Елена Ивановна Афанасьева

Театр тающих теней. Конец эпохи

© Е.И. Афанасьева, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Тревожный город

Анна. Петроград. Сентябрь 1917 года

– Чем жертвовать будем?

Странная хозяйка, спросив день, месяц, год и даже час ее рождения, проводит несколько линий на заранее расчерченных листах тонкой папиросной бумаги. И, едва взглянув на расчерченное, вопрошает:

– Жертвовать чем будем?

Она знает, что должна родить сына.

Всегда знала. С тех пор как не стало ее отца. С таким же именем, с такими же глазами, с таким же голосом. С таким же, как вокруг отца, пространством, в котором, и только в котором, ей всегда удивительно хорошо. Даже не хорошо, а единственно возможно. С пространством, в котором – и только в котором! – она может жить. После смерти отца она жить как прежде – летая – не может. И знает, что должна вернуть это пространство на землю. В собственном сыне вернуть.

* * *

Осень. Обреченная на зиму осень… Не благость лета, но и не стужа зимы.

Умерший от полученных на японской войне ранений отец учил ее когда-то несложным иероглифам. Виточек к виточку – рождается смысл. Из простых иероглифов складываются сложные.

«Рис на корню» и «огонь» складывается в иероглиф «осень».

«Осень» и «сердце» складываются в иероглиф «тоска».

Осень на сердце – тоска.

Осень. И ветер. Пронзительный, не ласкающий, а простегивающий насквозь ветер заполняет всё пространство, оставшееся между небом и землей.

И хруст листвы под ногами. Тревожащий, дрожью отдающийся внутри живота хруст.

Откуда эта тревога, что разливается внутри?

От новой жизни, что живет в ней?

От иной внешне новой жизни, которая вытесняет, выдавливает, выталкивает ее из прежнего, может, и не отчаянно счастливого, как мечталось в юности, но вполне привычного и дорого ей бытия?

Гулко…

Гулко…

Отчего так гулко? Словно она сама внутри большого колокола. В колокол тот ударили, и всё пространство гудит внутри. А она в сердцевине.

Гул пронизывает насквозь, и множится, множится, в голове ее множится. И уже она сама становится тем языком, что, раскачиваясь в брюхе колокола, разбиваясь своими боками о его бока, выбивает новый гул.

Гул… Только разбитые от ударов бока болят, да голова кружится в предощущении следующего удара. Так в детстве в ближнем имении, когда с деревенскими ребятами летала на веревке, привязанной к высокой ветке, не зная, куда этот полет занесет. Вышвырнет в речку? Ударит о нависший над речкой утес?

Гул… Она становится движением, а тяжелые литые края колокола всё близятся, близятся… Еще миг, и болью своего удара она вызовет новый гул, а сама отлетит обратно, чтобы с ударом о другую крайность этого ограниченного бытия вернуться и начать всё сначала.

И лица… Лица… Совсем иные лица. Не те, которые она привыкла видеть в городе прежде. Или просто она не в свою часть города забрела?

Город. Совсем чужой город.

Несколько кварталов по набережной Мойки в сторону от ее привычных дорог, а уже будто чужой город. Или теперь весь город чужой? И весь мир чужой?

Здесь где-то невдалеке, говорят, живет Блок. Как он может тут жить? Здесь же можно сойти с ума. Если всё это видеть каждый день, непременно можно сойти с ума.

Как он может здесь жить? И как она может сюда идти?

Одна. Беременная. Почти в темноте – фонарей теперь не зажигают…

Сумерки сгущаются всё быстрее. Под ногами ничего почти не видно. Убрала в опавшую листву собачьи нечистоты, поморщилась, настолько явно ощущение – будто не сапожком, а босой ногой наступила. Горничной Марфуше придется вечером отмывать эту гадость с ее обуви. Да и самой теперь не избавиться от ощущения нечистоты, что скрыта под хрустящей сверху, багряной и торжественной опавшей листвой…

Отчего горничные перестали за хозяйскими собаками убирать? Горы опавших листьев, а под ними… Отчего это дворники перестали мести улицы? Их дворник Карп стал бегать на митинги, отчего и перед их парадной теперь не чисто. И он не один такой. Убирать некому. Все митингуют. Или громят. Или прячутся, чтоб не разгромили.

Кто сказал, что если революция, то в городе можно не убирать?

Шумно… Шумно… Почему в городе стало так шумно? Всё бурлит, кишит. То бегут, то стреляют. Отчего теперь все стреляют? И отчего теперь все простоволосые с криками бегут по улицам, по которым прежде чинно прогуливались пешком?

В пору первой революции ей было четырнадцать. Кинулась к окну, но на их Большой Морской никакой революции видно не было. Хотела на улицу бежать, «революцию смотреть», но вышедшая из кабинета мать осадила:

– Революция – не повод выходить из дома без шляпки!

Пришлось возвращаться за шляпкой, а пока шляпку подобрала, революция далеко от их дома укатилась, только дальние раскаты слышались еще где-то за Николаевским собором.

Многие запреты матери она нарушала и нарушает, а тот, насчет шляпки – никогда!

Теперь на ней шляпка от Дюве, хотя в той части города, и в это время суток, и в этой странной новой жизни более к месту была бы дешевая полушалька, как у Марфуши. Или красная косынка, как у революционерок. Или у них нынче принято и вовсе ходить с непокрытой головой, как та рыжая наглая бестия, хохот которой разносится теперь на всю притихшую улицу?

Рыжая, в принятой в их среде грубой куртке из кожи быка, едет на авто, что с рыком вывернуло из-за угла – она еле успела отскочить, чтобы не попасть под колеса этой революции. Иные революционерки выглядят как нечто бесполое – папироса без мундштука, стрижка, кожанка, оружие. Но Рыжая вполне женщина. Длинные, отливающие не медью, а ржавчиной волосы, как знамя, полощутся на ветру. Из распахнутой кожанки выпирают округлости – бог мой, она не только шляпки, но и корсета не носит!

