Аньес Мартен-Люган

Дом на берегу океана, где мы были сгастливы

Вам троим. Вы – мое дыхание.

Обезуметь от любви – вот истинная честность.

Альфред де Мюссе

“Не зарекайся”

Agnès Martin-Lugand

La Déraison

Перевод с французского

Натальи Добробабенко

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Editions Michel Lafon, 2022

© Ondrea Barbe, cover photo

© H. Добробабенко, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство ACT”, 2023

Издательство CORPUS ®

Глава первая

Где-то, неизвестно где

Ветер завывал и бесновался. Продолжался прилив. В унисон с моими ожиданиями накатывали мощные волны и с неумолчным грохотом обрушивались на прибрежные скалы. Били по скалистому берегу так сильно, что, встретившись с ним, рывком отступали обратно в океан, яростно сталкиваясь со следующим табуном и образуя снопы кипящей пены. Захватывающее зрелище. Умиротворяющее. Разгул стихий неудержимо притягивал меня. Я мог прыгнуть в их гущу и навсегда исчезнуть. Наконец-то исчезнуть. Меня никогда не найдут, а если и найдут, то через несколько недель. На какой пляж выбросит мое тело? Не все ли равно. Неужели настал момент? Тот самый момент, которого я так долго ждал. Больше ничто меня не останавливало.

Ливень хлестал меня, а я хохотал. Это был горький смех. Все, я пришел. Шаг. Второй. Третий.

Я стоял на краю, готовясь упасть. Гибельная бездна звала меня. Закрыв глаза, я заставлял звучать музыку. Проигрывал в уме аккорды, которые уйдут вместе со мной. Мозг прокручивал мое последнее сочинение.

Вдруг передо мной возникло лицо Натана. Оступаясь, я отшатнулся от края, дыхание сбилось. Настолько, что я сложился пополам и оперся ладонями о колени. Как если бы долго бежал. Я испепелил взглядом бурю, начавшуюся слишком рано. Возмутился и наорал на нее. Она насмехалась надо мной. Ради него, Натана, я пока еще обязан устоять.

Натан – единственный человек на планете Земля, которого я должен защитить.

Спотыкаясь, я вернулся в дом.

В свой дом – подобие берлоги. Подобие западни. Но с бутылкой и таблетками я был вправе рассчитывать на не слишком скверную ночь.

Глава вторая

Где-то в другом месте

Пятничный вечер обещал быть хорошим – таким, как я люблю. Сплошной экспромт. Днем пришло сообщение от Сюзанны, моей старшей сестры: “Есть планы на сегодняшний вечер?” Я ответила: “Угадай!” Она: “Удачный или неудачный день?” Я: “Неплохой”. Она: “У тебя? С Анитой?” Опять я: “Буду рада”. Анита, средняя сестра, прорезалась через несколько минут: “Ты Васко позвала? Пусть займется ужином! Иначе не приду”. Я постучала в дверь соседнего кабинета, где сидел наш предполагаемый шеф-повар.

– Придешь вечером ко мне? Будут сестры… Решай сам, ты не обязан!

Васко послал мне одну из своих широких ласковых улыбок, всегда ободряющих, независимо от обстоятельств.

– Что у тебя есть в холодильнике?

Мое лицо приняло сокрушенное выражение, я пожала плечами: исчерпывающий ответ.

Он резко откатился в кресле и небрежно закинул руки за голову. Бросил на меня взгляд, в котором не было места иллюзиям, и помолчал, выбирая подходящую реакцию. Отчитать меня, словно школьный учитель нерадивого ученика? Или махнуть рукой и похихикать над моим легкомыслием? Я едва справлялась с рвущимся наружу смехом.

– Мадлен! – прорычал он. – Я уже предупреждал тебя: если ты и дальше не будешь питаться хотя бы относительно нормально, мне придется в конце концов поселиться у тебя!

Я сдалась и громко расхохоталась, тогда как Васко расстроенно смотрел на меня, чего я предпочла бы не замечать. Из-за меня он переживал, и это было невыносимо. Я и раньше мучилась, если приходилось огорчать тех, кого люблю, а теперь это стало совсем нестерпимо. Но тут я ничего поделать не могла.

– То есть мы можем рассчитывать на тебя? – я надеялась, что вопрос прозвучал лукаво.

Вместо ответа он закатил глаза. Я выиграла.

Два часа спустя я с удовольствием наблюдала за Васко, безраздельно царившим на моей кухне. Он насвистывал, роясь в шкафах в поисках того, что сможет добавить к своим покупкам. Мне всегда нравилось следить за Васко, колдующим у плиты. Он был и оставался жизнелюбом, причем не просто гурманом и тем, кто всегда готов ловко откупорить последнюю бутылку, а также все последующие. Он был истинным гедонистом, потому что обожал угощать гостей, с восторгом набрасывающихся на приготовленные им блюда, зачастую обильно сдобренные специями, но всегда невероятно вкусные. Васко получал огромное удовольствие, когда делился: я редко встречала настолько щедрых людей. На самом деле, из всех, кого я знала, таким был только он.

Я сидела за столом и любовалась им. Он пробовал свою стряпню, добавлял приправы, все перемешивал и при этом двигался в такт африканской музыке, которую лишь с натяжкой можно было считать танцевальной.

– Нальешь и мне бокальчик? – попросила я, заметив, что он отхлебнул из своего.

Он покосился на меня через плечо.

– Ты уверена?

– Не беспокойся, всего глоток – я намерена провести вечер не в постели и не согнувшись над унитазом.

Спустя несколько минут он сдался, сел рядом со мной, протянул мне бокал и без единого слова прикоснулся к нему своим. Тост был за мной, что случалось все чаще:

– За жизнь, Васко!

– Прекрати!

– Ни за что! Я даже повторю это еще громче, в полный голос! За жизнь! За нашу дочь!

Он отвел глаза и долгим поцелуем прильнул к моим волосам. Я улыбнулась, купаясь в его нежности. Никогда бы не поверила, что такое возможно, но мой бывший муж и отец моей дочери был и всегда останется моим лучшим другом. Мы много лет не жили вместе, но при этом оставались неразлучными. И причина была не только в том, что мы управляли нашим общим туристическим агентством.

– Где она, кстати? – спросил он охрипшим голосом, вставая из-за стола. – Должна бы быть здесь.

Могло показаться, будто он исполняет роль строгого отца, но в действительности все было наоборот. В его интонации звучала нежность и бесконечная любовь, которую он питал к нашей дочке. Просто он пытался сбросить напряжение. Дочь была единственным человеком, на которого он не мог повысить голос. И для нас обоих это не было тайной.

– У нее наметилась вечеринка, и я уговорила ее пойти.

– Правильно сделала, Лизе необходимо передохнуть и развлечься.

– Я ей постоянно это твержу.

– Не сомневаюсь…

– Васко, посмотри на меня.

Он допил бокал, снова подлил себе вина и только потом подчинился.

– Все в порядке, да? – спросила я. – Мы хорошо, нет, даже прекрасно проводим время. И я хочу, чтобы все так и шло. У меня нет желания портить все бессмысленным и бесполезным спором. Если ты не согласен, я звоню сестрам, говорю, чтоб не приходили, и выпроваживаю тебя!

Он помотал головой, прогоняя дурные мысли, и снова заулыбался.

– Ну ты даешь! От тебя ничего не скроешь!

Наш обмен репликами прервал громкий стук открывшейся входной двери. Встречей сестер и их мужей можно себя не утруждать. Им хорошо известна дорога, и они знают, где нас найти. Сюзанна и Анита явились с охапками цветов, расцеловали меня, тут же занялись поиском вазы и поставили цветы в воду. Близнецами они не были, но их сходство позволяло это заподозрить. Достаточно было одной сделать движение, чтобы вторая тут же последовала ее примеру. Они понимали друг друга с одного взгляда. Они всегда все делали вместе и одинаково, несмотря на разницу в возрасте в полтора года. Ознакомившись с меню ужина, сестры наградили Васко одобрительным подмигиванием, затем уселись по бокам от своей младшенькой и защебетали. Зятья тоже расцеловали меня, после чего присоединились к нашему шеф-повару, нарушая его строгий запрет приближаться к плите. Дружба мужчин зародилась еще в годы учебы и пережила наш развод, что меня не удивляло. Я бы расстроилась, сложись все по-другому. Ни за что бы не разорвала узы, окрепшие задолго до моего появления в жизни Васко.

В двадцать пять лет я не представляла, что делать со своим настоящим и будущим. Диплом я не получила и после мрачного периода, длившегося два нескончаемых года, работала в родительском ресторане, не имея никаких амбиций и не понимая, кто я такая. Я ничего не ждала. Разве только, чтобы прошло время.

Сестры знали обо мне все: мои радости, беды, ошибки, успехи, сомнения и секреты. Они были моими подругами, наперсницами, временами врагами и заодно моими перилами и фундаментом. Они тогда вбили себе в голову, что обязаны вытащить меня из повседневной серости, в которую я сама себя загнала, и я терпела их непрерывные атаки. “Встречайся с людьми, находи друзей”, – постоянно твердили они. Я не сомневалась, что не устою против их натиска, и, когда они почти исчерпали терпение, все же покорилась и согласилась прийти на ужин к Сюзанне, куда были приглашены все их друзья. Я надеялась, что после этого они дадут мне временную передышку, и постаралась выглядеть как можно лучше.

Для дикарки, какой я тогда была, это обернулось серьезным стрессом – вдруг очутиться среди всех этих людей, незнакомцев, которые были увлечены своей работой, а некоторые из них к тому же составляли пары. Слишком мы были разными. Мне просто не находилось места в этой компании. Васко явился последним. Поцеловал всех присутствующих, включая меня, сказал: “Очень рад с тобой познакомиться, Мадлен” – и перешел к следующему гостю. Пока мы пили аперитив, я сидела, забившись в угол дивана, не раскрывая рта и только наблюдая за собравшимися, особенно за ним. Время шло, и постепенно я перестала видеть что-либо, кроме его улыбки, и слышала только его дружелюбные слова, которые он находил для каждого. Наши взгляды довольно часто встречались, и я уже не чувствовала себя такой подавленной. Изумление от того, что мое сердце, оказывается, способно биться, едва не парализовало меня. За столом я сидела рядом с ним и спрашивала себя, что бы такое я могла ему рассказать.

– Не буду ставить тебя в неловкое положение, интересуясь, чем ты занимаешься, это дурацкий вопрос, который только действуют на нервы, – он наклонился ко мне. – С другой стороны, хотелось бы понять, что ты тут делаешь, если совершенно очевидно, что ты бы с удовольствием оказалась где угодно, только не здесь!

Пораженная, я посмотрела на него.

– С чего ты взял?

Он нервно запустил руку в свою шевелюру.

– Мне стало любопытно. Ты не похожа на остальных… Словно паришь над этим ужином, который, между нами, ничем не отличается ни от того, что был на прошлой неделе, ни от того, что будет на следующей.

Я засмеялась, найдя его слова остроумными, и подумала, что он обаятельный и к тому же, похоже, ничего не боится. Краем глаза я заметила, как сестры, удивленные моим смехом, обернулись ко мне. Я их хорошо понимала, я и сама удивилась. До последней минуты мне вообще было неизвестно, что такое смех.

– Они заставили меня прийти, – сообщила я ему, мотнув головой в сторону сестер. – Решила доставить им удовольствие.

– Но ты бы предпочла быть сейчас в другом месте…

Я робко кивнула.

– Где?

Я откинулась на спинку стула, Васко продолжал мне улыбаться, и я действительно была ему интересна.

– Куда бы я охотно перекочевала? Надо собраться с мыслями… На другой конец света, например… Или для начала в какую-нибудь спокойную забегаловку на углу ближайшей улицы.

– Вот и хорошо, пошли!

– Ну что за ерунда!

– Я серьезно. Мне хочется поближе узнать тебя, причем поскорее, а ты не горишь желанием оставаться здесь. Как, впрочем, и я, так что…

Он встал.

– Что ты делаешь?

– Пойдем?

Он протянул мне руку.

– Чего бы ты ни боялась, Мадлен, положись на меня.

Не рассуждая и не паникуя, я взяла его за руку, а он осторожно сжал мою ладонь. Впервые за последние несколько лет я прониклась спокойствием, и мне стало хорошо. Мы сбежали, но гости не удивились и не обиделись. Со временем я выяснила, что Васко часто меняет планы, и к его манере все давно привыкли.

В тот момент никто не подозревал, что мы влюбимся, поженимся и родим дочку, но в конце концов поймем, что нам гораздо комфортнее оставаться лучшими друзьями, чем мужем и женой.

Поэтому очевидно, что сохранившаяся дружба между мужчинами нашей семьи не могла не радовать меня.

Весь вечер в моей квартире звучал смех, у всех было отличное настроение, и я купалась в этом простом счастье, даровом и лишенном притворства, несмотря на напряженные взгляды, которыми мои гости изредка исподтишка обменивались. Я копила на всякий случай их улыбки и взрывы смеха. Они все еще были моим топливом. И я больше всего хотела, чтобы мои улыбки и смех стали топливом для них. Они в этом нуждались. Но не я.

Время от времени я отстранялась и любовалась картиной, которую мы собой представляли. Все шло как надо, все было идеально.

Поразмыслив, я пришла к выводу, что все же сожалею об отсутствии на ужине моей Лизы.

Глава третья

Где-то, неизвестно где

Ночью бушевала буря, но я не закрыл ни одного окна. Броситься в самую ее гущу, раскинув руки, я не мог, но мне нужно было ощущать ее близость, она должна была окутать меня. Я не играл, а просто стучал по клавишам рояля, заставляя его выталкивать наружу мою ярость, я вопил и призывал ее.

Я проклинал саму планету, Господа и всех святых. Зачем они в очередной раз помешали мне положить этому конец? Выходит, жизнь шла, а я только и делал, что дожидался, когда она наконец закончится. Неужели я такой трус? Неужели я трачу свое время на поиск оправданий тому, что удерживает меня от последнего прыжка?

Постепенно я научился ценить боль, грызущую меня. Она была моей верной подругой и не покидала меня, даже когда я, как в эту ночь, накачивал себя алкоголем и лекарствами. Она никогда не уходила далеко. Мы с ней вдвоем, словно давние любовники, скрывались в нашем мире, над которым не были властны ни невесомость, ни реальность.

Я должен признать одно важное достоинство боли – она сделала меня невыносимым. Можно сказать, так я добился, чтобы меня оставили в покое. Все те, кто годами обременял меня, постепенно отдалились. Впрочем, нуждался ли я в них вообще? Не уверен. Я их просто терпел. Они оккупировали мое личное пространство в редкие минуты моей слабости.

Теперь эти времена прошли.

Нет больше жены. Нет агента. Нет концертов и гастролей. Нет сольных выступлений.

Спокойствие.

Пустота.

Я наедине со своими демонами и своим роялем.

Только Натан еще цепляется за меня. Пора ему раз и навсегда возмужать.

Этим вечером я пришел на край пропасти.

Мое терпение достигло предела.

Глава четвертая

В другом месте

Я не включала свет и бродила по темной квартире. Ее освещали только уличные фонари. Я отодвигала момент, когда надо будет ложиться. Растягивала время, искривляла его. Внимательно наблюдала за деталями моего мира, запоминала его, не переставая спрашивать себя, зачем мне это. Неважно. Для чего лишать себя мгновений, которые я любила все больше и больше? В такие периоды мне казалось, что все останавливается. Тогда я ныряла в воспоминания, спокойно и бесстрастно размышляла над тем, что скоро произойдет. Блуждая по дому, я проводила пальцами по деревянной поверхности мебели или погружала их в подушки, наслаждаясь нежностью ткани и улыбаясь тому удовольствию, которое получала.

Если бы неожиданно ко мне вошла одна из сестер или Васко, они приняли бы меня за призрак, прогуливающийся в ночной рубашке во тьме. А ведь я пообещала им лечь спать, как только они уйдут.

Все было убрано, как если бы мы отменили сегодняшний ужин. Что было бы весьма досадно. Оставшуюся еду и принесенные продукты мои гости спрятали в холодильник, чтобы я правильно питалась в ближайшие дни. Цветы оживляли гостиную. Я зарылась носом в букет, розы пахли так прекрасно. Никогда не стоит забывать аромат цветов. В нем словно таится привкус детства. Он наполняет мирной энергией. Я и забыла, что люблю его. Сюзанна и Анита думали обо всем. Они меня баловали. Возможно, излишне.

Я улыбнулась, найдя на столике в прихожей папку Васко. Завтра под предлогом своей забывчивости он забежит ко мне, чтобы забрать ее и заодно убедиться, что у меня все в порядке, а Лиза будет со мной на выходных. Его нежность и постоянное внимание очень ободряли, правда, вызывая одновременно чувство вины. Это никак не входило в его намерения, что я отлично понимала. Сумей Васко прочитать мои мысли, он, вне всякого сомнения, устроил бы мне головомойку. Его вспыльчивость мне была хорошо знакома. Поэтому я прилагала усилия и скрывала внутренние конфликты, сотрясавшие меня.

Я делала все, чтобы не стать обузой для него, для моих сестер и особенно для дочери, но родные были гораздо сильнее меня. Как с ними бороться?

Невозможно. Они стремятся поддержать меня, помочь, почаще общаться, пока все нормально. Ну или пока сохраняется эта иллюзия. Как бы я хотела снять с их плеч груз, избавить от необходимости постоянно следить за мной, от ожидания, которое изнуряло их сильнее, чем меня, и, главное, мешало им жить своей жизнью.

Я даже иногда мечтала о том, чтобы все произошло быстро.

Еще быстрее, чем предполагается.

Заглядывая в глубины своей души, я осознавала, что хотела бы покончить с этим прямо сейчас, но недостаток храбрости мешал мне утолить это довольно нездоровое желание, в котором нельзя было признаться.

“Нездоровое” – самое правильное слово.

Я должна была умереть.

Я это знала.

И они это знали.

Мы жили с этим знанием, уточню без всякой иронии.

Это был вопрос времени. Максимум нескольких месяцев. Наше преимущество заключалось в том, что мы полностью отдавали себе в этом отчет, никакой надежды нам не оставили. Обе мои сестры были врачами, и, несмотря на свой боевой дух, они в конце концов были вынуждены согласиться с мнением коллег. Я сражалась целый год, ни разу не опустив руки. Однако месяц назад результаты анализов были неоспоримы. Я проиграла.

Скоро моя жизнь закончится.

Каждый должен умереть однажды. Просто я надеялась, что у меня больше времени. Если поразмыслить, сорок три года – это довольно мало. Но мне придется ими удовольствоваться. Что я могла сделать? Ничего. И никто не мог ничего с этим сделать.

Единственная несправедливость терзала меня. Самая скверная из всех возможных. Неизбежность этого испытания для моей дочери. Я возносила благодарности высшей сущности, если таковая имеется, за то, что уйду раньше нее, ведь родители должны покидать этот мир раньше своих детей. Но лишиться матери, остаться сиротой в восемнадцать лет – это должно быть недопустимо. Нельзя заставлять ребенка переживать такую драму, такую потерю в самом начале юности. Как она продолжит взрослеть? Я грустила не оттого, что пропущу важные события ее биографии, меня приводила в отчаяние мысль, что на каждом значимом этапе Лизу будет переполнять печаль, и она будет спрашивать себя: “Что бы сказала мама?”, “Почему со мной нет мамы?”, “Каким было бы мамино мнение?”. Там, где я окажусь, мне не придется страдать. Она же, напротив, подвергнется атакам реальности. Но и против этого мы были бессильны.

После объявления фатального приговора я выплакала море слез, лежа в постели или закрывшись в туалете, чтобы никто не видел, что я сдалась. И вскоре приняла решение. В Лизиной памяти не сохранится образ мамы – подавленной женщины, постоянно перечисляющей все вероятные события, в которых она не сможет участвовать вместе с дочкой. Напротив, я должна дать ей силы, чтобы она жила дальше и двигалась вперед. Без меня. Моя роль состоит в том, чтобы наполнить ее душу всем, чем я смогу, до того как исчезну из ее жизни. Какой единственный выход оставлен нам? Принять неизбежное. Часть своей энергии я потратила на то, чтобы донести эту идею до окружающих. Я всегда восхищалась Лизой, но теперь она пошла даже дальше и, проявив удивительную зрелость, стала моей лучшей союзницей в этом сражении. Мы обе не собирались тратить то малое время, что нам оставалось быть вместе, на борьбу с неотвратимым и сетования на выпавшую нам судьбу. Семья, в конце концов, не устояла против моего упорства и согласилась выстраивать новые воспоминания. Последние.

С этого момента я опять была в ладу с собой.

Я перестала отвечать на некоторые вопросы, приводила дела в порядок и продолжала более или менее нормально проживать то, что мне осталось. Если меня вдруг спрашивали “Чем ты больна?”, я отвечала, что это не имеет никакого значения. Вопрос не в этом. Конец у всех один. Когда он известен, нет нужды выяснять, с чего все началось, разве что для удовлетворения своего рода нездорового любопытства. Диагноз роли не играет. Важны лишь конечная точка и то, как ты живешь до того, как она будет зафиксирована на бумаге.

Я лежала в постели, уставившись в потолок. Сражалась со своими страхами. Я, конечно, сохраняла внешнюю безмятежность, но мне было невероятно трудно, чтобы не сказать невозможно, перестать бояться. Особенно ночью. Особенно когда я лежала в постели. Каждый вечер я задавала себе вопрос, буду ли в этом же положении, когда все закончится. Когда мое тело прекратит сопротивление. Не стоило бы допускать такие мысли, это нехорошо. Но как их запретишь? Это же естественная человеческая реакция, разве нет? Как в тот миг, когда засыпаешь, не спросить себя, не закрываешь ли ты глаза в последний раз? Когда я боролась с подступающим сном, мое дыхание учащалось – и это утомляло и ослабляло меня, – настолько гнетущим был ужас от того, что это может быть концом. Я цеплялась за псевдошестое чувство, убеждая себя, что, когда время подойдет, я это интуитивно пойму. А пока оно еще не пришло. Оно не заставит себя ждать, но у меня есть небольшая передышка. Я успокаивала себя, как умела.

Как странно знать, что скоро умрешь. Меня одолевали самые неожиданные вопросы. Где бы я хотела быть в ту самую минуту, имей я выбор? С кем?

Хотела бы я быть одна? Чье лицо я бы предпочла увидеть в последнее мгновение? Буду ли я в сознании? Или оно окончательно затуманится, защищая меня от горя Лизы, Васко, сестер? Это можно счесть безумием, но я отказывалась сбежать по-тихому. Если бы мне позволили выбирать, я бы потребовала своего присутствия, возможности попрощаться с ними и повторить, как сильно я их люблю.

И еще один вопрос мучил меня. У меня не было ответа на него, и я старалась отодвинуть его подальше. Из-за того, возможно, что ответ причинил бы мне боль, а я полагала, что на мою долю выпало и так достаточно страданий.

Остались ли у меня сожаления?

Глава пятая

Где-то, неизвестно где

Меня потревожила струя свежего воздуха, но еще больше агрессивный дневной свет. И шум, какая-то возня вокруг меня. Скорее бы все прекратилось!

– Папа… Ты опять играл всю ночь!

Почему со мной разговаривает Натан? Что он здесь делает? Я слышу упрек в его голосе? Но он должен был приехать позже. Мы даже условились, что я встречу его на вокзале. Тогда мне бы хватило времени привести себя в порядок и помешать рассыпаться легенде, в которую, впрочем, Натан больше не верил.

– Давай, подымайся!

Под нажимом Натана, и по-прежнему сомневаясь в реальности его присутствия, я открыл глаза и недовольно огляделся. Надо мной склонилось насмешливое лицо сына.

Откуда у него столько энергии? И невероятно солнечная улыбка? Не от меня, это уж точно. Тело протестующее захрустело, когда я поднимался с дивана. Я с трудом припоминал, как рухнул на него. Единственное, в чем я был уверен: Натана здесь не было. Массируя виски в попытке избавиться от зловредной головной боли, я наблюдал за сыном, расхаживающим по комнате. Я догадывался, что размах бедствия удручает его. Он поднял на свет бутылку, проверяя, сколько в ней осталось: ничего, – и сокрушенно покачал головой.

– Ты слишком много пьешь, – вздохнул он. – Я правильно сделал, что приехал раньше.

Когда я встал, мне потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить равновесие. Уверившись, что надежно стою на ногах, я подошел к сыну. Молча поцеловал в лоб и поспешил в ванную. Надо было вынырнуть из тумана, в котором я плавал.

Выйдя чуть позже к сыну, я увидел безупречно чистую кухню: само присутствие Натана согрело ее. Он навел порядок в гостиной, разоренной ветром и дождем, которые я впустил в дом. Мы с ним поменялись ролями. Сегодня сын готовил завтрак для отца. Накормить меня – для него способ обрести уверенность и позаботиться обо мне. Он призывал на помощь наши с ним счастливые воспоминания раннего детства, те редкие случаи, когда я варил ему яйца или жарил яичницу. Нужно было освободить его от этого груза. Он поставил на стол тарелку, молча приказав есть. Я придал своему лицу такое же лукавое выражение, как у него, что было нетрудно, поскольку все свои манеры Натан позаимствовал у меня. Этим я провоцировал его и сам не смог бы объяснить зачем. Я налил себе кофе и закурил сигарету. Он со смехом покачал головой.

– Ты хуже ребенка, папа!

Я засмеялся в ответ. Не стоило его раздражать, так что я загасил сигарету и сел за стол. Он устроился напротив и ткнул вилкой в свой омлет. У Натана был цветущий вид. Откуда он приехал, интересно? Совсем скоро я это узнаю.

– Ты сюда надолго? – спросил я, проглотив кусочек омлета.

– Еще не решил… на несколько недель. Может, пробуду больше. Может, меньше.

До сих пор речь шла лишь о нескольких днях. Натан не должен оставаться так долго. Надо найти способ выпроводить его отсюда пораньше. Пусть он идет своей дорогой, причем окончательно и без меня.

Глава шестая

В другом месте

Веки были такими тяжелыми. Мне ужасно хотелось их поднять. И не получалось. Вместо кожи был свинец. Я ощущала движение рядом с собой. Ничего агрессивного. Совсем наоборот, похоже на чье-то нежное присутствие. Свет был не ярким, а рассеянным. Я почувствовала тепло на лице. Зашуршала ткань. Я проклинала свою утреннюю слабость. Когда я наконец-то засыпала, тело почти угасало. Сон давал ему передышку в битве, которую оно непрерывно вело. Как хорошо было бы оставаться живой и вставать, как я это делала раньше. Одним рывком. С взъерошенными волосами. Протереть кулаками глаза, а потом широко их открыть. И сейчас все вызывало мое любопытство, мне хотелось поскорее рассмотреть, что происходит вокруг. Вот только я мучительно и тщетно пыталась пошевелиться хотя бы для того, чтобы немного сдвинуть одеяло. Я была буквально растоптана болью и процессом разрушения, идущим внутри моего организма. Мои способности исчезали одна за другой, а я никак не могла это остановить.

– Мама, не торопись, – прошептал красивый Лизин голос.

Из-за прилипшего к небу языка и рта, пересохшего от тонны поглощаемых лекарств, я смогла ответить лишь стоном, мне самой показавшимся жалким. Мне было стыдно. Ужасно, что Лиза видит меня такой, хоть она, к несчастью, к этому уже и привыкла.

– Мы никуда не спешим.

От ее бодрого голоса мне захотелось плакать. Сразу после пробуждения я была предельно уязвимой. Любая ерунда могла меня раздавить.

– Нет! Нет! Нет! Сегодня суббота, мама, так что мы имеем право на безумства.

Лиза погладила меня по щеке, и слезы отступили. Она скользнула под простыню, помогла мне принять более удобное положение и уткнулась лицом мне в шею. Потом закинула на меня руку и вылила на мою кожу весь жар своего тела. У меня вырвался вздох блаженства.

– Хочешь, чтобы разбудить тебя, я расскажу, как провела вечер?

У меня получилось кивнуть. Лиза неторопливо и в подробностях сообщила мне о своих друзьях, о сангрии и пицце, разогретой в микроволновке. О парне, который пытался ее клеить, а она его послала. О том, как она танцевала и пела, словно буйнопомешанная, вместо меня. Мы с ней заключили договор. Я потребовала, чтобы она пообещала всегда танцевать и петь, даже когда меня не будет – особенно когда меня не будет, – несмотря на то, что сама я этого обычно не делала. А вот она, наоборот, это обожала, и я не хотела, чтобы с моим уходом все переменилось.

Лизу всегда переполняли радость, смех и ирония. Она была воплощением жизни. Объявилась она неожиданно, мы с Васко не успели к этому подготовиться, мы вообще не были готовы к встрече с ней. Мы тогда были молодыми, и вопрос создания семьи даже не обсуждали. Она стала случайным следствием нашей любви. Самым хрупким и нежным из всех. Мы стали родителями в тот момент, когда очертя голову ринулись в создание туристического агентства. Ребенком, которого мы сознательно планировали, было как раз оно, а вовсе не настоящий младенец из плоти и костей, плачущий, растущий, требующий времени. Я запаниковала и хотела отложить на потом наш бизнес-проект, а Васко, с его легендарной энергичностью, был, напротив, готов ответить на вызов. Его слова до сих пор звучали у меня в ушах: “Мадлен, наша кроха будет гражданином мира!” Он был прав: именно такого ребенка мы и сотворили. Сначала в моем животе, а потом в свои первые годы Лиза совершила кругосветное путешествие, спала в экзотических и сомнительных местах, перепробовала все кухни мира и выросла, распевая и танцуя, и никогда не оставаясь в нашей тени. Она сразу заняла собственное место. Наши поездки быстро сделали ее самостоятельной. Я запрещала себе думать, будто из-за нас она слишком рано повзрослела. Мне не нравилась эта мысль, я отказывалась считать, что наше полукочевое существование в ее малышовые годы лишили нашу дочь детства. В последнее время мы это часто обсуждали. Лиза успокаивала меня и делилась воспоминаниями. Ей всегда удавалось завести приятелей, она никогда не боялась показаться навязчивой. Она подходила к детям, спрашивала с помощью знаков, ужимок и улыбок, можно ли поиграть с ними, и все тут же протягивали ей руки. Сколько раз во время наших деловых встреч мы оставляли ее под присмотром практически незнакомых людей, которых она успевала очаровать и которым мы ухитрялись поверить с первой минуты? Я не считала. Но когда мы возвращались к ней, она всегда танцевала и пела.

Ничто на свете, даже утрата матери, не должно было похитить у нее это сокровище – ее сияние.

– Я горжусь тобой, – удалось мне произнести.

Она еще крепче обняла меня, и мы бесконечно долго прижимались друг к другу.

– Как тебе кажется, ты сможешь подняться? – спросила она позже.

– Да, смогу.

Она отпустила меня и отошла в сторону. Мои веки наконец-то поднялись, и взгляд остановился на ее красивом лице. Сияющие золотисто-зеленые глаза с деликатной окантовкой напоминали мои. Мои, до того как все случилось. Она улыбнулась мне, и в улыбке отразилась вся ее немалая сила. Я почерпнула из нее недостающую энергию и с гримасой боли оперлась на руки. Когда я прислонилась к спинке кровати, Лиза подложила мне под спину подушки.

– Пойду принесу завтрак!

Она исчезла, а я воспользовалась ее отсутствием, чтобы перевести дух: мне понадобились изрядные усилия, чтобы выпрямиться. К дочкиному возвращению холодный пот успел высохнуть. Она поставила поднос мне на колени и устроилась со своим завтраком у меня в ногах. Меня ждали слабенький чай и печенье. После сна допускалась только такая еда.

Увидев, что мне предлагается, я не сумела скрыть отсутствие энтузиазма.

– Ты хотела бы другого, я знаю.

– Все бы отдала за большую кружку настоящего черного кофе!

– Через час или два я тебе его сварю, только не крепкий! Договорились?

– Да. Я бы и на кошачью мочу согласилась, напоминай она кофе хоть приблизительно!

Она засмеялась. Я тяжело вздохнула, сдаваясь. Нас ждет хороший день. Еще несколько часов, и я буду как бы в форме – ради нее. Ради нас обеих.

