он лежал на спине на койке у стены. Единственным источником света был ночник на стене напротив. Санитар прикрыл за собой дверь, и я уселся на стул в паре метров от койки. Пациент был молод – лет восемнадцати-девятнадцати. Лежал он неподвижно, и по виду я ни за что не сказал бы, что его что-то настолько мучает, что толкает на самоубийство. Бледное тонкое лицо. Редкая щетина на подбородке.

Я ничего не знал о нем, даже имени.

Но я сидел и караулил его.

* * *

В конце концов та ночь тоже закончилась, в черной утренней темноте я добрел до автобусной остановки, сел рядом с теми, кто едет на работу, вышел на Данмаркспласс, поплелся по подземному переходу, где с потолка капало, мимо ветхих кирпичных домов, шагнул в покосившуюся, похожую на пещеру арку и поднялся в квартиру. Подумал, что ложиться спать, когда мрак за окном рассеивается и начинается день, как-то неправильно, и тем не менее уснул как убитый и проснулся лишь в четыре часа дня, когда свет за окном почти погас.

Я пожарил рыбные котлеты и съел их с луком и хлебом. Посмотрел на курсовую и решил начать с описания «Улисса» и лишь потом перейти к понятию «интертекстуальность» и проанализировать его, а не наоборот, как собирался сначала. Довольный, что нашел подход к материалу, я оделся и пошел навестить дедушку. Он в больнице один, а общаться любит, поэтому мой приход его наверняка обрадует.

Поднявшись на холм, к больнице, я увидел, как на крышу одного из корпусов медленно приземляется вертолет. Я представил врачей, они чего-то ждут, – возможно, когда им доставят какой-нибудь человеческий орган, сердце например, вырезанное у умершего в другом городе, скажем, от инсульта, или погибшего в автокатастрофе, ждут, чтобы вложить это сердце в грудь, которая его дожидается.

В просторном фойе, где нашлось место киоску, отделению банка и парикмахерской, ничто не намекало ни на то, что происходит на крыше или в приемном отделении, куда то и дело подъезжали скорые, привозя больных, ни уж тем более на происходящее в больших операционных на верхних этажах, однако осознание этого пропитывало атмосферу в палатах, отчего там все казалось удивительно мрачным. Я поднялся на лифте в дедушкино отделение, прошел по сверкающему коридору, мимо металлических коек, на которых лежали, глядя в потолок, пациенты, загороженные импровизированными ширмами, и все же совершенно не защищенные от чужих взглядов, остановился у двери и позвонил. Открыла медсестра, я назвал дедушкину фамилию, медсестра ответила, что это время не для посещений, но если уж я пришел, то могу к нему заглянуть.

Дедушка сидел перед телевизором в общей гостиной.

– Привет, дедушка, – поздоровался я.

Настроение, в котором он находился, еще сохранялось на его лице; когда он обернулся ко мне, я уловил в его взгляде напряжение, почти враждебность, и решил, что я ему отвратителен. Но потом дедушка улыбнулся, и я отбросил эту мысль.

– Пойдем ко мне в палату, – пригласил он, – хочешь кофе? Я попрошу, и мне принесут. Тут все ко мне добры.

– Нет, спасибо. – Я пошел следом за ним.

Худой мужчина, как и в прошлый раз, лежал на койке, темнота, как и в прошлый раз, давила на окно, дедушкино лицо было таким же почти по-детски румяным, как двумя днями ранее, когда мы приходили к нему с Гунвор, но атмосфера изменилась – теперь я пришел один, мне было не по себе, вопросы я задавал вымученные, и мне хотелось побыстрее уйти.

Я просидел у него полчаса. Дедушка говорил о Тысячелетнем царстве, и, судя по его словам, верил, что когда-нибудь люди смогут жить тысячу лет. Медицина делает успехи, продолжительность жизни растет, почти все заболевания, которые в дедушкиной юности считались смертельными, теперь излечимы. Он горел оптимизмом, впрочем, небезосновательно: однажды мы с ним и с мамой ездили в Олесунн к Ингунн, его младшей дочери, и дедушка рассказал, как там все выглядело в его молодости. Бедность, жилось тяжело, а сейчас, вы только гляньте, он всплеснул руками, какой достаток, уму непостижимо! Тогда я посмотрел вокруг его глазами: у всех машины, большие, чуть ли не роскошные дома, ухоженные палисадники, а торговые центры на окраинах городов и поселков ломятся от товаров и богатства.

Что его навело на разговор о людях, которые смогут прожить тысячу лет, я не понял, разве что страх смерти. Надо будет навестить его снова, решил я, надо, чтобы он думал о чем-нибудь еще. Он поблагодарил меня, что я пришел, неспешно встал и побрел к гостиной, а я спустился на лифте вниз. В киоске я купил «стиморол», глянул на первые страницы «Верденс ганг» и «Дагбладет», остановился посреди фойе, открыл жвачку, сунул в рот сразу две подушечки и от резкого мятного вкуса ощутил своего рода облегчение.

У противоположной стены сидели несколько человек в форме таксистов. Над стойкой регистратуры мерцали телевизоры. На колонне возле стойки висели указатели. «Лаборатория клинической биохимии», «Отделение нейрохирургии», «Отделение патологии», – прочел я. Названия вызывали неприятное чувство, здесь все откликалось во мне отвращением. Возможно, причина была проста: все, что я видел, напоминало мне об одном, о собственном теле, о том, насколько ничтожна моя власть над ним. Сеть кровеносных сосудов, которая так чудесно умещается у меня внутри, эти крохотные канальцы, ведь однажды давление крови настолько увеличится, что стенка лопнет и кровь просочится в мозг? А сердце, что сейчас бьется, оно что, не может взять и остановиться?

Я вышел на парковку. Выхлоп от машин поднимался вверх, к козырьку подъезда. В свете фонарей чуть поблескивали капли дождя. Немного поодаль чернели ветви деревьев, а над ними висела тьма. Я спустился вниз, перешел оживленную дорогу, прошел мимо кладбища и дальше, мимо вилл, и все это время по капюшону куртки-дождевика барабанил дождь.

Странная вещь больница. В первую очередь, странен ее замысел: зачем собирать в одном месте все телесные страдания? Не на несколько лет, ради эксперимента, нет, здесь временного ограничения не существует, больных доставляют постоянно. Стоит кому-то выздороветь или умереть, как скорая привозит новых. Добрались даже до дедушки, живущего у самого устья фьорда, сюда везут жителей островов и далеких поселков, деревень и городов, и такая система действует уже три поколения. С нашей точки зрения, больница нужна, чтобы делать нас здоровыми, но, если посмотреть на все с точки зрения самой больницы, получается, будто она нами питается. Взять хоть то, что каждому органу отвели собственный этаж. Легким – седьмой, сердцу – шестой, голове – пятый. Ногам и рукам – четвертый, ушам, горлу и носу – третий. Некоторым такое разделение не нравится, они утверждают, будто из-за него забыли о человеке как едином целом, а выздороветь он может лишь целиком. Они просто не понимают, что больница устроена по тому же принципу, что и человеческое тело. Знакомы ли почки со своей соседкой – селезенкой? Знает ли сердце, в чьей груди бьется? А кровь – в чьих артериях она течет? А вот и нет. Для крови мы – лишь система каналов. А для нас кровь – только некая субстанция, появляющаяся, когда с нами что-то не так и рана вскрыла наше тело. Тогда срабатывает сигнал тревоги и над городом взлетает вертолет, он спешит за тобой, хищной птицей приземляется возле места происшествия, тебя вносят внутрь и увозят, укладывают на стол и обезболивают, и спустя несколько часов ты просыпаешься, вспоминая об обтянутых перчатками руках, побывавших у тебя внутри, о глазах, без смущения разглядывавших твои голые, блестящие в свете ламп органы, не осознающие, что они принадлежат именно тебе.

Для больницы все сердца одинаковы.

* * *

В конце дедушкиного пребывания в больнице в Берген приехала мама. Одну ночь она переночевала у меня, вторую – у Ингве, и в тот день, когда она уехала, ко мне пришла Гунвор. Мы сидели на диване и болтали обо всем на свете, и вдруг Гунвор вскочила и уставилась на пол.

– Это что? – спросила она.

– Ты о чем? – не понял я.

– Тут на полу волос.

Она подцепила волос и подняла его. Кровь бросилась мне в голову.

– Это не твой, – сказала она, – и совершенно точно не мой. – Она посмотрела на меня: – Тогда чей? У тебя здесь кто-то был?

– Понятия не имею, – ответил я, – намекаешь, что я тебе изменяю?

Гунвор молча смотрела на меня.

– Дай-ка гляну. – Я встал, контролируя каждое движение.

Она протянула мне волос. Он был седым. Ну естественно. Слава богу!

– Это мамин. – Я старался говорить спокойно. – Она здесь причесывалась. Он седой, видишь?

– Прости, – сказала Гунвор, – я думала, это еще чей-то. Обещаю, что не буду больше мучить тебя подозрениями.

– Ага. Это уже второй раз. Помнишь, ты осенью мое письмо прочитала.

– Да, но я же попросила прощения, – расстроилась Гунвор.

Как-то вечером она пришла ко мне и призналась, что прочла письмо от Сесилие, с которой я встречался в гимназии. Гунвор сказала, что ужасно ревновала.

Она что-то почувствовала, это точно. Иначе не заподозрила бы ничего, увидев обычный волос. Мама бывала тут и раньше, это предположение должно было первым прийти ей в голову. Но не пришло.

– Мне очень жаль, Карл Уве. – Она обняла меня. – Простишь меня? Я больше не буду ревновать.

– Ничего страшного, – успокоил ее я, – просто в следующий раз помни.

* * *

Вечером накануне того дня, когда мне полагалось сдать курсовую, я написал чуть больше половины. По выходным я работал в Саннвикене, а когда садился за стол, меня так и подмывало махнуть на все рукой. Наплевать на все и завалиться спать. Однако постепенно я заметил, что пишется легко, словно аврал помогал мне сосредоточиться, – выходило само собой, и я писал всю ночь до утра, но потом задел какую-то кнопку, и все написанное за последние несколько часов исчезло. Я бросился в университет, рассказал обо всем Бувику, тот отвел меня в компьютерный отдел, где я отдал дискету, а они обещали проверить, смогут ли восстановить утраченный файл. Меня спросили пароль, я замешкался, по какой-то причине он был «ананас»; я испытывал невероятную неловкость, раскрывая свои мысли, кажется, лучшим в стране специалистам по компьютерам в присутствии одного из лучших в стране литературоведов.

– Ананас, – ответил я, чувствуя, как пылают щеки.

– Ананас? – переспросил он.

Я кивнул, он открыл документ, но пропавших страниц не нашел, и я, обессилевший от отчаянья – это был мой последний шанс, теперь весь семестр псу под хвост – дошел до факультета вместе с Бувиком, он попросил меня подождать, пока не обсудит ситуацию с коллегами. Вернувшись, он сказал, что мне дают еще сутки. Со слезами на глазах я поблагодарил его и поспешил домой, поспал пару часов и провел еще одну адскую ночь в компании Джойса и интертекстуальности. Наступило утро, работу я не закончил, каждое утверждение в тексте требовало вдумчивого обоснования, на которое я так и не сподобился, поэтому вывод пришлось уместить в двух строках, после чего я побежал к Эспену и, попросив у него велосипед, помчался в университет, словно одержимый, и с девятым ударом часов сдал курсовую.

* * *

Когда через несколько недель на доске возле университета вывесили оценки, я увидел, что вновь получил 2,4, но не расстроился, я ожидал худшего, к тому же я еще мог реабилитировать себя на две десятых балла на устном экзамене. Если бы хоть что-то прочитал. Вот только я не прочитал ничего, поэтому пришлось импровизировать, причем экзамен принимал сам профессор Киттанг. Он не валил меня, а заметив, что я чего-то не знаю, продолжал беседу, но из ловушки, в которую я попал, он меня спасти не сумел, даже когда спросил, что на этот счет говорит Киттанг. В индивидуальный список литературы я включил несколько его статей, однако не читал их, а в его присутствии вывернуться было невозможно, вопросы требовали четких и ясных ответов, а где их взять?

Ну да ладно. Становиться ученым я все равно не собирался. Мне хотелось быть писателем и больше никем, и тех, кто к этому не стремился, я не понимал: неужели они согласны довольствоваться обычной работой, будь то учителя, кинооператора, чиновника, исследователя, фермера, телеведущего, журналиста, дизайнера, рекламщика, рыбака, дальнобойщика, садовника, медсестры, астронома? Разве этого достаточно? Я понимал, это норма, у большинства людей – обычная работа, одни выкладываются по полной, другие нет, но в моих глазах она выглядела бессмысленной. Если я соглашусь на нее, жизнь утратит смысл, сколь бы я ни преуспел и как бы далеко ни продвинулся. Мне всегда будет мало. Я несколько раз заговаривал об этом с Гунвор, с ней все обстояло с точностью до наоборот: она понимала, что я чувствую, однако сама ничего подобного не испытывала.

Но что я чувствую?

Я не знал. Чувство не поддавалось ни анализу, ни объяснению, ни обоснованию, начисто лишенное чего-либо рационального, оно все же оставалось самоочевидным и всеподавляющим: любое другое ремесло, кроме писательского, для меня не имеет смысла. Всего остального будет недостаточно, ему не утолить моей жажды.

Жажды чего?

И почему она такая сильная – жажда писать слова на бумаге? Причем слова, из которых складываются не диссертация, не научная работа, не исследование и не любой другой текст низшего пошиба, а художественная литература?

Чистое безумие, ведь именно этого я и не умел. Я хорошо выполнял письменные задания, у меня хорошо получались статьи, рецензии и интервью. Но стоило сесть за художественный текст, за то единственное, на что я хотел потратить жизнь, как я упирался в стенку.

Когда я писал письма, все шло как по маслу – предложение за предложением, страница за страницей. Часто они состояли из рассказов о моей жизни, о пережитом и из моих мыслей. Вот бы перенести такое отношение, такой подход в художественный текст – тогда все получится. Но ничего не получалось. Я садился перед компьютером, набирал строку и останавливался. Еще строка, и снова стоп.

Я подумывал сходить к гипнотизеру, чтобы тот погрузил меня в состояние, когда слова и предложения польются сами собой, как в письмах, такое казалось мне возможным – я слышал, что гипнозом лечат желающих бросить курить, так почему бы не загипнотизировать человека, чтобы он начал писать легко и непринужденно?

Я поискал в телефонном справочнике, но там никого с профессией гипнотизер не нашлось, а поспрашивать знакомых у меня не хватило смелости, эта новость облетит весь город со скоростью пожара – надо же, братец Ингве решил сходить к гипнотизеру, чтобы научиться писать. Идею пришлось отмести.

* * *

Вечером в канун Нового года мы затащили инструменты и усилители в помещение, где нам предстояло играть, на верхний этаж «Рикса». Пока организаторы украшали зал и готовились к празднику, мы проверяли звук. Конечно, это будет не настоящий концерт, без звукового оборудования, микрофона для ударных, да и сцены тоже нет, выступать придется на полу, и все равно меня тошнило от волнения.

Ханс отошел в противоположный конец зала и, послушав, сказал, что играем мы хорошо, и мы разошлись по домам переодеваться.

Не играй я в группе, меня ни за что не позвали бы на такое мероприятие. Праздновалось пятидесятилетие, точнее, двоим из хозяев торжества исполнялось по двадцать пять, а среди гостей были те, кто казался мне студенческой элитой: они работали в журнале «Сюн-о-сегн», еженедельнике «Даг-о-тид», организации сторонников новонорвежского языка «Моллагет» и обществе «Нет Евросоюзу». Всего на несколько лет старше меня, они уже находились в самой гуще событий. Поговаривали, что придет сам Рагнар Ховланн, и это звучало как вердикт: здесь надо быть, с этими людьми надо водить знакомство.

Я вернулся один, поднялся по широкой, величественной лестнице, вошел в зал, по которому расхаживали молодые женщины в вечерних платьях и молодые мужчины в темных костюмах, светские, бывалые и уверенные в себе вестланнцы. Гул голосов, взрывы смеха, атмосфера предвкушения, присущая праздникам. Я сделал несколько шагов, высматривая Ингве.

Ингве, Ингве, где же ты, когда ты мне так нужен?

По крайней мере, Ханс уже пришел. Но он тоже один из них, светский, бывалый, уверенный и острый на язык. Я гордился, что играю в одной группе с ним, а вот от того, что я играю в одной группе с Ингве, гордости я не испытывал, ведь все понимали, что меня пустили играть лишь благодаря ему.

Я медленно бродил среди гостей. Вокруг оказалось много знакомых лиц, я видел их на Хёйдене и в «Опере», в «Гараже» и «Хюлене», но по именам знал лишь некоторых.

Я заметил Рагнара Ховланна и подумал, надо бы к нему подойти. Как только увидят, что я с ним разговариваю, мой статус вырастет до небес.

Я направился к нему. Ховланн беседовал с женщиной лет тридцати с небольшим и заметил меня, только когда я остановился прямо перед ним.

– Привет! – сказал он. – Кого я вижу!

– Добрый вечер, – поздоровался я. – Мы чуть позже будем тут играть.

– Ты играешь в группе! Очень хочу вас послушать.

Глаза у него улыбались, но взгляд он отводил.

– Как дела в академии?

– Неплохо, но после тебя мы ввели обязательную посещаемость. Хотя сейчас все ведут себя хорошо.

– Я знаю Эспена, – сказал я, – он мой близкий друг.

– Правда?

Мы помолчали. И я, и он оглядывали зал.

– Вы сейчас как, над новой книгой работаете? – спросил я наконец.

– Да кропаю кое-что, ага, – ответил он.

Ему бы спросить, как продвигается мое сочинительство, пишу ли что-нибудь я, однако он не спросил. Я его понимал и не винил, но меня это кольнуло.

– Ну ладно, – сказал я, – может, попозже еще поговорим. Пойду пройдусь.

Он улыбнулся в ответ и повернулся к собеседнице. Возле двери я заметил Ингве – он высматривал кого-то в зале. Я поднял руку и направился к нему.

– Нервничаешь? – спросил он.

– Да, дико, – ответил я. – А ты?

– Да не особо. Может, потом накроет.

Я закурил, мы подошли к Хансу, проболтали несколько минут, а затем какая-то девушка похлопала в ладоши и в зале повисла тишина, внезапная, словно взлет испуганных голубей. Девушка приветствовала всех. Гостей ждет ужин, поздравления, веселье и, наконец, выступление группы «Кафкаварка».

Желудок свело до боли.

Мы подошли к столу, где на каждом месте лежала карточка с именем, я нашел свою и сел, к несчастью далеко и от Ингве, и от Ханса.

На каждой именной карточке было написано по одному предложению – видимо, характеризующему гостя. На своей я прочел: «Снаружи – двадцатилетний, внутри – тысячелетний».

Так вот каким меня видят? Вот каким считают?

В последний год я говорил все меньше, а молчал все больше, наверное, на это и намек.

Моя соседка, девушка в короткой черной юбке с оборкой из чего-то вроде тюля, в черных чулках и красных туфлях на высоком каблуке, развернула салфетку и положила ее на колени. Я последовал ее примеру.

Девушка посмотрела на меня:

– Ты тут с кем-нибудь знаком? В смысле из организаторов?

– Ни с кем. – Я покраснел. – Я в группе играю.

– А-а. А на чем?

– На ударных, – ответил я.

– А-а.

Я на некоторое время отвернулся, и больше вопросов она не задавала.

Ел я молча, время от времени поглядывая на Ингве или Ханса – оба они были заняты разговором с соседями по столу.

Ужин тянулся вечность.

Снаружи свирепствовала буря. Разбушевавшийся ветер с грохотом гонял по улицам мусорные баки, и оконные стекла порой дребезжали.

Едва ужин закончился, я подошел к Ингве и Хансу и до самого нашего выступления от них не отходил.

Нас представили собравшимся, я вскочил, все захлопали, мы направились к инструментам, я уселся на маленькую табуретку за ударной установкой, нахлобучил на голову бейсболку с логотипом фермерского объединения – несмотря на блестящие научные карьеры, собравшиеся тут гости выросли среди тракторов, косилок и бочек с муравьиной кислотой, – вытер платком руки и взял барабанные палочки. Все молча смотрели на нас. Отсчитывать полагалось мне, но я не решался, боясь, что Пол или Ингве не готовы.

– Готовы? – спросил я.

Ингве кивнул.

– Давай, считай, – велел он.

Я проговорил про себя первую строчку «Не укладывается в голове».

Ладно.

Я отсчитал, и мы заиграли. К моему ужасу, при каждом ударе большой барабан отъезжал от меня. Недалеко, но все же, так что к концу композиции я сидел вытянув ногу, а если учесть, что я одновременно бил в малый барабан и тарелки, то, скорее всего, я напоминал паука, страшного, с растопыренными лапами.

Все захлопали, я вернул большой барабан на место, вслух посчитал и сменил паучью позу на обычную. Гости принялись танцевать, все шло неплохо, во многом благодаря Хансу: он выступал как ни в чем не бывало, без страха и, к счастью, без заморочек.

Утром, добравшись по пустынному, опустошенному бурей городу до дома, я расплакался. Совершенно беспричинно – все было хорошо, концерт прошел успешно, по крайней мере, насколько мы могли судить, но тем не менее стоило лечь на кровать, как из глаз хлынули слезы.

* * *

После Нового года мне предложили постоянную смену по выходным в Саннвикене, и я согласился.

Помимо этого, я попросил внести меня в список подменяющих санитаров, и постепенно, сам того не заметив, я уже работал там полный день. Учебу я забросил и соглашался на все, с упоением, жадно, мне хотелось работать еще больше, что я весь следующий год и делал. Иногда две смены подряд, в одном отделении утром, в другом вечером, так что получалось шестнадцать часов. Порой я неделями дежурил в самом тяжелом отделении, где санитарами устраивались в основном охранники, – мне там не нравилось; по правде говоря, я все время боялся, считал некоторых больных опасными, хотя охранники смеялись над ними, а время от времени, когда смотрели телевизор, даже сажали их к себе на колени и гладили, будто кошек.

Особенно пугал меня один пациент. Лет сорока, по имени Кнут, он походил на подростка. Худой, жилистый, с красивым выбритым черепом. Голову ему брили, потому что иначе он выдергивал волосы и ел их. Ел он и пыль, когда находил ее, а однажды вечером я увидел, как он открывает холодильник и достает оттуда луковицу. Он откусил кусок, из глаз брызнули слезы, но он продолжал ее грызть и вскоре, несмотря на слезы, доел всю луковицу целиком, вместе с шелухой. С ним случались приступы агрессии. Чаще всего он старался покалечить сам себя и однажды с такой силой ударился головой о стену, что череп треснул. Больше всего он любил ходить. Если бы его не останавливали, он бы до Сибири дошагал, все ходил, ходил, ходил, будто заведенный. Когда он с мрачными, ничего, кроме этого мрака, не выражающими глазами направлялся ко мне, я всегда пугался. Как-то раз мне надо было побрить ему голову, он сел в ванну и, похоже, почувствовал мой страх, потому что ухватил меня за руку, так что вырваться я не мог, и укусил. Потом мне вкололи антистолбнячную сыворотку. И отпустили домой. Но я вернулся в отделение, пускай я и боюсь, об этом никто не узнает.

Я «пас» суицидников, многие из них мыслили отчетливее, чем тяжелые хроники, у многих имелась зависимость, некоторые страдали сильным психозом или паранойей, другие – манией или депрессией, большинство из них были молодые.

В отделении, где я работал постоянно, я познакомился с другими сотрудниками, а потом стал ходить с ними в разные места. Кто-то из них жил поблизости, другие – в центре Осане, по вечерам в пятницу или субботу они собирали дома гостей, звали и меня, там я напивался в компании этих женщин лет тридцати пяти – сорока, а после мы ехали на автобусе в город и шли развлекаться. Если студенты ходили в бары в южной части города, неподалеку от Хёйдена, то больничный персонал предпочитал северные районы, возле набережной Брюгген, куда студенты, по крайней мере гуманитарных факультетов, и носа не показывали, разве что ради стеба. В барах тут стояли пианино, а разномастные бергенцы и жители окрестных деревень пели хором. Медсестры меня любили: от работы я не увиливал, а мою немногословность, насколько я понял, они считали достоинством. Со мной они держались искренне и душевно, даже когда я напивался, тогда я отвечал им взаимностью; однажды я, ко всеобщему ликованию, внес одну из них вверх по лестнице, в другой раз рассыпался им в похвалах, честно высказав все, что у меня на сердце, и растрогавшись до слез от признательности. Особенно подружился я с медсестрой по имени Вибеке, с ней мы, если дел в отделении было мало, случалось, болтали все утро, и иногда она откровенничала со мной – мне она почему-то доверяла. Впрочем, кое-что меня тяготило. Особенно утомлял Оге. Бывший студент, он застрял в Саннвикене и теперь работал тут на полную ставку. Он попытался задружиться со мной, присосаться, то и дело ввязывался в больничные дрязги, и теперь хотел, во-первых, чтобы я выслушивал его нытье и сплетни, во-вторых – чтобы я поддержал его; я кивал и отвечал, мол, да-да, ты прав, ну надо же, так что он, похоже, решил, будто мы с ним правда друзья. Мы с ним часто вывозили пациентов на прогулки, Оге ныл, жаловался и смотрел на меня пронзительным взглядом, бородатый и бледный, недотепа, бедняга, неудачник, полагающий себя студентом, на порядок выше клуш-санитарок и высокомерных медсестер из психиатрии, которые строят ему козни и вечно его допекают; потом ему вдруг захотелось, чтобы я пришел к нему в гости и мы вместе куда-нибудь сходили, и тогда я впервые за всю взрослую жизнь отчетливо и ясно отказал другому человеку, обратившемуся ко мне с просьбой.

– Нет, пожалуй, нет, – сказал я.

Он отдалился и стал меня избегать.

Потом вернулся и стал обвинять меня, что я предатель.

Какой же мудак!

Когда я тем вечером шел домой, в голову мне пришла жуткая мысль: а что, если он – это я? Вдруг и мне предстоит сделаться таким же? Студентом-недоучкой, который годами мечется с места на место и подрабатывает санитаром, пока время и возможности не утекут, а вот это и станет жизнью?

Я, сорокалетний, буду сидеть тут и рассказывать молодым, пришедшим подработать студентам, что вообще-то собирался стать писателем? Хочешь почитать мой рассказ? Его не приняло ни одно издательство, но эти долбаные издательства цепляются за традиции и боятся рискнуть и напечатать того, кто сам рискует. Им хоть под самый нос гения сунь, они его не разглядят. Вот, смотри-ка, у меня в сумке случайно экземплярчик завалялся. Да, там про мою жизнь, а еще про больницу, сам увидишь, но это не наша больница. Что ты там изучаешь? Философию? Да, я за нее тоже было взялся. Но потом переключился на литературу. Джойсом занимался. Про интертекстуальность писал и все в таком духе. Джойса считали мастером. Ну, даже не знаю. Вроде он малек устарел, а с другой стороны, в литературе есть нечто универсальное, и оно… да, просвечивает сквозь время. Но ты возьми, почитай, а завтра, когда на смену придешь, расскажешь, как тебе. Ладно?

Мне было не сорок, а двадцать два, но в остальном все примерно так и выглядело. Я работаю, чтобы хватало на жизнь, а живу ради того, чтобы писать, но писать не умею, умею разве что об этом говорить. Что ж, не умею писать – буду хотя бы читать. Поэтому я стал выходить в ночную смену – так можно было сидеть и спокойно читать, а в последние два часа, когда хотелось спать и не получалось сосредоточиться, я мыл пол. Я прочитал «Аутистов» и «Комедию 1» Стига Ларссона, восхищаясь реализмом, таким естественным, за которым, однако, то и дело сквозило нечто угрожающее. Угрозой было внезапное обессмысливание бытия. Я прочел Флобера, «Три повести», они долго казались мне лучшим из всего прочитанного, тем, что били точно в яблочко, как затрагивали самую суть, особенно повесть о кровожадном охотнике, истребляющем всех животных, каких встречает на своем пути, – я понимал ее, она резонировала с тем, что я чувствовал и важность чего сознавал, но не объясняла этого в рациональных категориях, объяснять там было нечего, повествование было самодостаточно. Я прочел его исторический роман «Саламбо», совершенно неудачный, но великий в своей неудачности, Флобер вложил в него все, все свое мастерство и весь масштаб таланта, но втуне, роман вышел безжизненный, мертвый, персонажи выглядят марионетками, антураж – декорациями, однако искусственность тоже привлекательна, она тоже сообщает нам нечто, не только о том, что описываемое время в самом деле умерло навсегда, но и о том, что сам роман как артефакт, как продукт искусства имеет право на существование. Еще я прочел его роман о глупости – «Бувар и Пекюше», гениальный, потому что глупость Флобер находит не в самом низу, не на дне общества, а в середине, в среднем классе, и показывает ее во всем великолепии. Я прочел Тура Ульвена, наслаждаясь каждым написанным предложением, их неведомой мне доселе почти сверхчеловеческой точностью, тем, каким образом он все наделяет значимостью. Мы много говорили об этом с Эспеном – о том, что делает прозу Ульвена такой хорошей, что происходит в ней на самом деле. У него вещи и люди в определенной степени уравниваются, а психологии не остается места, из-за чего экзистенциальная драма разворачивается постоянно, а не только в кризисные моменты: не когда герои разводятся, теряют отца или мать, влюбляются или заводят детей, а непрерывно, когда пьют воду из стакана, или едут на велосипеде с мигающими фарами по темной дороге, или даже когда вообще отсутствуют в пустом, мастерски выписанном помещении. Суть не в том, что сказано или написано, суть не внутри текста, сам текст и есть суть. Которую, как мы выражались, вырабатывает сам язык, своим движением и фигурами речи, не на уровне смыслов, а на уровне собственно формы. Я читал Юна Фоссе, и когда вышел «Лодочный сарай», то простота и драйв этого романа словно распахнули мне дверь к другим его книгам. Я прочел «Георгики» Клода Симона, мы вместе с Эспеном восхищались сложностью его стиля и отсутствием дистанции: все словно происходит на одном и том же уровне, все хаотично, так же, как и в подлинном мире. Но лучшим из прочитанного мною в те дни все-таки был Борхес, меня привлекали его сказочные, с детства знакомые сюжеты, о которых я позабыл и не догадывался, что скучаю по ним, пока не встретил их у него, и то, как в образах, сплошь простых, умещаются смыслы почти бесконечной сложности.

Сам я толком не писал. Склепал было рассказ о том, как человек сидит, привязанный к стулу в квартире на площади Данмаркспласс, его пытают, затем убивают выстрелом в голову, и в конце я попытался замедлить действие, описать, как пуля проходит сквозь кожу и кости, хрящи и спинномозговую жидкость, сквозь мозг, разные его части, потому что мне нравились латинские термины, они напоминали географические названия, долины и плоскогорья, – однако ничего путного не вышло, получилась ерунда, и я все стер. Две страницы за шесть месяцев. Мы с группой съездили в Йовик и записали демо, две песни даже крутили по НРК, и нас пригласили на разогрев на вечеринку в «Хюлене». Отыграли мы неплохо, в «Студвесте» написали, что мы, хотя нашего названия даже не указали в афише, вытянули весь вечер; и нас пригласили снова, на этот раз одних, на весь вечер. Народа набилось полно, мы волновались, все или почти все пошло наперекосяк, на записи было слышно, как кто-то из зрителей орет: «Ну дерьмово же играют!» Тем не менее в «Студвесте» опять напечатали хороший отзыв, но я больше не чувствовал себя польщенным: журналист, написавший это, был земляком Ханса, они даже играли вместе в нескольких группах. Его нам и предложили, когда мы решили взять еще одного гитариста, – ни о ком другом и речи не шло; он явился на репетицию, замкнутый, но не смущенный, и с лету проиграл все наши песни. Его звали Кнут Улав, он был высокий, с рыжеватыми волосами, открытым лицом и с чистым, строгим, почти гурманским музыкальным вкусом. На ударных он играл куда лучше меня, на бас-гитаре – видимо, лучше Пола, и я не удивился бы, если бы он и пел лучше Ханса. Благодаря ему наша группа здорово продвинулась, а у меня появился еще один знакомый, на котором можно было оттачивать свой характер. О себе он рассказывал мало, ему и в мысли не приходило сообщать о своих достижениях, даже исподволь – как обычно принято, чтобы не подумали, будто ты хвастаешься. Но при всей открытости его лица и глаз, при всей раскованности в компании, имелось в нем нечто закрытое и таинственное. Он относился к тем немногим, кто засиживался в гостях до рассвета, к тем, кто никогда не уходил домой, если начиналась какая-нибудь движуха, этим качеством обладал и я, мы много раз оставались с ним где-нибудь после тусовки, пили в восемь утра кофе, пьяные и веселые, трепались, а на следующий день забывали о чем. Одна из таких бесед затянулась надолго, я говорил о Вселенной, как она в будущем откроется нам, как мы станем узнавать о ней все больше, а значит, и о нас самих тоже – мы ведь состоим из звездной пыли, утверждал я, проникаясь светящимся и мерцающим, почти торжественным настроением, в которое приводило меня опьянение вкупе с видом звездного неба; и тут Ханс возразил: все наоборот, наука пойдет вглубь, именно там будущее. Нанотехнологии. Генная инженерия. Атомная энергия. Сила и мощь скрыты в малом, в микромире, а не в большом, в макромире. Я смотрел на него – конечно, он прав, мы на пути внутрь. Внутрь – это наше новое вовне.

Я написал рассказ от лица умершего мужчины: его подобрала скорая возле подземного перехода на Данмаркспласс, у него остановилось сердце; но повествование продолжалось – тело отвезли к патологоанатому, потом положили в гроб, отправили в церковь, а оттуда на кладбище. Три месяца работы, две с половиной страницы – ерунда, удалить. Однажды вечером полиция устроила обыск в доме напротив, их кухонные окна смотрели в мои с расстояния в два метра, на следующий день об этом напечатали в «Бергенсависен»; в квартире нашли много огнестрела и пятьдесят тысяч наличными. Я спустился к Эспену, показал ему газету, мы удивились и посмеялись: всего несколько суток назад мы с ним вернулись ночью пьяные, пошли ко мне на кухню за кофе, заметили за занавесками в окне напротив какие-то тени, я открыл форточку и швырнул в нее жестянку из-под паштета, она со звоном ударилась о стекло, мы спрятались, из-за шторы выглянул какой-то парень – и на этом все! А они, оказывается, ограбили банк!

Но бо́льшую часть времени я проводил в лечебнице Саннвикен. Иногда казалось, будто там проходит вся моя жизнь. Люди, с которыми я работал, были непритязательны, мне этого очень не хватало. И денег не хватало, а там я их зарабатывал. А еще, пожалуй, мне не хватало иного практического занятия, никак не связанного с университетской жизнью и позволяющего взглянуть на себя по-новому, что помогало продвигаться дальше: ведь все, что я ни делал, я делал ради того, чтобы писать. Все подчинялось лишь этому. Или должно было подчиняться.

Однажды вечером я работал один, и перед самой пересменкой мне позвонила Мари.

– Привет, – удивился я, – ты что-то забыла?

– Нет, – ответила она, – просто я тут одна сижу, вот и решила тебе предложить – может, зайдешь ко мне после работы? Вина бы выпили.

Мне стало жарко. Что она такое говорит?

– Нет, лучше не надо, – сказал я, – мне нужно домой.

– Карл Уве, давай начистоту, – снова заговорила она, – я хочу с тобой переспать. Что у тебя есть девушка, я помню. Никто ничего не узнает. Будь уверен. Обещаю. Всего один раз. И больше никогда.

– Но я не могу, – ответил я, – так нельзя. Мне очень жаль.

– Точно? Ты уверен?

Ох, как же мне хотелось закричать: НЕТ! НЕТ! НЕТ! И броситься к ней.

– Да, уверен. Так нельзя.

– Понимаю, – проговорила она, – но, надеюсь, ты не подумаешь, будто я дура – из-за того, что я вот так напрямую спросила. Не хочу, чтобы ты считал меня дурой.

– Нет-нет, – заверил я ее, – я такого о тебе никогда не подумаю.

– Обещаешь?

– Да.

– Тогда до завтра. Пока.

– Пока.

Наступило завтра, я переживал из-за предстоящей встречи с Мари, однако ничто в ее поведении не напоминало о случившемся, она держалась как прежде, может, лишь чуть отстраненно.

О ее предложении я вспоминал каждый день несколько недель подряд. И в каком-то смысле радовался, что не поддался искушению: изменять Гунвор мне не хотелось, и в трезвом виде удержаться было нетрудно. С другой стороны, стоило об этом подумать, как внутри у меня все вспыхивало огнем, ведь на самом-то деле, будь у меня выбор, я бы не стал сдерживаться. Но я себе запретил. В начале следующего года мы с Гунвор собрались поехать в Исландию, она – изучать историю в университете, я – писать. А до тех пор я продолжал работать в Саннвикене. Оттирал со стен экскременты, крепко держал больных с приступами психоза, получил от одного из них по морде и без конца гулял по территории или рядом, если не ездил куда-нибудь с пациентами на больничном микроавтобусе.

* * *

Ханс, работавший редактором в «Студвесте», спросил, не хочу ли я писать для них рецензии на книги. Я согласился, и дело пошло. Я камня на камне не оставил от романа Атле Нэсса о Данте и посвятил целую полосу «Американскому психопату», где тоже есть перекличка с Данте: главный герой, проезжая по городу на такси, видит на стене граффити «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Это же врата ада, о черт, вот это неплохо. Вот это роман! Всем романам роман. Ханс спросил, не напишу ли я для них рождественский рассказ. Я хотел, но не смог, вымучил несколько строк о парне, который едет в автобусе домой на Рождество, и выдохся. Я думал насчет похищения, как кого-нибудь похитили, связали и пытают прямо в сочельник, однако получилась чепуха, как и все остальное, за что я брался. Прочитав «Нью-йоркскую трилогию» Пола Остера, я решил, что написать такое мне не под силу. Однажды субботним вечером я приготовил для пациентов пиццу, и мне показалось, будто этим я их унизил. На Рождество я съездил к маме, найдя временного жильца в свою квартиру, – туда въехал арендальский приятель Ингве, – а вернувшись в Берген, набил битком два чемодана, попрощался с Эспеном, долетел на самолете до Форнебю, оттуда – до Каструпа, а дальше до Кефлавика, где самолет приземлился поздно вечером. Здесь висела плотная, непроницаемая темнота, и час спустя, выехав в город на экспресс-автобусе, я не понял, куда мы приехали, а это был Рейкьявик. Я сел в такси, показал водителю бумажку, на которой Гунвор написала название улицы, Гардстрэти, мы проехали мимо озера, вверх по склону, к монументальным домам, и остановились возле одного из них.

Так вот где нам предстоит жить. В роскошном доме посреди Атлантики.

Я расплатился, таксист достал чемоданы и подал мне, я вошел в ворота и направился к дому. Дверь квартиры на цокольном этаже распахнулась, на пороге, широко улыбаясь, стояла Гунвор. Мы обнялись, и я понял, до чего по ней соскучился. Она приехала на неделю раньше и теперь показывала мне нашу квартиру, просторную и безлико обставленную, но зато нашу, тут нам предстояло прожить следующие полгода. Мы занялись любовью, потом пошли в душ, но вода пахла тухлыми яйцами, находиться там было невыносимо, Гунвор сказала, что здесь вся вода так пахнет, она поступает в трубы из-под земли, где ее греют вулканы, а отвратительная вонь – это запах серы.

Спустя несколько недель я уже обожал этот запах, как обожал в Рейкьявике все, включая нашу тамошнюю жизнь. Как только Гунвор уходила по утрам в университет, я долго завтракал в одиночестве, после чего либо шел в город и сидел в кафе с блокнотом или книжкой, каждый раз поражаясь красоте окружающих людей, – девушки были невероятно хороши собой, я таких прежде не видел, – или брал с собой купальные принадлежности и отправлялся в бассейн под открытым небом, а там проплывал тысячу метров и в дождь, и в снег, и затем залезал в хейтапоттуры – так назывались небольшие емкости с горячей водой. Потом шел домой и садился писать. По вечерам мы смотрели телевизор, и это я тоже обожал, потому что язык напоминал норвежский и по интонации, и по звучанию, однако я его совершенно не понимал. В университете у Гунвор завелись друзья, в основном иностранные студенты, позже у нас появился общий друг-исландец, Эйнар, не только готовый нам помочь в любое время суток, но и забегавший в гости не реже четырех раз в неделю. Под глазами у него залегли большие темные мешки, живот уже обозначился, Эйнар слишком много работал и пил, впрочем, это не мешало ему то и дело заглядывать к нам и справляться, не надо ли чем помочь. Чего ему было нужно на самом деле, я так и не понял, в обмен на свою помощь он ничего не просил, по крайней мере, я такого не замечал, – мне это не сказать чтобы нравилось, он вился над нами, как слепень, и все же выпивать я мог только с ним одним, поэтому, думал я, пускай оно будет как будет, так что я шлялся с ним по исландским барам и молча надирался.

* * *

Через кого-то из друзей Гунвор я познакомился с моим ровесником-американцем, восторженный и наивный, он интересовался музыкой и писал песни, мы собирались основать группу; он знал одного исландца, который играет на гитаре, – однажды вечером мы поехали к нему, тот жил в сыром подвале, словно из девятнадцатого века; сам парень, совсем тощий, кашлял, будто работал на рудниках, его жена курила с грудным ребенком на руках и наорала на мужа, а он лишь пожал плечами и провел нас в еще более тесную комнатенку, заваленную всяческим ненужным хламом, – здесь можно было играть, но сперва, сказал он по-английски, надо покурить. Он пустил по кругу косяк и достал гитару, Эрик, так звали моего друга-американца, вытащил свою, а мне дали ведро, чтобы я стучал в него вместо барабанов. Это было обычное пластмассовое ведро, красное с белой ручкой, я перевернул его вверх дном, зажал между ног и принялся колотить по нему, другие изображали на гитарах нечто блюзоподобное, а ребенок в соседней комнате надрывался до хрипа.

Когда я рассказывал об этом Гунвор, она рыдала от смеха.

Мы заглянули на ферму, где она когда-то работала, хозяева встретили ее душевно, а меня смущались, потому что, по их словам, почти не говорят по-английски, однако позже тем же вечером, когда мы поехали в местный дом культуры на большой праздник, они оттаяли. Меня угощали бараньими яйцами, ферментированной акулой и другими странными лакомствами, все это заливалось водкой; атмосфера молчаливого смущения, на мой взгляд очень раскрепощающая, ведь я и сам такой, испарились, веселья прибавилось, и вскоре я, прижавшись к моим соседям по столу, раскачивался, распевая что-то вроде песни. Все захмелели, все радовались, я чувствовал себя так, словно меня помножили на сто, а утром, когда праздник закончился, все уселись по машинам и, пьяные, поехали домой. Наши хозяева спешили к коровам, поэтому мы с фермером, пропустив на кухне по бокалу виски, пошли в хлев. Пока он размахивал навозной лопатой, доставал комбикорм и сено, мне полагалось почистить коровам зубы – выглядело это так смешно, что фермер сел на корточки, чтобы не упасть от смеха.

Снаружи дул ветер. В Исландии всегда дует ветер, неизменно порывистый, налетающий с моря и ночью, и днем. Как-то к вечеру, когда я шел в Скандинавский клуб почитать норвежские газеты, я увидел, как ветер сбил с ног старушку. Я написал три новеллы и извел всю записную книжку на свои соображения о новеллах и о том, с какой целью их пишу. По ночам мне снился папа, в моих снах он выглядел напуганным, куда больше, чем когда-либо в жизни. Подружки Гунвор были скучные, и я их старался избегать. Однажды нас и Эйнара пригласил к себе шведский студент лет на десять старше, чем мы. Скромный, дружелюбный и открытый, он жил в потрясающей квартире и угостил нас невероятным ужином, на приготовление которого наверняка потратил целый день. В ответ мы тоже пригласили их в гости, я нашел рецепт, как готовить баранину, он показался мне превосходным, благо с фермы Гунвор как раз прислали кусок баранины и кусок конины. Мясо выглядело похоже, я выбрал наугад и ошибся, картинка, на которой кость с мясом красуется среди шампиньонов, лука и морковки, так и осталась недостижимой, мясо отвалилось от костей, поэтому в тот субботний вечер гости, собравшиеся за столом в нашей маленькой кухне, угощались супом из конины. Отвратительным на вкус и пересоленным. Но швед, Карл, кивал, и улыбался, и говорил, мол, как же вкусно я готовлю. Эйнар, как исландец, сообразил, что это конина, однако ничего не сказал, а лишь улыбался своей загадочной, но незлой улыбкой. Его загадку я разгадал: у него не было друзей. Его друзья – только мы.

Мы опьянели и пошли в бар. Весь вечер я приглядывался к Карлу: в нем, несмотря на деревенскую внешность, было нечто утонченное и, пожалуй, женоподобное, и то, что свою пассию в Швеции он никогда не называл по имени, навело меня на мысль, что, возможно, это мужчина. Я поделился своими соображениями с Гунвор и Эйнаром – мы толкались в баре, музыка гремела, и, чтобы меня услышали, приходилось орать.

– По-моему, Карл гей! – прокричал я.

Эйнар с ужасом уставился на меня, а потом перевел взгляд куда-то мне за спину.

Я обернулся. Там стоял Карл.

Он плакал!

А потом бросился прочь.

– Карл Уве, – воскликнула Гунвор, – беги быстрей за ним и извинись!

Я послушался. Выскочил на улицу, на долбаный ветер, посмотрел в одну сторону – никого, в другую – и увидел, как Карлуша спешит домой. Я метнулся следом и нагнал его.

– Карл, слушай, ты прости, – сказал я, – мне просто пришло это в голову, вот я и ляпнул. Видишь сам, я нажрался в зюзю. Но я не хотел тебя обидеть. По-моему, ты все равно прикольный чувак. Ты мне очень нравишься. И Гунвор ты тоже нравишься.

Шмыгая носом, он смотрел на меня.

– Я не хотел здесь никому об этом рассказывать, – проговорил он, – не хотел, чтоб кто-то знал.

– Да это ж херня! – сказал я. – Пошли обратно, к остальным. Не будем об этом говорить. Давай, пошли. Возьмем еще по джину с тоником!

Он вытер слезы и побрел со мной. До Карла знакомых геев у меня не было. Потом он стал называть своего парня по имени, а спустя несколько недель, когда тот приехал в Рейкьявик, они пригласили нас на ужин, и выяснилось, что Карл рассказал ему все и о нас, и о нашей жизни там, вот только заслуги наши существенно преувеличил, поэтому его парень считал нас людьми стоящими, а меня – человеком-загадкой. Я никогда не рассказывал, чем занимаюсь в Исландии, даже когда Эйнар и Карл спрашивали об этом напрямую. Балду пинаю, плаваю, читаю, а по ночам – так я однажды сказал – сижу перед духовкой и наблюдаю, как хлеб, который я пеку, становится золотистым и хрустящим. Для меня загадкой представлялись именно Карл и его парень, такие похожие, разве это вообще возможно – стремиться к похожему? Искать подобного себе? Любить сходство?

По какой-то необъяснимой причине меня вскоре занесло в гей-клуб. Мы тогда с Эйнаром поддали, и, как часто бывало, попрощавшись с ним, я бродил по городу, искал еще открытые бары, надеялся, что произойдет еще что-нибудь, что угодно, и в ту ночь я забрел в какой-то подвальный клуб; спустившись туда, я сперва не заметил ничего необычного, взял выпивку и оглядел зал, звучала Bronski Beat, многие танцевали, я пошел в туалет отлить, и там, на стене кабинки, увидел плакат с изображением гигантского члена. Напился я сильно, и мне казалось, что я во сне; я вышел из кабинки и понял, что вокруг одни мужчины. Когда я вышел на улицу и ссутулился, пряча лицо от ветра, кто-то меня окликнул. Я обернулся. Ко мне направлялся мужчина лет тридцати.

– Шон! – радостно крикнул он. – Это ты?

– Нет, я не Шон, – ответил я.

– Да брось, – не поверил он, – ты куда запропастился? Я уж думал, мы больше и не увидимся!

– Меня зовут Карл, – сказал я.

– Почему ты так говоришь? – настаивал он.

– Вот, смотри, – я вытащил из внутреннего кармана паспорт, – видишь, тут написано «Карл».

– Ты Шон, – повторил он, – ты Шон. Шон.

Не сводя с меня глаз, он попятился, а потом развернулся на каблуках и скрылся в переулке.

Я покачал головой и зашагал по мертвым, продуваемым улицам, до дома, открыл дверь, лег рядом с Гунвор, которой скоро надо было вставать, и вырубился, будто от выстрела в голову.

Когда мы собрались переехать в Исландию, я решил, что буду писать статьи и продавать их отсюда в газеты. Узнав, что Эйнар знаком с Браги, басистом в Sugarcubes, я, недолго думая, напросился взять у него интервью и поехал к нему домой. У Браги недавно родился ребенок, он мне его показал, мы сели на кухне, я задавал вопросы, он отвечал, они недавно выпустили новый диск, возможно не хуже дебютного, намного лучше, чем второй, а начинался он с отличной, цепляющей песни «Hit», поэтому продать это интервью труда не составит. Услышав название газеты, он улыбнулся. «Классекампен». «Классовая борьба». Наверное, для иностранца звучит дико. Когда я уже уходил, он сказал, что они вскоре собираются играть где-то в городе и чтобы я непременно заглядывал за кулисы.

Гунвор уехала на ферму, на концерт я пошел один, напившись шнапса до такой степени, что перед началом ухватился за огромный штатив для светового оборудования и принялся его раскачивать, даже не задумываясь, что это смертельно опасно. Подбежавший охранник велел мне прекратить, я сказал «yes, sir» и отошел от сцены. В Норвегии за такое меня вышвырнули бы на улицу, но здесь ко всему привыкли: из-за недавнего запрета пить пиво почти все перешли на шнапс, и когда запрет наконец отменили, привычка уже укоренилась и пиво воспринималось как экзотика. К тому же пол-литра его стоили целое состояние. Шнапс пили все, и не я один бродил шатаясь по городу. По вечерам нижняя часть главной улицы была забита подростками. Впервые увидев это, я не понял, что происходит, но Гунвор сказала, что здесь всегда так. Вдрызг пьяные, они стояли вплотную друг к дружке. В Исландии на каждом шагу встречались странные вещи – я замечал их, но не понимал.

Концерт начался. Группа играла хорошо, к тому же для своей публики; выступление прошло потрясающе. По его окончании я направился за кулисы. Меня остановили, я сказал, что представляю норвежскую газету «Классекампен» и у меня договоренность с Браги. Охранник вернулся, сказал, что все в порядке, я прошел по коридору в комнату, полную людей, возбужденных и таких радостных, что веселье почти зашкаливало, а Браги, сидевший раскачиваясь на краешке стула, подозвал меня к себе, представил ударнику, что-то сказал по-исландски, я разобрал название «Классекампен», и оба расхохотались.

Сказать мне было нечего, но несмотря ни на что я был доволен, Браги сунул мне в руки бутылку пива, я уселся и оглядел разношерстную компанию вокруг, особенно засмотрелся на Бьорк – от нее вообще было глаз не отвести. В тот момент Sugarcubes считались одной из лучших групп в мире, я сидел в самом центре музыкальной вселенной. Я предвкушал, как буду рассказывать об этом Ингве.

Браги встал.

– Мы сейчас отмечать пойдем. Пошли с нами?

Я кивнул.

– Just stick to me[24], – сказал он.

Так я и сделал. Практически прилипнув к нему, я вместе с другими художниками и музыкантами прошел по городу до порта, где находилась квартира Бьорк. Двухэтажная, с лестницей посередине, она быстро заполнилась людьми. Сама Бьорк уселась на пол перед бумбоксом, среди разбросанных вокруг дисков, и ставила песни. Я так устал, что на ногах не держался, поэтому устроился наверху лестницы, прислонился к перилам и закрыл глаза. Но не заснул – что-то всколыхнулось во мне, поднялось из желудка к груди, а оттуда – к горлу; я вскочил, преодолел последние две ступеньки, отделяющие меня от второго этажа, бросился в ванную, распахнул дверь, склонился над унитазом и выблевал целый каскад жидкости удивительного желто-оранжевого цвета, так что из унитаза разлетелись брызги.

* * *

Через несколько недель ко мне приехала мама, мы съездили с ней к Гюдльфоссу, к Большому гейзеру и в долину Тингведлир, а на другой день поехали на южное побережье, с черным песком и гигантскими утесами, торчащими из моря.

