К. А. Такер

Дикая Флетчер

K. A. Tucker

THE SIMPLE WILD

Печатается с разрешения Atria Books, a division of Simon & Schuster Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg

Copyright © 2018 Kathleen Tucker

© Л. Войтикова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Лии и Сэди,

Лучшие вещи в вашей жизни не появятся просто так.

Они всегда будут иметь свою цену.

Но, в идеале (ради меня), они никак не будут связаны с маленькими самолетами

Пролог

15 ноября, 1993

Анкоридж, Аляска

Рен ставит два темно-синих чемодана рядом с коляской, затем прикуривает сигарету, шатко сидящую между его губами, и делает долгую, медленную затяжку. Он выпускает дым в холодный воздух.

– Только эти?

– И сумка с пеленками.

Я вдыхаю мускусный запах. Всегда ненавидела табачную вонь. И до сих пор ненавижу, за исключением тех случаев, когда она исходит от Рена.

– Точно. Пойду схожу за ней, – говорит он, бросая окурок на заснеженную землю и раздавливая его ботинком.

Рен дышит на свои сжатые вместе мозолистые ладони, пока спешит, сгорбив плечи, обратно на площадку, где «Цессна»[1], доставившая нас сюда, ожидает часового перелета домой.

Я молча наблюдаю за происходящим, ежась на ледяном ветру в своем плюшевом, набитом пухом пальто, и яростно сдерживаю обиду, которую вынашиваю уже несколько месяцев. Если я перестану это делать, меня быстро захлестнет боль разочарования и предстоящей потери, и я не смогу пройти через то, что мне предстоит.

Рен возвращается и ставит увесистую красную сумку на асфальт как раз в тот момент, когда за моими вещами подбегает носильщик. Они обмениваются любезностями, будто это обычная доставка пассажиров, прежде чем носильщик уносит мои вещи.

Мы остаемся в напряженном молчании.

– Итак, во сколько ты прилетаешь? – наконец спрашивает Рен, почесывая неизменную коричневую щетину на подбородке.

– Завтра в полдень. По времени Торонто.

Я молюсь, чтобы Калла выдержала десять часов пути. Хотя ее срыв мог бы отвлечь меня от своего собственного. По крайней мере, следующий самолет будет солидным, в отличие от тех крошечных штуковин, на которых настаивает Рен. Боже, как я вообще могла подумать, что выйти замуж за убежденного пилота легких воздушных судов – хорошая идея?

Рен кивает сам себе, а затем берет нашу сонную дочь из коляски на руки.

– А ты? Готова к своему первому путешествию на большом самолете?

От его широкой улыбки, обращенной к дочери, у меня замирает сердце.

В сотый раз я задаюсь вопросом, не поступаю ли как эгоистка. Должна ли я стиснуть зубы и терпеть страдания, изоляцию Аляски? В конце концов, я сама застелила постель, из которой теперь бегу. Мой отец не преминул напомнить мне об этом, когда я призналась родителям, что жизнь с Реном не так романтична, как я себя убеждала. Когда поняла, что за последний год плакала по меньшей мере раз в день, особенно во времена мучительно долгой, холодной, темной зимы, когда мало дневного света. И что я ненавижу жить в последнем великом американском фронтире; что жажду быть ближе к семье и друзьям, к городской суете моего детства. К моей собственной стране.

На лбу Рена появляется глубокая морщина, когда он целует в нос нашу счастливую, забывчивую семнадцатимесячную малышку и ставит ее на землю. Она с трудом передвигается, ее коренастое тельце обтянуто толстым розовым зимним комбинезоном, который защищает от ледяного ветра.

– Ты же знаешь, что не обязана улетать, Сьюзан.

Так же быстро, как размякла, я снова затвердела.

– И что? Остаться здесь и быть несчастной? Сидеть дома с Каллой под лампой дневного света и ждать тебя, пока ты рискуешь жизнью ради кучки незнакомцев? Я больше так не могу, Рен. Каждый день тяжелее предыдущего.

Сначала я думала, что это послеродовая депрессия, но после месяцев полетов туда-сюда в Анкоридж только для того, чтобы поговорить с психотерапевтом и получить рецепт на антидепрессанты, которые делали меня вялой и не больше, я смирилась с тем, что гормоны тут ни при чем. А я-то, выросшая в Торонто, наивно полагала, что зимы на Аляске можно пережить. Что брак с любовью всей моей жизни перевесит любые трудности, в том числе трудности наличия мужа, чьи шансы умереть на работе в любой день тревожно высоки. Что моего обожания этого человека – и притяжения между нами – будет достаточно, чтобы преодолеть все, что Аляска взвалит на меня.

Рен засовывает руки в карманы своего пухового жилета в темно-синюю клетку и сосредотачивает внимание на огромном зеленом помпоне, украшающем вязаную шапочку Каллы.

– Ты хотя бы рассматривал возможность прилететь на Рождество? – осмеливаюсь спросить я, делая последнюю попытку.

– Я не могу взять столько отгулов, ты же знаешь.

– Рен, ты владелец компании!

Я вскидываю руку в сторону самолета, на котором Рен привез нас в Анкоридж, к логотипу «Дикая Аляска» на корпусе. И есть множество других самолетов с такой же эмблемой. Все они относятся к семейному бизнесу Флетчеров – чартерной компании, оставленной Рену после смерти его отца пять лет назад.

– Ты можешь делать все что захочешь!

– Люди рассчитывают, что я буду здесь.

– Я твоя жена! Я тоже рассчитываю на тебя! Мы рассчитываем на тебя!

Мой голос срывается от эмоций.

Рен вздыхает и разглаживает морщины на лбу.

– Мы не можем продолжать ходить по кругу. Ты знала, когда выходила за меня замуж, что мой дом – Аляска. Ты не можешь сейчас просто передумать и ожидать, что я брошу всю свою жизнь.

Горячие слезы обжигают мои щеки. Я яростно смахиваю их прочь.

– А как же моя жизнь? Неужели в этих отношениях я единственная, кто готов чем-то жертвовать?

Я точно не планировала влюбляться в американского чартерного пилота, когда была в Ванкувере на девичнике, но я влюбилась, и с тех пор все заботы о наших отношениях легли на меня. Я стремилась к этому с безрассудным рвением безумно влюбленной женщины. Переехала через всю страну в Британскую Колумбию и поступила на программу обучения садоводству, чтобы стать ближе к Аляске. А затем, когда я узнала, что беременна, то бросила учебу и переехала в родной город Рена, чтобы мы могли пожениться и вместе растить нашего ребенка. Только вот большинство дней я чувствовала себя матерью-одиночкой, потому что Рен всегда в этом чертовом аэропорту, или в воздухе, или строит планы, связанные с этим.

А с чем остаюсь я? Остывший ужин, младенец, который постоянно просит: «Па-па», и эта негостеприимная субарктическая почва, на которой мне повезло вырастить сорняки. Я просто продолжала отдавать этому человеку все, не понимая, что теряю сама себя в процессе.

Рен смотрит мимо меня, наблюдая за грузовым самолетом, взлетающим из близлежащего международного аэропорта. Похоже, он отчаянно хочет вернуться в воздух, подальше от этой бесконечной борьбы.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если возвращение в Торонто – это то, что тебе нужно, я не собираюсь тебя останавливать.

Рен прав, мы не можем продолжать в том же духе, особенно если он не хочет ничем жертвовать, чтобы удержать меня рядом. Но как он может вот так просто отпустить нас? Когда я сообщила, что у меня билет в один конец, он лишь хмыкнул. Но, опять же, я не должна была удивляться. Выражение чувств никогда не было одной из сильных сторон Рена. Однако чтобы он вот так просто прилетел сюда и поставил наши вещи на эту холодную, твердую землю…

Может, Рен не любит нас достаточно сильно.

Я надеюсь, что моя мама права и несколько месяцев без жены, которая готовит ему еду и греет постель, приведут к изменению его мировоззрения. Он поймет, что может летать на самолетах куда угодно, включая Торонто.

Он поймет, что не хочет жить без нас.

Я делаю глубокий вдох.

– Я должна идти.

Рен смотрит на меня острыми серыми глазами, теми самыми, что пленили меня четыре года назад. Если бы я знала, сколько душевной боли причинит мне этот суровый красавец, который сел рядом со мной в баре и заказал бутылку «Будвайзера».

– Итак, думаю, увидимся, когда ты будешь готова вернуться домой.

В его голосе слышится редкая хрипотца, и это почти разрушает мою решимость.

Но я цепляюсь за одно слово, которое придает мне силы: «дом».

Вот и все: Аляска никогда не станет моим домом. Либо Рен действительно не видит этого, либо просто не хочет видеть.

Я сглатываю болезненный ком в горле.

– Калла, попрощайся с папой.

– Пока-пока, па-па.

Она сжимает ручку в варежке и одаривает папу зубастой ухмылкой.

Очевидно, что она счастлива, пока сердце ее матери разбивается.

Глава 1

26 июля, 2018

Этот калькулятор не мой.

Я горько улыбаюсь, просматривая содержимое картонной коробки – зубная щетка, зубная паста, спортивная одежда, пачка салфеток, супербольшой флакон «Адвила»[2], косметичка с четырьмя губными помадами, лак для волос, щетка и шесть пар обуви, которые я держала под своим рабочим столом, – и обращаю внимание на дорогой настольный калькулятор. Я убедила своего менеджера, что он мне нужен, только в прошлом месяце. Сотрудник службы безопасности, которому было поручено убрать личные вещи с моего рабочего места, пока я была занята увольнением, очевидно, принял его за мою собственность. Возможно, потому что сверху несмываемым черным маркером на нем было нацарапано «Калла Флетчер» – попытка защиты от кражи со стороны моих хитрых коллег.

За этот калькулятор заплатил банк, но к черту их – оставлю его себе.

Я держусь за крошечный кусочек удовлетворения, которое дает мне это решение, пока вагон метрополитена проносится по туннелю линии Йонг и я смотрю мимо своего отражения в стекле в темноту. Я отчаянно пытаюсь игнорировать колючку, застрявшую в моем горле.

В это время суток в Транспортной комиссии Торонто так тихо и просторно, что я даже смогла выбрать место. Не могу вспомнить, когда такое было в последний раз. Почти четыре года я втискивалась в забитые вагоны и задерживала дыхание от смешения запахов тел и постоянной толкотни, пока ехала на работу и с работы в адские часы пик.

Но сегодня я еду домой по-другому.

Сегодня я только вытряхнула и закончила смаковать последние капли латте из «Старбакса» – огромный стакан – и нажала кнопку сохранить в утренних файлах в Excel, когда в моем почтовом ящике появилось сообщение от босса с просьбой спуститься в зал Алгонкин. Я не стала долго раздумывать, схватила банан и блокнот и поплелась в небольшой конференц-зал на втором этаже.

Там я обнаружила не только своего начальника, но и его начальника, и Соню Фуэнтес из отдела кадров, которая держала между распухшими руками толстый манильский конверт с нацарапанным на нем моим именем.

Я села напротив них и тупо слушала, пока они по очереди произносили подготовленную речь: банк недавно внедрил новую систему, которая автоматизировала многие задачи в моей области аналитика по рискам, поэтому моя должность была ликвидирована; я образцовый сотрудник, и это ни в коей мере не является отражением моей работы; компания окажет мне всестороннюю поддержку во время «переходного периода».

Возможно, я единственный человек в истории, который съел целый банан, пока терял работу.

«Переход» должен был начаться немедленно. То есть мне не разрешили вернуться к своему столу, собрать вещи или попрощаться с коллегами. Меня должны были проводить к стойке охраны, как преступницу, и передать мои вещи в коробке, а затем указать на выход. Стандартный протокол, когда увольняют сотрудников банка, по-видимому.

Четыре года я возилась с электронными таблицами до боли в глазах, целовала задницы самолюбивых трейдеров в надежде, что смогу рассчитывать на доброе слово при повышении, задерживалась допоздна, чтобы подменить других аналитиков по рискам, планировала мероприятия по тимбилдингу, не включающие в себя поношенные ботинки для боулинга и шведские столы с глутаматом натрия, и вот так просто все это обесценилось. После одной импровизированной пятнадцатиминутной встречи я официально стала безработной.

Я знала, что грядет внедрение автоматизированной системы. Я знала, что будут сокращать число аналитиков по рискам и перераспределять работу.

Но я по глупости убедила себя, что я слишком ценна, чтобы оказаться среди уволенных.

Сколько еще голов упало сегодня?

Неужели только моя?

Боже мой. Что, если я единственная, кто потерял работу?

Я смаргиваю угрожающе нахлынувший поток слез, но нескольким все же удается вырваться. Быстрым движением я достаю из коробки салфетки и компактное зеркальце и начинаю аккуратно промакивать глаза, чтобы не размазать макияж.

Поезд метро останавливается с толчком, и несколько пассажиров входят в вагон, рассеиваясь внутри, как уличные кошки, чтобы занять место подальше от других. Все, кроме грузного мужчины в сапфирово-синей униформе. Он выбирает вишнево-красное сиденье наискосок от моего.

Я отвожу колени в сторону, чтобы они не терлись о бедро мужчины. Он поднимает смятый экземпляр журнала NOW[3], который кто-то бросил на сиденье рядом с ним, и начинает обмахиваться им, испустив тяжелый вздох с запахом пастрами.

– Может, мне стоит просто побыть здесь, внизу, где прохладно. Там, снаружи, при такой влажности, будет просто ужас, – бормочет он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он вытирает ладонью бисеринки пота, стекающие вниз по лбу, кажется, не замечая исходящего от меня раздражения.

Я делаю вид, что не слышу его, потому что ни один здравомыслящий человек не ведет пустых разговоров в метро, и достаю телефон, чтобы перечитать сообщения, которыми мы с Кори обменялись ранее, когда я стояла в оцепенении на Фронт-стрит, пытаясь осмыслить произошедшее.

«Меня только что уволили».

«Черт. Мне жаль».

«Мы можем встретиться за чашечкой кофе?»

«Не могу. Завален. Весь день с клиентами».

«Вечером?»

«Посмотрим. Позвонить тебе позже?»

Знак вопроса в конце говорит о том, что сейчас Кори не готов даже сделать быстрый телефонный звонок, чтобы успокоить свою девушку. Конечно, я знаю, что в последнее время он перегружен. Рекламное агентство, в котором Кори работает, заставляет его вкалывать круглые сутки, чтобы попытаться угодить их самому крупному и самому непокорному корпоративному клиенту, и Кори должен провести эту кампанию, возможно, тогда у него появится хоть малейшая надежда получить повышение, которого он добивается почти два года. За последние три недели я видела Кори всего два раза. Я не должна удивляться, что он не может просто бросить все и встретиться со мной.

Тем не менее мое разочарование разбухает.

– Знаешь, в такие дни мне хотелось бы быть женщиной. Вы, девушки, можете обойтись гораздо меньшим количеством одежды.

На этот раз потный мужчина обращается ко мне. И смотрит прямо на меня, на голые ноги, которые открыла его взору моя черная юбка-карандаш.

Я бросаю на него ровный взгляд, затем сжимаю бедра вместе и отодвигаюсь подальше, позволяя своим длинным волосам цвета корицы прикрыть часть лица.

Наконец, мужчина улавливает мое настроение.

– О, у вас был один из тех дней. – Он указывает на коробку с вещами на моих коленях. – Не волнуйтесь, вы не одиноки. За годы я видел немало людей, которые вот так выходили из офисных зданий.

На вид ему около пятидесяти лет, в его курчавых волосах больше седины, чем темного цвета, и они почти не растут на макушке. При беглом взгляде на его рубашку я замечаю ярлык с надписью «Уборщики Уильямсонса». Он, должно быть, работает на одну из тех клининговых компаний, которые компании вроде моей нанимают по контракту. Я видела, когда работала допоздна, как эти уборщики неторопливо толкают свои тележки вдоль проходов в кабинки, стараясь не мешать сотрудникам во время опорожнения мусорных корзин.

– Я уволилась, – вру я, закрывая коробку крышкой, пряча ее от любопытных глаз. Рана, нанесенная моей гордости, еще слишком свежа, чтобы говорить об этом с совершенно незнакомыми людьми.

Мужчина улыбается так, словно мне не верит.

– Так чем ты занимаешься?

– Риск-аналитик в банке.

Почему я все еще ублажаю потребность этого человека в разговоре?

Он кивает, как будто точно знает, что это такое. Если бы вы спросили меня, что это такое, четыре года назад, когда я получала диплом в Университете Торонто, я бы не смогла вам ответить. Но я все равно обрадовалась, когда поступило предложение о работе. Это был мой первый шаг в качестве молодой женщины-специалиста, нижняя ступенька корпоративной лестницы в центре Торонто. Полуприличная зарплата с льготами и пенсией, работа в крупном банке. Множество галочек в графе «хорошая карьера», особенно для двадцатидвухлетней женщины, только что окончившей учебу и имеющей хорошие способности к математике.

Вскоре я поняла, что работа аналитиком рисков сводится к тому, чтобы вводить в ячейки электронных таблиц цифры и следить за тем, чтобы формулы выдавали именно те ответы, которые тебе нужны. Это просто мартышкин труд. Честно говоря, по большей части мне было скучно.

– Так почему же ты тогда уволилась?

– Я не увольнялась, – наконец признаюсь я с дрожащим вздохом. – Ну, знаете, реструктуризация.

– О, да. Я хорошо это знаю. – Мужчина делает паузу, пристально изучая меня. – Но тебе нравилась эта работа?

– А кто-нибудь вообще любит свою работу?

– Ты слишком молода, чтобы быть такой циничной. – Он усмехается. – Тебе хотя бы нравились люди, с которыми ты работала?

Я думаю о своей группе. Марк, мой микроманипулирующий босс с хроническим запахом кофе изо рта, который назначает встречи только для того, чтобы подтвердить свои намерения, и отмечает минуту, когда ты уходишь на обед, и минуту, когда ты возвращаешься за свой стол; и Тара, одержимый тип А, у которой нет жизни вне работы и которая проводит свои выходные, отправляя длинные письма с предложениями по улучшению процесса с заголовками «Срочно! Требуются действия», чтобы в понедельник утром они первым делом попали во все почтовые ящики. Радж и Аднан довольно милые, хотя они никогда не присоединялись выпить после работы и не могли услышать от меня простое «Доброе утро, как дела?» без того, чтобы не покраснеть. А еще есть Мэй, которая сидит через одну кабинку, она никогда не отправляет ежедневные отчеты вовремя и ест квашенную капусту за своим столом, несмотря на то, что корпоративная политика запрещает приносить в офис сильно пахнущие продукты. Мне приходится покидать свой стол или десять минут давиться рвотными позывами.

Каждый.

Проклятый.

День.

– Не очень, – признаю я.

Честно говоря, я не могу вспомнить, когда в последний раз мне не приходилось вытаскивать себя из постели или не смотреть на часы во время рабочего дня. Я любила ощущение, которое возникало каждый вечер, когда я выключала компьютер и хватала пальто.

– Может, тогда быть уволенной – это хорошо. – Мужчина ухмыляется.

– Да. Может быть.

Приближается станция «Дэвисвилл». Со вздохом облегчения, что я могу закончить этот разговор не нагрубив, соскальзываю со своего места. Балансируя с громоздкой коробкой в одной руке, я крепко держусь за перекладину и жду, когда вагон остановится.

– Я бы не стал слишком беспокоиться об этом. Ты молода. – Мужчина поднимается с сиденья, когда вагон резко останавливается. – Эти работы – на каждом шагу. Через пару недель ты уже будешь работать в другом банке.

Он просто пытается заставить меня почувствовать себя лучше. Я одариваю его натянутой, но вежливой улыбкой.

Двери открываются, и я выхожу на платформу.

Мужчина навязчиво идет рядом.

– Знаешь, я был на твоем месте пятнадцать лет назад, когда тащил свой ящик с вещами из офиса в центре Торонто. Конечно, это был большой удар по моему самолюбию, но это был и пинок под зад. Я решил взять выходное пособие и открыть клининговый бизнес вместе со своими братьями. Никогда бы не подумал, что это станет моим призванием, но оказалось, что это лучшее, что когда-либо случалось со мной. И я бы не хотел заниматься чем-то другим, даже в самые плохие дни. – Он подмигивает и машет свернутой газетой. – Это судьба. Тебя ждут большие и лучшие дела впереди, красавица. Я чувствую это.

Я стою на платформе, обнимая свою картонную коробку, и смотрю, как восторженный уборщик идет к выходу. Он насвистывает, по пути засовывая бумагу в корзину для мусора, как будто его действительно устраивает жизнь, состоящая из чистки туалетов и мытья полов.

Может быть, он прав. Может быть, потеря работы сегодня окажется лучшим, что когда-либо могло со мной случиться.

Встряхнув головой, я иду к выходу. Я успеваю сделать три шага, прежде чем дно моей коробки проваливается, рассыпая вещи по грязному бетону.

* * *

Моя кожа покрыта тонким слоем пота, когда я поднимаюсь по каменной дорожке к нашему дому, расположенному в десяти минутах ходьбы от станции. Мы с мамой живем здесь последние пятнадцать лет с моим отчимом Саймоном, который купил этот дом по цене ниже рыночной у своих стареющих родителей за несколько лет до того, как встретил мою маму. Это была разумная инвестиция с его стороны, поскольку стоимость домов в Торонто продолжает стремительно расти. Нам регулярно звонят агенты по недвижимости, которые ищут возможность продать большой трехэтажный викторианский дом, облицованный коричневым кирпичом и удачно расположенный на большом угловом участке. Он был полностью обновлен за эти годы. Последняя экспертиза оценила дом в два с лишним миллиона.

Уже почти полдень. Все, что я хочу сделать, это принять долгий горячий душ, пока плачу, а затем заползти в кровать и прятаться от людей – доброжелательных или любых других, – пока не наступит завтра.

Я уже почти дохожу до наших ступенек, когда боковой вход, ведущий в психиатрическую клинику Саймона, распахивается, и оттуда, рыдая, выскакивает невзрачная женщина средних лет в плохо сидящем на ней черном брючном костюме. Наши взгляды пересекаются на долю секунды, после чего она опускает голову и бежит мимо меня к зеленому «Крайслер-Неону».

Она, должно быть, пациентка. Полагаю, ее прием прошел не очень хорошо. А может, он был удачным. Саймон всегда говорит, что настоящие прорывы не приходят легко. В любом случае приятно осознавать, что я не единственная, у кого дерьмовый день.

Зайдя в дом, я отшвыриваю туфли и позволяю испорченной коробке упасть на пол, радуясь, что наконец-то избавилась от нее. Две мои сорокадолларовые помады разбились о бетонную платформу, а левая кроссовка – из совершенно новой дорогущей пары – все еще валяется рядом с рельсами метро. Я ненадолго задумывалась над тем, чтобы спуститься вниз и достать ее, но потом представила себе заголовок: «Отчаявшийся аналитик по рискам прыгает навстречу смерти», и решила, что это не тот повод, по которому я хочу попасть в новости.

– Кто там? – зовет мама из кухни.

Я подавляю стон, откидывая голову назад. Черт. Точно, сегодня четверг. По четвергам она не уходит в цветочный магазин раньше двух.

– Всего лишь я.

Пол из твердой древесины скрипит, когда мама приближается. Ее розовая юбка с запахом легко струится вокруг лодыжек при каждом шаге.

Следом идет Саймон – в своем обычном клетчатом жилете, рубашке на пуговицах и плиссированных брюках цвета хаки. Неважно, насколько жарко на улице, здесь он поддерживает прохладу.

Я подавляю второй стон. Я ожидала, что он будет дома – он почти всегда дома, – но я надеялась, что он будет занят следующим пациентом и не услышит, как я вошла.

– Что ты здесь делаешь? – Мама хмурится, переводя взгляд с моего лица на коробку на полу. – Что это?

Саймон позади нее выглядит не менее обеспокоенным.

Я вынужденно пересказываю им мое ужасное утро, передав конверт с деталями выходного пособия, и комок в горле разбухает, пока я говорю. До сих пор я все делала хорошо, но мне с трудом удается сдерживать слезы.

– О, милая! Мне так жаль!

Мама одаривает Саймона выразительным взглядом, и я точно знаю почему. Лучший друг Саймона, Майк, – вице-президент банка. Я получила эту работу благодаря ему. Интересно, знал ли Майк о том, что я нахожусь на грани увольнения? Предупредил ли он Саймона? Знал ли Саймон, как сложится мой день, когда я опускала тарелки после завтрака в посудомоечную машину и махала ему на прощание сегодня утром?

Саймон уже надел очки для чтения, чтобы просмотреть документы на выходное пособие.

Тем временем мама обнимает меня и начинает гладить рукой мои волосы, как она делала, когда я была маленькой и нуждалась в утешении. Это почти комично, учитывая, что я выше ее на восемь сантиметров.

– Не волнуйся. Это случается со всеми нами.

– Нет, не случается. Ни с кем из вас такого не случалось!

Саймон постоянно жалуется, что у него больше пациентов, чем часов в сутках для их лечения, а мама владеет успешным цветочным магазином на улице Йонг последние одиннадцать лет.

– Ну, нет, но… это случилось с твоим дедушкой и братом Саймона, Норманом. И с обоими соседями, не забудь о них! – Она пытается подобрать примеры.

– Да, но им всем было около сорока! А мне всего двадцать шесть!

Мама бросает на меня возмущенный взгляд, но затем мелкие морщинки на ее лбу углубляются, и она хмурится.

– Кто еще потерял работу?

– Я не знаю. Я больше никого не видела у стойки охраны.

Сидят ли остальные члены моей команды за своими столами и шепчутся ли обо мне в этот самый момент? Видели ли они, как все произошло?

Мама ласково поглаживают мои плечи изящными руками.

– Ну, этим местом явно управляет кучка идиотов, если они отпустили своего лучшего и самого перспективного сотрудника.

Еще один взгляд, брошенный в сторону Саймона, предназначенный Майку.

Конечно, я ожидала, что она так скажет. Она же моя мама. И все-таки… от этого мне становится немного легче.

Я прислоняю голову к ее плечу, находя утешение в тонком аромате цветочных духов и мягкости ее гладкого золотисто-коричневого боба длиной до подбородка, пока мы молча наблюдаем, как Саймон просматривает бумаги, и ожидаем вердикт.

– Четыре месяца зарплаты с пособиями… переподготовка в агентстве по трудоустройств… выглядит вполне стандартно, – говорит Саймон с очаровательным британским акцентом в духе Хью Гранта, который все еще сохраняется даже после тридцати с лишним лет жизни в Канаде. – Ты в хорошей позиции. Тебе не нужно беспокоиться об аренде или ипотеке. Твои счета минимальны. – Он сдвигает очки на макушку своей редеющей седой головы и устремляет на меня проницательный взгляд голубых глаз. – Но как ты себя чувствуешь из-за этого?

Саймон очень любит спрашивать меня о том, как я себя чувствую, особенно когда знает, что я не хочу об этом говорить. Он психиатр и не может не подвергать психоанализу всех и вся. Мама говорит, что так он учит меня всегда спокойно выражать эмоции. Он делает это с самого первого дня нашего знакомства. Когда мне было восемь лет, он спросил меня, что я чувствую при мысли о том, что у моей мамы есть парень.

– Я чувствую, что мне нужно побыть одной.

Он кивает в знак понимания.

– Совершенно верно.

Я забираю свое выходное пособие и направляюсь к лестнице.

– Сьюзан? Разве нет чего-то еще, о чем ты должна упомянуть? – слышу я его шепот.

– Не сейчас! – шипит она в ответ.

Когда я оглядываюсь, эти двое общаются с помощью переглядываний, вздергивания бровей и укоризненных взглядов. Они частенько делают так. Это забавно… когда не имеет никакого отношения ко мне.

– Что происходит?

Мама натянуто улыбается и отвечает легким голосом:

– Ничего страшного. Мы можем поговорить об этом позже, когда у тебя все уляжется.

Я вздыхаю.

– Просто скажи мне.

Наконец мама сдается.

– Сегодня был звонок. – Она колеблется. – С Аляски.

Беспокойство поселяется в моем позвоночнике. Я знаю только одного человека на Аляске, и я не разговаривала с ним двенадцать лет.

– Чего он хочет?

– Я не знаю. Я не успела подойти к телефону, и он не оставил сообщения.

– Значит, ничего.

Мамины насупленные брови говорят мне, что она не считает это пустяком. Даже когда мы общались, мой отец никогда не был тем, кто прикладывал усилия, чтобы вычислить разницу во времени и снять трубку, чтобы сказать «привет».

– Может, тебе стоит ему позвонить?

– Завтра. – Я продолжаю подниматься по лестнице. – Я не могу выдержать столько разочарований за один день.

А мой отец доставил их уже столько, что мне хватит на всю жизнь.

Глава 2

– Уходишь?

Саймон смотрит на часы. Он не может понять, в чем смысл выходить из дома в одиннадцать вечера, чтобы встретиться с друзьями, но ему пятьдесят шесть лет, и сам он редко выбирается куда-то, если только моя мать не заставит его. В понятии Саймона развлечение – это налить себе бокал хереса и досмотреть последний документальный фильм Би-би-си.

– Я хочу развеяться.

Саймон смотрит на меня поверх очков, быстро, по-отечески оценивая мой наряд, прежде чем перевести взгляд обратно на свою книгу. Для сегодняшнего вечера я выбрала свое самое короткое, облегающее черное платье и туфли на самых высоких каблуках. В любой другой ситуации такое сочетание считалось бы достойным эскорта, но в знойный июльский четверг на Ричмонд-стрит это почти стандартная униформа.

Саймон редко комментирует мой выбор одежды, и я благодарна ему за это. Бог знает, какой смысл он мог бы найти в сегодняшнем ансамбле. Попытка усилить эго после того, как моя гордость была уязвлена? Может быть, жажда любви и внимания? Глубоко засевшие проблемы с отцом?

– С обычными подозреваемыми?

– Нет. Они все в отъезде. Сегодня вечером только Диана.

И, я уверена, Аарон. Он не может находиться в клубе один слишком долго. Моя лучшая подруга потребует устроить девичник, а потом сделает вид, будто это чистое совпадение, что появился ее парень, хотя я видела, как за полчаса до этого она написала ему, где мы находимся.

– Не Кори?

– Он работает допоздна, – бормочу я, не в силах скрыть раздражение.

Но он хотя бы хочет встретиться в субботу. Чтобы мы могли «снять стресс», – так говорится в его последнем сообщении. Это означает «потрахаться». Обычно такие сообщения меня не беспокоят. Но сегодня все по-другому. Сегодня оно меня нервирует. Тот факт, что мой парень не может уделить даже десяти минут, чтобы позвонить и убедиться, что со мной все в порядке после того, как меня уволили, тревожит все больше. Когда Кори стал настолько сосредоточен на своей карьере, на стремлении к повышению, что я оказалась на втором месте?

И почему я не заметила этого раньше?

Рот Саймона кривится в недовольную гримасу.

– Я видел фотографию в мусорке. Ту, на которой вы вдвоем прошлым летом.

– Она повредилась, когда развалилась коробка.

– Это хороший снимок.

– Ага.

Он был сделан в июне прошлого года в коттедже моей подруги Талии на озере Джо, в том самом коттедже, где мы с Кори встретились за месяц до этого, когда он гостил во время длинных майских выходных у друга, жившего в трех домах от нас. Мы пересеклись на байдарках в субботу рано утром, в тихой части обычно оживленного озера, где медленно плыли друг рядом с другом и обменивались любезностями, типа «это будет отличный денек!». Мое внимание привлекли его шелковистые белокурые локоны, а завораживающая улыбка и легкий смех подогрели интерес. Я взволновалась еще больше, когда узнала, что он живет возле Хай-Парка и работает всего в восьми минутах ходьбы от моего офиса.

К тому времени, когда мы бок о бок погребли обратно к своим берегам, мы договорились встретиться за обедом. А когда костер той ночью догорал в котловане во дворе Талии, мы уже игриво размазывали тающий зефир по губам друг друга.

На фотографии мы сидим на груде скалистых серых камней, торчащих из озера. На заднем плане возвышаются столетние сосны. Длинные, долговязые руки Кори обхватывают мои плечи, и мы широко улыбаемся, полностью очарованные друг другом. Так было раньше – когда мы виделись по крайней мере четыре раза в неделю, когда все наши планы строились с учетом расписания друг друга, когда Кори отвечал на мои сообщения пошлыми остротами в течение тридцати секунд после того, как я клацала «отправить», когда он каждую неделю заказывал цветы в цветочном магазине моей мамы и просил ее оставить их у моей прикроватной тумбочки, что почти мгновенно укрепило ее обожание к нему. В те времена, когда мне приходилось отталкивать его, хихикая, пока он срывал последний поцелуй, независимо от того, кто смотрел.

Но в какой-то момент все изменилось. Цветы больше не приходят каждую неделю, ответы на СМС иногда занимают несколько часов. А поцелуи становятся лишь прелюдией к чему-то большему.

Может быть, нам просто стало комфортно в этих отношениях.

Может быть, слишком комфортно.

Может быть, нам с Кори нужно сесть и поговорить.

Я откладываю эту мысль на потом.

– Я всегда могу распечатать еще один.

Саймон снова смотрит на меня, на его узком лице заметно легкое беспокойство. Он тоже обожает Кори, возможно, даже больше, чем моя мама. С другой стороны, они всегда радушно принимали моих парней, и за эти годы через нашу парадную дверь их прошло немало.

Тем не менее Кори было полюбить легче всех. Он интеллигентный, учтивый и непринужденный. Уголки его мягких орехово-зеленых глаз морщатся от смеха, и он мастер уделять людям безраздельное внимание. Ему не все равно, что о нем думают другие, но в хорошем смысле, в том смысле, что он держит язык за зубами, даже когда сердится, чтобы не сказать того, о чем потом пожалеет. Он всегда относился ко мне хорошо, никогда не жаловался, когда я вручала ему свою сумочку, чтобы освободить руки, придерживал дверь, чтобы я могла войти, предлагал постоять в переполненных барах, чтобы принести мне напиток. Настоящий джентльмен. И он сексуальный.

Какие родители не хотели бы, чтобы их дочь была с таким парнем, как Кори?

И почему, пока я стою здесь и мысленно перебираю лучшие качества Кори, мне кажется, что я убеждаю себя в них?

– Ну… Смотрите за своими напитками и держитесь вместе, – бормочет Саймон.

– Обязательно. Поцелуй за меня маму на ночь.

Свадебный сезон в самом разгаре, и она уже крепко спит. Ей нужен отдых перед ранним утренним подъемом, чтобы закончить работу над букетами невест в эти выходные.

Я успеваю дойти до входной двери, прежде чем меня окликает Саймон.

– Не забудь вынести мусор к обочине.

Моя голова откидывается назад со стоном.

– Я сделаю это, когда вернусь домой.

– В три часа ночи? – беспечно спрашивает он. Прекрасно зная, что последнее, что я буду делать, спотыкаясь и поднимаясь по ступенькам в три часа ночи, – это тащить на обочину контейнеры для мусора, вторсырья и компоста.

Я открываю рот, собираясь упросить отчима сделать это за меня, только в этот раз…

– Выносить мусор раз в неделю в качестве твоего единственного вклада в это хозяйство, по-моему, хорошая замена оплаты аренды и коммунальных услуг, согласна?

– Да, – бормочу я.

Потому что это правда. Два раза в неделю к нам приходит домработница, чтобы убрать и запустить стирку. Мама еженедельно привозит нам продукты и готовые обеды из органической, зерновой, безгормональной, безглютеновой, безмолочной кухни, так что мне редко приходится ходить по магазинам или готовить. И я всегда складываю свои блузки и платья в стопку, которую Саймон отдает в химчистку, когда его жилеты и плиссированные брюки нуждаются в чистке.

Я двадцатишестилетняя женщина без долгов, которая последние четыре года живет за счет своих родителей, несмотря на приличную зарплату, и никто из них не жалуется, потому что им нравится, что я здесь, а мне нравится образ жизни, который я могу себе позволить, живя дома. Поэтому да, самое меньшее, что я могу сделать, это раз в неделю выносить наш «мусор».

Но это не мешает мне добавить:

– Ты просто заставляешь меня делать это, потому что сам ненавидишь этим заниматься.

– А почему, по-твоему, мы так долго тебя держим? – спрашивает он, когда я захлопываю за собой входную дверь.

* * *

– Встретимся там.

Колеса компостного бака грохочут по асфальту, пока я тащу его одной рукой к обочине, мимо маминой «Ауди» и «Мерседеса» Саймона, прижимая к уху телефон. Наш дом – один из немногих на этой улице – имеет собственную подъездную дорожку, причем достаточно большую, чтобы вместить три машины. Большинство наших соседей вынуждены бороться за парковку на улице, что становится особенно проблематично зимой, когда приходится соперничать не только с другими машинами, но и с полутораметровыми снежными сугробами.

– Мы никуда не попадем, если ты не поторопишься! – Диана перекрикивает толпу шумных людей, в ее голосе слышна паника.

– Расслабься. Куда-нибудь мы попадем, как мы делаем это каждый раз, когда куда-нибудь выходим.

Куда-нибудь, где мы сможем пофлиртовать со швейцарами или в худшем случае сунуть им несколько купюр, чтобы они позволили нам миновать очередь, которую они сами и создали, чтобы их клуб выглядел популярным. Между тем внутри это города-призраки.

Но у двух привлекательных молодых женщин есть свои преимущества, и я планирую воспользоваться ими сегодня вечером. Как бы паршиво я себя ни чувствовала внутри, я компенсировала это, приложив дополнительные усилия снаружи.

– Мой «Убер» уже в пути. Просто выбери место и напиши мне. Увидимся минут через пятнадцать.

Скорее через двадцать пять, но Диана бросит меня, если я скажу ей об этом. Положив телефон с сумочкой на капот машины Саймона, я тащу мусорный бак к обочине, стараясь не сломать ноготь. Затем возвращаюсь, чтобы захватить серый контейнер для мусора.

За долю секунды до того, как что-то мягкое касается моей ноги, краем глаза я улавливаю движение. Я отпрыгиваю с испуганным вскриком, теряю равновесие и, споткнувшись о бордюр, приземляюсь на задницу рядом с особенно колючим кустом роз. Мимо меня проскакивает огромный енот. За ним быстро следует второй, злобно шикая на меня.

– Проклятье!

Удар был жестким, и я, вероятно, заработала синяк, но сейчас больше всего беспокоит десятисантиметровый каблук, лежащий рядом с моей ногой, отломанный от основания. Я снимаю испорченный лубутен и со всей силы бросаю его в енотов. Но они уже благополучно устроились под машиной и теперь наблюдают за мной, а поток света с крыльца отражается от их глаз-бусинок.

Входная дверь открывается, и появляется Саймон.

– Калла, ты еще здесь?

Он видит меня, растянувшуюся на земле в саду, и хмурится.

– Тим и Сид вернулись, – бормочу я.

Эта парочка перестала появляться в прошлом месяце, после того как большую часть года исправно посещала наш дом по вечерам каждого четверга. Я предполагала, что они либо нашли другую семью для терроризирования, либо их сбила машина.

– У меня было предчувствие, что они вернутся. – Отчим протягивает телефонную трубку. – С Аляски.

Я качаю головой и произношу одними губами: «Меня нет дома», – хотя уже слишком поздно.

Кустистые брови Саймона изгибаются дугой, он ждет, вытянув руку. Он все равно никогда бы меня не прикрыл. Психиатр в нем верит в то, что проблемам нужно смотреть в лицо, а не избегать их.

И моя самая большая проблема, по словам Саймона, это мои отношения с Реном Флетчером. Или отсутствие таковых, потому что я почти не знаю этого человека. Я думала, что знаю его, когда набирала его номер и слушала его голос, представляя себе комнату, дом и человека на другой стороне. Конечно, я знала, как выглядит мой настоящий отец. Мама показывала мне его фотографии: мужчина с растрепанными волосами цвета арахисового масла и мягкими серыми глазами, в сине-черной клетчатой куртке и джинсах в середине августа, гордо стоит возле ряда самолетов. Мама назвала его суровым красавцем, и я каким-то образом поняла, что она имела в виду, не осознавая этого в своем юном возрасте.

Иногда папа не отвечал, и я оставалась потерянной весь день. Но в других случаях, когда мне везло, я заставала его только пришедшим или уже уходящим. Мы разговаривали минут пятнадцать или около того, о школе, о моих друзьях или о занятиях, которыми я увлекалась в то время. Говорила в основном я, но я почти не замечала этого, с удовольствием болтая. Мама говорит, что папа никогда не был болтуном.

Еще она сказала, что мы никогда не будем жить вместе как семья. Что жизнь моего отца на Аляске, а наша – в Торонто, и от этой реальности никуда не деться. Я рано научилась принимать этот факт. Я не знала ничего другого. Тем не менее я всегда просила папу прилететь навестить меня. Ведь у него были все эти самолеты, так почему же он просто не мог сесть в один из них и прилететь?

У него всегда находилось оправдание, а мама никогда не пыталась его уговорить.

Она знала лучше.

А я? Я видела его только очарованными глазами маленькой девочки, которая отчаянно хотела познакомиться с тихим мужчиной по ту сторону телефона.

Я поднимаюсь и отряхиваю грязь сзади. Затем ковыляю к парадным ступенькам в одной туфле, глядя на моего всегда понимающего и терпеливого отчима.

В конце концов я беру телефон из его рук.

– Алло.

– Алло. Калла? – спрашивает женщина.

Я хмуро смотрю на Саймона.

– Да. Кто это?

– Меня зовут Агнес. Я подруга твоего отца. Я нашла твой номер среди вещей Рена.

– Хорошо…

Внутри меня зажигается неожиданная искра страха. Почему эта женщина рылась в его вещах?

– С ним что-то случилось?

– Наверное, можно и так сказать. – Агнес делает паузу, и я задерживаю дыхание, боясь ответа. – У твоего отца рак легких.

– О.

Я сажусь на верхнюю ступеньку, внезапно ощутив шаткость в ногах. Саймон опускается на ступеньку рядом со мной.

– Я знаю, что в последнее время между вами были сложные отношения, но я подумала, что ты захочешь быть в курсе.

Сложные? Скорее, несуществующие.

Наступает долгая пауза.

– Я знаю только потому, что нашла копию результатов теста в его кармане, когда пошла стирать белье. Он не знает, что я звоню тебе.

Я слышу то, что она не говорит: «Он не собирался говорить мне, что у него рак».

– Так… насколько все плохо?

– Я не уверена, но врачи рекомендовали план лечения.

У нее блеющий голос и легкий акцент, который напоминает мне голос моего отца, из того, что я о нем помню.

Я не знаю, что еще сказать, кроме:

– Ладно. Ну… Я уверена, что врачи знают, что делают. Спасибо, что позвонили и дали мне знать…

– Почему бы тебе не приехать сюда в гости?

Моя челюсть отпадает.

– Сюда? Что, вы имеете в виду… на Аляску?

– Да. В ближайшее время. До того, как начнется лечение. Мы оплатим твой билет, если это потребуется. Сейчас разгар сезона, но я нашла свободное место в Анкоридж на это воскресенье.

– В это воскресенье?

То есть через три дня?

– Джона может подбросить тебя оставшуюся часть пути.

– Простите, кто такой Джона?

Моя голова кружится.

– О. – Смех Агнес мягко и мелодично звенит в моем ухе. – Извини. Он наш лучший пилот. Он позаботится о том, чтобы ты добралась сюда в целости и сохранности.

«Наш» лучший пилот, отмечаю я. «Мы» заплатим за твой билет. Она назвалась подругой, но я понимаю, что с отцом их связывает нечто большее.

– И Рен будет рад тебя видеть.

Я колеблюсь.

– Он сказал вам это?

– Ему и не нужно это говорить. – Она вздыхает. – Твой отец… он сложный человек, но он любит тебя. И у него много сожалений.

Может быть, эта Агнес и смирилась со всем тем, что Рен Флетчер не говорит и не делает, но я – нет.

– Мне жаль. Я не могу просто запрыгнуть на самолет и прилететь на Аляску…

Мои слова расходятся с делом. По правде говоря, сейчас у меня нет ни работы, ни других серьезных обязательств. А что касается Кори… Я, вероятно, могу слетать на Аляску и вернуться, и он никогда не узнает об этом.

Я легко могла бы улететь, но это уже неважно.

– Я знаю, что прошу многого. Пожалуйста, подумай об этом. У тебя будет шанс узнать Рена. Я думаю, он бы тебе очень понравился. – Ее голос становится хриплым, и она прочищает горло. – У тебя есть что-нибудь, чем можно писать?

– Э-э-э… Да.

Я достаю ручку из нагрудного кармана рубашки Саймона – у него всегда есть ручка наготове – и записываю номер телефона Агнес на тыльной стороне его руки, хотя, скорее всего, он уже отображается на дисплее вызова. Агнес также дает мне адрес своей электронной почты.

Когда я кладу трубку, то замираю в оцепенении.

– У него рак.

– Я догадался, что речь идет от чем-то таком. – Саймон кладет руку мне на плечо и притягивает меня к себе. – И эта женщина, которая звонила, хочет, чтобы ты навестила его.

– Агнес. Да. Она предлагает навестить его. Но отец не хочет, чтобы я была там. Он даже не собирался мне ничего говорить. Он собирался просто пойти и умереть, не предупредив меня.

Мой голос ломается. Этот человек, которого я даже не знаю, все еще ранит меня так глубоко.

– И что ты при этом чувствуешь?

– Как ты думаешь, что я чувствую?! – Я срываюсь, а на моих глазах выступают слезы.

Саймон остается спокойным и собранным. Он привык, что на него кричат за его назойливые вопросы – моя мама и я, а еще его пациенты.

– Ты хочешь полететь на Аляску, чтобы встретиться со своим отцом?

– Нет.

Саймон приподнимает бровь.

Я вздыхаю с отчаянием.

– Я не знаю!

Что мне делать с этой информацией? Как я должна чувствовать себя из-за возможной потери человека, который причинял мне только боль?

Мы сидим тихо и наблюдаем, как Тим и Сид вылезают из-под машины, их горбы подрагивают от шагов, пока они направляются к мусорным бакам в конце нашей подъездной дорожки. Потом еноты встают на задние лапы, чтобы ударить передними по синему баку, пытаясь опрокинуть его своим весом. Они перекидываются репликами туда-сюда, лишь изредка бросая взгляды на нас.

Я вздыхаю.

– Он никогда не прилагал усилий, чтобы узнать меня получше. Почему я должна прилагать усилия сейчас?

– Может быть, потому что это лучшее время?

В этом весь Саймон. Всегда отвечает на вопрос другим вопросом.

– Позволь мне спросить тебя вот о чем: как ты думаешь, ты сможешь получить что-нибудь от поездки на Аляску?

– Кроме фотографии с маминым донором спермы?

Саймон корчит неодобрительную гримасу в ответ на мою неудачную шутку.

– Извини, – бормочу я. – Наверное, у меня просто низкие ожидания от человека, который за двадцать четыре года не позаботился о том, чтобы хоть раз встретиться со своей дочерью.

Он должен был приехать в Торонто. Он позвонил мне за четыре месяца до моего выпускного в восьмом классе и сказал, что приедет на него. Я начала плакать, как только повесила трубку. Весь гнев и обида, которые копились годами, за все дни рождения и праздники, которые отец пропустил, мгновенно рассосались. И я искренне верила, что он будет там, что он будет сидеть в зале с гордой ухмылкой на лице. Я верила в это до тех пор, пока папа не позвонил за два дня до церемонии и не сказал, что «что-то» случилось. Чрезвычайное происшествие на работе. Он не стал уточнять.

Мама перезвонила ему. Я слышала ее гневный голос сквозь стены. Я слышала ультиматум, который она предъявила сквозь слезы: либо он определится со своими приоритетами и наконец-то приедет к своей дочери, либо навсегда покинет нашу жизнь, ежемесячные чеки на алименты и все такое.

Он так и не приехал.

И я принимала академическую награду на сцене с опухшими глазами, вымученной улыбкой и молчаливым обещанием самой себе, что я никогда больше не доверюсь отцу.

Саймон колеблется, его мудрые глаза вглядываются в темноту.

– Знаешь ли ты, что твоя мать все еще любила Рена, когда мы поженились?

– Что? Нет, она не любила его.

– Любила. Очень сильно.

Я хмурюсь.

– Но она была замужем за тобой.

– Это не значит, что она уже не любила его. – Его взгляд становится задумчивым. – Ты помнишь, как она проходила через этот этап, когда она изменила прическу и начала заниматься спортом почти каждый день? Она была очень раздражительна со мной.

– Смутно, но да.

Она перекрасила волосы в платиновый блонд и начала одержимо ходить на йогу, обращая вспять смягчающие эффекты среднего возраста и снова делая свое тело твердым. Она бросала Саймону мелкие шпильки между глотками утреннего кофе, придиралась к его недостаткам во время обеда и устраивала колоссальные ссоры из-за всего, чего он не сделал к ужину.

Помню, я думала, что это странно, что я никогда не видела, чтобы они вообще ссорились, тем более так часто.

– Все началось после того, как позвонил Рен и сказал, что приезжает.

– Нет, было не так, – начинаю возражать я, но останавливаю себя. Саймон разбирается в этой хронологии гораздо лучше меня.

– Когда твоя мать оставила Рена, она сделала это в надежде, что он передумает оставаться на Аляске. Он так и не изменил своего решения, но она не перестала любить его, несмотря на это. В итоге она поняла, что должна жить дальше. Она встретила меня, и мы поженились. А потом Рен вдруг собрался приехать сюда, вернуться в ее жизнь. Она не знала, как справиться с тем, чтобы снова увидеть его после стольких лет. Она была… противоречива в своих чувствах к нам обоим.

Если Саймону и горько признавать это, он этого не показывает.

– Это, наверное, было тяжело для тебя.

Мое сердце болит за человека, которого я узнала и полюбила как более чем подходящую замену моему биологическому отцу.

Саймон грустно улыбается.

– Так и было. Но после твоего выпуска я заметил в ней перемену. Она стала менее тревожной. И перестала плакать.

– Она плакала?

– По ночам, когда думала, что я сплю. Не часто, но все же достаточно регулярно. Полагаю, это было чувство вины за то, что она не смогла его забыть. И страх из-за того, что встреча с ним может разрушить наш тогда еще совсем молодой брак.

На что именно намекает Саймон?

Он поджимает свои тонкие губы, вытирая линзы очков для чтения о манжету рукава.

– Я думаю, твоя мама наконец-то смирилась с тем, что ни у кого из вас никогда не будет с Реем тех отношений, которых вы так жаждали. Что желание, чтобы кто-то был тем, кем он не является, не поможет этому случиться. – Саймон колеблется. – Я эгоистично признаю, что не был так уж несчастен из-за того, что он не приехал. Если бы Рен был готов отказаться от своего дома, мой брак с твоей матерью распался бы. – Саймон поигрывает золотым обручальным кольцом на безымянном пальце. – Я всегда буду играть вторую скрипку при этом человеке. Я понял это в тот день, когда попросил Сьюзан стать моей женой.

– Но зачем же ты тогда женился на ней?

Как бы я ни была рада, что Саймон сделал это как ради мамы, так и ради меня, это кажется странным заявлением.

– Потому что пока Сьюзан была безумно влюблена в Рена, я был безумно влюблен в нее. И до сих пор люблю.

Это я знаю. Я видела это в каждом продолжительном взгляде, в каждом мимолетном поцелуе. Саймон глубоко любит мою мать. На их свадьбе мой дедушка произнес, мягко говоря, неуместную речь, прокомментировав, что эти двое – маловероятная пара, что моя мать – энергичная и импульсивная женщина, а Саймон – спокойная и практичная старая душа.

«Неожиданная пара, но он точно сделает ее намного счастливее, чем тот, предыдущий», – именно так и сказал мой дедушка в микрофон в комнате с сотней гостей.

Но старик, вероятно, был прав, потому что Саймон души не чает в моей матери, исполняя все ее прихоти и желания. Они отдыхают на дорогих тропических курортах по программе «все включено», хотя Саймон предпочел бы посещать пыльные церкви и древние библиотеки; он – ее вьючный мул, когда она решает, что ей нужен новый гардероб, и таскает бесчисленные сумки по улицам Йорквилля; он подшучивает над ее любовью к воскресным поездкам на сельские рынки, а потом возвращается домой, чихая от дюжины аллергенов, что мучают его; он отказался от глютена и красного мяса, потому что мама решила, что не хочет их есть. Когда мы переделывали дом, мама выбрала палитру из мягких серых и бледно-лиловых тонов. Позже Саймон признался мне, что презирает не так много вещей, и, как ни странно, сиреневый цвет – одна из них.

В прошлом я молча высмеивала этого нескладного англичанина за то, что он никогда ничего не диктовал моей матери и не проявлял характер. Но сейчас, когда я смотрю на его узкое доброе лицо – его тонкие как перышки волосы на лбу давно поредели, – я не могу не восхищаться им за все то, что он вытерпел, пока любил ее.

– Она когда-нибудь признавалась тебе в своих чувствах? – осмеливаюсь спросить я.

– Нет, – усмехается Саймон, низко нахмурив брови. – Она никогда не признается мне в таком, и не стоит с ней даже спорить. Это только вызовет чувство вины, которое никому из нас не поможет.

– Верно. – Я вздыхаю. – Итак, стоит ли мне поехать на Аляску?

– Я не знаю. А тебе стоит?

Я закатываю глаза.

– Почему ты не можешь побыть нормальным родителем и хоть раз сказать мне, что делать?

Саймон ухмыляется: он втайне рад, что я назвала его родителем. Хотя он всегда говорил, что видит во мне свою дочь, я думаю, он был бы счастлив иметь собственных детей, если бы моя мать захотела.

– Позволь мне спросить: какой была твоя первая мысль, когда Агнес сказала, что у твоего отца рак?

– Что он умрет.

– И что ты почувствовала при этой мысли?

– Страх. – Я понимаю, к чему клонит Саймон. – Страх, что я упущу свой шанс встретиться с ним.

Потому что, сколько бы раз я ни лежала в постели, задаваясь вопросом, почему мой отец не любит меня достаточно сильно, маленькая девочка внутри меня все еще отчаянно хочет, чтобы он меня любил.

– Тогда, я думаю, тебе стоит поехать на Аляску. Задать вопросы, которые тебе нужно задать, и узнать Рена получше. Не для него, а для себя. Чтобы в будущем ты не оказалась во власти глубоких сожалений. Кроме того… – Саймон толкает меня плечом. – Я не вижу других неотложных дел в твоей жизни прямо сейчас.

– Забавно, как получилось, а? – шепчу я, думая о сегодняшнем болтливом уборщике в метро. – Наверное, это судьба.

Саймон одаривает меня безразличным взглядом, и я смеюсь. Он не верит в судьбу. Он даже не верит в астрологию. Он считает, что люди, которые следят за своими гороскопами, имеют глубоко засевшие проблемы.

Я вздыхаю.

– Не похоже, что он живет в цивилизованной части Аляски.

Не то чтобы я запомнила какую-то часть Аляски за то короткое время, что там провела, – хорошую или нет. Но мама использовала слова «бесплодная пустошь» достаточно часто, чтобы отвратить меня от этого места. Хотя она склонна драматизировать. К тому же мама любительница городов. Она не может провести в Мускоке больше одной ночи и каждые пятнадцать минут мажется средством от комаров, а еще постоянно напоминает всем о риске подхватить лихорадку Западного Нила.

– Я подумаю об этом.

Я мысленно начинаю перестраивать свое расписание. И охаю. Если я улечу в воскресенье, то пропущу визит к парикмахеру на следующей неделе. Может, мне удастся упросить Фаусто втиснуть меня в субботу утром? Очень маловероятно. Обычно он забронирован на месяц вперед. К счастью, у меня есть постоянная запись на маникюр по субботам во второй половине дня, а в прошлые выходные я сделала ресницы.

– Я только что оплатила наперед десять сеансов горячей йоги. И что насчет сквоша? Маме придется найти партнера на замену.

– Все это тебе удалось уладить, когда ты ездила в прошлом году в Канкун.

– Да… Наверное, – неохотно признаю я. – Но Аляска находится в миллионе часов отсюда.

– Только в полумиллионе, – говорит Саймон.

– Может, ты хотя бы дашь мне сценарий для…

– Нет.

Я преувеличенно вздыхаю.

– Что за удовольствие тогда иметь отчима с папкой предписаний?

Мой телефон, лежащий на капоте машины Саймона, начинает звонить.

– Черт, это Диана. Она где-то в очереди, мысленно колотит меня. – Как по сигналу, к обочине перед домом подъезжает черный «Ниссан Максима». – А это мой «Убер». – Я смотрю на свой отсутствующий каблук и испачканное платье. – И мне нужно переодеться.

Саймон спускается со ступеньки и направляется к ожидающему его мусорному баку.

– Полагаю, сегодня я могу убрать мусор за тебя. Только в этот раз. В конце концов, у тебя был тот еще день.

Он идет, смешно шаркая, что заставляет Тима и Сида броситься к живой изгороди, а затем с трудом ставит контейнер на место. При всем том, что делает Саймона привлекательным, он не отличается ни координацией, ни силой. Мама пыталась и потерпела неудачу, пытаясь затащить его в спортзал, чтобы нарастить немного мышц на его тонких руках.

Меня осеняет мысль.

– Что ты будешь делать с мусорным днем, если я уеду на Аляску?

– Ну, разумеется, твоя мама позаботится об этом. – Саймон выжидает немного, прежде чем обернуться, чтобы встретить мою недоверчивую ухмылку, и бормочет в своей сухой британской манере: – Это был чертовски холодный день в аду, не так ли?

Глава 3

– Ты обязана поехать! – Диана перекрикивает пульсирующий бас, прерываясь на достаточно долгое время, чтобы сверкнуть жемчужно-белой улыбкой бармену, пока он ставит наш заказ на барную стойку. – Там очень красиво.

– Ты никогда не была на Аляске!

– Ну да, но я видела «В диких условиях»[4]. Вся эта природа и горы… Просто не ешь ягоды.

Она демонстративно кладет десятидолларовые чаевые так, чтобы бармен это заметил. Уловка для приоритетного обслуживания в следующем раунде.

Тем временем взгляд бармена занят тем, что шарит по глубокому вырезу моего кобальтово-синего платья – первого, что я вытащила из шкафа, спеша переодеться и поскорее выскочить за дверь. Он симпатичный, но невысокий и мускулистый, с бритой головой и полным рукавом чернил – не мой высокий и худой, чисто выбритый тип без татуировок, – и, кроме того, я не в настроении флиртовать в обмен на бесплатную выпивку.

Я одариваю его натянутой улыбкой, а затем снова обращаюсь к Диане:

– На западе Аляски все не так.

– Выпьем.

Мы опрокидываем наши шоты одновременно.

– На что она похожа?

Тошнотворно сладкий коктейль заставляет меня слегка поморщиться.

– Плоская.

– Что ты имеешь в виду? Плоская, как прерии?

– Нет. То есть да, там, наверное, все такое же плоское, но там очень холодно. Типа, арктически холодно.

В то время как в наших провинциях на Среднем Западе сосредоточено подавляющее большинство сельскохозяйственных угодий страны, там, откуда родом мой отец, ничего не выращивают – слишком короткий посевной сезон. Во всяком случае, так утверждает моя мама, а она имеет степень бакалавра по растениеводству в Университете Гуэлфа. Если кто-то и знает об этом, то, наверное, она.

– Арктически? – Васильково-голубые глаза Дианы расширяются от оживления. – Серьезно, подумай, как удивительно это может быть для «Каллы и Ди». Ты же сама сказала, что нам пора найти оригинальный ракурс. Ты сказала, что нам нужно выбраться из города.

– Я больше думала о поездке в Сандбанкс или на озеро Бэйс. Новые красивые и живописные места, до которых мы сможем добраться за несколько часов на машине.

– Что может быть оригинальнее и загороднее, чем блогер, пишущий о жизни в Арктике? – Матовые губы Дианы цвета сирени кривятся в обнадеживающей улыбке, а в ее голове, несомненно, крутится паутина идей.

В прошлом году мы создали небольшой сайт под названием «Калла и Ди», чтобы делиться нашей страстью к новейшим оттенкам помады и моделям обуви, просто для развлечения. Когда Диана попросила меня разделить расходы на веб-дизайнера, я должна была догадаться, что у нее уже есть амбициозные цели и что у этого хобби вырастут собственные ноги.

Теперь мы целыми днями обмениваемся сообщениями о сайте – идеями для будущих постов и распределением обязанностей, что, похоже, работает. Вместо обычного тематического блога у нас появились разделы – мода, еда, красота, развлечения – и строгий еженедельный график, которого нужно придерживаться. Во время поездок на работу и обеденного перерыва я просматривала информационные рассылки и статьи в блогах, чтобы быть в курсе последних событий – объявлений о распродажах розничных магазинов, последних тенденций лидеров индустрии моды, жизни других блогеров, с которыми мы подружились в интернете во имя общения. Вечерами я обновляю ссылки, загружаю контент, подстраиваю оформление – задачи, которые Диана ненавидит, но против которых я не возражаю и с которыми на самом деле хорошо справляюсь.

Каждый четверг вечером мы с Дианой встречаемся в новом ресторане, чтобы обменяться идеями и протестировать меню закусок для нашей рубрики «Выпас в городе». Одну субботу в месяц мы проводим в поисках модной одежды для себя, а каждое воскресенье днем охотимся за идеальной атмосферой в центре Торонто – красочными граффити в переулках, весенним цветением вишни в Хай-Парке, живописной рождественской ярмаркой в районе Дистиллери. Мы берем с собой дорогой «Кэннон» Саймона, меняемся симпатичными нарядами на заднем сиденье «Тахо» Дианы и по очереди делаем вид, что не позируем перед камерой. Я узнала гораздо больше о линии визирования, выдержке и правиле трех, чем когда-либо ожидала узнать, и все это ради того, чтобы сделать идеальный снимок образа жизни – красивые наряды на скамейках в парке и на улицах города, с размытым фоном и вдохновляющими подписями о любви, счастье и духовности.

Мы постоянно оказываемся втянутыми в разговор на тему «что, если». Что, если мы наберем сто тысяч подписчиков? Что, если компании начнут присылать нам образцы одежды и косметики для рекламы, чтобы нам больше не приходилось тратить на это половину своей зарплаты? Что, если мы станем знаменитыми в инстаграме[5]?

Для меня это просто грезы.

Для Дианы это цель.

Но нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы попадем в списки «лучших из», и в последнее время я все чаще опасаюсь, что все наши усилия были напрасны. После года напряженной работы мы имеем разочаровывающе скромный список из почти четырехсот постоянных посетителей нашего сайта. У наших отдельных профилей в инстаграме – двух половинок «Каллы и Ди» – их больше. У Дианы втрое больше, чем у меня, что неудивительно, учитывая, что она одержима изучением последних советов и рекомендаций экспертов по привлечению аудитории, курированию фотографий и соответствующим тегам; о том, как составлять подписи, чтобы они поднимали настроение и вдохновляли. Она отвечает на все комментарии к своим постам и тратит обеденный перерыв на общение с незнакомыми людьми, надеясь привлечь их внимание и получить подписку.

Тем не менее, даже несмотря на все усилия и решимость Дианы, мы все еще не можем набрать обороты. Сейчас это не более чем хобби на сорок часов в неделю, поиск идей для рубрик «как сделать» и «топ-десять», которые не были сделаны ранее и которые люди могли бы захотеть прочитать.

Моя интуиция подсказывает, что нам не хватает ключевого ингредиента – оригинальности. Сейчас мы просто две привлекательные городские девушки, которые любят позировать и разговаривать о макияже и одежде. Таких море.

– Это не совсем Арктика. Во всяком случае, не там, где он живет. Это… где-то посередине между Арктикой и нормальной цивилизацией. Это как… последний фронтир? – Я повторяю то, что когда-то прочла об Аляске, безмолвно признавая, как мало знаю о месте, где родилась.

– Даже лучше! И в твоем распоряжении будет куча самолетов!

– Я сомневаюсь, что они будут «в моем распоряжении». И я буду одна. Как я сделаю хорошие снимки?

Мы дружно содрогаемся при мысли о селфи-палке.

Однако Диану это не останавливает:

– Кто-нибудь там захочет пофотографировать красивую канадскую девушку. Может быть, горячий американский пилот.

Я вздыхаю.

– Ты уже забыла, зачем я вообще еду?

– Нет. Я просто… – Лицо Дианы становится серьезным, ее идеально уложенные светлые брови взъерошены. – Не хочу, чтобы твоя поездка звучала так депрессивно.

Мы забираем свои мартини и спокойно выходим из-за стойки. Наши места мгновенно занимают люди из толпы. Диана не преувеличивает. Этот клуб, должно быть, коллекционирует нарушения правил пожарной безопасности; я нигде не могу встать без того, чтобы меня не толкали минимум с двух сторон в любой момент времени.

Я отпиваю большой глоток мартини, пока мы пробираемся сквозь бурлящую толпу, отмахиваясь от мужчин, которые хватают меня за руку и щиплют за бока в наглых попытках привлечь мое внимание, и надеясь, что я ничего не пролью во всей этой кутерьме и толкучке.

Наконец мы втискиваемся в небольшое свободное пространство возле колонны.

– Итак, где Кори сегодня вечером? – спрашивает Диана.

– Работает.

– Хм… – Ее нос едва заметно сморщивается, будто в воздухе витает легкий, но неприятный запах, и она изо всех сил старается притвориться, что не чувствует его.

Я думаю, Диана может оказаться единственным человеком на земле, которому не нравится Кори. Потребовалось пять месяцев и шесть порций маргариты в глубинах мексиканского ресторанчика, чтобы моя лучшая подруга наконец призналась мне в этом. «Он слишком старается понравиться», – сказала она. И он нетерпелив. И то, как он смотрит на нее, когда она говорит, похоже на флирт; ей от этого не по себе. Она просто не верит, что он не разобьет мне сердце.

Сказать, что мне было неприятно такое слышать, это сильно преуменьшить. Я заявила Диане, что она завидует, что у меня кто-то есть, а у нее нет. В тот вечер мы расстались на плохой ноте, и на следующий день я проснулась с пульсирующей от алкоголя головой и болью в сердце от страха, что нашей дружбе был нанесен непоправимый ущерб.

Саймон быстро отговорил меня от этой мысли, как это мог сделать только он, указав на все случаи, когда Диана была рядом со мной на протяжении многих лет, и всех парней, что были у меня, даже когда у нее не было ни одного, и что если она и завидовала, то, скорее всего, потому что чувствовала, что ее значимость в моей жизни находится под угрозой, а это нормальное явление для лучших подруг в нашем возрасте.

Диана и я помирились в тот же день, после обильных слез и извинений, и она пообещала, что даст Кори еще один шанс. К счастью, спустя несколько месяцев появился Аарон, и я прочно опустилась на вторую ступеньку. Я не жалуюсь, хоть я и никогда раньше не видела Диану такой счастливой или чтобы она так серьезно относилась к парню. Буквально две недели назад она упомянула о покупке квартиры с Аароном в следующем году. Похоже, она наконец-то перестанет донимать меня просьбами переехать к ней. Я люблю свою лучшую подругу, но она опустошает баки с горячей водой своими долгими душами, чистит все разъедающим кожу отбеливателем, а еще любит стричь ногти на ногах во время просмотра телевизора. А если она не может заснуть? Никто не спит.

Повеселись, живя со всем этим, Аарон.

– Итак, когда ты едешь? – спрашивает Диана. Ее взгляд мечется туда-сюда, осматривая толпу, даже когда она разговаривает со мной.

Чем раньше, тем лучше, если мой отец собирается начать химиотерапию, или облучение, или что там рекомендуют врачи. До него единственным человеком с раком легких, которого я когда-либо знала, была миссис Хаглер, старушка, жившая в доме позади нас. Она была давней подругой родителей Саймона, и у нее не осталось родных, поэтому Саймон иногда подвозил ее в больницу на химиотерапию. Это продолжалось несколько лет, пока она не сдалась. Ближе к концу миссис Хаглер проводила много времени, сидя на заднем дворе в вязаной шапке, прикрывавшей ее редкий пух, и попыхивая сигаретой, в то время как кислородный баллон стоял всего в полуметре от нее. К этому моменту она уже смирилась с тем, что будет дальше.

– Подруга моего отца сказала, что есть свободное место на воскресенье, так что… Я думаю, может, тогда? Если оно не окажется занято до завтра. Она сказала, что купит билет, но я не хочу лететь туда за ее счет. Я имею в виду, что, если это окажется ужасной идеей и я захочу вернуться, как только приеду?

– Ты будешь чувствовать, что обязана остаться, – соглашается Диана. Она делает глоток из своего бокала и кривится. Эту порцию бармен намешал очень крепкой. – Пусть папочка Уорбакс[6] купит тебе билет из своей секретной заначки. Мы все знаем, что мозгоправ хорош для этого.

Диана убеждена, что у Саймона есть тайное хранилище под нашим столетним домом и он проводит ночи за описью горы золотых монет.

Но несмотря на то, что он делает большие деньги на хрупких психиках, маловероятно, что он когда-нибудь сможет накопить такое богатство, учитывая тягу моей матери к изысканным вещам. В этом отношении она даже хуже меня.

– Но давай серьезно, Калла, Саймон прав. Если ты не поедешь и твой отец не справится, ты будешь жалеть об этом. Я тебя знаю.

И она знает лучше, чем кто-либо другой. Мы с Дианой стали лучшими подругами с тех пор, как я начала учиться в частной школе, расположенной в нескольких кварталах от нашего дома. Мне было одиннадцать лет, и я не знала ни одной живой души в этом новом месте. На перемене Диана покрасила мои ногти в синий цвет яйца малиновки. Это по-прежнему мой любимый цвет. Она знает все о моем отце и о той душевной боли, которую он мне причинил. Она также знает все незаданные вопросы, на которые я до сих пор ищу ответы.

В первую очередь, почему «Дикая Аляска» важнее для Рена Флетчера, чем его собственная плоть и кровь?

Тем не менее встреча с ним кажется огромным риском. Я не уверена, что у меня хватит смелости на такое.

– А что, если он просто отец-неудачник?

– Тогда ты раз и навсегда узнаешь, что он – отец-неудачник. – Диана замолкает. – А может быть, он на самом деле хороший парень и есть другая его сторона, которую ты узнаешь и полюбишь.

– Да, наверное, – с сомнением отвечаю я. Меня терзает иное, более мрачное беспокойство. – Но что, если ему не станет лучше? Это будет все равно что потерять его снова, только на этот раз не просто в мыслях.

– Зато у тебя появится что-то настоящее, за что можно держаться. Слушай, мы можем играть в эту игру «что, если» все лето, или ты можешь получить ответы. О, привет! – Диана машет кому-то позади меня.

Мгновение спустя – сюрприз, сюрприз! – влетает Аарон.

Я отвожу взгляд, пока они с Дианой обмениваются долгим, достойным киноэкрана поцелуем, и во мне вспыхивает раздражение. Обычно мне было бы все равно, но сегодня после тяжелого дня мне нужно безраздельное внимание моей лучшей подруги, хотя бы на этот раз.

– Слышал о работе, Кэлли. Это отстой.

При росте метр восемьдесят четыре, Аарон возвышается надо мной, даже если я на каблуках. Мне приходится откинуть голову, чтобы встретиться с его чернильносиними глазами.

– Это так. Но разве это не всего лишь работа, верно? – Забавно, что теперь, когда я отвлеклась на отца, эта фраза дается мне легче.

– Хотела бы я, чтобы меня уволили с зарплатой за четыре месяца, – сетует Диана.

Она работает помощником юриста в юридической фирме среднего размера и ненавидит каждую секунду этой работы, что, как я полагаю, и стало одной из причин, по которой она вкладывает столько энергии в наш побочный проект.

– Мой приятель – хедхантер для банков. Он сразу же устроит тебя на новую работу, – предлагает Аарон.

– Спасибо, – вздыхаю я, отгоняя мрачное настроение. – Кстати, отличная бородка.

Аарон проводит ладонью по тщательно подстриженным лакрично-черным волосам, покрывающим его челюсть.

– Держится неплохо, а?

– Да, – соглашаюсь я, любуясь четкими линиями. – Где ты только нашел настолько талантливого барбера?

– Это была барберетта вообще-то. – Он ухмыляется. – Горячая штучка барберетта…

– Перестань приставать к моей лучшей подруге. И придумывать слова. – Диана бросает на него строгий взгляд, но затем подмигивает.

Два месяца назад Диана решила, что нам нужно написать статью под названием «Преврати своего парняувальня в городского джентльмена». Для блага всего женского рода, настаивала она. Или, по крайней мере, для девушки привлекательного, но волосатого и неухоженного официанта, который угощал нас большим количеством вина и спанакопитой в греческом ресторане на авеню Данфорт.

Поэтому Диана пригласила Аарона стать нашим подопытным кроликом для живой демонстрации. Будучи благосклонным парнем, Аарон с его детским лицом обходился без бритья, пожаловавшись всего сто раз. Но он удивил нас – и самого себя – тем, что сумел отрастить довольно толстый слой волос.

Ни Диана, ни я никогда раньше не брили мужское лицо, но опыта работы с машинками для стрижки у меня оказалось побольше, поскольку в старших классах школы я работала волонтером в приюте для животных и провела целый семестр, украшая потрепанных псов, чтобы повысить их шансы на усыновление. Поэтому мы решили, что с этой задачей я справлюсь. В процессе подготовки я просмотрела десятки уроков на «Ютубе». А в прошлые выходные, под пристальным взглядом камеры айфона Дианы, преобразила потрепанную растительность Аарона до статуса бороды, достойной модели на обложке журнала.

Аарон наконец-то стал похож на двадцативосьмилетнего мужчину, а не на восемнадцатилетнего парня.

Диана тянется вверх, чтобы провести изящными пальцами по его челюсти.

– Это был самый популярный пост, который мы когда-либо делали. Все эти жаждущие самки…

Эти жаждущие самки, а еще тот факт, что компания, инструменты которой купила Диана, разместила наше видео в своих социальных сетях после того, как мы отметили бренд. У меня в ушах звенело еще добрых полчаса после того, как подруга позвонила мне, истерически визжа.

Аарон ухмыляется, получая от Дианы очередное закатывание глаз. Он прочел все комментарии к этому посту, и его эго греется в лучах славы.

– Я надеялся, что Калла сможет освежить эту…

– Нет. – Диана бросает на него испытующий взгляд.

– Но она уже сделала это один раз…

– Для «Каллы и Ди». Но это все. Это слишком интимно. Правда, Калла?

– Наверное? – Мы с Аароном хмуримся. – Я имею в виду, мне так не показалось, но.

– Кроме того, она собирается на Аляску в воскресенье.

– Я еще не решила, – начинаю протестовать я, но Диана уже наклонилась к уху Аарона, чтобы повторить телефонный звонок от Агнес.

Я смотрю, как меняется его лицо.

– Мне жаль, Калла. Боже, у тебя был дерьмовый день.

– Выпьем за это! – поднимаю я свой мартини.

– Ну… мой друг ездил на Аляску несколько лет назад и до сих пор восторгается ею. Я уверен, что это будет незабываемо, даже если причина этого отстой.

– Ты знал, что Калла родилась на Аляске? Да, ее отец владеет чертовой авиакомпанией!

– Это скорее компания чартерных самолетов. – Я так думаю?

– Ага, и там сотни самолетов!

– Возможно, пара дюжин небольших самолетов, – предполагаю я, потому что понятия не имею, а в последний раз, когда я пробовала поискать отца в интернете, я нашла только список каталогов и домашнюю страницу «Дикой Аляски», на которой было написано «проверьте позже».

– Она собирается заставить пилотов своего отца летать за ней повсюду, чтобы сделать крутые снимки для сайта.

– Потрясно. – Аарон указывает на мой наполовину допитый мартини. – Дамы, я принесу вам еще по бокалу.

Несмотря на то что он никогда не говорил об этом ни слова, я уверена, что он был бы счастлив не слышать, как Диана говорит о «Калле и Ди» хотя бы один вечер.

Украдкой поцеловав ее губы – потому что он всегда целует Диану, когда отходит от нее, как это делал когда-то и Кори, – Аарон пробирается сквозь толпу к бару.

– Мне чертовски нравится этот клуб! – кричит Диана, покачивая плечами в такт музыке.

Количество «чертовски», которые она озвучивает, прямо пропорционально количеству выпитого. Должно быть, она начинает чувствовать алкоголь. Я знаю, что это так.

– Правда? Я просто подумала, что это уже немного приелось.

Я потягиваю напиток и позволяю своему взгляду блуждать по толпе, размышляя о том, сколько людей сюда набилось. Пять сотен? Тысяча? Сложно сказать. Раньше, переступая порог этих дверей, я чувствовала прилив сил. Музыка вибрировала в моих конечностях, а вокруг было море танцующих, пьющих, смеющихся, целующихся людей.

Я не чувствую этого порыва сейчас. Вероятно, это из-за паршивого дня, но сегодняшний диджей как будто без огонька. Его подборка похожа на ту, что была на прошлой неделе. На самом деле я готова поспорить, что это подборка прошлой недели. И недели ранее. И недели, предшествующей той. Сомневаюсь, что у меня вообще есть желание танцевать.

– Эй. – Диана подталкивает меня локтем, ее брови призывно вздергиваются. – Арабский поклонник на три часа.

Я поворачиваюсь направо и вижу высокого черноволосого парня, стоящего в двух метрах от меня с группой друзей, его почти черный взгляд устремлен на меня, его ухмылка заигрывает.

Из моих губ вырывается «вау», а в животе порхают бабочки. Он привлекателен и хорошо сложен. Не мой обычный тип, но он настолько привлекателен, что может понравиться любой девушке. Бог знает, как долго он присматривался ко мне, ждал, когда я поймаю его взгляд, надеялся на ответную улыбку, взмах ресниц, подмигивание… что угодно, что дало бы ему зеленый свет.

Готова поспорить, что голос у него глубокий. Готова поспорить, что его кожа пахнет цитрусовыми и перечным одеколоном и ему приходится бриться дважды в день, чтобы сохранять челюсть гладкой. Готова поспорить, что ему нравится стоять в личном пространстве девушки, когда он с ней разговаривает – не настолько близко, чтобы теснить ее, но достаточно, чтобы она почувствовала намек на близость, жажду прикосновения. А еще бьюсь об заклад, что он никогда не выходит из клуба один, но всегда – с радостью – просыпается в одиночестве.

И что если я скажу ему, что у меня есть парень, это его не отпугнет. Но у меня действительно есть парень, напоминаю я себе. Боже, Калла. Это уже третий раз за последние несколько недель, когда я залюбовалась привлекательным парнем – дважды в клубе и один раз во время обеда на скамейке в парке, когда блондин в сшитом на заказ костюме в полоску прошел мимо, оставив меня с открытым ртом.

Я стараюсь сделать выражение лица жестче и повернуться к поклоннику спиной, надеясь, что он не примет это за застенчивость и просто пройдет мимо. Для таких парней выбор девушек в клубах – это как бейсбол, только с гораздо большим количеством шансов замахнуться, прежде чем они выбьют мяч.

– Эй. – Диана хмурится, теперь ее сузившийся взгляд прикован к бару. – Разве это не Кори?

Я замечаю знакомую гриву пышных белокурых локонов.

– Наверное.

Высокий, долговязый парень, очень похож на Кори со спины. И его плечи слегка сутулятся, как у Кори. И одет он в стиле Кори – в приталенную и стильную черную рубашку с воротничком и сшитые на заказ брюки.

Парень поворачивается и демонстрирует свой молодой, чисто выбритый профиль, подтверждая нашу догадку.

Я стараюсь не обращать внимания на ощущение в животе, когда достаю телефон из сумочки, думая о том, что, возможно, он все-таки позвонил, чтобы проверить, как я.

Ничего. Даже сообщений нет.

Диана мрачнеет.

– С кем это он?

Я вглядываюсь в лица вокруг него. Троих из них я встречала раньше.

– Коллеги. Полагаю, именно это он имел в виду, говоря, что придется работать допоздна, – бормочу я.

– Ну, я думаю, мы должны пойти туда и…

Ее слова затихают, когда в толпе возникает движение, и рядом с Кори появляется миниатюрная женщина. Та, на чьей спине расположилась рука моего парня в полуласковой манере. Манере, которая говорит, что они не вместе, но он отчаянно хочет, чтобы они были вместе.

Мы наблюдаем, как Кори наклоняется, говорит ей что-то на ухо, а затем отстраняется. Несомненно, он сказал что-то остроумное. Мне всегда нравилось его чувство юмора.

Ее длинные каштаново-коричневые волосы колышутся, когда она откидывает голову назад и смеется, вызывая его ухмылку. Я почти вижу блеск в его глазах, тот самый, который очаровал меня так давно, когда мы приходили в клуб с друзьями и стояли у бара, а его рука точно так же лежала на моей спине.

В моей груди появляется тоскливое чувство, когда все кусочки сходятся воедино. Стефани Дюпон начала работать в рекламном агентстве около трех месяцев назад. Я встретила ее однажды, на вечеринке. Тогда у нее был парень. Но так ли это сейчас? Потому что Кори выглядит так, будто у него есть шанс.

– Значит, ты собираешься подойти и выплеснуть свою выпивку ему в лицо, так? – Диана говорит сквозь стиснутые зубы. – Нет, погоди. Не трать свою выпивку. Воспользуйся этой.

Она берет случайный стакан с бортика, где его кто-то оставил, наполовину полный тающего льда и мятых лимонных долек.

Я размышляю над ее предложением долю секунды.

– Зачем это?

Брови Дианы ползут вверх.

– Потому что он соврал тебе, что работает сегодня вечером? Потому что он находится вон там, в одном бокале от того, чтобы изменить тебе? И, кстати, с серьезным понижением рейтинга. Я имею в виду, да ладно, посмотри на себя, а потом посмотри на нее.

Я не вижу ее лица, но помню ее милой и привлекательной, с глубокими ямочками и дружелюбной улыбкой.

Я не отвечаю, и голос Дианы становится пронзительным:

– Хочешь сказать, ты сейчас не расстроилась еще больше?!

– Не знаю.

Конечно, это больно, но если быть честной с собой, то этот укус, вероятно, больше связан с моим эго, чем с чем-либо еще.

Мое сердце должно болеть от потери.

Мой желудок должно скрутить от предательства.

Мои глаза должны гореть от эмоций.

Но если уж на то пошло, то чувства, которые я сейчас испытываю, можно описать скорее как смесь разочарования и… облегчения?

Диана пыхтит.

– Ну, и что ты собираешься делать?

Я качаю головой, пытаясь осмыслить происходящее. Мои годичные отношения с, казалось бы, идеальным парнем разваливаются у меня на глазах, а я не чувствую никакого желания броситься туда и бороться за него.

– Подожди, я знаю! – Диана оборачивается. – Где он?

– Кто?

– Тот парень. Тот красивый парень, который пускал на тебя слюни.

– Нет. – Я хватаю Диану незанятой рукой, чтобы остановить, потому что когда моей подруге в голову приходит идея… – Я не собираюсь цеплять какого-то незнакомца, чтобы отомстить Кори.

– Ну… Но, – бормочет она, – ты должна что-то сделать!

– Ты права, я должна. – Я стучу своим бокалом о ее бокал, прежде чем допить остатки. Мне хочется убежать прочь, пока Кори не заметил меня здесь. – Я иду домой.

А потом, думаю, я поеду на Аляску.

Глава 4

– Эти милые. – Моя мама держит в руках новую пару резиновых сапог «Хантер» армейско-красного цвета.

– В самом деле? Но они занимают много места. Я не уверена, стоит ли мне брать их с собой.

– Доверься мне. Возьми.

Она укладывает их в чемодан, который я отвела для обуви и туалетных принадлежностей – он уже набит до отказа, – а затем садится на мою кровать. Ее палец перебирает небольшую стопку ценников, разложенных у моей подушки. Свидетельство того, что вчера я совершила экстренный шопинг, чтобы собрать гардероб под кодовым названием «Аляска».

– Ты уверена, что едешь только на неделю?

– Это ты научила меня, что «перегруз багажа – это главное».

– Да, конечно, ты права. Особенно там, куда ты направляешься. Ты не сможешь просто сбегать и купить то, что забыла. Там нет даже торгового центра. – Маму передергивает от одной мысли о покупках в торговом центре. – Там буквально ничего нет. Это…

– Бесплодная пустошь. Да, я помню. – Я запихиваю в угол второго чемодана пару шерстяных носков, извлеченную из корзины с зимней одеждой. – Хотя ты не была там двадцать четыре года. Может, все изменилось. У них теперь есть кинотеатр.

Я знаю, потому что набрала в гугле «Чем заняться в Бангоре, Аляска», и эта информация всплыла первой.

Кинотеатр оказался единственным развлечением в здании, отведенном под еженедельный кружок по вязанию и общественный книжный клуб – два занятия, которые меня совершенно не интересуют.

– Бангор мог увеличиться в размерах в два раза. Даже в три.

Мама улыбается, но это снисходительная улыбка.

– Города на Аляске не растут так быстро. Или вообще не растут в большинстве случаев. – Дотянувшись до одного из моих любимых осенних свитеров – двухсотдолларового кашемирового, нежно-розового цвета, который Саймон и мама подарили мне на Рождество, – она аккуратно складывает его. – Если я хоть немного знаю твоего отца, то его дом точно такой же, как и тогда, когда мы уезжали.

– Может быть, увидев его, я вспомню раннее детство.

– Или это вызовет у тебя кошмары. – Мама смеется, качая головой. – Эти богомерзкие липкие обои, которые поклеила Розанна, были хуже всего.

Розанна. Мать моего отца. Моя бабушка, о встрече с которой я была слишком мала, чтобы помнить. Я иногда разговаривала с ней по телефону, и она присылала открытки на день рождения и Рождество каждый год, вплоть до своей смерти, когда мне было восемь лет.

– Агнес, вероятно, сняла липкие обои.

– Может быть, – фыркает мама, отводя взгляд.

«Ты все еще любишь моего отца, даже сейчас?»

Я прикусываю язык под напором желания расспросить ее о том, что мне рассказал Саймон. Он прав: мама никогда не признается в этом, а я не хочу превращать жизнь Саймона в ад на все то время, пока меня не будет. В доме и так напряженная атмосфера. В четверг мама легла спать, думая об украшении стола красными розами и свадебных букетах из орхидей, а проснулась от новостей о женщине по имени Агнес, диагнозе рака у Рена и моей предстоящей поездке на Аляску.

Я не могу сказать, что больше ее расстраивает: то, что есть другая женщина, или то, что мой отец серьезно болен. Все это не дает ей покоя. Я заставала ее перед эркером на кухне, сжимающей кружку и глядящей в пустоту, по крайней мере, полдюжины раз. Для женщины, которая всегда в движении, это необычно.

Тем не менее я не могу обойти стороной этот вопрос.

– Ты бы никогда не оставила Саймона ради папы, правда, мам?

– Что? Нет. – Она глубоко хмурит брови, будто переосмысливая свой ответ уже после того, как дала его. – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто так, – колеблюсь я. – Ты вообще с ним разговаривала?

– Нет. – Она качает головой, затем делает паузу. – Правда, я отправила ему письмо несколько лет назад с копией твоей фотографии с выпускного экзамена в университете. Чтобы он знал, как выглядит его дочь. – Ее голос затихает, а глаза задерживаются на сколе кораллового лака на ногтях.

– И? Он вообще ответил?

Было ли это ему важно?

– Ответил. Он сказал, что не может поверить, насколько ты выросла. Как сильно ты похожа на меня. – Мама грустно улыбается. – Я не стала продолжать разговор. Я решила, что это к лучшему. Тебе это не понадобится, – добавляет она, разглядывая полосатую майку, которую я положила поверх остальной одежды.

Я замечаю, как быстро она меняет тему.

– Разве ты не сказала, что нужно собираться на все случаи жизни?

– Всю неделю ожидается всего четырнадцать градусов по Цельсию. Четыре – по ночам.

– Тогда я надену поверх свитер.

Мама проводит рукой по покрывалу.

– Значит, Рен заберет тебя в Анкоридже?

Я качаю головой с полным ртом воды. Интенсивная волна жары, пришедшая в Южное Онтарио, не желает уходить, из-за чего на третьем этаже нашего дома душно, несмотря на кондиционеры, подающие воздух через вентиляционные отверстия.

– За мной приедет парень по имени Джона.

– Почему не твой отец?

– Не знаю. Может быть, он чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы летать.

В каком состоянии он будет, когда я приеду? Мы с Агнес переписывались по поводу поездки, но она ничего не говорила о состоянии папиного здоровья.

– Но он ведь знает, что ты приедешь?

– Конечно, знает.

Агнес сказала, что «они» подготовят мне комнату, и «они» были так рады моему приезду.

Рот мамы кривится от беспокойства.

– Что за самолет?

– Тот, который не сломается в воздухе, надеюсь.

Мама бросает на меня пристальный взгляд.

– Это не смешно, Калла. Некоторые из самолетов твоего отца – крошечные. И ты летишь через горы и…

– Все будет в порядке. Это ты боишься летать, помнишь?

– Тебе следовало дождаться коммерческого рейса. Они теперь ежедневно летают на этих «Дэш-8»[7] в Бангор, – бормочет она.

– О чем бы ты ни говорила, до вторника не было свободных мест. – Я отправляюсь на Аляску, и неожиданно мама становится экспертом по моделям самолетов. – Расслабься, ты драматизируешь.

– Вот увидишь. – Она бросает на меня самодовольный взгляд, но он быстро исчезает. – Когда он начинает лечение?

– Я не знаю. Узнаю, когда приеду туда.

Мама хмыкает.

– И где ты еще раз делаешь пересадку?

– Миннесота, Сиэтл, Анкоридж.

Перелет предстоит изнурительный и даже не в такие экзотические места, как Гавайи или Фиджи, ради которых я бы с радостью потратила целый день на дорогу. Но обратная сторона заключается в том, что через двадцать четыре часа я буду стоять лицом к лицу с Реном Флетчером, двадцать четыре года спустя.

Мой желудок сжимается.

Мама барабанит кончиками пальцев по своему колену.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я отвезла тебя в аэропорт? Я могу попросить кого-нибудь поработать за меня.

Я изо всех сил стараюсь сохранять терпение.

– Я должна быть там в четыре часа утра. Я возьму такси. Со мной все будет хорошо, мам. Перестань волноваться.

– Я просто…

Она заправляет волосы за ухо. Раньше у нас был одинаковый цвет волос, но теперь мама красит их, чтобы скрыть пробивающуюся седину, в более темный цвет коричневого с оттенками меди.

Я знаю, к чему это все ведет. Ее расстраивают не дальнее расстояние, не крошечный самолет и не тот факт, что меня не будет целую неделю.

– Он не может причинить мне больше боли, чем уже причинил, – говорю я более мягко.

Тишина в комнате оглушительна.

– Он не плохой человек, Калла.

– Может, и нет. Но он никудышный отец.

Я с трудом застегиваю молнию чемодана.

– Да, он такой. И все же я рада, что ты едешь. Очень важно, чтобы вы встретились с ним хотя бы один раз. – Она изучает маленькую ранку на большом пальце – вероятно, укол от шипа розы. – Все эти годы курения. Я умоляла его бросить. Можно было подумать, что он так и сделает после того, как увидел, как твой дед увял от проклятых сигарет. – Мама качает головой, ее брови, более гладкие, чем должны быть в ее возрасте, благодаря процедурам лазерного ухода за кожей и филлерам, слегка вздергиваются.

– Может быть, он действительно бросил, но было уже слишком поздно. Но если он этого не сделал, я уверена, что доктор заставит его бросить теперь. – Я тащу чемодан на колесиках, стряхивая с рук пыль. – Минус один.

Мамин орехово-зеленый взгляд окидывает меня.

– Твои волосы чудесно блестят.