Патлатый революционер, что с Рыжей в авто, ухватился за одну из округлостей фурии и не отпускает. У всех на виду держится за женскую грудь, как за ручку в конке, а другой притянул Рыжую к себе. И целует ее бесстыдно и страстно. Так и в темноте супружеской спальни не целуют, а уж на улице!

Патлатый в такой же, как Рыжая, тужурке из дурно пахнущей кожи. Его немытые длинные волосы падают на лоб, мешают целоваться. Патлатый то пятерней, то резким взмахом головы откидывает мешающие ему пряди с лица.

Движения словно метрономом вошли у него в размеренную привычку. На раз-и-два-и – отбрасывает падающие на лоб пряди рукой, на три-и-четыре-и приникает своими обветренными губами к губам Рыжей. На раз-и-два-и – взмах головой, даже если прядь упасть еще не успела, всё равно взмах, на три-и-четыре-и – снова к губам. И так до бесконечности.

Рыжая вызывающе хохочет.

– Подстрелить его! Подстрелить!

Куда они едут? Арестовывать? Расстреливать? На митинге голосить? Матросов на погром поднимать? Или просто длинноволосый везет Рыжую в постель? Для нынешних, говорят, все это развлечения одного рода. Арестуют кого-то, наганами станут водить у несчастного человека перед носом, или между ног, возбуждаясь уже не от собственной похоти, а от чужого страха. Поводят-поводят, потом полуживого отпустят, или не отпустят, таким всё едино, и поедут совокупляться. На благо революции. Или прямо в застенке, где расстреливали, совокупляться начнут.

И всё это и есть революция?!

Рыжая. Патлатая. Бесстыжая. С обветренными губами и наганом между ног.

Революция, от которой нужно бежать? Из родного города бежать. Мать и муж приняли решение всем ехать в Крым, чтобы в материном крымском имении переждать смуту. Долее оставаться в волнующемся городе нельзя, а с маленькими девочками и с ней, беременной, и вовсе опасно. А она так хотела, чтобы сын ее родился здесь, в городе ее отца.

Они едут завтра. Вещи уже сложены. Девочки мучительно выбирают, какие из игрушек можно взять. Муж столь же мучительно отбирает книги и предметы для своего научного труда. Саввинька, пятнадцатилетний племянник мужа, рано оставшийся без родителей и живущий в их семье юноша не от мира сего, всё чертит что-то пером и карандашом в своих альбомах, бормочет, как водится, наизусть, целые страницы, и третий сундук уже своими альбомами и книгами забил…

Они едут завтра. А сегодня, дочитав девочкам сказку, она выскользнула из дома и одна в сумерках идет в эту глухую часть Коломны. К прорицательнице. Про ребенка узнать.

Всю свою третью беременность вышагивает по городу, вгоняя всё ожидание в заданный чужими стихами ритм.

Ей двадцать шесть.

Она – Анна.

* * *

– Ждите!

Открыв лишь с третьего звонка дверь, на которой побрякивает китайский колокольчик, и даже не предложив снять шляпку, прорицательница отводит Анну в странного вида комнату.

– Позову. Занята.

И уходит вглубь квартиры.

Всё не так, как представлялось.

Никакой небесной мантии на той, которая допущена в тайны судеб.

Ни тебе мантии, как у звездочетов древности, ни лиловых одежд нынешних любительниц спиритических новшеств, коими какой уж сезон полон тревожный Петербург. Разве что вся в черном.

Прежде Анна в сознательном возрасте не поддавалась ни на одно из мистических увлечений – хватило отроческой глупости, от которой еле оправилась. Столоверчение, явление духов, любовная и политическая магия, привороты на соли и заклятия на крови, вся та фантасмагория, что творилась вокруг трона, пока не убили Распутина, и, говорят, творится теперь.

И слухи… Слухи. Что в Петрограде колдуют теперь все! И как колдуют!

И эта прорицательница – одна из самых! Которую по страшному секрету друг другу передают. И с придыханием о ее таинствах друг другу рассказывают.

Но никаких звездных карт на стенах.

Пропахшая кошками нечистая квартира на окраине Коломны. Две почти беспёрые блеклые канарейки, сообщившие о своем присутствии не пением, а шелестом крыльев, который, к ужасу Анны, вдруг раздается в полной тишине.

Мисочки с остатками засохшей рыбы и мутноватой воды в углу комнаты. При запахе рыбы тошнота подкатывает к горлу, ребенок внутри недовольно ворочается. По овалу миски на воде видны пылинки и ворсинки, насыпавшиеся в поилку несчастных тварей с плащей, шерстяных юбок и брюк посетителей этого странного места, сменявших один другого.

Или с кожаных тужурок?

Окно, на котором теперь сидит белесая канарейка, выходит на освещенную лишь тусклыми окнами ближних домов улицу. Анна подходила к дому по набережной с другой стороны и не видела то, что замечает теперь из окна. На улице возле парадной стоит то самое авто, что чуть не сбило ее несколько минут назад. Рыжей бестии не видно, патлатый революционер нервно курит папиросу, ждет.

В дальней комнате, куда ушла прорицательница, кроме ее голоса слышен еще один, женский, будто надтреснутый. Уж не за пророчеством звезд ли революционерка пожаловать изволила?

Ждать приходится долго. Слов не разобрать. Наконец голоса в дальней комнате стихают. С легким звоном китайского колокольчика хлопает входная дверь. Еще минута, и из окна видно, как Рыжая выбегает из парадного. Что-то говорит патлатому спутнику. Он, привычно откинув со лба прядь волос, рывком усаживает Рыжую на сиденье и толкает в спину сидящего за рулем авто возницу в военной форме без погон – двигай!

Не порадовала астрология революцию.

Порадует ли ее?

– Чем жертвовать будем?

– Что?

Странная хозяйка, спросив день, месяц, год и даже час ее рождения, проводит несколько линий на заранее расчерченных листах тонкой папиросной бумаги.

И, едва взглянув на расчерченное, вопрошает:

– Жертвовать чем будем?

Черная кофта под самое горло. Черная юбка прямого, без излишеств покроя, но с излишне смелым разрезом. Когда хозяйка запрыгивает на высокий, придвинутый к книжным шкафам табурет, становится понятно, что смелый разрез не мужчин соблазнять, а легко взлететь на табурет в поисках нужного тома астрологических атласов.