Мы вместе сходили в художественный музей, с совершенно белыми стенами и полом, солнце попадало туда сквозь громадные иллюминаторы в потолке, так что свет почти обжигал. В окна я видел море, синее с белыми барашками и дымкой, вдали из него вырастала высокая заснеженная гора. В этой обстановке, в белом, залитом светом помещении на краю земли, искусство полностью исчезало.

Что, если искусство – явление внутреннего порядка? Нечто, живущее только в людях и между ними, то, чего мы не видим, но чем отмечены, то, что и есть мы? Что, если пейзажи, портреты, скульптуры – лишь способ ввести внешний, чуждый нам мир в наш внутренний?

Когда мама собралась домой, я проводил ее до аэропорта, попрощался, а на обратном пути читал «Героя Стивена» Джойса, первую купленную мной его книгу, явно самую слабую, к тому же незавершенную и не предназначенную для публикации, впрочем, она меня тоже кое-чему научила – каким образом автобиографические элементы, здесь очевидные, преобразуются в нечто иное, если сравнить с «Улиссом». Стивен Дедал – молодой сильный персонаж, отец телеграммой вызывает его домой, в Дублин: «мать умирает приезжай домой»; однако в романе, в «Улиссе», этот блестящий высокомерный юнец представляет собой в первую очередь место, внутри которого происходит действие. В «Герое Стивене» он остается человеком, отделенным от окружающего мира, в «Улиссе» мир пронизывает его: история, Августин, Фома Аквинский, Данте, Шекспир – все они живут в нем, и то же происходит с молодым евреем Блумом, только сквозь него течет не история в ее наивысшем проявлении, а город с его людьми и явлениями, рекламными объявлениями и газетными статьями, он думает о том же, о чем все остальные, он – Эвримен. Однако над ними имеется и еще один уровень, место, откуда за ними наблюдают, а именно язык, – все откровения и предрассудки, почти зашифрованные в различных его регистрах.

Ничего подобного в «Герое Стивене» нет, там есть лишь персонаж, Стивен, то есть сам Джойс, отделенный от мира, показанный, но не интегрированный в него. Вершиной такого подхода, как я понял, стали «Поминки по Финнегану», которые я купил и еще не прочел, когда люди полностью растворяются в языке, живущем своей повседневной жизнью.

На остановке между университетом и Перлан я вышел и последний отрезок пути по району посольств до дома прошагал пешком. Моросил дождь, на город опустился туман, я чувствовал пустоту, словно я никто, – возможно, из-за расставания с мамой. Гунвор читала, свернувшись калачиком в кресле и поставив рядом на стол чашку чая.

Я снял куртку и прошел к ней.

– Что читаешь? – спросил я.

– Про великий голод в Ирландии, – ответила она. – The great famine. Мама улетела?

– Да.

– Хорошо, что она приехала.

– Да, это точно.

– Чем займемся вечером?

Я пожал плечами.

Гунвор была в рубашке на голое тело и спортивных штанах. Я ощутил желание и склонился к ней. У нас уже давно ничего не было, и это меня мучило, не из-за меня самого, мне хотелось только покоя, а из-за нее, возможно, она решила, будто что-то не так, будто я больше ее не хочу. Но на самом деле мне не хватало пространства, а здесь я его обрел, бродя по улицам чужого города, плавая, сидя в кафе, и даже по ночам, когда я писал за столом, а Гунвор спала в спальне, – вот только и этого пространства не хватало, даже так она находилась чересчур близко.

Поэтому я обрадовался, ощутив желание настолько сильное, что оно отодвинуло на задний план все остальное. Я не понимал, почему прежде отказывался от этого, сейчас мне ничего другого и не хотелось, и после мы вновь сблизились, как в самом начале, когда только начали встречаться, когда кроме друг друга ничего больше не замечали и все складывалось само собой, без слов. Радость и наше единение сами себя подпитывали. А вот без них приходилось преодолевать расстояние или компенсировать его словами или поступками, и, когда мне не хотелось или у меня не хватало сил осуществить собственные желания, мы превращались в совместно живущую молодую пару, у которой, кроме возраста и культуры, нет ничего общего.

Она никогда не причиняла мне боли. Она всегда желала мне лишь добра. У нее не было недостатков, изъянов или пороков. Добрая, она и поступки совершала добрые. Это у меня имелись недостатки, пороки и изъяны. С ней я старался их скрывать, что обычно удавалось, однако они все время оставались со мной, будто тень, заставляя мучиться угрызениями совести. Меня тянуло положить этому конец, оказаться одному, тогда эти угрызения отступят, потому что мои пороки не смогут никому навредить, а останутся внутри меня. Вот только, чтобы оказаться одному, придется порвать с Гунвор, положить конец тому, что ей так по душе, да и мне, в сущности, тоже. Она то и дело повторяет, что любит меня, я ни за что на свете не причинил бы зла той, что смотрит на меня так ласково.

В тот вечер все снова наладилось. Приняв душ, я босой прошелся по ковролину, мне нравилось это ощущение, Гунвор смотрела телевизор, я сел рядом, положил ноги поверх ее ног; иногда она переводила мне диктора, но нечасто, в исландских новостях показывали в основном рыболовецкие суда и рыбоприемники.

Гунвор ушла спать, я включил компьютер и начал писать. Зазвонил телефон, я снял трубку, но на другом конце молчали.

– Это кто? – спросила из спальни Гунвор.

– Никто, – ответил я, – ты же спишь вроде?

– Ага. Из-за телефона и проснулась.

Иногда, просто сняв трубку, мы слышали голоса, хотя никому не звонили. Это казалось странным, но мы жили рядом с посольствами, на противоположной стороне улицы располагалось российское, и я думал, что телефонные кабели здесь так усердно прослушиваются, что исландские власти уже сами запутались, где чей. Страна, население которой составляет всего двести пятьдесят тысяч жителей, едва ли способна поддерживать все сферы жизни на современном техническом уровне.

Я потушил свет в коридоре и гостиной, превратив письменный стол с компьютером в островок света, надел наушники и стал писать.

Один рассказ был о человеке в бассейне, я зацепился за описание протеза, прислоненного к стене раздевалки, но дальше повествование не двигалось, упиралось в пустоту. Описания получились отличные, на них я потратил несколько недель, но на них одних далеко не уедешь. Полторы страницы, полтора месяца. Я взглянул на рассказ, отложил его в сторону, потом на второй – как человек гуляет и фотографирует город, и на одном снимке замечает своего знакомого, которого не видел уже лет десять, и вспоминает лето, когда они много общались, а возлюбленная этого знакомого утонула. Она проплыла несколько метров от набережной туда, где под водой лежали камни и арматура, потому что двумя годами ранее набережную перестраивали, нырнула на три метра под воду и привязала руки к арматуре. Там они ее и нашли, привязанную, течение играло ее волосами, на остров надвигался шторм, а огромное небо почернело.

Три страницы, два месяца работы.

Проблема заключалась в том, что я сам не верил в написанное: женщина топится, но как сделать, чтобы это выглядело реалистично?

Я отложил листки в сторону, открыл новый документ, достал записную книжку и, пробежавшись взглядом по идеям, которые там набросал, остановился вот на чем: мужчина с чемоданом в купе поезда.

* * *

К утру я закончил. Десять страниц. Я ликовал – не оттого, что вышло хорошо, а потому, что закончил, и потому, что страниц получилось много. За последние два года я написал всего страниц пятнадцать-двадцать. Десять страниц за ночь – это невероятно. Может, к лету мне все же удастся закончить сборник рассказов?

На выходных мы выбрались на острова Вестманнаэйар, доехали на автобусе до южного берега, а оттуда вышли на катере в море. Поднявшись на палубу, мы фотографировались, Гунвор – накинув на голову капюшон синего дождевика, с капельками дождя на стеклах очков, я – положив одну руку на релинг, а другой жестом Лейфа Эрикссона указывая на бескрайнее море.

Потом впереди показались острова, выросли из ничего, величественные, с высокими крутыми утесами, где одна сторона поросла блестящей от тумана травой, там паслись овцы, вися на ней, будто маленькие облачка; а другая, обрывистая и голая, почти отвесно уходила в море, и повсюду, на каждом выступе и кочке, сидели птицы.

Катер медленно проскользнул между двумя утесами, за ними показалась бухта, мы сошли на берег, оставили вещи в пансионате и прошлись по крохотному острову. Дома лепились прямо к подошве вулкана, самые верхние после извержения в семидесятых покрывала лава. Мы поднялись к вулкану – пепел до сих пор был теплым.

– Вот где мне хотелось бы пожить, – сказал я по пути назад к пансионату, – было бы потрясающе.

– И что б ты тут делал?

Я пожал плечами:

– Просто жил бы. На острове посреди моря. О чем еще можно мечтать?

Она рассмеялась:

– Строго говоря, много о чем.

Но я не шутил. Снять здесь, посреди моря, дом, вокруг поблескивает трава, рядом еще теплый вулкан. Я легко это себе представил.

* * *

Как-то вечером Гунвор позвонила Эйнару, он разбирался в компьютерах, а наш забарахлил, вот она и попросила Эйнара взглянуть. Долго упрашивать не пришлось – через час Эйнар уже сидел за нашим компьютером. Гунвор налила ему чаю, я спросил, серьезная ли поломка, Эйнар ответил, что ничего страшного, он уже все починил. Он остался еще ненадолго, мы поболтали о том о сем, он все расспрашивал про нас, но о себе особо не распространялся. Я знал, что живет он один, много работает и знаком с половиной Рейкьявика, если судить по тому, с каким количеством людей он перекидывается парой слов, когда мы с ним куда-нибудь идем.

– Когда твой брат приезжает? – спросил он в коридоре, надевая куртку.

– На той неделе, – ответил я, – может, покажешь нам город?

– Разумеется, – согласился он, – с удовольствием. Ты тогда позвони.

И он скрылся за дверью.

* * *

Ингве приехал вместе с приятелем Бендиком и его девушкой Осе. Я встретил их в аэропорту, одновременно обрадованный тем, что они приехали ко мне и остановятся у нас, и напуганный этим: мне совершенно нечем их удивить, нечего сказать, а они пробудут целую неделю.

Я приготовил ужин, Бендик похвалил его, я отвел взгляд и покраснел, и все это заметили. Они взяли напрокат машину и поехали к Большому гейзеру, Бендик захватил с собой яйца и сварил их в маленькой ямке с кипящей водой. Сам гейзер давно умер, но его можно было вернуть к жизни, добавив достаточное количество зеленого мыла – и гейзер снова принимался бурлить, как в былые времена. Однако так поступали в исключительных случаях, во время официальных визитов или чего-то вроде того, поэтому мы довольствовались его младшим братом Стоккуром, который фонтанировал с периодичностью в пятнадцать минут. Когда фонтан исчезал, вода делалась гладкой, в ее блестящей поверхности отражалось сероватое небо, но вскоре из-под земли у нас под ногами раздавалось ворчание и вода поднималась, горбилась куполом, который вдруг вскидывался гигантским водяным столбом. В воздухе вокруг висели брызги и пар. Повсюду из земли били пузырящиеся ключи. Пейзаж был пустынным и лишенным всякой растительности.

Я мог целый день стоять и смотреть на Стоккур, но мы поехали дальше, в поисках котловины для купания. Эта мысль заворожила всех – искупаться в горячей воде, от которой идет пар, под открытым небом, посреди пустоши. Пар мы заметили в нескольких километрах, поехали туда и, увидев бассейн, ограничились им; я молчал, оставался серьезным, мучаясь сознанием того, что я такой молчун. Особенно рядом с Бендиком – тот все время болтал, смеялся и вообще был из тех, кто говорит не задумываясь. Ты что-то молчишь, Карл Уве, с чего это, а, обделался, что ли? Обнаружив, какие в Рейкьявике магазины, они совсем с катушек слетели – накупили кроссовок, джинсов, старых спортивных костюмов, курток и компакт-дисков с записями исландских групп, которые того и гляди прославятся. Бары им тоже пришлись по душе, мы выбирались куда-нибудь каждый вечер, в первый раз – вместе с Эйнаром, который в компании Ингве, Бендика и Осе тушевался и не проявлял особой инициативы, не то что с нами. Когда мы стояли возле очередной барной стойки, он вдруг заявил, что у него встреча и ему придется нас покинуть, но скоро увидимся, отдыхайте, сказал он мне и исчез в темноте. Я немного жалел его, мы с Гунвор для него словно были тем единственным местом, где он мог ощущать себя востребованным, с другой стороны, что-то тут не сходилось: у него повсюду столько знакомых, почему ему нужны именно мы? Впрочем, через несколько минут я напрочь забыл о нем, хмель взял свое, я оттаял, сделался словоохотливым, я скользил сквозь ночь; однако в какой-то момент все изменилось, меня одолело желание что-нибудь сломать, кого-нибудь ударить, я все ненавидел, себя и свою гребаную жизнь, но ничего не говорил, ничего не делал, топтался на месте и пил, дурея все больше; и, когда я пришел домой, мне вздумалось выложить Гунвор все, о чем я за последний год успел подумать, сознание выключилось, я не видел ничего вокруг, беспричинно зациклившись на одной мысли – сказать правду.

Гунвор спала, я пил на кухне в одиночестве, а после разбудил ее и все вывалил.

– Карл Уве, ты пьяный, – сказала Гунвор, – ты на самом деле так не думаешь. Пожалуйста, скажи, что это неправда.

– Правда, – уперся я, – и я ухожу.

Я открыл окно и выпрыгнул наружу. Я шел по улице, под светлым майским небом, дошел до центра, побродил по переулкам, мертвым и тихим, пока не измотал себя вконец и не стал приглядываться, где бы поспать. Через несколько кварталов я отыскал возле частного дома гараж с плоской крышей, забрался на нее, улегся и уснул.

Проснулся я закоченев, шел дождь, и я насквозь промок. Что произошло, я смутно помнил. А что говорил – нет.

Все кончено? Я все испортил?

Ошарашенный, я еще немного посидел на крыше, затем спустился, чтобы меня не застукали хозяева, и поплелся домой.

Когда я вернулся, все завтракали. Бендик улыбнулся, Ингве смотрел серьезно, Гунвор отводила взгляд. Осе вела себя как ни в чем не бывало.

– Простите, – сказал я, остановившись перед ними, – я вчера напился.

– Это точно, – сказал Бендик.

– Где ты был? – спросила Гунвор.

– Переночевал на крыше, в центре, – ответил я.

– Бросай пить, Карл Уве, – сказал Ингве, – мы за тебя переживали. Ясно тебе?

– Да, – ответил я, – простите. Сейчас мне бы поспать. А то я с ног валюсь.

* * *

Когда я проснулся, мы с Гунвор вышли поговорить. Я убеждал ее, что все, сказанное мною, – неправда, я не знаю, почему я вообще такое наговорил, просто я пьяный и я трезвый – два разных человека, она же знает; но я люблю тебя, я же люблю тебя, повторял я, и хотя мои слова, которых я даже не запомнил, так и повисли между нами, мы с Гунвор не расстались и дорожили этим, по крайней мере я. Я решил завязать с выпивкой, ведь это она порождает все мои проблемы, однако на следующий день снова пошел в бар, в свой последний вечер в Рейкьявике, – утром я собирался вернуться в Норвегию вместе с Ингве, Бендиком и Осе, а Гунвор – остаться еще на несколько недель; мы давно так договорились, и я считал это правильным, для меня жизнь здесь себя исчерпала, то, что прежде казалось чудесным, – огромное небо, продуваемые ветром улицы, бассейны и кафе, сочинительство по ночам, поездки за город по выходным, – словно стало заражено, опутано моим внутренним мраком, душевным несовершенством, и меня манил Берген, работа в Саннвикене и возможность снять с себя ответственность.

Гунвор и Осе рано ушли домой, Ингве и Бендик тоже засобирались, Ингве чуть ли не за руку меня тянул, но бары еще не закрывались, значит, и домой идти было глупо; да вы идите, я догоню. Что ты тут будешь делать один, спросил Ингве. Я, может, знакомых встречу, ответил я, кто знает, что будет.

Так оно и случилось. Заглянув в «Фильмбарин», я увидел у стойки Эйнара. Он помахал мне и улыбнулся, я подошел к нему, мы пили и болтали, пока бар спустя час не закрылся. Нас пригласили какие-то его знакомые, и вскоре мы уже сидели в квартире на чердаке, где кроме нас собралось еще человек пять-шесть, все с бокалом виски в руках.

Я закурил, а Эйнар, едва заметно улыбнувшись, склонился ко мне.

– У тебя хорошие рассказы, – сказал он.

Я уставился на него:

– Ты о чем?

– О твоих рассказах. Они хорошие. У тебя талант.

– А ты почем знаешь? – Я вскочил. – Ты что, читал их? Откуда…

– Я их скопировал, когда чинил ваш компьютер, – сказал он, – ты же никогда не говорил, чем занимаешься. Вот мне и стало интересно. Я увидел твой файл и скопировал его.

– Мразь! – завопил я. – Жалкое дерьмишко!

Я развернулся и выскочил вон с сигаретой в одной руке и бокалом в другой, выбежал во двор, где чуть было не швырнул бокал в стену, но опомнился, напился я не настолько, поэтому поставил бокал на трансформаторную коробку или что-то вроде того, на маленький шкафчик на стене, вышел на улицу и зашагал вниз, к зданию парламента, а оттуда вверх по холму, к нашему дому, где все крепко спали.

* * *

Спустя полгода жизни посреди Атлантики, на черном и почти голом острове, деревья под крылом самолета казались нереальными, а когда через несколько часов мы бродили по улицам Копенгагена, теплым и многолюдным, по пышным зеленым паркам и аллеям, это смахивало на рай, слишком красивый, чтобы быть настоящим, на мир, какого не бывает.

Я рассказал Ингве о странной истории с Эйнаром, Ингве покачал головой и ответил, что он хоть и видел Эйнара лишь мельком, тот ему не особенно понравился. Строго говоря, в том, что он прочитал мои рассказы, ничего страшного не было, и, уже выскочив во двор, я даже пожалел, что так обошелся с Эйнаром, – надо было, наверное, порасспросить его, выяснить, что он думает о рассказах. Но это не главное, главное в том, каким образом он добрался до них и почему он так сделал.

Кто копирует чужие личные файлы? И зачем он об этом сообщил?

Чего он вообще к нам прицепился?

Есть проблемы чисто географические, вот и эта тоже. Когда позже в тот же день мы через крутящиеся двери вышли из бергенского аэропорта и направились к остановке автобусов, в голове у меня уже не было ни Эйнара, ни Исландии. Конец мая в Бергене – это зеленые горные склоны, светлые вечера, веселые люди, жизнь во всем ее трепете. В такие вечера нельзя идти спать, нас тянуло на улицу, где воздух – теплый и прозрачный, где в кафе и ресторанах полно народа, а на едва потемневшем небе едва заметно мерцают звезды.

На другой вечер я постучался к Эспену. Я полгода его не видел, для меня это был долгий срок, ведь прежде мы общались чуть не каждый день. Я рассказал про Исландию, он рассказал, что происходило тут, он весь год изучал философию и писал.

– И как пишется? – спросил я.

– Закончил рукопись, – ответил он.

– Отлично! – обрадовался я. – Уже отправил?

Он кивнул:

– И ее приняли.

– Приняли? То есть тебя напечатают? – Почернев от зависти, я вымученно улыбнулся.

Эспен опять кивнул.

– Это же отлично! – воскликнул я.

Он улыбнулся и крутанул зажигалку на доске, которую использовал вместо стола.

– А какое издательство?

– «Октобер». И редактор мне достался очень хороший. Торлейв Грюэ.

– А название придумал?

– Думаю, «Медленный танец из горящего дома».

– Хорошо. Хорошее название. Когда выйдет. Осенью?

– Да, скорее всего. Там еще надо кое-что доделать.

– Да понятно, – сказал я.

На кухне зашипела кофеварка. Эспен встал, вышел и вернулся с двумя чашками дымящегося кофе.

– Ну, а сам-то, – начал он, – написал что-нибудь в Исландии?

– Чуть-чуть. Несколько рассказов. Не сказать чтоб особо удачных, но… По крайней мере, поработал.

– В «Виндюет» осенью будет номер для дебютантов, – сказал он, – я как узнал, сразу о тебе подумал. Может, отправишь туда? Я вот уже отправил.

– Хуже не будет, – согласился я, – лучше один отказ в руке, чем десять изданий в небе.

– Ха-ха.

Зависть грызла меня еще с час, и все это время я не желал ему добра, но потом она отступила, Эспен всегда занимал иное место, чем я, – еще когда я только с ним познакомился, он уже писал выдающиеся произведения; если кто-то из моих знакомых и заслуживает публикации, так это Эспен.

Ему двадцать один год, и его напечатают. Потрясающе. И ведь это он открыл для меня литературу. В нем напрочь отсутствует эгоизм, он ничего не приберегает для себя, не скрывает того, что пишет, не таит того, что открыл, Эспен не из таких, он всегда готов делиться, причем не для того, чтобы продемонстрировать щедрость, не для того, чтобы выставить себя в лучшем виде или сделать доброе дело, а оттого, что так устроен, он энтузиаст и готов делиться своим энтузиазмом со мной.

Так почему же не желать ему побыстрее издаться?

Я и желал ему этого от всего сердца. А если одновременно ощущал укол зависти, то оттого, что это отбрасывало тень на мою собственную жизнь.

– Какие планы на лето? – спросил он.

– Буду работать в Саннвикене. Еще, может, в Кристиансанн скатаюсь, навещу отца. Ну, и еще на несколько недель в Йолстер. А у тебя?

– Во всяком случае, съезжу в Осло. И надо подыскать новое жилье.

– Это еще почему?

– А ты разве не слышал? Нам велели съезжать. Дома сносят.

– Что-о?

– Да. До конца лета надо съехать.

– Вот дерьмище. Плохие новости.

– А может, вместе что-нибудь снимем?

– В смысле напополам квартиру?

– Ну да.

– Почему бы и нет? – согласился я.

* * *

В Саннвикене со мной оформили договор на месяц и, похоже, обрадовались мне – не пациенты, конечно, тем было все равно, а сотрудники, и я влился в рабочую обстановку, словно никуда и не уезжал. Рассказ о мужчине с чемоданом я распечатал и отправил в «Виндюет», хотя особых надежд и не питал, а нового ничего не создал: это отнимало чересчур много сил, да меня и не тянуло. Гунвор уехала подрабатывать в родную деревушку, поэтому в свободные вечера я в основном сидел дома и читал. Пару раз выбирался куда-нибудь с Ингве, изредка мы репетировали, но все это без огонька. За два года существования нашей группы мы дважды сыграли в «Хюлене», один раз – в «Гараже», записали демо и одну композицию в настоящей студии, песня вошла в сборник бергенских групп, и это было отлично, но если мы хотим добиться большего, то и выкладываться надо больше – вот только никому, похоже, особо не хотелось.

* * *

Однажды вечером мне не сиделось дома, на улице бушевало лето, сидеть в кресле и читать казалось почти кощунством, поэтому я вышел на улицу, пересек парк и заглянул в «Оперу». Там я наткнулся на Гейра, приятеля Ингве, которого я не знал, но который, пока я был в Исландии, жил у меня в квартире, я взял пива и сел вместе с ним и его друзьями. День был будний, народа было немного, но к нам подошли несколько знакомых девушек с факультета, я принялся болтать с ними, на одну из них, красивую блондинку, я давно положил глаз – замечая ее в читальном зале, я всегда радовался, хотя других причин, кроме ее красоты, вроде не имелось, и теперь, когда «Опера» закрылась, я, пребывая в прекрасном настроении, позвал почти всех к себе в гости, у меня еще оставались запасы купленной в аэропорту выпивки. Я пригласил Гейра, его друга, двух девушек и шестерых африканцев. С этими шестерыми я знаком не был, однако в «Опере» мы разговорились, и я подумал, что знакомых норвежцев у них, наверное, мало, возможно, они толком еще не привыкли к местной жизни, поэтому им я тоже предложил поехать ко мне – пить и болтать дальше. Тот, с кем я разговаривал, кивнул и улыбнулся. Однако сидя той теплой светлой ночью в такси, я думал не о них, а о блондинке, и она, расположившись на сиденье с противоположной стороны, наверное, тоже думала обо мне, потому что, когда мы приехали, я оплатил все три такси и мы уселись пить, – в «Опере» наша компания выглядела маленький, но в мою квартиру еле уместилась, сюда вообще хоть когда-нибудь набивалось одиннадцать человек? – девушка посмотрела на меня и принялась расспрашивать, чем я занимаюсь, как живу и что думаю о факультете и о них.

– О вас?

– Ну да. Просто ты с виду такой высокомерный.

– Я? Высокомерный?

– Ну да. Ты же еще Данте занимался и учился в Академии писательского мастерства. И кое-что соображаешь.

– Соображаю? Я же ничего не знаю.

Она рассмеялась, я тоже, мы пошли на кухню, девушка прислонилась к стене, я оперся на разделочный стол, мы болтали дальше, но слов я почти не слышал, а потом просто взял, наклонился и поцеловал ее. Подошел к ней, обнял ее, прижал ее к себе, мягкую, податливую и сговорчивую. Шепотом предложил ей пойти в соседнюю комнату. Там жил Юне, однако сейчас он уехал в Ставангер, и мы опустились на его огромный водяной матрас. О, какая же она была чудесная. Я навалился на нее сверху, она обхватила меня руками, но тут я уловил сзади какое-то движение и обернулся.

На пороге стоял один из африканцев. Он смотрел на нас.

– Выйди, – сказал ему я, – мы хотим побыть наедине.

Он не двинулся с места.

– Не стой тут, ты же понимаешь, – сказал я. – Will you please leave the room?[25]

Он не двинулся с места.

– Да не обращай внимания, – сказала девушка, – иди сюда.

Я послушался, и скоро все закончилось. Перевернувшись на спину, я увидел, как африканец выходит из комнаты.

– Быстро мы, – сказала она.

С издевкой?

Нет, она улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Давно мне этого хотелось, – сказала она, – жаль, что быстро. Но мне пора. Уже поздно. Увидимся.

Она ушла, я заснул, а когда проснулся, в голове стучала боль, а в квартире никого не было. Исчезли две бутылки с выпивкой, а с ними и бумажник, который я оставил на полке для шляп.

В нем были все мои деньги.

Я сел и закрыл руками лицо.

Зачем я все это сделал?

Зачем? Зачем? Зачем?

* * *

Чувство вины не имело дна. Стыд сжигал меня с момента, как я просыпался, и пока вновь не засыпал. Мысль о содеянном не покидала меня. Она прилепилась ко мне намертво.

Вот что действительно ужасно. Когда чувства раздирают тебя на куски. И я сам виноват, сам это натворил.

Почему, почему, почему?

Мне же не хотелось. Мне хотелось вести тихую, спокойную и мирную жизнь с Гунвор, и все, ничего сложного, с этим любой справится. Гунвор – изменяет ли она мне? Делала ли она что-либо подобное?

Нет, разумеется, нет.

А приходили ли ей когда-нибудь в голову подобные мысли?

Нет, разумеется, нет.

Она честная, прямая, искренняя, добрая и хорошая.

Нельзя, чтобы она узнала.

Блондинка говорила, что летом собирается работать в отеле в Хардангере, и на следующий день я позвонил туда и попросил соединить с ней. Я боялся этого разговора, унизительного и недостойного, но неизбежного, деваться мне было некуда. Услышав мой голос, девушка обрадовалась.

– Привет! – сказала она. – Рада слышать!

– Я вот зачем звоню, – начал я, – у меня есть девушка. И знать о том, что произошло, ей нельзя. Обещаешь, что никому не скажешь? Что все останется между нами?

Она помолчала.

– Конечно, – сказала она наконец, – ты мне звонишь это сказать?

– Да.

– Ладно.

– Ладно?

– Пока.

– Пока.

* * *

Прошло много часов, прежде чем я позвонил Гунвор – мне хотелось, чтобы случившееся по возможности не омрачало наше общение.

Разумеется, она обрадовалась. Разумеется, она по мне скучала. Разумеется, с нетерпением ждала встречи со мной.

Я знал, что недостоин ее. И все же изворачивался. Я врал, и мы отдалялись друг от друга, хотя она этого и не понимала. Я ненавидел себя, мне следовало порвать с ней, не ради себя, а ради нее, она заслуживает лучшей участи.

Почему же я этого не сделал?

Я почти решился и все же не смог.

На следующее утро я сел в автобус и поехал в Саннвикен, находя в этом утешение – даже в больничном запахе, даже в неутешительном зрелище, которое представляли собой эти люди, сданные сюда на хранение, было утешение. В этом жизнь, и в том, что я делаю, тоже жизнь. Мне от нее не увильнуть, мне придется ее принять. Что сделано, то сделано. Сейчас я раздавлен, и это будет продолжаться несколько недель, однако время все сглаживает, даже самое ужасное, образуя прослойку, минута за минутой, час за часом, день за днем, месяц за месяцем, и оно такое огромное, что события в конце концов растворяются и исчезают. Они никуда не деваются, но от них тебя отделяет время, минуты, часы, дни и месяцы, так что события больше не ощущаются. А важны как раз ощущения, а не мысли или воспоминания. Я медленно освобождался, все время цепляясь за мысль, спасительную мысль: если Гунвор не знает, то ничего не было.

Ничего и не было – она вернулась, и сперва во мне всколыхнулся стыд, я лжец и изменник, плохой и злой человек, несколько недель, когда она была рядом, я ни о чем другом и не думал, а потом все утихло, превратившись в неотступное, но усмиряемое ощущение где-то на границе сознания.

От ее улыбки мне делалось больно; когда она говорила, что любит меня и что я лучшее, что с ней случилось, – мне делалось больно. А потом боль прекратилась.

* * *

Мы с Эспеном чуток поискали квартиру, посмотрели парочку, ни одна не понравилась, и в итоге мы разъехались – Эспен снял квартиру за городом, я въехал в коллективное жилье в Нёстете, где прежде жил Асбьорн.

Однажды мне пришло письмо из «Виндюет». Остановившись возле почтовых ящиков, я наспех вскрыл конверт и пробежался глазами по строчкам. Они получили свыше тысячи пятисот текстов, выбрали из них тридцать, в том числе и мой.

Что-то не сходилось, и я снова перечел письмо.

Да, так и есть. Мой рассказ приняли для номера дебютантов.

Я спустился в свое новое жилище, уселся в кресло и опять прочел письмо.

Где-то ошибка. Видимо, им наприсылали крайне некачественных текстов. Но полторы тысячи? От полутора тысяч авторов? Неужели все они настолько плохи?

Нет, вряд ли.

Значит, спутали меня с кем-то. Каким-нибудь Крамсгором, или Кнутсгором, или еще кем-нибудь.

Я расхохотался.

Меня приняли!

* * *

Через несколько дней меня призвали на альтернативную службу. В конце осени мне предстояло поехать в Хюстад, а оттуда отправиться куда-нибудь на шестнадцать месяцев. Меня это устраивало, два с лишним года в Саннвикене – более чем достаточно, а учиться не тянуло.

Я по-прежнему работал в больнице и писал рецензии на книги для «Студвеста», а еще Ханс предложил мне делать интервью, в первую очередь с писателями, ведь это как раз моя сфера, но также с учеными и другими интересными для студенческой газеты людьми. В остальном с газетой я дела не имел – только забегал туда, брал маленький диктофон, записывал интервью, дома набирал его на компьютере и относил в редакцию. Ханс считал, что получается у меня хорошо, и, по его словам, многие другие тоже так думают.

Прямо перед отъездом в Хюстад я получил по почте два экземпляра дебютантского номера. Я открыл на странице с моей новеллой, рядом с заголовком «Дежавю» разместили мою фотографию, увеличили маленький паспортный снимок, в колонке с информацией об авторе стояло мое имя, год рождения и профессия, в качестве которой я указал «безработный». Смотрелось неплохо, я не рисуюсь, не выделываюсь, вот уж нет, и почти ничего о себе не рассказываю.

О дебютантском номере написали во всех крупных газетах, во многом потому, что в предыдущем аналогичном номере, выпущенном в 1966-м, напечатали тексты писателей, впоследствии прославившихся, – Эйстейна Лённа, Эспена Ховардсхолма, Кнута Фалдбаккена, Хьерсти Эрикссон, Олава Ангелла и Тура Обрестада, поэтому, когда сейчас, спустя двадцать шесть лет, «Виндюет» вновь решился на подобный номер, многие надеялись, что подрастающее поколение такое же сильное. Большинство, однако, пришло к выводу, что надежды не оправдались. Во всех рецензиях упоминались наиболее перспективные авторы; моего имени среди них не было. Оно и неудивительно – мой рассказ в числе слабейших, его, наверное, вообще зря выбрали. Когда я долетел на самолете до Молде, а там сел в автобус до Хюстадвики, я отстранился от всего этого. Мне скоро двадцать четыре, несколько лет жизнь моя никуда не двигалась, я не развивался ни в каком направлении, не делал ничего нового, существовал по инерции, которая сложилась в первые месяцы моего пребывания в Бергене.

Сейчас, глядя по сторонам, я не видел ни единого просвета, повсюду было более-менее одно и то же. Поэтому альтернативная служба представлялась мне подарком. Она позволяла отложить все на шестнадцать месяцев. Больше года за меня будут все решать, лишат ответственности за собственную жизнь, по крайней мере за ту ее часть, что связана с учебой, работой и карьерой.

* * *

Как-то раз рано утром кто-то из персонала постучался ко мне в комнату и, разбудив, попросил подойти к телефону. Было всего шесть утра, значит, что-то случилось, я поспешил к телефонной будке в конце коридора и поднес к уху трубку.

– Алло? – сказал я.

– Привет, это мама.

– Привет.

– Карл Уве, боюсь, у меня плохие новости. Дедушки не стало. Сегодня ночью.

– О нет.

– Он умер по дороге в больницу. Вечером позвонила Хьеллауг, она вызвала скорую, а Юн Улав поехал к нему. Он был там, когда дедушка умер. Думаю, дедушка не мучился. Все произошло быстро.

– Хоть это хорошо, – сказал я.

– Да, – согласилась мама.

– Он был уже старенький.

– Это да.

Похороны предполагались примерно через неделю, я попросил отпуск, мне его дали, и через несколько дней я полетел в Берген, оттуда мы с Гунвор на катере добрались до Рюшедалсвики, мама встретила нас и по омытым дождем ноябрьским ландшафтам повезла через маленький горный район до Офьорда, где дедушка прожил всю жизнь. Он родился в 1908-м, в бедной семье, каких в те времена было немало. Матери лишился в раннем детстве. Отец строил дома и ловил рыбу. Впоследствии отец женился снова, у него родилась дочь, а когда однажды зимой в тридцатые годы вышел в море ловить рыбу и почувствовал себя плохо, а вскоре умер в больнице Флурё, дедушка потребовал себе дом, в котором жила мачеха с маленькой дочкой. Возбудили судебный иск, и дедушка дошел до самого Верховного суда и выиграл дело. Мачехе и единокровной сестре пришлось покинуть дом, дедушка поселился в нем сам и прожил там до конца жизни. В 1940 году он женился на Кирсти Ордал, с 1942-го по 1954-й у них родилось четверо детей, дедушка с бабушкой тащили на своих плечах крохотную ферму, он работал шофером, разводил норок и пчел, выращивал ягоды, держал нескольких коров и кур. Дети, кроме младшего, разъехались, дедушка вышел на пенсию, его старшая дочь стала учителем средней школы, средняя – преподавателем на курсах медсестер, младшая – психологом, а единственный сын – судовым сантехником и поэтом. Так все было, так все стало, а теперь все закончилось.

Мы подъехали к дому, распахнули дверцы и вышли из машины. Шел дождь, и пока я открывал багажник и доставал из него пакет с костюмом и маленький чемоданчик, ноги у меня успели увязнуть во влажном гравии.

На крючке в прихожей висели дедушкин комбинезон и его черная кепка с маленьким козырьком. На полу стояли его сапоги.

Из гостиной доносились голоса, я оставил вещи и вошел внутрь. Там меня встретили Хьеллауг, Ингунн, Морд и Хьяртан, они поздоровались, спросили, как нам с Гунвор живется в Бергене. А Ингунн спросила, не голодные ли мы. В гостиной витала радость, как всегда, когда они встречались. Вот кого он оставил после себя, подумал я. Хьеллауг, Сиссель, Ингунн и Хьяртана. Их мужей – Магне, Кая Оге и Морда. Их детей – Анн Кристин, Юна Улава, Ингрид, Ингве, Карла Уве, Ингвиль, Удина и Сёльве. Завтра мы его похороним. А сейчас будем ужинать и разговаривать.

* * *

Плотные хлопья тумана ползли над густым, темно-зеленым, почти черным ельником на склоне холма за озером. Было девять утра, мама попросила меня набросать на дорогу у ворот еловых веток. Такова старая традиция. Под дождем я дошел туда, положил ветки на гравий, взглянул на дом, на светящиеся этим серым утром окна. Я плакал. Не от смерти и холода, а от жизни и тепла. Я плакал от того, что существует доброта. Плакал, потому что видел в тумане свет, плакал по живым в доме умершего и думал, что нельзя тратить жизнь впустую.

* * *

В церкви Юн Улав должен был произнести речь, но так рыдал, что не выдавил ни слова. Он попытался, но не смог, едва открыв рот, он принимался всхлипывать. По окончании службы мы вынесли гроб из церкви и погрузили его в катафалк. Мы сели в мамину машину и медленно проехали по деревне, мимо дома, к кладбищу на холме над фьордом, где дожидалась готовая могила. До нее мы несли гроб на плечах. Мы пели, и бескрайнее пространство вокруг удивительно откликалось на наше пение. Под нами виднелся фьорд, серый и тяжелый, на противоположном берегу отвесно уходила в воду скала, словно обернутая в тучи и туман. Священник бросил на гроб горсть земли. Из земли взят, в землю и возвратишься. Мама на миг остановилась перед могилой. Она склонила голову, и меня вновь накрыли слезы, последний приступ, потому что оттуда мы поехали в дом культуры, где все угощались горячим мясным супом, и настроение улучшилось, все осталось позади, жизнь продолжается уже без дедушки.

* * *

Вернувшись в Хюстад, я стал обзванивать организации в Бергене, где требовались альтернативщики, и меня сразу же пригласили на студенческое радио: у меня имелся двухлетний опыт работы на городском радио, так что, заехав на Рождество к маме в Йолстер, я через несколько дней явился в студенческий центр, чтобы провести свой первый день на альтернативной службе. Дверь в помещение на втором этаже, где находилось студенческое радио, газета «Студвест» и разные другие студенческие организации, была заперта, поэтому я ждал редактора внизу, расхаживал туда-сюда, читал объявления, смотрел на книги в книжном магазине «Студия», потом сел и закурил; я прождал почти час – что же случилось, неужели я перепутал день?

Редактор появился спустя полтора часа после назначенного времени.

Как, неужели это он?

Ко мне направлялся жирный длинноволосый парень в очках. На нем были джинсы, джинсовая куртка, на ногах – высокие желто-черные футбольные ботинки с резиновыми застежками, мы такие носили в детстве, пока из нас не собрали футбольную команду и не выдали нормальные бутсы. Три года назад я как-то раз побывал у него в гостях – я тогда еще напился и курил траву. Передо мной словно разверзлись ворота ада. Он – редактор? Как такое возможно?

– Привет-привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я, – это ты редактор студенческого радио?

– А то.

– Я однажды у тебя дома напился, помнишь? Давно дело было.

– Конечно. Ты совсем тогда с катушек слетел, да?

– Я нет. А вот ты слетел!

Он тихо, заливисто рассмеялся. Смех казался его частью, окружал его точно облаком, парень смеялся почти на каждом слове. А потом вдруг посерьезнел.

– В тот вечер что-то произошло, мы и сами поняли, что перегнули палку. По-моему, мы еще пару раз напились и завязали. Пер Рогер уехал за границу, и когда вернулся, взялся за ум. А я – ну, сам видишь, где я работаю! Ну ладно, пошли, покажу тебе тут все. – В руках у него звякнула большая связка ключей.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Помещение радио находилось в самой глубине. Три письменных стола, мягкий уголок, шкафы вместо перегородок.

– Вот твой стол, – он кивнул на ближайший. – Я сижу вон там. А все остальные пользуются оставшимся. Но основная движуха в студии. Ты там был?

Я покачал головой.

– Ты в основном будешь работать там. Твоя главная обязанность – забивать названия архивных пластинок в компьютер.

– Серьезно? – спросил я.

Он расхохотался.

– Еще архивировать расписание программ. Документы по авторским правам. Вести учет бобин. Если будет время, можно перекидывать их на цифровые аудиокассеты. Варить кофе. Покупать кофе. Так, что еще? Ходить на почту. Почты у нас целая куча. Ха-ха-ха! Итак, есть у нас что-нибудь скучнее? Наверное, вести протокол на планерках? Прибираться в студии. Пылесосить. Ксерить флаерсы. Ксерить документы для планерок. Мы так рады, что у нас тут появился альтернативщик, что аж не верится. Ты – на самой нижней ступеньке иерархии. Ты будешь вместо собаки! Вот твои должностные обязанности – быть вместо собаки! Будешь, как собака, исполнять все мои указания. Тут все зависит от меня. – Он улыбнулся, я улыбнулся в ответ.

– Ладно, – согласился я, – с чего начинать?

– Все начинается с кофе. Сваришь, или как?

Я занялся кофе – сходил в туалет за водой, насыпал в фильтр кофе и включил кофеварку, пока Гауте работал. Кроме нас двоих в редакции никого не было. Я сел за свой стол, посмотрел, что там в ящиках, обошел кабинет, изучая содержимое шкафов, выглянул в окно – оно выходило в парк, где деревья тянули к небу черные ветки. Когда кофе сварился, я налил две чашки и поставил одну перед Гауте.

– Чем занят? – спросил я.

– «Вольфенштейном», – ответил он.

– «Вольфенштейном»?

– Ага. Действие происходит в бункере Гитлера. Задача – подняться вверх по этажам. Сам хозяин на верхнем этаже. Но повсюду нацисты, так что это непросто. И чем выше поднимаешься, тем сложнее.

Я встал у него за спиной.

Снизу на экране двигалось из стороны в сторону дуло ручного пулемета. Впереди виднелся лифт. Внезапно дверь распахнулась, и из нее высыпали одетые в белое солдаты.

– Опаньки, – обронил Гауте.

Они заметили «его», раздались выстрелы, солдаты стояли за углом, парочка свалилась на пол, но затем приехал еще один лифт с солдатами, Гауте ранили, и экран окрасился кровью.

Было неприятно, потому что коридор, заполненный солдатами, ты видел словно вживую, и я подумал, что смерть как раз такова: глаза заливает кровью, game over.

– Я в нее раньше пару раз только играл, – сказал он, – на твоем компьютере она тоже установлена. И еще Doom. – Он потянулся. – Ну что, сворачиваемся на сегодня?

Я посмотрел на него:

– Предполагается, что мой рабочий день составляет восемь часов. К этому очень внимательно относятся. Мне надо всякие отчеты писать и прочую лабуду, а ты должен будешь подписывать.

– Кому надо? Я тут больше никого не вижу.

– Ну ладно, – сказал я, – но, может, хоть кофе допьем?

Позже выяснилось, что в случае с Гауте внешность обманчива. Мне он показался халтурщиком, лоботрясом и прогульщиком, но я ошибся. Амбициозный, он фонтанировал идеями о том, как улучшить радио, и за время моей работы там успел провести реорганизацию, так что оно стало более профессиональным как в плане подбора музыки, так и с точки зрения технического оснащения, и пленка, которую я резал в первые месяцы работы, поскольку программы редактировались вручную, спустя шестнадцать месяцев вообще исчезла из обихода, уступив место «цифре». В «Вольфа» он рубился лишь в отсутствие работы, а я, в отличие от него, совершенно помешался и нередко уходил домой в два часа ночи, без остановки играя с четырех часов вечера, порой я приходил рано утром и, когда остальные являлись к утреннему выпуску, уже сидел там и играл. Мы проводили и групповые игры, в которые, похоже, я втянулся еще больше, все свободное время выкупая и перепродавая игроков и проводя игру за игрой, пока моя команда не выиграла Кубок Европы, на что ушло несколько недель. После подобной двенадцатичасовой сессии голова у меня делалась холодной и пустой, это была бессмыслица, возведенная в систему, но бросить я был не в силах, я подсел.

На радио я познакомился еще с одним явлением, неведомым мне прежде, – интернетом.

Он тоже вызывал зависимость. Перескакивать с сайта на сайт, читать канадские газеты, смотреть дорожные сводки из Лос-Анджелеса в режиме реального времени или на моделей из «Плейбоя», которые медленно появлялись передо мной, сперва нижняя часть снимка, на которой могло быть что угодно, а потом сама девушка медленно заполняла экран, словно вода стакан: вот ноги, а вот… охренеть, она вообще, что ли, без трусов? А потом появлялась грудь, плечи, шея и лицо, они воссоздавались на экране компьютера в помещении студенческого радио, посреди ночи, на пустом этаже. Рейчел и я. Тони и я. Сьюзи и я. Интересно, у «Хастлера» тоже есть своя страничка? А Рильке – писал ли кто-нибудь о «Дуинских элегиях» Рильке? И есть ли в интернете фотографии Трумёйи?

* * *

После Рождества вернулся альтернативщик, которого я замещал, и мы с ним вместе пересмотрели мои рабочие обязанности. Он удивился, узнав, что я не умею резать пленку, не работаю звукорежиссером, да на самом деле вообще ничего не умею. На кристиансаннском радио был свой звукорежиссер, от меня требовалось только говорить в микрофон либо в студии, либо там, где я брал интервью. Все остальное делал он. Здесь все было иначе. Он изумленно уставился на меня, узнав, что я записываю все, что мне предстоит сказать, даже простейшие реплики, например «Вас приветствует студенческое радио», а не импровизирую, как сам он и все остальные, кто там работал. Зато я быстро учился. На каникулах альтернативщику приходилось вести эфиры, то есть работать в одиночку, включать микрофон, ставить джингл-радио и джингл-программы, объявлять программу, если я запускал повтор, или ставить записи и болтать, возможно, вызванивать кого-нибудь и проводить интервью, все это нравилось мне все сильнее, делать эфир самостоятельно – это адреналин, и чем сложнее оказывался эфир, тем больше адреналина он мне приносил. В обычное же время эфиров я не вел, кроме разве что коротенькой сводки студенческих новостей, которую передавали ежедневно и на подготовку которой у меня уходило все утро: в поисках студенческих новостей я просматривал газеты, потом все записывал и зачитывал. Помимо этого, я готовил материал для программ по культуре, проводил интервью с писателями и читал в эфире книжные рецензии, каждый день благодаря случай за то, что попал на радио, а не, например, в Саннвикен или другую больницу. Я звонил Улаву Ангеллу, переводчику «Улисса», и задавал ему вопросы про перевод. Фредрик Вандруп резко раскритиковал Уле Роберта Сунде, и тогда я позвонил Вандрупу, а после Сунде, прочел несколько комментариев и объединил все это вместе. Когда в Берген приехал Даг Сульстад, я отправился к нему в гостиницу и взял интервью. Впервые в жизни я занимался тем, что по-настоящему мне нравилось. И я был такой не единственный – работали здесь с энтузиазмом, но атмосфера при этом оставалась расслабленной, студенческое радио не привлекало тех, кто стремился вперед и вверх, наоборот, и в студии, и в офисе сотрудники целыми днями ничего особенного не делали, только пили кофе, курили, болтали, иногда просматривали только поступившие пластинки, листали газеты и журналы. Первые недели я молчал, кивал, приветствуя тех, кто пришел, работал как можно усерднее, если выдавались свободные пятнадцать минут, вбивал в компьютер названия пластинок или бегал на почту и обратно. На планерках я помалкивал, только записывал все, что говорят другие. Со временем я стал узнавать всех в лицо и даже запомнил имена. Я единственный сидел на месте все время, поэтому все знали, кто я, и со временем у меня вошло в привычку перекидываться с каждым парой слов, иногда я мог и анекдот рассказать. Как-то посреди планерки Гауте внезапно повернулся ко мне и спросил: «А ты что скажешь, Карл Уве?» К собственному удивлению, я понял, что все остальные с интересом смотрят на меня, словно и впрямь полагая, будто мне есть что сказать.

В начале следующего семестра к нам пришли новые сотрудники. Гауте попросил меня придумать флаерс – первое настоящее задание, и я боялся, что не справлюсь, весь вечер бился над заголовком, в итоге, остановившись на «Студия для студентов» и пожертвовав своей любимой гравюрой Доре к «Божественной комедии», я вырезал из книги самую последнюю, где они видят Бога, свет последний и первый, наклеил на листок, который размножил в двухстах экземплярах, и весь следующий день раздавал флаерсы в вестибюле студенческого центра, кишащего новыми студентами. Через несколько дней на общее собрание явилась толпа народа. Большинство стояли или сидели, молча слушая Гауте, но некоторые задавали вопросы, и среди них я заметил молодого парнишку с бритой головой и в очках в стиле Адорно – я обратил на него внимание еще и потому, что на столе перед ним лежал роман Уле Роберта Сунде «Конечно, она позвонила бы». Это был знак и сигнал, код для посвященных, немногочисленных и оттого особенно ценных. Он читает Сунде, значит, и сам пишет.

Через несколько дней после собрания начались собеседования. Мы с Гауте, расположившись в кабинете для совещаний, задавали вопросы одному соискателю за другим, а я делал пометки. Роль мне досталась странноватая, ведь я ничего не умел, во всяком случае, не больше их, и тем не менее они прилежно сидели передо мной, ерзали на стуле и старательно отвечали на вопросы, а от меня ничего подобного никто не требовал. Потом мы смотрели списки кандидатов, обсуждали впечатления, и то, что мне разрешалось выбирать, тоже было странно. Три девушки показались мне особенно красивыми, одна, с голубыми глазами и черными накрашенными ресницами, смотрела на нас испуганно, длинные светлые волосы, высокие скулы – ее непременно надо принять. Вторая – брюнетка с длинной косой – постоянно чуть шевелила губами, таких красивых губ я еще не видал, она сидела, выпрямив спину и положив руки на колени, с невероятным изяществом, и, когда она сказала, что играет на ударных, я пропал. Ее тоже надо принять. Гауте расхохотался и добавил, что у нее к тому же есть опыт работы на радио и кандидат она достойный. Парня с книжкой Сунде тоже берем, и прилизанного типа из Школы экономики, чтобы разбавить богему, и совершенно точно – девчонку, которая шарит в классической музыке…

Прошло еще несколько недель, штат был укомплектован, а я потихоньку освоился и больше не тревожился каждый раз, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Наоборот, я бежал на работу с радостью. На радио у меня впервые за все мое пребывание в Бергене появился собственный круг общения, раньше все мои контакты строились через Ингве или Гунвор, а теперь нет, это было здорово, хотя и создавало свои сложности. В моей жизни началось нечто новое, вне наших с Гунвор отношений, хотя сами отношения не изменились, – мы встречались уже почти четыре года, были друг дружке лучшими друзьями, ничего не скрывали, кроме самых ужасных моих поступков, которые по-прежнему жили во мне, но не в ней, она ни о чем не подозревала и смотрела на меня как на хорошего человека. Правда, когда она заходила ко мне на радио, это было неправильно, мне делалось не по себе, словно я предаю ее одним тем, что здесь нахожусь. Я понимал, что между нами все кончено, но сказать не мог, не хотелось причинять ей боль, не хотелось разочаровать ее, не хотелось разрушить что-то в ее душе. Кроме того, наши жизни переплелись и иным образом: она стала частью нашей семьи, особенно для мамы, которая очень привязалась к Гунвор, и для Ингве, которому она очень нравилась, и для более дальних родственников, например маминых сестер и брата, а я, соответственно, стал частью семьи Гунвор. Мало того – в прошлом году она познакомилась с Ингвиль, они сдружились, и Гунвор въехала в коллективное жилье, где жила Ингвиль, в тот самый дом, где в былые времена обретался Флёгстад, в последние годы там жили в основном арендальцы, то есть друзья Ингве.

Хватит ли у меня сил разорвать все эти связи?

Нет.

Я слишком слаб.

Вот я и вел своего рода двойную жизнь, выстроив стену между двумя ее частями, и надеялся, что все решится само собой.

* * *

Парня, который принес на собеседование роман Уле Роберта Сунде, звали Туре, он приехал из Ставангера, а на планерках каждый раз придумывал что-нибудь новое. Однажды утром мы с ним разговорились. Я спросил, как ему Сунде, он ответил, что от безысходности запустил его книжкой в стену и что пишет об этом эссе, которое позже постарается пристроить в какой-нибудь журнал.