– Спасибо. Мне пришлось умолять Фаусто втиснуть меня вчера вечером в свое расписание. – Я смотрю в зеркало, стоящее рядом, и смахиваю с лица прядь светлых волос. – Получилось светлее, чем я хотела, но у меня нет времени, чтобы исправить это до отъезда.

Я не могу не заметить темные круги под глазами, которые не сумел скрыть даже толстый слой консилера. Последние два дня прошли в вихре покупок, прихорашивания, сбора чемоданов и планирования.

Расставания с моим парнем.

– Итак, вы с Кори официально расстались? – спрашивает мама, словно прочитав мои мысли.

– Я перерезала блестящую красную ленточку и все такое.

– Ты в порядке?

Я вздыхаю.

– Я не знаю. Такое ощущение, что моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я все еще жду, когда осядет пыль.

После моего ухода из клуба в четверг Диана решила «случайно» столкнуться с Кори – потому что в противном случае она бы взорвалась от возмущения – и сообщить ему, что он только что разминулся со своей девушкой. Я бы поставила деньги на то, что Диана одарила его своей идеальной ядовитой улыбкой, когда уходила, довольная тем, что заставила Кори испытывать неловкость.

На следующее утро я проснулась от его голосового сообщения. Его тон был очень непринужденным, пока он неубедительно объяснял, как оказался в клубе. Он ни словом не обмолвился о Стефани Дюпон и о том, почему почти накинулся на нее в баре.

Я не сразу ответила, выписав ему дозу лекарства, которым он в последнее время угощал меня.

Ребячество?

Может быть.

Но мне нужно было больше времени, чтобы разобраться в своих мыслях и чувствах, все еще смешанных после того, как я провела ночь, уставившись в скошенный потолок над моей кроватью, пока часы тянулись к рассвету.

Мне нужно было больше времени, чтобы взглянуть правде в глаза.

Кори любил меня когда-то. Или, по крайней мере, он думал, что любил. И я была так уверена, что тоже люблю его, в самый разгар наших отношений – после того, как улетучилась новизна, но до того, как комфорт начал трещать по швам. У нас все было хорошо. Мы никогда не ссорились, не ревновали и не грубили друг другу. Если бы мне понадобилось выбрать одно слово, чтобы описать наши отношения, я выбрала бы «гладкие». То есть наши отношения работали без сбоев.

У «нас» нет причин для ссор.

Мы идеально подходим друг другу.

И нам стало скучно.

Какая бы магия ни была в начале, она иссякла, как если бы в шине образовалась медленная утечка после того, как ее пробили гвоздем. Ты можешь месяцами не знать, что что-то не так, пока однажды не окажешься на обочине дороги со спущенным колесом.

По крайней мере, это то, что я слышала о медленных утечках в шинах. Я никогда не сталкивалась с подобным. У меня даже прав нет. Но я должна признать факты – влюбленные «Калла и Кори», которые позировали перед камерой на груде камней в прошлом году, наехали на длинный, острый гвоздь где-то на дороге своих отношений, вероятно, еще до того, как Стефани Дюпон появилась в кадре.

Это единственная причина, которая объясняет, почему то, что Кори флиртовал с другой девушкой, не вывело меня из себя и почему я была только слегка раздражена тем, что он не смог найти для меня время после моего тяжелого дня. И почему я не удосужилась позвонить ему после того, как узнала о болезни отца, в слабой надежде, что он ответит и утешит меня звуком своего голоса.

Думаю, где-то в глубине души я уже чувствовала, что наши отношения испаряются. Я просто еще не призналась себе в этом. Может быть, потому что надеялась, что это неправда. Или, что более вероятно, потому что, как только я признаю реальность, то почувствую, что должна это прекратить. А что, если Кори не чувствует того же? Что, если он думает, будто между нами все идеально, и будет умолять меня не заканчивать отношения?

Что, если я причиню ему боль?

Все бессознательные переживания кипят под поверхностью. Все причины, чтобы избежать столкновения с ним. По крайней мере, причины для меня – девушки, у которой острая аллергия на конфронтацию. Это мое единственное определяющее «качество Рена», как сказала мама. Мой отец умеет избегать конфликтов на уровне ниндзя и, ну… яблоко от яблони, видимо, даже если я приземлилась в пятидесяти пяти сотнях километров от него.

Конечно, если меня достаточно сильно задеть, я могу бросить словесную колкость как никто другой, но, когда дело доходит до того, чтобы по-настоящему столкнуться с кем-то или чем-то, что причиняет мне боль, я убегаю от собственной тени. Когда у меня закончились места, где можно было бы спрятаться, правда стала очевидной. Я и представить не могла, что полечу на Аляску, чтобы встретиться с отцом, с подобными мыслями. Поэтому в пятницу вечером я отправила Кори сообщение, в котором упомянула о поездке и о том, что для нас будет лучше, если мы сделаем перерыв, учитывая то, что у него происходит на работе «и все такое».

Его ответ? «Да, я думал о том же. Береги себя. Безопасного полета». Как будто он ждал возможности уйти. Впрочем, я не должна удивляться. Он тоже мастерски обходит неприятные ситуации. Хотя лучшая в этом деле – я.

Таким образом, мои отношения длиной в четырнадцать месяцев официально закончились.

Мы расстались с помощью сообщения, сведя конфронтацию к минимуму.

Мама встает с моей кровати.

– Уже поздно, Калла. Тебе нужно немного поспать.

– Я знаю. Только сначала приму душ.

Мама тянется ко мне и крепко обнимает, что длится на несколько мгновений дольше обычного.

– О боже, я вернусь в следующее воскресенье! – смеюсь я, сжимая ее стройную фигуру с такой же силой. – Как ты собираешься жить, когда я перееду?

Мама отстраняется, чтобы убрать длинные пряди моих волос с лица, моргая блестящими глазами.

– Мы с Саймоном все обсудили, и ты никогда не переедешь. Мы начали строить для тебя подземелье.

– Надеюсь, рядом с его секретным денежным хранилищем.

– Напротив него. Я буду снимать с тебя ошейник на время наших представлений.

– Или ты можешь просто поставить телевизор в моем подземелье.

Она насмешливо вздыхает.

– И почему я об этом не подумала? Тогда нам не придется слушать нытье Саймона на заднем фоне.

Саймон ненавидит нашу общую любовь к дрянным реалити-шоу и жестоким сериалам про викингов, и он не может не пройти через гостиную, когда мы смотрим телевизор, бросая время от времени остроумные, но чаще всего раздражающие комментарии.

Наконец отпустив меня, мама вяло идет к двери. Однако она задерживается, изучая меня, пока я стою на коленях над вторым набитым до отказа чемоданом и дергаю за молнию.

– Тебе, наверное, стоит взять с собой книгу или две.

– Ты имела в виду макбук, верно?

Я не могу дочитать до конца и главу в книге, не заснув, и мама это знает.

– Я так и подумала. – Пауза. – Надеюсь, у них там есть интернет.

– Боже мой, ты шутишь, да?

Меня охватывает паника, когда в голове начинает крутиться мысль о том, что интернета там нет. Однажды я провела длинные выходные в коттедже возле парка Алгонкин, и мне пришлось ехать пятнадцать минут вверх по дороге в поисках баров, чтобы прочитать сообщения. Это был ад. Но не…

– Агнес отвечала на электронные письма сразу же. У них точно есть интернет, – говорю я с уверенностью.

Мама пожимает плечами.

– Просто… приготовься. Жизнь там совсем другая. Тяжелее. И в то же время проще, если в этом есть какой-то смысл. – Ее губы трогает ностальгическая улыбка. – Знаешь, твой отец пытался заставить меня играть в шашки. Он спрашивал каждый вечер, не хочу ли я сыграть, хотя знал, что я ненавижу настольные игры. Раньше меня это чертовски раздражало. – Она хмурится. – Интересно, он еще играет?

– Надеюсь, что нет.

– Уже через день тебе станет скучно и ты будешь искать, чем бы заняться, – предупреждает мама.

– Я уверена, что буду проводить какое-то время в аэропорту. – Я поднимаю второй чемодан на колеса. – Ну, знаешь… смотреть, как падают самолеты.

– Калла!

– Шучу.

Она тяжко вздыхает.

– Только не повтори мою ошибку и не влюбись в одного из этих пилотов.

Я хихикаю.

– Постараюсь сделать все возможное, чтобы этого не произошло.

– Я серьезно.

– Это же не пожарная часть, мама.

Она поднимает руки вверх в знак капитуляции.

– Ладно. Я знаю. Но есть что-то в тех парнях, которые там работают. Я не могу этого объяснить. Я имею в виду, они сумасшедшие, приземляются на ледники и горные хребты, летают сквозь снежную мглу. Они как… – Ее глаза ищут слова на моих стенах. – Небесные ковбои.

– О боже! – хохочу я. – Разве я похожа на девушку, которая влюбится в небесного ковбоя с Аляски? – Я с трудом выговариваю слова.

Мама смотрит на меня ровным взглядом.

– Похожа?

Справедливое замечание. Моя мама всегда была гламурной. Ее мочки ушей никогда не остаются без бриллиантов, а пара легинсов и заношенная концертная футболка выглядят изысканно. Да она бы скорее подожгла себя, чем надела пару «маминых» джинсов.

Осторожно обходя мебель, я качу два огромных чемодана на площадку перед дверью.

– Выглядят ужасно тяжелыми, – бормочет мама.

– Они и есть ужасно тяжелые.

Мы смотрим на крутые пролеты дубовой лестницы, ведущей на первый этаж, недавно окрашенной в темный орех, но с теплым белым цветом спиц и стояков.

А затем в один голос кричим:

– Саймон!

Глава 5

– Да… Здесь всего пара носильщиков, которые вполне хорошо справляются.

Таксист средних лет криво усмехается через плечо, а я хмуро смотрю на отсутствие полосок сигнала сети на экране.

– Думаю, мой не из их числа, – бормочу я, убирая телефон подальше.

Вот вам и международный тарифный план США, который я приобрела сегодня утром, пока ждала посадки на первый из своих рейсов. Я молюсь, чтобы у моего отца в доме был Wi-Fi, иначе эта неделя будет проверять мое душевное равновесие как никогда раньше.

Водитель плавно направляет фургон на дорогу, в сторону небольшого регионального аэропорта, где меня ждет мой четвертый и последний самолет. Я обнаружила водителя у багажной карусели с табличкой «Калла Флетчер». После пятнадцати часов в пути («спасибо» задержке в Сиэтле) я благодарна за заранее организованную поездку.

Я переключаю внимание на маленький лыжный самолет, который поднимается в небо над нами – его красный корпус четко выделяется на фоне ярко-синего полотна. Каков он по сравнению с тем, на котором я собираюсь лететь?

– Первый раз в Анкоридже?

– Ага.

– Что привело вас сюда?

– Я кое-кого навещаю.

Мужчина просто поддерживает разговор, но у меня сводит живот от волнения. Я пытаюсь успокоиться, делая глубокие вдохи и концентрируясь на пейзаже: спокойная кобальтовая вода впереди, пышные вечнозеленые деревья во всех направлениях и заснеженная горная цепь вдалеке. Именно такой пейзаж и предполагала Диана, когда я сказала «Аляска». На последнем самолете у меня было место у окна, и все время снижения я провела, прижавшись к стеклу, завороженная огромной мозаикой листвы деревьев и озер.

Насколько иначе будет выглядеть мой конечный пункт назначения?

– Далеко ли до Бангора на самолете?

Сейчас ранний вечер, солнце все еще высоко, и нет никаких намеков на то, что оно скоро опустится. Успеем ли мы до темноты?

– Около шестисот пятидесяти километров. Час пути. Где-то рядом, во всяком случае.

Я испускаю дрожащий вздох на фоне странной смеси нетерпения, ужаса и страха. Час с небольшим до встречи с отцом.

– Я так понимаю, вы туда и направляетесь? Бангор, я имею в виду.

– Да. Бывали там?

– Нет, уже много лет. Но у них есть «Дэш-8», которые летают в ту сторону несколько раз в день. Так с кем вы летите?

– «Дикая Аляска».

Водитель кивает.

– Самолеты Флетчера. Они хороши. Они уже давно здесь.

В том, как он произносит мою фамилию, есть что-то знакомое, что задевает мои чувства.

– Вы знаете его? Рена Флетчера, я имею в виду.

– Да, мэм. – Водитель кивает, чтобы сделать акцент на своих словах. – Я занимаюсь этой работой уже двадцать лет. Через некоторое время начинаешь узнавать лица, а Рен приезжал в Анкоридж достаточно раз, чтобы я его узнал. На самом деле не так давно я подвозил его до больницы. У него был неприятный кашель, его нужно было осмотреть. Какая-то зараза.

Мой желудок сжался. Да, зараза. Которая будет медленно убивать его.

– Эй, подождите-ка минутку. – Мужчина хмурится, поднимая плакат с надписью, который он держал при встрече. – Вы родственники?

Я колеблюсь.

– Он мой отец.

Почему эти слова столь обманчивы? Они звучат так, будто я знаю его, будто я встречалась с ним после того, как покинула этот самый город двадцать четыре года назад. Но правда в том, что водитель знает его лучше, чем я.

– Вы девчонка Рена Флетчера? – Его мутно-зеленые глаза ловят мои в зеркале заднего вида, и я вижу в них недоверие, прежде чем он снова переводит взгляд на дорогу. – Не знал, что у него есть такая, – бормочет он себе под нос, но я все равно слышу.

Я подавляю вздох. Не уверена, что сам папа помнит об этом.

* * *

– Мы будем взлетать над водой?

Я останавливаюсь, чтобы потрясти ногой. Камешек, застрявший между пальцами, вываливается наружу.

– Не-а. У нас есть и гравийная взлетно-посадочная полоса.

Билли, невысокий грузчик двадцати с чем-то лет, который встретил меня у главной двери Гидроаэропорта Лейк-Худ, волочит свои рабочие башмаки по земле, а мои чемоданы неповоротливо катятся за ним.

– Джона прилетел на своем «Кабе»[8].

– Это тот самолет, что поменьше? – настороженно спрашиваю я.

А это нормально, что здесь все говорят о самолетах в терминах моделей?

Билли смотрит на меня через плечо, быстро переминаясь с ноги на ногу – уже седьмой раз с тех пор, как мы с ним познакомились, – и ухмыляется.

– А что? Вам страшно?

– Нет. Просто любопытно. – Я оглядываю ряд самолетов слева от нас и людей, толпящихся вокруг них.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо. Джона – один из лучших пилотов в мире. Он уже должен был закончить дозаправку. Скоро он доставит вас на место.

– Отлично.

Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь чистым, свежим воздухом после нескольких часов вдыхания неизвестно скольких микробов, циркулирующих в кабинах. Это приятная перемена после домашнего смога.

Еще один острый камень попадает мне под палец, и его нелегко вытряхнуть. Мне приходится наклониться и вытащить его вручную, при этом другой рукой прижимая «Брикстон»[9], чтобы удержать его на месте. Широкополая шляпа, вероятно, была не самым разумным решением для стольких перелетов, но не могла же я ее упаковать. Может, мне стоит переобуться в «Чаксы»[10]? Но эти семисантиметровые танкетки на ремешках удивительно удобны и, что более важно, они потрясающе смотрятся с моими рваными джинсами.

– Сюда! – кричит Билли.

Я поднимаю глаза и успеваю заметить, как он притормаживает рядом с голубоносым самолетом с несколькими портальными окнами. Я тихонько считаю ряды. Он должен вмещать не менее шести человек. Моей матери не о чем беспокоиться. Я останавливаюсь, чтобы сфотографировать самолет на свой телефон, а затем – аэропорт позади меня, запечатлев гладкое озеро и горный фон за ним.

Только обогнув угол, я понимаю, что Билли остановился не у голубоносого самолета. Он идет мимо, направляясь к другому, припаркованному дальше по линии.

– О боже! Это взаправду? – лепечу я, глядя на крошечную желто-оранжевую штучку. Игрушечный самолетик, крылья которого больше, чем его корпус.

Билли оглядывается и улыбается мне.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что здесь нет места даже для меня!

– Оно есть. Позади пилота. Эй, Джона! – В перерывах между смехом Билли окликает человека, чья широкая спина обращена к нам, пока он возится с чем-то на пропеллере. – По-моему, у тебя нервный летун!

– Фантастика, – ворчит мужчина глубоким баритоном, бросая инструмент в сумку, стоящую на земле возле его ног, прежде чем повернуться к нам лицом с явной неохотой.

У Дианы был бы день открытых дверей, отмечаю я, глядя на густую, лохматую пепельно-русую бороду, покрывающую нижнюю половину лица мужчины и торчащую под разными углами. Из-за нее, светоотражающих авиационных очков и черной бейсболки ВВС США, низко надвинутой на лоб, я не вижу его лица. Я даже не могу предположить его возраст.

И он большой. Я стою на семисантиметровых танкетках, и он все равно возвышается надо мной. Трудно сказать, насколько он крупный под клетчатой изумруднозеленой с черным курткой, но широкие плечи придают ему громадный вид.

– Джона… Это Калла Флетчер.

Я не вижу лица Билли с этого ракурса, однако не упускаю скрытого смысла в тоне его голоса. Ответ на предшествующий разговор. Я бы, наверное, покраснела, если бы подслушала его.

Но я отвлекаюсь от размышлений о грубых мужских шутках, сосредоточившись на самолетике, который должен доставить меня через горный хребет, и на йети, который меня туда доставит.

Как, черт возьми, он вообще помещается в эту кабину?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Напоминаю себе, что это не имеет значения; что этот гигант прилетел сюда на этом самолете и он доставит меня обратно на нем же.

– Привет. Спасибо, что приехали за мной.

– Агги не оставила мне выбора.

– Я… э-э-э… – Я запинаюсь, подыскивая подходящую реакцию на этот ответ. И «Агги»?

Джона долго изучает меня из-за непроницаемых линз, и у меня создается впечатление, что он осматривает меня с ног до головы.

– Сколько в вас? Четыре-восемь? Пять-ноль?

Я чувствую, как у меня вскидываются брови.

– Простите?

– Сколько вы весите? – спрашивает он медленно, с раздражением выделяя каждое слово.

– Кто спрашивает об этом при первом знакомстве?

– Тот, кто хочет оторвать свой самолет от земли. Я не смогу взлететь, если будет слишком много веса, поэтому мне нужно все посчитать.

– О. – Мои щеки пылают от смущения, я неожиданно чувствую себя глупой. Конечно, поэтому он спрашивает.

– Так сколько?

– Шестьдесят один, – бормочу я. Может, я и худая, но мускулистая.

Джона тянется в кабину самолета и достает пустую черную нейлоновую дорожную сумку. Он бросает ее мне, и я инстинктивно тянусь, чтобы поймать ее, роняя при этом свою сумочку.

– Можете использовать это для своих вещей.

– Что вы имеете в виду? – Я хмуро смотрю на сумку, а потом на Джону. – Мои вещи в этих чемоданах.

– Чемоданы сюда не влезут. Билли, разве ты уже не сказал ей об этом?

Билли просто пожимает плечами в ответ, получая раздраженное покачивание головой от Джоны.

– Но… Я не могу бросить свои вещи! Здесь тысячи долларов! Одежда, обувь… Мне пришлось заплатить двести баксов за перевес, чтобы доставить их сюда!

– Если ты хочешь лететь со мной, тебе придется, – возражает Джона, сложив руки на широкой груди, словно готовясь стоять на своем.

Я смотрю на свой багаж с нарастающей паникой.

– Я уверен, что завтра в Бангор прилетит грузовой самолет. Я закину чемоданы на первый, который сможет выдержать дополнительный вес, – успокаивающим тоном предлагает Билли.

Мой шокированный взгляд мечется между ними. Какой у меня есть выбор? Если я не поеду с Джоной сейчас, мне придется найти номер в гостинице и остаться в Анкоридже, пока не удастся попасть на регулярный рейс. Агнес сказала, что сейчас разгар сезона. Кто знает, сколько времени это займет?

– Почему Агнес не отправила вас сюда на большем самолете? – ворчу я, не особо рассчитывая на ответ.

– Потому что большие самолеты делают деньги. К тому же никто не знал, что ты планируешь сюда переехать, – его голос пронизан сарказмом.

У меня быстро складывается впечатление, что Джона никуда не желает лететь со мной.

И что он огромный мудак.

Я специально поворачиваюсь к нему спиной, чтобы встретиться взглядом с Билли.

– Мои вещи будут здесь в безопасности?

– Я буду охранять их лично, – обещает он, скрещивая пальцы на груди для большего эффекта.

– Прекрасно, – ворчу я, бросая спортивную сумку на гравий и желая, чтобы пилотом был Билли. Умеет ли он вообще управлять самолетом, меня сейчас мало волнует.

– И побыстрее, – добавляет Джона. – Сегодня ночью будет сильный туман, и я не собираюсь где-нибудь застрять.

После этих слов он исчезает в хвостовой части самолета.

– Так или иначе, не стесняйся отправиться без меня, – тихо бурчу я, потому что поиск собственного пути в Бангор с каждой секундой звучит все привлекательнее.

Билли удивленно почесывает бритый затылок, поглядывая на угрюмого пилота.

– Обычно Джона не такой раздражительный, – бормочет он.

– Тогда, видимо, мне повезло.

А может, это из-за меня у Джоны такое плохое настроение? Но что я сделала, чтобы заслужить его враждебность? Кроме слишком большого количества вещей. Я опускаюсь на землю и начинаю рыться в своих чемоданах. Прекрасно осознаю, что Билли стоит у меня за плечом и наблюдает за мной, пока я обдумываю, что мне понадобится. Эта нейлоновая сумка достаточно большая, чтобы в нее поместилась одежда на два-три дня. Меньше, если учесть мои косметички и туалетные принадлежности, а еще все мои украшения. Нет никаких шансов, что я оставлю их здесь.

Я поднимаю взгляд и успеваю заметить, что глаза Билли изучают мою коллекцию кружевных трусиков.

Он быстро отводит взгляд.

– О, не беспокойтесь о Джоне. Наверное, что-то заползло ему в задницу. – Билли замолкает. – Что-то большое.

– Надеюсь, он предусмотрел его вес при взлете, – бормочу я, доставая свои кроссовки.

Сквозь прохладный ветерок доносится лающий смех Билли.

Глава 6

– На дороге будет неровно, – объявляет Джона со своего места передо мной, его глубокий голос в наушниках соперничает с ревом двигателя самолета.

– Хуже, чем то, что мы испытали до этого момента?

Потому что мой мозг трещит внутри головы от турбулентности, пережитой за последний час.

– Ты думала, это было худшее?

Он мрачно усмехается, когда мы прорезаем низко нависшее облако. Возможно, мы взлетели в голубое небо, но на этой стороне штата горизонт затянут толстым слоем серого.

Я плотнее прижимаю к телу свой вязаный свитер как для удобства, так и для защиты от холода. Каждая тряска звучит громыхающе и опасно, будто от корпуса самолета в любой момент могут оторваться металлические панели.

Джона, наверное, не был бы так весел, если бы узнал, что я достала из сумочки пакет и держу его открытым перед собой последние пятнадцать минут. То, что мне удалось так долго удерживать куриные тако, которые я съела в Сиэтле, – просто чудо, но сейчас они бурлят у меня в животе.

Нос самолета внезапно наклоняется. Я храбрюсь и дергаю ремень безопасности, чтобы убедиться, что он плотно зафиксирован. Затем сосредотачиваюсь на глубоком вдохе, надеясь, что это успокоит мои расшатанные нервы, а еще мои внутренности. О чем, черт возьми, думала Агнес, посылая Джону загнать меня в эту смертельную ловушку? Мне не терпится позвонить маме и сказать, что она была права, что меня не устраивает мотаться по горам, будучи упакованной в консервную банку словно сардина. Что ни один здравомыслящий человек не согласится на это, никогда.

Эти пилоты с Аляски просто сумасшедшие, раз избрали такой путь.

– Как долго еще? – спрашиваю я, стараясь сохранить ровный голос, пока самолет кренит то в одну, то в другую сторону.

– На десять минут меньше, чем когда ты спрашивала в последний раз, – бормочет Джона. Он связывается по рации с диспетчером и начинает рифмовать коды, говорить о видимости и узлах.

А я смотрю на спину его громоздкой фигуры, втиснутой в кресло пилота. Если ему и неудобно в этом крошечном фюзеляже, он не произнес ни слова жалобы. На самом деле он почти ничего не сказал мне за всю поездку. В основном «ага», «не-а» и короткие ответы, которые пресекали все мои попытки завязать светскую беседу. В конце концов я сдалась и сосредоточилась на истрепанных пепельно-русых прядях волос, завивающихся вокруг его бейсболки и над воротником куртки, а не на том, что прямо за тонкими металлическими стенами и стеклянными панелями находятся тысячи метров, куда мы можем упасть и разбиться насмерть.

Реальность, которая кажется все более очевидной с каждым внезапным и сильным рывком.

Самолет кренится вправо, вызывая мой панический вздох. Я зажмуриваюсь и продолжаю делать спокойные, ровные вдохи, надеясь, что это подавит бурлящую тошноту. «Я справлюсь… Я смогу сделать это… Это то же самое, что и полет на любом другом самолете. Мы не умрем. Джона знает, что делает».

– Это Бангор, впереди.

Я осмеливаюсь выглянуть в окно и посмотреть вниз, надеясь, что обещание того, что мои ноги скоро коснутся земли, поможет справиться с паникой. Пышная, зеленая, ровная земля простирается настолько далеко, насколько позволяет видеть пасмурное небо – огромное пространство, в основном не тронутое рукой человека. Оно усеяно ручьями и озерами всех форм и размеров и одной широкой рекой, змеящейся через него.

– Это и есть Бангор? – Я не могу скрыть удивления в голосе, изучая посевы низких, прямоугольных зданий, сгрудившихся вдоль берега реки.

– Ага. – Пауза. – А чего ты ожидала?

– Ничего. Просто… Я думала, он будет больше.

– Это самое большое поселение на Западной Аляске.

– Да, я знаю. Поэтому я думала, что здания будут, ну не знаю, больше. Выше.

В последние два дня у меня было мало времени, чтобы получше изучить место, куда я направляюсь. Все, что я знаю, это прочитанное мной в телефоне в ожидании самолета сегодня утром – что эта часть Аляски считается «тундрой» из-за своего плоского рельефа; что солнце почти не заходит в летние месяцы и почти не восходит во время долгой арктической зимы; и что большинство здешних городов и деревень имеют коренные аляскинские названия, которые я не смогу выговорить.

Джона фыркает, и я жалею, что высказала свои мысли вслух.

– Не похоже, что ты вообще много знаешь. Разве ты не здесь родилась?

– Да, но я же ничего не помню. Мне не было и двух лет, когда мы уехали.

– Ну, может быть, если бы ты потрудилась вернуться раньше, ты бы знала, чего ожидать.

В его тоне слышится обвинение. В чем, черт возьми, его проблема?

Мы попадаем в очаг турбулентности, и самолет начинает сильно трястись. Я упираюсь ладонью в ледяное окно, когда тошнотворное чувство снова начинает шевелиться, и ком глубоко внутри начинает подниматься. Мой желудок готовится вытолкнуть свое содержимое.

– О боже… это плохо, – стону я.

– Расслабься. Это ерунда.

– Нет, я имею в виду… – Мое тело покрывается испариной. – Я думаю, меня укачало.

Тихое ругательство доносится до моего уха.

– Держись. Мы будем на земле через пять минут.

– Я стараюсь, но…

– Ты не можешь блевать здесь.

– Ты думаешь, мне этого хочется? – огрызаюсь я, возясь со своим пакетом.

Из всех вещей, которых я боюсь, рвота стоит в одном ряду с самыми страшными.

И теперь я буду блевать, сидя позади этого придурка.

– Черт. У нас еще шесть свободных пилотов, но тебя пришлось взять мне, – бубнит про себя Джона.

Я закрываю глаза и прислоняюсь лицом к окну. Ледяное стекло немного помогает, даже при резких толчках.

– «Не волнуйся, Калла. Ничего страшного, Калла». Так сказал бы порядочный человек, – слабо бормочу я.

– Я здесь, чтобы доставить твою высокомерную маленькую задницу в Бангор, а не тешить твое эго.

«Высокомерную»? Мое «эго»? Я приоткрываю один глаз, чтобы кольнуть его взглядом в затылок. Все притворства вежливости исчезли.

– А мой папа знает, что ты такой огромный мудак?

Джона не отвечает, и я рада этому, потому что разговоры усиливают мою тошноту. Я отключаю гарнитуру и возвращаюсь к длинному вдоху через нос и медленному выдоху через рот, борясь с желанием тела эвакуировать его содержимое в любой момент, пока меня трясет и толкает во время нашего снижения к взлетно-посадочной полосе впереди.

Крошечный двухместный самолетик мотает из стороны в сторону, словно качели, прежде чем колеса касаются земли, он несколько раз подпрыгивает, а затем наконец приземляется.

Каким-то чудом во время всего этого мне удается удержать свои тако.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы выруливаем на взлетно-посадочную полосу. Справа я вижу несколько больших прямоугольных зданий разных цветов – зеленого, как лес, красного, как пожарная машина, темно-синего – с двумя коммерческими самолетами, похожими на те, на которых я сегодня летала. Мы катимся налево, к ряду небольших зданий стального серого цвета, на самом большом из которых висит бело-голубая вывеска с надписью «Дикая Аляска».

Мое сердце начинает колотиться в груди.

Я была здесь двадцать четыре года назад. Слишком маленькая, чтобы помнить, но я была здесь, и с тех пор бесчисленное количество раз представляла себе этот момент.

Невысокий коренастый парень во флуоресцентном жилете небрежно взмахивает оранжевой палочкой, указывая Джоне на место в конце линии из шести самолетов.

Перед нами – четыре ряда таких. За ними еще два.

Все они больше, чем тот, в котором мы находимся, отмечаю я.

Мне хочется спросить: «Это все самолеты моего отца? В какой части аэропорта мы находимся? А эта коллекция разноцветных строений, похожих на склады, на самом деле городской аэропорт? Сколько людей здесь работает?», но очевидно, что Джона не хочет просвещать меня в чем-либо, поэтому я прикусываю язык. Я могу спросить Агнес. Я предполагаю, что с ней будет приятнее общаться.

Или я могу спросить своего отца, с которым скоро встречусь.

Меня охватывает внезапное желание пописать.

Не успев заглушить двигатель, Джона уже снимает гарнитуру, открывает дверь и выпрыгивает с удивительной ловкостью.

Я остаюсь еще некоторое время, наслаждаясь бодрящим прохладным ветерком, который проносится по моему лицу и действует словно бальзам на мой бурчащий желудок.

– Давай, пошли! – рявкает Джона.

Я почти избавилась от необходимости иметь с ним дело, напоминаю я себе, соскальзывая со своего места.

Я замираю в дверях самолета, чтобы оценить расстояние до земли, пытаясь понять, как мне спрыгнуть отсюда на своих высоких танкетках, удержав при этом сумочку на плече и шляпу на голове и не упав лицом вниз или не подвернув лодыжку. Мне следовало сменить обувь, когда я рылась в чемодане в поисках самого необходимого.

Без единого слова предупреждения Джона хватает меня за талию своими огромными руками и спускает вниз, словно я совсем ничего не вешу, вызывая мой удивленный взвизг. Поставив меня на землю, он ныряет обратно в самолет, чтобы достать нейлоновую сумку, спрятанную за сиденьем. Он бесцеремонно бросает ее к моим ногам, как если бы выбрасывал мусор на обочину. Сумка приземляется в лужу.

– Вот. Теперь блюй сколько хочешь.

В мою пустую руку он всовывает пластиковый пакет.

Я смотрю на его лицо – все еще скрытое маской из грязных волос, солнцезащитных очков и бейсбольной кепки, натянутой низко, несмотря на отсутствие солнца. Как долго он выращивал этот куст? Годы? Длинные, жилистые волосы торчат во все стороны. Гарантирую, что он никогда не видел ножниц или расчески. Никогда.

Мое искаженное гримасой отвращения лицо смотрит на меня из отражения его линз, и слова мамы о том, что я влюблюсь в пилота, внезапно настигают меня.

Я начинаю хохотать. Неужели Джона – тот самый «небесный ковбой»?

Как будто я когда-нибудь влюблюсь в этого парня.

Кожа между нижней частью авиационных очков Джоны и верхней частью его неухоженной бороды краснеет.

– Что смешного? – спрашивает он настороженно.

– Ничего. – От порыва прохладного ветра пряди моих длинных волос развеваются у подбородка, а шляпа грозит сорваться с головы. Я отмахиваюсь от них и прочищаю горло. – Спасибо, что доставили меня сюда, – вежливо говорю, сохраняя ровное выражение лица.

Он медлит. Я чувствую его тяжелый взгляд на своем лице, и от этого мне становится не по себе.

– Не благодари меня. Это была не моя идея, – отвечает он, затем сверкает натянутой, неискренней улыбкой, обнажая ровные, красивые белые зубы.

«Здесь, – предполагаю я, – он отбросил все свои базовые привычки по уходу и гигиене».

– Привет! – окликает меня женский голос, отвлекая от желания ударить Джону прямо в его безупречную грудную клетку.

Я с радостью отворачиваюсь от него, чтобы увидеть миниатюрную женщину, направляющуюся к нам.

Это, должно быть, Агнес.

Последние три дня я все представляла, как выглядит женщина, стоящая за спокойным, мягким голосом в телефонной трубке. «Подруга», которая явно не просто подруга. Наверное, я по глупости решила, что она будет похожа на мою мать.

Агнес настолько противоположна ей, насколько это вообще возможно.

Во-первых, она настолько мала, что выглядит почти ребенком, особенно в оранжевом защитном жилете, который по крайней мере на три размера больше нужного, мешковатых мужских джинсах и неуклюжих рабочих ботинках. Наряд, в котором мою мать не удастся застать даже в ее самый худший день. И, в отличие от гладкого и безупречно окрашенного боба моей мамы, вороненочерные волосы Агнес, слегка припорошенные сединой, обрезаны до немыслимой длины пикси, будто в один прекрасный день они ей надоели, и она остригла их сама и без зеркала.

Кроме того, Агнес – коренная жительница Аляски.

– У тебя получилось, – говорит она, останавливаясь передо мной и давая мне возможность рассмотреть ее черты.

У нее красивое круглое лицо, состарившееся благодаря тонким морщинкам на бровях и заметным «гусиным лапкам» в уголках глубоко посаженных, прикрытых глаз. Если бы мне нужно было угадывать, я бы дала ей около сорока лет.

– Получилось.

Она широко улыбается, демонстрируя ярко выраженные щеки и слегка кривые передние зубы цвета костяного фарфора.

Наконец-то. Хоть кто-то здесь, кажется, искренне рад меня видеть.

– Так он…

Мои слова сбиваются, пока взгляд блуждает от двери, из которой Агнес вышла несколько минут назад, к другим зданиям вокруг нас, где полдюжины рабочих в светоотражающих жилетах загружают грузы в самолеты. Я всматриваюсь в их лица, затаив дыхание, странная смесь нервных бабочек и тошноты соперничает за внимание внутри меня.

– Рену пришлось подняться на площадку возле Русской Миссии[11], чтобы завезти припасы, – объясняет она, будто я знаю, где это. – Он скоро вернется.

– О, – заикаюсь я. Он не приехал меня встретить? – Он ведь знал, что я приезжаю?

– Да, разумеется. Он в предвкушении. – Широкая улыбка слегка вздрагивает, и этого достаточно, чтобы вызвать у меня подозрения.

Он знал, что его дочь, которую он не видел двадцать четыре года и с которой не разговаривал двенадцать лет, приедет сегодня вечером. Неужели он не мог найти кого-нибудь другого, чтобы завезти припасы, и поприветствовать ее? Неужели он не мог послать Джону вместо себя? Или одного из шести других свободных пилотов, если верить недавнему ворчанию пилота?

А еще лучше, раз уж он не слишком болен, чтобы летать, почему он не мог приехать за мной в Анкоридж?

Мой отец намеренно избегает меня?

Буду ли я иметь дело с еще одним Джоной, который не в восторге от моего пребывания здесь?

Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойное выражение лица, пока внутри меня бушуют эмоции. После дня отсчитывания часов и минут до встречи с реальной версией фотографии, до того, как я снова услышу мягкий, непринужденный тембр его голоса, разочарование накатывает с новой силой. Но вместе с этим разочарованием приходит и волна той же ноющей обиды, что охватила меня так много лет назад, – мой способ справиться с осознанием того, что я никогда не буду для папы приоритетом.

А еще где-то в глубине этих переменчивых эмоций скрывается облегчение от того, что у меня есть еще немного времени, чтобы собраться с силами перед тем, как мне придется встретиться с ним лицом к лицу.

– Как прошли твои перелеты? – спрашивает Агнес, словно почувствовав мое внезапно испорченное настроение и желая сохранить легкость.

– Отлично. Большая часть, во всяком случае. – Я бросаю злобный взгляд через плечо. Джона возится с чем-то в самолете и, кажется, не обращает на нас внимания.

Глаза Агнес следят за моими, и, когда достигают рослого пилота, ее брови смыкаются. Но она быстро переключает свое внимание обратно, блуждая взглядом по моему лицу и задерживаясь на каждой черте.

– Ты так выросла. – Должно быть, она видит мое замешательство, потому что быстро добавляет: – Твоя мама каждый год посылала Рену твою школьную фотографию. Он хранил их в рамке на своем столе и менял местами, когда приходил новый снимок.

Если не считать моей университетской выпускной фотографии, последняя школьная фотография, которую отправила моя мама, была сделана в восьмом классе, что означает, что Агнес и мой отец знали друг друга очень давно.

Как-то неловко спрашивать об этом спустя несколько минут после знакомства с этой женщиной, и все же я не могу больше сдерживаться:

– Так вы с моим папой женаты?

На ее пальце нет кольца, но она и не выглядит человеком, который носит украшения.

– Я и Рен? Нет. Мы – просто мы. Это сложно.

Ее взгляд перемещается вниз, скользит по моим танкеткам на высокой платформе, а затем падает на потрепанную спортивную сумку.

– Твоя? – с сомнением спрашивает Агнес.

Не похоже, что сейчас я смогу узнать от нее что-нибудь еще об их отношениях.

– Нет. Мой багаж остался в Анкоридже. Он не поместился. Честно говоря, не могу поверить, что нашлось место для меня.

Я объясняю, что Билли обещал прислать мои вещи завтра.

Она качает головой.

– Мне жаль. Я говорила ему взять одну из «цессн».

Минуточку…

– Джона сказал мне, что этот самолет был единственным свободным.

– Не понимаю, о чем она говорит, – отзывается тот, хотя его внимание, кажется, приковано к планшету, пока его огромная рука водит по нему ручкой, небрежно ставя галочки.

Мой рот раскрывается, когда я смотрю на этого лживого ублюдка.

Агнес издает тихий вздох.

– Пойдем, Калла.

Она тянется вниз, чтобы ухватиться за ремень нейлоновой сумки, а затем перекидывает ее через плечо так, словно она совсем ничего не весит, хотя сумка, вероятно, меньше ее всего лишь вдвое.

– Давай устроим тебя до приезда твоего отца. Я уверена, что твоя мама хотела бы, чтобы ты заглянула.

– В доме же есть Wi-Fi, верно? – Я машу своим телефоном в воздухе. – Потому что я не могу поймать сигнал с самого Сиэтла.

– Ты, должно быть, умираешь, – бормочет Джона под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала.

Я закатываю глаза.

– Нет, здесь нет сигнала. Здесь работает только GCI[12]. Но да, ты сможешь подключиться из дома, – говорит Агнес. – Джона, позаботься здесь обо всем за меня, ладно?

Он ворчит в ответ, что, как я полагаю, означает согласие.

Агнес, кажется, принимает это за таковое. Она кивком головы приглашает меня следовать за ней в сторону небольшой группы машин, припаркованных у дальней стороны офисного здания.

– Подождите! Вы не возражаете против фото?

– О… конечно, – говорит Агнес, ее глаза расширяются от удивления.

Я вручаю ей свой телефон, а затем осторожно пробираюсь по лужам, чтобы прислониться к самолету, наклоняя свое тело в позе, которая, как я знаю, особенно выигрышна, моя левая рука нежно прижимает макушку моей шляпы.

– Улыбочку! – говорит Агнес.

– О, нет, все в порядке! – кричу я, глядя вдаль, на другой самолет, который спускается из облаков. Внимательно следя за тем, как Джона наблюдает за мной, я навостряю уши, чтобы уловить любой ехидный комментарий, который он может сделать.

К счастью, какие бы мысли у него ни были, в кои-то веки он держит их при себе.

– Я сделала три. Это устроит?

– Идеально. Спасибо. – Я избегаю взгляда Джоны, забирая свой телефон, и следую за Агнес. – Так вы здесь работаете?

Она тепло улыбается мне.

– Уже шестнадцать лет.

– Ого.

Мой отец и Агнес знали друг друга с тех пор, как мне было десять. Но за четыре года, пока мы общались, он не упоминал о ней. Были ли их отношения «сложными» все это время или сложным был только папин характер?

– И чем вы здесь занимаетесь?

– Проще сказать, чем я тут не занимаюсь. На самолетах не летаю… Нет. Но я занимаюсь многими другими делами – диспетчеризацией и начислением зарплаты, бронированием и контрактами на поставку; всеми этими скучными вещами. И я забочусь о ребятах. Сейчас у нас… тридцать пять пилотов.

Мои глаза расширяются.

– Серьезно?

– Конечно, они не все работают полный рабочий день и разбросаны по всем землям. У нас есть один парень в Уналаклите, двое в Коцебу… Уткиагвик, конечно же, на летний сезон. Несколько в Фэрбанксе… повсюду. Это как иметь десятки сыновей. Их может быть немного, и я не вижу некоторых из них месяцами, особенно тех, что на севере, но я люблю их, как своих собственных.

– Не сомневаюсь.

Хотя как кто-то, кроме кровных родственников, может любить Джону, для меня загадка.

Я настолько отвлекаюсь на свои мысли, что не обращаю внимания на то, куда иду. Моя левая нога опускается в глубокую лужу. Я содрогаюсь как от холода грязной воды, попавшей на пальцы ног, так и от того, что она испортит замшевую стельку.

– Наверное, только что прошел дождь?

– Здесь всегда «только что прошел дождь». – Агнес забрасывает вещевой мешок в кузов старого черного пикапа «ДжиЭмСи», который видал лучшие времена – на его боку вмятины и царапины, а ржавчина разъедает колесные колодцы. – Надеюсь, ты захватила с собой хорошие дождевые сапоги.

– Да. Красивые, дорогие красные сапожки «Хантер». – Я делаю паузу для эффекта. – Они в Анкоридже вместе с остальной моей одеждой.

– Я позабочусь о том, чтобы твои вещи доставили сюда в ближайшее время. – Взгляд Агнес возвращается к рядам самолетов. Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но потом решает не делать этого. – Давай отвезем тебя домой.

Я рискую бросить гневный взгляд на Джону, который прогуливается по площадке в сторону ангара, его походка непринужденная и уверенная. Он поворачивается в мою сторону один раз, а затем полностью игнорирует меня, даже не помахав рукой.

«Скатертью дорога». Если мне не придется иметь с ним дел до конца недели, я буду просто счастлива.

До дома отца ехать недалеко – не больше пяти минут – и по пустым дорогам: асфальтированной, рассеченной змеящимися трещинами, и грунтовой, испещренной бесчисленными выбоинами. Те немногие дома, которые мы видим, проезжая мимо, представляют собой простые, функциональные конструкции, в основном модульные, обшитые разноцветной облицовкой. Все они стоят на деревянных подпорках. Из-за вечной мерзлоты, объясняет Агнес.

Я делаю мысленную пометку посмотреть в словаре «вечная мерзлота», когда у меня снова будет интернет.

Сиденье Агнес выдвинуто вперед до упора, и она сидит с прямой спиной, чтобы иметь возможность видеть над приборной панелью – ее миниатюрный рост становится проблемой за рулем пикапа. Если бы я была более расслаблена, я бы, наверное, нашла это забавным.

Но присутствие Агнес помогает. Она так же спокойна, как и по телефону, ее голос убаюкивает, пока она указывает на основные ориентиры: «город» Бангор в восьми километрах к востоку и реку Кускоквим рядом с ним. Это и есть та толстая, змеящаяся река, которую я увидела сверху. Агнес говорит, что это главная артерия Берингова моря, которая тянется далеко на север, позволяя перемещаться между поселками на баржах и лодках в теплые месяцы и на автомобилях, когда она замерзает зимой. Это единственный способ доехать на машине до деревень, видимо, потому что никаких дорог, соединяющих Бангор с остальной частью штата, нет.

В ясный день, обещает Агнес, я смогу увидеть вдалеке гору Три Ступени. Но сейчас я вижу лишь километры плоской земли, усеянной низкими кустами и окутанной туманным небом.

И блеклый модульный дом цвета мха в конце длинной, узкой подъездной дороги, к которому примыкают гараж и два небольших хозяйственных сарая.

– Ну… вот мы и приехали, – произносит Агнес, заглушая двигатель.

Дом моего отца. Место, где я провела первые два года своей жизни.

Несмотря на то что я ничего не помню, все в этом моменте кажется сюрреалистичным.

Я делаю глубокий вдох, вылезая из грузовика и следуя за Агнес по скрипучим деревянным ступенькам и через единственную дверь, лишь смутно осознавая, что Агнес не потрудилась воспользоваться своим ключом. Дверь уже была не заперта.

Я замираю на месте, и мои глаза удивленно распахиваются, когда я вижу армию зеленых уток-крякв. Отвратительные обои покрывают каждый квадратный сантиметр кухонной стены. Это отнюдь не большая кухня, так что обои делают ее визуально еще меньше.

Как бы ужасно это ни было, я подавляю внезапное желание хихикнуть. Наверное, это то, о чем говорила мама. Мне не терпится сказать ей, что она была права, что она все еще знает моего отца.

Агнес бросает ключи от грузовика на столешницу.

– Рен всегда забывает закрыть дверь перед уходом утром.

Она встает на цыпочки, чтобы дернуть за шнур, прикрепленный к жалюзи на окне над раковиной, впуская мутный дневной свет, освещающий золотистые дубовые шкафы, кремового цвета столешницу из ламината и соответствующего оттенка виниловый пол – узор из квадратов с маленькими бордовыми треугольниками, подчеркивающими каждый угол. Он напоминает мне пол, который был у моих бабушки и дедушки в подвале.

С небольшим окном над раковиной, окном в двери и одноламповым светильником наверху здесь тускло. Я могу только представлять, как это угнетает во время долгих зим.

– А когда наступает темнота? – спрашиваю я, обхватывая себя руками больше для комфорта, чем для тепла.

– В это время года? Солнце садится незадолго до полуночи, а встает около четверти четвертого, но сейчас ночью еще совсем не темно. Не так, как зимой.

Мои глаза снова распахиваются. Я знала, что дни длинные, но закат в полночь?

– Я заменила затемняющие шторы в твоей комнате. Старые были потрепаны. Ты непременно захочешь их задернуть. Если только ты не такая же, как твой отец, который не против спать при свете дня. – Агнес подходит к холодильнику. – Ты, должно быть, голодна. Угощайся всем, что есть в…

Она морщит лоб, когда открывает дверцу и видит пустые полки, на которых нет еды, кроме приправ и нескольких напитков.

– Он обещал, что сходит за продуктами, – бормочет Агнес себе под нос, настолько тихо, что я не думаю, что она хотела бы, чтобы я это услышала. Она берет пакет молока, чтобы открыть его и понюхать. Ее нос морщится. – На твоем месте я бы не стала это пить.

– Все в порядке. Я все равно не могу пить молоко. У меня аллергия на молочные продукты.

Мне поставили этот диагноз, когда мне было пять лет. Этого, я уверена, отец не помнит.

Агнес закрывает холодильник.

– Я уверена, что он ждал, пока сможет узнать, что тебе нравится. – Она натянуто улыбается. – Мейер открывается в восемь тридцать. Он свозит тебя туда первым делом.

Что ж, хорошо, что я не голодна.

И снова я не могу не задаться вопросом, действительно ли мой отец хочет видеть меня здесь. Разумеется, он мог бы захватить несколько элементарных продуктов питания, чтобы накормить дочь, когда она приедет. Если бы ему было до этого дело.

– Когда именно вы сказали ему, что я приеду?

Агнес медлит, дотянувшись до стопки почты, лежащей на столешнице, и медленно просматривает письма, ее взгляд задерживается на маркировке.

– Вчера вечером.

Я вспоминаю нашу переписку в пятницу, когда я сообщила ей, что заказала билет на самолет – спасибо Саймону за то, что оплатил счет. В ответ Агнес написала, что мой папа очень рад моему приезду.

Это была явная ложь.

Почему она не сказала ему об этом в пятницу, сразу после получения моего письма? Почему ждала еще один день? Ожидала ли она, что он будет не просто «очень рад»? Что он сказал, когда Агнес сообщила ему новость? Какие слова и с какой интонацией были произнесены в этих стенах по поводу моего приезда?

Бросив нераспечатанную почту, Агнес начинает собирать сухие листья с растения базилика, которое стоит на верхней полке многоярусной подставки у двери, при этом она сосредоточенно хмурится.

– Устраивайся поудобнее, Калла. Твой отец должен скоро вернуться.

– Конечно.

Мой взгляд мечется по сторонам. Сейчас я чувствую себя как угодно, но только не удобно. Кухня определенно вмещает в себя все необходимое – базовую белую плиту, холодильник, простой круглый деревянный обеденный стол со множеством вмятин и царапин от многолетнего использования и потертую раковину из нержавеющей стали с окном над ней, из которого открывается вид на плоский пейзаж. И все же в этом помещении нет ничего особенно гостеприимного. Оно не похоже на нашу просторную и светлую кухню в Торонто с мечтательным эркером и мягким креслом у окна, которое стоит возле него, приглашая свернуться калачиком с книгой и горячим шоколадом в холодный зимний день.

Но, возможно, мой дискомфорт не имеет никакого отношения к декору, а все дело в том, что все мои волнения по поводу встречи с отцом оказались быстро подавлены нарастающим страхом, что я здесь нежеланный гость.

Я вдыхаю. В воздухе витает едкий запах горелого дерева и пепла, будто из дровяной печи. Не сигарет, замечу.

– Он бросил курить, да?

– Он работает над этим. Пойдем. Я покажу тебе твою комнату.

Агнес ведет меня из кухни в длинную, узкую гостиную. По крайней мере, на этой стороне дома нет уток-крякв, но она тоже лишена индивидуальности. Такая же тусклая, даже при включенном верхнем свете. Стены белые, с несколькими кусочками ничем не примечательного снежного пейзажа; ковер потертого овсяного цвета, с виднеющейся истертой дорожкой от порога до простой черной дровяной печи на бежевой плитке в дальнем углу.

– Когда твой отец не работает, ты найдешь его именно здесь. Здесь или снаружи. – Агнес машет рукой в сторону крыльца с навесом по ту сторону окна, которое больше, чем окно на кухне, но все равно слишком мало для комнаты такого размера.

Если не считать нескольких сложенных газет, сваленных в кучу на деревянном журнальном столике, не похоже, что комната используется часто. Как всегда, приоритетом для папы остается «Дикая Аляска».

Но на краю золотисто-черно-зеленого плетеного дивана на приставном столике лежит пресловутая доска для игры в шашки. Интересно, это та же самая, что была здесь когда-то давно?

Я чувствую на себе взгляд Агнес.

– Здесь… уютно, – говорю я.

– Ты такая же плохая лгунья, как и Рен. – Она улыбается. – Я постоянно говорю ему, что это место нужно освежить. Я даже оставила ему несколько передач о ремонте, что идут по телевизору. – Агнес указывает на маленький плоский экран, стоящий в углу, напротив дровяной печи и по другую сторону от кресла LaZ-Boy[13] коричневого цвета. – Но он все время говорит, что не настолько часто здесь бывает, чтобы беспокоиться об этом.

Ее голос затихает, а взгляд устремляется на кресло, и ее, казалось бы, неизменная улыбка сползает.

Почему тогда она не сделает это сама? Рен не разрешает ей?

– В ближайшие недели он будет чаще бывать дома, верно?

– Да, полагаю, да.

Танцевать вокруг темы ракового диагноза моего отца больше нет смысла.

– Насколько все плохо, Агнес?

Она качает головой.

– Тот листок бумаги был полон медицинской белиберды, в которой я ничего не смогла понять.

– Но ведь он передал вам то, что сказали врачи, верно?

– Кто, Рен? – Она тихонько фыркает. – Он болел ужасным бронхитом несколько недель, пока я наконец не убедила его сходить к кому-нибудь. Врач решил сделать рентген, и вот так обнаружили опухоль. Но Рен никому не сказал. Он просто принимал антибиотики, и я думала, что ему становится лучше. Потом этот сукин сын полетел в Анкоридж на тайную биопсию и дополнительные анализы. – Я слышу в ее голосе грусть. – Все, что мне удалось из него вытянуть, это то, что у него рак легких и врачи предложили химиотерапию и облучение.

– Похоже, у них есть план.

В ожидании сегодняшнего стыковочного рейса я посвятила немного времени сайту Канадского онкологического общества, читая информацию о типах, стадиях и вариантах лечения рака легких. Изучить пришлось многое, и понять это было трудно. Все, что мне удалось вынести, это то, что лечение имеет решающее значение, а показатели выживаемости одни из самых низких среди всех видов рака.

– Если бы я могла взглянуть на эти документы, может быть, я могла бы погуглить…

– Я не знаю, где они. Он забрал их, как только я спросила его. Заставил меня пообещать, что я никому не скажу.

Обещание, которое Агнес явно нарушила, позвонив мне.

Мое собственное расстройство начинает нарастать.

– Когда врачи хотят начать лечение?

– На следующей неделе. Ему пришлось обратиться в онкологическую клинику в Анкоридже, это ближайшая. Джона сказал, что будет летать с ним туда и обратно, чтобы Рен мог чувствовать себя комфортно дома в выходные дни.

Хорошо, что Джона гораздо охотнее летает в Анкоридж ради моего отца, чем ради меня, по крайней мере.

Мой взгляд скользит по негостеприимной гостиной.

– Почему бы вам не заняться перепланировкой, пока его нет?

Немного краски, новые картины, несколько ламп. Сейчас улучшением стало бы все что угодно.

Теперь в ее глазах мелькает веселье.

– Просто прийти к Рену домой и сорвать эти отвратительные обои на кухне?

Ее слова застают меня врасплох.

– То есть вы живете не здесь?

– Я? Нет. Я живу в маленьком белом доме через дорогу. Мы проезжали мимо него по пути.

– О… – Кусочки головоломки, которые я уже начинала складывать вместе, – понимание жизни моего отца – вдруг не сошлись. – Значит, вы соседи?

– Уже тринадцать лет. Твой отец владеет домом. Я арендую его у него.

Соседи. Коллеги. Друзья.

И «это сложно».

Я следую за ней по узкому коридору, переваривая новую информацию.

– Я все еще думаю, что вам стоит этим заняться. Моя мама покрасила книжные шкафы Саймона в один из выходных, пока он был за городом на конференции.

Саймон заплатил целое состояние за эти шкафы из золотого дуба, сделанные на заказ, еще до того, как встретил мою мать. Она золотой дуб презирает.

Я помню, как отхлынула кровь от его лица, когда он вошел в дверь и увидел новые и улучшенные шкафы нежно-белого цвета.

Он справился с этим… со временем.

– Да, но… Я не Сьюзан. – Агнес вздыхает так тяжело, что это приобретает более глубокий смысл.

Она ведет меня в маленькую угловую спальню с меловыми стенами и розовой хрустальной люстрой, висящей в центре комнаты.

– Ты бы видела все коробки, которые он сюда напихал. Вчера у меня ушел весь день на то, чтобы их вынести.

Весь день у Агнес, замечу. Не у Агнес и моего отца.

Теперь в комнате нет ничего, кроме двухспальной кровати с металлическим каркасом, примостившейся в углу у маленького окна, деревянного кухонного стула рядом с ней и простого белого комода с тремя ящиками на противоположной стороне. Прямо возле меня в стену встроен узкий шкаф с жалюзийной дверью. Такая же старомодная складная дверь была и в нашем доме в Торонто, пока мы не сделали перепланировку.

Только когда я прохожу в комнату дальше, то понимаю, что стены не просто белые, а украшены тускло-розовыми каллами разных размеров.

Наконец-то меня осеняет:

– Это была моя комната.

Моя мама однажды рассказала мне, что долгие мрачные месяцы, пока она ждала моего рождения, она провела, рисуя на стенах моей детской цветы с моим именем. Совершенно новое для нее хобби, вдохновленное скукой и тем фактом, что она не могла выращивать настоящие растения. Или что угодно, если уж на то пошло. В конце концов, это помогло ей сохранить рассудок до поездки в Анкоридж, чтобы переждать срок родов в доме друга семьи, как это требовалось в те времена, чтобы гарантировать, что роды примет врач.

За эти годы ее мастерство значительно улучшилось. Мама все еще иногда рисует, обычно зимой, когда сады вокруг нашего дома засыпают и она ищет тихого спасения от ежедневной рутины цветочного бизнеса. Ее «студия» находится прямо напротив моей спальни и занимает переднюю половину третьего этажа. Светлая и просторная комната украшена полотнами рубиново-красных тюльпанов и ярких пионов с розовыми лепестками, выполненными маминой рукой. Некоторые из ее работ теперь украшают стены местных ресторанов и магазинчиков, под ними висят небольшие таблички с указанием стоимости продажи. Но в своей студии мама бывает редко, утверждая, что ей не нужно рисовать цветы, когда она целыми днями по локоть в настоящих.

Но двадцать шесть лет назад, в стране, которая немилосердна ко многим вещам, эта комната была ее садом.

И мой отец хранил рисунки все эти годы.

Агнес задумчиво смотрит на меня.

– Я подумала, что тебе это понравится.

– Мне нравится. Она идеальна. Спасибо.

Я бросаю сумку на пол.

– Ночью становится прохладно, поэтому я положила много одеял, чтобы тебе было тепло. – Агнес жестом указывает на красочную и разномастную стопку сложенных одеял у изножья моей кровати, а затем оглядывает пространство, словно ища что-то. – Я думаю, это все. Тебе нужно что-нибудь еще?

Я поднимаю свой телефон.

– Пароль от Wi-Fi?

– Да. Сейчас найду. Если ты захочешь освежиться, ванная комната находится здесь, слева. У твоего отца есть своя в его комнате, так что эта полностью в твоем распоряжении.

С усталым вздохом – если бы я не была на адреналине от предвкушения встречи с отцом, я бы, наверное, уже нырнула в эту кровать – я расстегиваю молнию нейлоновой дорожной сумки и начинаю ее освобождать, с досадой осознавая, как мало вещей мне удалось вместить.

И как промокло большинство из них.

– Проклятье!

Мои черные джинсы холодные и мокрые, как и мой свитер, беговая экипировка и две рубашки, которые я поспешно сунула в правую часть сумки. С той стороны, которую Джона так небрежно бросил в лужу с мутной водой. Стиснув зубы, чтобы сдержать гнев, я достаю из шкафа небольшую плетеную корзину для белья и бросаю туда все.

– Нашла.

Агнес протягивает листок бумаги, зажатый между огрубевшими пальцами. Ее ногти без лака и обгрызены до крови.

– Отлично. Спасибо. Где я могу постирать? Моя одежда промокла из-за Джоны. – Я не пытаюсь скрыть горечь в голосе.

Агнес тихо охает и тянется к корзине.

– Джона потерял отца из-за рака несколько лет назад, и ему трудно справиться с новостями о Рене. Думаю, что сегодня тебе досталось по полной программе.

– Значит, он знает.

Она кивает.

– Рен не хотел пока говорить ему, но Джона слишком внимателен. Он выудил это у меня сегодня. В любом случае прости, если он был немного груб.

Вот что заползло в задницу Джоны и привело его в такое скверное настроение? Даже если так, это все еще далеко от приемлемости, но у меня нет нужды копать слишком глубоко, чтобы отыскать сочувствие к нему.

И разве он не должен испытывать хотя бы толику сочувствия ко мне?

– Машинки находятся за пределами кухни. Пойдем, я покажу тебе. – Агнес замедляет шаг, ее темные глаза распахиваются, когда она замечает огромное количество средств для волос, щеток и красивых косметичек, которые съели половину дорожной сумки и теперь занимают верхнюю часть комода. – Ты пользуешься всем этим каждый день?

– В основном… да.

Дома в моей комнате лежит вдвое больше, я взяла с собой лишь основное.

Агнес качает головой.

– Я бы даже не поняла, с чего начать, – бормочет она.

Где-то снаружи хлопает дверь автомобиля. Агнес поворачивается на звук, замерев, чтобы прислушаться. Через несколько мгновений на деревянных ступенях, ведущих к входной двери, раздаются тяжелые шаги.

Она делает глубокий, резкий вдох, и впервые с тех пор, как я услышала ее голос в трубке, я чувствую нервозность, исходящую от нее. Несмотря на это, она улыбается.

– Твой папа дома.

Глава 7

Я задерживаюсь, наблюдая за легкой фигурой Агнес, пока она спокойно и непринужденно идет по коридору с бельевой корзиной на правом бедре.

Но в этом нет ничего спокойного или непринужденного.

В моем животе трепещет дрожь, странное пламя предвкушения и ужаса. Окажется ли Рен Флетчер той версией, которую я представляла себе, когда была маленьким ребенком и росла, а его фотография была крепко зажата в моих маленьких ручках? Тихим, но добрым человеком, который подхватывал меня на руки и подбрасывал в воздух после долгого дня пилотирования самолетов?

Или я столкнусь с той версией, которой он стал позже, после того, как разбил мне сердце? Настоящей версией. Тем, кто никогда не пытался узнать меня.

– Итак? Как все прошло? – Агнес прислоняется к стене, ведущей на кухню, спиной ко мне. Как если бы это был еще один обычный день.

– Они получили свои припасы, – отвечает глубокий мужской голос с нотками ехидства.

Где-то глубоко внутри меня поднимается странное чувство дежавю. Я уже слышала этот голос. Много лет назад, через телефонную трубку, передаваемый по тысячекилометровым проводам, изредка оттеняемый помехами и намеком на эхо. Скорее всего, когда я спрашивала его, что он делал в тот день.

– А лоси?

Рен отвечает слабым смешком, и это вызывает дрожь в моем позвоночнике, потому что этот звук мне тоже знаком.

– В конце концов они отогнали их с песчаной отмели на восток. Хотя это заняло у них много времени. Мне почти пришлось развернуться.

Тишина длится в течение одного… двух… трех ударов сердца.

А затем…

– Итак?

Одно слово с таким тяжелым значением.

– Она в своей комнате, обустраивается. Джона был занозой в заднице.

Еще один смешок.

– А когда он таким не был?

Если мой отец и сердится на Агнес за то, что она притащила меня на Аляску, он хорошо это скрывает.

– Ладно… Я отпущу тебя и поздороваюсь.

Агнес исчезает в кухне.

Я задерживаю дыхание, слушая скрип пола и звук приближающихся шагов. Мое сердце бешено колотится.

И вдруг я оказываюсь лицом к лицу со своим отцом. Сейчас он намного старше, чем на той потрепанной фотографии, которая до сих пор хранится у меня дома под свитерами, и все же он словно вышел из рамки в реальную жизнь. Его волнистые волосы все еще слишком длинные, будто из 1970-х годов, но коричневый цвет в основном сменился сединой. Там, где раньше его кожа была подтянутой и гладкой, возраст вырезал глубокие морщины и изломы. На нем та же одежда – джинсы, походные ботинки и слой клетчатой фланели.

И он выглядит… здоровым. Только сейчас я понимаю, что готовилась к мужской версии миссис Хаглер – хрупкой и сгорбленной, с пепельным цветом лица и хрипящим грудным кашлем. Но, глядя на Рея, вы бы ни за что не догадались, что у него рак легких.

Между нами остается метра три, и ни один из нас, похоже, не готов сделать шаг, чтобы преодолеть их.

– Привет… – нерешительно говорю я.

Я не называла его папой с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет. Внезапно возникает ощущение неловкости. Я сглатываю свой дискомфорт.

– Привет.

– Здравствуй, Калла. – Его грудь поднимается и опускается от глубокого вздоха. – Боже, ты уже совсем выросла, а?

С тех пор, как ты видел меня в последний раз, двадцать четыре года назад? Да, я надеюсь на это.

Но сейчас я не чувствую себя двадцатишестилетней женщиной. Сейчас я чувствую себя сердитой и обиженной четырнадцатилетней девочкой, переполненной неуверенностью и сомнениями, признающей, что этот мужчина – тот, который не пошевелил ни единым мускулом, чтобы сократить это последнее расстояние, – принял сознательное решение не присутствовать в моей жизни.

Я не знаю, что делать со своими руками, но чувствую желание куда-то их деть. Я засовываю их в карманы джинсов, затем вытаскиваю наполовину, а потом вынимаю полностью, чтобы сжать в кулаки. После складываю и убираю в подмышки, обхватывая руками грудь.

Отец прочищает горло.

– Как прошли твои перелеты?

– Отлично.

– Хорошо.

Стук металлической двери и звяканье циферблата на заднем фоне напоминают мне, что Агнес все еще здесь.

– Ты голодна? У меня не было возможности сходить за покупками…

– Нет. Я в порядке. Я ела в Сиэтле.

Он медленно кивает, его взгляд изучает изношенный ковер под нашими ногами.

– Как твоя мама?

– Отлично.

Без сомнения, она выпивает уже третий бокал вина и сводит Саймона с ума в ожидании моего звонка и наматывая круги вокруг него, пока он сидит в кресле. Я колеблюсь.

– Она потрясена новостями.

Не думаю, что стоит рассказывать подробности.

– Да, ну… это то, что есть. – Отец тянется в карман пальто, чтобы достать пачку сигарет. – Тогда я дам тебе устроиться. Увидимся утром.

Он поворачивается и просто исчезает. Дверь кухни издает громкий стон, сигнализируя о его уходе.

Я таращусь на пустое место, где он стоял.

«Увидимся утром»?

Четыре самолета, пять с половиной тысяч километров и двадцать четыре года спустя – и все, что я получаю от своего отца, это две минуты вежливого разговора и «увидимся утром»?

Разочарование грозит сбить меня с ног.

Я чувствую, что на меня смотрят, и, подняв голову, вижу Агнес, ее темный, обеспокоенный взгляд изучает меня.

– Ты в порядке?

Я проглатываю эмоции.

– Я в порядке. – Мой дрожащий голос предает меня.

– Рен не очень хорош в выражении чувств. Для него это очень сложно.

Я издаю задыхающийся смешок, но все, что я чувствую, это желание плакать.

– Для него? А что насчет меня?

По крайней мере, улыбка, которой Агнес одаривает меня, полна сочувствия.

– Я перенесу твою одежду в сушилку за тебя. Иди и поспи немного. Завтра станет лучше.

Я рада этому освобождению. Я ныряю в свою спальню, захлопываю за собой дверь, борясь с нарастающим колючим чувством, которое твердит, что я совершила ужасную ошибку, приехав сюда.

Я определяю момент, когда телефон подключается к интернету, потому что раздается быстрая череда пиканий – все это сообщения от мамы.

«Ты уже добралась до Анкориджа?»

«Дай знать, когда приедешь к отцу».

«Ты уже там?»

«Ладно, я проверила твои рейсы и вижу, что была задержка из Сиэтла в Анкоридж. Позвони мне, как только сможешь».

«Я позвонила в "Дикую Аляску", и они сказали, что ты приземлилась около пятнадцати минут назад. Ты уже добралась до своего отца?»

Мои пальцы замирают над экраном, пока я решаю, что ответить. Если я честно расскажу маме обо всем, она будет настаивать на звонке, а у меня пока нет сил разбирать это катастрофическое воссоединение с ней и Саймоном.

«Я добралась. Ты была права насчет маленьких самолетов. Я вымотана. Позвоню тебе завтра».

«Первым же делом, хорошо? Мы любим тебя!»

«И не забудь сделать много фотографий!»

Я быстро меняю одежду на пижаму – одну из немногих вещей, которые, к счастью, не намокли, – и бросаюсь в ванную, чтобы умыться. Моего отца и Агнес нигде нет, что заставляет меня предположить, что они разговаривают снаружи.

Снова закрывшись в своей спальне, я задергиваю шторы и забираюсь под одеяло с телефоном, надеясь отвлечься от мрачных мыслей.

Я открываю фотографию, которую Агнес сделала ранее. Каким бы ужасным ни был полет на этой штуке, мы хорошо получились вместе, веселые цвета самолета особенно выделяются на мрачном фоне.

Единственный недостаток – мудак, попавший в кадр. Джона стоит спиной к камере, его планшет зажат в руке, но голова повернута, чтобы продемонстрировать мех на его лице и тот факт, что – ошибки быть не может – он наблюдает за мной. Будь это любой другой парень, фотография могла бы рассказать иную историю – романтическую сказку о мужчине, которого влечет к женщине.

Но у нас не тот случай.

Я играю с различными инструментами редактирования фотографий, обрезаю, настраиваю и фильтрую, пока у меня не получается потрясающий снимок для инстаграма, без злобного пилота маленького самолета.

Но пальцы замирают на клавиатуре, я не в силах придумать подходящую подпись. В моей голове проповедует голос Дианы: «Не унывай и вдохновляй! Бонусные баллы за юмор!»

Сейчас я чувствую обратное.

Мне всегда трудно придумывать подписи. Не Диане. Но, опять же, большинство ее сообщений не похожи на нее, по крайней мере, на мою лучшую подругу Диану – девушку, которая запихивает в рот картофель фри по пять штук за раз, пока жалуется на юристов в своей фирме.

Как я могу сделать что-то в сегодняшнем дне радостным или вдохновляющим?

Как я должна солгать?

Сохраняя поверхностность – вот как. Просто, светло и радостно. Я быстро набираю первое, что приходит на ум: «Городская девушка в дикой местности Аляски. Люблю мою жизнь!» Я добавляю кучу хэштегов – еще одно золотое правило от Дианы – и нажимаю «Запостить».

Все это время я кусаю губы от беспокойства, которое приходит вместе с возрастающим осознанием реальности: что все были бы счастливее, если бы Агнес никогда не сделала тот телефонный звонок.

Я просыпаюсь под мягкие океанские волны, ритмично плещущиеся о берег, – мирный звук, созданный приложением «Белый шум», которое я использую каждую ночь.

На долю секунды забываю, что я безработная и одинокая. И на Аляске, где встретилась с отцом, который, возможно, тяжело болен, но все равно не хочет, чтобы я здесь была.

Сдвинув с лица маску для сна, я позволяю глазам адаптироваться, фокусируясь на слабом отблеске дневного света, проникающего за край штор. Мои мышцы болят от усталости после вчерашнего долгого и изнурительного путешествия. А может быть, дело в этой кровати. Моя кровать дома больше – достаточно большая, чтобы я могла раскинуться во все стороны и ни одна конечность не свисала с края, – и отделана пеной с эффектом памяти, чтобы подстраиваться под мое тело. По сравнению с ней эта имеет все качества койки Армии спасения.

Подушка ненамного лучше, жесткая и слишком бугристая для моего лица. Прошлой ночью я била по ней, наверное, дюжину раз, пытаясь смягчить ее, но потом сдалась.

Я шарю по маленькому деревянному стулу рядом со мной, пока пальцы не находят телефон.

У меня вырывается стон. Еще нет и шести утра, а я уже проснулась. Но, опять же, я не должна удивляться: мои внутренние часы считают, что уже десять.

Меня также не должно удивлять, что моя мама уже прислала три сообщения.

«Ты проснулась?»

«Как дела у твоего отца? Он хорошо выглядит?»

«Скажи, когда проснешься!»

Она пыталась и позвонить.

К инквизиции Сьюзан Барлоу я пока не готова. Я имею в виду, что я вообще могу ей сказать? «Отец выглядит здоровым, встреча с ним была короткой и неловкой» в лучшем случае, и я не знаю, какого черта я приехала?

Еще есть два сообщения от Саймона.

«Будь терпима к своей матери».

«Не забывай, что ты для него незнакомка, как и он для тебя».

– Да ты что, Саймон, – бурчу я.

Я уверена, что за его словами скрывается более глубокий смысл. Он всегда есть. Вот с кем мне сейчас нужно поговорить. Я отчаянно нуждаюсь в одной из его ободряющих психологических бесед. Но я уверена, что все утро Саймон будет заниматься рецептами и настоящими пациентами, так что мои вопросы подождут.

Если и есть что-то хорошее в столь раннем пробуждении, так это то, что я выиграла несколько часов до того, как придется звонить домой.

Я удовлетворенно вздыхаю, когда открываю инстаграм и обнаруживаю под своим постом о маленьком самолете больше лайков, чем обычно, и дюжину новых подписчиков. Я всегда могу рассчитывать на то, что Диана оставит комментарий, изобилующий эмодзи и восклицательными знаками, наряду с обычными комментариями моих друзей и нескольких постоянных подписчиков: «Мне нравится твой наряд!», «Прекрасный снимок!», «Ты такая красивая!», «У меня тоже есть такая шляпа!». Но есть и пара других. Люди говорят, как мне повезло оказаться на Аляске, какая я авантюристка и как они всегда хотели туда поехать.

Эти люди – незнакомцы – видят красивую, хорошо одетую девушку, наслаждающуюся жизнью. Никто из них не знает настоящей истории о том, почему я здесь и почему уже думаю о возвращении домой. Они не чувствуют ни моего одиночества, ни узла в моем животе. Такова магия социальных сетей. Но в том, чтобы прятаться за иллюзией, есть и странный комфорт. Если я буду долго смотреть на себя рядом с оранжево-желтым игрушечным самолетом и перечитывать искристую надпись много раз, возможно, я сама начну покупать то, что продаю.

Я трачу несколько минут на то, чтобы ответить людям, пока базовые человеческие потребности не возьмут верх.

Сбросив с себя тяжелый слой одеял, я встаю с кровати и быстро переодеваюсь во вчерашний наряд, моя кожа покрывается мурашками от хрустящего, прохладного воздуха. Это освежает по сравнению с удушающей летней жарой и спертым воздухом, циркулирующим через вентиляционные отверстия дома.

Запах свежесваренного кофе дразнит мой нюх, как только я открываю дверь спальни. К своему восторгу, я обнаруживаю корзину со сложенной чистой одеждой, стоящую у моих ног. Я отодвигаю ее в сторону на время и тихонько иду по коридору, в животе бурлит та же противоречивая смесь тревоги и волнения, что и прошлой ночью.

Гостиная пуста.

Как и кухня.

– Привет? – зову я и жду.

Ничего. Ни шороха, ни скрипа половиц, ни шума воды в ванной комнате. Здесь жутко тихо, единственный звук – тик-тик-тик настенных часов на кухне.

Но мой отец был здесь, я вижу это по не совсем полному кофейнику и использованной кружке, стоящей рядом с ним, с ложкой внутри. Я высовываю голову из двери, чтобы посмотреть, не курит ли он сигарету. Снаружи стоит старый черный грузовик «Форд», состояние которого лишь немногим лучше, чем у машины Агнес, но нет ни следов отца, ни даже слабого запаха никотина.

Лишь вернувшись в дом, я замечаю лист линованной бумаги, лежащий на столешнице рядом с холодильником. Сверху аккуратным шрифтом выведено мое имя. Рядом лежит стопка американских двадцатидолларовых купюр.

«Не знал, что ты захочешь съесть. Ключи в грузовике. Мейер находится в восьми километрах отсюда. Езжай на восток до конца дороги, поверни направо, затем второй поворот налево в городе. Утром дождь должен прекратиться, если вдруг захочешь прогуляться».

Внизу страницы нацарапана буква «Р», будто он начал писать свое имя, но потом решил отказаться от этой идеи. Но он не заменил ее на «папа».

Полагаю, он ушел на работу. Он всегда так рано уходит на работу?

Или он избегает меня?

Под влиянием импульса мои пальцы касаются края его керамической кружки. Все еще теплая. Свидетельство того, что он был здесь, и не так давно. Наверное, он сбежал, как только услышал звуки из моей комнаты, с ужасом понимаю я.

Как он добирался до работы без своего грузовика, я и предположить не могу. Может, его подвезла Агнес?

Несмотря на это, Рену явно не пришло в голову, что у меня может не быть водительских прав.

– Нет-нет, ты иди работай, пап. Что? Мы не виделись двадцать четыре года? Ничего страшного. Я бы никогда не стала ждать, что ты возьмешь час или два отдыха. Серьезно, я о себе позабочусь, – бормочу я, пытаясь подавить жжение в груди.

Потратив несколько минут на то, чтобы порыться в пустом холодильнике и беспорядочных шкафах, я узнаю, что отец живет на кофе, дешевом арахисовом масле с сахаром и замороженных ужинах из макарон с сыром.

Хорошо, что я не голодна. Однако я отчаянно хочу один из пенистых латте с соевым молоком от Саймона. У меня не так много пороков, но доза кофеина по утрам – номер один в этом коротком списке. В редчайших случаях, когда я пропускаю прием кофе, – я могу сосчитать такие дни на пальцах одной руки, – к полудню моя голова пульсирует.

Пять лет назад Саймон удивил нас на Рождество модной кофемашиной для бариста, которая может посоперничать со «Старбаксом». Клянусь, он каждое утро сидит за барной стойкой со своей чашкой «Эрл Грей» и «Глоб энд Мейл» и ждет первый скрип шагов с третьего этажа только для того, чтобы нажать кнопку «Варка». К тому времени, когда я, пошатываясь, спускаюсь на кухню в полусонном состоянии, Саймон уже сует мне в руки горячую кружку. По его словам, чтобы держать Кракена под контролем, но я почти уверена, что это больше связано с его тайным увлечением пенообразователем.

Во мне шевелится тоска по дому, но я отодвигаю ее в сторону, сосредоточившись на текущем вопросе. Заведение этого Мейера откроется только через два с половиной часа. Это значит, что у меня есть время, которое можно убить, пока я буду думать, как мне туда добраться, чтобы пережить этот день.

* * *

Бисеринки пота стекают по моему лицу, когда я приостанавливаюсь, чтобы глотнуть воды и перевести дыхание. Мой взгляд падает на мшисто-зеленый дом отца вдалеке. Я продержалась двадцать минут в этом жутко тихом, неуютном месте, не имея ничего, кроме тревожных мыслей и ноутбука, прежде чем беспокойство заставило меня выйти наружу. Надеть беговое снаряжение и исследовать окружающую обстановку показалось хорошим предлогом для побега.

Я вижу вдалеке дом Агнес. Он словно зеркальное отражение дома моего отца – тот же размер, то же расстояние от дороги, то же деревянное крыльцо, ведущее к двери, – за исключением того, что он белый и на подъездной дорожке нет грузовика. Когда я отважилась выйти, его уже не было. Предполагаю, Агнес тоже на работе.

Трекер километража на телефоне утверждает, что я пробежала десять километров, и за все это время не потеряла из виду ни один из домов. Обзор мало что загораживает – низкие кусты и несколько разбросанных зданий, – и нет ни одной живой души, которая могла бы отвлечь мое внимание.

Ни одного человека, проезжающего мимо на машине или на тракторе или выгуливающего собаку. В тишине нет даже отзвуков собачьего лая. Это тревожно. Я так привыкла к постоянному потоку людей, гудкам машин, реву двигателей и грохоту стройки. Для меня это белый шум, и я стала нуждаться в нем, как нуждаюсь в ритмичных волнах приложения, чтобы заснуть. Добавьте к этому тот факт, что тут не ловит сотовая связь, и я чувствую себя полностью отрезанной от мира.

Как может кто-то находить это умиротворяющим?

– Ой! – Я шлепаю себя по бедру, и в месте соприкосновения ладони с кожей остается раздавленное крошечное тельце. Комары не унимаются с самого утра, облепляя мою влажную обнаженную плоть.

Второй и третий укол в руку и икру заставляют меня возобновить бег. Похоже, это единственный способ хоть немного отдохнуть от укусов.

Я продолжаю двигаться по дороге ровным твердым темпом; ритмичный стук моих кроссовок о грязь – единственный звук, пока до слуха не доносится знакомое низкое жужжание. Желтый чартерный самолет поднимается в небо надо мной, выравниваясь чуть ниже толстого слоя ворсистых облаков цвета овечьей шерсти, таких, которые обещают дождь в любой момент. Я не могу различить логотип на боку самолета, но это вполне может оказаться чартер «Дикой Аляски».

Это вполне может быть мой отец.

Старается оказаться как можно дальше от своей дочери.

Видит ли он меня здесь, внизу, в моем ярко-розовом беговом костюме и в таких же кроссовках?

По крайней мере, раньше они были розовыми. Теперь они покрыты грязными брызгами из-за дороги. Неделя в этом месте, и я с таким же успехом могла бы выбросить их на рельсы станции метро «Дэвисвилл», чтобы они присоединились к той потерянной кроссовке.

Самолет исчезает вдали, и я снова остаюсь в полном одиночестве. Только я и миллион кровососущих комаров.

Впереди – скопление зданий, похожих на сараи, окруженные низкой, колючей живой изгородью. Они всех форм и размеров, и все с рубиново-красными крышами. Некоторые из них напоминают дома, а другие – амбары. Но для чего? Моя мама утверждала, что в таком климате ничего не растет. Подойдя ближе, я вижу прозрачные конструкции, установленные за зданиями. Это определенно теплицы. Повсюду стоят пикапы и тракторы, разбросаны садовые грядки с рядами растительности. Некоторые из них покрыты белым пластиком, другие выложены белыми полукруглыми обручами.

А дальше – поля с овощами. Ряды за рядами головок салата, высоких стеблей зеленого лука, морковных веточек шартреза и того, что я не могу отсюда различить. Возле лимонно-желтой бочки трудятся два человека со шлангами в руках.

В конце концов, жизнь здесь есть.

И есть что выращивать. Либо почва сильно изменилась за двадцать четыре года, либо моя мать ошибалась насчет бесплодной пустоши. А может быть, она отказалась от идеи выращивать что-то на Аляске, так и не попробовав.

Меня пронзает острая боль, и моя рука, быстрая как шпага, взлетает вверх, чтобы хлопнуть по шее. Я морщусь, когда к ладони прилипают три раздавленных комара, а затем уношу ноги в неровном темпе, отчаянно желая укрыться от насекомых и принять долгий, горячий душ.

А потом, наверное, придется ждать, пока кому-нибудь не станет наплевать на то, что я здесь, и он не проведает меня.

* * *

Каковы шансы, что здесь меня остановит полицейский?

Я думаю об этом, глядя из окна кухни на отцовский пикап, и тупая боль за глазами от недостатка кофеина быстро перерастает в грызущую пульсацию. Я ощутила ее приближение полчаса назад и от отчаяния даже попыталась осилить кружку черного кофе. Я сдалась после трех глотков, а затем провела десять минут, вычищая горький вкус изо рта зубной щеткой, не в силах проглотить больше.

Что еще хуже, теперь мой желудок урчит в знак протеста, а сердце подвергается испытанию суровой реальностью: я нахожусь в одном повороте направо, одном повороте налево или в восьми километрах, согласно записке, от цивилизации, и меня практически бросил отец.

Агнес была не права. Сегодня не лучше.

Я проверяю приложение «Убер». В моем районе нет доступных машин.

Стиснув зубы, я гуглю номер главной линии «Дикой Аляски». Потому что, разумеется, отец не додумался оставить мне свой контактный телефон.

На третий звонок отвечает Агнес.

– Это Калла.

– О, доброе утро. Как ты спала?

– Отлично. Мой папа там?

– О… нет. Он недавно улетел в Уткиагвик, чтобы проверить обстановку. Вернется только после обеда. – Затем следует пауза. – Он сказал, что оставил тебе грузовик, чтобы ты могла съездить в город.

– У меня нет водительских прав.

– О… – Я почти вижу глубокие хмурые морщины на лбу Агнес. – Значит, ты там застряла.

– В значительной степени. Без еды. – Я не пытаюсь скрыть раздражение в голосе.

– Ладно. Что ж, давай подумаем… – Я слышу, как на заднем плане шуршат бумаги. – Шэрон может прикрыть меня, пока я отвезу тебя.

– Отлично.

– Она будет в полдень.

– В полдень?

Я не знаю, кто такая Шэрон, но умею считать, и полдень означает четыре часа по времени Торонто.

К тому времени я уже умру.

– О, подожди, знаешь что? Джона сегодня поздно начинает. Он отвезет тебя в город.

– Джона? – Я чувствую, как мое лицо кривится от отвращения. Она, должно быть, шутит.

– Его грузовик все еще на подъездной дорожке?

Мое отвращение перерастает в подозрение.

– Что значит «на подъездной дорожке»?

– По соседству.

Я бросаюсь к окну, чтобы разглядеть соседний дом в пятидесяти шагах от нашего. Это очередной простой и тихий модульный дом, отделанный масляно-желтой обшивкой, которую не мешало бы помыть. Мои брови вскидываются.

– Джона живет по соседству?

– Он все еще там?

– У входа припаркован зеленый внедорожник.

Но в остальном никаких признаков жизни.

– Ладно, хорошо. Сбегай туда и попроси его отвезти тебя к Мейеру.

С каждой минутой становится все лучше и лучше.

– Он не захочет никуда меня везти, – ворчу я. И последнее, что я хочу делать, это просить его об одолжении.

– Он отвезет тебя. – В голосе Агнес звучит уверенность.

Однако я отмечаю, что она не спорит с тем фактом, что у него нет желания это делать.

– И что потом? Бросит меня там? Вы же знаете, что он специально вчера прилетел на этом крошечном самолете, так ведь?

Следует долгая пауза.

– Джона любит иногда играть в детские игры. Не дает себе заскучать. – Моего уха достигает негромкий смех Агнес. – Но он плюшевый медвежонок. И не волнуйся, я уже поговорила с Билли. Он погрузит твои чемоданы на «Караван», прилетающий сегодня днем.

Я вздыхаю с облегчением. Наконец-то хорошие новости.

– Попроси Джону свозить тебя в город. Было бы хорошо, если бы вы поладили. Они с твоим отцом близки. И не бойся поставить его на место. Он может напороться на то, что делает сам.

Я снова настороженно смотрю на лужайку.

– Или жди, пока я не приду за тобой в полдень. Решать тебе.

Попросить помощи у злобного йети или умереть от голода. Последнее может оказаться менее болезненным.

– О, и вы с Реном сегодня придете на ужин. Я надеюсь, это ничего.

– Конечно.

Если я проживу так долго.

Прежде чем успеваю хорошенько обдумать это, я запихиваю оставленные отцом деньги в сумочку, надеваю туфли на шпильках, беру солнцезащитные очки и выхожу за дверь. Я предусмотрительно надела джинсы и легкий темно-синий свитер, но комары все равно роятся вокруг меня, заставляя судорожно промчаться мимо грузовика по мокрой траве. Мои ноги утопают в болотистой земле с каждым шагом, и к тому времени, как я добираюсь до маленького деревянного крыльца у входа в дом, мои пальцы на ногах промокают и ощущают дискомфорт, подошвы туфель хлюпают и наверняка испорчены. Еще одно напоминание о том, что у меня нет дождевых сапог из-за придурка, которого я собираюсь просить о помощи.

Я изо всех сил стараюсь стереть с лица кислое выражение, когда стучу костяшками пальцев по массивной белой двери.

Через добрых десять секунд стучу сильнее.

– Подождите секунду! – отзывается грубый голос.

Раздаются тяжелые шаги, и через мгновение дверь распахивается и в дверном проеме появляется Джона, влезший в рубашку лишь наполовину.

На мгновение я теряюсь.

Джона ненамного старше меня, понимаю я теперь, когда он не прячется за кепкой и солнцезащитными очками. Лет тридцати, наверное, с небольшими морщинками между бровей. Его длинные, влажные и всклокоченные волосы свисают до линии челюсти, их концы растрепаны так, будто к ним уже много лет не прикасались ножницы.

Кстати, он не такой громоздкий, каким казался вчера из-за куртки. Вернее, он большой, но удивительно подтянутый, что стало очевидным, когда я мельком увидела ребристый торс, прежде чем его черная рубашка скрыла это приятное зрелище.

Но больше всего меня поразили его глаза. Они пронзительны в своем жестком взгляде, но радужки имеют самый светлый, самый красивый оттенок льдисто-голубого, который я когда-либо видела у мужчины.

Под всеми этими неухоженными волосами Джона на самом деле привлекательный.

– Калла!

Я вздрагиваю.

– Тебе что-то нужно? – спрашивает он медленно, раздраженно; это говорит о том, что в первый раз я пропустила его слова мимо ушей, слишком занятая разглядыванием.

Жаль, что к этим красивым глазам прилагается такой черствый язык.

Я прочищаю горло.

– Мне нужно, чтобы ты отвез меня в город.

Его взгляд устремляется в сторону дома моего отца.

– Что не так с грузовиком Рена?

– Ничего. Но у меня нет водительских прав.

Кустистые брови Джоны взлетают.

– Ты шутишь. Сколько тебе лет, что у тебя нет прав?

– Мне это никогда не было нужно, – защищаюсь я.

Его губы трогает медленная, понимающая ухмылка.

– Ты заставляешь всех остальных возить тебя, да?

– Нет! Я живу в городе с общественным транспортом. Знаешь, что это такое? – огрызаюсь я, мой характер мгновенно вспыхивает. Обычно я так не веду себя с посторонними людьми.

Конечно, когда мне нужно уехать из Торонто, меня кто-нибудь подвозит – моя мама, Саймон, Диана или множество других друзей, у которых есть машины, но в этом нет ничего плохого.

Да и вообще это не имеет никакого отношения к делу.

Я знала, что приходить к Джоне было ошибкой.

– Знаешь что? Неважно. Я съезжу сама. Большое спасибо.

Крутанувшись на пятках, я спускаюсь по ступенькам и пересекаю лужайку, направляясь прямо к папиному грузовику. Я захлопываю за собой дверь и несколько мгновений пребываю в убийственной ярости, мои руки дико размахивают, бьют по стеклу, приборной панели и по мне самой, убивая небольшую ораву комаров, которые проследовали за мной внутрь.

Только убедившись, что все до единого раздавлены, я позволяю себе устроиться на водительском сиденье с выражением мрачного удовлетворения, а пальцы сжимают нижнюю часть рулевого колеса.

Здесь пахнет табаком. Нет никаких улик – ни окурков в стаканчике, ни пустой картонки, отброшенной в сторону, ни даже тонкой пластиковой полоски, которой запечатывают свежую пачку, – но я все равно чувствую запах сигарет, дым въелся в потертую ткань сидений.

Ключи лежат там, где сказал отец, в замке зажигания, ждут, когда я или кто-то другой запрыгнет в машину и уедет. Угроза со стороны «кого-то другого» явно невелика.

Я могу съездить в город. Это два поворота, как сказано в записке. Пустая грунтовая дорога, которая, возможно, ведет к асфальтированной. Несколько стоп-знаков. Несколько светофоров. Зеленый означает «вперед», красный – «стоп».

Это не ракетостроение, и я бывала пассажиром достаточно долго, чтобы понять кое-что.

– Дерьмо.

Я с ужасом смотрю на рычаг переключения передач, торчащий из пола. Тут механическая коробка передач. Это то, в чем я так и не смогла разобраться, сколько бы раз ни ездила рядом с водителем.

Я откидываю голову назад, и с моих губ срывается громкий стон. Вокруг столько открытого пространства, а я в ловушке.

Дверь со стороны пассажира открывается. Джона вскидывает руку.

– Зачем тебе нужно, чтобы я отвез тебя в город? – Его тон по-прежнему суровый, но менее агрессивный.

– Потому что в этом доме нечего есть.

– Совсем ничего? – ухмыляется он.