Не знай Анна, куда пришла, сочла бы дом этот за дешевый притон, а хозяйку за почитательницу морфина или что там ныне принято употреблять. Не похожа на посвященную эта прорицательница. Разве что глаза. У обычных женщин таких глаз не бывает. На земле с такими глазами не прожить.

Хозяйка третий раз повторяет:

– Чем жертвовать будем?

Шелест крыльев безмолвных белесых птиц пугает сильнее, чем жутковатый вопрос.

Взгляд у хозяйки такой, что соврать не получается.

Губы не шевелятся.

– Жертвовать?! – не понимает Анна. Пришла вроде бы не за этим. – Чем угодно. Кроме… – еле слышный шелест ее губ как крыльев канареек.

– …Сына. Сына жаждешь. Льва, – за нее произносит хозяйка.

– Откуда вы… – начинает Анна. И замолкает, чувствуя, что еще миг и от запаха этой рыбы в миске на полу, и от напряжения, и от страха проникновения в тайну судеб, и от испуга, что эта странная женщина так, одним словом, разгадывает ее тайну, она потеряет сознание.

– Ахматовка. Не отрицай, ахматовка, – продолжает хозяйка. – Когда звонила, представилась – Анна Львовна. В сумочке «Подорожник». Ходишь и ворожишь: «Имя ребенка – Лев, имя матери – Анна. В имени ребенка – гнев. В имени матери – рана…»

– Откуда вы… – еще раз начинает Анна и замолкает.

Смотрит на женщину, как смотрят в лицо Медузе горгоне. Как смотрят в бездну, падение в которую уже началось…

– Дочь в тебе. Дочку родишь. Дочку. – Не предсказывает – распоряжается судьбами астрологиня.

– Сына хочу. Я должна родить этого сына.

– Тебе о сыне молить нельзя! Твой сын за бездной.

Бездной… Бездна… Без дна…

Бездна, которая засасывает все ее ощущение мира и счастья, или если и не счастья, то хотя бы покоя.

– За бездной. Чтобы его из-за той бездны достать, мир должен рухнуть.

– Пусть рухнет… – в полуобмороке бормочет Анна.

– Мир должен рухнуть. Спроси… у отца спроси… на что разменял он свою душу, когда ему было восемнадцать.

И спрашивать нечего! На что мог разменять свою душу добрейший Дмитрий Дмитриевич в его восемнадцать, когда было это еще до ее рождения, в прошлом веке!

– Впрочем, ты пока не можешь спросить… Пока не можешь.

Странная эта предсказательница… Быть может, зря Анна к ней пришла…

– Сын будет стоить жизни его отцу.

Облик мужа, милого доброго мужа мелькает перед глазами. И исчезает.

– Пусть! – в состоянии почти транса вторит Анна.

Мелькнувший в исчезающем сознании облик мужа кажется чем-то далеким, чем-то бесконечно, несопоставимо менее важным, чем сама надежда на сына. Господь простит. Или не простит?

Голос из той бездны, в которую как в старательно взбитую глубокую перину уже погружается Анна. Еще мгновение, и дверь в эту бездну захлопнется.

– Думай. Ты теперь в скрещении Урана и Плутона. Тебя сейчас видно там, где вершатся судьбы. Можешь просить. Разрешат сына тебе отдать. После бездны.

– Пусть после бездны. Сына хочу. Сына…

Богиня утренней зари

Анна. Крым. Октябрь 1917 года

Но ее сыну не суждено родиться ни в Питере, ни в Крыму.

Родив в октябре третью девочку, Анна вспомнит о словах прорицательницы, что ее сын за бездной.

Но всё это будет месяцем позже, а пока…

* * *

Из Петрограда в Крым едут поездом.

Из питерской осени в бархатное южное бабье лето.

Едут, как водится, первым классом. Но не целый вагон из восьми купе, как привыкла ездить мать: купе – ее спальня, купе – для Анны с мужем, купе – для Оли с гувернанткой, купе – для Маши с нянькой, купе – гостиная, купе – столовая, купе – для багажа и одежды, купе – для прислуги. И это если повара, служанки и прочая челядь из питерского дома, без которой и в приморском имении не обойтись, уехали прежде них…

В этот раз без поваров. Скромно. Собирались в последний момент, не досталось билетов, и у них всего-то три купе на семь человек.

Едут долго. Много дольше обычных трех дней.

Днями простаивают на станциях с толпами измученных голодных солдат, беженцев и дезертиров на перронах. Но первые дни смотрели на них только из окна и сетовали, что чай нынче не так хорош, как прежде. А теперь…

– Двигайтесь, дамочка! Двигайтесь! Швыдче! Уплотняйтеся!

На третий день пути в их вагон первого класса набивается толпа – солдатня, матросы, мужики, оборванцы.

Один из них с бульдожьим лицом, муж по форме определил, что фельдфебель, теперь выгоняет гувернантку и девочек из их купе. Разбуженные Оля и Маша в тонких кружевных сорочках напуганы, жмутся к гувернантке.

– Как вы смеете?! – негодует мать, крепче прижимая к себе игрушечного зайца Маши. – Это наши законные места! Согласно купленным билетам!

Найти в этой давке начальника поезда, тем более требовать соблюдения их прав бесполезно. Даже мать, на удивление, это понимает.

– У нас, барыня, согласно купленным билетам, пол в вагоне рухнул! – Мужик небритый, беззубый, по́том от него за версту несет, с мешком за плечами. – До дому ехати всем надобно!

– В третьем классе столько народу набилось, что пол не выдержал, провалился! – суетливо поясняет проводник. Чудо, что он еще не сбежал.

Проводник почти на ухо матери шепчет, уговаривает потерпеть, не злить ворвавшихся:

– В соседнем вагоне первого класса пристрелили пассажира с одиннадцатого места, который не пускал их в свое купе.

Бульдожьего вида фельдфебель своими грязными штанами плюхается на полку, где постелено кружевное белье для Маши, мать едва успевает игрушки девочек из-под его зада выхватить и велеть гувернантке вещи быстро в ее купе переносить.