– Ты его вообще читал? – спросил он.

– Этот роман – нет. Одолел только двадцать страниц. Но я читал про Одиссея. Не помню, как он называется.

– «Полифоническое», – подсказал он.

– Да, точно. Я курсовую про Джойса писал. Так что мне эта традиция вообще интересна.

– А я больше по Беккету.

– Тебе секретарь нравится больше хозяина?

Он улыбнулся:

– Как-то ты неуважительно про него. А ведь Беккет офигенный.

– Это да.

– Вообще-то я как раз работаю над романом прямо под Беккета. Хотя под Беккета – это я загнул. Ну, по крайней мере, он абсурдистский.

– Ты пишешь роман?

– Ага. Весной, глядишь, буду в издательства рассылать. А потом, как обычно, отказы посыплются. Мол, интересно и все дела, но, к сожалению, и все такое прочее. У меня уже шестнадцать штук накопилось.

– Шестнадцать отказов?

– Ага.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать. А тебе?

– Двадцать четыре. У меня всего один отказ.

– Ты, значит, тоже пишешь?

– Да… Вернее, не совсем.

– Так пишешь или нет?

– Зависит от того, как понимать…

– В смысле «как понимать»? Ты либо пишешь, либо нет. Здесь, насколько я могу судить, третьего не дано.

– Ну, тогда пишу. Но ничего особенного.

– А издавался где-нибудь?

– Один рассказ напечатали. В дебютантском номере «Виндюет».

– Правда? – Он покачал головой. – Шестнадцать-один по отказам в мою пользу и один-ноль по изданиям в твою.

– Ну да, – согласился я, – звучит, может, красиво. Но рассказ, который напечатали в «Виндюет», довольно так себе.

– Мы три минуты с тобой разговариваем, а ты уже дважды успел себя поругать. Вижу тут определенную закономерность. Свойство характера.

– Нет, на самом деле это правда. Характер ни при чем. Это объективный факт.

– Ну да, ну да. – Он взглянул на часы: – Мне пора на занятия. Может, выпьем потом пива? Ты во сколько заканчиваешь?

– В полпятого.

– Давай тогда в пять в «Опере»?

– Давай, почему бы и нет? – сказал я.

Он прошел по коридору мимо перегородок и скрылся на лестнице.

* * *

Когда я вечером пришел в «Оперу», он сидел за столиком один. Я взял пиво и уселся напротив.

– Я прочел твой рассказ, «Дежавю», – улыбнулся он. – Хороший.

– Прочел? Прямо сегодня? Где ты его взял-то?

– В библиотеке. Там от Борхеса много, согласен?

– Да. Или от Кортасара.

Я смотрел на него и улыбался. А он из тех, кому и впрямь до всего есть дело. Стал бы я заморачиваться и искать в библиотеке рассказ какого-то малознакомого парня, с которым собираюсь выпить пива? Да ни за что на свете. А вот Туре заморочился.

Невысокий и невероятно деятельный, он производил впечатление открытого и приветливого, такие то и дело посмеиваются, поглядывают по сторонам, отпуская реплики и не боясь, что их неправильно истолкуют, – но в то же время я замечал в нем некую замкнутость, она проявлялась после того, как он окунался в общение: Туре вдруг выпадал из действительности, взгляд его делался пустым, что бы вокруг ни говорили, он ничего не слышал, продолжалось такое лишь несколько секунд, со стороны было почти незаметно, однако я увидел это еще на первых планерках, и мне стало любопытно.

– Ты давно тут живешь? – спросил он, глядя на меня поверх пивной кружки.

– Четыре с половиной года, – ответил я. – А ты?

– Всего полгода.

– Что изучаешь?

– Литературоведение. А потом собираюсь философией заняться. А ты?

– До второго курса доучился, тоже литературоведение. Но давно. В моей жизни три года ничего не происходит.

– Уверен, что происходит, – сказал он.

Он словно не желал знать о том, что обстоятельства могут быть плохими. Но я ничего не сказал, пил пиво, глядел в окно: на улицы, холодные и серые, на прохожих в пальто и плащах, один даже был в толстом пуховике. Я снова посмотрел на Туре. Он улыбнулся, улыбка и последовавший за ней смех точно приподняли его и пододвинули вперед.

– В Ставангере я играл в группе, – сказал он, – в той тусовке все друг дружку знают. В старших классах я познакомился с чуваком, у которого собственная студия звукозаписи и маленький магазин пластинок в Ставангере. Его зовут Юне. Он уехал на год в Берген, учиться. И рассказывал, что снимает квартиру пополам с одним психом. Этот псих играет на ударных, читает книги и собирается стать писателем. И больше ничем не занимается. Там у него все книгами завалено, сосед совсем на них помешался. Ну, типа, романы Достоевского в буфете на кухне, а в туалете – собрание сочинений Сандемусе. И еще он в группе играл, тоже студенческой.

– И как же она называлась? – спросил я.

– «Кафкаварка», – ответил он. – Знаешь их?

Я кивнул:

– Да. Я там на ударных играл.

Туре откинулся на стуле и уставился на меня:

– Так это ты? Это ты – сосед Юне?

– Да. Ты же поэтому все это мне и рассказал? Ты сразу догадался, что это я?

– Нет. Нет. Конечно нет.

Он помолчал.

– Какова вообще вероятность, – спросил он наконец, – что им окажешься ты?

– Не сказать чтоб ничтожная, – сказал я. – Берген – город маленький, ты и сам это скоро поймешь. А Юне передавай привет и скажи, чтобы он не заливал. Все со мной было в порядке. Книги я читал, это верно, но по всей квартире они не валялись. Хотя, может, Юне так и показалось, он не из тех, кто любит литературу.

– А правда, что у вас были крысы?

– Да. – Я рассмеялся.

Каких еще, интересно, небылиц наплел Юне? Я представил, как он стоит в своем магазинчике, а вокруг топчутся старшеклассники: «В Бергене, парни, там чего только нету».

На самом деле я и читал в то время не особо много. Просмотрел несколько штук, но поверху, а не штудировал, как, например, Эспен. На ударных почти не играл. А крысы… да, две штуки я видел. Одна попала тогда в крысоловку, а вторая нажралась крысиного яда, сдохла и разлагалась внутри лестничной стены.

– Вы еще играете? – спросил Туре.

Я покачал головой.

– А ты?

– Тоже. Здесь – нет.

Мы просидели два часа. Нам нравилась одна и та же музыка – брит-поп и инди, разве что вкус у него был взыскательнее и категоричнее, чем у меня. Его кумиром были Kinks. На втором месте располагались XTC. Еще он много говорил о The Smiths и Japan, R.E.M., Stone Roses, Боуи, Depeche Mode, Костелло и Blur. Когда я упоминал группу, о которой он прежде не слышал, я замечал, что он старается запомнить название. Boo Radleys, говорил я, обязательно их послушай. И еще The Aller Værste! – неужто ты и правда их не знаешь? Это же великая норвежская группа!

Болтали мы с ним и о литературе. Туре был в курсе всех новинок. Он читал все – романы, поэтические сборники, все.

– Ты слышал про Эспена Стюэланна? – спросил я немного погодя.

– «Медленный танец из горящего дома»? – подхватил Туре.

– Это мой лучший друг, – сказал я.

– Правда? – удивился Туре. – Он крутейший! Давно такого хорошего дебютного сборника не было! Ты его прямо хорошо знаешь?

– Да. Мы учились вместе. Он два года жил подо мной.

– И как он? Вундеркинд, да?

– Да, почти. По крайней мере, энтузиаст. И разбирается в том, что читает.

Туре несколько секунд смотрел перед собой, тихонько посмеиваясь и говоря: «Да-да». Потом резко выпрямился.

– А Руне Кристиансена ты читал? – спросил он.

– Слышал о нем, – ответил я, – но ничего не читал.

– Я тебе принесу его последний сборник. А Эйвинна Берга знаешь?

– Немножко. «Тактику замалчивания» и «Преждевременную молнию». Но имей в виду, стихов я не понимаю. Кстати, Эспен – фанат Берга. И, разумеется, Ульвена.

– Охренеть, вот он крут, – восхитился Туре.

Обсуждая книги Тура Ульвена, мы едва не плакали от умиления. Туре еще нравился Ян Хьерстад и «Нож у горла» Хьяртана Флёгстада, но не остальные его книги, и здесь мы с ним расходились во вкусах. Я решил, что тому есть академические причины. Из норвежских поэтов он, по его собственным словам, выше всех ценил Элдрид Лунден.

– Ты не читал Элдрид Лунден? Карл Уве, ее ты просто обязан прочесть! Это необходимо! «Mammy, blue» – лучший сборник норвежской поэзии всех времен. После Обстфеллера, разумеется. Обстфеллер, Лунден, Ульвен. Я тебе принесу почитать. И еще «Обратная зависимость». Тоже прочти непременно!

* * *

Когда я на следующий день вернулся с обеда, на столе у меня высилась стопка поэтических сборников, а сверху записка:

«Карл Уве,

это тебе почитать.

Твой друг Туре».

Мой друг?

Я отнес книги домой, пролистал, чтобы составить общее представление на тот случай, если придется о них говорить, – с Эспеном я всегда так делал. Туре заглянул на следующий день, мы пошли в столовую выпить кофе, он спросил, какие из книг я успел прочесть, особенно его интересовала «Mammy, blue» – насколько я понял, ее он считал важнее остальных. И теперь ему хотелось, чтобы для меня она тоже стала важной.

Надо же, сколько в нем энергии.

Что точкой приложения этой энергии сделался я, отчасти мне нравилось – в определенном смысле я чувствовал себя польщенным, ведь значит, на то есть причины: я на четыре года старше, учился в Академии писательского мастерства, мой рассказ напечатали в «Виндюет», и скоро там же начнут печатать мои рецензии на книги. Это решилось всего несколько недель назад – для «Студвеста» я взял интервью у Мерете Моркен Андерсен, которая готовилась заступить на должность редактора в «Виндюет» и как студентка Бергенского университета представляла собой отличный объект для интервью. Мы встретились с ней в гуманитарном корпусе, побеседовали с часок, а когда я выключил диктофон, она сказала, что на новой должности хотела бы обновить состав, велико искушение привлечь старых сотрудников, однако она хочет по-настоящему преобразить журнал, может, я соглашусь писать для них?

Глядя на себя глазами Туре, я понимал, что выглядит это все впечатляюще. Но лишь на несколько недель, пока он меня не раскусит и не поймет, как оно на самом деле, что я лишь кошу под писателя, а писать не умею, потому что сказать мне нечего, причем у меня не хватает смелости даже признать это и хотя бы попытаться сделать шаг в сторону от литературы. Я ничего не созидаю и не публикую, я самозванец, я насквозь вторичен.

Я – вторичен, и поэтому интерес Туре я воспринимал болезненно. Но что мне оставалось делать? Сказать: нет, лучше не лезь, ты ошибаешься?

Время от времени он приходил на радио, мы вместе шли в столовую, трепались, иногда он увязывался за нами в бар после работы или по пятницам, когда все желающие выпивали по пиву прямо на этаже и отправлялись в бар или на одну из многочисленных вечеринок, которые устраивал кто-нибудь из сотрудников. Но к работе на радио душа у Туре не лежала, это я сразу понял; все, что там происходит, его не волновало, в дрязги он не встревал, ничего не знал об антипатии, которую одни сотрудники питали к другим, ему было плевать, если кто-то с кем-то мутит, кто-то с кем-то спит, кто-то с кем-то расстался, а о практической стороне радиовещания он не имел ни малейшего представления, да и не хотел его иметь. Свой еженедельный материал он делал качественно, как, например, интервью с Юном Фоссе, на которое ушел весь эфир, или рецензии на театральные постановки и книги, но этим все и ограничивалось. Он принадлежал к известному типу студентов, подрабатывающих на студенческом радио, – такие, как он, устраивались туда, чтобы получить определенный опыт, а затем двигались дальше. Другой тип – это те, кто задерживался надолго, для них радио становилось чем-то вроде хобби, местом, где всегда можно потусоваться и найти себе компанию для похода по барам. В их числе было много ботанов и неудачников, у которых не имелось другой компании и которые иначе просто сидели бы в своих ботанских и лузерских общагах со своими друзьями – ботанами и лузерами. Благодаря им радио было местом намного более приятным, чем, к примеру, «Студвест», куда все стремились разве что за опытом, чтобы потом шагнуть выше, и в то же время их присутствие меня тревожило, ведь для меня радио значило так же много, как и для них, за пределами этой компании друзей у меня было так же мало, как и у них, и в минуты тягостных раздумий я казался себе на них похожим. Впрочем, количество их поубавилось, на радио появилось множество стоящих людей, моих новых знакомых, в том числе и тех, кто работал в редакции новостей культуры, как Матильде, редактор, бойкая на язык, прямолинейная и привлекательная уроженка Северной Норвегии, или смешливая Тересе из Арендала, или Эйрик, высокий, крепкого сложения бергенец, разговорчивый и острый на язык, или немногословная Ингрид из Трёнделага – Туре тоже положил на нее глаз, и мы с ним называли ее Гарбо. Однажды после эфира я остался в студии поработать, а Ингрид прибиралась, и когда она вошла в наш офис, я включил новую аудиопрограмму, ввел несколько слов и нажал на проигрывание.

«Ингрид умерла», – проговорил неживой, механический голос.

«Ингрид умерла».

Ингрид замерла и уставилась на меня темными испуганными глазами.

«Ингрид умерла».

В темноватом помещении, где кроме нас никого не было, это звучало пугающе. Голос словно доносился из могилы.

– Выключи, – велела она, – не смешно. Вообще не смешно.

Я расхохотался. По-моему, как раз было смешно. Но она всерьез напугалась, и я попросил прощения. Ингрид ушла, я остался один, домой идти не хотелось, я побродил по этажу, поиграл в «Вольфенштейна» до трех ночи, вернулся домой, на улицу Нюгордсгатен, вошел в квартиру и улегся рядом с Гунвор, та не проснулась, но во сне обняла меня и что-то пробормотала.

На следующий вечер я собрался на ужин к Туре. Тот зашел на радио и пригласил меня, я согласился, его приглашение меня обрадовало – насколько я знал, у него в Бергене куча друзей, и приглашать меня он вовсе не обязан. После работы я купил бутылку вина, с час поспал, принял душ и пошел через город в Саннвикен – Туре жил в одном из домов на холме. Наверху я обернулся и посмотрел на город, переливающийся огнями между горами в море тьмы.

Квартира Туре находилась на втором этаже, дверь подъезда была открыта, поэтому я поднялся по лестнице, такой холодной, что в резком свете видел, как изо рта валит пар, прошел по узкому, пахнущему плесенью коридору к двери. «Ренберг и Халворсен» – прочел я на бумажке над звонком. Ренберг – это ведь, кажется, фамилия Туре?

Я позвонил.

Дверь открыл улыбающийся Туре.

– Проходи, Карл Уве! – сказал он.

Я разулся, повесил куртку и вошел в комнату, оказавшуюся гостиной. В ней никого не было. А единственным источником света служили три свечки на столе.

– Я что, первый пришел? – спросил я.

– В смысле? – не понял Туре. – Я только тебя и жду.

– Серьезно? – Я огляделся.

Стол, накрытый скатертью, на нем две тарелки, два бокала поблескивают в неровном пламени свечей. Туре по-прежнему с улыбкой смотрел на меня. На нем была черная рубашка и черные брюки.

Он что, гей?

В этом все дело?

– Еда готова, – сказал он, – хочешь, сразу сядем есть?

Я кивнул.

– Я тут тебе красного вина принес, – я протянул ему бутылку, – держи.

– Тебе какую-то определенную музыку поставить? – спросил он.

Я покачал головой и исподволь окинул взглядом комнату, высматривая другие признаки.

– Дэвид Силвиан устроит тебя? «Secrets of the Beehive»?

– Да, мне нравится. – Я подошел к стене.

На ней висел большой постер XTC в рамке.

– Он с автографом, видишь? – послышался у меня за спиной голос Туре. – Однажды летом я поехал в Суиндон, пошел к дому Энди Партриджа и позвонил в дверь. Он открывает, а я говорю – здрасте, я из Норвегии, не подпишете мне тут кое-что? – Он рассмеялся. – Он сказал, фанаты давно к нему не заходят. По-моему, он решил, это прикольно.

– А это кто? – Я показал на фотографию красивой блондинки.

– Это? Это Ингер, моя девушка.

Я так обрадовался, что засмеялся.

– Разве не красотка? – спросил он.

– Еще какая, – сказал я, – а где она сейчас?

– С подружками куда-то пошла. Мне же надо было прибраться перед твоим приходом. Ну давай ужинать!

Мы проболтали весь вечер, можно сказать, всю жизнь друг дружке выложили, как бывает, когда только-только с кем-то познакомишься. Мы придумали сделать серию программ о десяти лучших поп-альбомах, по программе на альбом, а серию назвать «Поп-карусель», в духе шестидесятых, и заодно попытаться вывести десять правил поп-музыки. Еще мы решили основать группу. Туре будет петь и писать песни, у него уже много написано, я стану играть на ударных, позовем Ингве с гитарой, значит, не хватает только басиста.

Туре непрестанно расхаживал между креслом и проигрывателем, то и дело ставил новые песни любимых групп – хотел, чтобы я их услышал, обращал мое внимание на разные нюансы, на фразировку мелодии, например, или на особо удачную строчку в тексте. О, вот это отлично, говорил он, ты послушай, ну охренеть просто, да? Вот! Слышал?

Он рассказал, что сосед под ними – настоящий псих, по утрам, когда они уходят, он следит за ними в окно, а по ночам воет и мычит. Рассказал, что учился вместе с Ингер в старших классах, но тогда она его бесила, потому что, как и все клевые девчонки, состояла в организации «Природа и молодежь», однако впоследствии он в нее по уши влюбился. Что у него есть старший брат, что родители в разводе, мама – потрясающий человек, бабушку по материнской линии он боготворит, а отец – алкоголик без тормозов. И работает учителем. Я сказал, что мои родители тоже разведены и что мой отец тоже учитель и алкоголик. Мы долго о них говорили. У меня возникло ощущение, будто мы братья, и я проникся к Туре безграничной нежностью.

Он встал и принес из спальни рукопись.

– Вот он, – сказал Туре, – мой роман. Я вчера закончил. Хотел попросить тебя – может, прочтешь, прежде чем я начну его рассылать?

– Конечно, – согласился я, – с удовольствием.

Он протянул мне роман. Я взглянул на заглавие. «Куб Такка. Роман Туре Ренберга». В этот момент дверь открылась и в квартиру вошла девушка с фотографии. Щеки у нее раскраснелись – может, от холода, а может, она очень быстро понималась по лестнице.

– Приве-ет, – сказала она.

– Привет, – поздоровался я.

Она подошла и, пожав мне руку, уселась в кресло рядом с Туре и поджала ноги.

– Наконец-то я познакомилась с самим Карлом Уве! – воскликнула она. – Какой ты высоченный!

– Это мы низенькие, – сказал Туре, – из племени коротышек.

Они засмеялись.

– Так, – снова заговорила девушка, – я есть хочу. Еда осталась?

– На кухне немного осталось, – ответил Туре.

Она встала и скрылась на кухне.

– Сколько сейчас времени? – опомнился я.

– Половина первого, – ответил Туре.

– Значит, пора мне домой. – Я встал: – Спасибо тебе за ужин!

– На здоровье. – Туре проводил меня в прихожую. – Ты когда прочтешь?

– На выходных. Заходи в понедельник, и обсудим.

– Хорошо!

Ингер вышла в прихожую, я попрощался, прикрыл за собой дверь и вышел в город.

* * *

Действия в романе почти не было, сюжет считай что отсутствовал, текст строился вокруг главного героя по имени Такк и его одинокой скучной жизни в некой квартире. Написано было неплохо, но настолько отдавало Беккетом, что смахивало на подражательство. Роман не имел никакого отношения к Туре, к его характеру и темпераменту. Обсуждая с ним текст, я напрямую ничего не сказал, не хотел задеть или ранить его, и все же намекнул на это, и, как выяснилось, он и сам пришел к тому же выводу. Тем не менее он отправил рукопись как есть, ничего в ней не меняя, и получил положительный отзыв.

Вскоре после того, как в «Виндюет» напечатали мою первую рецензию, со мной связались из «Моргенбладет» и предложили писать литературные рецензии и для них тоже. Я согласился, но не сказать чтобы обрадовался. Ведь я ступил на путь критика, а не писателя, лучше бы занялся чем-нибудь совсем посторонним, потому что, сочиняя рецензии, я каждый раз признавал собственное поражение. Я умею писать о литературе, оценивать, хороша она или плоха и почему именно, однако создавать ее мне не под силу. Между мной и литературой выросла стеклянная стена: я вижу книги, но отделен от них.

Пару раз на радио заглядывал Хьяртан, приглашал меня на кофе, двигался он медленно, едва переставляя ноги, и все присутствующие потом интересовались, кто это такой. Не считая, наверное, охранников, сотрудники здесь были молодые, и неспешно шагающий мужчина с седыми, всклокоченными волосами вызывал недоумение. В мае Хьяртану предстояло сдавать экзамен, но подготовиться, по его словам, не получалось. Он вообще думает, не бросить ли учебу. Я сказал, что бросать нельзя, что надо просто перетерпеть, он уже так много знает, что можно и не готовиться, – все пройдет хорошо. Экзамен – это важно, так я сказал, а если его не сдавать, значит, год окажется потерян. Хьяртан посмотрел на меня и сказал, что я, пожалуй, прав. И пригласил меня заглянуть к нему как-нибудь вечером, у него есть новые стихи, если я захочу, он даст мне почитать. Разумеется, я захотел, и однажды субботним вечером мы с Гунвор отправились к нему в гости. Хотя жил он неподалеку от меня, в гостях у него я еще не был. Квартирка располагалась на первом этаже, но больше напоминала подвал. Шторы он задернул, мы пили кофе в полутьме, Гунвор поддерживала разговор, и я видел, как она нравится Хьяртану, как в ее присутствии он будто бы делается легче. Впрочем, ненамного: тяжесть в нем все равно ощущалась. Когда мы уходили, я подумал, что гравитация воздействует на него мощнее, чем на остальных, земля притягивает его сильнее, чем других, поэтому движения у него такие медленные, ему тяжело приподнять ногу, оторвать руку от стола. А ведь он – тот, в чьих стихах столько воздуха и небес, света и солнца, тот, кто живет в невесомом царстве духа.

Через несколько недель его снова положили в лечебницу.

В конце апреля мы с Эспеном поехали в Прагу. Его дебютные стихи многие хвалили, и в Осло Эспена пригласили в редакцию «Ваганта». Он обсуждал литературу с Хеннингом Хагерупом и Бьорном Огенэсом, Арве Клейва и Полом Нурхеймом, после встреч ходил с ними пить пиво, познакомился и с другими писателями, в том числе с новеллистом Юнни Бергом и поэтом Руне Кристиансеном. Хотя Эспен оставался Эспеном, которого я знал уже три года, все время поездки меня не покидало ощущение собственной неполноценности. Он писатель, а я нет. Едва он поворачивал голову налево, я тоже смотрел туда, выясняя, что его там заинтересовало. Моя подобострастность едва не разрушила нашу дружбу. В Берлине у нас было несколько часов до отправления поезда, Эспен купил газету и вычитал, что в румынском посольстве состоится выступление какого-то румынского поэта, стихотворения которого только что перевели на немецкий. Немецкого я не знал, но, несмотря на всю бессмысленность этого мероприятия для меня, я не сказал «нет уж, давай придумаем что-нибудь получше», ведь мне ни в коем случае не хотелось стоять на пути у его стремления к поэзии.

Мы отыскали посольство и вошли внутрь. Встречавшие гостей официанты в белых перчатках держали подносы с аперитивом, по залу расхаживали мужчины в костюмах и разодетые женщины. Мы с Эспеном провели ночь в поезде, а день – в городе, пахло от нас так себе, да и одеты мы были, мягко говоря, не особенно торжественно, поэтому наше появление без внимания не осталось. Ловя на себе косые взгляды, я думал: как хорошо, что, по крайней мере, Эспен – настоящий поэт, поэтому, если кто-то спросит, что мы тут делаем, это будет нашим оправданием. Норвежский поэт – это объясняет и стиль одежды, и исходящий от нас резковатый запах.

Мы стояли посреди зала, ничего друг дружке не говоря.

– Зато я хоть язык прочувствовал, – сказал я, – мелодику, интонацию, ритмику.

– Да, – согласился Эспен.

Двери распахнулись, мы вошли в другой зал, с креслами, с одной стороны возвышалась сцена, а на ней располагался стол с тремя микрофонами.

Эспен прошел в первый ряд, я – следом за ним, мы уселись в самом центре, на лучшие места. Зрителей собралось немного, человек двадцать. К микрофонам сели трое – двое мужчин и женщина. Женщина заговорила. Публика смеялась и хмыкала. Я не понимал ни слова. Затем слово передали тому, кого я принял за поэта, а второй мужчина, скрестив на груди руки и прикрыв глаза, молча слушал.

Поэт заглянул в лежавшую на столе книгу и посмотрел прямо на меня. Причем не раз и не два. Мне пришлось кивать, словно я и впрямь проникся услышанным, и еще я время от времени улыбался. Трудно сказать, почему он выбрал именно меня, может, потому, что мы сидели в центре, а может, мы просто выделялись на общем фоне.

К своему ужасу, я услышал, как Эспен захрапел. Я взглянул на него. Он сидел, скрестив руки на груди, склонив голову и прикрыв глаза. Грудь ровно вздымалась.

Я незаметно пнул его ногой, и он, вздрогнув, выпрямился.

Чтец посматривал на нас, роняя одно немецкое слово за другим.

Я улыбался и кивал.

Эспен опять уснул.

Я пнул его.

На этот раз он не шевельнулся, а лишь открыл глаза, моргнул несколько раз и заснул снова.

Мне пришлось взять всю ответственность на себя. Раз уж он дрыхнет, я принял вдвойне заинтересованный вид. Я задумчиво смотрел вперед, потом переводил взгляд на потолок, щурился, да-да, вот это интересно, я кивал и понимающе смотрел на поэта.

Все это – в ответ на поток непонятных слов и звуков.

Наконец он умолк. Женщина поблагодарила его – это я умудрился понять, – и все встали. Я посмотрел на Эспена. Тот вновь проснулся.

– Что она сказала? – спросил я.

– Перерыв, – ответил Эспен, – но мы-то уходим, верно?

– Да. – Я поднялся и направился к выходу, потому что поэт, похоже, решил со мной поболтать. Я опустил голову, кивнул ему и ускорил шаг. На выходе из зала мы наткнулись на официантов с подносами и, только что не отталкивая их, выскочили на улицу.

Я утратил всякое чувство меры, вот что произошло, потому что, когда мы добрались до Праги и бродили по средневековым улочкам, мое раболепие еще усугубилось. Мы с ним видели не одно и то же и даже искали не одно и то же, я был обычным парнем, который ничего не замечал и ничем не интересовался. Эспену хотелось увидеть еврейское кладбище, а я и не знал, что такое вообще есть. Мы дошли до кладбища и немного побродили по нему, а после он спросил, видел ли я все эти записки на могилах, я покачал головой, нет, не видел, да куда ж ты смотрел, удивился он, не знаю, ответил я. Ему хотелось поглядеть на какие-то здания, спроектированные знаменитыми архитекторами в 1920-х, мы отправились туда, я видел обычные здания. Мы заглянули в какую-то церковь, Эспен посмотрел налево, я посмотрел налево, он посмотрел направо, и я тоже посмотрел направо. Он уселся на скамью и склонил голову. Почему он наклонил голову, лихорадочно раздумывал я, он что, медитирует? Почему он медитирует? Потому что здесь такая атмосфера – святости, сакральности? В этой церкви есть что-то особое? Может, сюда Кафка заходил? Нет, он же был еврей. Наверное, просто атмосфера такая. Сакральная. Экзистенциальное место силы.

Немного погодя Эспен поднял голову, и мы вышли из церкви. По дороге я с деланой непринужденностью спросил, чем он занимался в церкви.

– Ты что, медитировал?

– Нет, уснул. Недосып накопился.

* * *

Когда мы вернулись в Норвегию, я на два дня остановился у него в Осло, по вечерам мы куда-нибудь ходили, в последний вечер зашли в «Барбейнт», я подцепил там девчонку, мы переспали у нее дома, все вышло как-то уныло, я сразу же кончил, провел у нее с полчаса, не больше. На следующий день я не помнил ни ее имени, ни как она выглядит, зато помнил, что на тумбочке у нее лежал томик стихов Эйвинна Берга. Следующим вечером, сидя в поезде, я решил расстаться с Гунвор. У нас с ней больше ничего не получается, вообще ничего не получается; я позвонил ей из автомата на вокзале, сказал, что наделал глупостей и нам надо поговорить. Я пришел к ней домой. К счастью, там больше никого не было. Она заварила чай, мы уселись в гостиной. Я плакал, говоря, что нам теперь тесно друг с дружкой, что все наше общее принадлежит прошлому, а не будущему. Гунвор тоже плакала: закончились четыре года нашей жизни. Потом мы рассмеялись. Впервые за долгое-долгое время мы открылись друг другу полностью, мы проговорили несколько часов. Я плакал, и от этого меня мучила совесть, ведь на самом деле я был рад, что все закончилось, значит, я притворяюсь. Однако все обстояло иначе, сама ситуация, близость, ею порожденная, были непритворными, вот почему я и плакал. Гунвор не знала об этих тонкостях, не знала, что за моими слезами что-то прячется, ей действительно казалось, будто я оплакиваю наше расставание.

Ближе к утру я встал и засобирался. Обнявшись, мы долго стояли в коридоре, и, когда я спускался по лестнице, слезы застилали мне глаза. Я изменял ей, но теперь все кончено, а вину легче нести в одиночку.

* * *

Летом на студенческом радио были каникулы, студентов в городе почти не осталось, Ингве уехал в Арендал, я почти все время проводил один, на радио или дома, пытался писать, но не выходило, накропал рассказ в три страницы, он назывался «Зум», – как мужчина знакомится с женщиной, приводит ее домой и фотографирует, она принимает все более откровенные позы, и на этом все, она уходит, а он слушает, как стихают на улице ее шаги. Пустяк, сиюминутная прихоть, глупость. Когда вернулся Туре, я показал рассказ ему, он похвалил текст, сказал, что персонаж мне удался, но, может, развить его и сюжет? Но я не мог, я уже и так выложился по полной, лучше не будет. Я тщательно выстроил каждое предложение, соответственно, каждое слово было значимо, но лишь внутри структуры самого рассказа, потому что читателю – в моем случае Туре – совершенно неважно, написано ли там «цепкие, когтеподобные пальцы», или «хваткие, когтящие движения», или еще какая-нибудь досконально продуманная и выверенная фраза.

Осенью я разнес в клочки роман Стига Сетербаккена «Новый Завет» на целой полосе в «Моргенбладет»: мне не понравилось смешение стилей и стилизация, а сцена, когда главный герой, придя на вечеринку, садится на раскладной стул и мысленно кроет всех присутствующих последними словами, до такой степени напоминала Томаса Бернхарда, что ничего нового я не разглядел. Роман был большой, молодые романисты уже давно на такое не отваживались, однако, к сожалению, критики он не выдерживал. Над рецензией я просидел на радио всю ночь, а когда утром ко мне зашел Туре, я зачитал ему вслух то, что получилось. Я написал, что роман похож на гигантский член: на первый взгляд, впечатляет, но, чересчур большой, он не способен толком наполниться кровью, подняться и действовать по назначению, поэтому твердеет лишь слегка. Слушая это, Туре визжал от смеха.

– Ты и впрямь напечатаешь это в «Моргенбладет»? Ха-ха-ха! Нет, Карл Уве, нельзя! Так нельзя!

– Но образ очень емкий, роман как раз такой и есть. Большой и с претензией, но чересчур большой и с чересчур большими претензиями.

– Да-да, он, наверное, и правда на член похож, ха-ха-ха, но это не значит, что тебе можно такое писать, придурок!

– Мне что, вычеркнуть это?

– Придется!

– Но это же самый что ни на есть наглядный образ?

– Брось, вычеркивай давай, и пошли кофе выпьем.

Через несколько недель мне позвонил Алф ван дер Хаген с радиостанции НРК-П2 и предложил написать рецензию на первый том тетралогии Томаса Манна «Иосиф и его братья» для программы «Ярмарка критиков»; я почувствовал себя невероятно польщенным и, разумеется, согласился, сел на автобус и отправился в Минде, где располагалось здание Норвежского радио и телевидения. Меня там ждали, только представить себе – мое имя записано в журнале в приемной: «Кнаусгор, 13:00, “Ярмарка критиков”, студия 3»! «Ярмарка критиков» считалась, без сомнения, главной из всех радиопередач о литературе, там выступали все хорошие критики, в том числе Хагеруп и Линнеберг, а теперь доведется и мне. Они позвонят снова, мой голос зазвучит в эфире, будет звучать каждую субботу по вечерам, мое мнение станет учитываться. Кнаусгор сказал, этот автор переоценен, – ты согласен? Кнаусгор считает твой роман лучшей книгой осени, – как тебе, а? Ясное дело, мне приятно, этот парень знает, что говорит.

Женщина провела меня по коридорам, мимо редакции, где в просторном помещении сидели сотрудники, светились мониторы и гудели голоса, в студию, намного больше, лучше и словно бы просторнее нашей, там я надел наушники и поговорил напрямую с Алфом ван дер Хагеном. Лишь от его имени, звучного и благородного, по спине у меня бежали мурашки. Он вежливо поздоровался, сказал, что рецензия хорошая и что осталось только ее прочесть.

Он остановит меня и попросит снова зачитать некоторые куски, но это обычное дело. И вот я – радиокритик ван дер Кнаусгор, новый голос, критик нового поколения – сижу в студии и читаю рецензию на роман Томаса Манна. Выступать на радио я умел, уже почти год проделывал это ежедневно, но тем не менее ван дер Хагену не понравилось, мне пришлось повторять снова и снова, и, когда мы наконец закончили, у меня сложилось впечатление, что он все равно остался недоволен, а завершил программу потому, что продолжать не видел смысла.

Передача вышла в эфир, я попросил всех знакомых ее послушать, событие значимое, НРК – это вам не местное сёрланнское радио и не студенческое радио в Бергене. Все ее хвалили, но новых звонков из НРК не последовало, они больше не желали со мной связываться, похоже, получилось не очень.

Впрочем, с моим именем что-то произошло, ко мне обратились из «Критиккжурнален» и попросили написать рецензию на роман одного японского писателя, некоего Мураками, про охоту на волшебную овцу, роман я разнес в пух и прах, в основном за его западность. Я написал еще несколько разгромных рецензий для «Виндюет», взял несколько интервью для «Студвеста», работал на студенческом радио, вместе с ребятами с радио ходил пить пиво в «Рику», «Гараж», «Оперу», «Футбольный паб», иногда возвращался домой в одиночестве, иногда приводил девушку, с этим тоже все изменилось, они больше мне не отказывали, может, оттого, что в их компании я больше не волновался так, что не мог выдавить ни слова и лишь отчаянно пожирал их взглядом, а может, они знали, кто я. Однако друзей я так и не завел, кроме Туре; они с Ингер переехали в квартиру побольше совсем рядом с университетом. Я постоянно заходил к ним, позвякивая бутылками пива в пакете – ну что, выпьем и двинем куда-нибудь – так часто, что решил ограничить такие визиты, чтобы меня не заподозрили, не догадались, что пойти мне больше некуда.

Ингер считала, что я зачастил к ним, – это я понял, она как-то пошутила, что после знакомства со мной Туре изменился и теперь ему лишь бы по барам ходить; однако в шутке имелась доля правды, я уловил ее – у них обоих имелись крепкие корни, имелось что-то, чего не было у меня, и я посмотрел на себя их глазами: лузер-переросток, у которого нет друзей, уцепился за Туре, хотя тот на целых четыре года моложе.

Когда мы с ним болтали и пили, сидя где-нибудь в «Гараже», я об этом забывал и меня все устраивало. Каждую субботу мы встречались по утрам и готовили очередную серию нашей «Поп-карусели». Мы уже сделали материал про Kinks, «Битлз», Jam, The Smiths, Blur и Police. Я дал рекомендацию Туре для «Моргенбладет», они заинтересовались, и он стал писать для них рецензии на поэтические сборники и кое-что сочинял сам, преимущественно короткую прозу. Несколько текстов Туре показал и мне – хорошие, по-настоящему хорошие. У него вдруг прорезался собственный голос. Я стоял рядом с ним и читал его рассказы, зеленея от зависти, но не подавал вида; черт, сказал я, Туре, это очень круто. Он просиял, словно солнце, сложил листки в подозрительно большую стопку и сказал, что, похоже, кое-что нащупал. После таких разговоров я шел домой и садился за компьютер. Я начал писать рассказ под названием «Чистый лист»: мужчина просыпается в парке и не знает, кто он. Он бродит по городу и никого не узнает. Кто-то окликает его: «Шон!» – «Я – Шон?» – думает он. Я написал три страницы, шлифуя, словно бриллиант, каждое предложение, но, несмотря на это, ни одно из них не засверкало. Они походили на фразы из говнодетектива, или даже хуже, на школьное сочинение. Они были начисто лишены той индивидуальности, которая чудесным образом проявилась в текстах Туре, невероятной концентрации настроения, заключенного не в описаниях, то есть не в пространстве, где разворачивается действие, а в языке. Иными словами, он писал как поэт. Не говоря об Эспене, который и есть поэт. И тут уже дело не в настроении, а в импульсах языка, в его внезапных откровениях, в образах настолько неожиданных, что они сами порождают все новые ассоциации.

Эспен обладал этим даром, уже когда я с ним познакомился, поэтому к нему я зависти не испытывал, в отличие от Туре, что дополнительно усугублялось тем постыдным фактом, что он на четыре года был моложе меня. Мне больше подходила роль Нестора, бывалого и искушенного студента, который бережно ведет подопечного по жизни, словно старший брат, а Туре взял и за полгода оставил меня позади.

Но ролями мы менялись то и дело: незрелый и зрелый, опытный и неопытный – все перепуталось, в какой-то миг я видел его ранимость, которой он никому больше не показывал, она была заметна лишь в непосредственной близи, а в следующий он уже превосходил всех, кого я знал. Ингер была такой же. Иногда они представлялись мне почти детьми, а себя я в их присутствии ощущал самым древним в мире двадцатичетырехлетним старцем, но спустя секунду они смеялись надо мной и над пакетами, с которыми я ходил, и превращались в самостоятельных, одаренных студентов на пути к успеху, в то время как моим единственным достижением было окончание второго курса три года назад.

Однажды, когда я пришел к ним, они попытались зажарить на ужин копченую скумбрию.

В другой раз я уселся на диван и едва успел обронить, что мне бы постричься, как Туре, скорый на расправу, предложил, чтобы меня постригла Ингер. Меня-то она стрижет, ты же знаешь, сказал он. И бреет тоже электробритвой.

– Ингер, слушай, ты Карла Уве не пострижешь?

Она вышла к нам и, по обыкновению, чуть застенчиво склонила голову набок.

– Давайте постригу.

– Тогда вперед! – скомандовал Туре. – Зачем тянуть!

Я был не в восторге от этой затеи, но Туре так оживился, что я встал и пошел в ванную следом за Ингер. Она усадила меня на стул, накинула мне на плечи полотенце и несколько раз провела расческой по волосам.

Наши взгляды в зеркале встретились.

Ингер улыбнулась и опустила глаза.

– Тебя как постричь? – спросила она.

– Да просто сбрей все, – попросил я.

– Ладно, – кивнула она.

Она положила руку мне на голову, и наши взгляды снова встретились.

На этот раз покраснел я.

Ингер принялась медленно водить жужжащей бритвой по моей голове, от загривка наверх. Обходя мой стул, она задела меня бедром, а потянувшись, чтобы довести лезвие до лба, уперлась грудью мне в плечо. Смущение она попыталась скрыть, сделав профессионально-равнодушную мину, но ее щеки вдруг залил румянец, а закончив, она с заметным облегчением убрала с моих плеч полотенце.

– Ну вот, – сказала она, – нравится?

– Очень нравится! Спасибо огромное!

– Сейчас бы еще маленькое зеркальце, затылок тебе показать, но у меня, к сожалению, нету.

– Да там ничего лишнего не осталось. – Я поднялся и провел рукой по волосам сантиметровой длины.

Я догадывался, что, как только я уйду, Ингер отругает Туре: как ему в голову взбрело поставить ее в такое неловкое положение? С какой стати ей еще и приятелей его стричь?

* * *

В середине сентября я впервые после нашего расставания встретил Гунвор. Мы столкнулись в Нёстете, неподалеку от моей квартиры, Гунвор шла на Верфь, встречаться с кем-то в кафе, было воскресное утро, стояла чудесная погода.

Я спросил, как у нее дела, она ответила, все хорошо.

– А у тебя? – спросила она.

– Тоже хорошо, – сказал я.

– Ну вот и прекрасно! – сказала она. – Ну, наверное, еще встретимся. Пока!

– Пока, – ответил я и побрел к дому, а Гунвор зашагала дальше.

Вернувшись в квартиру, темную после улицы, я заплакал. Улегся в кровать и попытался заснуть, но не вышло, источник сна во мне иссяк. Оно и неудивительно – накануне я проспал четырнадцать часов. Оставалось лишь лежать и читать, дожидаясь, пока сон вернется.

* * *

Через несколько недель мы с Туре создали группу. Ингве наконец доучился, он искал работу, сидя на пособии по безработице, и радостно присоединился к нам. Мы нашли помещение в приготовленном под снос здании фабрики, внутри стояла древняя ударная установка, старый микрофон и несколько усилителей Peavey, в углах скопился мусор, потрескавшиеся бетонные стены потемнели от сырости, в конце осени холод там стоял жуткий, но, несмотря ни на что, мы собирались три раза в неделю и пытались что-то изобразить.

Я навещал Эспена в Осло, старался делать это почаще, и потом неделями питался впечатлениями: и от горного путешествия на поезде, когда я устраивался в вагоне-ресторане и читал, время от времени поглядывая в окно на невероятный в своей осенней красоте пейзаж, и от выходных, проведенных в огромной роскошной квартире Эспена. Во время наших бесед я иногда говорил вещи, о которых прежде и не думал, их порождала сама ситуация и восторженность Эспена; внезапно в комнате словно появлялось нечто, она превращалась в некий центр, не для меня с моей сосредоточенностью на себе и на том, что думают про меня другие, нет, то, о чем мы говорили, было вне этого, я словно исчезал, а потом мгновение проходило, и мы снова сидели друг напротив друга за столом, который снова делался видимым. После выходных, проведенных с Эспеном, всегда насыщенных событиями, неважно, ходили мы куда-нибудь или он приглашал гостей к себе на ужин, я всегда возвращался с рюкзаком, битком набитым книгами, которые я читал, пока поезд полз через горы. Однажды мне попалось «Изничтожение» Томаса Бернхарда, книга поразительная, холодная и ясная, закрученная вокруг смерти: родители и сестра главного героя гибнут в автокатастрофе, он едет домой на похороны, исполненный ненависти, что в принципе свойственно бернхардовским персонажам; однако в этом романе присутствовала такая объективность, какой я прежде у Бернхарда не замечал, как будто на первый план выходят сами обстоятельства, всепоглощающие и мощные, они пересиливают злобные и полные ненависти монологи героя, словно смерть утишает даже величайшую ненависть и злобу, она точно поселяется у него внутри, – и это было до того холодно, жестко и безжалостно, но в то же время до того красиво передано через настойчивую и обстоятельную языковую ритмику, проникающую внутрь меня во время чтения и даже когда я откладывал книгу в сторону и смотрел в окно, на снег, который слегка запорошил кустарник, на бурную речку в расщелине; вот так, думалось мне, я и должен писать, так писать я смогу, надо просто сесть и писать, ничего мудреного, – и я стал придумывать начало романа, следуя Бернхардову ритму, и получалось хорошо, предложение за предложением, поезд снова тронулся, я складывал фразу за фразой, а когда вечером уселся за компьютер, все они исчезли. Предложения, сложившиеся у меня в голове, полнились жизнью и силой, а фразы на экране были мертвы и пусты.

* * *

Однажды на радио заглянул Ингве, он пригласил меня в «Гриллен» выпить кофе. Работы он по-прежнему не нашел и не знал, куда себя девать, был готов двигаться вперед, как многие его приятели, но ничего не происходило, он все еще жил на пособие, снимая комнатушку в Мёленприсе, студенческая пора для него закончилась, а ничего другого, нового, так и не началось.

Я сказал, да, конечно, и мы с ним пошли вниз.

– Девушка за нами, – сказал Ингве, – это кто? Только ты погоди, сразу не оборачивайся.

Оборачиваться мне и не требовалось, я видел их, когда мы выходили с этажа.

– Это Тонья и Тересе, – ответил я.

– Слева – это кто?

– Слева как мы идем или если повернуться?

– Слева как мы идем.

– Это Тонья.

– Какая красотка!

– Да, Тонья красивая.

– А чем она занимается?

– На журналистике учится. Работает в редакции общественных новостей.

Мы перешли на ту сторону и поднялись по лестнице в «Гриллен».

– Значит, перед Рождеством она пойдет на вечеринку для журналистов, – сказал Ингве.

– Наверняка пойдет, – подтвердил я, – но ты-то туда уже не попадешь.

– Попаду. И ты тоже.

– Я? А я-то там чего забыл?

– Будешь стучать на ударных. Мы с Дагом и Тине договорились сыграть несколько вещей, а нам как раз ударника не хватает. Я сказал, что ты наверняка не против. Ты же не против?

– Конечно нет. Только надо порепетировать сперва.

– Да там всего шесть песен. Кстати, мы называемся «Деррида-да? – да!»

– Ладно.

* * *

Тонью я заметил еще год назад, на собеседовании. Лицо у нее было одновременно открытое и загадочное, в движениях сквозило изящество, длинные волосы она заплетала в толстую косу, но иногда распускала. Рот, на который я сразу обратил внимание, был красивый, однако будто чуть скошенный, а взгляд – сумрачный, хоть и не мрачный, не печальный, какой-то иной, я не знал, что в нем было такое, но внимание на него обратил. Серьезная и амбициозная, она работала в редакции общественных новостей, но наши круги общения не пересекались, на радио у нее имелись собственные друзья, особенно они сдружились с Тересе, и мой интерес ослаб. Дни мои наполняла работа и незначительные влюбленности – в случайный взмах рукой, изгиб бедра, темные брови или манеру оборачиваться. Однажды вечером в клубе «Ландмарк» я разговорился с длинноволосой блондинкой с дочерна накрашенными глазами, высокой и стройной, с пышными формами, она смутилась, и я отошел в сторону, но она напилась и вернулась, решила подразнить меня, я проводил ее наверх, к студенческому центру, она выдернула у меня из уха серьгу и, зажав в кулаке, убежала, я нагнал ее, обнял, мы целовались, она жила совсем рядом, мы зашли к ней в квартиру, она включила на полную громкость Motorpsycho и смахнула со стола лежавшие на нем предметы; я смотрел на нее, прислонившись к стене, девушка была и впрямь красивая, меня тянуло к ней, вот только она все больше плакала и ломала вещи, мы немного пообжимались, и она велела мне уходить, но потребовала пообещать, что я вернусь на следующий день в пять вечера, тогда все будет хорошо, однако, разумеется, ничего не вышло: когда я, сгорая от вожделения, после работы позвонил ей в дверь, никто не открыл, а когда мы с ней встретились в следующий раз, она снова была пьяна и призналась, что была дома, но у нее не хватило смелости открыть. Но в следующий раз, если я приду, то она мне откроет – так она сказала. Ладно, ответил я, она скрылась среди танцующих, я остался в баре, музыка вдруг стихла – кто-то швырнул в синтезатор пивную бутылку, – это сделала она, я видел.

Иногда по вечерам ко мне заходила и другая девушка, но она в меня едва не влюбилась, поэтому в конце концов я перестал ей открывать. Я мутил и еще с парочкой, к одной из них меня невероятно влекло, я не скрывал этого, и однажды она даже пригласила меня домой, вот только потом сказала, что случилось все по недоразумению, я ей не нужен, она даже попросила никому об этом не рассказывать. Она работала на радио, и когда по вечерам ей звонили, я знал, кто это, и бесился от ревности, хоть и не имел на это совершенно никакого права, ведь я ее толком и не знал.

Тонья была вне этого всего. При случае мы перекидывались парой слов, если она, например, заходила на радио, когда я работал, или когда она искала звукорежиссера, и тем не менее я ничего не знал ни о том, кто она, ни о том, что она собой представляет.

Красивая, Ингве верно сказал; но не для меня.

* * *

В первую неделю декабря мне исполнилось двадцать пять. Круглая дата, важное событие, мне следовало бы закатить вечеринку, но знакомых у меня было мало, поэтому я, как обычно, пошел на радио, никому не сказал, насколько этот день для меня важен; вообще-то мне это нравилось, такой поступок соответствовал образу того, кем я стал – тем, кто не высовывается и не привлекает к себе ненужного внимания, кто не хвастается, а знает свое место.

Я пришел на работу рано, раньше всех, освободил журнальный столик возле дивана, поставил вариться кофе и принялся просматривать газеты в поисках каких-нибудь студенческих новостей, которые можно вырезать. На улице выпал снег, он поблескивал в темноте за окном, и этого хватило, чтобы весь пейзаж поменялся.

Дверь на лестницу открылась, и я поднял голову.

Ингвиль!

Она улыбнулась, помахала рукой и направилась ко мне.

– Давно не виделись, – сказал я, обнимая ее, – ты зачем сюда?

– Поздравляю с днем рожденья! – сказала она.

– Спасибо, – поблагодарил я, – откуда ты знаешь?

– У меня память как у слона.

– Кофе будешь? – предложил я.

– Да, с удовольствием, – согласилась она, – я скоро побегу, ну да ничего.

Она присела на краешек дивана. Я схватил кофейник и поспешно наполнил две чашки, а из фильтра на горячую поверхность с шипением продолжал капать кофе.

– Как оно, когда тебе двадцать пять? – спросила она. – Приятно?

– Никакой разницы. А ты что-то чувствовала?

– Нет, только радость, что мне больше не двадцать.

– Это да, – кивнул я.

– Я тебе тут кое-что принесла. – Она достала из сумки сверток и протянула его мне: – Держи.

– Ты мне и подарок купила?

– А как же. – Смутившись, Ингвиль отвела глаза.

Я открыл подарок. Это оказался серый бенеттоновский свитер из овечьей шерсти. Я посмотрел на Ингвиль, потом на свитер.

– Тебе что, не нравится? – спросила она.

– Нет, что ты, отличный, – заверил я, – но свитер – почему именно свитер?

– Подумала, что тебе нужен свитер, – сказала она, – но если не нравится, можешь поменять.

Она положила руки на колени и посмотрела на меня.

– Спасибо, – сказал я.

Я понял, она решила, будто он мне не понравился, повисло неловкое молчание, пока я не додумался надеть свитер. Но это лишь усугубило неловкость, потому что как раз свитер-то меня и смущал. Почему она его купила? Он же стоит несколько сотен крон. И это в определенной степени интимный подарок. Пластинка, книга, цветок – если уж решила что-то подарить. Но свитер?

Ингвиль встала.

– Мне пора. У меня занятия. А тебе хорошо отпраздновать!

Она скрылась на лестнице, а я взял ножницы и снова стал просматривать газеты.

Ближе к вечеру явился Ингве – поздравил меня и сказал, что денег на подарок у него, к сожалению, нет, но скоро времена изменятся и тогда он подберет мне что-нибудь стоящее.

Больше в тот день не происходило ничего. Я, как обычно, вернулся домой, как обычно, читал и слушал музыку, поболтал с мамой, она рассказала, что случилось в этот день двадцать пять лет назад. Папа не позвонил, он никогда не звонил, я подумал, что он, возможно, толком и не знает, когда мы с Ингве родились, или знает, но ему плевать, впрочем, я привык и не расстраивался, он живет своей жизнью, я – своей.

* * *

Спустя неделю состоялась вечеринка для студентов-журналистов. Ее проводили в «Углене», самом злачном баре в городе, где собирались самые отчаянные забулдыги, – очень в духе юмористов с факультета журналистики, для которых что Мадонна, что Малер. Я отправился туда ближе к вечеру, надо было проверить звук и напоследок проиграть все композиции, потому что порепетировать мы почти не успели. Снег уже лег, в Бергене похолодало, и впервые за пять лет, что я прожил здесь, на улицах царило настоящее рождественское настроение.