– Ничего, – огрызаюсь я, больше от досады, чем от чего-либо еще. – Испорченное молоко и кетчуп. Мой отец оставил деньги и записку и уехал еще до того, как я проснулась. А Агнес не может приехать до полудня. У меня раскалывается голова, потому что я еще не пила кофе, и я голодаю.

И пребываю во все более скверном настроении.

– Это совсем не трагедия, – бурчит Джона, бросая взгляд на часы, а затем на восток, где снижается самолет. Он вздыхает. – Научись просить в следующий раз.

– Я попросила.

– Нет, это было похоже на требование, а я не очень хорошо на них реагирую.

Я смотрю на него, мысленно повторяя свои слова. Я попросила, разве нет? Может, и нет.

– Ну? – Льдисто-голубые глаза широко распахнуты. – У меня не так много времени. И лучше бы тебе поторопиться, потому что впереди у меня целый день полетов, если погода будет благоприятствовать.

Он захлопывает дверь и ковыляет обратно через дорогу.

С равными облегчением и трепетом я выпрыгиваю и следую за ним до самого его внедорожника – приземистого, старой модели «Форда Эскейп» зеленого цвета, у которого отсутствует заднее колесо, но в остальном он в приличном состоянии.

Теми же удивительно легкими, плавными движениями, что я заметила вчера, Джона достает с заднего сиденья черную бейсболку – ту самую, вчерашнюю, с нацарапанными спереди белыми буквами «ВВС США». Придерживая одной рукой свои длинные, всклокоченные волосы, натягивает ее на голову. А затем садится за руль.

Я забираюсь на пассажирское сиденье, вдыхая слабый аромат мятной жвачки, пока Джона регулирует вентиляционные отверстия и поворачивает циферблат обогрева на консоли, впуская небольшой порыв тепла в прохладный, устаревший салон. И сколько лет автомобилю Джоны? Я не помню, когда в последний раз ездила в машине, у которой на двери была ручка для открывания окна.

Перед лицом пролетает комар.

– Они всегда такие злые? – Я хлопаю в ладоши, чтобы раздавить его.

– Меня они не беспокоят.

– Они съели меня заживо этим утром.

– Может, попробуешь одеться в следующий раз, когда пойдешь бегать?

Мой рот раскрывается.

– Нет ничего плохого в одежде, в которой я бегаю.

Конечно, мои шорты обтягивающие и не очень длинные, для удобства. Как и майка. И этот наряд лучше подходит для городских улиц, которые не кишат насекомыми, так что, думаю, я могу понять его точку зрения. Не то чтобы я когда-нибудь признаюсь ему в этом. И подождите минутку…

– Ты за мной шпионил?

Джона фыркает.

– Я случайно выглянул в окно и увидел, как ты бежишь по подъездной дорожке в одежде, которая не оставляет простора для воображения, размахивая руками, как сумасшедшая.

Он заводит свой внедорожник, и мы едем по ухабистой дороге в напряженной тишине. Мои щеки горят.

– Спасибо, что подвозишь меня, – наконец произношу я. Он, может быть, не в восторге от этого, но, по крайней мере, помогает мне.

В ответ я получаю лишь слабое ворчание.

– Почему ты еще не пила кофе? – спрашивает Джона. – Рен всегда делает полный кофейник и оставляет его включенным. Ты не смогла просто налить себе чашку?

Почему все из его уст звучит как откровенное нападение?

– Мне нужно соевое молоко.

– Разумеется, – бормочет Джона.

Я не знаю, что это означает, но предполагаю, что ничего хорошего.

Остаток пути до города мы едем в тишине.

Бангор, город с населением в шестьдесят пять сотен человек и крупнейший населенный пункт на Западной Аляске, – это дерьмовая дыра.

По крайней мере, таково мое первое впечатление.

Я прикусываю язык от желания озвучить это, пока мы едем по извилистой главной трассе, проезжая перекрестки с указателями на сельские дороги – некоторые гравийные, другие с асфальтом, потрескавшимся настолько сильно, что лучше бы их оставили грунтовыми.

По обеим сторонам разбросаны одно-и двухэтажные здания. Они напоминают мне те, из аэропорта, – прямоугольные, покрытые обшивкой и увенчанные металлическими листами. Некоторые из них – мрачные, кремового и коричневого цветов, другие – выцветшие павлинье-голубые и изумрудно-зеленые. Там, где есть окна, они непропорционально малы. В то время как некоторые дома вообще не имеют окон. И все они соединены серебристыми трубами, которые проходят вдоль травянистой земли, от одного участка к другому.

– Это промышленная зона?

– Не-а.

Я подавляю желание закатить глаза. Это второе любимое слово Джоны после «ага».

Мы проезжаем мимо дома, во дворе которого установлена игровая площадка. На перекладине висят два маленьких ребенка, а рядом сидит хаски и смотрит на них, родителей не видно. Многие из этих зданий – жилые дома, понимаю я, замечая лежащие на газонах велосипеды, прислоненные к стенам бейсбольные биты и однобокий батут. Дома, не имеющие ни малейшей привлекательности. Никаких аллей или приятных садов, никаких приветливых парадных входов. Лишь клочковатый кустарник и покрытые пылью квадроциклы да невзрачные цилиндрические баки.

Это потому что мы находимся на окраине, убеждаю я себя. Когда Джона завезет меня поглубже в этот городок в глуши, где нет дорог, связывающих его с остальной Аляской, мы наткнемся на более знакомый мне пейзаж. На настоящие районы с кирпичными домами и подъездными дорожками, засаженными кустами лилий и роз. На центральную улицу с элементами городского планирования, с приличными витринами магазинов, декоративными фонарями и людьми, одетыми во что-то, кроме джинсов и простых хлопчатобумажных рубашек.

На районы, где на каждом углу нет разрисованных баллончиками с краской мусорных контейнеров, вроде того, мимо которого мы только что проехали, украшенного радугой, солнцем и надписями «Бангор – лучший». Между тем улицы завалены мусором, растащенным животными по сорной траве.

Но чем дальше мы едем, тем меньше становится моя уверенность. Спасибо, мама, что вытащила нас отсюда, когда смогла. Вдоль улиц нет даже тротуаров. Куда бы я ни посмотрела, я вижу людей, неспешно шагающих вдоль канавы. Некоторые несут коричневые бумажные сумки для продуктов. Большинство жителей обуты в резиновые сапоги или туристические ботинки и, кажется, не беспокоятся о том, что наступают в лужи или забрызгивают грязью свои брюки.

Они разного возраста, некоторые совсем маленькие – десяти или одиннадцати лет, один – пожилой коренной житель Аляски, хромота которого настолько выражена, что ему следовало бы ходить с тростью.

– Он упадет и поранится, – шепчу я, больше для себя и не ожидая ответа от Джоны, кроме, может быть, ворчания.

– Юпики – народ крепкий. Этот человек, вероятно, проходит по пять километров каждый день.

Я хмурюсь.

– Какой народ?

– Юпики. Некоторые из них – атабаски или алеуты. – Джона поворачивает налево. – Деревни, в которые мы летаем, – это в основном общины юпиков.

– Так вот кто такая Агнес?

– Ага. Она выросла в деревне вверх по реке. Ее мама и братья все еще там, ведут натуральный образ жизни. – Вероятно, увидев мой хмурый взгляд, Джона быстро добавляет: – Они живут за счет земли.

– О! То есть что-то вроде «с фермы прямо на стол»? – В отличие от всех остальных обменов мнениями с Джоной я чувствую, что сейчас получаю полезную информацию о Западной Аляске.

– Конечно. Если ты хочешь сравнить образ жизни целой культуры с последней кулинарной тенденцией… – сухо произносит он.

Я изучаю лица людей, пока мы проезжаем мимо. Примерно половина из них – коренные жители Аляски, другая половина – кавказцы, за исключением одного восточного индейца, стоящего рядом с побитым автомобилем «Тахома» с поднятым капотом, из двигателя которого валит пар.

– Что делают эти люди? – Я указываю на трех мужчин лет двадцати, бредущих по дороге: двое придерживают матрас, а третий несет неудобную на вид коробку. Впереди в десяти метрах идет женщина с лампой в одной руке и ребенком, сидящим у нее на бедре.

– Я думаю, что они переезжают.

– Пешком?

– Возможно, они просто переместились на квартал или два. Люди не хотят жечь бензин ради такого, не при цене почти семь баксов за галлон.

– Я так понимаю, это много? – Я опасливо, но быстро добавляю: – Мы платим за литры.

Не то чтобы я смогла определить ценность в каком-либо измерении, но мне надоело чувствовать себя идиоткой в присутствии Джоны.

Он поднимает руку в случайном приветствии проезжающему мимо человеку на квадроцикле.

– Двойная стоимость газа в Анкоридже. Почти в три раза больше, чем в Смежных континентальных штатах.

«Смежных континентальных штатах»? Осмелюсь ли я спросить? Или это вызовет еще один сухой, тонко завуалированный ответ «ты такая невежественная».

Я достаю телефон, чтобы загуглить термин, но замираю, вспомнив, что здесь не ловит сеть.

– Так мы называем остальную часть Америки, – бормочет Джона, будто читая мои мысли. – Сюда все топливо поступает на барже, а затем сгружается на топливную ферму для хранения или перевозится вверх по реке в деревни на небольших лодках. Это требует больших дополнительных затрат на транспортировку и хранение. И это только для поддержания автомобиля в рабочем состоянии. Доставка каждого из этих транспортных средств обошлась в тысячи, помимо того, что они стоили при покупке. Многие люди здесь не имеют своего транспорта. А те, у кого он есть, хорошо заботятся о нем, чтобы прослужил долго.

Думаю, это объясняет, почему мой отец водит грузовик, которому не менее пятнадцати лет, хотя по обычным стандартам он мог бы позволить себе и получше.

Я молча рассматриваю машины, мимо которых мы проезжаем словно в подтверждение слов Джоны. Все это старые, изношенные модели со множеством неровностей и повреждений. «Форды», «ДжиЭмСи», «Хонды». Много пикапов. Ни одного блестящего «БМВ» в поле зрения.

К моему удивлению, мимо проезжает потертый белый седан с оранжевой надписью «Такси» на боку и номером телефона.

– У вас есть такси?

Джона фыркает.

– Их полно. Больше на душу населения, чем в любом другом городе США. За пять баксов ты сможешь добраться до любого места в Бангоре. За семь – в аэропорт.

Хотела бы я знать это раньше. Я бы с радостью позвонила в такси вместо того, чтобы иметь дело с Джоной. Хотя сейчас он ведет себя цивилизованно. Более чем цивилизованно, на самом деле. Он говорит полными предложениями.

Может быть, именно поэтому я осмеливаюсь спросить:

– Ты всю жизнь прожил на Аляске?

Повисает долгая пауза, и, думаю, может быть, я неправильно поняла его настрой, может быть, мне следовало заткнуться, пока я находилась в более выигрышном положении.

– Я родился в Анкоридже. Мы переехали в Вегас, когда мне было двенадцать лет. Я вернулся обратно около десяти лет назад.

– Вегас. В самом деле…

Острые голубые глаза быстро оглядывают меня.

– Почему ты так это произносишь?

– Просто я никогда не встречала того, кто действительно жил в Вегасе.

Моими единственными выходными там были пьяные, дорогостоящие трехдневные торжества с Дианой и двумя другими друзьями по случаю наших двадцать первых дней рождения. К тому времени, когда я свернулась калачиком в своем кресле, чтобы улететь домой, я была более чем готова к отъезду.

– Ага, ну, там есть кое-что еще, помимо Стрипа[14]. Большинство местных жителей ни за что туда не сунутся.

– Ты скучаешь по нему?

– Нет, черт возьми. Не мог дождаться, когда выберусь оттуда.

– Почему?

Джона вздыхает, будто у него нет сил отвечать на подобный вопрос.

– Слишком быстро, слишком громко, слишком меркантильно – выбери сама.

«Полная противоположность Бангору», – быстро понимаю я.

– Но почему именно эта часть Аляски? Я имею в виду, почему ты не вернулся в Анкоридж, если вырос там? Он выглядит неплохо. Спокойный. Из того, что я увидела, во всяком случае.

И судя по тому, что я читала, это настоящий город.

– Мне здесь больше нравится.

Я чувствую, что Джона мог бы сказать гораздо больше, но не заинтересован в этом. Тем не менее я слишком любопытна, чтобы перестать задавать вопросы.

– Как ты оказался на работе у Рена?

– Один из пилотов был старым другом моего отца. Он устроил меня.

Упоминание об отце Джоны заставляет меня вспомнить о том, что вчера рассказала Агнес. Я колеблюсь. Это деликатная тема, но это также и связь между нами.

– Я слышала, что у твоего отца тоже был рак.

Я замираю, ожидая, пока Джона скажет что-нибудь – когда умер его отец, от какого вида рака, как долго он страдал, как долго боролся. Я хочу спросить, был ли Джона близок со своим отцом, больно ли ему до сих пор. Может быть, эта информация сделает его более человечным; может быть, он смягчится, когда поймет, что у нас есть хотя бы одна общая черта.

– Ага.

Его рука крепко сжимает руль, и я тут же жалею, что заговорила об этом. Хотя, думаю, я получила ответ на вопрос, больно ли ему до сих пор.

Я быстро ищу новую, безопасную тему для разговора.

И нахожу ее в виде золотисто-желтого знака.

– Эй! У вас есть «Сабвей»! – Я даже не люблю его, но все равно в восторге, просто потому, что это что-то знакомое.

Джона разжимает свою хватку.

– Это единственная сеть, которую ты можешь найти здесь.

– Значит… Полагаю, это означает никакого «Старбакса»? – опасливо добавляю я с игривой ухмылкой.

Льдисто-голубые глаза на мгновение задерживаются на мне, прежде чем переключиться на дорогу.

– Не-а.

– Есть ли здесь место, где я могу выпить кофе?

Мы подъезжаем к светофору, первому за всю дорогу. Рукой, все еще обхватившей руль, Джона указывает длинным указательным пальцем – ноготь обкусан, кутикула потрескалась – на здание зеленого цвета.

– Прямо здесь.

Над затемненным входом висит белая вывеска на бристольском картоне.

– Магазин кофе и наживки Берты? – читаю я вслух.

– Ага. Ну, знаешь… рыбья икра, пиявки, сельдь, шэд, кусочки мертвых…

– Я поняла, – с досадой обрываю я его. – Но в кофейне? Это должно быть нарушением санитарных норм.

– Людям нужно расширяться, чтобы поддерживать свой бизнес на плаву.

– Думаю, да.

Я до сих пор содрогаюсь, когда замечаю рядом ветхое здание, состоящее из фанерных досок неправильно подобранного размера, металлических листов и стершейся краски, а еще деревянную доску, прибитую к фасаду, на которой нацарапано «Сычуань», как я полагаю, широкой кистью.

– О боже! Это… ресторан китайской кухни?

Потому что выглядит он как дворовый клуб, построенный из металлолома кучкой десятилетних мальчишек.

– Он был там всегда.

В любой другой точке Северной Америки это место было бы закрыто за целый ряд нарушений санитарных и строительных норм в один день.

– Где я, черт возьми, нахожусь? – бормочу я, наводя на развалюху телефон. Подождем, когда это увидит Диана.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Джоны.

– Хочешь, я остановлюсь, чтобы ты могла забежать и посмотреть, есть ли у них свежая кастрюля…

– Нет, спасибо. Я подожду.

Я лучше перетерплю эту головную боль, чем приму кофе от человека, который наверняка недостаточно тщательно вымыл руки после того, как сунул их в чан с извивающимися земляными червями.

Мне кажется, что за бородой Джоны притаилась небольшая улыбка, но ее трудно разглядеть. Тем не менее я чувствую странное чувство удовлетворения от мысли о том, что этот «плюшевый медвежонок» – по описанию Агнес – может не презирать меня так сильно, как показалось вначале.

Он делает еще один поворот – либо указания моего отца на той записке были неверными, либо Джона повез меня длинным путем, – и мы оказываемся на главной улице. Дорога здесь шире, а вдоль нее стоят такие же простые, облицованные обшивкой здания, только с вывесками предприятий. В Бангоре есть все основные пункты обслуживания – адвокатская контора, дантист, торговая палата, банк, даже брокер по недвижимости, а также ряд закусочных с сэндвичами, пиццей и семейных ресторанов, которые выглядят простенько, но не так, словно в них подают листерию.

Мой желудок урчит, когда мы проезжаем мимо «Пиццы и пасты джиджи», милого жизнерадостного желтого заведения с большим количеством окон, чем у других на улице. Но неоновая вывеска «Открыто» на двери не горит. Если бы оно работало, я бы попросила Джону высадить меня там и поймала бы такси до дома.

Джона сворачивает на парковку и останавливается рядом с квадроциклом. Впереди – огромный склад с коричневой как земля обшивкой и покатой черной жестяной крышей. Вывеска над дверью гласит: «Продукты, одежда и товары для дома Мейера».

– Слушай, если ты хочешь подождать…

Он открывает дверь и ловким движением выбирается из грузовика, затем огибает его спереди, прежде чем я успеваю договорить. А потом Джона просто стоит там, сложив руки на широкой груди, и ждет меня.

– Похоже, я иду за продуктами с Джоной, – бормочу я себе под нос. По крайней мере, так он не сможет бросить меня здесь.

Я надеюсь.

Я соскальзываю с пассажирского сиденья, поправляя узкий свитер на бедрах и талии.

Глаза Джоны улавливают это едва заметное движение, а затем он отворачивается, выглядя совершенно незаинтересованным. Это прекрасно, потому что я не пытаюсь привлечь его. Интересно, какой у него идеальный тип? Я не могу даже попытаться угадать, кроме как предположить «выносливый».

Он идет к лестнице, ведущей к главному входу.

И несмотря на то что он придурок, я не могу не восхищаться изгибами его плеч и рук, пока следую за ним внутрь. У него впечатляющая верхняя часть тела. Фигура человека, который регулярно поднимает тяжести. Насчет низа ничего не могу сказать. Его джинсы слишком свободные, чтобы показать какие-либо реальные очертания, плюс ему следует затянуть ремень потуже, потому что они провисают на его заднице.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с Джоной взглядом. Он поймал меня и, вероятно, все выглядит так, будто я его разглядываю.

– Я думала, ты торопишься. – Я указываю подбородком вперед, чтобы он двинулся дальше, чувствуя, как горят мои щеки.

Он дергает за ручку тележки, отсоединяя ее от стойки.

– Куда сначала?

Хороший вопрос. Одна из роскошей того, что я все еще живу с родителями, заключается в том, что мне не нужно думать о планировании питания. Конечно, когда мы с друзьями отправляемся на выходные, мы заезжаем в продуктовый магазин и нагружаем тележку гамбургерами и тому подобным, но планированием питания на неделю занимается мама. Когда мне приходилось делать это в последний раз?

Приходилось ли мне когда-нибудь?

Интерьер «Мейера» – это чистый хаос, понимаю я, рассматривая море продуктов, которые, кажется, занимают каждый доступный квадратный метр площади. Это не то, к чему я привыкла. В редких случаях, когда мне нужно купить что-то, что у нас закончилось, я иду в местный Loblaws[15] – элегантный, стильный магазин с просторными проходами, полированными полами и привлекательными витринами с продуктами.

Что касается эстетики, то это место очень бледное по сравнению с другими, начиная с мерцающих низковольтных лампочек над головой и заканчивая потертыми серыми полами, узкими проходами, полками, забитыми товаром и увенчанными коричневыми ящиками для лишних запасов. Острова прохладительных напитков и туалетной бумаги стоят на поддонах, мешая передвижению тележек. Куда бы я ни посмотрела, везде висят огромные вывески о распродаже, но обозначенные цены не могут быть правильными, потому что десять долларов за коробку «Чириос»? Тринадцать баксов за двенадцать упаковок бутилированной воды? Тридцать два доллара за туалетную бумагу?

Единственное, что действительно примечательно в «Мейере», с восторгом отмечаю я, это небольшой кофейный бар рядом со стеклянной витриной с кремовыми пирожными и кексами, покрытыми глазурью, справа от меня. На стене, над металлической стойкой, на уровне груди висит доска, на которой от руки написано меню с вариантами горячих напитков.

Я направляюсь туда, где молодая девушка прячется за стопками бумажных стаканчиков на вынос.

– Я отчаянно нуждаюсь в кофеине. – Болезненная пульсация вспыхивает в моей голове, как бы подчеркивая эту потребность.

Почти черные глаза девушки оценивающе оглядывают меня.

– Какой размер?

– Самый большой, который у вас есть. Латте, с соей, пожалуйста.

– Мы их не делаем.

Я поднимаю взгляд на вывеску, чтобы еще раз убедиться, что у меня нет галлюцинаций.

– Здесь сказано, что делаете.

– Ну, да. Мы делаем латте. Обычный.

«Шесть с половиной американских долларов за латте в продуктовом магазине – это ненормально», – хочу сказать я, но прикусываю язык.

– Это то же самое, только сделайте с соевым молоком.

– У нас нет соевого молока, – говорит девушка медленно, как бы желая помочь мне понять.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

– Хорошо, у вас есть миндальное молоко, или кешью, или…

Мои слова сопровождаются ее отрицательно мотающейся головой.

– Значит… Полагаю, тогда вы не хотите латте.

Кажется, она готова сдаться.

– Нет, полагаю, не хочу.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз стояла перед бариста – если ее вообще можно так назвать – и мне говорили, что альтернативы нет. Не думаю, что это вообще когда-либо случалось.

– Она создает тебе проблемы, Кейли? – спрашивает Джона, подходя ко мне со спины.

– Привет, Джона. – Кейли улыбается ему, полностью игнорируя меня.

Она не столько девушка, сколько женщина, понимаю я теперь, изучив ее внимательнее. Двадцать с небольшим лет или чуть старше, с большими миндалевидными глазами и высокими скулами. На ее лице нет ни пятнышка румян, ни мазка туши для ресниц. Она красива от природы, и тот факт, что ее брюнетистый хвост скрыт сеткой для волос, не умаляет этого.

Я носила сетку для волос только однажды, когда мне было шестнадцать лет и я, будучи бунтаркой, решила, что не смогу работать по выходным у мамы в ее цветочном магазине. Поэтому я устроилась на работу в магазин кексов через три дома. Я продержалась одну субботу, прежде чем вернулась к маме, потому что, какой бы сложной она ни казалась, она не заставляла меня носить непрезентабельные головные уборы.

– Почему ты сегодня не в самолете? – спрашивает Кейли, ее руки лениво перекладывают бумажные стаканчики, а ястребиный взгляд не отрывается от лица Джоны.

– Я отправлюсь в небо в ближайший час, как только закончу дежурство в детском саду. – Он кивает в мою сторону. – Это дочь Рена. Она еще не поняла, где находится.

– В данный момент – в аду, – огрызаюсь я, мое раздражение неожиданно вспыхивает. Я голодна, моя голова раскалывается, а он шутит на этот счет.

Джона смотрит на меня ровным взглядом, а затем наклоняется, чтобы опереться своими мускулистыми предплечьями на стойку.

– Эй, есть шанс, что ты сможешь взять с полки упаковку того, что ей нужно, и сделать кофе, чтобы ей стало немного приятнее? – Его голос звучит мягко, хрипловато.

Губы Кейли кривятся от нежелания.

– Иветте не нравится, когда мы так делаем. Это всегда приводит к бесполезным тратам.

– Не волнуйся. Мы заберем коробку с собой и заплатим за нее вперед. Тебе это ничего не будет стоить. Давай, Кейли, ты окажешь мне огромную услугу.

Я вижу только его профиль, но по тому, как прищуриваются глаза Джоны, я догадываюсь, как он на нее смотрит.

Он… флиртует с ней?

Действительно ли йети умеет флиртовать?

Кейли закатывает глаза, но затем отводит голову в сторону, ее губы игриво кривятся.

– Конечно, Джона. Дай мне секунду.

Я не могу удержаться от немедленного оскала, но скрываю его за широкой фальшивой улыбкой.

– Большое тебе спасибо, Кейли. Прости за причиненные неудобства.

Она игнорирует меня, исчезая за углом, слегка покачивая бедрами. Она неравнодушна к Джоне. Она надеется, что между ними возникнет нечто романтическое. Или нечто романтическое уже произошло между ними.

Оба сценария означают, что она явно мазохистка. А еще, возможно, психопатка.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Джоны.

– Что?

Он трясет головой.

– Не можешь дождаться, когда вернешься домой, да?

– Знаешь что? Спасибо, что подвез. Теперь ты можешь приступить к полетам на своих маленьких самолетиках. Со мной все будет в порядке.

Я ожидаю, что он не упустит шанс бросить меня, но вместо этого Джона опирается на ручку тележки, в его глазах светится веселье.

– И как ты собираешься нести все это восемь километров домой?

– Я одолжу вещевой мешок для самого необходимого, а за остальным заскочу позже, – передразниваю я, выразительно глядя на него. Поймать такси будет достаточно просто.

Он поднимает руку, безмолвно приветствуя пожилого джентльмена, проходящего мимо.

– Расслабься. Твоя одежда будет здесь сегодня или завтра.

– Сегодня, благодаря Агнес и Билли.

«Не тебе».

– Билли? – Джона вскидывает брови, а затем откидывает голову назад. Неожиданно громкий, шумный смех вырывается из его рта, заставляя обратить на себя внимание множества голов вокруг. – Билли провел прошлую ночь, запустив руки в твои вещи.

– Он этого не делал! – возражаю я.

– Принес твои чемоданы домой, вывалил их содержимое на свою кровать. Разделся и потерся его…

– О боже! Хватит! Мерзость! – Я не знаю, плакать мне или смеяться. Он же шутит, так? Он должен шутить.

Выражение его лица заставляет меня подумать, что, возможно, он и не шутит.

– Ты, наверное, захочешь постирать свои трусики, прежде чем снова их надеть.

Мое лицо перекошено от отвращения, когда к Джоне подходит со своей тележкой пожилая женщина, коренная жительница Аляски, в безразмерной толстовке «Нью-Йорк Никс» и розовом цветочном платке на коротких седых волосах. Она кладет руку ему на предплечье.

– Я могу услышать смех Тулукарука за километр.

Как она его только что назвала?

Ее лицо напоминает мне лицо Агнес, хотя возраст и вес сделали ее щеки тяжелее, а морщины гораздо заметнее. Она тоже невысокого роста, как и Агнес. Я бы дала ей метра полтора, что делает разницу в росте между ней и Джоной почти комичной.

Джона смотрит на нее сверху вниз, и даже борода не может скрыть его искреннюю улыбку.

– Что ты делаешь ниже по реке, Этель?

– Собираю припасы. – Она машет обветренной рукой на свою скудно заполненную тележку с рисом, смесью для блинов и банкой колы.

– Как Жозефина и ребенок?

При упоминании о ребенке лицо старушки расплывается в широкой ухмылке.

– Он становится симпатичным и толстеньким, наконец-то. А Жозефина сильная.

– Все вы, жители деревни, сильные.

Этель хмыкает, отмахиваясь от того, что, как я чувствую, считается большим комплиментом от Джоны, ее темные глаза смотрят на меня.

– Кто она?

– Дочь Рена. Приехала в гости.

Старушка кивает, пристально меня изучая, ее мудрый взгляд невозможно прочесть.

Я ерзаю под ним, негромко здороваясь.

– Она симпатичная, – наконец заявляет Этель с кивком, как бы выражая свое одобрение. Будто меня здесь нет.

– Альберт привез тебя вниз? – спрашивает Джона, быстро меняя тему.

– Ага. Он в больнице, ему осматривают руку.

– А что у него с рукой?

– Порезался в рыбном лагере в июне.

Джона хмурится.

– Должно быть, все плохо, раз он проделал такой путь, чтобы посетить врача.

– Она гноится, – торжественно признает Этель. – Лекарь сказал, что без лекарств станет хуже. – Затем она разражается смехом. – Я сказала, что отрежу ему руку у запястья, пока он спит, чтобы инфекция не распространилась. Думаю, он мне поверил.

– Это потому что он знает тебя, – говорит Джона, качая головой. Он улыбается, но явно верит, что старуха может выполнить свою угрозу.

– Когда ты снова приедешь в деревню?

– Посмотрим. – Он безучастно пожимает плечами.

– Давай поскорее. У нас будет мясо для тебя. – Этель снова переводит взгляд на меня. – Джона спас жизнь моей Жозефине и ее ребенку. Она начала рожать слишком рано, и он прилетел за ними, хотя это было опасно. Когда никто другой не стал бы. Ребенок был синим, когда появился на свет, а Жозефина потеряла много крови…

– Просто делаю свою работу, – бурчит Джона, внезапно прерывая ее, будто испытывая неловкость. – Передай Альберту привет и скажи, чтобы учился потрошить рыбу.

Этель хихикает, ласково похлопывая его по руке.

– Увидимся на реке.

Я смотрю, как она уходит.

– Это правда? Что ты отправился и забрал их, когда никто другой этого не сделал бы?

– Был небольшой снегопад. Она преувеличивает, – комментирует Джона, отворачиваясь от меня, чтобы, возможно, поискать Кейли в проходах или просто завершить неудобный для него разговор.

Это из-за того, что он скромничает? Что-то подсказывает мне, что старушка не сильно преувеличивает, и когда она называет ситуации «опасными», они просто апокалиптические по меркам других людей.

Кейли снова появляется у стойки, отвлекая меня от мыслей. Она протягивает пакет соевого молока, которое я уже пила однажды.

– Вы сказали «большой», верно?

– Да, но. – Я колеблюсь. – У вас случайно нет бренда «Шелк»?

Это единственное соевое молоко, что я пробовала, которое не имеет привкуса жидкого мела.

Лицо Кейли становится раздраженным.

– Это единственное, что у нас есть. Вы все еще хотите его?

Я вздыхаю.

– Конечно. С дополнительной пенкой, пожалуйста.

Брови девушки хмурятся.

– Наша маленькая принцесса будет все, что ты сможешь приготовить, и спасибо тебе за то, что ты не оставляешь попыток ради нее, – прерывает Джона слишком терпеливым тоном. – Правда же, Калла?

– Конечно.

Мои щеки пылают. Как он заставил меня почувствовать себя нелепо из-за того, что я заказываю такую обычную вещь, как кофе, так, как я его люблю?

Он кивает в сторону продуктовых отделов, слегка подталкивая тележку.

– Почему бы тебе не пройти вперед, а я принесу тебе кофе, как только он будет готов.

Он предлагает, потому что хочет побыть с Кейли наедине? Или несколько минут подальше от меня? Несколько минут, чтобы поиздеваться над «нашей маленькой принцессой»? Я решаю, что мне все равно.

– Звучит здорово!

Я ухожу с широкой, довольной улыбкой.

Потому что Джоне придется отдать шесть с половиной долларов за мою дерьмовую чашку кофе.

* * *

– Так, мы закончили здесь, верно? – Джона толкает тележку к кассам, бросая быстрый взгляд на часы.

Не успел он вручить мне дымящийся бумажный стаканчик – без защитного рукава, чтобы не обжечь пальцы, – как перехватил управление тележкой. Я бы сказала, что он был предупредителен, но, учитывая, что для того, чтобы не отстать от него, мне пришлось пробираться по проходам быстрым шагом, скорее всего, это было связано не с добротой, а с желанием побыстрее выбраться отсюда. К его чести, он еще не бросил меня.

– Я… думаю, да?

Я давлюсь оставшимся, возможно, самым худшим кофе, когда-либо известным человеку, и выбрасываю стаканчик в ближайшую урну. По крайней мере, головная боль начинает ослабевать. Но я не знаю, как переживу неделю, если буду пить это дерьмо. Интересно, а «Амазон» доставляет сюда?..

– Последний шанс, – предупреждает меня Джона.

Я осматриваю тележку – фруктовые коктейли на завтрак, зеленые салаты с куриной грудкой на обед и ужин, а еще пакет миндаля, десяток яиц, ингредиенты для сэндвичей и бананы для перекуса. В основном то, что я ем дома. Также, благодаря Джоне, я вспомнила о двадцатидолларовом баллончике спрея от насекомых. Джона прошел по отделу хозяйственных товаров – мимо квадроцикла и лодочного мотора, потому что, очевидно, на Аляске возможно приобрести квадроцикл и лодочный мотор в продуктовом магазине, – и не спрашивая бросил спрей в тележку, объявив достаточно громко, чтобы все посетители в ближайших двух проходах услышали, что если я настаиваю на пробежке голышом, то это единственное средство от комаров, которое сработает.

И все же я не в силах игнорировать это ноющее чувство, что я что-то забыла.

– Давай. Пошли. Попросишь Рена отвезти тебя сюда еще раз.

– Если бы, – издевательски фыркаю я. – Он слишком занят зарабатыванием денег, чтобы найти время для собственной дочери. Он даже не хочет, чтобы я была здесь.

Джона хмурится.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Это довольно очевидно, черт возьми. Если бы не Агнес, я бы даже не узнала, что он болен.

Агнес.

Ужин сегодня.

Вот что я забыла.

– Красное или белое?

– Что? – Джона хмурится, застигнутый моим вопросом врасплох.

– Агнес пригласила меня и моего отца сегодня на ужин. Мне нужно принести что-нибудь для нее. – А еще мне кажется, что я слышу, как бутылка водки зовет меня по имени, чтобы я смогла пережить эту неделю. – Красное или белое вино?

Джона отмахивается.

– Не утруждайся. Она не ждет этого.

– Я не собираюсь приходить в чужой дом с пустыми руками, – говорю я, блуждая глазами по вывескам магазина в поисках алкогольного отдела, который мы явно пропустили. – Кто так делает?

– Я делаю так постоянно, – отвечает Джона, словно гордясь этим фактом.

– Да… ну…

Это был риторический вопрос, но меня не должно удивлять, что йети не понимает элементарного этикета. Между тем как меня моя мама, когда мне было восемь, заставляла в благодарность за организованные вечеринки приносить в дома друзей печенье и кексы.

– Приносить что-нибудь для хозяйки считается хорошим тоном. Что-нибудь вроде вина, – говорю я спокойно, с минимальным осуждением в голосе.

Джона смотрит на меня ледяным взглядом три долгие секунды.

– Агги не пьет. Твой отец иногда может выпить пива.

– Отлично. – Может быть, если я появлюсь с упаковкой из шести банок, он ощутит себя обязанным поговорить со мной больше минуты. – Где я могу достать?..

– Не можешь. Это непьющая коммуна. В Бангоре не продают алкоголь.

– Что? – Мое лицо искажается от шока. – Ты лжешь.

Брови Джоны изгибаются дугой.

– Ты споришь со мной об этом?

– Это что, черт возьми, запрет 1920-х годов?

– Нет. Это Западная Аляска, где алкоголизм является серьезной проблемой, – говорит Джона, в его голосе звучит снисходительность. – Люди будут пить так много, что зимой потеряют сознание в снежных завалах и замерзнут до смерти.

– Значит, никто не может купить алкоголь?

Звучит немного радикально.

– Не-а. Даже ты. – Он получает от этого слишком много удовольствия.

– Ну, а как тогда мой папа достает пиво? – парирую я. – Ты сказал, он пьет пиво.

– Он привозит его с собой домой, когда посещает Анкоридж или Сьюард. И нет… Я не слетаю туда, чтобы захватить для тебя чертову упаковку. – Его идеально ровные, белые зубы сверкают в широкой, злобной улыбке. – Думаю, сегодня вечером тебе придется обойтись без надлежащего столового этикета.

– Все в порядке. Я куплю ей цветы.

Я смотрю на зеленое ведро рядом с кассой, где стоят три печального вида букета лимонно-желтых маргариток, яркая краска на лепестках которых не может скрыть коричневеющие края. Моя мать-флорист умерла бы, увидев это, думаю я, хватая один из букетов, и следую за Джоной к последней кассе, глядя ему в спину.

Непьющая коммуна? Что люди заказывают в баре в пятницу вечером? Какао и крем-соду? Если подумать, я нигде не заметила мигающих неоновых огней или слова «бар».

Так как, черт возьми, люди здесь развлекаются?

– Разве ты не должен работать?

Кассир – белая женщина лет пятидесяти, со светлыми волосами, мягкими голубыми глазами и легким южным акцентом, который со временем стал тускнеть, улыбается Джоне, а на меня бросает частые любопытные взгляды. Я предпочту это, нежели то, что на меня откровенно пялятся все остальные люди здесь. Над корзинами с уцененными консервированными овощами сгорбились пожилые женщины, глядя на меня затуманенными катарактой глазами. На меня смотрят держащие товары кладовщики, замерев с поднятыми руками, – на мое лицо, грудь, туфли – когда я прохожу мимо. Женщины средних лет в нелепых джинсах и неуклюжей обуви с собранными в неаккуратные хвосты волосами, затихают в середине разговора и смотрят на меня так, будто я сбежала из цирка. Или, скорее, они знают, что я чужая, и пытаются понять, что привело меня в Бангор, штат Аляска.

Я быстро понимаю, что все здесь знают друг друга, а если не знают напрямую, то максимум через одну-две степени разобщенности, и они заведут разговор, чтобы выяснить, через сколько именно. Визит в «Мейер», похоже, считается выходом в люди в той же степени, что и жизненной необходимостью. Покупатели бродят вверх и вниз по рядам, загораживая проходы, чтобы прокомментировать распродажу говяжьего фарша и салата, или прогнозируемый перерыв в дожде, или тех, кто приедет из Анкориджа. Никто никуда не торопится.

Никто, кроме Джоны.

– Привет, Бобби. – Джона начинает бросать продукты на ленту. – Ага. Мне полагалось. По дороге я попал в засаду.

Я закатываю глаза. Из няньки Джона превратился в заложника.

– Спасибо. Я справлюсь. – Я выхватываю у него из рук зеленый перец, прежде чем он успевает швырнуть его, – и тоже роняю. – Ты не против упаковать продукты? Вон там.

Подальше от меня. Я подкрепляю свои слова легким толчком в его бицепс, твердый под моей ладонью.

Кассирша – Бобби – продолжает оформлять покупки, ее пальцы летают по клавиатуре с внесенными кодами овощей.

– Джордж сказал, что на этой неделе ожидается несколько ясных дней. Я устала надеяться на них. Но это была бы хорошая перемена после дождя.

– Ты уже должна была привыкнуть к дождю, – ворчливо замечает Джона, запихивая мои продукты в коричневые бумажные пакеты.

– Кто-нибудь когда-нибудь привыкает к этому? – Повисает пауза, а затем: – Так это твоя сестра? Или кузина? – Билли спрашивает Джону, но смотрит на меня.

– Это дочь Рена, Калла.

Быстрые пальцы кассирши замирают.

– Ох… точно! Джордж говорил, что ты полетишь за ней в Анкоридж. Джордж – это мой муж, – объясняет она, теперь обращаясь ко мне напрямую. – Он и отец Джоны вместе летали в ВВС. Теперь он летает для Рена.

Я предполагаю, что этот Джордж связан с «Дикой Аляской», о чем ранее упоминал Джона. Кроме того, Бобби снабдила меня и другой информацией – отец Джоны был пилотом ВВС США, и похоже, что Джона пошел по его стопам, во всяком случае, в том, что касается полетов. Та кепка, должно быть, принадлежала его отцу.

Бобби качает головой.

– Я и забыла, что у Рена была дочь все эти годы. Боже, прошла целая вечность. Ты и твоя мама в итоге оказались в. – Она позволяет словам повиснуть в воздухе, ожидая, что я заполню паузу.

– Торонто.

Она слегка кивает, словно услышав ответ на невысказанный вопрос.

– И ты здесь впервые?

– С тех пор, как мы уехали, да.

– Значит… ты решила, что пришло время для визита?

– Самое подходящее время для отпуска, верно? – отвечает за меня Джона, его пронзительные глаза смотрят в мои, в них ясно читается предупреждение.

Судя по тому, что сказала Агнес, мой отец пока не хочет, чтобы люди знали о его раковом диагнозе. Полагаю, это касается и его сотрудников.

– Ага. У меня было свободное время, и мне всегда хотелось увидеть Аляску, – добавляю я, подкрепляя нашу ложь.

Бобби вежливо улыбается мне, что говорит о том, что она надеялась на более сочный ответ, чем этот, а затем заканчивает отбивать оставшиеся продукты.

Мои глаза выпучиваются при виде счета, пока я пересчитываю купюры. Как два пакета продуктов могут столько стоить?

Бобби смеется.

– Ну и цены, да? Ну, наслаждайся своим пребыванием на Аляске, Калла. И будь осторожна, – предупреждает Бобби, кивая в сторону Джоны, – а то этот парень так очарует тебя, что ты не захочешь уезжать.

– Да, я уже с трудом контролирую себя. – Мой голос сочится сарказмом.

Она наклоняет голову, на ее лице отражается растерянность.

Мой рот раскрывается.

– Боже мой, ты не шутишь.

С ее тонких губ срывается неловкая усмешка.

– Не забудь отправить моего мужа домой сразу после работы, Джона. Он начинает болтать, а спохватывается, когда солнце уже зашло.

Джона подмигивает ей, забирая пакеты с продуктами одной рукой, его бицепсы напрягаются под хлопчатобумажным рукавом.

– Не забуду.

Я выхожу следом, держа в руках букет почти увядших цветов и чувствуя на своей спине бесчисленные взгляды.

Я ничего не могу с собой поделать.

– Итак, если ты очарователен, кого тогда Бобби считает засранцем?

– Есть тут один прямо сейчас.

Я слежу за кивком Джоны и обнаруживаю свое отражение в окне.

Он быстро отыгрывается, надо отдать ему должное.

Джона, прищурившись, смотрит в небо, и я вижу, что он ищет надвигающуюся дождевую тучу.

– Люди здесь действительно помешаны на погоде.

– А почему бы им не быть? Сильный ветер, густой туман, слишком сильный дождь или снег… все это задержит нас на несколько часов, на день. Иногда даже дольше. – Его сапоги скребут по пыльной земле. – Люди полагаются на самолеты для доставки продуктов питания, лекарств, врачей, почты. Всего.

Я стараюсь не обращать внимания на тяжелые взгляды двух подростков лет шестнадцати с банками колы в руках, которые открыто пялятся на меня.

– И глазеют они даже больше, чем следят за погодой, – бормочу я, больше для себя.

– Они не привыкли видеть живую куклу Барби, вот и все.

Я хмурюсь. Он только что назвал меня…

– Я не кукла Барби!

– Нет? – Джона бросает на меня косой взгляд, в его глазах веселье. – Фальшивые волосы, фальшивое лицо, фальшивые ногти… – Его глаза опускаются к моей груди, а затем устремляются в сторону. – На тебе есть что-нибудь настоящее?

У меня отпадает челюсть.

– Они не фальшивые!

И мне никто никогда не намекал на обратное. Они даже не особо впечатляют.

– Мне все равно, так или иначе. Ты удивляешься, почему люди смотрят на тебя. Вот почему, – говорит Джона скучающим тоном.

Он открывает люк своего внедорожника, а затем укладывает туда пакеты с продуктами.

А я просто смотрю на него в изумлении. В «Мейере» с ним поздоровались не менее двадцати пяти человек. Все эти легкие помахивания и дружеские приветствия, будто люди действительно рады его видеть. Бобби назвала его «очаровательным». Агнес утверждает, что он «плюшевый медвежонок». Этель говорит о нем так, словно он ходит по воде.

Я что, в какой-то альтернативной вселенной?

В которой все остальные видят Джону идеальным, а я вижу правду?

– Я сделала что-то такое, что заставило тебя невзлюбить меня? – наконец выдавливаю я.

Он мрачно усмехается.

– Нет. Я просто знаю твой тип, и у меня никогда не было особого терпения к нему.

– Мой тип?

– Ага. – Джона захлопывает дверь внедорожника и поворачивается, чтобы устремить на меня каменный взгляд, его мускулистые руки сложены на груди. – Поверхностная, самовлюбленная, избалованная.

Я стою с открытым ртом секунды три.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– В самом деле… – Он закусывает нижнюю губу в раздумье. – Давай подумаем… ты появляешься в Анкоридже с целым шкафом одежды на одну неделю, ожидая, что оставшуюся часть пути тебя доставят на частном самолете? И выглядишь так, будто перепутала взлетно-посадочную полосу с гребаным Миланом.

Я отодвигаю в сторону шок от того, что он знает хоть что-то о модной индустрии, чтобы защититься.

– Мне нужно было много вещей для такой пасмурной погоды…

– Сегодня утром ты отправилась на пробежку или в ночной клуб с таким макияжем? Я готов поспорить на свой левый орех, что никто не видел твоего настоящего лица уже много лет. Ты тратишь все свои деньги на то, чтобы выглядеть красиво, а все свободное время – на публикацию фотографий, чтобы доказать совершенно незнакомым людям, насколько ты красива.

Мой позвоночник начинает дрожать. Джона говорит о моем профиле в инстаграме? Как он мог узнать о нем? И, о боже, он только что упомянул свои яйца?

– Ну знаешь, некоторые люди гордятся своей внешностью. – Я бросаю на него колкий взгляд, несмотря на то, что мои щеки горят от возмущения.

Он продолжает, будто бы я ничего и не говорила:

– Ты драматизируешь, считаешь, что имеешь право, и осуждаешь. Тебе нравится внимание, и ты привыкла его получать. Ты мало что знаешь о мире за пределами твоего маленького пузырика. Ты даже не потрудилась хоть немного узнать о том, откуда родом твой отец. Где ты родилась.

– Не то чтобы у меня было много времени…

– Тебе двадцать шесть лет, и у тебя никогда не было времени? – Брови Джоны изгибаются в сомнении. – Ты решила, что Аляска тебе не понравится, еще до того, как пальцы твоих ног коснулись этой земли, и с тех пор ты задираешь нос на всех и вся.

– Вовсе нет!

– Агнес предполагала, что тебе будет трудно здесь, но ты сможешь продержаться хотя бы эту чертову неделю. Ты не видела отца почти всю свою жизнь, а когда наконец-то появилась здесь, ты злишься, что для тебя не заполнен холодильник? Ты, наверное, даже не подумала о том, как тяжело было Рену, или о том, что он может не знать, как разговаривать с тобой после столь долгого времени. – Джона понижает голос: – Или о том, через что он проходит сейчас. Но нет, ты больше сосредоточена на том, чтобы получить свой гребаный соевый латте и решить, какой подарок хозяйке принести сегодня на ужин. – Он самодовольно улыбается. – Как я справляюсь? Я во всем тебя неправильно понял?

– Полностью, – отвечаю я дрогнувшим голосом, не способная на большее в моем нынешнем шоковом состоянии.

Я привыкла к Саймону – к его мягким вопросам, к его задумчивым паузам, когда он спокойно оценивает реальный смысл моих слов, к тому, как он пытается помочь мне увидеть себя такой, какая я есть. Такова его природа, учитывая его профессию. Бывали моменты, когда это раздражало меня, когда я кричала, чтобы он прекратил заниматься психоанализом. Но он никогда не делал этого в мстительной, пренебрежительной манере.

И тут появляется этот парень, с которым я познакомилась двенадцать часов назад, делает всевозможные необоснованные предположения и разбирает меня на части, как будто во мне вообще нет никакой реальной ценности.

Холодное веселье исчезает из его глаз, оставляя что-то похожее на грусть.

– Я бы хотел ошибаться. Потому что тогда, возможно, ты справишься с собой, дашь Рену поблажку и используешь время, которое у тебя есть, чтобы узнать его получше.

– Ты даже не знаешь, что между нами произошло, – бормочу я. – Я не могу просто простить и забыть, а потом крепко обнять его.

– Никто от тебя этого не ждет. Но если ты умна, то захочешь попытаться спасти хотя бы частицу того, что у тебя было, ради своего собственного блага.

Джона смотрит на запястье, чтобы еще раз проверить время – я все еще не видела, чтобы он доставал телефон из кармана, – а затем обходит грузовик и забирается в водительское кресло. Оставив меня стоять там и испытывать чувство вины, и я даже не совсем уверена за что. Неподалеку задерживаются несколько посетителей магазина, ставших свидетелями моего унизительного и безжалостного препарирования.

Двигатель внедорожника начинает реветь, и мгновение спустя из кабины раздался крик:

– Давай! Мы здесь не все в отпуске.

Да, Бобби… Он очаровал меня до потери трусиков.

Я бы лучше прошла восемь километров без одежды, облепленная миллионом комаров, чем села бы сейчас рядом с Джоной.

Через несколько мест припарковано такси. Водитель, мужчина с лохматыми черными волосами и скучающим выражением лица, сидит на водительском сиденье с опущенным окном, небрежно попыхивая сигаретой. Наблюдает за зрелищем.

Я машу ему рукой, все еще сжимая букет перезревших маргариток.

– Вы свободны?

Он опускает голову один раз – да – и затем делает длинную затяжку. Таксистам здесь разрешено курить в своих машинах? Держа голову высоко поднятой – я не хочу, чтобы Джона был доволен тем, что его слова меня задели, – иду к такси и забираюсь на заднее сиденье, изо всех сил стараясь не обращать внимания на тягучий запах табачного дыма.

Мотор включается, и я оглядываюсь, чтобы встретиться с холодным взглядом Джоны, который смотрит на меня через лобовое стекло. Мы стоим так в течение трех… четырех… пяти секунд, прежде чем он трогается с места, его колеса поднимают тучи пыли и камни, когда он выезжает с парковки. «Скатертью дорога».

– Куда? – спрашивает таксист, его темные глаза смотрят на меня через зеркало заднего вида.

Дерьмо. Как мне снова вернуться к отцу? Куда поворачивал Джона? Это было до или после той сомнительной кофейни?

– Вы знаете, где живет Рен Флетчер?

Таксист мотает головой, и на мгновение я впадаю в панику. Я собираюсь сказать ему, чтобы он отвез меня в аэропорт, но потом вспоминаю, что у меня есть адрес отца в электронном письме от Агнес. Я быстро нахожу его и читаю мужчине вслух. А затем со вздохом облегчения погружаюсь в потрескавшуюся, пропахшую табаком кожу. Джона мне совсем не нужен.

– Сколько стоит живописная дорога туда?

Глава 8

– Я все еще не могу поверить, что у тебя шестеро детей, – говорю я.

– В декабре будет семь, – хихикает Майкл, поворачивая на подъездную дорожку моего отца. – Я же говорю, мне было восемнадцать, когда родился мой старший.

– И все же.

Он озорно улыбается, сверкая зубами никотинового оттенка с небольшим прикусом.

– Что я могу сказать? Мне повезло, что моя жена любит детей.

Я не могу вспомнить, когда я в последний раз не просто вежливо здоровалась и кивала, садясь в такси или «Убер», чтобы добраться до места назначения; мое внимание всегда было приковано к телефону. И, по правде говоря, если бы тут работал интернет и если бы я не пыталась избежать Джону, я бы, вероятно, даже не узнала имени этого парня.

Но всего за сорок пять минут в такси я стала с Майклом ближе, чем с кем-либо другим во всем штате Аляска.

Майкл старше меня всего на три года, что просто умопомрачительно. В основном он живет со своим братом, и они вдвоем управляют процветающей компанией такси в Бангоре. Тем временем его жена и дети живут выше по реке в деревне с населением около трехсот человек, с его родителями и ее сестрой. Его жена не хочет иметь ничего общего с Бангором и городским образом жизни. Она утверждает, что здесь слишком шумно и много народу. По иронии судьбы, она не считает, что иметь семерых детей – это слишком шумно и напряженно, потому что выталкивает их, словно дозатор конфет Pez.

Майкл провел для меня экскурсию по Бангору, остановившись на оживленной набережной реки, кишащей деревенскими лодками, и у знаменательной церкви – первом сооружении, когда-либо построенном в городе. Он даже согласился поиграть в оператора и сделал несколько фотографий со мной, пока мы были там, и результаты получились не такими уж плохими.

– Ты, наверное, очень скучаешь по своим детям.

Он пожимает плечами.

– Я вижу их, когда возвращаюсь.

– И как часто это происходит?

– Зависит от сезона. Сложнее становится, когда мы ждем, пока замерзнет или оттает река. Через нее нельзя провести лодку, а ездить на машине небезопасно. Иногда мне приходится ждать неделями. – Его голос звучит легко и неторопливо. Как и у Агнес.

– Должно быть, это тяжело.

Но каково это по сравнению с тем, когда не видишь своего ребенка двадцать четыре года, задаюсь я вопросом.

– Так я могу лучше обеспечивать свою семью. Вот. – Майкл передает мне визитную карточку через сиденье. – Звони мне в любое время, когда тебя нужно подвезти. Я всегда работаю. Даже когда сплю.

– Классно. Спасибо.

Я хмурюсь при виде имени.

– Подожди, я думала, тебя зовут Майкл.

– Майкл – это мое кас'акское имя.

– Какое-какое твое имя?

Он хохотнул.

– Мое кас'акское имя. Кас'ак – так мы называем белых людей.

– О. Но это твое настоящее имя? Это… – Я хмуро смотрю на написание, осторожно произнося: – Якулпак?

– Я-гуш-бак, – поправляет он, делая ударение на каждом слоге.

– Я-гуш-бак, – медленно повторяю я.

Приехав из такого разнообразного города, как Торонто, я не в первый раз испытываю трудности – и ошибаюсь – с именем.

– Значит… совсем не так, как оно пишется?

– Не для Кас'ака. – Он ухмыляется. – Говори «Майкл».

– Звучит неплохо. – Забрав букет цветов, я вручаю ему тридцать баксов, о которых мы договорились, плюс чаевые, которые он более чем заслужил. – Спасибо, что побыл моим гидом.

Я выскальзываю с заднего сиденья машины, с облегчением отмечая, что «Эскейпа» Джоны нигде не видно.

– Нет проблем, – говорит Майкл, махая рукой.

Со скрипом тормозов машина начинает откатываться в сторону. Он не спросил о той сцене с Джоной на парковке «Мейера», чему я рада.

Как только я переступаю порог и попадаю в жутко тихий и темный дом моего отца, телефон ловит Wi-Fi-соединение и начинает трезвонить, получая текстовые и голосовые сообщения от мамы и Дианы. Я вздыхаю, понимая, что не могу долго избегать звонков домой.

Сразу после того, как я поем.

Два бумажных пакета лежат на столешнице, пустые и сложенные. Открыв холодильник, я с удивлением обнаруживаю, что мои продукты были убраны и уложены слишком аккуратно для человека, который всего час назад швырял овощи на кассовую ленту. А я-то ожидала, что мои запасы салата будут разбросаны по лужайке перед домом.

Возможно, это способ Джоны извиниться за то, что он был полным засранцем.

– Ну, это уже что-то. Пожалуй, – говорю я. Но для того, чтобы простить его, мне потребуется чертовски больше, чем это.

* * *

– Вы почти незнакомы, Калла.

Саймон делает паузу, чтобы отпить глоток послеобеденного чая – без сомнения, из своей любимой фарфоровой чашки «Веджвуд»[16]; этот парень так предсказуем, – прежде чем я слышу, как он ставит ее на металлический офисный стол.

– Вам обоим потребуется время, чтобы почувствовать себя комфортно и понять друг друга.

Кухонный стул скрипит, когда я наклоняюсь вперед, чтобы зачерпнуть последний яичный желток кусочком тоста и засунуть его в рот.

– Я здесь всего на неделю.

Смогу ли я хотя бы приблизительно понять своего отца за это время?

– Это само собой разумеющийся срок. Ты можешь перенести свой обратный рейс и остаться дольше. Поэтому мы заплатили за этот билет больше. Так что у тебя есть варианты.

– Я думала, это для того, чтобы у меня была возможность улететь обратно раньше, если эта поездка окажется неудачной. – Конечно, Саймон смотрел на это по-другому. – При том, как сейчас обстоят дела, неделя уже кажется смертным приговором.

– Ты знала, что это будет нелегко.

– Да, но это будет невозможно, если отец будет убегать каждый раз, когда я вхожу в комнату.

– Он убегает? Или это ты прогоняешь его?

Я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сдерживаешь в себе много обид, Калла. Годы обид, за которые ты привыкла скрывать свою боль. Ты не очень хорошо ее прячешь, а Рен не из тех, кто будет с этим бороться. Если вы собираетесь воссоединиться, да еще за такой короткий промежуток времени, вам нужно найти способ общения, даже если это будет трудно и неловко. Хотя бы на время.

– Я пытаюсь, но… это сложно.

Как можно строить отношения с кем-то, не простив его сначала?

– Просто помни… ты не можешь контролировать его, но ты можешь контролировать свое поведение по отношению к нему.

Я издаю внутренний стон. Почему тихие слова Саймона, кажется, несут в себе то же послание, что и версия о травме тупым предметом, которую ранее озвучил Джона?

– Рен упоминал что-нибудь о прогнозе или вариантах лечения? Совсем ничего? – перебивает мама, ее голос по громкой связи звучит в отдалении.

Она расхаживает по кабинету Саймона. Клянусь, это одно из ее любимых занятий. Он жалуется, что мама проложила круговую дорожку в персидском ковре его бабушки.

– Мы разговаривали около двух минут прошлой ночью, мам, – напоминаю я ей. – Но Агнес сказала, что на следующей неделе он едет в Анкоридж, чтобы начать химиотерапию и облучение. И он совсем не выглядит больным.

– Это хорошо. Наверное, они рано это выявили.

В голосе мамы невозможно не заметить облегчения. Саймон тоже должен был уловить его. Что он при этом чувствует? Боже мой, я начинаю говорить как мой британский отчим-психотерапевт.

Раздается звонок, сигнализирующий о том, что дверь в кабинет Саймона только что открылась.

– Это мой следующий пациент. Позвони мне вечером, если захочешь обсудить это еще.

– Спасибо, Саймон.

– Но не между десятью и одиннадцатью часами вечера по моему времени, если сможешь. Будет один документальный фильм Би-би-си о…

Я не слушаю его, мозг переключается на мысли о том, как я собираюсь скоротать остаток дня в ожидании ужина у Агнес. Я могла бы направиться к «Дикой Аляске», чтобы получше рассмотреть самолеты и людей, которым мой отец отдал предпочтение перед собственной дочерью. Но тогда я рискую получить еще один неловкий двухминутный разговор с ним. И, что еще хуже, столкнуться с Джоной.

Слава богу, я взяла с собой компьютер.

– Не вешай трубку, Калла, – окликает меня мама. Раздается шквал приглушенных звуков и щелчков, а затем ее мягкий и мелодичный голос звучит у меня в ухе, когда она выходит из кабинета Саймона. – Привет.

– Ты получила фотографии, которые я прислала? Они уже должны были прийти.

– Дай мне глянуть. Да! Они тут. О боже мой! Это то, на чем ты прилетела в Бангор?

– Меня чуть не стошнило.

– Но там даже багаж не помещается!

– Именно поэтому все мои вещи сегодня отправляются грузовым рейсом из Анкориджа.

– С какой стати они прилетели за тобой на этом?

– Потому что Джона – осел, и ему очень не нравится, что я дышу его драгоценным аляскинским воздухом.

Я ввожу маму в курс событий дня, связанных с Джоной, вызывая многочисленные вздохи и стоны.

– Но у тебя же аллергия на молочные продукты! Это не просто каприз. Это настоящая медицинская проблема, – говорит она.

– Скажи? – Я опускаюсь на скрипучий кухонный стул, чувствуя себя оправданной. Наконец, кто-то еще раздражен выходками Джоны. В этом я всегда могу рассчитывать на свою маму. – Он самый большой засранец, которого я когда-либо встречала.

– Почему Рен держит его рядом?

– Потому что я нахожусь в Мире Наоборот, где он всем нравится. – Я закатываю глаза, несмотря на то, что мама этого не видит.

– Просто избегай его. Я не хочу, чтобы он делал твое пребывание там более тяжелым, чем оно уже есть.

– Я пытаюсь, но мне кажется, что каждый раз, когда я поворачиваю за угол, там появляется это заросшее лицо. И он живет по соседству! Я не могу от него скрыться.

– Мне жаль, дорогая.

– Неважно. – Я испускаю тяжелый вздох. – Я не хочу больше говорить о Джоне.

– Я тебя не виню. Что еще ты мне прислала… – Наступает пауза, пока мама прокручивает фотографии. – Это салат?

Я почти вижу, как она хмурится.

– Ага. Буквально сотни головок салата. Может быть, больше. Вдоль дороги есть фермерские поля.

– Хм. Полагаю, за двадцать четыре года кое-что изменилось.

– Не все. – Я улыбаюсь, ожидая, пока она перейдет к следующей фотографии.

Мама вскрикивает.

– Эти утки все еще там!

– Во всей своей липкой красе.

У нее вырывается смех.

– Они такие же уродливые, какими я их помню.

Мой взгляд блуждает по перегруженным обоям.

Мама снова вздыхает, уже тише, и я понимаю, что она перешла к следующей фотографии, на которой изображены каллы в моей спальне.

– Как же я о них забыла? Знаешь, я несколько недель не спала ночами, раскрашивая каждый лепесток, толстая и распухшая, пытаясь закончить их до твоего рождения.

– Да, я помню, как ты рассказывала мне.

– Боже, это было целую жизнь назад, не так ли? – задумчиво бормочет мама. Воцаряется долгая пауза, пока она, без сомнения, погружается в воспоминания. – Итак? Какие у тебя планы на остаток дня?

– Кроме расчесывания всех моих комариных укусов? – спрашиваю я, водя ногтями по задней части икры, где начинает воспаляться и чесаться красный бугорок. – Пожалуй, я могу сделать кучу постов для сайта. Диана проснулась с новыми идеями.

Сегодня я получила от нее по меньшей мере десять сообщений.

– Диана всегда просыпается с новыми идеями. Хотела бы я, чтобы у меня была энергия этой девушки… О! Время ускользнуло от меня. Мне нужно съездить в магазин, чтобы закончить кое-какие дела. Ты не поверишь, эта женщина пришла сегодня утром. Она настаивала на том, чтобы в ее букете была гипсофила, даже после того, как я сообщила ей, что не работаю с этим растением, потому что оно удешевляет вид аранжировки. У нее хватило наглости…

Я теряю нить маминой тирады, когда мое внимание привлекает что-то странное на обоях. Я чувствую, как искажается мое лицо.

– У уток есть соски?

Наступает молчание.

– Прости. Что?

Я наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть шесть характерных точек, расположенных на брюхе утки. Однако некоторые различия в размере и расстоянии между точками все же есть, что говорит мне о том, что кто-то сделал их вручную черным маркером. На каждой до последней утки на этой стене.

– Это ты сделала?

– Калла, о чем ты вообще говоришь?

К тому времени, как я заканчиваю объяснять, мы обе воем от смеха.

– Это заняло бы несколько часов. Только на одной этой стене сотни уток.

– Ну, это была не я, но я бы хотела быть этим человеком.

Я откидываюсь на спинку стула в благоговении.

– Может, это была Агнес. Думаю, что утки ей тоже не очень нравятся.

Мамин смех стихает.

– Так… что там у них происходит?

– Понятия не имею, но что бы это ни было, это «сложно». Сегодня мы идем к ней домой на ужин. Она живет через дорогу.

– Хорошо. Там у тебя будет больше двух минут с ним. Рен всегда ел медленно.

– Честно говоря, сейчас я думаю об этом с ужасом.

Насколько неловко будет сидеть через стол от него?

Попытается ли он хотя бы вежливо поговорить? Или он будет полностью игнорировать меня?

По крайней мере, Агнес тоже будет там, чтобы послужить смягчающим буфером.

– Все будет в порядке. Просто будь собой. И послушай, не волнуйся о том, что сказал этот придурок-пилот. Он тебя совсем не знает.

Он не знает, и все же я не могу выбросить слова Джоны из головы.

– Спасибо, мам. Люблю тебя.

С тяжелым вздохом я кладу телефон на стол, а затем открываю макбук.

Глава 9

Подъездная дорожка Агнес такая же длинная, как и у моего отца, что дает мне достаточно времени, чтобы изучить прямоугольный дом передо мной, пока я приближаюсь, натянув свитер на голову, чтобы защитить волосы от мрачного моросящего дождя, который шел весь день.

Это зеркальное отражение дома моего отца, за исключением белой обшивки и входной двери, выкрашенной в насыщенный малиновый цвет, который придает ему столь необходимый колорит. У Агнес нет дополнительного гаража, но слева есть небольшой сарай, сбоку которого стоит большой зеленый мусорный бак. Перед ним припаркован грузовик Агнес.

Держа в одной руке печальный букет маргариток, я стучу в дверь.

– Просто входи! – слышу я пронзительный голос Агнес мгновение спустя.

Тепло и восхитительный аромат жареной курицы с травами окутывают меня, как только я ступаю внутрь, и я улучаю момент, чтобы восхититься тем, насколько этот дом отличается от холодного, темного дома через дорогу. Во-первых, кухня, столовая и гостиная имеют открытую планировку и занимают всю длину дома. Короткая прихожая разделяет две стороны задней части дома и ведет к спальням, как я полагаю.

С другой стороны, здесь ощущаешь себя как в семейном доме. Он скромно обставлен в бежевых и серых тонах, мебель безвкусная, но чистая и ухоженная. Но там, где дом моего отца лишен характера, Агнес повсюду привнесла небольшие штрихи индивидуальности. Стены окрашены в насыщенные оттенки красного и жженого оранжевого. Диван украшен подушками с птицами, вышитыми вручную на их лицевой стороне. На стене висят деревянные маски и ажурные украшения, которые, должно быть, связаны с ее родовыми корнями, а вся стена рядом с прихожей заполнена фотографиями людей в рамках, многие из которых носят красочные головные уборы из бисера и шубы из шкур животных. Члены ее семьи, предполагаю я.

– Итак? Ты нормально пережила свой первый день на Аляске? – спрашивает Агнес, стоя ко мне спиной и осматривая золотистого цыпленка, сидящего в сковороде на плите, похоже, только что вынутого из духовки.

– Какое-то время все шло своим чередом, но да, – шучу я.

Я провела большую часть дня, обновляя ссылки на сайте и создавая черновики постов для Дианы, чтобы они были готовы к тому времени, когда она добавит свои тексты. Я курсировала из кухни, кишащей утками, в до боли безвкусную гостиную, на крыльцо, которое могло бы быть достаточно удобным, если бы не кучи хлама и обветшалые алюминиевые стулья в старинном стиле, а затем, наконец, в свою спальню, где в итоге отключилась на час.

В целом, это был мирный и спокойный день после трудного утра.

– Надеюсь, ты нагуляла аппетит. Мы поедим, как только приедут ребята.

Ребята?

– Какие ребята? – настороженно спрашиваю я.

– Только Рен и Джона. Они скоро должны быть здесь. Джона застрял возле Нома из-за тумана, но, когда я уезжала, он уже начал рассеиваться. Джона рассчитывал, что успеет вернуться вовремя.

– Он тоже придет? – Я изо всех сил стараюсь скрыть свое недовольство.

Агнес улыбается.

– Все будет в порядке. Я обещаю.

Я тяжко вздыхаю. Да, полагаю, что в глазах Агнес все «будет хорошо».

Твою мать. Я не могу отделаться от этого парня.

– Джона работает на твоего отца уже более десяти лет. Он словно его правая рука. Выполняет все рискованные посадки за пределами аэропорта для охотников и рыбаков, решает большинство проблем с самолетами. И проблемы с клиентами, которых у нас не так уж и много. Помогает Рену принимать сложные решения. Он хороший парень, если взглянуть на него сквозь эту твердую оболочку.

Агнес оглядывается на меня через плечо, ее брови поднимаются, когда она видит маргаритки.

– Просто хочу сказать спасибо. За ужин… и за все, что ты сделала.

Она задумчиво улыбается.

– Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз кто-нибудь приносил цветы. Прошло уже немало времени.

Я чертовски хорошо знаю, что Джона не приносил. Но неужели мой отец ни разу не делал ничего подобного? В его ли характере дарить цветы? Были ли у них когда-нибудь такие отношения, в которых он должен был это делать?

– У вас есть ваза, куда я могу их поставить?

– Думаю, у меня есть высокая банка. Надо будет ее откопать. Просто оставь их пока на столике.

Положив букет, я засучиваю рукава и направляюсь к раковине, чтобы вымыть руки.

– Чем я могу помочь?

Я замечаю, что стол уже накрыт.

Агнес смотрит на высокую кастрюлю, которая стоит на подставке, а затем на меня, словно бы раздумывая.

– Картофель нужно превратить в пюре. Ты не возражаешь?

– Без проблем.

Я не помню, когда в последний раз делала картофельное пюре. Мама почти запретила картофель в нашем доме, поскольку углеводы «разрушительны» для ее талии. Но время от времени я захожу на кухню поздно вечером, когда она уже спит, и застаю Саймона за столом с миской растворимого пюре и виноватым выражением лица. Куда он запрятал эти пакеты, я еще не выяснила.

– Картофелемялка там. – Агнес кивает на ящик. – А в холодильнике есть молоко и масло. Подожди, ты можешь это есть? Потому что мы можем сделать пюре без них.

Я улыбаюсь, ценя ее заботу и тот факт, что она вспомнила.

– Все в порядке. Картофель я пропущу. – Я засучиваю рукава и приступаю к работе. – Итак, папа что-нибудь говорил о том, что сегодня привезет мой багаж домой?

– Нет, но я ожидаю, что он скажет. Самолет должен был прибыть час назад.

– Слава богу. Вся моя обувь приходит в негодность.

Сегодня я нашла под раковиной старую щетку и потратила целый час на то, чтобы аккуратно счистить грязь с танкеток. Боюсь, что все было напрасно.

По шести деревянным ступеням снаружи топают шаги, и через мгновение дверь распахивается.

Мой желудок автоматически сжимается, когда я поворачиваюсь, готовясь поприветствовать одного из двух мужчин, оба из которых, кажется, вызывают у меня беспокойство по совершенно разным причинам.

Вместо этого передо мной стоит девочка-подросток с длинными блестящими волосами цвета эспрессо, собранными в беспорядочный, неровный хвост, и черными глазами, искрящимися любопытством.

– Калла! Ты здесь!

Она сбрасывает свои грязные сапоги.

– Да, – настороженно отвечаю я. Кажется, она знает меня, в то время как я понятия не имею, кто она такая.

– Я собиралась заехать вчера вечером, но мама сказала, что ты устала, а потом я заглянула по дороге на ферму, и Джона сказал, что ты все еще в городе.

Ее мама. Мой взгляд переходит на Агнес, затем на обеденный стол, где благодаря четырем стульям я не заметила пяти расставленных приборов, а затем дальше, на стену с фотографиями и детское лицо, которое украшает большее их количество, чем я предполагала, и тут меня внезапно осеняет.

– Это твоя дочь?

У Агнес есть ребенок? Неужели она упомянула о ней вчера вечером, а я пропустила это, слишком поглощенная своими заботами?

Агнес улыбается.

– Это Мейбл. Она – источник бесконечной энергии, просто чтобы предупредить тебя.

Лицо Мейбл расплывается в широкой улыбке, которая не уступает улыбке ее матери. Ее лицо не такое круглое, как у Агнес, замечаю я. Но у нее точно такие же глубоко посаженные глаза с нависшими веками, только больше.

– Значит, ты из Торонто, да? Это так круто! Я очень хочу однажды посетить Торонто. Джордж был там и сказал, что он потрясающий! Я облазила, кажется, весь твой аккаунт в инстаграме. Ты должна быть моделью. Ты такая красивая!

– Торонто великолепен, – соглашаюсь я, беря паузу, чтобы обработать все, что только что вылетело из уст Мейбл.

Она определенно не застенчива и говорит со скоростью километра в минуту, странно хриплым для девушки голосом и с интонацией, которая немного отличается от интонаций ее матери.

Но самое главное, откуда эта девочка из Западной Аляски знает мой профиль в инстаграме?

– Внизу твоего письма была ссылка, – объясняет Агнес, вероятно, прочитав замешательство на моем лице. – Мне было любопытно, поэтому я кликнула на нее и попала на твой сайт. Клянусь, Мейбл обшарила там все до последнего уголка.

– А… Точно.

Моя автоматическая подпись. Я совершенно забыла о ней. Теперь все стало понятно.

– Значит, сегодня ты брала такси до реки? – спрашивает Мейбл.

– Э… да.

Требуется мгновение, чтобы связать все воедино. Я опубликовала несколько фотографий, сделанных ранее, и решила проигнорировать совет Дианы по поводу подписей. Я рассказала о своем дне в Бангоре, о дружелюбном таксисте с шестью детьми и еще одним на подходе, которого на самом деле зовут не Майкл, и о том, как он пользуется рекой, чтобы увидеть их. Это показалось мне более интересным и более правдивым.

Я запостила фотографии, наверное, час назад, но, похоже, даже здесь, в глуши, подростки не расстаются со своими телефонами.

– Мейбл, почему бы тебе не пойти умыться к ужину, а потом принести стул из моей комнаты?

Агнес начинает разделывать курицу умелыми движениями, выкладывая свеженарезанное мясо на маленькое белое блюдо.

Мейбл подходит и склоняется, чтобы осмотреть курицу, как это только что делала ее мать. Она выше Агнес по крайней мере на восемь сантиметров и одета в такие же бюджетные джинсы из масс-маркета.

– Ну как, я выбрала хорошую?

Агнес дергает левую ножку. Мясо начинает отделяться, и прозрачный сок стекает по золотистой шкурке.

– Да. Хотя мне бы хотелось, чтобы на окорочках было побольше жира.

– Это была самая медленная из них! Мне почти не пришлось бегать, чтобы поймать ее!

– Ты поймала наш ужин? – уточняю я.

Мейбл улыбается мне.

– Барри разрешил мне забрать одну домой на этой неделе за помощь на ферме.

– Это та ферма внизу по дороге? Кажется, я видела ее, когда бегала сегодня.

– Уиттаморы, – подтверждает Агнес. – Они довольно известны. Никто тут так не преуспел в фермерстве, как Барри и Дора. В прошлом году они вырастили более двадцати двух тонн овощей. И кто знает, сколько яиц в их подземном курятнике? Мы доставляем их продукты во многие деревни.

– Я была удивлена, что тут есть ферма, – признаю я. – Моя мама очень любит выращивать что-нибудь, но у нее никогда не получалось довести дело до конца.

– Сейчас сезон длиннее и теплее, чем двадцать четыре года назад. Но выращивать что-либо здесь – это все равно большой труд. Как это делают Уиттаморы, во всяком случае, – бормочет Агнес. – Барри оттаивает, обрабатывает и подготавливает почву целых два года, прежде чем сможет туда что-либо посадить.

– Да, он прокладывает эти огромные туннели, чтобы мы могли начать посев в феврале. В них нет ни ветра, ни снега, и там гораздо теплее.

Агнес смеется.

– Именно там я нахожу ее чаще всего после школы зимой. Или в их корневом погребе.

– О… Точно! – восклицает Мейбл так, будто только что вспомнила кое-что важное. – Барри сказал, что видел тебя этим утром. Ты была в ярко-розовом и неслась по дороге.

По крайней мере, он не сказал, что я была голой.

– Это была я. Съедаемая комарами заживо, – добавляю я, почесывая руку в том месте, где внезапно возникает зуд.

Милое личико Мейбл напрягается.

– Комары и мокрецы достанут тебя как следует.

– Мокрецы?

– Ага. В этом году они ужасны. Убедись, что ты в джинсах и толстовке, когда выходишь на улицу, и все будет хорошо.

– Я обязательно это сделаю.

Когда моя толстовка приедет из Анкориджа.

– Как сегодня дела на ферме, кстати? – спрашивает Агнес.

– Все то же самое. Скучновато.

– Помни, как тебе повезло. Здесь полно людей, которые были бы не прочь собирать яйца и овощи в обмен на свежие продукты и иногда курицу.

– Держу пари, что они предпочли бы делать это за деньги, – бурчит Мейбл.

– Когда ты станешь старше, я уверена, что Барри будет платить тебе настоящими деньгами. Если только ты не продолжишь появляться, когда тебе захочется. В таком случае он может вообще не нанимать тебя, – ругается Агнес в своей мягкой манере.

Сколько лет Мейбл, раз этот фермер не хочет платить ей наличными?

Она отмахивается от тревог матери, раздраженно хмурясь.

– Барри все равно, в какое время я прихожу. И кроме того, куры несут в два раза больше яиц, когда я рядом. Я его куриный заклинатель.

Мейбл одаривает меня зубастой ухмылкой, а затем встает на цыпочки, чтобы достать из буфета пакет с чипсами.

Агнес быстро вырывает пакет из ее рук и бросает его обратно в шкаф.

– Мы скоро ужинаем, куриный заклинатель. Сходи и умойся.

Мейбл со стоном удаляется по коридору, оставляя меня смотреть ей вслед.

– У нее действительно много энергии.

– Это нечто, пытаться занять ее настолько, чтобы она не перегорела, особенно во время летних каникул. Я так благодарна Барри за то, что он дал ей работу. – Агнес делает паузу, а затем произносит более спокойно: – Она еще не знает о Рене. Я собираюсь рассказать ей об этом в ближайшее время. Я просто… Он просил меня подождать.

Он также просил ее не говорить ни мне, ни Джоне, но она не выполнила эту просьбу, замечаю я.

По шести деревянным ступеням крыльца топают еще две пары сапог, эти тяжелее и двигаются медленнее.

Я оглядываюсь и вижу нечитаемые ледниково-голубые глаза, пристально наблюдающие за мной с другой стороны окна. Я не могу не смотреть на Джону в ответ, даже когда моя грудь сжимается от беспокойства.

Раздается однократный стук, за которым сразу же следует скрип открываемой двери.

– Пахнет не мактаком, – говорит отец, наклоняясь, чтобы расшнуровать ботинки. Его голос мгновенно будит во мне что-то знакомое.

– Решила, что мы облегчим Калле жизнь на Аляске, прежде чем я начну кормить ее китовым жиром.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать отвращение на лице, чем вызываю усмешку Агнес.

– На этот раз она поймала толстушку?

– Толстую и медленную, видимо. Хотя не такую медленную, как вы двое. Я уже начала думать, что вы не придете. – Агнес улыбается, даже когда мягко отчитывает Рена за опоздание.

– Ты знаешь, как это бывает.

Он пробирается дальше, изучая тарелку с курицей, а я все время смотрю на него, пока моя рука механически двигается, разминая белую картофельную мякоть, погруженная в сюрреалистический туман.

Я действительно здесь, на Аляске. С отцом. Я – зритель, который наблюдает за его повседневной жизнью, в окружении его людей, вдыхающий слабый аромат сигаретного дыма, который тянется за ним.

– Мейбл еще не дома? – спрашивает он.

– Умывается. Выйдет через минуту. – Чуть ниже, но достаточно громко, чтобы я расслышала, Агнес добавляет: – Как только услышит голос Джоны.

Папа стонет.

– Я буду счастлив, когда эта влюбленность пройдет.

Мейбл влюблена в Джону? Я удивленно вскидываю брови, оглядываясь через плечо, как раз в тот момент, когда предполагаемый объект ее симпатии появляется в поле зрения, сняв верхнюю одежду и шапку.

Я признаю, что Джона выглядит далеко не плохо, даже со всеми этими волосами. Если бы я только могла взять ножницы и поработать над ним… Мои пальцы дергаются при одной мысли об этом.

И тут в моих ушах звучат слова Джоны – его заявление о том, что с тех пор, как я приехала сюда, я постоянно всех критикую, – и чувство вины заставляет меня отказаться от мысленного ухода за ним.

Я обнаруживаю, что серые глаза отца внимательно наблюдают за мной.

– Так? Как прошел твой день, Калла?

Слова Саймона эхом отдаются в моей голове.

«Он убегает? Или это ты прогоняешь его?»

«Ты не можешь контролировать его, но ты можешь контролировать свое поведение по отношению к нему».

– Он был… хорошим.

Не считая выволочки со стороны его правой руки. Я надавливаю на картофель.

– Тихим.

Отец медленно кивает.

– Полагаю, это сильно отличается от того, к чему ты привыкла.

– Ага. Немного. – Я улыбаюсь в знак согласия.

Сколько дней я смогу прожить здесь, прежде чем захочу вернуться в свой город? Или в любой другой город, если уж на то пошло.

– Грузовик доставил тебе какие-нибудь проблемы? В последнее время включение второй передачи стало немного заедать.

– Э… – Я вопросительно смотрю на Агнес, чтобы увидеть едва заметное покачивание головы. Думаю, она не сказала ему, что я не умею водить. И Джона, по-видимому, тоже. Нужно ли мне тогда?

Между нами и так все не очень гладко; мне не нужно усугублять это, указывая с самого начала на все то, чего папа не знает обо мне.

– Не-а. Никаких проблем.

– Хорошо… хорошо… – Его голова медленно покачивается.

Наступает неловкий момент.

– Чемоданы Каллы привезли? – спрашивает Агнес.

– Точно. Об этом. – Отец почесывает седеющие волосы, замешкавшись. – Они не смогли выделить для них место на сегодняшнем рейсе.

– Ты шутишь! – Мое разочарование разбухает. – Но мне нужны мои вещи! Мои дождевые сапоги!

– Мы можем постирать еще раз сегодня вечером, – предлагает Агнес.

– Да, наверное, – бормочу я, хотя дело не в этом. – Как у них могло вдруг не оказаться места?

– Сегодня в последний момент потребовалось доставить в одну из деревень кое-какие припасы. Так уж здесь заведено. – Отец смотрит на меня с сочувствием.

– Еду. Лекарства. Ну, знаешь, настоящие предметы первой необходимости, – добавляет Джона со смешком в голосе.

– Мы доставим твои вещи завтра. – Агнес улыбается с уверенностью, даже когда добавляет: – Скорее всего.

– Не волнуйся, я уверен, что Билли прекрасно обо всем позаботится.

Я стискиваю зубы и снова переключаю внимание на картофель, пока делаю успокаивающий вдох и выплескиваю свое разочарование, потому что я ничего не могу сделать с багажом, а забивание Джоны до смерти этой картофелемялкой испортит ужин.

– Эй, Агги. Я захватил это на вечер.

– Вау! Вначале цветы от Каллы. А теперь это?

Знакомый лязг о столешницу заставляет меня обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джона ставит на стол упаковку из шести банок «Будвайзера».

У меня отпадает челюсть. Я бросаю картофель, который почти превратился в кашицу, чтобы встретиться с Джоной взглядом.

– Ты сказал, что я не могу купить пиво в Бангоре! – В моем голосе звучит обвинение. – Ты сказал, что это непьющая коммуна.

– Ты не можешь, – просто говорит он, снимая две банки с колец и бросая одну моему отцу, который плавно ловит ее.

Я смотрю на самодовольное лицо Джоны. Еще одна из его гребаных игр. Вероятно, он достал пиво в продуктовом магазине, пока врал мне прямо в лицо.

– Технически Бангор сейчас не сухая коммуна, потому что приняли закон, разрешающий продажу алкоголя, – говорит папа. Он тянет за язычок на банке, чтобы взломать пломбу, и раздается треск и шипение. – Но город пока не хочет выдавать каких-либо лицензий, потому что они очень обеспокоены судьбой деревень. Так что либо тебе придется лететь самолетом, либо обратиться к одному из бутлегеров, чего я тебе делать не советую, Калла. От некоторых вещей, которые у них есть, можно ослепнуть. – Он переводит взгляд с Джоны на меня, его брови слегка хмурятся. – Дай мне знать, что ты хочешь, и мы достанем это для тебя в следующий раз, когда кто-нибудь будет в городе.

– Спасибо, – выдыхаю я с раздражением. – И я обещаю, что принесу на ужин что-нибудь получше, чем кошачья моча.

Я с пренебрежением киваю в сторону красно-белых банок, адресуя этот взгляд Джоне.

Тот фыркает.

– Так получилось, что твой отец любит кошачью мочу. Но, думаю, ты этого не знаешь, верно?

Мы сталкиваемся взглядами, моя челюсть крепко сжата, пока я подыскиваю ответ. Да, Джона знает моего отца получше, чем я, и он использует это как оружие, нанося удары при каждом удобном случае.

Наше напряженное противостояние прерывается смехом.

Моего отца и Агнес, сложенных пополам, по пухлым щекам Агнес текут слезы.

Я бросаю настороженный взгляд на Джону. Он выглядит таким же растерянным, как и я.

– Я думаю, тебе нужно расширять свой вкус, Рен, – говорит Агнес, перекладывая большой кусок сочного белого мяса из грудки на блюдо.

Мой отец делает глоток, а затем многозначительно причмокивает губами.

– А я даже не люблю кошек.

Джона зависает на один долгий миг, а затем его плечи начинают дрожать, и комнату заполняет искренний, идущий из глубины нутра звук, который отдается в моей груди.

– Кто бы мог подумать? Сатана может смеяться, – бурчу я, несмотря на то, что на моем собственном лице появляется улыбка, а напряжение на кухне быстро спадает.

Мой отец трясет головой, все еще посмеиваясь.

– Насколько сильно ты насолил моей дочери, Джона?

«Моей дочери». Такие чужеродные слова, и все же это простое признание заставляет меня покраснеть.

Это быстро проходит, когда тяжелая рука Джоны ложится мне на плечо, и он притягивает меня к себе. По сравнению с долговязым Кори он – кирпичная стена.

– Я? Насолить этой терпеливой, очаровательной, простой девушке?

Я пытаюсь высвободиться, но Джона только крепче прижимает меня к себе, притягивая ближе, пока я почти не прижимаюсь к его торсу и бедрам телом, а щекой – к его груди. Слабый древесный аромат мыла на его коже исчез после рабочего дня, но он все равно пахнет неописуемо приятно.

Последнее, что я хотела бы делать, это нюхать Джону.

– Мы не смогли бы поладить лучше, даже если бы постарались. Не разлей вода, Рен. Гребаные друзья.

Я использую свои руки как рычаг, впиваясь пальцами в его ребра, ища чувствительный участок. И не нахожу ничего, кроме толстого слоя мышц и твердых ребер. Поэтому я делаю единственное, что приходит мне в голову: перебираю пальцами твердую поверхность его груди, пока не нахожу то, что похоже на сосок.

Я сжимаю, затем выкручиваю.

Джона отпускает меня с болезненным ворчанием.

– Ну, я бы так не сказала, – говорит Агнес, все еще искренне забавляясь.

По коридору раздаются мягкие шаги.

– Что здесь происходит? Что смешного?

В кухню входит Мейбл, переодетая в черные легинсы и простую, но приталенную белую футболку, которая демонстрирует узкие бедра и маленькие бугорки грудей. Длинные, прямые как кочерга волосы свисают до середины спины, расчесанные совсем недавно. Ее невинные глаза быстро пробегают по нашим лицам, затем останавливаются на лице Джоны и задерживаются на нем.

И я сразу же вижу правдивость утверждения Агнес.

Мейбл серьезно влюблена.

О боже. За что?

– Привет, малая. – Мой отец обхватывает Мейбл за плечи и притягивает ее к себе. – Как дела на ферме сегодня?

Мой желудок сжимается. Это мое прозвище. Раньше он называл так меня.

– Отлично. Скучновато. Почему я не могу потусоваться в «Дикой Аляске»? – Мейбл притворно надувается.

Отец хохочет.

– Потому что это должно быть еще скучнее. Что за двенадцатилетка захочет провести все лето, сидя в аэропорту?

Ей всего двенадцать? Она ведет себя как девчонка постарше. Конечно, я не общалась с двенадцатилетними с тех пор, как мне самой было двенадцать.

Мейбл закатывает глаза.

– Двенадцать лет плюс почти один месяц. И я бы не сидела, если бы ты научил меня летать.

– Ну вот, началось… – ворчит Агнес.

– Что? Он сказал, что научит!

– Когда тебе будет четырнадцать, – напоминает ей Агнес.

– Ага. И это всего лишь через один год и одиннадцать месяцев. Не забудь. – Мейбл тычет пальцем в живот моего отца, и его тело слегка вздрагивает.

– Как я могу забыть? – Он ерошит ее волосы. – Ты напоминаешь мне об этом каждую неделю с тех пор, как тебе исполнилось шесть.

На меня накатывает отчетливая волна ревности. Много лет назад мы с отцом часто разговаривали о том, что однажды он научит меня управлять самолетом, еще до того, как я поняла, что предпочитаю стоять на земле. И вот он здесь сейчас, обнимает Мейбл, обещая ей то же самое, что когда-то обещал мне. Ведет себя в полной мере как отец, которым, как я представляла, он мог бы стать для меня.

В глубине моего сознания начинает зарождаться неприятное подозрение.

У Агнес и моего отца, по ее словам, «сложные» отношения. Она сказала, что они знают друг друга почти шестнадцать лет. И, судя по внешнему виду Мейбл, я бы поспорила на деньги, что ее отец вовсе не юпик или любой другой представитель коренных жителей Аляски.

К моим ушам приливает кровь.

Двенадцать лет плюс почти месяц. Это означает, что ее день рождения в конце июня. Мой отец должен был прилететь в Торонто на мой выпускной в восьмом классе двенадцать лет назад, в июне того года.

Неужели это просто совпадение? Или…

Является ли Мейбл определяющей частью загадочного комментария Агнес «все сложно»?

У меня есть сводная сестра, о которой мне никто не рассказывал?

Когда Саймон и мама поженились, я отчаянно хотела иметь брата или сестру. А когда перешла в старшую школу, помню, как мечтала, чтобы моя мама случайно забеременела, чтобы она была занята кем-то другим и перестала дышать мне в затылок.

Но иметь младшую сестру все эти годы и даже не знать о ее существовании?

Это не то, что я была готова узнать, когда садилась в самолет.

Неужели Мейбл – это причина, по которой мой отец отказался от меня?

Неужели это все-таки не имеет никакого отношения к «Дикой Аляске»? Это из-за нее он меня бросил?

Он выбрал ее вместо меня?

– Калла? – Рен смотрит на меня. – Ты в порядке? Выглядишь немного бледной.

– Ага. – Я прочищаю дрожащее горло. – То есть нет, вообще-то. Я не очень хорошо себя чувствую.

Последнее, что я могу сейчас сделать, это улыбнуться и притвориться, что все в порядке. Мне нужно собраться с мыслями.

Агнес и мой отец обмениваются обеспокоенными взглядами.

– Почему бы тебе не прилечь? – говорит Агнес. – Моя комната слева…

– Нет, я думаю, мне нужно пойти домой.

Через дорогу.

А потом, если я права… сесть на самолет и вернуться в Торонто.

Я чувствую, как меня буравит взгляд Джоны, когда я проношусь мимо него, запихивая ноги в грязные кроссовки, и спотыкаясь спешу к выходу.

– Калла!

Я оборачиваюсь и вижу, как по подъездной дорожке ко мне несется Джона, его ботинки не зашнурованы и расстегнуты. Он – последний человек, с которым я хочу иметь сейчас дело. Я мчусь дальше, спотыкаясь на выбоине, глаза щиплет от навернувшихся слез, а вокруг меня клубится туманная правда.

Джона оказывается быстрее, чем я ожидала, и ловит меня за руку, когда я поднимаюсь по ступенькам, чтобы оказаться в доме отца. Крепкая хватка не дает вырваться.

– Что это было, там?

– Я не очень хорошо себя чувствую.

– Чушь собачья, ты прекрасно себя чувствовала, а потом Рен обнял Мейбл, и ты взбесилась. Только не говори мне, что ты ревнуешь к двенадцатилетнему ребенку?

Агнес была права. Джона слишком внимательный. И полагаю, именно так это и выглядело для любого человека со стороны.

Я делаю глубокий вдох и затем поворачиваюсь. На второй ступеньке крыльца я оказываюсь на уровне глаз Джоны и вглядываюсь в нечитаемое холодное голубое море.

– Она моя сводная сестра, так? – Мой голос дрожит.

Неужели они думали, что я не догадаюсь?

Неужели они действительно думали, что это нормально – скрывать такое от меня?

К моему шоку и обиде примешивается растущий гнев.

Джона открывает рот, чтобы заговорить, но останавливается, задумчиво хмурясь.

– Что они сказали тебе о Мейбл?