Глава седьмая

Где-то, неизвестно где

Натан приехал и сразу отвлек меня от размышлений. Он оккупировал мое пространство, нарушил привычки. Подмечал мои причуды, указывал на них и расставлял ловушки, которые должны были помочь мне от них избавиться. Я не мог убедить его в том, что эти привычки помогают мне сохранять равновесие. Сын пытался пригасить кипящее во мне раздражение, которое несомненно замечал, и для этого заставлял меня совершать вместе с ним пробежки или увлекал в долгие прогулки по прибрежной тропе. Он затеял в доме весеннюю генеральную уборку, настояв на том, чтобы я в ней участвовал. Решил разобрать коробки, так и оставшиеся не распакованными после переезда, и при этом задавал вопросы, как если бы ему было пять лет: “А это что?” Если я ругал его, он смеялся. Он готовил нам еду. И все время болтал без умолку. Рассказывал о плавании на кораблях – ему удавалось наниматься на научно-исследовательские суда, поддавшись зову сирен из организаций по защите планеты. Этот мир был для меня чужим, а он им восхищался. В том-то и суть. К большому разочарованию своей матери, учебой он не интересовался. Он сам выбирал свой путь, а я ему позволял идти по нему. Я давал ему свободу, которой сам был лишен. Самое малое, что я мог для него сделать. Теперь он считал себя зрелым человеком и ровней своему отцу. Поэтому он взял на себя обязанность следить за моим лечением и давал таблетки строго по времени в соответствии с рекомендованной схемой. Я подозревал, что он проконсультировался с моим психиатром, чтобы уточнить дозы. Мой крутой нрав был ему известен.

Только что Натан ушел на пляж. Согласился оставить меня одного. Наконец-то… Он обернулся, наверняка догадавшись, что я наблюдаю за ним с террасы. Помахал мне рукой, широко улыбнулся и двинулся дальше. Меня захлестнул гнев. Почему он так за меня цепляется? Зачем он все дополнительно усложняет? Я не мог больше смотреть на него и вернулся в дом. Бар был заперт на ключ, аптечка тоже. Он забыл о своем разгильдяйстве. Что само по себе неплохо, но только если не распространяется на меня. Даже спустя девятнадцать лет мне казалось совершенно нереальным, что мой сын любит меня.

Будь я другим человеком, я бы радовался возможности наверстать с ним упущенное время. Если задуматься, я совсем мало видел его в детстве.

Я не воспитывал сына. Его мать тоже. Им занималась вереница нянек. Они не так уж плохо справились со своей задачей. Он был гораздо более уравновешенным, чем я, – что не так уж трудно, скажете вы, – и он как будто был счастлив.

Это чувство было мне незнакомо.

За единственным исключением.

Глава восьмая

В другом месте

Несколько дней подряд я терпела атаки болезни, поэтому обрадовалась, поняв, что наконец-то в состоянии пойти в агентство. Я более-менее восстановилась, а дорога не требовала особых усилий, поскольку наш офис располагался двумя этажами ниже моей квартиры. Всякий раз, когда я была хотя бы немного в форме, я отправлялась туда, чтобы провести там час или два. Я нуждалась в этом. Пассивность пугала меня. Просто приводила в ужас, надо признать. Я хваталась за соломинку нормальности. Пока у меня остается хотя бы искра энергии, я буду пользоваться ею.

К тому же я любила наше агентство путешествий, ту атмосферу, которую мы создавали с самых первых дней и которая не улетучилась, несмотря на все перемены и появление новых лиц. Очень долго агентство составляло мою повседневную жизнь, нашу повседневную жизнь. Все началось, честно говоря, со встречи с Васко. Изначально агентство было его идеей, а меня он привлек уже к ее реализации. Общее дело сцементировало нашу связь, наполнило новым смыслом нашу историю. Мы были обязаны ему безупречной дружбой, сумевшей пережить развод. Мы с Васко исколесили все континенты, держась за руки, наслаждаясь радостью открытий, вкалывая в поте лица, переживая трудности и добиваясь побед в поисках редко посещаемых туристических направлений. Мы завоевали право гордиться своим успехом. Мы не только много работали, но и веселились как безумные. Энтузиазм, который Васко проявлял во всем, открыл для меня доселе неведомый мир. Я научилась ценить взаимодействие с коллегами и получать удовольствие от встреч с разными людьми. И я окончательно похоронила ту женщину, какой была до этого.

Мы были командой, идеальными партнерами, дополняющими друг друга, понимающими друг друга с одного взгляда, но при этом оставались кем угодно, только не влюбленными. Васко был женат скорее на турагентстве, чем на мне, но это меня совсем не напрягало, и я не расстраивалась из-за нехватки любви, поскольку не была склонна к взрывам эмоций. И вот в один прекрасный день, когда Лизе было семь лет, мы наконец-то осознали, что между нами больше нет желания, страсти, чувственности, нас больше не тянет друг к другу неудержимо. Поэтому мы перестали изображать семейную пару, но позволили расцвести нашей неразрывной дружбе, полностью лишенной сексуальной подоплеки. Дочерью мы были обязаны лишь вполне естественному пылу начального периода. Но пыл этот быстро угас. А в остальном мы были неразлучны и совершенно не способны оставаться вдали друг от друга или даже на секунду заподозрить, что один из нас двоих может уйти из агентства.

Мы продолжили работу, наш бизнес развивался. Агентство было нашим вторым домом, мы отдавали ему все силы, всю энергию. Оно было самым важным после Лизы. До последнего времени его будущее представлялось нам вопросом жизни или смерти. И сейчас я была в этом убеждена, вопреки своему состоянию. Но приходя туда, я отдавала себе отчет в том, что теперь я всего лишь статистка. Да, так сложилось, но я испытывала удовлетворение от того, что вместе с Васко создала такую симпатичную компанию, от улыбок коллег и от общения с нашими партнерами в разных концах света.

Когда я переступила порог, у меня закружилась голова, но, к счастью, это осталось незамеченным, как, впрочем, и само мое появление. Не стоит провоцировать панику в войсках. Прислонясь к стенке в прихожей, я наблюдала за кипучей деятельностью в конторе. Коллеги расхаживали по офису, вели переговоры, прижав плечом к уху телефоны, с большими папками-планшетами в руках. Здесь были Васко, вся наша команда, а также новая сотрудница, приглашенная мне на замену. Они готовились к утверждению каталога на следующий год. Каталога, результатов работы по которому я уже не увижу. Почему я не подумала об этом раньше? Наверное, потому, что у меня были другие заботы… А ведь я усердно трудилась над ним. Я вспомнила, как всего несколько месяцев назад вместе с дизайнером готовила первый вариант макета, писала тексты о наших новых турах в края, которые отыскал и посетил Васко. Я не узнаю, завоюют ли недавние находки тот успех, на который мы рассчитывали. Не услышу, как Васко завопит от радости, когда удастся выйти на новые рынки или же когда очередная гостиница заполнится на сто процентов. К этому моменту меня уже не будет.

Со мной такое случалось редко, однако сейчас меня накрыл внешне никак не проявившийся, но яростный прилив злости. Хотелось бы найти силы, чтобы с размаху шарахнуть, неважно по чему. Мне бы подошло что угодно. Но сделать это не получится.

Все кончено.

Смерть – мерзкая штука.

Я двигалась по офису, и никто не обращал на меня внимания. Я уже ушла. Они отвыкли от моего существования, у них имелось собственное. Они продолжали жить. Я исчезала. Я их видела. Они меня – больше нет. Зачем интересоваться моим мнением по тому или иному поводу? В отличие от них, у меня нет будущего.

Я разрывалась между противоречивыми желаниями. Больше всего я хотела, чтобы остальные сумели жить без меня, и в то же время меня не устраивало, что они дожидаются моего ухода, чтобы продолжить свой путь. Это было слишком больно. Я стала прозрачной, невидимой, а это неестественно и несправедливо. Разум бунтует, хочется заорать: “Я здесь, не забывайте меня! Еще не сейчас! Не так сразу!”

Но я не имела права. Не собиралась навязывать им мысли о том, что они продолжают жить и потому виноваты передо мной.

Никто не должен мучиться виной за то, что живет. Человек обязан получать удовольствие от жизни, наслаждаться ею.

Снова и снова.

Меня постепенно окутывала черная пелена. Я превратилась в тень.

Мне никогда не приходило в голову, что тень может страдать. Выходит, я ошибалась.

Я сидела за своим столом, дверь в мой кабинет была открыта, я наблюдала за тем, как сотрудники нашего агентства живут, работают, подшучивают друг над другом, радуются результатам. Без меня. Для меня больше не осталось места.

Этот вывод упрощал мою задачу, как и задачу Васко. Я лишь опережала его на шаг. Я не планировала устраивать отвальную. Я не переходила на другую работу, а умирала. Пакуют ли в таких случаях вещи? Возвращают ли ключи? Способна ли я, впрочем, на это? Понятия не имею. Должна ли я после своего ухода оставить эгоистичный след? Чтобы напомнить им всем, что это я вместе с Васко создала агентство. Что он не в одиночестве ввязался в эту фантастическую и увлекательную авантюру, занявшую значительную часть моей жизни. Или я должна полностью самоустраниться и стереть мельчайшие следы своего присутствия?

Я всегда любила уходя оставлять за собой порядок. Поэтому я занялась разбором вещей, насколько это было в моих силах. Других дел у меня не было. Мне больше ничего не поручали, потому что было неизвестно, доведу ли я что-либо до конца. Страницы досье, к которым я не прикасалась в последние недели и которыми давно занялись другие, полетели одна за другой в корзину для бумаг. Самые важные и конфиденциальные материалы в конверте с надписью “Васко” отправились на стеллаж. Когда придет время, он сообразит, что с ними делать. Я не поддалась искушению заглянуть в них – не хотелось рисковать, вдруг я углублюсь в содержание или начну перебирать чудесные воспоминания, которые ослабят мою решимость покончить со всем раз и навсегда.

Самая символичная часть уборки: снять со стен фотографии. На них – наши путешествия и партнеры на местах. Я с ними. Я с Васко. В форме. Живая. Пусть делают с этими фото, что хотят. Меня это больше не касается. По крайней мере, они больше не будут натыкаться на мое лицо, заходя в эту комнату. Я превратилась в режиссера своего исчезновения. Стирала себя из их воспоминаний. Мое тело среагировало на это по-своему. Навалились боль и тошнота, с которыми я не могла справиться. Организм противился моему намерению. Но ему не победить. Не сейчас. Еще не сейчас.

– Что ты делаешь, Мадлен? – спросил Васко. Я не заметила, как он оказался рядом.

Зажмурившись, я глубоко вдыхала и выдыхала, чтобы прийти в себя. Только бы он не догадался, как мне плохо.

– Освобождаю кабинет, – с вызовом ответила я.

Он удивленно и недовольно нахмурился.

– С какой стати?

Я отрешенно ухмыльнулась.

– Я ухожу.

– Нет! – выкрикнул он.

Мне вдруг стало жарко, накатило изнеможение.

Я рухнула в кресло.

– Нельзя так долго держать в кладовке твою новую компаньонку, – устало объяснила я.

– Нашу новую компаньонку!

– Васко, прекрати, пожалуйста. Она твоя компаньонка, а не моя.

Его лицо исказилось.

– Никаких “пожалуйста”! Ты не уйдешь! Я не позволю тебе! Это твой кабинет. Никто, кроме тебя, никогда не займет его.

Он схватил мои аккуратные стопки документов и раскидал их по столу. Вскрыл адресованный ему конверт. Листки разлетелись по кабинету. Включил мой компьютер. Порылся в корзине, вытащил и распрямил бумаги, смятые в комки несколько минут назад. Я позволила ему сорваться, никак не реагируя. Он вправе избавиться от груза, давившего на его плечи. Моя заместительница – отличная специалистка, но на меня не похожа. Ему придется научиться работать по-другому. Но пока я здесь, и он, как привык это делать, с увлечением рассказывал мне обо всем, что происходит в агентстве, и интересовался моим мнением. Васко терял свои профессиональные ориентиры, а ведь он привык все контролировать, полагаясь при этом на то, что я всегда буду рядом. Как тут не вспомнить и о самой большой ответственности, которую ему предстояло нести. Я имею в виду нашу дочь. Как же ему, наверное, страшно очутиться один на один с ней и делать все, чтобы помочь ей справиться с моим уходом. Звучит ужасно, но мое положение комфортнее, чем его. Скоро у меня не останется никаких забот. И напротив, мужчина, которого я люблю, согнется под их тяжестью. Я даже представить себе не могла ураган, который обрушится на него.

Когда Васко обнаружил стопку фотографий в рамках, это стало последней каплей: он с трудом справлялся с нервами, развешивая фото на прежние места, торопясь вернуть все в нормальное состояние. Одна рамка сорвалась и упала, стекло разбилось. Мы долго-долго не могли оторвать глаз от того, что осталось от снимка, на котором мы были вдвоем на заре создания нашего агентства.

– Черт! – взорвался Васко.

Он подавил рыдание и с размаху ударил кулаком по стене.

– Зачем ты это делаешь, Мадлен? У тебя еще есть время… Прошу тебя…

Его напряженный голос подтвердил мою догадку. Он был на пределе. Я собрала последние силы и встала. Холодный пот покатился по спине, выступил на лбу. Я положила ладонь ему на плечо и заставила посмотреть на меня. Посопротивлявшись несколько секунд, Васко сдался.

Мы оба были одинаково растеряны.

Никого не учат, как правильно умирать. Мне не достанет извращенности, чтобы добавить “к сожалению”. Но в моменты, подобные этому, учебник был бы не лишним. Неужели я все делала шиворот-навыворот? Считала, что окажу Васко услугу, позаботившись о том, что будет после меня, а в результате только нанесла ему удар. А ведь я была уверена в своей правоте, хотя, конечно, в моих действиях присутствовала и доля эгоизма.

– Смешно дожидаться конца, чтобы уйти, – мягко сказала я.

– Ты еще здесь. Почему ты хочешь лишить себя этого?

– От меня никакой пользы. И я не хочу, чтобы мне об этом напоминали всякий раз, как я сюда приду.

– Неправда! Ты нужна мне!

– Ошибаешься. Я для тебя обуза, я обуза для всех вас… В этом кабинете должна сидеть твоя новая компаньонка, а не я. Если она будет ждать, пока я… короче… ждать, чтобы перебраться сюда, она этого никогда не дождется. Знаю я тебя, ты способен превратить этот кабинет в мавзолей.

Он грустно засмеялся, не сумев ничего возразить против той правды, которую я только что выложила. Время бежало, и постепенно его лицо перестало выражать готовность заставить меня изменить решение.

– Обещаешь, что будешь приходить, когда захочешь? – в его голосе была мольба. – Позволь мне верить, что ты снова перешагнешь порог агентства.

– Даю слово.

Он прильнул к моему лбу долгим поцелуем. Я боролась со слезами. Только что я дала обещание, не имеющее никакой ценности. Перед смертью можно пообещать что угодно, хоть луну с неба и златые горы, это ни к чему не обязывает. Можно поиздеваться над собой, растоптать свои клятвы, но с последствиями дело иметь не придется. Мне это было известно. Как и Васко. Но он потом вспомнит, что я хотела вернуться.

– Мне осталось только убрать бардак, который я устроил.

– Иди работать, Васко, тебе надо закончить каталог, а здесь я сама все разберу.

Он поймал мою руку и крепко сжал.

– Они прекрасно справляются без меня. Позволь мне не уходить. Мы должны сделать это вместе.

Мы превратили уборку в рабочий процесс. Я предоставляла ему информацию по некоторым документам, он просил меня что-то объяснить. Мы обсудили его новые проекты, его поездки, более-менее запланированные с учетом “моей ситуации”. Я убеждала его взять с собой Лизу, он ответил, что подумает. Я не настаивала. Рассматривая фотографии, мы оба временами взрывались смехом. Накатывали воспоминания, и я принимала их – ради него, ради себя. Ради того, что мы пережили вместе.

Шаг за шагом мы восстанавливали нашу историю.

Это причиняло боль.

Это было приятно.

Васко унес в свой кабинет все, что счел нужным, остальное вернулось в мусорную корзину. Он развесил все фотографии из моего кабинета в коридорах агентства. Кивком пригласил меня выйти и оценить результат. Я изо всех сил пыталась справиться с эмоциями. И он тоже. Я почувствовала, как он сдавливает и мнет мою ладонь, и мне все стало ясно. И все-таки я не исчезну отсюда окончательно. Я осталась на стенах, улыбающаяся, сияющая, путешествующая. Они вспомнят, что моя профессиональная жизнь была богатой. В душе я посылала всем благодарности за то, что никто не подчеркивал значимость происходящего.

Вдруг ногам стало тяжело удерживать тело, меня все сильнее шатало, Васко крепче обнял меня, положив руку мне на спину.

– Проводишь меня домой? – прошептала я. – Хочу отдохнуть, пока Лиза не вернулась с занятий.

– Если ты готова, пойдем.

Я послала всей команде воздушный поцелуй, старательно улыбаясь, потом, не оборачиваясь, пошла к выходу. В последний раз.

Несколько минут спустя Васко помог мне лечь в постель, сунул телефон под подушку, на всякий случай… потом осторожно поцеловал.

– Я люблю тебя, Мадлен.

Я погладила его по щеке и ласково улыбнулась.

– Я тоже люблю тебя.

Он выпрямился и молча покинул мою квартиру, не оглянувшись. Он не увидел моих слез.

Только что завершилась глава моей жизни.

Глава девятая

Где-то, неизвестно где

Говоря по телефону с матерью, Натан терял терпение. Она возмущалась, что он приехал ко мне, а не к ней. Однако он принял мою сторону, что меня очень удивило, и упрекал ее за то, что она бросила меня на произвол судьбы. Вообще-то она умная женщина, но сама себе вредила, неустанно твердя, что я могу заразить его и потому он должен держаться подальше от меня. “Твой отец безумец! Ты должен усвоить это раз и навсегда!” Если бы она была рядом, я бы возразил, что ей некого, кроме самой себя, винить за свои опасения. Ни наш сын, ни я не виноваты в ее слепоте в том, что касалось меня. А ведь абсолютно все было очевидно уже в тот момент, когда мы с ней встретились.

Чтобы больше не слышать, как упорно сын меня защищает, я сел за рояль. Руки выдали меня. Они без моего ведома заиграли одно из произведений, которые я исполнял тем вечером, когда Кароль – женщина, ставшая потом матерью Натана, – “подцепила” меня. Ирония заключалась в том, что эта музыкальная тема стала последней – не удовлетворившей меня, впрочем, – которую я сочинил, перед тем как окончательно бросил писать музыку.

Я ненавидел светские мероприятия, но мне не удалось увильнуть от коктейля, устроенного в мою так называемую честь. Агент не позволил мне этого сделать. К тому же прием отвлек меня, разогнал на время моих демонов, увеличил дистанцию между тем, что я утратил, и тем, что от меня осталось. Худой, с бледным лицом, затянутый в удушающий смокинг, я бродил в толпе невыносимых людей, которые пришли лишь для того, чтобы быть замеченными на выступлении сына знаменитого… Они ничего не понимали в музыке, она их не интересовала, но я был вынужден их терпеть. Я держал их на расстоянии под предлогом хандры, никто не приближался ко мне, а я опрокидывал бокал за бокалом. Если они воспринимали меня как проклятого артиста и это их развлекало, на здоровье. Будь благословенно время, когда можно было закурить где угодно. Я стоял с сигаретой, прислонившись к стене, как вдруг ощутил на себе взгляд, более настойчивый, чем другие. Любопытство заставило меня поднять голову. И я встретился глазами с Кароль. Почему эта великолепная женщина одарила меня своим интересом? Проявленное мною секундное внимание побудило ее подойти. Я был истощен битвами, которые вел непрерывно, и потому позволил ей околдовать меня. Через несколько часов я очутился в ее постели.

Кароль заполнила пустоту, заняла пространство, в котором я мог утонуть, я скрывался в ее теле, как в убежище, позволял ей демонстрировать меня, красоваться в компании собственного пианиста-виртуоза, но при этом не понимал, что во мне ее привлекает. Я почти всегда был мрачен, я был асоциален. Я представлял собой противоположность тому, что можно было считать идеальным мужчиной.

Мы встречались в промежутках между гастролями. Мне этого хватало, чтобы сохранять равновесие. Когда ее не было рядом, у меня была музыка. А когда музыки не было, рядом оказывалась она. Я по-своему любил ее. Первое время она не ждала от меня ничего сверх того, что я ей предлагал.

А потом однажды заявила, что хочет ребенка. Временная причуда? Но ведь проблемы с психикой были не у нее… Впрочем, об этом я почти забыл. Может, она меня на самом деле не знала? Не понимала того, что зреет во мне и откуда я вышел? Да и с чего бы ей это знать? Этого не знал никто, кроме человека, которого я потерял. Кароль видела меня лишь тем, кто соответствовал ее представлениям обо мне.

Я во второй раз в жизни захотел поверить, что могу жить как нормальный человек и строить будущее. Поэтому я дал ей этого ребенка. Натана.

Я резко остановился, перестал играть.

Почему ей это пришло в голову? Откуда взялась эта идея, обреченная медленно, но верно разрушить равновесие, которого, казалось, я сумел достичь? Разве я мог представить, что встреча с Кароль подарит мне любовь сына и подтолкнет меня к возвращению в этот дом спустя двадцать лет?

– Давай со мной на пробежку! – крикнул с порога Натан.

Я заворчал.

– Сколько можно замыкаться в своей музыке, папа?!

Глава десятая

В другом месте

Лиза сегодня решила пойти в университет. Вообще-то она училась спустя рукава. Мне бы упрекать ее за это, но не получалось. У меня не осталось времени на споры с дочерью. Как и желания спорить. Когда я, отодвинув в сторону все проблемы, пробовала напомнить ей, что нельзя пропускать занятия, она язвительно отвечала, что у нее все впереди и она еще успеет поучиться. Воспоминания, которые мы с ней сейчас создавали, значили для ее будущего гораздо больше, чем какие-то занудные университетские предметы. Я бы хотела, точнее, должна была бы возразить, что как раз в эти месяцы определяется ее судьба, что упущенные моменты студенчества не наверстать, что ее существование, в отличие от моего, не заканчивается прямо сейчас, а поставить жизнь на паузу невозможно. Но мне недоставало смелости.

Ее неожиданное желание отправиться на занятия удивило меня, но я постаралась скрыть это. Я наблюдала за тем, как она собирается, заталкивает ноутбук в сумку и смотрит в зеркало в прихожей. Старается хорошо выглядеть ради какого-то парня? Я часто задумывалась о том, чего еще буду лишена. И сейчас я нашла очередной повод для сожалений: вряд ли мне доведется увидеть свою дочь охваченной любовной лихорадкой, с отчаянно бьющимся сердцем. Будет ли она страстно влюблена? Пока, полагала я, она далека от этого. И в этом виновата я.

Лиза вела себя как-то уклончиво и вроде бы торопилась, что совершенно не было на нее похоже. Впрочем, перед тем как расстаться со мной, она убедилась, что ее уход меня не огорчит. В ответ я изобразила губами поцелуй. Открывая входную дверь, она обернулась ко мне:

– Мама… я…

Она тяжело вздохнула, будто пыталась отогнать какие-то мысли.

– Нет, ничего… не волнуйся. Встретимся вечером?

Едва различимый надлом в ее голосе заставил мое сердце сжаться. Я сделала над собой усилие и улыбнулась ей. Она на мгновение застыла, а потом молча ушла. Моя слабость нарастала, и одновременно со мной тускнела Лиза.

Долго пережевывать мрачные мысли мне не пришлось. Когда стало ясно, что конец близок, мои сестры, как обычно, вдвоем, не спрашивая моего мнения, решили освобождать от работы один день в неделю, чтобы проводить его со мной. Они явились незадолго до полудня и подвергли меня еженедельному осмотру. Я не сопротивлялась. В спорах с младшей сестрой они всегда побеждали. И потом это их успокаивало – или наоборот, в зависимости от моего состояния, – поскольку они ощущали себя полезными. С моими лечащими врачами они договорились, что будут сопровождать меня до самого конца. Только их руки я пока выносила, только им позволяла трогать мое тело, хотя обычно я отключала от него свой разум, когда они спрашивали о моем состоянии. В такие минуты я была далеко отсюда, мой взгляд становился пустым, а кожа бесчувственной. Тело больше мне не принадлежало или, по крайней мере, отказывалось посылать сигналы вторжения. Оно меня защищало. С ума сойти, защиту обеспечивает тот, кто предал меня! После проверки моего состояния сестры щелкали пальцами у меня под носом, чтобы я вернулась к ним, и оглушали меня рекомендациями и советами насчет замены одного лекарства другим.

А потом, по завершении медицинской пятнадцатиминутки, я наслаждалась их обществом. Мы устраивались за низким столиком, за которым обедали подростками, они готовили мои когда-то любимые блюда, и я заставляла себя немножко поклевать, чтобы не огорчить их и не напугать. Мы сочиняли друг для друга сказку, и они это прекрасно понимали. Поев, я ложилась на диван, а они садились на пол поближе ко мне, и мы разговаривали.

Точнее, я слушала их. Сестры рассказывали мне о своих мужьях, о моих племянницах и племянниках, жаловались на то, что боятся старости, – эти жалобы были их прямой обязанностью, мне хотелось, чтобы они сетовали и придумывали для меня кризис сорокалетнего возраста со всеми подробностями. Они наперебой доказывали насущную необходимость инъекций ботокса и утренних пробежек. Я смеялась. Им от этого становилось легче, мне тоже.

В тот день они погрузились в воспоминания детства. Такое случалось очень редко. Уже давно мы жили настоящим, и это никак не было связано с моей болезнью. Мы никогда не мусолили прошлое. Нам это было не интересно. Мы жили.

На этот раз что-то изменилось. В особенности для моих сестер, которых одолела ностальгия. Нашу историю мы пока еще разделяли втроем. От семьи, в которую помимо нас входили родители и обожаемая тетя, остались только мы. Скоро их будет лишь двое из троицы девчонок с именами, позаимствованными из другой эпохи.

Откуда у папы и мамы взялась такая странная идея? Сейчас никто не обращал на это внимания, но в детстве родительский выбор обеспечил нам шутки и насмешки. Сюзанна, Анита и Мадлен. С тех пор мы с нашими именами успели запустить новую моду и все чаще встречали маленьких девочек – наших тезок. По крайней мере, это относилось к Сюзанне и ко мне. Анита все еще была в немилости. Просто смешно.

Я была, что называется, поздним ребенком, сюрпризом, младшенькой, явившейся к уже уставшим родителям, погрязшим в проблемах. Если задуматься, у нас с моей дочкой есть нечто общее: мы обе не входили в планы взрослых. Мои родители владели рестораном, их существование состояло из упорной работы, и после выхода на пенсию подорванные организмы сопротивлялись недолго. А ведь они так радовались, что наконец-то переехали в деревенский дом, о котором столько мечтали. Они едва успели им насладиться, потому что ушли один за другим меньше чем за два года. Единственным утешением для меня в их ранней смерти было то, что она избавила их от присутствия при моей. Они, пожертвовавшие своей жизнью, чтобы сделать лучше нашу, не заслужили такого горя. В особенности это относится ко мне, от которой они изрядно натерпелись…

Сюзанна, Анита и я росли в ресторане, между залом и кухней, где безраздельно царила мама. Крошечная брассерия, в которой всегда было полно народу, стала нашим вторым домом. Сестры на правах старших участвовали в моем воспитании. Втроем мы были вполне самостоятельными, пусть я и держалась чуть в стороне – во многом из-за своего юного возраста, более скромного характера и большей мечтательности. Можно сказать, сестры в некотором смысле продолжат выполнять свой долг с Лизой. Придут мне на смену, заботясь о моей дочке. Невероятное везение, что у меня есть сестры, а вот Лиза такого шанса лишена. Зато у нее есть тетки: лучшие из всех, самые любящие, самые забавные, самые надоедливые.

На нашу с ними долю выпало огромное счастье. Сестра нашего отца стала нам второй матерью. Ее утрата была не менее тяжела, чем уход родителей. Гены в семье начали ослабевать, и я всем сердцем надеялась, что последние неполноценные достались мне. Софи порхала по жизни, не находя подходящего партнера, с которым могла бы ее разделить. У нее не было детей, мы заменили ей отсутствующих дочек, и она всячески помогала нашим родителям растить нас. Мы бегали с ней по выставкам, ходили в кино и по магазинам. По средам[1] она провожала нас на наши внешкольные занятия. Она одаряла нас теми сокровищами детства, которые родители не могли нам обеспечить. Она развлекалась вместе с нами. Мы развлекались вместе с ней.

Анита и Сюзанна вспоминали, как летом тетя увозила нас на каникулы. Я молча слушала.

– Ты туда никогда не вернешься, – вдруг обратилась ко мне Сюзанна.

Мы лишились дара речи. Сестры по очереди гладили меня по голове, я прикрыла глаза, стремясь сконцентрироваться на настоящем времени, на том, что действительно важно. Бесконечно долго, как показалось, мы не шевелились и не произносили ни слова. Но это было необходимо. По крайней мере, мне.

Мы услышали, как кто-то откашлялся, и вышли из ступора. Лиза вернулась с занятий, а мы этого не заметили. Я улыбнулась ей. Она осторожно улыбнулась в ответ. Она выглядела такой же озабоченной, как и сегодняшним утром, если не больше. Ее тетки по очереди поцеловали меня, потом встали и заключили в объятия Лизу. Я любовалась их троицей. Это было красиво и представлялось мне обнадеживающим.

Как бы мне хотелось унести эту картинку с собой туда, где я окажусь. Сохраняются ли воспоминания? Или исчезают? Сможет ли мой дух, если он продолжит существование в какой-нибудь форме, укрыться и набраться сил в этих образах, которые я не прекращала копить? Или же дальше меня ждет пустота? Полное и окончательное небытие. Тогда получится, что все было бессмысленно. Я утрачивала свое прошлое целиком. Внутренне я протестовала против потери всего, что его наполняло. Против исчезновения любви моих сестер, дочери, Васко. Неужели смерть – жирная и окончательная черта под всем, что было до нее? Неужели у меня больше вообще ничего не останется? Дыхание. Воспоминания. Эмоции. Отзвуки любимых голосов. Придется бросить всех, кто был рядом, согласиться с тем, что твои действия, планы, чувства превратятся в ничто.

Ты испаришься, и от тебя останется только пустота.

Этим вечером, как только я легла в постель, Лиза скользнула ко мне и уткнулась лицом мне в шею. Ее напрягшееся тело прижималось ко мне. Еще немного, и ее пробьет дрожь. Мне подумалось, что сил ее лишили грызущие мысли, которые она не могла или не осмеливалась облечь в слова. Может, она боялась меня? Или моего молчания? Эта неловкость, это расстояние между нами были нестерпимы.

– Что с тобой? – спросила я.

Она стиснула меня, обняла за талию и изо всех сил вцепилась в нее. Она меня не отпускала. Как в самые первые школьные дни, когда надо было идти на занятия, а она не хотела расставаться со мной.

– Помимо того, что ты меня покинешь…

По моей коже покатились ее слезы, она позволила себе поплакать вместе со мной. Маленькая победа. Я хорошо знала свою дочь и ее сильный характер и догадывалась, что обычно она не позволяет горю вырваться наружу. Она переставала жестко себя контролировать только с отцом и моими сестрами – они мне это подтвердили, – но никогда не разрешала себе расслабиться со мной. Я обняла ее, насколько хватило сил, и стала тихонько покачивать. Я с радостью встретила ее рыдания, несмотря на весь ужас, который мне внушала такая моя реакция. Я чудовищная эгоистка. Но разве я не имею на это права? Утешать дочь обязана я и только я, пока я еще здесь. У нее должна сохраниться возможность все мне сказать, во всем довериться. Я останусь ее матерью до последнего вздоха. Она занималась мной так, как не должна была бы: кормила, ухаживала, как за младенцем, поддерживала, когда силы покидали меня, она брала все на себя, как инстинктивно все берет на себя мать ребенка. Этот обмен ролями причинял нам вред. Я буду ее мамой до самого конца. И даже потом, как мне хотелось верить. С другой стороны, я не собиралась обременять ее разговорами о том, что все будет хорошо и что она справится, потому что сильная. Что мне было об этом известно? Да ничего. Я всем сердцем надеялась, что однажды она вернется к нормальной жизни, но я никогда не увижу, когда это произойдет и как. Поэтому пока я рядом и могу хотя бы поговорить с ней и крепко обнять, я обязана забрать ее печаль, ее боль, признать, что я в ответе за ее искалеченную юность.