Мы сыграли пять каверов, в том числе «Влюблена в учителя»[26], «Material Girl», а также еще одну песню, музыку к которой написал Ингве, а слова – Марит, вокалистка.

После мы уселись за стол и стали пить пиво, которым нас угостили за выступление. Ингве знал тут многих, с того дня, как он закончил учебу, прошло всего полгода, а мне почти все лица вокруг были незнакомы, кроме Тоньи, – едва мы отыграли, она подошла поздороваться.

– Ты тоже тут? – спросила она.

– Да, – ответил я, – меня много куда приглашают на ударных играть. Особенно в Рождество – от заказов отбою нет.

Она улыбнулась.

– Ты нас не познакомишь? – встрял Ингве.

– Тонья, это Ингве, мой брат. Ингве, это Тонья со студенческого радио.

Они поздоровались, Ингве улыбнулся и, глядя ей прямо в глаза, спросил, на каком курсе она учится.

Они немного поболтали, общих тем у них с Ингве было больше, чем со мной, я поглядывал вокруг, наслаждаясь холодным пивом, не столько его легкой горчинкой, сколько таящимся в нем обещанием бурных ночей и крепнущей радости.

Тонья вернулась к своим, Ингве отхлебнул пива, поставил кружку на стол и сказал, что эта самая Тонья очень ничего.

– Ну да-а. – Я взглянул на нее.

Она болтала с каким-то парнем, но тотчас перехватила мой взгляд и улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

Ингве говорил, что ищет работу и как сложно куда-то пробиться без связей, возможно, он зря потратил столько времени на учебу, лучше бы сразу на работу устроился.

– Сам-то ты так и поступил, – сказал он, – а сейчас уже пишешь для «Моргенбладет» и выступаешь на НРК. А если бы дальше учился, таких возможностей бы не было.

– Не исключено, – согласился я, – но писать рецензии на книги – не сказать что шикарная работа.

Я снова перехватил взгляд Тоньи. Она стояла в другом конце зала и улыбалась мне, а я улыбнулся ей. Ингве ничего не заметил.

– Сами рецензии, может, и нет, – продолжал он, – но если продолжишь в том же духе, твое имя будет на слуху. Тогда все станет проще. Когда у тебя будет что предъявить. А у меня только диплом и оценки.

– Все наладится, – подбодрил я его и улыбнулся.

По телу вдруг разлилась невероятная легкость. Каждый раз, когда я смотрел на Тонью, в животе щекотало. Похоже, она обладала шестым чувством, потому что как бы ни была увлечена разговором, стоило мне посмотреть на нее – и она оборачивалась. Ее друзья ничего не замечали. Ингве тоже. У нас с ней будто бы появился общий секрет. И именно поэтому она улыбалась.

Эй, ты и я – мы же теперь вместе, да? – словно говорила ее улыбка.

Ты и я? – переспрашивала моя улыбка. – Смеешься?

Нет.

Нет?

Иди сюда, и посмотрим, что получится.

Ты потрясающе выглядишь.

Ты тоже.

Ты и я?

Да.

Да?

Подойди – и увидишь.

– Ты с чего это все улыбаешься? – спросил Ингве.

– Да ни с чего, – отмахнулся я, – просто настроение хорошее. Сыграли неплохо, да и вообще.

– Это точно. Прикольно получилось.

Мы выпили еще пива, Ингве обошел зал, я остался один, и ко мне подошла Тонья.

– Привет, – сказала она.

– Хорошо, что ты пришла, – обрадовался я, – а то я тут никого не знаю.

– Я удивилась, когда тебя увидела. Но ты все объяснил. – Она опустила взгляд и на миг надула губы, а потом с улыбкой посмотрела на меня.

– Я надеялся тебя тут встретить, – сказал я.

– Правда? – спросила она. – Ты знал, что я на журналистике учусь?

– Да. Но больше я про тебя ничего не знаю.

– Похоже, у нас тут сведения неравномерно распределены, – пошутила она, – потому что о тебе я знаю довольно много.

Вернулся Ингве.

– Ты так похож на Карла Уве, – сказала Тонья, – я как тебя увидела, сразу поняла, что ты его брат.

Она немного постояла с нами, как и в первый раз, разговаривая в основном с Ингве, но между мной и ею будто бы протянулась невидимая нить.

– Ты же еще не уходишь? – спросила она перед тем, как вернуться к подружкам.

– Нет, – ответил я.

Она ушла, я посмотрел ей вслед. Спина прямая, шея длинная и красивая, чуть скрытая забранными в косу волосами. На радио она, как и многие другие девушки, маскировалась, носила чересчур просторную одежду, армейские куртки, толстые свитера и черные бутсы, но в этот вечер пришла в простом темном платье, облегающем талию, благодаря которому выглядела совсем иначе.

– Да уж, – проговорил Ингве.

– Чего? – спросил я.

– Когда я тебя спросил, кто она, ты не сказал, что между вами что-то есть.

– Да ничего нет. Мы с ней вообще почти не разговаривали.

– Тогда что сейчас такое происходит?

– С тем же успехом могу спросить об этом тебя.

В тот вечер, стоило поймать ее взгляд, как все вокруг словно исчезало – Ингве, студенты и выступающие, стулья и столы, да и не только это, все остальное в моей жизни, все то, что порой тяготило меня, – оно исчезло. Когда мы смотрели друг на дружку с разных концов зала, существовали лишь она и я.

Странно.

А еще страннее, что я оставался совершенно спокоен. Бояться было нечего, тревожиться не о чем, мне не нужно было ничего доказывать, ничего делать, кем-то притворяться. Мне даже говорить ничего не требовалось.

Но я говорил.

В тот вечер нас тянуло друг к другу, она подходила и уходила, мы обменивались парой слов, потом вдруг стояли рядом и болтали, занятые друг дружкой, я не видел ничего, кроме нее, а она сияла так ярко, что все остальное исчезало.

Весь вечер к ней кто-то клеился, как всегда бывает на таких праздниках, когда встречаешь кого-то, на кого весь семестр заглядывался в читальных залах и на лекциях, в столовой и библиотеке, и вот вы, празднично одетые, сталкиваетесь, готовые ухватиться за шанс. Я видел всех, кто рвался с ней поговорить, но она смотрела лишь на меня и улыбалась.

Когда мы с ней наконец остались вдвоем, к нашему столику подошел Сверре Кнудсен. Он когда-то играл в The Aller Værste! и был одним из моих кумиров, однако его, разумеется, не волновало ни это, ни я сам, – он положил глаз на Тонью. Он возбужденно болтал, уверял, что хочет знать о ней все, она молчала, он заявил, что знает, кто стрелял в Уильяма Нюгорда[27], что завтра утром едет в Осло и обнародует эту тайну, пускай она через два дня непременно прочтет «Дагбладет», там обо всем напишут. Он опасается за свою жизнь, его уже несколько дней преследуют, потому что ему известно то, что ему известно, вот только он умнее их, он их опередит, он знает Берген как свои пять пальцев.

К нам подошел Ингве, он собрался уходить. Я огляделся, он был не первый, праздник близился к концу.

Сверре Кнудсен позвал Тонью с собой, она засмеялась и посмотрела на меня, ей пора, может, я провожу ее?

Когда мы вышли, шел снег.

– Ты где живешь? – спросил я.

– Пока с мамой, – ответила она, – возле Стёлеторгет. Знаешь, где это?

– Да. Я когда-то жил неподалеку.

Мы спустились к отелю «Норвегия», Тонья в длинном черном пальто, я тоже в пальто, старом, с ворсом. Руки я сунул в карманы и шагал в паре метров от нее, впереди нас, в темноте, поблескивала гора.

– Ты с мамой живешь? – спросил я. – Сколько тебе лет?

– Я после Рождества переезжаю. Нашла квартиру рядом с вокзалом. Вон там. – Она махнула рукой.

Пройдя мимо отеля, мы вышли на Торгалменнинген, пустынную и припорошенную снегом.

– Мои после Рождества уезжают в Африку. Поэтому мне предстоит переезжать.

– В Африку?

– Да, в Мозамбик. Мама с мужем и моя сестра. Ей всего десять. Нелегко ей придется. Но она ждет этой поездки.

– А твой отец? Он тоже живет в Бергене?

– Нет, в Молде. Я поеду туда на Рождество.

– У тебя есть еще братья и сестры?

– Три брата.

– Три брата?

– Ну да. А что такого?

– Ничего. Просто это много. А ты еще так говоришь – три брата, что кажется, они из тех, что стерегут свою сестру. А сейчас они прячутся где-нибудь рядом и подкарауливают нас.

– Может, так оно и есть, – не возражала она, – но я им скажу, что у тебя добрые намерения. – Она взглянула на меня и улыбнулась.

– Так и есть! – подтвердил я.

– Знаю.

Некоторое время мы шли молча. Падал снег. Вокруг лежали тихие улицы. Мы смотрели друг на дружку и улыбались. Прошли по Рыбному рынку, за которым чернела вода. Такого счастья я давно не испытывал. Ничего не произошло, мы просто чуть-чуть поболтали, и вот я иду в двух метрах от нее, сунув руки в карманы, только и всего. И тем не менее я счастлив. Снег, темнота, свет от вывески на фуникулере Флёйбанен. Рядом со мной идет Тонья.

Так что же произошло?

Ничего не произошло.

Я прежний.

Город прежний.

И тем не менее все изменилось.

Что-то открылось передо мной.

Но что?

Я шел в темноте рядом с ней вверх к Флёйбанен, вдоль стен старой школы по переулку Стейнхьеллерсмауэ, и все мои мысли, все мои действия, даже когда я просто переставлял ноги, были заряжены надеждой.

Тонья остановилась перед дверью белого деревянного домика, старого и узенького.

– Вот мы и на месте, – сказала она. – Ты столько шел, может, заглянешь ненадолго?

– Буду рад, – ответил я.

– Только тихо. Все еще спят.

Она открыла дверь, и мы вошли в прихожую. Я тихо разулся и следом за ней поднялся по узкой лестнице наверх. На первой площадке была кухня, но Тонья поднялась на следующий этаж, где находились две гостиных, обе со скошенным потолком у дальней стены, обе словно из журнала про интерьеры.

– Как здесь красиво! – сказал я.

– Это все мама, – ответила Тонья, – она в этом спец. Видишь вон ту картину? – Она показала на панно из ткани: хор маленьких куколок, каждая со своим особым, не похожим на других лицом. – Она художница. Но сейчас уже поменьше этим занимается.

– Здорово! – похвалил я.

– Они забавные, – сказала она, – такие панно у нее с руками оторвут, начни она их продавать.

Я снял пальто и сел в кресло.

– Хочешь чаю?

– Чаю выпил бы, спасибо, – согласился я.

Тонья спустилась на этаж ниже, я просидел неподвижно пять минут, пока она не вернулась с двумя чашками.

– Тебе нравится джаз? – спросила она.

Я покачал головой:

– К сожалению, нет. Я мог бы сказать, что нравится, но тогда соврал бы. А тебе нравится, верно?

– О да. Обожаю.

– Тогда включи что-нибудь.

Она встала и включила старую стереосистему «Банг & Олуфсен».

– Что это?

– Билл Фризелл. Ты просто обязан его послушать. Он потрясающий.

– Я слышу просто звуки, – признался я, – слегка вымученные.

– Я каждый год работаю в Молде на джазовом фестивале, – сказала она, – с шестнадцати лет.

– И что делаешь?

– Опекаю музыкантов. Встречаю в аэропорту, повсюду провожаю, развлекаю, как могу. В прошлом году с одним из них ездили на рыбалку.

Я представил себе ее в шоферской фуражке и форме и рассмеялся.

– Ты чего смеешься? – спросила она.

– Ничего, – ответил я, – просто ты мне очень нравишься.

Тонья опустила взгляд и чуть надула губы – насколько я успел заметить, она так часто делала, – потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Когда я вчера вечером выходила из дома, я и не думала, что на рассвете буду сидеть тут вместе с Карлом Уве, – сказала она.

– По-твоему, это хорошо или плохо? – спросил я.

– А сам-то как думаешь? – усмехнулась она.

– Если я скажу, что хорошо, получится, что я самодовольный дурак. Поэтому пускай будет плохо.

– Думаешь, я бы тебя тогда пригласила?

– Понятия не имею, – ответил я, – я же тебя не знаю.

– И я тебя не знаю, – сказала она.

– Это точно.

Во мне еще жило ощущение падающего снега: пока мы сидели там, я представлял, как он кружится в темном небе и беззвучно падает на крышу над нами, снежинка за снежинкой. Мы болтали о студенческом радио и о тех, кто там работает, о музыке и о том, как играть на ударных, ей захотелось, чтобы я научил ее, я объяснил ей, что на самом деле играть не умею. Тонья рассказала, что работала на местном радио со средней школы и что на какое-то время устроилась на одну из наиболее эпатажных бергенских радиостанций, там главред – противник иммиграции, с такой скандальной репутацией, что о нем наверняка слышал даже я. По ее словам, человек он добрый, но специфический, она с его точкой зрения не согласна, но у нас свобода слова, странно, что об этом забыли те, кто осуждает его и его радиостанцию. Говоря, она все больше увлекалась, я понимал, что ее это волнует, она переживает за радио и свободу слова, и это мне нравилось, хотя сам я был не в теме, такие вещи были для меня совсем чуждыми. Мне был чужд весь тот круг, о котором она рассказывала, хоть Тонья и рассуждала о нем как о чем-то очевидном.

– Что-то я разболталась, – сказала наконец она. – Обычно я не такая разговорчивая.

– Верю, – кивнул я.

Где-то внизу открылась дверь.

– Похоже, просыпаются, – сказала Тонья.

– Да, мне пора, – ответил я.

На пороге показалась маленькая девочка. Тоненькая, как былинка, с большими карими глазами, в белой, до пят, ночной рубашке.

– Привет, Ильва, проснулась? – сказала Тонья. – Это Карл Уве. Мой друг.

– Привет! – Девочка посмотрела на меня.

– Привет! – Я встал. – Я уже ухожу.

Я взял с кресла пальто и перекинул его через локоть.

– Какой ты высокий, – ахнула девочка, – сколько в тебе росту?

– Метр девяносто три, – ответил я, – хочешь мое пальто померить?

Она кивнула. Я расправил пальто, девочка сунула в рукава сперва одну руку, потом другую, и сделала несколько шагов. Пальто тянулось за ней по полу. Девочка рассмеялась.

Я попал в семью.

* * *

Тонья проводила меня до двери, мы распрощались, и я вышел в город, который за то время, что я провел у нее дома, совершенно изменился: по улицам колесили неуклюжие автобусы, высаживая и принимая пассажиров, по тротуарам спешили прохожие – большинство под зонтиками, – потеплело, снег набух и потяжелел. Был восьмой час, идти домой смысла не имело, и я направился к студенческому радио, отпер дверь и поднялся в офис.

На полу в переговорной кто-то спал.

Сверре Кнудсен – вот кто.

Рядом с ним валялось что-то вроде доски, и я тотчас же узнал ее – она была того же цвета, что и дверь. Я вернулся назад и осмотрел дверь – так и есть, верхняя филенка оторвана. Вот как он, значит, влез. Как он проник в здание, оставалось для меня загадкой. Я вошел в переговорную, сел на корточки рядом с ним и положил руку ему на плечо.

– Тут нельзя спать, – сказал я.

– Что за на хер? – Он привстал.

– Тут нельзя спать, – повторил я, – скоро сотрудники придут.

– Это ты, – пробормотал он, – я тебя помню. Ты был вместе с Тоньей.

Я встал.

– Хотите кофе? – предложил я.

Он кивнул и пошел со мной в офис, где плюхнулся на диван и потер лицо ладонями. Потом вдруг вскочил и бросился к окну.

– Ты когда пришел, «жука» зеленого не видал? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Они меня выслеживают, – сказал он, – но вряд ли знают, что я тут. Наверное, в Осло дожидаются. Я знаю, кто подстрелил Нюгорда.

– Да, вы вчера говорили, – сказал я.

Он молча уселся на диван.

– Ты, наверное, думаешь, что у меня паранойя, – проговорил он.

– Нет-нет, – заверил я его. – Но зачем вы сюда пришли?

– Эта Тонья сказала, что работает на студенческом радио. Я подумал, может, она тут.

– Я с детства фанател по The Aller Værste!, – признался я. – Круто, что я с вами познакомился. Я еще вашу книгу читал. «Бензин для бабочек».

Он отмахнулся.

– Может, интервью сейчас запишем? – предложил я. – Раз вы тут? Про The Aller Værste!.

– Давай, – согласился он.

Я протянул ему чашку кофе, а свою выпил, стоя возле стола. На лестнице показался Юс.

– Что, с утра пораньше пришел?

– Ага, – ответил я.

– Ну, увидимся, – сказал он и направился в другой конец здания, где проходил альтернативную службу.

Я включил радио – послушать, что происходит в студии и кто там сегодня.

Сверре Кнудсен наблюдал за мной.

– Я столько шуму наделаю, – сказал он, – вот увидишь.

Спустя полчаса мы вошли в студию. Я поставил бобину, повернул переключатель на микшерном пульте и вернулся к Кнудсену. Я ужасно устал, но одновременно меня переполняли воспоминания о случившемся ночью, сосредоточиться толком не получалось, но Сверре Кнудсену было еще тяжелее. Лицо его покрылось потом, пока он пытался воскресить события пятнадцатилетней давности, интерес к которым при всем желании вызвать у себя не мог. Через двадцать минут я сказал, что этого достаточно, он, судя по всему, обрадовался, на прощание я пожал ему руку, он споткнулся на лестнице и выскочил в город, а я бродил по офису, подгоняя время, чтобы… да, кстати, чтобы что?

Чтобы остаться в одиночестве и думать о Тонье.

Весь день меня время от времени охватывало ликование. Случилось нечто потрясающее.

Но что?

Ничего. Мы немного поболтали, и все.

Она проработала тут год, я год видел, как она приходит и уходит, а она видела меня. И я ни разу не почувствовал того, что ощущал сейчас. Никогда, даже если она оказывалась поблизости.

А потом мы встретились на вечеринке, улыбнулись друг дружке – и готово?

Именно так.

Но как такое возможно? Как оно могло все изменить?

Ведь все изменилось, я знал.

Мне сердце подсказывало.

А сердце не ошибается.

Сердце не ошибается никогда, никогда.

* * *

Вернувшись домой, я на пару часов уснул, потом принял душ и сел возле телефона – надо позвонить ей, поблагодарить за все, спросить, встретимся ли мы снова. Я замешкался, испугавшись вдруг что-то испортить. Но позвонить я должен.

Я заставил себя набрать номер, перед последней цифрой помедлил, но потом набрал и ее. Ответила женщина, наверное мать.

– Добрый вечер, это Карл Уве, – представился я, – можно поговорить с Тоньей?

– Нет, ее сейчас нет дома. Передать ей что-нибудь?

– Просто передайте, что я звонил. Я, возможно, еще перезвоню.

Я улегся на кровать. Все тело болело.

Встав, я подошел к окну и посмотрел на гигантские антенны на здании ТВ-2, уходящие в темноту.

Затем оделся и вышел на улицу. Тело ломило. Я зашагал в сторону Нурднеса, мимо проехала снегоуборочная машина с мигалками. Миновав океанариум, я направился дальше, к парку, вышел на мыс и остановился на ветру, глядя на волны, разбивающиеся о берег, на великую тьму, в которой покоилось все вокруг.

Я огляделся. Ни души.

– ОООООООООО! – закричал я.

Потом подошел к тотемному столбу и, глядя на него, подумал о континенте, с которого его привезли сюда, об индейцах, когда-то живших там, не зная о нас, а мы не знали о них. Мысль удивительная – свобода в том, чтобы не знать, чтобы просто жить, полагая себя единственными в мире людьми, а мир вокруг – единственным миром.

Я представил себе Тонью, и во мне всколыхнулась волна радости и печали.

К чему все это приведет?

К чему все это приведет?

* * *

Я вернулся, подождал еще час и лишь потом позвонил. На этот раз трубку сняла Тонья.

– Привет! – сказала она.

Ее теплый голос звучал совсем близко.

– Спасибо, что пригласила, – сказал я.

– Спасибо, что зашел, – ответила она, – сестренка о тебе весь день говорит. Мы с ней гулять ходили, только вернулись.

– Привет ей от меня, – сказал я.

– Передам, хорошо. – Она помолчала. – Когда мама сказала, что ты звонил, я легла на пол, – проговорила она наконец.

– На пол?

– Да. У меня ужасно заболел живот.

– Хм. – Я тоже умолк. – Я тут подумал… может… да… что, если…

– Что подумал?

– Может, ты… или мы… или… ну да, может, встретимся еще? Сходим куда-нибудь?

– Да.

– Да?

– Да.

– Просто кофе выпьем, – добавил я, – но не на радио. Не в столовой и не в «Гриллене». И не в «Опере».

Она рассмеялась:

– В «Весселстюэн»?

– Да, давай там. Завтра?

* * *

На следующий день в редакции общественных новостей проводили планерку. Я об этом как-то не подумал, но Тонья, разумеется, тоже на нее пришла.

Войдя, она едва посмотрела на меня, и на этом все, улыбалась она словно сама себе, с ней мы и словом не обмолвились, меня будто бы и не существовало.

Через окошко переговорной я наблюдал, как они жестикулируют и беззвучно обмениваются репликами. Тонья взглянула на меня и быстро улыбнулась.

Что это все означает?

В коридоре появился Туре.

– Как жизнь, Карл? – спросил он.

– Я влюбился до полусмерти, – признался я, – аж тело ломит. Руки и ноги.

Он засмеялся:

– Мы же с тобой виделись два дня назад. Почему ты ничего не сказал?

– Да это случилось только позавчера.

– Детский сад, – сказал он. – А ее ты спрашивал?

– Нет.

– Скажи мне, кто она, и я сам спрошу.

– Это Тонья.

– Тонья? Тонья со студенческого радио?

– Да.

– Которая в переговорной сидит?

– Да.

– А она в курсе?

Я покачал головой. Он снова засмеялся.

– Она наверняка догадывается, – добавил я, – мы с ней сегодня вечером встречаемся. Я ей вчера звонил. Слушай, пошли в столовку?

* * *

Накануне я весь день ничего не ел, и даже когда вернулся домой, кусок все равно не лез в горло, да и вообще мне казалось, что есть не обязательно. Я сгорал изнутри.

Два часа до выхода я бродил по квартире, ложился на кровать и пялился в потолок, вскакивал и снова мерил шагами комнату. Ощущение было ужасное – я так высоко взлетел, что ждать оставалось разве что падения.

О чем мне с ней говорить?

Ничего не выйдет, я изменился, я буду сидеть перед нею, мямлить и краснеть, как придурок, уж себя-то я знаю.

Зеркала в квартире не было, это избавляло от зрелища самого себя, однако сейчас без него было никак, поэтому, переодевшись и уложив гелем волосы, я взял компакт-диск и, держа его перед собой, повертел в разные стороны.

Потом запер дверь и вышел.

В животе резало.

Никакой радости от этого всего.

Только боль.

На улицах поблескивал снег, я поднялся по пологому склону к маленькому киоску возле бассейна, прошел мимо театра и «Оперы», завернул за угол и вошел в «Весселстюэн».

Тонья еще не пришла, и я поблагодарил за это бога – у меня есть еще несколько минут наедине с собой. Я выбрал столик, сел и сказал подошедшему официанту, что с заказом хочу повременить.

Она пришла через десять минут. Увидев ее, я задрожал. Руки у нее были заняты пакетами, она поставила их у стены, сняла пальто и села, будто притянув к себе все вокруг – уличные фонари, витрины, прохожих и снег, как бывает, когда кошка утром возвращается в дом, принося с собой лес и темноту.

– Я покупала подарки, – сказала она, – прости, что опоздала.

– Ничего страшного, – ответил я.

– Ты уже что-то заказал?

– Нет. Ты что будешь?

– Может, пиво?

Вскоре мы уже смотрели друг на дружку поверх двух пол-литровых пивных бокалов. Народа вокруг собралось немало, настроение у всех было приподнятое, шли последние рождественские корпоративы, повсюду сидели мужчины в костюмах, какие носили в восьмидесятые, и женщины в платьях с подплечниками и глубокими декольте, все они смеялись и поднимали бокалы. Молча сидели лишь мы двое.

Я мог бы сказать, что она – звезда, свет, мое солнце. Мог бы сказать, что я истосковался по ней. Мог бы сказать, что в жизни не испытывал ничего подобного, а мне много чего довелось испытать. Мог бы сказать, что хочу остаться с ней навсегда.

Но я ничего не сказал.

Лишь смотрел на нее и робко улыбался.

Она робко улыбалась в ответ.

– У тебя невероятно красивые уши, – проговорил наконец я.

Тонья улыбнулась и опустила глаза.

– Правда? – спросила она. – Мне такого еще никогда не говорили!

Что я несу? Красивые уши? Так и есть, уши у нее удивительно правильной формы, как и шея, и губы, и руки, маленькие и белые, и глаза. Комплименты ушам – это полное безумие.

Я густо покраснел.

– Просто я только что заметил, – сказал я, – вот и сказал. Звучит странно, знаю. Но это правда! У тебя очень красивые уши! – Мои оправдания лишь все испортили. Я отхлебнул пива. – Но во всяком случае сестра у тебя чудесная.

Во всяком случае?

– Я ей передам, – сказала Тонья, – ей вообще понравилось, что ты приходил. Она как раз в таком возрасте – еще толком ничего не понимает, но думает, будто понимает все. И впитывает все, что видит.

Она покрутила в руке бокал, надула губы и, склонив голову, посмотрела на меня.

– Отдыхаешь на Рождество? Или у тебя эфир?

– Я за день до Рождества поеду к маме. На неделю.

– А я уже завтра уезжаю, – сказала она, – меня брат подвезет.

– Он в Бергене живет?

– Да.

То, что было между нами в первый вечер и ночь, испарилось. Все это существовало теперь лишь у меня внутри.

– Когда ты вернешься? – спросил я.

– В начале января.

Как нескоро. За это время может случиться все что угодно. Возможно, она там кого-то встретит, какого-нибудь парня, с которым давно не виделась и с которым у них вдруг начнется.

Чем дольше я тут с ней сижу, тем меньше у меня шансов. Она того и гляди меня раскусит.

Мы поболтали о радио, обо всяких мелочах, которые подсовывала повседневность, словно мы – просто сотрудники радио, решившие вместе выпить пива.

Она взглянула на часы.

– Мне скоро надо встретиться с мамой и сестрой, – сказала она, – они тоже за подарками пошли.

– Хорошо, – ответил я, – тогда увидимся после Рождества!

Мы вышли на улицу, остановились на Торгалменнинген, ей надо было налево, мне – направо. Она стояла с пакетами в руках. Мне бы обнять ее, в этом же нет ничего особенного, мы только что выпили вместе пива, но смелости у меня не хватило.

– Счастливого Рождества, – сказал я и неуклюже махнул рукой.

– И тебе счастливого Рождества, Карл Уве, – ответила она.

И мы разошлись, я направился на Хёйден, потом вниз, к Мёленприс, где жил Ингве, – он снимал квартиру вместе с девушкой, с которой когда-то учился. К счастью, ее дома не оказалось.

– Ну, как дела? – спросил он. – После той вечеринки что-нибудь еще произошло?

Мы уселись в гостиной, и он поставил My Bloody Valentine.

– Я побывал у нее дома. Ничего не было, мы просто болтали. А сегодня мы с ней в «Весселстюэн» ходили. Я так влюбился, что не знаю, что делать.

– А она?

– Да понятия не имею! Я ни единого вразумительного слова ей не сказал. Ты знаешь, что я умудрился ляпнуть?

Ингве покачал головой.

– Я сделал комплимент ее ушам! Ты представь только! «Какие у тебя красивые уши!» Как только меня угораздило брякнуть именно это?

Он засмеялся:

– Может, не так уж и глупо. По крайней мере, оригинально!

– И что мне теперь делать?

– Позвони ей еще раз, снова куда-нибудь сходите. Если чему-то суждено случиться, оно случится само собой.

– Случится само собой – это такой совет?

– Да.

– Ладно, она все равно завтра уезжает домой на Рождество. И в следующий раз мы увидимся только в январе. Я хочу ей письмо написать. Что скажешь?

– Ну а почему бы и нет?

– И подарок купить. Пускай будет сюрприз. Чтобы исправить ситуацию. И тут надо что-нибудь запоминающееся. Не книгу и не пластинку. Что-нибудь другое, личное. Но ничего в голову не приходит.

– Меховые наушники, разумеется, – придумал Ингве, – и напишешь, мол, это чтобы она грела свои красивые уши.

– Отлично! – воскликнул я. – Так и сделаю. Не сходишь завтра вечером со мной за подарками? Может, что-нибудь для мамы купим от нас двоих.

* * *

Так мы и сделали. Вместе с Ингве мы обошли город в поисках меховых наушников. Популярностью они не пользовались, однако в конце концов я парочку отыскал. Уродливые, с каким-то зеленым мехом, но мне было все равно. Я упаковал их, потратил почти целый вечер, придумывая письмо, и отправил все посылкой в Молде.

Мама догадалась обо всем, едва я к ней зашел.

– Ты что, влюбился? – спросила она.

– А заметно?

– Да, – ответила она.

– Пока я ни с кем не встречаюсь, – сказал я.

– Я получила открытку от Гунвор, – сказала она.

Я посмотрел на нее:

– Ну честное слово. У нас с ней все кончено. Вы можете и дальше общаться, но мы расстались.

– Знаю-знаю, – сказала мама, – просто приятно, что она обо мне помнит. А как эту новую девушку зовут?

– Скажу, если что-то сложится.

Мама выглядела усталой, она осунулась, и сил у нее убавилось, я это видел, даже со стола убрать ей было тяжело.

На Рождество она распаковала подарок от Хьяртана и побледнела.

– Что там? – заволновался я.

– Венок, – сказала она, – он наверняка хотел подарить рождественский, но подарил похоронный. Такой на могилу покупают.

– Нет тут никакого предзнаменования, – успокоил ее Ингве, – и ничего это не означает. Просто он перепутал, вот и все. С ним бывает.

Она не ответила, но я видел, что ей не по себе и что она видит в этом некий смысл.

Открыв подарки, мы съели рождественское печенье и выпили кофе, а потом я поднялся в мамин кабинет и позвонил Тонье.

– Привет! – сказала она. – Спасибо за подарок! Замечательный!

– Значит, ты его получила?

– Да, сегодня доставили. Я сперва думала, может, не надо мне при всех его распаковывать – я же не знала, что ты прислал, но рискнула. Все рты поразевали: «Кто такой Карл Уве?», «Почему он тебе подарил меховые наушники?».

Болтали мы долго. Она рассказала, что все ее друзья приехали на Рождество домой, они ходили в гости друг к дружке или еще куда-нибудь и были по-прежнему приятелями, хоть и окончили школу целых пять лет назад. Еще она рассказала, что там много снега и что трое ее братьев все утро расчищали крышу. Я представлял себе все это – дом на склоне холма, на самом верху, откуда видно город, и фьорд, и горы позади него, и трех братьев, которые в моем представлении выглядели некими полусказочными персонажами: совершенно одинаковые, они держались вместе и больше всего на свете дорожили младшей сестрой.

Позже, вернувшись в гостиную, я почти невыносимо затосковал по ней. Я и не представлял себе, что счастье бывает таким мучительным.

* * *

После Рождества я вернулся в Берген вести эфиры. Тонья приехала в начале января, я позвонил ей и пригласил к себе на ужин.

Ингве обычно готовил спагетти с беконом, луком-пореем, сливками и сыром с плесенью – несложно и вкусно, я тоже решил такое сделать. Обеденного стола у меня не было, значит, придется сидеть на диване, а тарелку поставить на колени. Ну ничего, если встречаться еще где-то, придется сидеть друг напротив друга и разговаривать, а тут обстановка более непринужденная – я смогу вставать, готовить еду, подливать вина, включать музыку. Здесь есть чем заняться.

Ингве предложил добавить в соус белого вина. Я последовал его совету, но, когда до ее прихода оставалось всего несколько минут и я попробовал соус, вкус у него оказался ужасным, приторным. Я позвонил Ингве.

– Что мне делать?

– Добавь еще вина. Это поможет.

– Ладно. Погоди, не клади трубку.

Я подлил в соус еще вина. Помешал, попробовал.

– Еще слаще стало! Блин! Она уже вот-вот тут будет!

– А что у тебя за вино-то?

Я зачитал название.

– Ни о чем мне не говорит. Но оно сухое, верно?

– Сухое?

– Вроде.

Я изучил этикетку.

– Здесь написано, что оно полусладкое. Я подумал, что это как раз хорошо – не совсем сладкое.

– Ну, тогда неудивительно, что у тебя и соус получился сладкий. Добавь соли и перца, и будем надеяться на лучшее. Давай, удачи!

Ингве положил трубку, я насыпал в соус соли и перца и все пробовал и пробовал, черпая по чуть-чуть чайной ложечкой.

В дверь позвонили.

Я снял фартук и бросился наверх, открывать.

Она вся словно утонула в шапке и шарфе, видны были лишь глаза и улыбающиеся губы.

– Привет. – Она потянулась обнять меня.

Мы впервые коснулись друг дружки.

– Заходи, – пригласил я.

Она спустилась за мной по лестнице в прихожую, разделась и огляделась. На что тут смотреть? Постеры на бетонных стенах, кухня, тоже с бетонными стенами, рядом комната – кровать, книжный шкаф, кресло, письменный стол, несколько постеров, пара ковриков из «Икеи».

Ах да, на подоконнике – три зажженные свечки в подсвечнике.

– Как у тебя здесь уютно! – сказала она и посмотрела на две кастрюли. – Чем угостишь?

– Да я тут просто спагетти приготовил.

Я разложил спагетти по двум тарелкам, полил соусом, выдвинул черную табуреточку и поставил перед ней, соорудив некое подобие стола, а свою тарелку взял на колени.

– М-м, вкусно! – похвалила она.

– Да брось, ничего подобного, – сказал я, – я туда белого вина добавил, но получилось все равно сладко.

– Да, чуть сладковато. – Она улыбнулась.

Потом я убрал тарелки и поставил музыку – «Siamese Dream», альбом группы Smashing Pumpkins; мы сидели – она в желтом кресле, я на кровати, – и пили сладкое белое вино. Я боялся, что она решит, будто мне хочется лишь переспать с ней, поэтому не делал никаких попыток сблизиться. Мы разговаривали, только и всего. Речь зашла о бергенских музыкальных группах, и Тонья ни с того ни с сего сказала, что вокалист в одной из них – бисексуал. Как раз в этот момент наши взгляды встретились, и я покраснел. Теперь она подумает, что я бисексуал, перепугался я. Даже если раньше она об этом не думала, то теперь заметит, как я покраснел, и что-то заподозрит. Я попытался перевести разговор на другую тему, но не сумел, и в комнате повисло молчание, неуютное и неловкое.

Нет, ничего не выйдет. Мне никогда ее не добиться. Да и с чего я вообще решил, что у меня получится?

Намного проще отступиться, холодно попрощаться и больше никогда не встречаться с ней. Трудности, боль, поражение – всему этому тогда придет конец.

Но я не мог.

Тонья встала, мы уже засиделись допоздна, ей пора было домой. Я проводил ее до двери, попрощался, проводил ее взглядом, пока она, не оборачиваясь, поднималась вверх по улице. Вернувшись в квартиру, я снова включил «Siamese Dream», улегся в постель на спину и утонул в мыслях о Тонье.

Следующая встреча оказалась удачнее, мы заглянули в кафе в переулке Стейнхьеллерсмауэ, остальные посетители по позднему времени успели разойтись. Мы сели возле окна, на улице снег покрыл все поверхности, словно остановив падение, в которое повергал город осенний дождь, когда все вокруг тонуло – улицы, переулки, дома, парки. Снег удерживал город на месте, и я любил это, любил снежный свет и порождаемое им настроение. И Тонью тоже любил. Она рассказывала о семье, о бабушке, о маме, о братьях и сестре, об отце и его брате-близнеце, я сказал, что все это похоже на фильм Бергмана. Она улыбнулась и ответила, что на выходных переезжает – не помогу ли я ей? Еще бы! В субботу вечером я пришел к ее дому между автобусным и железнодорожным вокзалами, где у тротуара стоял белый грузовичок и пять человек выносили из подъезда мебель и коробки. Увидев меня, Тонья просияла. Я вспешке поздоровался с остальными – с тремя парнями, среди которых был один из ее братьев, и девушкой, – и принялся грузить вещи. Обшарпанный подъезд продувался сквозняком, двухкомнатная квартира находилась на втором этаже, большая, но старая, а туалет, как выяснилось, был на улице, и вела туда узенькая галерея вдоль стены, больше похожая на мост.

– Утром здесь даже Нансен не сразу решился бы пойти в туалет, – пошутил я, – в дождь, например! А уж в снег и подавно.

– В этом есть свое очарование, – сказала она, – не согласен?

– Согласен. Когда дует ветер, надо просто представить, что это корабельный мостик.

Я поставил на стол коробку и пошел за следующей, по пути кивнув четырем другим помощникам. Собственную роль я так до конца и не понял. Остальные явно близкие друзья. Обо мне так не скажешь. Тогда кто я?

Кем бы я ни был, мне хотелось находиться лишь здесь. Носить ее вещи в ее квартиру. Видеть в коробке блендер и думать, что это ее блендер. Замечать в другой коробке туфлю и думать, что это ее туфля. Ее кастрюли, миски, тарелки, чашки, стаканы, вилки и ложки, сковородки, пластинки, кассеты, книги, одежда, обувь, проигрыватель, телевизор, стулья, стол, книжные полки, табуретки, кровать, растения, весь ее мир, всю ее жизнь я заносил в квартиру тем субботним вечером.

Грузовичок сделал два рейса, и когда мы втащили последние вещи, Тонья сбегала за пиццей и мы уселись есть посреди всего этого хаоса. Я ничего не говорил, хотел занимать как можно меньше места, остальные знали Тонью лучше, а я подлаживался под них.

Меня это вполне устраивало, и, сидя на полу, спиной к стене, с кусом пиццы в руке, я прислушивался к беседе и знал, что Тонья моя. Время от времени она с улыбкой поглядывала на меня, и каждый раз по коже у меня бежали мурашки. Мысли о ней невесомо парили над всем остальным, а вот при мысли о близости мне делалось тяжко. Вдруг я ошибаюсь? Вдруг она скажет «нет»? Вдруг посмеется надо мной? Что ты такое навоображал? Кем себя возомнил? По-твоему, я буду встречаться с тобой? Жалкий слизняк! Но сегодня вечером я должен.

Должен, сегодня вечером.

Ее брат попрощался и ушел. За ним последовал еще один парень. Я остался. Когда последние двое встали, я поднялся тоже.

– И ты уходишь? – спросила она.

– Наверное, да, – ответил я.

– Может, останешься ненадолго? Поможешь вещи разобрать? Мне надо книжный шкаф собрать, а в одиночку это сложновато.

– Ладно, – согласился я.

Мы остались одни.

Я сидел у стены, курил и пил колу, Тонья сидела на ящике посреди комнаты и болтала ногами.

Я пылал. Это она подожгла меня. Когда она смотрела на меня, щеки обжигало.

– А ты вообще рукастый?

– Я? Нет, – ответил я.

– Я так и думала.

– А ты?

– Вообще-то да. Мне нравится что-нибудь мастерить. Я всегда мечтала, чтобы у меня был старый дом. А я бы его отремонтировала и сделала все так, как мне нравится.

– Что тебе еще нравится? – спросил я.

– Шить нравится. И еду готовить. Обожаю готовить. И еще играть на ударных.

– Ясно, – сказал я.

– А тебе что нравится?

– Шить мне не нравится. И еду готовить тоже.

Мне нравишься ты! Давай! Скажи это, скажи!

– Я спросила, что тебе нравится. А не что тебе не нравится.

Мне нравишься ты, ты, ты!

– В футбол играть нравится, – сказал я, – но я уже много лет не играл. И читать.

– В этом я не сильна, – призналась она, – я больше люблю кино смотреть.

– А какое?

– Вуди Аллена. Он мой любимый. – Тонья встала. – Если уж будем шкаф собирать, может, музыку включим?

Я кивнул. Мы отыскали обе боковины, я придерживал их, Тонья прикрутила поперечины и вставила полки. Потом принялась настраивать стереосистему.

– Это не та, что стояла в доме у твоей мамы? – спросил я.

– Она. Мне разрешили ее забрать, если я буду с ней аккуратно обращаться.

Она поставила колонки в разных концах комнаты, открыла коробку с дисками и заглянула туда.

– Джаз? – спросил я.

– Нет. Я хотела дать тебе послушать одну вещь.

– Чью?

– Smashing Pumpkins. Она была на сборном диске из разных групп. Больше эта вещь мне нигде не встречалась. Нашла!

Тонья поставила диск.

И стояла, глядя на меня, покуда комната наполнялась музыкой, в которой было что-то мечтательное и безграничное, говорящее о том, что движется вперед и вперед и не имеет окончания.

– Правда, красиво? – спросила она.

– Да, – ответил я, – невероятно красиво.

Что-то подсказывало мне, что встань я, подойди к ней и обними ее, и все получится. Тонья не отвергнет меня, и единственная моя мечта сбудется.

Но я не решался. Я не двинулся с места, и момент был упущен, Тонья начала разбирать ящики.

Я помог ей отнести несколько штук на кухню, она открыла их и стала раскладывать вещи по местам. Я немного постоял, прикидывая, что случится, если я шагну вперед, обниму ее за талию и поцелую ее чудесную шею.

Тонья наклонилась вперед, поставила на стол кастрюли и открыла нижний шкафчик.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал я.

– Ладно. – Она выпрямилась. – Спасибо тебе за помощь!

Я надел куртку, обулся, открыл дверь, Тонья пошла следом, а я, выйдя в холодный темноватый коридор, обернулся.

– Пока, – попрощался я.

– Пока, – ответила она.

И я решил: сейчас я это сделаю. И наклонился поцеловать ее. В эту секунду она одновременно со мной склонила голову набок, поэтому мои губы вместо ее губ ткнулись ей в ухо.

Я развернулся и быстро побежал вниз по ступенькам. На улице я преодолел несколько кварталов бегом, чтобы поскорее оказаться подальше от моего провала.

Что она теперь подумает? Я повел себя как подросток. Мало того – я и чувствовал себя подростком.

Шансов у меня не осталось. В таком духе она продолжать не станет. Зачем ей все это? Зачем ей я?

Я решил вернуться на следующий день, просто заглянуть к ней в надежде, что она пригласит зайти, и тогда я поведу себя бесстрашно и решительно. Хватит мешкать, хватит тянуть канитель, краснеть и мямлить.

Если она скажет «нет» – значит, пускай будет «нет».

Вечер воскресенья я провел у Ингве, в семь отправился к Тонье, позвонил, отошел на несколько шагов и посмотрел на ее окна на четвертом этаже.

Кажется, темно?

О нет, неужели она куда-то ушла?

Одно окно приоткрылось, и из него выглянула Тонья.

– Привет! – крикнула она. – Я сейчас спущусь и открою!

Я вернулся к двери. Сердце колотилось.

Дверь распахнулась.

– Карл Уве… – проговорила Тонья, – заходи!

Она произнесла мое имя так искренне, что я обмяк. Тонья преодолела лестницу быстро и легко, а у меня подкашивались ноги.

Что же за ад такой?

Я прошел на кухню, которая находилась сразу у двери, разулся, снял куртку, шапку и перчатки.

– Хочешь чаю? – предложила она.

– Да, спасибо, – ответил я.

Я зашел в гостиную, которая приобрела почти жилой вид, сел в низенькое кресло и свернул самокрутку.

– А мне не скрутишь? – попросила Тонья.

– Конечно, – сказал я.

Я вложил в этой занятие все свои таланты, ведь самокрутка предназначалась для нее, и тем не менее сигарета вышла слишком плотной в середине, а один конец оказался чуть толще другого. Пока Тонья не вернулась с кухни, я свернул еще одну, на этот раз получше.

– Вот, держи. – Я протянул ей самокрутку.

Тонья зажала ее губами и прикурила. Она осторожно затянулась, и между нами на миг повисло облачко дыма, которое вскоре рассеялось.

– Ну как, уютно тут стало? – спросила она.

– Да, отлично.

– Вообще-то ты очень удачно зашел, – продолжала она, – мне бы надо книжный шкаф вон туда сдвинуть. Но разбирать его неохота.

– Давай прямо сейчас и передвинем, – предложил я.

– Давай. – Она положила сигарету на пепельницу и встала.

Закончив со стеллажом, Тонья поставила ту же композицию, что и накануне вечером. Мы посмотрели друг на дружку, и она шагнула ко мне.

– Ты вчера хотел меня поцеловать? – улыбнулась она.

– Да, – признался я, – но ты отвернулась.

– Ты же понимаешь, что это нечаянно. Попробуй снова.

Мы обнялись.

Мы поцеловались.

Я прижался к ней и прошептал ее имя.

Я никогда не отпущу ее. Никогда-никогда.

* * *

Я провел у нее всю ночь. Нас тянуло друг к другу, мы раскрылись друг другу, все вокруг было залито светом. Было больно от счастья, ведь у меня есть она, она здесь, постоянно. Она все время рядом, возле меня, и счастье отдавалось во мне болью, свет заливал все вокруг.

Какой чудесной бывает жизнь. Как чудесно бывает жить.

Мы ставили одну и ту же вещь снова и снова. Мы не могли оторваться друг от друга. Утром мы проспали несколько часов, мне надо было на работу, но я не пошел, не смог, это невозможно, когда она рядом, и мы дошли до телефонной будки. Пока я звонил, она стояла снаружи и смеялась, в митенках, шапке и шарфе, намотанном на шею. На работе еще никого не было, я наговорил сообщение на автоответчик, сказал, что заболел и не приду, повесил трубку, вышел, обнял Тонью и пошел рядом, прижимаясь как можно сильнее.

– Я еще ни разу не прогуливал, – сказал я, – никогда. Меня теперь совесть мучает.

– Раскаиваешься? Тогда иди – скажешь, что тебе вдруг стало лучше.

– Ничего я не раскаиваюсь!

– Так я и думала!

В тот день мы ни с того ни с сего взяли и пошли в океанариум. В январе посетителей там было мало, мы бесцельно бродили по территории, смеялись над ныряющими пингвинами, по дороге я забежал домой за фотоаппаратом и теперь фотографировал ее, она долго прикидывала, что бы ей приготовить на ужин, нужно нечто особенное, в наш с ней первый день вместе. Потому что мы теперь вместе!

В тот день волны радости, одна за другой, сбивали меня с ног.

Она готовила мясо по-бургундски, а я стоял и смотрел на нее, она опустила ложку в кастрюлю, обернулась ко мне, сунула ложку в рот и прикрыла глаза.

– М-мм! Потрясающе! – воскликнула она.

– Я люблю тебя, – сказал я.

Она оцепенела и почти испуганно посмотрела на меня, потом отвернулась, сняла крышку с другой кастрюли и ткнула иголкой картофелину, которая лежала в булькающей воде. Из кастрюли повалил пар.

– Еще две минуты, – сказала она.

Я подошел, обнял ее и поцеловал в шею. Она повернула голову и поцеловала меня.

– Помню один день, в детстве, – сказала Тонья, – тогда все тоже было чудесно. Мама решила, что у нас будет утиный день. В кино мы смотрели мультик про Дональда, потом кормили в парке уток, мне купили комиксы с Дональдом, а под конец мы пошли в ресторан есть утку.

– Серьезно? Какое-то жестокое окончание дня, нет?

Она рассмеялась:

– Я люблю утятину. Больше всего на свете. Уже тогда любила! Но самое чудесное – это что весь день мы с мамой были вдвоем. Я сегодня столько раз вспоминала об этом. Я была так счастлива.

* * *

Когда мы поели, Тонья обнаружила, что у нас кончился кофе, и решила сбегать за ним на заправку. Я отговаривал ее, но она настаивала и вскоре уже выскочила на лестницу.

Я волновался. День был наполнен безграничным счастьем. А теперь я подумал, что она вот-вот погибнет. Я знал, что это просто навязчивая идея, что вероятность этого ничтожно мала, и тем не менее представлял себе, как автобус едет прямо на нее, как водитель трейлера на миг отвлекся, как смотрит на щиток наверху, за который вроде засунул пачку сигарет, и не замечает, как Тонья перебегает дорогу…

Прошло десять минут.

Прошло двадцать.

Тридцать.

Почему она не возвращается?

Что-то и впрямь случилось.

О нет, не смей так говорить.

Не смей.

Меня затошнило.

На лестнице послышались шаги, и через секунду на кухню, лучезарно улыбаясь, впорхнула Тонья с красной пачкой кофе в руке.

– Я знакомых встретила, которых давно не видела. – Она размотала шарф. – Меня что, долго не было?

– Больше никогда не уходи от меня так надолго, – попросил я.

– Тогда в следующий раз пошли со мной!

* * *

Ближе к полуночи мы отправились ко мне, Тонья взяла с собой сумку с вещами. На ручке двери висел пакет. Я открыл его и заглянул внутрь. Пачка кофе и большая шоколадка.

– Кто это тебе принес? – спросила Тонья.

– Понятия не имею, – ответил я.

Скорее всего, кто-то из девушек с радио, но признаваться было нельзя. Впрочем, точно я все равно не знал.

– Вижу, в Бергене о тебе есть кому позаботиться, – сказала она.

– Похоже на то, – согласился я.

Мы вошли в квартиру, Тонья приняла душ и, завернувшись в полотенце, вышла в комнату. В руке она держала бутылочку детского шампуня.

– Ты пользуешься детским шампунем? – Я притянул ее к себе.

– Да. Моим волосам он подходит лучше всего.

– Ты полна секретов, – сказал я.

– Невелик секрет, а?

Да, соврал я через три дня на студенческом радио: я болел, у меня был грипп, температура, правда, не очень высокая, но работать я все равно не смог бы. Утром зашел Туре, и загадка пакета на ручке разрешилась – пакет принес он.

– Я узнал, что ты заболел, и решил тебя поддержать.

От стыда я не признался ему, что вовсе не болел. Зато я рассказал о Тонье – не удержался, меня просто распирало.

Тем вечером мы решили отправиться в кино на «Настоящую любовь», а после пойти к Тонье домой печь вафли – я прямо в кинотеатр заявился с вафельницей. Когда мы вышли на улицу, я вдруг подумал, что я – антипод всего того, что мы только что видели. У героев фильма сумки набиты оружием, а я тащу вафельницу. Я засмеялся и все никак не мог остановиться.

В пятницу мы пошли в «Оперу», впервые показались на людях вместе, держась за руки, мы шагали по улице, обнимались в очереди на входе, я заметил там нескольких человек с радио и догадался, что они обсуждают нас: Тонья встречается с Карлом Уве! Мне хотелось уйти оттуда, пить не хотелось, хотелось лишь быть с ней. Куда бы мы ни заходили, помещения преображались, наполнялись волшебством, неважно, как они выглядели в действительности: ее квартира, моя квартира, крохотные кафе, где мы сидели, улицы, по которым мы бродили.

* * *

Спустя две недели я натворил глупостей. Ингве собрался в «Гараж» на концерт и позвал меня с собой, я согласился и спросил, можно ли взять и Тонью.

Ингве не возражал. Мы взялись за руки, пришли в «Гараж», заплатили, нам поставили штампики на ладонь, и мы спустились в подвал, где нас встретил Ингве. Я взял всем нам пива, мы сели к Ингве за столик, беседа поначалу не клеилась, Тонья и Ингве едва знали друг дружку, а я почему-то никак не мог придумать, о чем нам поговорить.

Музыканты заиграли, мы подошли поближе рассмотреть их, Ингве и Тонья разговорились, он наклонился и что-то шептал ей на ухо, она кивала и поглядывала на него; сперва я радовался – передо мной стояли двое самых важных для меня людей, я снова принес всем пива, слегка опьянел, сжал руку Тоньи, она в ответ сжала мою, но вид у нее был слегка отсутствующий, она словно находилась где-то еще; во мне что-то перевернулось, я все больше переживал, снова взял пива, и когда мы вернулись за столик, сказать мне было нечего, радость меня покинула, я пил, безучастно уставившись перед собой, улыбался Тонье в ответ на ее улыбки, она ничего не замечала, ведь Ингве веселился и болтал, они перескакивали с одной темы на другую, смеялись и наслаждались обществом друг друга.