– Ты имеешь в виду ту девочку, о которой я даже не слышала десять минут назад?

Его вопрос – это подтверждение того, что мне было нужно. По моей щеке стекает слезинка, и я быстро смахиваю ее свободной рукой. Я ненавижу то, что так легко плачу, когда расстроена.

– Рен никогда не рассказывал тебе о ней?

Как много Джона знает о наших разорванных отношениях?

– Ни слова. С тех пор, как он отказался быть моим отцом.

Но, видимо, не ее. Скатывается еще одна слеза. На этот раз я не смахиваю ее.

– У меня было двенадцать лет, чтобы смириться с мыслью, что он больше беспокоился о своих самолетах и Аляске, чем обо мне, – насмешливо фыркаю я, – а теперь я узнаю, что на самом деле это было потому, что у него появился еще один ребенок.

Джона выпускает мою руку из своей.

– Черт возьми, Рен, – бормочет он, и еще что-то, чего я не улавливаю, но это определенно поток ругательств.

Я поднимаюсь по остальным ступеням, чтобы зайти внутрь и остаться со своими мыслями наедине.

– Отец Мейбл работал на Рена. Он был пилотом «Дикой Аляски», – окликает Джона, заставив меня замереть на месте.

– Подожди! Значит… мой отец – не ее отец?

– Нет, ее отец не он, – медленно и четко произносит Джона.

Мои плечи опускаются от странного чувства облегчения.

– Так где же сейчас отец Мейбл?

– Он погиб в авиакатастрофе за несколько месяцев до рождения Мейбл.

– О… Это… дерьмово.

Джона делает небольшую паузу, похоже, размышляя.

– Зачем ты приехала на Аляску, Калла?

Я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду? Чтобы узнать своего отца поближе, ты знаешь… На всякий случай.

Мне не нужно объяснять дальше.

– Может, тебе стоит познакомиться с Реном, просто потому что. И перестать искать причины, чтобы продолжать ненавидеть его.

– Я не ненавижу его. И я ничего не ищу. Это… Ты не понимаешь.

Джона тяжко вздыхает.

– Это не мое дело, что произошло между вами. Вы должны сами разобраться со своей драмой. Но я знаю, каково это – решить, что ты хочешь попытаться простить кого-то, только чтобы понять, что ты ждал слишком долго. – Его взгляд перемещается на землю, а затем возвращается к моему лицу. – Поверь мне, ты не хочешь, чтобы это висело у тебя над головой.

Даже сквозь бороду я замечаю, как напряжена его челюсть.

Он говорит о своем отце? Что между ними произошло? Я выдерживаю его пристальный взгляд в течение одной… двух… трех долгих секунд.

Он первым перестает смотреть на меня, его глаза устремляются к дому Агнес, туда, где мой отец прислонился к перилам, поднеся руку ко рту на мгновение, прежде чем убрать ее. Он курит.

Меня захлестывает леденящее желудок замешательство. Я приревновала безо всякой причины и выбежала, испортив ужин и сделав ситуацию еще более неловкой, чем она уже была.

Так я не позволила своей обиде взять верх надо мной. Вот и контроль над своими действиями.

– Знаешь, ты определенно дочь Рена, – бормочет Джона.

– Почему ты так говоришь? – настороженно спрашиваю я.

Хочу ли я услышать ответ?

– Потому что ни у кого из вас не хватает смелости высказать свое мнение, когда это важнее всего.

Я смотрю, как он уходит прочь, хрустя гравием под сапогами.

Глава 10

Я лихорадочно расчесываю комариный укус на задней части икры, когда дверь на террасу из гостиной раздвигается.

Высовывается голова отца.

– Вот ты где.

Его взгляд скользит по лоскутному одеялу, которое я притащила из своей спальни и укуталась в него, чтобы защититься от вечерней прохлады, пока я сижу, свернувшись калачиком, на шатком алюминиевом стуле.

– Голодна?

– Немного, – робко признаюсь я, чувствуя, как щеки снова вспыхивают от смущения за сцену, которую я устроила.

Отец показывается с двумя обеденными тарелками в одной руке.

– Агнес позаботилась об этом. Сказала, что ты не ешь картофельное пюре, поэтому она положила тебе побольше всего остального.

Он ставит тарелку на потертый журнальный столик передо мной. На ней груда белого и темного мяса – больше, чем я могу съесть, – и, как бы это ни было смешно, горошек и морковка[17].

Папа кивает на стул рядом со мной, оранжево-красные плетеные полоски которого порваны в нескольких местах и выглядят готовыми порваться при малейшей нагрузке на них.

– Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

– Нет. Конечно нет. Вперед.

Он со стоном опускается на стул, ставит свою тарелку на стопку пластиковых контейнеров, сваленных рядом.

– Агнес отлично готовит жареную курицу. Я еще не встречал никого, кто бы не возвращался за добавкой.

Я тянусь к своей тарелке.

– Я унесу посуду, когда мы закончим. Хочу извиниться за произошедшее.

Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом, похоже, передумывает и достает из жилетного кармана банку пива.

– Хочешь пить?

В обычной ситуации я бы отказалась, но что-то внутри заставляет меня согласиться.

Он достает вторую из другого кармана. В тишине мирного вечера раздается звук открывающейся банки.

Я наблюдаю за отцом с минуту, пока он потягивает пиво, а его мысли витают в гектарах полей за нами.

Нужно ли мне вспоминать мое фиаско?

Нужно ли ждать, пока папа сам заговорит об этом? А если он не заговорит?

Может быть, мне следует избегать темы Мейбл и поддерживать легкое настроение, а не делать ситуацию еще более неловкой?

– Мне жаль, – выпаливаю я, прежде чем успеваю подумать об этом.

– Все в порядке, Калла, – говорит папа, протягивая руку. – Джона объяснил, что пришло тебе в голову. – Он мягко усмехается. – Сразу после того, как высказал мне все, что думает обо мне и о том, как я повел себя с тобой. Боже, этот парень не сдерживается. Он может заставить тебя почувствовать себя таким маленьким. – Отец показывает два пальца, между которыми остается сантиметр пространства, чтобы продемонстрировать сказанное.

– Да, я заметила, – бурчу я, хмурясь. Джона же сказал, что не собирается вмешиваться в нашу драму.

– Однако он прав. Я задолжал тебе объяснение. Даже если это ничего не исправит. Даже если оно опоздало на двенадцать лет.

Взгляд отца останавливается на куче старых поношенных туфель, беспорядочно сваленных в углу, и задерживается там так долго, что я задаюсь вопросом, услышу ли хоть что-нибудь.

– В январе, перед тем, как я должен был приехать в Торонто, чтобы увидеться с тобой, один из моих пилотов, Дерек, летел через Аляскинский хребет. Произошло стремительное снижение уровня облачности. Мы думаем, что он запутался и свернул не туда. Влетел прямо в склон горы.

– Это был отец Мейбл?

Рен кивает.

– Это должен был быть мой рейс. Но я увяз здесь в проблемах – нехватка топлива, два севших на мель самолета, куча бумажной работы, которую я не мог игнорировать. Ну, знаешь, налоги… и все такое. Так что я попросил Дерека выйти в свой выходной и совершить полет за меня.

Меня осеняет понимание.

– Ты бы разбился в тот день.

В тот день мой отец должен был умереть.

– Я не знаю, разбился бы я или нет. Дерек к тому моменту летал всего около пяти лет и не так много времени провел в этих горах. А я? Я даже не могу предположить, сколько раз летал этим маршрутом. Я знаю тот путь. Я бы никогда не совершил такой ошибки. – Он делает длинный глоток пива. – Я не должен был посылать его.

Я ищу слова, но не знаю, что сказать.

– Наверное, с этим было трудно справиться.

– Так и было. Всем в «Дикой Аляске». Но особенно Агнес. Мейбл должна была родиться в августе, но возникли осложнения, и в итоге она родилась в июне, за несколько дней до моего отъезда в Торонто к тебе. У нее обнаружился порок сердца, который требовал немедленной операции. Их обоих отправили в Анкоридж на санитарном вертолете, а я полетел сам. – Отец тяжко вздыхает. – После того, что случилось с Дереком, я не смог оставить Агнес разбираться с этим в одиночку. Мейбл могла не выжить. Вот почему я отменил свою поездку к тебе.

Я воспроизвожу в голове кусочки того разрушительного телефонного разговора двенадцатилетней давности. Звонок, который разорвал все отношения с отцом. Все эти годы я думала, что он бросил меня из-за такой, казалось бы, мелочи, как его работа.

– Почему ты не сказал мне об этом? Я бы поняла.

– Тебе было четырнадцать, Калла. Ты годами умоляла меня приехать. Я разочаровывал тебя столько же. Я решил, что причина не имеет значения. Особенно когда речь идет о чьей-то маленькой девочке. Я не знал, как тебе это объяснить. Проще было свалить все на «Дикую Аляску». По крайней мере, к этому оправданию ты привыкла.

Его слова заставляют меня задуматься. Мне было четырнадцать, и я отчаянно хотела увидеть папу, знать, что я для него важна. Какими бы вескими ни оказались его доводы, поняла бы я его тогда?

Понимаю ли я сейчас по-настоящему?

– Ты рассказывал все это моей матери?

Боже, если она знала об этом и не сказала мне…

Отец трясет головой.

– Твоя мать была… Между нами все было сложно. Между нами всегда были сложности.

«Сложности». Похоже, это самое популярное слово, когда речь заходит о моем отце.

– Потому что она все еще была влюблена в тебя? – тихо спрашиваю я.

С его губ срывается неловкий смешок. Он почесывает лохматый затылок, его серые глаза падают на мои и задерживаются на мгновение, ища что-то – что, я не знаю, – прежде чем вернуться к куче обуви.

– Что ты об этом знаешь?

– Только то, что сказал мне Саймон. Он думал, что она все еще влюблена в тебя и уйдет от него, если появится надежда на то, что вы снова будете вместе. – Я колеблюсь. – Он был прав?

Отец потирает свой нахмуренный лоб.

– Слушай, я не хочу быть причиной разлада между тобой и твоей мамой.

– Как ты можешь стать причиной разлада между нами? – настороженно спрашиваю я.

Кажется, папа с трудом собирается с мыслями.

– Мы с твоей мамой никогда не подходили друг другу. Я понял это сразу, как только встретил ее, но она каким-то образом убедила меня в обратном. Черт, я не собирался с ней спорить. Я знал, что однажды она проснется и поймет, что слишком хороша для меня. Но до тех пор я буду брать то, что смогу получить. Такую женщину, как эта…

Он качает головой больше для себя, его губы трогает маленькая, потаенная улыбка.

– Я не удивился, когда она забрала тебя и уехала. Я был удивлен, что она осталась так надолго. А я не мог умолять ее остаться, хотя и хотел этого. Было бы несправедливо подвергать ее такому испытанию. Я знал, что она никогда не будет счастлива здесь.

– Но ведь она ушла не от тебя.

Если бы он был готов начать жизнь, которой они оба были бы довольны, я бы сейчас не сидела напротив совершенно незнакомого человека.

– Аляска – не просто место, где я живу, это такая же часть меня, как и все остальное. Я не могу этого объяснить. Это место, эта жизнь… они в моей крови. – Отец хмурит лоб. – Твоя мама звонила мне после того, как я сообщил, что еду к тебе.

– Да?

Я не помню, чтобы она когда-нибудь рассказывала мне об этом, но, возможно, я просто забыла.

– Первый звонок был быстрым. Ну, знаешь, чтобы узнать, где я думаю остановиться и надолго ли.

По позвоночнику разливается тревога. Он сказал «первый звонок».

– Сколько еще раз она тебе звонила?

Отец медлит.

– Несколько, – признается он тоном, который убеждает меня, что «несколько» – это гораздо больше, чем три. – Боже, как приятно было снова слышать ее голос после стольких лет. – Отец пристально изучает свои руки. – Проблема была в том, что это также пробудило много чувств. Это немного сбило с толку. Обе стороны.

– Что ты имеешь в виду? – Я вжимаюсь в стул, и мой желудок тоже сжимается. О чем именно говорит мой отец? – У вас с мамой был роман по телефону?

Это и стало причиной того, почему все пошло прахом?

– Погоди, Калла. Просто… подожди минутку. Не вкладывай в это слишком много смысла. – Папа поднимает руки в знак капитуляции, а затем берет паузу, чтобы продолжить. – У вас обеих, похоже, все было хорошо там, в Торонто. Я не хотел портить жизнь ни тебе, ни Сьюзан, не в том случае, если в итоге ничего бы не изменилось. Я не мог дать ни одной из вас то, чего вы действительно хотели. Я знал это, и она знала это. – Он вздыхает. – Так что после того, как я отменил поездку из-за Мейбл, решил, что, вероятно, пришло время окончательно распрощаться и позволить вам обеим двигаться дальше. И, возможно, это было неправильное решение. Господь знает, что в моей жизни их было предостаточно. Но изменить что-либо я не могу. – Через мгновение он поворачивается и грустно улыбается мне. – Но, возможно, и нет. Кажется, ты выросла в хороших условиях.

«Благодаря маме и Саймону», – хочу сказать я.

Несмотря на тот факт, что я не могу сосчитать количество ночей, когда плакала перед сном, задаваясь вопросом, почему папе все равно.

Мне все еще трудно это понять. Зачем кому-то вообще заводить отношения с человеком, если он уверен, что они обречены на провал? Зачем жениться и приводить в мир человеческое существо?

И, если ты собираешься это сделать, почему хотя бы не попытаться сделать так, чтобы все получилось? Я имею в виду, я знаю, что беременность мной была случайностью, но все же.

Мой отец меняет банку на тарелку и, поставив ее на колени, начинает резать курицу.

– Ну, как дела дома?

– Э… Отлично. Хорошо. – Я запинаюсь, удивляясь тому, как быстро отец вывел разговор из окопов прошлого на безопасную, ровную территорию.

– У твоей мамы? Твоего отчима? Как его имя, еще раз?

– Саймон.

Отец кивает сам себе.

– А кем он работает, еще раз? Врачом?

– Психиатром.

Я гоняю вилкой кусок курицы, уже не голодная. Наконец заставляю себя откусить кусочек и безмолвно восхищаюсь тем, какой он нежный и сочный.

– Я знал, что он кто-то такой. Умный парень.

– Очень умный. И терпеливый. Иногда его терпеливость раздражает.

На лице отца появляется улыбка. Которая быстро исчезает.

– Но он хорошо относился к тебе и твоей маме?

– Он был самым лучшим.

Он был для меня настоящим отцом.

И он бы напомнил мне, чтобы я заставила замолчать тот голос, который разжигает эту тягучую горечь прямо сейчас, и вспомнить, зачем я приехала на Аляску.

Но знает ли он об этих телефонных звонках, которые произошли так давно? Он оплачивает счета. Я видела, как он просматривает выписки. Догадался бы он, что это не я звоню на Аляску, а моя мама?

Внезапно я начинаю злиться на нее. Понимает ли она, насколько добр Саймон по отношению к ней? Что она может не заслуживать его?

Отец неторопливо жует. Мама говорила, что он медленно ест. Интересно, так ли это сейчас, или он использует это как предлог, чтобы избежать дальнейшего разговора?

Наконец, он глотает.

– Итак, расскажи мне, чем ты занималась с тех пор, как мы разговаривали в последний раз.

– Ты хочешь узнать о последних двенадцати годах моей жизни? – Я не хочу, чтобы вопрос прозвучал язвительно.

Он пожимает плечами.

– Если только у тебя нет больших планов на вечер.

– Нет, не могу сказать, что есть.

Нанести маску на лицо и убивать часы в социальных сетях, пока не засну.

– Ну тогда, думаю, у нас есть время… – Он поднимает свою банку в воздух и подмигивает. – И пиво Джоны.

* * *

– Почему ты так улыбаешься?

Отец качает головой, его улыбка становится все шире. Он уже давно покончил с ужином и прислонился к столбику крыльца примерно в трех метрах от меня, между его пальцев тлеет сигарета.

– Просто так. Просто, слушая твой рассказ, я вспоминаю все телефонные разговоры за те годы.

Я робко улыбаюсь.

– Ты имеешь в виду, когда я не затыкалась?

Из него вырывается смешок.

– Иногда ты была в таком возбуждении, что мне приходилось класть трубку и отлучаться, если мне был нужен перерыв на туалет. Я возвращался через минуту, а ты все еще болтала без умолку, так ничего и не поняв.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужно в туалет прямо сейчас?

Папа с облегчением открывает дверь на крыльцо и выливает последние капли пива на траву. Мы выпили по две банки, оставшиеся от шести банок Джоны, которые отец забрал с собой.

– Вообще-то, наверное, мне пора на боковую. Я выжат.

В мой позвоночник возвращается напряжение. На какое-то время я потеряла его из виду – была занята тем, что рассказывала папе о своей учебе, работе, недавнем увольнении, Диане и сайте, даже о Кори, о котором я не вспоминала с тех пор, как уехала из Торонто. В какой-то момент я позабыла о реальности. Теперь она снова возвращается и мстит.

Он устал, потому что у него был долгий день?

Или из-за рака в его теле, который медленно высасывает из него энергию? Потому что, несмотря на всю горечь, которая может скрываться под поверхностью, я не хочу, чтобы мой отец умер.

Я колеблюсь.

– Агнес сказала, что ты начинаешь лечение на следующей неделе?

Он покачивает головой, и прежнее веселье исчезает с его лица.

– Так… насколько все плохо?

– Это рак легких, Калла. Он никогда не бывает хорошим, – тихо говорит папа. – Но я ждал двадцать четыре года, чтобы увидеть тебя. Я не хочу думать об этом до следующей недели. Ты сейчас здесь. Это все, о чем я хочу думать. Хорошо?

Я чувствую, как на моих губах непроизвольно появляется улыбка.

– Ладно.

Он впервые дал понять, что рад моему приезду.

Хлопает дверь машины, привлекая наше внимание к дому Джоны, и тут же оживает двигатель. Шины плюются гравием, и через мгновение Джона уносится прочь.

– Думаю, у него может быть еще один рейс.

– Сейчас?

Я проверяю свой телефон. Девять вечера.

– Нужно пользоваться дневным светом, пока он еще есть. Летом эти парни работают долгими сменами. Они взлетают в шесть утра и иногда все еще находятся в воздухе в полночь.

Я морщусь.

– Куда он направляется?

– Знаешь… Я не помню, чтобы он упоминал, что собирался куда-то сегодня вечером. Но Джона большую часть времени работает по своему собственному расписанию. – Папа фыркает. – Кто знает. Может быть, он в поисках еще одной упаковки пива.

Я вытесняю из головы мысли о здоровье отца на какое-то время.

– Хорошо. Может, мы выпьем и эту тоже.

Папа смеется. Он звучит так же плавно, как и по телефону все эти годы. По моей груди разливается тепло – я благодарна за то, что наконец-то слышу его лично.

– Как ты справляешься с ним каждый день? Он… невыносим.

Это любимое слово Саймона. Жду не дождусь, когда расскажу ему, что использовала его в разговоре.

– Кто, Джона? – Папа подходит к дальнему краю крыльца, чтобы взглянуть на желтый дом, скрытый от моего взгляда. – Я до сих пор помню тот день, когда он появился в «Дикой Аляске» десять лет назад. Он был худым двадцатиоднолетним парнем из Вегаса, полон энергии и отчаянно хотел летать на самолетах. И был чертовски хорош в этом деле.

Получается, что Джоне тридцать один год, и он всего на пять лет старше меня.

– Он сказал, что вырос в Анкоридже.

– Да. Он обижался на отца за то, что тот забрал их оттуда. И вернулся, как только появилась возможность. Сомневаюсь, что когда-нибудь он снова уедет.

Так же, как никогда не уедет и мой отец, думаю я. Но почему? Что держит их на Аляске? Почему это место стоит того, чтобы отказаться от всего остального?

– Иногда он может быть занозой в заднице, но он лучший в мире пилот. Возможно, один из самых сумасшедших, но все мы в той или иной степени так устроены. Некоторые больше остальных.

– Он определенно сделал все, чтобы походить на сумасшедшего дикаря. Не знаю, соглашусь ли я с тобой насчет части о лучшем пилоте.

– «Каб» был слишком мал для вас, – кивает отец так, будто уже слышал эту историю.

– Он специально полетел на этом крошечном самолете, чтобы запутать меня. Я думала, что умру.

– Только не с Джоной у штурвала, – с уверенностью говорит папа. – Он может пойти на такие риски, на которые даже у меня не хватит смелости, но он всегда поступает умно.

«Например, полетел спасать семью Этель», – предполагаю я.

– Меня чуть не стошнило. Пакет был уже наготове и все такое.

Отец ухмыляется.

– Ну, это пошло бы ему на пользу, если бы тебя стошнило. Однажды он летел с группой школьников домой после соревнований по борьбе, и по дороге двоих из них укачало. Джона был цвета горохового супа, когда вылез из самолета. Он не может вынести и звука того, что кого-то рвет.

– Жаль, что меня тогда не стошнило, – признаюсь я, делая глоток пива. Правда, это могло затруднить ему посадку самолета.

Тихий смешок отца щекочет мое ухо, когда он тушит сигарету в пустой банке из-под пива.

– Я поговорю с ним. Убедись, что он станет помягче с тобой. Но он не так плох, если узнать его получше. Ты можешь даже обнаружить, что он тебе нравится.

– Давай не будем увлекаться.

Отец идет к двери, собирая по пути пустые тарелки.

– В шкафу рядом с телевизором есть куча фильмов на случай, если тебе захочется что-нибудь посмотреть.

– Я, наверное, просто побуду здесь какое-то время, а потом тоже лягу спать. У меня все еще сбит режим. Но спасибо.

Взгляд Рена окидывает крыльцо.

– Сьюзан сидела здесь каждый вечер летом. Конечно, тогда это было намного приятнее. У нее была куча цветов в горшках и та большая плетеная штука. – Он улыбается воспоминаниям. – Она бы свернулась калачиком под одеялом, прямо как ты сейчас. Словно гусеница в коконе.

– Она делает это и дома. У нас есть небольшое солнечное крыльцо на задней стороне дома. Оно в четверть размера этого, но… оно милое. Уютное.

– Она все еще выращивает свои цветы и все такое?

Я хихикаю.

– Наш дом – это джунгли с шипами и лепестками. Еще у нее теперь есть цветочный магазин. Дела идут хорошо.

– Похоже, это как раз по ее части. – Отец поджимает губы, а затем удовлетворенно кивает. – Хорошо. Я рад это слышать. Ну… Доброй ночи, Калла.

– Доброй ночи.

Я чувствую желание добавить «папа» в конце, но меня что-то удерживает.

– О, и не обращай внимания на Джону. Ему нравится залезать людям под кожу.

Он мягко закрывает за собой дверь, оставляя меня одну.

– Словно чертову паразиту, – бурчу я.

И все же, если я не ошибаюсь, этот паразит помог сегодня вечером вытащить на поверхность немало правды.

Правды, которая была необходима, если у меня есть хоть какая-то надежда на воссоединение с отцом.

Глава 11

Я чувствую едкий привкус пота и спрея от насекомых на губах, когда приближаюсь к подъездной дорожке отца. Сердце колотится после интенсивного бега. Пока что сегодняшний день похож на вчерашний: тот же непреднамеренный ранний подъем, то же пасмурное небо, тот же тихий, лишенный жизни дом, если не считать аромата свежесваренного кофе – свидетельства того, что отец был здесь, но ушел, когда я высунула голову.

Только сегодня отношения между мной и Реном Флетчером не кажутся такими безнадежными, как вчера.

С другой стороны, я еще не начала разбираться в том, что чувствую по поводу этих телефонных разговоров между ним и моей мамой. Злость за Саймона – это точно. Хотя что-то подсказывает мне, что Саймон знает гораздо больше, чем то, что он позволил себе сказать в ту ночь на ступеньках крыльца.

Что, если бы эти звонки не начались? Что, если бы чувства между моими родителями не вспыхнули вновь? Решил бы тогда папа, что будет лучше для всех, если он отдалится?

Мой взгляд устремлен на зеленый «Форд Эскейп» по соседству, пока я, задыхаясь, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Я не слышала, как он приехал прошлой ночью. Джона, должно быть, вернулся домой после того, как я легла спать.

Я толкаю дверь на кухню.

И вскрикиваю при виде громадной фигуры внутри, наливающей кофе в дорожную кружку.

– Что ты здесь делаешь?

– А на что похоже?

Джона ставит наполовину полный кофейник обратно на конфорку. Он одет почти так же, как и вчера, только сменил черную рубашку на угольно-серую, хлопковый материал прекрасно облегает его плечи. Но джинсы все еще слишком свободны. Растрепанные светлые волосы убраны с лица все той же потрепанной бейсболкой «ВВС США».

– У тебя дома нет кофеварки?

– Рен каждое утро варит полный кофейник для нас обоих. Это наши будни. Я всегда заглядываю, чтобы наполнить свою кружку.

Я хмурюсь.

– Ты и вчера сюда заходил?

– Ага. – Джона поворачивается и прислоняется к стойке, устремив на меня свои красивые голубые глаза. – Ты была в душе.

Он подстриг бороду? Она все еще длинная и густая, но кажется менее запущенной, чем вчера. Или…

Я не знаю. Что-то в нем изменилось. Он выглядит не таким диким и отталкивающим.

Поднеся кружку к губам, он делает долгий глоток, его взгляд скользит по моему покрытому потом телу – облаченному в розовые шорты и майку, которые, как он утверждает, не оставляют простора для воображения, – и затем останавливается на моем лице.

– Спрей от насекомых действует?

Я не могу его прочитать, ни капельки, и это тревожит.

– Похоже на то, – отвечаю, внезапно почувствовав себя неловко. Что, вероятно, и было его целью.

Упрямо сжав челюсть, я прохожу к кухонной раковине.

– Агнес предупреждала тебя о воде, верно?

Моя рука замирает на полпути к губам.

– Что ты имеешь в виду? Она грязная?

Я не пила ее специально, но чистила зубы.

– Нет, она чистая. Но здесь у нас водопроводная система. Раз в неделю приезжает автоцистерна, чтобы наполнить большой бак на улице. Если ты израсходуешь его до приезда следующей машины, тебе чертовски не повезет.

– Это часто случается? Что вода заканчивается?

– Не с людьми, которые не забывают выключать кран, когда умываются, – говорит Джона, глядя, как из крана свободно льется вода.

Я опускаю руку, чтобы выключить его.

– Спасибо, что предупредил.

– Нет проблем.

Повисает молчание.

– Эти укусы выглядят ужасно.

Я чувствую его взгляд на тыльной стороне моих бедер, на раздраженных, зудящих красных пятнах, которые появились за ночь.

Мои щеки начинают краснеть.

– Со мной все будет в порядке.

Пол скрипит под тяжелыми шагами Джоны, когда он направляется к двери.

– Повеселись, играя в переодевания, или чем ты там занимаешься весь день.

И… полагаю, он снова стал придурком. Очень жаль, потому что на какое-то время мне показалось, что этот парень может мне понравиться.

– Повеселись, раздражая людей, или чем ты там занимаешься весь день.

Его низкий смешок вибрирует в моей груди, когда он исчезает за дверью. Я наблюдаю из окна, как Джона уверенно шагает по газону к своему внедорожнику, словно ему ни до чего нет дела.

– Ублюдок, – бурчу я.

По крайней мере, неприязнь, которую я испытывала к нему вчера, значительно притупилась. Теперь я просто слегка раздражена. Я наливаю себе полкружки кофе, а затем, с большой неохотой, тянусь в холодильник за жидким мелом, чтобы долить вторую половину.

Я хмуро смотрю на свежую коробку с надписью «Шелк», стоящую на полке в центре.

Сегодня утром ее там не было.

Это Джона оставил?

Я высовываю голову из двери и успеваю заметить, как его «Эскейп» выезжает с подъездной дорожки на главную дорогу и устремляется в сторону «Дикой Аляски».

Он что, вышел вчера вечером и купил мне молоко?

Быстрый поиск в гугле на моем телефоне показал еще один продуктовый магазин в городе. Думаю, у них должны быть такие заменители. Но все же, чтобы Джона хотя бы задумался сделать это для меня…

Я доливаю кружку до краев, разбавляя горький вкус, а затем делаю долгий, смакующий глоток.

Это не латте Саймона, но с этим можно жить, решаю я с небольшой, довольной улыбкой.

* * *

– Спасибо, что подвез.

Я захлопываю дверь такси, мой взгляд блуждает по небольшому сборищу рабочих впереди, их оранжевые жилеты развеваются на прохладном ветру, пока они катят тележки с грузами к самолетам.

– В любое время. Но ты же знаешь, что от твоего дома добираться не так уж и далеко, – говорит Майкл, прикуривая сигарету.

– Это ближе, чем я думала, – признаю я.

Тем не менее это заняло бы у меня больше получаса. Я наблюдаю, как виток дыма уплывает вверх.

– Тебе не стоит курить.

По крайней мере, он не делает этого, пока я в машине, иначе мне пришлось бы искать себе другого таксиста.

– Да-да. Я знаю. Я пытался бросить, – отмахивается Майкл безразличным тоном.

– Продолжай пытаться, пока не получится. Ради своих детей.

Он говорит о них достаточно, чтобы я поняла, что они ему небезразличны, несмотря на его жизненную ситуацию.

Машина начинает отъезжать, из окна высовывается рука Майкла с зажженной сигаретой, когда он отдает ленивый салют в мою сторону.

С тяжелым вздохом я вхожу в парадные двери «Дикой Аляски», а в животе неожиданно начинают порхать бабочки. Когда я была маленькой, представляла себе компанию отца внутри одного из этих громадных архитектурно-шедевральных терминалов аэропорта, подобных тем, которые я видела в телевизионных фильмах, с толпами людей, мечущихся во всех направлениях подобно маленьким черным муравьям, спешащих на очередной рейс, с чемоданами, которые волочатся следом. Однажды я спросила у мамы, так ли выглядит «Дикая Аляска». Она посмеялась.

– Нет, Калла. Она совсем не такая. Она довольно простая.

Поэтому я попыталась перестроить свое воображение и представить себе «простой» аэропорт с самолетами, пилотами и отцом за штурвалом. И не смогла.

Однако теперь, стоя в просторном вестибюле, рассматривая стены из искусственного дерева, темно-серый линолеумный пол, устланный состаренными лесо-зелеными дорожками, на которых виднеются десятки пыльных отпечатков ботинок; панели светильников над головой, расположенные на плиточном потолке в шахматном порядке; и единственное окно, большое, выходящее на взлетно-посадочную полосу, я наконец-то понимаю, что она имела в виду.

«Дикая Аляска» очень походит на мастерскую механика, в которую однажды попали мы с мамой, после того как странный свистящий звук, доносящийся из ее двигателя, прервал нашу поездку на выходные на Ниагару. Даже кулер с водой в углу, с его унылыми маленькими бумажными конусообразными стаканчиками, воткнутыми в диспенсер рядом с ним, до жути похож.

По крайней мере, здесь не пахнет моторным маслом. Я не могу описать аромат. Возможно, слабый отголосок сваренного кофе и влажного воздуха.

Открытое пространство заполнено рядами темно-синих кресел – типичных неудобных аэропортных сидений. По моим подсчетам, здесь вполне хватит места для тридцати человек. Сейчас все они пусты.

В дальнем конце, за одним из двух компьютеров, установленных на столе для приема клиентов, сидит стройная брюнетка с румяными щеками. Ее энергичный ястребиный взгляд оценивает меня. Когда она видит, что я ее заметила, то улыбается.

– Ты, должно быть, Калла. – Ее голос – с характерным американским акцентом, который я не могу определить, но понимаю, что она не с Аляски, – кажется, эхом разносится по открытому пространству.

Я не знаю, как к этому относиться.

Заставляю себя улыбнуться.

– Привет. Я ищу Агнес.

– Она в подсобке. – Женщина жестом указывает на дверной проем позади себя. – Кстати, я Шэрон.

– Точно. Агнес упоминала о вас на днях. Я дочь Рена, Калла. – Я укоризненно качаю головой, испытывая недовольство собой, пока подхожу. – Что мы только что выяснили.

Шэрон смеется и кивает на дверь.

– Проходи.

Только когда я обхожу стол, я замечаю баскетбольный мяч под рубашкой Шэрон. Мои глаза непроизвольно распахиваются.

– Это ребенок, да?

Она поглаживает свой вздувшийся живот.

– И весьма большой.

– Когда срок?

Потому что выглядит она готовой лопнуть.

– Еще восемь недель, а я уже так хочу, чтобы все закончилось.

– Не сомневаюсь.

Шэрон не выглядит старше меня. Она может даже оказаться моложе. Я изо всех сил стараюсь не поморщиться при мысли о том, что могу оказаться на ее месте. Может быть, через несколько лет возможность иметь детей покажется мне более привлекательной.

Например, лет через десять.

– Ну… удачи.

Я вхожу в дверь и попадаю в гораздо меньшую комнату, оформленную в том же устаревшем стиле: половина пространства заполнена картотечными шкафами разных размеров и оттенков серого металла, другая половина – тремя большими письменными столами. На стенах повсюду висят карты, а в дальнем левом углу находится небольшой кабинет с дверью, на которой висит золотая табличка с именем «Рен Флетчер». Он пуст.

За столом в углу сидит седовласый мужчина, нажимающий на клавиши громоздкого калькулятора ластиком на конце карандаша. Пыхтит принтер, и из него непрерывным потоком выплевывается полоска белой бумаги. Эта сцена прямиком из одного из тех пошлых старых фильмов, которые Саймон настоял, чтобы я посмотрела, только без густой дымки сигаретного дыма и стационарного телефона.

Агнес поднимает глаза от монитора, на кончике ее носа сидят очки, слишком узкие для ее круглого лица.

– Эй, Калла. Ищешь своего отца?

Она ничуть не обеспокоена тем, что я появилась здесь, но, похоже, ее вообще ничто никогда не беспокоит.

– Нет, вообще-то я хотела поговорить минутку с вами. Вы можете сделать небольшой перерыв?

– Я как раз думала о том, что мне нужно подлить кофе. – Агнес встает и захватывает зеленую кружку со своего стола, а затем красную, стоящую рядом с Человеком-Калькулятором. – Еще одну, Джеймс?

– Угу. – Он даже не поднимает глаз.

Она медлит.

– Здесь Калла.

Его рука останавливается на середине тычка, и кустистые брови приподнимаются, когда он смотрит на меня.

– Боже правый, ты – вылитая Сьюзан, – бормочет он, прежде чем устремить взгляд на лист перед собой. – Черт побери, где я остановился?

– Джеймс вне зоны доступа, как сказала бы Мейбл. – Агнес кивает в сторону двери. – Мы стараемся не сбивать его. Иначе он становится сварливым. – Она высовывает голову из-за угла. – Шэрон? Последи за диспетчерской связью, ладно? Рен должен скоро позвонить.

– Будет сделано! – отвечает щебечущая секретарша.

– Рен отправился в Сент-Мэрис, чтобы проверить, как идет ремонт здания вокзала.

Агнес ведет меня через другую дверь в комнату, как я догадываюсь, для персонала – длинный коридор с небольшой мини-кухней с одной стороны, прямоугольным столом посередине и эклектичной коллекцией из трех потрепанных диванов U-образной формы в дальнем конце, подушки которых потеряли форму от многолетней нагрузки. Журнальный столик перед ними завален изорванными журналами и плохо сложенными газетами.

Здесь, кажется, холоднее на несколько градусов. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться.

– Значит, этот парень помнит мою мать?

Кажется, она сказала – Джеймс.

– И тебя. – Агнес достает из кофеварки наполовину полный кофейник и наполняет обе кружки. – Джеймс приходит сюда каждую неделю, чтобы внести коррективы в документы «Дикой Аляски», уже сорок восемь лет. Можешь в это поверить?

Ого.

– И он не пользуется компьютером?

– Не-а. Только тем большим калькулятором и бухгалтерскими книгами.

– Вы шутите, да?

Агнес качает головой, в ее глазах отражается веселье.

– Так принято на Аляске?

– Так принято в «Дикой Аляске». – Она включает кран и начинает мыть грязную кружку, оставленную у раковины. Приклеенная к стене бумажка с надписью «Используешь – моешь» явно была проигнорирована. – По этой же причине твой отец до сих пор бронирует авиабилеты на клочках бумаги, которые мне приходится вылавливать из его карманов, и поэтому мы бронируем билеты только лично и по телефону. – Она хихикает. – «Дикая Аляска» отстает на несколько десятилетий, если ты не заметила.

– Я даже не смогла найти сайт, – признаюсь я. – Ни одного, на котором было бы хоть что-нибудь полезное.

– Да, это про наш сайт. – Агнес посмеивается, а затем закатывает глаза. – Ты не поверишь, сколько времени у меня ушло на то, чтобы убедить Рена, что у нас должен быть сайт. Он утверждал, что нам не нужно платить кому-либо тысячи долларов, потому что все на Аляске нас и так уже знают. В конце концов я уговорила его согласиться, и мы наняли одного дизайнера из Толедо. Он взял деньги, настроил адрес сайта, а потом больше ничего не сделал. Я охотилась за ним несколько месяцев, пока мои письма не начали возвращаться. – Агнес пожимает плечами. – Мы еще не успели найти кого-то нового.

– Вам не нужно платить кому-то. Вы можете сделать это сами.

Она фыркает.

– Я наконец-то разобралась, как составлять простое штатное расписание в Excel. Я знаю свои границы.

– А что насчет той девушки у входа. Шэрон?

– Шэрон умеет прекрасно общаться с клиентами. Ее сильная сторона в этом. То же самое с Максин. Сегодня ее здесь нет, но ты встретишься с ней в другой день.

– Ну… а как насчет Джоны?

– Джоны? – Агнес смеется. – Этот парень половину времени отказывается отвечать на звонки. Нет. Джона хорошо пилотирует самолеты, говорит всем, что делать, и решает наши проблемы. Он не хочет иметь ничего общего с компьютерами.

– Разве самолеты не работают с помощью компьютеров? – язвительно бормочу я.

Это объясняет его наручные часы.

– Что ж, ребят, возможно, я могла бы заняться вашим сайтом, пока я здесь, – предлагаю я, не подумав. – Имею в виду, я ничего не знаю о самолетах или чартерных компаниях, но уверена, что смогу разобраться.

Большинство из того, что я делаю для сайта «Калла и Ди», я делаю без посторонней помощи.

– Ах, это не так уж важно. В конце концов, мы дойдем и до него. Ты здесь всего на неделю. Ты должна посвятить это время знакомству со своим отцом.

Я полагаю, это правда.

Если он пробудет рядом достаточно долго.

Агнес выжимает губку для посуды и убирает ее сушиться.

– Мейбл не заходила сегодня утром?

– Нет. А что?

– О, просто спрашиваю. Я просила ее дать тебе немного пространства, но иногда она не очень хорошо слушает. В Бангоре не так много чего-то нового и волнительного. – Агнес улыбается. – А ты – нечто новое и волнительное. И иногда она может быть чересчур назойливой.

Разговор о Мейбл напоминает мне, зачем я вообще пришла сегодня утром в «Дикую Аляску». Я стесняюсь поднять эту тему и рискую сделать наш разговор неловким.

– Мне жаль по поводу прошлого вечера.

Агнес отмахивается от этого, как и мой отец.

– Мы прекрасно понимаем, как произошла эта неловкость и как она могла шокировать тебя.

Я наблюдаю за профилем Агнес, пока она спокойно вытирает просыпанные сахар и кофе со столешницы. Она действительно такая понимающая?

– Папа рассказал мне об отце Мейбл. Дерек, верно?

– Верно. – Ее щеки приподнимает тоскливая улыбка. – Я до сих пор помню первый день, когда он прибыл сюда из Орегона. Он был громким, неуклюжим новым пилотом, и я сразу же влюбилась в него. Мы поженились через год. – Она подходит к столу и садится напротив меня, в ее маленьких руках зажата чашка с кофе. – Когда нам позвонили и сказали, что он не вернулся, я сразу все поняла. Из-за тумана потребовалось два дня, чтобы найти его самолет. Я сидела вон на том диване, когда нам сказали, что его обнаружили. – Она кивает в сторону светло-голубого дивана, и в моем горле разбухает клубок эмоций.

– Это… ужасно.

В глазах Агнес мелькает боль, а затем так же быстро снова исчезает.

– Так и было. Но я всегда понимала, что такое возможно. Это касается любого из этих парней и тех условий, в которых они летают. За эти годы мы потеряли немало друзей. Я не могу сказать, сколько раз выводил меня из себя Джона. В любом случае… Я была благодарна за то, что Мейбл уже была со мной. Она – его частичка, которую я должна сохранить.

– Она часто спрашивает о нем?

Столько же, сколько я спрашивала маму о своем отце, когда была маленькой?

– Не так уж много. Иногда. – Агнес откидывается на спинку своего кресла, ее глаза блуждают по плиточному потолку. – Она так напоминает мне Дерека. Она такой же сгусток энергии, каким был он. Ей даже достался его хрипловатый голос.

– Забавно, как это бывает, правда?

Я чувствую на себе темный взгляд Агнес, когда провожу пальцем по деревянным завихрениям на столешнице, руками, которые, как клянется моя мать, идентичны рукам моего отца.

– Именно из-за смерти Дерека Рен принял решение навестить тебя в Торонто. Дерек уговаривал его съездить, а потом, после его смерти, Рен почувствовал, что обязан это сделать.

Разве он не чувствовал, что обязан это сделать ради меня?

Я отодвигаю эту горькую мысль в сторону.

– Потому что он винил в смерти Дерека себя. Он рассказывал мне.

Агнес издает неодобрительный вздох.

– Как ни крути, Рен умеет переиначивать несчастные случаи, чтобы свалить вину на себя. Либо Дерек не был достаточно опытен, чтобы проложить себе путь через эти горы, что означает, что Рен принял неверное решение, либо избежать этого было невозможно, и поэтому Рен должен был лететь на тот хребет. Это случается довольно часто во время перелетов, когда погода плохая. Пилоты принимают одну реку за другую и не поворачивают, когда должны, или поворачивают слишком рано. В любом случае Дерек должен был выжить. По мнению Рена, во всяком случае. Никто, кроме него, не воспринял это так. – Она колеблется, изучая меня. – Он так и не сказал мне, что отменил свою поездку к тебе, пока не стало слишком поздно. Если бы я знала, что он планировал, я бы настояла, чтобы он уехал. Я чувствую себя частично ответственной за то, что произошло между вами. Прости за это.

– Нет… Вы не имели к этому никакого отношения. Это был его выбор.

И, вероятно, его ошибка, но, возможно, это не так. Что бы случилось с нашей семьей? Оказался бы Саймон в стороне?

Сделала бы моя мать что-нибудь такое, чего не смогла бы вернуть назад?

Как бы выглядела моя жизнь сейчас, если бы отец приехал в Торонто?

Я тяжко вздыхаю.

– Хотела бы я, чтобы он мне рассказал. Даже если бы я и не поняла этого в то время, мне хочется думать, что в конце концов я бы смогла понять.

– Если тебе от этого станет легче, Рен этого не скажет, но я уверена, что он о многом сожалеет. Ты и твоя мать находитесь в центре большинства его сожалений. – Агнес встает и подходит к блоку шкафов у раковины. – Он может быть раздражительным человеком, я признаю. Он мало говорит и медленно реагирует на проявления чувств. Но дело не в том, что ему все равно. Это далеко не так. Просто иногда нужно смотреть очень внимательно, чтобы увидеть, как он это показывает.

Она встает на цыпочки, чтобы дотянуться до шкафа над раковиной, и начинает переставлять вещи, перебирая и перекладывая коробки и банки, в которых уже наведен порядок, в тишине раздается стук дверей о рамы.

Ей нужно быть все время занятой, как и моей маме.

По крайней мере, одна общая черта у них есть.

За последние два дня мне удалось медленно собрать воедино представление об отношениях Агнес и моего отца, и все же одно остается неясным.

– Так… вы с моим папой когда-нибудь… Я имею в виду, было ли время, когда вы двое были больше, чем просто друзьями?

Агнес занята висящим на стене планшетом и карандашом, что-то помечая, возможно, проводит инвентаризацию?

– Было время, когда я надеялась, что мы сможем стать чем-то большим.

– Но теперь нет?

Агнес отвечает не сразу, словно тщательно обдумывает свои слова.

– Теперь нет, – в конце концов говорит она.

Раздается стук в дверь, и мы обе оборачиваемся, чтобы увидеть Шэрон, заполняющую дверной проем, и ее беременный живот, еще более выраженный теперь, когда я могу видеть ее длинные тонкие ноги.

Глаза Агнес сверкают, когда замечают ее.

– Ты там как, держишься?

Рука Шэрон лежит на нижней части выпуклости, пока она ковыляет к холодильнику.

– Я писаю каждые двадцать минут, я все забываю, и эта изжога… ух. И Макс раздражает меня до чертиков.

– Макс – это отец ребенка. Он регулярно ездит в Ном, – объясняет мне Агнес, наблюдая за Шэрон, которая стоит перед открытым холодильником и с растерянным выражением изучает полки. – Он просто взволнован.

– И я очень взволнована появлением этого малыша на свет, – уверенно заявляет Шэрон. – Агнес, ты уже нашла кого-нибудь на замену мне и Максу?

– Джона проводит собеседование с новым пилотом на следующей неделе. Для приемной пока никого нет. Думаю, в ближайшее время это буду я, Максин и Мейбл. Если только я не смогу убедить Каллу остаться здесь подольше. – Она смеется. – Что скажешь? Подменишь Шэрон, когда они переедут обратно в Смежные континентальные штаты? Будешь больше времени проводить с отцом…

Она бросает это как приманку.

Отец рассказал ей о реструктуризации банка? Что я безработная и технически могла бы остаться подольше?

В любом случае мне интересно, почему Шэрон и Макс уезжают. Им не нравится Аляска?

– Вот почему я пришла сюда. Боже, эта материнская невнимательность! – Шэрон стонет. – Рен связался по рации. Он приземлится через десять минут.

– Хорошо. Наконец-то. – Агнес подзывает меня взмахом руки. – Пошли, Калла. Давай посмотрим, как прилетает твой отец.

* * *

Я крепко обхватываю себя, чтобы не замерзнуть от прохлады, опустившейся за последний час; сырой воздух и туманные облака намекают на приближающийся дождь. Радует только то, что комаров прибило к земле холодным ветром.

– Смотри! Он вон там! – Агнес указывает на небо, на маленькое пятнышко, быстро обретающее форму по мере его приближения. Она улыбается. – Мне никогда не надоедает смотреть, как эти парни возвращаются домой.

Признаюсь, я испытываю небольшое волнение, находясь на аэродроме, в окружении всех этих самолетов и в этой сюрреалистической действительности, осознавая, что они – это единственное средство для возвращения в цивилизацию. Это определенно отличается от того образа жизни, когда ты заходишь в метро или садишься в машину, чтобы добраться до места назначения.

– Мой папа каждый день куда-то летает?

– Нет, обычно он проводит свои дни на телефоне, сверяется со всеми пилотами и просматривает сводки погоды. Но за последнюю неделю он стал чаще подниматься в воздух. Я думаю, он пытается провести как можно больше времени в самолете, прежде чем ему придется отказаться от полетов.

Я хмурюсь.

– Что значит «отказаться»?

Агнес оглядывается вокруг нас.

– Скоро ему придется объявить о состоянии своего здоровья, и когда он это сделает, ему запретят летать. Он не сможет совершать полеты, пока будет проходить лечение. В сложившихся условиях он уже должен был сообщить об этом. Думаю, именно поэтому он совершает только одиночные рейсы. Так он не чувствует себя виноватым за нарушение правил, ведь там, наверху, под угрозой лишь его жизнь. – Агнес ненадолго замолкает. – Наверное, для него нет ничего хуже. Не иметь возможности летать, когда он захочет.

Я тихо наблюдаю, как пятнышко увеличивается в размерах.

– Он действительно любит летать.

– Больше, чем кто-либо, кого я когда-либо встречала, а на Аляске много пилотов, – соглашается Агнес. – Джеймс сказал, твоя бабушка была уверена, что Рен закричал, когда появился из утробы матери, именно потому, что не хотел, чтобы его ноги касались земли. И если кто-то и был рожден для жизни в небе, так это твой отец. – Она улыбается в раздумье. – Знаешь, мы всегда могли догадаться, когда ему звонила ты. Он улетал, никому не сообщая, куда направляется и когда вернется. Не отвечал ни диспетчеру, ни другим пилотам. – Она смеется. – Сводил нас всех с ума. Разумеется, он всегда возвращался в течение часа, но это все равно было безрассудно. В конце концов мы поняли, что это был его способ справляться.

– Когда он становился камикадзе?

– Когда находился в своем любимом месте, высоко в небе, вдали от всего, что он потерял на земле.

Я не могу понять, защищает ли Агнес выбор моего отца отпустить свою семью или пытается объяснить его. В любом случае, налицо явное искажение реальности. Он никогда не был жертвой.

– Он не обязан был нас терять. Небо Аляски – не единственное. Рабочих мест для летчиков везде хватает. Тихоокеанский северо-запад, Британская Колумбия, Альберта, Онтарио. Он потерял нас, потому что даже не попытался.

На мгновение Агнес замолкает, ее глаза концентрируются на приближающемся самолете, как бы взвешивая сказанное.

– Ты знала, что твой отец какое-то время жил в Колорадо?

– Э… нет. – Но я многого не знаю о папе, так что, думаю, мне не стоит удивляться. – Когда это было?

– Ему было двадцать один. Он поселился у своего дяди – брата твоей бабушки. Твои бабушка и дедушка были родом оттуда. Они переехали на Аляску за год до рождения Рена. В любом случае Рен никогда не выезжал за пределы штата. Он хотел посмотреть, как обстоят дела в Смежных континентальных штатах, прежде чем окончательно возглавить «Дикую Аляску». Так что он отправился туда и устроился на работу в поисково-спасательную команду. Здесь он летал с четырнадцати лет, и опыта у него оказалось более чем достаточно. Он получил три предложения за один день.

Пока он был там, он немного попутешествовал в том числе. Калифорния… Аризона… Орегон. Не помню, куда еще ездил. О, Нью-Йорк, на одни выходные. – Она смеется. – Он ненавидит этот город. Сказал, что не смог выбраться оттуда достаточно быстро. И даже после года жизни там он чувствовал себя гостем в чужой стране. Все было так по-другому. Люди были другими. Образ жизни был другим. Приоритеты были другими. И все происходило слишком быстро. Он ужасно тосковал по дому.

– И он переехал обратно на Аляску.

– У него не было особого выбора. Твой дедушка заболел, и ему пришлось лечь в больницу в Анкоридже. Поэтому Рен вернулся и занялся «Дикой Аляской». Он всегда знал, что так и будет, но это случилось гораздо раньше, чем он ожидал. Знаешь, ему было всего двадцать три года, когда умер его отец.

– Я не думала, что он был так молод.

– Это наверняка было трудно, но Рен не из тех, кто жалуется. Это место являлось для него непосильной ношей на протяжении многих лет. Твоя бабушка помогала, как могла. Но все равно это была большая ответственность. В некоторых случаях – за жизни людей. – Агнес зорко следит за приближающимся самолетом. – Жизнь здесь может показаться простой, но она нелегка, и она не для всех. Вода заканчивается, трубы замерзают, двигатели не заводятся, темнота стоит по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки несколько месяцев. На Крайнем Севере еще дольше. Здесь речь идет о том, чтобы еды и тепла хватило на всю зиму. Речь идет о выживании и приятном времяпрепровождении в компании людей, которые нас окружают. Дело не в том, чей дом самый большой, или у кого самая красивая одежда, или больше денег. Мы поддерживаем друг друга, потому что мы все в этом вместе.

И людям либо нравится такой образ жизни, либо нет; промежуточного варианта не существует. Такие люди, как Рен и Джона, понимают, что не могут оставаться в стороне слишком долго. А такие люди, как Сьюзан, ну… они никогда не могут согреться. Они сражаются с трудностями вместо того, чтобы принять их или хотя бы научиться приспосабливаться к ним. – Агнес приостанавливается, ее рот раскрыт, словно она раздумывает, стоит ли ей продолжать. – Я не согласна с выбором, который сделал Рен в отношении тебя, но знаю, что это никогда не касалось того, что он не заботился о тебе. И если уж тебе хочется винить людей в том, что они не попытались, то и этого предостаточно. – Агнес поворачивается ко мне и улыбается. – Или же ты можешь сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас, и не думать о том, чего ты не можешь изменить.

Я понимаю, о чем она. Что, возможно, крах брака моих родителей лежит не только на плечах моего отца, что, возможно, мама тоже никогда не пыталась, несмотря на то, что она утверждает обратное.

Маленький бело-черно-полосатый самолет приближается и снижается в небе, выравниваясь с короткой взлетно-посадочной полосой внизу, его крылья раскачиваются из стороны в сторону.

– Они всегда выглядят так нестабильно при посадке? – настороженно спрашиваю я.

– Зависит от встречного ветра. Не волнуйся. Рен может приземлить эту штуку даже во сне.

Я отвлекаюсь от растущего беспокойства, оглядывая площадку. Несколько самолетов, которые грузились, когда я приехала, уже закрыты и, похоже, готовы к отправке.

– Что везут эти самолеты? Я видела, как парни грузили коробки.

– Карго. Много-много посылок и другой почтовой корреспонденции в деревни.

– «Дикая Аляска» доставляет почту?

– О да. Мы заключили контракт с почтовой службой Америки на многие годы. Каждый день мы доставляем тысячи килограммов карго. Письма, онлайн-заказы, продукты питания, топливо. Химикаты для очистки воды. Две недели назад мы отправили два квадроцикла в Утки-агвик на «Шерпе»[18].

– Вау. Я и не представляла себе масштабов бизнеса, – признаюсь я с трудом.

Она понимающе кивает.

– Это довольно сложный процесс. Здесь, между всеми локациями, работает много людей. Раньше было еще больше, но конкуренты переманили у нас охотничьи лагеря и туристические компании. Даже частных разовых заказов, поступающих из Смежных континентальных штатов, становится все меньше и меньше. – Агнес фыркает. – Был день, когда Рен заставил меня прозвонить все наши линии, чтобы убедиться, что они работают, – телефоны были настолько безмолвны. Но… мы справимся.

Она говорит это почти беззаботно, но напряженность, которую я вижу в ее облике, говорит о том, что к этому нельзя отнестись легкомысленно. Агнес улыбается с уверенностью, когда видит беспокойство на моем лице.

– Тебе не о чем волноваться, Калла.

Мы молча наблюдаем, как колеса папиного самолета касаются гравия взлетно-посадочной полосы, дважды подпрыгнув, прежде чем приземлиться. Я следую за Агнес, пока она идет к тому месту, где остановился мой отец, направляемый тем же невысоким, коренастым парнем со светящимися палочками, что и в ночь моего приезда.

Папа выскальзывает из самолета с удивительной легкостью для пятидесятитрехлетнего мужчины. Мы подходим к нему, когда его ботинки ударяются о землю.

– Как все прошло? – спрашивает Агнес.

– Дождь все еще затекает в задний угол, а парни, похоже, больше заинтересованы в том, чтобы устроить себе обеденный перерыв, чем разобраться с этим. Придется через несколько дней послать туда Джону, чтобы он полаял на них. – Его мягкие серые глаза обращаются на меня. – Давно не спишь?

– С восхода солнца, – признаю я. Хотя солнца нет.

– На привыкание уйдет еще несколько дней.

– Как раз привыкну, когда мне будет пора возвращаться домой.

– Так обычно и бывает, – произносит папа, хмуро вглядываясь в небо, поскольку начинает накрапывать дождь. – Надеюсь, до этого времени у нас будет хорошая погода.

– Она приехала посмотреть на «Дикую Аляску» и понаблюдать, как ее отец управляет самолетом, – говорит Агнес, подмигивая мне. – Может быть, нам стоит поднять ее в воздух, чтобы она смогла увидеть больше, чем Бангор.

– Сегодня?

Мой желудок мгновенно сжимается от нервного напряжения. Одно дело – наблюдать за посадкой самолета. И совсем другое – запрыгнуть в него и улететь безо всякой психологической подготовки, вдобавок после моего последнего ужасающего опыта.

Отец, кажется, чувствует мою панику. Он смеется.

– Думаю, Джона мог нанести травму бедной девочке.

– С ней все будет в порядке. Вы с Джоной можете свозить ее на Бетти, – убеждает Агнес.

Я хмурюсь. «Бетти»?

– Не можем, – раздается позади голос рабочего, разгружающего самолет отца. – Бетти в ангаре.

Его взгляд устремляется к большому складу, где стоит бананово-желтый самолет. Рядом с ним разговаривают двое мужчин. Один из них высокий, седовласый и с пузом, другой – маленький человечек в джинсово-синем комбинезоне, держащий инструменты в руках. Механик, предполагаю я.

– Сонни! – гремит глубокий голос, отвлекая мое внимание налево, к надвигающейся на нас фигуре. – Ты не забыл припасы из холодильника?

– Черт, – шепчет парень на площадке – Сонни, предполагаю. Он украдкой бросает на меня взгляд, а затем убегает, и паническое выражение его лица свидетельствует о том, что он действительно забыл то, о чем говорил Джона.

– К северу от нас сильный встречный ветер и дождь. Лучше поспешить, – предупреждает папа вместо приветствия.

– Я буду в воздухе через пять минут. – Джона останавливается рядом со мной. – Я звонил в «Ривер и Ко» и потряс их дерево. Они сказали, что оплатят счет к концу недели.

Отец кивает.

– Хорошо. Это поможет. Я знаю, что они чертовски заняты, но это не повод не платить.

– Ага, заняты тем, что убеждают всех своих клиентов использовать Джерри, – ворчит Джона. – Если они не собираются платить вовремя, мы должны разорвать с ними отношения.

– Мы не можем позволить себе потерять их, – говорит Агнес с мягким предупреждением в голосе.

– Мы уже почти потеряли, – бросает в ответ Джона.

Отец устало вздыхает, будто они разговаривали об этом уже слишком много раз. Его взгляд снова устремляется в сторону ангара.

– Что с ней происходит?

– Джордж сказал, что сегодня было весело.

– Весело? Например?

– Точно не могу сказать. Просто не понравилось.

– Двадцать семь лет пилотирования самолетов, и все, что он может сказать, это «было весело»?

– Ты же знаешь, как Джордж относится к своим «чувствам». – Джона бросает на моего отца взгляд. – Кто знает. Может быть, он не потер три раза свою счастливую кроличью лапку перед взлетом. В любом случае скоро она должна пройти техосмотр, поэтому я поручил Барту провести полную проверку.

Наконец в моей голове мелькает что-то знакомое.

– Ты даешь имена всем своим самолетам, – медленно говорю я.

Папа говорит о них так, словно это настоящие люди – члены семьи.

Они оборачиваются, чтобы взглянуть на меня, и на лице моего отца медленно растягивается тоскливая улыбка.

– Разве было не… Беккет? – Я с трудом вспоминаю точное имя, поскольку сейчас на меня нахлынули воспоминания.

«Сегодня я летал с тем-то и тем-то на Северный полюс». Папа даже заставил меня попросить маму показать мне на карте, где находится Северный полюс. Очевидно, он находится на Аляске.

– Беккер. В честь Джорджа Беккера, геолога. Это один из «Биверов»[19]. – Теперь папа в полном восторге. – Твой дед называл самолеты в честь исследователей Аляски. У нас есть «Оттер»[20] по кличке Мозер. И Стоктон, и Тернер. Эти – «Пайперы»[21]. Несколько лет назад нам пришлось отправить Кука в отставку после того, как один из наших пилотов сбил лося во время посадки. Он был великолепен. – Мой отец отмахивается от моего недоумения. С именами и фактами он внезапно оживляется. – Берингу, в честь Витуса Беринга, сейчас делают капитальный ремонт двигателя. Хм… – Папа почесывает тонкий слой щетины на подбородке. – Не могу поверить, что ты это помнишь.

– Я тоже. – А еще я забыла, как легко разговаривать с отцом, когда речь заходит о самолетах. – Значит, Бетти тоже была исследователем?

Все трое усмехаются.

– Возможно, я немного отклонился от курса, – признается папа с виноватой улыбкой. – Сейчас у нас есть Бетти, она находится в ангаре. А это Вероника. Она «Цессна». Она – моя особенная девочка. – Он стучит костяшками пальцев по самолету, на котором только что прилетел, затем указывает на более крупный оранжево-белый самолет неподалеку. – Вот этот – Арчи. – Отец делает паузу, выжидающе глядя на меня.

– Не надейся, Рен. Сомневаюсь, что она когда-нибудь читала хотя бы комиксы, – вклинивается Джона, и я чувствую эту снисходительную ухмылку на его кустистом лице, хотя и не вижу ее.

Это единственный раз, когда ему не удастся одержать надо мной верх. Я прохожу мимо самодовольного ублюдка и останавливаюсь перед белым самолетом с темно-синим носом и рядом портальных окон по обе его стороны.

– Так это и есть Джагхед, значит? – Я украдкой бросаю взгляд на Джону, чтобы увидеть удивление в его льдисто-голубых глазах. На меня накатывает волна триумфа, и я позволяю самодовольной улыбке расцвести на моем лице.

Я ни за что на свете не признаю, что не только никогда не держала в руках ни одного комикса – потому что они бессмысленны, а я не семилетний мальчик, – но и не смогла бы назвать ни одного персонажа комиксов «Арчи», включая его однофамильца, если бы не «Нетфликс».

Главное, я доказала, что Джона неправ, и испытываю слишком большое удовлетворение из-за такой мелочи.

Отец подходит к Джагхеду и проводит рукой по его синему носу.

– Он – рабочая лошадка нашей школьной спортивной команды. Он делает очень много перелетов между деревнями в течение года, возя детей на игры.

– Ученики летают на все свои игры?

– Ты бы видела бюджеты школьных поездок. – В глазах отца появляется знакомая улыбка. – Здесь совсем другой образ жизни.

– Говоря о бюджетах… Джеймс подсчитал, сколько мы потеряли, когда оказались лишены возможности летать на прошлой неделе, – говорит Агнес низким, серьезным тоном. – Тебе нужно кое-что узнать.

Легкость исчезает с лица папы, когда он торжественно кивает.

И во мне нарастает беспокойство.

Сначала небрежный комментарий Агнес о конкуренции, а теперь это. У «Дикой Аляски» проблемы с деньгами? Плохо, что у отца проблемы со здоровьем, но неужели теперь и о бизнесе он должен беспокоиться?

Возвращается Сонни, неловко спешащий по тротуару к ожидающему его самолету, его короткие руки обнимают внушительных размеров белый пенопластовый холодильник.

– Только один, да, Джона?

– Ага. Отлично. Я полетел, – объявляет Джона, делая первые шаги к самолету, будто нехотя.

– Почему бы тебе не взять с собой Каллу? – неожиданно произносит Агнес.

Я не могу удержаться от того, чтобы не бросить на нее взгляд.

– Нет, спасибо.

Она спятила? Будто я когда-нибудь еще сяду в самолет с Джоной одна.

Он усмехается, надевая солнцезащитные очки, скрывающие его тяжелый взгляд от моих глаз.

– Все в порядке. Может, Рен научит тебя водить, пока меня не будет. – Он разворачивается и идет к самолету.

– Удачного полета! – кричу я, и моя кровь кипит от раздражения. «Дерьмоголовый».

– Обязательно отзвонись, когда приземлишься, – добавляет Агнес.

– Всегда так делаю.

– Не затягивай с этим. – Она похожа на заботливую мать, которая просит своих детей отмечаться.

– Ага.

Агнес тихонько вздыхает – единственный признак того, что она может быть разочарована им, – а затем снова поворачивается к нам.

– Почему бы тебе не сходить поговорить с Джеймсом, а я свожу Каллу в город, чтобы купить «Бенадрил» от укусов. Похоже, у нее началась аллергия.

– Было бы здорово. – Я сопровождаю это почесыванием руки.

– Ага. – Отец задумчиво хмурится. – Что он имел в виду, когда говорил о вождении?

Его взгляд блуждает по парковке, несомненно, в поисках его грузовика.

Я вздыхаю.

Спасибо большое, Джона.

Глава 12

– Как насчет «Досуг в поисках дикой природы». Неплохо звучит, а?

– Да, неплохо, – отвечаю я, просматривая сайт «Аляска Авиатор».

Они называют себя лучшей компанией чартерных самолетов на Аляске. Не знаю, правда ли это, но предполагаю, что любой турист, планирующий поездку сюда, поверит им на слово.

Перечислено все, что я захотела бы узнать: их история, типы самолетов, экскурсии, пилоты. Данные о безопасности, цены, рекомендации по проживанию и лагерям – список можно продолжить. И у них есть доказательства в фотографиях! Галерея живописных пейзажей и дикой природы Аляски, снятых в любое время года, предназначенная для того, чтобы завлекать людей.

Если бы я была туристкой, желающей заказать экскурсию, компания «Аляска Авиатор», скорее всего, оказалась бы в начале моего списка. А если не они, то одна из десятка других компаний, которые я просматривала последние несколько часов, сидя на шатком стуле на крыльце.

«Дикая Аляска» по результатам поиска находилась далеко внизу экрана и не предложила мне никакой информации, кроме перечня каталогов.

– Ты не слушаешь меня, да? – бросает Диана.

– Слушаю! Клянусь, – вру я. – Думаю, это здорово. Только это превратится в «Как растянуть один выходной образ на всю поездку в дикой природе», если я не достану остальную одежду. Хотя это было бы полезно для походников, – добавляю я полушутя.

– Ты до сих пор не получила свои чемоданы? Это безумие.

– Должны прибыть сегодня. Надеюсь.

– Хорошо, значит, у тебя будет четыре дня, чтобы что-то насобирать.

– Думаю, да.

– Калла! В чем твоя проблема? Тебе как будто все равно.

– Я не знаю. Думаю, я устала. Я приняла «Бенадрил» от этих укусов, и от него меня клонит в сон. – Я морщусь, осматривая огромные красные пятна на икрах. – Но не думаю, что он работает. Моя кожа такая же горячая.

– О… это нехорошо. Надеюсь, это не превратится в целлюлитис.

– Целлюлит чего?! – панически взвизгиваю я.

– Не целлюлит. Целлюлитис. Это инфекция. Возьми ручку и нарисуй круг по внешнему краю. Если краснота распространяется за его пределы, то, скорее всего, тебе необходимы антибиотики.

– Откуда ты это знаешь?

– Привет, мы знакомы? Моя мама – медсестра.

– Точно, – вспоминаю я.

– Но я уверена, что с тобой будет все хорошо. Вероятно, потребуется принять одну-две дозы, и тогда ты будешь в полном порядке. О! Я тут подумала, что мы могли бы сделать пост о…

Мое внимание ослабевает, пока Диана болтает что-то о косах викингов и горячих источниках. Правда в том, что отсутствие моего энтузиазма вряд ли связано с отсутствием одежды или антигистаминными препаратами. Просто сейчас «Калла и Ди» кажутся такими… банальными.

– А как насчет йети? – неожиданно спрашивает она, мгновенно вовлекая меня в разговор.

– А что с ним?

Диана уже посвящена в ужасные подробности моей первой и второй встречи с Джоной, через переписку, изобилующую словами из трех букв и надеждами на неудачную сексуальную встречу с диким животным.

– Я не знаю. Может быть, мы сможем провести второй тур «От лесоруба к джентльмену». Издание на Аляске.

Я фыркаю.

– Чтобы обнаружить в нем хоть что-то джентльменское, потребуется гораздо больше, чем ножницы, поверь мне. К тому же, я думаю, ему нравится этот образ.

Наверняка. Иначе зачем бы он себя так запустил?

– Дерьмо. Мне нужно идти. Говяжья палочка машет мне рукой, – бормочет Диана. – Будто я его личный секретарь или что-то в этом роде.

– Он действительно владеет фирмой, – напоминаю я ей. Тот факт, что босс Дианы живет за счет длинных, тонких мясных обрезков, которые можно найти на прилавках магазинов, ничего не меняет.

– Боже, мне нужно найти новую работу. Поговорим потом, – произносит она торопливым шепотом и кладет трубку.

Я снова вставляю наушники, включаю музыку и возвращаюсь к своим исследованиям, неохотно жуя сэндвич с ветчиной, который сделала на обед, пока читаю о конкурентах «Дикой Аляски», но в итоге решаю, что бутерброд – это не то, чего мне хочется. Поэтому я иду в дом, чтобы взять себе тарелку хумуса с морковью и стакан приготовленного зеленого смузи.

Я захожу обратно через раздвижную дверь.

И вскрикиваю. На столе сидит енот, который деловито раздвигает лапами ломтики хлеба.

– Кыш! Пошел! – кричу я, ожидая, что он выскочит через приоткрытую дверь на крыльце, через которую наверняка и пробрался.

Но он просто смотрит на меня своими глазами-бусинками, а затем возвращается к бутерброду.

Я пинаю стоящий рядом пластиковый контейнер.

– Убирайся отсюда!

Енот что-то стрекочет мне в ответ, этот странный пищащий звук действует мне на нервы.

А потом он бросается вперед.

Я делаю несколько спотыкающихся шагов назад, роняя с тарелки половину еды на пол и проливая свой смузи на джинсы, пока пытаюсь от него увернуться.

Енот временно отвлекается на катящуюся морковку, подхватывает ее своими проворными лапами, переворачивая то так, то эдак.

Отличаются ли аляскинские еноты от енотов из Торонто?

Нападет ли этот?

В углу стоит веник. Я кладу тарелку и стакан на ближайшую поверхность и хватаюсь за соломенную ручку, крепко сжимая ее двумя руками, готовясь замахнуться.

– Бандит! – зовет глубокий голос.

Енот встает на задние лапы и поворачивается, приостанавливаясь, чтобы прислушаться.

– Бандит! Иди сюда!

Он убегает, протискиваясь через приоткрытую дверь на крыльце. С по-прежнему зажатым в руках веником я смотрю, как животное рысью пересекает лужайку в сторону Джоны, чтобы остановиться всего сантиметрах в тридцати от него. Енот встает на задние лапы и тянется вверх.

– Эй, приятель. У тебя возникли неприятности? – Джона ласково почесывает голову зверя, на что тот возбужденно стрекочет в ответ.

– Ты, должно быть, шутишь! – Мое лицо искажается от ужаса, когда до меня доходит осознание. – Он твой питомец?

– Нет. В штате Аляска запрещено держать енотов в качестве домашних животных, – совершенно серьезно говорит Джона.

– Так кто же он? Потому что он точно похож на домашнее животное.

– Он енот, который любит тусоваться около моего дома. – Взгляд Джоны сужается при виде веника в моей руке. – Что ты собиралась с этим делать?

– Прогнать его отсюда, пока он меня не укусил.

– Он не укусит тебя, если ты не дашь ему повода.

Я вспоминаю Тима и Сида, их горбы, пока они снуют по подъездной дорожке после рытья в костях и упаковках из-под гнилого, вонючего мяса, и меня передергивает.

– Ты же знаешь, что они переносят болезни, да?

Джона похлопывает енота в последний раз, прежде чем снова встать во весь рост.

Енот убегает прочь.

– С Бандитом все в порядке.

– Ты дал ему имя.

– Ага. Знаешь, из-за черной маски вокруг…

– Я поняла, – перебиваю я. – Очень оригинально.

Но в то же время подходяще.

– Он украл мой сэндвич.

Джона пожимает плечами.

– Тогда не бросай свой сэндвич валяться там, где енот может его украсть.

– Я его не бросала. Он лежал на тарелке, на столе, в сторонке. Енот пробрался сюда. И из-за него я пролила на себя весь свой коктейль. – Я показываю рукой на джинсы, покрытые густой зеленой жидкостью.

Мои носки промокли насквозь.

Глаза Джоны искрятся весельем.

– Не будь такой неуклюжей в следующий раз.

Я бросаю на него злобный взгляд – почему он вообще здесь? Я думала, он работает! – а затем, собрав свою растерзанную еду и посуду, направляюсь в дом, чтобы переодеться в единственную чистую одежду, которая у меня осталась, и съесть банан.

Когда я возвращаюсь, Джона сидит на моем месте. К счастью, енота не видно.

– Что это? – спрашивает он, кивая в сторону моего макбука.

– Компьютер.

Джона бросает на меня тяжелый взгляд.

– Зачем ты просматриваешь сайты чартерных компаний?

– Потому что хочу узнать больше о конкурентах моего отца.

– Для чего? Ты вдруг заинтересовалась семейным бизнесом? – бурчит он.

– Нет, – ехидно отвечаю я, откусывая банан. – Но я заметила, что у «Дикой Аляски» нет сайта, и я думаю, что это огромная ошибка. В наше время у каждого есть свой сайт. У шестнадцатилетней девочки из нашего района, выгуливающей собак, есть сайт и возможность оплаты через интернет. Это самый простой способ продвижения себя на рынке.

Джона откидывается назад, его ноги широко расставлены, а руки сложены на груди. Он устраивается в моем стуле поудобнее.

– Нам не нужно выходить на рынок к сельским жителям, они все нас знают. То же самое с нашими контрактами на доставку и со школами.

– Да, но как насчет туристов? Агнес сказала, что вы теряете деловые контакты.

– Ага, теряем, – признает Джона. – Но веб-сайт этому не поможет.

Я сажусь на другой стул. Он шатается под моим весом из-за неровных металлических ножек.

– Если бы я прилетела на Аляску и захотела осмотреть достопримечательности или слетать в другой город, я бы даже не узнала о «Дикой Аляске».

– Разумеется, узнала бы. Мы внесены во все крупные туристические страницы Аляски. И мы есть в справочнике.

– Да, но там нет никакой информации. Ничего о том, какие у вас есть самолеты, каковы ваши правила и политика возврата, ваше расписание полетов, сколько это будет стоить…

– Мы рассказываем все это, когда заказчики звонят, – говорит Джона так, будто это должно быть очевидно.

Совершенно не понимая, о чем я.

– Джона, может быть, здесь все так и делают, но если вы пытаетесь привлечь людей из Смежных континентальных штатов – или как ты их там называл – или из других частей света, этого недостаточно. Люди не звонят в компании, пока не сузят свой круг выбора. Люди ненавидят разговаривать по телефону. Я не разговариваю по телефону даже со своими друзьями, если у меня есть такая возможность. Все заходят в интернет, гуглят то, что ищут, выбирают два-три лучших варианта, а затем звонят. Большинство людей не звонят, даже если у них есть вопросы, а пишут на электронную почту.

– Значит, они могут написать нам на почту.

– И как же они найдут адрес? На вашем сайте ничего нет. И они не собираются разыскивать его в каком-то справочнике, поверь мне. – Я продолжаю, потому что кажется, что Джона слушает меня. – Многие люди заказывают билеты онлайн, распечатывают квитанцию и приходят. И если поблизости есть другие чартерные компании, у которых есть веб-сайт и вся эта информация, фотографии самолетов и видео о полетах, чтобы облегчить им выбор, люди пройдут мимо «Дикой Аляски». И честно? Если я плачу за поездку на Аляску, а затем выкладываю еще больше денег, чтобы увидеть горы и дикую природу или слетать в лагерь, то я не буду работать с компанией, которая не в состоянии даже сделать себе элементарный сайт.

Не то чтобы у меня были конкретные данные, подтверждающие сказанное мной, но это все основано на здравом смысле, не так ли? Я имею в виду, это все знают, правда же?

Джона, похоже, все еще сомневается.

– Слушай, допустим, я Джон Смит из Арканзаса и хочу приехать на Аляску поохотиться. Я никогда не был здесь раньше, поэтому поискал охотничьи лагеря на Аляске и нашел этот. – Я привстаю, чтобы подтащить свой стул поближе и дотянуться до ноутбука.

Джона не предпринимает никаких усилий сдвинуться с места, заставляя меня облокотиться на его бедро, чтобы достать до компьютера. Я перехожу на вкладку с лагерем, появившуюся на самом верху поисковой строки.

– И когда я нажимаю на «как сюда попасть», то попадаю на сайт «Аляска Авиатор».

– Потому что у них с ними договор. У нас то же самое с «Ривер и Ко».

– Это те, которые не платят по счетам вовремя? – Я наклоняюсь вперед, переходя на их страницу, и случайно задеваю Джону коленом. – Извини, – говорю я. – В качестве вариантов для путешествия туда у них есть «Дикая Аляска» и «Аляска Авиатор».

Я постукиваю по экрану полированным кончиком ногтя, чтобы доказать это, снова задевая колено Джоны. Он не отодвигается.

– Поэтому, когда Джон Смит планирует свою поездку, «Аляска Авиатор» уже выглядит для него привлекательнее, потому что ему не с чем сравнивать, а он должен принять решение, находясь в Оклахоме.

– Я думал, ты сказала Арканзас.

– Неважно. Дело в том, что «Дикая Аляска» привлекла бы его только в том случае, если бы она была намного дешевле.

– Они довольно равноценны.

– Ну, тогда догадайся, с кем Джон поедет на охоту. – Я откидываюсь на стуле, чувствуя удовлетворение от того, что доказала свою точку зрения. – Может быть, проблема не в «Ривер и Ко». Возможно, они не рекомендуют этим туристам летать с другими парнями. Но может быть, туристы едут к ним, потому что их легко выбрать.

Пронзительный взгляд Джоны давит на меня, его обычное холодное, безразличное выражение сменяется любопытством.

– Ты знаешь, как его сделать? Создать сайт, я имею в виду.

– Ага. Я почти полностью создала этот. – Я наклоняюсь вперед, чтобы открыть вкладку «Калла и Ди».

– Он розовый.

Я закатываю глаза.

– Это все эстетика. Для «Дикой Аляски» я бы что-нибудь другое придумала.

– За четыре дня?

– Ага. Думаю, я успеваю. Простенький, во всяком случае. – Я пожимаю плечами. – Чем еще я могу здесь заниматься?

Джона медленно кивает, его брови хмурятся в раздумье.

– Он не будет стоить сильно дорого?

– Нет. Я использую ту же платформу вебконструктора, которая использовалась для этого сайта. Это почти бесплатно. И у меня есть фотоаппарат, так что я смогу сделать несколько снимков. Я не профессионал, но у меня вполне пристойно получается. Я фотографировала это. – Я нажимаю на пост, в котором, как я помню, много пейзажей.

– «Блестки в городе», – читает Джона вслух.

– Забудь про название и смотри на картинки.

– Кто это? – Он кивает на Диану, позирующую в Хай-парке, ее короткая юбка с блестками цвета румянца идентична по оттенку цветущим вишневым деревьям позади нее.

– Моя лучшая подруга.

– Проклятье.

– Ладно. Отлично. Значит, тебе нравятся стройные блондинки. Сюрприз, сюрприз, – ворчу я. – Но взгляни на фото.

– Эта юбка едва прикрывает ее задницу.

– Джона! – Я хрипло смеюсь, а затем шлепаю его по груди, отмечая, насколько она твердая и выпуклая под моими пальцами. – Забудь о Диане и ее короткой юбке. Я хочу показать, что у меня неплохо получается фотографировать. И в любом случае это будет лучше, чем то, что есть сейчас, а именно – ничего.

Его глаза искрятся весельем, когда он смотрит на меня, и я чувствую, как мой рот кривится в глупую ухмылку в ответ, даже несмотря на то, что я слегка раздражена.

– Ты не воспринимаешь меня всерьез.

– Воспринимаю. Клянусь. – Его рука приземляется на мое колено, быстро, но крепко сжимает его, а затем он снова откидывается на спинку стула. – Так что вперед и сделай это.

– Правда? – Я не могу скрыть удивления.

Джона пожимает плечами.

– Ты приводишь хорошие аргументы. Я все еще не знаю, покупать ли мне то, что ты продаешь, но это не повредит.

– Может, мне сначала спросить у папы?

– Не-а. Просто сообщи ему, что ты делаешь сайт. Он будет счастлив.

– Ты так думаешь?

– Шутишь? Его ребенок проявляет интерес к «Дикой Аляске».

Я бы назвала это не столько интересом к «Дикой Аляске», сколько желанием ощущать себя полезной и занять себя чем-то. Но я держу это при себе.

– Что ж… тогда хорошо.

– Отлично, – решительно кивает Джона. – Мы с тобой можем заняться этим вместе.

Ого. Подождите-ка.

– Мы? – Мои глаза распахиваются.

– А как ты собираешься добавить все эти данные про самолеты, историю «Дикой Аляски» и все такое? Думаешь, сможешь во всем этом разобраться? За четыре дня? И я знаю об этих местах все, что только можно знать.

– Ты прав. Думаю, так и есть.

Я и Джона работаем вместе над веб-сайтом для «Дикой Аляски»?

– Это будет интересно, – бормочу я себе под нос.

Его губы изгибаются в ухмылке.

– Почему ты так говоришь?

– Из-за того, что ты… это ты.

– А ты – это ты, – отвечает Джона, добавляя более мягко: – За исключением того, что на самом деле ты умная. Я в шоке.

– Заткнись.

Внутри меня вспыхивает искорка удовлетворения. Джона считает меня умной.

Он вздыхает, глядя на свои сложенные руки.

– Ладно, ладно. Послушай. Мы начали не с той ноги, и это на моей совести. Да, я могу признать это, когда я веду себя как осел.

– Так… это, типа, перемирие или что-то вроде того?

Способен ли Джона быть вежливым?

– Или вроде того.

Он смотрит на часы, а затем встает со стула. Когда он направляется к двери, ведущей с крыльца, его тяжелые ботинки стучат по половицам.

– Мой папа сказал тебе быть помягче со мной, да?

– Не-а.

Я не верю в это, тем более, отец предупредил, что скажет Джоне вести себя поприличней. И что-то заставляет меня думать, что они слишком близки, чтобы Джона отмахнулся от папиной просьбы.

– Эй.

Он задерживается в дверях.

– Что?

– Что ты знаешь о диагнозе моего отца?

Папа ясно дал понять, что не хочет, чтобы я поднимала с ним эту тему, а Агнес уже и так рассказала все, что знает.

Поэтому единственным человеком, которого можно спросить, остается Джона.

Его плечи опускаются с тяжелым выдохом.

– Я знаю, что у него рак, и он не хочет говорить об этом, пока ты здесь.

– Как ты думаешь, что это значит?

– Что у него рак, и он не хочет говорить об этом, пока ты здесь, – повторяет Джона совершенно серьезно.

Я закатываю глаза у него за спиной.

– Но он не сказал, насколько все плохо?

Наступает долгая пауза.

– Он спросил меня, не хочу ли я купить у него компанию, – признает Джона, почти неохотно.

Меня охватывает удивление.

– Он думает о продаже «Дикой Аляски»?

– Он взвешивает варианты. Он сказал, что, возможно, захочет уйти на пенсию.

Мой отец на пенсии? Ему всего пятьдесят три. Но опять же, он управляет этим местом с двадцати лет. Может быть, спустя тридцать лет ему наконец-то надоело. Только что он будет делать?

Останется на Аляске?

Или он готов наконец попробовать что-то новое?

– Что ты ему ответил?

Джона смеется.

– У меня нет таких денег. К тому же я не хочу торчать за письменным столом целыми днями следующие тридцать лет. Мне нравится то, как обстоят дела сейчас.

Но несмотря ни на что, я сказал ему, что буду управлять «Дикой Аляской» столько, сколько ему понадобится.

Точно так же, как отец заменил моего деда, когда тот начал лечение.

Я сглатываю растущий в горле ком.

– Очень мило с твоей стороны, что ты готов это сделать.

– Ага, ну, для меня Рен – семья. Нет ничего, что бы я не сделал для него. – Джона убирает хрипотцу из своего голоса.

Моя грудь сжимается от редкого намека на эмоции.

– Ты думаешь, он справится с этим?

– Я думаю… что если у тебя есть возможность остаться подольше, то тебе стоит это сделать.

– Я могу, – выпаливаю я, не подумав.

Джона оборачивается и смотрит на меня, его брови вопросительно изогнуты.

Я пожимаю плечами.

– Меня сократили, поэтому сейчас у меня нет работы, ради которой мне нужно возвращаться домой.

Его взгляд блуждает по моему лицу.

– Тогда тебе стоит остаться еще на неделю или две. Или даже дольше, если ты сможешь отрастить парочку яиц и разобраться с тем, как здесь все устроено.

Я одариваю Джону безучастным взглядом.

Но на его лице нет и намека на юмор.

– Поверь мне, Калла, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, если не сделаешь этого.

Он звучит так решительно.

Связано ли это с сожалениями из его собственного прошлого, с его отцом?

И что это вообще может означать? Целый месяц в Бангоре на Аляске?

Разве мой отец не будет против того, чтобы в доме так долго находился гость?

Взгляд Джоны скользит по мягкому розовому кардигану, который я накинула на себя.

– Я позвонил в Анкоридж, чтобы проверить твои вещи, прежде чем вернуться домой. Похоже, у них механическая проблема с самолетом. Сегодня твои чемоданы не привезут.

Я издаю стон.

– Серьезно?

– Смирись с этим.

Он оставляет меня в недоумении, выходит за дверь и идет через лужайку к своему дому, слегка покачиваясь.

* * *

Дверь в кухню со скрипом открывается, и я оглядываюсь через плечо, чтобы успеть заметить, как отец переступает порог.

– Долгий день, а?

Он был на работе почти четырнадцать часов.

– Они все такие. – Он с усталым вздохом бросает на столешницу бумаги, а затем трет глаза. – Пахнет чем-то вкусным.

Я высыпаю в миску горсть кусочков перца.

– Я готовлю нам ужин. Куриный греческий салат с домашней заправкой.

Его нужно разливать по бутылкам и продавать как жидкое золото за те деньги, в которые мне обошлись основные ингредиенты плюс проезд на такси.

– Будет готово через пять минут. Надеюсь, тебе нравятся маслины.

– Это… Ага. Разумеется, нравятся. – Повисает долгая пауза, и я чувствую на себе папин взгляд. – Спасибо, Калла. Это мило.

– Ничего особенного.

«Это просто первая еда, которую я приготовила для нас двоих», – думаю я с небольшой улыбкой. Одна из тех, казалось бы, незначительных и несущественных вещей в жизни, которую я, вероятно, буду помнить до конца своих дней.

– Как прошел твой день?

Мне не терпится рассказать ему о плане создания сайта для «Дикой Аляски».

Я отчаянно хочу спросить папу, действительно ли он подумывает об отставке.

С чего именно мне начать?

По ступенькам крыльца раздаются быстрые шаги, и через мгновение дверь распахивается. Мейбл врывается с широкой ухмылкой на лице, запыхавшись, словно по подъездной дорожке она бежала.

– Как раз вовремя!

– Привет, малая. – Лицо отца мгновенно смягчается улыбкой. – Что у тебя там?

– Мое фирменное. – Она держит стеклянное блюдо, покрытое фольгой, в руках, обтянутых рукавицами, и объявляет с драматическим размахом и энергией, которая, кажется, мне не снилась и в самый дикий мой день: – Самая сырная, самая сочная, самая вкусная паста, которую вы когда-либо ели. Только что из духовки. – Поставив блюдо на стол, она снимает фольгу, позволяя длинным нитям сыра повиснуть в воздухе. – Наконец-то я довела ее до совершенства!

Моя пищеварительная система взорвется, если я съем это.

– Вау. И здесь достаточно, чтобы кормить меня неделю, – смеется отец. Он объясняет мне: – Мейбл открыла в себе страсть к кулинарии. В последний год она много экспериментировала на кухне, используя меня как подопытного кролика. Я думаю, это уже… восьмая неделя, как ты это делаешь?

– Девятая, – гордо поправляет Мейбл. – Но это именно то, говорю тебе.

– Девятая неделя подряд сырной пасты.

Отец бросает на меня пристальный взгляд, и я давлю в себе смех, даже несмотря на явную обиду, которую чувствую внутри. Эта невежественная двенадцатилетняя девочка влезла в одну из немногих ночей, которые я провожу со своим отцом. Я не живу через дорогу. Я не могу просто так рысить по подъездной дорожке с обедом в руках, когда захочу. Это я должна была приготовить для него ужин.

Ей всего двенадцать, и я сомневаюсь, что она ворвалась к нам со злыми намерениями, и все же я не могу не обижаться на нее прямо сейчас.

Однако это объясняет пустой холодильник. И то, как мой отец при этом выживает.

– Калла, подожди, пока не попробуешь это. – Мейбл достает из шкафа три тарелки.

– Я бы очень хотела, Мейбл. Но у меня аллергия на молочные продукты, – объясняю я с извиняющейся гримасой.

– Правда? Вот отстой. Так что же ты будешь есть? – Мейбл заглядывает в мою миску. Ее нос морщится. – Ох. Хорошо, что я приготовила для нас ужин.

Я хмурюсь.

– Почему?

– Потому что Рен отчаянно ненавидит овощи. Особенно салат.

Мой отец кривится.

– Я думаю, что «ненавидеть» – это слишком сильно сказано, Мейбл…

– Нет, не сильно. Мама называет его «Малыш Рен», когда он приходит на ужин, потому что ей приходится разрезать овощи на крошечные кусочки и прятать в соусе, чтобы он их съел. – Она ухмыляется, доставая из ящика сервировочную ложку.

Значит, ранее он просто был вежлив. Теперь, когда я думаю о вчерашнем вечере, то вспоминаю, что на его тарелке не было ни гороха, ни моркови.

Отец вздыхает, а затем одаривает меня виноватой улыбкой.

Зачерпнув щедрую порцию пасты на две тарелки, Мейбл забирает их и направляется в гостиную.

– На этот раз ты черными или моя очередь? – кричит она оттуда.

– Не помню. Выбери ты. – Отец замирает в дверях. – Обычно мы каждый вечер играем в шашки. Пропустили пару раз.

Потому что я приехала на Аляску, понимаю я.

Папа медлит, закусив нижнюю губу.

– Значит… аллергия на молочные продукты.

– Ага.

– Вот почему в холодильнике столько молока с соей.

– Соевого, – поправляю я. – И да. Это для моего кофе.

– Хм… Ну… теперь я знаю.

– Точно. Как теперь знаю я, что ты бы ничего из этого не съел. – Я машу ножом в руке над салатницей.

– Я бы съел все до последнего кусочка, малая, – говорит он с уверенностью, а затем исчезает в гостиной.

Оставив меня улыбаться стене из уток.

* * *

Мейбл издает возглас, выхватывает черную шашку с доски и добавляет ее в свою растущую стопку.

– Каково это – проиграть четырнадцать партий подряд маленькой девочке?

Отец сосредоточенно сдвигает брови, ломая голову над игровой доской, словно переигрывая последние ходы.

– Похоже, я слишком хорошо тебя учил, – бормочет он, откинувшись в своем La-Z-Boy. Его взгляд блуждает по дивану, на котором я сижу, скрестив ноги, с макбуком на коленях. – Ты уверена, что не хочешь попробовать, Калла? Потому что я в поиске соперника, которого смогу победить. Мое эго нуждается в этом.

– Может быть, завтра, – безразлично отвечаю я.

Папа смеется.

– Спасибо, что солгала, чтобы пощадить мои чувства. Твоя мама всегда категорически отказывалась.

Любопытные глаза Мейбл переходят с меня на папу и снова на меня. Интересно, как много она знает о нашей истории? Чувствует ли она напряжение в воздухе, пока мы находимся в одной комнате? Напряжение, которое, к счастью, кажется, медленно ослабевает.

Отец начинает расставлять шашки на доске.

– В то же время, на том же месте, малая?

Я стараюсь не обращать внимания на то, как сжимается мое нутро. Сегодня он называл ее так по меньшей мере полдюжины раз, и каждый раз это было для меня как сирена, напоминание о том, что у этого ребенка есть то, чего у меня никогда не было, даже все эти годы, когда я все еще звонила, а он все еще отвечал.

Несмотря на то, что они не состоят в кровном родстве.

Несмотря на то, что он и Агнес даже не вместе.