Мать напряжена – кроме собственных ценностей она везет спрятанные в детских игрушках ценности вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая с марта в Крыму и мало что с собой из Петрограда увезти успела.

Солдаты без погон с винтовками занимают второе их купе – не успевший выйти Савва со своими альбомами и тетрадками остается, зажатый в угол завшивевшими, давно не мывшимися, озлобленными и уставшими людьми.

– Двигайся, гимназия! Учиться будешь опосля! Теперь всем ехати треба!

И из третьего купе их сейчас выгонят – пенсне мужа и шляпки матери, без которых графиня Истомина считает неприличным появляться на людях даже в вагоне поезда, даже в такие времена, – теперь не лучшие аргументы в их пользу. Кому из штурмующих не хватило места в первых двух купе, занятых самозахватом, уже дергают дверь третьего, последнего оставшегося у них, в котором им, шестерым, уже тесно.

Беззубый мужик с мешком за плечами рывком открывает дверь и застывает на пороге. Смотрит на живот Анны, который вопреки нормам приличия уже ни от каких посторонних глаз не укрыть. И взмахом руки останавливает тех, кто напирает на него сзади.

– Назад! Ша! Баба на сносях туточки, вот-вот ро́дит!

И закрывает дверь.

Толпа двигается дальше, штурмовать другие купе и вагоны. А мать сидит бледная, не может выпустить игрушечного медвежонка из рук.

– Не так страшно свое потерять, как чудовищно неприлично потерять императорское, – трагически шепчет мать, теребя плюшевое ухо.

Муж подносит ко рту и убирает обратно нераскуренную папиросу, которую в общем купе с девочками теперь не закурить, и говорит что-то об удивительной несочетаемости кадетских взглядов матери и ее монархического трепета. Мать не отвечает.

Дальше от столиц, ближе к югу солдат и беженцев становится меньше – сходят станция за станцией, и им даже удается вернуть одно из своих купе, только отправляют Савву в уборную «после такого общества как следует мыться и в чистое одеться, а ту одежду выбросить – на нее вши могли перейти».

Но нет больше на станциях прилично одетых крестьян, торгующих едой для пассажиров. А цены на всё, что пока еще продается, ошеломляют даже не скупую и богатую мать.

– Десять рублей за сметану для девочек?! Прошлым летом за такие деньги двух коров в ближнем имении продавали.

Мать, при всей ее светскости и упоенном увлечении политикой, знает цены на коров. Что никак не вяжется с ее внешностью. Но всё это совершенно не интересует Анну.

Ничто в это мгновение не омрачает невесть откуда поселившуюся в Анне радость предчувствия – ни мрачное предсказание прорицательницы, случившееся в ее последний питерский вечер, ни странная дорога через взбаламученную страну, где теперь всё слоями – то мятеж, то покой.

Страх и спокойствие накатывают волнами. То каждая мелочь радует – вкус чудом купленного на станции молока, солнечный отблеск в волосах Машеньки, странные рисунки Саввы, который и в поезде не расстается со своими альбомами и блокнотами. То кажется, им вовек не доехать до приморского имения матери – за окнами поезда разоренные села, неубранные поля, запустение.

Мать с мужем спорят, сколько теперь стране преодолевать столь разрушительные последствия. Мать считает – два года. Муж уверен, вернутся на прежний уровень не ранее 1921-го.

– Три года война. Три года на восстановление – и это только при условии, что смута закончится теперь. Год про запас.

То вдруг снова картинка меняется, и, разглядывая из окна благостные виды юга, впитывающего свое последнее солнце, в осеннем туманном покое Анна поверить не может, что часом ранее они о чем-то тревожились.

О чем можно тревожиться, когда с каждым часом приближается благословенный Крым – вечная сказка ее детства!

Я, девочкой, не ведавшей обид, / всего, что будет контурным наброском, / не в сказочном саду Семирамид / искала свой приют – в тиши форосской. / Я странницей на поиски друзей / отправлена, забыла наставленье, / что мир стабилен, а его смещенье / поддерживает равенство ничьей…

В оставленном ими Петрограде «равенство ничьей» нарушилось. Мир сошел с ума. И теперь, только отперев старый ларчик ее детского мироощущения, можно вернуть покой и в собственную душу, и во весь большой растревоженный мир.

Поезд минует Джанкой, и, рискуя подхватить на сквозняках совершенно излишнюю в ее положении простуду, Анна опускает вагонное окно.

Мама и муж нудно судят о шансах социал-демократов и кадетов в нынешнем правительстве, а она, по-детски выставив в окно руку (пока не видят спящие после обеда дочки, которым она как примерная мама категорически запрещает высовываться из окна), ловит ощущение ветра в ладонь.

И дышит, дышит, дышит.

Впитывает в себя этот ни с чем не сравнимый воздух.

Ребенок в животе шевелится активнее обычного. Тоже чувствует этот воздух.

Так пахнет ее детство. А больше ничто.

Управляющий южным имением Франц Карлович с шофером Никодимом встречает их на станции на большом авто марки «Делоне Бельвиль».

И сразу отчет матери:

– Урожай с двух десятин маслиновой рощи в этот год пятьдесят пудов, хватит для трех пудов масла, сена накошено лишь шестьсот пудов, на двести меньше, чем обычно, но почти столько же, сколько в последние два года – мужики на фронте, рук не хватает.

Скучные хозяйственные подробности Анна не слушает. Машу укачало, спит на руках у гувернантки, да и Олюшка дремлет. А она сама как в первый раз с наслаждением разглядывает по дороге всё вокруг.

Здесь наверху перед перевалом всё больше татарские селения с мечетями, призыв муллы звучит сквозь нагретый солнцем на открытом плато воздух. Христианских церквей и русских деревень меньше.

Почти все, кто работает здесь на полях, внуки бывших крепостных материной бабки, старой княгини Истоминой. Дабы сохранить линию княжеского рода, даже выйдя замуж, мать от бабкиной фамилии не отказалась, взяла двойную, а после смерти мужа его часть фамилии как-то незаметно потерялась. Так и есть она для всех «княгиня Истомина», их «ближнее» к столице имение Истомино, и всё здесь вокруг истоминское.