Они наслаждаются обществом друг друга. А почему бы и нет? Это же Ингве, он такой обаятельный, веселый, зрелый, он во всех смыслах лучше меня.

С ним она смеется.

С ней он смеется. Что происходит?

Тело мое отяжелело, почти утратило способность двигаться, изнутри подступила чернота. Стоило им переглянуться, как я ощущал укол.

Ингве лучше меня. Теперь она это поняла. Зачем ей я, если есть он?

Ингве встал и направился в туалет.

– Карл Уве, ты что? – встревожилась Тонья.

– Ничего, – соврал я, – просто задумался. В последние дни столько всего произошло.

– Это точно, – согласилась она, – как же все замечательно. И у тебя отличный брат.

– Вот и хорошо, – сказал я.

Но на этом ничего не кончилось, они по-прежнему болтали, будто меня не существовало, я пил и все больше тонул в отчаянии. В конце концов я решил послать все к херам собачьим. К черту!

Я вскочил и пошел в туалет. Уткнулся головой в стену. Увидел на полу осколок пивной бутылки. Наклонился, взял осколок, посмотрелся в зеркало. Провел осколком по щеке. На коже заалела полоска, из которой закапала кровь. Кровь я стер, и больше ее не появлялось. Я провел стеклом по другой щеке, на этот раз нажимая что было сил. Вытер кровь бумагой, выкинул бумагу в унитаз, спустил воду, положил осколок на пол за мусорное ведро, вышел и вернулся к ним за столик.

По какой-то невообразимой причине этот поступок будто придал мне сил. Я принес нам пива, Тонья взяла мою руку и, продолжая болтать, прижала ее к своей ноге, наверное, почувствовала что-то и захотела меня утешить. Я отнял руку, залпом выпил пол-литра, мне внезапно захотелось в туалет, меня неуклонно тянуло туда, я встал и пошел, запер дверь, достал из-за ведра осколок и сделал еще по царапине возле прежних, потом еще одну, над подбородком, где кожа была мягче и боль ощущалась сильнее. Промокнул кровь, выступило еще немного, я ополоснул лицо холодной водой, вытерся и пошел обратно.

– Рад, что вы нашли общий язык, – сказал я, улыбнувшись, Ингве и Тонье.

Мы подняли бокалы, чокнулись и выпили.

– А что это у тебя на щеке? – спросил Ингве. – Порезался, когда брился утром?

– Да, вроде того, – ответил я.

В помещении было темно и людно, Тонья и Ингве уже захмелели и, занятые беседой, не заметили, что я сделал, разве что Ингве один раз спросил. Впрочем, у него все равно не хватит воображения догадаться, что мне пришло в голову себя порезать. Я проделывал это целый вечер, хладнокровно и планомерно, лицо медленно покрывалось порезами и горело все сильнее, так что я, прихлебывая рядом с ними пиво, готов был закричать от боли, если бы одновременно не наслаждался ею. В боли таилась радость, радость от мысли, что я способен ее выдержать, я выдержу все, все, все.

– Может, в «Оперу» зайдем, пока они не закрылись? – предложил Ингве.

– Отличная мысль, – поддержала его Тонья.

Я встал, надел куртку и тщательно замотал шарфом нижнюю часть лица, надвинул на лоб шапку и первым вышел на Нюгордсгатен. Воздух, холодный и свежий, словно вгрызался в раны. Я напился так, что хуже не бывает, однако шагал уверенно, а голос, когда я решался что-нибудь сказать, звучал совершенно обычно.

В голове ничего не осталось. Кроме ликования от того, что я сделал.

Тонья взяла меня за руку, Ингве шел, по обыкновению слегка наклонив голову.

Перед «Оперой» выстроилась очередь, мы встали в хвост.

Тонья взглянула на меня.

И закричала:

– Что случилось? Что с тобой такое? У ТЕБЯ КРОВЬ!

Я перешел на противоположную сторону улицы.

– Ты что сделал, Карл Уве? – воскликнул подоспевший следом Ингве.

– Ничего я не делал, – огрызнулся я, – просто порезался.

Тонья бросилась к нам.

Она плакала, почти заходилась в истерике.

– Что ты сделал? – выкрикивала она. – Что ты сделал?

Я зашагал прочь. Ингве шел за мной.

– Я пойду домой, – сказал я, – позаботься о Тонье.

– Ты уверен? Ты больше ничего не выкинешь?

– Да отвали ты уже наконец от меня! Иди успокой ее.

Ингве остановился, а я шагал вперед, не оборачиваясь, поднялся до Табернакле, свернул на Скоттегатен и спустился вниз по склону к дому. Я вошел в квартиру, прямо в одежде лег в постель и стал ждать, пока в дверь позвонят; Тонья должна прийти ко мне, она должна, должна уйти от Ингве и прийти сюда, позвонить в дверь, должна; я лежал, и прислушивался, и ничего не слышал, и сон унес меня прочь.

* * *

Еще во сне я знал, что просыпаться нельзя, что меня ждет нечто ужасное, и мне долго удавалось не выпускать себя оттуда, из зоны ниже сознания, пока наконец источник сна не иссяк и находиться внутри его стало невозможно.

Лицо болело, я сел, и на меня навалилось все случившееся. Теперь надо покончить с собой, подумал я.

Такая мысль приходила мне много раз, но понарошку, я ни за что, ни при каких обстоятельствах не сделал бы этого, и сейчас тоже.

Однако она единственная помогала унять боль.

Подушка покраснела от крови. Я вышел в прихожую, снял с гвоздя компакт-диск и посмотрелся в него.

Я изуродовал себе лицо. Превратился в чудовище.

Если останутся шрамы, я буду таким навсегда.

Я принял душ. Лег в постель. Попытался представить, каково было Тонье. Что она подумала. Кончено ли все между нами или нет.

Начав встречаться со мной, она такого не ожидала.

Я сел и опустил голову.

Боже милостивый, сказал я, пускай все наладится.

Я прошел на кухню и выглянул в окно.

Я должен ее увидеть.

Но, возможно, не сегодня.

Наверное, сегодняшний день лучше пересидеть тихо.

* * *

Вечером у нас с Ингве и Туре планировалась репетиция на заброшенной фабрике. За несколько часов до нее я пришел к Ингве.

– Ну и видок, – сказал он, увидев меня. – Ты зачем это сделал?

– Не знаю. Сделал, и все. Перепил. Так войти-то можно?

– Ясное дело.

Мы уселись в гостиной. Я перехватил его взгляд и, словно собака, опустил глаза.

– Ты чем вообще думал? – продолжал он. – Уж на Тонью тебе точно было наплевать.

– Как она? – спросил я. – Вы дальше что делали?

– Я проводил ее до дома.

– Что она сказала?

– Сказала? Ничего не сказала. Плакала всю дорогу. А, ну да, сказала, что ничего не понимает. И еще, что вы были такие счастливые. Она думала, что и ты счастлив.

– Так и есть.

– А по тебе не скажешь.

– Ну да…

Мы помолчали.

– Тебе пить нельзя. Прекращай.

– Да.

Снова наступило молчание.

– Думаешь, она меня теперь бросит?

– Мне-то откуда знать? Это ты выяснишь только одним способом – пойдешь к ней и спросишь.

– Не сейчас. У меня сил нет.

– Куда ты денешься.

– Сходишь со мной? Не прямо к ней, а просто проводи меня, а? Я один не хочу.

– Давай. Мне все равно надо прогуляться.

* * *

Когда мы вышли, Ингве заговорил о чем-то другом, о чем-то обыденном. Я молчал, но был благодарен ему, он и впрямь мне помог. Я попросил его подождать на тот случай, если ее нет дома. Позвонив, я посмотрел на ее окна, но так ничего и не дождался и вернулся к нему. Чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых, мы заглянули в круглосуточное кафе, где столовались дальнобойщики, таксисты и рабочие. Когда стемнело, мы сходили домой к Ингве за гитарой и пошли к Туре.

Увидев меня, он побледнел.

– Ты что сделал? – спросил он.

Я отвел взгляд, и Туре заплакал.

– Это только выглядит страшно, – успокоил его я, – они не глубокие. Это же просто царапины.

– Да ты охренел, Карл Уве, – выдавил он.

– Брось, пошли репетировать, – сказал я.

Изо рта валил пар, мы, не снимая шапок, шарфов и теплых курток, поиграли час и решили расходиться. Ингве пошел домой, а мы с Туре остановились на углу. Туре сказал, что один из его близких пытался свести счеты с жизнью. Пошел в лес и выстрелил себе в живот из ружья. Его отыскали и спасли.

– Я не знал, – сказал я.

– Ну, откуда бы тебе знать? Главное, чтобы ты сам ничего такого не отмочил.

– Туре, все совершенно не так, ну вот ни на секундочку. Я просто напился, и мне показалось, будет прикольно.

– Прикольно не получилось.

– Да, сейчас-то я это тоже понимаю.

Мы посмеялись и зашагали прочь. Возле Григхаллена мы простились, Туре пошел к себе, а я двинулся к Тонье.

На этот раз она открыла окно, но спускаться, как прежде, не стала, а вместо этого бросила мне ключ. Я открыл дверь и поднялся к ней. У Тоньи сидели гости – лучшая подруга с парнем.

Я остановился на пороге.

– Прошу прощения, – проговорил я, – вид у меня жуткий. Я напился и порезал лицо.

Тонья отвернулась.

– Мы уже уходим, – заторопился парень подруги.

Они встали, оделись, попрощались и вышли.

– Мне ужасно жаль, – сказал я, – простишь меня?

– Да, – ответила Тонья, – не я не знаю, смогу ли я и дальше быть с тобой. Не уверена, что хочу.

– Понимаю, – сказал я.

– Ты раньше такое делал?

– Нет. Никогда. И этого никогда больше не повторится.

– А зачем ты так?

– Не знаю. Понятия не имею. Просто сделал, и все.

Я сел в кресло и взглянул на Тонью. Она смотрела в окно.

– Конечно, я хочу быть с тобой, – сказала она и обернулась. По щекам у нее текли слезы.

* * *

Через год мы съехались. Квартиру нашли прямо напротив факультета естественных наук, двухкомнатную, и попытались обставить ее как можно лучше той немногочисленной мебелью, которая у нас была. Дальше всего от входа располагалась спальня, маленькая, как каюта на катере, туда не поместилось ничего, кроме кровати. Рядом находилась гостиная, и чтобы разделить пространство, мы перегородили ее книжным шкафом. По одну его сторону я оборудовал себе крохотный кабинет, а по другую мы поставили диван, стулья и стол.

Здесь мы впервые поссорились, как бывает, когда поселяешься с кем-то вместе, но здесь же началась наша по-настоящему общая жизнь, когда делишь буквально все. В этой тесной квартирке мы спали, ели, слушали музыку и смотрели телевизор, мне нравилось, что Тонья всегда рядом, и даже когда уходит, всегда возвращается. Тонья стала редактором студенческого радио и много работала. Я после четырехлетнего перерыва снова взялся за учебу, поступил на историю искусств, и, стесняясь того, что я старше большинства студентов, с однокурсниками не общался. Ходил на лекции, смотрел слайды с шедеврами, а все остальное время просиживал в читальном зале и читал как одержимый. В марте предыдущего года альтернативная служба закончилась, и мы с Юном Улавом и его друзьями поехали в Ватс, где строилась огромная нефтяная платформа под названием «Тролль», на которой им дали работу. Я отправился с ними в надежде, что вскоре там понадобятся еще рабочие, трое суток ночевал на диване в вагончике административного отдела, так что в конце концов из искателей счастья остались только я и Бен, и хотя мы или, по крайней мере, я, были, наверное, худшими кандидатами в бетонщики за все время, в конце концов взяли нас обоих. Я проработал там два с половиной месяца, строил одну из бетонных колонн, которая, когда я только приступил, возвышалась над водой метров на двадцать, а к концу моего срока вымахала до сотни с лишним. Прежде я боялся высоты, однако колонна подрастала так медленно, что я постепенно привык, и с каким же торжеством я поднимался на сто метров над водой, без малейшего страха взбираясь по строительным лесам в три доски и с хлипкими перилами. Бетонщик из меня был никудышный, но с такой немудреной работой справлялся даже я. Смена составляла двенадцать часов, бывала дневной и ночной, и звезды, гул техники, огни на трех других колоннах посреди фьорда, окутанного величественной тьмой, и завывание ветра создавали волшебное ощущение, будто во всей Вселенной есть только мы, горстка людей на светящемся судне посреди пустоты. Когда я вернулся, Тонья злилась, не потому, что я отправился на заработки спустя всего несколько недель после того, как мы съехались, а потому, что я ни разу не позвонил. Я сказал, что однажды звонил, но не дозвонился, а потом уже и времени не было. Я только спал, ел и работал. Мне показалось, она мне не поверила, решила, будто это все не просто так, а что-то значит. Может, так оно и было, на платформе я нечасто думал о ней, занятый незнакомой и удивительной работой, впрочем, какая разница, если я смотрю ей в глаза и говорю, что люблю ее, причем говорю искренне? Смотрю ей в глаза и говорю, что она для меня единственная, ныне и вовек.

Деньги на счет капали исправно, мне хотелось еще больше. Мой контракт на нефтедобывающей платформе «Тролль» закончился, но появилась возможность устроиться на «Тролль-газ» – ее как раз начали строить на острове Ханёйтанген неподалеку от Бергена. Я позвонил туда и, когда сказал, что работал в «Норведжиан контракторс», меня приняли с распростертыми объятьями. Они, видимо, ждали специалиста и явно разочаровались, поняв, что я теоретик-недоучка, у которого еще и руки не тем концом вставлены, однако на работу взяли. Она оказалась тяжелая и однообразная, но мне там так нравилось, что я даже начал подумывать, не податься ли потом на другие крупные проекты, например в Восточную Норвегию, где строился новый аэропорт, о котором у нас на стройке много говорили.

Работая на Ханёйтангене, я жил дома, и свободные недели мы проводили вместе с Тоньей у меня в квартире – там я просыпался пораньше и спешил за свежими креветками, свежим хлебом, свежесмолотым кофе, фруктами и соком, чтобы приготовить завтрак, или в покосившемся домишке Тоньи, в ее продуваемой сквозняками квартирке, навсегда озаренной светом первых дней нашей влюбленности.

В один прекрасный день я наконец познакомился с ее матерью и отчимом, которые к тому времени успели прожить несколько месяцев в Африке и приехали в отпуск. Они снимали дом у друзей и позвали нас на ужин в саду; я переживал, но все прошло хорошо, они отнеслись ко мне с доброжелательным любопытством, а прощаясь, пригласили в гости в Африку, например на Рождество. Мы согласились. У нас были и деньги, и время.

Я снова попытался писать, но не получалось, выходило несерьезно, не по-настоящему, по крайней мере, если сравнить с тем, как пишут Хьяртан и Эспен. Я думал, что мне надо бы ненадолго уехать и посвятить себя только сочинительству, а так как теперь пособие по безработице стали платить и норвежцам, живущим в других странах Евросоюза, можно поселиться, например, в Англии, и я вышел на Уле, моего бывшего однокурсника. Женатый на англичанке, он жил в Норидже и написал, что город это хороший и мне подойдет.

Утром перед отъездом я разбил зеркало. Тонья ничего не сказала, но я понял, что она разозлилась. В такси по пути к парому я сказал, что разбил зеркало нечаянно.

– Да при чем тут зеркало, дурак, – расплакалась Тонья, – это я потому, что ты от меня уезжаешь.

– Тебе правда так жаль?

– Ты что, сам не понимаешь?

– Нет. Я всего на три месяца. А ты приедешь в гости. Потом мы вообще поедем в Африку. К тому же пора мне хоть чего-то добиться.

– Все я понимаю, – сказала она, – просто я буду ужасно скучать. Но это ничего. Если ты и правда так думаешь, то все в порядке.

Она улыбнулась.

Через час, поднимаясь на борт по трубчатому трапу, я обернулся и посмотрел на Тонью, мы напоследок помахали друг дружке, я подумал, что люблю ее и хочу на ней жениться.

Эта мысль была из тех, что все меняют. Из тех, что возникают и расставляют все по местам. Из тех, в которых будущее и смысл. А именно этого мне и недоставало, уже долго недоставало. Будущего и смысла.

Разумеется, можно и дальше продолжить встречаться и посмотреть, что получится. Тоже вполне себе будущее и смысл. Тонья – это Тонья, и неважно, женаты мы или просто встречаемся. И все же. Среди знакомых ровесников женатых не было, брак – пережиток прошлых поколений, анахронизм, присущий девятнадцатому веку, порождение косной морали и таких же косных убеждений, что женщине полагается сидеть дома с детьми, а мужчине работать, убеждений, изживших себя, подобно фетровым шляпам, ночным горшкам, эсперанто и колесным пароходам. Для современного человека разумный шаг – не заключать брак, для современного человека разумный шаг – жить вместе, уважать друг друга такими, какие мы есть, и не зависеть от внешних рамок. Ничто не обязывает нас бродить по дому в трениках, по вечерам смотреть видео, рожать детей, а после развода проводить с ними каждую вторую неделю. Почему бы не жить достойно без брака, благо современная эпоха предоставляет нам для этого столько возможностей? Это разумно и целесообразно. Вот только любовь неразумна, любовь нелогична, любовь нецелесообразна, она превыше всего этого, должна быть превыше, поэтому, черт возьми, почему бы не стряхнуть пыль с идеи брака и снова не облечь любовь в его форму? Почему бы не вспомнить высокопарные слова? Не сказать со всей торжественностью: мы будем любить друг друга, пока смерть не разлучит нас? Почему бы не настоять на заключенной в них высокой серьезности? Отдать должное обязательству длиною в жизнь? Все остальное – пустяки, чем бы мы ни занимались, это все пустяки, никто ни во что не верит, не верит по-настоящему. По крайней мере, среди моих знакомых. Жизнь – игра, жизнь – времяпрепровождение, а смерти не существует. Мы смеялись надо всем, даже над смертью, и отчасти были правы, последнее слово всегда останется за смехом, за ухмылкой черепа, когда мы окажемся в могиле с набитым землей ртом.

Но мне хотелось верить, я верил, мне нужно было верить.

Я получил на стойке ключ от каюты, отнес туда чемодан и поднялся в кафе. Передо мной раскинулась неизвестность. Я плыву в новую страну, в город, где прежде не бывал, жить мне там негде, и что меня ждет, непонятно.

Мне предстояло пробыть там три месяца. Потом мы с Тоньей поедем в Африку, и там настанет свобода.

Лучше не придумаешь.

Паром заскользил по воде. Сейчас Тонья возвращается домой, подумал я и поднялся на палубу в надежде увидеть ее хоть издали. Но мы уже отошли далеко от берега, и отсюда двигающиеся по набережной фигурки выглядели одинаково.

Небо было серым, вода, по которой двигался паром, черной. Я положил руки на релинг и вглядывался в дома Саннвикена. На миг ко мне вернулась давняя мысль о том, чтобы взять и бросить все навсегда. Самое страшное – что это мне отлично удалось бы. Я всегда знал, что способен без сожаления уйти, оставив все позади. И Тонью я тоже могу покинуть. Когда ее не было рядом, я по ней не скучал. Я ни по кому не скучал, никогда. Ни по маме, ни по Ингве. Ни по Эспену, ни по Туре. Когда мы жили с Гунвор, я не тосковал по ней в разлуке, как сейчас не тосковал по Тонье. Я знал, что стану бродить по улицам Нориджа, сидеть в какой-нибудь квартире и писать, может, напиваться вместе с Уле, но тосковать по Тонье не буду. Буду порой с нежностью вспоминать о ней, но не скучать. Во мне словно сидит некий изъян, некий порок, холодность сердца. Сближаясь с людьми, я учился догадываться об их желаниях и соответственно приспосабливался. Когда Гунвор чувствовала, что я отдаляюсь от нее, я угадывал это и старался подстроиться. Не ради себя, а ради нее. Стоило мне ляпнуть что-нибудь, что Эспену казалось глупым, как я тут же смущался и пытался исправиться, его мнение было для меня главным. Почему бы не дистанцироваться от всех них и не стоять на своем? Почему нельзя быть глупым и стоять на своем?

Но нет, перед ними – нельзя.

А вот перед собой, когда я один, можно.

Эта холодность сердца меня ужасала, иногда я казался себе не человеком, а Дракулой, который питается людскими чувствами, а собственных не имеет. Все мои влюбленности – что они такое, как не мое зеркало? Что они для меня, помимо моих собственных чувств?

Однако мои чувства к Тонье настоящие, а так как настоящие чувства для меня дороже всего, то в них я готов вложиться. Но по ней я не скучал.

* * *

Целый день и весь вечер я читал и записывал в блокнот идеи и соображения. Сейчас или никогда. Нельзя оставаться тем, кто пишет, но не издается, как из чисто практических соображений, – мало того что я на несколько лет старше тех, с кем учусь, так мне еще надо зарабатывать на жизнь, – так и из чувства самоуважения. Когда писателем решил стать двадцатилетний парень и весь день что-то строчит, он очаровашка, а когда то же самое делает двадцатипятилетний дядя, то он лузер.

Повесть Джойса «Мертвые», записал я в блокноте. Семейная встреча, гости олицетворяют различные жизненные этапы – детство, юность, зрелость, старость, – но в то же время каждый персонаж самостоятелен, индивидуален, вовлечен в жизнь. Такое типичное торжество со всеми дрязгами, где присутствуют 1940-е, присутствуют 1960-е, словно карманы внутри настоящего времени, сложность в отсутствии собственно сюжета, и вот торжество заканчивается и маленькая семья возвращается в машине домой. На заднем сиденье двое детей, старший спит, младший лежит, закрыв глаза, и прислушивается, как родители что-то тихонько обсуждают. То ли что-то из прошлого, что-то важное, то ли то, чему еще предстоит случиться. Идет снег. Они приезжают домой, дом темный и тихий, заходят внутрь… и что дальше? Что произойдет? Какое событие может быть настолько значимо, что окажется способно перевернуть все, что произошло прежде?

Я закрыл блокнот и принялся читать «Алвертон» Адама Торпа в переводе Свейна Ярволла. Речь в романе идет о вымышленной британской деревне, действие глав разворачивается в разные эпохи, в первой это семнадцатый век, а в последней – наше время. Главы написаны разными стилями и на разных диалектах. Для одной из глав Ярволл выбрал диалект расположенной в горной долине норвежской деревушки Шок, и тот странным образом прекрасно подошел: ворота в изгороди, открывающиеся, чтобы пропустить конников, поля и деревья, низенькие разваливающиеся домики, все это отлично вписалось в шокский диалект. Возможно, оттого, что диалекты и сами растут из ландшафта, и не случайно именно такой говор сложился именно в этой долине, где произношение одного слова, например, сформировалось, когда вот этот древний дуб, которому скоро тысяча лет, только пророс, а произношение другого – когда расчистили вон тот участок и возвели старинную каменную изгородь. В других деревнях это будут другие слова и другие дубы, земли и каменные изгороди.

Время текло сквозь роман, закручивало вихрем человеческие жизни. И очаровывало.

Может, меня этот роман так притягивает потому, что я вырос в поселке, где существовало лишь настоящее, а прошлое принадлежало книгам?

Я взял пива, написал в блокноте: «XVII век», посмотрел на часы, время шло к полуночи, я допил пиво и пошел спать.

Каюта располагалась внизу, прямо под машинным отделением. Я вспомнил про дедушку, он всегда бронировал каюту выше ватерлинии, а если не удавалось, то спал в креслах на палубе. Меня такие вещи совершенно не заботили – что судно может пойти ко дну, пока я сплю, а я и не замечу.

Я разделся, прочел еще несколько страниц «Алвертона», погасил свет и уснул. Спустя несколько часов меня разбудил самый необыкновенный сон в моей жизни.

Я сел и рассмеялся.

Во сне я шел по дороге возле нашего дома в Тюбаккене. Внезапно раздался грохот. Грохот был невообразимый, я знал, что подобных звуков земля еще не слыхала, он словно катился по небосводу, будто гром, только намного сильнее.

Это звучал глас Божий.

Я остановился и посмотрел на небо.

А потом что-то подняло меня!

Подняло до небес!

Ощущение было невероятное. Грохот, благоговение, вызванное присутствием Бога, и сам момент вознесения. Момент покоя и умиротворения, радости и ликования.

Я снова улегся.

Ну хорошо, допустим, это только сон. Но чувство-то было настоящее. Я ощутил его на самом деле. Жаль, что при этом я спал, впрочем, теперь я, по крайней мере, знаю, что такое чувство существует, подумал я, закрыл глаза и словно нырнул в сон, надеясь, что там меня ждет что-нибудь еще более волшебное.

* * *

Когда мне было семь, мы ездили в Англию в отпуск, это были лучшие воспоминания, которые сохранились у меня о детстве, и следующим вечером они вновь вернулись ко мне, покуда я стоял на палубе, вцепившись в релинг, и смотрел на темную полоску суши вдалеке. Англия. Паром обогнал несколько вышедших в море рыбацких лодок, над ними кружили чайки, по мере приближения берег опускался все ниже, я видел его все подробнее и подробнее, пока паром не зашел в подобие канала и не оказался посреди суши. Вокруг виднелись складские и фабричные здания, а между ними – заваленные мусором пустыри.

Желтая трава, серое небо, единственные яркие пятна – кирпичная кладка домов, но и это был цвет ржавчины, цвет тлена и разложения. О, она заполняла меня, Англия, здания передо мной наверняка относятся ко временам промышленной революции, я обожал и эту империю, разрушенную, но по-прежнему гордую, и тех, кто вырос среди ее безжалостной серости; я был очарован ими, всеми до единого: и поколением шестидесятых, поп-группами, битлами, и Kinks, и тяжелым роком семидесятых, всеми этими свирепыми бэндами родом из металлургических городков Средней Англии, ребятами, неприлично разбогатевшими в двадцатилетнем возрасте, и панками, порождением английских свалок семьдесят шестого, и постпанковским и готским роком, той серьезностью, которую они вдохнули в музыку, и моими современниками – мэдчестром, рейвом, цветом и ритмом. Англия, я обожал Англию и все, с ней связанное. Футбол – разве нужно еще что-то, кроме старого, видавшего виды стадиона, построенного в начале века, куда втиснулись десять или двенадцать тысяч сердитых и задиристых пролетариев, где над грязноватым полем висит туман, а захваты такие яростные, что удары эхом отдаются от рекламных щитов? И темноватые дома, где повсюду ковролин, даже на крыльце и в пабах.

Паром причалил, я нашел двухэтажный автобус и поехал в центр. Первое, что я услышал, выйдя из автобуса, – это крики разносчиков газет. Воздух здесь был ощутимо теплее, чем в Бергене, я снова оказался в чужой стране, где все чуть иначе. Я пошел на вокзал, купил билет до Нориджа, подождал пару часов в кафе и сел в поезд.

* * *

В Норидже я взял такси и доехал до университетского кампуса, Уле говорил, что, пока учебный семестр не начался, там сдаются комнаты в общежитии; я снял, оставил в ней вещи и пошел в студенческий паб, который приметил еще по пути. Посидел там час-другой – пил в одиночестве, глядел на студентов и делал вид, что я тут свой. На следующий день я отправился в город. Он оказался небольшим, окруженным остатками средневековых стен, полным старинных церквушек, которые теперь имели самое разное назначение: в одной из них обнаружился паб, а в другой – спортивный магазин. Здесь были каналы с пришвартованными жилыми яхтами и большой и красивый средневековый собор. Я купил хлеба и нарезку салями и уселся на лужайке у собора. Передо мной несколько парней – похоже, старшеклассников – играли в регби. Их форма и непривычная взгляду игра пробудили во мне странные и грустные чувства: я думал об эпохе королевы Виктории, о Британской империи с ее фабриками и колониями, частью которой являются эти дети. Это их история, и моей она не станет.

Я купил две газеты, зашел в паб на берегу канала, заказал сидр, просмотрел объявления и обвел три.

По первому из них квартиру сдавали только студентам, а я по глупости сказал, что безработный, и женщина на том конце бросила трубку. Вторая хозяйка оказалась покладистей. По ее словам, комнату они сдают в центре города, а сами живут в другом месте, смогу ли я подъехать?

Конечно. Я записал адрес, купил жвачку, чтобы забить запах спиртного, и поймал такси.

По указанному адресу мне открыл мужчина в драной одежде, бородатый и с серьгами в ушах, он пожал мне руку, представился Джимом, позвал жену, та вышла и поздоровалась со мной. Со мной поедешь, сказал он и протянул мне мотоциклетный шлем. Мотоцикл стоял в палисаднике. Он был с коляской, в которой мне и предстояло ехать. Коляска представляла собой старую ванну, приваренную к корпусу. Джим вывел колымагу на дорогу и махнул рукой: «Take a seat»[28]. Я влез в коляску и нерешительно сел. Джим завел мотоцикл, мы выехали на дорогу и покатили к городу. Прохожие и автомобилисты смотрели на нас. Норвежец почти двухметрового роста в мотоциклетном шлеме катит в ванне по улицам Нориджа.

Квартира находилась в рабочем районе. По обе стороны улицы тянулись длинные ряды совершенно одинаковых кирпичных домов. Джим отпер дверь, и я следом за ним вошел внутрь. Покрытая ковролином лестница вела в две комнаты, из которых мне разрешалось пользоваться одной. Кровать, шкаф, стул и письменный стол – вот и все.

Он спросил, как мне.

– It’s brilliant, – сказал я. – I’ll take it[29].

Мы спустились вниз, в гостиную, до потолка забитую всякой всячиной. Чего только там не было, от старых автомобильных запчастей до чучел птиц. Джим сказал, что он коллекционер.

Это было не единственным сюрпризом. На расчищенном островке пола стоял гигантский аквариум, в котором лежал питон.

Джим сказал, что обычно предлагает всем подержать питона в руках, но сейчас тот чересчур голоден.

Я посмотрел на Джима – может, он шутит?

Нет, он говорил совершенно серьезно.

К гостиной примыкала маленькая кухня, а рядом с ней имелась небольшая ванная.

– It’s brilliant, – повторил я и заплатил ему сразу за два месяца, а он показал, как пользоваться газовой плитой, и сказал, что я могу брать все, что найду в доме, и что он заглянет в ближайшее время, чтобы покормить змею.

Он ушел, а я остался наедине со змеей. Она медленно шевелилась, вплотную прижавшись к стеклу. Дрожа, я смотрел на нее, к горлу подкатывала тошнота. Даже в комнате, когда я раскладывал вещи, меня трясло, я не мог избавиться от мысли о змее там, внизу, она преследовала меня даже во сне, мне снились кошмары о змеях всевозможных размеров и видов.

* * *

Уле писал, что, когда я приеду в Англию, он будет в Норвегии, так что первые дни я провел в одиночестве в крохотной, застеленной ковролином комнатушке, оттуда уходил по утрам, бродил по городу и возвращался ближе к вечеру. Голоса за окном звучали непривычно: дети вопили и переговаривались по-английски, а к длинному ряду домов с противоположной стороны улицы я так толком и не привык, мне казалось, будто я попал в английский телесериал, а питон тем временем делался все голоднее. Время от времени он приподнимался и ударял головой о стекло. В такие минуты я содрогался. И в то же время восхищался им, порой я усаживался на пол перед аквариумом и внимательно рассматривал это неведомое существо, живущее со мной под одной крышей.

В конце недели заглянул хозяин. Он позвал меня, сказал, что я должен это увидеть.

Он вытащил из морозилки несколько мышиных тушек. Я вдруг понял, что они лежат на той же полке, где мои сосиски. Он положил их разогревать в духовку, на спинки, с торчащими кверху лапами. Пока мыши оттаивали, он закурил трубку и показал мне посреди своего склада мусора норвежский табак «Эвентюр», выпущенный в семидесятых, его в моем детстве курил папа, потом взял за хвост одну мышь, приподнял крышку аквариума, постучал по стеклу, чтобы разбудить питона, и помахал мышью у него перед глазами. Змея, сонная и ленивая, медленно подняла голову и схватила мышь так внезапно, что я вздрогнул. Хозяин скормил ему четыре штуки. Следующие дни питон неподвижно лежал в аквариуме, а на его тонком теле выпирали четыре шишки.

Когда-то мир сплошь населяли подобные существа, примитивные, они ползали по земле или скакали на когтистых лапах вроде птичьих. Какой была жизнь, когда, кроме них, никого не существовало? Каково это – понимать, что в ту эпоху ничего другого и не было, да и сейчас не многое изменилось? Когда есть лишь тело, пища, свет и смерть?

Во время работы в интернате я кое-что понял: жизнь несовременна. Любое отклонение, всякая деформация и уродство, слабоумие, умственная отсталость, увечья и болезни в ней по-прежнему присутствуют, как присутствовали в Средневековье, но мы прячем их, скрываем в огромных, построенных в лесу домах, выстраиваем для них особые лагеря, утаиваем от постороннего глаза, создаем видимость, будто мир здоровый и крепкий, будто мир такой и есть, хотя на самом деле это не так, жизнь уродливая и извращенная, больная и кособокая, недостойная и унизительная. Род человеческий полон глупцов, идиотов, уродцев, родившихся или ставших такими, просто они больше не разгуливают по улицам и не досаждают остальным, а существуют в тени культуры, на ее ночной стороне.

Такова действительность.

Другая действительность – жизнь питона в аквариуме.

Когда-то на Земле не было ни единого существа с глазами. Потом глаза появились.

* * *

Уже спустя несколько дней я понял, что о сочинительстве можно забыть. Я пытался, но не получалось; о чем я вообще собирался писать? С чего я возомнил, будто способен создать нечто, интересное кому-то, кроме моей мамы и моей девушки?

Вместо этого я строчил письма. Эспену, Туре, Ингве, маме, Тонье. Я в подробностях описывал свой день, с того момента, как по утрам мимо дома проходит почтальон, он насвистывал «Интернационал» и будил меня; описывал все, что видел во время частых и долгих прогулок по городу, странные впечатления от посещения конторы, где выплачивают пособие по безработице, всю бедность и убожество, с которыми я там столкнулся, всю серьезность жизни, совершенно не похожей на мою собственную, ведь я ничем не рисковал, пособие мне платили раз в десять больше, чем им, причем эти деньги были для меня пустячными, нужными только для того, чтобы заняться литературой. Куратор, которого мне назначили, похоже, догадывался об этом, во всяком случае, иногда он повышал на меня голос и грозился приостановить выплаты, если я не предоставлю подтверждение, что действительно ищу работу.

Когда Уле вернулся из Норвегии, они с женой пригласили меня в гости. Жили они в малюсенькой и очень английской квартирке. Уле остался таким, каким я его запомнил, добрым до самоотверженности и при этом очень деятельным. Он по-прежнему учился, но ни единого экзамена так и не сдал, его сковывал страх: сколь бы блестяще он ни знал предмет, сколь бы ни был способен, он все равно не мог заставить себя войти в экзаменационную аудиторию. Мы обошли букинистические магазины, Уле больше всего любил Сэмюэла Джонсона, даже переводил его немного, так просто, для себя, и еще Босуэлла, и Беккета, как и пятью годами раньше.

Мне Уле очень нравился. Впрочем, это не оправдывало моего пребывания в Англии. Я приехал сюда писать. Вот только что? Порой я по пять дней ни с кем не разговаривал. Все было чужим – дома, люди, магазины, пейзаж; никто не нуждался во мне, не заботился обо мне – и замечательно, к этому я и стремился: бродить по улицам и смотреть, смотреть по сторонам, чтобы никто не смотрел на меня в ответ.

Но чего ради? И по какому праву? Что толку смотреть, если не способен написать о том, что видишь? Что толку чувствовать, когда не можешь написать о собственных чувствах?

Несколько раз мы с Уле напивались, когда паб закрывался, он обычно шел домой, а мне не хотелось, поэтому Уле отводил меня в ночной клуб, прощался и уходил, а я продолжал пить в одиночестве, ни говоря ни с единой живой душой. Часа в четыре утра я плелся домой и засыпал. Спал весь следующий день, исполненный отчаяния, слушал по BBC поп-музыку, читал все крупные газеты, на это уходил целый день, а после я снова ложился спать.

На каждом углу играл дебютный сингл Supergrass, я его купил. В Норидж приехал Elastica, я напился и в одиночку пошел на их концерт. На полученные из Норвегии деньги я покупал поношенные спортивные куртки, сшитые в семидесятых, обувь, джинсы, пластинки и книги. Я ездил на утреннем автобусе в Лондон, бродил в окрестностях Тоттенхэм-Корт-роуд, а вечером возвращался домой.

Я прожил так два с половиной месяца, потом ко мне приехала Тонья. Мы отправились в Лондон, купили билеты до Йоханнесбурга и Мапуто и вместе вернулись на самолете в Берген.

В Африке я спросил, хочет ли она за меня замуж.

Она ответила, что да, хочет.

* * *

Мы вернулись в Берген, переехали в новую квартиру, и я понял, что так продолжаться не может. Через несколько месяцев мы поженимся, и я не допущу, чтобы Тонья вышла замуж за придурка, который вообразил себя писателем, а на самом деле просто тратит впустую собственную жизнь; Тонья слишком дорога мне, поэтому я закупился книгами по истории искусства, взял недостающие в библиотеке и засел за учебу.

Туре учился на втором курсе и писал о Прусте, он рассказал, как ему позвонил один редактор из Осло, он прочел рецензии Туре в «Моргенбладет» и предложил отбирать книги и для них тоже. Туре согласился. И признался, что сам тоже пишет, и тут редактор, по имени Гейр Гулликсен, спросил, нельзя ли что-нибудь из этого почитать.

Но я-то ведь тоже пишу в «Моргенбладет». И вообще, это я привел туда Туре. Тогда почему этот Гейр Гулликсен позвонил не мне?

Впрочем, у меня тоже начались подвижки. Мне прислали приглашение опубликоваться в сборнике. В Академии писательского мастерства намечался юбилей, и они просили всех бывших студентов принять участие. Я отправил «Зум». Никакого конкурса они не проводили, сборник предназначался для студентов, и отказа я не ожидал. А зря. Мой рассказ их не устроил.

Остальные отказы я воспринимал спокойно, ни один из них меня не удивил. А этот прямо раздавил. Я не мог прийти в себя несколько недель и в конце концов принял окончательное решение бросить писать. Это просто-напросто унизительно. Мне двадцать шесть, я скоро женюсь, нельзя и дальше жить мечтой.

Через неделю-другую я зашел к Туре, мы с ним собирались на Верфь, на репетицию нашей новой группы. Она состояла из Ханса и Кнута Улава из «Кафкаварки», Туре и меня. Мы назывались «Лемминги», в честь Туре, коротко стриженного и обладающего неукротимой энергией.

Мы с ним шагали вниз, в центр. Было начало марта, час дня, и подсохшие улицы наполнял тот бледный и нежный весенний свет, что незаметно сменил собой бесконечную череду сумрачных и сырых зимних дней.

Туре взглянул на меня.

– У меня хорошие новости, – объявил он.

– Это какие? – Я заподозрил худшее.

– Мою рукопись приняли. Осенью ее опубликуют!

– Да ты что? Туре, это же потрясающе, – сказал я.

Силы покинули меня. Весь черный изнутри, я шагал с ним рядом. Какая же это несправедливость. Какая долбаная несправедливость. Почему у него, человека на четыре года младше меня, есть талант, а у меня нет? С тем, что талант есть у Эспена, я давно смирился, что его опубликуют, неудивительно, так и должно быть. Но неужто у Туре тоже есть талант? У такого молодого?

Блин.

Туре сиял как медный грош.

– «Это надо печатать» – Гейр Гулликсен так и сказал. Я всю ночь названия придумывал. Вот список. Не посмотришь? – Он вытащил из внутреннего кармана сложенный листок и протянул его мне. Не останавливаясь, я пробежался по нему глазами.

«Юлианов календарь»

«Незримо, словно тошнота»

«Снежинка»

«Спящий клубок»

«Освобожденный румянец»

«Запутанная секунда»

«Стыда ради»

«Раз и навсегда»

* * *

– «Юлианов календарь», – сказал я, – тут и думать нечего.

– А мне нравится «Спящий клубок».

– Нет. Это непонятно. Спящий клубок – это что вообще такое?

– Ощущение. Некая проблема – она уже есть, но пока не обострилась. О ней не думают. Или забыли. Но главное – ощущение.

– «Юлианов календарь», – отрезал я и вернул ему листок.

Туре спрятал его в карман.

– Ладно, посмотрим, – проговорил он, – но я скоро закончу, осталось только подшлифовать чуток.

– Хочешь, почитаю? – предложил я.

– Пока не надо. А вот как закончу, ты посмотри.

Я уже читал множество его текстов и знал, что в моей помощи он не нуждается. Тексты у него намного лучше, чем любой из моих. Больше всего меня расстраивало то, что он не просто брал готовую форму и наполнял ее тем, чем научился наполнять, как можно было бы подумать о начинающем двадцатидвухлетнем писателе. Да, форму он брал, но ее наполнение, то, о чем он писал, было неведомым, но явным образом связано с личностью Туре, с самой его сутью, со всеми вещами, которыми он увлекался безотчетно и оттого описывал их с восторгом первооткрывателя.

– Ну что ж, поздравляю, – сказал я, – это потрясающе.

– Да охренеть просто! – воскликнул он. – Наконец-то! После семнадцати гребаных отказов! Но сейчас все позади.

* * *

В то время мы много репетировали, готовились выступать весной в новом культурном центре «Студенческий квартал», а вспоминать после долгого перерыва пришлось немало. Половину песен написал Туре, наш вокалист, половину – гитарист, Кнут Улав, и еще одну – Ханс, который теперь пересел на бас. Кнут Улав был необыкновенно одаренным – он играл на всех инструментах, писал отличную поп-музыку и, будь вокруг него музыканты поспособнее, пошел бы далеко. Однако он об этом и слышать не желал. Возможно, на ударных он играл в тысячу раз лучше меня, но мирился с тем, что я замедляю или ускоряю темп в его песнях, а сам, работая над аранжировками, прежде всего стремился к простоте. Когда место вокалиста занял Туре, совершенно не стесняющийся публики, да практически бесстыжий, все окончательно наладилось.

Мало что я любил больше, чем играть с ними, а после ходить по барам. Иногда я звонил Тонье и звал ее с собой. А день тем временем прибавлялся, и на деревьях распускались листья.

Девятнадцатого мая мы готовились играть в «Квартале». Я пришел за несколько часов до саунд-чека, в дверях меня встретил Туре, и я тотчас же понял – что-то случилось.

– Ты уже слышал? – спросил он.

– Что?

– Тур Ульвен умер.

– Умер? Да ты что?

– Да. Гейр Гулликсен звонил.

– Но он же был совсем молодой.

– Да. И еще он был лучшим писателем в Норвегии.

– Угу. Вот блин. Ужас.

– Да.

Мы продолжили разговор в кафе. И Туре, и я считали Ульвена совсем не похожим на других современных норвежских писателей, на голову их выше. Я думал об Эспене, это он открыл для меня Ульвена, он читал его больше всех остальных моих знакомых.

Пришли Ханс с Кнутом Улавом, настроили инструменты, и страх перед сценой постепенно отступил; за полчаса до выступления меня обычно тошнило, но стоило нам выйти на сцену и заиграть, как страх исчезал.

После, пока мы сидели в подсобке, пили пиво и обсуждали свое выступление, – что я вообще там делаю, я совершенно потерялся, я не знаю, где я, – к нам кто-то заглянул и сказал, что заходил кронпринц, мы посмеялись, но Туре, потрясенный этой внезапной смертью, тоже был где-то далеко, я видел это, обычно такой общительный, он вдруг словно отключился. Если, работая над книгой, он и черпал вдохновение у кого-то еще, то это был Ульвен. Однако к тому времени, когда мы отправились в «Гараж», все прошло, потом мы шагали вместе с Тоньей домой, по ночным улицам, по-весеннему светлым, над нами темнели горы и поблескивали звезды.

* * *

Мы все чаще обсуждали свадьбу и строили планы. Мы собирались пожениться у нее на родине, в Молде; Тонья хотела провести церемонию на острове Йертёя, я не возражал, мне хотелось ограничиться кругом самых близких, Тонья согласилась на том условии, что потом мы устроим вечеринку для всех знакомых.

Я позвонил отцу и сказал, что женюсь. Он по-прежнему имел влияние на меня, не проходило и дня, чтобы я о нем не вспомнил, и предстоящего разговора я боялся заранее. Папа развелся и переехал в Восточную Норвегию, но застал я его у бабушки.

– Папа, у меня хорошие новости, – объявил я.

– Да неужели, – проговорил он.

– Я женюсь, – сказал я.

– Ясно. А не рановато?

– Нет. Я сам этого хочу. Ты ведь женился в двадцать.

– Тогда были другие времена. У меня выхода не было.

– Свадьба летом в Молде. И я, разумеется, хочу, чтобы ты приехал.

– Хорошо, постараюсь. Мы, наверное, приедем с бабушкой на машине. А девушка, на которой ты женишься, – ее как звать?

– Тонья.

– А, ну да, Тонья. Ладно, отлично. Ну, мне пора.

– Пока.

– Пока, давай.

* * *

Его приезд тревожил меня, во-первых, потому, что папа слишком много пьет, а во-вторых, я впервые с шестнадцати лет увижу их с мамой вместе. С другой стороны, мне хотелось, чтобы он приехал. Я женюсь, он мой отец, это важно. По сравнению с этим какая разница, как отнесутся к нему родные Тоньи, даже если он устроит скандал. И важно, чтобы с ним познакомилась Тонья. Я много о нем рассказывал, но встретиться с ним – совсем другое дело. Тогда все мои рассказы станут звучать иначе. Через несколько дней Туре сказал, что переезжает в Осло, он хочет быть там, когда выйдет книга, – самое важное происходит в Осло. Ингер, разумеется, поедет с ним, иначе он и с места бы не сдвинулся: Туре не может жить в одиночестве.

– А как же группа? – спросил я. – Все только-только наладилось. Стоит ли переезжать только из-за выхода первой книги?

– Мы уже так давно живем в Бергене, – сказал он, – город словно исчерпал себя.

– Это ты мне говоришь?! – воскликнул я. – Я тут вообще охренеть сколько прожил – семь лет!

– Ты так говоришь, как будто тебя неволят тут жить. Перебирайся в Осло и Тонью с собой бери.

– Ни за что. Говори про Берген что хочешь, тут, может, ничего особо и не происходит, но зато это и не центр.

– Нет, конечно. Но самое главное-то происходит как раз в центре!

– Вот именно. И мне туда не надо.

– А, значит, будешь сидеть на отшибе, как непризнанный гений?

– Гений – это ты загнул… Но ты поезжай. Как сказал Эйнар Фёрде, незаменимых людей – полное кладбище.

– Чего с тобой сегодня такое?

– Я совершенно серьезно. «Лемминги» только начали раскручиваться.

Туре развел руками.

– Это жизнь, – сказал он, – не могу же я тут тухнуть только потому, что тебе так хочется.

– Да, в сущности, ты прав.

Он написал и сдал курсовую, дал мне почитать рукопись романа, который в целом был готов к печати; я прочел его, дал несколько советов, которые он принял с благодарностью, однако исправлять ничего не стал, и в один прекрасный день я проводил их обоих, Туре и Ингер, отправившихся на новую квартиру в Осло. Я все равно езжу через горы, навещая Эспена, – теперь можно заодно и к Туре заглядывать. А моя жизнь – здесь, в Бергене, вместе с Тоньей.

* * *

За три недели до свадьбы мне позвонил отец. Сказал, что приехать не получится. Бабушка болеет, дорога долгая, он не может подвергать бабушку такому испытанию.

– Поэтому ничего не выйдет, Карл Уве, – сказал он.

– Но это же моя свадьба!

– Да пойми ты, не могу я. Бабушке совсем худо, и… Нет, сейчас мы до Молде просто не доедем.

– Ты мой отец! – возмутился я. – Я твой сын. Я женюсь. Ты не имеешь права не приехать. – Я заплакал.

– Имею, – сказал он. – Я не приеду, и точка.

– Ты ничем не отличаешься от своих родителей, – сказал я, – они тоже не были на твоих свадьбах. Ни на первой, ни на второй. И ты со мной что, так же поступишь?

– Хватит, я не намерен это слушать. – Он бросил трубку.

Я плакал как никогда прежде, обуреваемый чувствами, я согнулся пополам, стоя посреди комнаты, рыдания накрывали меня волна за волной. Я сам этого не понимал, я не ожидал, что его присутствие на моей свадьбе для меня так важно, я этого даже представить себе не мог, но, значит, да, это было важно; я надел солнечные очки и вышел в город, чтобы отвлечься. Я проплакал всю дорогу до автовокзала, светило солнце, и улицы полнились народом, однако я был словно отъединен ото всех и заключен внутри самого себя, а когда там все улеглось и я зашел в кафе при отеле «Терминус», то уже ничего не понимал. Если рассуждать спокойно и отстраненно, то это хорошо, что его не будет. На самом деле его приезд меня смущал, в глубине души я не желал видеть его ни на свадьбе, ни вообще в моей жизни. А тут он сообщает, что на свадьбу не приедет, и я рыдаю.

Поди уразумей, думал я, измученный слезами, сидя в красивом, просторном и почти пустом кафе, открытом еще в 1920-м, и глядя на маленький кофейник, когда с его носика сорвалась капля и упала на белую скатерть, которая с жадностью ее впитала.

* * *

Через несколько дней мы уехали в Молде. Хотя свадьба была скромной, дел все равно предстояло немало. Организовать катер до острова, заказать еду и уладить практические моменты, сочинить речь и научиться танцевать вальс, эти две вещи меня особенно страшили. После того как все улеглись, я включил Эверта Тоба и, сжимая в объятьях подушку, считал шаги и думал о дедушке. Костюм мне купила мама, оливкового цвета, мы нашли его в Бергене. Платье Тонья выбрала простое, кремово-белое.

Час настал, мы поехали в зал бракосочетаний, я волновался, казалось, у меня все схвачено, но, когда Морд и Ингунн поздравили меня, я понял, что нет, ничего не схвачено, поскольку вдруг заплакал. Я и сам не понимал почему и только сдерживался как мог.

Мы сказали друг дружке «да», и в глазах у нас обоих стояли слезы. После все гости спустились на пристань, где ждал катер. Нас фотографировали, нам подали ужин, я произнес речь, Ингве, мой шафер, произнес речь, отец Тоньи произнес речь, мама произнесла речь. День выдался солнечный, мы танцевали возле ресторана, мне было радостно и грустно: Тонья так счастлива, а я ее не стою.

В свадебное путешествие мы поехали в Англию, на этом настоял я, Тонья предлагала провести медовый месяц где-нибудь на юге, в пляжном отеле, где все просто, но я и слышать не желал, поэтому мы отправились на автобусе из Лондона в Корнуолл – я ездил туда в шестилетнем возрасте, но все забыл, – а затем неделю колесили по побережью из городка в городок, останавливались в маленьких грязных отелях, только один попался роскошный и как раз такой романтический, как мечталось Тонье, с террасой, откуда открывался вид на море, и шампанским, которое ждало нас в номере; мы гуляли по скалистому берегу, ужинали в ресторанах, я в костюме, она в белом платье, мы – молодожены, официанты знали об этом и особенно пеклись о нас, я краснел и ерзал, смущенный общим вниманием, в костюме мне было неуютно, я в нем чувствовал себя придурком, неспособным отвлечься от мелочей и проникнуться главным. Тонья, спокойная и красивая, не понимала этого моего свойства, ей только предстояло его понять.

* * *

По возвращении мы переехали в другую квартиру, в Саннвикене, напротив церкви, состоящую из длинной гостиной, объединенной с кухней, и спальни; в отличие от коллективного жилья и обычных квартир, где я успел пожить за последние семь лет, эта выглядела достойно. Она была нам не по карману, и все же мы ее сняли. Мне там нравилось, особенно вид на церковь и деревья вокруг.

* * *

В конце августа мы поехали к маме, я и Ингве выкрасили ей дом. Зашел Хьяртан, сказал, что у него кое-что сочинилось, и хотя ему уже много раз отказывали и особых надежд питать не приходится, он все равно раздумывает, не отправить ли рукопись в издательство «Октобер». Что я посоветую?

Отправляй, конечно, ты прекрасно пишешь.

Хьяртан писатель. Эспен писатель. Туре писатель. А вот я никакой не писатель, я студент и смирился с этим и изо всех сил стараюсь соответствовать. Рано утром я шел в читальный зал, потом сидел на лекциях и снова, до позднего вечера, сидел в читальном зале. Учеба мне нравилась, особенно лекции, где нам показывали слайды с фотографиями шедевров архитектуры, скульптуры и живописи. Теоретические построения, которые я в двадцатилетнем возрасте считал зубодробительно сложными, теперь стали понятны, и это поражало, потому что к теории я с тех самых пор не подступался, впрочем, раздумывать об этом было некогда: я пришел учиться, что я и делал.