– Прости, прости меня, Лиза, милая…

– Ты не виновата, мама… ты сражалась, я не сомневаюсь… Я злюсь не на тебя, а на весь мир.

Она долго-долго плакала, пока не успокоилась. Постепенно она стала всхлипывать все тише, потом громко высморкалась, что смогло рассмешить нас, и снова глубоко вздохнула, только на этот раз это был вздох освобождения, облегчения.

– Мама… меня кое-что пугает…

Она выбралась из-под одеяла и села напротив меня, скрестив ноги. Я тоже приподнялась. Она так отчаянно заламывала руки, что у нее побелели пальцы. Я с трудом подавила желание поймать их и остановить ее.

Руки – это большая драгоценность.

Такая странная мысль уже давно не приходила мне в голову.

Я отогнала ее и сконцентрировалась на дочке.

– Не хочу, чтобы мне рассказывали о тебе потом… когда ты уйдешь, – призналась она. – Хочу все услышать до того, причем от тебя…

У меня засосало под ложечкой.

– Главное, я боюсь, что, когда тебя не будет, у меня сложится впечатление, будто я тебя считала совсем другой, – продолжала она. – А я не должна злиться на тебя. Возмущаться тобой и постоянно повторять себе, что ты старалась что-то скрыть от меня…

– Ты считаешь, будто дела обстоят именно так?

– Нет! Хотя на самом деле не уверена… Ты скрытная, мама… Это мучает меня уже несколько дней, я безостановочно об этом размышляю. У меня не получалось сказать это тебе… Так вот, если вдруг…

В памяти всплыла та часть моей истории, о которой Лиза не имела понятия. Я не отваживалась даже представить себе, каким это будет ударом, если ей все раскроют после моего ухода. Она сочтет, что ее предали.

Мной овладело беспокойство.

Неужели я для нее незнакомка?

А может, я стала незнакомкой для самой себя?

– Я тебя понимаю… и да, ты права, это было бы ужасно… И для тебя, и для меня. Я подумаю об этом, – пообещала я.

Она расслабилась, освободившись от груза, который давил на ее плечи. Моя очередь взвалить его на себя.

– Уже поздно, тебе пора спать, – напомнила она. – Дай мне тоже!

Лиза помогла мне удобно улечься, проверила, смогу ли я дотянуться до обезболивающих, если они понадобятся ночью, и нежно поцеловала меня. Она вышла из моей спальни, оставив дверь приоткрытой. Теперь я, как ребенок, больше не спала ни с закрытой дверью, ни в полной темноте.

Говорят, незадолго до конца перед глазами проносится вся жизнь.

Образуются ли в последний миг на моих картинах прошлого белые пятна? Или все они будут грубо заполнены, рискуя лишить меня необходимой для ухода безмятежности, которую, как мне казалось, я себе уже обеспечила? Должна ли я терзаться из-за дочери?

Глава одиннадцатая

Где-то в Бретани

Каждая нота была словно глоток воздуха. Я не имел представления о том, где нахожусь и слушает ли меня кто-нибудь. День сейчас или ночь? Не все ли равно… я лишился существования как такового. Музыка, будто вампир, высасывала из меня все нутро. Рояль стал моим небытием. У людей ошибочное представление о небытии. Они видят в нем хаос и мрак и убеждены, что там их будут пожирать мифические враждебные создания. Если бы я немного уважал людей, то объяснил бы им, что небытие – источник покоя. Пустота умиротворяет. Боли больше нет. Нет больше страданий. Ничто не грызет тебя изнутри.

– Папа, можно задать тебе вопрос?

Я закончил игру грохотом басов и пробурчал, что слушаю его. Натан вел себя все более непринужденно и уже не опасался прерывать меня. Он разрушал мои оборонительные укрепления одно за другим. Тем не менее каждый вечер, когда он шел спать, я был счастлив, что завтра утром снова увижу его, хотя предпочел бы обойтись без этого чувства.

– Ты живешь здесь уже четыре года… Я никогда не понимал, зачем ты купил эту хибару…

С другой стороны, подобный вопрос способен был вызвать у меня раздражение. Натан всюду совал нос, расспрашивал о разных моих решениях, о событиях, которые его совершенно не касались и о которых он не должен был знать.

– Тебе не нравится вид из окна? – спросил я в ответ, повернувшись на табурете.

Натан закатил глаза, поняв, что я подшучиваю над ним. Он стоял перед окном во всю стену и любовался морем. Ведь он так любил его и в последнее время проводил в нем значительную часть своей жизни.

– Ну да, в разгар зимы здесь скучновато, почти все дома закрыты.

– Если бы я любил толпу, все давно были бы в курсе.

Смех Натана увлек меня за собой, словно яркий свет бабочку. Я подошел к нему и позволил взгляду пробежаться по противоположной, западной стороне пляжа. На ближайшие часы Натан будет моими перилами, он не позволит мне напиться настолько, чтобы не держаться на ногах. Мне редко доводилось наслаждаться этим мазохистским удовольствием. Воспоминания были мучительно прекрасными, они разрывали меня на куски, все время возвращая к тому, что я потерял.

– Папа, с тобой все в порядке? Ты побелел как полотно.

Я на несколько секунд опустил веки, стараясь прийти в себя. Потом отодвинулся от окна – и от своих страданий.

– Мне что, умолять тебя, чтобы ты позволил мне выпить?

Он обеспокоенно посмотрел на меня. Я покопался в глубинах своей души, чтобы набраться сил и улыбнуться ему. Я готов был причинить себе боль, притворяясь веселым, – только Натан заслуживал этого.

– Окей, папа! Ты получишь свой аперитив, но только при условии, что расскажешь об этой халупе, которая знакома тебе с давних времен. А ты как думал? – иронично поинтересовался он, реагируя на мое изумление. – По-твоему, мне неизвестно, что ты раньше жил здесь?

Он тоже насмехался надо мной. Ну и ладно. Пока еще я сильнее и сумею схитрить.

Благодаря сыну я расширил пространство, которое занимал в доме. Мой мир больше не сводился к роялю. Натан побуждал меня отойти от инструмента, пусть и не слишком далеко. Гостиная, с ее панорамным видом на океан, была достаточно просторной, чтобы в ней поместились рояль и два больших дивана, на которые мы сели лицом друг к другу. Словно противники. Но я не хотел, чтобы этот момент истины, разделенный с Натаном, превратился в битву. Я предложу ему подкрашенную версию истории, но при этом достаточно полную, чтобы он оставил меня в покое, согласившись с тем, что некоторые части территории навсегда останутся для него закрытыми и запретными.

Все свое детство Натан, бывая у нас, наблюдал, как я наливаю себе спиртное. В стакане, который он мне протянул, было ровно столько алкоголя, сколько надо. Яблоко от яблоньки… С самого раннего возраста я бесчисленное число раз готовил выпивку для матери. Только за это она удостаивала меня похвалы. Когда я протягивал ей стакан, то переставал быть сыном своего отца и становился ее “маленьким Джошуа, который хорошо усвоил урок”.

– Сколько тебе было, когда ты впервые приехал сюда? – приступил он к допросу.

– Семнадцать. Через несколько месяцев после смерти отца.

Переезд сюда, существование в этом доме стали, по крайней мере в начале, сущим адом. Битвой, в которой мы с матерью уничтожили остатки наших отношений. Впрочем, они так и не успели сложиться. Даже мимолетная мысль о том, что эта женщина была бабкой моего сына, вызывала у меня приступ ярости, достаточный для того, чтобы я сломал свой рояль.

Да нет, на самом деле, я бы этого никогда не сделал по одной простой причине: на разрушении специализировалась моя мать. Именно мое разрушение было целью ее нападок, от которых я не мог защититься. Жизнь отца она разорвала в клочья после его смерти. Ее голос, ее вопли до сих пор звучали у меня в голове. Ее вульгарность не имела границ, как и мелочность, побуждавшая ее мстить ему, едва успело остыть его тело. Она жаждала отпраздновать свое освобождение.

Как если бы мой отец был мучителем. Однако я никогда не видел, чтобы он поднимал на нее руку, и он давал ей все, что она требовала, осыпал подарками и знаками внимания, возил в самые прекрасные уголки мира, где его принимали с почетом. Мой отец был одним из величайших пианистов современности. Перед ним распахивались двери дворцов, знаменитых оперных театров и филармоний. Это значит, что ее тоже принимали там, когда она его сопровождала. А я следовал за ними, как послушный домашний песик. Меня брала с собой мать, чтобы было чем заняться.

Отец меня так не воспринимал.

Для него я был наследником.

Я был обязан учиться. Идти по его стопам было требованием, которое не обсуждалось. Я совершенно не помню, когда мои руки впервые легли на клавиши. Ноги тогда были еще слишком коротки и не дотягивались до педалей. Но я до сих пор не забыл, как отец мне рассказывал, что посадил меня к себе на колени, объявив, что я, как Моцарт, должен начинать играть на фортепиано.

Моцарт, черт возьми, ни больше ни меньше.

Был ли он неправ? Или прав? Совершенно бесполезный вопрос.

71

Откуда мне знать, кем бы я стал без игры на рояле? Любила бы мать меня больше, будь я меньше похож на отца? Не будь я точной копией этого человека, который был старше и соблазнил ее, которого она полюбила и кому подарила сына. Копией человека, который, между прочим, замуровал ее в мире, где она так и не нашла своего места. Где она так и не сумела выразить себя. Моему отцу недоставало на нее времени. Оно было строго распределено: его репетиции, мои репетиции, контроль моих частных уроков, его концерты, его поездки, его любовницы, довольствовавшиеся парой драгоценностей и, в отличие от матери, не достававшие его каждую минуту. Я мог простить этой женщине, давшей мне жизнь, некоторую излишнюю агрессивность. Она была слишком молода, чтобы принять такую участь, согласиться с тем, что ее к ней приговорили. Она заслуживала лучшего. Кое-чего более существенного, чем внешний фасад, предъявляемый миру. Моя мать была отчаянно одинока, она так и не добилась уважения в среде, в которую ее ввел отец. Полагаю, он посчитал, что она с этим справится. Он видел ее ошеломительную красоту и исходящее от нее сияние, но не замечал, что это сияние затянуто пеленой. Он проглядел ее патологическую уязвимость.

А потом уже было слишком поздно. Появился я.

Любовь очень близка к ненависти.

Я пришел к этому заключению, когда отец умер. Мать стремилась испачкать воспоминания о нем, похоронить его целиком, а не только тело, но при этом в отчаянии оплакивала его. Она утратила свой маяк, свою путеводную звезду, которую ненавидела, но это не мешало маяку оставаться маяком. А рядом с ней был я, привязанный к роялю человека, которым безоговорочно восхищался, чьим полным двойником был и чью смерть болезненно переживал. Однажды она воспользовалась тем, что я отвлекся, и набросилась на рояль, чтобы осквернить его. Мой тонкий слух различил с другого конца дома жалобный призыв страдающих струн. Они звали меня на помощь, но я пришел слишком поздно и не смог их спасти, они присоединились к отцу, а мать колотила по клавиатуре всем, что попадалось под руку. С силой, которой я в ней не подозревал, она выхватила из камина дровницу и орудовала ею как монтировкой, круша деревянные части инструмента. Она наслаждалась видом зияющих дыр и не поддающихся починке проломов, которые сама же создавала. Никогда не забуду, как разлетались и жалко разбивались об пол клавиши из слоновой кости. Она топтала партитуры отца и плевала на них, выкрикивая гадости. Уничтожала все, что могло бы питать воспоминания о нем, и при этом хохотала как безумная.

Я не мог выйти из ступора, в который меня ввергло двойное бедствие, а мать злоупотребила моей слабостью, чтобы забрать меня из дома, где я вырос, заставить покинуть место моего рождения и тех немногочисленных друзей, которых я сумел завести. Так я лишился единственных ориентиров, на которые мог полагаться. Она купила на деньги отца этот дом, затерянный на вершине скалы в Бретани, и мы, мать и сын, стали жить там в нездоровом одиночестве. Эта дрянь, которую я любил против собственной воли – как-никак она была моей матерью, – полагала, что у нее получится запретить мне играть. Фортепиано было единственным, что напоминало мне о том, что какое-то время назад со мной рядом был отец. Я сводил мать с ума, часто исчезая. Нет, я не сбегал, а просто прятался за утесом и наблюдал за ней в этом доме, который она выбрала в качестве могилы для себя и для меня. Она дожидалась моего возвращения, напивалась, громко звала меня, выкрикивала свою извращенную любовь к сыну. Мать приводила в ужас мысль, что она может остаться одна. Меня одиночество успокаивало, придавало мне уверенности, ее же оно разрывало на части. Я добился своего. Если она не хочет, чтобы я ее бросил, мне нужен рояль. Она сдалась.

Мне было необходимо воплотить память об отце, чтобы попытаться самому родиться на свет.

– Почему ты покинул этот дом, после того как твоя мать умерла? – спросил меня Натан.

Сын мой, для тебя останется тайной, что причина этого в том, что меня покинула она. Та, кто вернул мне жизнь и кого я утратил.

– Мне надо было разорвать связи с этим местом.

Увидев выражение моего лица, Натан должен был прийти к недвусмысленному выводу: он услышит от меня только то, чем я соглашусь поделиться.

– Потом ты спросишь, зачем я снова купил его четыре года назад? Мне понадобилось вернуться сюда по причинам, касающимся только меня.

Она, эта женщина.

Я терпеливо ждал уже четыре года. Натан не знал и никогда не узнает, что мое возвращение подогревала отчаянная надежда вновь обрести ее. Надежда, что она вернется ко мне. Что она наконец-то подарит мне свое прощение. Однако пришло время признать очевидное.

Мне наконец-то оставалось только совершить прыжок.

Натан встал, взял наши стаканы. Погрузившись в размышления, я наблюдал за тем, как он снова их наполняет. Он вернулся, протянул мне стакан, перекинул пачку сигарет и плюхнулся на свое место, впившись в меня взглядом своих таких же, как у меня, льдисто-голубых глаз.

– Мне хорошо в этом доме с тобой, папа.

Глава двенадцатая

В другом месте

Лиза – единственная, кто понятия не имел о той, кем я была. Я не сомневалась, что однажды Васко или кто-то из сестер расскажет ей все. Вместо меня.

Почему я не подумала об этом раньше?

Ответ предельно прост.

Из страха.

Готова ли я пережить все заново ради Лизы? Мне казалось, что нет. А иначе зачем бы я избавилась от этой части себя? Опять погрузиться в те времена, в глубоко запрятанные воспоминания, еще раз пережить все счастье и все муки, из которых они состоят? Я вычеркнула прошлое из своей памяти много лет назад.

Я даже начала сомневаться, знакома ли мне та молодая женщина, которой я была.

Возможно, я боялась новой встречи с ней.

Но разве она не всегда таилась в глубине моей души, подстерегая момент слабости, выискивая щель, в которую сможет просочиться? Рискну ли я на последнем пороге жизни разочаровать дочь, не имея при этом ни малейшего шанса вымолить ее прощение в будущем? Или испугаюсь того, что ей представят искаженное вйдение произошедшего и той, кем я была и кем должна бы быть?

Лиза заслуживала того, чтобы услышать историю полностью. Точнее, тот ее фрагмент, который завершился до Лизиного появления на свет. До ее отца. Долгое время я отказывалась признавать, что Лиза не имеет ни малейшего представления о том, что я делала до Васко. Я рассказывала ей о себе так, как если бы родилась только после встречи с ним. Он, конечно, подарил мне невероятную судьбу. Сокрушил стены, позволил мне выразить себя, стать другой, превратив эту другую в мое теперешнее “я”. Но до него было еще двадцать пять лет, о которых Лизе было известно ничтожно мало, ровно столько, сколько необходимо, чтобы она не задавала себе – и мне — лишних вопросов. Она была в курсе прошлого своих бабушки и дедушки, для нее была привычной атмосфера тесной близости между мной и моими сестрами, но она не имела ни малейшего представления о той женщине, что позднее стала ее матерью. Ей были незнакомы мои мечты и ожидания, мои надежды и стремления.

Я боялась, что смерть сотрет мои следы, и при этом собственноручно стерла большой кусок своей жизни. Часть меня была мертва уже больше двадцати лет. У меня оставалось совсем немного времени, чтобы оживить ее в последний раз.

Финальный рывок.

Ради дочери и ради себя я справлюсь со своими страхами и сожалениями.

В последующие дни я готовилась раскрыть свое сердце, поделиться с Лизой своей историей, описав ее собственными словами и так, как ее видела я. Пока от признаний меня удерживало смутное, трудно определимое чувство. Каждый вечер дочь настойчиво смотрела на меня – испуганно и выжидающе. Каждый вечер я уклонялась под предлогом усталости. Пустая отговорка. На самом деле мне просто было не по себе здесь, в моей квартире. Ничего в ней не привязывало меня к той прошедшей эпохе, ни одна мельчайшая деталь. Я отбросила все целиком и полностью, стремясь излечиться, забыть, сделать так, чтобы от прошлого не осталось ничего. Рассказать ей… Сколько времени и терпения понадобится, чтобы объяснить Лизе, выложить все о себе… Я пришла к выводу, что в моей обыденной обстановке делать это неуместно. Точнее, в обстановке, где я просуществовала вторую, другую половину своей жизни.

Мне представлялось, что это будет глумлением над ними обеими.

“Там” сосредоточилось все самое сильное, самое полное, самое грандиозное, но одновременно самое нестерпимое и мучительное. Я постоянно вспоминала слова Сюзанны: “Ты никогда туда не вернешься”. Разве такое позволительно? Я пока еще в состоянии принимать решения. Еще не полностью зависима и бессильна. Быть может, я тянула до последнего, чтобы рискнуть допустить эту мысль. Чтобы позволить зову долететь до меня и занять место, которого он заслуживает. Согласиться с реальностью возвращения в этот дом в Бретани. В “хижину”, как ласково называла его тетя Софи.

У нее были небольшие сбережения, на которые она и купила это строение у моря, когда я была совсем маленькой. Пока я училась в школе, мы проводили там все летние каникулы. Родители присоединялись к нам на пару недель. Эти месяцы были одними из самых сладких воспоминаний нашего детства. И именно в этом месте моя жизнь полностью изменилась. После тетиной смерти дом перешел по наследству нам. Я оставалась холодной как камень. Запрещала тому периоду, с которым так отчаянно сражалась, всплывать на поверхность. Сюзанна и Анита регулярно ездили туда. Но моей ноги не было в этом доме с тех пор, как мне исполнилось двадцать три.

Я не нуждалась в позволении, но мне было важно, чтобы Васко и сестры приняли мою идею, только после этого я могла сообщить Лизе о своих планах.

Я начала со слабого звена. Васко убедить проще. По крайней мере, я на это рассчитывала. Мой главный мужчина во всем соглашался со мной и полностью мне доверял. Воспользовавшись Лизиным отсутствием, я попросила его зайти ко мне, как только у него найдется время. Он не заставил себя ждать и явился спустя десять минут. Сел напротив, выслушал, не перебивая и усердно сохраняя нейтральное выражение лица.

– Ну вот, теперь ты в курсе… Мне хотелось бы поехать как можно скорее. Пока я еще могу…

Он встал и зашагал по гостиной, не обращая на меня внимания. Молчание начало давить.

– Ты ничего не скажешь?

– Спасибо, – прошептал он. – Я мечтал, чтобы ты это сделала. Не поехала туда, конечно, но рассказала обо всем Лизе. Ты себе не представляешь, какое это для меня облегчение. Я боялся, что придется самому…

Он снова повернулся ко мне, на его лице была, как обычно, улыбка, хотя на этот раз в ней сквозила грусть.

– Убедить твоих сестер будет потруднее.

– Догадываюсь.

Он сел рядом со мной и распахнул объятия. Я прижалась к нему, бормоча слова благодарности.

– Ты же не будешь спорить с тем, что ты там мало что найдешь, – предположил он.

– Я еду туда не за чем-то конкретным. Мне нужно поехать, потому что поговорить с Лизой я должна именно там. К тому же я хочу еще раз увидеть это место, до того как… Но, между нами, обсуждать это с тобой как-то странно, тебе не кажется?

Он расхохотался и сжал меня крепче.

– Главное, чтобы тебе было хорошо.

Васко с его великодушием. Как он мог благостно, без горечи и обиды реагировать на то, что, как ни крути, препятствовало развитию нашей истории? По крайней мере, с моей стороны. То, что было раньше, до Васко, научило меня усмирять свои эмоции, поскольку они могли оказаться опасными.

– Хорошо, но мы едем с тобой, – таким был ответ Аниты.

Кивком головы его подтвердила наша старшая.

– Очень мило, но ваше присутствие мне не нужно.

– Ты о чем? – хором возмутились они.

Их оскорбленные лица почти рассмешили меня, но сейчас надо было оставаться серьезной, и я только поблагодарила их за впечатляющее выступление дуэтом.

– Это наше с Лизой дело. Не нужно вам вмешиваться. Я должна сама все рассказать. А вовсе не вы, между прочим. Я вас слишком хорошо знаю, вы не утерпите и вмешаетесь, поделитесь своим мнением. Можете сделать это потом, если Лиза попросит.

– Но это неразумно. Ты слабая, устанешь.

Их задача – защищать меня. Всегда и во всем.

– Ну и что? Поездка отберет у меня несколько недель или несколько дней… Что это меняет, если так будет лучше для Лизы? Я могу дожидаться здесь или насладиться там обществом дочери и все ей выложить. Сами понимаете, что я выберу…

– Но в Бретани в это время никого нет!

Конечно, никого нет, и это как раз меня устраивает.

– Можете положиться на Лизу: она вам позвонит, если я себя плохо почувствую. Я возьму с собой все ваши чемоданы лекарств, не буду возражать против ваших ежедневных звонков. И обещаю, что не буду напрасно подвергать себя опасности.

Я потянулась к ним и схватила их за руки.

– Мне нужно, чтобы вы поняли меня и поддержали. Я не собираюсь с вами воевать… Такая война однажды скажется на Лизе, чего никто не хочет.

– Я очень боюсь, что ты разочаруешься, – призналась Сюзанна.

– С чего бы? Я не ожидаю ничего, кроме примирения с этим куском моего прошлого, и хочу сделать дочку счастливой. Я должна туда вернуться.

– Тебе и впрямь не страшно?

– Нет… Вы себе не представляете, как мне греет душу сама эта мысль.

Страх покинул меня в тот момент, как я сделала выбор. Ночная паника отступила. Я была готова посмотреть в глаза своей жизни, перед тем как покинуть ее. И ощущала невероятное спокойствие. Я доверяла своему телу и не сомневалась, что оно позволит мне исполнить миссию, которую я сама возложила на себя – ради блага Лизы и моего собственного блага. Я буду изо всех сил сражаться, чтобы протянуть необходимое время.

И я снова увижу море… В последний раз…

Глава тринадцатая

Где-то, неизвестно где

Если бы я мог возненавидеть сына, я бы вышвырнул его за дверь вместе с его идиотскими вопросами! Но это невозможно. Я бессилен перед ним.

Он спрашивает.

Я покорно отвечаю.

Сразу после этого прыжка в прошлое я разрывался на части между любовью к нему – будь ты проклята, Кароль, – и всем остальным… Может, в конечном счете он желает мне зла? Подстраивает ловушку? Может, мать подослала его, чтобы он выведал мои тайны? Не унаследовал ли он от своей бабки садистские наклонности, побуждавшие ее изводить меня?

Будь это так, все бы было гораздо проще, и я смог бы избавиться от него без угрызений совести. Но в действительности он просто хотел стать ближе ко мне и наверстать потерянное время, потому что любил меня. Каждый день он усердно доказывал это своим терпением, юмором, заботой. Вопреки всем своим предосторожностям, он, сам того не зная, – а откуда бы ему знать? – сумел расковырять самую большую язву, самую глубокую из всех моих ран. Ту, что никак не затягивалась. Ту, которую никто и ничто, даже он со своей любовью, никогда не сумеет излечить.

Воспоминания расстреливали меня в упор, и стоило мне закрыть глаза, как перед ними вставала она.

Она.

Как Натан, не знакомый с муками страсти, сумеет разобраться в причинах, толкающих меня к саморазрушению? Мне бы очень хотелось обладать благородством и храбростью, необходимыми для того, чтобы поделиться всем с ним, обо всем рассказать, во всем признаться. Но я на это не способен. И я опасался, что перестану себя контролировать, если поддамся ему. Я не верил в освобождающую силу слова. Моя исповедь только сделает все реальным и подействует разрушительно.

А еще я боялся, как бы он не отдалился от меня. Само его присутствие, которое я еще недавно отвергал, сделало меня зависимым от него. Я искал сына по дому. Любовался его наивностью, молодостью, юношеской силой, надеждами Натана на лучший мир. Тот, в котором его отец обретет покой… Он ослабил мою решимость покончить со всем. Прививка человечности, которую он мне сделал, защищала его от моего конца, хоть я и был готов к нему.

Может, я состарюсь, искупая свои грехи, ради спасения Натана?

Мне оставались лишь музыка и алкоголь, чтобы не сломаться окончательно.

– Папа?

А сын, ради которого я пожертвовал своей смертью, обязан оставить меня в покое!

Он походил возле рояля, так и не рискнув дотронуться до него.

– Ты собираешься снова выступать?

– Ты забыл, что у меня больше нет агента?

– Это сложно забыть…

И действительно, Натан очутился в первом ряду зрителей, когда я разорвал наше сотрудничество. Идиот агент – при содействии Кароль – рылся в моих партитурах. Оба постоянно давили на меня, требуя, чтобы я продолжал сочинять музыку. “Пора придать новый импульс твоей карьере”, – снисходительно напоминали они. Эти двое окончательно сошлись, и он даже больше не скрывал от меня, что спит с моей женой. Ну если им так нравится… По их представлению, стоит мне себя заставить – и вдохновение вернется. Они вообще ничего не понимали. Твердо вознамерившись вынудить меня сдаться, они постарались найти мои старые сочинения и наложить на них лапу. И им это удалось. Они отыскали те вещи, которые ни один из них никогда не слышал и никогда не должен был услышать. Ничего удивительного, ведь они принадлежали ей, Ей. Воспользовавшись моим минутным невниманием, эта жалкая личность – мой агент, все же немного умевший играть, – осмелился сесть за мой рояль и попытался разобрать написанное. Хотя он фальшивил и с трудом понимал мой почерк, я сразу узнал эту прелюдию. Я бы меньше страдал, воткни мне кто-нибудь кол в сердце. Кароль, которую я не выносил уже долгие годы, по-идиотски зааплодировала. Она была жалкой в своей глупости. Натан, которому тогда едва исполнилось тринадцать, умолял их прекратить, кричал, что они не имеют права. Я уже давно предупредил его, что он не должен никогда касаться моих нотных записей, особенно этих. Они были священными. Сын рыдал от ужаса в ожидании моей реакции. И он боялся не зря. Я бросил на него умоляющий взгляд и с трудом выдавил: “Уйди, Натан”. В душе я взывал к нему: “Защитись от меня”. Он отступил. Но недостаточно далеко, только до меня это дошло слишком поздно.

Черная завеса опустилась перед моими глазами, череп просверлила такая сильная боль, какую я редко испытывал, и я полностью утратил контроль над собой. Я всегда берег руки, но тут вытащил агента из-за рояля и отшвырнул его. Я ударил его и продолжал бить и бить. Он защищался, но ничего не мог противопоставить ярости, завладевшей всем моим существом. Я избивал его, чтобы освободиться от своего гнева, от страданий, от одиночества, которое много лет не покидало меня. Я наносил удар за ударом, чтобы забыть, что эти люди испачкали самое прекрасное, что у меня когда-либо было. Остановить этот порыв безумия не могли ни вопли Кароль, ни отчаянные рыдания Натана, умолявшего меня прекратить. Когда этот тип перестал шевелиться, я набросился на мебель и стал крушить все, что попадалось под руку, пощадив только рояль. Чтобы угомонить меня, понадобилось четверо мужчин и несколько шприцев с транквилизаторами. За этим последовали госпитализация в закрытую психиатрическую лечебницу, где я пробыл почти год и где играл для других безумцев, развод, дорого обошедшийся мне, и заодно крест, поставленный на карьере. Ну и возвращение в мою могилу.

– Я уверен, что если ты захочешь, с этим проблем не будет, – продолжил Натан. – С тех пор прошло пять лет, папа.

– Я выступал перед публикой больше двадцати пяти лет и, думаю, уже отдал ей все, что был должен.

– А ты не скучаешь по выступлениям?

Губы сами собой сложились в ироническую улыбку, хотя в мои планы она не входила.

Успех никогда не пьянил меня. Я просто следовал завещанию, последней воле отца. Я был обязан продолжить традицию. Войти в закрытый клуб лучших пианистов мира. И эта обязанность стала единственной целью, ведущей меня по моей так называемой жизни. Поэтому я продолжил выполнять веление отца и после его смерти. К своему несчастью, я унаследовал его талант. Некоторые даже говорили, что я больший виртуоз, чем он. Мне было на это наплевать. Желание превзойти его было мне чуждо. Я не мстил ему. Я ему повиновался. Это большая разница. Я положил конец семейному проклятию, отказавшись учить Натана игре на фортепиано, пренебрегая приказами и даже мольбами Кароль.

Факел должен был погаснуть вместе со мной.

Все эти годы, которые были бы прекрасными, если бы Она не ушла, превратились в сплошное мучение. Я ненавидел выставлять себя напоказ. Меня совершенно не интересовали поездки, кругосветные музыкальные путешествия, фестивали, на которых надо было общаться с другими участниками и хвалить их игру. Я слушал, оценивал исполнение, признавал их достоинства. Но никогда не снисходил до комплиментов. Меня обычно избегали, а значит, оставляли в покое. Похоже, меня боялись. Я всегда отказывался выступать вместе с кем-то, и это была единственная польза, которую я извлекал из своего статуса. Меня считали высокомерным, и это меня устраивало, так как защищало от сближения с кем бы то ни было.

А еще было все остальное. Самолеты, бесконечные ожидания в аэропортах, бессонные ночи в отелях, которые я проводил у окна, бесстрастно созерцая город, где выступал. Я пил и накачивался наркотиками, глотая таблетки, в поисках хотя бы крохотной передышки. Перед выходом на сцену я продолжал пить и принимать пилюли, потому что необходимость выносить прикованное ко мне внимание стала для меня настоящей пыткой. Поглощаемые препараты давали пропуск в мир, где я переставал различать что-либо вокруг. Выходя на сцену, я цеплялся взглядом за рояль, своего единственного друга и союзника, и шел к нему и только к нему, окончательно погрузившись в отчаяние. Сев за рояль, я ощущал, как алкоголь разливается по моим венам, и представлял опускающуюся на меня клетку, которая скроет меня ото всех, позволив искусственно пережить самые прекрасные моменты моего прошлого. Я улетал далеко-далеко, в божественную страну воспоминаний, где никто не мог меня достать.

– Я совсем не скучаю по выступлениям, говорю совершенно искренне, – после паузы ответил я Натану.

– Жаль, мне бы хотелось увидеть тебя на сцене. Я любил приходить на твои концерты, когда ты мне разрешал.

– Очень жаль, что разочаровал тебя, сынок.

– И нет ничего, что побудило бы тебя снова подняться на сцену?

– Я потерял единственного человека, с которым и ради которого я бы сделал это.

Да что на меня нашло? Натан имел надо мной такую власть, что вынуждал полностью утрачивать над собой контроль. Он умел разговорить меня.

– Кто это?

– Ты ее не знаешь и никогда не узнаешь.

– Она умерла?

Какая страшная мука – хоть на мгновение допустить, что ее больше нет на этом свете. Если бы мне стало известно, что ее не существует, всей любви Натана не хватило бы для моего спасения. Я прыгнул бы в ту же секунду – без сожалений и угрызений совести. Пока я не делал этого только из-за уверенности, что она продолжает дышать тем же воздухом, что и я. У меня задрожали руки, я не мог с собой справиться, дыхание стало прерывистым. Натан протянул мне полный стакан, я залпом выпил и вернул ему. Потом снова сел к роялю и ответил со всей прямотой. И со всем фатализмом.