По пути со станции мать всегда останавливается в одном из селений – то в Кизиловом, то в Орлином, то в Подгорном. На этот раз в селении Верхнем. И девочек непременно велит разбудить и вывести из авто – «на настоящую жизнь посмотреть».

Останавливаются возле покоса. Крестьянине в чистенькой одежде – бабы, мужики, подростки – все косят. Дети, не старше Олюшки, снопы вязать помогают.

– Что, Семён, как урожай?

Мать мужиков по именам знает.

– В энтом годе получшее, чем в прошлом, барыня! – отвечает хромающий мужик, снимая фуражку и пятерней зачесывая свой чуб. – Но братку мово на фронт той весной забрали. Мне за корявой ноги амнистя вышла, а братку забрали! Рук не хватат.

Жена Семёна, которую мать называет Настёной, в светлом платке, из-под которого тяжелые пшеничные косы выбиваются, кланяясь подносит молока. Дешевые красные бусы на шее горят на солнце.

– Парное. Толечки отдоилась, – она кивает в сторону коровы, которая вместе с теленком пасется неподалеку.

Мать, которая обычно ест и пьет только из хрусталя и серебра, принимает глиняный кувшин из рук крестьянки и, к изумлению Анны, с удовольствием пьет молоко.

– Сын, смотрю, уже до помощника дорос? Игнат он у тебя, так ведь?

Мать и сына мужицкого знает.

– Игнатий, барыня София Еоргивна! Игнатий, средний будет. Маруська старша́я, младшие Ляксей да Ольга, погодки, вона возле стога сидят!

Совсем маленькие дети – один сидит, другой и сидеть еще не умеет, на траве возле стога сами себе предоставлены.

Семён довольно улыбается.

– Игнатушка, подь сюда! Барыня тябя, шалопая, помнить изволят!

Мальчишка лет десяти, светловолосый, чумазый, идет к ним навстречу. В добротных, не по погоде тёплых штанах, но без рубашки. Олюшка, ему почти ровесница, стыдливо отворачивается – мальчик без рубашки, как неприлично! Лучше отвернуться самой и Машу в другую сторону повернуть на теленочка смотреть, пока гувернантка такого неприличия, что они смотрят на голого мальчика, не заметила.

Едва стоящий на ножках теленок тычется в коровье вымя, корова лениво жует последнюю осеннюю траву, вдруг пошедшую в рост поверх старой, погоревшей на летнем солнцепеке. Воспитанные барышни Данилины разглядывают теленка, шепотом решая друг с другом, что же неприличнее – вымя коровы или голый по пояс мальчик Игнат, за что гувернантка строже корить будет?

Вместе с Игнатом подходит девочка постарше. Синее в белый горох ситцевое платье схвачено широким не по размеру, явно мужским ремнем. Прядь волос выбилась из-под белого платка, который, как у всех баб и девок, повязан у нее на голове. Девочка то и дело дует на выбившуюся из-под платка непослушную прядь, отгоняя ее с глаз. В одной руке грабли, которыми скошенное отцом и матерью сено сметала, другая уперта в бок. Просто Маленькая Разбойница из сказки Андерсена, хотя сама она вряд ли эту сказку читала.

– Маруська, наша старша́я, – представляет «разбойницу» Семён. И, заметив интерес девочек к корове и теленку, добавляет: – А то Зорька наша приплод не ко времени принесла. Куды в зиму ро́дить?! Так на те! Телочка, Лушка. Малая ищо, второй день тольки.

Мальчик Игнат тем временем подходит к Истоминой, зачесав светлые вихры пятерней, в пояс кланяется.

– Премного благодарны.

Разбойница Маруська стоит, где стояла, в той же позе «руки в боки», грабли как пики— ее подходить к барыне не приглашали.

– За что же ты столь премного благодарен, Игнатий?! – улыбается мать.

Мальчик оборачивается на отца, ждать ли отцовой затрещины – опять что-то не то сказал? Но отец подхватывает.

– Благодарны премного, как не подняли плату за землю. И выплату на апосля урожая отложить дозволили. Кланяйся, Игнатий, ишо раз барыне Софии Еоргивне, кланяйся. И семенами на прошлогодние пары с весны оделить изволили.

– Это всё Франц Карлович! – Мать не хочет приписывать себе заслуги управляющего ее крымским имением немца Штоха. – Пары, семена, новые механизмы и прочие эксперименты – всё он. А отложенная плата, Семён, это я. Добра-то барыня, добра, а платить всё же придется.

– Завсегда придется. Таки урожай продадим теперяча, и всё сполна оплатим.

– Помогай отцу, Игнатий! Ты теперь второй в семье мужик, так ведь, Семен?

– Всё так, барыня, всё так! Братка на фронте, мальцы егойные и того меньше. Игнатий покаместь за старшо́го.

Со стороны села уже бегут другие мужики, прослышавшие, что не только немец-управляющий, но и сама хозяйка проездом остановились. И мать снова зависает в разговоре с каким-то Панкратом, которого Франц Карлович старостой назначил. Анна отходит в сторону пасущейся коровы с теленком.

Лубочная пастораль – добрая барыня, довольные крестьяне, сбор урожая, только что родившийся теленок, точнее, телочка Лушка! Уставшая от долгой дороги в поезде и тряски в авто Анна сама не понимает, на что злится.

Мальчик Олюшкиных лет и сестра его не ходят в школу, наравне со взрослыми в поле с отцом надрываются, и за это ее матери премного благодарны! А телочка эта подрастет, и сдерут с нее кожу, сделают куртку-кожанку для такого же патлатого комиссара с немытой головой и его рыжей бестии, каких видела в Коломне по дороге к прорицательнице.

Но сил размышлять о неравноправии и жестокости мира нет. Растрясло ее в дороге. Скорее в имение хочется!

Остается недолго. Верхняя дорога, идущая по этим татарским, караимским, греческим и русским селеньям, заканчивается. Между ней и нижней дорогой виноградники, сады. И уже видно море!