Книга Туре вышла и получила хорошие отзывы, Туре пригласили в «Вагант», так что в редакции журнала состояло уже два моих лучших друга. Тонья по-прежнему работала на радио, по выходным мы ходили в гости к ее маме или к семье брата, или смотрели дома телевизор, или выбирались куда-нибудь с друзьями. Жизнь устаканилась, все наладилось, оставалось добить два предмета и перейти на основную специализацию, и тогда с работой и карьерой все тоже образуется. Кроме того, я предпринял последнюю отчаянную попытку что-то написать. Это было вопреки здравому смыслу, я больше не верил, что у меня получится, мной двигало чистое упрямство. Хватит с меня рассказов, теперь я напишу роман. О невольничьем судне «Фреденсборг», в XVIII веке затонувшем неподалеку от Трумёйи, – его нашли, когда я был мальчишкой, не без участия директора нашей школы. Эта тема запала мне в душу, она всегда меня завораживала, особенно когда я увидел в музее Ауст-Агдера связанные с ней экспонаты, мир и история сошлись в одной точке рядом с местом, где я вырос. Дело продвигалось медленно, о многом я не имел понятия, например, не представлял себе, как проходили дни на парусном судне три века назад, не знал ни чем занимались матросы, ни какие снасти использовались, ни как что называется, помимо разве что парусов и мачт, и все это сковывало мою свободу. Море я могу описать, и небо тоже, но на этом роман не выстроишь. Мысли героев? А о чем думал матрос в восемнадцатом веке? Я не сдавался, продолжал бороться и дальше, брал в библиотеке книги, порой записывал одно-два предложения, вернувшись вечером из читального зала, иногда садился за роман по воскресеньям, выходило скверно, но ведь рано или поздно все срастется, как у Хьяртана: издательство «Октобер» приняло его стихи и обещало выпустить сборник следующей осенью. Хьяртан сочинял стихи уже двадцать лет и добился наконец чего хотел, и я испытывал безграничную радость за него, ведь ему пришлось бросить работу и учебу, и, кроме стихов, у него ничего не оставалось.

* * *

В конце осени Ингве позвонил мне из Балестранда: с ним связался Гуннар, папа исчез.

– Исчез?

– Да. На работе его нет, дома тоже, и ни у бабушки, ни у Эрлинга.

– Может, уехал на юг?

– Маловероятно. Наверняка что-то случилось. Полиция объявила его в розыск. То есть он пропал официально.

– Охренеть. Думаешь, он умер?

– Нет.

Через несколько дней Ингве позвонил опять:

– Папа нашелся.

– Правда? Где?

– В больнице. Его парализовало. Он не может ходить.

– Ты серьезно? Что, правда?

– Да, судя по тому, что я узнал. Хотя, скорее всего, не навсегда, там что-то связанное с выпивкой.

– И что теперь?

– Его положат в лечебницу, наподобие реабилитационного центра.

Я позвонил маме и обо всем рассказал. Она спросила, как называется лечебница, я ответил, что не знаю, но Ингве, скорее всего, в курсе.

– А тебе зачем? – спросил я.

– Хочу написать ему пару строчек.

* * *

Пришло время экзаменационной сессии, на письменном экзамене мне достался вопрос о греческих статуях, написал я успешно; на устном сказали, что поставят высшую оценку независимо от ответа. Я продолжал учебу, взял в качестве дополнительного курса философскую эстетику и всю Пасху читал «Критику чистого разума» Канта; Тонья подала документы на факультет медиаведения в Волде; Туре сообщил по телефону, что ему поручили составить одну антологию и он хочет в ней напечатать и меня. Но у меня ничего нового нет, возразил я. Тогда напиши, сказал Туре, надо тебя издать. Я просмотрел то немногое, что у меня имелось, – ничего стоящего, кроме разве что одного куска из романа, который я почти закончил. Восемнадцатый век, «Фреденсборг» проходит между островами Мэрдё и Трумёйя, он держит курс из Копенгагена в Африку за рабами, кто-то из экипажа смотрит на берег, где посреди крестьянского двора женщина поднимает из колодца ведро воды, на дом, совсем ветхий. Вокруг женщины роем вьются мухи. В доме лежит мужчина, он находится в чем-то вроде комы, каждый день спит все дольше, пока вокруг все постепенно разрушается, и наконец сон поглощает его целиком, заключает в себя, и женщина, до сих пор боровшаяся с обстоятельствами, обретает свободу. Этот отрывок я переделал в рассказ, назвал его «Сон» и отправил Туре.

В конце весны мне позвонил Эйвинн Рёссок, он получил должность редактора отдела культуры в «Классекампене» и предложил мне писать рецензии на книги. Я согласился. К экзамену по второй специальности я написал пятьдесят страниц о понятии мимесиса, целую брошюру, сдал ее дежурным и пошел домой. Оценку я получил до неприличия высокую и стал постепенно смиряться с мыслью, что мне суждено стать ученым.

Тонью приняли в Волде, и она готовилась к переезду, а я остался в Бергене, меня ждала основная специализация, после чего я собирался тоже перебраться в Волду на последний год ее учебы. Рассказ мой Туре принял, включил в антологию, тот остался незамеченным, и все же какие-то плоды это принесло: однажды мне позвонил Гейр Гулликсен, он спросил, не еду ли я в ближайшее время в Осло, и если да, то неплохо бы мне заглянуть к нему и обсудить мой рассказ.

Я соврал, что как раз еду, и мы договорились о встрече.

* * *

В Осло я, как обычно, остановился у Эспена. Поскольку Туре тоже тут жил, мы с утра собрались втроем и прокатились на велосипедах в жутковатую часовню Вигеланна, а вечером снова встретились и пошли на ужин. На нем присутствовала вся редакция «Ваганта» – Кристине Нэсс, Ингвиль Бурки, Хеннинг Хагеруп, Бьорн Огенэс, Эспен, Туре, ну и я. Они попросили меня взять интервью у Руне Кристиансена, уже на следующий день, поэтому я на одни выходные словно превратился во внештатного сотрудника. Ужинали мы дома у Кристине Нэсс, расселись за маленьким столом, в камерной уютной атмосфере, рядом сидели двое моих друзей; я попал туда, где мне хотелось находиться, но так благоговел перед собравшимися, что не смел и слова сказать, просто сидел и слушал. Меня посадили рядом с Хеннингом Хагерупом, лучшим критиком своего поколения, он задал мне пару вежливых вопросов, я не ответил. Ничего не сказал, лишь кивал, уставившись в столешницу, потом взглянул на него, он улыбнулся и отвернулся к другому собеседнику. Мы ели, беседа текла, но я молчал. Говорить я не решался. В просторном помещении, где много людей, оно бы и сошло, там бы никто ничего не заметил, а здесь нас было так мало, что моя реакция бросалась в глаза. Чем дольше я сидел молча, тем заметнее это становилось, и чем заметнее это становилось, тем труднее мне было что-то сказать. Я проклинал себя, изводился, слушал, что говорят вокруг, продумывал ответные реплики, но ничего не говорил, держал это в себе, держал в себе все. Прошел час, прошло два часа, прошло три. Мы просидели там три часа, а я не проронил ни слова. На столе стояли пиво, вино и коньяк, так что гости постепенно оживились. Прошло четыре часа, прошло пять, я не проронил ни слова. И тут возникла еще одна сложность. Мне уже пора было двигаться домой – но как это сделать? Нельзя же спустя пять часов просто встать и сказать, мол, всем спасибо, было приятно познакомиться, я, к сожалению, пойду – так же нельзя. И уйти, ничего не сказав, тоже нельзя. Я весь вечер просидел в ловушке и так из нее и не вырвался, и все, разумеется, это заметили, и Эспен, и Туре смотрели на меня сперва вопросительно, потом обеспокоенно, но в компании, состоящей сплошь из писателей и критиков, говорить я не мог, у меня не находилось что сказать, ведь я придурок, краснеющий немой урод, который притащился в Осло из провинции и возомнил, будто со своими разоблачительными рецензиями в «Классекампене» и отличными оценками на факультете способен хоть что-то сказать, но на самом-то деле нет, я никто, ноль, такое ничтожество, которое даже не в состоянии встать из-за стола. Говорить не хватает смелости, уйти тоже. Я в ловушке.

Прошло пять с половиной часов, прошло шесть.

Я встал и направился в туалет. Обулся в коридоре, надел куртку, заглянул в комнату, где все по-прежнему сидели за столом, и сказал:

– Мне пора. Спасибо за все. Было очень приятно познакомиться.

Все закричали в ответ «пока!» и «приятно познакомиться», я осторожно прикрыл за собой дверь, спустился по ступенькам, а окунувшись в осенний воздух, холодный и свежий, побежал. Я бежал что было сил – через дорогу, по улицам, сердце подпрыгивало к горлу, дыхание сбивалось, но в том-то была и цель, по-моему, я для того и бежал, чтобы ощутить, что я жив.

* * *

Руне Кристиансена я читал уже много лет, его образная, почти кинематографичная поэзия находила во мне сильный отклик, а рождаемые ею настроения были постоянной составляющей моей жизни, они относились к явлениям, которые влияли на мое видение и ощущения, но о которых сам я даже не задумывался. Если в его стихах и звучала тема бренности, то не жестко, не так, как у Тура Ульвена с этой его костлявой черствостью, в которой порой проглядывает оскал черепа, с этой его безудержной развеселой пляской, этим смехом, тем единственным, что защищает от пустоты; нет, у Руне Кристиансена бренность была мягче, она купалась в лучах примирения, – увядание, осень, гниение, ежи роются в куче листьев, самолеты прорезают небо, романтика гостиничного номера, станции метро, поезда, громыхающего через лес.

Мы с ним встретились в одном из по-воскресному пустых кафе в Луммедалене. На ближний лес опускалась темнота, покуда мы разговаривали, а на столе между нами лежал диктофон. О поэзии ни газеты, ни журналы почти ничего не публиковали, поэтому к нашему большому интервью Руне подготовился обстоятельно, положил рядом исписанные листки, где, наверное, изложил все, что ему хотелось сказать. Знатоком поэзии я не был, но мои вопросы словно бы резонировали с чем-то значимым для него, а может, это он сам сумел свести каждый свой ответ к сути того, о чем он пишет, – во всяком случае, интервью получилось хорошее, мы проговорили почти два часа, и, когда я, попрощавшись, сел на автобус до центра, казалось, будто все это рядом, я подошел вплотную к чему-то важному, протянешь руку – и вот оно. Зыбкое, неустойчивое, но черт меня дери, оно было здесь. В тумане, в темноте ельника, в каплях росы на хвое. В китах, которые плавают по морю, в бьющемся в груди сердце. Туман, сердце, кровь, деревья. Почему это все так притягательно? Что в нем влечет меня с такой силой? Что наполняет меня такой великой страстью? Туман, сердце, кровь, деревья. О, если бы я только мог написать о них, – нет, не о них, но превратить в них написанное, – тогда я был бы счастлив. Тогда бы я успокоился.

* * *

Утром я отправился к Гейру Гулликсену. Он работал в «Тиден Ношк Форлаг», издательство находилось на улице Операпассашен; я остановился возле двери и вытер ладони о штаны, с трудом веря, что это правда, что я встречаюсь с редактором издательства в Осло. Пусть все это устроил Туре, пусть никаких текстов я не привез, и тем не менее я в самом деле стою здесь, у нас с ним в самом деле назначена встреча, и этого у меня никому не отнять.

Я поднялся на лифте на ресепшен.

– У меня встреча с Гейром Гулликсеном, – сказал я.

В этот момент из-за угла показался он сам – худощавый, нескладный, улыбающийся, независимый. Я узнал его по фотографиям.

– Карл Уве? – спросил он.

– Да.

– Привет!

Мы пожали друг другу руки.

– Пойдем ко мне в кабинет, – предложил он.

В кабинете повсюду высились стопки рукописей, лежали большие конверты, в которых наверняка тоже прятались рукописи, и громоздились штабеля книг.

Мы сели.

– Ты написал офигительный рассказ, – начал он. – Это просто чтобы ты имел в виду.

– Спасибо.

– А сейчас работаешь над чем-нибудь? Или, может, уже есть готовые тексты?

Я покачал головой:

– Нет. Но я собирался написать кое-что серьезное.

– С удовольствием почитаю.

Потом он пустился в расспросы: чем я занимаюсь, какие книги читаю. Я сказал, что Стига Ларссона.

– Зашибись, все молодые писатели сейчас говорят про Стига Ларссона. Два года назад о нем вообще никто не упоминал.

– Это же хорошо, – сказал я.

– Ну, разумеется, хорошо, – согласился он, – а еще кого читаешь?

– Тура Ульвена…

– Ну ясное дело. – Он засмеялся. Чуть сдвинул одну рукопись. Означает ли это, что мое время истекло?

Я поднялся.

– Ну ладно, как что-то появится, пришлю вам.

– Да, будь так добр. Только прямо сразу ответа не жди.

– Отлично, – сказал я.

Он встал, проводил меня до двери, поднял, прощаясь, руку, развернулся и скрылся в кабинете. Я подумал, что ему нужно прочесть столько важных рукописей, встретиться со столькими важными писателями. Я не в их числе, он согласился на эту встречу только благодаря Туре, и все же на шажок я продвинулся, теперь я не просто имя, но и лицо, и он обещал прочесть то, что я ему пришлю.

* * *

На Рождество мы поехали к отцу Тоньи в Молде. Мне там нравилось: большой дом, откуда открывается вид на фьорд и горы на противоположном берегу, на первом этаже – бассейн с баней, где хранилось дайверское снаряжение, на втором – просторная гостиная, а над ней чердак, где стоял стол для настольного тенниса. Там всегда было опрятно, все работало как надо, с утра убирали снег, потом катались на лыжах, вечером вкусно ужинали и уютно отдыхали, и если в этом доме существовали проблемы, если где-то и прятались тайны, я их не замечал. В первой половине дня мы выбирались в город, встречались с друзьями Тоньи, в компании которых я так и не научился держаться естественно, молчал и переживал, кроме, разумеется, тех случаев, когда мы шли в бар и я напивался, или когда под Новый год отец Тоньи устроил ужин, пригласил ее друзей и я вдруг завел с ними задушевные разговоры. Здесь, в этой располагающей обстановке, даже тоска утром следующего дня мучила меня меньше, я ощущал себя скорее не дурным человеком, а молодым зятем, решившим как следует оторваться на выходных.

В начале января Тонья вернулась в Волду, а я взял компьютер и поехал в Кристиансанн, где снял комнату на старой вилле на острове Андёйя, которой владел муниципальный департамент культуры. Сделал я это по совету Терье Драгсета. Прожив несколько лет в Копенгагене, он вернулся в родной город и устроился в муниципалитет советником по литературе. Его напечатали в издательстве «Тиден» и называли одним из лучших поэтов своего поколения, его стихи часто называли гимническими, но я их не читал. Энергичный и открытый, он обладал пронзительным обаянием. Драгсет приехал на виллу, которая когда-то стояла далеко за городом, а сейчас находилась посреди жилого массива, показал мне дом, сказал, чтобы в случае необходимости я звонил ему, и ушел работать в другое крыло здания, в кабинет, мне он тоже разрешил им пользоваться, а чуть позже уехал, оставив меня в одиночестве. Я достал из коробки компьютер, установил его, подключил и сложил рядом с ним привезенные с собой книги – два тома «В поисках утраченного времени», «Отпущение грехов» Тура Ульвена и дебютный сборник Туре «Спящий клубок».

Комната была маленькая – кровать, письменный стол, кухонный уголок, но само здание оказалось огромным. Насколько я понял, в былые времена вилла принадлежала Уле Буллю. Вечером я обошел комнаты, благодаря мебели и подобранным в тон обоям похожие на музей. Заглянул в кабинет к Драгсету, проглядел книги, вернулся к себе и сел за компьютер, но за день произошло слишком много событий, поэтому работа не клеилась, я позвонил Тонье и проболтал с ней около часа, а потом лег спать.

Проснулся я в одиннадцать утра, позавтракал, включил компьютер и сел за него.

О чем бы мне написать?

В голову ничего не приходило.

Я открыл какой-то файл в надежде, что найду подходящее начало.

Всему свое время. Сейчас оно здесь, в этом доме, перед окном, обрамляющим пейзаж, оно дремлет в сером майском сумраке. Иначе и быть не может.

* * *

Шаги по мокрой траве, шорк-шорк под дождем. С неба льет на землю, капли с веток падают на шею, когда он останавливается открыть ворота. Створка распахивается с тихим скрипом, снова ударяется о столб, он накидывает на нее проволочную петлю. Руки у него ледяные.

Он прячет их в карманы и шагает прочь, по узкой размытой дороге.

* * *

Сквозь метель проступает человеческая фигура, бежит, опустив голову, навстречу ветру. Он смотрит в окно, как она все отчетливее и отчетливее проявляется на тяжком сером, неизменном фоне; видит взволнованное, раскрасневшееся лицо мальчика, распираемого важной вестью и большой ответственностью. Он понимает, что случилось, он и сам слышал выстрел несколько минут назад. Но охваченный смятением, уже не верит себе, допускает, что, возможно, это был гром; вместо того чтобы выйти в ненастье на улицу, подняться на холм и выяснить, в чем дело, он подбросил в камин полено и уселся в кресло у окна, все еще сонный. Но выйти ему придется, мальчик уже колотил в дверь и выкрикивал его имя.

* * *

Каждую ночь одно и то же. Высоко на строительных лесах я сжимаю в руке железную трубу. Городские улицы в головокружительной дали внизу. Где-то воет сирена. Гулкий удар металла о стену. Чей-то крик. Я подхожу к перилам. Один из кранов поворачивается над крышей. Свисающий на цепях контейнер покачивается туда-сюда. Словно приманка, думаю я. Я оборачиваюсь, сую трубу в замок. Какое наслаждение. Сжимаю перила. Пальцы в перчатке, грубая ткань прилегает к коже. Я знаю, металл холодный, стисни я пальцы посильнее, и почувствую это. Но я подлезаю под перила, иду по настилу лесов. Чуть сдвигаю назад каску, снимаю перчатку и запускаю руку в волосы. Потный лоб леденеет от внезапного холода. Кажется, словно этот холод идет изнутри меня. Пожилой рабочий стоит у перил и глядит вниз. Я подхожу к нему. Он молчит. Мы смотрим на город. Солнце на жестком синем небе почти белое. Это оно привносит во все вокруг такую четкость, думаю я. Это оно заставляет наледь сверкать на досках. Хочется что-то сказать старику. Тень от дома под нами ложится на тротуар, четко обозначая границу. Мягкий изгиб бетонного моста над закованным в лед озером. Дым поднимается из труб на крышах, почти невидимый, всего лишь легкое колебание воздуха, разве что чуть более темного. Тепло. И спокойные гидравлические движения крана. Я молчу, я никогда ничего не говорю.

* * *

Мне видны от силы холмики метрах в двадцати от дома, рябиновая рощица и покосившийся забор наверху, отделяющий наш участок от соседского. Остальной пейзаж, фьорд и отвесная скала на противоположном его берегу растворились в тяжелом сером тумане. Я приоткрыл окно. Журчание набирающего силу ручья стало слышнее. Глубокая тракторная колея на земле перед домом заполнилась глинистой серо-коричневой дождевой водой. Я вспомнил этот свирепый звук. С каждым поворотом колеса трактор все глубже увязал в колее, двигатель ревел все громче, все яростнее и мощнее, – признак нетерпения, предстоящего действия и укоренившейся уверенности в том, что любую проблему можно решить. Потом все стихло. Сосед в высоких сапогах и желтом дождевике спрыгнул с трактора на землю, окинул машину взглядом и зашагал по колее назад. Поднялся на холм сквозь кусты красной смородины, перешагнул забор, бесцеремонно разломанный его трактором, и скрылся из глаз у нас, стоявших у окна и наблюдавших за ним. Спустя некоторое время мы услышали гул еще одного трактора, он свернул на гравийную дорожку и съехал с нее на землю, сосед, держась за дверную раму, встал на подножку, другой сосед сел в кабину. Дедушка стоял у окна, соседи закрепили трос между тракторами и завели двигатели, дедушка видел, как из выхлопных труб повалил густой черный дым, потом первый трактор задергался и через несколько минут выехал на твердое покрытие, а другой сосед уехал. Дедушка смотрел бесстрастно, о чем он думает, я не понял, а спрашивать было нельзя. Двумя днями ранее, в первый мой вечер здесь, он осторожно поинтересовался у Хьяртана его ближайшими планами насчет участка, который дедушка по-прежнему называл болотом. Теперь, глядя, как он смотрит на всю эту бурную деятельность, в которой мы не принимали никакого участия, – почему, кстати, сосед попросил о помощи не нас, почему не воспользовался нашим телефоном, ведь тот стоит прямо у входа, мог бы и позвонить от нас? – я подумал, что дедушкины замечания по поводу того, как Хьяртан управляется с фермой, вызваны не расчетливой жестокостью и не начинающимся слабоумием, заставившим его позабыть, как тут обстоят дела, нет; утрата оказалась настолько огромной, что он не смог ее принять и вел себя так, будто все осталось как прежде, воссоздавал для себя все таким, каким оно было раньше, придумывал такие объяснения, какие мог принять. Ты уверен, что у нас хватит денег заплатить всем этим людям, спросил он Хьяртана позже в тот же день, когда мы ели в гостиной вафли. Дедушка пил остывший кофе напополам со сливками, посасывал кусочек сахара и ждал ответа. Я посмотрел на Хьяртана. Отвечать тот явно не собирался, лишь кивнул, но по его кивку я догадался, что он с трудом сдерживает раздражение. Так продолжалось еще некоторое время. Но у тебя ведь есть и дополнительный доход, сказал дедушка и на этом успокоился. Я не знал, что сказать, поэтому мы ели молча. Спрашивать было не о чем, разговаривать тоже.

Я снял крышку с кастрюли. На поверхности воды расплылись круги жира, пара сосисок лопнули. Я сдвинул кастрюлю в сторону и достал из ящика деревянные щипцы. Стрелка на часах, висевших над окном, приближалась к двенадцати. Хотя земля была продана и все, что когда-то давно называлось сельхозработами, прекратилось, время трапезы осталось незыблемым: завтрак в шесть, обед в двенадцать, полдник в пять, ужин в девять. Привычки, привязанные к работе. Такой порядок существовал в этих краях не первую сотню лет. И сложился он не просто так. Ярость, которая охватывала меня, когда они садились обедать ровно в двенадцать, была несправедлива, оснований злиться у меня не было. И тем не менее я злился: разве это жизнь – вставать ни свет ни заря, чтобы потом полдня сидеть в кресле, как она, или лежать на диване, как он, и чтобы рядом орало радио на такой громкости, которая искажает голоса, разве можно так жить, проживать день за днем, словно чего-то дожидаясь, и в этом ожидании заходить на кухню, есть, выходить оттуда и повторять это снова и снова. Все это было в них заложено глубоко внутри, стало почти инстинктом, когда малейшее отступление грозит вызвать дрожь, которая распространится и станет, или так казалось, невыносимой, может, даже опасной для жизни.

Я вытащил из духовки булочки, выключил плиту, положил сосиски на блюдо и пошел в гостиную позвать остальных. Дедушка, по обыкновению, лежал на диване, в темном костюме с галстуком и уже не совсем белой рубашке. Я взглянул на экран телевизора, где растрепанные и вымокшие дети вереницей шли по дороге где-то в Норвегии, нестройно и неискренне крича «Ура!», взял пульт, выключил телевизор и склонился к сидящей в кресле бабушке. Она тоже нарядилась, на ней было синее платье с белой вышивкой и брошкой на груди. С воротника свисала бумажная салфетка.

Вот и все, что у меня нашлось. Труды двух лет. Каждую фразу я знал наизусть. Это был неимоверный труд. И радость от формулировок: «бежит, опустив голову, навстречу ветру» и «шорк-шорк под дождем». Однако развить их не получится, каждое предложение этому противится.

О чем мне писать?

Я выключил компьютер, оделся, дошел до остановки и сел в автобус до центра. Город показался меньше, чем мне запомнилось, и был теснее связан с пейзажем, особенно с морем, тяжко подступающим к самым улицам. Я несколько раз прошелся по Маркенс, прохожих здесь оказалось мало, но ощущалась дружелюбная атмосфера, люди здоровались или останавливались поболтать. Небо было серое, и мне подумалось, что я вижу будни в самом их разгаре, один из бесконечной череды дней, которые появляются здесь и здесь же исчезают. Проходящие мимо люди проживают свою жизнь, находятся в самой гуще бытия. А я стою в стороне, я не принадлежу этому месту, для меня оно просто место, и само понятие «принадлежность» представляется мне загадкой. В чем оно состоит? Не в месте, ведь оно – лишь дома и скалы у моря, при том что именно они определяют место, насыщают его смыслом.

Все вплетено в воспоминания, все окрашено чувствами. Через кокон нашей жизни течет время. Сначала нам семнадцать, потом тридцать пять, потом пятьдесят четыре. Помнишь тот день? Как девятого января 1997 года мы отправились в супермаркет «РЕМА-1000», вышли оттуда с пакетами в обеих руках, подошли к машине, поставили пакеты на землю, открыли машину, убрали покупки в багажник и сели на сиденья? Под темнеющим небом, возле моря, на фоне черного леса?

Я купил несколько дисков и целую кучу книг на распродаже, которые, как я думал, помогут мне писать.

Мне следовало навестить бабушку, папину маму, – оказавшись здесь, я был обязан к ней сходить, я в любой момент могу, например, наткнуться на Гуннара, и ему покажется странным и, возможно, невежливым то, что я тут, а им даже не сказал.

Однако я решил подождать несколько дней, я приехал сюда в первую очередь работать, родственники наверняка это поймут. Я пошел в библиотеку, взял кофе и принялся листать книги, время от времени поглядывая в окно. С библиотекаршей мы вместе учились в школе, но знал я ее не настолько, чтобы здороваться, а она не подала вида, будто узнала меня. В Кристиансанне я часто видел лица, из которых когда-то состояла моя жизнь и которые сейчас больше ничего не значили.

За окном девушка поставила на стоянку велосипед, каждое движение ее было проникнуто изящной уверенностью: повернуть колесо внутрь, потянуться за замком, щелкнуть им, выпрямиться, оглянуться, пойти к двери, сбросить капюшон дождевика.

Она поздоровалась с девушкой, которая сидела за столом рядом с моим, взяла чашку чая, села, и они стали разговаривать. Она рассказывала о Христе, о своем ощущении Христа.

Я записал все, что она сказала, слово в слово.

С этого и начнется мой роман. Именно здесь, в этом городе у моря, в этом библиотечном кафе, с этого разговора о Христе.

Я взволнованно застрочил: молодой человек приезжает в родной город, Кристиансанн, случайно слышит в библиотечном кафе чужую беседу, встречает старого школьного друга, Кента, и переносится в прошлое.

Вернувшись через несколько часов в свою комнату, я начал писать. В десять вечера позвонил Тонье и прочел ей то, что получилось. Ей понравилось. Я писал до самого утра. Каждый раз, когда дело стопорилось или мне казалось, будто выходит плохо, я открывал какую-нибудь из книг, чаще всего Пруста, и, напитавшись этим невероятным языком, прозрачным и насыщенным, возвращался к тексту. Никакого сюжета в нем не было, мне хотелось сплести внутреннее и внешнее, нервные пути в мозгу с рыбацкими лодками в порту, а чтобы не выглядеть главным героем, я состарил язык и убил разговорные обороты, потом переписал все заново – получилось полстраницы – и лег спать.

К выходным у меня имелось восемь страниц.

Я позвонил бабушке. Это ты, удивилась она. Я сказал, что приехал в Кристиансанн, ничего, если я зайду в гости? Она ответила, что у нее сейчас папа и что будет отлично повидаться всем вместе.

Отца я не видел почти два года. Встречаться с ним мне не хотелось, но теперь я знал, что он здесь, и не прийти уже не мог.

От автовокзала я шел пешком, через мост Лундсбруа и еще километр до бабушкиного дома, всю дорогу переживая и нервничая, а порой пугаясь, вдруг он устроит мне головомойку за то, что я не давал о себе знать?

Я позвонил в дверь, и через несколько минут открыла бабушка.

Она изменилась. Похудела, мятое платье покрывали пятна. Но взгляд остался прежним, то внезапно лучистый, то так же внезапно отчужденный.

– Он наверху, – сказала бабушка, – как замечательно, что ты пришел.

Я поднялся по лестнице следом за ней.

Папа сидел перед телевизором в гостиной. Когда я вошел, он повернул голову. Лицо его блестело от пота.

– Я умираю, – сказал он, – у меня рак.

Я опустил взгляд. Он постоянно врет, и сейчас тоже, но показывать, что я это понимаю, было нельзя, поэтому я притворился, что верю.

– Ужасно, – сказал я, глянув на него.

– Меня только что выписали из больницы. Всю спину изрезали. Могу шрамы показать, если хочешь.

Я ничего не ответил. Он смотрел на меня.

– Твой отец умирает, – проговорил он.

– Да, – сказал я, – но ведь не исключено, что все еще наладится?

– Нет, – возразил он, – исключено.

Он уставился в экран, я сел на скамеечку для ног. Вошла бабушка. Она уселась на другой стул, тоже повернутый к телевизору. Некоторое время мы молча смотрели передачу.

– У тебя все хорошо, бабушка? – спросил я.

– Да, как видишь, – ответила она и выпустила облачко сигаретного дыма.

Папа медленно поднялся и, тяжело ступая, прошел на кухню, откуда вернулся с бутылкой пива. Прежде эту комнату называли парадной гостиной и заходили сюда только в особенно торжественных случаях.

– Я сейчас живу на вилле на Андёйе, пишу там, – сказал я.

– Это отлично, Карл Уве, – ответил он.

– Да, – сказал я.

Мы все трое посмотрели на телевизор. Там какая-то девушка играла на флейте.

– Эрлинг говорит, у них младшая дочка так хорошо играет, – сказала бабушка.

Папа взглянул на нее.

– Почему ты то и дело о ней говоришь? – спросил он. – Я тоже хорошо играю.

Внутри у меня все похолодело. Ведь он говорит на полном серьезе.

Просидев с полчаса перед телевизором, я встал и сказал, что мне пора.

– Давай, пока ты тут, сходим как-нибудь вечером в ресторан, – предложил папа. – Я угощаю.

– Хорошо, – согласился я. – Я позвоню. Пока.

До двери меня никто не проводил. Расстроенный, я сел в автобус и доехал до Андёйи, где между домами лежал плотный и густой туман, вошел в дом, зажарил три яйца, положил их на хлеб, съел, стоя перед окном, и засел за работу.

* * *

Через три месяца, по возвращении в Берген, у меня было шестьдесят страниц, их я и отправил по электронной почте Гейру Гулликсену. В течение двух недель, пока я дожидался его звонка, меня мучили приступы безмерного стыда и ужаса. Сперва я силился забыть обо всем, что написал, притворялся, будто этого не существует, но не смог, и чтобы совладать с отчаянным чувством унижения, я однажды утром сел и попробовал прочесть все его глазами. Включил компьютер, открыл документ, и на экране высветилось заглавие.

Всему свое время

Роман

1997

Карл Уве Кнаусгор

Часть первая

Первооткрыватель времени

Есть город, есть место в мире, с его домами и магазинами, улицами и портом, со своими окрестностями. С географией, архитектурой, материальностью. Место. Перед тем как заснуть, я то и дело думаю об этом городе, мысленно следую по какой-нибудь из улиц, прохожу дом за домом, квартал за кварталом, могу остановиться перед каким-нибудь фасадом, предоставив взгляду блуждать по бесчисленным деталям. Грязную, выкрашенную белым стену всегда освещает солнце, оно отражается в отворенной двери на балкон, перед которой стоит терракотовый цветочный ящик и две пустые бутылки, вокруг балконной решетки ветром замотало пластиковый пакет. За дверь хватается рука, на мгновение показывается лицо, и дверь закрывается. Там кто-то есть, думаю я, в этой темной комнате, и так в этом городе повсюду. Пожилая женщина сдвигает занавеску и выглядывает в окно, ее внимание привлек какой-то звук. Это сосед – он открывает дверь гаража, и, как и много раз прежде, женщина наблюдает, как он садится в машину, сдает назад, женщина выпускает из рук занавеску, склоняет голову и снова углубляется в кроссворд – на столе перед ней разложена газета. Иногда она поджигает одну из множества недокуренных сигарет из пепельницы и вписывает в клеточки слово. Усталый студент сидит перед телевизором, звук включен, но разобрать изображение в отсвете утреннего солнца нелегко. Вот женщина наклоняет голову и проводит ладонью по затылку, вот больной мальчик катает машинку по кругу, не сводя с нее глаз, а другой уставился в монитор и стреляет во все, что движется. Их никто не видит, они действуют не задумываясь. Она встает и открывает буфет, в сковороде на плите жарится лук, на кухне, потрескивая, разговаривает радио. Просыпается кошка, потягивается и идет проверить, есть ли в миске еда, где-то кричит младенец. Все вокруг меня идет своим чередом, думаю я, и – вижу, как тень от низеньких домов четко перерезает то место, где между тротуаром и проезжей частью намерзла наледь и лежат остатки снега. Светофор пронзительно пищит на тот случай, если какому-нибудь слепому понадобится на ту сторону проезжей части. Машины ворчат на холостом ходу и ждут, блестящие и красивые; холодно, и я вдыхаю колючий воздух с легкой примесью выхлопа, переходя улицу и направляясь к Дроннингенс-Гате, и солнечный свет падает на меня в этот день, как много раз прежде в этом городе, где я способен передвигаться с закрытыми глазами. В спальне бергенской квартиры, в гостевой комнате на ферме моих бабушки с дедушкой в Согне, даже в номере отеля однажды ночью на самом юге Африки, в окрестностях Трансвааля, они встают у меня перед глазами, эти улицы, даже когда я бреду по прекрасному пляжу в Кромере, они появляются передо мной, – свет, море, они во мне, я ношу их с собой, в закоулках моего мозга.

Небо, чистое и голубое, низкое солнце над большим отелем, толпа людей. Ты подходишь ближе, чтобы лучше видеть, протискиваешься между людьми к импровизированному заграждению, призванному сдерживать толпу. Чужие тела трутся о твое, головы у всех запрокинуты, взгляды устремлены на крышу здания. Оттуда вверх валит иссиня-черный дым и, повинуясь непредсказуемым порывам, исчезает в небе. Новые черные клубы дыма появляются в прозрачном воздухе снова и снова. К зданию подъезжает подъемный кран, ты слышишь слабое гудение, к которому присоединяются почтительные тихие комментарии зевак. Кто-то выпрыгнул из окна. Иней на асфальте перед тобой и синее небо. Оно чисто, стерильно, мир отчетлив. Однако дым по-прежнему валит наружу, густой и черный. Огня ты не видишь, лишь дым. Эта катастрофа беззвучна, как бывает беззвучна боль. За моей спиной толкаются. К нам подъезжает еще одна скорая, из нее выходят двое мужчин и, облокотившись на дверцу, тоже запрокидывают головы. Людей в отеле не осталось. Только пожарные в масках и комбинезонах как у космонавтов идут по коридорам и прочесывают номер за номером – вдруг кто-то не успел выйти и задохнулся и лежит теперь на том же месте, где стоял, когда организм больше не смог выдерживать дым. Наверное, это как утонуть, думаешь ты, только намного хуже, ведь воздуха вокруг полно, у них есть надежда, от которой они умирают. Это день твоей смерти. Ты поужинаешь в ресторане в отеле, рано ляжешь в постель, начнешь переключать телеканалы, возможно, остановишься на старом художественном фильме, от которого заснешь. И проснешься несколько часов спустя, на телеэкране будет серая рябь, канал окажется пуст, ты выключишь телевизор, разденешься, нырнешь под одеяло и снова заснешь. А когда проснешься, это будет в последний раз. Услышишь крики и хлопанье дверей, рев пламени, вот так ты и умрешь, в дыму, заполнившем снятый тобой номер; из-за дыма ничего не видно, ты совершенно растеряешься, и вот ты уже умираешь, сидя на полу в ванной и прижимая к лицу мокрое полотенце. Вот и конец, думаешь ты, мертвых выносят, живых увозят. Но пожар продолжается. Огонь слепо и отвратительно мечется там, внутри, добирается все дальше, он вырвался на свободу.

– Привет, Хенрик.

Ты слышишь собственное имя, оборачиваешься и видишь Кента, он машет рукой, направляется к тебе, одетый в длинное серое пальто, с белым мотоциклетным шлемом в руке.

– Чего, тоже прогулять решил?

– Услышал в утренних новостях. Но, похоже, все уже закончилось.

– Еще горит, – говорит он и смотрит наверх.

– Говорят, всех вытащили.

– Пипец, – говорит Кент и улыбается.

А хуже всего зеваки, которые собрались поглазеть. Пипец, говоришь ты и тоже улыбаешься, потому что внезапно рад, что стоишь тут и болтаешь с Кентом, так можно радоваться только в семнадцать. Такую неожиданную радость семнадцатилетнему доставляют самые простые и повседневные вещи, обычный разговор с ровесником, и если эта радость усилится, если она захлестнет целиком, то чувства обретут голос, прорвутся смехом, и он хохочет и хохочет над пустяками, целиком отдаваясь этой опьяненности и теряя контроль над собой, так что, пожалуй, подобных ситуаций лучше будет избегать. Он станет опускать глаза и не смотреть в лицо, молчать, вместо того чтобы сказать что-нибудь, вызвав смех и одобрение собеседника. Ты думаешь, что больше не способен положиться на себя, что-то происходит у тебя внутри. Иногда с противоположным знаком, в виде внезапно накатывающего желания расплакаться, когда наворачиваются слезы в самых неподходящих случаях, – это невыносимо, ты опускаешь глаза и с трудом сдерживаешься. Как сейчас, перед отелем, когда внутри у тебя бурлит радость, однако ты принуждаешь себя смотреть на дым над крышей, словно тебе ужасно интересен и этот дым, и то, о чем он свидетельствует: пожар в отеле. Позже тем же вечером фотографии горящего отеля облетят весь мир, немцы замрут перед телевизорами, разглядывая кадры отсюда: так вот это где произошло; англичане, шведы, французы, в этом городе; швейцарцы и датчане, в этом отеле.

Погибли четырнадцать человек.

Дальше повествование перемещается в Берген, где живет главный герой, продолжается эпизодом его ночевки на улице, после которой он идет по Торгалменнинген домой, и тут у меня возникла идиотская мысль: он заходит в телефонную будку, набирает номер, который был у него в детстве, и слышит на другом конце провода самого себя, десятилетнего, и мальчик рассказывает про то, что с ним происходит прямо сейчас.

Что подумает Гейр Гулликсен?

Что он связался с незрелой личностью, и личность эта не просто высылает ему тупейшие тексты, причем без зазрения совести, но и всерьез верит, что их издадут и они представляют интерес для кого-то, помимо ее самой.

Как такое стало возможно?

Почему я такой идиот?

И такой самодовольный?

* * *

Зазвонил телефон.

– Привет, это Гейр Гулликсен.

– Привет.

– Слушай, какой потрясающий текст!

– Ты правда так считаешь?

– Ну разумеется. Очень, очень хорошо. Особенно эпизод, когда главный герой звонит сам себе… Когда переходит площадь. Помнишь?

– Да.

– Так что продолжай в том же духе. Напиши еще что-нибудь. Очень хорошо получается. Правда хорошо. Если хочешь, чтобы я читал по мере написания, присылай. Или могу в конце целиком прочесть, если тебе так удобнее.

– Ладно, – сказал я.

– Я тут еще кое-что подумал. В конце этого эпизода ты пишешь: в мир, прочь от мира, в мир, прочь от мира. Помнишь?

– Да.

– Это отлично. Я вот думаю – может, в заголовок вынести? В мир, прочь от мира. Подумай, хорошо?

Вдохновленный, я написал еще двести страниц, в частности эпизод с папой; работая над ним, я плакал, из-за слез почти не видя экрана, но я знал, что вышло хорошо, что это совсем не похоже на то, что я делал прежде.

* * *

Весной в Кристиансанне предстояло семейное торжество – конфирмация одного из сыновей Гуннара. Я снова поехал туда и рано утром явился в бабушкин дом. Папа сидел на кухне, большой и грузный, с дрожащими руками и блестящим от пота лицом. Он был в костюме, рубашке и галстуке. В гостиной позади нас сидели его брат Эрлинг со своей семьей и бабушка.

Впервые в жизни я почувствовал себя сильнее его, впервые в жизни рядом с ним во мне не появилось ни капли страха.

Он был неопасен.

Я спросил, встречается ли он по-прежнему с той женщиной, чьего имени я не знаю.

– Нет, – сказал он, – она указывала, куда мне ставить обувь. Так не годится.

– Ага, – ответил я.

– А ты сам это решаешь?

– Пожалуй, да.

– Это хорошо. Свободой жертвовать нельзя. Никогда, Карл Уве!

– Ага, – ответил я.

Он посмотрел на разложенную перед ним на столе газету. При всей своей грузности и заторможенности он нервничал и дергался.

– Помоги мне галстук завязать перед выходом, – попросил я. – Я так и не научился.

– А дома кто тебе галстук завязывает?

– Обычно Ингве.

– А он умеет?

– Да.

Папа медленно поднялся.

– Давай сразу завяжем. Где у тебя галстук?

– Вот. – Я вытащил галстук из кармана.

Он накинул галстук мне на шею. Дышал он тяжело. Перехлестнув концы, он посмотрел на них и затянул узел.

– Ну вот, – сказал он.

Взгляды наши встретились, на глаза мне навернулись слезы, папа отвернулся и сел. На кухню вошел Эрлинг со связкой ключей в руках.

– Ну что, пошли? – спросил он. – Мы же не хотим в церковь опоздать?

– А какой у нас Карл Уве сегодня нарядный, а? – сказал папа.

Прямо так и сказал.

– Еще какой, – улыбнулся Эрлинг. – Ну, пошли.

* * *

Священник в проповеди говорил о молитве. Сказал, что Господь – не автомат, в который бросаешь монетку, а тот наливает тебе колу. Я ушам своим не верил. Он лет шесть учился теологии и, судя по виду, лет тридцать лет проработал по специальности, и говорит о божественном таким образом?

По окончании службы я встретил возле церкви старую знакомую. Мы не виделись много лет. Она обняла меня, мы разговорились, и она сказала, что ее снова занесло в Кристиансанн, таким извиняющимся тоном, будто ей пришлось подчиниться неким превосходящим силам. Пока мы болтали, я видел, как папа идет к машине. И может, на фоне собравшихся вокруг людей, а может, из-за непривычной обстановки, но внезапно я увидел его таким, какой он есть. Все, что прежде окрашивало мое восприятие, вся прожитая рядом с ним жизнь, все, что он делал, каким был и что говорил, все, из чего складывался «папа», все, что было ему присуще, на самом деле или в моем представлении, все это вдруг исчезло. Он выглядел как принарядившийся забулдыга. Как алкоголик, которого родственники подобрали, приодели и вывели в свет.

В машине вдруг заспорили о том, как лучше выехать. Папа настаивал, что надо свернуть направо. Никто его не послушал, он рассердился и принялся твердить, что следовало повернуть направо, ему лучше знать, они еще попомнят его слова.

Я наблюдал за ним с холодным сердцем. Какая колоссальная деградация. Он теперь как ребенок. Всю дорогу до дома Гуннара он ныл, что надо было ехать так, как сказал он. Когда мы добрались, папа осторожно вылез на гравий и медленно зашагал к двери. За ужином он словно погрузился в себя, в разговоре не участвовал, разве что изредка бросал реплику, но каждый раз невпопад. Он постоянно потел, а когда поднес к губам бокал яблочного сидра, рука его дрожала. После еды дети стали играть, сперва просто бегали туда-сюда, а потом придумали новую игру: выкрикивали папино имя, подбегали к нему, дотрагивались и смеялись. Папа не реагировал, лишь едва заметно вздрагивал и смотрел на них. Эрлинг велел им прекратить. Все время, пока мы там находились, в ушах у меня звучало его имя, которое издевательски выкрикивали дети.

Этот человек когда-то обладал силой и харизмой короля.

От него ничего не осталось.

Ко мне он повернулся, лишь когда все закончилось. Только тогда он сказал, что я отлично выгляжу. Впрочем, мне было двадцать восемь, а не восемь, я в этом больше не нуждался, и в нем я тоже больше не нуждался.

Домой мы вернулись на двух маленьких машинах, в одной – Эрлинг с семьей и бабушка, а во второй, на заднем сиденье, – мы с папой. Я торопился на самолет, сумка с вещами ждала меня в коридоре. Папа остановился перед дверью и принялся подбирать ключ. В конце концов нашел нужный и отпер дверь. Сигнализация запищала. Папа уставился на нее.

– Надо ввести код, – подсказал я.

– Да, – проговорил он, – но я его не помню.

– Мне только сумку забрать, – сказал я, – она у самой двери. Как думаешь, ничего, если я войду и возьму ее?

– Давай, – согласился папа.

Я сунулся внутрь. Сигнализация разразилась резким, пронзительным воем. Я схватил сумку и выскочил наружу, уверенный, что папа устроит мне нагоняй, но он лишь недоуменно посмотрел на ящичек с кнопками и принялся нажимать на них. К дому уже спешила бабушка.

– Ты опять сигнализацию не выключил! – кричала она. – Сколько тебе раз повторять, чтобы ты код набирал, когда входишь!

Она прошла мимо и набрала несколько цифр.

– Я его забыл, – сказал отец.

– Но он же такой простой! – воскликнула бабушка. – Ты стал совсем несносный! Ничего сам не можешь!

Она глянула на папу свирепыми глазами, а тот опустил руки и уставился в землю.

* * *

В Бергене я продолжал работать над романом. В середине мая, когда у меня было страниц триста, я отправил их Гейру Гулликсену. Он попросил меня приехать, чтобы мы как следует все обсудили, я поехал в Осло, где остановился у Эспена, а когда пришел к Гулликсену, моя рукопись лежала у него на столе.

Он говорил о моем романе минут десять, а затем спросил:

– Хочешь, договор подпишем? Можно прямо сейчас. Или подождешь, пока не закончишь? Если чуть поторопиться, издадим к концу осени.

– Издадите? – переспросил я.

Такого я и вообразить себе не мог.

– Ну да, – сказал он, – ты же почти закончил. Если тебя, когда ты выйдешь отсюда, переедет трамвай, у нас все равно будет что издать. – Он рассмеялся.

* * *

Я вышел в белый весенний свет и будто в трансе зашагал в толпе прохожих. Услышанное заполнило меня целиком; все окружающее будто отодвинулось куда-то далеко. Мимо продребезжал трамвай, полный мужчина вылез из такси, по улице один за другим проехали два автобуса. Мне не верилось, что это правда, и я повторял себе снова и снова. Меня издадут. Мой роман приняли. Я писатель. Меня так распирала радость, что я споткнулся. Меня издадут. Мой роман одобрили. Я писатель.

Я позвонил в дверь, Эспен открыл и побрел к себе в комнату, явно занятый собственными мыслями. Я взял телефон и позвонил Тонье. Ее, разумеется, не оказалось дома. Тогда я позвонил на работу Ингве. Сказал, что мой роман приняли.

– А, ну, хорошо, – ответил он. Равнодушия в его голосе я не понимал.

– Разве не потрясающе? – спросил я.

– Ну да, – сказал он, – но ты же знал, что так будет? В смысле ты ведь уже давно общаешься с издательствами.

– Откуда? Я думал, этого не будет никогда.

– Ясно, – сказал он. – Что там в Осло еще новенького?

Попрощавшись с Ингве, я дождался, пока Эспен освободится, и рассказал обо всем и ему тоже. Но и от него особого восторга не дождался.

– Я слышал, ты по телефону говорил, – сказал он, – поздравляю.

Ему-то не в новинку, подумал я. У него все знакомые – писатели.

– Ты вообще предполагал, что меня когда-нибудь издадут? – спросил я.

– Ну да. Но думал, что не беллетристику. Скорее сборник эссе или что-нибудь наподобие.

* * *

В начале лета мы освободили квартиру и отвезли вещи на склад на окраине, откуда собирались забрать их в конце августа, когда придет пора переезжать в Волду. Тонья хотела поработать летом в отделении НРК в Хордаланне, но ей отказали, и она устроилась в клинику к своему отцу в Молде. Мы вместе съездили к маме в Йолстер, где я планировал закончить роман. Пока мы жили там, Тонья позвонила в отделение НРК в губернии Согн-ог-Фьюране, и ее туда, как ни удивительно, приняли, поэтому она отказалась от секретарского места при клинике, и мы все лето прожили в Йолстере. По утрам Тонья уезжала на телевидение, я садился за роман, она разъезжала по губернии в своей белой машинке с надписью «НРК», я сидел и потел в комнате, залитой светом настолько, что я едва видел экран перед собой; вечером Тонья возвращалась домой, мы отправлялись на берег купаться, или жарили в саду мясо, или смотрели телевизор. Но с романом дело не шло, я застрял намертво и все глубже погружался в отчаянье, я стал работать все время, даже по ночам. Больше я ни о чем не думал. Издавать его в том виде, в каком он есть, огромная ошибка: сюжетной линии не хватало мотивации. Юноша возвращается в свой родной город, снимает квартиру, встречает старых знакомых, рассказывается его жизнь, это череда долгих воспоминаний, само по себе вполне неплохо, – но зачем это все рассказывается? В нарративе отсутствовал мотор. Надо его создать. Но как? Нужно начать с того момента, когда происходит нечто существенное, достаточный повод, чтобы заставить героя сбежать и одновременно начать обдумывать свою жизнь, сподвигнуть на поиски причины, взаимосвязей, понимания самого себя.

Ни на что другое меня не хватало. От всего остального я отстранился. Однажды ночью Тонья наорала на меня от накопившегося разочарования:

– Я так больше не могу! Мне всего двадцать шесть лет! Я хочу жить, Карл Уве! Ясно тебе?

Я старался ее успокоить, говорил, что она тут ни при чем, но мне надо работать, вот и не остается сил больше ни на что, однако скоро все закончится, я люблю ее и всегда буду любить. Тот разговор помог нам, а главное, ей; тогда ночью она раскрыла мне душу, мы стали ближе и будто начали все сначала.

Через несколько дней я написал кусок о Северной Норвегии, позволив Хенрику Мёллер-Страю – так звали моего главного героя – работать там учителем. Позволил сидеть в учительской, разговаривать с другими учителями, пойти на урок к ученикам, у которых он классный руководитель, – и, написав это, я понял, что решение у меня в кармане.

Он влюбился в ученицу, переспал с ней, но ей всего тринадцать, и он вынужден бежать, а кроме Кристиансанна, податься ему некуда.

Логически все отлично укладывалось, но писать такое было нельзя, роман с тринадцатилеткой – это ни в какие ворота, и уж точно недопустимо, чтобы они переспали. Это безнравственно и к тому же прием явно надуманный. Но мне нужен конфликт, преступление, серьезнее которого не бывает. Может, сделать так, что герой кого-нибудь убил? Но такие конфликты мне совершенно не интересны. А если украл? Нет, нет. Им должно двигать что-то прекрасное, влюбленность, больше ничего не подходит.

Но так нельзя – иначе обсуждать будут именно это, моральную составляющую романа, а этого мне не хотелось.

Кроме того, не хотелось вписывать в роман самого себя, ведь кое-что из этого было правдой, о которой никому не следовало знать, а напиши я об этом – и история будет существовать не только во мне, причем неважно, сколько в ней окажется выдумки.

Тонья уехала в Молде, я остался, чтобы повидаться с Туре, мы собирались пожить в горной хижине, которая принадлежала моим родственникам, и поработать там над сценарием фильма. Мы придумали несколько линий, связанных с многоквартирным домом; в основном сюжете женщина слышит странные звуки, они доносятся из вентиляционной шахты, и к концу сценария, преодолев множество неприятностей, героиня выясняет, что источник звука находится в квартире, принадлежащей двум братьям – они держат взаперти собственного отца и издеваются над ним.

Однажды вечером, закончив работу, я поделился с Туре сомнениями насчет романа.

– Пиши, хрен ли тут думать? Вперед, получится круто!