– Это я умер для нее, Натан.

Глава четырнадцатая

На дороге

Мне пришлось уступить место за рулем. Я больше не могла вести машину, а Лиза не чувствовала себя достаточно опытной, чтобы взять это на себя. Зачем ей дополнительный стресс? Поэтому я согласилась, чтобы к нам присоединились сестры, предварительно заставив их пообещать, что они только довезут нас, а потом уедут. Я понимала, что у моего плана есть определенные ограничения: слишком поздно без посторонней помощи ввязываться в авантюру в компании дочери. Благоприятный момент я уже упустила, и его не вернешь, так что я смирилась. Разве у меня был выбор?

Для поездки нужны были две машины – одна пусть стоит у нас, на всякий случай. Анита выехала первой, чтобы заполнить холодильник и привести дачу, простоявшую больше полугода закрытой, в жилое состояние. Моему ослабевшему организму будет трудно вынести ледяную температуру, которая наверняка держится в доме. Вечер мы пробудем вместе, и хотя мне не терпелось остаться наедине с Лизой, я заранее радовалась четырем часам, которые мы проведем вчетвером. Наша память сохранит образы. А дальше поди угадай? Возможно, Лиза уже без меня вернется туда со своими тетками. Им всем будет полезно освоиться в доме, и пусть сестры введут свою племянницу во владения.

Я полулежала на заднем сиденье Сюзанниного автомобиля и заново переживала ситуацию отъезда, которая оказалась не такой, как я представляла. Ночь выдалась беспокойная, и я проснулась с предчувствием плохого дня, ожидающего меня. Надо воспользоваться дорогой, чтобы максимально восстановиться и, главное, перестать возвращаться мыслями к своему прощанию с Васко. Нам пришлось справляться с множеством противоречивых эмоций, более или менее успешно подавлять их. В его взгляде я прочла то, что ему пришло в голову: “Неужели я вижу ее в последний раз?” Я сразу предположила, что это может быть правдой, и меня объял ужас, я отказывалась мириться с этим. Чтобы нам обоим не погрузиться в пучину, я прижалась к Васко, и он долго не размыкал объятия.

– Желаю вам хорошо провести время, девочки, – прошептал он.

– И не сомневайся.

Он был готов отпустить меня, но я не дала ему высвободиться. Пришла моя очередь прошептать:

– Васко, если вдруг…

Его губы коснулись моих волос.

– Я знаю.

Чтобы больше не думать об этом, я стала смотреть в небо. В своей последней поездке к океану я любовалась облаками, сквозь которые пробивались робкие лучи зимнего солнца. В детстве я, самая младшая, всегда оказывалась зажатой с обеих сторон сестрами: меня сажали между ними. Пока они ссорились, я вертелась, едва не сворачивая шею, чтобы увидеть хоть кусочек небесной голубизны и погрузиться в мечты. Я придумывала разные истории, вслушивалась в звуки музыки, уносилась далекодалеко, в мир грез. Там я ощущала себя свободной, легкой, как перышко. Это было так сладко…

Сегодня у меня было достаточно места, чтобы дремать, убаюканной музыкой и едва слышным разговором Лизы с моей старшей сестрой. Я вновь почувствовала, что плыву, что я как бы не совсем здесь. Никогда не предполагала, что вернусь туда. Только приближение конца вынудило меня набраться смелости. Интересно, услышала бы я этот призыв сама, если бы сестры не стали вспоминать о наших каникулах, а Лиза не надавила на меня? Сейчас я начинала верить, что все-таки да, потому что при мысли, что я снова увижу наш благословенный пляж и удивительное море, на меня накатывала детская неописуемая радость. Я дала себе слово, что буду следить за собой, чтобы суметь еще раз прогуляться по песку в одиночестве, без посторонней помощи.

Пройти с запада на восток вдоль всей бухты, с ее домами и кедрами. Там мне было восхитительно хорошо, именно там я поверила в полное, всеобъемлющее счастье, а потом отказалась от него.

Всякому воспоминанию свое время, Мадлен.

Все последние двадцать лет я неосознанно тратила огромные запасы энергии на то, чтобы все произошедшее не вырвалось на волю из самых дальних уголков моей памяти. Но теперь-то зачем лишать себя воспоминаний? Конечно, возвратятся и сожаления, но я готова пролить немного слез, понервничать, сокрушить, что попадется под руку, но взамен пережить то, что составляло самую большую часть счастливых дней моей жизни. И неважно, что это относится к совсем давнему прошлому. От меня эти воспоминания перейдут к Лизе и обретут новый смысл. Все будет не напрасно.

На восточной стороне пляжа

– Мадлен?

– Мама? Просыпайся… – Лиза погладила меня по бедру.

– Скоро будем на месте, – тихо сообщила Сюзанна. – Мне пришло в голову, что ты не захочешь ничего пропустить.

Прошло несколько секунд, а потом я поняла, где я. Прилив адреналина заставил меня на мгновение забыть о жалком состоянии тела и помог выпрямиться. Уже почти стемнело, но я сразу узнала улочку, по которой мы двигались. Сюзанна притормозила, давая мне окончательно проснуться. Она сделала крюк, чтобы мы смогли подъехать с востока и проследовать к дому вдоль пляжа. Я ловила ее взгляд, чтобы удостовериться, что мы добрались до цели – мы вернулись, подумала я. Она кое-как заставила себя улыбнуться: впрочем, моя сестра невероятно сильная, и ей это удалось. Ее лицо излучало любовь. Чистая и сильная эмоция пронзила мое тело, набежали слезы. Сюзанна протянула руку, и я в нее вцепилась.

– Готова?

Не в силах выдавить ни слова, я ограничилась кивком. Она медленно подышала, чтобы успокоиться, и снова сосредоточилась на дороге, но не отпустила мою руку. Она сопровождала, несла меня. Лиза наблюдала за нами молча и взволнованно, я как будто слышала быстрые удары ее сердца, дочка догадывалась, что переживает важный момент, участвует в нем и разделяет его со мной. Автомобиль неторопливо спустился по улице, я видела все в замедленном темпе, некоторые дома были мне знакомы, другие были новыми или перестроенными старыми – семьи разрастались и здесь, в этих краях, которые, по моим представлениям, застыли во времени. А потом из полутьмы выступил пляж, белая пена освещала сгущающийся мрак, обрисовались скалы, каждый контур, каждый уголок которых был мне знаком. Я смогла бы с закрытыми глазами перепрыгивать с камня на камень.

Изменилось все, и не изменилось ничего.

Это было очень красиво, что тут скажешь.

Мы еще немного проехали, и пляж исчез. В середине дороги, немного возвышающейся над берегом, Сюзанна немного притормозила. Морская дымка клубилась в ореолах нескольких фонарей – тех же, что и раньше. Я опустила стекло, чтобы до меня добрался ветер, дыхание океана, напитанное йодом. Я глубоко и легко дышала, не ощущая покалывания в горле. Издалека я услышала рокот волн и догадалась, что сейчас прилив, потому что звук был громким.

– Пошли в хижину, – попросила я.

На западной стороне пляжа

Анита выбежала из дома, как только наша машина припарковалась в саду. Она кинулась к моей дверце.

– Ты приехала!

Я широко, от уха до уха улыбнулась ей. Не ожидала, что мне будет дозволено заново пережить состояние, когда радость взрывается изнутри и отбрасывает все несчастья. Но реальность быстро нагнала меня: сведенные после поездки мышцы заставили опереться на сестру, чтобы сделать первые шаги. Я прижалась усталым лицом к ее плечу и продвигалась очень медленно, а за мной шли Лиза и Сюзанна. Наконец я оказалась в доме. Как мог аромат песка и соли остаться таким стойким? И сохраниться нетронутым в моей памяти?

– Выведи меня, пожалуйста, наружу

– Ты уверена? Холодно.

– Пара минут, и я вернусь в тепло. Ты же сумела разжечь огонь, надеюсь?

Она засмеялась и потащила меня за собой. В комнаты я пока не заглядывала, на это у меня еще будет время. Терраса нависала над раскинувшимся у наших ног океаном. Прилив облизывал нижние ступеньки лестницы, ведущей на пляж. В этом месте легко представить себя единственным человеком на земле, отгородившимся от всех и одновременно от всего защищенным.

Ветер налетал порывами, холод кусал мою кожу, волосы разлетались в разные стороны и ласкали лицо.

Я жила.

Я была живой.

Пока.

– Я здесь, я вернулась.

Эти слова улетели к горизонту…

Только он ждал меня.

Я отпустила руки Аниты и перешла к Лизе. Она поцеловала меня в щеку.

– У тебя такое счастливое лицо, мама. А еще очень печальное.

– Это не печаль, это ностальгия.

Ее переполняло беспокойство и одолевало множество вопросов.

– Мне надо многое тебе рассказать, – объявила я.

Пока они готовили ужин, я сидела, закутавшись в старое вязаное покрывало, которое Анита весь день проветривала. С дивана у камина я рассматривала и заново открывала для себя дом Софи. Сестры почти ничего здесь не меняли, никаких переделок не было. Это жилище было все так же лишено очарования и мало походило на курортную виллу. Софи было наплевать на красоту и гармонию. Ей лишь было важно жить на берегу. И она этого добилась. Бетонное строение семидесятых годов, большие раздвижные окна, не так уж хорошо раздвигающиеся, облупившиеся стенные панели, к которым были приколоты кнопками старые календари, карты региона и уродливые старинные гравюры с морскими сюжетами. Но, несмотря на все это, я и раньше считала этот дом идеальным, и теперь воспринимала его так же. Он вызвал в памяти аромат и сладость моего детства. При мысли о маленькой девочке, полной мечтаний, какой я была когда-то, мое сердце сжалось. Что бы она сказала, увидев меня такой, какой я стала? Эта девочка погрустнела бы, но обрадовалась, что я вернулась.

– К столу! – пропела Анита.

Я присоединилась к ним, но не вмешивалась в беседу сестер, доказывающую мне, насколько я была права, затеяв эту поездку. Почему я сама не подумала о том, чтобы заполнить пробелы в канве моей жизни, известной дочери? Ведь моя история – часть ее истории. Я слушала родных и понимала, как мне повезло, что я присутствую при этом разговоре.

Меня же могло здесь не быть. Я наблюдаю за ними со стороны, но все равно я пока здесь. Позже, когда сестры заговорят обо мне, о нас в этом доме, почувствуют ли они, что я тут, рядом с ними?

Лиза была поражена тем, что ее тетки, всегда идеально одетые и ухоженные, могли проводить каникулы в этой пыли прошлого, спать на шершавых от старости простынях, которые даже сразу после стирки сохраняли легкий душок сырости. Она заметила и неистребимое присутствие песка, поди угадай когда здесь появившегося. Стоило пройтись по плиткам пола босиком, и казалось, будто ты только что вернулась с пляжа. Я не смогла сдержать смех. Я еще не исчезла и могу участвовать в их воспоминаниях. Я даже обязана это делать. Мы обменялись с сестрами понимающими веселыми взглядами. Нам пришла в голову одна и та же мысль.

Раз. Два. Три.

– Ура! Каникулы! – хором завопили мы.

Лиза аж подпрыгнула от удивления, столкнувшись со свидетельством того, что наша память о детстве полностью совпадает. Сестры были на шесть и семь лет старше меня, но, невзирая на разницу в возрасте, на каникулах они охотно перевоплощались в озорных девчонок, и им никогда не приходило в голову исключать меня из своей компании, я участвовала во всем. “Ура! Каникулы!” – было нашим милым боевым кличем, который мы испускали, приезжая в дом на берегу океана, когда нам не терпелось, чтобы Софи побыстрее отпустила нас купаться. Мы всегда добивались своего. Она сдавалась при виде наших умоляющих и одновременно лукавых рожиц. Содержимое чемоданов разлеталось во все стороны, мы торопились добраться до главной драгоценности, наших купальников, и не тратили время на поиски полотенец. Первая подбежавшая к стеклянной двери распахивала ее, а последняя забывала закрыть за собой. Щеколда калитки оставалась открытой все недели каникул, мы босиком скатывались по лестнице, не обращая внимания на уколы камешков и торопясь поскорее попасть в рай – на пляж.

За ужином мы без умолку рассказывали моей дочери о том, как проводили время на пляже и по утрам за кухонным столом усердно делали школьные задания, выданные на лето, о наших пикниках и морских купаниях в любое время суток, часто прямо перед сном – от холодной воды мы синели, – о ночах в общей спальне на чердаке, где мы спали втроем, пока Софи не поставила перегородки, чтобы у каждой была собственная спальня. А еще о зимах. О вечерах с блинами и настольными играми у камина, о прогулках во время бури, после которых согреться удавалось только спустя несколько часов, закутавшись в колючие свитера и натянув шерстяные носки, которые мы обожали, не обращая внимания на то, что они кусались. Я до сих пор не забыла, как у меня чесалась от них кожа.

Тут меня одолели угрызения совести. Лиза слушала наши рассказы, словно волшебную сказку, населенную феями, эльфами и коврами-самолетами. Она улыбалась, смеялась, комментировала. Как я могла лишать ее этого удовольствия лишь ради того, чтобы защититься от прошлого? От него я отгородилась, но с разрывом так и не смирилась и не научилась с этим прошлым жить, не страдая при любом упоминании о нем. Мой эгоизм украл у дочери летний отдых в компании двоюродных братьев и сестер в этой хижине, где я прожила столько счастливых дней. Ей бы здесь очень понравилось, у нее бы появилось множество друзей. Я себе этого не прощу. Но простит ли меня она, когда я ей все объясню? Я ничего не утаю, вообще-то мне даже хотелось все заново пережить, примириться с этой частью себя, наплевав на неизбежную печаль. Поймет ли дочка сошедшее на меня умопомрачение и грандиозное величие того, что мне довелось пережить и что навсегда меня изменило? Способна ли на это она, пока еще ничего или почти ничего не испытавшая? Какими глазами она будет потом смотреть на мать? Решит ли, что я столько лет ей врала?

– Почему мы никогда сюда не приезжали, мама?

– Э-э-э… мы с твоим отцом много путешествовали, и когда ты была маленькой, и потом.

Это было чистой правдой: когда у тебя такое туристическое агентство, как наше, ты берешь детей с собой, и это хороший повод не проводить каникулы с семьей…

Она пожала плечами, не до конца убежденная. Последовало неловкое молчание, которое я была не в состоянии прервать.

– Вам никогда не было страшно? – Лиза сменила тему. – Народу здесь не так чтобы много!

Она шутливо вытаращилась, изображая ужас.

– Летом здесь толпы, между прочим, – сообщила Анита, – все дома открываются.

– Ну вот, а сейчас только один!

Лиза вскочила и подошла к окну, показывая пальцем на большой дом на востоке. Не удивительно, что ее внимание привлекли единственные горящие окна во всей бухте. Сестры тоже обратили на них внимание. Как и я. Стоило мне сообразить, что дом виден отсюда, мой взгляд инстинктивно остановился на нем. Как если бы он звал меня. Сюзанна осторожно взяла под столом мою дрожащую ладонь и нежно погладила. Дочь снова повернулась к нам с улыбкой.

– Вы знакомы с соседями?

Знала бы ты, дорогая Лиза…

– Когда-то очень давно были… – нехотя начала я свои признания.

Как я ухитрилась произнести эту фразу и не слететь с катушек?

– А сейчас? – не отставала она, обращаясь к теткам.

– Этот дом часто перепродавали, – объяснила Анита. – Думаю, последние четыре или пять лет у него новые владельцы. Мы их никогда не встречали.

– Действительно, – подтвердила Сюзанна. – Обычно ставни закрываются через несколько дней после нашего приезда и оттуда больше никто не выходит.

– Мне было бы спокойнее, если бы свет горел все время, пока мы будем здесь.

– Мы тут в безопасности, – уверенно рассеяла я Лизины опасения. – Нам ничто не угрожает.

Она мне улыбнулась, потом резко нахмурилась и быстро подошла ко мне.

– Ты сильно побледнела.

Она не ошибалась, на меня навалилась слабость. Из-за чего, интересно? Из-за безнадежности моего состояния? Или из-за нескольких произнесенных слов? Неважно, на результат это не влияет.

– День был напряженным. Пойду лягу. Не тревожься, мне тут всегда хорошо спалось.

– Хочешь, я тебе помогу?

– Все в порядке, я справлюсь.

Я встала, и это далось мне тяжелее, чем я предполагала, но я стерпела, чтобы никого не напугать.

Я слышала, как они шепчутся за дверью моей комнаты. Сестры еще раз объяснили Лизе, как принимать лекарства, какие уколы могут понадобиться, напомнили, как связаться с местными врачами, потом заставили ее пообещать, что если возникнет малейшая проблема или вопрос, она позвонит и они примчатся к нам уже через несколько часов. Лиза все пообещала уверенным и четким голосом. Вскоре они пожелали друг другу спокойной ночи. А еще чуть позже в мою дверь поскреблись, она приоткрылась пошире, и я увидела на пороге своих сестер в байковых пижамах, которые они надевали только здесь. Они с двух сторон залезли под одеяло и обняли меня.

– Мы гордимся тобой.

Глава пятнадцатая

На восточной стороне пляжа

Судьба продолжила меня преследовать. Теперь, чтобы устоять, не перешагнуть через край пропасти, мне был необходим Натан. С другой стороны, его вопросы вызывали прилив воспоминаний. К тому же присутствие сына мешало мне следовать неизменному ритуалу, который я никогда не нарушал, стоило огням в доме на западе бухты привлечь мое внимание.

Все началось четырьмя годами раньше. До того как выкупить свой дом, я убедился в том, что ее дача не сменила владельцев, а о моем возвращении никому не известно. Я прождал несколько месяцев, пока не заметил признаки чьего-то присутствия по другую сторону пляжа. Я сразу рассмотрел ее сестер, они ничуть не изменились и остались такими же экспансивными. Я наблюдал за их бурной жестикуляцией, постоянной суетой и громким хохотом. Я так долго следил за ними, что разобрался, кто чей муж и где чьи дети. В другой ситуации я мог бы поизучать нормальность их поведения, ту нормальность, которая всегда была и будет мне недоступна. Вот и все мои возможности на тот момент. Я был в бешенстве.

Для меня имела значение только Она.

Но Ее не было.

Она не приезжала.

С тех пор как только дом напротив оживал, я начинал надеяться, что она наконец-то появится. Однако со временем мне пришлось смириться с реальностью. Она никогда не вернется.

И все-таки надежда увидеть Ее была сильнее меня.

Когда в доме появлялись ее сестры, я проводил целые дни у окон, отслеживая все передвижения, пытаясь поймать малейший намек на ее возможный скорый приезд. С наступлением вечера я больше не мог справиться с собой, мне нужно было приблизиться к воспоминанию о ней, и тогда я покидал свою нору и в темноте шел по пляжу. Если позволял прилив, я терпеливо ждал у лестницы, желая убедиться, что никто не побеспокоит меня неожиданно. Потом я поднимался наверх и где-нибудь прятался. В компании бутылки, затаившись в тени, я прислушивался к их разговорам, лишенным какого бы то ни было смысла. Эти люди говорили слишком громко – их-то, в отличие от меня, алкоголь делал веселыми. Их беспечная болтливость могла бы помочь мне собрать какие-то крохи информации, выяснить, как ее дела. Но я только проклинал сестер, которые никогда не говорили о Ней. Почему? Я постоянно задавался этим вопросом. Неужели она исчезла из их жизни так же, как исчезла из моей? Я хватался за стену, чтобы не наброситься на них, не встряхнуть, не потребовать, чтобы они вернули ее мне. Когда они ложились спать, я в невменяемом состоянии бродил вокруг дома до самого восхода, заглядывая в окна в поисках хоть чего-то связанного с Ней. Но не находил ничего, что могло бы умерить мой голод.

Через несколько дней я смирялся с ее отсутствием и снова хоронил себя в своем доме, глуша тоску всем, что было под рукой.

Но я не мог навязать такое зрелище сыну. Тем более что он держал меня на привязи, постоянно присматривал за мной и днем, и ночью, лишая возможности совершить ночную вылазку и утолить жажду тайного подглядывания. Мне бы так хотелось узнать, какие причины побудили их приехать сюда в это время года. Раньше такого не случалось. Зимой мне всегда было спокойно.

Как же мне попытаться взять себя в руки, чтобы не напугать Натана и не вызвать у него отвращения?

Глава шестнадцатая

На западной стороне пляжа

После отъезда сестер зима нам с Лизой совсем не докучала. Скорее наоборот. Мы устраивались на диване у камина, прижавшись друг к другу. Наслаждались видом пляжа, истерзанного ветром. Обсуждали разное, читали книжки и активно обменивались мнениями. Впервые нас переполняло желание как можно больше разговаривать, обогащая друг друга.

Мы даже придумали занятие, чем-то похожее на игру. Лиза рылась на книжных полках, где были составлены все книжки тети Софи, и выбирала наугад две: одну – для себя, другую – для меня. До сих пор нам ни разу не удалось дочитать до конца первую главу, потому что как только одну из нас задевала какая-то фраза из прочитанного, мы начинали ее обсуждать. Это было потрясающе увлекательно, мы перескакивали с темы на тему. Любовь, дружба, устремления, семья, политика, культура, досуг – мы перебирали всю палитру бытия. Если я неплохо себя чувствовала, мы начинали читать сразу после завтрака, потом возвращались к нашим книгам после обеда и продолжали после ужина. Своими рассуждениями и вопросами Лиза демонстрировала мне, что она уже не ребенок, вовсе нет. Моя дочь превращалась в женщину. А после моего ухода окончательно будет ею. Этап, который мы сейчас переживали вдвоем, готовил ее к тому, что совсем скоро она мгновенно станет старше на десяток лет. Ей уже сейчас были знакомы взрослые заботы, а ведь когда я освобожу ее от груза, который водрузила на ее плечи, Лизе придется научиться управлять своей молодостью.

Если я не отдыхала и не обсуждала что-нибудь с дочкой, мы с ней брали продукты из горы запасов, оставленных нам Анитой, и вместе готовили. До приезда сюда мы этого никогда не делали, поскольку кухня была вотчиной Васко. Кстати, он не давал нам забыть о себе и консультировал на расстоянии: Лиза устанавливала видеосвязь, ставила гаджет на кухонный стол, и Васко подшучивал над нами, вопил, приходя в ужас от наших неловких действий, диктовал каждый следующий шаг. Это был наш способ наслаждаться потрясающими моментами в кругу семьи – Лиза будет часто их вспоминать и снова и снова обсуждать с отцом.

Сладкие часы нашего полного единения приносили мне радость. Я их настолько полюбила, что на меня накатывали приливы гнева и внутреннего протеста – увы, бесполезного – против того, что со мной, нет, с нами случилось. Почему ради того, чтобы получить в подарок такие минуты, мне надо было провалиться в сумерки своей жизни? Мы были свободны, избавлены от повседневных забот, мы занимались, чем хотели, и я открывала для себя то новое, что до сих пор не доводилось прочувствовать вместе с дочерью.

Я по-прежнему молчала о самом важном, о главном, ради чего сюда вернулась, я отодвигала час, когда все обрушится, боялась все испортить. Я казалась себе неловкой и ломала голову, пытаясь приступить к рассказу. Но не находила правильных слов. Когда я о них задумывалась, любые идеи представлялись мне несуразными, грубыми. Чтобы все объяснить, требовалась особая деликатность. Я была в этом уверена. Как и Лиза, считала я.

В тот день я как будто существовала в ватном коконе, после обеда меня тошнило, я легла, но все равно опасалась потерять сознание, мне ничего не хотелось, и даже малейшая искра энергии была мне недоступна. Несмотря на радость от того, что я здесь с Лизой, я устала ждать ухудшения состояния, что как раз и происходило, я в этом не сомневалась. Я боролась, чтобы успеть передать дочери то, что она заслужила, поскольку понимала, что если я сдамся прямо сейчас, дальше все свершится очень быстро. Ради нее я еще как-то храбрилась. Не будь Лизы, я бы поторопилась покончить со всем. С другой стороны, она сможет снова жить собственной жизнью, только если все прекратится, и этот парадокс терзал меня. Я не хотела, чтобы странное, как будто застывшее время, в котором мы существовали, давало ей пустые надежды, позволяло представлять невозможное.

Я дремала, ожидая, когда пройдет головокружение, ветер швырял в стекла дождь и убаюкивал меня. Я обожала этот шум. Он успокаивал меня, согревал, смягчал мысли и отгонял страхи.

– Мама?

Недоумение, которое я услышала в ее голосе, вытащило меня из оцепенения. Мой взгляд сразу же упал на то, что она держала в руке. Я заставила себя сесть, наплевав на усиливающуюся боль. Я должна была справиться – ради нее. Неважно, случайность или следствие естественного любопытства, но находка дочери атаковала меня, не дав принять меры предосторожности или подготовиться. Возможно, в этом я и нуждалась, чтобы сделать рывок.

Большой прыжок.

Я призвала на помощь все свои силы, чтобы вытерпеть, умоляла тело о перерыве в почти постоянных мучениях. Я похлопала ладонью по дивану, показывая Лизе на место рядом, она подошла, слегка опасливо, села и протянула мне предмет, заинтриговавший ее.

Ключ к моей исповеди.

Я задрожала при виде листов, покрытых сухим и нервным почерком. Я бы узнала его среди тысячи других, сколько бы лет ни прошло с тех пор. Я погладила бумагу, вынырнувшую из такого далека.

– Что это?

Фрагмент моей жизни…

– Фортепианная партитура.

Почему она все еще здесь? Как смогла уцелеть?

– Чье это? В нашей семье никто не играет на фортепиано.

Поток воспоминаний унес меня и вызвал приступ кашля. Слишком многое было погребено в моей душе. Лиза осторожно погладила меня по спине, успокаивая свистящее дыхание.

– Все в порядке, – горло перехватило от волнения.

Навалившееся чувство потери было таким острым, что я едва не завопила. Я нуждалась в музыке так же сильно, как в воздухе. Я подняла на Лизу затуманившийся взгляд.

– Мама?

Я взяла ее за руки и сжала как можно сильнее, чтобы она поняла: как бы это ни выглядело со стороны, со мной все в порядке, и она должна доверять мне. Потом я медленно вдохнула и выдохнула, мое лицо расслабилось, и Лиза, словно мое отражение в зеркале, тоже понемногу расслабилась. Я сказала:

– Это мое. Моя нотная запись.

Какое огромное счастье – вернуть ее себе… Да, это моя нотная запись, одно из моих самых драгоценных сокровищ, она была так важна, так много значила в моей истории. Она не потеряла своей ценности с тех пор, я это сразу ощутила. Мне хотелось прижать ее к груди, поцеловать, выразить ей всю свою любовь.

Лиза ждала моих слов, она была растеряна.

– Но… ты же не…

– Да, Лиза, – прервала я.

Чтобы прошедшее стало реальностью, надо было произнести эти слова вслух. Странно, но мне вдруг стало ясно, что это вопрос выживания.

– Я играла на фортепиано.

Она изумленно открыла рот.

– Да ладно!

– До двадцати трех лет.

Она тяжело откинулась на спинку дивана.

– Но я никогда не видела тебя за роялем! Почему ты это скрывала?

– Лиза, милая… До сегодняшнего дня музыка оставалась в прошлом. Иногда мне кажется, что того, о чем я тебе расскажу, на самом деле не было… И вообще, это длинная, запутанная и болезненная история.

Она нахмурилась, снова заволновавшись.

– Папа знает?

– Да, твоему отцу известно все, целиком и полностью.

У нее вырвался вздох облегчения. Потом наступила тишина. Я читала на ее лице вопросы и непонимание. Она хотела разобраться.

– Я начну с самого начала, согласна?

Она кивнула. Я удобно устроилась и развела руки в стороны.

– Иди ко мне, – позвала я.

Она прижалась ко мне, я погладила ее по голове, а она меня по ладони.

– Как у тебя колотится сердце, мама.

– Побудь рядом со мной, Лиза.

Я зажмурилась и набрала в легкие воздух:

– Я познакомилась с роялем в шесть лет…

Сестры щедро дарили мне любовь, тем не менее я росла в тени их тандема. Они производили слишком много веселого шума, поэтому мне было трудно к ним присоединиться и найти собственное место. В результате я главным образом молчала. Я уходила, когда меня просили уйти, и всегда предпочитала самые укромные уголки. Я была послушной, скромной, робкой, чтобы не сказать замкнутой. Когда я подросла и научилась думать, я решила, что постараюсь стать незаметной. Родители делали, что могли, на них не за что было обижаться. Но у них не оставалось времени, чтобы заниматься той маленькой девочкой, какой я была и которая свалилась на них, когда они ее не ждали. Они любили меня, в их отношении ко мне я никогда не сомневалась, и только хотела, чтобы они продолжали меня любить. Поэтому я старалась их не беспокоить и вести себя так, чтобы обо мне забывали. От меня ждали, что я всегда буду рядом с сестрами, а они смогут за мной присматривать, и я так и поступала, но никогда не приставала к ним. Я наблюдала, как они играют с подружками и улыбалась, когда Сюзанна и Анита интересовались, все ли у меня в порядке. Ответ их устраивал, они успокаивались и возвращались в свой мир. А я в свой.

Я не скучала, и одиночество меня не тяготило: я создала себе вселенную, полную грез, где главную роль играла музыка. Я мысленно напевала мелодии, и мне было хорошо. Сестры и родители ласково подшучивали надо мной, потому что я всегда выглядела так, будто только что проснулась. Школа стала для меня пыткой, там было недостаточно тихо, чтобы придумывать звуки и аккорды, пусть я тогда и не имела представления о том, что такое аккорд. Но главное, никто из детей не мечтал так же, как я.

Тетя Софи, которая все подмечала, обратила внимание на то, что я постоянно напеваю. Она предложила родителям отдать меня в музыкальную школу. Я навсегда сохранила в памяти тот день, когда она взяла меня за руку и повела в место, оказавшееся волшебным. Я счастливо погрузилась в воспоминания, которые подавляла долгие годы.

Я пришла в музыкальную школу, уткнувшись лицом в тетину юбку и дрожа от робости. А потом все вокруг поглотили звуки, ноты. Мой разум заполнился звездами, их роль исполняли ноты. Я перестала прятаться и сделала шаг вперед, наклонив голову. Первый представший передо мной инструмент был самым красивым, самым величественным, самым большим, самым впечатляющим. Я видела только его. Я, которая всегда держалась в тени, потянула за руку Софи, чтобы приблизиться к нему, но при этом, естественно, не произнесла ни слова. Она последовала за мной, и я до сих пор помнила ее мелодичный смех, которым она встретила первую попытку своей племянницы самоутвердиться. Я долго-долго рассматривала этот инструмент, пристально и внимательно. Моя ладонь робко потянулась к нему, но я не осмелилась до него дотронуться, боясь разрушить магию. А потом к нам обратился мужчина:

– Не бойся его, – произнес он.

Не в состоянии выдавить ни слова, я только тряхнула головой. Он сел на банкетку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я посмотрела на Софи, ожидая разрешения. Она улыбнулась мне. Учитель сыграл всего-навсего гамму. Я любовалась его руками, грациозно скользящими по клавишам – они танцевали в такт музыке. Он повторил гамму и тут встретил мой горящий взгляд. Я сосредоточилась, чтобы насладиться каждой секундой и сберечь мечту, когда все кончится.

– Как тебя зовут?

– Мадлен, – едва слышно ответила я.

– Хочешь попробовать, Мадлен?

От удивления и непонимания я вытаращилась.

– Я тебя слушаю, – доброжелательно подбодрил он.

Я вдруг почувствовала себя уверенно. Погладила клавиатуру, и нежность клавиш потрясла меня. Я глубоко вздохнула и сыграла свою первую в жизни гамму. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно. Поэтому я сыграла еще раз, продлевая его. И я улыбалась, улыбалась. Никогда еще я так не улыбалась. Софи потом утверждала, что это была моя первая настоящая улыбка. В ту минуту, когда мои руки, мои пальцы, мое тело, все мое существо производили эти звуки, я нашла свое место. То самое, где я всегда должна находиться и которое никогда не должна покидать.

– Почему же ты перестала играть? – прервала меня Лиза.