* * *

По приезду она первым делом идет, почти бежит на «свой утес». Становится на краю. Расправляет руки как крылья.

Море внизу прозрачное до бесконечности. И солнце, какого в Петрограде в это время года уже нет и не может быть.

Предзакатное солнце играет в ресницах, чуть прищуришь глаза, и сонм мелких радуг во все стороны. Прозрачная бескрайность манит, так бы расправила руки и полетела!

– Прыгнешь? – Низкий мужской голос возвращает ее в реальность.

Оборачивается.

Павел, их конюх и сын старого конюха Демида, который когда-то учил ее ездить верхом.

– Хотел сказать, прыгнете, Анна Львовна… Но сам уже вижу… – замечает ее большой живот Павел.

В детстве она сбегала от гувернанток, и они вместе с этого утеса на спор вниз прыгали.

Анна улыбается. Словно с Павлом к ней вернулась частичка детства. И того полета.

– Прыгну, Пашка, обязательно прыгну. Только, сам понимаешь, – она кладет руки на живот, – не теперь.

Жизнь быстро налаживается по обычному распорядку. Утром занятия для девочек. Оле предстоит сдавать экзамен в Ялтинской гимназии, чтобы не отстать, когда в Петроград вернутся, и теперь нужно много учиться. С Машей дома занимаются языками и музыкой.

После обеда девочки катаются на пони. Особая татарская порода с их красивым аллюром, приспособленная более для поездок по горам, чем для рыси на гладких дорогах, удивительно подходит для дочек. Олю уже пробуют сажать и на взрослого жеребца. Маша отставать не хочет, требует лошадку для себя, но ей еще рано. Ее катает на взрослой лошади, посадив перед собой, грум-татарин в черной круглой шапочке и с длинными усами.

Анне самой хочется снова верхом и горы! Ее породистый мерин Агат бьет копытом в конюшне. По утрам она приходит, гладит его по загривку, кормит морковкой и яблоками с руки и просит ее подождать.

– Еще немного и как прежде! В горы! И вдоль моря! И по мелкой гальке, где ты сможешь бежать! – Закрывает засов стойла, просит конюха: – Ты уж, Павел, выезжай его!

– Каждый день, Анна Львовна! Каждый день. В хорошей форме вас дождется.

Девочки подружились с Сашей и Шурой, детьми Павла. Мальчик Саша, Шура – девочка. Мать такой дружбой недовольна, но муж приводит теще ее же слова, сказанные в селении Верхнем, что девочки должны «видеть настоящую жизнь». И напоминает про какого-то «Гаврю из детства». Мать улыбается и машет рукой. Надо бы спросить, что за Гавря, но теперь не до этого.

Через несколько дней такой «дружбы» Олюшка приходит и спрашивает, почему они живут в огромном доме и у них много прислуги, а Саша и Шура с отцом, матерью и бабкой в маленькой комнатке их домика для прислуги, и всё они делают сами? После чего и муж уже не возражает против ограничений. И только Анна, помня, как сама с Пашкой и его сестрой Нюрой на деревьях от своих нянек пряталась, шепотом говорит гувернантке, что с конюховыми детьми их девочкам играть можно, но только не на глазах у ее матери.

Мать, преисполненная чувства собственной значимости, сразу по приезду везет вдовствующей императрице Марии Федоровне царские ценности, которые им удалось вывезти из Петрограда и через столько препятствий довезти в сохранности.

Возвращается расстроенная. В Ай-Тодор и Дюльбер, где находятся члены императорской фамилии, никого кроме ближайших лиц и свиты не пускают. Мать доехала до Сосновой рощи молодых Юсуповых и передала всё Ирине Юсуповой, внучке вдовствующей императрицы.

Пересказывает слова Ирины Александровны о «чудовищном!». О майском обыске в доме и в спальне Ее Императорского Величества! По приказу Временного правительства в Ай-Тодор, имение великого князя Александра Михайловича, где жила вдовствующая императрица, в пять утра вломились матросы, посланные Севастопольским Советом. Приставили револьвер к голове великого князя, искали оружие. Нашли дюжину старых винчестеров, о которых все и думать забыли.

– У Ее Величества в спальне переворошили все простыни, отобрали письма и Библию, с которой она не расставалась с тех пор, как покинула Данию. В полдень вернулись ее арестовывать за оскорбление Временного правительства. Великий князь еле уговорил их главаря, что никакого оскорбления Ее Величество не имела в виду, и что если к даме ее почтенного возраста в спальню в пять утра врываются матросы, то, понятное дело, она может быть недовольна.

– А Ливадию тем временем Керенский отдал Брешко-Брешковской! – произносит муж.

– Представить себе не могу, что она теперь делает в кабинете императора и спальне императрицы! – недовольно отзывается мать, даром, что во Временном правительстве у самой столько друзей и соратников – и владелица расположенной неподалеку Гаспры графиня Софья Владимировна Панина, и товарищ министра народного просвещения, их сосед по Большой Морской, Владимир Дмитриевич Набоков, ныне управляющий делами Временного правительства.

Товарищи товарищами, но в матери, при всем ее пристрастии к демократическим идеям и при всяческой поддержке кадетов, трепетное отношение к императорской фамилии сохраняется.

– Король Георг Пятый писал вдовствующей императрице о своем намерении принять Николая и всю его семью. Но глава британского правительства Ллойд Джордж воспротивился этому. Король Испании предложил пристанище. Но вдовствующая императрица уверена, что царская семья не должна покидать свою страну.

Еще через день к ним приезжает и сама Ирина Александровна Юсупова, внучка вдовствующей императрицы. Анна знает ее с детства – вместе проказничали во время пикников в имении ее отца в Мисхоре.

– Можете себе представить, в марте крестьяне поздравляли младших великих князей с революцией! Жители соседних деревень пришли к ним с красными флагами, «Марсельезой» и поздравлениями. Гувернер вывел мальчиков на балкон, и они были очень напуганы.

– И что крестьяне?! – недоумевает мать.