Мы пробыли там четыре дня, я несколько раз заговаривал о своих опасениях, но Туре был непреклонен: вперед, давай! По узкой проселочной дороге мы спустились к озеру, зашли в магазинчик, я сводил Туре в гости к Боргхильд, и та, увидев, что мы налысо побрились, рассмеялась: вы прямо как арестанты. Она угощала нас кофе, а я расспрашивал ее про детство, Боргхильд рассказала, как, болея туберкулезом, несколько месяцев пролежала в санатории, в горах на берегу фьорда; лечение заключалось в том, чтобы принимать солнечные ванны, – террасы второго этажа предназначались для женщин, а на первом этаже сидели мужчины, ведь нас до пояса раздевали, сейчас это называется топлес, рассмеялась она, – а после рассказала, как вернулась домой и как стыдилась своей болезни и санаторного загара. Туре пришел от нее в восторг, ей Туре тоже понравился. Туре всем нравился. Мы вернулись в хижину и продолжили работу, в окно просунула голову лошадь, мы дали ей сахар и яблоко, вечером мы уселись на улице – пили пиво и курили, из леса доносилось журчание водопада, снег на горных вершинах на противоположном берегу фьорда сверкал в свете заходящего солнца.

* * *

В середине августа я доехал на автобусе до Волды. Тонья встретила меня на остановке, и мы с ней пошли к дому, в котором собирались снять весь второй этаж, старому и не особенно ухоженному, зато в нашем распоряжении окажутся три комнаты на двоих. Весь предыдущий год Тонья жила там с другой студенткой, теперь же комнаты были наши. Мы – муж и жена, и от этой мысли внутри у меня по-прежнему делалось щекотно. Мы разделим с ней всю жизнь, а сейчас мы здесь, в этой маленькой, затерянной среди гор деревушке, где полно студентов. Из комнаты, ставшей моим кабинетом, я видел горы и паром, курсирующий по фьорду почти круглые сутки, по вечерам на нем зажигались огни, и, едва поставив компьютер на стол, я понял, что здесь работа у меня пойдет.

Тонье нравилась учеба, у нее появилось много друзей, иногда они заглядывали к нам в гости, но чаще она сама ходила на встречу с ними. Время от времени я составлял ей компанию, но нечасто. Я приехал сюда писать, это мой последний шанс, через два года мне исполнится тридцать, все обязано получиться, даже если для этого придется вывернуться наизнанку. В отличие от других мест, где мне довелось жить, Волду я почти не знал. Я просыпался вечером, писал по ночам, а ложился спать утром, предвкушая вечер, когда я снова сяду за работу. Изредка я ездил на велосипеде в небольшой сельский магазин, где покупал компакт-диски или книги, но даже этот короткий путь ощущался как слишком большая жертва, которую я не могу себе позволить. В те месяцы я открыл для себя великую силу рутины и привычного уклада. Каждые сутки я проделывал одно и то же, так что силы уходили лишь на работу. И брались они из одного и того же источника, и три страницы в день превращались за сто дней в триста страниц, а за год – в тысячу с лишним. С сигарет, которых я, не сходя с места, успевал за ночь скрутить штук двадцать, сыпались табачные крошки, и спустя полгода возле ножки стула вырос небольшой табачный холмик. Буквы на клавиатуре постепенно стирались по какому-то непонятному для меня принципу: через шесть месяцев некоторые оставались отчетливыми и резкими, а другие почти полностью облезли. Рутина обладала и еще одним качеством – она не давала мне смотреть на написанное со стороны. Устоявшийся порядок заставлял меня день ото дня проделывать одно и то же. Стоило нарушить расписание, то есть сходить в гости или выбраться с Тоньей выпить пива, как все съезжало, я выбивался из ритма, и мой образ жизни, и моя книга казались мне смехотворно убогими, – неужто я возомнил, будто кому-то интересны мои инфантильные незрелые идеи? Стоило об этом подумать, как мысли начинали набирать силу, и чем сильнее они делались, тем труднее давалось мне возвращение в прежний режим с его покоем и замкнутостью. Наконец восстановив его, я решал больше никогда от него не уклоняться, ни с кем не встречаться и никуда с Тоньей не ходить. Позже я забывал об этом решении, как забывал обо всем внешнем. Порой я отрывался от работы и, прижавшись к батарее в ванной, выглядывал к крохотное оконце и, будто кошка, следил глазами за всеми двигающимися предметами: мог простоять так полчаса или час, после чего шел работать дальше. Так я отдыхал и отвлекался от работы, при этом не выключаясь из нее.

Мной овладело удивительное чувство. Десять лет у меня ничего не получалось, а потом вдруг, ни с того ни с сего, я просто сел и стал писать. И каждый вечер, перечитывая написанное накануне ночью, я поражался, как хорошо у меня выходит по сравнению с тем, как я писал прежде. Мое состояние напоминало опьянение или сомнамбулизм, когда ты не принадлежишь себе, а самое удивительное, что оно не прекращалось.

Тонья знала, насколько это важно для меня, она была самодостаточна и жила своей жизнью, имела собственные амбиции, и тем не менее я замечал, что ей недостает меня, нас, того, что есть, ей не хватает, и тогда я старался дать ей это, не ради себя самого, я не нуждался ни в чем, кроме того, что имел, а ради нее.

Как-то раз Тонья попросила пустить ее за компьютер, всего на полчасика, ей понадобилось что-то написать, а идти ради этого на факультет смысла не было. Меня это ужасно вывело из себя, но я промолчал; разумеется, я пустил ее за компьютер, а чтобы она осознала, какую жертву я принес, я уселся на стул в коридоре, у самой двери, и ждал там, раздираемый нетерпением.

Иногда она передавала мне слова кого-нибудь из друзей, дескать, странно, что я вечно работаю и мы с ней нигде не показываемся вместе, она говорила мне это, потому что, конечно же, в глубине души тоже так считала, а я злился: с чего этот ее друг вообще лезет в нашу жизнь?

Как-то весной, под вечер, у Тоньи вдруг разболелся живот. Она сказала, что пойдет в медпункт, я спросил, проводить ли ее, Тонья ответила, не надо, пиши, не отвлекайся, все в порядке; я смотрел в окно, как она, согнувшись, бредет по улице, и думал, что она проявила великодушие, разрешив мне писать и не провожать ее в медпункт. Я в подобных случаях тоже справлялся сам, никакой сентиментальности за мной не водилось, и меня радовало, что и она действует так же.

Спустя два-три часа она позвонила – ее положили в больницу, что с ней, пока неясно, и чтобы выяснить это, необходимо медицинское вмешательство.

– Мне прийти?

– А ты сможешь?

Когда я пришел, она лежала в постели, ласково и виновато улыбаясь, боль утихла, наверное, ничего страшного с ней не случилось.

Навестил я ее и на следующий день, врачи ничего не обнаружили, причина так и осталась загадкой. Мне надо было в Осло для окончательного обсуждения рукописи в редакции, билеты были куплены заранее, поэтому Тонье придется возвращаться домой самой, но это ничего, у нее много друзей, они по ее просьбе запросто сбегают в магазин, если понадобится.

В мае я вычитывал рукопись в последний раз, надо было ликвидировать все недоделки, и тут накануне Семнадцатого мая Тонья попросила меня провести праздник с ней, сперва позавтракать у друзей, потом посмотреть на парад и после выпить в закусочной пива, но я отказался – рукопись надо срочно сдавать, я не могу терять целый день, к тому же у тебя тут и так знакомых хватает!

Тонья надела свою матросскую куртку и ушла – выглядит как мечта, думал я, глядя на нее в окно, а затем вышел на лужайку перед домом, уселся с романом и карандашом в руках и принялся вычитывать рукопись. Немного погодя я пошел в дом, перекусил и снова сел читать, когда раздался телефонный звонок. Звонила Тонья.

– Я так по тебе соскучилась, – сказала она, – может, подойдешь? Ненадолго? Здесь отлично. Но с тобой было бы еще лучше. И остальные уже спрашивают, не случилось ли чего. Ведь тебя нет.

– Да брось, – сказал я, – ты же знаешь, мне работать надо. Не могу я прийти. Ты же понимаешь, да?

Да, понимает, конечно.

Мы попрощались.

Я посмотрел в окно на фьорд.

Что со мной такое?

Я что, совсем придурок?

Тонья в своей матросской куртке проведет Семнадцатое мая в одиночестве?

Я накинул куртку, обулся и бросился на улицу. Поднявшись на холм, я увидел Тонью. Понурившись, она медленно брела по улице.

Неужели она плачет?

Да, плачет.

Ох, Тонья!

Я подбежал к ней и обнял.

– Ты не волнуйся, – проговорила она, – сама не понимаю, что со мной такое. – Она улыбнулась.

Мы спустились с холма и пошли в ресторан, где сидели ее друзья, а потом в закусочную, где напились, как и полагается на Семнадцатое мая. Когда мы там сидели, я заявил, что о моем романе напечатают на первой странице «Дагбладет». Тонья посмотрела на меня. Спорим, предложил я. Давай, согласилась она, если ты выиграешь, то свозишь меня в Париж. А если я выиграю, то я тебя свожу.

Тем вечером мы возвращались домой обнявшись. Тонья рассказывала, как измучилась, я говорил, что скоро все закончится, остался месяц, и все изменится.

– Хуже всего, что я тебе верю, – сказала она.

* * *

Тем вечером, когда Англия играла на чемпионате мира по футболу против Аргентины, транспортная компания доставила наши вещи. Мы прилетели в Берген и уже на следующий день стояли возле нашего нового дома и ждали грузовик. Жилье мы нашли по объявлению, Тонья написала письмо владельцу квартиры и рассказала о том, кто мы такие, и владелица, оказавшаяся старушкой, согласились ее сдать, почти за бесценок, хотя квартира и была большая, во всяком случае по нашим меркам.

Зазвонил мобильник, это оказался водитель грузовика, он остановился внизу, там, где начинается подъем на холм, и дальше заехать не смог. Мы поспешили к нему.

– Не получится. – Водитель потер щеку. – Придется тут выгружаться.

– Прямо здесь? На улице? – переспросил я.

Он кивнул.

– Но так нельзя! – Я почти кричал. – Мы вам заплатили за доставку! Вы должны доставить вещи до квартиры!

– Но мне наверх не заехать, – сказал он. – Могу тележку одолжить, если обещаете ее вернуть.

Я смирился и помог выгрузить ему мебель и коробки из машины. Получилась груда в человеческий рост. Грузовик уехал, я позвонил Эйрику, единственному из моих знакомых, кто оказался в тот день в Бергене, но тот прийти не смог, поэтому нам предстояло осилить все самим.

Прохожие пялились на вещи. Это неправильно, думал я, загрузив три коробки на тележку и толкая ее вверх. Наши вещи выглядят непристойно, голые, беззащитные. Кровать посреди улицы. Наша кровать посреди улицы. Диван, стул, лампа. Картины. Письменный стол. Все это сверкает в солнечном свете на фоне сухого серого асфальта.

* * *

В последующие дни мы покрасили в квартире стены, а расставив наконец по местам мебель и все остальное, почувствовали себя счастливыми. Первая наша настоящая квартира, мы больше не студенты, впереди будущее. Тонья нашла работу в отделении НРК в Хордаланне, роман я дописал, осталось прочесть корректуру. И придумать обложку – с ней я попросил помочь Ингве, для чего и поехал к нему в Ставангер. С собой я захватил фотографии цеппелинов, я с самого начала думал, что цеппелин – это то, что надо для передачи атмосферы, которую я старался воссоздать в романе, мало что так точно выражает всепоглощающее чувство утраты, всех времен и эпох, чем этот крылатый корабль, этот воздушный кит, этот порожденный прогрессом Моби Дик, до боли прекрасный и чужой. Как вариант у меня имелась книга, когда-то подаренная папой, про Вселенную, без фотографий, но с рисунками. Она была написана в начале пятидесятых, в космос еще никто не летал, но на эту тему уже строились всяческие теории, появились рисунки первых скафандров, чертежи ракет, изображения домов на пустынных планетах, луноходов. Все это в характерном стиле пятидесятых, американского рекламного оптимизма. Отец показывает ребенку на звезды. Человеку открыто будущее, приключения, вся Вселенная. Обложки, которые придумали Ингве и Асбьорн, с цеппелинами и с рисунками в стиле пятидесятых, получились красивые, но роману соответствовали не вполне. Они придумывали все новые варианты, и я уже начал к ним привыкать, когда Асбьорн нашел в каком-то фотожурнале снимки, сделанные американским фотографом Джоком Стерджесом. На одном из них была девочка лет двенадцати-тринадцати, обнаженная, она стояла спиной к зрителю, и эта фотография положила конец сомнениям. Ведь роман именно об этом. Не об утраченном времени, а о страсти главного героя к тринадцатилетней девочке.

Вернувшись домой, я проводил дни в компании газет и телевизора, иногда, пока Тонья работала, ходил на Верфь, где пил кофе и читал, но не находил себе места, потому что распорядок дня больше не помогал мне, он превратился в обычное расписание, внутри которого прятались пустые дни. Ингве с Асбьорном жили в Ставангере, Эспен и Туре – в Осло, туда же переехали Ханс и почти все остальные мои знакомые. В Бергене остались лишь немногие. Я знал, что здесь Уле, он развелся и вернулся, я позвонил ему, и мы сходили вместе выпить пива. Эйрик, с которым я познакомился на студенческом радио, работал над докторской диссертацией по литературоведению, как-то раз я доехал на велосипеде до университета и мы с ним выпили кофе в столовой.

Когда я вернулся, позвонила мама: умерла Боргхильд. Она ушла во сне, без боли и мучений. Я не видел ее год, в последний раз мы ездили к ней, когда жили у мамы, мы сидели с Боргхильд на веранде и расспрашивали о жизни на хуторе в былые времена. Все ее рассказы я записал в блокнот, ее воспоминания были для меня историей. Тот мир казался мне непостижимо иным по сравнению с нынешним. Боргхильд успела пожить в обоих, но ее больше нет, и я слышал по голосу, как мама расстроена. Мы договорились, что я приеду на похороны. Тонья отпроситься с работы не могла, я собрал чемодан накануне вечером, с утра принял душ, позавтракал и собрался на автовокзал, когда зазвонил телефон. Это был Ингве. Он сказал, что умер папа.

* * *

Спустя четыре дня я вышел из часовни в Кристиансанне, во второй раз попрощавшись с папой или тем, что когда-то было им, а сейчас превратилось в тело с его чертами. Светлое небо затянула мгла. По улице передо мной потоком двигались автомобили. От папиного вида я пришел в ужас, особенно от того, как он успел измениться за те дни, пока мы не виделись. Лицо пожелтело и словно обвисло. Его тянула земля, влекла к себе с невероятной силой. Я прошел по пешеходному мостику над улицей, подо мной скользили машины, гул моторов словно отдавался внутри, я закурил и посмотрел на крыши зданий передо мной. Они что-то говорили самим своим присутствием, нечто нечеловеческое, нечто неживое, и тем не менее это было высказывание. Дом на противоположной стороне улицы, выстроенный примерно в тридцатых, говорил что-то иное, и так по всему городу, по всем городам. Ухмыляющиеся рты под небом, из которых выходят и в которые входят люди.

Откуда столько крови?

Когда мы пришли в первый раз взглянуть на папино тело, похоронный агент предупредил, что папа весь в крови, – так и сказал, – и добавил, что выглядит это жутковато. Тело, разумеется, обмыли, однако полностью убрать кровь не смогли, она будто въелась в кожу. И нос у него был сломан. Но в гостиной, где его нашли, никакой крови не было. Может, из-за сильной боли он вскочил, упал, например на камин, сломал нос и заполз в кресло, где его и нашли? Или он сломал нос днем ранее, когда ходил в город? Или как раз из-за этого перелома и кровопотери сердце и остановилось?

Но куда девалась кровь?

Я решил на следующий день позвонить врачу и узнать, что именно произошло, когда папу нашли.

Вернувшись, я увидел, что бабушка сидит на кухне. Лицо ее на миг озарила радость: сидеть в одиночестве ей не хотелось, ни секунды, каждый раз, когда мы с Ингве уходили, она шла за нами. Я поставил на плиту кофейник, пошел в гостиную и позвонил Ингве, но сперва прикрыл дверь к бабушке.

– Ты с врачом говорил? – спросил он.

– Нет еще. Собирался завтра поговорить.

– Хорошо, – сказал он. – Как там вообще дела?

– Я сегодня скосил почти всю траву в саду. Или сено. Не знаю, как это правильно назвать. А завтра хочу прибраться.

– А со священником что?

– Точно! Я разберусь. Позвоню тебе потом. Но, по-моему, похоронное бюро с ним уже связалось.

– Это да. Но саму церемонию необходимо обсудить. Ему надо будет что-то сказать про папу, вот ты и расскажешь, что именно.

– А что мне рассказать?

– Просто вкратце про его жизнь. Учитель на Трумёйе, принимал участие в местной политике, филателист. Двое детей от первого брака, один от второго. Хобби… Какие, кстати?

Я беззвучно плакал.

– Рыбалка, – подсказал я, – он любил рыбалку.

Мы помолчали.

– А… как думаешь, мне надо что-то говорить про последние годы? – спросил я.

– Напрямую, наверное, нет.

– Что ему пришлось тяжело?

– Да. Этого, пожалуй, и хватит.

– Как же хочется, чтоб все побыстрей закончилось.

– Понимаю. Мне тоже.

– Ты когда приедешь?

– Скорее всего, в день похорон. Или накануне вечером.

– Ладно. Но я тебе завтра все равно позвоню.

– Давай, звони.

– Пока.

– Пока.

К вечеру тучи разошлись, низкое солнце озарило оранжевым светом город, а тем временем по земле к нему медленно подкрадывались сумерки, они поднялись и заполнили все пространство до небес, последнего оплота света, где и повисли, синие и глубокие, а затем, почти незаметно, загорелась звезда, слабая, словно новорожденное дитя, она становилась все ярче, вокруг появились другие звезды, и вот они уже усыпали светлое летнее небо.

Пока бабушка смотрела в гостиной телевизор, я стоял на веранде и переводил взгляд с небес на город и море. Я вспомнил о книге, написанной в пятидесятых, которую мне подарил папа. Он читал ее здесь. Мечтал, как и полагается детям, о Вселенной, фантазировал о будущем с его ракетами и роботами, открытиями и изобретениями. Каково ему жилось в ту пору?

Каким он был?

Летом, когда они познакомились с мамой, им обоим было семнадцать, то есть случилось это в 1961-м, он тогда сказал ей, что у него рак яичка и, возможно, детей иметь он не сможет.

Разумеется, он соврал, как и в тот раз, когда сказал мне, будто у него рак и он умирает.

Но слова о том, что он умирает, ложью не были.

Может, не так он и врал, утверждая, будто не может иметь детей? Он просто не хотел их, знал, что иметь детей ему нельзя?

Господи, да им тогда было всего двадцать. Наверняка такие же незрелые, как и я в свои двадцать, они просто выполняли очередную жизненную задачу.

Я затушил сигарету и вернулся в дом.

Зазвонил телефон.

– Возьми, ладно? – бросила бабушка, не глядя на меня.

Она опять словно разговаривала еще с кем-то, не со мной, совсем другим тоном, и этот еще кто-то был не кто иной, как папа.

Я прошел в столовую и снял трубку.

– Привет, это Гуннар. Вы как?

– Учитывая обстоятельства, неплохо, – ответил я.

– Да, Карл Уве, это все ужасно, – сказал он, – но мы завтра хотели вас позвать на дачу. Хоть развеетесь немножко. Погоду обещают хорошую. Что скажешь?

– Отлично!

– Тогда договорились. Мы завтра с утра за вами заедем. Постарайтесь проснуться к нашему приезду! Лучше пораньше выехать, чтобы время впустую не тратить, согласен?

– Ага, – сказал я, – правильно.

* * *

Легли мы с бабушкой одновременно, я поднялся следом за ней по лестнице, в коридоре она обернулась, пожелала мне доброй ночи и скрылась в спальне, я открыл дверь в свою комнату, уселся на кровать, закрыл лицо руками и долго плакал. Сперва я хотел лечь прямо в одежде, но на следующее утро мы ждали Гуннара, выглядеть помятым не хотелось, поэтому я собрался с силами, доплелся до ванной, почистил зубы, умылся, снял одежду и развесил на стуле и лишь потом улегся в постель. Я страшился этой секунды, худший момент – это когда закрываешь глаза, лежишь и ничего не видишь, тогда на тебя обрушиваются самые жуткие мысли, вырываются наконец на свободу; то же произошло и в этот вечер, и пока я медленно, точно покачиваясь, погружался в сон, я успел подумать, что похож на крючок на леске, которую грузило утягивает вниз, а после наступила темнота и я исчез из мира.

* * *

Я проснулся в восемь, бабушка уже встала. Она надела то же заляпанное платье, в котором ходила все эти дни, пахло от нее неприятно, и она совершенно потерялась в собственных мыслях.

Ей следовало бы принять ванну, переодеться во что-то свежее, чистое. Матрас ее лучше выкинуть, положить новый и застелить свежим, хорошим бельем. Ее следовало накормить, приготовить что-нибудь вкусное, горячее и дать отдохнуть.

Ничто из этого сделать для нее я не мог.

– Они скоро приедут, – сказал я.

– Кто? – спросила она, зажав в пальцах дымящуюся сигарету.

– Гуннар и Туве, – ответил я, – они нас хотели на дачу отвезти, помнишь?

– Точно, – кивнула она. – Это замечательно.

– Да, – сказал я.

В десятом часу возле дома остановилась их машина. Бабушка выглянула из окна совсем так же, как выглядывала в моем детстве, потом обернулась ко мне и быстро поправила волосы на затылке.

– Это Гуннар, – сказала она.

– Спускаемся? – спросил я.

– Разве они не в гости? – удивилась она.

– Они же нас на дачу отвезут, – напомнил я.

– Точно, – вспомнила она.

Я спустился следом за ней по лестнице. Гуннар ждал в прихожей – загорелый, светловолосый, высокий и худой. Он ласково посмотрел на меня.

– Ты как? – спросил он.

– Ничего. – На глаза у меня навернулись слезы. – Нам полезно будет проветриться.

Бабушка накинула пальто, зажала под мышкой сумку, и мы спустились с крыльца к машине. Туве, щурясь от солнца, поздоровалась с нами, взяла бабушку под локоть и помогла усесться в машину. Я обошел машину и сел с другой стороны.

Дача располагалась километрах в двадцати к востоку от города, в шхерах. В последний раз я был здесь много лет назад. В детстве мы ездили туда примерно раз в год. С такими поездками было связано множество ритуалов, и все казалось сказочным. Даже сама парковка – обычная лесная поляна, где на каждом парковочном месте лежал камень или деревянная чурка с написанным на них номером машины. Дедушка заезжал на положенное место возле каменной изгороди, под пятнистую тень большого дуба, я открывал дверь и словно окунался в теплый воздух, благоухающий землей и травой, деревьями и цветами. Тишину здесь нарушал разве что щебет птиц и иногда отдаленные голоса или гул лодочного мотора с маленькой пристани, куда мы и направлялись.

Поляна вместо парковки!

Большая квадратная сумка-холодильник, которую бабушка доставала из багажника. Сухой мох между камнями изгороди, запахи вокруг, некоторые – сырые и тяжелые, ведь стоило приподнять камень, и из сырости под ним разбегались во все стороны мелкие букашки. И жесткая трава, она пахла сухостью и теплом, но под ней, если ковырнуть, жили другие запахи, более глубокие и насыщенные, близкие к гнилостным.

Шмели, жужжащие над кустами шиповника за каменной изгородью. Воздух над тропинкой, который кое-где, там, куда все утро светило солнце, превращался в прогретые столбы, куда мы заныривали и откуда выныривали. Усиливающийся запах морской соли и преющих водорослей. Крики чаек.

На остров нас возил один и тот же шкипер. Дедушка с бабушкой спускались на пристань и передавали ему вещи, которые мы привезли с собой, шкипер укладывал их на дно лодки, после мы и сами залезали внутрь и рассаживались. Бабушка, элегантная дама чуть за шестьдесят, то и дело приглаживающая растрепанные ветром локоны; дедушка, обеспеченный мужчина несколькими годами моложе, с темными, зачесанными назад волосами и чувственными губами. Старый шкипер, в сапогах и черной фуражке, одна рука – на рычаге подвесного мотора, другая – на коленях. Мы медленно двигались вперед, пересекали пролив, причаливали у берега, совсем рядом с простеньким, выкрашенным в белое дачным домиком. И Ингве, и я скучали по этому месту. Там росла вишня и яблони-дички. С валунов возле домика мы ныряли. С пристани ловили крабов. Мы выходили на весельном «Пионере» – маленькой красной лодочке. Но больше всего мы любили играть в футбол на небольшом пятачке возле домика, к нам и взрослые присоединялись, дедушка с Гуннаром, а иногда и папа тоже.

В то утро я смотрел вокруг сквозь эти воспоминания. Парковку, прежде обычную поляну, заасфальтировали. Долгую дорогу через лес мы преодолели за несколько минут. Никакой шкипер нас не ждал, он, должно быть, давным-давно умер; исчез трудовой настрой, который ощущался на пристани и рядом, – теперь стиль задавали дачники со своими моторками.

И все же.

Лес остался прежним, звуки и запахи – прежними, и море с его шхерами и островками тоже было прежним.

Гуннар подтянул лодку к причалу, Туве помогла бабушке в нее забраться, и мы уже шли через пролив, а над нами голубело высокое небо. Бабушка сидела неподвижно, глядя перед собой, словно не замечая окружающего пейзажа, открытого и легкого. Здесь на ее бледное, по-птичьи заострившееся лицо смотреть было еще больнее, чем дома. Потому что место это – для бронзового загара после многих дней солнца, для соли в волосах после купания, для смеха и улыбок, для радостных, игривых взглядов вечерами, когда все едят креветок, крабов и омаров.

Туве положила руку мне на плечо и ободряюще улыбнулась.

Я расплакался.

Оооо. Оооо. Оооо.

Отвернувшись, я уставился на пролив.

В нем было полным-полно лодок, летом здесь пролегал основной туристический маршрут. Мелкие волны бились о борт, время от времени нас обдавало солеными брызгами.

Когда Туве помогла бабушке выбраться, Гуннар, швартуя лодку, обернулся ко мне и спросил:

– Бабушка вчера пила?

Щеки у меня запылали, и я опустил глаза.

– По-моему, немного выпила, да, – ответил я.

– Мне кажется, от нее пахнет, – сказал он, – так не пойдет.

– Ты прав, – согласился я. – Конечно.

– Мы столько лет ей помогали, – продолжал он, – ведь и твой отец, и Эрлинг отсюда уехали. Поэтому нам пришлось взять все на себя.

– Невероятно, как вы все это выдержали, – сказал я.

– А как иначе, – ответил он, – это наш долг. Она моя мать.

– Да, – кивнул я.

– Иди выпей кофе! – сказал Гуннар.

С мокрыми от слез глазами я поднялся к дому. Совершенно раскисший. Хватило улыбки, протянутой руки – и все рухнуло.

Бабушка – его мама. Папа был моим отцом. Я знал, как живется папе, знал, что он умирает. Но я палец о палец не ударил. Я мог бы приехать к нему, поговорить с ним, сказать, что ему надо в реабилитационный центр. Я мог бы и Ингве с собой взять, мы сидели бы здесь, двое его сыновей, мы взяли бы ответственность за него на себя.

Мысль эта казалась чужой и невозможной. Я способен на многое, если надо, я способен заставить себя сделать почти все что угодно, но такое – нет, никогда.

Все, ты едешь со мной в Берген, пока поживешь у нас с Тоньей, а потом найдем тебе квартиру поблизости, – смог бы я сказать ему это?

Ха-ха.

Ха-ха-ха.

– Садись, Карл Уве, отдохни чуть-чуть, – проговорила Туве, – тебе тоже досталось. Здесь хоть передохнуть сможешь. Домой еще успеете.

Я всхлипнул и прикрыл ладонью глаза.

Бабушка курила и поглядывала на причал, с которого к нам поднимался Гуннар.

* * *

Примерно через час мы с Гуннаром пошли прогуляться по острову. Сперва мы молчали, просто шагали рядом по тропинке среди деревьев, высокой сухой травы и кустов, редких цветов, голых скалистых кряжей, серых, кое-где поросших пестрыми лишайниками, порой спускались в низины, где едва заметный ветер трепал редкие травинки, а потом перед нами открылась долина, и в отдалении – несколько домиков с оранжевыми крышами и красными вымпелами на флагштоках.

– Узнаешь? – спросил Гуннар.

– Да, – ответил я.

– Помню, в детстве мы ходили сюда, – сказал он, – твой отец тогда был уже молодым человеком. Учился в Осло. Я ему в рот смотрел, как младший брат смотрит в рот старшему.

– Это да, – сказал я.

– В нем было нечто особенное. Он отличался от других. Помню, по ночам он не ложился спать. Так никто больше не делал.

– Ну да.

– Он был намного старше, поэтому росли мы не вместе, – продолжал Гуннар, – когда мне было десять, у него уже сын родился. И он жил отдельной жизнью.

– Да.

– В конце ему трудно пришлось. Может, оно и к лучшему, что все закончилось вот так. Понимаешь?

– Да, наверное.

– Вот тут открыли летний ресторанчик. – Он кивнул на небольшой дом, мимо которого мы проходили.

– Мило, – сказал я.

Всю дорогу я беззвучно плакал. Я сам не знал, о чем я плачу, что я чувствую и откуда это все взялось.

Мы остановились возле старой пристани, обращенной к открытому морю, где стояли старые бордингаузы, сейчас отреставрированные, и все дышало богатством и достатком. Вдали четко вырисовывалась линия горизонта. Синее небо, синее море. Белые паруса, смех, шаги по гравию. Женщина поливала клумбу из большой зеленой лейки. Отблески солнца сверкали в воде.

* * *

Когда к пяти часам Гуннар довез нас до дома, деревья шелестели от вечернего бриза, долетавшего с моря.

– Мы завтра заедем, – сказал Гуннар. – Все вместе наведем порядок. Думаю, дел тут еще останется.

Он улыбнулся.

Я кивнул, и мы вошли в дом. После света и воздуха разруха в доме, к которой я вроде бы попривык, снова бросалась в глаза. Сразу по возвращении я опять принялся за уборку. На этот раз я отмыл две большие комнаты возле кухни. Разделочный стол, обеденный, стулья, все в стиле тридцатых, с затертой резьбой под эпоху викингов, журнальный столик, белая панельная обшивка, которая появилась здесь в восьмидесятых, подоконник, дверь на веранду, крыльцо. В обеих комнатах лежал ковролин, я пропылесосил его, но без особого толка, надо завтра купить средство для чистки ковров, подумал я, выплеснул воду и позвонил Тонье.

Она купила билет сюда и обратные билеты для нас обоих. Я рассказал, чем занимался, что на следующий день поговорю со священником, что здесь полно дел, но мы справимся. Сказал, что скучаю по ней, что хочу, чтобы она была рядом. Первое было правдой, второе – нет. Здесь мне следовало быть одному или вместе с Ингве. Похороны – дело другое, там она мне нужна.

Она ответила, что постоянно думает обо мне, что она любит меня. Когда мы попрощались, я позвонил Ингве. Он сказал, что приедет только на похороны, а то некуда пристроить детей, однако все равно постарается помочь. Обзвонит родственников, пригласит всех на похороны, будет вести переговоры с похоронным агентством, – возьмет на себя все, что мне дается с таким трудом.

Утром приехали Гуннар и Туве. Она помогла бабушке принять ванну, нашла чистую одежду и приготовила еду, а мы с Гуннаром прибирались и выбрасывали старье, я старался держаться как можно тише, ведь это он здесь вырос, это его мать, а я – сын того, кто все разрушил. Помывшись и переодевшись, бабушка совершенно преобразилась, она словно очнулась и пришла в себя, я вдруг поднял голову и увидел, как она, зажав в зубах сигарету, спускается по лестнице, держа в руках таз с водой. Туве, как раз мывшая полы в прихожей, рассмеялась и подмигнула мне. «Прямо заправская прачка!» – пошутила она.

К двум я направился в Лунд, в здание пастората. Я прошел по длинному коридору, заглянул в открытую дверь, за которой оказалась комната, где за письменным столом сидела женщина, она привстала, я сказал, зачем пришел, она провела меня к нужной двери, я постучался и вошел.

Пастор, мужчина средних лет с дружелюбным взглядом, пожал мне руку и предложил присесть. К норвежским священникам я особого доверия не питал, с ужасом вспоминал услышанную прошлой весной проповедь про автомат с кока-колой, и решил, чтобы папу отпели в церкви, лишь из уважения к традиции. Пускай на его похоронах звучит гребаное слово Божье. Поэтому к пастору я отнесся с недоверием. Мне хотелось традиционную церемонию, с псалмами, проповедью, чтобы потом все бросали на гроб землю, поменьше личного и побольше безликости. Мне хотелось, чтобы папина жизнь виделась издалека, а не как отдельная жизнь мужчины, которого боялись дети и который допился до смерти; пускай его увидят одним из рожденных на земле людей, чистым и невинным, как и все мы, когда появляемся на свет, человеком, прожившим обычную человеческую жизнь и умершим обычной смертью.

Но так не получилось. Обсудив практические моменты, мы перешли к тому, что необходимо упомянуть в похоронной проповеди.

– Кем был твой отец? – спросил священник.

Я ответил, что он учился в Осло, много лет преподавал в старшей школе в Арендале, был женат на Сиссель, родил двух сыновей, Ингве и Карла Уве, развелся, снова женился, несколько лет жил и работал в Северной Норвегии, родил дочь, вернулся на юг и здесь умер в возрасте пятидесяти четырех лет.

– Кем был отец для тебя, Карл Уве? – спросил он.

Мне не нравилось, что он обратился ко мне по имени, тем самым пытаясь сблизиться, и в то же время хотелось уступить. Тупая уловка, это очевидно, ведь он ни хрена меня не знает, и все же я посмотрел ему в глаза и увидел в них не глупость, не высокомерие верующего, а доброту и участие. Я видел – он понимает, что люди допиваются до смерти, понимает, что среди людей попадаются и плохие, понимает, что это не конец света, а, собственно, суть этого мира.

– Я боялся его, – проговорил я, – я всегда дико его боялся. Да и сейчас вообще-то боюсь. За эту неделю я видел его дважды, но до сих пор не уверен, что он правда умер. Не знаю, понимаете ли вы меня. Я боюсь, что он придет и… да, рассердится на меня. Только и всего. Я всегда ему подчинялся, это так и не закончилось. Я рад, что он умер. Честно говоря, рад. Это великое облегчение. И за это мне бесконечно стыдно. Он же поступал так не по своей воле, не сам решил быть таким. – Я посмотрел на священника.

– А как твой брат к нему относился? Так же, как ты?

– Не знаю. Вряд ли. По-моему, Ингве его ненавидит. А я нет. Но точно я не знаю. С Ингве он всегда обходился намного хуже. Ко мне папа возвращался, пытался загладить вину, а Ингве этого не принимал и отталкивал его.

– Ты говоришь, он поступал так не по своей воле. Как думаешь, почему он стал таким?

– Он страдал. Он был страдающим человеком. Сейчас я это понимаю. Он не желал той жизни, какой мы жили, но принуждал себя так жить, дальше больше, и в конце концов запил и махнул на все рукой. Ему просто-напросто стало на все плевать. Последние дни он доживал у своей матери. Там и умер. Он сидел дома и напивался. На самом деле он убил себя. Ему хотелось умереть, я уверен.

Я заплакал. На глазах у постороннего человека, но мне было все равно. Ни о чем таком я даже не думал. Я плакал и плакал, рассказывая обо всем, что накопилось, а пастор слушал. Я просидел там час – плакал и говорил о папе. Прощаясь, он пожал мне руку и, посмотрев на меня добрыми глазами, поблагодарил, тогда я опять расплакался и сказал, что это мне следует его благодарить, и, когда я вышел оттуда, по коридору, на улицу, мимо домов и на шоссе, я будто освободился от чего-то, словно ношу, которую я прежде взвалил на себя, теперь нес не в одиночку. Мы говорили лишь о папе и обо мне, однако священник был рядом, он выслушал меня, как наверняка выслушивал уже бесчисленное множество людей, облегчающих перед ним душу из глубины своей тяжелой жизни, и благодаря этому мы будто говорили не только о папе и обо мне, но и о жизни: такова жизнь. Папина жизнь сложилась вот так.

* * *

Приехала Тонья, мы обнялись и так и стояли, покачиваясь.

– Хорошо, что ты приехала, – сказал я.

– Я так соскучилась, – проговорила она.

Дом мы отмыли, выглядел он по-прежнему ветхим, но зато чистым. Я перемыл тарелки, столовые приборы и стаканы, накрыл на стол и повсюду расставил цветы. Приехали Ингве и Кари Анне с Ильвой и маленьким Турье. Пришел папин брат Эрлинг с женой и тремя детьми. Бабушка сидела на стуле возле обеденного стола, который мы перенесли в парадную гостиную. Сегодня ей предстояло похоронить своего старшего сына, я был не в силах смотреть на нее, в пустые, невидящие глаза. Впрочем, часом ранее глаза у нее блестели – когда Ингве показал ей крошку Ильву и бабушка погладила ее по голове.

Я посмотрел на Тонью.

– Завяжешь мне галстук?

Она кивнула, мы прошли на кухню, Тонья накинула галстук мне на шею, раз-два – и узел был готов. Тот же самый галстук я надевал на нашу с ней свадьбу. Тонья отступила назад и окинула меня взглядом.

– Ну как, хорошо получилось?

– Очень хорошо, – ответила она.

Мы пошли к остальным, я посмотрел на Ингве.

– Ну что, вперед?

Он кивнул, и через несколько минут мы выехали. Небо было белое, воздух – теплый, мы вышли из машины, захлопнули дверцы и направились к часовне. К нам подошел один из похоронных агентов и дал программу. Ингве взглянул на нее.

– Ошибка в фамилии, – заметил он.

– Очень сожалею, – сказал агент, – но, боюсь, исправить мы уже не успеем.

– Ничего страшного, – сказал Ингве и посмотрел на меня, – что скажешь?

– Не страшно, – согласился я, – бывает.

И тем не менее мы оба думали об этой фамилии, которой не было у нас с Ингве. Он сам ее придумал, как его бабушка, в свою очередь, придумала нашу.

Приехал Гуннар с семьей. Алфа привезла дочь – он не особо изменился, теперь ему было за восемьдесят. Он страдал старческим слабоумием, и она мягко, но решительно повела его к входу.

Я взял Тонью за руку, и мы вошли в часовню.

Первым в глаза мне бросился белый гроб.

Ну что, лежишь, папа, спросил я беззвучно, вот ты где лежишь, папа?

Мы сели. По щекам у меня потекли слезы. Тонья несколько раз крепко стиснула мне руку. Помимо родственников, которых оказалось немного, на скамьях сидели еще трое.

Происходящее пугало меня, я знал, что последует дальше.

Сидевший за моей спиной сын Эрлинга издал какой-то звук. Громкий, чистый. Звук резко оборвался, и я понял, что он плачет, потому что звук повторился, он всхлипывал, у меня сердце сжалось, крошечная душа мальчика видела гроб, и этого было достаточно – теперь он плакал всем своим сердцем.

Началась служба. Мы наняли пожилого певчего, голос у него дребезжал, сонату на виолончели он исполнил не сказать чтобы виртуозно, но все получилось вполне сносно, жизнь несовершенна, в отличие от смерти, а сейчас жизнь смотрела на смерть, мальчик плакал над гробом.

Священник произнес проповедь. Он говорил о папиной жизни и о тех, кто пришел попрощаться с усопшим. Он сказал, как важно удерживать взгляд. Если не удержишь взгляда, то упадешь. Важно вглядываться в собственных детей, близких, в то, что значимо в твоей жизни. А иначе утратишь все это и у тебя ничего не останется. В одиночку человек перестает быть человеком.

Ингве плакал, и когда я увидел, как перекосилось у него лицо, как он открывает рот, будто ему не хватает воздуха, я тоже громко зарыдал от горя и радости, горя и радости, горя и радости.

Мы встали и положили на гроб по венку.

Немного постояли, опустив головы.

Счастливо, папа, подумал я.

Когда мы сели, виолончелист заиграл Баха, мелодия звучала как-то надтреснуто и скрипуче, я заплакал так, что меня едва не разорвало, рот у меня открылся, волна за волной сотрясали меня сильнейшие чувства, какие бывают, лишь когда отступает все остальное.

После церемонии Ингве обнял меня, мы плакали, уткнувшись друг дружке в плечо, а после, когда мы вышли на усыпанный гравием двор и смотрели на проезжающие вдали машины, на двух старичков, шагающих к нам, на парящую наверху чайку, все уже было позади. Наконец-то все было позади. Я несколько раз глубоко вздохнул, и плач прекратился.

Старички-супруги подошли к нам и представились: родители Ролфа, мужа Анн Кристин. Они сказали, что папа был потрясающим учителем, что Ролф всегда им восхищался. Мы поблагодарили их за то, что они пришли на похороны, и старички направились к машине.

– А это кто? – Ингве незаметно кивнул на женщину в шляпке с вуалью, закрывающей лицо.

– Понятия не имею, – ответил я, – но на всех приличных похоронах должна присутствовать загадочная незнакомка.

Мы посмеялись.

– Ладно, отбой тревоги, – сказал Ингве, и мы снова засмеялись.

* * *

Ближайшие родственники поехали к бабушке, там всех ждали закуски, никаких речей никто не произносил, я сидел между Ингве и Тоньей, мне хотелось, чтобы все было иначе, но тогда пришлось бы проявить инициативу, а я этого не сумел бы. После мы сидели на веранде, Алф сказал, что на крыше человек, и я понял, что ему хочется вернуться в какой-то день давным-давно, когда он гостил в этом доме и увидел человека на крыше. Это было чудесно – он жил в том дне, когда и папа, и дедушка были живы.

* * *

После издания романа прошло несколько недель, ничего не происходило, пока однажды утром не зазвонил телефон. Тонья завтракала, она сняла трубку, я лежал в кровати и слышал, как она говорил, что проверит, не сплю ли я.

Я прошел в гостиную и поднес трубку к уху.

– Алло?

– Привет, это Мадс из «Тиден». Ты сегодня читал «Дагбладет»?

– Нет, я только проснулся.

– Тогда немедленно беги и купи номер.

– Там что, рецензия?

– Можно и так выразиться. А больше я тебе ничего не скажу! Давай, дуй быстрей, пока!

Я положил трубку и повернулся к Тонье – стоя возле стола, она допивала чай. Она вытерла ладонью красивые губы и улыбнулась.

– В «Дагбладет» рецензию напечатали, – сказал я, – побегу куплю газету.

– Он не сказал, что именно написали?

– Нет. Держит интригу. Но, видимо, хвалят.

Тонья пошла в коридор надеть куртку, я оделся в спальне, и когда вышел, она склонилась над велосипедом.

Мы коротко поцеловались, и она покатила по улице, а я пошел наверх под тяжелыми деревьями, потом через дорогу, а дальше опять по склону, к больнице. Мужчина с лицом землистого цвета рассматривал журналы на витрине, перед кассой стояло инвалидное кресло, в котором сидела полная женщина, на коленях у нее лежал кошелек, она попросила журнал «Йемме».

Я остановился перед стойкой с «Верденс ганг» и «Дагбладет».

Наверху, справа от логотипа, я увидел собственную фотографию. «Сенсационный дебют» – гласил заголовок.

Это хорошо. По крайней мере, пари у Тоньи я выиграл. Я взял газету, расплатился, вышел в фойе и открыл раздел культуры. Рецензия заняла больше двух страниц. Написал ее Роттем. Он сравнил меня с Гамсуном, Мюкле и Набоковым.

Это же отлично. Лучше и быть не могло.

С газетой под мышкой я вернулся домой, налил себе чашку чая, уселся за стол и закурил. Потом позвонил Тонье. Она только что прочла рецензию и невероятно за меня обрадовалась. Сам я особой радости не испытывал, почему-то я это предчувствовал заранее.

Чуть позже тем же утром позвонили из «Дагбладет», они хотели в продолжение рецензии взять у меня интервью. Мы договорились встретиться в отеле «Терминус» в два.

Шел дождь, поэтому я поехал в центр не на велосипеде, а на автобусе, заглянул к парикмахеру, которого выбрал когда-то, потому что парикмахерская была совершенно беспонтовая, а еще потому, что владелец, молодой и деятельный, показался мне очень милым.

– Привет, – поздоровался он, когда я вошел.

– Пострижешь меня? Прямо сейчас?

– Десять минут, – ответил он. – Подожди чуть-чуть.

И все?

За окном двигались прохожие под раскрытыми зонтиками. Парикмахер закончил с предыдущим клиентом, пожилым мужчиной, судя по виду, тот остался доволен. На полу валялись его мертвые седые волосы. Когда дверь за ним, звякнув, закрылась, я уселся в кресло, на меня набросили накидку, я сказал, что хочу коротко, как обычно, и он взялся за стрижку.

– У меня потом интервью, – сказал я, – поэтому надо выглядеть получше.

– Что ты такое натворил на этот раз? – спросил он.

– Роман написал. Его хвалят, поэтому у меня решили взять интервью.

– А на этом хорошо зарабатывают? Ты много книжек продал?

– Не знаю. Роман только что опубликовали.

– А про что?

– Про все понемножку.

– Про убийства?

– Нет.

– А про любовь?

– Вообще да.

– Тогда мне такое нельзя. От меня только что жена свалила.

– Да что ты?

– Да.

Мы замолчали. Ножницы порхали над моей головой.

– Над ушами оставляем? А затылок сбриваем?

– Да, отлично.

Лишь расплатившись, я заволновался из-за интервью. Одно я уже давал в день пресс-конференции, мне тогда позвонили из «Дагснютт-18» и предложили поучаствовать. Трансляция велась в прямом эфире, я ждал на диване возле студии, мне налили чашку кофе, но я так переживал, что едва мог его проглотить. Ведущий, Томм Кристенсен, вышел ко мне и сказал, что, к сожалению, книги моей не читал.

– Поэтому я буду вас спрашивать о том, каково это – издать первую книгу – и все в таком духе, – сказал он, – но на обложке написано, что ваш роман о мужском стыде. Как думаете, мы сможем поговорить об этом поподробнее?

– Текст на обложку писал не я, – сказал я, – я и сам узнал, что там про стыд, только когда увидел книгу.

– Тогда поговорим о чем-нибудь еще, – решил он, – ничего страшного.

Меня пригласили в студию. Кристенсен в наушниках что-то писал на листке бумаги, я тоже надел наушники, в них звучала подводка, а когда она закончилась, Кристенсен меня представил.

– В Бельгии сейчас слушается скандальное дело о педофилии, – начал он, – вы написали роман об учителе, который вступает в сексуальный контакт с тринадцатилетней девочкой. Означает ли это, что вы ухватились за модную тему?

Я уставился на него в ужасе. Что он такое несет?

– Нет, – ответил я, – не означает. Бельгия тут ни при чем.

Я вдруг понял, что говорю свободно и что тревога испарилась.

– Это ваш дебют. Расскажите, как все происходило? Не показалось ли вам, что издательство с вами не считается, само пишет текст для обложки и все такое?

– Нет, не показалось. Например, картинку на обложку я нашел сам.

– Да, там изображена обнаженная девочка. Почему вы ее выбрали? Ради эпатажа?

– Нет-нет. Просто она соответствует сюжету романа.

К концу интервью я весь взмок и слегка разозлился: я написал роман, а он допрашивает меня так, будто я кого-то убил.

Предстоящее интервью эфирным не было, к тому же, очевидно, предполагалось, что оно подкрепит положительную рецензию, так что бояться не стоило. Тем не менее я переживал, шагая по блестящим от дождя улицам, где в сером воздухе растворялся свет автомобильных фар, и раздумывал, что мне говорить. Я вошел в кафе, и навстречу мне привстал мужчина, видимо журналист, его звали Станг, мы беседовали больше часа, и все прошло прекрасно, я говорил и говорил – о литературе, норвежской и зарубежной, о собственной книге, о том, в чем состояла моя задача, перейти от минимализма к максимализму, к чему-то огромному и поражающему, к сложному, к «Моби Дику», но не в жанре эпоса, нет, то, что попытался сделать я, – это написать роман о человеке, где никаких особенных внешних событий не происходит, я стремился показать лишь внутренние трансформации, но так, чтобы они обрели эпический масштаб, понимаете?

Он кивал и записывал, записывал и кивал.

На следующий день я с волнением развернул «Дагбладет».

Однако интервью оказалось совсем крохотным, там говорилось, что хорошей рецензии я обрадовался и что читаю «Дагбладет» с двенадцати лет.

Я доехал до университета и зашел в аудиторию к Эйрику.

– Ты читаешь «Дагбладет» с двенадцати лет, ну надо же, – сказал он и рассмеялся, – нашел чем хвастаться!

Я опустился на стул, и Эйрик догадался, как я расстроен: судя по интервью, я придурок, самый настоящий умственно отсталый дебил, обрадовался хорошей рецензии, о господи, какой позор, как мне людям в глаза смотреть.

– Все это ерунда, – успокоил меня он.

– Может, и так, – сказал я, – но его все прочитают. Какой же я придурок!

– Да никакой ты не придурок, – сказал Эйрик. – Не переживай.

– А вот я уже сомневаюсь, – ответил я. – Я же сам сказал все, что тут написано.

– Надо просто подходить к интервью аккуратнее, – посоветовал Эйрик, – и все будет хорошо.

Эйрик относился к тому типу людей, у которых обо всем есть что сказать. Причем мнение его не было ни поверхностным, ни безосновательным, он читал обо всем на свете, и в те месяцы он стал для меня настоящим подарком, как прежде Эспен и Туре, ведь он читал мой роман, и его отзывы, например, что роман автобиографичен, я бесстыдно использовал во всех интервью, которых давал все больше. Я давал их в «Терминусе» или приглашал журналистов домой, садился за стол и говорил, а когда вечером возвращалась Тонья, я пересказывал все, что наговорил, ей. Позже я перечитывал эти интервью, сгорая от стыда. По ночам я ворочался, мучался от бессонницы и от собственной глупости. Когда на несколько недель наступало затишье, я ощущал пустоту. Мне хотелось все новых, а когда появлялось очередное интервью, я ужасался. Тогда же меня стали приглашать на всякие мероприятия. Я поехал в Кристиансанн – там проводились публичные чтения, я выступал вместе с некими Бьярте Брейтейгом и Полом Гитмарком Эриксеном, тоже дебютировавшими той осенью и с глубочайшим пиететом относившимися к Туру Ульвену, что выяснилось за первые несколько минут. Говорили они так увлеченно и слаженно, что показались мне братьями Харди от литературы. Когда мы поднялись на сцену, зрителей в зале сидело четверо. Одного я знал – это был мой старый гимназический учитель, но, когда после выступления я подошел к нему, выяснилось, что он тут потому, что дружит с семьей другого автора. Публичные чтения проводились и в отеле «Терминус», там собрались все мои бергенские знакомые, зал был полон, но читать пришлось без микрофона и не со сцены, я стоял посреди зала, будто выступал у кого-то дома, в выбранном отрывке имелся эпизод, где Хенрик, главный герой, замечает, что его передразнивают, – дойдя до этого эпизода, я покраснел: мне показалось, все думают, будто Хенрик – это я и что это меня передразнивают. Я краснел, сбивался с ритма, извивался, как червяк на крючке, а вокруг сидели друзья; теперь они решат, что я еще больший лузер, чем им казалось, ведь сейчас я выступаю публично, мне надо особенно блеснуть, а я почему-то вбил себе в голову, что передразнивают меня, и читал все быстрее и быстрее, чтобы поскорее закончить.

По завершении один из зрителей поднял руку. Мероприятие представляло собой так называемый «литературный салон», так что это было в порядке вещей.

– Возможно, чтец из Кнаусгора и неважный, – начал он, – но, если вы до сих пор не читали его роман, поверьте, книга действительно сильная.

У него были круглые очки и старомодный бунтарский хаер, и он хотел мне помочь. Но отзыв о моем чтении задевал, я-то надеялся, что моих переживаний никто не заметил, что все они остались внутри моей головы.

После он подошел ко мне. Он давно думал снять фильм и спросил, не напишу ли я сценарий. Он растолковывал мне замысел, показывал ворох документов и фотографий, я ответил, что это очень интересно и актуально, а про себя послал его куда подальше.

Выступал я и на одном воскресном мероприятии в Бергене, туда стянули все городские развлекательные ресурсы, на сцену кто только не выходил, например, комик, который под музыку дирижировал машинами, выезжавшими с парома. Публика выла от смеха. Был там и номер с полуобнаженными танцовщицами в шляпах и с тростями. А потом выступал я. К тому времени я купил себе костюм от «Хьюго Босс», новый и красивый. Тонья посоветовала перед выступлением коротко обратиться к зрителям. Я вышел на сцену.