– Что-то ты торопишься! – хихикнула я через силу. – Между моими шестью годами и двадцатью тремя много чего случилось!

Она выпрямилась, удивившись моему хорошему настроению, улыбнулась и провела по моей щеке рукой, а я прижалась к ней, чтобы наполниться ее теплом.

– Ты, как всегда, сдержанная, мама, сдержанная и ранимая…

Я поцеловала ее ладонь и откинулась на диванные подушки, справляясь с нехваткой энергии.

– Ты наверняка устала, – продолжила Лиза, гладя меня.

– Не буду спорить.

– Отдохни, продолжишь, когда захочешь.

Теперь, когда я осмелилась сделать первый шаг, у меня не было желания останавливаться. Я ощущала насущную потребность все рассказать. Поделиться всем с дочерью, пережить все заново, чтобы прошлое не исчезло. Ради нее. Ради меня. Чтобы и ожидание, и битва могли закончиться поскорее, не оставляя сожалений. Когда я все выложу, я смогу спокойно уйти.

Довольно странно, но каждый эпизод, каждая эмоция, каждый этап моей истории на удивление четко всплывали в моем сознании. Я была и здесь, и не здесь. Как если бы мои дух и тело кто-то отправил в прошлое, чтобы я смогла точнее поделиться им с дочерью. Неизбежность смерти подарила памяти исключительную ясность, хотя, возможно, я, вопреки своим надеждам, сама спасла воспоминания от забвения, похоронив их так глубоко.

После ужина я предложила продолжить мою историю. Уговаривать Лизу не пришлось.

– Итак, мама, что же случилось дальше? Ты вернулась в музыкальную школу?

– Софи не оставила выбора твоим бабушке и дедушке. Она вихрем влетела в наш ресторанчик, таща меня за руку, и потребовала, чтобы они записали меня в класс фортепиано!

Они с удовольствием подчинились, потому что их робкая и молчаливая младшенькая наконец-то нашла место, где сможет выразить себя, и значит, им больше не надо будет беспокоиться о ней. И с этого дня, как только заканчивались уроки в школе, я садилась рядом со своим старым учителем и ставила пальцы на клавиатуру. Мои успехи были настолько впечатляющими, что, когда пришло время поступать в коллеж, он посоветовал родителям отправить меня в консерваторию. Вообще-то обычно я не высказывала свое мнение, но тут не позволила решать за меня. Я категорически отвергла это предложение. Все последующие годы учитель повторял его, а я продолжала противиться. Я не воспринимала музыку и фортепиано сквозь призму успеха и амбиций. Значение имели лишь счастье, которое они дарили, и удовольствие от игры, от исполнения разных произведений, от аккордов, арпеджио, сочинений мэтров – все это было моими личными сокровищами. К тому же учитель открыл мне целый мир, где я была сама собой, где одинокая и мечтательная девочка, а потом подросток ощущала себя защищенной, уважаемой и никем не судимой.

С другой стороны, если он отправлял меня на конкурсы, я подчинялась. Когда я подросла, я догадалась, что наставник рассчитывал на пробуждение моего эго, чтобы подтолкнуть к более высоким, перспективным и весомым целям. Я посмеивалась над его планами. Он полагал, что я выйду за пределы собственных ограничений, словно какая-нибудь звезда сцены. Но выступления на соревнованиях пианистов вызывали у меня только два желания: доказать всем, кто считал себя выше, что мой наставник – фантастический учитель, и я не уйду от него ни за что на свете, и дать моим родителям, покидавшим в таких случаях свой ресторанчик, моим сестрам и Софи повод гордиться мной. И мне это удавалось, поскольку я выигрывала конкурсы один за другим. Аплодисменты тех, кого я любила, переворачивали мне душу. Мне даже не приходило в голову, что я талантлива, мне казалось, моей заслуги в успехе не было – все дело в инструменте, единственном близком существе, рядом с которым я становилась уверенной в себе и освобождалась от любого давления. Играя, я не видела ничего вокруг, для меня не существовало ни публики, ни сцены, ни жюри, оставались лишь рояль и музыка.

– Семья и фортепиано – вот и все, что мне требовалось для счастья, – еще раз подчеркнула я. – И только рядом с ними я была под защитой, причем в подростковые годы понимание этого окончательно окрепло… Я была не такой, как ты, то есть не чувствовала себя в любом обществе как рыба в воде! Со мной все обстояло ровно наоборот, что очень огорчало твоих теток – они-то были настоящими звездами какой угодно компании. Я же в присутствии чужих людей становилась неловкой, неуклюжей. Но только не здесь…

– Да что ты?!

– Ну да! Во время каникул я ломала комедию, притворялась нормальной девчонкой! Ну или… если быть точнее, пыталась притворяться!

Начиная с нашего первого лета, проведенного здесь, Сюзанна и Анита брали меня с собой на завоевание знакомых. Они сдружились со старшими братьями и сестрами моих ровесников. Поскольку были каникулы, мне приходилось всюду следовать за ними, у меня не оставалось выбора, я всегда должна была быть при них. Тем более, что здесь я все равно не могла играть на фортепиано. Даже Софи, самая моя горячая поклонница, считала, что мне полезно время от времени вырываться из своего музыкального мира, и июль с августом идеально подходят для перерыва.

Летом в Бретани я каждый год встречалась с одной и той же временной компанией. Я росла вместе с ними. Они знали, что я приеду, ждали меня, радостно встречали и приглашали на два месяца каникул в свой круг. При этом вели себя так, будто мы весь год общались ежедневно. Я отдавала себе отчет в том, что они считают меня странной, но готовы принимать такой, какая я есть. Летом ты согласен на все, и все становится поводом для веселья. А еще, находясь вдали от дома, я основывалась на принципе, что происходящее здесь не будет иметь никаких последствий, и пыталась избавиться от робости, быть чуть менее замкнутой, чтобы раствориться в общей массе. Я извлекала пользу из временного отклонения от привычного поведения, но при этом в конце лета всегда радовалась возможности стать самой собой и, главное, вернуться к своему роялю.

– В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать, все изменилось… – неожиданно вырвалось у меня. – Э-э-э… Да, изменилось… я… а как…

Мне требовался отдых, прежде чем я приступлю к этому этапу истории. Именно он определил все, что за ним последовало. Грандиозные события обрушились на меня, как землетрясение.

– Уже поздно, пошли спать.

Лиза с трудом скрыла разочарование.

– Обещаю: продолжение будет, – с улыбкой успокоила я.

Она обняла меня.

– Спасибо, мама. Как чудесно ближе знакомиться с тобой… Лучший подарок, который ты могла мне сделать…

Мы долго сидели обнявшись, потом она помогла мне подняться, еще раз поцеловала и взяла под руку, так как ноги плохо слушались меня, когда я встала.

Перед тем как выйти из гостиной, я инстинктивно обернулась к окну и всмотрелась в дом на восточной оконечности бухты.

– Там по-прежнему горит свет… – мой шепот был едва различим.

Лиза проследила за моим взглядом.

– По-моему, этот дом притягивает тебя, ты так часто наблюдаешь за ним.

Я кивнула.

– Он связан с тем летом, когда тебе было шестнадцать?

Вместо ответа я поцеловала дочку в щеку.

Она выключила свет.

Глава семнадцатая

На восточной стороне пляжа

Огни только что погасли. Обитатели дома на западе ложились спать и, в отличие от меня, наверняка были спокойны и безмятежны.

Я уже много дней метался, словно лев в клетке, и даже музыка не могла увлечь и придержать меня, а Натану не удавалось вытащить меня на прогулку или на совместную пробежку. Я перестал разговаривать с ним, я больше не играл на рояле, не ел и не спал. Я только расхаживал взад-вперед вдоль окон. Мои руки все время дрожали, словно у наркомана, которому срочно необходима доза. Сердце билось хаотично. Я бы хотел успокоить сына и предпочел бы, чтобы он не присутствовал при этом. Но ничего не получалось – мне не хватало сил. Все мое существо было приковано к западу бухты, а энергия уходила на борьбу с яростью и болью, завладевшими мной.

Уже двадцать семь лет я Ее пленник.

Она покорила меня в тот самый момент, когда я впервые увидел ее на пляже.

До нашей встречи девушки и секс не вызывали у меня интереса, хотя тогда мне было уже семнадцать. Даже хуже. Я относился к ним равнодушно. Родители привили мне отвращение ко всему, что хоть отдаленно касалось любви. Их взаимное разрушение уничтожило меня еще в детстве. А моя безумная мать, которая, овдовев, принялась есть меня поедом, усугубила ситуацию. Я возвел вокруг себя крепость из холода и безразличия. Удовольствие мне доставлял только рояль.

С другой стороны, любопытство побуждало меня изучать своих соплеменников. Чтобы жить музыкой, мне нужно было понимать человеческие эмоции, исследовать их, препарировать, раз уж мне не дано их испытать. У меня не оставалось другого выхода. Мой отец был мощным пианистом, потому что жил, а не существовал в виде пустой телесной оболочки; он знал, что такое любовь, ненависть, желание, дружба, ревность, гнев. Мне же было знакомо лишь последнее чувство, и я полагал, что его недостаточно для того, чтобы моя музыка дышала правдой. Все мэтры сочиняли, полагаясь на свои переживания и человеческие качества. Мне надо было равняться на них. Вот почему, не теряя своей независимости и чаще всего храня молчание, я присоединился к группе ровесников, сходившихся на наш пляж во время летних каникул. Они сразу же приняли меня. Я изображал из себя “нормального” подростка – существо низшего уровня, в моем представлении, – но догадывался, что они все же считают меня странным, и внутренне наслаждался этим. Со временем, постоянно общаясь с ними, я заскучал. Меня тошнило от моей жажды знаний: девчонки хихикали, мальчишки выпендривались. И все они были какими-то тусклыми, то есть прямой противоположностью тому, что я искал. Мне хотелось наблюдать за проявлением ярких, разрушительных, жгучих эмоций.

Однажды я лежал на песке в унынии от такой посредственности, как вдруг одна из девочек нашей группы крикнула что-то еще более пронзительно, чем другие, заставив меня приоткрыть один глаз. Неведомая сила приказала мне выпрямиться.

Она приближалась к нам так элегантно. Ничего общего с остальными. Особая походка, посадка головы, загадочный взгляд сквозь ресницы и легкая улыбка, прячущая робость.

Это была уже не обычная девчонка.

Это была женщина.

Настоящая, единственная.

Откуда она появилась? Может, меня опутали чары? Я внимательно всматривался в ее тело, руки, фигуру. Внутри разгорался огонь, дыхание сбивалось.

Кто-то из парней хлопнул меня по спине и хихикнул: “Она как раз для тебя, ее ничего, кроме пианино, не интересует”.

До ее прихода на пляж я ощущал себя непробиваемым. Я тогда посмеялся над собой. Мои губы сами собой сложились в ироническую ухмылку, адресатом которой был только я. Глубоко погрузившись в мечты, я не сразу сообразил, что Она меня рассматривает.

Наши взгляды встретились.

Моя судьба была решена.

Настало утро. Ее дом пробуждался.

Сколько продлится эта пытка: видеть ее живой, оставаясь без Нее!

– Папа?

Я слышал звуки, но не понимал их.

– Папа?

Натан положил руку мне на плечо, я вздрогнул.

– Чего тебе? – в моем голосе звенел металл.

– Ты снова всю ночь следил за домом напротив?

Я резко сбросил его руку.

– Почему ты так одержим этой хибарой?

– Оставь меня в покое, Натан, – устало попросил я.

Он тряхнул головой, моя реакция раздосадовала и обидела его.

– Мне надоело, папа… Оставайся в своем дерьме, а я пойду гулять.

Он ушел, не обернувшись, и со злостью хлопнул дверью.

Если так будет продолжаться, он скоро устанет от моих вечных перепадов настроения и покинет меня, причем окончательно.

Я снова провалился в бездну, из которой он уже почти вытащил меня.

Глава восемнадцатая

На западной стороне пляжа

Я пролежала все утро, мне требовалось восстановиться, потому что ночь была не из легких.

Не то чтобы я себя плохо чувствовала.

Но мне приснился сон.

Сновидений у меня не было уже много недель, чтобы не сказать месяцев: обычно лекарства оглушали меня, и я проваливалась в тяжелое искусственное забытье. Однако в эту ночь подсознательная власть памяти пересилила. Сны словно готовили меня к продолжению моей исповеди Лизе и возвращали в тот момент, когда Он вошел в мою жизнь.

В то лето я приехала вместе с Софи немного позже, чем в прошлые годы, а сестры должны были присоединиться к нам в августе. После приезда, спускаясь по лестнице к пляжу, я сразу заметила чужака.

Это мне не понравилось: теперь все будет по-другому, расстановка и равновесие сил нарушатся. Я всегда терялась, если происходили какие-то перемены и мои ориентиры сбивались. Одна из девочек громко приветствовала меня. Ее выкрик вызвал у меня раздражение, и мне сразу же захотелось уйти с пляжа, потому что я ненавидела быть в центре внимания.

А потом…

Он повернулся ко мне.

И все мое миропонимание опрокинулось.

Дальше я продолжила путь как будто в невесомости, поздоровалась со всеми, кроме него; ко мне подходили, чмокали в щеку, я вертелась во все стороны, до меня дотрагивались, ко мне обращались, я отвечала или отмалчивалась, но, главное, не отводила от него глаз. Боялась, как бы это чудесное видение не исчезло. Его взгляд гипнотизировал. В нем была сила, которая притягивала и одновременно пугала. Он был не таким, как остальные мальчики в компании. Все в его поведении, в его позе убеждало меня в том, что он отличается от них.

Особенный и неповторимый.

Уникальный.

Он рассматривал меня. Я почувствовала себя обнаженной, совсем обнаженной, и мне не было неловко. Подростком я была стыдливой и неуверенной в себе, но тогда мне это понравилось. Его губы изгибались в улыбке, которая могла показаться высокомерной, но я прочла в ней приглашение перевернуть свою жизнь.

Реальность, как позже выяснилось, была куда как серьезнее.

Воспоминание об этих минутах повторялось всю ночь и к утру оставило меня совершенно измочаленной.

Мне удалось выбраться из постели только к обеду. Лиза сама поняла, что в ожидании продолжения истории нужно проявить терпение. Хорошее настроение быстро вернулось к ней, как только я подсказала, где лежат старые альбомы с фотографиями.

Значительную часть второй половины дня она комментировала снимки и временами громко смеялась. Я вяло подавала реплики, устроившись в низком кресле у окна; мой взор был все время устремлен на восток – сегодняшний яркий сон постоянно напоминал о себе, продолжая преследовать меня.

– Дождь перестал! – радостно воскликнула Лиза.

Я вырвалась из оцепенения, сообразив, что она стоит рядом со мной. Лиза была права: конечно, погоду хорошей не назовешь, но небо явно посветлело, и улица выглядела гораздо привлекательнее. По крайней мере, для нее.

– Воспользуйся случаем, прогуляйся по пляжу.

– Я не оставлю тебя одну, мама!

– Я уже взрослая девочка, а ты далеко не уйдешь. Возьми с собой мобильный, я позвоню, если что. Я не смогу и дальше рассказывать тебе о здешних местах и обо мне в здешних местах, пока ты хоть раз не прогуляешься по песку!

Лиза выглянула в окно, и уголки ее губ тронула слабая улыбка.

– Ты права!

Я любовалась ее юностью и энергией: сама того не подозревая, она делилась со мной крохами своих сил.

– Оденься потеплее, – посоветовала я.

Она нежно поцеловала меня, надела пальто и вышла через французские двери прямо на нашу частную дорожку к пляжу.

На восточной стороне пляжа

Палец повторяющимся движением наугад нажимал на басовые клавиши, самые мрачные, по мнению простых смертных. И самые мои любимые во всей гамме. Только на них я смогу играть, пока горит свет напротив. Я ненавидел себя за свое поведение с Натаном. Он уже начал принимать меня за безумца и был близок к истине. С каждой минутой я ухудшал собственное положение. Усталость от сражений и ожиданий навалилась на меня. Я прикрыл веки, чтобы искусственно создать вокруг себя тьму и хоть немного передохнуть. Ладонь упала плашмя на клавиатуру. Никто, кроме меня, не распознал бы мелодию в раздавшемся звуке. Мое тело превратилось в статую, и эта статуя снова дожидалась только одного: быть разрушенной. Я не хотел причинять страдания сыну.

За завесой опущенных век я мысленно созерцал свой большой прыжок. На губы наползла улыбка. Я довольно редко замечал или чувствовал ее. И почти никогда не наслаждался ею.

Все, я пришел к финалу.

Порыв ветра ударил меня по лицу. Дверь, что ли, осталась открытой? Или я перепутал ее стук с грохотом шквального ветра? Я открыл глаза. Взгляд зацепился за силуэт на пляже. Я встал из-за рояля и приблизился к окну. На этот раз моя рука хлопнула по стеклу, попыталась за него ухватиться, но тщетно.

Может, я уже прыгнул, но упустил этот момент? Наверное, смерть возвращает в прошлое? Почему я не подумал об этом раньше? Я ошибался, смерть – не пустота. Смерть избавляет от бремени. Приносит облегчение. Она, конечно же, забирает все страдания, стирает их. А заодно и переносит тебя в то время, когда ты был самым счастливым. И возвращает тебе тех, кого ты любишь.

Там, по пляжу шла Она. Наверное, ей холодно, на нее льется дождь. Я представил себе бусинки капель на ее лице. Я снова видел ее такой, как она была, когда покинула меня. Ее длинные волосы порхали на ветру. Изысканная, элегантная походка.

Она. Это могла быть только Она. Как бы я хотел притронуться к ней в последний раз, пока все не закончилось.

Холод, исходящий от окна, и влажный налет на стекле от моего прерывистого дыхания доказывали, что она явилась ко мне в воображении.

Я не совершал прыжок. Мой разум нафантазировал ее появление, ее движение ко мне. В ярости я стукнул кулаком по стеклу. На секунду мое видение пропало. Она исчезла.

На западной стороне пляжа

Небо снова потемнело. Вот-вот наступит ночь. Передышка была краткой, ветер и дождь скоро возобновятся, а Лиза все еще на улице. Она ушла больше часа назад. Я отвыкла оставаться одна. Вместо того чтобы без толку нервничать, я приготовила нам две большие чашки чая. Слишком горячие, чтобы сразу пить, но поднимающийся от них пар создавал иллюзию чьего-то присутствия. Я велела себе подождать, пока чай остынет, и только после этого начинать паниковать. Если Лиза не вернется, когда ее чай будет еще теплым, значит, с ней что-то случилось. Какие у меня основания для волнения, интересно?

Никаких, убеждала я себя. Просто я хочу, чтобы она вернулась.

Пара становилось меньше. Я пригубила чай, и он показался мне не слишком горячим. Сердце заколотилось, пальцы сжались на мобильном телефоне, я собралась звонить Лизе. Как вдруг услышала ее голос. Я перевела дух. Входная дверь открылась. С кем она разговаривает? Мне удалось подняться с кресла, и я подошла поближе.

– Спасибо, что проводил меня, – обратилась

Лиза к кому-то за спиной, а потом повернулась ко мне. – Извини, мама, я заблудилась.

– Добрый вечер, мадам.

Мне пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.

Мое прошлое стояло передо мной.

– Джошуа… – я выдохнула это имя, и мой шепот прозвучал как призыв.

Джошуа в двадцать лет. Разлохмаченная каштановая шевелюра, светло-голубые глаза. Я сошла с ума, у меня начались галлюцинации. Может, я заснула незаметно для себя? Неужели мне опять снится сон? Получается, в отличие от меня, Джошуа не постарел?

Молодой человек смотрел на меня в упор и широко улыбался. Это не он, Джошуа улыбался редко и только если для этого была веская причина, но никогда из вежливости.

– Ой, нет, я Натан, его сын…

Надо было что-то сказать этому приветливому парню, который, наверное, принял меня за сумасшедшую, однако меня заклинило, слова завязли и отказывались выходить наружу.

Лиза подошла ко мне, я отшатнулась, не в состоянии оторвать от него взгляд. Его появление и ошеломляющее сходство оживили давние переживания, запретные, но не забытые воспоминания, которые вопреки всему навсегда сохранились в самых глубинах моей души.

– Натан, тебе, пожалуй, лучше уйти.

– Тебе виднее… Я живу с отцом на другом конце бухты, что бы тебе ни понадобилось, всегда обращайся.

Что он говорит? Он живет здесь? Со своим отцом? Получается, у Джошуа есть сын. Но это невозможно. Значит, Джошуа выкупил дом своей матери. Когда? Зачем? Нет, невозможно.

– Спасибо тебе, Натан.

Она закрыла за ним дверь и подошла ко мне. Ее лицо исказилось.

– Мама, хочешь, я вызову врача? Извини, что заставила тебя беспокоиться…

Слова, застрявшие у меня в горле, никак не могли высвободиться. Все, что я, как мне казалось, знала, вдруг разлетелось в клочья. Все расплылось. Я утратила ощущение реальности.

– Поговори со мной.

Я развернулась и пошла к окну, движимая удивительным приливом энергии. Лиза последовала за мной. Следовало ей ответить, вымолвить что-то, неважно что, пусть даже сейчас с ней заговорит другая женщина, а не я. Ведь Лизина мать просто обязана была произнести какие-то слова, вот только женщина, которая сейчас жила во мне, перестала быть матерью, она снова превратилась в Мадлен двадцатилетней давности.

– Все в порядке, не волнуйся. Просто короткое затмение, извини… Я рада, что ты вернулась.

– Не понимаю, почему ты так отреагировала? Ты знакома с его отцом? С другой стороны, он пианист, по словам Натана…

Мой живот свело так, что я чуть не заорала от боли. Пианист.

То есть это не галлюцинации.

Джошуа здесь, Джошуа вернулся.

Я даже познакомилась с его сыном пару минут назад.

И теперь ничего, кроме этого дома на восточной стороне бухты, в котором я могла передвигаться с закрытыми глазами, больше не существовало. А он был погружен во мрак.

Дом никуда не делся, стоял на месте, прямо напротив меня. И в моем воображении всплыла картинка: Джошуа за роялем. Играет ли он сейчас? Сев за фортепиано, он забывал включить свет, поскольку был слишком поглощен музыкой и не обращал внимание на то, что стемнело.

И вдруг окно гостиной осветилось.

Его сын – у Джошуа есть сын, я не могла опомниться, но при этом была счастлива за него – вернулся.

В их общий дом.

На восточной стороне пляжа

Неожиданно вспыхнул свет. Я не шевельнулся, отчаянно дожидаясь возвращения своей галлюцинации. Ждал, чтобы Она снова появилась передо мной.

– Ну и паршивая погода! – заорал Натан.

Он уже забыл, каким тоном я с ним разговаривал и как он разозлился в ответ.

– Слушай, я тут встретил новых соседок. Девушка, Лиза, думаю, моя ровесница. Там была и ее мать, она какая-то странная. Ты наверняка знаешь ее… Она приняла меня за тебя.

Пелена окутавшего меня тумана разорвалась. Я снова стал мыслить ясно.

– Пойду приму душ, – продолжил сын. – Папа?

Я не ответил, я вообще не собирался ничего отвечать. Распахнув стеклянную дверь и не закрыв ее, я вышел на террасу.

– Папа! Ты свихнулся?

Я махнул рукой, чтобы он оставил меня в покое, и побежал по лестнице к пляжу. Бьющий по лицу ливень подтвердил, что я жив. У нее есть дочь. Дочь, которую я принял за нее. Иными словами, мне ничего не почудилось. Она здесь… Я должен ее увидеть.

Убедиться в том, что я не умер.

На западной стороне пляжа

На террасе дома напротив выросла фигура, и я сосредоточилась, чтобы получше ее рассмотреть. Он ли это? Дыхание зачастило. Мне показалось, что он взволнован и торопится. Я двинулась вдоль окна, чтобы не потерять из виду слишком хорошо знакомый силуэт. Я бы ни с чем не спутала его манеру спускаться по вырубленным в скале ступеням, не задумываясь об опасности и не держась за перила, чтобы поберечь руки.

Это был он. Джошуа.

Он спрыгнул с последних ступенек и приземлился на песок.

На восточной стороне пляжа

Мои ноги погрузились в песок. Мне потребовалось сколько-то секунд, чтобы все осознать и поразмыслить. Руки понемногу переставали дрожать. По-моему, я уже давно не рассуждал так здраво. Я был сейчас самим собой, постоянная взвинченность покинула меня. Могу ли я помчаться на противоположную сторону бухты? Такой вопрос не стоял. Пора положить конец ожиданию. Ноги понесли меня к ней.

На западной стороне пляжа

Он заколебался, идти ли. Нет! Он обязан прийти. Я должна снова быть с ним. Увидеть его. Попросить прощения. Я подхватила с кресла шерстяную куртку и вышла на террасу.

– Что ты делаешь, мама? Там дождь! Это неразумно. Ты слишком слаба!

Я подошла к ней, взяла ее лицо в ладони и осторожно сжала.

– Я вернусь, Лиза, не беспокойся. Оставайся в тепле.

Я отпустила ее и упросила свое тело потерпеть и дать мне достаточно сил. Я прошла так быстро, как только могла, к калитке вверху перед лестницей. Щеколда воспротивилась и не поддавалась. Я с яростью встряхнула калитку, пытаясь не зарыдать от бессилия. Щеколда наконец-то подчинилась. Я вытерла мокрое от дождя лицо.

Что это, подарок перед последним вздохом?

Я застыла на середине лестницы, ветер принес голос Лизы, ошеломленной моим поведением. Она звала меня. Я крикнула, чтоб она не волновалась, я знаю, что делаю. Потребовала, чтобы она доверяла мне.

Я не могла повернуть назад, забаррикадироваться за ставнями и забыть, что Джошуа здесь, совсем рядом.

Глава девятнадцатая

На полпути между западной и восточной сторонами пляжа

Спускающаяся ночь укутывала их, скрывала, защищала.

Мадлен наконец-то добралась до песка. Ей пришлось бороться с головокружением, которому она приказала не приближаться, оставаться на расстоянии. Джошуа больше не нужно было спешить, бежать к ней. Она перестала быть миражом. Он обрел покой. Она всегда его успокаивала. Ему стало ясно, что теперь он не совершит прыжок.

Мадлен поискала Джошуа взглядом, ей мешал дождь. Пютом она его увидела. Сердце забилось быстрее – настолько, что она подумала: сейчас ее тело растает под натиском эмоций. Она не ожидала, что все будет так отчаянно сильно. У него по-прежнему есть эта власть над ней, но как такое возможно?

Джошуа сделал еще несколько шагов, потом остановился. Она должна возвратиться к нему. Присоединиться к нему. Ее задача – вернуть его. Их последнее неудавшееся свидание должно наконец-то состояться. Поэтому он подавил порыв первым преодолеть расстояние между ними. Он убедил себя быть сдержанным, сохранить голову холодной и заранее насладился победой над собой, одновременно любуясь женщиной, лихорадочно устремившейся к нему. Он чувствовал, что она потрясена. Он выиграл.

Мадлен замедлила шаг, убеждая себя, что все еще возможно. Вдруг она не умрет. Или развернется, забудет, что он здесь, и вернется домой. Ей захотелось рассмеяться. Над злой выходкой судьбы. Над собственной слабостью и глупостью. Как ей пришло в голову, что она найдет силы бороться с этим влечением? Она смаковала каждый миг на пути к нему. Не будет двух встреч после разлуки. Будет только одна, и ее они переживают сейчас. На последних метрах ноги едва несли ее.

И вот она стоит перед ним. Наконец. Джошуа запретил себе следовать их ритуалу. Не взял Мадлен за руку, не погладил ладонь большим пальцем, как делал это всегда, когда они встречались после слишком долгой разлуки. Он не хотел ее пугать. Как и раньше, он возвышался над ней. Она не выросла. Эта мысль вызвала у него улыбку. Она постарела, была как будто уставшей, измученной, но от этого стала еще красивее. Ее красные губы, морщинки вокруг глаз, сами глаза такого необычного цвета – зеленая радужка с тонкой золотой каймой. Ее хрупкая шея, открытая, невзирая на холод. Ему нравилось класть на нее ладонь. Обнимать ее. Защищать.

Рядом с Мадлен Джошуа, как и прежде, казался еще выше, а она с ним по-прежнему ощущала себя слабой и ломкой. Ничего не изменилось: его жесткий и беспокойный взгляд заставлял ее, как когда-то, считать, что она для него открытая книга. Он постарел, но возраст лишь усилил его харизму. Он был еще более усталым и мрачным, чем когда-то. И в результате еще более привлекательным. В прежние времена ее любимым занятием были попытки разгадать его тайну. Он и тогда сильно волновал ее, и сейчас почти сразу, через несколько мгновений после встречи, она почувствовала то же самое. Он притягивал ее, придавал ей уверенности. С ним она жила. Была живой. Живой и выбитой из равновесия самим его присутствием. Она была счастлива, хотя не должна бы.

– Мадди… ты вернулась…

Мадди… Так ее называл только он. Это было их личное имя, никто больше никогда его не произносил. Как только она услышала этот низкий голос, у нее из глаз брызнули слезы.

Они наблюдали друг за другом, словно загипнотизированные противники.

Он запаниковал. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ему надо убедиться. Его рука поднялась и невероятно медленно потянулась к лицу, о котором он грезил и днем и ночью. Она не отрываясь смотрела на приближающиеся к ней пальцы, усмиряя себя, не давая себе двинуться навстречу его прикосновению, о котором столько лет мечтала. По которому тосковала с того момента, как он в последний раз до нее дотронулся.

И он наконец коснулся ее, узнал нежность ее кожи, которую так и не забыл. Она задрожала. Его холодная, сильная и нежная рука. Мадлен зажмурилась от удовольствия.

– Ты настоящая.

Она прижалась к его ладони щекой, его пальцы гладили ее и стирали стекающую слезу.

Он был настоящим. И этот жест был реальным. Излишне реальным.

Она глубоко втянула воздух, ощутила его аромат и отступила, открыв глаза.

Он склонил голову набок, и в этом движении было удивление. На его лице появилась лукавая улыбка, которую она тогда, давно, так любила. Она робко ответила ему такой же улыбкой. И сразу пожалела об этом, пораженная воспоминанием об их встрече: так она улыбнулась ему, когда их взгляды встретились впервые и она в ту же секунду влюбилась в него.

– Мне пора возвращаться, Джошуа. Моя дочь будет волноваться.

Ее нежный хрипловатый голос не изменился. В нем звучала самая красивая гармония, которую ему когда-либо доводилось слышать.

Он снова улыбнулся ей. Она улыбнулась ему.

Потом она развернулась и пошла к своей лестнице, стараясь не спотыкаться.

Она была пьяной. Опьянела от вопросов, от потрясений. И от чувства вины. Ужаса. Сожалений.

А он был пьян от счастья.

Глава двадцатая

На западной стороне пляжа

Я должна вернуться домой и не упасть у него на глазах. Не дать головокружению унести меня, пока я иду по пляжу. Он не должен увидеть меня такой. Я не допущу, чтобы он все понял. Скрою свою боль, свое изнурение. Когда я подошла к первой ступеньке лестницы, мне представилось, будто меня ждет восхождение на вершину горы. Подъем был нескончаемым, а ноги – такими тяжелыми и слабыми, как никогда раньше. В конце концов я добралась до террасы. Увидев меня, Лиза бросилась навстречу. Я жестом остановила ее. Она застыла, ничего не понимая. Я посмотрела вниз и вдаль. Я была права: Джошуа так и стоял на пляже. Как когда-то давно, в молодости. Тогда он тоже ждал, пока я скроюсь в доме, и только потом уходил. Каждое расставание, пусть на несколько часов, было мукой для нас обоих. Мое истерзанное болью тело помнило о том, как ему было тяжело вдали от Джошуа.

Уходи, Джошуа. Умоляю тебя, уходи.

Чтобы подойти к дочке, я пыталась почерпнуть силы из ресурсов, которых у меня больше не осталось. Когда я все же очутилась рядом с ней – там, где он уже не мог ничего разглядеть, – я протянула ей руку. Лиза поймала меня в объятия и быстро увлекла внутрь дома, в безопасность. Я повисла на ней.

– Мама… Зачем ты довела себя до такого состояния? Что тебе пришло в голову?