У них настоящие отношения отца и дочери.

Мейбл смотрит на часы на стене.

– Ладно, – с неохотой отвечает она. Но затем добавляет с дьявольской искоркой в глазах: – Я дам тебе выиграть завтра.

– Это была бы хорошая перемена.

– Началось. Увидимся. – Она наклоняется вперед и быстро целует моего отца в лоб, без малейшего колебания, будто делала это тысячу раз.

Как она отреагирует, когда узнает, что у него рак? Тот факт, что все до сих пор защищали ее от этой мрачной правды, говорит мне, что ничего хорошего не предвидится.

Мейбл хватает свитер, который перекинула через спинку папиного кресла.

– Эй, Калла, ты должна пойти со мной завтра собирать ягоды. Утром мы собираемся компанией из города.

Я отгоняю мрачные мысли.

– Ага, может быть.

Я не могу вспомнить, когда делала это в последний раз.

– Ладно.

Она пожимает плечами, словно для нее это не имеет никакого значения, но, помня слова Агнес о том, что я – новая блестящая вещь, я полагаю, что это притворство.

Так же быстро и легко, как Мейбл вошла в дверь, теперь она выходит, оставляя за собой ощутимое спокойствие.

– Надеюсь, тебе понравилась паста, – бурчу я, надкусывая яблоко. – Здесь осталось достаточно, чтобы накормить двадцать человек.

– Честно говоря, я не вижу разницы между едой этой недели и прошлой, – комментирует отец, глядя на мою пустую тарелку, которую я дважды наполняла салатом. – Жаль, что ты не можешь помочь мне с ней. Кажется, что для такого маленького человека ты можешь уместить много.

– Думаю, разница во времени подпортила мне аппетит, – признаю я. – К тому же мусорная панда Джоны испортила мой обед, так что сегодня я почти ничего не ела.

Отец хмурит брови.

– Мусорная панда?

– Енот.

– А. – Папа понимающе кивает, улыбаясь. – Значит, ты познакомилась с Бандитом.

– Он держит эту тварь вместо домашнего животного. Ты ведь знаешь это, да?

Папа смеется.

– Джона обнаружил, что енот живет под его домом, в прошлом году. Он был еще совсем маленьким. Видимо, потерял свою семью. Поэтому Джона стал подбрасывать ему кусочки еды, чтобы помочь, пока тот не отправится дальше. Но Бандит так этого и не сделал.

– Конечно нет. Никто не оставит шведский стол со всевозможной едой ради голодания в дикой природе.

– Джона соорудил ему небольшую нору на крыльце, и Бандит живет в ней. Кажется, ему очень удобно.

– Сегодня Джона его гладил, – морщусь я.

– Бандит – достаточно дружелюбный малыш. Ему нравится внимание.

Похоже, папа это одобряет.

– Вы, ребят, вообще понимаете, что еноты переносят болезни?

Отец отмахивается от моего беспокойства.

– Нет, он в порядке. Друг Джоны – ветеринар. Она сделала Бандиту прививку от бешенства. Вот уж они повеселились на славу. Джоне пришлось всадить в него усыпляющий дротик. – Папа делает паузу. – Конечно, я не думаю, что Мари должна делать им прививки, так что, если кто-то узнает… – Он бросает на меня предупреждающий взгляд.

– Кому я расскажу?

Кроме моей матери и Дианы, конечно.

Папа рассеянно переставляет шашки.

– А что насчет тебя? Я помню, как когда-то давно ты очень хотела завести собаку. Это итоге случилось?

– Нет. У Саймона аллергия почти на все четвероногое. Но это нормально. У меня и так слишком много всего происходит в жизни. Однажды мне подарили рыбку. На Рождество.

Отец хмурится в раздумье.

– Знаешь, мне кажется, я помню это.

– Его звали Гуппи. Он был… гуппи. – Я закатываю глаза от своей детской простоты. – Он продержался неделю, прежде чем его смыли в унитаз.

– Значит… никаких домашних животных?

– Никаких домашних животных. – Я фыркаю. – Не считая Тима и Сида.

Брови отца вопросительно поднимаются.

– Это два соседских енота, которые вечно меня терроризируют.

– Тебя терроризируют, – повторяет папа, и в его взгляде мелькает веселье. – Они кажутся ужасными существами.

– Они кошмарные! И огромные. В два раза больше, чем Бандит. И злобные.

Не то чтобы они когда-либо делали что-то ужасное помимо того, что раздражали меня до чертиков.

– А ты знаешь, что еноты не коренные жители Аляски?

– Этого я не знала, – медленно говорю я.

– А так и есть. Они были завезены в штат в 1930-х годах для торговли пушниной.

– Это… удивительно. – Я не могу сдержать сухости в своем тоне, что вызывает мягкий папин смех.

– По правде говоря, что касается бешенства, то нас больше беспокоят лисы. Эти мелкие гады все время лезут в деревни и нападают на собак. Мари прилетает из Анкориджа, чтобы провести несколько дней в клинике в Бангоре, раз в месяц, и Джона обычно берет ее с собой в деревни, чтобы она могла сделать прививки от бешенства бродячим животным. Она в своем роде крестоносец.

– Мари и Джона, похоже, довольно близки, раз она рискует нарваться на неприятности, делая прививки Бандиту, – говорю я небрежно. – Они, типа, вместе или что?

Отец хмурит брови.

– Нет, нет… они просто друзья. Насколько я знаю, во всяком случае. Хотя Джона не говорит о девушках, с которыми он… встречается.

Он запинается на этом слове, заставляя меня подумать, что «встречается» – не самое подходящее слово для описания того, что Джона делает с девушками, которые ему интересны.

– Конечно, Агнес убеждена, что Мари хотелось бы большего, но она говорит это о большинстве девушек, которые окружают Джону.

– Я не понимаю, – отвечаю я, обескураженная.

Кейли – та бариста… Мари-ветеринар… Даже двенадцатилетняя Мейбл неравнодушна к этому здоровяку.

Хотя я полагаю, что Джона чертовски добрее к ним, чем ко мне, если тот флирт между ним и Кейли можно засчитать.

Но чего я действительно не понимаю, так это чувства, которое я испытала, когда Джона разглядывал Диану в ее короткой юбке. Оно так и осталось в моем желудке с тех пор. Это похоже на тень разочарования, но такого просто не может быть, потому что мне Джона не нравится в этом смысле. Я едва его переношу.

Отец долго рассматривает меня с особым интересом.

– Вы двое все еще не ладите?

– Я думаю, что сегодня мы, возможно, переломили ситуацию. Он собирается помочь мне создать сайт для «Дикой Аляски». Может быть, в конце концов мы станем друзьями.

Или так, или один из нас не выживет.

Глаза папы расширяются.

– Сайт?

К тому времени, когда я заканчиваю объяснять причины, точно так же, как объясняла их Джоне сегодня, взгляд отца становится задумчивым.

– Он попросил тебя сделать это?

– Нет. Это я предложила.

– И это то, над чем ты работала весь вечер? – Папа кивает на мой компьютер.

– Ага. Я уже подготовила костяк. – Я поднимаюсь с дивана и подхожу, чтобы поставить ноутбук на место, где раньше стояла доска для шашек. – Мы можем поиграть с цветами и стилями, чтобы сделать его лучше, а затем все, что нам нужно сделать, это добавить контент и фотографии.

– Хотел бы я иметь хоть половину твоего делового чутья. Это значительно упростило бы управление «Дикой Аляской». – Папа задумчиво улыбается. – Ты выросла довольно умной, малая.

Я чувствую трепет ностальгии в животе. Знаю, что это прозвище больше не предназначено только для меня, но оно все еще ощущается как связь с давними временами.

– Джона сказал, ты спрашивал его, не хочет ли он купить «Дикую Аляску».

– Он сказал тебе это, да? – Отец поджимает губы, его взгляд устремляется на матовый ковер.

– А он не должен был?

– Полагаю, я не говорил ему не делать этого, – говорит он после некоторой паузы. – Из всех, кого я знаю, он единственный, кто поступил бы правильно. Была некоторая заинтересованность со стороны Aro Airlines в покупке, но тогда «Дикая Аляска» будет поглощена. – Отец грустно улыбается. – Пока не знаю, готов ли я к этому.

Но Джона утверждает, что у него все равно нет денег, так какой же выход остается?

– Он сказал, что ты подумываешь об уходе на пенсию.

Папа делает долгий, глубокий вдох.

– Обдумываю это. Это были долгие тридцать лет. Я бы не отказался немного отдохнуть. – Он делает паузу, а затем спрашивает: – Ты устала?

– Не очень. Сегодня днем я вздремнула.

Этот «Бенадрил» вырубил меня. К счастью, краснота не распространилась дальше нарисованных мной синими чернилами линий.

– У меня там в шкафу есть несколько фильмов. Они старые, но одни из моих любимых.

Папа просит меня посмотреть с ним фильм обходными путями? Это Рен Флетчер, который пытается снова узнать свою дочь?

– Я могу выбрать что-нибудь для совместного просмотра, – неуверенно предлагаю я.

– Да? Что ж, хорошо тогда.

Я закрываю ноутбук и откладываю его в сторону, а затем направляюсь к угловому шкафу.

Но не раньше, чем ловлю удовлетворенную улыбку на губах отца.

Глава 13

Я вздрагиваю, услышав стук.

Мгновение спустя он раздается снова, только теперь больше напоминает удары.

Это барабанят в двери моей спальни.

Я снимаю маску с глаз и щурюсь от солнечного света, проникающего через край занавесок.

– Да? – отзываюсь хриплым со сна голосом.

Ответа нет, стук только усиливается. Это тревожный звук, и он заставляет меня напрячься.

Я борюсь с одеялом, чтобы высвободиться, спотыкаясь, иду к двери и распахиваю ее.

В дверном проеме стоит Джона.

– Что случилось? С моим отцом все в порядке? – спрашиваю я в панике, осматривая зал в поисках каких-либо признаков его присутствия.

Джона пристально и долго смотрит на меня, пока его взгляд скользит по чертам моего лица.

– Джона?

Он моргает несколько раз.

– Так вот как ты выглядишь без всего этого дерьма на лице.

Я вздыхаю с отчаянием.

– Я не в настроении слушать твою чушь в такую рань. Чего ты хочешь? Где мой отец?

Взгляд Джоны падает на мою грудь, напоминая мне, что я в хлопчатобумажной майке без лифчика. И воздух трещит.

Я рефлекторно складываю руки на груди, даже когда по коже пробегает странная дрожь.

Взгляд Джоны устремляется вверх.

– Ему пришлось полететь в Анкоридж. Я думал, ты уже встала.

Я некоторое время изучаю эти ледниково-голубые радужки. Они выглядят как-то темнее. Теплее. Он… возбудился?

– Мы засиделись допоздна, чтобы посмотреть фильм, а потом я не смогла заснуть. Сколько сейчас времени?

– Семь. Одевайся. Сегодня ты летишь.

Это вытаскивает меня из тумана, в котором я заплутала.

– Я что?

– Сегодня ясный день, и Рен хочет, чтобы ты посмотрела на Аляску побольше. Ты уже три дня здесь. Пора тебе сесть в самолет.

– С тобой? – с сомнением спрашиваю я.

Он ухмыляется.

– Давай. Сможешь сделать несколько фотографий для сайта «Дикой Аляски». Ты ведь говорила, что хочешь, так?

При мысли о том, что я снова сяду в самолет с Джоной, в моем животе быстро нарастает тревога, словно кружащий голову ураган. Но вместе с этим возникает странное чувство волнения. Кроме того, я не хочу провести день, сидя без дела и ища способы убить время, пока отец не вернется домой.

– Отлично. Дай мне час.

Он разражается смехом.

– У тебя пять минут.

– Ага, конечно. Я не могу собраться за пять минут. Я – не ты.

Я получаю равнодушный взгляд в ответ.

– Ты на Аляске. Накинь что-нибудь, почисти зубы, и пойдем.

– Полчаса.

Если я пропущу душ и потороплюсь с макияжем, то могу уложиться.

– Пять минут.

– Двадцать, – торгуюсь я.

Его обычно ледяной взгляд скользит по моему рту, горлу, груди и дальше, прежде чем снова подняться и встретиться с моими глазами. Тишину заполняет тяжелое сглатывание Джоны.

– Тебе не нужно все это, чтобы хорошо выглядеть, Калла. Серьезно.

Мои слова остаются несказанными. Это был комплимент? От Джоны?

И почему этот пылкий взгляд, который я вижу, не вызывает у меня дискомфорта? Почему кажется, что он делает прямо противоположное, вызывая во мне легкое волнение? Я что?..

Нет, даже если верхняя половина лица этого парня привлекательна, а тело впечатляет, он не может меня заинтересовать. Я не могу забыть про волосы йети.

Но что-то в выражении глаз Джоны пробуждает мое любопытство.

– Пятнадцать минут, – говорю я, заставляя свой голос не дрожать.

– Если ты не выйдешь через пять, я войду сюда, перекину тебя через плечо и вынесу на улицу.

– Ты не станешь этого делать.

В ответ Джона одаривает меня лукавой улыбкой, от которой у меня в жилах закипает кровь.

– А ты проверь. И знай, мне будет все равно, если ты не оденешься.

Он нажимает на своих часах несколько кнопок.

– Ты только что запустил мне таймер?

– Пять минут. Я буду ждать в грузовике.

Я смотрю на его удаляющуюся спину.

– Тик-так!

– Засранец.

Я с остервенением хватаюсь за джинсы.

– Ты пытаешься попасть в каждую трещину на дороге? – огрызаюсь я, глядя на свое отражение в зеркале, пока пытаюсь нанести второй слой туши на ресницы.

– Вокруг тебя только заросли Аляски. Брось все это, – бормочет Джона, но слегка замедляет движение. Однако земля слишком неровная для того, чтобы рука была твердой.

Я отказываюсь от второго слоя, закрываю тушь и бросаю ее в сумочку.

– Почему все продолжают называть это «зарослями»? Там, откуда я родом, «заросли» означают густой лес. Здесь нет леса. Здесь почти нет деревьев. И кустарников. – Тихо добавляю: – Кроме того, что у тебя на лице.

– Не слишком ли мы отважны сегодня утром? – Джона звучит удивленно.

Я надеваю солнцезащитные очки, чтобы загородиться от слепящего солнца, – желанная перемена после мороси, но не тогда, когда оно светит прямо мне в глаза.

– Если тебе это не нравится, в следующий раз не вытаскивай меня из постели и не гони за дверь.

Я никогда не бываю в хорошем настроении, если приходится спешить по утрам.

– Я дал тебе дополнительные три минуты.

– Ты слишком добр. – Я тянусь к дорожной кружке с кофе, которую успела наполнить до того, как Джона ввалился на кухню, звеня будильником на своих часах. – Я не знаю, как тебе удается сдерживать всех женщин в округе от того, чтобы они не ломились в твою дверь.

Его мягкая усмешка посылает теплую дрожь по моему позвоночнику. Терпеть не могу, что его смех привлекателен.

– Рад видеть, что в тебе все-таки есть немного огня.

– Думаю, ты пробуждаешь во мне самое лучшее, – ворчу я. Обычно я не такая. Я как будто жажду драки.

Джона слишком резко сворачивает направо, и на мою белую хлопковую футболку разбрызгивается кофе.

– Проклятье!

Я оттираю его, но это бесполезно.

– Расслабься. Это всего лишь футболка.

– Она стоила мне сотню баксов.

– Ты заплатила сотню баксов за это? – Брови Джоны насуплены, пока он смотрит на меня с явным выражением «ты идиотка».

– Что? Она хорошо носится и все еще выглядит новой после пятидесяти стирок.

– За сто баксов я очень надеюсь, что она стирается сама.

– Ты хочешь сказать, что твоя высококачественная одежда из местного продуктового магазина не стирается? – Я бросаю испепеляющий взгляд на его рубашку, которая, несмотря на свою простоту, смотрится на нем хорошо.

Джона ухмыляется.

– Тебе нравится соевое молоко в последние два утра?

Дерьмо. Я совершенно забыла. И, разумеется, он заговорил об этом уже после того, как я нанесла удар ниже пояса, просто чтобы заставить меня почувствовать себя еще более ничтожной. Он сражается нечестно.

– Спасибо тебе за это. – Я колеблюсь. – Это было мило с твоей стороны.

– Я сделал это не ради тебя. Я сделал это для всех, кто вынужден находиться рядом с тобой.

Я стискиваю зубы, чтобы не огрызнуться, и отворачиваюсь от него, сосредоточившись на аэропорте впереди.

Вот тебе и перемирие.

* * *

Острые глаза Агнес переходят с меня на Джону, потом опять на меня, в них светится любопытство.

– Двое отправляются, двое возвращаются, так?

– Я нужен ей, чтобы управлять самолетом, поэтому она не может обойтись без меня. – Джона принимает от Сонни небольшой красный чемоданчик скорой помощи с ремешком и водружает его на заднее сиденье оранжево-белого самолета. – По крайней мере, до тех пор, пока мы не вернемся.

«Слава богу, этот самолет больше», – отмечаю я, осматривая два сиденья спереди и еще один ряд сзади. Материал обивки – насыщенного бордового цвета, который ужасно контрастирует с оранжевой полосой на внешней стороне. Не то чтобы сочетание цветов имело для меня значение. Я просто хочу, чтобы эта штука оставалась в воздухе.

– Вот. Тебе потребуется это. – Джона бросает мне черную толстовку из тонкого трикотажа.

Пока я натягиваю ее, Агнес изучает мое лицо.

– Сегодня ты выглядишь иначе, Калла.

– Это потому, что Джона едва дал мне время пописать, не говоря уже о том, чтобы накраситься.

Я чувствую себя голой и стесняюсь. Я не помню, когда в последний раз появлялась на публике без макияжа. Я даже в спортзал не хожу, не накрасив глаза.

Агнес тепло улыбается.

– Мне нравится «едва-успела-пописать» вид. Тебе идет.

Я застегиваю молнию и закатываю рукава, которые длиннее моих пальцев на пару сантиметров. Толстовка слишком велика для меня, но я не тону в ней настолько сильно, как ожидала, учитывая, что дал мне ее Джона. И я могу сказать, что она принадлежит Джоне, потому что пахнет совсем как он: древесным мылом и чем-то мятным.

– Как ты думаешь, я получу свою одежду сегодня?

– Да, определенно. Твой отец привезет чемоданы с собой.

– Ох, слава богу. Не могу дождаться, когда у меня будут резиновые сапоги. – Я смотрю вниз на свои пыльные кроссовки. Испорченные.

– Все готовы? – спрашивает Джона, появляясь рядом со мной. В нем есть странная энергия, которую я не ощущала раньше. Он всегда такой, когда собирается лететь?

Я не чувствовала ее вчера.

– Куда мы вообще направляемся?

– Разве название что-то скажет тебе?

– Нет, – признаю я. – Но это в горах?

Потому что после моего первого опыта, а еще той истории с отцом Мейбл я выхожу из игры, если речь идет о горах.

– Не-а. – Джона поднимает свою бейсболку, чтобы пригладить растрепанные волосы, а затем надевает обратно. – Эй, Агги, Джордж уже отбыл в Святой Крест?

– Все еще жду посылку. Он вылетит, как только она появится.

– А снабжение в Сент-Мэрис?

– Джо, вероятно, приземляется прямо сейчас.

– Хорошо. Наконец-то. Эти парни неделями ждали боеприпасы перед предстоящей охотой, – бурчит он.

Несмотря на раздражение, я не могу не восхищаться этим парнем, видя воочию, насколько Джона в курсе повседневных событий «Дикой Аляски». Я понимаю, почему отец так на него полагается. И почему он решил, что Джона подойдет для того, чтобы сохранить семейный бизнес – который был жизненной силой Флетчеров на протяжении десятилетий – на плаву. И насколько важной будет помощь Джоны в ближайшие месяцы и годы.

– Тогда хорошо. Мы готовы.

Если раньше мой желудок был напряжен, то теперь он начинает крутиться и переворачиваться со странной смесью ужаса и волнения, пока я наблюдаю, как Джона забирается в самолет и надевает гарнитуру.

– Повеселись, Калла! – Агнес начинает отходить назад.

Сонни ждет меня, держа одну руку на двери, стремясь закрыть ее. Из его свободных пальцев свисают оранжевые палочки.

Я забираюсь на свое место. Здесь не так тесно, как в «Супер Кабе», но и далеко не так просторно, поэтому рука Джоны будет прижата к моей от плеча до локтя, и так будет до тех пор, пока мы находимся здесь. С пилотом его размера этого не избежать, поэтому я пытаюсь сосредоточить мысли на передней части самолета. Это не что иное, как панель с циферблатами, переключателями и рычагами, с вырезанным пространством по обе стороны для наших ног. Пальцы Джоны плавно перебирают, нажимают и тянутся по панели с мастерством человека, который делал это уже тысячу раз.

Из двигателя самолета доносится низкий гул, и пропеллер вращается один… два раза, прежде чем его отдельные лопасти расплываются.

Джона без слов протягивает мне гарнитуру. Я принимаю ее, отчетливо осознавая, как соприкасаются наши пальцы в процессе.

Даже если он меня не привлекает.

Даже если я все еще хочу ударить его по лицу.

– Слышишь меня? – раздается его глубокий голос в моем ухе.

– Да. Сколько лет этому самолету?

Потому что он похож на один из тех автомобилей из фильма «Бриолин», с обитыми стенками и большими металлическими ручками для опускания окон в дверях.

– Старше нас обоих.

– Ох, замечательно.

Машины вдвое моложе меня разваливаются на дороге, а я должна доверять этому куску металла в воздухе?

– Не трогай штурвал.

– Что?

Мускулистая рука Джоны задевает меня, когда он тянется, чтобы коснуться черной штуки передо мной, которая напоминает огромный контроллер аркадной игры. Она точно такая же, как и та, что перед ним.

– Или педали на полу. Они управляют рулями.

Я даже не знаю, что такое рули. Что еще важнее…

– Где рвотный мешок?

– Тебе он не понадобится.

– Мой единственный опыт перелета с тобой говорит об обратном.

– Тебя не укачает.

– Ты не можешь просто захотеть, чтобы этого не произошло. Где он?

Он качает головой и тяжело вздыхает.

– Под твоим сиденьем.

Пока Джона сигнализирует авиадиспетчеру аэропорта, я тянусь вниз и начинаю шарить пальцами, пока не нащупываю мягкий бумажный край. Я вытаскиваю его и заправляю в узкий держатель на боку двери.

– Расслабься, не нужно бояться, – предупреждает Джона мне в ухо, когда самолет начинает катиться вперед.

Я не утруждаю себя ответом, сосредоточившись на Сонни, который прогуливается неподалеку от нас, размахивая оранжевыми палочками. Самолет подпрыгивает и трясется над трещинами в асфальте, вызывая странное и страшное чувство дежавю.

Я затягиваю ремень безопасности, оглядывая небольшую армию самолетов моего отца, некоторые из них загружаются рабочими экипажами, а другие ожидают небольших групп туристов. Я не могу сказать, кажется ли взлетно-посадочная полоса перед нами узкой и короткой на фоне широких просторов плоской земли, которая нас окружает, или это потому, что полоса на самом деле узкая и короткая.

– Я не знаю, как можно быть дочерью Рена и так сильно нервничать в маленьком самолете.

– Потому что мой первый раз в маленьком самолете оказался ужасающим опытом с ужасным, злым пилотом, – бросаю я в ответ.

Грудь Джоны вздымается.

– Слушай, это был дерьмовый поступок с моей стороны, и мне жаль.

Мы достигаем конца взлетно-посадочной полосы «Дикой Аляски». Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с льдисто-голубыми глазами, и обнаруживаю в них редкую искренность.

– Зачем тогда ты это сделал?

– Не знаю. Наверное, хотел посмотреть, из чего сделана дочь Рена Флетчера.

– Из чего сделана? – фыркаю я. – Ну, ты близко подошел к тому, чтобы посмотреть, из чего состоит содержимое моего желудка.

– Да, это не входило в мои планы. – Джона сильно хмурит брови. – Я видел все эти твои фотографии и решил, что ты одна из тех заносчивых городских цыпочек, которых я терпеть не могу.

Я хмурюсь.

– Какие фотографии?

– Я не знаю. Те, которые показала мне Мэйбл на своем телефоне.

Наверное, он говорит о моем аккаунте в инстаграме.

– А что не так с теми фотографиями?

– Ничего. Просто когда девушки выглядят так, как ты… – Он трясет головой. – Наверное, я хотел с самого начала сбить с тебя спесь.

«Как я». Как кукла Барби, по его словам.

– Так что? Я больше не заносчивая городская цыпочка, которых ты терпеть не можешь?

– Ты определенно заносчивая. – Его губы изгибаются в кривой улыбке. – Но с тобой все в порядке.

Он связывается по рации с диспетчерской вышкой, а внутри меня бурлит странная смесь страха и волнения.

Мы молча ждем разрешения на взлет.

– Значит, я был для тебя первым? – мягко бормочет Джона.

– Что?

– Ты сказала, что я был твоим первым разом.

До меня доходит, и я закатываю глаза, несмотря на румянец на щеках.

– Да, и ты был не на высоте. Тебе должно быть стыдно.

Глубокий смешок Джоны отдается в моей груди.

Авиадиспетчер вызывает его и сообщает о готовности.

– Если я умру сегодня, я тебя убью. – Я стискиваю бедра, борясь с внезапным желанием пописать.

– Для этого придется постараться, – отвечает Джона, его сильные руки сжимают штурвал.

– А если серьезно, куда ты меня везешь?

Он щелкает еще несколькими переключателями.

– Я собираюсь показать тебе, что «Дикая Аляска» – это гораздо больше, чем просто зарабатывание денег, – говорит Джона, повторяя горькие слова, которые я произнесла всего несколько дней назад у кассы «Мейера».

Я задерживаю дыхание, когда самолет начинает разгоняться.

Глава 14

Я смотрю на просторы глубокого синего и насыщенного зеленого цветов внизу.

– Я никогда раньше не видела столько озер!

Бесчисленные водоемы странной формы разбросаны во все стороны, куда только хватает глаз. Их так много, что я не могу сказать, перемежается ли суша с водой или вода с сушей.

А в центре всего этого – колония прямоугольных зданий, крыши которых представляют собой яркую коллекцию красных, зеленых и синих цветов.

– Все это – часть дельты Юкон-Кускоквим. Впереди нас Берингово море, – объясняет Джона, его глубокий голос проникает в мои уши.

Я нацеливаю «Кэннон» Саймона и пытаюсь сделать несколько снимков захватывающего дух пейзажа. Блики солнца, отражающиеся от стекла, затрудняют работу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Этот самолет определенно получше. Разве я кричу?

Джона ухмыляется, демонстрируя идеальную белозубую улыбку.

– Нет, ты молодец. – Его ястребиные глаза осматривают небо вокруг нас. – Это отличный день для полетов. Ветер не такой сильный, как обычно.

– К тому же ты намного лучше, чем тот последний пилот-мудак, который у меня был.

Я с трудом сохраняю спокойное выражение лица, делая снимки красочного города, чувствуя взгляд Джоны на своем лице. Жду его остроумного ответа.

– Это Квигиллингок, куда мы и направляемся, – говорит он вместо этого.

– Такое ощущение, что мы только взлетели.

– До него всего тринадцать минут полета. Большинство поездок в деревни такие же короткие. Даже путь до Уткиагвика занимает у нас менее двух часов, а это самая северная точка Аляски. – Джона отклоняет самолет вправо, и я чувствую всплеск бабочек в животе.

Но, признаюсь, это уже не так страшно, как раньше.

Хотя вид сверху живописный, реальность внизу – это совсем другая история.

Я наконец-то снова ощущаю возможность дышать и говорить.

– Все деревенские аэропорты похожи на этот?

Если это место вообще можно назвать аэропортом.

Потому что если это так, то я не хочу смотреть на остальную Аляску.

– Не-а. Это один из самых опасных, – непринужденно говорит Джона, словно не обращая внимания на рывки и тряску самолета, пока направляет нас по узкой, неровной гравийной дороге с водой по обеим сторонам. Мы, по сути, просто высадились на пятачке острова.

– И ты подумал, что будет отличной идеей взять меня с собой?

– Крещение огнем.

– Я уже крестилась, спасибо.

Не то чтобы я ходила в церковь за последние два десятилетия. Я делаю успокаивающий вдох.

– Я думала, что мы соскользнем в воду.

Джона ухмыляется, снимая гарнитуру, когда мы, наконец, останавливаемся недалеко от лазурно-голубого сарая без окон, у которого сидят два человека, рядом с ними квадроцикл. Джона щелкает рядом переключателей, которые приводят пропеллер к медленной остановке и выключают двигатель.

– Возможно, ты бы нырнула туда с другим пилотом. Но я слишком хорош.

И слишком самоуверен.

Отстегнув ремень безопасности, Джона тянется всем телом к креслу позади меня, его твердая грудь прижимается к моему плечу, пока он пытается что-то отстегнуть. Я чувствую запах мяты в его дыхании. Это заставляет меня поджать губы от беспокойства, что мое дыхание не такое свежее.

Те двое идут к нашему самолету. Они одеты так же, как все, кого я до сих пор встречала на Аляске, – фланель и хлопок сверху и джинсы с ботинками.

– Почему мы здесь, еще раз?

– Чтобы завезти портативный аппарат искусственной вентиляции легких. – Джона, наконец, вытаскивает красный чемоданчик одной рукой. Я вынуждена отодвинуться, чтобы не попасть под удар по голове. – Давай. Пора познакомиться с одним из клиентов «Дикой Аляски». – Открыв дверь, он ловко выскальзывает наружу.

Я не так грациозна при спуске, теряю опору и спотыкаюсь на пути вниз. К тому времени, как я огибаю самолет, Джона уже передает чемодан.

– …из-за песка, поднятого ветром в последние пару дней, – говорит женщина. – По крайней мере, сегодня все не так плохо.

Это женщина средних лет, коренная жительница Аляски, с добрым лицом и черными от сажи волосами, собранными в хвост. У нее легкий акцент, похожий на акцент моего отца, Агнес, Майкла и почти всех остальных людей, которых я встретила здесь и которые всю свою жизнь провели на Аляске. Он напоминает мне акцент девушки из университета, которая выросла почти в восьми часах езды в Су-Сент-Мари. У нее была своеобразная манера говорить: гласные звучали дольше, некоторые согласные отсутствовали. В целом, она не торопилась в произнесении слов. Даже несмотря на то, что эти диалекты не одинаковы, в них отчетливо различимо «северное» звучание.

– Это должно ей помочь. Простите, что так долго добирался сюда. – Джона привычным жестом приглаживает волосы. Интересно, действительно ли его бейсболку нужно поправлять, или это бессознательное движение?

– Эти новые намного меньше. – Женщина удивленно смотрит на футляр в своей руке. – Эвелин сказала, что вы донимали Анкоридж, пока они не сдались?

– Они говорили ей, что смогут только на следующей неделе, но это полная чушь. Они держали этот в кладовке на всякий случай.

– Ты спаситель, Джона.

Любопытный взгляд женщины переходит на меня.

– Энид, это Калла, дочь Рена. Она приехала из Торонто. Я показываю ей, чем мы занимаемся.

Лицо женщины расплывается в улыбке.

– Здесь все знают твоего отца. И Джону. – Она кивает на него. – Они всегда помогают. Это стоит денег, но они помогают.

– Содержание самолетов обходится недешево, – лекторским тоном произносит Джона.

Энид отмахивается от него с легкой усмешкой.

– Я знаю, знаю. Я шучу. Вы, ребята, самые лучшие. Я всегда могу рассчитывать на вас.

– Мы уже отправляемся. Поставьте аппарат искусственной вентиляции легких девочке прямо сейчас и позвоните в офис, если понадобится что-то еще, – говорит Джона, уже делая шаги обратно к самолету.

– Скажи Рену, чтобы скорее приезжал. У меня будет для него немного красных водорослей, – окликает Энид.

Я улыбаюсь, и, помахав руками, мы идем к самолету.

– Красные водоросли?

– Они много едят их здесь.

– А мой отец…

– Ненавидит их, но никогда нельзя отказываться от еды деревенских жителей. Они сами добывают себе пропитание. Это большой труд, и это важный жест с их стороны, когда они предлагают тебе свою пищу.

– Энид – врач?

– Не-а. Она что-то вроде медсестры. Ее обучили базовому уходу, и она регулярно обращается к докторам в Бангоре. Иногда мы прилетаем с врачом, чтобы организовать клинику и осмотреть жителей деревни.

– Значит, если кому-то нужно попасть в больницу…

– Для экстренных случаев есть медэвакуация, в противном случае они вызывают нас. Мы уже забирали людей с серьезными травмами. – Тон Джоны становится мрачным. – Эти полеты всегда кажутся в пять раз длиннее.

Но я готова поспорить, что Джона никогда не отказывается их совершать. Он может быть ослом, но он, похоже, осел с тягой к помощи другим.

– Что случилось с той маленькой девочкой?

– Сильная астма, и ее ингалятор в последнее время не очень помогает. Ей нужен аппарат искусственной вентиляции легких, а тот, что у них был – динозавр, судя по звукам, – вышел из строя на прошлой неделе. Теперь, по крайней мере, бедный ребенок сможет снова дышать. – Джона вздыхает, и в этом простом звуке я чувствую огромное облегчение.

– Зачем ее семье жить здесь, если у нее проблемы со здоровьем? Будь я на их месте, я бы переехала в Бангор.

Джона украдкой смотрит в мою сторону, сильно нахмурив лоб.

– Потому что ее семья живет здесь уже сотни лет. Это их дом. Это все, что они знают. Это то, как они хотят жить. – Он говорит об этом так буднично, словно другого объяснения нет, и нет необходимости уточнять.

– Я не понимаю.

– Ты и не обязана – ты просто должна уважать это.

Теперь Джона читает лекцию мне. В голову приходит еще одна мысль.

– Так вот почему ты торопил меня с утра?

– Ты имеешь в виду, что возможность маленькой девочки дышать была важнее твоего тщеславия?

Я закатываю глаза, принимая это за подтверждение.

– Ты мог бы сказать мне. Тогда я бы не решила, что ты просто ведешь себя как мудак.

– И где же тут веселье? – Джона открывает мою дверь и придерживает ее для меня.

– Значит, у тебя есть манеры, – бурчу я, садясь на свое место.

– Обычно я приберегаю их для девушек, но сегодня сделаю исключение, – бросает он в ответ, не пропуская ни одного удара, и захлопывает мою дверь, прежде чем я успеваю ответить.

– Ублюдок, – бормочу я, закусывая нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.

Однако его колкие замечания уже не так жалят, как в начале.

Вообще-то, думаю, что мне начинает нравиться этот балаган.

Я жду Джону, пока он делает два медленных круга вокруг самолета, его мозолистые пальцы гладят металлический корпус, брови нахмурены в напряженном внимании. Наконец, он забирается внутрь.

– С самолетом что-то не так?

– Ни трещин, ни утечек. Все хорошо.

– Значит… Куда дальше? – спрашиваю я, когда он снова начинает щелкать выключателями.

– То есть ты еще не бросаешь меня? – Он говорит это шутливым тоном, но я чувствую сомнение.

– А ты хочешь, чтобы бросила?

Он больше не может терпеть такого пассажира?

Следует долгая пауза.

– Нет. Не хочу.

– Что ж, хорошо тогда. Только не упади в воду, ладно?

Джона усмехается, надевая гарнитуру.

– Если ты думала, что посадка здесь была захватывающей, подожди, пока мы не взлетим.

* * *

Джона выключает двигатель. После дня, проведенного под его почти непрерывный рев, тишина кажется еще более безмятежной.

Сняв гарнитуру, я откидываюсь на сиденье и смотрю на здания «Дикой Аляски». Солнце все еще высоко, хотя уже больше восьми вечера. Голова болит от усталости и перевозбуждения, а еще от голода. За весь день я съела только яблоко, банан и горсть крекеров, которые Агнес предложила мне во время одного из наших возвращений на базу.

– Значит… – Джона вздыхает. – Просто зарабатываю деньги, верно?

Если его миссией было заставить меня сегодня взять свои слова назад, то он блестяще преуспел в этом. Это был долгий и утомительный день посадок на ухабистые взлетно-посадочные полосы, которые представляют собой не что иное, как короткие грунтовые дороги, изолированные тысячами километров в основном необитаемой земли во всех направлениях. Почти каждая поездка сегодня была сделана ради жителей деревень, чтобы передать им предметы первой необходимости, которые были заказаны несколько недель назад. Джона знал всех этих людей по именам. Он шутил с ними и извинялся за ожидание. Они благодарили его, хотя большинство ждали у этих взлетно-посадочных полос уже несколько часов. Одна из них несколько дней была недоступна из-за сильного тумана, который не позволял пилотам там приземляться.

Улыбаясь этому парню, я думала о том, сколько раз я заказывала косметику или одежду через интернет, только чтобы испытать глубокое разочарование, придя домой с работы и обнаружив, что товар не доставлен. И о моей маме, которая однажды уронила телефон в раковину и заказала новый с доставкой на следующий день. Она задержалась дома из-за этого. Посылка наконец-то пришла как раз тогда, когда я возвращалась домой с работы, и поэтому я имела удовольствие наблюдать, как мама издевается над курьером, рассказывая, как она потеряла целый день своей жизни, что телефонный оператор должен понимать, насколько важен телефон в современном обществе, что компания-поставщик почты должна модернизировать свою систему, чтобы доставлять продукты в более короткий срок, как они не ценят время своих клиентов и почему она заслуживает компенсации за потерянные часы работы – и все это время мужчина в униформе с вынужденным терпением и остекленевшим взглядом ждал, пока она распишется за получение. Словно настолько привык к тому, что люди кричат на него из-за, казалось бы, важных посылок, что их слова просто пролетают мимо его ушей. И я держу пари, что это происходит постоянно.

Моя мать, которую никогда нельзя было назвать терпеливой, ругала совершенно незнакомого человека за мобильный телефон, который пришел в тот день, когда должен был прийти; а в это время житель деревни весело болтал с Джоной, показывая ему фотографии хаски, которых он тренировал для какой-то большой гонки на собачьих упряжках, и который несколько дней ждал пенициллин в этом поле, которого в деревенской клинике, в свою очередь, ждали неделями.

Я не удивлена, что моя мать плохо адаптировалась здесь.

И я начинаю понимать, какой Джона увидел меня – двадцатишестилетнюю девушку, появившуюся в танкетках на высокой платформе и шляпе от «Брикстон», с двумя огромными чемоданами на буксире – и почему захотел сбить с меня спесь.

– Просто зарабатываешь деньги и доставляешь пиццу, – в шутку поправляю я.

– Точно, – хохотнул он. – Но ты видела, как засветилось лицо того ребенка?

– Самый счастливый маленький именинник, которого я когда-либо видела.

Джона трясет головой.

– А ты почти все испортила.

Я испускаю стон.

– Это была бы твоя вина.

Он бросает на меня недоуменный взгляд, и я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться.

– С чего мне было тебе поверить?

Когда сегодня подъехало такси и передало Джоне две коробки с пиццей из «Джиджи», я решила, что это наш заказ. А потом, когда Джона сказал, что мы везем ее в деревню на шестой день рождения маленького мальчика вместе с другими грузами, то решила, что он меня разыгрывает.

Умирая с голоду, я потянулась к пицце, чтобы оторвать кусок и счистить с него сыр, когда Джона закричал и выхватил коробку.

Слава богу, потому что мать и маленький мальчик ждали нас у взлетно-посадочной полосы, когда мы прибыли в деревню с населением в триста человек. Глаза мальчика были огромными от радости и предвкушения. Его мама объяснила, что с тех пор, как в прошлом году сельская учительница – женщина из Чикаго – рассказала классу об этом популярном блюде, все, что ее сын хотел получить на свой день рождения, – это пиццу.

Кстати о пицце…

– Я голодна.

И вымотана.

– Да, я тоже. Хорошо, что мы закругляемся. – Джона вздыхает и отстегивает ремень безопасности.

Но пока не собирается выходить. Я вижу, он хочет что-то сказать, но потом передумывает. Мы остаемся в неловкой тишине.

– Ну, спасибо, что взял меня с собой. И не разбился, – продолжаю я, надеясь снять внезапное, странное напряжение. – Мне было весело.

И, что еще более важно, я начинаю понимать, насколько «Дикая Аляска» важна для многих людей; сколько деревень полагаются на моего отца, Джону и других пилотов, которые привозят им все необходимое для выживания.

И это при том, что такой груз лежит на плечах папы с двадцатилетнего возраста.

Между тем мне двадцать шесть, и я даже не хочу брать на себя ответственность за содержание домашнего животного.

Взгляд Джоны на мгновение останавливается на мне, а затем устремляется в боковое окно.

– Благодари своего отца. Это он заставил меня взять тебя с собой.

– Уверена, заставил, – бурчу я, когда Джона выскальзывает из самолета.

Почему он не может просто признать, что ему тоже понравился сегодняшний день?

Когда я выхожу, к самолету идут папа вместе с Агнес.

– Итак? Куда вас, ребят, занесло? – спрашивает отец, его любопытный взгляд перемещается между нами.

– Калла? – переспрашивает Джона.

Внезапно я снова чувствую себя девятилеткой, возвращающейся домой для мучительного допроса «что ты сегодня выучила в школе». Только тогда мои ответы были неохотными и сводились к «всякой ерунде», а сейчас я перечисляю названия деревень, которые не могу выговорить, и передаю приветы от людей, которых повстречала.

– Я так понимаю, ты сделала несколько фотографий? – Папа кивает на «Кэннон» Саймона.

– Пока у меня не села батарейка на полпути.

– Тогда завтра тебе снова придется прогуляться с Джоной, – непринужденно говорит Агнес, ее губы трогает крошечная, веселая ухмылка.

Я уже собираюсь сказать «Конечно!», когда руки Джоны поднимаются в знак капитуляции.

– Я совершил свое покаяние. У нас тут полно пилотов. – Я чувствую, как неожиданно вытягивается мое лицо, а желудок опускается. – Серьезно, Рен. Она, пожалуй, худший пассажир из всех, что у меня были. Тебе должно быть стыдно.

У меня отпадает челюсть.

– Эй! Я была отличным пассажиром!

Суровое выражение лица Джоны наконец-то раскалывается от его улыбки.

Он шутит, понимаю я. На меня накатывает облегчение.

Сопровождаемое волной замешательства. Почему мне стало легче? Почему меня вообще волнует, хочет ли Джона снова взять меня с собой?

Потому что, несмотря на то, что большую часть этого дня я провела, вцепившись в сиденье и повторяя коротенькие молитвы себе под нос каждый раз, когда мы взлетали или приземлялись, это был страшный и волнующий день, подобного которому я никогда не испытывала раньше, вот почему.

День, который я не могу описать. День, который я, наверное, запомню на всю оставшуюся жизнь.

И тот факт, что я была с Джоной, вероятно, сыграл свою роль в этом.

Конечно, он грубоват. Он может быть слишком дерзким, слишком прямолинейным и слишком откровенным. Ему просто необходимо научиться не высказывать свое мнение по любому поводу. Но еще он может быть игриво остроумным и вдумчивым. И как бы он ни старался, ему не удается скрыть тот факт, что жители деревень ему небезразличны.

– Эй, Барт не обнаружил в Бетти никаких проблем? – спрашивает Джона, повторяя свое любимое движение «рука-кепка-волосы».

Мой отец трясет головой.

– Сказал, что дважды обшарил ее вдоль и поперек и не смог ничего найти. Начинаю думать, что это все воображение Джорджа, что вполне вероятно. Парень до сих пор уверен, что птица влетела в его пропеллер, потому что Бобби не зашила дырку в его счастливых носках.

– И что он ударился об этот пень и сломал шасси из-за черной кошки на ступеньке перед домом, – добавляет Джона.

– Джордж немного суеверен, – объясняет мне Агнес преувеличенным шепотом.

– Не думаю, что виню его.

Птица в пропеллере? Сломал шасси? Я рада, что мы не начали день с подобных историй.

– Мы не можем позволить себе держать ее в ангаре дольше, чем нужно, особенно с учетом надвигающейся крупной погодной ситуации. Мы можем остаться на земле на все выходные, – говорит папа.

– На все выходные? – повторяю я. – Я смогу добраться до Анкориджа к своему рейсу в воскресенье?

– Может, и нет, – признает он, а затем медленно добавляет: – Если ты беспокоишься об этом, Джона может вылететь с тобой в Анкоридж в пятницу утром. Дождь должен начаться только той ночью. Ты можешь провести пару дней в городе. – Его брови сходятся вместе. – Там тебе, наверное, будет попривычнее.

– В пятницу утром.

Это означает, что у меня остается только один-единственный день здесь.

Один день с отцом.

– Тогда ты успеешь на воскресный рейс домой. – Его серые глаза опускаются на землю, словно выискивая что-то в выбоинах.

Он чувствует то же, что и я?

Что я только что приехала и еще не готова попрощаться?

«Я могу остаться», – напоминаю я себе. Но почему бы папе просто не попросить меня об этом?

Кроме очевидного ответа – что он не хочет, чтобы я была здесь.

Я заглушаю неуверенный голос маленькой девочки в своем сознании и ищу другую причину.

Может, он думает, что я хочу улететь. Может, он не хочет ничего говорить и заставлять меня чувствовать себя обязанной. Так же, как он никогда не просил остаться мою мать.

Я чувствую на себе тяжелый взгляд Джоны. Словно прочитав вихрь противоречивых мыслей в моей голове, он кивает мне с широко раскрытыми глазами: «Ты знаешь, что тебе нужно делать».

Я колеблюсь.

– Или я могу просто перенести свой рейс на следующие выходные.

Брови отца изгибаются дугой, пока он внимательно смотрит на меня.

– Ты этого хочешь?

– Я имею в виду, если ты не против, чтобы я подольше пожила у тебя. Я знаю, что ты начинаешь лечение на…

– Я не против, – быстро отвечает он, после чего улыбается и, если я не ошибаюсь, вздыхает с облегчением. – Это и твой дом тоже. Здесь, на Аляске.

– Ладно. Тогда я останусь еще ненадолго.

Правильное ли это решение?

Агнес сияет, а Джона кивает, и это заставляет меня думать, что так оно и есть.

Ветер с утра усилился и гуляет между нами, шевеля волосы и вызывая дрожь в теле, напоминая мне, что у меня нет теплой одежды.

– Кстати, ты забрал мои сумки?

– Да… Об этом… – Папино лицо кривится. – Когда Билли пошел в камеру хранения, чтобы принести твои чемоданы, то не смог их найти.

И вот так просто лопается маленький счастливый пузырик, который вырос вокруг меня.

– Что значит «не смог их найти». Они их потеряли?

Мои вещи… мои туфли…

– Со всеми этими задержками и перетасовками туда-сюда их, вероятно, просто куда-то засунули. Я уверен, что скоро они найдутся.

– А если нет? – мой голос дрожит.

Отец задумчиво хмурится.

– Страховка обычно покрывает пару сотен баксов. У тебя же есть страховка, да?

– Да, это возместит, возможно, свитер и пару туфель, – бормочу я. Мой бодрящий день только что рухнул на дно. – С тех пор как я приехала сюда, я ношу две пары джинсов. Как я смогу продержаться еще дольше?

Джона, который молчал все это время, предлагает со слабыми нотками веселья в голосе:

– Я буду более чем счастлив отвезти тебя в магазин Мейера за парочкой вещей.

Я тычу пальцем в воздух перед ним.

– Это твоя вина. Если бы ты изначально взял самолет побольше, мой багаж не потерялся бы.

– Если бы ты собрала вещи на неделю, а не на год, нам бы не пришлось оставлять твой багаж, – спокойно отвечает он.

– Эй, ты же сам признал, что был ослом в той истории!

Почему он снова меняет свой тон?

– Дай на это день или два, – спокойно говорит Агнес, вечно мягкий судья, вмешивающийся в споры между враждующими командами. – Такие вещи случаются, но они имеют свойство разрешаться.

Я стискиваю зубы, борясь с желанием назвать это чушью. Я знаю, что Агнес просто пытается помочь.

Отец вздыхает.

– Давай, малая. Пойдем домой.

Глава 15

Когда Джона входит в дверь нашего дома на следующее утро, я уже сходила на пробежку, приняла душ, оделась и наливаю половину дорожной кружки кофе, пока листаю свою ленту в инстаграме. К моему удовольствию, я проснулась, получив массу новых подписчиков и комментариев благодаря снимку с воздуха одной из деревень, который разместила вчера вечером вместе с краткой историей о маленьком мальчике с пиццей и рассказе об ужасающем приземлении, который люди сочли забавным.

– Значит, сегодня мы летим? – спрашиваю я, отгоняя мысли о вчерашней небольшой размолвке из-за багажа.

Джона пристраивается рядом, плавно и без колебаний поднимает кофейник, его мозолистая рука – почти вдвое больше моей – на мгновение обхватывает мою в процессе.

Мое сердце замирает.

– Я везу группу пеших туристов и их проводника в глубь штата. – Его голос звучит особенно глубоко, врезаясь в тишину дома. – Лишних мест нет.

– О.

Я хмурюсь, меня охватывает волна разочарования. Думала, что вчера он пошутил насчет «покаяния», взяв меня с собой на день. Но, возможно, в этом была доля правды.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы долить вторую половину кружки соевым молоком.

– Ты пьешь кофе с этим?

– Мне не нравится вкус кофе. Вот почему я всегда пью дома латте.

Я рассказываю Джоне о кофемашине Саймона «Кадиллак».

Он ставит кофейник обратно на конфорку и выключает устройство.

– Звучит так, будто у тебя неплохой отчим.

– Ага. Он очень хорошо относится к нам с мамой.

Когда вчера вечером я написала домой сообщение о том, что решила остаться, Саймон прислал мне номер своей кредитной карты на случай, если авиакомпания снимет с меня деньги. А потом сказал, что я поступаю правильно и он гордится мной.

– Мой отчим – козел, – бурчит Джона. – Опять же, как и мой отец.

Я украдкой смотрю, как он делает глоток из своей кружки, щурясь от яркого солнца, когда его взгляд устремляется на зеленеющие поля за окном. Он чуть-чуть приоткрывает передо мной дверь. Я осторожно протискиваюсь.

– Значит, твои родители тоже развелись?

– Ага. Мой отец был самовлюбленным придурком, который плохо относился к маме. Слушай, во второй половине дня у меня завоз припасов в лагерь, если хочешь, поехали со мной.

– Хорошо! – говорю я слегка поспешно. – Может быть, я все же зайду в офис сегодня утром. Хочу еще немного поработать над сайтом. Загрузить вчерашние фотографии.

Прошлым вечером я почти ничего не успела сделать, перевозбуждение настигло меня, когда я слушала, как Мейбл третирует моего отца перед тем, как выиграть у него в шашки пятнадцатый день подряд. Я не могу понять, позволяет он ей побеждать или нет.

Джона, похоже, не торопится, как обычно, бесцельно слоняясь по кухне с кружкой у рта. В конце концов он останавливается перед маленьким кухонным столом, его глаза блуждают по обоям.

– Ты знаешь, кто пририсовал соски этим уткам?

Я все забываю спросить у папы.

– Пририсовал что?

– Соски. Этим уткам.

Джона, хмурясь, оглядывает стену.

– О чем ты говоришь?

– Об этом! – Я сокращаю расстояние и наклоняюсь над столом, постукивая кончиком ногтя по стене. – Видишь? Соски. Здесь… Здесь… Кто-то пририсовал соски каждой из этих уток.

– Повтори-ка это еще разок?

– Что? – Нахмурившись, я оборачиваюсь и вижу, что Джона изо всех сил старается не рассмеяться. Наконец до меня доходит, что он все это время знал, о чем я говорю. – Ой, заткнись. Ты такой незрелый.

Он смотрит на меня сверху вниз, его взгляд скользит по моим глазам, щекам, рту.

– Кстати, вчера ты выглядела лучше. Без всего этого дерьма на твоем лице.

Я чувствую, как мои щеки вспыхивают от смущения и гнева.

– Ты выглядишь так же, как и вчера, со всем этим дерьмом на твоем лице.

Он проводит пальцами по своей бороде.

– Что здесь не так?

– Ничего, если ты планируешь жить в горах один и сам себе добывать пищу. И ходить не совсем прямо.

– Значит, ты говоришь, что тебе она не нравится. – В его голосе невозможно не заметить веселья.

– Определенно нет.

Джона пожимает плечами.

– Большинству женщин она нравится.

– Нет, не нравится.

– Это мой стиль.

– Нет. Хипстер – это стиль. Рокабилли – это стиль. Йети – это не стиль. – Я ищу в массе жилистых волос то, что может скрываться под ними – твердую челюсть, выступающие скулы, – но их невозможно обнаружить. – Я понятия не имею, как ты выглядишь под всем этим.

Он замирает в раздумье.

– А это важно для тебя? Знать, как я выгляжу?

– Нет! Просто… почему бы тебе не… – Я запинаюсь на своих словах, мои щеки пылают.

Почему мне так любопытно и я надеюсь, что под этим скрыто красивое лицо?

Уголки глаз Джоны прищуриваются от усмешки.

– Пошли, Калла. Пора приступать к работе.

* * *

Спокойный вестибюль «Дикой Аляски» исчез, его сменила толпа людей с рюкзаками, негромкий гул возбужденных голосов и плач новорожденного ребенка.

– Медведи тебя еще не задрали? – Джона улыбается, обращаясь к высокому, стройному парню в армейской зеленой куртке, держащему в руках планшет.

– Еще нет. Хороший денек для полетов, а?

Они пожимают руки и легко завязывают разговор. Я предполагаю, что это та группа, которую отвозит Джона, и что он хорошо знает проводника.

Я прохожу к дальнему концу, где пухлая темноволосая администраторша за стойкой делает мне приветственный взмах рукой, прижимая к уху телефонную трубку. Полагаю, это Максин.

Я здороваюсь с Шэрон, которая добралась до ребенка молодой коренной жительницы Аляски и укачивает, раскачивает и покачивает его на своих руках. Рядом с ней стоит высокий красивый блондин со стрижкой ежиком, его рука непринужденно лежит на плечах Шэрон, а сам он смотрит на нее обожающим взглядом. Это, должно быть, Макс. Тем временем новоиспеченная мать взирает на происходящее; у ее ног стоит вещевой мешок, а тяжелые мешки под глазами свидетельствуют о бессонных ночах.

Шум резко стихает, как только я вхожу в подсобное помещение.

– …перенести доставку на вторую половину дня и послать за ней Жана, – говорит мой отец, нависая вместе с Агнес над огромной бумажной картой, разложенной на столе. На носах обоих надеты очки для чтения.

С ними стоит пожилой мужчина с подкрученными усами и небольшим брюшком. Я узнаю в нем того, который был рядом с Бетти в ангаре на днях.

Отец поднимает глаза, и его сосредоточенный хмурый взгляд мгновенно исчезает.

– Доброе утро, Калла.

Агнес улыбается своей типичной широкой улыбкой.

– Джордж, это дочь Рена.

– Привет. – Мужчина хватает меня за руку. Его ладонь большая и потная. – Рад наконец-то познакомиться с тобой. Моя жена сказала, что ты на днях заходила с Джоной. Сначала она решила, что он завел себе красивую девушку.

Детали с щелчком встают на свои места.

– Ваша жена работает в «Мейере».

– Ага. Это Бобби, – хохочет он. – Она была готова устроить вечеринку! – У него тяжелый среднезападный американский акцент. – Ну, как тебе нравится Аляска?

– Она восхитительна. Непривычная, но восхитительная, – признаю я.

Джордж разражается смехом.

– Разумеется, она такая. В мире нет ничего подобного.

– Итак? Что у тебя запланировано на сегодня? – Папа смотрит на ноутбук, торчащий из моей сумочки.

– Не очень много, на самом деле. Джона сказал, что у него нет места в самолете, чтобы взять меня сегодня утром, но он может взять меня с собой после обеда.

– Почему бы тебе не полетать со своим стариком! А? Сможешь сделать небольшой перерыв, так ведь? – Джордж хлопает моего отца по плечу с очередным лающим смехом. – Может быть, убедим ее перенять семейную традицию.

Отец смеется, но даже я слышу напряжение в этом звуке. Агнес сказала, что он выполняет только одиночные полеты, чтобы ослабить чувство вины, потому что вообще не должен летать.

– Да, хорошо бы, но сейчас мне нужно сосредоточиться на расписании и проработать эту неожиданную поездку. И выяснить, что мы будем делать со всеми рейсами в выходные перед штормом, и… – Оправдания сыплются из него, как крапленые кости, а правда крепко зажата в его ладони.

– И я хочу доделать этот сайт и запустить его для вас, ребят, поскорее, – добавляю я.

– Ты можешь приземлиться там. – Агнес указывает на стол, за которым недавно сидел бухгалтер Джеймс.

– Отлично. Спасибо.

Пока они переключают свое внимание на карту, я пробираюсь к столу, чтобы устроиться.

Меня осеняет мысль.

– Эй, пап…

Он замирает.

– Да, малая?

И у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что впервые за много лет назвала его так. Должно быть, он тоже это понял.

– Э… – Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя. – Я подумала, если будет место, ты должен поехать со мной и Джоной попозже.

Это решит все его проблемы с пилотированием, а я смогу полетать с ним.

– Почему я услышал свое имя? – В дверь врывается Джона, тем самым перебивая ответ. – Что она тут говорит обо мне?

– Она просто восхищалась тем, насколько ты крепкий молодой паренек. – Джордж улыбается, а затем подмигивает мне.

Похоже, Бобби не единственная, кто ищет подружку для Джоны.

– Забавно, раньше она говорила, что я похож на йети, – бормочет Джона, поднимая со стола папку и сканируя ее своим проницательным взглядом.

Агнес фыркает прямо посередине глотка кофе и разражается приступом кашля. Мой отец несколько раз хлопает ее по спине, чтобы помочь прийти в себя, а сам хихикает.

– Джим летит на Бетти, чтобы доставить эту девушку и ее ребенка домой? – хмурится Джона. – Ну не знаю, Рен.

Папа пожимает плечами.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? У меня есть хороший механик с тридцатипятилетним стажем, который говорит, что Бетти готова к эксплуатации. Мы должны доверять ему, Джона. Все остальные самолеты сегодня в воздухе, а бедная девочка просто хочет попасть домой к мужу и семье. Она застряла в Бангоре больше чем на месяц.

Джона поворачивается к Джорджу, выражение лица которого стало виноватым.

– Я забыл о Джиллиан в тот день. Думаю, это выбило меня из колеи.

– Кто такая Джиллиан? – шепчу я Агнес.

– Это – Джиллиан. – Джордж достает из кармана маленькую фигурку хула-девушки, которую можно установить на приборной панели автомобиля и которая при движении плавно раскачивается взад и вперед. – Ее подарил мне мой первый пассажир «Дикой Аляски», и с тех пор она была со мной на каждом рейсе. Кроме того раза. Это случилось впервые. Как я и сказал, это выбило меня из колеи.

– Ага… может быть. – Но Джона не кажется убежденным.

Он сурово хмурится, еще минуту изучая, как я думаю, расписание на день, а затем бросает папку обратно на стол. Она приземляется на карту в случайном месте.

– Сначала я просто попробую прокатиться на ней. Проверю ее сам.

– У тебя там есть люди, готовые и ожидающие тебя, – предупреждающим тоном напоминает ему мой отец. – И плотное расписание перед штормом.

– И мне только что звонили по поводу срочного вызова, – добавляет Агнес. – Одному жителю деревни сегодня нужно попасть в больницу. Мы как раз пытались разобраться с этим.

Джона выходит за дверь.

– С ним спорить бессмысленно, – бормочет Джордж.

Мой отец тяжело вздыхает.

– Упрямый осел.

* * *

– Она прошла проверку. Я провел с ней все тесты, какие только смог придумать, и она прошла проверку! – Барт, механик, почесывает подбородок, стоя вместе с моим отцом и мной, наблюдая за ярко-желтым четырехместным самолетом в конце взлетно-посадочной полосы. – Этот сукин сын никогда мне не верит.

Ветер хлещет меня по лицу моими длинными волосами, заставляя откидывать их назад рукой. Я жалею, что вернула Джоне его черную толстовку. Она более практична, чем розовое кашемировое одеяние, которое я пытаюсь удержать на месте.

– Ты знаешь Джону. Никому не верит на слово, даже если знает, насколько все это нелепо, – бормочет мой отец. – Ему лучше поторопиться. У нас все еще минус один день, а мы уже на уровне… – Он смотрит на развевающийся впереди конус, похожий на оранжевый флаг. – Тридцати узлов.

– Вот для чего они нужны? Для измерения ветра? – Я уже видела их на взлетно-посадочных полосах в аэропортах. Я всегда считала, что это просто разметка.

– Они называются ветроуказателями. Определяют скорость и направление ветра и дают нам понять, насколько рискованным будет взлет и посадка. Если уровень достигнет сорока пяти, мы не сможем совершить полет ни с одним пассажиром.

– Хм… Чем больше ты знаешь…

– А что насчет тебя? – Барт склоняется вперед и смотрит на меня прищуренными зелеными глазами. Он на треть метра ниже меня, из-за чего его глаза находятся почти на уровне моей груди, и я пару раз ловила его на том, что он пользуется этой линией зрения. – Ты собираешься поучиться летать на самолете, пока ты здесь? Может быть, однажды ты возглавишь семейный бизнес, когда твой отец окончательно отойдет в мир иной?

Это невинный вопрос, заданный в шутку – Барт ни о чем не догадывается, – но мой желудок все равно сжимает спазмом. Я не могу не взглянуть на отца, чьи глаза устремлены на Бетти. Невозможно ничего прочесть в этом выражении лица, но я не упускаю из виду, как поднимается папина грудь от глубокого вздоха.

– Я думаю, меня устроит просто покататься в качестве пассажира без желания блевануть, спасибо.

– Ты уверена? Потому что здесь перед тобой стоит лучший учитель, – наседает Барт, не обращая внимания на напряжение.

– Вообще-то, лучший учитель там. – Отец указывает на Бетти, в то время как двигатель ревет при разгоне.

– Ты меня разыгрываешь, да?

Его серые глаза смотрят на меня, внезапно становясь серьезными.

– Нет. Не разыгрываю.

– Я встречала двухлетних детей с большим терпением, чем у него, – говорю я с сомнением.

Воздух наполняется отчетливым гулом маленького самолета, который начинает набирать скорость. Через несколько коротких секунд он отрывается от земли. Крылья Бетти колыхаются то в одну, то в другую сторону, борясь с порывами ветра, пока Джона набирает высоту.

– Он устроил хорошее шоу, надо отдать ему должное, – бормочет папа, подмигивая мне.

Что-то подсказывает, что он говорит не о способностях Джоны к полетам.

– Видишь? Говорил тебе! Она так же хороша, – провозглашает Барт, поворачиваясь к ангару с гаечным ключом в руке. – Я должен вернуться к починке того, что имеет настоящие проблемы, а не мнимые.

Отец вздыхает.

– Ну, вот и хорошо. Теперь нам остается только выяснить… – Его слова обрываются, а тяжелый взгляд устремляется в небо. – Эй, Барт?

– Да, босс? – отзывается тот, замедляясь на обратном пути.

– Ты слышишь это? – В голосе папы слышится резкость.

Я хмурюсь, напрягая слух, и ищу то, что заставило отца насторожиться.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что непрекращающийся гул – характерный звук небольшого самолета, находящегося в полете, – прервался.

– Что происходит? – настороженно спрашиваю я.

– Я не знаю. Но двигатель выключен. Возможно, Джона пытается его перезапустить.

Оба берут паузу, чтобы прислушаться.

Тем временем все, что я слышу, – это биение собственного сердца, отдающееся в ушах.

Самолет начинает снижаться.

Звонит телефон, и отец лезет в карман, чтобы достать его. Я даже не знала, что у него есть телефон.

– Да? Ладно. – Он завершает разговор. – Это была Агнес. Джона только что передал по рации, что у него возгорание двигателя. Он выключил его умышленно. Он собирается посадить Бетти по ту сторону Уиттаморов. Пойдем.

У меня сводит живот, пока я пытаюсь поспевать за отцом, перешедшим на более быстрый темп, чем я замечала за ним до сих пор.

– С ним все будет в порядке? – В моем голосе слышны нотки паники.

– Да, не беспокойся. Он просто соскользнет вниз. Джона знает, как осуществлять посадку в чрезвычайных ситуациях, – заверяет меня папа, доставая ключи из кармана и запрыгивая на водительское сиденье своего грузовика.

Я не раздумывая забираюсь на среднее сиденье, между ним и Бартом.

Несколько секунд спокойствия, которые дали мне слова отца, быстро испаряются, когда он заводит двигатель грузовика и мчится по дороге.

* * *

Я чувствую себя охотником за грозой: наш грузовик мчится по грунтовой дороге, желтый самолет скользит по направлению к земле параллельно с нами.

– Здесь очень ровная местность. Это хорошо, да?

– Ага. Это хорошо, – подтверждает папа, протягивая руку, чтобы погладить мое колено. – Джона приземлялся на все – от ледников до горного хребта, на который даже я бы не приземлился. Не волнуйся.

– Конечно, есть ветер, кусты, линии электропередач, озеро и несколько домов, которых он должен остерегаться. И если этот пожар не потухнет…

– Барт! – рявкает отец, заставляя меня подпрыгнуть.

Я никогда раньше не слышала, чтобы он повышал голос.

– Что это?.. Это… Девять из десяти аварийных посадок заканчиваются без единой царапины. Да, Джона знает, что делает, – бормочет Барт, нетерпеливо барабаня пальцами по двери.

Я хочу ему верить, но то, как он это сказал, заставляет меня думать, что он просто вытащил эти цифры из своей задницы.

Как бы ни была ровна здешняя земля и как бы далеко я ни видела во время своих утренних пробежек, впереди находится хребет и заросли кустарника, которые заслоняют спуск Бетти, когда Джона прижимает ее к земле.

Через несколько секунд раздается громкий взрыв.

– Это нормально? – спрашиваю я с паникой в голосе.

Отец не отвечает, сворачивая на грунтовую тропу. Полагаю, частную дорогу для тракторов или других транспортных средств. Она узкая и полна глубоких впадин, которые он не удосуживается объезжать, а мчится прямо по ним, заставляя нас подпрыгивать на своих местах. Наконец папа останавливает грузовик.

– Это самое дальнее расстояние, куда мы можем проехать.

Мы вываливаемся наружу. Я не жду их и бегу вперед, огибая кусты, мои кроссовки утопают в мокрой земле.

Если цифры Барта точны, то Джона – один из десяти. Я не знаю, когда именно начала бежать, но сейчас я двигаюсь все быстрее, моя кровь стучит в ушах, пока я мчусь к обломкам, спотыкаясь о неровную землю и обломки желтого металла, изо всех сил стараясь не фокусироваться на том, что одно из крыльев Бетти торчит под странным углом, а остальные части ее корпуса покрыты вмятинами и царапинами. Я следую по полосе вырванной земли, травы и грязевых следов.

Джона сидит на земле в некотором отдалении, прижавшись спиной к куче камней, а по его переносице, левому глазу и бороде стекают струйки крови, как у жертвы из фильма ужасов.

– О боже мой! – Я падаю на колени рядом с ним, откидываю назад пряди его длинных, растрепанных волос, чтобы обнаружить источник крови – рану на лбу.

– Я все еще красив? – бормочет он пересохшими губами.

Я выдавливаю дрожащий смешок. Пока я пытаюсь перевести дыхание, меня накрывает волна облегчения от того, что Джона не только жив, но и все так же способен язвить.

– Нужно что-то сделать. – Я оглядываюсь вокруг, только чтобы вспомнить, что мы в поле. – Вот. Воспользуйся этим. – Я снимаю с себя кардиган и прижимаю его к ране.

– Спасибо. – Джона вздыхает и кладет свою окровавленную руку поверх моей, чтобы прижать кардиган.

Барт добирается до нас первым.

– С ней все в порядке, а, Барт? – бормочет Джона.

– Но… Я… – Барт брызжет слюной.

Приступ кашля возвещает о приближении отца.

– Господи Иисусе. – Он прижимает руку ко рту, пытаясь заглушить его. – Что произошло?

– Появился странный звук, а затем загорелась сигнальная лампочка. А потом я почуял запах горящего масла, поэтому выключил двигатель, – объясняет Джона. – Все было хорошо, пока я не врезался в тот участок скалы. Я не видел его до последней минуты. Пытался обойти его, но не смог. Черт, мне жаль…

– Ты в порядке? – резко прерывает отец, словно не желая слушать извинения Джоны.

Тот смещает свое тело и вздрагивает.

– Почти уверен, что мое плечо выскочило на секунду, когда я пытался выбраться, но да, думаю, я в порядке.

– Ты не ударился головой?

– Нет.

– Дай мне взглянуть.

Я убираю руку и встаю, чтобы уйти с дороги. Папа приседает рядом с Джоной. Он убирает мой испачканный кровью кардиган, и я содрогаюсь от этого зрелища.

– Она неглубокая и довольно чистая. Возможно, задело куском металла. Я бы сказал, что тебе придется наложить не менее десяти швов.

Один глаз – не налитый кровью – смотрит на меня.

– Это было захватывающе или как, Барби?

Я в отчаянии качаю головой.

– Эта девчонка бежала так, как я никогда раньше не видел, чтобы кто-то бегал, – произносит мой отец.

– Она хотела убедиться, что земля меня прикончила.

Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Потому что я волновалась. Потому что мне не все равно.

– Нет. Я подумала, что ты не упустишь шанс испортить мой любимый кардиган, – вместо этого отвечаю я.

– Хм. – Губы Джоны разъезжаются в кровавой улыбке, когда он снова прижимает мягкую розовую ткань ко лбу. – По крайней мере, хоть что-то хорошее из этого вышло.

Вдалеке раздаются звуки сирены.

Джона стонет.

– Кто их вызвал? Черта с два меня отсюда вынесут.

Он использует моего отца как опору, чтобы подняться на ноги, морщась от боли, его движения медленны и неуклюжи. Однако даже в травмированном состоянии Джона создает угрожающее впечатление.

Он останавливается, чтобы рассмотреть изуродованную раму Бетти.

– Проклятье. Так кто она? Номер девять?

– Она будет десятой. Но, эй, десять самолетов за пятьдесят четыре года – не так уж плохо. – Папа качает головой и вздыхает. – Никогда больше не буду сомневаться в Джордже и его предчувствиях.

Барт фыркает в знак согласия с ошеломленным выражением лица, когда папа сдвигает сапогом кусок металла.

Глава 16

– Эй. – Рука отца свисает из открытого окна грузовика. – Ты уверена, что в порядке?

– Я в порядке. Я просто перекушу, а потом немного отдохну на крыльце.

После аварии я вернулась в «Дикую Аляску» с папой, но обнаружила, что не могу спокойно сидеть в офисе, отчасти из-за адреналина, все еще бурлящего в моих венах, а еще потому, что моя рубашка оказалась испачкана кровью Джоны.

Самолеты «Дикой Аляски» временно сняли с рейсов, пока Федеральное управление гражданской авиации не скажет обратное. Папа сказал, что возвращается на место аварии, чтобы встретиться с одним из следователей, поэтому предложил подбросить меня до дома.

Мой взгляд блуждает по тихому маленькому домику по соседству.

– Как ты думаешь, когда Джона вернется?

– Уже скоро. Они захотят хорошенько проверить его, прежде чем отпустят, на случай, если у него травма головы.

Я сдержанно киваю. Это чувство в моем нутре – тот ужас, который охватил меня, когда я увидела обломки, – сохраняется и сейчас, спустя несколько часов.

– С ним все будет хорошо, Калла.

– Да, я знаю. – Я пожимаю плечами.

– Ладно. Ну, позвони мне, если захочешь зайти позже. – Отец несколько раз кашляет, а затем прочищает горло. – У тебя все еще есть мой номер?

В доказательство я поднимаю листок бумаги, который он вручил мне пять минут назад.

Грузовик начинает катиться вперед, но резко останавливается. Губы отца изгибаются в раздумье.

– Знаешь, я думаю, что старое кресло твоей мамы все еще может быть в гараже. То, в котором она сидела на крыльце. Там куча вещей, которые она завернула и убрала на зиму.

– Ты имеешь в виду зиму двадцать четыре года назад?

– Ага… – Папа почесывает подбородок, на его губах появляется робкая улыбка. – В любом случае ты можешь найти там что-нибудь полезное.

С этими словами он отъезжает, грузовик движется по подъездной дорожке с грохотом и рывками. Я молча наблюдаю за ним, гадая, действительно ли он так спокойно относится к сегодняшней аварии или просто хорошо это скрывает.

Я замечаю, как он притормаживает на главной дороге, чтобы поговорить с проезжающей мимо девушкой на велосипеде. Я не сразу понимаю, что это Мейбл.

Она мчится по подъездной дорожке, ее длинные волосы развеваются на ветру. К тому времени, как Мейбл добирается до меня, она задыхается, и я понимаю, что она уже услышала о Джоне. Ее глаза увеличиваются при виде моей рубашки.

– Это был всего лишь порез. Десять швов, наверное, – заверяю я ее, цитируя отца.

Мейбл сдергивает рюкзак с плеч. Он с грохотом падает на землю.

– Я была в городе, покупала продукты, когда услышала, как кто-то сказал, что Джона разбил свой самолет и ему пришлось лечь в больницу. Я поехала туда, но меня не пустили к нему, и поначалу я не могла дозвониться до мамы, но потом дозвонилась, и она сказала мне, что с ним все в порядке и чтобы я шла домой, но я так волновалась, – рассказывает она, ее слова вылетают быстро и панически, дыхание сбивчивое, словно она всю дорогу сюда крутила педали изо всех сил.

– Он будет дома через несколько часов. Но он в порядке.

– Ладно. – Мейбл медленно кивает, как будто ей требуется время, чтобы понять этот ответ, довериться ему. Она смахивает волосы со лба. – Можно я побуду с тобой до тех пор? – В ее голосе звучит отчаяние.

Джона может оказаться в порядке, но так же легко может и не оказаться. Что-то страшное случилось с близким ей человеком, и она не хочет оставаться одна.

Я понимаю, что тоже не хочу оставаться одна.

– Конечно, можно, – улыбаюсь я. – Надеюсь, тебе интересно будет покопаться в старом хламе.

* * *

– Ты в порядке?

– Конечно, я в порядке. Меня не было в самолете, мам.

– Но тебе же все равно было страшно видеть это.

– Да, – признаю я.

До моего уха доносится ее вздох.

– Я помню те дни, когда слышала истории о неудачных полетах. Я считала, сколько раз они поднимались в воздух каждый день, и вероятность того, что может произойти что-то плохое, становилась гораздо выше из-за этого. Особенно в таких маленьких самолетах. Они не похожи на большие реактивные лайнеры, которые работают почти полностью на компьютерах и имеют резервные копии резервных копий. Доходило до того, что каждый день твой папа выходил за дверь, а я гадала, не в последний ли раз я вижу его живым.

– Это было трудно пережить.

– Трудно? Это сводило меня с ума. Я никогда не была предназначена стать женой пилота.

Профессия Саймона, разумеется, намного безопаснее, чем работа моего отца. Если не считать одного пациента, который запустил в него статуэткой головы Зигмунда Фрейда из серебра – промахнувшись, но проделав дыру в стене, – самыми большими профессиональными рисками Саймона были порезы бумагой и отсиживание задницы.

– Слава богу, что есть этот Джордж. Представляешь, что могло бы случиться?

Да, слава богу, что есть Джордж и Джиллиан, его маленькая хула-девушка. Но, что более важно, слава богу за то, что Джона устроил эту проверку на вшивость. Если бы он не настоял на том, чтобы полетать на Бетти, в самолете с загоревшимся двигателем оказались бы молодая мать и новорожденный ребенок.

Кто знает, была бы эта посадка более мягкой?

Вполне возможно, что сегодня Джона спас им жизнь.

– Они все еще работают! – восклицает Мейбл позади меня. Я поворачиваюсь и вижу ее с широко расставленными руками, между которыми натянута нитка красных, синих и зеленых рождественских лампочек.

– Я не могу в это поверить!

– Чудо, правда? – хихикает Мейбл. – Я проверю остальные.

– Чему ты не можешь поверить? – спрашивает мама.

– Подожди, мам, – бормочу я, отодвигая телефон ото рта. – Если у нас будет достаточно, мы сможем сделать из них навес, закрепив под потолком.

Глаза Мейбл расширяются.

– О, это будет выглядеть так круто.

– Калла! С кем ты разговариваешь?

– С дочерью Агнес, Мейбл. Ты знала, что папа хранит все твои вещи?

Как и все остальные.

Мы с Мейбл провели почти два часа, копаясь в стопках пыльных пластиковых коробок из самого дальнего угла гаража, чтобы отыскать все – от праздничных украшений до садовых гномов и причудливых солнечных часов.

– У Агнес есть дочь? Почему ты не рассказала мне?

«А почему ты не рассказала мне обо всех этих телефонных разговорах между тобой и моим отцом?» – хочу я бросить в ответ, но прикусываю язык.

– Не было возможности.

Честно говоря, мы не разговаривали по телефону с понедельника. Есть много такого, о чем я должна рассказать маме, но не могу сделать это по СМС. Но сейчас не время.

– Мы нашли твое плетеное кресло под брезентом. Оно в неплохом состоянии, – говорю я, пытаясь перевести разговор на более легкую тему.

Подушки серьезно потрепали время, влага и какие-то животные, скорее всего мыши, но сам каркас кресла достаточно прочный, чтобы выдерживать вес.

Мы вытащили все это, а затем Мейбл помогла мне прибраться на крыльце, перетащив в гараж ветхие стулья, удочки и прочую ерунду, скопившуюся за последние годы. И все это она сделала без единой жалобы.

Я впервые провожу время наедине с Мейбл без буфера в виде отца и игры в шашки. Она необычная и смелая, болтает без остановки на три разные темы одновременно, часто прерываясь на полуслове. Я начинаю думать, что у нее могут быть проблемы с вниманием.

И с каждой минутой я все больше люблю ее.

– Слушай, мне надо идти. У нас тут клиент, – говорит мама. – Ты ведь расскажешь мне обо всем позже, да?

– Конечно.

Я знаю, что она имеет в виду поздний вечер, но я не слишком жду этого разговора. Нужно ли ей знать, почему Рен отменил свою поездку столько лет назад? Волнует ли ее, что «Дикая Аляска» столкнулась с финансовыми трудностями и что я пытаюсь помочь, пока я здесь? Может быть, да. Но, возможно, я просто эгоистично хочу побыть с отцом, без ее сложных отношений с ним.

Я заканчиваю разговор, как раз когда раздается звук двигателя грузовика.

Мейбл роняет нитку гирлянд, которую держит в руках, и выскакивает за дверь.

– Это Джона! – вопит она.

Ее ноги топают по траве, когда она бежит к его дому.

И я чувствую необъяснимое желание побежать за ней. Однако сопротивляюсь, занимая себя бутылкой воды и яблоком, которое помыла несколько часов назад, чтобы съесть, но не нашла в себе аппетита.

Наконец я решаю, что подождала достаточно долго, и выхожу. Джона опирается на свой грузовик, на его губах играет легкая улыбка, пока он слушает болтовню Мейбл. Я уже на полпути через лужайку, когда он замечает меня и начинает бросать частые взгляды в мою сторону.

– Они разрешили тебе самому сесть за руль? – кричу я, стараясь сохранить медленный и непринужденный темп.

Будто я не считала эти часы в молчаливом ожидании его возвращения домой.

Он отрывается от грузовика, чтобы выпрямиться во весь рост, и делает шаг ко мне.

– Кто мог меня остановить?

На нем нет никаких повязок. По лбу проходит тонкая, аккуратная линия черных швов, примерно на три сантиметра ниже линии роста волос. Порез оказался меньше, чем я предполагала из-за большого количества крови. Тем не менее он выглядит болезненным. С кожи смыта большая часть крови, но борода свалялась и слиплась в багровые комки.

Я закусываю губу, чтобы не улыбнуться, когда новая волна облегчения и счастья захлестывает меня. Я киваю на лоб Джоны.

– Сколько?

– Только девять. Должно хорошо зажить. – Его губы расплываются в лукавой улыбке. – Док сказала, что это только добавит мне привлекательности. Думаю, она флиртовала со мной.

– Точно. Конечно, флиртовала. – Я закатываю глаза, но смеюсь. – А все остальное в порядке?

– Плечо немного болит, но не похоже, что что-то порвано. Мне повезло.

– Это точно.

Я снова думаю о том, как мог бы пройти сегодняшний день, и содрогаюсь.

– Пошли посмотрим на крыльцо Рена! – настаивает Мейбл, таща Джону за руку.

– Позже, малая, – говорит он, обронив папино прозвище для нее. – Мне нужно принять душ и переодеться. Может быть, подремать.

Темно-синий цвет его хлопчатобумажной рубашки хорошо скрывает пятна крови, но не полностью. Джона кивает на что-то вдалеке, ухмыляясь.

– Кажется, кто-то все же хочет посмотреть.

Мы оборачиваемся и видим Бандита, несущегося к дому моего отца.

– Чипсы! – восклицает Мейбл и убегает за ним.

Джона усмехается.

– Пока ты рядом, он будет хорошо питаться.

– Неважно. Он может съесть все. После сегодняшнего дня у меня пропал аппетит.

Я обхватываю себя руками, чтобы защититься от прохладного ветра. Джона открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом, кажется, передумывает. Дотянувшись до окна со стороны водителя, он достает оттуда красночерную клетчатую фланелевую куртку и бросает ее мне.

– Решил, что ты не захочешь возвращать свой кардиган. Это самая маленькая из всех, что у них были. Должна подойти.

– Вау. Это… Спасибо. – Я просовываю руки в рукава и натягиваю куртку, наслаждаясь мягкостью материала на кончиках пальцев. – Теперь я выгляжу так, будто мне здесь самое место.

– Я бы не стал заходить так далеко, – говорит Джона, но улыбается.

– Ты не знаешь, когда папа вернется домой?

– Наверное, нескоро. Федеральное управление гражданской авиации разрешило нам снова вылетать.

– Да, мы видим самолеты уже последний час.

С нашего крыльца открывается прекрасный вид на небо вокруг аэропорта. Я не могу не задаться вопросом, было ли это сделано намеренно или просто оказалось счастливой случайностью, когда папа переехал сюда.

– Он все еще общается со следователем, но они давно знакомы, так что, надеюсь, это ускорит дело. Не то чтобы должны появиться какие-то проблемы. У нас есть все записи о техобслуживании. Мне нужно побыстрее получить разрешение, чтобы вернуться в воздух. – Тон Джоны небрежный. Это не тон взволнованного человека, который сегодня мог умереть, но и не тон человека, который только и ждет, чтобы уколоть меня.

Я качаю головой. Он только что вернулся из больницы после крушения самолета, и ему уже не терпится снова подняться в воздух.

– Чертовы небесные ковбои, – бормочу я себе под нос.

– Хм?

– Ничего. – Я киваю в сторону его дома, плотнее кутаясь в куртку. – Еще раз спасибо за нее. Тебе стоит пойти отдохнуть.

Джона начинает подниматься к своему крыльцу; его шаги медленные и, кажется, неохотные.

– Эй… Ты сегодня далеко продвинулась с сайтом? – спрашивает он через плечо.

– Не очень.

– А ты не особо любишь напряженную работу, да?

А вот и Джона, которого я знаю.

– Может быть, если бы ты научился держать самолет в воздухе, я бы не так сильно отвлекалась.

Его ответная усмешка оказывается глубокой и теплой, и она заставляет мое тело слегка затрепетать.

– Приноси свой компьютер после ужина, и мы сможем поработать вместе.

Я хмурюсь.

– Ты уверен?

– Надо довести дело до конца, верно?

Он ускоряет шаг, поднимается по лестнице и исчезает в доме.

* * *

Когда я оставляю отца и Мейбл в гостиной и шагаю по болотистой траве, небо все еще залито солнечным светом – обманчиво для восьми часов вечера. В руках у меня тарелка с остатками еды, а под мышкой зажат макбук. Я сомневаюсь всего секунду, прежде чем постучать в дверь костяшками пальцев.

– Ага!

Я замираю еще на мгновение, ожидая звука приближающихся шагов.

– Я не буду вставать!

Я открываю дверь. Когда я вхожу в маленькую аккуратную кухню, полностью повторяющую кухню моего отца по планировке и стилю – вплоть до цвета шкафов и столешниц, – в нос ударяет аромат лимонов и мяты. И все же она кажется свежей, чистой и новой.

Вероятно, из-за отсутствия армии уток.

Но еще и потому, что я готовилась к запаху несвежего пива и трехдневных свиных отбивных – тому, что может соответствовать жизни аляскинского пилота и холостяка, не уделяющего много внимания своему внешнему виду.

– Привет! – зову я, снимая грязные кроссовки. Мой любопытный хмурый взгляд по-прежнему остается на месте. – Я принесла тебе тарелку сырной запеканки Мейбл на случай, если ты еще не ел. Папа сказал, что она довольно вкусная.

– Просто оставь на кухне. – Почти запоздало Джона добавляет: – Пожалуйста.

Я ставлю еду на стол и прохожу дальше, в гостиную. Еще одна комната, которая по своей планировке идентична комнате в доме моего отца: раздвижная дверь, ведущая на крыльцо, маленькая черная дровяная печь на бежевой керамической плитке в дальнем углу, простые книжные шкафы в стиле «Икеа» от пола до потолка в другом углу, – и все же она ощутимо отличается.

И, опять же, здесь неожиданно опрятно.

Ковер заменен на пушистый ворс цвета мокко, еще достаточно новый, чтобы на нем не было заметно следов износа. Стены выкрашены в теплый серый цвет и украшены фотографиями в рамках, на которых изображены яркие маленькие самолеты на фоне заснеженной тундры. Несмотря на палящее солнце на улице, настольные лампы придают комнате теплое, уютное освещение.

Откровенно говоря, похоже, что дом Джоны украшала женщина.

Сам он раскинулся на одной стороне угольно-серого дивана из искусственной замши. Его испачканная одежда исчезла, ее заменила пара черных спортивных штанов и мягкая серая футболка, которая свободно сидит на животе, но при этом подчеркивает мускулистые ребра. Он тихо ругается, возясь с бутылочкой из-под таблеток.

– Дай мне.

– Я в порядке.

Я вырываю бутылочку из его рук, мои ногти царапают его сухие, шершавые ладони. Одним быстрым движением я снимаю крышку.

– Ты прав. Ты в полном порядке. – Я стараюсь, чтобы он увидел, как я закатываю глаза, когда передаю бутылочку обратно. – Для чего они нужны?

– Спасибо, – бормочет Джона, доставая таблетку. – Мышечные релаксанты.

По обе стороны от его лица свисают пряди свежевымытых волос. Очевидно, он только что принял душ, но в грязной бороде все еще видны следы засохшей крови. Ничто, кроме ножниц, не справится с этим.

Теперь его глаза смотрят на меня, подозрительно сузившись.

– Что?

– Давай я принесу тебе воды, чтобы запить.

Я роюсь в его шкафах в поисках стакана, временно очарованная состоянием кухни. Она безупречна. Все аккуратно организовано, нет ни беспорядка, ни явной грязи. На подставке для посуды вместе с другой посудой сушатся две тарелки с розовыми цветами, нанесенными по ободку, а нержавеющая сталь в раковине блестит.

Но самым странным открытием для меня становится шкаф с консервами. От такого парня, как Джона, я бы ожидала бессистемной кучи банок. Но все до последней сгруппированы по типу и размеру, их этикетки направлены наружу и сложены в аккуратные ряды.

– Эй, ты когда-нибудь видел «В постели с врагом»? Ну, знаешь, с Джулией Робертс и тем сумасшедшим бывшим мужем?

Которому нравится так же расставлять консервы. По иронии судьбы, этот фильм я посмотрела вместе с отцом недавно вечером.

– Я не смотрю телевизор. – Наступает молчание. – А что?

– Просто так. Держу пари, что старый добрый психопат Мартин тоже не смотрел телевизор, – добавляю я чуть тише.

Собачья еда? Зачем Джоне дюжина банок с куриным филе и печенью рядом с персиками, сладкой кукурузой и черными бобами? Собаки у него нет.

Но у него есть енот, вспоминаю я.

– Что ты делаешь на моей кухне?

– Ничего.

Я наполняю водой высокий стакан с цветочным орнаментом и приношу Джоне, поставив его на кофейный столик.

– Спасибо. – Он быстро глотает таблетку и запивает.

– Ты поспал?

– Нет. Плечо слишком сильно ноет. Оно будет в порядке, когда эти таблетки начнут действовать.

– Ты уже принимал их раньше?

– Ага. Первый раз я вывихнул плечо еще в школе. Когда играл в футбол.

– Хм. Я бы не приняла тебя за командного игрока.

Я подхожу к книжному шкафу, отмечая то, что не заметила раньше, – здесь нет телевизора.

– Я им и не был. Меня выгнали из команды в середине сезона.

Я качаю головой, но улыбаюсь, рассматривая потрепанные корешки, любопытствуя, что интересует Джону, кроме полетов на самолетах и обычной грубости.

– Это называется книгами, – бормочет он, тембр его голоса мягкий и самодовольный.

«Великий Гэтсби»… «Преступление и наказание»…

– Боже, неужели мы так литературны.

– А чего ты ожидала?

– Ну не знаю… «Как снять шкурку с белки за четыре шага»? «Сто один способ приготовления бобра»? «Что происходит, когда ваши родители родственники»? – глумлюсь я.

Он мрачно усмехается.

Здесь, наверное, более двухсот книг.

– Ты все это прочитал?

– Это то, что делают с книгами, Барби.

Я игнорирую это прозвище, потому что Джона просто пытается залезть мне под кожу, и обращаю внимание на полку, отведенную под фотографии в рамках.

– Это твоя мама?

– Ага. Давным-давно, когда мы еще жили в Анкоридже.

Я изучаю потрясающую и стройную женщину в вишнево-красном бикини, сидящую на краю причала, ее длинные белокурые локоны развеваются на ветру, а стройные ноги скрещены в районе лодыжек.

– Она очень похожа на норвежскую фотомодель, за которой я слежу в инстаграме. Очень красивая.

– Она норвежка, так что в этом есть смысл.

Рядом с ней сидит ухмыляющийся мальчик лет шести, его тощие, загорелые ноги свисают с причала, а светлые волосы блестят под ярким летним солнцем. Его пронзительные голубые глаза, такие невинные там, легко сопоставимы с глазами человека, лежащего на диване позади меня.

– Она все еще в Вегасе?

– В Осло. Она переехала обратно, когда снова вышла замуж.

– Вы часто с ней видитесь?

– Прошла уже пара лет. Я должен был навестить ее на Рождество, но сомневаюсь, что теперь поеду.

– Почему нет?

– Из-за Рена.

Он говорит это так буднично, имея в виду «А почему еще мне отменять поездку к маме на Рождество, кроме как из-за Рена?»

– Точно.

Конечно. Джона будет управлять «Дикой Аляской» и летать с моим отцом туда и обратно в Анкоридж на лечение. Джона, который даже не его кровный родственник.

– Ты все еще сможешь полететь с ним в понедельник утром?

– Полечу я или кто-нибудь другой.

В моей груди шевелится чувство вины. Я поступаю неправильно, раз уезжаю через неделю после начала лечения моего отца? Я имею в виду, я перенесла билет на более поздний срок, но должна ли я остаться дольше? Должна ли я остаться, чтобы помогать папе, пока он дома? В конце концов, я его дочь, несмотря на то, что мы только недавно познакомились. Должна ли я ему это?

А если не ему, то Джоне, Агнес и Мейбл, чтобы разделить с ними это бремя?

А если не им, то себе?

Мне нужно позвонить Саймону позже. Он всегда был моим голосом разума.