– Я прочту текст о смерти, – объявил я.

В публике начали хихикать. И не прекратили, даже когда я приступил к чтению: смех нарастал. Смерть, ха-ха-ха. Я их прекрасно понимал: перед ними стоял пафосный молодой писатель с непомерным самомнением, возомнивший, будто что-то смыслит в серьезных вопросах жизни.

Я ездил в губернию Вестфолд на так называемую «книжную кухню» – меня пригласили туда вместе с детективщиком, который в тот год тоже выпустил дебютный роман, на мероприятие удосужились прийти человек двенадцать-тринадцать, и я распинался перед ними с видом Данте. Позже детективщик отказался меняться со мной книгами.

Зачем это нужно? Лететь через всю Норвегию, чтобы десять минут читать перед четырьмя зрителями? Самодовольно рассуждать о литературе ради двенадцати собравшихся? Говорить журналистам глупости и потом сгорать от стыда? Если бы только я мог писать, все, наверное, было бы не так страшно. Но ничего не выходило, я писал и зачеркивал, писал и зачеркивал. На выходные мы часто ходили в гости к матери или брату Тоньи, сидели в «Опере», «Гараже» и «Студенческом квартале», а еще в кино или смотрели взятые напрокат видеокассеты. Наш круг общения стал иным, не таким, как в студенчестве. Многие знакомые разъехались, а оставшиеся устроились на работу и были уже не так легки на подъем. Со мной они общались иначе, ведь теперь я стал «кем-то», – меня это бесило. Все утратило смысл, вот что произошло.

В марте роман получил Премию ассоциации норвежских критиков. Когда мне позвонили и сообщили об этом, я как раз переживал некоторый имейл-кошмар: отправил по электронной почте глупость, а чтобы исправить положение, написал вдогонку второе письмо, но оно получилось еще глупее и никак не исправляло впечатления от первого, так что слать третье смысла уже не имело. Ни о чем другом думать я не мог. Тонья велела мне выкинуть все это из головы, премия – вот настоящее достижение; только представь, если бы это случилось два года назад; я соглашался, но все равно переживал, что теперь подумает мой адресат, получив второе письмо?

На награждение я пригласил Ингве и Тонью, они сидели за столиком в глубине зала, а я вышел получать премию. Вспышки блицев – это было невероятно. Гейр Гулликсен сказал несколько слов, я растрогался и не знал, куда девать глаза. Потом мы с сотрудниками издательства пошли в «Театральное кафе», сперва мне было страшно неловко и я почти не открывал рта, однако постепенно развеселился. В «Савое» я увидел Хьяртана Флёгстада, его тоже номинировали на эту премию – больше всего мне хотелось извиниться перед ним за мою победу. Вместо этого я спросил, помнит ли он, как я брал у него интервью. Разве? – с улыбкой ответил он, – нет, не помнит. Он предложил обменяться книгами, а затем ушел к своим. В «Лорри» я порядком нагрузился и, увидев за одним из столиков Уле Роберта Сунде, направился прямиком к нему и уселся рядом. Он сидел там вместе с женщиной, оба пьяные и добродушные. Внезапно женщина склонилась ко мне, обхватила ладонями мое лицо и поцеловала. Уле Роберт Сунде ничего не сказал, лишь отвел взгляд. Я в ужасе вскочил и вернулся к нам за столик.

В мае на литературном фестивале в Лиллехаммере, куда я приехал на курсы дебютантов, я снова встретил Уле Роберта Сунде. Я увидел его на торжественном ужине по случаю окончания фестиваля. Заметив меня, он закричал:

– И Кнаусгор тоже тут! Красивый, но писать ни хрена не умеет!

Я растерялся. Как это понимать? Оскорбление, причем немаленькое! Хотя говорил он как бы в шутку, но, без сомнения, именно так и считал. По крайней мере, он выкрикнул это несколько раз. Но я и во второй раз, когда, возвращаясь из туалета, прошел в нескольких метрах от его столика и он заорал: «Кнаусгор так скверно пиииииишет! Зато красавец!» – ничего не предпринял. Когда он подозвал меня, я подошел к его столику. Рядом с Сунде стояли две женщины. Вот и Кнаусгор, объявил он, а потом, обращаясь к женщинам, добавил: ну разве не красавец? Смотрите – он схватил меня за руки – смотрите, какие у него руки. Такие большие! Понимаете, что это означает? В следующую секунду он ухватил меня за ширинку. Его пальцы сжали мне яйца и член. Что у него и там кое-что большое, расхохотался он. Но даже и тогда я ничего не сделал. Пробормотал что-то, высвободился и отошел подальше. Случившееся было неприятно, потому что Сунде нарушил мои телесные границы, – никакой другой мужчина меня до сих пор не лапал, – однако никаких других чувств не вызывало, разве что удивление. Что меня считают красивым, я знал, поэтому тут ничего особо удивительного нет, а что я плохо пишу… не исключено, но вряд ли совсем плохо – роман, несмотря ни на что, приняли и опубликовали. Единственное, что оказалось в новинку, помимо того, что он полез меня щупать, это очевидный подтекст, будто мои тексты существенно отличаются от книг Уле Роберта Сунде. В те времена я его уже не читал, но это не означало, что я не понимал его интеллектуального масштаба. На момент публикации «Вне мира» я относил себя к представителям позднего модернизма, и ту же поляну занимали такие авторы, как Уле Роберт Сунде, Свейн Ярволл, Юн Фоссе, Тур Ульвен и ранний Ян Хьерстад. Но фестиваль в Лиллехаммере состоялся спустя полгода после публикации второго романа; книга отлично продавалась, я раздавал дурацкие интервью газетчикам направо и налево, болтал всякие глупости по радио, засветился на телевидении, выступал в библиотеках и книжных магазинах, и до меня медленно стало доходить, что мои представления о себе как о писателе, возможно, расходятся с тем, как меня видят другие. Например, в читательской колонке в «Дагбладет» Стиг Сетербаккен назвал нас с Туре Ренбергом Фалдбаккеном и Фалдбаккеном, когда нас позвали выступить в Тромсё; Лив Лундберг шипела от злости, после выступления мы пошли выпить, и что бы мы ни сказали, приводило ее в ярость, в конце концов она даже плюнула в нашу сторону. А теперь еще и Уле Роберт Сунде со своими выкриками, которые все слышали. Это меня совсем расстроило. Я поехал в Кристиансанн, чтобы писать там, однажды это уже сработало, и я решил попробовать снова. Та же комната, та же атмосфера, продолжение того же романа. Я написал страницу, отправил ее по имейлу Норе – она читала «Вне мира» до публикации и пришла в восторг и сама успела издать сильный поэтический сборник под названием «Встреча с мясником»; Нора ответила, что, к сожалению, ей не очень нравится, особенно образ, над которым я так долго бился, поливальной установки, похожей на машущую руку, его она сочла особенно слабым.

Я подумал, что, если Ханна все еще живет здесь, можно, наверное, позвонить ей. И все же не стал. А позвонил Яну Видару, мы давно не виделись и пошли выпить, ко мне подошла невероятной красоты блондинка лет двадцати пяти и спросила, не я ли Карл Уве Кнаусгор. Я сказал, что так оно и есть, а потом пошел к ней домой, она жила неподалеку от того дома, где я в шестнадцать лет снимал комнату в коммуналке, квартира девушки находилась в цокольном этаже, а над ней жили ее родители. Девушка была прелестная и с пышными формами, но, попав туда посреди ночи, я, пьяный и добродушный, к счастью, понял, к чему все идет, и не делал попыток сблизиться; она заварила чай, я сел на порядочном расстоянии от нее и, кроме папиной смерти, другой темы для разговора не нашел. Уходя оттуда, я чувствовал себя полным придурком и в то же время радовался: я чудом избежал беды. Тонью я любил, портить наши отношения мне не хотелось, кроме нее, ничего хорошего у меня не было.

* * *

Зимой я поехал в Буланде, снял домик на маленьком острове и три месяца писал. Островок был таким крошечным, что за десять минут я успевал дойти от одного берега до другого. Прямо возле порога шумело море, зимой здесь бушевали шторма, столь же свирепые, сколь великолепные. Помимо меня, население острова составляли пять человек, один из них умер, пока я там находился, я видел, как однажды утром его забрал катер скорой помощи, шел снег, когда медики грузили носилки на борт, а на пристани стояли оставшиеся четверо местных жителей.

Ничего годного там я не написал. Каждый день я рыбачил, потом час-другой читал, а весь вечер и ночь писал. Получалось плохо, но ведь рано или поздно все образуется? Неужели я – автор одного романа и истратил на него все, что мне дано?

На мобильник мне позвонил Гейр Гулликсен, сказал, что права на издание романа проданы в Англию. Я представил, как английские журналисты приедут сюда брать у меня интервью, представил себя на снимках – с удочкой, на фоне бушующего моря, в «Гардиан», «Таймс», «Индепендент», «Дейли телеграф».

Я уехал в Северную Норвегию и снял развалюху на одном из Лофотенов в надежде, что начну писать. Тщетной.

А потом что-то сдвинулось с мертвой точки. Позвонил Джон Эрик Райли и спросил, не хочу ли я опубликовать что-нибудь в «Виндюет». Я пообещал подумать и перезвонить. У меня имелось четыре-пять сотен страниц возможных завязок романа, я перечитал их, выбрал наиболее многообещающую и дописал, но не как роман, а как малую форму.

Спустя несколько дней текст опубликовали на интернет-странице журнала.

ОГОНЬ

Огонь относится к той категории явлений, которые не претерпели эволюции. Изменение чуждо его форме, бесчисленные колебания окружающей среды неспособны подтолкнуть его в какую-либо сторону, он покоится в собственном совершенстве. Огонь безупречен. Однако его самая необыкновенная особенность, та, что отличает его от многих других неизменных явлений, это способность вырваться из-под тирании времени и места. Если вода, пусть и меняя форму, обречена находиться в одном и том же месте постоянно, подобно воздуху и горам, то огонь обладает поразительной способностью прекращать свое существование – не просто исчезать из вида, скрываться от глаз, он позволяет уничтожить себя, чтобы воскреснуть таким же, как прежде, в другом месте, в другое время. Это мешает нам постигнуть суть огня, поскольку мы привыкли воспринимать мир как связную систему непрерывных событий, которые с самыми разными скоростями, от невыразимо медленного роста дерева и до стремительного падения дождевых капель, движутся вперед во времени. Огонь находится вне этой системы, и, вероятно, именно поэтому в Ветхом Завете божественное предстает человеку в виде пламени: форма откровения тождественная форме огня. Божественному тоже свойственно появляться внезапно, во всей своей полноте, чтобы после исчезнуть. Божественному также присуще загадочное, чужое и беспощадное, отчего мы испытываем одновременно страх и восторг. Меня поймет любой, кто когда-либо стоял перед горящим домом. Огонь мечется из комнаты в комнату, пожирая все на своем пути, зловещий гул пламени, слепая воля, которой несколькими часами ранее не существовало, но которая вдруг вернулась и теперь у нас на глазах свирепствует с такой яростью, словно явилась на свет впервые.

Но сейчас, в мире противопожарной сигнализации, брандспойтов, пожарных машин с лестницами, спасателей, гидрантов, шлангов и порошковых огнетушителей, никто больше не страшится огня. Им научились управлять, и он существует в мире на правах диких животных в зоопарке, как нечто, что радует глаз, когда мы смотрим на горящий камин или на пламя свечки; его былое буйство вселяет в нас покой тихим потрескиванием дров, трепетанием свечного пламени на сквозняке, искрами, падающими на каминную решетку, если поворошить угли. А божественное? Кто сегодня говорит о божественном? Это немыслимо. Рассуждать о божественном, не ощущая себя придурком, невозможно. Разговоры о божественном стали чем-то постыдным. А так как стыд порождается несоразмерностью, как правило, между твоим самовосприятием и тем, каким тебя видят другие, резонно предположить, что комический статус божественного объясняется тем, что оно не вписывается в нашу эпоху и тем самым встает в ряд устаревших понятий и предметов, застрявших в прошлом, таких как дирижабли, широкополые шляпы, изысканная обходительность, ночной горшок и электрическая пишущая машинка. Вещи исчезают, вещи появляются, мир неспешно меняется. И вот однажды мы просыпаемся, трем сонные глаза, отдергиваем занавеску и видим: чистый воздух, солнце сияет, снег искрится. Мы плетемся на кухню, включаем радио и кофеварку, делаем бутерброды, едим, пьем, принимаем душ, переодеваемся, выходим в прихожую, надеваем верхнюю одежду, запираем дверь и спешим по этому сонному восточнонорвежскому местечку к станции, которая каждое утро заполняется пассажирами, отправляющимися на работу в большой город. Они стоят на перроне, под мышкой – газета, в руках – сумка, они переминаются с ноги на ногу от холода, позевывают, поглядывают на часы, всматриваются в железнодорожное полотно. Позже, когда на станцию, грохоча, приходит поезд, они выстраиваются перед дверьми в коротенькие очереди, заходят в вагоны, находят свободное место, складывают пальто, убирают на полку, садятся. О, вот они, маленькие радости тех, кто живет далеко от работы! Найти билет, положить его на подлокотник, развернуть газету и погрузиться в чтение, пока поезд отходит от станции. Время от времени окидывать взглядом пейзаж за окном: голубое небо, поблескивающие на солнце машины на противоположном берегу реки, дым из деревенских труб в долине, заснеженные горы. Внезапное шипение, с которым открывается дверь, и стук, когда она захлопывается, голос приближающегося кондуктора. Ты протягиваешь ему билет, он компостирует его, ты возвращаешься к чтению. В следующий раз ты смотришь в окно, когда поезд едет через лес. С обеих сторон к рельсам подступают темно-зеленые ели. Ветви не пропускают солнечный свет, но тебе кажется, будто все наоборот, будто они не выпускают сумрак и часть ночи осталась здесь, на снегу под деревьями леса, через который ты мчишься. Кое-где лес превращается в прозрачную рощицу, за ней тебе видны изгороди, блестящие провода, небольшие поленницы. Ты опускаешь голову, смотришь на лежащую у тебя на коленях газету, и в эту секунду происходит авария. Вагон, в котором ты сидишь, сминает, словно бумагу, тебя с невероятной силой вдавливает в сиденье, и ты теряешь сознание. Спустя несколько минут ты открываешь глаза, но двинуться не в состоянии. Дизель из локомотива расплескался по вагону, ты слышишь гул пламени, крики пассажиров, пытаешься высвободиться, но безуспешно. По снегу вдоль путей идут пассажиры задних вагонов. Со своего места ты слышишь, как пламя приближается, зажатый в кресле, ты поневоле ждешь, когда огонь доберется до тебя. Снаружи на снег падают хлопья пепла. Вскоре прибывают первые машины скорой помощи. Ты слышишь запах горелой пластмассы, запах горящего дизеля. Не в силах шевельнуться, ты чувствуешь, как жар усиливается, становится невыносимым, и в своей беспомощности молишь твоего Бога, Всевышнего, Творца неба и земли, к которому ты никогда не оказывался ближе, чем в этот миг, потому что именно так Он и предстает перед нами сейчас, в своей чистейшей и прекраснейшей ипостаси: горящий поезд среди леса.

Получается, мне лучше писать короткую прозу?

За неимением выбора я так и поступил.

Я написал о папе. О нем было почти все написанное мною, я создал бесчисленное множество версий о том, как два брата, Клаус и Хенрик, возвращаются в родной город на похороны отца и прибираются в ужасном доме, где он умер. Но ни из одной ничего не вышло: я им не верил.

* * *

Шли дни, шли месяцы, с публикации романа миновало два года, а я так ничего больше и не сочинил; однажды ночью я, напившись, уселся в гостиной и решил, что прямо с утра полечу в Кристиансанн, одна девушка, живущая в шхерах, прислала мне несколько имейлов и в одном написала, что сидит голая, а для меня, пьяного, этого было достаточно, хоть я и был на мели, какая разница, всегда можно заплатить кредиткой. Но ближе к утру я протрезвел, до меня дошло, что мысль безумная, такие приходят мне в голову лишь спьяну, я лег в кровать, под бок к Тонье, которая мирно спала, пока я всю ночь что-то бормотал в гостиной себе под нос.

На меня опустилась тьма.

У меня есть все, чего я хотел. Я писатель и зарабатываю этим на жизнь, по крайней мере, пока стипендия не кончится; я женат на красивой женщине и люблю ее, а она позволяет мне жить так, как мне хочется. Она не возражала, когда я уехал на два месяца, ничего не говорила, когда я уходил вечером и возвращался в пять утра в стельку пьяный, никогда не грозилась уйти от меня, хотя два года я ходил подавленный и ненавидел сам себя.

Как такое возможно?

Но это только часть картинки. Я тоже хорошо к ней отношусь, она нуждается во мне, нам с ней неплохо живется в Бергене, и вдвоем, и в компании, в сложившемся кругу родных и друзей, поэтому переполнявшее меня внутреннее отчаянье не имело отношения к тому, как разворачивалась жизнь, к заурядным эпизодам, из которых состоит любая жизнь и которые внезапно разгоняют сумрак бессмысленности: вот открывается дверь, Тонья входит в дом, наклоняется и разувается, смотрит на меня и улыбается, лицо у нее волшебное и детское. В заляпанном рабочем комбинезоне она переливает краску из пятилитровой канистры в банку поменьше, забирается на стул и красит молдинг над окном. Она лежит на диване, прижавшись ко мне, мы смотрим кино, по ее щекам текут слезы, я смеюсь над ней, и она тоже смеется сквозь слезы. Таких моментов тысячи, они исчезают, едва появившись, и тем не менее продолжают существовать, потому что как раз они и создают отношения, именно наш способ сосуществовать, такой же, как у всех остальных, и при этом иной, когда есть она и я, и никого больше, мы были, мы разруливали жизнь, как умели; однако тьма у меня внутри сгущалась, радость во мне исчезла, я больше не знал, чего хочу и что должен, я не двигался, я застрял, так мне казалось, точно изнутри меня не существовало, я – лишь оболочка, вылепленная всем тем, что происходит снаружи. Я стал ходячим оттиском, которому придали форму события и действия, полым внутри. По ночам, когда я ходил по барам, у меня не оставалось ничего, кроме тоски, я готов был совершить все что угодно, и в конце концов совершил. Я тогда пошел в «Оперу», встретил там знакомых, мы завалились к кому-то домой, я пил и пил, совершенно отрешенный, однако хмель помог, постепенно я проникся духом вечеринки, сидел и болтал с Томасом – с ним я познакомился за несколько лет до этого, он сразу же мне понравился, вот только разговаривали мы редко, разве что, бывало, обменивались парой фраз где-нибудь в баре. Часов в пять мы решили доехать на такси до его дома и пить дальше, втроем – он, его приятель и я. Пока я дожидался такси, с вечеринки вышла женщина лет тридцати пяти, в тот вечер она постоянно на меня поглядывала, я отворачивался, отводил глаза, не разговаривал с ней, но теперь подошел и предложил поехать с нами, она согласилась; такси прибыло, мы уселись, она прижалась ко мне, я положил руку ей на ногу, однако сидел неподвижно, поэтому остальные ничего не заметили; в центре города мы вылезли и пошли к Томасу, его квартира располагалась на верхнем этаже большого жилого дома, я там бывал много раз, всегда ночью и всегда пьяный. Там был балкон, и однажды мы стояли там целой группой и смотрели на парочку, которой вздумалось трахаться во дворе, девушка уперлась руками в капот машины, парень пристроился сзади, я тогда вернулся в квартиру, поболтал с кем-то, выпил, опять вышел на балкон, а парочка все не унималась. Когда они, наконец, закончили, мы им захлопали. Парень раскланялся, девушка сгребла одежду и убежала. Томас был писателем, обладал необычной, чувственной красотой, при виде его становилось ясно, что он не такой, как остальные, он исключение, безгранично щедрый и добрый, серьезный и искренний во всем, чем бы ни занимался, наделенный той независимостью, какая встречается от силы у десяти человек на поколение. Он занимался боксом и фехтованием, он с мальчишеским задором окружал себя женщинами, и он единственный из моих знакомых, кроме Туре, читал «В поисках утраченного времени». Его стиль отличала элегантность, Томас стремился к совершенству и красоте, и в этом, как и почти во всем остальном, был моей противоположностью. В тот вечер он взял на себя роль хозяина, открыл дверь и впустил нас, включил музыку, достал виски, мы говорили о Прусте, но меня хватило ненадолго, я был не здесь, думал лишь о той, что сидела в кресле чуть поодаль, я хотел ее; я подошел к ней, она уселась мне на колени, мы начали обжиматься, руки мои бродили по ее телу, и все это на глазах у Томаса и его приятеля, но мне было плевать, сейчас все – это она, она – это все, я спихнул ее с коленей, встал, взял ее за руку и потащил в спальню, спальню Томаса, там я закрылся и сорвал с нее одежду, просто дернул в стороны лацканы куртки, не беспокоясь о пуговицах, поцеловал ее, расстегнул юбку и стянул ее, стащил чулки, она была почти голая, я расстегнул брюки, они упали, и я навалился на нее, обезумевший от вожделения, ни о чем другом я не думал, впрочем, где-то маячила еще одна мысль: что я этого хочу, я это делаю, это я так хочу, почему бы мне это не сделать. Она застонала, я закричал и кончил, встал и собрался уходить, но она посмотрела на меня и попросила остаться, ей хотелось еще, я подумал, ладно, снова навалился на нее, но ничего не получалось, я оделся, вышел в гостиную, ни на кого не глядя, схватил куртку и вышел на улицу, поймал такси, сказал адрес, через пять минут расплатился, вошел в квартиру, разделся и лег рядом с Тоньей.

* * *

Проснулся я в аду. За окном было темно. Тонья, судя по доносящимся звукам, смотрела в гостиной телевизор. От моей одежды, сваленной в кучу возле кровати, пахло духами. От меня пахло похотью. Воспоминания о том, что я наделал, вина, стыд и страх были столь велики, что вытеснили все остальное. Они не имели дна. Я окаменел, не в силах двинуться, я лежал в темноте, зная, что единственное избавление – это смерть. Проснувшись, я не шевелился, тьма наступала, от боли я едва не кричал, и все же лежал неподвижно и тихо, из гостиной доносились звуки телевизора, потом послышались шаги Тоньи, она остановилась на пороге.

Я лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал.

– Спишь? – спросила она. – Уже почти шесть. Может, встанешь? Хоть день не совсем впустую потратим.

– Мне так страшно, – признался я. – Я так напился.

– Бедняжка, – сказала она. – Давай сходим возьмем в прокате какой-нибудь фильм? А потом я сделаю пиццу.

– Давай, – согласился я.

– Вот и замечательно! – обрадовалась она.

Тонья ушла, я сел, по-прежнему пьяный. Отнес одежду в ванную, запихнул в стиральную машину вместе с другими вещами, и включил ее. Принял душ. Я очутился в аду, это ад. Но я справлюсь. Переживу этот день, и следующий, и еще один, все наладится.

Я думал, что надо пойти к Тонье и рассказать обо всем. Понимал, что в одиночку не выдержу. Ее чувства – чистые и искренние, она честна во всем, что делает, но живет со мной, мерзавцем, совершающим самые отвратительные вещи. Но если я признаюсь, она меня бросит. Этим рисковать нельзя. Лучше уж продолжать врать. Врать я совершенно не умею, но придется. Придется врать каждый божий день всю оставшуюся жизнь, но я справлюсь, куда деваться.

Хорошо, что мы сейчас уйдем, а то дома телефон, вдруг мне позвонит Томас или эта женщина?

Мы пошли к Данмаркспласс, к большому видеопрокату.

– Вчера хоть повеселился? – спросила Тонья.

Я покачал головой:

– Вообще-то нет. Ничего особенного там не было. Но встретил много знакомых.

Тонья спросила, кого именно, и я перечислил.

– Ты ни во что не вляпался? – спросила она.

От страха и стыда я покраснел, лицо выдавало меня, но я заставил себя шагать как ни в чем не бывало и не поворачиваться, чтобы в темноте она ничего не заметила.

– Нет, конечно, – ответил я.

– А почему ты так поздно вернулся? Ты же пришел в восемь утра.

– Да мы под утро завалились к Томасу, я и еще один его приятель. Пили виски и разговаривали о литературе. В общем, неплохо посидели.

Мы взяли в прокате две кассеты и купили все необходимое для пиццы. Когда мы вернулись домой, на автоответчике горела лампочка. Этого я не предусмотрел. Дело усложнялось: записи проигрываются через динамик, так что слышно на всю комнату, и если в сообщении говорится о случившемся ночью, Тонья все узнает.

Она унесла продукты на кухню и принялась жарить фарш, а я нажал на кнопку воспроизведения в надежде, что она не обратит внимания.

Сообщение было от Томаса. Ничего конкретного, если я захочу, могу ему перезвонить – и все.

– Это кто? – спросила Тонья. Со сковородкой в руках она остановилась на пороге.

– Томас, – ответил я. – Благодарит за визит.

Я стер сообщение и уселся на диван.

На следующий день Тонья, как обычно, ушла на работу. Я позвонил Уле, мне было необходимо с кем-нибудь поговорить, в одиночку я уже не выдерживал. Мы решили пойти в киноклуб на Верфи, там показывали фильм Дэвида Лина.

Большинство знакомых в Бергене были у нас общими, поэтому никому из них я ничего рассказать не мог. Другое дело Уле, который развелся и вернулся домой из Нориджа. Конечно, он знал Тонью, они друг другу нравились, но дружил он в первую очередь со мной. Он по-прежнему переводил Сэмюэла Джонсона, по большей части для себя и из личного интереса, университет он бросил и вместо этого пошел учиться на медбрата. Однажды он провел меня по подземным коридорам под больницей, я собирался написать о них, они произвели на меня даже более сильное впечатление, чем я ожидал. Там, под землей, существовал целый маленький мир. С Уле я и пошел смотреть фильм Дэвида Лина. Фильм был про измену, я мучился, я точно попал в ад. После мы пошли выпить в «Весселстюэн», и я все ему выложил. И попросил совета, следует ли мне открыться Тонье и признаться во всем в надежде, что она меня простит, или лучше все скрыть, вести себя, будто ничего не произошло, и надеяться, что как-нибудь образуется.

– Даже не думай сознаваться! – сказал Уле. – Смысл? Взвалить ответственность и на нее тоже? Нет уж, вся ответственность на тебе. Это же ты сделал. Сделанного не воротишь, а ты это уже сделал. В этом смысле неважно, знает она или нет.

– Но тогда получится, что я предаю ее. Да еще и вру.

– Ты уже ее предал. Слова и поступки – не одно и то же.

– Да, ты прав, – согласился я, – просто ничего хуже со мной не случалось. Мне так плохо еще не бывало. Словами не передать. Так больно, что хоть застрелись.

– А пистолет есть?

– Ха-ха. Я ни о чем другом вообще думать не могу. Едва проснусь и пока не засну, других мыслей у меня нет. Ничего другого нет – только то, что я сделал. И Тонья…

– Пройдет. Понимаю, звучит цинично, но все пройдет.

– Очень надеюсь, – сказал я.

Но ничего не проходило. Едва звонил телефон, меня обжигал страх. Я старался выключать его из розетки всякий раз, когда это не выглядело подозрительным, – зная, что сюда не дозвониться, я, по крайней мере, обретал нечто похожее на покой. Выбирая фильмы в прокате, я всегда читал аннотацию на коробке, и если находил что-нибудь про измену, то под любым предлогом отказывался смотреть этот фильм. Телепрограмму я тоже тщательно изучал – так я понимал, что мне можно смотреть, а что нельзя. Передачи про измены я пропускал, придумывая на это время какое-нибудь другое занятие. И несмотря ни на что, эта тема все равно добиралась до меня; например, кто-нибудь заговаривал об этом, тогда лицо у меня горело от стыда и я старался перевести разговор на другое. Я цепенел и вел себя неестественно – удивительно, как Тонья ничего не замечала, но, видимо, поступок мой настолько не вписывался в ее представления обо мне, что такая мысль ни разу не пришла ей в голову. Совесть мучила меня непрестанно, я все время чувствовал вину перед Тоньей, чем бы мы ни занимались, я лживый врун, предатель, негодяй, и чем нежнее относилась она ко мне, чем ближе подходила, тем сквернее делалось мне. Я вел себя как ни в чем не бывало, но все кончилось, все превратилось в игру.

Мы купили жилье. Его продавал кто-то из коллег Тоньи, поэтому нам оно обошлось дешево; дом находился в Минде, рядом со зданием НРК, и представлял собой трехэтажную виллу постройки начала ХХ века, мы купили верхний этаж, площадью сто десять квадратных метров, где и поселились, и чердак, на котором располагалась квартира поменьше, – ее мы сдавали. Я скоблил полы и пропитывал маслом, Тонья занималась покраской и клеила обои. Мы сняли двери с петель и соскребли с них краску, мы стали искать фирму, чтобы отремонтировать ванную. А там дело дойдет и до кухни. Квартира нам нравилась, это было настоящее сокровище. У меня там появился просторный кабинет, а кроме того, в ней имелись две гостиные и балкон, а возле дома – большой сад. Жизнь шла как надо, будущее принадлежало нам, мы заговорили о детях. Писать не получалось, с дебюта прошло уже четыре года, а похвастаться мне было нечем и, вероятно, с этим следовало смириться. Однако я продолжал работать, садился за стол и писал. Каждый раз, когда звонил телефон, меня захлестывал страх. Он не исчезал. Каждый раз, когда я смотрел на Тонью или она улыбалась мне, меня переполняли муки совести. Но жизнь продолжалась, я терпел, дни проходили – возможно, и это в конце концов пройдет. В Берген вернулись Ханс и Сигрид, мы много времени проводили с ними вместе, съездили вчетвером в Лондон, приглашали друг дружку на ужин, познакомились с их друзьями, такова была наша среда, такова была жизнь. Ханс с Сигрид поселились в доме на склоне в Саннвикене, однажды я поехал туда помочь Хансу с покраской, дело было в сентябре, надо мной синело ясное небо, на фьорде совершал тренировочные маневры спасательный катер, поднимая вверх огромный фонтан брызг, переливающихся на солнце. Это был один из тех дней, когда все открыто и город лежит в самом сердце мира, под гигантским небом, и кажется, что жизнь – стоящая штука. Внезапно позвонила Тонья, она велела нам включить радио, произошел теракт во Всемирном торговом центре, самолет врезался в одну из башен. Включив радио, мы красили залитый солнцем дом и слушали, как репортеры пытаются описать происходящее и то, что уже произошло. Я не мог себе этого вообразить, все казалось смутным, Ханс сказал, что это, наверное, Бен Ладен, тогда я услышал это имя впервые.

* * *

Я вернулся домой. Тонья смотрела телевизор, кадры, на которых самолет вновь и вновь врезается в здание и оно рушится. Мы смотрели это весь вечер. На следующий день мы улетели на Парос, где пробыли неделю. По острову мы колесили на мопеде, Тонья сидела сзади, обхватив меня руками, мы купались, читали, занимались любовью, по вечерам ели в ресторанчиках, мы бродили по чудесным улочкам, однажды выбрались на Антипарос, куда я приезжал тринадцатью годами ранее; я вспоминал и смеялся: вон на том островке я строчил в блокноте роман, читал Ульфа Лунделля и мечтал стать писателем. Один на всем островке, а купаться я боялся из-за акул. Здесь, в Средиземном море!

Как же там было прекрасно! Но дома все пошло по-старому, наступила осень, писать не получалось, Тонья работала, я вздрагивал от каждого телефонного звонка и ждал иных напастей. Иногда кто-то звонил и молчал в трубку – такое случается, но я не мог не связывать эти звонки с тем, что случилось почти год назад.

Однажды в феврале мне приснился кошмар. Во сне я стоял перед быком, тот увяз в песке и силился выбраться. В руках я держал меч. Я взмахнул им, отрубил быку голову, однако бык по-прежнему двигался, он выбрался из песка, и я проснулся.

Случится нечто ужасное. Я точно знал, такой сон неспроста.

Но что?

Сперва я подумал о девушке, снимающей квартиру над нами, она молодая, работает, поэтому на глаза нам попадается редко, и все же ее присутствие натолкнуло меня на мысль, что, возможно, опасность исходит от нее, что она заявит на меня в полицию, сообщит о домогательствах или вроде того, потому что зациклилась на мне, а психика у нее неустойчивая. Эта навязчивая мысль уже некоторое время крутилась у меня в голове, совершенно безосновательная, порожденная нечистой совестью и искаженным самовосприятием, и когда мне приснился кошмар, я вообразил, что именно это и случится.

Прошел день. Я работал у себя в кабинете. Вернулась Тонья, мы поужинали, я снова отправился в кабинет, хотел немного почитать, сел в кресло у столика, на котором стояли кофейник и пепельница, вдоль всех стен тянулись книжные полки, моей величайшей радостью было рассматривать книги, брать с полок, открывать. Сейчас я читал бертоновскую «Анатомию меланхолии». Шел двенадцатый час, дом погрузился в тишину, и улицы тоже. Я поставил в маленький проигрыватель диск, Tortoise, снова закурил, налил себе еще кофе.

В гостиной зазвонил телефон, едва слышно, будто бы где-то вдали.

Я выключил музыку.

Когда звонят так поздно, значит, что-то случилось.

Кто-то умер. Но кто?

Тонья приоткрыла дверь.

– Это тебя, – сказала она.

– Кто?

– Он не представился. Наверное, кто-то из твоих друзей, потому что он пошутил, но я с ним не знакома.

– Пошутил?

– Да.

Я встал, вышел в гостиную и взял трубку. Тонья пошла следом.

– Алло? – проговорил я.

– Это насильник Карл Уве Кнаусгор?

– В смысле? – переспросил я. – Вы кто?

Тонья замерла. Прижавшись к стене, она смотрела на меня.

– Все ты прекрасно понимаешь. Год назад ты изнасиловал мою девушку.

– Нет, такого не было.

– Но ты ж понял, о чем я?

– Да. Но я никого не насиловал.

Я произнес это и посмотрел на Тонью. Лицо ее покрыла мертвенная бледность. Широко распахнутыми глазами она смотрела на меня. Почти сползая по стене.

– Чего за херня, еще как изнасиловал. А если не расколешься, мы сейчас придем к тебе. Не откроешь – дверь выломаем. Будешь отпираться – набьем тебе морду. Покалечим. Ну что, писатель, сознаешься?

– Нет. Я никого не насиловал. Мы переспали, это верно. Но я ее не насиловал.

Тонья не сводила с меня глаз.

– Ясен пень, насиловал. Она проснулась, а одежда – в клочья. Как ты это объяснишь? Она сейчас рядом стоит.

– Я не насиловал ее. Говори что хочешь, и она пускай говорит что хочет.

– Тогда мы сейчас придем к тебе.

– Дай мне с ней поговорить.

– Если сознаешься, что изнасиловал ее.

– Нет, не насиловал.

– Тогда пускай она сама тебе это скажет.

Прошло несколько секунд. Я поднял взгляд. Тоньи рядом не было.

– Алло? – послышалось в трубке.

– Твой парень говорит, что я тебя изнасиловал, – сказал я, – с какой стати ты ему так сказала? Мы же оба этого хотели?

– Я ничего не помню. Проснулась, а одежда разорвана. Я не знаю, что произошло. Может, ты и не насиловал. Но это было так ужасно. А потом я ему рассказала, а они решили, что сейчас поедут к тебе и отомстят. Я их остановила. Но они совсем с ума сошли.

– Они?

– Да, – сказала она.

Оказалось, их там двое, один – ее бывший парень, а другой – некий писатель, которого я не знаю, но несколько раз видел мельком.

– Он говорит, что ты не такой хороший, как все считают, – сказала она.

– А он тут вообще при чем?

– Он наш друг.

– Ладно, – сказал я, – обвинения в изнасиловании мне не нужны. Я никого не насиловал. Скажи ему, что я тебя не насиловал.

– Хорошо.

– Они что, и впрямь ко мне собираются?

– Я не знаю, что у них в голове.

– Давайте-ка встретимся, – предложил я, – ты с парнем и я. И обсудим.

– Ладно, – согласилась она.

– Завтра сможешь? В два в кафе рядом с Музеем декоративного искусства?

– Да, ладно. Мне бы тоже хотелось это обсудить. Я тебе много раз звонила, но трубку все время берет твоя жена.

– Тогда увидимся. – Я положил трубку.

В эту секунду в гостиную вошла Тонья – наверное, дожидалась, когда я закончу разговор. Она смотрела на меня.

– Нам надо поговорить, – сказал я.

* * *

Мы сидели у меня в кабинете. Я будто очутился в зоне, залитой белым светом, вне которой ничего не существовало. Мы говорили о случившемся. Я в подробностях рассказал про тот вечер. Почему ты ничего не говорил, то и дело спрашивала Тонья, почему ничего не говорил? Почему? Я просил прощения, уверял, что так вышло само, умолял простить меня, вот только оба мы находились уже там, где речь не о прощении, а о том, что все, что между нами было, все прекрасное, теперь рухнуло. Тонью шокировала стихийность и жестокость, с которой это произошло, и, не в силах оправиться от этого шока, по-прежнему бледная, она не плакала, а лишь пыталась понять. Я тоже был потрясен, белый свет выжигал все вокруг, оставляя лишь мой чудовищный поступок. Я сказал, что никого не насиловал, конечно, ответила Тонья, знаю, но дело не в этом. А для меня дело было и в этом тоже, теперь может случиться все что угодно: вдруг она пойдет в полицию, и за мной придут и меня арестуют. Мне никто на свете не поверит, мне вынесут приговор, я стану насильником, хуже не бывает, постыднее не бывает, на всю жизнь, до конца моих дней. Ко всему прочему, я публичная личность, стоит прознать об этом журналистам, и они раструбят по всей стране. Но в тот момент, сидя в кабинете, я думал не об этом, а о Тонье. Она не плакала, лишь сидела отрешенная, потрясенная до глубины души.

На следующий день я вышел на улицу – город исчез, словно стерся, его заменила мысль о содеянном.

В кафе они не пришли. Я прождал час, но так и не дождался.

Я позвонил Томасу и рассказал обо всем. Он пришел в ярость. Сказал, что знаком с Арилем, бывшим парнем этой женщины, это полностью опустившийся наркоман, совершенно безвредный, но если хочешь, Карл Уве, я схожу к нему и припугну так, что он к тебе в жизни не полезет. Если надо, я из него всю дурь выбью. Хочешь? Давай чуть подождем, сказал я, и посмотрим, что будет. Если он опять позвонит, ты поговори с ним. Даже не сомневайся. От таких людей только зло.

Когда я вернулся, квартира купалась в лучах зимнего солнца, а в ванной лилась вода. Мне не хотелось мешать Тонье, я прошел в гостиную, стоял и смотрел на гору на противоположном берегу.

Журчанье льющейся воды стихло.

До меня донеслись пронзительные, душераздирающие рыдания.

Она рыдала так отчаянно, что я заплакал.

Но утешить ее, помочь ей я не мог.

Больше они не звонили. И никак не давали о себе знать. Но нашим отношениям пришел конец, и, возможно, случилось это в ту самую ночь, – тем не менее мы договорились, что мне лучше на некоторое время уехать. Я позвонил владельцам домика на острове, который снимал годом ранее, в домике никто не жил, мне разрешили въехать хоть в тот же день, что я и сделал – на катере до Аскволла, а оттуда до Буланде, на самый запад страны, в море, вот где мне место.

Я ничего не писал – ловил рыбу, спал и читал. Я был уничтожен, не временно, а полностью, так мне казалось, и легче не становилось, ничего не менялось, каждый день я просыпался в бездонном отчаянье. Я должен все вытерпеть. Это стало для меня главной задачей. Надо вытерпеть. Я читал дневники Улава Х. Хауге, они приносили невероятное облегчение, не знаю почему, но те несколько часов, пока я их читал, я испытывал умиротворение. Каждый раз, когда приходил паром, я глядел в окно, высматривая среди прибывших Тонью. Мы ни о чем не договаривались, просто решили пожить отдельно, дать друг дружке время при условии, что я уеду сюда. Может, все кончено и она ждет развода, а может, тоскует по мне и надеется, что все образуется, – этого я не знал. Вина была полностью на мне, перекладывать ее на Тонью я не хотел, поэтому устранился, пускай сама решает, как поступить. Я смотрел на паром и надеялся. Но она не приехала. Однажды мне показалось, будто она спускается по трапу, я сунул ноги в сапоги и бросился ей навстречу, но тотчас же понял, что это не она, и побрел обратно.

Позвонил Эспен – он собрался в Берген; мне недоставало собеседника, я добрался до города, мы выпили пива, а заночевал я в отеле, у него в номере. В городе мы наткнулись на одну из подружек Тоньи. Она смотрела на меня так, словно перед ней привидение. На остров я вернулся на следующий день со странным чувством, точно этот крохотный островок и домик, выкрашенный желтой краской, как было принято в пятидесятых, и есть мой дом. Я обожал небо над ним, огромное и грозное, обожал редкие солнечные дни. Обожал стоять на причале, глядя в прозрачную воду, холодную, зеленую и манящую, на длинные полоски водорослей, на проплывающих рыб и ковыляющих боком крабов. Морские звезды, мидии, все богатство подводного мира. Я обожал рассматривать пристань, низенькие пакгаузы, снасти, сети, ведра, ящики и канистры. Но больше всего я любил небо, облака, которые скользили сквозь ночную тьму, точно корабли, идущие к берегу, перед непогодой они громоздились друг на друга, а шторм, всегда налетавший с запада, заставлял весь дом дрожать и трястись, вздыхать и охать.

Выходя на рыбалку, я непременно замечал что-нибудь интересное, например выдру – она устроила горку на снегу и иногда по ней скатывалась. Порой я видел, как она плывет, высунув из воды черную мордочку. Как-то ночью выдра пробежала по полянке перед моим домиком. Зверек нравился мне, я радовался, когда видел его, я словно привязался к нему.

Однажды утром остров заполонили птицы. Поднялся невообразимый гвалт. Потом они взмыли в воздух, несколько сотен, черная туча, покружили над островом, а после неспешно точно ковром накрыли землю. Ночью они сидели неподвижно. Перед сном я думал о них, тишина живого совсем не похожа на тишину мертвого, а утром меня разбудил птичий гам.

Зима сменилась весной. Ни телевизора, ни газет у меня не было, питался я лишь рыбой, хлебцами и апельсинами, а думал, когда мои мысли не занимала Тонья, только о том, что должен стать хорошим человеком. Я должен стать хорошим человеком. Должен сделать все, чтобы стать хорошим человеком. Должен перестать трусить, уворачиваться и темнить, должен стать честным, прямым, откровенным, искренним. Должен смотреть другим в глаза, нести ответственность за себя, за свое мнение и поступки. Должен лучше обращаться с Тоньей, если мы не разойдемся. Не ныть, не иронизировать, не поддевать, подняться выше всего этого и думать о главном. Она удивительный, необыкновенный человек, такое нельзя принимать как данность.

Больше всего мне хотелось действовать. Что-то предпринять. Но что?

Я подумывал, не покончить ли с собой, просто-напросто уплыть подальше в море; от этой мысли возникало приятное, будоражащее чувство, оно манило, но я ни за что не пошел бы на такое, сдаваться – не в моем характере. Я из тех, кто терпит. Никто же не говорит, что если перетерпеть, то не станешь лучше.

Я писал Тонье письма, но не отправлял. Сам я писем не получал, ничего не знал и в конце концов вернулся назад.

Мы не виделись три месяца. Поднимаясь к дому, я позвонил ей.

– Карл Уве, ты приедешь? – Голос ее звучал так близко.

– Да, – ответил я, – я здесь.

– Ты уже приехал?

Я вошел в дом и поднялся по лестнице, Тонья вышла в коридор, за спиной у нее маячил мужчина, с которым они вместе работали. Черт, подумал я, они что, живут вместе?

Но нет. Он зашел починить дверь в ванной. Тонья похудела и выглядела невеселой. Я тоже похудел, и радости во мне не было.

Мы говорили и говорили. Тонье не хотелось расставаться, мне тоже, и мы остались вместе. Дом, друзья, семья, Берген. Днем я писал, она работала в НРК. Все стало как прежде. Пришло и ушло лето, пришло и ушло Рождество, мы заговорили про детей, но последний шаг так и не сделали. Однажды вечером мне позвонил незнакомый мужчина. Он назвался мужем женщины, с которой я переспал. У них общие дети, и он задумал стать их единственным опекуном. Впереди судебный процесс. Мужчина предложил мне выступить свидетелем. Он сказал, что эти двое, его жена и ее любовник, сыграли такую шутку не только со мной, но и с одним священником: она переспала с ним, любовник позвонил родным священника и все рассказал. По словам моего собеседника, священнику пришлось уволиться; я не знал, что и думать, решил поначалу, что это ловушка, что разговор записывается, однако потом понял, что мужчина говорит искренне. В конце концов я пообещал ему помочь. Когда я передал содержание разговора Тонье, она сказала, что за это дело тут же ухватятся журналисты, они в курсе всех судебных разбирательств, и, если я и впрямь соглашусь, в газетах напишут: «Известный норвежский писатель (32 лет) обвиняется в изнасиловании», и прозрачно дадут понять читателям, о ком речь.

Я с головой ушел в работу, с утра до вечера сидел в кабинете, но без толку. Журналисты мной давно уже не интересовались, а если и звонили, то ради материала о творческом кризисе или об авторах одной книги. Но в феврале две тысячи второго кое-что произошло. Я засел за очередной рассказ, действие которого происходит в девятнадцатом веке, при этом оставил все как сейчас, поместил героев на Трумёйю, нарисовав в этом параллельном, похожем на наш, мире историю, одновременно похожую и непохожую на нашу, в ней мы с Ингве и папой взяли летней ночью лодку и отправились на Торунген. Я описал эту ночь такой, какой она запомнилась мне, изменив лишь одну деталь: под крыльями у чайки, на которую папа посветил фонариком, возникла пара маленьких отростков, похожих на руки. Когда-то они были ангелами, сказал я устами папы, и в этот момент понял: это роман. Наконец-то роман.

Я невероятно воодушевился. Внезапно у меня появились силы, я ходил за покупками, готовил еду, болтал обо всем на свете, придумывал разные занятия для нас с Тоньей, поездки и развлечения, неожиданно все вновь стало возможным.

Тонья уехала в Кристиансанн на какой-то семинар, я сутками просиживал за работой. Тонья вернулась через три дня и сразу же собралась на вечеринку, там выступала группа, в которой играли журналисты НРК, она позвала меня с собой, но мне надо было писать, и она пошла одна. Через час я пожалел и пошел следом, послушал, как Тонья играет на ударных, почему-то растрогался, после подошел к ней, она как раз разбирала ударную установку, но Тонья отвечала неохотно, отводила взгляд и разговаривать не хотела. Я достаточно ее изучил и понял, что ее что-то мучает.

Она несла в коридор стойки для тарелок, я держал в руке маленький барабан и спросил ее, в чем дело. Я же вижу, что-то не так, расскажи мне. Я вижу, тебя что-то мучает.

– Я не собиралась тебе рассказывать, – сказала она, – но придется. Я тебе изменила.

– В Кристиансанне? Сейчас?

– Да.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня.

Я разозлился, мысль о том, что она отдалась другому мужчине, приводила меня в ужас, но в то же время я испытал облегчение: теперь виноват не только я.

Вернувшись домой, мы, как и годом ранее, сели у меня в кабинете. Шоком это не было, потому что случившееся, поступок Тоньи, явился продолжением того, что сделал я, но от этого он не стал менее ужасным.

– Зачем? – спросил я. – Я тогда напился и не соображал, что творю. Но ты никогда не действуешь необдуманно. Ты понимала, на что идешь.

– Не знаю. Наверное, потому, что ты ходил такой радостный. Ходил и светился от счастья. Ты четыре года кис, с той самой осени, когда умер твой отец и твой роман опубликовали, все это было так тяжело, почти беспросветно. Я старалась как могла, я все перепробовала. И тут ты вдруг начинаешь писать – и к тебе возвращается радость! Меня это страшно вывело из себя. Словно я вообще не играю в твоей жизни никакой роли. Как будто я чужая. Это стало последней каплей, и я подумала – да пошло оно все. И сделала то, что сделала.

Я закрыл лицо руками. Потом посмотрел на нее.

– И что теперь? – спросил я.

– Не знаю.

Мы легли спать, на следующее утро я собрал чемодан и поехал в Восс, куда перебрался Ингве. Там я пробыл два дня, мы разговаривали, он посоветовал вернуться к Тонье. И я, и она наворотили дел, но Тонья прекрасный человек, мне не следует ее бросать.

Я сел на поезд и вернулся к Тонье, мы проговорили всю ночь, и я решил уехать. Мне хотелось убраться подальше. Мы решили, что пока что расстаемся не окончательно, однако оба знали, что это конец, по крайней мере, я это знал.

Она проводила меня на вокзал.

Она обняла меня.

Она плакала.

Я не плакал, я обнял ее и велел беречь себя. Мы поцеловались, я вошел в вагон, и когда поезд тронулся, я видел, как Тонья идет по перрону и выходит в город.

В ночном поезде до Осло я старался ни о чем не думать. Читал газету за газетой, а когда они закончились, принялся за роман Иэна Рэнкина, за детектив, впервые за двадцать лет, и измотал себя так, что заснул, едва закрыв глаза. В Осло я купил еще один роман Рэнкина, сел на поезд до Стокгольма и погрузился в чтение.

Так я покинул Берген.

Об авторе

Карл Уве Кнаусгор – норвежский писатель, искусствовед, литературный критик. Его дебютный роман «Вдали от мира» (1998) был удостоен премии Ассоциации норвежских критиков, следующий – «Всему свое время» (2004) – номинирован на премию Северного совета. Автобиографический цикл «Моя борьба», признанный одним из самых ярких литературных событий столетия, принес автору мировую известность и престижные награды, включая премию Браги, премию Шведской академии и Иерусалимскую премию.

Анастасия Наумова – переводчик со скандинавских языков. В ее переводе вышло более пятидесяти произведений таких авторов, как Майя Лунде, Юхан Харстад, Лин Ульман, Вигдис Йорт, Ханс Улав Хамран и другие. Живет в Москве.

Примечания

1

Швеция? (нем.)

2

Норвегия (нем.)

3

Когда мисс Луна ложится спать,

Встает сэр Солнце?

А я – я плаваю по кругу,

Словно мошка в бренди,

В этой бронзовой чаше (англ.).

(Из песни «Summer’s Cauldron» группы XTC)

4

– Может, это из-за меня.

– Что?

– Окно запотело.

– Ясное дело, из-за тебя (англ.).

5

Конечно (англ.).

6

Было бы чудесно (англ.).

7

Роман шведского писателя Ульфа Лунделля.

8

Зал Грига – концертный зал в Бергене.

9

«Хуже не бывает!» (норв.) – название норвежской группы (1979–1981).

10

Фамилия Николая Аструпа – норвежского художника, автора картины «Весна в Йолстере», – созвучна названию копенгагенского аэропорта Каструп.

11

Перевод Ольги Седаковой.

12

Эта – для той, кого люблю (англ.).

13

Эта – для той, кого я оставил (англ.).

14

Персонаж серии книг английского детского писателя Энтони Бакериджа «Дженнингс и Рекс Миллиган».

15

Стреляйте! Стреляйте! (нем.)

16

Что вам тут надо, старикам? (нем.)

17

Лефсе – сладкая картофельная лепешка.

18

Лапскаус – рагу из мелко нарубленного мяса и овощей.

19

Перевод Ольги Седаковой.

20

Речь об американском поэте и драматурге Томасе Стернзе Элиоте.

21

Не так просто понять, кто такой Карл Уве! (исл.)

22

По-английски – «Странный и Кривой».

23

Ты никогда никуда не идешь,

Ты никогда никуда не идешь,

Я никогда никуда не иду,

Я никогда никуда не иду (англ.).

24

Просто не отставай от меня (англ.).

25

Пожалуйста, не выйдешь из комнаты? (англ.)

26

Популярная норвежская песня Дана Ингебригтсена и Торстейна Флакне (1980).

27

Нюгорд Уильям – директор и руководитель издательства «Аскехауг», подвергся вооруженному нападению 11 октября 1993 года, предположительно из-за публикации издательством «Сатанинских стихов» Салмана Рушди.

28

Садись (англ.).

29

Отлично. Беру (англ.).

Content

Карл Уве Кнаусгор
Моя борьба. Книга пятая. Надежды

Часть VI

Часть VII

Об авторе

Примечания