– Прости, – всхлипнула я, коря себя за зрелище, которое устроила для дочери.

Я не думала о ней, не принимала в расчет ее переживания и страхи. Не ценила ее жертву: она поставила на паузу собственную жизнь, чтобы получить удовольствие от того маленького отрезка моей, который еще оставался. Я беспокоилась только о себе. Мне стало стыдно за свое отношение к дочке. Лиза заботилась обо мне, делала все, чтобы я меньше страдала, а я уничтожала то, чего она добивалась, как если бы совсем не считалась с ней.

Джошуа всегда вырывал меня из реальности, и через столько лет ничего не изменилось.

Лиза, поддерживая, отвела меня в ванную и помогла сесть на край ванны.

– Хочешь, помогу тебе принять горячий душ? Тебе обязательно нужно согреться. Могу остаться с тобой, если хочешь.

Я отказалась, мотнув головой. Не надо окончательно превращать ее в сиделку. Она принесла мне сухую одежду и бесшумно закрыла за собой дверь, не произнеся ни слова.

Горячая, почти обжигающая вода текла по моей заледеневшей коже. Отчего я дрожала на самом деле? От холода, ветра, дождя? Нет. Они тут ни при чем. Это шок от новой встречи с ним. Невероятно. Раньше я бы даже не попыталась, пусть на несколько секунд, представить себе ее возможность. Такое допущение причинило бы мне слишком сильную боль. Зачем позволять той щемящей тоске, с которой я прожила столько лет, еще больше разрастаться?

Только что все изменилось: он здесь, совсем рядом.

При самой мысли об этом сердце начинало колотиться. Я снова и снова прокручивала в памяти, как бежала к Джошуа. В тот момент никто и ничто, даже рыщущая поблизости смерть, не помешали бы мне приблизиться к нему. Чего я стремилась добиться? Хотела ли все же насладиться свиданием, на которое не явилась и которое скрепило наше расставание? А чего ожидал Джошуа, идя ко мне, на что надеялся? В его взгляде, устремленном на меня, был прежний накал. Он боялся, как бы я не оказалась галлюцинацией. Он не забыл меня. Ему нужно было коснуться меня. И ко мне вернулось единственное желание: пусть он дотрагивается и дотрагивается до меня. Мне так хотелось снова пройти по пляжу и продолжить нашу встречу. Но как такое возможно через столько времени?

С того дня, когда я его покинула, прошло больше двадцати лет. Я упрятала Джошуа в самые дальние тайники своей души.

А теперь я вновь обрела его, и неистовая сила потянула меня к нему.

Да, я обрела его, когда умирала.

Лиза, не прерывая моего молчания, заставила меня съесть тарелку супа. Я согласилась, не возражая. Я не была голодна, но мне надо было восстановить силы, да и просто прийти в себя. За ужином Лиза наблюдала за мной, ждала, когда я заговорю и все объясню.

– Мне пора ложиться, – объявила я, когда она убрала со стола.

Лиза напряглась.

– Мне надо лечь, пойдем со мной, и можешь задавать любые вопросы.

Ее плечи расслабились, напряжение схлынуло. Перед тем как идти в спальню, я направилась к окну. Напротив горел свет, я различала за окнами движение, значит, он пришел домой и теперь наблюдает на расстоянии за мной, как делал это раньше, если каждый из нас был у себя. Я положила руку на стекло, словно посылая ему знак.

– Можешь погасить свет, Лиза, я сейчас.

Я не разрешила ей затворять ставни и задергивать занавески, что она проделывала каждый вечер перед сном. Я не закрывала окна с того дня, когда мы с сестрами перестали ночевать в общей спальне и каждая из нас обзавелась собственной. Я любила, чтобы меня будил свет дня, летнее солнце, ветер, дождь. Эта привычка окончательно закрепилась после встречи с Джошуа – так, думала я, я буду ближе к нему. Ну или не так далеко, во всяком случае.

Этим вечером я вернулась к себе прежней.

К Мадди.

Лиза уселась по-турецки в ногах моей кровати и нервно мяла руки.

– Тот, с кем ты встретилась на пляже…

– Джошуа.

– Отец Натана.

– Похоже на то…

– Он связан с летом, когда тебе было шестнадцать?

– Да, и со всеми последующими годами, вплоть до моих двадцати трех. Но перед тем как продолжить… я должна попросить у тебя прощения.

Она нахмурилась.

– Извини за риск, который я на себя взяла. Я за это заплачу, и ты за это неизбежно заплатишь.

Она печально кивнула.

– А еще, – тяжело вздохнув, продолжила я, – извини за твоего отца.

– Почему ты заговорила о папе? Не вижу связи.

– Скоро поймешь. Он очень много для меня значит, на этот счет у тебя не должно быть сомнений. Я любила твоего отца. Я и сейчас его люблю, тебе это известно, но…

– Мама, у тебя была первая любовь, с какой стати мне на тебя обижаться?!

– Джошуа гораздо больше, чем первая любовь. Он самая большая моя любовь и останется ею до моего последнего вздоха. Моя единственная и самая главная любовь… Его никто не смог превзойти, даже лучший из мужчин, даже твой отец.

У нее изумленно расширились глаза.

Какое же облегчение – наконец-то произнести это вслух, повторить еще раз. Моя любовь к Джошуа возвращалась из изгнания. Я больше не обязана ее замалчивать, как если бы ее не существовало. Как если бы Джошуа не был частью моей жизни.

– Ты больше никогда его не видела?

– Нет… ни разу с тех пор, как уехала отсюда.

– И Сюзанна с Анитой не знали, что он здесь живет?! С ума сойти.

Я невольно улыбнулась.

– Джошуа умеет, когда надо, сделаться невидимкой… Тенью… Подозреваю, что ему не очень-то хотелось встречаться с твоими тетями.

– И что ты почувствовала, поняв, что он здесь?

– Это невозможно описать… Мне трудно тебе об этом рассказывать, я боюсь обидеть твоего отца.

– Не волнуйся, мама… я привыкла к тому, что вы не вместе… Я уже большая девочка. Вы с ним очень близки… но в то же время я всегда удивлялась, почему ты не начала новую жизнь? Наверное, поэтому? Из-за него?

– Но и твой отец не построил ничего нового!

– Он женат на агентстве путешествий!

Мы обе громко и растроганно расхохотались.

– Но что он, Джошуа, сказал тебе на пляже? Он так же потрясен, как и ты? Думаешь, он все еще тебя любит?

Похоже, моя дочь настроена романтично. Ее горящие глаза это подтверждали.

– Мне кажется… и для него ничего не изменилось. И… и он назвал меня Мадди.

– Мадди?

– Он всегда называл меня только так.

Пока он не появился, я не знала, что такое любовь. Хотя мне было уже шестнадцать, ничего похожего на влечение я не испытывала. Несколько дней после нашей первой встречи мы сохраняли изрядную дистанцию и не перекинулись ни словом, а только часами пожирали друг друга глазами. Он скользил взглядом по моему телу, и я открывала для себя желание – резкое, мучительное. Ожидание его прикосновения причиняло боль, мне нужны были его рот, губы, руки, все его тело. Я терялась, не понимая, что со мной происходит. Мы были только вдвоем среди остальных, которые перестали для нас существовать. А потом однажды утром, когда я встала раньше всех, потому что сон меня покинул из-за Джошуа, занимавшего все мои мысли, я пошла на террасу встречать восход солнца. Он стоял у подножия лестницы. Ждал меня. Нисколько не раздумывая, полураздетая, я босиком сбежала к нему. Он улыбнулся и протянул мне руку, помогая спуститься с последней ступеньки. Мы наконец дотронулись друг до друга. Он просто шепнул: “Здравствуй, Мадди”.

– Потрясающая история, мама.

– Я не уверена в этом, Лиза… Я ведь не прожила всю свою жизнь с ним… потому что наш роман… Я ушла от него, Лиза, я ушла от него… И я не готова снова причинить ему боль. Если он все еще любит меня, как я его, то когда он услышит, что я вот-вот умру… – мой голос надломился.

– С ним случится то же, что с нами со всеми, мама, он будет раздавлен.

Мы бесконечно долго смотрели в упор друг на друга. Я протянула к ней руку, она изо всех сил вцепилась в нее.

– Сегодня вечером, мама, мы не имеем права плакать. Это прекрасная история, как бы ты к ней ни относилась… Расскажи мне о вас. Расскажи мне о нем… Я хочу познакомиться с ним…

Лиза унаследовала благородство своего отца и сейчас еще раз доказала это.

– Как же рассказать тебе о Джошуа?

Где взять слова, которые будут на уровне раскаленности наших отношений? Нас обоих унесло волной.

Восхитительной и разрушительной волной.

С ним я была надежно защищена и одновременно в опасности. Я шла по непрочной и не кончающейся проволоке. Моя метаморфоза совершенно сбивала с толку родителей и сестер. Все представления моих родных обо мне в одночасье разлетелись в клочья. До Джошуа я была маленькой девочкой, а после нашей встречи перед ними предстала женщина, мгновенно превратившаяся во взрослую, отчаянно влюбленная, страдающая без сердца и тела любимого, если его не было рядом. С другой стороны, им оставалось только принять эти перемены, поскольку они понимали, что я – пока еще – это я, пусть и освободившаяся от всех пут и признаков робости. С Джошуа я самоутверждалась, верила в будущее, в себя, в него, в нас.

Между нами все развивалось очень быстро, очень мощно, на очень высоком уровне. Наши тела притягивало друг к другу, словно намагниченные, наша музыка вела перекличку, наши души перетекали одна в другую от единственного взгляда в лихорадочной тишине. Мы делали друг друга сильнее, восполняли все, чего другому не хватало, и одинаково пылко восхищались друг другом. У меня была власть над ним. У него была власть надо мной. Мы зависели один от другого, и каждая разлука между школьными каникулами переживалась нами как пытка, от которой наше взаимное притяжение становилось лишь мощнее. Все, в чем мы нуждались, – это всегда быть рядом, играть вместе на рояле и окончательно стать единым целым. Даже расставаясь, мы продолжали быть недосягаемыми для внешнего мира. Несокрушимыми в нашей любви. Сюзанна и Анита все время пробовали воззвать к моему разуму, заставить спуститься с небес на землю, но в результате я только отдалилась от них. Я не допускала никакой критики, противилась любой попытке поставить нашу любовь под вопрос, отметала самые невинные замечания и уж тем более сомнения.

Я закончила школу, мне исполнилось восемнадцать лет, и я приняла радикальное решение, никому не позволив остановить меня: я ухожу из семьи, чтобы жить с Джошуа. Он же просто поставил свою мать перед фактом.

Несмотря на слезы, крики, драмы, в конце концов разлучившие нас, это были самые прекрасные годы моей жизни, посвященные двум нашим страстям – любви и музыке. Благодаря своей фамилии, Джошуа к тому времени был уже вхож в музыкальную среду, и он сделал так, чтобы мою игру услышали. Но при этом скрывал нашу связь, пока я не заслужила признания. Он не сомневался, что я отвергну любые поблажки, которые могло бы обеспечить имя его отца. И он уважал меня за такую позицию. Благодаря Джошуа, я стала гордой и наконец-то согласилась признать за своим эго право на собственное место. Я сумела пройти крещение огнем. Очень скоро мой талант оценили по достоинству, и вовсе не из-за моей связи с Джошуа. Я существовала как независимая величина. И тогда стартовала наша карьера профессиональных пианистов, хоть мы и были еще очень юны. Мы всегда выступали в одних и тех же местах, чтобы никогда не расставаться, и часто играли дуэтом. На сцене два наших рояля объединялись, словно две части единого целого: музыка уносила нас в наш собственный мир, мы играли, не отрывая друг от друга взглядов.

– С ума сойти, мама, просто потрясающе… Ты действительно выступала с концертами? Где?

– Да всюду… Свое первое кругосветное путешествие я совершила не с твоим отцом, а с Джошуа.

– У тебя что-то осталось с тех времен? Фотографии? Видео? Покажи мне.

– Я избавилась от всего… было слишком тяжело… я никогда бы из этого не выбралась, будь у меня хоть малейшая возможность снова все увидеть или услышать. Я прежняя исчезла. Вычеркнула себя из мира музыки и из жизни Джошуа. Именно потому я больше никогда сюда не возвращалась и, главное, ни разу не коснулась пальцами клавиш. Ты не можешь себе представить, как глубоко я провалилась, какую тяжелую травму нанесла твоим бабушке и дедушке, твоим теткам. Мне понадобилось десять лет, чтобы вынырнуть на поверхность и перестать быть собственной тенью…

Я вернулась домой к родителям, уничтоженная и полная стыда. Разрушенная страстью, от которой сбежала. Сломленная мощью отношений, от которых сама отказалась. Мама и папа были чудесными людьми, идеальными родителями: они простили мне и мое отдаление, и безумие влюбленности, они распахнули передо мной дверь своего дома, были терпеливы, лечили меня своей деликатной любовью, ни о чем не спрашивая и не пытаясь доискаться, кто вынудил меня совершить немыслимое. Что до Сюзанны и Аниты, они потребовали, чтобы я все объяснила, хотели услышать о событиях, заставивших меня оставить Джошуа. Они хорошо относились к нему, но всегда сомневались в его цельности и опасались его слабостей. Поэтому они, не колеблясь, расковыряли рану. Со временем я начала их понимать, они хотели спасти меня от этой одержимости, излечить от невероятной и болезненной страсти, грызущей меня. Правда, они очень быстро поняли, что так я уже никогда больше не полюблю и что мне будет невероятно трудно, если не невозможно, еще раз поддаться чувствам.

Единственным человеком, которому я описала эту историю, был Васко. Как я говорила Лизе, Васко был в курсе всего, вплоть до мельчайших подробностей. Когда стало очевидным, что между нами что-то зарождается, меня с умноженной силой настигли воспоминания о Джошуа. Его лицо, запах, голос преследовали меня, стоило Васко ко мне приблизиться. Чтобы избавиться от этого бремени, быть честной с Васко и предоставить ему возможность осознанно сделать выбор, остаться со мной или отдалиться, я все ему рассказала. И он ответил с присущей ему восхитительной простотой: “Никогда не слышал о такой любви, какую пережила ты. Я не потребую и не буду ждать от тебя такой же”.

– Почему ты бросила его, мама?

При воспоминании о той фатальной минуте и последовавшем за ней мучительном решении я едва не завопила.

– Ты услышала красивую, невероятную, потрясающую часть истории страсти… Но у нее есть и мрачная сторона. Ия прошу тебя оставить мне право на этот секрет. Секрет моего расставания с Джошуа. Пожалуйста…

– Всего один вопрос.

Я сдалась и кивнула.

– Это он виноват, он сделал тебе больно? Из-за этого между вами все было кончено?

– Джошуа категоричен и бескомпромиссен, но никогда-никогда, клянусь тебе, он не поднимал на меня руку. Нам причинил зло, много зла, один человек. В особенности ему, Джошуа, ты даже не можешь себе представить, каким большим было это зло. И тем лучше, что не можешь.

– То есть, покинув его, ты все потеряла?

– Не согласна, ведь у меня есть вы – ты и твой отец.

– Мы же не говорим обо мне и папе, мы говорим о тебе! Ответь мне, мама.

– Я похоронила все – и Джошуа, и музыку – в глубинах своей души. Я отказалась от той, кем была, и стала другой – чтобы выжить.

– Это нечестно.

– Это жизнь… Я сделала выбор и несу за него ответственность. Ия была счастлива. Ты моя самая большая радость.

Она вскочила и заходила по комнате, погруженная в мысли. Время от времени она бросала на меня взгляд. Потом опять села рядом со мной, потянулась к моим рукам и сильно-сильно их сжала.

– Я очень хочу попросить тебя об одной вещи. Я больше не буду задавать вопросов. Ты и так много мне рассказала… Но я хочу, чтобы ты была счастлива еще один раз.

К чему это она?

– Пойди к Джошуа, сыграй с ним на рояле. Ты имеешь право на праздник, перед тем как уйти… ты не можешь отказаться от этого подарка…

Я задрожала. Она требовала от меня слишком многого. Невозможного.

– Я не могу… я разучилась играть…

– По-моему, это не так, мама. Я только что догадалась, откуда взялась одна из твоих привычек, которая с детства привлекала мое внимание. В те редкие моменты, когда в доме звучала музыка, твой взгляд затуманивался, а рука начинала грациозно танцевать в воздухе.

Она уловила так и не покинувший меня рефлекс, выстоявший, несмотря на мою борьбу с ним и старания его изгнать.

– Может, я еще сумею взять несколько нот или сыграть детскую пьеску, но я тебе объяснила, что…

– Ты не хочешь причинять ему страдания, я это уже слышала, но мне наплевать, будет он мучиться или нет! Ты скоро умрешь, мама, так что не отказывайся от любви, которую он может тебе дать.

– Я уничтожу его, Лиза… ты не знаешь его так, как я.

– Пусть он сам выбирает, погибать ему или нет. И хочу тебя предупредить, мама, я категорически против нашего отъезда отсюда.

Дочка прочла мои мысли: я приготовилась звонить сестрам или Васко и просить, чтобы они завтра же приехали за нами и увезли меня подальше от Джошуа. Вопреки моему самому сильному тайному желанию – быть перед смертью с ним.

– Я принимаю возможность того, что ты умрешь вместе с ним. Но я не прощу себе, мама, если ты лишишь себя этого человека, которого никогда не переставала любить. Как я потом посмотрю сама себе в глаза? Ты думаешь, я смогу вернуться сюда, наплевав на то, что он здесь?

Глава двадцать первая

На восточной стороне пляжа

Рассвело. Начинался новый день. День с ней. Она спала? Ей снилось, что мы вместе? Мне больше не нужно было погружаться в сон, чтобы видеть ее и мечтать о ней. Теперь я мог отпустить свои желания на свободу.

Как же трудно было дать ей уйти. Я кусал губы, чтобы не завопить, когда она скрылась. Меня настигла прежняя боль. А ведь мы давным-давно не были так близко друг к другу. Только это чересчур быстро закончилось. Слишком большое разочарование. Вот она со мной – и тут же ускользнула. Я снова засомневался в ее реальности. Я тянулся к ней всем своим существом, застыв под дождем на пляже. Я не соображал, что со мной происходит, и позволил Натану утащить меня в дом. Как только он оставил меня в покое, я застыл у окна и принялся рисовать ее в воображении. Чуть позже я ее заметил – свет в доме очертил ее силуэт, ее голова была повернута в моем направлении, и моя взвинченность немного отступила. Она была там. Действительно там. Ради меня. Не отвечая на вопросы сына, я сел за рояль.

Я играл несколько часов без перерыва и все время неудержимо поворачивал голову в сторону запада. Мой рояль как будто был ее телом. Мои руки были на ней. Я прикасался к ее коже. Ее тепло согревало меня. Я всю ночь занимался с ней любовью. Ее присутствие снова превратило меня в мужчину. Других женщин, включая Кароль, уже долгие годы было недостаточно, чтобы подавить воспоминания о ее теле, неотступно преследовавшие меня. Все остальные были пресными, холодными, неинтересными, лишенными страсти. Мое тело угасло. С какой стати притворяться?

Только Мадди делала меня живым, она была единственным источником моего желания и моего наслаждения. Она дарила мне свет, мир, равновесие. Стоило ей появиться рядом, а мне ощутить ее присутствие, как мои демоны отступили. С Мадди я был свободен от всего и всех: моих родителей, моей боли, моих страхов. Она открыла для меня мир нежности. Заставила поверить в любовь.

Я был обязан сохранять спокойствие, чтобы медленно смаковать этот дар богов. Возможно, кстати, среди них найдется тот самый, кто осчастливит меня своей милостью, удостоит своего прощения и дарует мне право на искупление? Тогда он подвергнет меня проверке. Оценит надежность моего терпения. Мадди была потрясена нашей встречей: я вспоминал, как вчера вечером она дрожала и все больше и больше бледнела, полная страха и изумления. Она показалась мне такой уязвимой, ей словно трудно было устоять на ногах.

Неужели она сомневалась в нашей любви? Я буду напоминать о ней, сколько понадобится. Теперь мы снова вместе, и у нас гораздо больше времени, чем несколько дней или недель. Она в своем доме. Я в своем. Как когда мы были юными. Чувство радости было мне практически чуждо, но теперь я радовался возможности заново насладиться началом нашей истории.

Вся жизнь была у нас впереди.

– Ну ты достал, папа! Играть всю ночь напролет! Пришлось вставить беруши, чтобы поспать.

Ворвавшийся в комнату Натан грубо вернул меня к реальности. Я бросил на него совершенно обалдевший взгляд, и он покачал головой, поскольку мой вид – отец, полулежащий на рояле и отрешенно улыбающийся, – одновременно насмешил и раздосадовал его. Я наблюдал, как он разгуливает в шортах по гостиной, потом направляется на кухню. Он налил кофе в две чашки, дверцы шкафов открывались и закрывались, в раковину потекла вода.

Что он затеял?

Он вернулся, с вызовом посмотрел на меня, поставил полные чашку и стакан на рояль – я это запрещал, боясь, что пострадает инструмент, – и сунул мне под нос раскрытую ладонь.

– Вчера вечером ты не принял свое лекарство, и сегодня утром я тебе не позволю снова не принять его.

Я уставился на таблетки с гримасой отвращения.

– Я в них больше не нуждаюсь.

– У тебя лицо невменяемое, мне не нравится, когда ты такой. Так что ты их проглотишь, и не вздумай спорить. И если потом за тобой понадобится проследить, я даже в душе тебя не оставлю и помешаю вызвать рвоту, чтобы избавиться от них.

Я засмеялся, чтобы скрыть, как меня растрогало проявление его любви.

– Ладно-ладно, только минимальную дозу. У меня уже давно не было такой ясности в мыслях. Можешь мне поверить.

Химические препараты ничего не изменят в происходящем. Натан долго в упор изучал меня, удивленный, сбитый с толку моим замечанием. Если я не ошибался, он казался почти смущенным.

– Что с тобой случилось на пляже, папа? Ты какой-то странный, но при этом, ты… не могу подыскать точное слово… скажи сам?

Я встал, сдавил пальцами его затылок и прижался лбом к его лбу. Потом вздохнул глубоко и с облегчением. Мне теперь настолько лучше дышалось.

– Я вновь обрел себя, сын. Теперь все будет хорошо.

Глава двадцать вторая

На западной стороне пляжа

Яркое зимнее солнце в разгар дня заливало пляж. Я ждала, чтобы его лучи пронизали каждую клеточку тела и мне стало теплее. Мне было все труднее согреться. Я исчерпала запасы энергии, когда пошла навстречу Джошуа. Как я и подозревала, за это сразу же пришлось расплачиваться, и плата была на уровне случившегося потрясения. Я навредила себе, причем сильно, лишив себя скольких-то дней оставшейся мне жизни. Но я приняла это и ничуть не сожалела о сделанном, раз Лиза меня простила.

Три дня я пролежала, прикованная к постели, не в силах покинуть ее дольше, чем на несколько минут. Я ела совсем мало, причем мне приходилось заставлять себя, чтобы дочка не волновалась. Тем не менее я пока не была готова звать сестер и Васко ей на подмогу, чтобы она не оставалась одна в роковой момент. Если я их позову, значит, конец вот-вот наступит…

Сегодня в ярко-голубом небе не было ни облачка, а само оно было невероятно глубоким – стоило всмотреться в него и сразу догадаешься, что на улице царит ледяной холод. При этом солнце светило настолько ярко, что проникало вглубь дома и освещало его. Обычно мы включали свет в хижине Софи уже в середине дня. Но не сегодня.

В доме напротив гостиная была залита солнцем, которое наверняка отражалось роялем и делало его еще красивее. Еще более гипнотизирующим. Подобных роялей я не встречала никогда. Он, этот черный рояль, самый главный спутник Джошуа, все эти годы следовал, естественно, за ним. В те давние времена я была единственной, кому разрешалось приближаться к роялю и дотрагиваться до него.

Кого наделили этой привилегией после меня? Мать его сына? Была ли она пианисткой? Кто, кроме пианистки, мог привлечь Джошуа? Кто мог заставить его стать отцом? Я отбросила эту мысль, не подпуская к себе противный душок ревности. С какой стати мне ревновать? Я его бросила, я его покинула. У меня самой есть дочь, и я сама позволила другому телу заменить его тело.

Играет ли на фортепиано его сын? Научил ли он его? Он такой же виртуоз, как отец и еще раньше дед? Продолжил ли Джошуа традицию? Не уверена. Груз, возложенный отцом на его плечи, бывал иногда таким тяжелым, что Джошуа сгибался под гнетом ответственности. Я рискнула понадеяться, что он подарил своему сыну всю любовь, на которую способен. Какой отец из него получился? Нашлись ли у Натана ключи, чтобы расшифровать его? Джошуа всегда был таким скрытным и с оголенными нервами… Как он пережил годы после нашего расставания и в особенности после смерти матери?

Мать Джошуа возненавидела меня в ту же секунду, как увидела. Эта немыслимо красивая женщина сразу подавила меня своим опасным умом, хитростью и изворотливостью, болезненно собственнической любовью к сыну, а также бессчетными оскорблениями, смысл которых был мне не всегда понятен. Я все перепробовала: становилась невидимкой, училась отвечать ей, самоутверждалась, умасливала ее, обещая, что не буду пытаться занять ее место рядом с сыном, поддакивала ей. Я даже готова была подчиниться ей и все терпеливо сносить… если бы это помогло избавить Джошуа от проблем. Она неоднократно пользовалась мной и моей наивностью, демонстрируя свое искусство разыгрывать трагедии и заставляя поверить, будто я завоевала несколько крох ее симпатии. И все лишь ради того, чтобы затем успешнее сокрушить меня.

Я воровка, которая крадет у нее вещь, принадлежащую ей по праву, – именно так она воспринимала своего сына. Раньше меня окружала только любовь, а здесь я узнавала жестокие и разрушительные отношения. Кто причинит больше зла другому – вот к чему все сводилось. Однако Джошуа, уважая память отца, покорялся, уступал материнским капризам. И делал это, пока не появилась я.

Когда мы решили, что я буду жить у них, она слетела с катушек: вопила, ругалась, шантажировала самоубийством – как он объяснил, это один из ее привычных приемов. Он припугнул, что окончательно покинет ее – я догадалась, что и он не впервые прибегает к такой угрозе, – и она смирилась, почувствовав, что сын настроен серьезно и на этот раз не блефует. Теперь он не один противостоял этой женщине. С ним была я, и я его поддерживала, успокаивала.

На какое-то время она утихомирилась, перестала оскорблять меня и меньше провоцировала Джошуа, опасаясь, как бы он не совершил роковой шаг. Я вспоминала на редкость свирепые стычки между ними. Она с искренним наслаждением швыряла, что под руку попадется, в его рояль, он нервничал, а она получала удовольствие, наблюдая, как он взрывается в моем присутствии, и надеясь, что его поведение раз и навсегда отпугнет меня. Она хотела поселить во мне страх. Вызвать отвращение к Джошуа. Отдалить меня от него. Я всегда была готова заслонить своим телом магический инструмент, а Джошуа вклинивался между матерью и мной, чтобы она не попала в меня. Что на самом деле и было ее основной целью, кстати.

Я могла влиять на него и потому у меня получалось его успокоить, напоминая, что она никогда не сумеет нас рассорить.

“Только смерть разлучит нас”, – повторяла я.

На что он всегда отвечал: “Только моя смерть сможет нас разлучить, поскольку я не переживу тебя”.

Джошуа тем не менее никогда не рисковал оставлять меня наедине с ней. Когда куда-то шел он, я выходила с ним. Когда куда-то шла я, он оставался и следил за матерью. Он постоянно повторял: “Ты не знаешь, на что она способна: как только я повернусь к ней спиной, она, не раздумывая, причинит тебе вред”. Его паранойя набирала силу, но время от времени мы скрывались в мире музыки, все чаще отсутствуя дома. Мы затягивали свои поездки, чтобы блаженствовать наедине, наслаждаясь мирной атмосферой нашей близости. Когда мы были вдали от его матери, Джошуа сбрасывал напряжение, становился счастливым, веселым, увлеченным. Я открывала для себя его новые грани и начинала еще сильнее любить его. Он, конечно, всегда был и оставался истерзанным человеком, но временами прибегал к иронии, сарказму и провоцировал меня, чтобы снова и снова соблазнять, как если бы в этом была необходимость. Я кайфовала, получая удовольствие от всех проявлений его характера.

С годами нам становилось все труднее возвращаться домой: то, что мы там находили, пугало. Мать Джошуа встречала нас в жалком состоянии, пропитанная алкоголем и напичканная таблетками, в разоренном доме. Она кружила вокруг рояля – впрочем, нетронутого – с дьявольским хохотом, впившись взглядом в Джошуа, и поглаживала инструмент, повторяя: “Его ждет та же судьба, что и твоего отца…” Джошуа был готов броситься на нее, но я его удерживала.

Тем не менее Джошуа четко оценивал границы собственных возможностей. Он считал, что сделал для матери, что смог, и отказывался подвергать нас опасности. Впереди нас с ним ждало счастливое будущее, и он не собирался позволить матери его отравить. В понимании Джошуа время уступок продлилось слишком долго. Он начал теряться. Мы оба начали теряться.

Однажды вечером после очередного скандала он объявил ей, что мы уже завтра уедем из дома навсегда. Она встала с дивана, выпила залпом стакан и подошла к сыну, ухмыляясь.

– Тогда я спрыгну! И ты будешь виноват…

– Давай! Давай! Спрыгни уже наконец и оставь нас в покое! – заорал он.

Он был на пределе, а я настолько притерпелась к ее выходкам, что даже не реагировала, а лишь посмотрела ей вслед, когда она пошла к скале. После долгих минут тяжелого молчания мы все-таки направились за ней. Как делали это всегда. Было темным-темно, огромные тучи скрыли луну. Порывами налетал холодный ветер. Зрелище, которое она нам приготовила, заставило нас застыть в нескольких метрах от нее. Она, словно привидение, танцевала на краю пропасти. Заметив нас, она остановилась, наклонила голову и уставилась на нас, как если бы не понимала, что происходит.

Во взгляде, направленном на нас, плясали ее собственные демоны, и он был полон тоски. Джошуа протянул ей руку.

– Давай, мама, пойдем домой.

Она улыбнулась, сделала шаг к нам и прямо перед нами в леденящей тишине потеряла равновесие. Я прижала руки ко рту, не давая вырваться крику. Джошуа окаменел от ужаса и не шевельнулся, не попытался подхватить ее.

– Мама, о чем ты думаешь?

Лиза наклонилась надо мной, окутав сладким теплом.

– Ни о чем, – соврала я. – Любуюсь морем.

Она уткнулась в мои волосы.

– Оно такое красивое, – прошептала она. – Я даже не подозревала, что еще где-то, кроме тех мест, куда вы с папой меня возили, у моря может быть такой цвет.

– Здесь оно изумрудное. А летом временами бывает совсем прозрачным, как на островах… правда, чуть похолоднее.

Она засмеялась, и этот мелодичный звук наполнил меня счастьем. Случилось то, чего не бывало уже много лет: в моей голове запели ноты, я закрыла глаза, и перед ними стала проступать нотная запись.

Ключи: “соль”, “фа”. Четвертные, восьмушки. Паузы. Аккорды.

– Пообещай мне вернуться сюда этим летом, – попросила я.

– Я бы так хотела поплавать с тобой, мама.

Для нас обеих было очевидно, что это лето я не увижу. Не прикоснусь к нему даже кончиком мизинца.

Месяцы превратились в недели.

А недели в дни.

И моя плоть, вернее то, что от нее осталось, подтверждала это.

– Ты будешь вспоминать обо мне, и я буду совсем рядом… Позволь мне представить, как ты бежишь к морю… Ты вскрикнешь, когда твоя ступня погрузится в воду, сразу зайти не отважишься, а потом бросишься в волны, потому что не устоишь перед их зовом.

– Я постараюсь…

Я взяла ее руку и поцеловала запястье.

– Ой, Натан на пляже, – обрадовалась она. – Пойду поздороваюсь с ним. И надо сообщить его отцу, что ты пока здесь! А еще я хочу узнать, как он там, после того как снова встретил тебя!