На следующей фотографии высокий, бандитский, подростковый вариант Джоны стоит с жестким и мрачным лицом рядом с человеком, одетым в военную форму. За ними припаркован истребитель. Это, должно быть, отец Джоны. Неудивительно, что у него такая красивая жена, он сам – красавец, хоть и сурового вида, с челюстью, способной смять бумагу. Я поднимаю фотографию в рамке.

– Сколько тебе лет здесь?

– Я не знаю. Может, тринадцать.

Его лицо все еще находится на начальном этапе полового созревания, определенно, мальчишеское и мягкое, губы слишком полные для остальных черт лица – если это вообще можно назвать проблемой. Юный, но уже успевший покорить сердца одноклассниц.

– Он научил тебя летать?

– Ага. Он был первоклассным пилотом.

– А ты не хотел пойти в ВВС?

– Не-а. – Наступает молчание. – Хотя должен был. Отец хотел, чтобы я пошел. Ожидал от меня этого. Я подал заявление, прошел все тесты, но, когда пришло время ставить подпись над пунктирной линией, я передумал и ушел. – В его голосе слышна мрачность.

– Но твой отец, наверное, был не против того, чтобы ты занимался тем, чем занимаешься, верно?

– В конечном счете нет. Почти в самом конце он был не против. Но не поначалу. Он не понимал, почему я хочу тратить свое время на кучку эскимосов. Это были его слова, очевидно. – Еще одна долгая пауза. – Мы не разговаривали семь лет.

– А потом вы воссоединились, когда он заболел раком? – тихо спрашиваю я.

Джона вздыхает.

– Он боролся с болезнью уже год, когда я наконец навестил его в больнице. Он умер через несколько дней.

Я украдкой оглядываюсь через плечо и вижу, что Джона смотрит в потолок над собой.

– И ты жалеешь, что не приехал раньше.

Он уже говорил мне об этом, но более незаметными способами.

– Он был слишком упрям, чтобы извиниться за все те дерьмовые вещи, которые он говорил и делал на протяжении многих лет, а я был слишком упрям и горд, чтобы простить его за это. – Взгляд Джоны перемещается на меня, где и застывает. – И я ничего не могу сделать, чтобы изменить это.

Но я могу, потому что у меня еще есть время. Неудивительно, что Джона подталкивает меня помириться с отцом, выстроить отношения там, где их нет. Он не хочет, чтобы я чувствовала тот же груз, что все еще лежит на его плечах. Его ситуация ничем не отличается от моей. И если бы в ту ночь рядом со мной не сидел Саймон и не помогал мне преодолеть обиду, разве я бы так быстро приехала на Аляску?

Джоне тоже нужен был Саймон.

Каждому человеку в жизни нужен Саймон.

Я беру другую фотографию, на которой мой папа и Джона, сидящие бок о бок в креслах пилота и второго пилота, повернулись, чтобы улыбнуться тому, кто сидел с камерой на заднем сиденье. Волосы отца все еще преимущественно каштановые, а морщины на лбу менее выражены.

Но я не могу оторвать глаз от Джоны. Вот как выглядит его лицо, свободное от этой невзрачной бороды и растрепанных длинных волос.

– Когда это было снято?

– Первое или второе лето моего пребывания здесь. Не помню. – Наступает молчание. – А что?

– У тебя ямочки! – выпаливаю я.

Две низкие, глубоко посаженные ямочки, которые подчеркивают идеальную улыбку с пухлыми губами и компенсируют острые скулы и твердую, угловатую челюсть. Даже форма его головы привлекательная – светлые волосы коротко подстрижены под ежик. Все прекрасные черты лица – многие из которых достались Джоне от матери-скандинавки, я теперь вижу доказательства, – скрыты этой невзрачной маской из волос.

Все эти черты, в сочетании с острыми голубыми глазами, делают Джону почти… осмелюсь ли я сказать, красивым? И это было примерно в двадцать один – двадцать два года, когда у него еще был слегка мальчишеский вид. Через десять лет…

Я поворачиваюсь, чтобы нахмуриться на Йети-Джону, и вижу, что он ухмыляется мне. Как будто точно знает, насколько он привлекателен, и может читать мои мысли прямо сейчас.

– Так… мы будем делать это или как? – говорит он невзначай.

– Прости? – Мои щеки вспыхивают.

– Работать над сайтом. Ты принесла свой компьютер, правда?

О… Я медленно выдыхаю.

– Точно.

– Хорошо, потому что как только эта таблетка подействует, я отключусь на всю ночь.

Поставив фотографию отца и Джоны обратно на полку, я беру ноутбук из кухни и устраиваюсь на другом конце дивана.

Прекрасно осознавая, что Джона все время смотрит на меня.

* * *

– Ты сказал 1964, так? Джона?

– Ммм… – Его глаза закрыты, а широкая грудь поднимается и опускается в медленном ритме.

– Джона? – мягко зову я.

Он больше не шевелится.

– Ну, я думаю, это все.

Двадцать минут помощи – это лучше, чем ничего. Правда, я не смогла поработать над сайтом, потому что, наряду с отсутствием телевизора, у Джоны нет интернета.

У какого нормального тридцатиоднолетнего мужчины нет в доме телевизора и доступа в интернет?

Я закрываю ноутбук, а затем просто смотрю на расслабленное лицо Джоны в течение мгновения, задумчиво пожевывая губу. Я уже знаю, что он не похож ни на одного другого парня, которого я когда-либо встречала. И что заставило его спрятать такое лицо? Господь знает, что это не вопрос уверенности. Он кажется чертовски довольным собой.

Но нельзя сказать, что он совсем распустился. Он не сутулится на диване с пакетом «Доритос», вытирая сырные пальцы о свой котлообразный живот, прежде чем потянуться за десятой банкой пива. Даже под этими мешковатыми трениками и футболкой видно, что он в форме.

Снаружи доносится стрекочущий звук. Бандит сидит на крыльце, прижав передние лапы к стеклу, и смотрит на меня черными глазами-бусинками.

– Я тебя не впущу, – качаю я ему головой.

Он что-то болтает в ответ, а потом спрыгивает вниз. Раздается странный стук. Любопытствуя, чем он занят, я подхожу к окну и вижу, что енот стоит рядом с пустой металлической миской и бьет по ней лапой, как собака.

– Ты голоден, – понимаю я. – И, наверное, я должна тебя покормить.

С неохотным вздохом отправляюсь на кухню, чтобы убрать ужин Джоны в холодильник и, наверное, достать банку собачьего корма для его не домашнего енота.

– Поверить не могу, что это делаю, – бормочу я, открывая раздвижную дверь, с открытой банкой и ложкой в руках.

На крыльце Джоны мало что есть. По сути, тут только несколько полок и корзин для хранения с одной стороны и огромный фанерный ящик с другой – наверное, это и есть убежище Бандита. Здесь даже негде присесть.

Енот встает на задние лапы и возбужденно бьет передними по воздуху. Сколько эта тварь вообще ест? Он в два раза меньше Тима и Сида. Совсем маленький. И симпатичный, если говорить о енотах, полагаю.

– Кыш! Отойди! – ругаюсь я, опасаясь его острых когтей, пока вычерпываю половину содержимого банки, кривя нос от отвращения, когда загустевшее месиво падает в миску. – Фу! – морщусь я, чувствуя, как склизкий кусок приземляется на мою руку.

Бандит сует свою треугольную морду в миску и начинает поглощать содержимое.

С непреодолимым желанием вымыть руки я поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.

Именно тогда я и замечаю маленькие колесики, выглядывающие из-под тяжелого шерстяного одеяла, примостившегося в углу. Колесики, которые напоминают мне колесики от чемодана.

У меня закрадывается подозрение, и когда я откидываю один угол одеяла и вижу серебристый чемодан в жестком чехле – мой серебристый чемодан в жестком чехле, – то замираю.

Как, черт возьми, мои чемоданы оказались на крыльце Джоны, спрятанные под одеялом?

На самом деле есть только один способ.

Должно быть, их поставил туда Джона.

Это значит, что он намеренно прячет от меня мои вещи.

Как он вообще их получил? Я чувствую, как мое лицо перекашивается, пока перебираю возможные варианты. Он слетал в Анкоридж и забрал их? Если он это и сделал, то не сегодня. Или не вчера – потому что мы были вместе весь день. Это значит, что он должен был отправиться накануне. И выкрасть мой багаж у Билли?

Мои вещи у него уже несколько дней.

Но… почему?

Я смотрю на спящего гиганта через окно, испытывая непреодолимое желание войти туда и шлепнуть его, чтобы он проснулся и объяснился. Если бы он не попал сегодня в авиакатастрофу, я бы так и сделала.

Чертов Джона.

Прошел ли хоть один день без того, чтобы он не раздражал меня до чертиков?

Я стараюсь почаще стучать по дверной коробке, пока затаскиваю чемоданы в дом, твердый пластик звонко бьет о металл. Джона не шевелится.

Я качу чемоданы мимо дивана, намеренно притормаживая рядом с его головой, чтобы не задеть ее бедром, достаточно резко, чтобы заработать себе синяк.

Ничего.

– Ты сукин сын, – рычу я, когда гнев закипает, позволяя чемоданам с грохотом врезаться в кухонные шкафы, пока возвращаюсь за ноутбуком. – Мне следовало бы открыть дверь и впустить сюда Бандита. Разве это не повод проснуться, придурок? Ты, черт возьми, заслуживаешь того, чтобы твою квартиру разграбили.

Что он вообще собирается сказать, когда я предъявлю ему претензии завтра? Он просто самодовольно улыбнется мне и бросит умную фразу?

И что скажут Агнес и мой отец? Отмахнутся от этого? Скажет ли папа, что поговорит с ним? Будет ли Агнес махать рукой и говорить: «О, он любит играть в игры» или что-то в этом роде снова?

Глядя на него, лежащего здесь, блаженно мертвого для мира, с копной растрепанных волос, разбросанных по подушке, с жилистым, спутанным кустом на лице, я должна просто…

Я чувствую, как мстительная улыбка медленно растягивается на моем лице.

Глава 17

По центру Торонто невозможно прогуляться, не встретив бездомных. Они прячутся на виду у всех под слоями одеял, пока спят. Они сидят на углах улиц с бумажными кофейными стаканчиками от «Тим Хортонс», ожидая мелочи от какого-нибудь добросердечного незнакомца, а их грязные волосы свисают на мрачные лица.

Иногда я задавалась вопросом, как выглядят такие люди под всей этой грязью и нищетой. Что может сделать с ними горячий душ, расческа и бритва. Возможно, горожане не будут ускорять шаг, проходя мимо них, не будут так явно игнорировать. Если посмотрят на них в другом свете.

Примерно так же, как я сейчас смотрю на Джону, довольно-таки потрясенная тем, на что способны кухонные ножницы и машинка, которую я обнаружила в шкафчике в ванной.

Предполагалось, что будет всего один взмах ножницами. Один весьма заметный клок, отрезанный с правой стороны его бороды, – один из тех розыгрышей, которые парни проделывают со своими друзьями, когда те отрубаются пьяными на диване. Достаточный ущерб, чтобы заставить Джону начать действовать, когда он очнется.

Но затем я подумала: «А что, если он оставит все как есть, просто чтобы сводить меня с ума?» Потому что это вполне в его духе.

Поэтому я начала стричь.

Он не шелохнулся ни разу.

Ни когда я срезала горсти волос, заляпанных кровью. Ни когда в тишине гостиной раздалось жужжание машинки для стрижки. И ни тогда, когда я осторожно – самым деликатным образом – подстригала и расчесывала бесформенный куст, покрывающий половину его лица. Он уменьшался и уменьшался, пока я не освободила полные, мягкие губы, острые скулы и обещание точеной челюсти, которая, как я знала, скрывалась под этими зарослями.

Теперь у Джоны густая, но аккуратная борода, из тех, что вызывают зависть у мужчин и заставляют подружек и жен пихать журналы в лица своих бородатых благоверных, требуя: «Сделай свою такой же!»

Но я не остановилась и на этом. Я подстригла его растрепанную шевелюру, подбрила бока и затылок – настолько хорошо, насколько смогла, учитывая его горизонтальное положение. Я оставила полоску волос длиной около шести сантиметров на макушке, которую уложила, потому что, о чудо, в трюмо Джоны была припрятана старая бутылка дешевого геля.

Теперь я сижу и любуюсь этим суровым красавцем, которого обнаружила под дикими темно-пепельными волосами, мирно спящим, и мне так и хочется провести рукой по его лицу. Он даже более привлекательный, чем на фотографии, от которой я пускала слюни ранее, его лицо с возрастом и весом стало полнее, тонкие линии придали ему больше мужественности.

И я задаюсь вопросом, как, черт возьми, все превратилось из простого акта возмездия в то, что я сижу здесь, восхищаясь этим попустительским ублюдком?

Я стону.

– Ты – осел, даже когда ты в бессознательном состоянии, не так ли?

Его голова смещается вправо, и я резко вдыхаю. Задерживаю дыхание, когда его веки начинают трепетать.

И издаю тяжелый вздох облегчения лишь после того, как Джона снова успокаивается.

Мне лучше не быть здесь, когда он проснется, понимаю я, когда нарастающий ужас вытесняет всю ту славу, в которой я грелась до сих пор.

Потому что как отреагирует Джона, когда увидит, что я сделала с ним? Посмеется ли он над этим в стиле «хорошо придумано»?

Или я только что зашла слишком далеко?

Я имею в виду, я отстригла волосы выжившему в авиакатастрофе, пока он отсыпался от полученных травм.

В моей груди нарастает тревожный трепет, пока я собираю очевидные улики и спешу на кухню.

Дело не только в том, что он забрал мою одежду, напоминаю я себе, запихивая свое оружие в ящик и забрасывая пакет с волосами под раковину. Он был мудаком по отношению ко мне снова и снова. И вот, наконец, я не выдержала. Вот что случается, когда ты заводишь кого-то слишком далеко – он срывается и отрезает тебе все волосы, пока ты спишь.

Я беру блокнот и ручку, которые лежат на столе, и набрасываю краткую записку, а затем оставляю ее на тумбочке рядом с таблетками и полным стаканом свежей воды для него, когда он проснется. Довольно убогое предложение мира.

Если раньше я намеревалась использовать свой багаж вместо тарана, то теперь на цыпочках выхожу за дверь и спускаюсь по ступенькам, стараясь не издать ни звука. Это абсолютный кошмар – тащить на себе все эти увесистые чемоданы по мокрой, болотистой земле, и к тому времени, когда я наконец добираюсь до безопасности отцовского дома, у меня уже горят руки.

Папа устроился в своем кресле в гостиной. Он отворачивается от бейсбольного матча по телевизору и смотрит на меня.

– Как дела у нашего парня?

Такой простой вопрос, а на меня накатывает внезапное чувство вины.

– Он уснул. Он принял какие-то таблетки, которые его вырубили.

– Уверен, ему нужен отдых. Это был тот еще денек. – Отец закрывает рот, чтобы не закашляться.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Я заметила, что он кашлял и во время ужина.

Он отмахивается, несколько раз прочищая горло.

– Не надо было бегать по полям, вот и все. Значит… вы двое много успели сделать сегодня?

– Немного. Он вырубился довольно быстро.

– Какое-то время ты провела там. – В папином тоне есть что-то странное, что-то, что я не могу распознать.

Я бросаю взгляд на часы на стене. Почти одиннадцать.

– Я еще покормила Бандита, а потом… провела какое-то время за книгами. – Я запинаюсь на своих словах и отвожу взгляд, когда мои щеки вспыхивают, надеясь, что папа пока не умеет читать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я что-то скрываю.

Но я не могу заставить себя признаться в том, что я только что сделала с Джоной.

Что, если отец скажет, что я переборщила?

Что, если он разочаруется во мне?

– Нашла что-нибудь интересное?

– Что?

– В тех книгах… – Папин взгляд падает на мои пустые руки.

– О. Нет, я не большой любитель чтения. Что-нибудь интересное по телевизору?

– Не-а. Я просто врубил его ненадолго. Вечером я немного посидел на крыльце. Вы с Мейбл постарались, чтобы оно выглядело неплохо. Вернули меня на несколько лет назад.

– Подожди, пока солнце не сядет.

У нас оказалось достаточно старых рождественских гирлянд, чтобы дважды обмотать ими потолок.

Отец вздыхает и, нажав кнопку питания, чтобы отключить изображение, бросает пульт на приставной столик.

– Может быть, завтра вечером. Сегодняшнее волнение вымотало меня.

– Да, я тоже очень устала.

Папа медленно поднимается со стула, забирая свою грязную кружку.

– Ты точно в порядке? Ты выглядишь немного… взволнованной.

– Я в порядке. Эй, во сколько ты собираешься уехать завтра утром?

– Наверное, как обычно. До шести, в любом случае.

– Мне стоит поехать с тобой, раз уж Джона никуда не поедет.

Отец смеется.

– Несколько швов на лбу не удержат его вдали от «Дикой Аляски», даже если он пока не может летать.

– Точно. Ладно.

«Отлично». Я поджимаю губы.

Отец бросает на меня еще один любопытный взгляд.

– Что ж, хорошо тогда. Увидимся утром.

– Ага.

Он замечает два чемодана, стоящие в дверном проеме возле кухни.

– Эй! Я же говорил, что они найдутся!

– Ага, они нашлись, – бормочу я себе под нос.

Рассказать ли ему, что сделал Джона? Какая-то часть меня хочет настучать на его золотого мальчика, но еще большая часть хочет сначала сама выслушать бредовые объяснения Джоны.

Кроме того, теперь это касается только его и меня.

Отец хмурит брови.

– Как они сюда попали?

– На такси. Как раз когда я возвращалась домой.

– Хмм… – Папа хмурится еще больше, словно знает, что это наглая ложь. Но потом он пожимает плечами. – Ну, теперь у тебя есть все твои вещи. Это замечательно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, пап.

Он задерживается, чтобы одарить меня короткой, довольной улыбкой, а затем исчезает в своей комнате.

Я издаю дрожащий вздох, как только за мной закрывается дверь моей спальни. Джона получил по заслугам. Кроме того, я же не изуродовала его. И волосы отрастают. Если он предпочитает выглядеть так, будто ему самое место в пещере, и таскать за собой дубину, то ему не понадобится много времени, чтобы трансформироваться обратно.

Я начинаю распаковывать свои вещи.

* * *

Двести сорок четыре.

Кто-то пририсовал соски двумстам сорока четырем уткам. Это одна тысяча четыреста шестьдесят четыре соска, нарисованных вручную на кухне моего отца.

– Калла?

Я оборачиваюсь и вижу, что папа стоит в дверном проеме кухни.

– Привет! Я делаю нам кофе. Он почти готов.

Его удивленный взгляд переходит с меня на кофеварку, которая с шумом выпускает последние капли горячей жидкости из носика, а затем снова на меня.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Ага. Я не могла уснуть, поэтому решила подготовиться и поехать с тобой.

Папа изучает мои уставшие глаза, которые, кажется, не смогут замаскировать ни консилер, ни «Визин».

– Я тоже плохо спал прошлой ночью, – признается отец, и мешки под его глазами подтверждают это. – Держу пари, что, увидев Джону в таком состоянии, ты расстроилась.

– Ага, может быть.

Моя бессонная ночь связана с Джоной, но не столько с крушением, сколько с его потенциальным гневом, когда он проснется и обнаружит, что его обрили, подобно животному на ферме. Будет ли он смеяться над этим или мы вернемся к началу наших отношений – взаимной ненависти?

– В любом случае, я решила что могу начать день пораньше. С тобой.

– В этом нет ничего плохого. – Папа наливает себе чашку из кофейника и делает глоток. И начинает кашлять. – Сколько ложек ты положила?

– Столько, сколько было написано на упаковке. Он плохой?

Отец сжимает губы и качает головой, а затем отвечает сдавленным голосом.

– Он отличный.

Я одариваю его безучастным взглядом.

– Ты лжешь.

– Возможно, немного крепковат.

Он улыбается, делая еще один глоток, и отворачивается, чтобы спрятать гримасу.

– Мне жаль. Я не умею варить кофе. Тебе не обязательно его допивать.

– Ты шутишь? – Папа делает еще один глоток через силу, за которым следует звук притворного утоления жажды. – Моя дочь сделала эту чашку специально для меня. Я обязательно допью его, черт побери.

Я разражаюсь смехом, пока смешиваю свою чашку с соевым молоком и наблюдаю, как отец с усилием проглатывает остатки, чередуя драматические гримасы и дрожь всем телом.

Поставив чашку в раковину, он берет жилет и ключи.

– Ну, раз я не проснулся раньше…

Я выхожу за дверь следом за ним и направляюсь к его грузовику.

– Они симпатичные. – Он с улыбкой любуется моими красными сапожками от «Хантер» и кивает на красную фланелевую куртку от Джоны, перекинутую через мою руку. – И они сочетаются.

– Поразительно. По крайней мере, я наконец-то могу надеть что-то подходящее.

Я откопала свои любимые рваные синие джинсы, дополнив их серебристой трикотажной рубашкой с открытыми плечами и соответствующим кружевным бюстгальтером.

– Ты имела полное право быть расстроенной. К тому, как здесь все устроено, нужно привыкнуть.

«Мои проблемы с багажом не были связаны с Аляской, – хочу сказать я. – Они были связаны со спящим гигантом по соседству».

Оба наших взгляда падают на тихий желтый дом.

– Интересно, как он себя чувствует сегодня утром, – бормочет отец.

Он забирается в машину со стороны водителя, захлопывая за собой дверь. Двигатель оживает.

Я огибаю капот грузовика, не в силах отвести взгляд от дома Джоны. У меня перехватывает дыхание, когда мне кажется, что занавеска на кухне шевельнулась. Всего лишь чуть-чуть.

Но сейчас шесть утра. Джона еще не проснулся, уверяю я себя.

Но когда запрыгиваю на свое место и пристегиваю ремень безопасности, моя совесть не успокаивается.

Руки отца лежат на руле, но он не делает ничего, чтобы начать движение.

– Может, кому-нибудь из нас стоит заглянуть внутрь и проверить, как он там.

– Может, дадим ему поспать? Еще рано.

Кончики моих пальцев барабанят по колену в торопливом темпе, пока я смотрю вперед.

Я чувствую подозрительный блеск в папином взгляде, пока он рассматривает меня.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке, Калла? Ты ведешь себя дергано.

– Да? – беспечно спрашиваю я. – Должно быть, это кофе.

– Нет. Это началось вчера вечером. – Отец медлит. – Между вами двумя что-то произошло?

Я больше не могу этого выносить.

– Кроме того, что я обнаружила свой багаж на крыльце Джоны? – Это будет моим официальным оправданием, когда меня будут расспрашивать о моем преступлении.

Глаза папы расширяются.

– Твой багаж был у Джоны?

– Спрятан под одеялом.

Отец вздыхает в отчаянии.

– Этот сукин сын… Я поговорю с… О, похоже, уже встал, – кивает он в сторону двери Джоны, которая открывается.

Мой желудок сжимается.

– Я схожу к нему позже и удостоверюсь, что он. – Папины слова затихают, когда на крыльце появляется застывший Джона в тех же штанах и футболке, в которых он и заснул. Мы слишком далеко, чтобы разглядеть зашитую рану на его лбу.

Однако я нахожусь не так далеко, чтобы уловить каменный взгляд его глаз, когда он обращает на нас свое внимание, сложив мускулистые руки на широкой груди.

Джона пристально смотрит на меня.

В грузовике на несколько мгновений повисает тишина, брови отца сдвинуты до середины лба.

Наконец-то.

– Калла, как долго ты пробыла у Джоны после того, как он уснул?

– Не уверена, – отвечаю я, отводя взгляд на дорогу.

Папин тон мягок, но я не могу его разобрать.

– И… что ты сказала, ты делала, еще раз? Поработала над сайтом, покормила Бандита, а потом… Ах, да, ты взглянула на коллекцию книг Джоны. Это все?

– Ага, – вру я со всей убежденностью в голосе, на которую только способна. – Я ничего не забыла.

– Определенно ничего. Но нам пора отправляться. Например, прямо сейчас.

Я наконец осмеливаюсь поднять взгляд и вижу, что отец плотно сжимает губы, плохо пытаясь сдержать ухмылку.

– Да, думаю, ты прав.

Он дергает рычаг передачи. Мы трогаемся с места и начинаем движение по подъездной дорожке, вильнув, чтобы не угодить в глубокую выбоину.

В грузовике стоит мертвая тишина.

– Те мышечные релаксанты, которые ему назначили, должно быть, сильные, – произносит папа наконец.

– Очень сильные, – соглашаюсь я.

Взгляд отца прожигает мой профиль, и я больше не могу его игнорировать. Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с его глазами и увидеть искорки, пляшущие в них.

Мы разражаемся смехом. Мой собственный смешивается с всепоглощающей волной облегчения. По крайней мере, отец, кажется, не сердится на меня.

К тому времени, как грузовик выезжает на главную дорогу, папа с трудом преодолевает приступ кашля, вызванный весельем.

– Ох, Калла… Теперь ты действительно напросилась.

– Он это заслужил.

– Да, я бы так сказал. Но последнее слово всегда остается за Джоной. Он не позволит тебе уйти от ответственности.

Я упрямо складываю руки на груди.

– Он должен поблагодарить меня. Теперь люди могут видеть его лицо.

Отец с любопытством приподнимает бровь.

– А видеть его лицо – это хорошо?

– Так у него меньше шансов оказаться запертым в клетке и быть привезенным в зоопарк.

На Аляске вообще есть зоопарк? Сомневаюсь.

Отец разражается очередным приступом безудержного смеха.

– Какое-то время я думал, что между вами что-то произошло. Ну, знаешь, напряжение после аварии и все такое. Может, вы двое… ну понимаешь… – Он бросает на меня смущенный взгляд.

Мои щеки начинают пылать.

– Так вот что, по-твоему, произошло прошлой ночью?

– Ну, это не стало бы худшей вещью в мире. Джона умный и трудолюбивый. Кажется, пользуется популярностью у женщин. – Папа нервно усмехается. – Отец может надеяться, не так ли?

Что он только что сказал? Мой папа на самом деле надеется, что мы с Джоной переспали?

Я и этот парень?

В голове проносится воспоминание об его лице прошлой ночью – мирно спящий, красивый Джона. Я отодвигаю его в сторону.

– Я не влюблюсь в какого-то небесного ковбоя, – решительно заявляю я.

Отец хохочет и кашляет.

– Боже, Калла, иногда ты так напоминаешь свою мать.

– Так она называет здешних пилотов, – робко признаю я.

– Да, ну… не могу сказать, что она не права, если говорить о Джоне. В любом случае, наверное, это к лучшему. Тебе не стоит повторять наши ошибки, – бурчит папа, сворачивая на дорогу, ведущую к «Дикой Аляске».

Глава 18

Глаза Агнес прищуриваются, когда она наклоняется и внимательно изучает экран моего компьютера.

– Другой мне нравится больше.

Я переключаю обратно на первый вариант оформления изображения.

– Да. Этот. Он напоминает мне почтовую открытку. – Агнес встает и снимает очки. – Все действительно складывается, Калла. И быстро.

Я блокирую настройку.

– Закончу его через день или два.

– Похоже, для тебя это легко.

– Это легко, клянусь. Я покажу вам, как работать со всем этим. И если понадобится помощь, я всегда на связи.

Как странно, что всего неделю назад мы переписывались по электронной почте, как совершенно незнакомые люди, которым еще только предстояло встретиться.

Затем звонит мой телефон, и на экране появляется сардоническое селфи Дианы с утиными губами.

– Мне нужно ответить, – говорю я, поднимаясь с места. Я знала, что она позвонит. Сообщение, которое я отправила ей десять минут назад, наверняка заставило ее исходить слюной от желания узнать подробности. – Хочешь, я принесу тебе воды?

Агнес отмахивается от моего предложения со словами «нет, спасибо» и возвращается к своему столу.

Глубоко вздохнув, я отвечаю на звонок, радуясь, что комната персонала пока пуста.

– Ты же не сделала это! – В шоке всхлипывает Диана. – Не могу поверить, что ты это сделала!

– Йети больше не йети.

– О боже мой, Калла! Насколько он зол?

– Я еще не совсем уверена.

– Ты помнишь тот раз, когда Киган вырубился пьяным, а его команда побрила его…

– Да, и это гадость! Пожалуйста, больше никогда не вспоминай эту историю.

Брат Дианы для меня как брат, и эта картина все еще вызывает у меня тревогу на многих уровнях, даже спустя годы.

– Ладно, я прячусь в почтовом хранилище, и у меня есть еще около тридцати секунд, прежде чем Говяжья палочка начнет меня искать, – заговорщически шепчет Диана, и я представляю себе высокую сногсшибательную блондинку в юбке-карандаше, притаившуюся за ксероксом. – У меня сейчас нет времени на конкретику. Просто сообщи мне окончательный вердикт.

– Окончательный вердикт… – Я открываю холодильник и проверяю бутылки с водой, чтобы найти самую холодную. – Он горяч.

– Правда? Насколько горяч?

– Ты знаешь страницу того парня, фитнес-моделивикинга, которую я показывала тебе пару недель назад?

Это почти единственный парень с бородой, которого я когда-либо находила привлекательным.

Диана стонет в знак подтверждения.

– Да, примерно так. Только лучше.

– Скажи мне, что ты сфотографировала его.

– Нет, – ехидничаю я. – Я не собираюсь фотографировать парня, пока он находится в бессознательном состоянии под действием наркотиков!

– Серьезно, Калла? Это та линия, которую ты обозначила? – насмехается Диана.

Я сокрушаюсь про себя.

– Знаю.

– Выходит, он сексуальный, но все равно придурок, так?

– Полный придурок. То есть не совсем. Иногда он ведет себя как придурок, и мне хочется дать ему по лицу, – вношу я поправку. – А иногда… Вообще-то, я совсем не возражаю против него.

Я уже не так зла, как вчера вечером. Сейчас я больше сосредоточена на растущем напряжении, которое гложет мое нутро.

Что, если Джона искренне разозлился на меня? Что, если он больше не захочет иметь со мной ничего общего?

– Так вы двое собираетесь переспать?

– Что?! – пищу я. – Нет!

– Он горяч, и у тебя нет к нему никакой эмоциональной привязанности. Идеальный претендент для восстановления после разрыва.

– Я… Нет!

Боже, сначала отец, а теперь и лучшая подруга?

– Распутство – не мой конек, ты же знаешь.

Я либо не способна не принимать ситуацию близко к сердцу и в итоге страдаю, либо решаю, что парень мне не нравится, и в итоге испытываю сожаление.

– Кроме того, ему нравятся стройные блондинки. Приезжай сюда и переспи с ним сама.

– Да ладно. Тебе нужно восстановиться.

– Поверь мне, это не так. Я не думала о Кори ни секунды с тех пор, как оказалась здесь.

И это доказывает, что я не совершила ошибку, закончив отношения с ним.

– Хорошо! Тогда сделай это с Викингом!

– Я не буду делать этого с Викингом! – Я смеюсь, понимая, как сильно скучаю по Диане. – Я даже не знаю, с чего начать с ним.

Как женщине начать отношения с таким парнем, как Джона, который, скорее всего, посмеется над ее попытками, нежели бросит ее на кровать, как пещерный человек? У нее должен быть покрытый латунью позвоночник, чтобы попытаться.

Диана стонет.

– Тьфу. Говяжья палочка зовет меня по имени. Его голос так раздражает, что мне начали сниться кошмары. Мне пора идти. Иди и возьми этого парня. А потом позвони мне вечером. Нам нужно спланировать следующую неделю. «Калла и Ди» не могут быть просто «Ди», пока ты в отъезде, летаешь по окрестностям со своим горячим Викингом.

– Я знаю, мне жаль. Здесь все вокруг просто сумасшедшее. – «Калла и Ди» в моих мыслях отошли на второй план, как и мой бывший парень. – И нет, я не собираюсь спать с Джоной. – Убедившись в том, что нашла самую холодную воду, я захлопываю дверцу холодильника. – Это была бы плохая идея… А-а-а!

В метре от меня стоит Джона.

– Перезвоню позже, – бормочу я и нажимаю на завершение вызова.

Джона такой же красивый, каким он был прошлой ночью, ухоженный и умиротворенный во сне. Сейчас он возвышается надо мной, его челюсть стиснута, пока он пристально смотрит на меня стальными голубыми глазами, и от этого настолько же захватывает дух, насколько становится страшно. Его борода не причесана, а волосы, хотя и несколько взъерошенные, сохраняют объем, как я и задумывала.

Кажется, его это ничуть не забавляет.

Как давно он подслушивает?

Мое лицо пылает. Я пытаюсь вернуть себе самообладание, пока тянусь вниз, чтобы поднять бутылку с водой, которая выскользнула из рук от шока.

– Ты должен находиться дома, отдыхать, – произношу я, стараясь звучать непринужденно.

– Я почувствовал настоятельную потребность прийти сюда. – Его легкий голос резко контрастирует с ледяными глазами.

Мой взгляд скользит по швам на его лбу. Они должны хорошо зажить, но даже если нет, что-то подсказывает мне, что Джона сможет носить уродливый шрам и по-прежнему оставаться привлекательным.

В огромной лапе Джоны лежит аккуратно сложенный лист бумаги, который он спокойно разворачивает.

– Дорогой Джона. Это тебе за игрушечный самолетик, в который не влез мой багаж, за кражу моего багажа, за то, что не помог мне достать пиво для моего отца… – Он зачитывает свой список проступков из записки, которую я оставила, и я замираю, наблюдая за движением его изящных губ. Они выглядят слишком мягкими для тех грубых слов, которые порой из них вылетают – …за порчу обоев с утками моего отца, если это был ты…

Я все никак не могу спросить папу об этом, но что-то мне подсказывает, что Джона к этому причастен.

Его губы наконец-то складываются в улыбку. Мои глаза поднимаются, чтобы найти его взгляд… Черт, он поймал меня на том, что я любуюсь его ртом, когда он произносит последнюю строчку по памяти.

– И последнее, за то, что разбил Бетти и напугал меня до смерти.

Мое сердце колотится в груди. Я не знаю, зачем добавила эту последнюю строчку. Разумеется, это не его вина, что Бетти упала.

Так же спокойно и методично Джона сворачивает страницу и убирает ее в задний карман, натягивая тем самым серую футболку на своей груди и подчеркивая твердые изгибы, на которые я пытаюсь – и безуспешно – не смотреть.

Я хочу открутить крышку бутылки с водой, но не нахожу в себе сил.

Джона без слов выхватывает ее из моих рук. В комнате раздается звук щелкающего пластика.

– И сколько времени тебе понадобилось, чтобы набраться смелости и сделать это?

Я отбрасываю беспокойство о том, что он мог подслушать, и бросаю на него прямой обвиняющий взгляд.

– Совсем немного – после того, как я обнаружила свой багаж, спрятанный на твоем крыльце рядом с енотом.

– Да, кстати, спасибо, что покормила Бандита.

Джона возвращает мне бутылку с водой, наши пальцы касаются друг друга при обмене.

– Как давно у тебя мои вещи?

– С тех пор, как я слетал за ними в Анкоридж на следующий вечер, – непринужденно признается он, без колебаний или намека на угрызения совести.

– Но это… Ты хочешь сказать, что моя одежда лежит у тебя на крыльце с понедельника? – Я сопровождаю последнее слово шлепком по его руке.

Он вздрагивает, а затем тянется к больному плечу.

– Извини, – морщусь я, мой гнев немного утихает. – И что, ты заставил Билли врать для тебя?

– Не-а. Он понятия не имел, что я их забрал. Он изгалялся и находил отговорки, надеясь, что чемоданы найдутся.

Я качаю головой.

– Ты такой мудак.

Взгляд Джоны скользит по моим голым ключицам, задерживаясь на декоративной кружевной бретельке бюстгальтера.

– Ты ведь выжила, не так ли?

– Значит, ты пытался доказать свою точку зрения?

– Разве нет?

Я вздыхаю.

– Как раз когда ты начинал мне нравиться…

С его губ срывается громкий смех, а знающие глаза исследуют мое лицо.

– О, думаю, что сегодня я тебе нравлюсь просто невероятно.

Мои щеки снова вспыхивают. Серьезно, как много он услышал?

Я пытаюсь обойти его, отдалиться, но он плавно делает шаг вперед, в мое личное пространство, пресекая мое бегство. Заставляя мой пульс учащаться.

– Ты же знаешь, что они просто отрастут.

– К несчастью, да.

Он ухмыляется.

– К несчастью для кого?

– Для людей Аляски. Слава богу, к тому времени я уже буду далеко.

Джона тянется ко мне. Я застываю, когда его пальцы начинают перебирать пряди моих волос.

– Что ты делаешь? – настороженно спрашиваю я, несмотря на то, что мое тело реагирует на его легкое прикосновение, мурашки бегут по рукам и вдоль ключиц, перескакивая на грудь.

– Мне просто интересно, какие у тебя волосы на ощупь. Они мягкие. – Джона задумчиво хмурится. – И такие длинные. Должно быть, на их отращивание ушли годы.

– На самом деле нет. Они никогда не были короткими.

– Никогда?

Беспокойство скользит по моему позвоночнику.

– Никогда.

– Хмм… Думаю, они будут хорошо смотреться и с короткой длиной. – Он обхватывает мои волосы кулаком, чтобы собрать их в хвост на затылке, а кончики его пальцев нежно касаются моей шеи. – Короткой, как у Агги.

– У меня не та форма лица. – Я прочищаю горло, чтобы избавиться от дрожи в голосе.

Его пристальный взгляд исследует мой лоб, скулы, линию челюсти, как бы оценивая мое утверждение.

– Я не сомневаюсь, что у тебя достаточно косметики, чтобы это подправить.

– Я знаю, что ты делаешь.

Немного потянув, Джона ослабляет хватку на моих волосах.

– И что же я делаю?

– Пытаешься запугать меня, заставив думать, что собираешься поквитаться, отрезав мои волосы.

Он насмешливо хмурится.

– Что? Например, пробраться в твою спальню с ножницами, пока ты спишь? Я бы никогда так не сделал. Я не какой-нибудь больной.

– Я не пробиралась в твою спальню, – огрызаюсь я. – И я не то чтобы изуродовала тебя. Я тебе помогла.

– Помогла мне? – повторяет Джона.

– Да. Может быть, теперь у тебя есть шанс переспать с кем-нибудь. Если будешь держать рот закрытым.

От его лукавой улыбки у меня пересыхает в горле.

– Ты думаешь, у меня есть проблемы в этой области, Калла?

– Я имею в виду двуногих существ.

«Ты, высокомерный сукин сын, просто стоял здесь и подслушивал мой разговор».

Мой ответ мог бы быть резким и пронзительным, но уже слишком поздно. Джона уверенно одерживает надо мной верх, потому что знает не хуже меня, что, несмотря ни на что, вчерашний сеанс мстительного груминга вызвал совершенно непредсказуемый побочный эффект.

Теперь меня безошибочно привлекает йети.

Боже, это похоже на девятый класс. Билли Тейлор, капитан хоккейной команды, узнал, что я безумно в него влюблена. Чувства не были взаимными – Киган мягко передал мне это сообщение, – но мое девчачье увлечение стало источником насмешек его друзей, и в результате весь учебный год я пряталась в классах и за спинами более высоких учеников каждый раз, когда замечала Билли в коридорах.

Это был последний раз, когда я давала понять, что заинтересована в парне, прежде чем узнавала, что он точно заинтересован во мне.

И главное отличие здесь в том, что Билли Тейлор оказался хорошим парнем, который никогда не стыдил меня за это.

Джона – не Билли Тейлор.

– Джордж сказал, что видел, как ты входил сюда, – прорезает напряжение внезапный голос Агнес. Она огибает стол и встает рядом с нами. – Тебе следовало остаться дома и отдохнуть.

Как обычно, порицание Агнес в лучшем случае слабое. Я не знаю, как она собирается держать Мейбл в узде. С другой стороны, в какие неприятности может попасть подросток здесь, где нет баров и трудно раздобыть алкоголь?

Тем не менее приход Агнес кажется своевременным спасением.

– Именно это я только что закончила говорить ему, – бурчу я, пытаясь вернуть хоть какую-то видимость достоинства.

– Значит… Ты решил попробовать новый образ? – мягко спрашивает Агнес, уголки ее рта подергиваются. Я не упоминала при ней о своем проступке, но отец, должно быть, рассказал.

– Видимо, да, – наконец произносит Джона. – Калла решила, что ей нужны перемены.

– Тебе идет.

Темные глаза Агнес устремляются на меня и увеличиваются, в них ясно читается невысказанное предупреждение. Понимаешь ли ты, глупая девчонка, какой ад пригласила в свою жизнь?

– Ему идет, правда же? – Я заставляю себя задрать голову и восхищенно провести глазами по линии челюсти Джоны. – Овчарка моего соседа тоже всегда выглядит намного лучше после стрижки. И это помогает от блох.

Агнес фыркает.

Я не могу прочитать выражение лица Джоны, пока его глаза прожигают дыры в моих, но это заставляет мой желудок перевернуться, а кровь бежать быстрее.

– Шэрон хотела меня о чем-то попросить, – лгу я, обходя его сбоку.

Я иду к двери, заставляя себя двигаться медленно, чтобы не выглядеть как испуганный цыпленок, которым я на самом деле и являюсь.

Глава 19

– Чертов дождь. Всюду так сыро, – бормочет мой отец сквозь очередной кашель, его серый взгляд устремлен на окно гостиной и крыльцо за ним, промокшее от непрекращающегося ливня.

Он начался как легкая морось около двух часов дня – раньше, чем ожидалось, – и быстро перерос в сильный дождь, который привел к срыву остальных рейсов. Муж Шэрон, Макс, к ее огорчению, застрял на всю ночь в Номе.

– По крайней мере, говорят, что к завтрашнему дню большая часть туч должна переместиться. Будем надеяться на это.

Кашель, кашель.

– Могу я задать тебе серьезный вопрос?

Проходит мгновение, прежде чем папа отвечает:

– Конечно, малая. – Использует ласковое обращение, но неохота в его голосе безошибочна.

– Ты неравнодушен к Джулии Робертс?

– Э… – Отец испускает дрожащий вздох облегчения, а затем усмехается. – Я не знаю. А я неравнодушен?

Я знаю, чего он испугался: что я буду выпытывать у него информацию о его диагнозе, о его прогнозе. Что я захочу узнать, не вызваны ли эти частые приступы кашля, которые были у него в последние пару дней, чем-то большим, чем сырой воздух и бег по полю. Правда в том, что в последнее время я обнаруживаю, что мне хочется думать и говорить о предстоящей борьбе не больше, чем ему, а именно – совсем не хочется.

– У тебя есть все фильмы, в которых она когда-либо снималась, как на видеокассетах, так и на DVD. Так что, да, я уверена, что ты неравнодушен к ней.

Губы отца растягивает задумчивая улыбка.

– Ее смех. Он напоминает мне смех Сьюзан.

Я хмурюсь, глядя на титры фильма «Красотка», которые идут по экрану телевизора, и пытаюсь воспроизвести звук смеха по памяти.

– Я никогда не замечала этой связи, но ты прав, что-то такое есть.

У мамы один из самых ярких смехов, заразительная мелодия которого разносится по комнатам и обрывает фразы незнакомцев, пока они ищут источник.

– Знаешь, именно это заставило меня представиться ей в тот вечер. Я услышал ее раньше, чем увидел. А потом я увидел ее и подумал: «Я должен набраться смелости и познакомиться с этой женщиной, даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю». – Папа некоторое время рассматривает свои руки в тихой задумчивости. – Она жила здесь, наверное, полгода или около того, когда я впервые заметил, что давно не слышал этого смеха.

– Ты все еще любишь ее?

– Ох, малая. То, что было у нас с твоей мамой… – Его голос затихает, когда он качает головой.

– Я знаю. Это никогда не сработало бы. Это не может сработать. Это не сработает. Я поняла. Но ты все еще любишь ее?

Папа делает длинную паузу.

– Я всегда буду любить ее. Всегда. Я бы хотел, чтобы этого было достаточно, но это не так. Какое-то время я верил, что Сьюзан передумает и прилетит обратно. Знаешь, проведет несколько месяцев с семьей, а потом вернется ко мне после оттепели.

– А она надеялась, что передумаешь ты и прилетишь к нам.

– Ага. Ну… как я уже сказал, эти отношения никогда бы не сработали. Я рад, что она нашла человека, который ей подходит. И тебе.

– А что насчет тебя?

– Хм?

– Другая женщина.

– О… – Папа медлит. – Я попытался однажды, с другим человеком, который много значит для меня. Но мы оба довольно быстро поняли, что трудно наладить отношения, когда центральное место в них уже занимает другая женщина. Это было бы несправедливо по отношению к тому человеку, если бы ей пришлось соревноваться со Сьюзан, а я, кажется, не спешу двигаться дальше. Думаю, брак просто не для меня.

– Ты говоришь об Агнес?

– Боже. – Отец трет глаза, а затем усмехается. – Ты действительно беспощадна ко мне сегодня, так ведь?

– Прости.

– Нет, все в порядке. Хорошо, что мы говорим об этом. Говорить очень важно. Хотел бы я побольше говорить тогда, в те времена. – Он вздыхает. – Мейбл не было и двух лет, поэтому она не помнит. Наши отношения с Агнес никогда не были официальными или глубокими. Просто несколько долгих разговоров, несколько мыслей о том, что, возможно, что-то может получиться.

– А затем не получилось?

Губы отца сжимаются в задумчивости.

– Агнес – это все, что я хотел бы видеть в своей жене. Она добрая, веселая и терпеливая. Она любит свою семью и Аляску. Она заботится обо мне, даже если я не прошу ее об этом. Честно говоря, я не знаю, что бы я без нее делал. Когда-нибудь она станет потрясающей женой.

Я жду «но», которое висит в воздухе. Хотя, думаю, я уже слышала его раньше.

«Да, но… Я не Сьюзан». Так сказала Агнес в мой первый вечер. В ее голосе не было горечи. Скорее принятие этого факта.

Папа вздыхает.

– Я постоянно говорю ей, что она должна найти кого-нибудь. К ней проявляли интерес и другие мужчины. Но она никогда не уделяла им времени. Я думаю, она становится такой же закостенелой, как и я. Так что… мы все просто продолжаем жить, как живем.

– Я думаю, это здорово – то, как все здесь устроено. То, как вы все заботитесь друг о друге. Я имею в виду, Мейбл носит тебе ужин… ты оставляешь кофе для Джоны каждое утро… Это мило. Это похоже на семью.

– Да, ну… – Отец почесывает седую щетину, покрывающую его подбородок. – Они – моя семья.

– Я рада знать, что здесь есть люди, которые заботятся о тебе.

«Которые позаботятся о тебе, когда я уеду».

– И что я узнала их поближе.

Папин рот кривится в задумчивой хмурой гримасе.

– Даже Джону?

– Даже его, – неохотно признаю я и закатываю глаза.

Джону, который, к счастью, сегодня обходил меня стороной, помогая папе и Агнес перекраивать расписания полетов после вчерашних задержек, пока я пряталась в углу в наушниках, заканчивая страницу с исторической справкой «Дикой Аляски» с фотографией моих бабушки и дедушки, стоящих рядом с самым первым самолетом, который они купили.

Притворяясь, что не замечаю Джону каждый раз, когда он проходил мимо.

– Ну, это уже что-то. – Зевнув, отец встает со стула и лезет в карман жилета. – Слушай, я выйду на минутку, а потом лягу спать. Я устал.

Я не могу не смотреть на пачку сигарет в его руке.

Он замечает это и вздыхает.

– Я курил более сорока лет, Калла.

– И это убьет тебя, если ты не остановишься.

Это реальность, которая существовала с того момента, когда мы впервые встретились лицом к лицу в коридоре, и все же сейчас она волнует меня гораздо больше. Наверное, потому что я больше не чувствую, что передо мной незнакомец.

– Док говорит, что особой разницы не будет, так зачем заставлять себя проходить через это.

– Наверное. Если это то, что сказал твой врач.

Папа открывает рот, но потом медлит.

– Ты зеваешь. Иди в постель, малая.

После вчерашней ночи, проведенной в беспокойном сне, я вымотана.

– Эй, как ты думаешь, мы можем начать запирать дверь на ночь?

Отец хмурится.

– Зачем? Тебя что-то напугало?

– Кроме соседа, который хочет обрезать мне волосы садовыми ножницами?

– Это то, что пообещал сделать Джона? – Папа смеется. – На самом деле он не собирается этого делать.

Я окидываю отца оценивающим взглядом.

– Я бы никогда не позволил ему сделать это с тобой, – поправляет он чуть более сурово.

– Ты сам это сказал… Он не позволит мне выкрутиться, даже если я ему на самом деле помогла.

Даже если моя кровь бурлила каждый раз, когда я слышала его голос сегодня, и мое внимание было только наполовину сосредоточено на сайте, а другая половина продиралась через наши прошлые разговоры, воспроизводя слова и взгляды, только теперь это была новая версия Джоны – того, кто заставил бы меня остановиться, если бы мы проходили мимо друг друга на улице.

Я как-то удобно позабыла все неприятные обмены мнениями и его игры. Все это дело рук злобного йети. Мой разум – или, скорее, мои гормоны – кажется, пытается разделить Джону на Джекила и Хайда, чтобы я могла свободно вожделеть горячую версию Викинга.

– Не забудь, он еще не получил разрешения на полеты от Федерального управления гражданской авиации. Один звонок от меня… – Папа подмигивает.

Я уверена, что он просто шутит, но все равно благодарна ему за это.

– Может, все же закроем дверь?

Он пожимает плечами.

– Если это поможет тебе лучше спать, конечно.

– Хорошо, спасибо. – Я собираю нашу посуду, оставшуюся после ужина. – О, и я готовлю овсянку на завтрак. Хочешь, я сделаю тебе немного?

– Обычно я не завтракаю, но… – Отец, кажется, обдумывает это. – Конечно. Мне бы это понравилось.

– Хорошо. – Я довольно улыбаюсь. – Спокойной ночи, пап.

* * *

Сильный ночной дождь принес с собой прохладную погоду этим утром. Когда я выхожу из горячей ванной, по моей обнаженной коже мгновенно начинают бегать мурашки. Я плотно заматываюсь в полотенце, пока мчусь в спальню, чтобы быстро одеться.

Как только я делаю шаг в комнату, я улавливаю знакомый запах и останавливаюсь, чтобы глубоко вдохнуть. Это мыло Джоны. Но это невозможно. Я заперла входную дверь, прежде чем нырнула в душ.

Я с опаской осматриваю комнату. Мой телефон и ноутбук лежат на стуле; одежда, которую я приготовила на день, лежит на кровати, нетронутая. Все остальное аккуратно висит в шкафу.

Я понимаю, в чем проблема, сделав полоборота.

Верхняя часть комода пуста.

Каждая баночка, каждая бутылочка, каждая щетка. Все косметические средства, которые у меня есть.

Исчезли.

Я ныряю за сумочкой.

Он даже оттуда забрал мои самые необходимые вещи – компактную пудру, тушь для ресниц, мою любимую помаду-румяна.

– Джона! – Его имя – проклятие на моем языке. Я поспешно вылетаю из спальни и мчусь по коридору.

Он на кухне, непринужденно прислонившись к стойке спиной к раковине, скрестив ноги в лодыжках, ест приготовленную с ночи овсянку.

Мою овсянку.

На его пальце издевательски болтается ключ на кольце. Ключ от этого дома, я полагаю.

– Где мои вещи? – требую я, пока досада затмевает все остальные мысли.

Рука Джоны останавливается на полпути ко рту, и его взгляд пробегает по моему телу, задерживаясь на моих голых бедрах на несколько слишком долгих мгновений, напоминая мне, насколько коротко это полотенце – примерно в десяти сантиметрах от того, чтобы я пришла в ужас, – прежде чем он продолжает свою трапезу.

– Какие вещи? – непринужденно спрашивает Джона.

– Все, что ты забрал из моей комнаты.

– О. Эти вещи. – Он не спеша облизывает ложку. – Они в безопасном месте.

На белой рубашке под его фланелевой курткой видны влажные разводы. На улице по-прежнему идет унылый дождь, правда, уже слабее, чем вчера. Достаточно слабый, чтобы Джона проделал весь путь до своего дома с моими вещами. А потом вернулся обратно, только чтобы поддразнить меня?

– Они у меня, – подтверждает он, словно читая мои мысли. – И ты никогда их не найдешь.

– Это не смешно. Там косметики на тысячу долларов.

Палитры теней для век, которые рассыплются при неосторожном обращении, а я полагаю, что Джона был не слишком нежен.

– Черт. Тысяча баксов? Я думаю, на Аляске это уголовное преступление. – Но он не выглядит обеспокоенным.

– Может, тогда мне стоит позвонить в полицию?

– Ага. Хорошая мысль. Только сделай мне одолжение и обязательно попроси Ропера. Он жаловался, что ему скучно. – Джона указывает ложкой на миску. – Это, кстати, вкусно. Что это?

Мое разочарование разрастается.

– Это мое.

Я бросаюсь вперед и, одной рукой придерживая полотенце, вырываю чашку из рук Джоны. Взяв чистую ложку с полки для посуды, я поворачиваюсь на пятках и ухожу в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

Через несколько минут раздается стук.

– Что? – огрызаюсь я, натягивая легинсы на бедра.

– Я все отдам.

– Тебе же лучше.

– Со временем.

Из моего горла вырывается придушенный звук.

– Ты такой хрен!

– Что? Я просто помогаю тебе. Может быть, теперь у тебя есть шанс переспать с кем-нибудь. – Его веселье отчетливо слышно, когда он повторяет мои вчерашние слова.

– У меня тоже нет проблем в этой области, – надменно бросаю я в ответ.

Наступает молчание.

– Кто такой Кори?

– Мой бывший.

Я натягиваю носки.

– Почему вы расстались?

Хочу ли я удовлетворить любопытство Джоны? Может ли он как-то использовать это против меня?

– Мы отдалились друг от друга. Или нам стало скучно, я не знаю. Я покончила с ним перед тем, как приехала сюда.

Я открываю дверь и вижу Джону, непринужденно прислонившегося к стене, его взгляд устремлен в потолок, из-за чего хорошо видно его адамово яблоко. Даже на его шею приятно смотреть.

Голубые глаза останавливаются на мне, и я на мгновение забываю, что раздражена.

– Почему ты хочешь узнать обо мне и Кори?

Он пожимает плечами.

– Просто любопытно.

Его взгляд скользит по фиолетовой тунике, облегающей мою фигуру, и черным легинсам под ней. Выражение лица Джоны не поддается прочтению, и все же оно заставляет мой пульс участиться.

Я тяжело вздыхаю и пытаюсь применить более цивилизованный подход.

– Джона, можно мне, пожалуйста, забрать мои вещи…

– Нет. – Больше никаких колебаний, никаких дразнящих интонаций.

– Хорошо, – отрывисто произношу я. – Я повеселюсь, громя твой дом, пока не найду их.

Потому что он не может оставаться дома весь день.

Я пытаюсь пройти мимо него, но Джона останавливает меня быстрым движением руки сбоку, а затем второй рукой с другой стороны, крепко обхватывая меня и заставляя отступить назад, пока я не чувствую спиной прохладную стену через ткань туники.

Мои руки инстинктивно прижимаются к его груди, не понимая, что именно происходит; мой разум не фиксирует ничего, кроме того, какое твердое и теплое у Джоны тело, как мои ладони касаются его выступов.

Только когда я осмеливаюсь поднять глаза, когда вижу, насколько темными и напряженными стали его радужки, я начинаю понимать происходящее.

Это вновь обретенное влечение может быть не односторонним, в конце концов. Проходит одно… два… три мгновения, когда мы молча изучаем друг друга, пока я пытаюсь понять, как именно это произошло.

И тогда Джона наклоняется и скользит своим ртом по моему, в поцелуе более мягком, чем я могла когда-либо представить себе, что получу от него. Его губы имеют вкус мятной зубной пасты и коричневого сахара из моей овсянки, а мягкая, свежеподстриженная борода щекочет мою кожу странно интимным образом.

Я не могу дышать.

Джона останавливается, а затем делает второй подход. Он проверяет меня, чтобы узнать, как я отреагирую.

– Я думала, тебе не нравятся такие, как я, – шепчу я, мои пальцы слишком робко перебирают его массивное полотно груди.

Он ослабляет смертельную хватку на моей талии, позволяя одной руке обвиться вокруг моего бедра, в то время как другая плавно поднимается вверх, по моей спине и лопаткам, чтобы обхватить мой затылок. Его пальцы пробираются сквозь мои волосы, нежно тянут за них, заставляя меня откинуть голову назад.

– Похоже, я ошибался, – признается он таким глубоким и хриплым голосом, что я чувствую его в глубине своего живота.

А потом он целует меня без колебаний, его рот уговаривает меня открыться, его язык скользит по моему, его дыхание сливается с моим. Кровь приливает к моим ушам, а сердце колотится от опьяняющего, вызывающего зависимость возбуждения, которого я не испытывала уже целую вечность. Тепло проникает в самую мою душу.

Я смутно различаю шаги, стучащие по ступенькам снаружи, а затем громкий, взволнованный зовущий голос Мейбл:

– Калла? Ты готова?

Джона отстраняется и делает шаг назад, испуская тихий, дрожащий вздох. Это первый и единственный признак того, что я, возможно, влияю на него так же сильно, как и он на меня.

– Эй. – Мейбл стоит в коридоре, с ее канареечножелтого дождевика на пол капает вода, ее широко раскрытые глаза мечутся туда-сюда между нами. – Что вы, ребята, делаете?

– Э-э-э… Мы… – заикаюсь я.

Она слишком юна, чтобы ощутить напряжение, витающее в воздухе? Чтобы понять, что она только что прервала?

– Я просто даю Калле то, в чем она нуждается, – говорит Джона, возвращаясь к своему обычному, холодному «я», правда, с оттенком веселья в голосе.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, на мгновение потеряв дар речи. Ну, если Мейбл еще не догадалась…

Со знающей ухмылкой он лезет в задний карман и достает оттуда что-то.

– Вот. – Он подбрасывает предмет в воздух, а я пытаюсь поймать его. Это мой антиперспирант. – Видишь? Я не полный мудак.

Он уходит, игриво потрепав волосы Мейбл по пути. Мгновение спустя дверь с грохотом закрывается.

Лицо Мейбл сморщивается.

– Джона купил тебе дезодорант?

Я слишком ошеломлена, чтобы пытаться объяснить происходящее.

– Что мне нужно взять с собой? – спрашиваю я, игнорируя вопрос.

– Только себя! Я обо всем позаботилась. – Мейбл улыбается и поднимает руки. В одной у нее болтается желтый дождевик, в другой – стопка корзин.

– Отлично.

Утро сбора ягод под холодным дождем с кучей незнакомых людей – это, наверное, лучшее, что я могу сейчас сделать, пока пытаюсь разобраться в том, что, черт возьми, произошло между мной и Джоной.

И хочу ли я, чтобы это повторилось.

Глава 20

– Макс очень хочет назвать его Торнтоном, в честь своего деда. – Шэрон неприязненно кривит губы.

Я пожимаю плечами.

– Это Тор сокращенно? Классное имя. Необычное.

– Вот только его мать откажется сокращать его. Всегда будет Торнтон то и Торнтон это. – Она закатывает глаза. – Я и так уже от многого отказалась, находясь здесь и все такое. Я не назову своего сына Торнтоном.

– Я тебя не виню, – дразняще шепчу я. – Куда вы вообще переезжаете?

– Возвращаемся в Портленд, штат Орегон. Не могу поверить, что скоро буду дома.

Рука Шэрон гладит живот медленными круговыми движениями, а другая тянется за черникой из корзины, которую мы с Мейбл привезли в аэропорт. После нескольких часов, проведенных под моросящим дождем среди бесконечных колючих кустов, мои мышцы бедер все еще горят, а я так и не смогла избавиться от пронизывающего до костей озноба.

– Я все еще помню день, когда Макс пришел домой три года назад и сказал: «Детка, знаешь что? Я получил работу! Мы переезжаем на Аляску!» Я даже не знала, что он подал заявление. – Шэрон смеется, качая головой. – Не пойми меня неправильно, мы будем безумно скучать по людям, но здесь все так сложно. А теперь к этому добавится еще и ребенок.

Держу пари, что Шэрон и моя мама хорошо бы поладили.

– А Макс не против уехать?

– Пока что. Он уже говорит о том, что вернется через пять лет, чтобы снова работать на Рена. Мы перейдем этот мост, когда доберемся до него. Или лучше сказать, взлетно-посадочную полосу.

«Через пять лет».

Я не могу не подсчитать. Через пять лет мне будет тридцать один год. Где я буду к тому времени? Очевидно, что в Торонто. Сколько еще поездок обратно на Аляску я совершу? Приедет ли папа повидаться со мной? Буду ли я по-прежнему жить с мамой и Саймоном? Или я выйду замуж и уеду? Буду ли я теребить свой беременный живот, как это делает Шэрон?

Будет ли мой отец рядом?

Я сглатываю, борясь с комком в горле.

Похудевшая женщина, коренная жительница Аляски, шаркает к столу, сжимая в руках небольшую сумку для поездок. Ее седые волосы обвязаны цветочным платком ярко-розового цвета, но в остальном ее одежда – это ткани унылых оттенков коричневого и зеленого, предназначенные для сохранения тепла и не более того.

– Уже есть новости? – вежливо спрашивает она, улыбаясь.

Как если бы она не сидела в этом вестибюле с семи утра – именно настолько долго, по словам Шэрон, задержалось большинство этих людей. Людей, которые весь день играют в игру ожидания, надеясь, что их рейсы когда-нибудь отправятся. Всего я насчитала четырнадцать человек. В основном рыбаки, которым не терпится поскорее добраться до своих лагерей.

Тех, кто не с Аляски, легко заметить – они мечутся по холлу, как загнанные в клетку животные, смотрят на небо каждый раз, когда проходят мимо окна, и ворчат от нетерпения. Те, кто знаком с тем, как тут все устроено, спокойно сидят в своих креслах, устремив внимание на экраны телефонов, спицы или тех, с кем они путешествуют.

Самолеты были допущены к взлету час назад. Половина рейсов уже вылетела. Теперь дело только за тем, чтобы их позвали.

– Ребята загружают его, Долорес. – Шэрон сочувственно улыбается женщине. Самолет снабжения, на котором она прилетела, застрял в деревне на ночь и приземлился, когда я только прибыла сюда. – Вы, должно быть, рады снова увидеть свою сестру спустя год.

Долорес пожимает плечами.

– Мне бы хотелось, чтобы она переехала сюда, – бормочет она.

– Ты непременно должна увидеть деревню, откуда родом Долорес, – объясняет мне Шэрон. – Это возле Уткиагвика. Я там не была, но Макс был. С каких пор солнце не заходит, Долорес?

– С начала мая, – напоминает старушка.

– Точно. С начала мая. Через несколько недель оно окончательно пропадет. А зимой оно не появляется долгие два месяца. Совсем. Мы даже не можем летать туда во время полярных ночей.

– Они получают припасы осенью или вообще не получают, – подтверждает Долорес.

– И там, наверху, все время холодно, – дрожит Шэрон. – Какой там сегодня максимум?

– Сорок. – Долорес поправляет свое стеганое пальто, как бы подчеркивая это.

Я делаю быстрый подсчет в уме. Это три градуса по Цельсию в начале августа. Я содрогаюсь при этой мысли.

Мудрый взгляд Долорес устремляется на меня.

– Кто эта девочка? Твоя замена?

Шэрон смеется.

– Нет. Это дочь Рена. Она просто гостит.

На меня Долорес смотрит с любопытством, совсем как та женщина в продуктовом магазине. По крайней мере, сегодня я не чувствую себя не в своей тарелке, оставшись без макияжа и во фланелевой куртке. И тут взгляд Долорес переключается на что-то позади меня. На лице старушки растягивается искренняя улыбка, демонстрирующая пожелтевшие зубы неправильной формы.

– Вот ты где.

– Ты едешь, чтобы снова повидаться с Хелен?

Мое сердце начинает учащенно колотиться при звуке глубокого голоса Джоны.

– К сожалению. Ты меня возьмешь? – В черных глазах Долорес пляшут искры надежды.

Неужели все на Аляске знают и любят Джону?

– Не в этот раз. Но не волнуйся, с Джимом ты будешь в надежных руках. – Он придвигается, чтобы прислониться к краю стола, что позволяет ему смотреть нам обеим в лицо, пока он говорит.

Я не могу найти в себе силы признать его присутствие взглядом или хотя бы кивком, поэтому продолжаю удерживать внимание на пожилой женщине, наблюдая за Джоной периферийным зрением, в то время как мою кожу бьет электрический ток, а щеки пылают.

Три часа под моросящим дождем помогли охладить мои гормоны, как в прямом, так и в переносном смысле. Позволить этому случиться с Джоной сегодня утром было плохой идеей. Я не жалею об этом – как я могу жалеть о чем-то настолько приятном? Но это ни к чему не приведет, так в чем же смысл? Я возвращаюсь в Торонто, где мое место, а он остается здесь – на Аляске, где его место.

Это тупик.

Это было ошибкой.

Взгляд черных глаз Долорес пробегает по лицу Джоны, останавливаясь на его швах.

– Я слышала об аварии.

– Просто царапина. Я в порядке. Я готов отправляться.

Потому что ты сумасшедший.

Она хмурится.

– Но в тебе что-то изменилось.

– Нет, это не так. – Его голос хрипловат, но тон дразнящий.

– Нет, изменилось. – Долорес снова изучает его лицо. – Я не могу объяснить это.

И я не могу понять, шутит она или нет.

– Он наконец-то постригся! – кричит Максин со своего места в нескольких метрах от Джоны. Это невысокая, пухлая женщина с громким голосом и еще более громким смехом.

Долорес издает хрюкающий звук, а затем еще долго изучает Джону.

– Старая борода мне нравилась больше, – наконец заявляет она так, будто он ожидает от нее вынесения приговора. – Сейчас ты слишком красивый.

Джона ухмыляется, демонстрируя глубокие ямочки. Он ничуть не обижается на ее прямолинейную критику.

– Не такой красивый, каким я бы выглядел без нее. Кроме того, некоторым женщинам нравятся их красивые мужчины. – Возникает пауза, а затем Джона поворачивается и смотрит на меня в упор. – Правда же, Калла?

Я чувствую, что все взгляды окружающих устремляются на меня, а мое лицо пылает. Я прочищаю горло.

– Возможно, некоторым.

«Ты осел».

Его всезнающие глаза искрятся весельем.

«Осел, которого хочется поцеловать еще раз», – кажется, говорит он.

И он прав.

Плохая идея, Калла. Плохая. Ужасная.

– Мари! – Взволнованный крик Шэрон прерывает наш напряженный ступор. Она обходит стол, чтобы успеть поприветствовать высокую светловолосую женщину, только что вошедшую в дверь.

Она сказала «Мари»? В смысле, та самая Мари? Та ветеринар, которая прилетает раз в месяц, чтобы спасти всех животных? Крестоносец, сделавшая прививку еноту Джоны? Подруга, которая, как убеждена Агнес, хочет быть с ним не просто друзьями?

Нагрудный карман пиджака с надписью «Доктор Мари Лер» подтверждает это.

Я стараюсь не таращиться на ее длиннющие ноги, облаченные в голубые джинсы, и на длинные золотистосветлые волосы, влажные от дождя, но все еще спадающие на плечи естественной сексуальной пляжной волной. У нее живые бирюзово-голубые глаза, окруженные бахромой ресниц, густых и длинных от природы. У нее изящный нос, полные губы, и, хотя ее скулы, возможно, не очень ей идут, округлая форма лица ей очень подходят. Я бы сказала, что ей около тридцати лет, и в ней чувствуется свежесть девушки с соседней улицы. На ее лице нет ни малейшего следа косметики.

Помню, я задавалась вопросом, какая женщина могла бы заинтересовать Джону. У меня такое чувство, что я только что с ней встретилась.

И друг она или нет, я готова поставить деньги на то, что он с ней спал. Долорес возвращается на свое место, в то время как Шэрон обвивает руками шею Мари.

– Ты только что приземлилась?

– Э… да. Сложный перелет. – Мари обнимает ее в ответ, но, кажется, она в замешательстве, ее внимание мечется от Джоны к Шэрон, затем снова к Джоне, словно не зная, на ком сосредоточиться. – Так, во-первых, ух ты, посмотри на этот живот! И прошло всего четыре недели с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

– Ты говоришь «всего», – стонет Шэрон, гладя руками свою талию.

– А ты. – Брови Мари поднимаются до середины лба, когда она обходит стол. – Какого черта, Джона?

Он обхватывает ее руками, притягивая к себе. Она высокая, но выглядит маленькой, прижавшись к нему вот так.

– Какого черта, в самом деле, – рокочет он. – Привет, Мари.

Они отстраняются друг от друга, и она протягивает руку, чтобы провести длинными пальцами с ненакрашенными, аккуратно подстриженными ногтями по его бороде, что кричит о близости. Так, как могла бы потянуться женщина, чтобы лениво погладить лицо мужчины в постели после секса.

– Мне нравится, – произносит она.

Уверена, что нравится.

Сколько раз они это делали?

Джона тоже любит играть с ней в детские игры? Загонял ли он ее в угол в узком коридоре, чтобы украсть поцелуй в тот самый первый раз? Знал ли он, что она приедет сегодня, когда подходил ко мне утром? Пропадет ли он из виду на следующие сколько-то там дней, пока она будет в городе?

По крайней мере, руки Джоны не остаются на ней. Он возвращается в свое обычное положение, опершись на стол. Его взгляд переходит на меня.

– Я стал жертвой жестокого и злобного розыгрыша.

Я отстраняюсь от растущего беспокойства и драматически закатываю глаза.

Он смеется.

– Наверное, я заслужил это.

– Наверное, – повторяю я, и мой голос пропитан сарказмом.

Бирюзовые глаза Мари с любопытством, но быстро сканируют меня снизу вверх.

– Это дочь Рена, Калла, – говорит Джона. – Она здесь гостит.

– Я не знала, что у Рена есть дочь, – медленно произносит Мари. Она протягивает руку и улыбается, правда, улыбка уже не такая лучезарная, как та, которой она одарила Джону. – В первый раз на Аляске?

– Ага.

– Я забрал ее из Анкориджа в прошлые выходные. Это было… интересно, до сих пор. – Джона загадочно улыбается, и, черт возьми, я снова краснею.

Взгляд Мари мечется туда-сюда между нами, и она точно не так наивна, как Мейбл.

– Так откуда ты приехала?

– Торонто.

– О, это далеко. – Мари произносит это в манере «о, это очень плохо», подчеркивая свои слова устремленным на Джону взглядом. Словно для того, чтобы убедиться, что он это понимает. – И надолго ты здесь?

– Еще на неделю.

– Ясно.

Если я не ошибаюсь, ее губы испустили вздох удовлетворения. «Еще одна неделя, и она уедет от Джоны навсегда».

– Если только я не решу остаться подольше, – выпаливаю я, не подумав.

Левая бровь Джоны изгибается.

Я не знаю, почему так сказала.

Это ложь. Я точно знаю, почему я так сказала. В моем животе шевелится неприятное чувство.

Я в это не верю. Я ревную к Мари.

Я застала своего парня, с которым встречалась год, за лапаньем Стефани Дюпон и помахала ему на прощание. Между тем один момент близости с Джоной, и я готова застрять на Аляске, чтобы предъявить права на него перед его привлекательной подругой.

Вот чем обходится мне поцелуй с Джоной.

Приступ кашля по ту сторону двери оповещает о приближении отца за мгновение до того, как он высовывает голову из кабинета.

– Привет, Мари. Уже прошел месяц?

Лицо Мари расплывается в широкой ухмылке.

– Мне всегда кажется, что это слишком долго, Рен. Я думала, ты уже избавился от этого грудного кашля.

– Да… Видимо, он там задержался.

Никто из посторонних не заметил бы, как он переминается с ноги на ногу, словно испытывая дискомфорт от этой лжи.

– В отчете говорится, что туман на время рассеялся, но наблюдается сильная облачность, – говорит Джона. – Возможен небольшой дождь.

Он выпрямляется с покорным вздохом, и я не могу не восхититься формой его груди, вспоминая, как мои руки прижимались к ней сегодня утром.

– Я буду лететь низко. Это, наверное, самое лучшее, что можно сделать.

– Ты о чем? – спрашивает Мари, ее глаза, кажется, впились в лицо Джоны.

– Собираюсь забрать несколько туристов. Они ждут на КПП с четверга.

– Нужна компания? – охотно предлагает она.

– У меня уже есть, спасибо. Обещал ей полет в ту сторону. Могу убить двух зайцев одним выстрелом.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что Джона говорит обо мне.

Я пытаюсь скрыть потрясение на своем лице. Он никогда ничего мне не обещал. Это его способ избежать времени наедине с Мари?

Или провести побольше времени наедине со мной?

Именно здесь мне нужно отказаться, сказать ему, чтобы он лучше взял с собой Мари. Это даст понять, что сегодняшнее утро было ошибкой и что я не заинтересована в его повторении.

– Ты готова? – Джона пристально смотрит на меня.

– Да, давай сделаем это.

Ох… Калла.

Во мне бурлит странная смесь волнения и страха. Готова ли я? Если забыть на время о том, что происходит с Джоной. Готова ли я снова сесть в самолет после того, как всего два дня назад наблюдала его крушение?

Почему это похоже на испытание? Очередная проверка Джоны «давай узнаем, из чего ты сделана».

Только на этот раз меня волнует, понравится ли ему то, что он увидит.

Отец смотрит на нас двоих с минуту, как бы прикидывая что-то в уме. Наконец обращается к Джоне. Они долго смотрят друг на друга.

– Никаких рисков, – предупреждает его папа.

– Туда и обратно, – торжественно обещает Джона.

* * *

– Вот еще один! – восклицаю я, направляя объектив камеры вниз, чтобы попытаться запечатлеть лося, когда он пересекает реку, змеящуюся вдоль долины. Широкая корона рогов на его голове выглядит почти царственно. – Эти твари просто огромны.

Мои глаза не отрывались от земли с тех пор, как мы заметили небольшое стадо карибу, пасущееся у самого основания горного хребта. На этом конце реки Кускоквим совершенно иной ландшафт по сравнению со стороной, петляющей по тундре. Здесь долина представляет собой смешение высоких конических вечнозеленых деревьев, лугов с россыпью розовых и фиолетовых полевых цветов и широких скалистых берегов реки, цвета которых становятся еще более яркими на фоне мутного серого потолка.

– Здесь можно найти практически кого угодно. Волки, карибу, северные олени, овцы… – Внимание Джоны сосредоточено на траектории полета, за что я ему благодарна, поскольку мы летим низко и по обе стороны от нас – горы, вершины которых окутаны туманом. – Смотри в оба, и ты сможешь засечь гризли или трех.

– Их много?

Он смеется.

– Ты в стране медведей. Как ты думаешь?

Я содрогаюсь, но все же с новым интересом присматриваюсь к воде.

– Как долго эти пешие туристы здесь находятся?

– Мы высадили их восемь дней назад.

– Восемь дней? – Я пытаюсь представить, что это значит.

Это восемь дней таскания походного снаряжения вверх и вниз по горам. Восемь дней скитаний по дикой местности – с медведями, ночевки в палатке – с медведями, поиск пищи – с медведями. Восемь дней без туалета и теплого душа. С медведями.

– Это безумие.

– Это вполне нормально для здешних мест. Это безумие, если ты не знаешь, что делаешь. Надеюсь, эти двое знали. Это муж и жена из Аризоны. Кажется, они сказали, что это их пятнадцатая годовщина, или что-то в этом роде.

Какать в яму целых восемь дней.

– Как романтично, – язвительно комментирую я.

– Некоторые люди так и думают. Здесь, в глуши, ты можешь делать почти все, что захочешь, – возражает Джона, и у меня создается впечатление, что он говорит, исходя из собственного опыта.

– Ага, здесь только они, миллион комаров и гигантские гризли, которые бродят по ночам вокруг их палатки.

Он смеется.

– Обычно они не достают тебя, если ты не делаешь глупостей. Но именно поэтому я беру с собой оружие, когда разбиваю лагерь.

– И что, заряжаешь его и прячешь под подушку? – качаю я головой. – Нет, черт возьми… Я не останусь здесь на ночлег даже за деньги, и мне все равно, насколько опытен человек, с которым я нахожусь.

– Нет? – Наступает молчание. – Даже если со мной? – Джона бросает это вскользь, но его слова несут в себе огромный смысл.

Я сглатываю от внезапной дрожи в животе, не готовая к столь стремительному повороту разговора, даже несмотря на то, что вытирала свои потные ладони о бедра в предвкушении этого с тех самых пор, как мы вошли в двери «Дикой Аляски». Однако с момента взлета Джона был весь в делах, его пальцы крепко сжимали штурвал, чтобы удержать самолет ровно против встречного ветра, который, я была уверена, снесет нас за пределы взлетной полосы.

Он почти постоянно общался по рации с другими пилотами, прислушиваясь к их предупреждениям и ориентируясь по участкам тумана и сильного дождя. Судя по некоторым их сообщениям, похоже, что плохая погода не спешит покидать эту часть штата.

Сегодняшний полет с Джоной оказался не чем иным, как напряженным и совершенно отличным опытом по сравнению с предыдущим разом. Я не могу сказать, связано ли это с тем, что я чувствую себя более уязвимой в нестабильных условиях снаружи… или же это больше связано с условиями, сложившимися внутри нашего тесного фюзеляжа.

Хотя я знаю, что это была ошибка, я не могу перестать думать о поцелуе. Дождь, турбулентность… все это конкурирует с мыслями о губах Джоны на моих и о том, как он дышал, когда отстранился.

И вот мы в этой туманной долине, и он намекает на секс. То есть он не сказал именно так, но я услышала именно это, и мне вдруг представилось, как мы лежим голые на надувном матрасе, а дверь нашей оранжевой куполообразной палатки широко распахнута в эту великую дикую природу.

И это звучит безумно романтично.

– Это могло бы быть неплохо.

Мой взгляд устремлен на реку. Я говорю почти застенчиво. Когда еще я стеснялась парня, который так явно флиртует со мной? Который, как я уверена, флиртовал со мной последние пару дней, а я совершенно не замечала этого. Который заставляет мои нервные окончания трепетать, а часть меня страдать от желания прикосновений. Он так же возбужден, как и я?

Неужели его ноги расставлены так широко, потому что у него… «могло бы быть»?

Я отгоняю эту запретную мысль, прочищая горло.

– Ага. Ты гораздо более крупная цель для медведя, и я уверена, что бегаю быстрее тебя.

Глубокий смех, доносящийся через гарнитуру, посылает мурашки по моему позвоночнику и заставляет меня тупо улыбаться. Я становлюсь зависимой от этого смеха.

Игривая беседа, к сожалению, затихает, когда усиливается морось и поднимается ветер. Джона крепче стискивает штурвал, его нахмуренный взгляд устремляется на темные облака впереди.

– Эти выглядят не очень.

– Ага. Они не очень, – соглашается он. – В том-то и дело здесь, наверху. Погода может измениться в мгновение ока. Но мы недалеко от нашего контрольного пункта. Мы доберемся туда.

– Ладно. – Я понимаю, что полностью доверяю Джоне. Это кажется глупым моментом для вопросов, но, верю я ему или нет, мне нужно отвлечься от постоянной тряски. – Значит… Мари. Что у вас с ней?

– Что ты имеешь в виду?

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на профиль Джоны в поисках подсказок. Может быть, Долорес права и он слишком красив, потому что его полные губы не идут такому мужчине, как он. Как и эти ресницы, которые могут оказаться такими же длинными, как и мои нарощенные.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Голубые глаза смотрят в мою сторону долю секунды, а затем возвращаются к небу.

– Почему ты хочешь это узнать?

– Просто любопытно, – повторяю я его слова, сказанные ранее, когда он спрашивал о Кори.

Он ухмыляется.

– Мари и я – друзья.

– Даже если она хочет большего?

– А она хочет?

Я закатываю глаза.

– Хватит прикидываться дурачком. Ты знаешь, что хочет.

Джона щелкает переключателем на панели кабины пилота.

– Почему тебя это волнует?

– Не волнует.

Он трясет головой.

– Ты такая Флетчер.

– Что это значит?

– Это значит: просто признайся и спроси меня о том, что ты действительно хочешь знать, Калла. – Он звучит раздраженным.

– Отлично. Вы когда-нибудь встречались?

– Не-а.

Я колеблюсь.

– Вы спали?

– Дай определение «спали»?

– Думаю, это и есть ответ, – бормочу я себе под нос, позволяя своему взгляду устремиться к горному хребту.

– Однажды она меня поцеловала.

– И…

– Я не могу дать ей то, что она хочет. Я не на том этапе своей жизни.

Кажется, его совсем не беспокоит то, что он мне рассказывает.

– Она очень красивая, – рискую я.

– И умная, и заботливая. Но я просто хочу с ней дружить. Она это знает. Я все время это давал понять.

Я не успеваю подавить вздох облегчения.

– Я так понимаю, это тот ответ, который ты хотела услышать?

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть виноватую улыбку. Он чертовски наблюдателен. И прямолинеен. И по сути своей он порядочный, если ни разу не воспользовался влечением к нему высокой, светловолосой, длинноногой ветеринарши, в момент мужской слабости.

– О чем еще ты хочешь меня спросить? – спрашивает Джона.

Я колеблюсь всего секунду. Какой смысл останавливаться сейчас?

– Почему ты поцеловал меня сегодня?

– Потому что я хотел этого, и я знал, что ты хочешь этого. – Такой простой и понятный ответ. Именно то, чего я и ожидала от Джоны. Он замолкает. – Я не прав?

– Нет.

К сожалению, на пути к нему слишком много препятствий, которые я изо всех сил стараюсь не замечать.

– Тебе не кажется, что это немного рискованно? Я имею в виду, что это может усложнить ситуацию, учитывая все остальное, что происходит? К тому же я уезжаю в… – Мой голос затихает, когда ко мне приходит осознание.

Я уезжаю через неделю. Это станет хорошим, чистым, незамысловатым завершением всего, что происходит между нами.

С моих губ срывается тихий шепот.

– О… точно.

– Разумеется.

Это именно то, чего он хочет. И вот я здесь, вкладываю слишком много смысла в один поцелуй от парня, которого презирала неделю назад. Вот почему я не вступаю в кратковременные отношения.

– Разумеется что?

В небе внезапно появляется небольшой оранжевый самолет, летящий в нашу сторону. Это завладевает вниманием Джоны и прерывает наш разговор. Мгновение спустя по рации раздается звонок от него, передающий зловещее предупреждение об адском встречном ветре и проливном дожде за изгибом хребта, который он едва обошел.

Мое лицо принимает озабоченное выражение.

– Мы разворачиваемся?

– Не получится. Мы все равно уже здесь.

Правое крыло наклоняется, и мы начинаем снижаться.

Глава 21

– Это точно правильное место? – бормочу я, кутаясь в свой дождевик и склонив голову, пока следую за Джоной по узкой тропинке, проложенной через лес елей и стелющихся по земле деревьев.

Мы идем по этому пути от того места, где оставили самолет. Из-за того, что я сжимала зубы при столь неровной посадке слишком сильно, у меня болит челюсть, а легинсы вымокли от дождя, который идет скорее наискосок, чем прямо.

– Это единственное укрытие в округе.

Где-то справа от нас хрустнула ветка, достаточно громко, чтобы перекрыть звук ливня.

– Джона… – Я задерживаю дыхание, поворачивая голову, и обшариваю глазами деревья.

– Расслабься. Наш самолет спугнул большинство животных. Скорее всего, это Ланнерды.

– Точно.

Я ускоряюсь, чтобы сократить расстояние между нами, прикрывая глаза рукой, когда попадаю в арочный проем. Кто-то соорудил его из стволов деревьев и веревки. В центре висит вырезанный вручную деревянный знак, на вершине которого установлены оленьи рога. Это уместно и на удивление приветливо здесь, посреди глуши.

Впереди стоит небольшой бревенчатый домик. Похоже, что за ним хорошо ухаживают и снабжают, у простой деревянной двери сложена внушительная куча обрезков бревен и веток. Справа стоит деревенский стеллаж, на котором хранятся разные коробки, инструменты, бечевка, рабочие перчатки и два черных бака с наклеенными на них предупреждающими наклейками о воспламенении. На наружной стене на колышках висят инструменты, защищенные от непогоды широким навесом.

– «Хижина общественного приюта», – читаю я надпись на табличке над дверью, и мой взгляд устремляется на огромные оленьи рога, установленные над ней, и снегоступы по обе стороны. – Ею может воспользоваться любой желающий?

– В значительной степени. Она была здесь всегда. Кажется, с 1930-х годов. В основном ее используют во время соревнований Iditarod. Это одна из крупнейших гонок на собачьих упряжках на Аляске, – добавляет Джона, стуча костяшками пальцев по двери. – Привет? – Он ждет три секунды, затем резко открывает дверь и входит.

Здесь пахнет именно так, как я ожидала бы от девяностолетней хижины в горах – затхлым деревом и сырой копотью.

– Они еще не добрались сюда, – заявляет Джона, после чего следует резкое: – Черт.

Нет никаких доказательств того, что они остановились здесь. Три крошечных окна заколочены снаружи фанерными досками. На двухъярусных кроватях в дальних углах – простых деревянных рамах, сколоченных вместе и скрепленных болтами – нет спальных мешков.

На деревянном столе для пикника рядом с дровяной печью нет никаких припасов. Здесь только принадлежности – фонари, висящие на крючках, рулоны туалетной бумаги и упаковки детских салфеток, сложенные на полках, кувшин с маслом «Криско», стоящий на длинном импровизированном стеллаже рядом со множеством кастрюль и сковородок – но я подозреваю, что все это было оставлено предыдущими обитателями или смотрителями.

– Может быть, они ушли, потому что мы опоздали?

Джона приседает, чтобы открыть дровяную печь и заглянуть внутрь.

– Нет… со всеми этими дождями им нужен огонь, а этой печью давно не пользовались. Кроме того, они знали, что дата отправления будет зависеть от погоды.

– Так где же они?

Джона встает и проводит рукой по мокрым волосам, зачесывая их назад.

– Хороший, твою мать, вопрос. – Его челюсть сжимается.

– Думаешь, они заблудились?

– Они будут не первыми. – Он задумчиво барабанит кончиками пальцев по столу. – У них был спутниковый телефон, но они им не пользовались.

После нашего предыдущего разговора меня посещает темная, более зловещая мысль.

– А что, если их схватило что-то? Ну знаешь, например, медведь?

– Такое случается не слишком часто, – бормочет Джона, но при этом озабоченно хмурится. – Ты ведь не заметила никаких палаток, дождевиков или прочего, когда мы прилетели?

– Нет. Ничего.

Последним признаком присутствия других людей – не считая парня в самолете – была рыбацкая лодка, стоявшая на якоре на реке, за добрых десять минут до того, как мы достигли горного хребта.

Джона внимательно изучает пыльные, потрепанные деревянные доски пола.

– Они должны были прибыть в четверг вечером, чтобы их забрали в пятницу. Это значит, что они отстают почти на два дня.

– Они сказали, куда направлялись?

– Через Дождливый Перевал. Они дали мне карту. Они могли застрять там из-за сильного дождя или поскользнуться на грязевой местности. Река могла разлиться за ними… Кто его, черт возьми, знает.

Джона выходит за дверь и останавливается под навесом, его взгляд задумчиво устремляется на горный хребет.

– Ты же не думаешь вернуться наверх, чтобы поискать их? – Когда он не отвечает, я понимаю, что именно об этом он и думает. – Ты не станешь подниматься туда в этом самолете, чтобы их искать.

Он выругивается, приглаживая руками бороду.

– Нет, не стану. – Меня охватывает облегчение. Джона достает из кармана спутниковый телефон. – Я собираюсь позвонить.

Я прижимаюсь к дверной раме, слушая, как дождь барабанит по крыше, а Джона объясняет кому-то – полагаю, моему отцу – ситуацию. Должно быть, связь плохая, потому что Джона говорит громко и повторяет слова несколько раз, акцентируя внимание на «нет туристов», «сильный дождь» и «остаемся здесь».

– Что сказал мой отец? – спрашиваю я, когда Джона заканчивает разговор и кладет телефон обратно в карман.

– Он собирается уведомить полицейских штата. Им придется начать поиски, как только погода наладится. Больше я сейчас ничего не могу сделать.

– Хорошо. И что теперь?

Я дрожу от промозглой сырости. Я все еще не отогрелась после утреннего сбора ягод.

– Теперь… мы с тобой застряли здесь, пока не сможем улететь.

Что-то в том, как он произносит «мы с тобой», вызывает у меня еще одну волну дрожи, но уже не от холода.

– Надолго?

Его грудь поднимается от глубокого вдоха.

– Может быть, на ночь.

– На ночь?

Мой взгляд блуждает по холодной, затхлой хижине, задерживаясь на деревянной поверхности двухъярусных кроватей. Нет ни матраса, ни одеял, ни подушек – не то чтобы я стала пользоваться чем-то, что могло здесь остаться.

Ни электричества, ни водопровода.

– Как думаешь, Барби, справишься? – Обернувшись, я обнаруживаю, что пронзительный взгляд Джоны устремлен на меня.

Что-то подсказывает мне, что он говорит не только о суровых условиях.

Мой желудок делает сальто.

– Не называй меня так.

– Тогда докажи, что я не прав, – бросает он вызов, делая шаг вперед и глубоко проникая в мое личное пространство. Я остаюсь на месте, мое сердце начинает колотиться. Мысли о пропавших туристах, медведях, пристройках и плохих идеях исчезают, заменяясь одной простой – я отчаянно хочу, чтобы он снова меня поцеловал.

Я откидываю голову назад и смотрю в напряженные голубые глаза.

– Ты дочь Рена.

Я хмурюсь.

– Ага…

К чему он клонит?

– О том, что ты сказала в самолете. Я знаю, что ты хотела сказать. – Джона слегка хмурит брови. – Ты дочь Рена. Я бы не стал пользоваться тобой таким образом.

– Я не улавливаю.

Но мой желудок сжимается от тревоги, что следующими словами из его уст будет что-то вроде: «Ты права, это была ошибка, и мы должны остыть».

Потому что, несмотря на то, что я уже вижу завершение поездки в будущем, я готова запрыгнуть в эту машину и испытать острые ощущения.

– Я пытаюсь сказать, что могу пойти на риск, но он всегда того стоит. Понятно?

– Кажется, да.

На самом деле нет.

Мой взгляд скользит к его губам. «Спроси меня, хочу ли я, чтобы ты поцеловал меня снова. Пожалуйста».

Внезапно Джона отступает назад.

– Мы должны разбить лагерь. Я разведу огонь, когда вернусь.

– Вернешься откуда?

– От самолета. Нам нужно мое снаряжение! – кричит он в дикую природу.

Я смотрю на его удаляющуюся спину, на его ссутулившиеся от дождя плечи, пока он идет по тропе к самолету.

Оставив меня здесь, в лесу, совсем одну.

– Подожди! – Я бегу догонять его.

* * *

– Тебе следовало остаться на месте, – бормочет Джона, приседая перед дровяной печью и засовывая в ее пасть тонкие щепки, пол вокруг него мокрый от дождя, стекающего с его тела.

«Наверное, следовало бы», – признаю я, вытирая волосы от влаги, пока прислоняюсь к открытой двери, рассматривая высокие сорняки и дикие цветы, которые склоняются под ударами дождя.

Джона как раз вытащил из багажника нейлоновый мешок, когда небо, казалось, разверзлось от ливня. Всю обратную дорогу мы бежали трусцой, но это было без толку. Мои дождевые сапоги, плащ – все это не спасало от влаги.