– Выслушали пламенную речь гувернера о свободах, поздравили и обратно с «Марсельезой» ушли. Но дальше…

Чай в чашке гостьи остывает. Юсупова и не притронулась к нему.

– Но после вдовствующую императрицу Марию Федоровну и великих князей свезли в Дюльбер Петра Николаевича и держали там под охраной.

– И Александра Михайловича?

– Да, и отца тоже. В усадьбе расположилось двадцать пять матросов и солдат. Страшные хамы. Комиссар их объявил тогда отцу, что все они под арестом, видеть им дозволено только меня, детских гувернеров, врачей и поставщиков. В иные дни этот список сокращали и вовсе до одной меня.

– Какое неприличие! – восклицает мать.

– Мы с мужем решили: нужно ехать в Петроград к Керенскому, – продолжает Юсупова. – Поехали. Ждали аудиенции целый месяц. В Зимнем встретила наших старых служителей, такая была радость. Представляете, Керенский занял кабинет прадедушки!

– Прадедушкой великая княгиня Ирина Александровна называет императора Александра Второго, – бормочет Савва. Девочек отправили с гувернанткой гулять, а не замеченный никем племянник мужа остался в углу за своим столиком со странными рисунками и бабочками.

– Керенский вошел – сама любезность! Предложил сесть, и я заняла кресло прадедушки, а ему пришлось пристроиться на кресле гостя.

– Отличный ход! – горячо одобряет мать.

– После моего рассказа о положении дел Керенский хотел было увильнуть, но мы с Феликсом не дали. В конце концов ему пришлось дать обещание вмешаться, после чего положение бабушки и родителей несколько улучшилось. – Юсупова делает глоток почти остывшего чая и продолжает: – Разве что явились следователи по делу о кражах в Ай-Тодоре во время майского обыска и, представьте себе, предложили бабушке подписать протокол «бывшая императрица»!

– У российских императриц приставки «экс» не бывает, – опять совершенно не вовремя подает голос всезнающий Савва. – Сын ее от титула отрекся, другой сын титул не принял, но сама она же не отрекалась.

Мать кидает на племянника мужа испепеляющие взгляды. Но Ирина Александровна улыбается.

– Вы совершенно правы, молодой человек! Так бабушка им сказала: «Меня короновали, коронованной и остаюсь!» Поставила подпись «Вдова императора Александра III». Пришлось им смириться. – И продолжает рассказ о том, что происходит все эти месяцы с членами царской семьи здесь, в Крыму. – С тех пор арестовывать приходили неоднократно. То нас самих, то моих родителей, то родителей Феликса. То большевики, то головорезы, которых даже большевики боятся.

Княгиня Юсупова вздрагивает. Даже чашка в руке дрожит.

– Вломились снова давеча. Лица скотские, на грязных руках бриллиантовые кольца и браслеты, явно где-то награбленные. Потребовали с Феликсом Феликсовичем говорить. Муж налил им вина. Пили много. Спросили, он ли убил Распутина, муж ответил, что он. Тогда выпили за его здоровье и заявили, что ему и его семье ничего не угрожает.

– Чудовищно!

Разговор заходит о ценностях, оставшихся в питерских домах.

– Весной Феликсу удалось вывезти из дома на Мойке наших рембрандтов – «Женщину с веером» и «Мужчину в широкополой шляпе». Достал из рамы, скатал в рулон и вез в вагоне. Даже когда набивались солдаты, рулоном они не интересовались, больше едой и деньгами.

Мать отвечает, что и во время их пути такое же было.

– Нашего Вермеера и портрет бабушки Истоминой Брюллова мы так же вывезли.

– В начале октября Феликс поехал в Петроград еще раз. Но драгоценности из дома на Мойке вывезти не успел. И по распоряжению Временного правительства их реквизировали и отправили в Москву. – Юсупова отставляет недопитую чашку чая на столик. – Тем значительнее для нас то, что смогли вывезти для бабушки вы, Софья Георгиевна, и вы, Анна Львовна! И это кольцо… – Она достает из изящного ридикюля кольцо с прозрачным желтым камнем. – …При царском дворе с семнадцатого века. Петр Потёмкин некогда, еще при царе Алексее Михайловиче, его привез из Испании, где был послом при Карле II, а по сути, при его матери, Марианне Австрийской. – Протягивает кольцо матери Анны. – В благодарность бабушка просит принять.

Анна выходит на балкон. Ребенок в животе отчаянно бунтует.

Всё будто не с ней. Всё – как иная реальность.

Обыски в спальне императрицы. Крестьяне, поздравляющие маленьких великих князей с революцией. Дуло пистолета у головы великого князя. Кольцо семнадцатого века, а, может, и древнее, на руке матери.

Всё где-то далеко, не с ней. А с ней только море и этот воздух.

И этот ребенок в животе.

Тогда Анна еще надеется, что это сын.

* * *

Но это не сын.

Здесь, в увядающем прекрасном Крыму конца октября 1917 года в мир приходит ее третья дочка, Ирочка.

В этот раз приходится рожать не в клинике Отта на Васильевском, где родились Оля и Маша. Как только начинаются схватки, муж с шофером Никодимом на материнском авто везет ее в Севастополь «к Бронштейну», с которым договорено заранее.

Дочка так спешит в этот мир, что лучшему на полуострове акушеру и делать ничего не приходится. Его медицинская сестра Дора Абрамовна только успевает подставить руки и девочку принять.

– Стремительные роды. Торопится скорее в мир ваша красавица, – констатирует факт Бронштейн, записывая в журнале: «25 октября 1917 года 4 часа по полудню Данилина Анна Львовна. Девочка. 3 килограмма 50 граммов весу, 52 сантиметра росту. Роженица и младенец чувствуют себя хорошо».

Хотят крестить дочку в Форосе в церкви Воскресения Господня, но мать отчего-то настаивает везти в Свято-Успенский монастырь между Бахчисараем и Чуфут-Кале.

Везут.

И только на крестинах, дав третьей девочке имя в честь своей подруги Иры Тенишевой, с которой близко сошлась всё в той же клинике Отта на Васильевском, когда они с разницей в несколько часов Анна родила Олю, а Ирина свою дочку, тоже Иру[1], Анна понимает – три сестры!