Она вскочила с кровати. Меня настолько удивила Лизина реакция, что я не сумела ее остановить. Я лежала не шевелясь, пока она надевала черную шерстяную куртку и оборачивала шею большим белым шарфом. Она поцеловала меня в щеку. На террасе ветер разметал ее волосы и бросил ей в лицо, а она улыбнулась. Лиза легко побежала по лестнице. Какая у меня красивая дочка! Вот и еще одна картинка, которую я мечтала сохранить по ту сторону.

Сцена, разыгрывающаяся на моих глазах, очаровала меня. Моя дочь окликнула его сына, он повернул голову, просиял и пошел к ней. А я опять погрузилась в прошлое. Как если бы передо мной на экране прокручивали фильм про наши с Джошуа встречи. Лиза похожа на меня, все так говорят. Натан – вылитый отец. После небольшого колебания он осторожно поцеловал мою дочь. Джошуа бы не колебался. Натан предложил Лизе подойти ближе к морю – и тут я перестала их видеть. Теперь я видела нас, Джошуа и себя. Наблюдал ли он сейчас за той же сценой, что и я? Проживал ли заново наши воспоминания?

Лиза и Натан шли по пляжу, вместо нас, они что-то обсуждали и иногда улыбались друг другу. Он все время смотрел на нее, она украдкой бросала на него взгляды, сохраняя некоторую загадочность. Неужели они сейчас создают свой личный, принадлежащий только им двоим кокон? Но это же невозможно. История не может повториться. Говорят ли они о своих родителях? Что известно Натану о моем существовании? Слышал ли он раньше обо мне?

С тех пор как силы начали стремительно покидать меня, а я тщетно призывала их вернуться, я переходила с кровати в кресло у окна и обратно и, главное, не могла преодолеть расстояние, разделяющее нас с Джошуа. Беспокойство мешало мне поддаться своему и Лизиному эгоизму. Я хотела защитить Джошуа и ради этого была готова удовольствоваться мыслью о том, что он совсем рядом, так близко, как не был более двадцати лет. Все время вспоминать и заново переживать нескольких волшебных мгновений на пляже? Пожалуй, я бы этим удовлетворилась.

Но когда дочка отступала и ничего не говорила, за дело брались сестры. Я не сумела скрыть от них свою встречу с Джошуа. В любом случае, не признайся я, это бы наверняка сделала Лиза. Сюзанна и Анита заохали и заахали, сначала испугавшись, что я вернусь к нему. Однако очень быстро успокоились и возблагодарили богов за такой щедрый подарок. И ринулись выведывать подробности.

“Как он? Сильно постарел? Что он тебе сказал?

Он по-прежнему называет тебя Мадди?”

Они регулярно слали сообщения, приказывая “мчаться” к нему, к моему последнему счастью.

Мои оборонительные укрепления рушились одно за другим.

Последний удар по моему сопротивлению нанес Васко, сколь невероятным это ни покажется. Накануне он позвонил мне, как делал это ежедневно. Меня сразу выдал мой лихорадочно звучащий голос. Васко читал меня, как открытую книгу.

– Мадлен, ты что-то от меня скрываешь… и это не имеет отношения к твоему здоровью…

– О нем уже поздно говорить!

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Ну и? Не вынуждай меня спрашивать у Лизы.

Я вздохнула, расстроившись, что меня так легко раскусить.

– Помнишь, ты предупреждал, что я здесь не найду ничего связанного с прошлым… Я тоже так думала… Так вот, мы оба ошиблись.

– Черт! – вырвалось у него после секундного молчания. – Он там?

– Да-

– Могу я спросить, почему ты до сих пор болтаешь со мной по телефону, вместо того чтобы быть с ним? Ты только что сама напомнила, что тебе некогда терять время!

– Не хочу слышать это от тебя, Васко! Ты единственный на всей земле, кто имеет право злиться на то, что он совсем рядом!

– Так вот, я совсем не злюсь. Я тебе говорю, нет, я велю тебе идти к нему. Мадлен, мы достаточно подробно все обсуждали. Наша семья была не тем, что нужно каждому из нас, ты не создана для меня, я не создан для тебя. Но нам вдвоем удалось организовать самое что ни на есть красивое приключение, стать родителями Лизы, отчаянно полюбить друг друга, хоть любви между нами и не было. Его ты любишь любовью, которую мне никогда не будет дано понять, потому что она выше моего разумения и вообще непостижима. Так что будь счастлива с ним, сделай мне такой подарок. И ему тоже.

– Но он будет страдать…

– Как и все мы. Яс ним не знаком, но, окажись я на его месте, я захотел бы воспользоваться каждым мигом, каждым вздохом до того, как потеряю тебя.

Я вытерла слезы, когда Натан и Лиза подходили к нашей лестнице. Лиза начала по ней подниматься и исчезла из моего поля зрения. Я не отрывала глаз от Натана, но при этом видела на его месте Джошуа, а Натан наблюдал за идущей по ступенькам Лизой и сиял улыбкой. Лизина тень добралась до террасы. Она глянула вниз, мечтательно улыбнулась, помахала Натану и вошла в дом, не произнеся ни слова. Ее молчание начало меня пугать.

– Как он?

Она хитро покосилась на меня.

– Цитирую его сына: “Мой отец безумен, но в последние несколько дней он полон энтузиазма, и это круто! ”

У меня прервалось дыхание. Неужели возможно быть затопленной таким громадным счастьем и одновременно безутешной печалью?

Глава двадцать третья

На восточной стороне пляжа

Мадди сопротивляется. Почему? Она вышла ко мне на пляж – разве это не означает, что она меня простила? Сколько бы она ни растягивала связывающую нас нить, в конце концов Мадди все равно ко мне вернется. Это неизбежно. Любое сражение с нами обречено. Самый большой шаг уже сделан. Она приняла наши свидания у окон. И тем не менее я был озадачен. Во всем, что касалось нас, Мадди всегда проявляла нетерпение. Совсем как я, она тоже отказывалась действовать разумно. Она бы не пришла, если бы не была готова начать нашу историю заново с той точки, в которой все остановилось.

Я наверняка что-то упустил или чего-то не понимал.

С тех пор как она опять следовала за мной – пусть и с другой стороны пляжа, – мной овладело возбуждение. Сколько уже лет я не писал музыку?

Чем дальше отступали воспоминания о Мадди, тем труднее было сочинять. Ноты больше не приходили ко мне. Из-за ее отсутствия они иссякли. Мадди вывела меня на дорогу творчества. Она питала мою душу. Была источником всего. Без нее у меня ничего не получалось. Вера в себя отказала мне. Шло время, и вдохновение постепенно покидало меня. А потом окончательно исчезло. Я мог исполнять только чужие произведения, но не свои. Не наши.

Новая встреча с Мадди освободила меня. Я был ее пленником. Однако стоило мне увидеть ее, и цепи, сковывавшие меня после нашего расставания, разорвались.

Я сочинял, я играл.

Я шлифовал написанное.

Играл, сочинял.

Снова и снова. Безустанно.

Биение сердца замедлялось, я прикрывал глаза – и перед ними появлялась партитура, я слышал мелодию. И я выкладывал на нотный стан все слова, которые должен был прошептать ей, написать для нее в эти последние годы. Листы нотной бумаги разлетались вокруг меня, планировали на рояль, на пол. Время от времени я на миг поднимал голову, и руки роняли карандаш или отрывались от клавиатуры.

Я оглядывался по сторонам.

Мне нравилось все, что меня окружало.

Мой рояль. Ноты. Я. Для нее.

Все было для нее.

Никто, кроме нее, не сыграет эту музыку. Она расскажет ей о годах страданий из-за нашей разлуки. Поведает о боли, причиненной жизнью вдали от нее, о боли, которую я вытерпел. Я сочинял историю своих страданий, но при этом все время пребывал в эйфории. Во мне бушевал адреналин.

Мы сыграем эту вещь в четыре руки.

Она и я.

Как прежде.

Как должны были исполнять ее всегда.

Натан не сдерживал мое творческое безумие. Напротив. Он помогал мне. Кормил меня. Когда изнуренный я падал на диван посреди дня или ночи, он накрывал меня пледом. Не прикасаясь к листам, которые я разбрасывал вокруг, он приносил нотную бумагу, чтобы она всегда была у меня в запасе. Уважал мое желание ограничиться минимальной дозой психотропов. Подавал стаканы с алкоголем. И не пытался вмешаться в музыкальную дуэль, которую я вел.

Он заворожено наблюдал за мной. Когда я ненадолго покидал свой мир, где были Она и музыка, я встречал полную любви улыбку сына, отвечал на нее, и она еще больше электризовала меня. Ни разу за всю свою жизнь он меня таким не видел. Мне это не нравилось, но я гордился тем, что он узнает одну из сторон моей личности, до сих пор скрытую от него. Когда меня не станет – совсем нескоро, теперь я был в этом убежден, – он будет меня вспоминать и таким тоже. Он сохранит память о своем отце – гармоничном, счастливом человеке, который стремился к цели, превосходящей по масштабу его самого. Быть может, это сотрет образ деградирующего неудачника?

Ничто меня не останавливало: ни усталость, ни голод, ни боли в суставах. Я хотел закончить до того, как Мадди пойдет ко мне по пляжу. Я подарю ей полную партитуру.

Нашу завершенную симфонию.

И неважно, что приходится лезть из кожи вон. Да хоть бы я и сдох от усталости.

Звук, которого здесь не должно было быть, отвлек меня. Интересно, что это было? Звонок входной двери! Мне ведь никогда никто не звонит. Что и к лучшему. Я позвал Натана, чтобы он все выяснил. В ответ молчание. Где же он? Этот ужасный звук меня раздражал. Я приготовился крикнуть сыну погромче, но тут вспомнил, что он вышел в море на весь день, предварительно убедившись, что я могу пробыть несколько часов один.

Я решил не вести себя как дикарь, а продемонстрировать Натану, что мне по силам быть нормальным человеком. Я захотел порадовать его и, когда он вернется, рассказать, как вежливо я поговорил с визитером, позвонившим в дверь в воскресенье.

Я встал с табурета, и у меня ушло несколько секунд на то, чтобы восстановить равновесие в вертикальном положении. Я инстинктивно поднял глаза на западную оконечность пляжа.

Свет горел, и я представил, как Мадди смотрит на мой дом.

Скоро… ты будешь здесь…

– Сейчас, сейчас! – заорал я и подумал, что тон мог быть и полюбезнее.

Окостеневшее тело вызвало гримасу боли.

– Что такое? – спросил я, открыв дверь.

От удивления я сделал шаг назад, но продолжал контролировать свои реакции, хоть это и давалось мне с трудом. Напротив меня стояла та, кого я принял за Мадди. Галлюцинация, оказавшаяся реальностью. Ее дочь. Та же загадочная робость во взгляде, который отдавал лишь то, что хотел, и умел, если надо, сделаться непроницаемым.

– Здравствуйте, месье.

Высота ее голоса отличалась от материнской. Будь она певицей, у нее было бы сопрано. У Мадди было контральто. На лице гостьи читался страх, а я напряженно оценивал ее, выискивая черты сходства с любовью моей жизни. Надо было срочно взять себя в руки.

– Мадемуазель, чем я могу быть вам полезен? Возможно, вы заблудились?

Если она и дальше будет так мять пальцы, в конце концов один из них сломается.

– Э-э-э… вовсе нет… на самом деле… я… я знаю, кто вы.

– Да что вы?! И кто же я?

– Ну, я имела в виду… Натан мне сказал, кем вы были. Знаменитым пианистом.

На мой счет ее просветил мой сын. Но не Мадди. Странно и загадочно.

– Очень мило с вашей стороны. Вы просто пришли меня поприветствовать? Потому что, если вам нужен Натан, его дома нет…

– Нет… вообще-то мне нужны вы… м-м-м… я хотела с вами познакомиться.

Она провела по лбу дрожащей рукой. Любопытство заставило меня позволить себе запретное.

– Здесь холодно, зайдите в дом. Садитесь и все мне объясните. Должен признаться, что плохо вас понял.

– Я не хочу вам мешать.

– Входите!

Я рявкнул на нее, словно зверь. Пропустив ее вперед, я последовал за ней. Она робко пересекла прихожую. Ее взгляд метался справа налево и обратно, она пыталась незаметно осмотреться. Ей явно было неловко. Переступив порог гостиной, она ненадолго застыла на месте, сосредоточенно изучая мой рояль. Потом двинулась к нему, словно зачарованная. Глубоко вздохнула и заинтересовалась окном, выходящим на запад. В курсе ли Мадди, что ее дочь со мной?

– Ой… Не могу поверить…

Она показала пальцем на свой дом. Мне не пришло в голову, что ей ответить.

– Да что вам надо? – мои слова прозвучали еще более грубо.

Она выпрямилась, отбросив позу жертвы, и повернулась ко мне лицом. Девчонка вдруг полностью преобразилась. Сначала она показалась мне хрупкой, теперь в ней открылась поразительная сила и вера в себя вопреки серьезному надлому, природу которого я не сумел распознать. Она настойчиво и не торопясь старалась создать мнение обо мне. Окинула внимательным взором с ног до головы, задержала его на глазах, пытаясь расшифровать мои мысли.

– Как вас зовут, мадемуазель?

Я повел себя вежливо только потому, что она дочь Мадди. Другая на ее месте так и осталась бы за дверью.

– Лиза, месье.

– Отлично, Лиза. Называй меня Джошуа, а не месье. Чем я могу тебе помочь?

Не надо было подпускать ее так близко. Она наверняка что-то задумала.

Когда у тебя есть слабое место, ты уязвим.

Она зашагала по комнате, едва не задела рояль, но не дотронулась до него, одновременно следя за тем, чтобы не наступить на разбросанные по полу исписанные нотами листы. В конце концов схватила один из них. По взгляду, брошенному на него, я догадался, что она не умеет читать ноты. Неужели Мадди не научила ее играть на пианино? Не могу представить, чтобы она не разделила свою страсть с дочерью. В отличие от меня, у нее не было причин отказывать себе в этом. Хотя девочка была неспособна прочесть ноты, увиденное как будто растрогало ее. Она медленно подошла ко мне и протянула исписанный лист, настороженно наблюдая за мной.

– Это вы написали?

– Именно так. Я как раз сейчас пишу музыку.

– Для кого?

Она не спросила “для чего”. Ее вопрос был “для кого”. Смысл совсем другой. Я посмотрел на нее. В глубине души я понимал, что бесполезно с ней лукавить.

– Для женщины, которую люблю.

Едва заметная улыбка обозначилась на ее лице, так похожем на лицо Мадди, с той лишь разницей, что Лиза – раз ее так зовут – была прочно укоренена в реальности.

– Мама рассказала мне о вас.

Она знает. Интересно. Значит, у дочери Мадлен замашки игрока, и она захотела выяснить, с кем имеет дело. Она меня испытывала.

– И?

Ее глаза неожиданно наполнились слезами.

– Когда она слышит музыку…

Ее голос сорвался, и я окаменел. Меня укололо ужасное предчувствие.

– У нее есть привычка, – продолжила девочка, шмыгнув носом. – Она как будто дирижирует…

Мелодия. Ее рука летает, кружится, танцует.

– Почему она так делает? Я всегда задавала себе этот вопрос. А недавно меня осенило: вам это должно быть известно. Скажите мне. Для меня это важно.

Я не мог уйти от ответа на вопрос, который имел для нее такое значение. Она была дочкой Мадди, и ей тоже я не мог ни в чем отказать. И непринципиально, что жизнь ей дал другой мужчина.

– Она приглашает музыку войти в нее.

Она мне грустно улыбнулась.

– Спасибо, Джошуа.

Она устало провела рукой по своим длинным волосам и послала мне опустошенный тоской взгляд. Подошла ко мне, хотела положить ладонь мне на руку, но заколебалась, передумала и молча пошла к выходу. Она оставила меня придавленным грузом вопросов и беспокойства.

С Мадди что-то случилось, я чуял это всеми фибрами души. Происходило нечто очень и очень серьезное.

Глава двадцать четвертая

На западной стороне пляжа

– Мама, проснись… Мама?

Лизин голос был таким далеким, я пыталась сжаться в комок, чтобы справиться с холодом, от которого в последнее время не могла избавиться. Дочка натянула на меня плед.

– Просыпайся… Он тебя ждет… Джошуа тебя ждет.

Мне с трудом удалось разлепить веки, и я встретила ее светлый и грустный взгляд. Лиза погладила меня по щеке, у меня перехватило дыхание, и я вцепилась в ее руку.

– Я только что от него, мне нужно было познакомиться с ним и понять, могу ли я ему доверять… Он пишет для тебя музыку, – с улыбкой сообщила она.

Меня захлестнуло волнение. Какая же храбрая у меня дочь, если она позвонила в дверь мужчины, которого ее мать любила больше всего на свете, но который не был ее отцом. Смерть принимает любые извинения, она разрешает согласиться с тем, против чего в обычное время вы бы бурно протестовали. Расскажи я Лизе о Джошуа до того, как стало очевидным, что я вот-вот уйду, она, возможно, закричала бы, возмутилась, а я бы сочла, что она права, и не обиделась. Но поскольку я умирала, она больше не смотрела на вещи глазами девушки, отвергающей возможность любовной связи у своей матери. Да, она стала более зрелой. Теперь она рассуждала, как женщина… и ее единственным желанием было облегчить мой уход…

А еще она сообщала мне нечто прекрасное, волшебное, невообразимое. Она и представления не имела о подарке, который только что преподнесла. Джошуа сочинял музыку. Он опять сочинял ее для меня. Все эти годы он хранил меня в своем сердце, в своей душе, несмотря на то что я ему сделала. Желание присутствовать при этой сцене было сильным, хотя мне вовсе не обязательно было стоять рядом с ним, чтобы представить сосредоточенного, охваченного любовью Джошуа. Я обожала периоды его творческого возбуждения и часами наслаждалась зрелищем того, как он набрасывается на клавиатуру и исступленно заполняет листы нотной бумаги. И как, сочтя, что написанное его удовлетворяет, он молча приглашает меня к роялю, чтобы я сыграла. Сыграла для нас то, что создано им.

Лиза вытерла текущие слезы.

– Не тяни, прошу тебя.

Она меня умоляла. И была права. От часа к часу мое состояние ухудшалось.

– Позвони папе и теткам, не хочу, чтобы ты слишком долго оставалась одна, и скажи, пусть поторопятся.

Лиза помогла мне переодеться, предложила расчесать волосы, потому что у меня не было на это сил, немного накрасила. При этом я старательно избегала глядеть на свое отражение в зеркале.

– Мама, для него ты всегда будешь самой красивой. Я прочла это в его глазах, – успокоила она. – Я сейчас делаю все только для тебя. Хочу, чтобы тебе было комфортно.

Ее усилия не будут вознаграждены, никакие уловки не скроют маску, которая приклеилась к моему лицу и никогда больше не отлепится от него. Но я не мешала ей ухаживать за мной, получая удовольствие от прикосновений ее нежных пальчиков к коже и волосам, от аромата духов, которые она брызнула на мою шею.

– Я бы хотела пройти по пляжу. Дай мне то, что твои тетки приготовили на экстренный случай, мне это понадобится, чтобы продержаться.

Она без возражений выполнила мою просьбу.

Почувствовав, что достаточно окрепла, я прошла по дому, откладывая в памяти каждую деталь жилища Софи, поскольку думала, что никогда больше его не увижу. Я радовалась, что успела побывать здесь. Каждая картина былого счастья, каждый глоток воспоминаний умиротворяли меня и облегчали мой последний шаг.

Я протянула руку к Лизе.

– Проводишь меня немного? Мы ведь ни разу не прошли по пляжу вдвоем.

Она бросилась ко мне и спряталась в моих объятиях. Потом высвободилась, уступив натиску горя, и долго плакала, повторяя шепотом: “Мама, я люблю тебя, мама”. И я, тоже шепотом, говорила ей о своей бесконечной любви, о благодарности за то, что она позволила мне пойти к нему, а еще много раз подряд просила у нее прощения.

Стояла хорошая погода, зимнее солнце ярко светило и отражалось в воде. Мне повезло, оно провожало меня на главное свидание моей жизни. Мы с Лизой осторожно, ступенька за ступенькой, насколько мне позволяли малые остатки энергии, спустились по лестнице, дочка крепко сжимала мой локоть. Я питалась ее силой и насыщалась ее теплом.

И наконец мы вышли на песок.

Я заулыбалась.

Этот пляж был самым красивым из всех, на которых я бывала. А ведь с Васко я любовалась многими пляжами, и действительно один был великолепнее другого. Но никакой не мог сравниться с этим. Океан бушевал, жил по собственным законам, глубокий синий цвет встречался с сияющим и нежным изумрудно-зеленым. Ад и рай справляли в воде свадьбу. У самого берега дно резко опускалось. Когда я была маленькой и потом, с Джошуа, входя в море, я неожиданно оказывалась на серьезной глубине. Меня это забавляло, а он пугался. Ты считаешь себя в безопасности, твои ноги стоят на песке, вода достает до талии. Делаешь еще шаг – и тебя накрывает с головой. Ты погружаешься в воду и видишь только ее. Ты задерживаешь дыхание. Поднимаешь ресницы. Вслушиваешься в глухие звуки. Позволяешь волнам качать тебя. Любая, чуть более сильная уносит тебя.

Я хотела бы, чтобы мое существование остановилось именно так.

Мы шли медленно. Времени у меня оставалось мало, и все же я не торопилась. Каждая секунда была драгоценной. Лизины глаза не отрывались от моих, мои – от дома Джошуа. Мне недоставало храбрости, чтобы встретиться взглядом с дочкиной печалью. Скорее всего, я бы сразу, прямо здесь рухнула, если бы позволила себе это. Поэтому я сосредоточила внимание на восточной оконечности пляжа. Дом Джошуа нависал над берегом… Он господствовал над бухтой, океаном, стихиями. Именно в нем наша история завершилась, пусть и не реальным разрывом. Последние воспоминания об этом доме были ужасны. Но все-таки мы были в нем и очень счастливы, и безмерно влюблены. Мое воображение заполонили картинки: Джошуа на террасе. Вот он стоит над миром, как будто парит над ним, и я парю вместе с Джошуа. Я прижимаюсь к нему, мы всматриваемся в открытое море, звуки наполняют наши головы, и мы бесконечно далеки от всего остального. От того, что нас ранит.

– Мама, к нам идет Натан.

Я вынырнула из грез и улыбнулась дочке.

– Давай его подождем.

Она удивилась, но спорить не стала. Только еще сильнее обняла меня, чтобы я не шаталась. Я повернула голову к бежавшему к нам сыну Джошуа.

– Лиза, – с большой нежностью произнес он и только потом обратился ко мне. – Здравствуйте, мадам, не уверен, что вы помните меня, я…

Молодой человек сиял, и от него исходило чувство надежности. В то же время нельзя было не заметить присущую ему мягкость, которой его отец никогда не давал волю.

– Здравствуй, Натан… зови меня Мадлен.

Он отступил на шаг, разглядывая меня, потом закатил глаза к небу, обрадованный и взволнованный.

– Мадлен… Это вы… Как я сразу не догадался! Я законченный идиот! Вы же та самая папина Мадди! Когда он изредка спит, он говорит о вас во сне.

Если бы я могла, я бы покраснела.

– Я как раз иду к нему.

Его лицо просияло еще больше, если такое возможно – Натан явно был безумно счастлив. Косвенно я и его заставлю страдать. Зато он, возможно, лучше поймет своего отца в том будущем, частью которого я уже не буду.

– Вы идете по пляжу?

– Прилив пока достаточно низкий, так что можно будет подняться по лестнице, и вообще я всегда ходила здесь.

– Подожди, мама, – перепугано перебила меня Лиза, – я не сообразила, но ты же не можешь карабкаться по ступенькам, это слишком опасно.

– Давайте я вам помогу, – охотно предложил Натан.

Я поцеловала дочку и высвободилась из ее объятия. Она опешила и даже не успела возразить.

– Спасибо вам обоим, но остаток пути я должна пройти сама.

– Нет! – запротестовала Лиза.

– Я справлюсь. У меня достаточно сил – вспомни, сколько всего я приняла.

– Я запутался, – прервал нас растерянный и явно обеспокоенный Натан. – Что происходит?

– У меня к тебе просьба, – в свою очередь перебила его я. – Останься, пожалуйста, с Лизой. Не хочу, чтобы она была одна, Лиза все тебе объяснит… Ты тоже имеешь право знать. Мы с тобой не знакомы, и я об этом очень сожалею, честное слово, но я рассчитываю, что ты сможешь меня простить.

– О чем вы?

– Мама? – позвала Лиза полным отчаяния голосом.

– Это еще не последний раз, я уверена, вот увидишь.

Я всем сердцем надеялась, что не обманываю ее. Я обязана выполнить свое обещание. Это важно. Потом я обратилась к Натану:

– Я могу на тебя рассчитывать?

Вместо ответа он бросил на меня открытый, уверенный взгляд. Я еще раз поцеловала дочку и пошла, не оборачиваясь, не обращая внимания на ее рыдания, с которыми она пыталась совладать.

Я подошла к скалам. Волны уже облизывали их. Дорога по пляжу оказалась более длинной, чем в моих воспоминаниях. Ничего удивительного, раньше я преодолевала это расстояние бегом, летела к Джошуа. Я немножко постояла, уговаривая себя, что должна продержаться. Я верила в лекарства, заготовленные сестрами: они пообещали, что эти средства добавят мне немного времени перед концом, если я этого захочу. Я втянула в легкие пропитанный йодом воздух, которого мне очень не хватало и в который я так любила погружаться глубоко-глубоко. Он должен был на последнем отрезке раздуть во мне сохранившиеся искры жизни. Я одолела первую ступеньку, потом вторую. Подымаясь по лестнице, я старалась сохранять концентрацию, сражалась с болью и подгибающимися коленями, часто останавливалась, чтобы отдышаться, а заодно и осознать, какой момент я вот-вот переживу.

Прежде чем шагнуть на террасу, я позволила себе еще чуть-чуть помедлить и посмотрела на пляж. Лиза вцепилась в руку Натана, чтобы не упасть, и это зрелище на мгновение поколебало мою решимость. Дочка наблюдала за мной, защищала на расстоянии. Инстинктивно я сразу признала, что сын Джошуа – хороший парень и сможет позаботиться о Лизе в ожидании приезда ее отца и теток, а может, и потом. Я была уверена, что она в безопасности.

Стеклянная дверь была приоткрыта, словно приглашая войти в тепло. Он ждал меня. Как долго? Зачем я причиняю нам такую боль? Как я продержалась столько лет без него? Возможно, я и заболела от того, что его не было со мной… Возможно, мое тело устало сражаться с воспоминаниями и с тоской по тому, с кем жизнь была такой яркой? Я переступила порог и прикрыла за собой дверь. Мысленно я поцеловала Лизу, видевшую, как я вошла, а потом скрылась в доме. Только что между нами вырос барьер.

Я была одна перед ним и перед той, кем была когда-то, перед той, что снова протягивала мне руку. Я оперлась об окно, чтобы устоять на ногах, не свалиться на пол. И чтобы суметь во всей полноте пережить драму, которая мне предстояла.

Джошуа сидел за роялем. Лицо вдохновенное и одновременно безмятежное. Тело изогнуто и наклонено к клавиатуре. Со своего места я различала черные круги у него под глазами. Играя, он всегда сильно напрягал руки. Если нервничал или страдал – еще сильнее. Он растягивал кисть больше, чем нужно: говорил, что должен причинить себе боль, чтобы убедиться, что жив. Иногда, перестав играть, он не мог пошевелить пальцами, парализованными болью, потому что спазм, который он сам вызывал, не хотел их отпускать. Примерно это сейчас и происходило. Его суставы были практически белыми.

Сочинение, которое он исполнял, потрясло меня. Джошуа был воплощением своей музыки. Его способ интерпретации всегда завораживал. Музыка и Джошуа непрерывно стремились к господству друг над другом, сохраняя при этом бесконечное взаимное уважение. Ноты будто гипнотизировали его, а он использовал свою власть над ними, чтобы укротить их, а потом превзойти. Впечатляющая точность и правдивость этой пьесы обрушились на меня со всего размаху. Я физически ощущала их. Что это за редкостная и неописуемая глубина, находившая такой отклик у моего тела? Его сводило, оно разрывалось. Эту музыку написал Джошуа, я узнавала его язык и стиль. Мне хотелось завопить от горя.

Его руки повисли над клавиатурой. Он попытался щелкнуть суставами, и его лицо исказилось от боли.

Нас накрыла тишина.

– Джошуа…

– Это тебе… Для тебя.

Он бесконечно долго вставал из-за рояля, как если бы хотел растянуть момент. Наши глаза нашли друг друга. Я всегда чувствовала себя лучше всего, когда он окутывал меня взглядом. Мы были одни в целом мире. Не существовало ничего, кроме Нас. Он звал мое тело, мою душу. Слова были бесполезны, как и в первую минуту нашей первой встречи. Я подчинилась порыву, который оказался сильнее упадка сил, преодолела разделявшее нас расстояние и бросилась в его объятия, а он их сжал. Его запах. Его тепло. Его вибрирующее тело, прильнувшее к моему. Мы двое как единое целое. Неистовая сила. Эта удерживающая нас рядом неистовая сила, которую я любила больше собственной жизни.

– Я пишу для тебя, для нас. После твоего ухода я больше не сочинял. Теперь мы опять будем играть вместе.

Слезы текли сами собой, и я не могла с ними справиться. Как сказать ему? Как разрушить его мечту? Нашу мечту.

– Слишком поздно…

Я подняла голову, льдистая голубизна его глаз и успокаивала, и терзала меня. Он отказывался понимать смысл моих слов, отказывался признавать неотвратимое. Несмотря на это, его беспокойство было почти осязаемым.

– Посмотри на меня, Джошуа, посмотри на меня, и ты все поймешь… Не заставляй меня произносить это.

Он долго сопротивлялся, потом его взгляд оторвался от моего, внимательно прошелся по моему лицу, его дыхание ускорилось, его руки ощупали мое исхудавшее тело и убедились в том, насколько я измождена. Он задрожал, его лицо исказилось.

– Прости, – прошептала я.

Он крепко стиснул меня, словно пытаясь не отпустить от себя, поглотить, помешать снова сбежать. Только я не собиралась его покидать. Хотела оставаться с ним до самого последнего вздоха. Мои пальцы цеплялись за него, а его ладони охватили мое лицо. Мне были знакомы все его жесты. Он прижал свой лоб к моему. Так мы и стояли неимоверно долго, и наше дыхание смешивалось. Его руки на моих щеках, моя грудь, расплющенная его торсом.

– Ты вернулась… ты здесь… Увидеть тебя, услышать твою игру, ощутить тебя своим телом, хотя бы ненадолго… впервые с тех пор, как ты ушла… Ради этого момента я жил.

– Если можно благодарить собственную смерть, так это за то, что она нас снова соединила. Без нее я бы никогда не вернулась сюда.

Его лицо закаменело, когда я так жестко напомнила, что у меня нет будущего. Я погладила его по щекам, чтобы успокоить.

– Я бывала счастлива, но мне так и не удалось излечиться от тебя, Джошуа. И я не хотела, вернувшись сюда, заново встретиться с болью, причиненной своим уходом.

Он запаниковал, задышал быстро, шумно.

– Ты меня простила?

– Нечего было прощать, Джошуа, никогда не было. Я просто испугалась. Испугалась того, что может натворить наша любовь.

Наша любовь убила его мать. Я не смогла смириться с последствиями случившегося. Меня мучила совесть. Из-за меня, из-за безумной любви ко мне Джошуа подтолкнул мать к смерти. Меня окончательно измотали эти семь лет страсти, душевной боли расставаний, постоянной боязни скандалов и непоправимых выходок в общении матери и сына. А еще – мощного накала наших чувств друг к другу. Когда после похорон он тоном, не терпящим возражения и без намека на угрызения совести, сказал, что теперь никто не будет создавать нам проблемы, я прекрасно понимала, что он в состоянии шока, и тем не менее, у меня впервые проснулось желание отдалиться от него. В последующие дни я окончательно замкнулась, больше не играла на рояле, не могла отвечать на вопросы, которые мне задавал Джошуа, а он отчаянно беспокоился за меня. Мне хотелось хотя бы недолго поразмышлять в спокойной обстановке, пожить в банальных условиях, позволить разуму взять верх. В результате я объявила, что уеду к родителям на несколько дней.