– Ты всегда летаешь со всеми этими штуками? – Я смотрю на снаряжение, которое Джона вывалил на пол, стараясь не обращать внимания на бежевый футляр, в котором лежит пистолет.

– Приходится. Многое из этого – закон. Кроме того, если ты застрянешь здесь один раз, то научишься лучше готовиться к следующему разу. Нам еще повезло. Мы могли бы застрять в холодном самолете на всю ночь. Вместо этого у нас есть этот уютный маленький рай.

Наши представления о «рае» очень разные.

Я крепко обхватываю себя руками, пока Джона чиркает спичкой. Через несколько мгновений в мои ноздри врывается приятный аромат горящего дерева. Пламя начинает потрескивать.

– Понадобится некоторое время, чтобы согреться здесь.

Джона проходит мимо меня, выходит за дверь и скрывается за углом. И я задерживаю дыхание в надежде, что он остановится там, посмотрит на меня, улыбнется и прикоснется к моей руке.

Но ничего не происходит.

Раздается странный звук.

– Джона? Что ты там делаешь? – зову я, нахмурившись. Я решила, что он собирается облегчиться, что придется сделать и мне, когда я больше не смогу обходить стороной эту бревенчатую пристройку.

Внезапно через крошечное окно слева в хижину врывается дневной свет. Через несколько минут Джона распахивает и два других окошка.

Он снова появляется в поле зрения, его волосы прилипли ко лбу, с бороды падают капли дождя.

– Нам нужно закрыться, если хотим высохнуть. – Он захлопывает за собой дверь, загоняя меня внутрь.

Несмотря на небольшие отверстия в стенах, здесь по-прежнему темно, и моим глазам требуется несколько минут, чтобы привыкнуть к тяжелым теням.

Джона проверяет огонь, что-то решает, а затем подбрасывает в него полено. Огонь разрастается.

– Ты бывалый бойскаут, да?

– Я знаю, как выживать, если ты об этом.

И слава богу за это. Я представляю, как мы застряли бы здесь с Кори. Прошлой осенью этот идиот швырнул в костер мокрые поленья, а затем чуть не поджег себя, поливая их – и пламя – бензином в попытке заставить их гореть. Даже я, городская девушка, понимала, что он напрашивается на неприятности, когда он доставал канистру с бензином.

Я сомневаюсь, что у кого-то из моих бывших парней были развиты инстинкты выживания. Я могу гарантировать, что никто из них никогда не стрелял из пистолета.

Но вот передо мной суровый пилот с Аляски, его красивое лицо каменеет от сосредоточенности, он полностью контролирует ситуацию, подготавливая лагерь к ночлегу, вероятно, мысленно перебирая контрольный список.

А я просто стою здесь.

– Что я могу сделать, чтобы помочь?

– Там есть спальный мешок и свернутый в рулон матрас. Положи их на пол вот здесь.

– На пол? – Я морщусь, глядя на потертые доски.

– Поверь мне, он удобнее, чем эти койки. К тому же здесь, у огня, будет теплее.

Я следую инструкциям, тихо размышляя, готовлю ли я эту кровать для Джоны или для себя.

Или для нас.

При этой мысли у меня в животе трепещут все жилы.

Джона начинает снимать с себя верхние слои одежды и вешать их на одну из нескольких проволочных вешалок над дровяной печью, пока не остается в одной лишь облегающей кремового цвета кофте, которая напоминает мне термобелье своим стеганым материалом. Три пуговицы на воротнике расстегнуты, обнажая твердый гребень ключицы и верхнюю часть мускулатуры, простирающейся вниз по груди.

– Дай мне свои мокрые вещи.

– Все мои вещи мокрые, – бормочу я, стряхивая с плеч дождевик и фланелевую куртку. Даже подол туники промок.

Взгляд Джоны на мгновение задерживается на моей груди – учитывая, что я вижу его соски, выпирающие из-под рубашки, я могу только представить, как выглядят мои, – прежде чем он протягивает руку.

Я хмуро смотрю на его запястье.

– У тебя кровь.

Он поворачивает руку, чтобы осмотреть рану.

– Ах, черт. Да, я поцарапался об одну из досок на окнах. Это ерунда.

– Но она кровоточит. У тебя, наверное, где-то здесь есть аптечка? – Я ныряю вниз и начинаю рыться в сумке с базовыми средствами выживания – веревкой, охотничьим ножом, фонариком, таблетками йода для питьевой воды, патронами – пока не нахожу маленький белый сверток.

– Я не пользуюсь пластырями, – усмехается Джона, перекидывая мой плащ через веревку рядом со своими вещами.

– Иди сюда, – мягко командую я, отрывая пластиковую обертку от бежевой повязки, направляясь к нему.

После секундной паузы он протягивает свою большую, грубую руку. Я осторожно и бережно обхватываю пострадавшую ладонь, чувствуя при этом пристальный взгляд Джоны, впившийся в мое лицо.

– Вот, – произношу я, проводя пальцами по наклеенному пластырю, тихо восхищаясь напряженными мышцами и мягким щекочущим ощущением пепельнорусых волос под кончиками пальцев. – Ты испортил уже достаточно моей одежды своей кровью.

Слова, которые я никогда не представляла, что скажу парню.

– Ты спрашивала, почему я тебя поцеловал.

Я поднимаю взгляд и вижу, что пронзительные голубые глаза Джоны пылают жаром.

– И ты сказал, что это потому, что ты этого хотел.

– Это был неправильный ответ. – Он тянется ко мне, чтобы убрать с моего лба мокрые пряди слипшихся волос, его взгляд бешено мечется по моему лицу. – Ты сводишь меня с ума уже несколько дней, и я не мог сдерживать себя больше ни секунды.

– Правда? – слабо говорю я, даже когда крошечные волоски на моем затылке встают дыбом.

Этот пугающий, острый на язык, но мягкосердечный красавец говорит мне, что хочет меня. Плохо.

Именно такова суть Джоны – он мужчина. Все остальные парни, с которыми я когда-либо встречалась, были просто мальчиками.

По моему телу проносится вихрь нервной энергии, а следом за ним – разливающееся тепло.

Это происходит так быстро.

В один момент я просто касаюсь руки Джоны, а он касается моей щеки. В следующий момент его рука обвивается вокруг моей шеи, и он притягивает мой рот к своему. В этом поцелуе нет ничего мягкого или неуверенного. Как будто он отсчитывал минуты и часы с самого утра, ожидая этого момента, и теперь, когда он наконец настал, Джона не собирается терять ни секунды.

Я застряла посреди гор Аляски, целуясь с Джоной.

Мне не верится, что это происходит, но в чем бы я ни убеждала себя раньше, – это плохая идея, которой я полностью посвящаю себя на сегодняшний вечер.

Его губы приоткрывают мои, и я чувствую вкус его рта второй раз за сегодня, когда его язык проникает внутрь. Мятная жвачка и следы крем-соды, которую он пил в самолете. Я не люблю крем-соду, но с Джоны я могла бы выпить целый ящик.

Мои пальцы начинают блуждать по его телу, прикасаясь к груди, наслаждаясь ее твердыми равнинами и полными, круглыми плечами, проводить по гребням ключиц и месту их соединения с мощной шеей. Наконец я позволяю своим рукам обхватить его затылок, чтобы притянуть эти полные губы ближе. Если это вообще возможно.

Мой мозг все еще пытается осмыслить происходящее, когда Джона тихо стонет: «Калла».

Я могу только стонать в ответ, так как каждый квадратный сантиметр моего тела ниже рта начинает гореть от его прикосновений.

Он меняет положение, расставляя ноги подальше друг от друга. Его свободная рука скользит по моей спине, и он притягивает меня к себе, наши тела прижимаются друг к другу. Я чувствую его возбуждение своим животом.

Его рот покидает мой, чтобы найти мою шею, и я издаю хихикающий стон, ощущение его бороды на моей коже одновременно опьяняет и щекочет. За этим следует протяжный глубокий стон, когда он проводит зубами по тому же месту.

– Твоя одежда промокла, – бормочет Джона. Его руки скользят по моей спине, чтобы проверить подол туники и легинсы, делая паузу, чтобы крепко обхватить меня с каждой стороны, а кончики его пальцев восхитительно впиваются в мою плоть. Он резко отстраняется и делает два широких шага назад. – Сними их, – мягко требует он низким голосом. – Я повешу их, чтобы высохли.

Он складывает руки на широкой груди и спокойно, терпеливо ждет, его свирепый взгляд устремлен на меня, губы приоткрыты.

– Ты тоже.

Его штаны промокли.

– Ты первая, – выпаливает он в ответ, его глаза горят.

В домике стоит мертвая тишина, за исключением барабанного боя дождя. Он затаил дыхание, понимаю я.

Глубоко сглотнув и внезапно почувствовав нервозность, я задираю подол своей туники и поднимаю, согнув руки, чтобы стянуть через голову.

По моей коже пробегают мурашки, когда взгляд Джоны скользит вниз по моему белому кружевному бюстгальтеру, по моему плоскому животу.

Джона протягивает руку, и я бросаю ему свою рубашку. И он по-прежнему ждет, не говоря ни слова.

Я снимаю дождевые сапоги и отбрасываю их в сторону, а затем, засунув большие пальцы под пояс легинсов, снимаю их, стягивая мокрый хлопок с ног и лодыжек, а вместе с ними и носки.

Глаза Джоны поднимаются по моему телу, затем снова опускаются, несколько раз задерживаясь.

– Тебе холодно.

– Ага.

Несмотря на то, что каждый сантиметр моей кожи словно горит под его взглядом.

– Тогда лучше поторопись и закончи, – шепчет он с кривой улыбкой, моя одежда болтается в его руке.

Мы оба знаем, что мое белье сухое. Ну, сухое, если говорить о дожде.

Я чувствую легкое головокружение, когда тянусь назад, чтобы расстегнуть лифчик, позволяя ему ослабнуть и соскользнуть с моих рук.

– Кстати, они настоящие, – глупо произношу я, когда прохладный воздух скользит по моим затвердевшим соскам.

Челюсть Джоны сжимается.

– Я вижу.

Я делаю глубокий вдох, затем оттягиваю резинку на бедрах, позволяя обтягивающему кружеву упасть на пол.

– Черт, – шипит Джона.

А затем направляется к вешалке, спеша развесить и закрепить мои вещи прищепками, а я стою в прохладной, темной хижине, пытаясь побороть желание обхватить себя руками. Что-то подсказывает мне, что Джона предпочитает уверенность.

– В постель. Сейчас же, – бормочет он, и мое сердце начинает колотиться в груди. Я никогда не была с парнем, который требует подобных вещей. Я никогда бы не подумала, что меня это заводит.

Я опускаюсь на колени на поролоновую подушку – шириной с двухместный матрас – и натягиваю полностью расстегнутый спальный мешок на свое тело, а затем спокойно наблюдаю, как Джона снимает ботинки и носки.

Он тянется через голову, чтобы снять рубашку, и я задыхаюсь, впервые увидев широкую спину Джоны, его кожу оливкового цвета, обтягивающую мышцы, которые расходятся от позвоночника к лопаткам.

Он поворачивается и открывает мне не менее впечатляющий вид на свою грудь, покрытую тонкой пылью пепельно-русых волос, которые спускаются вниз, в длинный темный шлейф, исчезающий под поясом.

Я невозмутимо смотрю, как он уверенно расстегивает ремень и пряжку, сдвигая все одним движением.

С моих губ срывается легкий вздох, когда я вижу его полностью, и мои глаза расширяются. Эти нелестные мешковатые джинсы скрывают тот факт, что ноги Джоны массивные, длинные, мускулистые и покрыты еще большим количеством пепельно-русых волос.

И что весь он такой же пропорциональный.

Я чувствую, как мои ноги начинают разъезжаться по собственной воле.

Мне приходится поднять глаза вверх, когда Джона идет ко мне, его улыбка злая и дерзкая. Боже, я влюбилась в эту улыбку. Однако это ощущение быстро исчезает, как только он опускает свое массивное тело на крошечную подушечку рядом со мной, снимая с моего обнаженного тела покрывало, чтобы освободить себе место под ним.

Его голая кожа горячая, и все же я дрожу.

Как мы перешли от одного неожиданного поцелуя в коридоре сегодня утром к этому? Я не такая девушка, я не перехожу к действиям так быстро. И все же я здесь, придвигаюсь ближе к Джоне, свободно принимаю его руку, когда он опускает ее под мою голову, приветствую его губы, когда они открывают мой рот, и все это в то время, как мое сердце стучит в ушах.

Я впервые провожу длинными ногтями по его бороде, занимая себя восхитительными, царапающими ощущениями, в то время как он, кажется, жаждет занять себя моим телом. По моему позвоночнику пробегают мурашки предвкушения, я остро ощущаю, как его твердая длина упирается в кожу моего бедра, как Джона перебирает пряди моих волос, а затем прижимает свою руку к моему горлу.

– Не могу сказать, что ожидал такого поворота событий, – шепчет он, медленно проводя ладонью по моим ключицам, по контуру левой груди, задерживаясь там надолго, прежде чем продолжить движение вниз по животу, по тазу, дальше… дальше, насколько может дотянуться, не проявляя никаких колебаний, словно запоминая мои изгибы.

Мое дыхание сбивается, когда его рука скользит между моих ног. Он прикасается ко мне гораздо нежнее, чем я от него ожидала.

– Ты нервничаешь, – бормочет он, его грубые пальцы неожиданно мягкие, когда погружаются в меня.

– Нет, не нервничаю, – лгу я под шепот и поцелуй.

– Почему ты нервничаешь?

Я колеблюсь.

– Потому что это в первый раз? – Это звучит как вопрос.

Джона игриво прикусывает мою нижнюю губу зубами, а затем отпускает ее.

– И это единственная причина?

Признаю ли я правду прямо сейчас? Что иногда Джона может быть пугающим, что я и раньше ощущала на себе удары его осуждающей длани, и это было неприятно, а теперь я нахожусь в гораздо более уязвимом положении, чтобы подвергнуться осуждению.

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз, его рука приостанавливает ласки, его голубые глаза проницательно изучают мои.

– Ты же знаешь, что ты идеальна?

– О, конечно, я это знаю, – шучу я с напускной уверенностью, пытаясь скрыть тот факт, что Джона догадался об истинной причине моих переживаний. – Но я не в твоем вкусе. Ну, знаешь, не блондинка и не ногастая.

«Хорошая идея, Калла. Давай напомним ему об этом прямо сейчас».

Его брови изгибаются, но во взгляде я вижу подтверждение догадки.

– Это не в моем вкусе.

– Но ты сказал…

– Ты в моем вкусе. – Его голос мягок, но он смотрит на меня уверенным взглядом.

Я останавливаюсь, застигнутая врасплох серьезностью в его глазах.

– И что именно?

Глубоко вздохнув, Джона сдвигается, и вот уже его рот повторяет путь его ладони.

– Умная…

Его язык проходит вдоль моей ключицы, туда и обратно несколько раз, оставляя прохладную влажную дорожку, когда он движется вниз и закручивается вокруг моего затвердевшего соска.

– Дерзкая…

Я задыхаюсь, когда Джона сильно сосет его, прежде чем отпустить. Его огромное, мускулистое тело смещается ниже, раздвигая мои ноги, а его губы впиваются поцелуями в центр моего живота, заставляя мышцы пресса напрячься.

– Язвительная…

Я задерживаю дыхание, когда грубые волосы его бороды щекочут мои бедра.

Он задерживается там.

Я закрываю глаза и тяжело сглатываю, мой разум кричит от предвкушения.

– И так чертовски красива… – шепчет он, слова проносятся надо мной теплым ветерком.

Я издаю тихий стон в тот момент, когда его рот оказывается на мне.

Я не могу поверить в то, что это действительно происходит. Не могу поверить, что Джона…

Я удивленно смотрю на деревянный потолок этой ветхой маленькой хижины, сердцебиение учащается, гормоны работают на пределе, наполняя мое тело теплом.

Джона не останавливается, не делает пауз, и крошечные, гортанные звуки, вырывающиеся из его горла, пьянят желанием. Вскоре моя нервозность исчезает, и я обнаруживаю, что пытаюсь вплести пальцы в его волосы, прижимаюсь тазом к его рту, выкрикивая его имя отчаянными стонами – единственным звуком на многие километры, не считая стука дождя.

К тому времени, когда он поднимается, чтобы расположить свои бедра между моими и войти в меня, я уже отчаянно хочу его.

Мои конечности обвиваются вокруг его тела, и я наблюдаю, как широкая грудь Джоны вздымается при каждом толчке, а его прикрытые глаза горят огнем, наши взгляды встречаются, и я удивляюсь, как вообще могла не хотеть этого мужчину.

* * *

– А утром я проснусь и обнаружу, что этого нет тоже? – бормочет Джона, его голос царапающий и глубокий, но полон юмора.

Я вожу кончиками длинных ногтей по мягкому темносерому пуху, покрывающему грудь Джоны, восхитительно влажную от блеска пота, обвожу сначала один сосок, затем другой.

– Нет. Думаю, это мы оставим. Но это… – Моя рука движется вверх, скользя по его бороде, очерчивая жесткие линии его челюсти, а подушечка большого пальца гладит его мягкие губы. – Думаю, я еще немного приберу тут.

Моя голова, прижатая к его груди, сотрясается от глубокого смеха Джоны.

– Я что, твоя кукла?

Я легко провожу пальцами по низу его живота, по центру груди, вдоль выступов бедер. Я улыбаюсь от удовольствия, когда его мышцы сокращаются.

– Больше похоже на мою ухоженную фигурку.

В домике стоит смертельная тишина, кроме непрекращающегося стука дождя о крышу и учащенного дыхания Джоны, когда я скольжу по темной дорожке волос ниже его пупка, и мне так и хочется забраться дальше, погладить его бархатисто-мягкую кожу и посмотреть, как он снова набухает.

– Не начинай то, что не готова закончить, – предупреждает Джона.

Я скольжу своим бедром по его бедру.

– Кто сказал, что я не готова закончить?

Я не могу насытиться Джоной. Я не могу даже смотреть на его рот, не думая о поцелуях; не могу думать о его руках, не вспоминая, как он касался меня. От этой мысли по моему телу пробегает нервная пульсация.

Но я сдерживаю себя. Я нашла блаженное место для отдыха в изгибе его руки, мое тело прижалось к его боку, впитывая тепло, и я не хочу разрушать этот мирный момент.

– Этому костру нужно еще одно полено.

Я стону.

– Не заставляй меня двигаться.

Валик из пены узок и тонок, он мало помогает замаскировать тот факт, что мы лежим на холодном, твердом деревянном полу, который видел бесчисленное количество ботинок, и все же об этом легко забыть прямо сейчас.

Мой желудок издает протяжное рычание.

– Что будем делать с едой?

– Все в порядке. Здесь много воды, и у нас есть запасы на несколько дней. – Джона протягивает руку, чтобы залезть в вещевой мешок, и достает два пакета, в которых лежат кожистые полоски мяса.

– Что это? Вяленая говядина?

– В основном. – Джона берет в руки другой пакет, насыщенного розового цвета. – А это лосось.

Я морщу нос.

– Я так понимаю, лосось тебе не нравится?

– Ненавижу рыбу.

– Боже, ты не в той части света, чтобы отказываться.

– Где ты это взял?

– У Этель. Помнишь ее?

– Женщину, которая угрожала отрезать руку своему сыну? Смутно.

Джона усмехается.

– Она вручила их мне в последний раз, когда я был в ее деревне. – Он достает темно-коричневую полоску из первого пакета и отрывает кусок зубами, его челюсть сексуально напрягается, когда он жует. – Вот, попробуй, – Он протягивает пакет мне.

Я принюхиваюсь. Пахнет дымом.

– Это вкусно?

– Лучше, чем все, что я когда-либо пробовал из магазина. И это все, что у нас есть, так что давай. – Он касается моих губ. – Откуси.

Я нерешительно раздвигаю губы, позволяя Джоне вставить сушеное мясо, его пристальный взгляд следит за моим ртом, пока я отрываю крошечный кусочек передними зубами. Я позволяю насыщенному вкусу на мгновение остаться на языке.

– Неплохо, – признаю я, жуя и глотая, а затем с содроганием зарываюсь в бок Джоны, и воздух прохладно касается моей голой спины.

– Дай мне минутку. – Он прижимается поцелуем к моему лбу, а затем ловким движением отстраняет меня от себя.

Я прячусь под покрывалом и смотрю, как он берет еще одно полено из маленькой кучки в углу и аккуратно подкладывает его в печь, совершенно не смущаясь своей наготы. От того худощавого подростка с фотографии точно ничего не осталось. Он весь в широких мышцах, силен, идеально пропорционален, его бедра массивны и крепки. На его фоне Кори выглядит подростком, а Кори младше его всего на два года.

– Ты ходишь в спортзал поблизости?

– Уже давно нет.

– Тогда как…

– Безумно хорошие норвежские гены. Ты бы видела предплечья моего деда. И я остаюсь активным.

Пламя начинает расти, добавляя света в тусклую хижину и отражаясь от глаз Джоны, заставляя синеву в них танцевать.

– Активным, как в последний час?

Потому что, когда Джона двигался надо мной, его мышцы были напряжены, его кожа была гладкой, он определенно тренировался. Мои бедра рефлекторно напрягаются при этой мысли. Я все еще чувствую его внутри себя.

Острые глаза бросают на меня взгляд, а затем возвращаются к огню. Как обычно, Джона уже догадывается, о чем я на самом деле спрашиваю, и теперь решает, заставит ли он меня вытягивать это из него или расскажет добровольно.

– В прошлом году я некоторое время встречался с пилотом из береговой охраны.

– Что произошло?

– Ничего. Она перевелась обратно в Смежные континентальные штаты.

– Ты скучаешь по ней?

Какой она была? Ты тоже проводил с ней ночь на грязном полу хижины у огня? Ты бы все еще был с ней, если бы она не уехала?

Джона берет кочергу и вонзает ее в печь.

– Я знал, что она не задержится здесь, поэтому не позволял себе привязываться.

Я вожусь с ползунком на расстегнутой молнии спального мешка, пытаясь отогнать нахлынувшие мрачные мысли.

«Так же, как ты не привяжешься ко мне, потому что я уезжаю».

Следом за ней быстро приходит еще одна эгоистичная мысль: «Я хочу, чтобы Джона привязался ко мне». Чтобы он тосковал и страдал по мне после того, как я улечу. Чтобы его волновало, что меня нет рядом.

Потому что тогда я не буду одинока в этом.

Но я полагаю, что он слишком умен, чтобы позволить этому случиться.

– Ты всегда так честен во всем? – мягко спрашиваю я.

«Так жесток порой».

Хотя, кажется, я начинаю восхищаться этим качеством. Оно болезненно освежает.

Я наблюдаю за лицом Джоны, которое застывает в раздумье, за его идеально выбритой челюстью – волосы взъерошены, но все еще сексуальны – и напрягаюсь. Настроение в домике внезапно меняется.

Затем Джона вздыхает и, бросив кочергу на каменную площадку рядом с плитой, направляется к двери, широко распахивая ее. Он просто стоит и наблюдает за потоком дождя, бьющегося о дно долины, его руки держатся за дерево над ним, его обнаженный силуэт обрамляет дверной проем, а прохладный воздух проникает внутрь.

Я чувствую необходимость сохранить тишину и позволить ему разобраться с тем, что у него на уме, поэтому сажусь и плотно кутаюсь в спальный мешок. И я эгоистично восхищаюсь крепким телом Джоны. Неужели это та задница, которую я не могла разглядеть в его безвкусных мешковатых джинсах? Да, это она. Круглая и твердая, с двумя длинными красными отметинами. От моих ногтей, как я понимаю. Еще несколько отметин пересекают его спину. Я даже не помню, чтобы была с ним так груба.

– Мой отец был таким же. Он прямо говорил то, что думает о тебе, и чаще всего это было не то, что ты хотел бы услышать. Но он все равно говорил это. Не мог удержаться. Казалось, что он взорвется, если не выложит все начистоту. – Джона смеется. – Когда я встретил Рена, я сначала не знал, что о нем думать. Он был тихим человеком, который не высовывался и, казалось, просто позволял всему идти своим чередом. Он ни о чем не кричал. Он был настолько противоположен моему отцу во всех отношениях, насколько это вообще возможно. Думаю, он тоже не знал, что обо мне думать. Я был почти уверен, что он надерет мне задницу в первую же неделю. Но Джордж сказал, что я должен работать в «Дикой Аляске», и я доверился Джорджу.

Я улыбаюсь, вспоминая слова отца.

– Он сказал, что ты был полным энергии, когда начинал.

Еще один смешок.

– Точно не вялым.

– Он знал, что ты хороший пилот.

– Забавно, знаешь, мой отец, возможно, и научил меня управлять самолетом, но Рен был первым, кто сказал мне, что у меня получается. Может быть, если бы он сказал мне это, я бы не ушел из ВВС. Может быть, я бы больше заботился о том, чтобы доставить ему удовольствие. Я имею в виду, я бы сделал все для Рена. – Он замолкает. – Я знаю, что у него не самый лучший послужной список в отношениях с тобой, и Бог знает, что у него есть свои недостатки, но он стоит в одном ряду с лучшими парнями, которых я знаю. Я… – Его голос срывается, и он с трудом сглатывает.

– Я очень рада, что Агнес позвонила мне. И что я приехала на Аляску, – признаюсь я. Это первый раз, когда я действительно произношу эти слова. Я действительно впервые ощутила их в глубине души.

Джона поворачивает голову, демонстрируя мне свой профиль.

– Сегодня ты упомянула, что останешься на Аляске подольше.

– Э… – «Да, в момент слепой ревности». – Я не подумала, когда…

– Тебе стоит. – Его взгляд снова устремляется вдаль. – Ради Рена. Следующие несколько недель… месяцев… будут трудными. Будет лучше, если ты останешься на Аляске. С ним.

– А он вообще будет часто появляться? Похоже, большую часть времени он будет в Анкоридже.

Джона надолго замолкает.

– Он не попросит тебя отложить свою жизнь ради него, но ему очень нравится, когда ты рядом. Я вижу.

В принципе, я и сама чувствовала, что готова на это. Пауза в построении карьеры в другом банке, в переодеваниях в «Тахо» Дианы и модных снимках, в латте Саймона и мудрых советах, в шпильках и клубах по вечерам в пятницу.

В живом общении с отцом.

И, скорее всего, в отношениях с Джоной.

Мой желудок сжимается при этой мысли.

– Возможно, ты прав. Но я не знаю, что делать. Я не могу просто продолжать менять билеты каждую неделю. Они списали с меня двести баксов.

– Попробуй отменить обратный билет и забронировать его заново, когда будешь готова.

Вообще-то я могу это сделать. Саймон сказал, что бронь гибкая.

Как обычно, Джона заставляет все звучать так просто.

– Твоя жизнь будет ждать тебя, когда ты вернешься, и неважно, произойдет ли это на следующей неделе, или в следующем месяце, или в следующем году…

– В следующем году!

– Может быть, не так далеко, – бормочет он. – Я думаю, что ты ничего не проиграешь, если останешься. Привычная тебе жизнь никуда не денется.

Мой взгляд снова скользит по его совершенному телу. Я только что провела два часа с этим парнем.

– А что насчет этой? Тебе не кажется, что мы только все усложним, если я останусь так долго?

Потому что я определенно чувствую что-то к Джоне, и это не только физическое влечение.

Что сделают с нами недели или месяцы таких отношений?

– Может быть, но я никогда не позволяю подобному дерьму мешать мне делать то, что я должен. Я живу одним днем. И сегодня ты здесь. – Джона захлопывает дверь и поворачивается ко мне лицом. Я не могу удержаться от того, чтобы не опустить глаза вниз. У него совершенно точно не было никакой неблагоприятной реакции на холодный воздух. – Но мы можем прекратить это прямо сейчас, если ты хочешь, если это станет решающим фактором в пользу того, что ты останешься.

Меня охватывает неожиданно сильная волна разочарования от этого предложения, от мысли, что я больше не смогу ощутить его поцелуй, его прикосновения, его вес, его тепло. Нет, я не хочу этого.

– Давай не будем спешить.

Джона ухмыляется.

– У меня было предчувствие, что ты так скажешь.

Он продвигается вперед, опускается на колени у края пенопластового коврика и сдергивает с меня спальный мешок. По моей коже мгновенно разбегаются мурашки. Глаза Джоны, словно лазеры, скользят по мне, вбирая в себя все и решая, куда напасть в первую очередь.

Я помогаю ему принять решение, вытягиваясь, хотя мой живот делает нервное сальто.

Его сильные, грубые руки хватают мои лодыжки и скользят вверх, раздвигая ноги, и все мои переживания о завтрашнем дне мгновенно забываются.

Глава 22

Бам.

Бам.

Бам.

Мои глаза распахиваются от тупого, повторяющегося звука, доносящегося снаружи. Сквозь крошечные отверстия проникает тусклый дневной свет, освещая комнату как раз настолько, чтобы я сумела разглядеть множество сковородок, висящих на гвоздях у стены.

На нашей импровизированной постели я одна, и воздух холоден. Я натягиваю спальный мешок под самый подбородок и сворачиваюсь в клубок, мгновенно ощущая, как болят мышцы. Я не могу сказать, насколько это из-за сна на тонком поролоновом матрасе, а насколько из-за ночи с Джоной.

По крайней мере, дождь прекратился, отмечаю я. Этот постоянный стук по крыше стал для меня успокаивающим «белым шумом», под который я заснула в предрассветные часы, но наступившая теперь тишина кажется оглушительной.

Бам.

Бам.

Бам.

Любопытство наконец-то одерживает верх. Скинув спальный мешок, я влезаю в свои дождевые сапоги и хватаю фланелевую куртку Джоны с вешалки, зная, что она прикроет меня достаточно. Плотно запахнув ее, я выхожу на улицу. Над промокшим лесом опустился густой, мрачный туман, окутавший высокие ели и узкую тропинку к самолету. Даже пристройка исчезла. Впечатление от этого утра почти призрачное.

Джона стоит слева, спиной ко мне, склонившись над большим пнем, чтобы поставить на него полено. Неподалеку, рядом с небольшой кучей свеженаколотых дров, лежит топор. На Джоне только мешковатые джинсы и незашнурованные ботинки. Я прислоняюсь к дверной раме и молча любуюсь растяжением и напряжением мышц его обнаженной спины, когда он тянется за топором.

– Как спалось? – внезапно спрашивает Джона, его голос с утра особенно хрипловат.

– Довольно хорошо. – Я прочищаю собственное горло. – Слегка хочется пить.

– Вот это сюрприз, – язвительно произносит Джона. – Той воды, что у нас была, должно было хватить на неделю.

– Да, если ты верблюд.

И ты не привык ежедневно выпивать по двухлитровой бутылке, как это делаю я дома.

Он оглядывается через плечо, его взгляд на краткий миг задерживается на моих голых бедрах, а затем возвращается к дровам. Джона замахивается топором, обрушивая его на полено. Оно раскалывается на две части.

Если есть такая вещь, как эстетичная рубка дров, то Джона ей владеет. А может быть, красив только он сам, потому что я могла бы смотреть на эту широкую грудь и коническую талию целыми днями. В памяти всплывает воспоминание о том, как его мощные плечи и руки напрягались надо мной прошлой ночью, и низ живота мгновенно вздымается от этого воспоминания.

Поддавшись импульсу, я возвращаюсь в домик, чтобы взять «Кэннон» Саймона. Я успеваю сделать несколько откровенных снимков Джоны за работой, прежде чем он поворачивается и ловит меня.

– Что ты делаешь? – настороженно спрашивает Джона.

– Ничего. Просто… Я хочу помнить это. – Я улыбаюсь, откладывая камеру в сторону. Как будто я когда-нибудь смогу забыть об этом.

Джона издает хрюкающий звук, и я не могу понять, сердится он или это просто в его стиле.

– Скоро я снова разведу огонь.

– Сколько сейчас времени, кстати?

Аккумулятор на моем телефоне давно сел.

– Чуть позже шести.

Я неохотно иду к туалету, не в силах игнорировать свои физические потребности и желая покончить с этим поскорее. Вчера вечером Джона трижды выводил меня под дождь и выл от смеха каждый раз, когда я выбегала из грязной темной будки. Я никогда в жизни не писала так быстро, и я ненавидела каждую секунду того момента.

Однако, несмотря на отсутствие других элементарных удобств, уличный туалет – это единственное, что я ненавижу, оказавшись в этой глуши. Наверное, это потому что Джона не давал мне скучать.

– Значит, мы еще не можем взлетать? – спрашиваю я на обратном пути, протирая руки дезинфицирующим средством.

Я иду по траве, и высокие влажные сорняки лижут мои голые ноги, оставляя на коже мокрые следы.

– Нет, пока этот туман не рассеется. Еще несколько часов, по крайней мере.

От мощного замаха Джоны на землю падают две половинки еще одного полена.

Мой желудок издает своевременное урчание.

– А есть еще что-нибудь, кроме вяленого мяса?

– Протеиновые батончики.

– Отлично.

Сушенное мясо и протеиновые батончики. Еда, которая не может быть полезна для чьей угодно пищеварительной системы.

– Чем мы будем питаться, если действительно застрянем здесь на какое-то время?

– Все будет в порядке. У меня есть удочка и оружие.

Джона замахивается топором.

Бам.

– Точно.

Мы просто пойдем и убьем свою еду. Естественным способом.

Интимный, страстный Джона из прошлой ночи сегодня утром исчез. Похоже, он вернулся в режим сосредоточенного выживания, как и вчера, когда мы прилетели. Я не должна жаловаться – Джона держит меня в тепле и кормит, – но я страстно хочу, чтобы он бросил все и снова начал меня целовать.

Что, если он считает прошлую ночь разовой сделкой?

Наверное, даже лучше будет считать ее таковой, пока я не увязла в этих чувствах слишком глубоко. Но кто кого обманывает? Я и так прекрасно понимаю его настроение и возможные мысли, и слишком сильно о них беспокоюсь. Разве это не первый признак того, что я уже застряла?

Диана поклялась бы, что это так.

Но признание этого факта не меняет того, что я все еще хочу Джону. Плохо.

Я чувствую укол и с шипением шлепаю себя по бедру, раздавливая комара о кожу. Рядом с трупиком приземляется еще один, совершенно не обращающий на мертвого соседа внимания и готовый к трапезе.

– Тебя сейчас съедят. Они только появились, – бурчит Джона, сгребая дрова в охапку и направившись к хижине, шнурки его ботинок волочатся по траве.

Он начинает разжигать огонь, а я выслеживаю несколько насекомых, последовавших за нами.

– Пора забыть о работе в другом банке. Мне нужно просто найти того, кто будет платить мне за эту работу полный день, – бормочу я с мрачным удовлетворением.

– Где-то в этой сумке есть маленький баллончик с репеллентом. Если хочешь побрызгать себя.

– Почему нет? Я и так грязная, – бормочу я.

Когда огонь снова разгорается, Джона снимает с веревки рубашку и надевает ее через голову.

– Подожди несколько минут, а затем подкинь одно полено.

Я хмурюсь.

– Подожди! Куда ты собрался?

Он бросает на меня взгляд.

– Ты сказала, что хочешь пить, поэтому я принесу тебе воды из реки.

– Ох. Спасибо.

Джона снимает со стены старую металлическую кастрюлю с вмятинами.

– Я все равно хочу проверить самолет.

Я разрываюсь между приливом тепла от того, что Джона все еще удовлетворяет мои базовые потребности, и полным разочарованием от того, что он, возможно, уже насытился удовлетворением другой моей потребности – в нем самом.

Он направляется к двери.

– Подожди! – выпаливаю я. – Ты забыл это.

Он останавливается и оглядывается через плечо.

Я делаю глубокий вдох и затем снимаю его огромную фланелевую куртку. По моей голой коже скользит прохладный воздух, пока я стою в одних армейских красных ботинках, затаив дыхание и ожидая ответа.

В надежде на Бога, что Джона не откажет мне.

С тяжелым вздохом и тихим проклятием он бросает кастрюлю обратно на стойку.

Мой желудок делает нервное, но победное сальто, когда Джона тянется через голову, чтобы стянуть с себя рубашку.

– Не говори, что я не заботился о тебе здесь, – предупреждает он, направляясь ко мне, его руки быстро расстегивают ремень.

* * *

Я останавливаюсь, чтобы сделать последний снимок нашего укрытия, запечатлев деревянную арку впереди и частично затуманенный горный хребет на заднем плане.

– Давай, нам пора! – кричит Джона.

– И сердитый йети официально вернулся.

– Что?

– Ничего, я просто хотела запечатлеть это, – бормочу я, засовывая камеру в футляр.

С тех пор, как туман рассеялся не более получаса назад, Джона торопится. Он быстро привел лагерь в порядок, чтобы мы могли двигаться дальше, словно боится не успеть выбраться отсюда вовремя.

Я стараюсь не принимать это близко к сердцу.

Он тяжко вздыхает.

– Я веду себя как осел, да?

Хотя настоящее извинение не прозвучало, я слышу его между строк.

– По крайней мере, ты учишься признавать это. Уже прогресс.

Я следую за Джоной по тропинке, и мое раздражение почти мгновенно исчезает. Снаряжение для чрезвычайных ситуаций висит у него на плече, спальный мешок и пенопластовая подушка снова аккуратно и плотно свернуты, будто мы не кувыркались на них всю ночь.

– Насколько сильно ты хочешь попасть домой?

– Честно говоря, я думаю, что буду скучать по этому месту.

Мне будет не хватать этих моментов, когда Джона был полностью предоставлен только мне. Несмотря на то, что моя одежда и волосы воняют дымом от дровяной печи и мне отчаянно хочется в душ и к зубной щетке.

– Мне определенно будет не хватать этого столика.

По моему лицу разливается жар, когда передо мной встает образ того особенно интимного момента.

Но, по крайней мере, я не единственная, кто все еще думает о нас.

Что же теперь будет?

Мы вернемся в Бангор… и что потом? У меня забронирован билет на следующие выходные, но я опять размышляю, стоит ли мне остаться. Но какими станут наши отношения с Джоной? Будем ли мы и дальше тайно трахаться в перерывах между запрыгиванием в самолеты и непринужденными перебрасываниями колкостями?

Или завтра утром я проснусь в его постели?

Сейчас, когда я спокойно рассматриваю мощное тело, с которым так хорошо познакомилась прошлой ночью, я уже знаю, что предпочла бы последнее.

Но что на это скажет мой отец? Он подшучивал над тем, что мы с Джоной перепихнулись, но будет ли он на самом деле счастлив, узнав, что теперь это правда?

«В любом случае, наверное, это к лучшему. Тебе не нужно повторять наши ошибки».

Но мы не повторяем ошибок моих родителей. Мы не встретили друг друга в баре и не влюбились до безумия. Сначала мы даже не понравились друг другу. И я не собираюсь лелеять глупые розовые фантазии о переезде на Аляску.

Джона мне нравится, это правда.

Думаю, он очень мне нравится.

Он не похож ни на одного другого парня, с которым я встречалась или в которого влюблялась. И хотя он способен заставить мою кровь кипеть от гнева как никто другой, я чувствую к нему притяжение, которое не могу объяснить.

Но у всего, что между нами происходит, есть очень четкий срок годности, и я не упускаю этого из виду.

Ну, может быть, на несколько часов прошлой ночью.

Я буду скучать по Джоне, когда уеду с Аляски. А я уеду отсюда в какой-то момент. В этом я уверена. Вопрос только в том, когда. И в том, сколько раз я захочу повторить прошлую ночь до этого срока.

Мы выходим на поляну, и впервые с момента прибытия в эту долину я в полной мере осознаю, насколько обширна открытая дикая местность перед нами и насколько далеко мы забрались – две крошечные фигурки между нависающими стенами скал, которые тянутся к небу по обе стороны от нас. Впереди струится широкая река, перекатываясь по ложу из камней и коряг, вода неглубокая, и местами можно перейти ее вброд, но непрерывно текущая.

Наш самолет стоит там, где мы его оставили, маленькое пятнышко в бездонной долине, спокойно ожидающее, пока Джона доставит нас домой.

Он открывает для меня дверь, а затем идет готовиться к полету, пока я делаю новые снимки.

Я не могу не следить за каждым методичным шагом Джоны, его руками, которые были так внимательны ко мне раньше, гладящими корпус самолета с почти благоговением; за его взглядом, который был прикован к каждому квадратному сантиметру моего тела много раз, а теперь критически изучает каждый квадратный сантиметр металла.

К тому времени, как Джона забирается на свое место, моя кожа пылает, и я задаюсь вопросом, на что похож секс в самолете.

– Здесь больше места, чем я предполагала, – шепчу я, осматривая заднее сиденье.

Джона усмехается, начиная щелкать выключателями.

– Мы не можем сделать это прямо сейчас.

– Сделать что? – невинно спрашиваю я, хотя мои щеки горят.

Откуда, черт возьми, он знает, о чем я думаю? И что со мной не так? Обычно я не нуждаюсь в подобном.

Джона смотрит вверх на грозные хребты и клубящиеся вокруг них облака.

– Мы собираемся перебраться через перевал и поискать Ланнердов.

Мысли о том, чтобы забраться к Джоне на колени, исчезают, когда реальная жизнь берет верх.

– Мы не сможем там приземлиться, так ведь?

– Вряд ли, но мы должны хотя бы посмотреть.

Я должна была догадаться, что Джона захочет это сделать. Он не похож на человека, который может сообщить о пропаже людей и просто продолжать жить дальше. Я вздыхаю с легким трепетом.

– Ладно. Если ты скажешь, что все в порядке.

– Все в порядке. Доверься мне. – Джона гладит рукой мое бедро, и кровь начинает бешено стучать в моих висках. – Мы можем вернуться к этому разговору позже. Но сейчас мне нужно твое внимание. И твои глаза.

* * *

– А они точно сказали, что собираются подняться на Дождливый Перевал? – спрашиваю я, когда мы преодолеваем последний участок горного хребта, не обнаружив никаких следов туристов, но зато столкнувшись со множеством тревожных ситуаций, в моменты, когда менялась облачность, скрывая целые вершины.

Перед нами, насколько хватает глаз, простираются густые деревья и огромная система озер. Я опускаюсь на свое место, делая, как мне кажется, первый глубокий вдох с тех пор, как мы взлетели, и желая выпить чего-нибудь крепкого.

Джона протягивает помятый лист бумаги с картой и нарисованной от руки линией с несколькими отмеченными крестиками.

– Этот маршрут они мне дали на всякий случай.

И мы его только что облетели, насколько смогли, во всяком случае.

– И что теперь? – морщусь я. Удары и толчки от турбулентности мало чем помогают при расцветающей головной боли из-за недостатка кофеина.

Проницательный взгляд Джоны изучает датчик уровня топлива, а сам он в задумчивости покусывает нижнюю губу.

– Боже, Рен и Агги будут в бешенстве.

– Почему? – настороженно спрашиваю я.

– Потому что они ненавидят, когда я меняю планы. – Руки Джоны сжимают штурвал крепче, когда он наклоняет наш самолет вправо и разворачивает нас. – А я меняю планы.

* * *

– Там! – пронзительно вскрикиваю я, мой адреналин бурлит, когда я тычу пальцем в воздух. На хребте справа от нас стоит покосившаяся желтая куполообразная палатка. Вверх и вниз, бешено размахивая руками в воздухе, подпрыгивает человек – скорее всего, женщина, учитывая длинный хвост, собранный на макушке. Человек рядом с ней по-прежнему сидит на земле, подпирая собой груду камней и накрывшись неоново-оранжевым одеялом. – Это они?

– Они далеко от маршрута, но да, почти уверен, что это они. И мужчина ранен. – Джона рассматривает плоский участок хребта позади них расчетливым взглядом, от которого у меня сводит живот.

– Ты не сможешь здесь приземлиться.

– Я приземлялся и на худшее. – После секундного раздумья он качает головой. – Но я не смогу подняться с дополнительным весом.

Он бранится себе под нос, а затем со вздохом наклоняет крыло в сторону туристов, прежде чем выровняться. Сигнал о том, что мы их заметили.

Женщина падает на колени и обнимает мужчину за шею, а меня окатывает волна согревающего грудь облегчения. Одному богу известно, какова их история и ситуация, но ее радость безошибочно заметна даже с воздуха.

Джона выходит на связь по рации. Через несколько минут поисково-спасательная группа получает координаты пары и направляет вертолет.

– Как ты догадался поискать здесь?

На обратном пути Джона свернул в другую сторону.

– Просто предчувствие. Иногда люди путают эти две реки. – Он проводит пальцем по ксерокопии карты. – Но они были достаточно умны, чтобы разбить лагерь там, где мы нашли их. Если бы они остались здесь, мы бы их ни за что не увидели, и кто знает, сколько времени понадобилось бы спасателям, чтобы долететь сюда. Они запросто могли бы пробыть здесь еще неделю.

Его грудь вздымается от вздоха, и я улавливаю в этом слабое «слава богу».

– Тебя бы это очень беспокоило, да.

– Это бы выбило меня из колеи, – признается Джона. – Я бы высадил тебя, заправился и вернулся обратно.

– Поэтому ты так торопился вернуться в воздух?

Он не вел себя как осел. Ну, может, и вел, но, скорее всего, он хотел отыскать туристов.

Джона делает паузу.

– Не-а. Я просто боялся, что ты снова разденешься. – Его губы подрагивают, когда он пытается скрыть улыбку.

Я игриво шлепаю его по руке, и уголки его глаз морщатся от улыбки.

Он тянется вниз, чтобы сжать мою руку своей, прежде чем вернуть ее обратно на штурвал.

– Давай. Поехали домой.

* * *

– Это будет незабываемо, – бормочет Джона, подгоняя самолет под руководством регулировщика; его голубой взгляд устремлен на идущую к нам Агнес.

– Она не выглядит злой, – с сомнением говорю я.

Лицо Агнес выглядит как обычно безмятежным. Хотя нет ее обычной широкой улыбки. Во всяком случае, она, кажется, не решается подойти.

– Она никогда не выглядит злой. Это часть ее суперсилы.

– Ну, по крайней мере, мы нашли туристов. Они будут рады этому.

– Да. Будут. – Джона со вздохом откладывает гарнитуру, приглаживая рукой бороду. – Но Рен ненавидит, когда я прилетаю на парах, а в этот раз еще и ты была со мной.

Я хмурюсь.

– Подожди, что значит «прилетать на парах»? – Я смотрю на показания прибора с новой тревогой, пока они фиксируются. – Неужели у нас почти закончилось топливо? В воздухе?

– Не-а. Она пролетела бы, наверное, еще километров восемь или около того. – Джона ласково похлопывает по двери самолета.

«Километров восемь»? «Наверное»?

– Ты что, спятил?

Слава богу, я не знала об этом!

– Расслабься. Я следил за линией и производил расчеты. Если бы я не был уверен, что мы справимся, то нашел бы, где ее посадить.

– Ты имеешь в виду, например, груду скал в поле?

Он уже забыл, что несколько дней назад разбил самолет?

В ответ я встречаю жесткий взгляд, предупреждающий, что бросать такое ему в лицо – не самая лучшая идея.

– Нет. Одну из песчаных отмелей, мимо которых мы пролетали.

– Отлично. Значит, мы бы застряли в глуши, без тепла, питаясь вяленой говядиной и протеиновыми батончиками? – Я не пытаюсь скрыть раздражение.

– Эй, это же ты примеривалась к заднему сиденью самолета.

Джона ускользает, прежде чем я успеваю как следует ответить.

Не то чтобы он и раньше мне поддавался.

Моя вспышка гнева переходит в раздражение, когда я смотрю, как Джона обходит нос самолета. Он открывает передо мной дверь и протягивает руку.

Поддавшись импульсу, я отталкиваю ее и спрыгиваю вниз. Резиновые сапоги с мягким стуком ударяются о гравий. Еще неделю назад, появившись здесь на танкетках, я нуждалась в помощи.

Боже, о чем я вообще думала, надевая сюда обувь на высокой платформе?

– Значит, теперь я тебе не нужен. Забавно, но я не помню, чтобы ты отталкивала мою руку прошлой ночью, когда я… – Джона рычит от удара моего кулака о его твердый живот.

– Заткнись! – предупреждающе шиплю я, оглядываясь по сторонам в надежде, что регулировщик этого не заметил.

Джона усмехается и стискивает мою шею так, чтобы это выглядело платонически, за исключением того, что его пальцы пробираются сквозь мои волосы и прижимаются к моей коже.

– Эй, Агги. Спасатели звонили с новостями о Ланнердах?

– Сейчас их везут в Анкоридж, – подтверждает Агнес. – Очевидно, они потерялись в тумане, а потом мистер Ланнерд соскользнул с размытого склона и сломал ногу. Он потерял свой спутниковый телефон во время падения.

Джона фыркает.

– Эту поездку на годовщину они никогда не забудут.

– О боже. – Меня захлестывает еще одна волна облегчения. – А что, если бы мы не сделали второй круг?

Что, если бы Джона не догадался заглянуть туда, куда заглянули мы? Этот мужчина мог пролежать там со сломанной ногой несколько дней.

– Приятно помогать людям в беде, да? – Взгляд Джоны изучает самолетную стоянку. – Где Рен? Может, теперь бы он меня облизал.

Брови Агнес напрягаются.

– Да, я…

И только когда она обращает на меня свои спокойные глаза, я наконец-то вижу боль и печаль, переполняющие их.

* * *

Я задерживаю дыхание, когда протискиваюсь в дверь.

– Посмотрите, кто вернулся, – шепчет мой отец, его голос слабый и усталый.

Я видела его только в джинсах и слоях фланели. Он выглядит совсем другим, лежа в больничной пижаме.

Таким хрупким и уязвимым.

На стуле рядом, подтянув ноги к груди и обхватив колени руками, сидит Мейбл. Ее покрасневшие и опухшие глаза потрясенно застыли, как у человека, который сел за просмотр комедии, но занавес отдернулся, и она обнаружила, что смотрит фильм ужасов.

Они наконец-то рассказали ей о раке. Я не вижу в этом никакой пользы, несмотря на то, что время уже пришло. Мейбл бы удивилась, почему Рена нет дома по вечерам, когда они играют в шашки.

– Пора идти, Мейбл, – зовет Агнес от двери.

Она не двигается.

Мой отец ободряюще улыбается ей.

– Я скоро выберусь отсюда.

– Обещаешь? – спрашивает она, ее голос звучит так слабо и по-детски, совсем на нее не похоже.

– Обещаю, малая.

Медленно, неохотно Мейбл поднимается со своего места, и ее пыльные кроссовки оставляют кусочки грязи. Она наклоняется, чтобы обнять Рена.

– Осторожнее, Мейбл, – предупреждает Агнес.

С молчаливым кивком она проносится мимо нас с Джоной, бросая на меня взгляд, полный печали и юношеской обиды. Она поняла, зачем я на самом деле приехала на Аляску, и она ни капельки не рада, что я оставила ее в неведении.

– Эй, – окликает Джона, когда Мейбл пытается проскочить мимо него.

Он хватает ее, прежде чем она успевает вырваться, без труда притягивая ее к своей груди и обнимая. Мейбл не сопротивляется, вместо этого склоняет голову и зарывается лицом в его куртку. Из ее легких вырывается один-единственный всхлип, и от этого и без того болезненный ком в моем горле мгновенно раздувается.

Джона несколько мгновений тихо гладит рукой длинные темные волосы, а затем с глубоким выдохом тихо шепчет.

– Мей, иди с мамой, малая.

Они уходят, и мы остаемся втроем.

Серые глаза отца бегают туда-сюда между нами с Джоной, а потом останавливаются на мне.

– Итак, Калла? Первая ночь в горах. Как это было?

– Думаю, все могло быть гораздо хуже, – признаю я.

– Вы были в домике безопасности? Могу поспорить, что ты никогда раньше не останавливалась в таких местах.

– Нет, не приходилось.

И это последнее, о чем я хочу сейчас говорить, но я вижу, что отец пытается оттянуть разговор о своем здоровье.

– У Барби все было чертовски прекрасно, я бы сказал, – усмехается Джона.

Я бросаю на него гневный взгляд, даже когда мои щеки вспыхивают.

– Не считая посредственной компании. Я с нетерпением жду горячего душа и настоящей еды. Я уже сыта вяленой говядиной.

Кого я обманываю? Мой аппетит пропал.

– Вяленой говядиной? – Мой отец смотрит на Джону, с любопытством сузив глаза.

– От Этель, – объясняет Джона. – Ее домашние заготовки. Калле они понравились.

– Ну… это было вкусно.

Папа негромко кашляет, а затем морщится.

– Больно? – Я смотрю на его грудь, гадая, куда именно врачи воткнули ту длинную иглу. Ту, которой откачивали жидкость, скопившуюся в его легких, из-за которой он хрипел прошлой ночью.

– На самом деле сейчас намного лучше, чем в последние пару дней. Они назначили мне хорошие лекарства.

Отчаяние накатывает на меня волной. Отец страдает уже несколько дней?

– Почему ты ничего не сказал.

– Не стоило. – Он одаривает меня покорной улыбкой, отмахиваясь от моих слов. С его предплечья сползает больничный браслет.

– Мне жаль. Мы должны были быть с тобой. Но дождь, а затем туман… Джона сказал, что мы не сможем лететь. – Мои глаза начинает жечь от слез. Все это правда, но я не могу не испытывать чувство вины за то, как мы провели ночь и утро, пока папа тут мучился.

– Если Джона сказал, что вы не смогли бы лететь, тогда я уверен, что вы не смогли бы. Кроме того, я велел Агнес ничего не говорить, если он позвонит. Я не хотел, чтобы Джона подвергал вас ненужным рискам, чтобы вернуться раньше. Не волнуйся, ничего страшного. Просто осложнение. И не такое уж серьезное. Меня выпишут через день или два.

Я издаю дрожащий вздох облегчения.

– Я поеду с тобой, когда ты отправишься на лечение в Анкоридж.

И я отменю свой билет, как только вернусь в дом отца. Я не знаю, почему вообще задавалась вопросом, должна ли я остаться с ним. Видя, как папа лежит здесь, на больничной койке… я обязана быть здесь.

Взгляд отца переходит на его руки.

– Рен… – Челюсть Джоны напрягается. – Это уже неправильно. Ты должен сказать ей сейчас, или это сделаю я.

В моем теле замирает чувство тоски.

– О чем вы говорите? Скажите мне, о чем? – Я поворачиваюсь к отцу. – О чем он говорит?

– Сегодня ты должен был доставить Демпси и его команду. Они, наверное, ждут тебя.

– Рен…

– Ладно, Джона. Ладно. – Папа покорно вздыхает, хватая ртом воздух. – Почему бы тебе не доставить этих ребят туда, куда им нужно. Дай мне немного времени, чтобы поговорить с дочерью.

Джона склоняет голову на одно долгое мгновение, а затем обхватывает мое лицо и притягивает мой висок к своим губам, запечатлевая на нем поцелуй на один… два… три… удара сердца.

– Мне жаль, – шепчет он, а затем выходит за дверь.

– Ну, хорошо, что вы наконец-то поладили, – улыбаясь, произносит папа.

– Ага. Э… – Несмотря ни на что, я чувствую, как мои щеки пылают.

– Придвинь стул. Посиди немного. – Отец жестом указывает на место, которое только что покинула Мейбл.

Оно все еще теплое, когда я устраиваюсь на нем.

– Что происходит, пап? – спрашиваю я дрожащим от тревоги голосом.

Он просто изучает мое лицо, долго и пристально.

– Пап.

– У твоего дедушки тоже был рак легких. Ты ведь знала об этом, верно?

– Да. Мама говорила мне.

Папа медленно кивает.

– Тот же, что и у меня. Мелкоклеточный рак. Это более редкий вид, но он достался нам обоим. И он быстро растет. К тому времени, когда у твоего деда нашли эту болезнь, шансы вылечиться были невелики, но он решил, что должен прислушаться к мнению остальных и пройти химиотерапию. – Отец трясет головой. – Последние шесть месяцев его жизни были адом. Он часто бывал в Анкоридже, а когда не бывал, то едва вставал с постели. Моя мама хорошо заботилась о нем, настолько хорошо, насколько могла. Но это было нелегко для них обоих. К тому времени, когда отец прекратил лечение, он был просто оболочкой человека. – Папа на мгновение замирает, жуя нижнюю губу. – Напоследок он сказал мне, что хотел бы смириться с этим с самого начала. У него бы осталось меньше времени, но, по крайней мере, он мог бы получить больше удовольствия. Он провел бы эти последние дни на своих условиях. Его слова навсегда засели у меня в голове.

Меня осеняет осознание, и я начинаю понимать, к чему клонит мой отец.

И ужасное, тонущее чувство, которое поселилось во мне, сменяется оцепеняющим спокойствием.

– Но это было около тридцати лет назад. Сейчас все более продвинуто. Шансы это пережить…

– Этого не пережить, Калла, – произносит папа с мрачной уверенностью. – Не этот тип. Не так долго.

– Но с тобой все в порядке. – Он совсем не похож на миссис Хаглер, с ее дряхлым телом и бледной кожей, с кислородным баллоном, катящимся за ней. – Я имею в виду, очевидно, что сейчас ты не в порядке, но неделю назад ты был в норме.

Я не похожа на себя.

– Не-а, не был. Я просто хорошо это скрывал. У меня не так много энергии, как раньше. И у меня уже некоторое время болит грудь, – признается отец.

– Из-за опухоли?

– Ага. Отчасти.

– Значит, они могут уменьшить ее. Для этого и нужна радиация. А химиотерапия убьет раковые клетки…

– Он уже распространяется, Калла. – Мягкие серые глаза наконец-то встречаются с моими. – Он в моих лимфатических узлах. В моих костях. Облучение лишь даст мне еще немного времени, и это время не будет приятным.

– Сколько именно времени? – Вопрос вырывается скрипучим шепотом.

– Трудно сказать, но они дали мне два, может быть, три месяца.

Я втягиваю резкий, дрожащий вдох.

– А сколько без?

Папа медлит.

– От четырех до шести недель максимум, так они думают.

В моей груди разливается холодное чувство, когда эти слова поражают меня, как удар в живот. Как такое возможно? Он выглядит нормально.

– Я просто… Очевидно, врачи ошибаются. Они всегда ошибаются, папа! Всегда, – заикаюсь я, когда слова вырываются наружу. – Я постоянно слышу истории о том, как люди побеждают болезни и живут годами с ними.

Отец вздыхает.

– Не всегда, Калла. Это те истории, которые люди запоминают, потому что им это необходимо. Людям нужна надежда. Но так происходит не всегда. Не в этот раз.

Когда первоначальный шок проходит, наступает разочарование и гнев из-за отказа папы слушать.

– Значит, это все? Больше никаких разговоров об этом? Тебя не убедить хотя бы попытаться жить? Ради меня? Ради мамы? – Мой голос срывается. Я впадаю в отчаяние.

– Если я позволю им накачать меня всем этим дерьмом, то проведу свои последние дни, отсыпаясь и отплевываясь, в какой-нибудь больничной палате по восемь часов в день, пять дней в неделю, пока не остановлюсь или не умру. Это не то, чего я хочу. Я хочу прожить остаток дней на своих условиях. – Отец тянется к моей руке, но я не в силах взять ее, и через мгновение его пальцы лениво опадают рядом с его боком. – Я думал о тебе, когда доктор сообщил мне новости. Ты была первой, о ком я подумал. Я не знал, стоит ли мне сразу же позвонить тебе, или лучше вообще не звонить. Я не был уверен, что имею на это право. Подумал, что ты, возможно, не захочешь знать, после стольких лет. – Его глаза блестят, и он смаргивает. – Я рад, что Агнес не послушала меня и сделала то, что я не знал, как сделать. То, на что у меня не хватило смелости. Я так рад, что ты приехала.

На меня накатывает еще одна волна осознания.

– Они знали, насколько все плохо? Агнес и Джона, они знали?

Неужели все это время они водили меня за нос?

– Я никогда не говорил Агнес. Я планировал. А затем, когда решил, ты была уже в пути. Я не знал, как ты воспримешь мое решение не…

– Чушь собачья, – прерываю я. – Ты прекрасно знал, что я не смирюсь, если ты просто сдашься. И никто не смирился бы. Вот почему ты скрывал это.

Его губы сжимаются. А потом он кивает. По крайней мере, он не отрицает этого.

– Я знаю, что ты, вероятно, провела много лет, злясь на меня. Я подумал: «Что, если бы у меня была целая неделя, чтобы узнать тебя заново, без того, чтобы прошлое висело над нашими головами?» Одна неделя, за которую, возможно, я не разочарую тебя.

Неделя была хорошей, признаю. Но теперь все полетело к чертям.

– Значит, Джона знал. – Меня пронзает острое чувство предательства, когда я произношу эти слова вслух, когда кусочки собираются воедино.

Вот почему он уговаривал меня остаться. Потому что, когда я сяду в самолет и полечу домой, я навсегда попрощаюсь с отцом.

«Следующие несколько недель… месяцев… будут трудными».

Они будут трудными не потому, что отец будет бороться с раком.

Никакой борьбы не будет.

Он уже сдался.

Не произнеся больше ни слова, я встаю и выхожу из больничной палаты.

К тому времени, когда я достигаю наружных дверей, я уже бегу.

Глава 23

Двадцать минут под струей горячей воды в оцепенении, а я все еще не могу найти в ней ни тепла, ни комфорта. Все, что я чувствую, – это жжение от многочисленных мозолей на пятках и пальцах ног. Расстояние между местной больницей Бангора и домом моего отца, должно быть, не менее десяти километров, и все это расстояние я пробежала в дождевых сапогах.

Когда я поднимаю руки, чтобы вымыть голову, то чувствую, как они устали; шампунь превращается в густую пену, рассеивая запах древесного дыма, который впитали мои волосы в лесной хижине.

Я начинаю смеяться. Это мягкий, лишенный юмора звук – совсем не смех, поскольку я вспоминаю свой разговор с Дианой в клубе той ночью. Кажется, что прошла целая вечность после того, как я высказала, казалось бы, невероятную на тот момент мысль. Что, если я приеду на Аляску и найду там отца, в котором всегда нуждалась, несмотря на его многочисленные недостатки, несмотря на то, что он практически бросил меня столько лет назад, только для того, чтобы потерять его снова?

И это произошло.

Я нашла его, а теперь мне предстоит потерять его заново. На этот раз навсегда.

Он снова и снова разбивает мне сердце, независимо от того, хочет он этого или нет.

Я не уверена, когда именно пропал напор воды, но неожиданно я оказалась стоящей под унылой струйкой, с головой, покрытой мыльной грязью, и телом, дрожащим от потери тепла.

– Нет, нет, нет… Не говори мне… – Я вожусь с душевой лейкой, настраивая ее то так, то эдак. Ничего.

Я поворачиваю кран до упора вправо. Ничего.

У нас закончилась вода. Джона предупреждал меня, что это может случиться.

Я испускаю тяжелый вздох разочарования и с силой прижимаюсь лбом к стене душевой кабины.

– Черт возьми, – срывается с моих губ.

И я наконец перестаю бороться со слезами.

* * *

В дверь ванной раздается тихий стук.

– Калла?

Я прижимаю губы к коленям, чтобы не отвечать. Я не могу сейчас разбираться с Джоной.

– Калла? – окликает он мгновение спустя более решительно. Дверная ручка дребезжит. – Впусти меня.

– Оставь меня одну, – бурчу я.

– Слушай, или ты меня впустишь, или я войду сам.

Я не отвечаю. Не делаю никаких движений.

Пол скрипит, когда Джона отходит по коридору, прочь от ванной. Но потом он возвращается, и раздается странный хруст металла о металл. Дверь в ванную с хлопком открывается. Я вижу искаженное отражение Джоны, застывшего в дверном проеме, в блестящем хромированном кране, но не оборачиваюсь.

– Что ты делаешь?

– У меня кончилась вода.

Как давно я опустилась на пол ванны и обхватила руками колени? Должно быть, прошло много времени. Я перестала дрожать, перестала плакать. Мои волосы все еще намылены, хотя пена на них разгладилась.

Джона вздыхает.

– Пойдем, можешь воспользоваться моей ванной. – Он входит в ванную и протягивает руку.

Я игнорирую ее, отодвигаясь от него.

– Калла…

– Когда ты узнал? – спрашиваю я, мой голос странно пустой.

Он опускает свое большое тело на край ванны, устремляя взгляд вперед, на дверцы трюмо. На нем та же самая одежда, от которой исходит запах дыма. Прошлая ночь кажется такой далекой.

– В тот же день, когда Агги рассказала мне, что происходит, в этот же день приехала ты. У меня было плохое предчувствие, когда я выпытывал у Рена подробности. Он все время говорил о плане лечения, о том, сколько дней в неделю ему придется бывать в Анкоридже, где он будет жить. Потом он улетел, а я полетел за тобой. – Какое-то мгновение Джона пристально изучает свои щербатые ногти. – Я узнал это от него позже той ночью.

Вот в чем разница между мной и Джоной. Я просто приняла нежелание отца говорить об этом, потому что в глубине души тоже не была готова разговаривать об этом. Я была счастлива избегать правды, которую должна была заметить за километр.

– Значит, ты уже знал тем утром, когда я пришла просить подвезти меня к «Мейеру».

Он знал все это время.

Голова Джоны падает на руки, пальцы пробегают по волосам, заставляя их встать дыбом.

– Он заставил меня пообещать, что я не скажу ни слова ни тебе, ни Агги. Поверь мне, я хотел так много раз. Я был близок к этому прошлой ночью. Но Рен хотел сам объяснить тебе свое решение. Я не мог отобрать это у него. – Джона замолкает. – Ты можешь злиться на меня сколько угодно, можешь ненавидеть меня до глубины души и не хотеть со мной разговаривать, но это не изменит того факта, что Рен умрет, и мы все должны найти способ смириться с этим.

– Ты хотя бы попытался уговорить его на лечение?

– А ты как думаешь, Калла? – В его голосе вспыхивает раздражение. – Не смей ни секунды думать, что ты меньше хочешь, чтобы это произошло, или что это причинит тебе больше боли, чем мне, или Агнес, или Мейбл. Ты вернешься к своей жизни в Торонто с воспоминаниями о нем. А мы останемся здесь, чувствуя его отсутствие каждый день… – Джона резко обрывает свою речь, его голос становится хриплым.

– Как ты на него не злишься?

– Не злюсь? Я в бешенстве! В бешенстве, что он так долго ждал, чтобы пройти обследование. В бешенстве, что он не покончил с этим дерьмом много лет назад. – Его рокочущий голос заполняет тесное пространство. Проходит мгновение, прежде чем Джона снова начинает говорить, уже более спокойно. – Но Рен не принимает необдуманных решений. Он долго и тщательно обдумывает их. Даже если врачи говорят, что могут дать ему всего несколько дополнительных недель, я не могу винить его за то, что он не хочет тратить на лечение то время, что у него есть.

– А как же остальные, которым приходится сидеть и смотреть? – глухо спрашиваю я. Неужели он не подумал о том, как это отразится на людях, которые его любят?

– Он убедил себя, что принимает лучшее решение для всеобщего блага, и дело в том, что, приняв решение единожды, он уже не может его изменить. Он более упрям, чем я.

Например, решение, которое он принял, отпустив нас с мамой все эти годы тому назад.

На что будет похожа жизнь здесь, когда папы не станет, спрашиваю я себя, пока мой взгляд скользит вверх по литой стене душевой. Этот маленький модульный дом с липкими утками казался таким пустым, когда я впервые переступила его порог, и, хотя это все тот же пустой маленький дом, теперь у меня есть воспоминания, связанные с ним, помогающие заполнить его содержимое. Мягкий смех моего отца, доносящийся сквозь постоянную тишину, запах его свежесваренного кофе по утрам, скрип половиц, когда он ступает по коридору, пожелав мне спокойной ночи. Такие маленькие вещи – крошечные, тривиальные кусочки его жизни, которые не должны считаться воспоминаниями, – и все же я знаю, что они будут первым, что придет мне на ум, когда я буду думать о папе спустя годы.

И это только в этих стенах. А что же там, за ними?

– Что будет с «Дикой Аляской»? – оцепенело спрашиваю я.

Джона не будет управлять делами, пока мой отец не поправится.

Он будет управлять делами, пока папа не умрет.

И что потом?

Джона трясет головой.

– Я не знаю. Это разговор для другого дня. Не для сегодня.

– Почему ты вообще позволил мне тратить время на создание этого сайта? Это было совершенно бессмысленно. И глупо.

– Нет, не было. Ты хотела попытаться помочь отцу. Ты хотела узнать, чем он занимался здесь все эти годы. – Я чувствую, как тяжелый взгляд Джоны, наконец, останавливается на моей обнаженной коже. Он замолкает. – Какого черта ты сделала со своими ногами?

– Я бежала домой из больницы в дождевых сапогах, – виновато признаюсь я, плотнее обхватывая свое тело, внезапно почувствовав себя неловко из-за своей наготы, даже если Джона видел каждую часть меня много раз за последнюю ночь. В этом моменте нет ничего даже отдаленно сексуального.

– Иисус. Они все изранены. У меня дома есть аптечка. Тебе нужно заклеить эти волдыри. – Джона достает полотенце и протягивает его мне. – Давай. Водовозка приедет только завтра. Если хочешь помыться, лучше захвати свои вещи и побудь со мной. – Через мгновение он добавляет мягкое: – Пожалуйста.

Наконец, я принимаю от него полотенце.

Понимая, что мне нужно побыть рядом с Джоной сегодня ночью, независимо от того, есть у него вода или нет.

* * *

Дверь в ванную открывается, когда я смываю со щек и носа средство для умывания.

– Я почти закончила, клянусь.

Занавеска позади меня отодвигается, и входит Джона. Несмотря на мое мрачное настроение, вид его обнаженного тела мгновенно будоражит мою кровь.

– Ладно, хорошо. – Я пытаюсь вылезти.

Он хватает меня за плечи, удерживая на месте, его большие пальцы скользят по моей влажной коже туда-сюда несколько раз, успокаивающе. А потом его длинные, мускулистые руки обвиваются вокруг моего тела, и он притягивает меня к себе.

– Прости, – бормочет он, наклоняясь, чтобы прижаться лицом к моей шее, его борода щекочет мне кожу. – Я хотел сказать тебе, но и не хотел. Не ненавидь меня.

Я позволяю своей голове склониться к его.

– Я не ненавижу тебя.

На самом деле я даже не злюсь на Джону. Я злюсь на своего отца за тот путь, который он выбрал. На жизнь, за то, какой несправедливой она может быть.

Но на Джону…

Потянувшись вверх, я несколько раз прохожусь ногтями по его бицепсам, а затем крепко сжимаю его руки, возвращая объятия.

– Я рада, что ты здесь, – шепчу я. Не могу представить себе, как справилась бы с этим без него.

Он прижимается ближе, плотнее, пока я не оказываюсь в его объятиях, его ключицы и бедра плотно прилегают к моему телу. Я чувствую, как его эрекция упирается в мою спину, но Джона не делает ни единого движения, чтобы попытаться удовлетворить эту потребность.

Я думаю, он слишком занят удовлетворением другой потребности.

Мы просто стоим, прижавшись друг к другу, пока вода не остынет.

* * *

– Это намного проще, когда ты в сознании и сидишь прямо, – бормочу я, медленно проводя расческой по бороде Джоны, чувствуя, как его голубые глаза пристально изучают мой рот.

– И я действительно согласился на это.

«И я сижу на твоих коленях».

– Тссс. Не двигайся, – ругаюсь я, хмурясь, пока мой взгляд перемещается из стороны в сторону, изучая челюсть Джоны, чтобы убедиться, что я подстригла его ровно.

– Насколько сильно у тебя тряслись руки той ночью?

– Я прекрасно себя чувствовала, когда делала это. Я была абсолютно спокойна и контролировала себя.

– А после?

– Окаменела. Папа сказал, что я дергалась.

Голова Джоны падает обратно на диван, когда он смеется. Это настолько глубокий, красивый звук, что я на мгновение замираю, любуясь его мощным горлом, представляя, как мой рот прижимается к нему.

– Ты ведь не серьезно, правда?

– Я боялась, что зашла слишком далеко и ты снова возненавидишь меня, – признаюсь я.

– Что? Я никогда не ненавидел тебя, Калла.

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

– Нет. Даже когда я был чертовски раздражен и отчитывал тебя у «Мейера» в тот день, часть меня хотела посмотреть, что ты сделаешь, если я просто подойду и поцелую тебя.

– Правда? – Я провожу ладонью по его челюсти, оценивая ее совершенство.

Что бы я сделала? Наверное, испугалась бы. Тогда он был просто сердитым йети. Он злил меня. И все же теперь, когда я узнала Джону ближе, я не понимаю, как он мог меня не привлекать, ужасная кустистая борода и все такое.

Его глаза блестят, словно он читает мои мысли.

Я бросаю ножницы и расческу на журнальный столик, довольная.

– Вот. Я привела тебя в порядок, как и просил. Я знала, что втайне ты тщеславен.

– То, что я побыл немного твоей игрушкой, сделало тебя счастливой?

– Возможно, – язвительно признаю я.

– Хорошо. Подумал, что нам обоим не помешает отвлечься.

– Да, наверное. – Я тяжело вздыхаю, когда реальность возвращается. Проводя рукой по запястью Джоны, я поворачиваю его, чтобы взглянуть на часы. – Полагаю, теперь тебе нужно вернуться в «Дикую Аляску»?

Прошло несколько часов с тех пор, как Джона нашел меня свернувшейся калачиком в душе. Я была уверена, что он скоро уйдет, но так благодарна, что он этого не сделал.

– Я не хочу, – мрачно признается Джона. – Десять лет проработал там, и это первый день, когда я не хочу иметь ничего общего с самолетами и людьми. Но я должен проверить всех ребят. Они, наверное, удивляются, почему Рен до сих пор не позвонил.

– Ты собираешься им сказать?

– Мы все знаем, что Рен не бросится к телефону и не объяснит происходящее. Некоторые из парней уже слышали, я в этом уверен. Но, да, лучше пусть они узнают это от меня, чем от Максин или кого-то из пассажиров. К тому же я не могу оставить все на Агнес, когда у нее есть Мейбл, с которой тоже нужно разбираться. – Он вздыхает. – Бедный ребенок. Рен для нее как отец. Это полностью уничтожит ее.

Я была так сосредоточена на своей боли, что не особо задумывалась о Мейбл. Теперь, когда я это сделала, я не чувствую после слов Джоны ни вспышки ревности, ни искры зависти. Только сочувствие.

– Я поеду с тобой. Дай мне только захватить свой телефон из дома.

Я поставила его заряжаться, когда вернулась домой из больницы, и оставила там, не имея никакого желания разговаривать с кем-либо из дома.

Я пытаюсь соскользнуть, но теплые, сильные руки ложатся по обе стороны моей спины, удерживая меня на месте. Взгляд Джоны скользит вниз по приталенной футболке с надписью «Но сначала кофе», которую Диана сшила для меня, туда, где мои бедра встречаются с его бедрами. Он открывает рот, но потом, кажется, передумывает насчет того, о чем собирался сказать. Стальные голубые глаза поднимаются и встречаются с моими.

– Что? – тихо спрашиваю я, снова проводя ладонями по обеим сторонам его челюсти. Я не могу насытиться ощущением его бороды на своих пальцах. Тот комментарий Дианы о том, что бритье лица Аарона было слишком интимным на ее взгляд? Думаю, теперь я понимаю.

Джона прижимает мое тело к своему, пока его руки не обхватывают мою спину в крепком объятии, и он зарывается лицом в ложбинку моей шеи, его горячее дыхание скользит по моей коже, заставляя сердце бешено биться.

Я чувствую его жесткое давление между бедер.

Он хочет меня, но не чувствует себя вправе просить.

Потянувшись вверх, чтобы обнять его голову, я покачиваю бедрами, давая ему понять, что все более чем хорошо.

Как только Джона входит в вестибюль «Дикой Аляски», он, кажется, сбрасывает плащ неприятия, который был на нем во время поездки в машине, и сжимает мою руку в своей.

– Трудишься, Сонни? – окликает он своим рокочущим, глубоким голосом, испугав сидящую в дальнем углу пару коренных жителей Аляски – единственных пассажиров, ожидающих в вестибюле.

Сонни, который склонился над стойкой регистрации, болтая с Шэрон, сразу же напрягается.

– Я как раз заканчивал свой перерыв. Пойду обратно. Мы почти завершили загрузку последних рейсов, – бормочет он, уже делая шаги к выходу.

Джона опускает руку ему на плечо.

– Звучит неплохо. Скажи Кларку, чтобы зашел ко мне, когда у него будет минутка.

– Скажу. – Сонни выскакивает за дверь.

– Ты ужасный человек, – укоризненно шипит Шэрон.

Джона вскидывает руки вверх.

– Что я сделал?

– Да ладно. Ты же знаешь, что пугаешь его.

– Я никого не пугаю. – Джона поворачивается ко мне. – Я пугаю?

– Иногда, – признаю я. – И ты несносный. И надоедливый.

И нежный, и ласковый…

– Ладно, ладно. – Он отмахивается от меня с ухмылкой.

На стуле рядом с Шэрон свернулась калачиком Мейбл. Склонив голову, она играет в игру на своем телефоне.

Джона делает паузу, чтобы взглянуть на нее, и его челюсть напрягается.

– Привет, малая. – Он ерошит ее волосы.

Мейбл смотрит вверх достаточно долго, чтобы улыбнуться ему грустной, застенчивой улыбкой, а затем снова опускает взгляд. Она явно не в настроении разговаривать, что шокирует. Джона оставляет ее, исчезая в кабинете.

– Мне нравятся твои волосы в таком виде, – говорит Шэрон, указывая на мой беспорядочный узел. Ее зеленые глаза полны сочувствия, хотя она и пытается выглядеть непринужденно.

– Да, это называется «Джона спрятал мой кондиционер для волос, средство для придания объема и все остальные косметические средства, которыми я владею, во имя мести».

Мне придется обыскать его дом позже, когда это приобретет достаточно смысла для меня. По большому счету, я почти забыла, что уже несколько дней хожу с ненакрашенным лицом. Это странно освобождает.

– Это похоже на него, – говорит Шэрон с мягкой усмешкой, а затем сглатывает. На ее лице появляется страдальческое выражение. – Мы слышали новости. Мне так жаль, Калла.

Слухи действительно распространяются быстро. Интересно, как именно они узнали. Не то чтобы это было важно на самом деле. Я украдкой бросаю взгляд на Мейбл, и слова Джоны, сказанные ранее, не выходят у меня из головы. Реальность такова, что у меня дома есть еще целая жизнь, в которую не входит Рен Флетчер, и не входит он в нее уже много лет. Между тем для людей здесь он – все. Стоять в «Дикой Аляске», принимая соболезнования Шэрон… Это неправильно. Я должна быть той, кто приносит их.

Все, что я могу сделать, это кивнуть, а затем скрыться в задней части офиса. Агнес и Джона обсуждают с Джорджем какие-то расписания и сводки погоды. Агнес улыбается мне грустной, нерешительной улыбкой, и я улыбаюсь ей в ответ. В конце концов, она так же наивна во всем этом, как и я.

Я поднимаю телефон в воздух.

– Вы не возражаете, если я воспользуюсь кабинетом отца на минутку?

Джона приглашает меня войти.

– Не-а, действуй.

Я захлопываю за собой дверь, быстро просматривая все сообщения «Ты видела все свои лайки?», «Ты купишь это?», «Где ты?», «В "Нордстроме" распродажа на твои сапоги на шпильках! Ты взяла их с собой? Тебе нужно сфотографироваться в них в самолете!» – сообщения от Дианы, на которые у меня сейчас нет ни сил, ни интереса отвечать. Есть также сообщение «Как дела?» от моей мамы.

Моя грудь сжимается от ужаса. Как мама воспримет эту новость?

Я должна позвонить и рассказать ей, и поскорее. Но я колеблюсь. Может быть, потому что тогда это покажется более реальным, более окончательным. Внутренний голос все еще звучит в моей голове, торопливо и отчаянно, пытаясь убедить меня, что врачи ошибаются насчет серьезности заболевания, что папа принял ужасное решение, что ему нужно бороться, что, возможно, я еще смогу достучаться до него.

А затем раздается голос Джоны, его отрезвляющие слова о том, что нужно смириться с мрачной реальностью. И он постоянно повторяется.

Кто знает, когда реальность начнет укладываться в понимании. Но я знаю одно – я не хочу быть за тысячи километров от нее, когда это произойдет.

Глубоко вдохнув, я звоню в авиакомпанию.

* * *

– Она наконец-то заснула около двух часов назад, – зевая, говорит Саймон.

В Торонто еще нет пяти утра. Я вышла из дома Джоны и направилась через лужайку к отцу, чтобы проверить свои сообщения – ему действительно нужно вступить в этот век и подключить интернет, – и обнаружила несколько сообщений от Саймона, в которых он просил меня позвонить ему на мобильный, независимо от времени.

Конечно, я запаниковала и набрала номер, даже не взглянув на часы.

Я должна была понимать, что Саймон захочет со мной связаться.

Я никогда не слышала столько гробового молчания по телефону, как сегодня днем, когда села в старое потертое кресло в отцовском офисе и позвонила маме, чтобы поделиться плохими новостями. Она едва говорила, пока я излагала реальность всего происходящего – что мы ошиблись, что врачи не обнаружили болезнь на ранней стадии.

Что они распознали ее слишком поздно.

Я говорила дрожащим голосом, глотая тихие слезы, и слушала тишину на другом конце, зная, что на самом деле я слышу, как разрывается мамино сердце.

– Она не очень хорошо это восприняла.

– Да, не очень. – Очаровательный британский говор Саймона так приятен. Я понимаю, как сильно мне не хватает утренних встреч с ним, когда я забираю свой латте с ворчливой благодарностью.

Я скучаю по его сухому юмору, когда брожу по дому, постоянно куда-то направляясь или откуда-то уходя. Я скучаю по тому, что Саймон каким-то образом всегда знает, когда мне нужно прислушаться. Мне не хватает того, что он всегда рядом со мной, так, как никогда не было с моим отцом.

В том качестве, в котором я начала воображать себе Рена Флетчера в будущие годы, не осознавая, что на самом деле делаю это.

– Что ты чувствуешь, Калла?

Я смотрю на свисающие с потолка нити рождественских гирлянд, которые только что включила в розетку.

Лампочки слишком большие, цвета слишком тусклые, свет слишком слабый, и все же создаваемый ими навес почему-то завораживает. Я не могу оторвать от них глаз.

– Я не знаю. Я зла.

– Из-за чего?

Саймон знает, из-за чего именно. Он просто хочет, чтобы я озвучила это.

– Что он не сказал мне раньше. Что он отказывается от лечения. Выбери сам. Все это дерьмово.

– Ты права.

– Но…

У Саймона всегда есть «но».

– В этот раз никаких «но». У тебя есть полное право чувствовать себя так. Я бы тоже разозлился и расстроился, если бы кто-то, кого я люблю, не делал всего возможного, чтобы остаться со мной как можно дольше.

– Я просто не понимаю, как он может быть таким эгоистом! У него есть люди, которые его любят, а он причиняет им всем боль.

– Ты любишь его?

– Конечно, люблю.

Саймон вздыхает мне в ухо.

– Ну, ты бы не призналась в этом так легко, сидя со мной на ступеньках крыльца в ту ночь, не так ли?

– Думаю, да. Тогда я ничего не чувствовала.

И все же всего через неделю у меня не осталось никаких сомнений в том, что я люблю своего отца и не хочу, чтобы он умирал. Что делает все это гораздо более болезненным.

– Но, похоже, он не заботится ни о ком, кроме себя. И никогда не заботился! – Даже когда я произношу эти слова, я знаю, что это неправда. – Он недостаточно заботится, – поправляюсь я.

– Ты думаешь, он не обдумал свое решение?

– Как он мог? Я имею в виду, что не борется с раком?

– Это случается по разным причинам. – И Саймон их знает. У него было много пациентов в терминальной стадии, которые приходили к нему за помощью, чтобы справиться с мрачной реальностью. – Он объяснил тебе свое решение?

– Да, – бормочу я и повторяю все то, что отец озвучил мне ранее.

– Похоже, что это решение далось ему нелегко.

– Может быть. Но это все равно ненормально. – Это никогда не станет нормальным. – Что бы ты сделал?

– Мне хотелось бы думать, что я бы прошел лечение, хотя бы для начала, но я не на его месте. Кроме того, твоя мама привязала бы меня и потащила в больницу, даже если бы я предложил пропустить этот этап.

– Она должна приехать сюда и проделать с папой то же самое, – полушутя говорю я. – Или хотя бы позвонить ему. Я уверена, что она все еще помнит его номер. Она набирала его достаточно раз двенадцать лет назад.

Мои слова встречают тишину.

– Я имела в виду…

– О том, что произошло с твоими родителями, я ничего не знаю, Калла, – осторожно говорит Саймон.

Я вздыхаю. Конечно, Саймон должен знать.

Боже, что за неразбериха с моими родителями.

– Полагаю, Рен очень боится, – наконец произносит Саймон, выходя из неловкого разговора.

– Он сказал, что хочет умереть на своих условиях.

– Это не значит, что он не боится этого.

– Думаю, да.

И сегодня я сбежала из больницы сразу же, оставив его одного.

Меня пронзает чувство вины.

Мы сидим в тягостном молчании, мое тело, одетое в пижаму, завернуто во фланелевую куртку и слой одеял, мой взгляд устремлен в ночное небо, все еще гораздо более светлое, чем то, к которому я привыкла почти в час ночи.

– Значит, похоже, у тебя нет никаких мудрых слов, чтобы помочь мне пережить это.

– Прости. Никаких мудрых слов, – произносит Саймон со вздохом.

– Все в порядке. Просто поговорить с тобой – помогает.

– Хорошо. И помни, ты можешь злиться и расстраиваться из-за его решения, но при этом все еще любить и поддерживать его.

– Я не понимаю, как это сделать.

– Ты разберешься. Ты хорошо воспитанная и знающая себя молодая женщина, и ты принимаешь умные решения.

– Калла! Ты вернешься в постель? – раздается крик Джоны откуда-то из невидимого, но близкого места.

Когда я накинула одежду и вышла от него, чтобы позвонить, он доставал книгу в кожаном переплете со своей тумбочки, нижняя часть его тела была свободно прикрыта простыней. Это было странно эротическое зрелище.

Кстати, о принятии разумных решений…

Боже. Вероятно, его слышала половина Бангора.

– Дай мне угадать. Это, должно быть, тот ужасный пилот из соседнего дома, о котором я слышал от твоей матери, – сухо говорит Саймон. – Молю, расскажи мне, как проходит твоя злобная вражда с ним?

– Я израсходовала всю папину воду, так что мне пришлось остаться здесь на ночь, если я хочу пользоваться водопроводом.

Я также могу остаться в доме Агнес, о чем не собираюсь рассказывать.

– Точно. Что ж, это было мило с его стороны – принять тебя у себя, несмотря на то, что вы смертельные враги.

– Это действительно было так. – И Саймон ни на секунду не купился на мое неубедительное оправдание.

Тяжелые ботинки Джоны стучат по ступенькам крыльца. Он открывает дверь, и я успеваю заметить движение рядом с его ногами. Это Бандит, бегущий впереди него, его глаза-бусинки мерцают в свете рождественских огней. Он издает один из этих высокочастотных стрекочущих звуков.

Я морщусь.

– Эй, Саймон, каково твое профессиональное мнение о человеке, у которого есть домашний енот? – громко спрашиваю я, чтобы Джона понял, что я разговариваю по телефону с отчимом.

– Учитывая, что у нас их два, кто я такой, чтобы выносить суждение? Доброй ночи, Калла. Позвони мне, когда понадобится.

– Доброй ночи. Люблю тебя. – Мне легко сказать это Саймону. А своему настоящему отцу я еще ни разу не сказала этого.

Взгляд Джоны скользит по потолку крыльца.

– Вы с Мейбл проделали хорошую работу.

– Ага. Сейчас здесь довольно уютно.

– Извини, я не знал, что ты разговариваешь по телефону. Ты чувствуешь себя лучше после разговора с ним?

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть. Но это не делает ситуацию нормальной.

– Ничто не сделает ее нормальной. Не в ближайшее время. Пойдем. – Джона протягивает мне руку.

Я беру ее и позволяю ему поднять меня на ноги.

И я не могу не думать, что именно Джона заставляет меня почувствовать себя лучше.

Или, по крайней мере, благодаря ему мне становится чуть менее больно.

Глава 24

Когда мы с Мейбл стучим, отец уже оделся и сидит возле своей кровати.

– Эй… Как мои девочки? – спрашивает он, переводя взгляд серых глаз на меня.

– Готова надрать тебе задницу сегодня вечером. И не думай, что я позволю тебе победить, – говорит Мейбл, улыбаясь не так ярко, как обычно, но все же улыбаясь.

Она входит первой, волоча свои кроссовки по тусклому линолеуму пола.

– От такой акулы, как ты, я не ожидал меньшего. – Губы отца подергиваются. – Это твоя мама вас сюда привезла?

– Нет, Джона. Ему все равно нужно было снимать швы.

Папа поправляет воротник своей куртки.

– Ну, тогда это было очень вовремя.

– Что это? – Мейбл поднимает белую папку, лежащую на кровати.

– О. Это просто документы, которые мне нужно просмотреть. Ничего интересного, – говорит отец, плавно выхватывая папку из ее рук, что заставляет меня подумать, что он вообще не хочет, чтобы Мейбл ее видела. – Эй, малая, почему бы тебе не пойти и не взять себе что-нибудь в кафетерии. – Он достает из бумажника купюру. – У нас есть еще несколько минут до возвращения медсестры.

Мейбл с готовностью выхватывает деньги.

– Ребят, вы что-нибудь хотите?

Отец отмахивается от нее.

– Я в порядке.

Я качаю головой и улыбаюсь, глядя, как Мейбл выбегает за дверь. На какое-то время воцаряется неловкое молчание, пока я прислоняюсь к стене, а отец возится с папкой в руках, а затем откладывает ее в сторону. Каково это – быть им сейчас? Знать, что твои часы почти истекли?

– Я думал, ты уже в самолете, возвращаешься в Торонто.

– Нет.

Как бы я ни была зла и потрясена – как, впрочем, и сейчас, – эта мысль почему-то ни разу не пришла мне в голову.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

Папа делает глубокий вдох, как бы проверяя свои легкие.

– Лучше.

Опять это неловкое молчание.

– Я звонила маме.

Отец медленно кивает, будто знал, что я это сделаю. Он не спрашивает, что она сказала или как она это восприняла. Скорее всего, он и так догадывается.

– И я отменила свой рейс.

Папа вздыхает и качает головой.

– Ты не обязана была этого делать, Калла. Я бы предпочел, чтобы ты вернулась домой только с хорошими воспоминаниями. А не с тем, что тебя ждет.

– Ну, а я бы предпочла, чтобы ты отправился в Анкоридж и попытался замедлить процесс, но никто из нас не получит того, чего хочет, так ведь? – Я подхожу ближе, чтобы присесть на кровать. – Ты боишься?

Отец смотрит на свои руки.

– Боюсь. Злюсь. Грущу. Очень сожалею. Всего понемногу, я думаю.

Я колеблюсь, но затем протягиваю руку, чтобы неуверенно положить ее поверх папиной ладони, впитывая ее тепло.

Кто бы мог подумать? Мама была права. У нас одинаковые костяшки, одинаковая длина пальцев, и под моими гелевыми ногтями точно такие же короткие ногтевые пластины.

Проходит мгновение, прежде чем папа реагирует, кладя вторую руку поверх моей. Он сжимает ее.

– Мне жаль, малая. Мне бы очень хотелось, чтобы это закончилось не так.

– Но это то, что есть, – говорю я, повторяя его слова в ту первую ночь.

Мой взгляд снова останавливается на папке, на ярлыке хосписа и слогане «Предоставление поддержки в конце ухода вам и вашим близким».

В моем горле раздувается болезненный комок.

– Итак, что нужно сделать?

– Ах, не волнуйся…

– Нет, пап. Этого уже не избежать. Кроме того, может быть, разговор об этом поможет мне начать осознавать происходящее.

Как, черт возьми, мне с этим смириться? Мне двадцать шесть лет. Две недели назад я пила мартини и пыталась найти идеальные подписи к фотографиям моих любимых туфель. Я даже не знала этого человека за пределами своего воображения.

А теперь я собираюсь помочь ему подготовиться к смерти.

Отец поджимает губы.

– Я не хочу умирать в больнице, если это возможно. Здесь была одна женщина, которая дала мне эту брошюру. Она собирается приехать к нам на следующей неделе и рассказать о возможностях помощи на дому. Облегчение боли и тому подобное.

– Ладно.

Ему будет больно. Разумеется, будет. Но насколько сильная будет эта боль? Каково будет мне наблюдать? Смогу ли я выдержать это?

Я сглатываю нарастающий страх, отодвигаю его в сторону.

– Что еще?

– Наверное, организация похорон, – говорит папа с неохотой. – Если бы это зависело от меня, я бы не стал беспокоиться, но я знаю, что для Агнес это важно. Хотя я не хочу ничего вычурного.

– Значит… никакого позолоченного гроба и струнного квартета?

Отец издает тихий звук, который может быть смехом.

– Это определенно не подходит.

– Ладно. Что еще?

– Я уже начал работать с адвокатом, так что о наследстве уже позаботились. Я оставлю большую часть своих денег.

– Мне не нужно об этом знать. Делай с ними все что хочешь. Они твои. – Меньше всего я хочу, чтобы он думал, будто я остаюсь здесь ради наследства. – Но что ты думаешь делать с «Дикой Аляской»?

Это целая компания, с которой придется разбираться, когда отца не станет.

– Я разговаривал с Говардом из Aro Airlines около часа назад. Это та региональная авиакомпания, которая хотела выкупить «Дикую Аляску». Я упоминал о них ранее. Они сделали мне хорошее предложение. Думаю, я его приму.

– Но ты сказал, что они поглотят «Дикую Аляску».

Моя семейная компания, существующая с 1960-х годов, которую папа не захотел покидать, перестанет существовать.

Странно; я так долго ненавидела ее, и все же мысль об этом заставляет меня грустить.

– В конечном счете, скорее всего, так и произойдет. Но, по правде говоря, это может оказаться полезным для деревень и всей этой части Аляски в долгосрочной перспективе, даже если компания будет называться по-другому. В любом случае они хотят сохранить всех в штате, и это единственное, что меня действительно беспокоит. Они тоже хотят, чтобы компанией управлял Джона. Назначат его главным операционным директором или что-то в этом роде. Я поговорю с ним об этом. Не уверен, что ему это особо понравится.

– Он уже сказал, что согласился.

– Я знаю, но это совсем другая игра, быть связанным с такой большой компанией. Ему придется отчитываться перед членами совета директоров, а еще соблюдать все возможные новые процессы и политики. – Отец улыбается. – Не знаю, заметила ли ты, но Джона не очень хорошо относится к правилам, авторитетам и людям, которые говорят ему, что делать.

– Не-а. Не заметила, – язвительно отвечаю я, заслуживая мягкую усмешку папы. – В любом случае, он продолжит делать это до тех пор, пока будет нужен людям.

В этом у меня нет никаких сомнений.

– Даже если это означает сидеть в кресле весь день, каждый день, вместо того чтобы быть в воздухе. О, я знаю. Если в Джоне и есть что-то особенное, так это его преданность. Он будет работать еще очень долго после того, как я окажусь в земле. – Отец тяжело вздыхает. – Я не хочу для него такой жизни. В любом случае ему это не подходит.

– Есть что-нибудь еще?

– Просто продолжать жить, я думаю. – Он дарит мне смиренную улыбку. – Постараться провести как можно больше хороших дней, пока я их не исчерпаю.

– Это мы можем сделать, – решительно говорю я, снова сжимая папину руку.

Я не обязана соглашаться с его решением, но я могу быть рядом.

– Ну, тогда ладно. – На губах отца появляется медленная, покорная улыбка. – Как насчет того, чтобы начать с поиска Джоны и убраться из этого места?

* * *

В тот момент, когда сопровождающий останавливается в конце пандуса у главных дверей больницы, отец выкарабкивается из инвалидного кресла.

– Спасибо. Дальше я сам, Даг.

Сопровождающий бросает на него сердитый взгляд.

Папа поднимает руки вверх, сдаваясь.

– Если я шлепнусь на задницу, я не буду судиться ни с кем, кроме себя, клянусь.

После затянувшейся паузы Даг наконец кивает.

– Береги себя, Рен.

– Буду.

Даг разворачивает кресло и исчезает в дверях, оставив нас самостоятельно добираться до парковки.

Джона проводит рукой по свежему розовому шраму на лбу.

– Не знаю, зачем мне понадобилось для этого идти к врачу. Я вполне мог бы вытащить их сам.

– Но тогда ты не смог бы бессовестно пофлиртовать с ней, – бурчу я.

Мы нашли Джону сидящим на столе для пациентов в кабинете блондинки сорока с чем-то лет, которая нахваливала свою собачью упряжку, изображенную на стене, и уверяла, что Джона обязательно вернется к ней в следующий раз, когда разобьется на самолете и ему понадобится наложить швы.

– Как думаешь, это сработало?

– Непременно. Прямо сейчас она разговаривает по телефону со своей лучшей подругой и говорит, что влюбилась в придурка, жаждущего помереть.

– Разве это не то, что сделала ты? – возражает он.

Мои щеки вспыхивают, когда я бросаю на Джону предупреждающий взгляд, ощущая, как любопытные глаза Мейбл мечутся туда-сюда между нами. Какие бы мысли ни роились в ее невинном разуме, их, к счастью, сдерживает полный рот шоколадного кекса.

– Ну, разве это не сюрприз? – тихо бормочет мой отец, а затем начинает хихикать. Звук затихает, когда он отворачивается, чтобы спрятать гримасу боли.

Но мы все ее замечаем, и это накладывает темное, отрезвляющее облако на весь остаток пути до внедорожника Джоны.

– Вот, – зовет Джона, подбрасывая ключи в воздух, чтобы я их поймала.

Я хмурюсь.

– Зачем они мне?

– Потому что за рулем ты.

– Смешно. – Я пытаюсь бросить ключи обратно, но он направляется к пассажирской стороне. – Джона!

– Ты думаешь, что я буду возить твою задницу по городу все время? Подумай еще раз.

Он забирается внутрь.

– Я просто вызову такси! – кричу я в окно со стороны водителя, оставшееся открытым после поездки.

– Будешь учиться водить прямо сейчас. Залезай.

– Ты не умеешь водить?! – восклицает Мейбл, потрясенно нахмурившись.

Со вздохом раздражения я протягиваю ключи отцу.

– Не смей, Рен, – сурово предупреждает Джона.

– Извини, малая, у меня заняты руки. – Папа машет в воздухе маленьким бумажным пакетом со своим рецептом, обходя меня и забираясь на заднее сиденье.

– Я поведу, если никто больше не хочет! – щебечет Мейбл с горящими глазами. – Я знаю как.

– Ты это слышала, Калла? Даже Мейбл знает, как. Ей двенадцать.

– Конечно, она знает. – Я с неохотой забираюсь во внедорожник. – Я не хочу делать это прямо сейчас, Джона.

Все было бы не так плохо, окажись мы на пустой дороге у дома моего отца и без папы и Мейбл на заднем сиденье.

– Эй. Просто доверься мне, ладно? – Джона смотрит на меня, и я вижу в его голубых глазах отчаянную мольбу.

Как будто я могу ему отказать.

– Ладно, – ворчу я, вставляя ключ в замок зажигания. – Но для протокола: это плохая идея.

– Это же для тебя привычно, да? Браться за плохие идеи? – говорит он.

– О, ты такой умный.

И неумолимый, со своими остротами, которые постоянно напоминают о том, что между нами было.

– Вы когда-нибудь перестаете спорить? Боже! – не сдерживается Мейбл, застегивая ремень безопасности.

– Иногда. Да, Барби?

Мы точно не спорили прошлой ночью. Или сегодня утром, перед тем как встать, чтобы приехать сюда.

Дважды.

Мой отец прочищает горло, сидя прямо за мной.

– Просто держись правее и останавливайся, когда на знаке написано «Стоп». У тебя получится.

– И не сбивай людей, идущих по обочине, – добавляет Мейбл.

– Не могу поверить, что получаю советы по вождению от двенадцатилетки, – вздыхаю я, заводя двигатель. – Я даже не могу достать до педалей!

– Вот, – Джона наклоняется вперед, ухватившись одной рукой за спинку моего сиденья, а другой рукой скользит вниз между моими коленями. Со щелчком и рывком сиденье сдвигается вперед. – Лучше?

Я вытягиваю ноги.

– Ага.

– Отлично. – Его теплая, сильная рука ложится на мое колено, крепко сжимая его. – Просто делай то, что я говорю, и мы, возможно, доберемся до дома живыми.

Я крепко стискиваю руль и чувствую, как трепещут нервы в моем животе. Внезапно улицы этого пыльного приграничного городка кажутся мне слишком оживленными.

Но, по крайней мере, это дает нам всем возможность сосредоточиться на чем-то, кроме моего отца.

Я качаю головой и начинаю смеяться.

Чертов йети. Именно поэтому он так со мной поступает.

* * *

– О боже мой, нет, Калла. Серьезно. Забудь о дурацких туфлях на шпильках. – Диана тяжело вздыхает мне в ухо. – Неважно. Я уже почти все закончила, во всяком случае, то, что ты мне прислала.

Я щелкаю мышью по экрану, проверяя ссылки на фотографии Дианы, позирующей в центре города, на фоне уличной суеты – мельтешение людей, проносящихся мимо на велосипедах и машинах, толпы пешеходов, суетящихся на перекрестке в ожидании переключения сигнала светофора, ряды белых палаток очередного фестиваля. Я почти слышу шум жизни и тоскую по ней.

– Аарон сделал несколько приличных снимков.

– И он жаловался каждую минуту. Ты не поверишь, что мне пришлось пообещать, чтобы он согласился.

– Ты права, и я уверена, что не хочу знать.

Но я рада, что подруга нашла мне замену.

Она вздыхает.

– Так… как ты думаешь, когда ты вернешься?

Я понижаю голос. Несмотря на то, что окно в гостиной закрыто, я прекрасно слышу взрывы смеха и подбадривающие восклицания Мейбл, пока она и мой отец возятся над шашечной доской.

– Без понятия. Через месяц? Может быть, через два.

Или это продлится дольше? Успею ли я увидеть, как выпадет первый снег? Потому что, если не считать шерстяных носков, к зиме я не готова.

– Боже! Это… долго.

– Ага. Но я уверена, что буду занята.

– Как поживает горячий Викинг?

О боже.

– Все еще горяч, – шепчу я, ощущая странное покалывание во всем теле, как это происходит каждый раз, когда я думаю о нем. Мне стольким нужно поделиться с Дианой, но сейчас не время даже намекать на это. – Я расскажу тебе попозже.

Мы заканчиваем разговор как раз в тот момент, когда Агнес высовывает голову на крыльцо.

– Там еще осталась курица, если ты голодна. Я уже отложила достаточно для Джоны.

Агнес и Мейбл вошли на кухню моего отца около трех, когда он дремал, руки Мейбл прижимали ее последний улов с фермы, руки Агнес были нагружены картофелем, морковью и листовым салатом. У нас не было планов на ужин, но я все равно была благодарна, что они появились.

К тому времени, когда папа, пошатываясь, вышел из спальни, в доме пахло жареным мясом, а все мы уединились – Агнес с книгой, Мейбл – играя на своем телефоне, а я – за компьютером, – как если бы мы все жили здесь.

Отец ничего не сказал, ни о чем не спросил. Просто улыбнулся нам и опустился в свой La-Z-Boy.

– Я сыта, но спасибо, – улыбаюсь я Агнес, прежде чем вернуться к экрану ноутбука.

Но она задерживается, закрывая за собой раздвижную дверь.

– Все еще работаешь над сайтом «Дикой Аляски»?

– Нет. – Разве в этом есть смысл? – Просто занимаю мысли.

Я перехожу на другую вкладку, одну из примерно тридцати открытых, чтобы посмотреть фотографии моего пребывания на Аляске.

– Это похоже на Квигиллингок, – комментирует Агнес, придвигаясь ближе. – Это фото симпатичное.

– Нет.

– Нет? – задумчиво хмурится она. – Я думаю, оно красивое.

Чем больше я смотрю на снимок, тем больше не соглашаюсь.

– Это не делает его правдивым. Совсем. Ни одно из этих фото не передает всей сути.

Агнес склоняет голову, размышляя над этим.

– Может быть, у него есть какая-то история, которую я не могу увидеть?

– Может быть.

На экране достаточно красивый вид, я это признаю. Это не та бесплодная пустошь, которая, как настаивала мама, ожидала меня. Но это всего лишь еще одна картинка с самолета, сделанная высоко в небе. По ней вы бы не узнали, зачем мы прилетели сюда, – а ведь именно здесь живет маленькая девочка с астмой, нуждающаяся в аппарате искусственной вентиляции легких, со своей семьей и двумя сотнями других жителей деревни, расположенной на самом краю земли.

Вы бы не узнали, что в тот день Джона колотил в мою дверь и почти насильно заставил меня выйти. Джона, задумчивый пилот, который начинал как мой враг и каким-то образом стал для меня больше, чем друг.

Агнес присаживается на свободный край плетеного кресла. Я чувствую, что она хочет поговорить, поскольку ее взгляд блуждает по крыльцу, задерживаясь на висящих над ним фонариках.

– Рождество летом.

– Добро пожаловать в мою жизнь. На заднем дворе у моей мамы круглый год горят фонарики.

Крошечные белые огоньки, обвивающие кусты сирени, японские клены и ствол массивного столетнего дуба, за уход за которым Саймону пришлось заплатить десятки тысяч селекционерам. В сравнении с этим здешние украшения выглядят довольно банально, но все равно уютно.

– Все эти старые вещи, которые вы вытащили… – Агнес смотрит на преображенное крыльцо. – Держу пари, здесь хорошо ночью.

– Вообще-то, да. Мы провели здесь прошлый вечер после захода солнца.

– Ты и Джона?

– Ага.

– Хммм.

Я игнорирую любопытное бормотание Агнес и продолжаю прокручивать страницу. Появляются фотографии Джоны, колющего дрова, и мой палец замирает, а взгляд на мгновение задерживается на его твердой плоти и статной фигуре, его оливковый цвет лица еще больше выделяется на фоне туманной дымки.

– Вот это модный прием для вашего сайта.

Агнес смеется. Я продолжаю листать, притворяясь, что мои щеки не покраснели. Остальными фото я полюбуюсь позже, наедине.

– Мари была у дома в субботу вечером, искала Джону. Забыла сказать ему об этом, – непринужденно говорит Агнес.

– Вот это сюрприз. – Я произношу это более резко, чем собиралась; это реакция на то, как мгновенно сжался мой желудок, хотя Джона рассказал мне об их платонических отношениях.

Мари никуда не денется. Она на Аляске надолго. Передумает ли он в будущем и решит ли, что может дать ей то, чего она хочет?

Сама мысль о том, что Джона может быть с ней или с кем-то еще, заставляет мою грудь гореть.

– Вы сказали ей, что мы застряли на КПП на ночь?

– Сказала.

«Хорошо». Я не могу унять ревнивый голосок внутри моей головы.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Агнес, пока листаю остальные фотографии из поездки в хижину, и я уверена, что проницательная маленькая женщина каким-то образом услышала его. Но, как всегда, она держит эти мысли – и все мысли о Джоне и обо мне и о том, что происходит между нами, – при себе.

– Слушай, я надеялась, что ты сможешь помочь мне и Мейбл. Шэрон и Макс уезжают на следующей неделе, и мы хотели устроить для них небольшую вечеринку в «Дикой Аляске».

– Вечеринку?

– Ага. Что-то вроде совмещенного детского праздника и прощания.

Я колеблюсь.

– Я просто… Думаете, правильно будет устраивать вечеринку сейчас? – Я понижаю голос. – Учитывая все, что происходит?

В смысле, мой отец на этой неделе встречается с ребятами из Аго, чтобы начать процесс продажи. И он только что выписался из больницы. Ему потребуется время, чтобы оправиться от осложнения.

К тому же я уверена, что я не единственная, кто в шоке от его новостей.

– Если не сейчас, то когда? – Черный взгляд Агнес устремляется на простор, на самолет региональной авиакомпании, спускающийся с небес. – Они будут уже далеко, когда Рен. – Ее голос затихает. Она сглатывает. – Жизнь будет продолжаться и меняться, хотим мы этого или нет, Калла. Когда придет время, наступят дни скорби. Но Шэрон и Макс покидают нас, родится их ребенок, и нам нужно отпраздновать то время, которое у нас есть с ними, пока они здесь. Это все, что мы можем сделать по отношению к кому бы то ни было. – Ее лицо медленно расплывается в широкой улыбке, хотя ее глаза блестят. – Кроме того, Рен будет счастлив увидеть, как все собираются вместе вот так. Он всегда любил хорошие вечеринки.

Я вздыхаю. Она права.

– Конечно, я помогу.

– Хорошо. Недавно я заказала несколько смесей для кексов, украшения и прочее. Они должны прибыть со дня на день.

– Наверное, здесь нет такого понятия, как Amazon Prime? – с иронией спрашиваю я.

Агнес смотрит на меня.

– Это по Amazon Prime.

Мы тихонько смеемся.

Но потом ее брови напрягаются.

– Кажется, я так и не поблагодарила тебя за то, что ты приехала. – Она тянется вперед, чтобы сжать мое предплечье. – Мне кажется, это правильно, что ты здесь, с нами. Я не могу себе представить, чтобы было по-другому.

У меня начинает першить в горле из-за этой крошечной женщины, чье собственное сердце, пусть и непреднамеренно, также было разбито моим отцом в прошлом. И все же она стоически рядом с ним, предлагая свою дружбу и безответную любовь.

Сколько сердец было разбито из-за того, что мой отец решил подсесть к моей маме в баре в тот вечер? Интересно. Могло ли знание того, что их ждет в будущем, заставить кого-нибудь из моих родителей встать и уйти?

Что-то подсказывает мне, что нет.

– Не думаю, что я уже благодарила вас за то, что вы позвонили мне, – тихо отвечаю я, вспоминая ту ночь на ступеньках крыльца, в одной туфле, с Саймоном, сидящим рядом со мной. Кажется, что это было целую жизнь назад.

Агнес резко вдыхает.

– Знаешь, если не считать звонка родителям Дерека, чтобы рассказать им о катастрофе, это был самый трудный звонок, который мне когда-либо приходилось делать.

И все, что я услышала, это голос незнакомки. Какой-то женщины, которая присутствовала в жизни моего отца, в то время как меня там не было. Забавно, но сейчас она кажется мне совсем не чужой.

– Вы злитесь на него?

Ее губы слегка вздрагивают, прежде чем она крепко сжимает их, пресекая редкое проявление эмоций.

– Я люблю его, и я здесь ради него. Это все, что имеет значение.

Вечно терпеливая Агнес. Она была бы идеальной женой для моего отца. Она и есть идеальная.

Раздвижная дверь со скрипом открывается, и появляется Джона с огромной тарелкой еды. Мое сердце мгновенно учащается.

– Выглядит вкусно, Агги.

Нежно похлопав меня по предплечью, она забирает мою тарелку с ужином и поднимается с места.

– Ты позже, чем я ожидала.

– Потерял руль, возвращаясь домой.

Он сжимает ее стройное плечо, проходя мимо, а затем устраивается на том месте, которое Агнес только что покинула, заполняя пространство, его большое, теплое тело прижимается ко мне. Он разрезает свою курицу с мягким «Привет».

Я не целовала его с сегодняшнего утра. Я чувствую непреодолимое желание наклониться и сделать это сейчас, но сдерживаю себя. Так поступают, когда встречаются, а мы с ним не встречаемся.

А кто мы, черт возьми, кроме двух людей, которые находят утешение друг в друге, пока наблюдают, как умирает человек, которого они оба любят?

Может быть, этого уже достаточно.

– Значит, ты потерял руль? – наконец спрашиваю я.

– Ага. Должно быть, он разбился о гравийную полосу, на которую мне пришлось приземлиться, чтобы доставить припасы, – бормочет Джона.

– Это опасно?

– Мне нужны рули, чтобы управлять самолетом. Так что… не идеально.

– Но ты в порядке?

Он ухмыляется с полным ртом.

– Я же здесь, так ведь?

В памяти всплывает искореженный корпус Бетти и окровавленный Джона. Это было только на прошлой неделе. Несколько дней назад. Кажется, что каждый день происходит что-то новое. Неужели такова жизнь с Джоной? Он приходит домой к ужину, рассказывает мне о последней опасности, с которой столкнулся, как будто это просто очередной рабочий день? Потому что для него все именно так.

Кажется, я начинаю понимать, что имела в виду моя мама, говоря о жизни в ежедневном страхе. Вот я здесь, всего несколько дней в этом, а мой желудок уже завязывается узлом при мысли о том, что Джона может разбиться. Вероятно, это потому, что я уже была свидетелем крушения однажды.

А может быть, это потому, что я не создана для жизни в пустоши, как не была создана моя мать.

– Что это за взгляд? – спрашивает Джона.

– Обычный. Просто… взгляд.

Что я должна сказать? Это мир Джоны, не мой. Пока что я просто живу в нем.

Джона оглядывается через плечо, как бы убеждаясь, что никто не стоит у окна и не подслушивает.

– Я передвинул кучу дел в расписании на завтра и на остаток недели. Подумал, что ты, я и Рен можем брать Веронику и отправляться куда-нибудь по утрам. Так ты сможешь провести с ним немного времени, а он сможет полетать. Я буду его вторым пилотом.

– Звучит восхитительно. – И так заботливо со стороны Джоны. Внутри меня вспыхивает небольшой трепет. – Куда мы полетим?

Он пожимает плечами.

– Куда угодно. Есть много чего интересного. Ты еще даже не коснулась поверхности Аляски.

То, что Джона так постарался ради меня и моего отца, заставляет мое сердце замирать.

– Как ты думаешь, он согласится? Я слышала, как он говорил с Агнес о том, что завтра вернется на работу.

– Ты думаешь, мы дадим ему выбор? – Джона откусывает кусочек моркови. – Если мне придется закинуть его на плечо, я так и сделаю.

На меня накатывает непреодолимая волна благодарности. Я бросаюсь на мощную шею Джоны и крепко обнимаю его.

– Спасибо, – шепчу я, ловя ртом мочку его уха.

Он издает тихий стон, который напоминает мне звук, от которого я проснулась сегодня утром, когда его твердая плоть прижалась к моей спине.

Я закрываю глаза, страстно желая снова оказаться так близко к нему.

– Эй! – Мейбл высовывает голову, и я резко отстраняюсь.

Ее широко раскрытые глаза говорят мне, что она наконец-то начинает понимать, что происходит между мной и Джоной.

– Мы собираемся посмотреть «Ноттинг Хилл». Мама готовит попкорн. Вы ведь придете, да?

К счастью, учитывая ее влюбленность, она не выглядит обиженной на меня.

– Посмотрим, – ворчит Джона в промежутках между едой, что можно перевести как «ни единого шанса в аду».

– Мы будем через несколько минут, – заверяю я Мейбл, стирая разочарование с ее лица. Как только она уходит, я шлепаю Джону по плечу. – Не будь ослом.

Он преувеличенно вздыхает.

– Ладно. Я заключу с тобой сделку. – Я жду, пока он не спеша жует. – Я пойду туда и посмотрю все, что ты, черт возьми, захочешь. – Он переводит взгляд на меня. – Но ты должна прийти ко мне после того, как Рен уснет.

Внутри меня зарождается нервный трепет.

– Что, тайком сбежать из отцовского дома, как будто я подросток?

Джона вскидывает бровь.

– Зачем тайком? Ты не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал об этом?

– Нет, дело не в этом. Я просто… может, будет проще, если мы будем держать это в тайне? Не придется никому ничего объяснять или доказывать.

Он пожимает плечами.

– Ладно. Мне все равно, как ты это сделаешь, лишь бы ты была в моей постели сегодня ночью, и каждую последующую ночь, пока ты на Аляске.

Он говорит так решительно.

– А что, если я буду здесь следующие шесть месяцев?

Его глаза опускаются к моему рту.

– На это я и надеюсь.

Я заставляю себя дышать.

– Договорились.

Потому что внезапно я не могу представить себя в другом месте.

Джона с любопытством хмурится.

– И что же это за взгляд?

– Просто взгляд. Я просто вспомнила кое-что из того, что говорил мой папа.

О том, что он знал, что в конечном итоге у него ничего не получится с моей мамой, но он не собирался ее отталкивать.

Думаю, теперь я начинаю понимать, папа.

Глава 25

– Значит, люди действительно выбирают это на весь отпуск. – Я обхватываю себя руками, в сотый раз поправляя сиденье на неудобном откидном стуле.

Мы уже третий час сидим в этой арендованной консервной банке рыболовной лодки. Моя рука судорожно сжимает удочку, которую сунул в нее Джона, от меня воняет средством от насекомых, и я начинаю нервничать.

– Они не просто выбирают это, они платят большие деньги, чтобы попасть сюда. – Отец наматывает леску на катушку. – Мы зарабатываем десятки тысяч каждое лето, переправляя сюда людей.

– О, подождите! Кажется, у меня клюет… – Мейбл делает паузу, а затем наклоняется вперед. – Ничего. – Она поворачивается и одаривает нас зубастой, виноватой ухмылкой, такой же, как и в последние одиннадцать раз, когда она принимала течение за рыбу.

Я отмахиваюсь от мухи, жужжащей вокруг моей головы.

– Как скоро мы поймаем что-нибудь и сможем уйти?

– Никогда, если вы, ребята, продолжите болтать. Вы распугаете всю рыбу. – Джона растянулся в кресле рядом со мной, его ботинки покоятся на краю лодки, а удочка лежит у противоположного борта.

В этой позе он выглядит как чертова модель, с низко надвинутой кепкой ВВС США и солнцезащитными очками, скрывающими его глаза. Второй час я только и делала, что бросала на него частые взгляды и фантазировала о том, что мы будем делать сегодня вечером, пока Мейбл не спросила, почему у меня так покраснело лицо, и мне пришлось отбросить эти мысли.

– Я не против, если мы ничего не поймаем, – бормочу я. – Когда мы уезжаем? Мне нужно в туалет.

Папа хихикает.

Джона тяжело вздыхает, как бы раздражаясь, но когда он откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня, на его лице появляется ухмылка, в равной степени несносная и сексуальная.

«Это отстой», – произношу я одними губами.

«Скажи это еще раз», – отвечает он, и его дьявольские глаза переходят на мои губы, и я могу прочесть грязные мысли, которые у него на уме.

Мои щеки пылают. «Прекрати».

– Ты жалуешься на выбор гида на сегодня, Барби? – говорит он вслух, ухмыляясь.

Все мои протесты мгновенно тают.

– Нет. Сегодня все прекрасно, – говорю я с полной искренностью и теплой улыбкой.

Потому что, даже если день будет пасмурным и мне захочется бросить удочку в озеро и улететь домой, я знаю, что буду вспоминать эту лодку, похожую на жестяную банку, ложные позывные Мейбл и жуткую тишину этого отдаленного озера посреди глуши, на Аляске, и буду вспоминать с любовью.

Точно так же, как и последние три прекрасных дня. Потому что мой папа получил возможность делать то, что он любит, – летать, и я была рядом, сидела прямо за ним все это время, наблюдая за его глубоко довольной улыбкой каждую секунду каждого мгновения.

Каждое утро мы часами летали в небе над Аляской, над широкими равнинами и ледяными ледниками, в глубокие долины, кружили вокруг, чтобы увидеть бурых медведей.

И каждый вечер мы впятером собирались у моего отца, как собранная воедино семья, на ужин, о котором никто не просил, но который, кажется, нужен был всем, притягиваясь к его неуютной гостиной и наполняя ее жизнью.

И каждый вечер, когда папа ложится спать, я сбегаю к Джоне, чтобы вернуться до того, как отец встанет на следующий день.

С небольшой, понимающей улыбкой Джона протягивает руку и сжимает мое бедро, а затем возвращает внимание к своей удочке. Мирная, комфортная тишина оседает на нас четверых, когда мы все погружаемся в свои личные мысли.

Она снова прерывается несколько мгновений спустя.

– Я хочу есть, – объявляет Мейбл.

– О, черт возьми, я больше никогда не пойду на рыбалку с этими двумя детьми, – бурчит Джона, а мой отец разражается смехом, не потрудившись отругать Джону за его высказывания в адрес двенадцатилетней девочки. Нет смысла пытаться подвергать его цензуре.

– Ты захватил какие-нибудь закуски? – Я протягиваю руку, чтобы провести по его плечу, не столько из необходимости, сколько просто чтобы прикоснуться к нему. – Может быть, немного вяленой говядины от Этель?

– Вяленой говядины? – Мейбл хмурится в замешательстве. – В деревнях никто не вялит говядину. Там нет коров!

Я улавливаю папину гримасу, и мой желудок сжимается, когда меня осеняет.

– Чем, черт возьми, ты меня накормил, Джона?

* * *

– Твоя мать развесила их снаружи, там, наверху. – Папа проводит линию в воздухе, вдоль верхней части перегородок, а затем переводит взгляд на потолок крыльца. – Но я думаю, что так мне нравится больше.

– Здесь хорошо после наступления темноты.

– Мне придется остаться и посмотреть, как они светятся, в одну из этих ночей. – Он тушит свою сигарету в банке и закрывает дверь на крыльцо. – Кто бы мог подумать, что утро на рыбалке так меня вымотает?

У меня в горле образуется комок, пока я молча изучаю отца. Прошло пять дней с тех пор, как он выписался из больницы. Его цвет лица все еще бледный. Днем он дремлет и морщится от приступов кашля, которые становятся все чаще, а не реже. А последние два вечера я заметила, что в его тарелке на ужин было меньше еды, чем в тарелке Мейбл.

– Может, завтра мы останемся дома? Все эти полеты не помогут тебе восстановиться после прошлых выходных.

Он отмахивается от моего предостережения.

– Не-а. Я в порядке. Ночной сон, и я буду готов отправляться.

Мне хочется верить ему.

– Джона что-то говорил о завтрашнем походе в медвежий парк.

– Наверное, он думает о Катмае. Я не был там уже много лет. – Папа с интересом почесывает подбородок. – Надеюсь, он позвонил Фрэнку.

– Это тот гид, с которым у тебя много дел?

– Да. Ладно, хорошо. – Отец кивает с удовлетворением. – Я не видел его лично уже много лет. Будет здорово наверстать упущенное.

«В последний раз», – мысленно добавляю я с тяжелым чувством в груди.

Он начинает шаркать в сторону дома.

– Спокойной ночи, пап.

Я обхватываю себя руками, чтобы не только согреться, но и утешиться.

– Спокойной ночи, малая. – Отец задерживается в дверях. – Я так понимаю, ты простила Джону?

Я вздыхаю.

– Я еще не решила.

– По крайней мере, ты не голодала в той хижине.

– Мускусная крыса, папа. Он дал мне съесть мускусную крысу.

Откровение, которое заставило меня испускать рвотные массы через борт лодки, когда я узнала об этом, и скрежетать зубами всю оставшуюся дорогу домой. Даже сейчас я чувствую внезапное желание почистить язык.

– Это специализация Этель. Она этим славится. Тебе ведь понравилось, правда?

Я бросаю на него взгляд.

– Мускусная крыса.

Он смеется.

– Справедливо. Ну, Катмай находится в пятистах километрах отсюда, так что нам придется отправиться пораньше. Сделай мне одолжение, если ты простишь Джону настолько, чтобы пойти к нему сегодня вечером, не могла бы ты разбудить меня, когда будешь прокрадываться обратно утром?

У меня отпадает челюсть.

– Может, я и болен, но я не слепой, Калла. – Папа улыбается. – Все в порядке. Я… счастлив, что вы есть друг у друга.

– Ты не собираешься предупреждать меня, что мы совершаем огромную ошибку? – настороженно спрашиваю я.

– Ты думаешь, что совершаете?

Да.

Нет.

– Я знаю, что это не навсегда. Я знаю, что он останется здесь, а я уеду домой.

Мне кажется, что я должна сказать это вслух, чтобы доказать, что я не влюбленная идиотка, что я не обманываю себя, думая, что это не так. И все же я не могу представить, что мы с Джоной можем стать просто знакомыми однажды.

Для меня Джона – это Аляска.

Отец мягко улыбается.

– У меня много сожалений, малая. Но влюбленность в твою мать никогда не была в их числе.

Сказав это, он исчезает внутри.

* * *

– Это здорово, Калла. Действительно здорово. – Агнес улыбается мне, а затем поворачивается обратно к холлу «Дикой Аляски», где мы провели последние два часа, превращая его в сине-зеленую праздничную комнату с воздушными шарами и серпантином для проводов Шэрон и Макса сегодня днем. – И у нас полно еды.

– У меня были вполне закономерные кошмары с кексами, – признаюсь я, разглядывая подносы, стоящие на складных столиках справа, возле стойки администратора. Вчера у нас с Мейбл ушел весь день на то, чтобы напечь и украсить двенадцать дюжин кексов. Я уснула в постели Джоны прошлой ночью, измотанная, пока он чистил зубы. – Сколько человек придет?

– Больше, чем я пригласила, думаю. – Агнес нервно смеется. – Некоторые из жителей деревни узнали об этом и пытаются спуститься вниз.

– По крайней мере, это будут хорошие проводы. – Я и не думала, что Макс и Шэрон так популярны. – Вы знаете, где мой отец?

– В городе, с адвокатами. Он пытается завершить основную часть бумажной работы с Aro. – Агнес вздыхает, оглядываясь по сторонам. – Скоро здесь все изменится.

– Но не сегодня.

Она улыбается и протягивает руку, чтобы погладить мой бицепс.

– Не сегодня.

– Ладно, если больше дел нет, я собираюсь сбегать домой и привести себя в порядок. У меня все еще пастельно-зеленая глазурь в волосах благодаря Джоне.

И липкий слой по всему моему телу, где он решил размазать ее, прежде чем слизать, но я не думаю, что Агнес нужно или хочется знать эти подробности.

Ее темные глаза блуждают по моему лицу, а затем изучают беспорядочную копну волос на моей голове. Но, в типичной манере Агнес, она просто улыбается.

* * *

– Лосиное мясо… оленьи собаки… королевский лосось… икра сельди… баннок. Это плоский хлеб. Тебе может понравиться.

Я внимательно слежу за Джоной, пока он опознает различные подносы с едой, расставленные на столах, любезно предоставленные восьмидесяти с лишним людям, которые толпятся в холле «Дикой Аляски», большинство из них из Бангора, но много и тех, кто добирался из деревень по реке. Здесь царит атмосфера смеха и дружеской беседы.

В конце концов, Агнес была права. Вечеринка – это то, что нам всем нужно. Джона указывает на блюдо со сверкающими желтыми кубиками, с одной стороны покрытыми толстой темной кожицей.

– Это тебе не понравится.

– Что это? – Я указываю на миску с тем, что кажется белыми сливками и черникой.

– Это называется эскимосское мороженое.

– Молочное?

– Не-а. И тебе оно точно не понравится.

– Она не узнает, пока ты не дашь ей попробовать, Тулукарук, – раздается позади нас знакомый голос.

Джона оглядывается через плечо на старуху с розовой косынкой, и на его лице ясно читается удивление.

– Этель! Вниз по реке дважды за две недели.

– Не только я. Жозефина тоже. – Она кивает в сторону молодой женщины лет двадцати с толстой черной косой, доходящей ей до ягодиц, стоящей у кулера с водой. В слинге у нее на груди сидит пухлый младенец месяцев восьми с копной темных волос, его широко раскрытые глаза внимательно и с любопытством рассматривают множество лиц.

– Черт, он стал большим, не так ли?

Будто услышав Джону, Жозефина оборачивается, а затем робко машет рукой.

– Дай мне секунду, ладно, Этель? – Джона нежно похлопывает ее по плечу, и я смотрю, как он подходит к ним, как его улыбка становится широкой и искренней, когда они начинают разговаривать.

– У Тулукарука много мягких мест, но я думаю, что больше всего он любит молодых, – бормочет Этель.

На ней та же толстовка «Нью-Йорк Никс», что и в прошлый раз, когда мы с ней встречались. Интересно, является ли она заядлой баскетбольной болельщицей или это просто что-то теплое для нее.

– Почему вы его так зовете?

Это то же самое имя, каким она называла его в тот день в «Мейере».

– Потому что он помощник нашего народа, но он еще и хитрец. Это значит «ворон».

Я хихикаю.

– Да, это… прекрасно. Тулукарук. Возможно, мне придется начать называть его так.

Жозефина вынимает сына из слинга и передает его Джоне.

Мое сердце неожиданно замирает при виде огромных рук Джоны, обхватывающих все тельце ребенка, когда он держит его в воздухе над собой и опускает вниз, чтобы мальчик мог ухватить его за бороду. Джона смеется, и мальчик смеется, и внезапно у меня получается представить Джону в роли отца.

Джона станет хорошим отцом.

И его семья будет жить с ним на Аляске. Правда, которая возвращает мое бушующее сердце к реальности.

– Ворон и его жена-гусыня.

Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с острыми, мудрыми глазами Этель.

– Простите?

– Сказка. Джона – это ворон, а ты – его жена-гусыня. – Она долго изучает меня с грустной улыбкой, и у меня создается впечатление, что она поняла все, что нужно знать о нас.

Этель говорит, что мы с Джоной должны пожениться?

– Прошу прощения! Могу я на минутку привлечь ваше внимание?

Моя кожа покрывается мурашками, когда я поворачиваюсь к стойке регистрации, где Макс балансирует на стуле, подняв руки вверх в знак капитуляции, ожидая, пока завладеет вниманием людей в комнате.

– Мы с Шэрон просто хотели воспользоваться моментом и поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня, чтобы сделать эти проводы особенными. И за то, что сделали наше пребывание на Аляске тем, что мы запомним на всю жизнь. – Он широко улыбается, обращаясь к толпе и говоря вполголоса. – Признаюсь, когда мы только переехали сюда, это был небольшой шок. Не могу сказать, что буду скучать по долгим, холодным зимам, хотя кое-что хорошее из этого все же получилось. – Он жестом указывает на живот Шэрон с покрасневшим лицом и усмешкой, и кто-то из присутствующих издает свист. – И я определенно не пропущу всю эту историю с ведрами меда в некоторых деревнях.

Раздается смех, и я мысленно помечаю, что нужно выяснить, что такое «ведро меда». Что-то подсказывает мне, что оно не имеет ничего общего с медом.

– Но по чему мы несомненно будем скучать, так это по людям. Как вы заботливы. Как вы все близки, как усердно работаете, чтобы сохранить свой образ жизни. Куда бы мы ни поехали, мы никогда не найдем того же самого. Я уверен в этом.

Мой взгляд скользит по толпе, и я вижу множество гордых улыбок и кивков, а также несколько прослезившихся.

– Так что еще раз спасибо вам от всего сердца. – Макс прижимает руки к груди, к сердцу, искренность, исходящая от него, ощутима. – И я обещаю, мы обязательно привезем Тора в гости, как только сможем.

Шэрон откашливается и бросает на Макса суровый взгляд.

– Хорошо, хорошо, мы еще не договорились об имени. – Он ухмыляется. – Но если вы все хотите сделать мне одолжение и начать называть его так, я думаю, ей будет сложнее отказать мне, когда придет время.

Раздается смех, и Шэрон качает головой, но теперь она тоже хихикает.

– Еще пара вещей. Я хочу сказать отдельное спасибо. – Он ищет Джону, на руках которого все еще находится мальчик Жозефины. – Черт, парень, ребенок тебе очень идет.

Раздается еще один взрыв смеха и крик Джоны:

– Не торопи меня!

– Но если серьезно, Джона, за эти последние три года я узнал от тебя о полетах больше, чем за всю прошлую жизнь. Я по-прежнему считаю тебя сумасшедшим сукиным сыном, приземлившимся на горный хребет не один, не два, а три раза, чтобы снять оттуда альпинистов, но ты знаешь, как летать, и я надеюсь, что однажды мне представится возможность снова поработать с тобой.

– Просто возвращайся на Аляску, и у тебя все получится, приятель, – с ухмылкой бросает Джона. – Потому что ты знаешь, что я никогда не уеду.

Все смеются.

Тем временем мои легкие сжимаются.

Джона никогда не покинет Аляску.

Я отчетливо осознаю это с момента нашего первого поцелуя и стараюсь не обращать внимания каждый раз, когда он отстраняется от моего тела, обхватывает меня руками, и мы погружаемся в тихую ночь. Я знала и все равно шла к нему, день за днем, ночь за ночью, желая получить все, что смогу, пока могу.

Не ожидая, что буду испытывать к нему такие сильные чувства.

Я еще даже не уехала, а мне уже больно.

– Черт побери, мы вернемся. Через пять лет. Максимум. – Макс тихонько хихикает, а затем поворачивается, чтобы отыскать моего отца, который копошится в дальнем углу, небрежно сложив руки перед собой, и тихо улыбается. Макс делает глубокий вдох. – Рен, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты поверил в меня настолько, что нанял меня…

– Тогда лучше поблагодари Агнес. Это она вытащила твое резюме из кучи других и позвала тебя на собеседование.

– Мне просто понравилась его улыбка, – говорит Агнес, пожимая плечами.

Еще один виток смеха.

– Ну, вы дали работу не только мне, но и Шэрон. Господь свидетель, она бы сошла с ума здесь, если бы вы этого не сделали, и я думаю, вы это знали. Я имею в виду, счастливая жена – счастливая жизнь, верно?

Со стороны женатых мужчин в комнате раздается хор согласия.

– Какой бы ни была причина, я в большом долгу перед вами за это, а также за все воспоминания, которые мы приобрели за эти три года в семье «Дикой Аляски». Мы с Шэрон лежали ночью в постели и вспоминали. Например, январь этого года, когда на нас обрушился сильнейший шторм, а потом пять дней подряд было минус двадцать. Все сходили с ума, и что сделали эти ребята? Устроили чертово луау, с гавайской музыкой, едой и всем остальным. Рен пришел в юбке из травы и с кокосовыми орехами. Клянусь, у меня есть фото!

По комнате прокатывается смех.

– А прошлой зимой мы построили огромную снежную пещеру на заднем дворе и осветили ее свечами. Рен притащил старый гриль и начал жарить гамбургеры. Это было похоже на летнее барбекю, только с прилипшими к носу волосами. – Макс вздыхает. – Дружище, у нас было так много хороших моментов с тобой и со всеми в «Дикой Аляске». – Он поднимает руку. – Я все еще сожалею об обоях. Я не знал, как много для тебя значат эти утки, но, если это хоть немного поможет, это была идея Джоны, а я был пьян как скунс.

Таким образом, тайна утиных сосков оказалась раскрыта.

Мой папа качает головой, но улыбается.

– Наверное, я хочу сказать… спасибо, что дали мне шанс прилететь сюда ради вас, что позволили нам стать частью семьи «Дикой Аляски» и всем посмеяться. И… э… – Он склоняет голову, прочищает горло, и когда он снова поднимает ее, я вижу блеск в его глазах. – Я буду скучать по тебе, – хриплым голосом произносит Макс.

Шэрон подносит руку ко рту и наклоняет голову, пытаясь скрыть слезы, которые теперь катятся по ее щекам. Затем раздается другое сопение. Я осмеливаюсь позволить своему взгляду поблуждать, чтобы увидеть осознание и печаль в глазах каждого, напряженные челюсти, покорные улыбки. Мы все знаем, что на самом деле имеет в виду Макс.

И внезапно это становится похоже не столько на прощальную вечеринку для счастливой пары, покидающей Аляску, сколько на последнее прощание для тихого человека, который стоит в углу. Его плечи ссутулились.

Его лицо бледное и осунувшееся.

Его усталые глаза и стоическая улыбка говорят мне о том, что я уже заметила, но отказывалась принять.

Внезапно воздух в вестибюле становится слишком густым, гул слишком громким, взглядов слишком много.

Обойдя столы с едой, я бесшумно ныряю в офис и иду дальше, через комнату персонала, по длинному, узкому коридору. Я протискиваюсь в дверь и выхожу на склад. Двери гаражного типа открыты, впуская прохладный ветерок, влажный от тумана. Несколько рабочих с любопытством наблюдают за перетаскиванием по полу поддонов с грузом, но никто ничего не говорит о том, что я там нахожусь.

Я спешу пройти через весь ангар и дальше, обхватив себя руками за грудь в поисках утешения и не находя его.

Вероника сидит одна в углу. Должно быть, она там для проведения техобслуживания. Теперь я мчусь к ней, с легкостью забираюсь наверх, чтобы свернуться в кресле пилота – кресле моего отца. На мгновение я опускаю руки на руль.

А потом подтягиваю ноги к груди, зарываюсь лицом в колени и позволяю себе заплакать, не в силах совладать с реальностью.

* * *

Дверь со скрипом открывается. Почему-то я знаю, что это Джона, даже не глядя.

– Он долго не протянет, да? – спрашиваю я сквозь сопение.

После долгого мгновения на мои плечи опускается теплая, утешающая рука.

– Он быстро сдает.

Наконец, я осмеливаюсь наклонить голову и положить подбородок на колени. Я могу только представить, насколько красным и пятнистым стало мое лицо. В кои-то веки я рада, что не накрашена.

– Я должна была позвонить. Все те годы, что я не звонила, я жалею, что не сделала этого. А теперь времени не осталось. У тебя, Макса и всех остальных есть все эти прекрасные воспоминания с ним: луау, зимние барбекю и глупые утки, а у меня этого никогда не будет! У меня не хватит времени!

Я думала, что уже все выплакала, но тут начинают литься новые слезы.

Последние двенадцать лет я провела в раздумьях о том, чем Рен Флетчер не являлся.

Я должна была набраться смелости, приехать и выяснить, каков он настоящий.

В самолете повисает тягостная тишина.

Джона вздыхает.

– Ты должна была позвонить ему. Он должен был позвонить тебе. Твоя мама не должна была уезжать. Рен должен был покинуть Аляску ради тебя. Кто, черт возьми, знает, что правильно и к чему бы это привело, но это не имеет значения, потому что ты не можешь ничего из этого изменить. – Его большой палец проводит успокаивающий круг по моему позвоночнику, чуть ниже шеи. – У нас с отцом не было хороших отношений; думаю, ты уже догадалась. Он всегда казался мне борцом за власть. Он не очень хорошо относился к тому, что я не мог контролировать свою жизнь. Говорил много дерьмовых вещей и ни разу не извинился за них.

Разорвать с ним отношения и переехать сюда было правильным решением, я знал это всем своим нутром. Но в последние несколько дней, наблюдая, как он уходит, слушая, как он говорит мне, как сильно он сожалеет о том, что пытался навязать мне свою волю, я снова и снова прокручивал в голове наши разговоры, находя вещи, которые я должен был сказать или сделать, моменты, когда я должен был протянуть руку помощи. Можно потратить всю жизнь на это и все равно ничего не добиться. – Джона снимает с головы бейсболку и опускает на колено. – Я нашел ее через несколько дней после похорон, в его шкафу. Там была целая коробка с вещами ВВС США. Шапка, толстовка, куртка… все еще с бирками на них, вместе с открыткой, которую он написал мне, говоря, как сильно он меня любит и как он рад, что я смогу испытать эту жизнь. Думаю, он приготовил все это, чтобы подарить мне, когда меня официально зачислят в армию, а потом запихнул в шкаф и попытался забыть, когда этого не произошло. – Губы Джоны сжимаются. – Его нет уже пять лет, а я все еще чувствую себя виноватым каждый раз, когда смотрю на эту проклятую вещь.

Я утираю слезы.

– Ты не одинока. У тебя есть я. А у меня есть ты, и мы пройдем через это вместе. – Он нежно скользит рукой вверх и вниз по моей руке.

– Даже если я буду в Торонто?

Его грудь вздымается от глубокого вдоха.

– Есть такая штука, как телефон.

– Ты просто издеваешься надо мной, да?

– О, действительно. Тебе же не нравится звонить своим друзьям, – язвительно произносит он.

Я понимаю, что Джона хочет разрядить обстановку, и все же мой желудок сжимается.

– Так вот кто мы? Друзья?

Он ругается под нос, а потом снова вздыхает.

– У нас все сложно. Вот что мы такое.

Опять эти проклятые слова.

– Ты слышал о жене-гусыне?

Возникает пауза, а затем Джона усмехается, надевая кепку.

– Этель и ее сказки.

– Она сказала, что ты – ворон, а я – твоя жена-гусыня. Что она имела в виду?

– Это просто глупая история о вороне, который влюбился в гусыню.

– И что случилось?

Джона жует губу, будто размышляя, стоит ли продолжать.

– Ладно. Я просто погуглю. – Я достаю из кармана телефон.

Он протягивает руку, чтобы взять мою ладонь в свою, и вздыхает с покорностью.

– Они остаются вместе на лето, а когда гусыня улетает перед первым снегопадом, ворон решает последовать за ней на юг. Но он не в силах выдержать перелет через океан. В конце концов у него не остается выбора, кроме как попрощаться и вернуться домой.

– Почему она не возвращается с ним?

– Потому что она гусыня. Она не может пережить зиму в холоде, – неохотно признает Джона.

Мою грудь сдавливает.

– В целом, эта история звучит не так уж глупо.

На самом деле, она звучит чертовски похоже на нас. Может быть, не в части про влюбленность, но уж точно во всем остальном. Хотя, что бы я ни испытывала к Джоне, я обману себя, если не признаю, что это гораздо больше, чем легкомысленная влюбленность в привлекательного парня.

– Нет, думаю, что нет.

Выражение лица Джоны говорит мне, что он тоже это понимает.

* * *

Джона и мой отец ждут рядом с Вероникой, когда я въезжаю на парковку «Дикой Аляски» на грузовике Джоны.

– Ты разобрался со всеми бухгалтерскими делами? – спрашиваю я, мое настроение сегодня странно приподнятое, благодаря ясному голубому небу и теплому солнцу. За три недели, что я здесь, это, безусловно, самый приятный день, который у нас был.

– Ага, – бормочет Джона со сложенными на груди руками и суровым выражением лица.

– Что происходит? – настороженно спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает папа, улыбаясь, и я стараюсь не обращать внимания на тяжелое чувство, сжимающее мою грудь, глядя на его худую фигуру и усталые глаза.

Вчера вечером он лег спать сразу после ужина и все еще спал, когда я вернулась домой от Джоны.

– Значит… куда мы сегодня едем?

– Мы с тобой немного покружим над кварталом, малая, – говорит он.

– Только мы? – Я бросаю взгляд на Джону и вижу его сжатую челюсть. Вот что его так разозлило.

– Все в порядке. – Папа улыбается с уверенностью. – Только в этот раз.

Я задерживаю дыхание.

Через мгновение Джона наконец кивает.

* * *

– Ты в порядке? – В моей гарнитуре раздается голос отца, удерживающего штурвал, его довольная улыбка сосредоточена на широко раскинутом небе.

– Ага.

– Ты уверена?

– Просто ощущения странные, – наконец признаюсь я. – Это мой первый раз, когда я лечу без Джоны в одном из этих самолетов.

Отец смеется.

– Он как хула-девушка Джорджа, Джиллиан. С ним ты чувствуешь себя в безопасности.

– Джона – хула-парень, – шучу я. – Иронично, не правда ли?

Я вспоминаю полет на том «Супер Кабе». Он начинал не так.

– Вы оба прошли долгий путь. Я рад это видеть. – Гарнитура передает папин тяжелый вздох. – Я дарю ему этот самолет вместе с Арчи и Джагхедом. Они не были включены в мою сделку с Аго.

– Это хорошо. Он позаботится о них.

– И его дом. Я оставляю его Джоне. Он не стоит много, но, по крайней мере, у него будет крыша над головой.

– Пап, я не хочу говорить о…

– Я знаю, что не хочешь. Но просто подшути надо мной, ладно? – мягко говорит он.

Я оцепенело слушаю, как он распределяет свои активы: дома, грузовик, шашки. Они достанутся Мейбл. А деньги от продажи «Дикой Аляски» достанутся мне. Я не знаю, что сказать по этому поводу, и мне кажется, что я этого не заслуживаю, но если я что-то и поняла про своего отца, так это то, что бессмысленно пытаться изменить его решение, если оно уже принято.

– Пап, почему ты на самом деле хотел сегодня побыть со мной наедине? – наконец спрашиваю я.

Наверняка не только ради разговора о деньгах. Мы могли бы поговорить об этом на земле.

Проходит мгновение, прежде чем отец отвечает.

– Вчера вечером разговаривал с твоей мамой.

– Правда? Она звонила тебе?

– Нет. Я позвонил ей. Подумал, что нам пора наверстать упущенное. Я рассказал ей, как мне жаль, что я причинил ей боль. Как бы я хотел оказаться тем, кто был ей нужен. Как сильно я до сих пор ее люблю.

Я отвожу взгляд в сторону, на зеленую тундру внизу, чтобы папа не видел, как я смаргиваю слезы. Я не глупая. Он позвонил ей, чтобы попрощаться.

– Я также должен был сказать ей, как я горжусь женщиной, которой ты стала. Твоя мама и Саймон, они так хорошо заботились о тебе, Калла. Лучше, чем я когда-либо смог бы.

– Это неправда, – удается мне выдавить из себя.

– Я хотел бы… – Отец вскидывает брови, и его голос срывается. – Я хотел бы, чтобы я тогда позвонил. Хотел бы, чтобы я сел в тот самолет и увидел твой выпускной. Хотел бы выкрасть твою маму у этого ее доктора и убедить ее вернуться со мной. Хотел бы, чтобы ты знала, как много я о тебе думал. Как сильно я всегда тебя любил. – Его голос становится глуше. – Я хотел бы быть кем-то другим, а не тем, кто я есть.

– Я тоже тебя люблю, – поспешно говорю я. – И мне нравится, какой ты есть.

Оказалось, что он и есть тот самый мужчина на другом конце телефона, который с детским удивлением слушал мою болтовню. Он именно такой, каким я хотела его видеть, несмотря на все его недостатки и всю боль, которую он причинил.

Боль, которая, как ни странно, утихла. Возможно, со временем.

А возможно, с прощением, которое я сумела отыскать во всем этом.

– Это мой последний полет, малая, – объявляет папа с мрачной уверенностью. Он протягивает ладонь и берет меня за руку, и улыбка на его лице, как ни странно, умиротворяет. – И я не могу представить лучшего человека, с которым я мог бы провести этот полет.

* * *

– Ты только что сжульничал.

– Я не жульничал. – Отец бросает на меня понимающий взгляд.

– Это не жульничество, если я не знаю правил?

Он ухмыляется.

– Даже если я объяснял их тебе уже десять раз?

– Я не слушала. – Я перемещаю еще одну фигуру между третьей и пятой клеткой. – Так нормально, правильно?

– Конечно, почему бы и нет. – Он слабо хихикает, и его голова откидывается в сторону. Слишком много сил уходит на то, чтобы держать себя в руках в эти дни. – Думаю, на сегодня с меня хватит.

– О, черт, – я дразняще улыбаюсь, соскальзывая с больничной койки, которую добрая и мягкоголосая Джейн из хосписа организовала в гостиной моего отца.

Собрав шашечную доску, я переставляю ее на книжную полку в углу.

Затем проверяю время на своем телефоне.

– Ждешь от кого-нибудь весточки? – спрашивает папа, морщась, пока безуспешно пытается пристроить свое исхудавшее тело. – Ты уже восьмой раз за последние пять минут смотришь на эту штуку.

– Ага. Я просто… Джона должен был написать мне сообщение.

– Он наконец-то научился пользоваться телефоном?

– Видимо, нет, – ворчу я, взбивая для отца подушку.

– Не волнуйся. Он придет сюда, когда вернется. – Отец замолкает. – Кстати, где Агнес и Мейбл?

– Они на вязании в городе.

– Вязание? – Папа хмурится. – С каких это пор они вяжут?

Я пожимаю плечами.

– С этих самых?

Я избегаю его взгляда, поправляя простыни. Даже если у отца есть подозрения, он не упорствует. Он слишком уставший, чтобы задавать много вопросов в эти дни.

– Джона собирается снова остаться здесь на ночь?

– Ага, думаю, да. Если ты не против.

Я перестала ходить к нему по ночам две недели назад, когда стало понятно, что папу нельзя оставлять одного. Тогда Джона взял на себя труд разобрать двуспальную кровать моего отца, убрать его комнату и настоять на том, что он будет приходить ночевать сюда. С тех пор мы живем там.

– Да, это хорошая идея. Я хочу, чтобы он был здесь на случай… – Его голос затихает.

На случай, если он умрет ночью. Вот что говорит мой отец.

– Этого не случится сегодня, папа.

Джейн потратила много времени, объясняя нам, чего ожидать. Одышка, отключение органов, ухудшение психического состояния.

Все мы, включая моего отца, знаем, что это произойдет, и скоро.

Но не этой ночью.

Я включаю спортивные трансляции для него.

– Вернусь через секунду с твоими таблетками, – говорю я, поправляя папе одеяло и целуя в лоб.

Я нахожусь на кухне, готовя ему лекарства на ночь, когда к дорожке дома подъезжает «Эскейп» Джоны. Набросив туфли, я выбегаю на улицу в прохладный вечер, не потрудившись захватить куртку.

Я вздыхаю с облегчением.

– Ты это сделала.

Мама смотрит на меня и, прикрыв рот рукой, начинает плакать.

* * *

– Эй, Калла, не могла бы ты принести мне воды? – хриплым голосом окликает меня отец.

– Да, конечно.

Я беру стакан, который уже успела налить, вместе с таблетками.

Мама, как всегда стильная, в простой черной водолазке, приталенных джинсах и коллекции украшений, молча забирает лекарства у меня из рук. Глубоко вздохнув и бросив последний задумчивый взгляд на уток-крякв, она направляется в гостиную, ее ноги в носках бесшумно ступают по обычно скрипучему полу.

На самом деле она почти ничего не говорила с тех пор, как вылезла из внедорожника Джоны.

Для нее это должно быть совершенно невероятно – вернуться на Аляску спустя двадцать четыре года.

Снова увидеть моего отца, спустя столько времени.

Джона обхватывает мой торс сзади, пока мы наблюдаем за воссоединением, о котором мой отец ничего не знает, и от которого Агнес и Мейбл намеренно отстранились, чтобы дать им пространство.

– Твоя мама очень горячая штучка, – шепчет мне на ухо Джона, слишком тихо, чтобы это можно было разобрать сквозь гулкий голос спортивного диктора.

– Это потому что Саймон не прячет всю ее косметику, как какой-нибудь психопат, – шепчу я в ответ.

Джона крепче прижимает меня к себе, пока мы смотрим, как мама тихо огибает больничную койку. Я понимаю, что дрожу.

Наверное, потому что это первый раз, когда я вижу своих родителей в одной комнате, насколько я помню, и это происходит на смертном одре моего отца.

– Привет, Рен.

Мамины глаза блестят, когда она протягивает стакан перед собой двумя трясущимися руками с идеальным маникюром, глядя на человека, который украл ее сердце столько лет назад. И почти столько же лет она пыталась его не любить.

Тело Джоны напрягается, и я понимаю, что он задерживает дыхание вместе со мной, пока мы ждем три… четыре… пять секунд, пока мой отец что-нибудь ответит.

Что угодно.

Папа начинает всхлипывать.

И вот так, я чувствую, круг замыкается. Возврат к началу и приближение к концу.

Меня охватывает спокойствие, даже когда я поворачиваюсь и плачу в рубашку Джоны.

Глава 26

– Мне кажется, я видела, как черная закатилась под печку! – кричу я с плетеного сиденья на крыльце, держа в руках кружку с теплым кофе. – Они задели книжный шкаф, когда выносили больничную кровать.

Мгновение спустя через открытое окно я слышу крик Мейбл: «Нашла!», а затем щелчок шашки.

– Хорошо, – бормочу я, добавляя слишком тихо, чтобы она не смогла расслышать: – Ты не сможешь играть, если у тебя пропадут фигуры.

И все же нам всем придется играть дальше без важной недостающей фигуры, признаю я, когда в горле разбухает болезненный ком.

Папа скончался пять дней назад, в окружении своих близких, как и пишут во всех газетных некрологах.

Он умер, как и жил. Тихо, с покорным вздохом и улыбкой смирения.

Оставив огромную дыру в моей груди, которую вряд ли когда-нибудь сможет заполнить время. И все же я ни на что не променяю эту пустоту.

Тонкий аромат цветочных духов возвещает о присутствии моей мамы еще до того, как она выходит на крыльцо.

– Это все еще так нереально – быть здесь, – бормочет она, усаживаясь на плетеное кресло рядом со мной. – Я не могу поверить, что он все это сохранил.

Она здесь – просто аномалия: шелковая красная блузка и отглаженные брюки, гладкие волосы, безупречный макияж, на запястьях сверкают браслеты с драгоценными камнями.

Трудно поверить, что когда-то, давным-давно, это гаражное барахло было ее вещами.

– Он хранил все, что было связано с тобой, мам.

В том числе и свою любовь.

Она делает глубокий, дрожащий вдох, и на мгновение я решаю, что она снова сорвется, как делала это бесчисленное количество раз в тот вечер, когда папа умер, и в течение долгих, эмоциональных дней, которые последовали за этим. Но она держится, и я беру ее руку и сжимаю, пытаясь молча передать ей свою благодарность. Я так рада, что она приехала. Как хорошо, что мне не пришлось спорить, уговаривать или умолять. Все, что потребовалось, – это одно сообщение, одна строчка «Я думаю, тебе нужно быть здесь», и через три дня она уже летела в самолете.

Отец никогда бы не попросил ее приехать, но я чувствовала абсолютное умиротворение, исходящее от него, когда мама сидела в кресле рядом с ним последние несколько дней, держа его слабую руку.

Я видела, как его губы растягивались в улыбке, когда она громко смеялась над чем-то в телевизоре.

И я видела слезу, выкатившуюся из уголка его глаза, когда мама наклонилась и поцеловала его в последний раз.

– Джона на работе? – тихо спрашивает она.

– Ага. Он сказал, что сегодня задержится.

Он задерживается каждый вечер. Я не могу сказать, потому ли это, что он избегает думать о смерти моего отца, или из-за того, что я скоро уезжаю. Вероятно, из-за того и другого. Я чувствую, как он медленно отделяет себя от этого – от нас – вероятно, единственным способом, который он знает. Я не могу его винить, потому что мне и самой трудно смириться с нашим приближающимся концом.

Мама открывает рот.

– Не надо, мам. Я просто не могу слушать это сейчас.

Он – ворон, я – его гусыня-жена. Он – сельская Аляска, процветающая тихими ночами и дикими, безумными полетами в небе, чтобы спасать жизни. Я – девушка, которая теперь, когда моего отца больше нет, а в доме снова стало жутко тихо – даже еще тише, – нуждается в городской суете. В ее прежней жизни.

В которую Джона не вписывается, как бы мне этого ни хотелось. Я бы никогда не заставила его попытаться переехать ради меня. По правде говоря, я не могу себе этого представить.

Я вижу кивок мамы периферийным зрением, пока ее взгляд блуждает по мне.

– Ты кажешься непохожей на себя, Калла.

Я фыркаю.

– Я не красилась уже несколько недель.

Мой стайлер волшебным образом появился на комоде несколько недель назад, после того как я разрыдалась из-за своих матовых волос, но от косметички по-прежнему нет и следа.

– Не могу поверить, что ты не убила его за это.

– Я тоже.

Я думаю о том, как я была зла и раздражена на Джону в тот момент. Сейчас мне становится смешно. Боже, он может быть таким упрямым ублюдком.

– Но нет, – тихо бормочет мама, все еще изучая меня. – Я думаю, что дело даже не в косметике. Я не знаю…

Она позволяет своим мыслям унестись в тундру.

– Ты уверена, что не хочешь улететь домой со мной? Саймон проверил, и там еще есть свободные места.

– Ага. Я собираюсь помочь Агнес убраться в доме. Посмотрим, какая еще помощь ей может понадобиться.

Это ложь. Я имею в виду, я действительно хочу помочь Агнес, но задерживаюсь не из-за этого.

И взгляд, которым мама смотрит на меня, говорит, что она чертовски хорошо это понимает. Тяжело вздохнув, она протягивает руку, чтобы утешительно погладить мою ногу.

– Я ведь предупреждала тебя о том, чтобы ты не влюбилась в одного из этих небесных ковбоев, да?

– Ага, ты предупреждала.

Я пытаюсь рассмеяться.

Пока, наконец, не сдаюсь под натиском слез.

Потому что я не вернусь домой с одной огромной дырой в сердце.

Я вернусь с двумя.

* * *

– Ты можешь взять ее с собой. – Джона кивает на потрепанную бумажную книгу, которую я листала, когда он вошел в спальню. – Ну, знаешь, когда ты научишься не засыпать, читая.

Мои ноздри улавливают запах его мятной зубной пасты, пока я иду к его кровати. Этот парень проводит неестественное количество времени в ванной каждый день, чистя зубы, и, наверное, отчасти поэтому у него такая идеальная улыбка.

Я закатываю глаза, нагло разглядывая его мощное тело, когда он снимает с себя хлопковую рубашку и бросает ее в корзину для белья. Далее снимаются его мешковатые, непрезентабельные джинсы, обнажающие мускулистые бедра и икры.

– Я научу тебя покупать брюки, которые тебе подходят, – мягко произношу я.

Я ожидаю, что Джона скажет что-нибудь об обращении с ним как с куклой или что-то в этом роде, но он лишь усмехается.

Потому что это пустое обещание, и мы оба это знаем.

Это последняя ночь, когда я свернусь калачиком под одеялом в его постели, наблюдая, как Джона раздевается после долгого дня полетов, чувствуя, как мое тело согревается от обещания его горячей кожи, его твердого торса и его объятий.

Завтра я уезжаю.

И эта давящая тяжесть в груди говорит мне, что я еще не готова к прощанию.

Матрас проседает под тяжестью Джоны, когда он садится на край, широкой, мускулистой спиной ко мне. Он замирает на мгновение, его взгляд останавливается на прикроватной лампе, но его мысли, кажется, далеко от нее.

Он ни слова не проронил о моем отъезде, не считая подтверждения основных логистических деталей. Он также ничего не сказал о том, что моего отца больше нет, но я знаю, как сильно его это задело: с тех пор как папа испустил последний вздох, челюсть Джоны постоянно напряжена.

Для парня, который всегда решал деликатные вопросы, как бык, несущийся на красную тряпку, я думаю, что мой «флетчеризм» избегания, наконец, передался ему.

Сейчас я благодарна Джоне за это, потому что предпочитаю провести нашу последнюю ночь вместе, создавая воспоминания, вместо того, чтобы с ужасом думать о нашем раздельном будущем.

Я отодвигаю в сторону свои печальные мысли и подползаю к Джоне, чтобы обхватить его грудь сзади. Я прижимаюсь к нему всем телом, упиваясь ощущением его в последний раз.

* * *

Я кутаюсь в слои флиса и хлопка, пока Джона ставит два моих серебристых чемодана рядом со мной. В последние несколько дней стало холодно. Если я задержусь здесь еще, мне придется покупать зимний гардероб. Синоптики обещают снег в начале следующей недели. Жители деревень загружают свои лодки предметами первой необходимости в преддверии грядущих заморозков, зная, что им придется ждать несколько недель, прежде чем обледеневшее шоссе станет безопасным для их квадроциклов и снегоходов.

Тем временем в Торонто моя мама приехала в неожиданную осеннюю жару.

Джона приподнимает кепку и приглаживает назад свои густые пепельно-русые волосы.

– Это все?

– Я думаю… Нет, черт. Я забыла сумочку.

– Дай мне секунду.

Его плечи ссутулены, пока он плетется обратно к Веронике.

И я в тысячный раз задаюсь вопросом, не совершаю ли я ошибку, оставляя его.

– Вот. – Он протягивает мне сумочку, его ледниково-голубые глаза на секунду встречаются с моими, а затем он отводит взгляд.

Я медлю.

– Джона…

– Ты не обязана уезжать.

Похоже, мы наконец-то поговорим на эту душераздирающую тему.

– Обязана. Моего отца больше нет. Мне пора домой.

– У тебя здесь есть дом, до тех пор, пока ты этого хочешь.

– Это не то же самое. Я… Твоя жизнь здесь, а моя жизнь там. Это было лишь на время. – В моем горле появляется комок.

– И ты даже не хочешь попытаться. – В тоне Джоны звучит обвинение.

– Это нечестно.

– Ничего нечестного тут нет, – бормочет он, засовывая руки в карманы, его взгляд блуждает по самолетам.

– Ты хочешь бросить все это и переехать в Торонто, чтобы быть со мной?

Его челюсть напрягается, и он начинает ругаться себе под нос.

– Ты знаешь, что я права.

– Ага. Я знаю. Но это не значит, что мне это должно нравиться. – Джона смотрит на меня светлыми, пронзительными глазами, и я почти теряю свою решимость. – Это не значит, что я не хочу, чтобы ты осталась.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

– Может быть, ты сможешь навестить меня как-нибудь?

Он вздыхает с покорностью, его глаза опускаются на гравий перед нами.

– Да, я не знаю, когда это случится. Кто-то должен поддерживать «Дикую Аляску», пока сделка не завершится. Это произойдет не раньше, чем через два месяца. – Джона пинает ботинком камень. – И я сказал Aro, что помогу им вести дела. Чтобы переход прошел более гладко.

– И сколько это займет времени?

Он безучастно пожимает плечами.

– Кто знает. Это займет столько времени, сколько потребуется.

Я киваю.

– Тогда, может быть, после.

– Может быть.

Он наконец-то встречается взглядом с моими глазами.

И у меня складывается отчетливое впечатление, что этого никогда не произойдет. Время и расстояние уничтожат наши чувства друг к другу, оставив лишь суровую реальность и приятные воспоминания.

И это, наверное, все, что нам суждено иметь.

– Привет, Джона! Калла!

Мы оба оборачиваемся и видим стоящего Билли с широкой, беспечной улыбкой.

Я снова сглатываю.

– Привет.

Он тянется к моим чемоданам.

– Я закину их в такси для тебя.

– Спасибо. – Я проверяю свой телефон. – Мне пора идти. Мой рейс менее чем через два часа.

И если я останусь здесь еще, боюсь, я не попаду на свой самолет.

Джона заключает меня в яростные, теплые объятия, в которые я позволяю себе погрузиться в последний раз, запоминая восхитительное ощущение его сильных рук и пьянящий аромат его мыла и его самого, несмотря на то, что я уже давно его запомнила.

– Мы оба знали, что это будет непросто, – слышу я его шепот.

– Да, наверное. Я просто не думала, что это будет так тяжело.

Звук ботинок Билли, волочащихся по гравию неподалеку, нарушает этот момент уединения.

– Ты знаешь, где я, если я тебе понадоблюсь, – хрипло произносит Джона, отстраняясь и глядя на меня сверху вниз. Его большой палец касается моей щеки, и я понимаю, что плачу.

– Прости.

Я пытаюсь стереть разводы черной туши с его рубашки, но только сильнее втираю их. Сегодня утром, когда я собирала вещи, он молча передал мне мои косметички. Все это время они были спрятаны у него на чердаке.

Резко вдохнув, Джона берет мою руку в свою и держит ее неподвижно в течение нескольких ударов на своей груди – напротив сердца, – а затем вырывается и идет прочь, выкрикнув: «Счастливого перелета, Барби!»

– И тебе того же, большой злой йети! – удается ответить мне, и мои слова трещат от горя.

Я задерживаюсь еще на мгновение, чтобы посмотреть, как Джона забирается в свой самолет. Чтобы напомнить себе, что в конечном итоге это правильный выбор.

Я задерживаюсь настолько, что мое сердце разбивается вдребезги.

А потом направляюсь домой.

Глава 27

Два месяца спустя…

– Вы знали, что в Бангоре на Аляске приходится больше такси на душу населения, чем где-либо еще в Северной Америке?

Я замечаю, как в зеркале заднего вида мелькают глаза водителя «Убер», прежде чем он возвращает внимание на дорогу.

– Там есть один водитель по имени Майкл. Ему всего двадцать восемь лет, и у него восемь детей. Нет, подождите – шесть детей. – Я хмурюсь в раздумье. – Семь детей будет в декабре, это точно. Его жена должна родить в следующем месяце.

– Вы сказали, что этот дом на углу, верно?

Водитель притормаживает перед нашим большим коричневым кирпичным домом.

– Ага. Спасибо, – бормочу я.

Он явно не заинтересован в информации об ошеломляющем количестве такси в Бангоре, штат Аляска. Я почувствовала это, как только забралась в машину, и все же не смогла удержаться, чтобы не поболтать, как я делала все чаще и чаще в последнее время, когда острая боль от потерь пульсировала в дырах внутри меня.

И все же каждое утро, каждую ночь и почти каждый час в промежутках мои мысли блуждают в воспоминаниях о свежем хрустящем воздухе на моей коже и запахе кофе, наполняющем крошечный мшисто-зеленый домик, о стуке ног по грязной, тихой тундровой дороге, о вибрирующем гуле двигателя Вероники, несущей нас по бескрайним, открытым аляскинским небесам. О мягкой, приятной усмешке моего отца. О том, как мое сердце замирало под знающим, голубоглазым взглядом Джоны.

Я думаю обо всем этом, и мое сердце болит, потому что это время в моей жизни закончилось. Папа ушел навсегда.

И Джона тоже.

Я не слышала о нем почти месяц. Мы немного переписывались в первые несколько недель. Но сообщения были неуклюжими – как я и ожидала от парня, который ненавидит технологии, – и их частота быстро сокращалась. Последнее сообщение от него было похоже на отказ: «Из-за Aro я слишком занят, чтобы заниматься чем-то еще». По крайней мере, я убедила себя, что так оно и было. Так было проще. Это дало мне повод перерезать пуповину, которая и так едва держалась на волоске. Но я все еще не нашла способа перестать думать о Джоне, желать его.

С ключами от дома в руках я выскальзываю из «Акуры» и начинаю медленно подниматься по подъездной дорожке. Температура держится чуть ниже нуля, этого достаточно, чтобы асфальт покрылся легкой снежной пылью, выпавшей сегодня ночью.

Я прохожу мимо машины Саймона, затем машины моей мамы, мимо кучи мусора, отходов и…

– Вот дерьмо, – бормочу я.

Завтра день вывоза мусора. Ну, технически сегодня, так как уже час ночи.

Я бросаю свою сумку на каменную дорожку, а затем возвращаюсь назад, чтобы начать перетаскивать контейнеры вниз по подъездной дорожке по одному. На третий раз, когда я возвращаюсь за мусором, я резко дергаю за ручку, чтобы контейнер встал на колеса. Крышка поднимается, и передо мной появляется мохнатая черная морда.

Я издаю пронзительный крик, спотыкаясь на каблуках и едва удерживая равновесие.

– Черт побери, Сид. Ты ловишь меня каждый раз! – кричу я сквозь стиснутые зубы, мое сердце бешено колотится. – Почему ты не впадаешь в спячку?!

Он что-то лопочет в ответ, а затем выпрыгивает из контейнера и бежит под машину Саймона, разбрасывая по пути несколько банок. Тим бежит следом.

С нашего крыльца доносится глубокий, теплый смех, заполняющий тишину.

Мои легкие останавливаются.

Есть только один человек, который так смеется.

Я бросаюсь вверх по каменной дорожке, игнорируя то, что попадаю каблуками в трещины, и обнаруживаю Джону, устроившегося в одном из кресел, его ноги раздвинуты, а руки небрежно лежат на поручнях. Словно на улице и не холодно.

– Откуда ты знаешь, кто из них кто? – небрежно спрашивает он.

– Белое пятно над глазами Тима шире, – бормочу я, все еще пытаясь осмыслить происходящее.

Джона здесь.

Джона в Торонто.

У Джоны нет бороды.

– Что ты сделал со своим лицом? – выдавливаю я.

Он проводит рукой по своей точеной челюсти. Без нее он выглядит совсем по-другому. Больше похож на ту фотографию с моим отцом десятилетней давности.

– Я лишился своего грумера некоторое время назад и не смог найти другого такого же хорошего.

Его льдисто-голубые глаза оглядывают мое черное платье и туфли на каблуках, пока я поднимаюсь по ступенькам, ноги шатаются.

– Как давно ты здесь?

– Примерно с девяти. Тебя уже не было дома.

– Мы с Дианой ходили на ужин. А потом пошли в клуб. – Я хмурюсь. – Ты должен был позвонить. Кто-то должен был сказать мне…

– Ты шутишь? – Джона усмехается, кивая в сторону подъездной дорожки. – Ради этого стоило подождать здесь.

Я стою неподвижно еще одно долгое мгновение, оцепенев. Я все еще в шоке.

– Ты перестал отвечать на мои сообщения.

Веселье исчезает с лица Джоны.

– Это было слишком тяжело.

– Было, – соглашаюсь я, грустно улыбаясь ему.

Я знала, что не должна была писать ему, желать доброго утра и спокойной ночи. Знала, что сохранение этой связи не поможет ни одному из нас двигаться дальше в будущем. Тем не менее мне потребовалось все силы, чтобы остановить себя.

А теперь Джона сидит передо мной.

– Что ты здесь делаешь?

– Что, по-твоему, я здесь делаю, Калла? – Он вздыхает, качая головой. – Это не тот вопрос, который стоит задавать.

– Почему нет?

– Аляска. Ты разрушила мою Аляску. – Его тон игривый, и все же в нем скрыт намек на обвинение.

– Мне жаль, – произношу я.

– Неужели?

– Нет. Не совсем, – признаю я с виноватой улыбкой и крошечной искоркой надежды, что, может быть, я не единственная, кто был несчастен. Может быть, я не единственная, кто случайно влюбился.

Джона протягивает руку. Я беру ее без колебаний, позволяя ему притянуть меня к себе на колени. Я падаю на его твердое тело и не могу удержаться от тихого звука, который издаю. Это ощущение даже лучше, чем я его помню.

Неужели это действительно происходит?

Неужели Джона проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня?

Он проводит рукой по задней поверхности моих бедер, чтобы приподнять мои ноги, прижимая меня ближе к себе, а затем берет мою руку в свою, проводя большим пальцем по кончикам моих только что подпиленных и покрытых лаком ногтей.

– Ты была…

– Несчастна. – Я снимаю с него бейсболку, чтобы она упала на пол крыльца, и прижимаюсь лбом к его лбу. – Здесь тоже все не так теперь.

Или, по крайней мере, я уже не та. Конечно, я все еще встречаюсь с Дианой и нашими друзьями, но ухожу, как только могу, предпочитая сидеть на диване рядом с мамой и Саймоном, слушая их забавные препирательства. Стремление Дианы сделать что-то из «Каллы и Ди» все еще живо, но я провожу свое время, сосредоточившись на воспоминаниях об Аляске, моем отце и Джоне, постя фотографии, которые заставляют меня улыбаться или смеяться, и делясь историями, стоящими за ними, даже если никто, кроме меня, не собирается их читать. Саймон говорит, что для меня это терапия. Может быть, так оно и есть, но я просто хочу, чтобы те дни оставались свежими и живыми в моей памяти как можно дольше, потому что я знаю, что никогда не смогу их вернуть.

Я больше не крашусь на пробежки, а если и наношу макияж, то только слегка. А куртка, которую купил мне Джона, висит в шкафу. Я достаю ее каждый раз, когда чувствую, что мне нужен комфорт.

Ирония судьбы в том, что едва я вернулась к городской суете, которой так жаждала, как тут же соскучилась по простому спокойствию и умиротворяющей тишине, которые только что покинула.

Джона удовлетворенно ухмыляется.

– Хорошо.

Я не могу остановить себя от желания провести ладонью по светлой щетине на его челюсти и опуститься ниже, чтобы прижаться губами к его губам, зная, что, если мы вернемся к этой рутине, наше расставание станет еще более мучительным.

Но я приму все, что смогу получить, и так долго, как только смогу.

Его язык пробует на вкус его нижнюю губу.

– Что ты пила сегодня вечером?

– Всего лишь мартини.

Его брови приподнимаются.

– Три мартини, – признаюсь я с досадой.

Я ощущала алкоголь в машине, но, как ни странно, внезапно протрезвела.

Джона стонет и откидывает мои волосы со лба, его глаза блуждают по моему лицу.

– Что, черт возьми, мы будем делать, Калла?

– Не знаю. – Я играю с воротником его куртки, мне так и хочется запустить руку под него. – А что насчет «Дикой Аляски»? Как дела?

– «Дикой Аляской» она пробудет недолго. Они уже обсуждают новый логотип Aro для самолетов. Я сказал им, что останусь еще на два месяца, а потом уйду. Я просто… Я не могу. – Его челюсть сжимается. – Рен ушел. И скоро «Дикая Аляска» тоже уйдет.

В моем горле поднимается ком.

– Я скучаю по нему.

– Ага. Я тоже, – хрипло признается он, несколько раз моргнув.

«Смаргивает слезы», – понимаю я, и это заставляет меня плотнее прижаться к нему.

– Так что же ты думаешь делать, если больше не будешь в «Дикой Аляске»?

– Я собираюсь открыть свою маленькую чартерную компанию для посадок вне аэропорта. Рен оставил мне три самолета.

– Да, он говорил мне, что собирается. Это хорошо. Люди доверяют тебе, когда ты прилетаешь на них.

– Решил продать Джагхеда и купить что-нибудь поменьше. И тогда я смогу обустроиться поближе к Анкориджу. Ты могла бы помочь мне с маркетингом в бизнесе, раз уж ты в этом разбираешься. Подумал, что близость к большому городу может пойти тебе на пользу. – Он сглатывает. – Это то, что тебе было бы интересно делать?

– Что? Я… – заикаюсь я, застигнутая врасплох.

Перебраться поближе к Анкориджу?

– Что ты имеешь в виду? Ты предлагаешь мне переехать туда?

Джона просит меня переехать на Аляску?

Он пристально смотрит на меня.

– Именно об этом я и прошу.

– Я… – Мое сердце начинает бешено биться в груди. – Я не знаю.

Это означает уехать на Аляску ради Джоны. Оставить свою жизнь ради Джоны. Сделать то же самое, что сделала моя мать.

– Но что, если мне это не понравится? – уточняю я.

– Тогда мы придумаем что-то, что устроит нас обоих.

– А что, если это означает быть не на Аляске? – с опаской спрашиваю я, потому что, как бы я ни скучала по Джоне, я не собираюсь подписываться под таким приговором.

– Пока я летаю на своих самолетах и ты со мной, я буду счастлив. Но это дерьмо про раздельные пути? Это не работает для меня, Калла.

Он смотрит на меня суровым взглядом. Такой взгляд у него бывает, когда он читает кому-то лекцию о том, как все устроено или как все должно быть устроено.

– И я не собираюсь сдаваться без боя и провести остаток жизни, тоскуя по тебе. В этом мы с Реном не похожи.

Ни хрена себе! Он серьезно. Он говорит о том, чтобы жить вместе, и о том, что тоскует по мне, так же, как мой отец тосковал по маме.

– Мне нужно подумать об этом, – говорю я, моя голова кружится.

Какая-то часть меня хочет сказать «да» прямо сейчас. Большая часть.

– Я не говорю «нет». Но мне нужно время подумать.

– Все в порядке. – Джона мягко улыбается. – Ты Флетчер. Я этого и ожидал.

Я глажу дрожащей рукой его челюсть, все еще пытаясь осмыслить внезапный поворот событий. Уже второй раз моя жизнь переворачивается с ног на голову на этом крыльце. Только на этот раз, кажется, я уже знаю, каким будет мой ответ.

Потому что я готова на все, чтобы попытаться, чтобы у нас с ним все получилось.

Ни хрена себе!

– Нравится? – спрашивает Джона, накрывая мою бездействующую руку своей.

– Да, но тебе нужно отрастить бороду обратно.

Его губы растягиваются в широкую ухмылку.

– Ну что, ты понимаешь?

– Не бороду йети. А бороду горячего Викинга.

Он стонет.

– Это напомнило мне… – Я с интересом и легким шоком наблюдаю, как Джона достает из кармана новый айфон.

Он нажимает на экран и открывает мой пост в инстаграме с прошлой недели, тот, который я озаглавила «Хороший, плохой и Йети»; он утроил число моих подписчиков за несколько дней и набрал тысячи лайков, в основном от жаждущих женщин.

Я сжимаю губы, чтобы скрыть улыбку, любуясь фотографией Джоны без рубашки, с топором в руке и низко висящими джинсами без трусов, демонстрирующими восхитительную V-образную борозду и шлейф волос. Это последняя фотография, которую я захватила, как раз когда он повернулся, чтобы поймать меня на месте преступления, и самая лучшая, на мой взгляд, его красивое лицо с суровым выражением и мускулистая верхняя часть тела еще больше выделяются на туманном фоне.

– Что не так? – невинно спрашиваю я.

– Ты знаешь, сколько Агги дразнила меня по этому поводу? Она увеличила эту фотографию и расклеила фотокопии по стенам.

– Я знаю. Я переслала ей jpeg.

Мы с Агнес обменивались электронными письмами примерно раз в неделю с тех пор, как я вернулась домой. В основном, чтобы узнать, как дела друг у друга, как дела у Мейбл.

Джона вскидывает бровь, и я отмечаю, как хорошо зажил шрам на его лбу.

– Было несколько десятков звонков от людей, которые просили забронировать именно меня в качестве своего пилота.

– Так что? В этом нет ничего нового. Люди знают тебя.

– Они просили «йети».

– Это была довольно остроумная подпись, не находишь?

На его пухлых губах появляется медленная, мстительная улыбка.

Черт.

– Что ты собираешься со мной сделать?

Его глаза сверкают озорством, когда он притягивает меня для поцелуя, но не раньше, чем раздается его шепот:

– Думаю, тебе просто придется подождать, и увидишь.

Благодарности

Спасибо, что подарили Калле, Джоне, Рену, Саймону, Сьюзан, Агнес и Мейбл несколько часов своей жизни. Когда я приступала к написанию «Дикой Аляски», у меня было предчувствие, что получится эмоциональная книга, но я и не предполагала, насколько эмоциональной она окажется для меня. Во время написания книги у меня наворачивались слезы, а такого не происходило раньше никогда. Но я старалась уравновесить эту грусть юмором и надеждой, точно так же, как жизнь может сочетать в себе веселье и надежду, даже в самые тяжелые дни.

«Дикая Аляска» – моя первая книга, действие которой частично происходит в Канаде, и я обещаю, что она не станет последней. Мне очень понравилось добавлять маленькие пасхальные яйца, которые мои канадские земляки – особенно жители Большого Торонто – смогут оценить.

Иногда обстановка становится самостоятельным персонажем, и я думаю, так и случилось с этой книгой. Я потратила несколько недель на просмотр канала Discovery («Полеты вглубь Аляски» – увлекательный документальный фильм; если вам интересно узнать больше о Западной Аляске и жизни пилотов самолетов над малонаселенной местностью, я очень рекомендую его), чтение бесчисленных блогов и постов о путешествиях, пытаясь тщательно изучить эту уникальную часть мира, чтобы правильно ее описать. Для тех, кто сверяется со своими картами, скажу, что в реальной жизни Бангор, штат Аляска, не существует (хотя существует Бангор, штат Мэн). Я создала свой вымышленный город по образцу Бетела, штат Аляска, но хотела предоставить себе некоторую гибкость и творческую свободу без ощущения, что я «что-то не так поняла». Поэтому Бангор, Аляска.

Отдельное спасибо перечисленным ниже людям, и я надеюсь, что никого не забыла упомянуть (если забыла, то мне искренне жаль). Спасибо Кристине Боргфорд и Энджел Галлентайн Ли, которые помогли мне собрать основную информацию о Западной Аляске.

Дженнифер Арментроут, Маре Уайт, Андрии Кинг, Оле Пеннингтон, Бетти К. Кейсон, Керри Элизабет и Кристен Ридс за то, что поделились своим личным, болезненным опытом потери близкого человека от рака легких. Пожалуйста, знайте, что тот день, когда я разговаривала со всеми вами, был для меня очень мрачным.

Джеймсу Wild Boy Хаггинсу за ваши бесценные знания о полетах на самолетах.

К. Л. Грейсону за то, что просветил меня о хосписе и помог мне мозговым штурмом решить проблемы, с которыми я столкнулась из-за ухудшения здоровья Рена и необходимости это изобразить. Я несколько недель ломала голову, пытаясь найти лучший способ решить эту проблему. Наши разговоры очень помогли.

Амели, Саре и Тами – за ведение моей группы на Facebook (особенно когда у меня дедлайн и я прячусь от общения в социальных сетях), за то, что следили за тем, чтобы мои читатели знали о моих последних релизах, и за то, что всегда с удовольствием читали мои книги.

Сандра Кортес, я всегда могу рассчитывать на вашу честную обратную связь, когда она мне нужна.

Стейси Донаги из Donaghy Literary Group, за то, что каким-то образом услышала мою гипервентиляцию в текстовом сообщении и бросила все дела, чтобы прочесть эту рукопись за одну ночь.

Сара Кантин, ты гораздо терпеливее и мудрее Саймона. Спасибо, что терпела меня до конца и всегда прислушивалась ко мне.

Команде Atria Books: Сюзанне Донахью, Альберту Тангу, Джонатану Бушу, Уиллу Рино, Лизе Вулфф, Алише Баллок, Ариэле Фредман, Рейчел Бреннер, Лизе Кейм и Хейли Уивер, за всю работу, которую вы проделали над этой книгой, причем в столь сжатые сроки (здесь вставляю виноватую улыбку и приношу глубочайшие извинения).

Моему мужу и моим девочкам за то, что оставили меня в моей бэт-пещере с пакетом мини-яиц «Кэдбери» и моими расшатанными нервами.

Примечания

1

Американский легкий самолет, выпускаемый одноименной компанией.

2

Противовоспалительное и жаропонижающее средство.

3

Бесплатная альтернативная еженедельная газета и онлайн-издание в Торонто.

4

Американский фильм о парне, который в одиночку отправился на Аляску.

5

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

6

Вымышленный персонаж из комикса «Маленькая сирота Энни», известный тем, что был влюблен в свою падчерицу и всячески предлагал ей свою поддержку.

7

Пассажирский самолет, созданный канадской авиастроительной компанией Bombardier Aerospace.

8

Легкий двухместный самолет, выпускаемый компанией Piper Aircraft..

9

Американский бренд одежды.

10

Кеды Chuck Taylor All-Star производства американской компании Converse.

11

Город в зоне переписи населения Кусилвак, штат Аляска.

12

General Communication Inc. – телекоммуникационная корпорация, работающая на Аляске.

13

Американский производитель мебели.

14

Примерно семикилометровый участок бульвара Лас-Вегас в округе Кларк в штате Невада, США.

15

Канадская сеть супермаркетов.

16

Британская фирма по изготовлению, прежде всего, фаянсовой посуды, знаменитая торговая марка.

17

Горошек и морковка в английском языке обозначает близких друзей, аналог выражения «не разлей вода».

18

Легкий военно-транспортный самолет английского производства.

19

Одномоторный легкий многоцелевой самолет короткого взлета и посадки.

20

Канадский турбовинтовой региональный самолет.

21

Общее название линии самолетов компании Piper Aircraft.

Content

К. А. Такер
Дикая Флетчер

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Благодарности

Примечания