И больше не вернулась.

Погрузилась в пучину ломки.

Со временем я стала понимать, что бросила Джошуа в худший момент его жизни, однако, из-за того что произошедшее оказало на меня слишком сильное воздействие, я не могла отнестись к его словам снисходительно. А потом стало поздно отступать.

– А ты, простишь ли ты меня за то, что я тебя бросила?

– Я никогда не обижался на тебя за это… Во всем виноват я: и в отношении к матери, и в ее смерти, и в моей дикой реакции… Я не сумел тебя защитить… Странно, что ты не испугалась меня еще раньше. Именно поэтому я не пытался тебя найти, вернуть тебя… Вынесенный мне приговор был справедливым, а ты заслуживала лучшего, самого доброго. Ты оставила меня, чтобы выжить, и только я несу за это ответственность.

Я открыла рот, собравшись перебить его, но он положил ладонь на мои губы.

– Ты не была готова меня простить, значит, я должен был выживать без тебя. Такова моя кара. Все это время я днем и ночью мечтал о том, как ты вернешься ко мне, но лишь тогда, когда сочтешь, что я искупил свою вину… И вот ты здесь…

– Совсем ненадолго…

Он наклонился ко мне.

– Я люблю тебя, Мадди…

И он поцеловал меня – яростно и очень осторожно, стараясь не причинить боль, не напугать меня. Его губы, прижавшиеся к моим, его язык, танцующий вместе с моим. Я могла бы ощутить себя в раю. Но я была совсем не там. Меня захлестнул гнев на свое тело: совсем скоро оно станет безжизненным и уже сейчас не позволяет мне ответить ему так, чтобы мой ответ был достоин любви, которая сохранилась до сих пор.

– Я буду делиться с тобой своим дыханием, пока это возможно, – шепнул он, не отпуская мои губы. – И смерть не разлучит нас… вспомни мое обещание.

Ничто этого не предвещало, но мне вдруг стало плохо, и я свалилась на него, словно тряпичная кукла. Он уверенно поймал меня и взял на руки.

Нет, нет, только не сейчас. Смилуйтесь надо мной, еще немного времени.

Прижимая меня к груди, Джошуа сел на диван. Он покачивал меня, глядя мне в глаза, которые я с огромным трудом удерживала открытыми. И он мне улыбался.

– Джошуа… нет…

– Отдохни…

Глава двадцать пятая

Джошуа

Полный отчаяния, я прижимал ее к груди. Стискивал как безумец, каковым я и был. Слезы градом катились по щекам. До этого я плакал только дважды в жизни.

Когда умер отец.

И после того, как я прождал сутки на платформе вокзала.

А ведь я собственными глазами видел, как Мадди покупает обратный билет. Я был с ней. Как всегда. Ад – ничто по сравнению с двумя неделями ее отсутствия – и со всеми последующими годами, о которых я тогда не подозревал. Я был в ужасе от того, что при ней преодолел последний предел своей ненависти к матери.

Я пришел на вокзал, на свидание, которое мы назначили.

Пришел, как обычно, заранее. Это было частью обряда наших встреч. Я любил этот старый вокзал. Конечную станцию маршрута. Дальше ехать было некуда. Упавшие на лицо капли дождя раздосадовали меня, я хотел, чтобы Мадди встречало солнце.

Ожидание началось. Я стоял на платформе, на своем привычном месте. Мадди всегда садилась во второй вагон, в тот, что останавливается напротив выхода из вокзала. Мы покидали его как можно быстрее, взявшись за руки, снова касаясь друг друга после разлуки, затянувшейся, как всегда, слишком надолго. Дотронуться до нее. Ласкать ее. Быть в ней, потеряться в ее теле, которое не знало никого, кроме меня, чтобы уяснить себе, кто я такой. Желание нарастало, дыхание ускорилось, в воздухе плавал аромат ее духов, я мысленно обнимал ее, слушал ее стоны. Я хотел ее до смерти.

Раздался свист, и я вздрогнул. Она приближалась. Скоро мы опять будем вместе. Поезд въехал в вокзал и остановился. Открылись двери. Я улыбнулся. Мне было хорошо. Какое это наслаждение – чувствовать себя счастливым. Я искал Мадди среди пассажиров. Почему я не вижу ее? Почему она не выходит? Ее все не было, и я сражался с глухой тревогой. Может, она поменяла наши привычки, чтобы начать все с начала теперь, когда мы наконец-то освободились от моей матери? Мне хотелось в это верить. Я должен был в это верить. Я побежал к первому вагону. Никого. Я дошел до конца платформы, выискивая ее лицо среди других. Ее не было. Я долго расхаживал взад-вперед по платформе. А потом на ней не осталось никого, кроме меня. Мадди опоздала на поезд и не смогла меня предупредить. Она наверняка беспокоится обо мне. Но я справлюсь, не позволю себе сорваться в один из моих приступов злости. Мать не победит. Я себе в этом поклялся. И принялся ждать, не сходя с места, под дождем. Меня заливала вода. Я тонул.

Прибыли три поезда, и ни в одном ее не было. До самого последнего я надеялся, что увижу, как она бежит, бросается в мои объятия, огорчается из-за времени, потерянного нами. Она не приехала. Я простоял, словно каменная статуя, до завтра, упорно повторяя про себя нелепое предположение, что я пришел на день раньше – может, у меня и впрямь помутился разум. Но она так и не появилась. Смирившись, я ушел с вокзала, вернулся домой и запер дверь.

Приговор вынесен. Я ее потерял. По собственной вине. Значит, я буду ждать ее возвращения, ждать, пока она меня простит.

И она проявила великодушие.

Где все те боги, чьи чудеса нам нахваливали? Кто те мерзавцы, которые вернули ее мне, заодно лишив жизни? Кто посмел навязать ей столько страданий? Я не мог отвести от нее глаз. Гладил ее лицо, руки, мои пальцы прикасались к ее губам – я торопился поймать ее дыхание. Она была такой красивой, вопреки тому, что смерть уже завладевала ее телом, усыпляла душу и воровала ее у меня. Почему не забирали мою душу? Ведь расплачиваться положено мне, а не ей. С кем поторговаться, чтобы обменять себя на нее? Пусть придут, и я паду к их ногам, жертвуя собой, чтобы выкупить ее. Мадди заслуживает того, чтобы увидеть, как стареет ее дочь. В отличие от меня, который все разрушает. Мой сын только выиграет, если меня не станет. Лучше бы у него был другой отец. Почему он родился от меня, а не от хорошего мужчины со здравым рассудком?

– Папа?

– Мама?

– Лиза, стой здесь, я пойду выясню…

Кто это говорит? Кто нарушает ее покой?

– Папа? Папа? Ты меня слышишь?

Меня ослепил свет. Я повернул голову и ладонью защитил от него лицо Мадди. Передо мной вырос Натан, он собирался приблизиться к ней. Я крепко прижимал ее к себе. Он осторожно коснулся моей руки, словно опасаясь бурной реакции.

– Мы забеспокоились, папа, потому что в доме не зажегся свет. А уже стемнело. Мы подумали, что…

– Как она? – голос спрашивающей прерывался.

Этот голос я уже слышал. Сам того не желая, я вернулся к действительности, от которой так хотел сбежать. Ничто не должно было нарушить наше последнее свидание, перед тем как мы совершим большой прыжок. И тем не менее горе, которое звучало в этом голосе совсем рядом со мной, оторвало меня от Мадди. Я увидел перепуганные глаза ее дочери.

– Она спит, Лиза, спит, – успокоил я ее, и мои слова прозвучали на удивление бесстрастно и кротко.

Она бросилась к нам и упала на колени. Улыбнулась сквозь слезы, погладила мать по голове, потом внимательно всмотрелась в меня.

– Она такая безмятежная, умиротворенная… спасибо, Джошуа. Она играла на рояле с вами?

Я покачал головой.

– Когда она проснется, она должна сыграть в последний раз… Заставьте ее… Это нужно для нее, для вас… она ни разу не подошла к инструменту, с тех пор как покинула вас.

Мой охваченный трепетом взгляд перепрыгнул на спящую Мадди. За что она себя наказывала? И что такого сделал я?

– Она сыграет, Лиза, обещаю тебе.

– Спасибо… А теперь мы вас оставим. И скажите ей, что папа, Сюзанна и Анита уже едут.

Я крепче прижал к себе Мадди, это было сильнее меня. Я не хотел, чтобы они забрали ее у меня.

– Они знают, что она с вами. Вас никто не разлучит. Они, как и я, просто хотят с ней попрощаться.

Я кивнул и разжал свои объятия – ради Лизы. Она наклонилась к матери и нежно поцеловала ее.

– До завтра, мама, – прошептала она.

Потом осторожно и трогательно прикоснулась губами к моей щеке, поднялась с колен и, не обернувшись, пошла к выходу. Я увидел, что мой сын не сводит с нее глаз. Когда она вышла, он перевел их на меня, и я прочел в них беспокойство. Я задохнулся, узнав отразившееся на его лице собственное истерзанное выражение.

– Папа?

Я отчаянно стиснул его руку.

– Пообещай, что всегда будешь о ней заботиться, защищать ее, даже если это будет даваться тебе нелегко, и никогда не позволишь своим демонам, включая меня, одолеть тебя. Лиза так же драгоценна, как ее мать, слышишь?

Он опустил голову.

– Натан!

Он посмотрел на меня, и его взгляд был твердым. Он положил руку мне на затылок и прижал свой лоб к моему, крепко зажмурившись. Это был наш с ним жест. Единственное проявление нежности, на которое я был способен. А теперь мой сын подарил его мне.

– Не бросай меня. Я люблю тебя, папа.

И он побежал догонять Лизу.

Спокойное дыхание Мадди гипнотизировало меня. Я покосился на рояль. Как она смогла существовать без него? Почему она приняла бесповоротное решение – покинуть не только меня, но и музыку? На фоне неутихающей боли рояль был самым верным моим товарищем. Она же исключила из своей жизни нас обоих – и меня, и его. Мы с ним были слишком крепко связаны, и она не могла общаться с одним, не думая о другом.

– Джошуа…

Ее ладонь легла на мою щеку, и я потянулся к ней. Она мне улыбнулась. Та благодать, которая снисходила на нее и уводила ее от меня, вынудила меня взять себя в руки. И неважно, как я себя поведу, когда ее сердце перестанет биться, главное, я не должен навязывать ей ни свою ярость, ни свою боль. Двадцать лет я терпел и выживал ради нее, ждал ее и ждал, полный отчаяния, и теперь нельзя было грязнить оставшиеся нам часы жалобами на свою судьбу. Тем более что моя того не стоила.

Я улыбнулся ей. Так я не улыбался с тех пор, как остался без нее. В ее помутневшем взгляде снова вспыхнули искры.

– Ты отнесешь меня к роялю?

Я нес ее, силясь не замечать ее смертельную легкость и наслаждаться ощущением ее тела, прижавшегося к моему, ее теплом, еще живым и осязаемым. Она обхватила руками мою шею. Нет ничего более нежного, чем ее объятие. Когда мы подошли к инструменту, она задрожала.

Я глубоко вздохнул. Главная моя задача – снова стать тем Джошуа, которого она знала. Я насмешливо вздернул бровь.

– Ты никогда не боялась играть, если я был рядом.

Она засмеялась и уткнулась носом в мою шею, поцеловала, жадно втянула мой запах и застонала от блаженства.

– В те времена табурет перед клавиатурой был единственным местом, где я верила в себя… Теперь все так далеко…

Я старался быть самим собой. Самим собой для нее. Я примирялся с тем Джошуа, которым был тогда, давно. Я имел на это право, нет, это было моей безоговорочной обязанностью. Она заслуживала всего, кроме жалости и сочувствия. Прояви я их, и я бы разочаровал ее, а это последнее, чего мне хотелось. Разве можно разочаровать ее сейчас, когда она вернулась ко мне? Когда она меня простила.

– Музыка звучит в тебе, выпусти ее на волю.

Я расслабил объятия, у нее не было сил сопротивляться, и я усадил ее на табурет. Она рефлекторно вцепилась в крышку клавиатуры. Я испугался, как бы она не потеряла равновесие, и встал у нее за спиной. Я любовался, не отрываясь, ее хрупким затылком, разметавшимися по плечам волосами. На рояль упали слезы. Ее трясло.

– Помоги мне, Джошуа.

– Ты никогда не нуждалась в моей помощи. Зачем начинать? Играй!

Мой приказ прозвучал, как удар хлыстом. Она набрала в легкие побольше воздуха. В чем она нуждалась? В смелости? В энергии? В желании? Она выпрямилась, ее спина напряглась. Она позволила своему телу проявить себя в последний раз. Направила силы, еще остававшиеся у нее, на контроль над ним.

– Отойди от меня! – приказала она ясным, четким, совсем не дрожащим голосом.

Я подчинился, но счел себя победителем. Я был уверен: она понимает, что ее гордая реакция вызвала у меня ликование. Мадди подняла крышку, ее голова элегантно качнулась слева направо – она заново открывала для себя клавиатуру. Обычно Мадди касалась ее кончиками пальцев, невероятно чувственным жестом. Меня всегда околдовывала свойственная ей и только ей манера ласкать клавиши. Ее пальцы словно порхали над ними, как будто она вовсе не дотрагивалась до них. Но, несмотря на это, игра Мадди была мощной. И сейчас она снова проявила свою власть надо мной. Она все еще оставалась здесь.

– Если не хочешь помочь, подари мне хотя бы свой взгляд.

Я опять подчинился. Прошел вперед, чтобы оказаться лицом к лицу с ней, как когда-то, когда мы были вдвоем на сцене, за двумя роялями, стоящими один напротив другого. Я прислонился к изгибу корпуса, напомнившему мне прогиб ее поясницы. Ее глаза впились в мои. Я не смог бы увернуться от их настойчивости, даже если бы вдруг почему-то захотел. Они взяли меня в плен. Мадди была со мной. Она действительно вернулась. Она была живой. Пока еще. И доказывала мне это. Без слов, одним своим присутствием. Гордая и уверенная в себе, она сидела напротив меня. Я перестал различать маску, покрывающую ее лицо. Витающая над ней тень постепенно таяла. Смерть давала ей передышку. И преподносила мне бесценный дар.

Правая рука Мадди взлетела и несколько секунд танцевала в воздухе. Она призывала музыку к себе, давала наполниться ею каждой клеточке тела. На лице появилась легкая, совсем легкая улыбка. Потом к правой руке присоединилась левая.

Время остановилось. Я задержал дыхание, а она поставила пальцы на клавиатуру.

И заиграла пьесу “Мы”, которую я начал писать в день нашей встречи и продолжал создавать все семь самых чудесных лет моей жизни. Я постоянно возвращался к ней. Записывал нашу историю, добавлял к ней новые фрагменты. Я переносил на нотный стан наши порывы, нашу страсть, душевную боль, зависимость друг от друга, наши надежды, тайные грезы, будущее, о котором мы мечтали. Иногда эту композицию исполняла Мадди, иногда я, но чаще мы играли ее в четыре руки.

Как ей удалось с такой точностью вспомнить ее? Без единой фальшивой ноты. Не забыв ни единого вздоха. Подсознание Мадди сохранило эту музыку в самой глубине ее души. Точно так же она жила в моей душе. Я ни разу не играл эту вещь после того, как Мадди покинула меня. Но все, абсолютно все, каждый аккорд, каждая музыкальная фраза отпечатались на подкорке, в сокровенных уголках моего мозга. Мадди исполняла ее по памяти и еще более мощно, чем раньше. Она наделяла ее своими страхами, своей злостью, яростью, муками, надеждами, своей смертью и своей любовью. Любовью к дочери. И любовью ко мне.

Такой красивой она не была никогда.

И никогда еще я не любил ее так сильно.

Я бы хотел, чтобы мы умерли прямо в это мгновение.

Пусть это будет последней сценой из нашей жизни.

Я продолжал любоваться Мадди, преображенной музыкой и бросающей вызов самой смерти, сопротивляющейся ей всеми фибрами. Она всегда сомневалась в своей силе, хотя была воплощением железной воли, окутанной нежностью.

Ее губы приоткрылись. Она прошептала: “Подойди. Подойди ко мне. Прямо сейчас”.

Но это же ее и только ее личная встреча с роялем после разлуки, и я не должен в ней участвовать. Я не хотел ничего красть у нее, наоборот, я мечтал все подарить ей. Но взгляд Мадди стал властным, и я не смог ослушаться. Я покорился ее желанию, ее приказу, покинул свое место в прогибе ее поясницы и подошел к ней. Она широко улыбнулась. Откуда у нее эта сверхъестественная сила? Был ли это последний всплеск перед концом? Неужели такое возможно в реальности? Я всегда задавал себе этот вопрос. У моего отца ни на что не осталось времени, смерть сразила его молниеносно. Что до моей матери… я не позволю ей мазать грязью красоту того, что переживала Мадди.

Когда я сел рядом с ней, она склонилась над клавиатурой и еще больше подчинила ее себе. Ее руки одновременно были всюду, они летали, не давая себе передышки. Я наслаждался напряжением ее тела, которое касалось моего и втягивалось в воронку музыки.

Мои руки присоединились к ее рукам и слились с ними в последнем танце.

Глава двадцать шестая

Мадди

– Продолжай играть, – шепнула я.

Я отдала все, что могла, и даже больше. Моя энергия утекала. Чтобы все не испортить, я остановилась и внимательно наблюдала за своими руками, которые теперь медленно отдалялись от клавиатуры, прощаясь с ней. Я получила больше, чем мечтала. Сыграла на рояле. Подле Джошуа снова встретилась со своим самым старым и верным другом, ко мне вернулись давние впечатления, звуки, глубоко укоренившиеся в моем существе, прикосновения к клавишам, которые помогли мне узнать себя и стать той, которой я была и оставалась до сих пор. Я прежняя так никогда и не исчезла.

Я уткнулась лицом в плечо Джошуа, закрыла глаза, его музыка укачивала меня. Я покорилась его игре и всему тому, что он мне ею говорил. Проходили минуты, и он играл все тише, подчиняясь ночи и приливу нежности, такой нужной нам обоим.

Потом он покосился на меня, и я потянулась к нему. Еще один, последний аккорд. Потом последняя нота. Она зависла над нами, длилась и длилась. И наконец нас поглотила тишина. Его лицо замкнулось. Я не хотела, чтобы его боль усилилась. Он этого не заслужил, а она и так слишком хорошо ему знакома. Как же долго он себя жестоко казнил. Я еще приблизилась к нему и поцеловала его с той малостью жара, которая у меня сохранилась. Я могла подарить нам только поцелуи, но они были мне нужны. Ради нас. Ради него. Ради того, что они значили.

– Джошуа, я хочу ощутить твою кожу. Пусть она меня согреет.

Он без единого слова взял меня на руки, я повисла у него на шее и как можно теснее прижалась к нему.

Тут я была в безопасности.

И именно тут я хотела заснуть.

Нас приняла его кровать. Он снял с нас одежду, стараясь унять дрожь в руках. Я не отрывала от него глаз. Мне никогда не наверстать те взгляды, которыми я должна была его ласкать, но я не собиралась упускать ни один из тех, что мне подарили последние мгновения жизни. Джошуа накрыл нас простыней, спрятал нас. Мы были под защитой, одни во всем мире. Он лихорадочно пробежался руками по моему телу с той же пылкостью, что и раньше, он все еще хотел меня, и ему было важно, чтобы я это почувствовала, чтобы я ушла, сохранив уверенность в этом. Он видел не умирающую, а безумно влюбленную в него женщину.

Я так сильно любила его.

Так сильно.

Он был и навек останется тем, кто значил для меня больше всех на свете.

И пусть дочка простит меня…

Но он… он…

Он был моим любовником, моей любовью, моим дыханием, моим существованием…

Он был мной…

И мы до последней секунды сохраним любовь, которая больше всего-всего. Больше нас самих.

Мое тело разучилось желать. Но мое сердце еще умело.

Прильнув друг к другу, мы занимались любовью нашими глазами, кожей, сплетенными руками.

– Я люблю тебя, Джошуа…

Мой голос был не громче тихого шепота.

– Я не могу тебя покинуть, Мадди… не могу… Я люблю тебя. Я люблю тебя…

Я не сумела справиться со слезами.

– Я уйду вместе с тобой.

Я хорошо представляла, на что он способен. И если у меня остались хотя бы крохи власти над ним, влияния на него, я была обязана пустить их в ход. Мне нужно вытерпеть до тех пор, пока я не буду уверена, что он не уничтожит себя. Если он уйдет вслед за мной, наша встреча и эта ночь окажутся абсолютно бесполезными. Вся моя жизнь окажется бесполезной, если мне не удастся спасти его жизнь.

– Я запрещаю тебе.

– Я не допущу, чтобы ты снова покинула меня… тут не о чем говорить…

Я собрала все оставшиеся у меня силы, чтобы крепко прижаться солеными от слез губами к его губам. Он со страданием принял мой поцелуй.

– Я тебя никогда не покину, если Лиза узнает нашу историю из твоих уст. Пусть она услышит ее от тебя… Уведи ее в нашу музыку. Расскажи ей, кто такая Мадди.

– У меня не получится… без тебя ничего не выйдет…

– Сыграй за нас обоих… Сыграй для нее… Сыграй для своего сына… Сыграй для Натана… Не бросай его…

Он сжал меня сильнее. Я угадала его ответ – он любил сына. Я обнимала его, пока у меня оставались силы.

– Живи ради меня, Джошуа, и я не умру…

Он боролся, продолжал сопротивляться, но при этом не отводил взгляд.

– Я не жду обещаний… Я верю тебе.

Его тело, сотрясаемое рыданиями, окутало мое.

Мне было холодно.

Мне было так холодно.

Я больше не лежала в постели Джошуа. Где он? Я хотела позвать его, но не могла произнести ни слова. Во рту пересохло. Я попыталась пошевелиться. Мои руки и ноги были такими тяжелыми.

– Мама… мы здесь.

Рука на моей щеке. Ласка легкая, как пушинка. Тонкий аромат.

Лиза. Лиза была рядом. Лиза прижимала меня к себе. Моя голова лежала у нее на коленях. Где же Джошуа? Он должен быть со мной. Он мне нужен. Еще. Еще немножко, вместе с моей дочкой. Объединить их. Увидеть их вдвоем до того, как я уйду.

Мое дыхание ускорилось.

– Постарайся открыть глаза.

Веки сопротивлялись.

Последнее усилие. Я должна это сделать.

Я должна понять. Посмотреть на тех, кто сейчас со мной.

Глухие звуки разговора.

Мои веки задрожали.

Свет был мутным.

Мелькали проблески солнца.

Мне сразу стало ясно, где я, потому что у меня еще оставалось немного ориентиров.

Я лежала на диване.

Рояль. Рояль был на месте, и солнечный луч освещал его.

За ним обрисовались со спины два силуэта.

Джошуа и Васко.

Васко был здесь. Он приехал.

Оба мужчины моей жизни были вместе.

Васко повернулся ко мне, и я встретила его взгляд.

Он глубоко вздохнул. Потом его улыбка увлекла меня к сладости и радости существования, которое мы с ним разделили.

Я чуть пошире раздвинула веки, чтобы он смог понять все, что я была уже не в силах ему сказать.

– Сестричка…

Мои глаза надолго затуманились, а потом я разглядела Сюзанну и Аниту.

Своих потрясающих сестер.

Я попыталась заговорить с ними, но у меня не получилось.

Они склонились надо мной, обняли, принялись убаюкивать, и я улыбнулась, прижимаясь к ним. Потом они осторожно отпустили меня.

Лиза наклонилась надо мной, гладя по волосам.

– Я люблю тебя, мама.

Я должна была ей ответить.

Я же еще оставалась ее матерью.

Последнее усилие ради дочери.

– Я люблю тебя, – выдохнула я. – Живи, Лиза. И люби…

Она прильнула долгим поцелуем к моему лбу, затем подняла голову. Ее красота заворожила меня.

Моя дочка – ангел.

– Джошуа, – позвала она тихо-тихо.

Я поискала его. Он сжимал в объятиях сына. Когда они оторвались друг от друга, Натан с нежностью посмотрел на меня.

Джошуа занял место моей дочки рядом со мной.

И я снова ощутила его руки.

Теперь передо мной был только Джошуа и его глаза, и в них – бесконечная любовь.

На меня снизошло умиротворение.

Мадди вернулась, она была во мне.

Она присоединилась к Мадлен. Или, точнее, Мадлен присоединилась к Мадди? Какая разница.

Они помирились и теперь были единым целым.

Им больше не надо было сражаться друг с другом.

Смерть подарила мне целостность жизни.

Что бы я хотела увидеть в последний миг, будь у меня выбор?

Я много раз задавала себе этот вопрос. Но о таком совершенстве я бы и мечтать не решилась.

Меня окружали люди, насыщавшие мое существование, люди, которых я любила больше всего на свете.

Я была в объятиях Джошуа.

Я все еще была любима им.

Я услышу его музыку.

– Сыграй для нас.

Глава двадцать седьмая

Джошуа

Двадцать пять лет назад ты попросила меня сыграть для нас.

Двадцать пять лет я ждал этого момента.

И вот он наконец настал.

Мадди, я продержался двадцать пять лет. Без тебя. Ты подарила мне свое доверие и не сомневалась, что я его оправдаю и не оскорблю твою память.

Ну и вот…

Я сыграл для нас.

Я состарился для тебя.

Я рассказал твоей дочери, кем ты была, кем мы были когда-то.

Я принял твой приговор и остался жить ради тебя, ради Натана и ради Лизы.

Я защитил своего сына от моего помешательства на тебе.

И не жалею об этом.

Я сумел пригасить боль от раны, нанесенной существованием без тебя.

Я научился улыбаться.

Улыбаться им.

Желать им счастья.

И я надеюсь, что они счастливы.

Прости меня, Мадди, но я не смогу играть до самого последнего моего вздоха.

У меня нет сил. Мне их даже не хватает, чтобы сказать детям, что я их люблю. И что не будь их, я бы прыгнул.

И все же я присоединюсь к тебе с музыкой и с нашей с тобой главной мелодией “Мы”.

Как ты догадываешься, это играет не Натан и не Лиза.

Играет наш внук.

У нас есть внук, Мадди.

Он квинтэссенция твоей жизни, моей, нашей общей.

Однажды настал день, когда он заявил о себе.

Вскарабкался на табурет и устроился рядом с дедом, каковым я являюсь и которого он никогда не боялся, хоть я и старался не подпускать его близко, стремясь защитить от того, кем я был. Меня пугала сама возможность полюбить его.

Страшил риск причинить ему зло.

Я продолжал бояться самого себя, Мадди.

Не сердись на меня за это…

Он поднял на меня огромные глазищи – твои или, правильнее, глаза своей матери – и спросил: “Научишь меня?”

И, честное слово, в этот миг я не вспомнил ни о своих родителях, ни о вреде, который они нам причинили.

Я подумал о тебе.

Я подумал о себе.

И спокойно примирился со всеми.

Ты была здесь, рядом, так близко, что я ощущал твой аромат и слышал твой шепот.

Никогда еще твое присутствие не было таким мощным.

Я больше ничего не боялся и научил его играть на фортепиано.

С тех пор он играет и играет. С огромным наслаждением. В любое время дня и ночи. Он сводит с ума родителей и делает счастливым деда.

Надеюсь, ты его видишь.

Он провожает меня на моем пути к тебе.

Он играет для нас обоих. Он знает все о тебе.

Я попросил Натана подарить ему от нашего имени мой рояль и все партитуры. Я решил, что ты не будешь возражать.

Натан смотрит на меня в упор. Он борется с печалью, чтобы защитить своего ребенка.

Благодаря тебе я не покинул своего сына.

Я горжусь тем, кем он стал.

Он сильный. Он нежный.

Лиза считает, что он достоин доверия.

Он потихоньку стирает со щеки слезу и шепчет: “Теперь ты можешь уйти, папа… Прощай, папа”.

Надо мной склоняется Лизино лицо.

Она ласково улыбается мне и тихо говорит на ухо: “Поцелуй за меня маму, Джошуа, и скажи ей, что я ее люблю”.

И теперь я уже вижу не Лизу.

Нет, теперь я вижу твое лицо.

Плейлист

“Gnossiennes: No. i. Lent”, Erik Satie.

Marcel Worms, Satie: Works for Piano.

“Wena”, Bongeziwe Mabandla, Mangaliso.

“Ailanthus”, Julia Kent, Green and Grey.

“Stonemilker”, Bjork, Vulnicura.

“Unravel”, Bjork, Homogenic.

“Gnossiennes: No. i. Lent”, Erik Satie,

Marcel Worms, Satie: Works for Piano.

“If You Call”, Angie McMahon, Leif Vollebekk, If You Call.

“Gymnopedie No. i”, Erik Satie, Philippe Entremont, Erik Satie and Friends.

“Cellophane”, FKA twigs, Magdalene.

“Chemicals”, Mud Flow, A Life on Standby.

“Laura”, Bat For Lashes, The Haunted Man.

“Gymnopedie No. i”, Erik Satie, Philippe Entremont, Erik Satie and Friends.

“Cellophane”, FKA twigs, Magdalene.

“Eat For Free”, Haley Bonar, Last War.

“Softly”, Winter Aid, The Murmur of the Land.

“Invitation for the Voyage”, Julia Kent, Asperities.

“The Winter”, Balmorhea, Rivers Arms.

“Tourbillon”, Julia Kent, Character.

“Flight from the City”, Johann Johannsson, Yuki Numata Resnick, Tarn Tarvers, Ben Russell, Clarice Jensen, Orphee.

“Ruth and Sylvie”, Daniel Hart, Ain’t Them Bodies Saints (bande originale du film).

“Souvenir”, Julien Baker, Phoebe Bridgets, Lucy Dacus, Boygenius.

“Lion Theme”, Dustin O’Halloran, Hauschka, Lion (bande originale du film).

“Closing Ascension”, Dominik Scherrer, The Missing (bande originale du film).

“We Move Lightly”, Dustin O’Halloran, Lumiere.

“Marz”, John Grant, Queen of Denmark.

“A New Error”, Gernot Bronsert, Sascha Ring, Sebastian Szary, Kai Schumacher, Beauty In Simplicity.

“Absent Minded”, Gabriel Olafs, Absent Minded.

“Lac des Arcs”, Julia Kent, Asperities.

“Bridge”, Slowly Rolling Camera, Slowly Rolling Camera.

“Les Proies”, Warren Ellis, Mustang (bande originale du film).

“November – Single Edit”, Mari Samuelsen, Konzerthausorches-ter Berlin, Jonathan Stockhammer, Richter: November.

“American Beauty”, Thomas Newman, American Beauty (bande originale du film).

“Because This Must Be”, Nils Frahm, Graz.

“Healah Dancing (feat. Ren Ford)”, Keaton Henson, Ren Ford, Romantic Works.

“Run”, Ludovico Einaudi, I Virtuosi Italiani, In a Time Lapse.

“Lac des Arcs”, Julia Kent, Asperities.

“Solitude”, John Metcalfe, Absence.

“Hanging D-Cello Octet Amsterdam Version”, Joep Beving, Cello Octet Amsterdam, Hanging D (Cello Octet Amsterdam Version).

“Apoptosis”, Patrick Jonsson, Suddenly We Looked Like Giants.

“Don’t Go”, Chris Coleman, Don’t Go.

“The Hours – The Hours – Arr. for Cello and Piano By Bruno Fontaine: The Poet Acts”, Philip Glass, Henri Demarquette,

Vanessa Benelli Mosell, Minimalism for the Mind.

“Love Theme”, Nathan Barr, True Blood (bande originale du film).

“Glasgow Love Them From ‘Love Actually’”, Craig Armstrong,

The Royal Philharmonic Concert Orchestra/Paul Bateman, Paul Bateman, The Greatest Film Classics.

“Dona Nobis Pacem 2”, Max Richter, Mari Samuelsen, Konzert-hausorchester Berlin, Jonathan Stockhammer, Mari.

“And We Will Shine”, Dirk Maassen, Solo (2012–2014).

Примечания

1

По средам у французских школьников выходной. (Прим, пер.)

Content

Аньес Мартен-Люган
Дом на берегу океана, где мы были сгастливы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Плейлист

Примечания