Ольга, Маша, Ирина.

Только теперь не «в Москву, в Москву!», а «в Петербург!» – называть Петроградом свой город она за три года войны так и не привыкла.

Еще до рождения Ирочки находят в Кореизе кормилицу. Но через пару дней после родов и первых кормежек, ровно после докатившегося известия об очередной революции, грудастая бывшая работница заявляет об угнетении:

– Теперяча равенства! – И «уходит в революцию». И больше не возвращается.

Ирочка, пугая сестер, орет до судорог, до конвульсий. И вдруг резко замолкает. Анне кажется, она умерла.

Идет четвертый день после родов. В туго перевязанной груди Анны, судя по двум прошлым разам, уже должно было пропасть молоко.

Ирочка истошно орет.

Дмитрий Дмитриевич с самого утра едет в Ялту на поиски новой кормилицы. Горничная Марфуша бежит за коровьим молоком, уверяя, что его можно давать новорожденным пополам с водой.

– Оставшихся без матери телят так выкармливают.

Мать настаивает, что младенцу невозможно давать коровье, ее внучка не теленок, и посылает работника Макара в экипаже с запиской в Севастополь к Бронштейну в поисках подтверждения ее истины.

У Анны разрывается туго перетянутая грудь от перегоревшего молока и разрывается голова от доносящегося из детской комнаты дочкиного крика.

«…Оставшихся без матери так выкармливают…» Но ее дочка с матерью!

И только старая нянька Никитична берет кричащую девочку на руки, несет в спальню Анны и закрывает за собой дверь.

Анна испуганно глядит на сморщенный орущий комочек, не понимая, что теперь делать.

– Не боись, Аннушка! Бабоньки кормют, выкормишь и ты!

Никитична расстегивает бесконечные пуговицы на платье Анны – на юге, да еще после родов, корсеты позволительно не надевать.

– Платья с пуговицами наперед пошить придется.

Нянька разбинтовывает туго затянутую Дорой Абрамовной грудь Анны и прикладывает кричащую Иришку.

– Авось, не все ишо перегорело.

Дочка жадно хватает сухими губками сосок, Анна вскрикивает.

С силой, невесть откуда взявшейся в измученном от крика крошечном тельце, дочка принимается сосать почти опустевшую грудь, время от времени разочарованно выплевывая сосок, начиная снова орать, но через секунду принимаясь истово сосать снова.

– Ты дави, вот так вот, дитятко, сама дави! Помогай ей! Молочко-то и придет, – показывает нянька Никитична.

Анна давит на грудь, силясь помочь ребенку получить положенное.

Но молока нет.

Нянька приносит медный таз из кухни, наливает горячей воды, велит Анне опустить ноги. Приносит грецких орехов, молока с медом.

– Ешь! И терпи!

Пять долгих, бесконечно долгих часов Иринушка орет, сосет, обиженно выплевывает пустую грудь. Нянька то и дело гоняет Марфушу за новой порцией кипятка, и Анна, опустив ноги в таз с водой такой горячей, что едва ноги терпят, давит и давит то одну, то другую грудь, мысленно и вслух молит Господа простить, что просила «неположенного» сына, а не эту девочку.

Молится о прощении и давит грудь. Молится и давит.

И тормошит девочку, которая уже почти сдается от бессилия.

Молится. И давит. И тормошит. Молится и давит. И давит. И давит.

Пока, вернувшийся из Ялты ни с чем – не нашлось в обезумевшем от революций городе кормилицы – Дмитрий Дмитриевич не застает в спальне жены почти идиллию – уснувшая в кресле Анна с уснувшей у нее на руках сытой Иринушкой, и во сне не выпускавшей изо рта материнскую грудь. Всю налитую. Но почти фиолетовую от проступивших синяков.

Пришло молоко, пришло!

Кормление ребенка неожиданно оказывается невиданным доселе наслаждением.

С детства наученная, что это дело кормилиц, мучавшаяся после двух первых родов от жгучей боли и ощущения, что ее разорвет изнутри от перегорающего молока, теперь Анна словно распускает тугую шнуровку корсета. И делает вдох. Наполняясь неведомой прежде силой. И переливая эту силу в крошечную дочку.

Разглядывает Ирочку, как не разглядывала первых двух девочек. Тех родила, отдала нянькам и кормилицам, и дальше их дело. А теперь… Теперь все ее собственное, родное.

Вот незаросший родничок пульсирует на голове, такой беззащитный.

Вот малышка смешно ухватилась за ее палец.

Вот приоткрыла один глаз и подглядывает за матерью – наелась, но хитрит…

Анна разглядывает девочку. И разглядывает собственную грудь.

Прежде ей в голову не приходило смотреть на собственную грудь. Даже наедине с собой. А уж с кем-то, даже с мужем, тем более. Теперь же она разглядывает налитую жизнью грудь, которая способна такие неведомые доселе ощущения дарить. Не только ребенку, но и ей.

Кормление дочки оказывается наслаждением более острым, чем супружеские ласки. Каждый раз Анна ждет положенного часа с не меньшим нетерпением, чем голодный ребенок, а после даже начинает нарушать неведомо кем установленный график кормлений и давать девочке грудь, когда та просит.

И не понимает, почему ее прежде лишали такого законного счастья?!

Не случись бунт кормилицы в самое неподходящее время, когда новую найти не так просто, она этого изумительного чувства никогда бы не узнала.

Чего еще ее лишили в жизни?! А она об этом не знает просто потому, что с детства как воспитанная девочка усвоила, что «так положено». Положено и всё! И не задала вопроса – кем положено. И почему?

Погрузившись в неожиданно приятные материнские хлопоты, Анна удивляется, когда слышит из уст матери «по пяти рублей за фунт масла, по два – за десяток яиц, по четыре-пять – за курицу, утку, по шести – за фунт картофеля».

Не ослышалась ли? Мать, считающая рубли на провизию – это не укладывается в голове! При истоминском состоянии она и тысячи на картины и бриллианты никогда не считала, а теперь…

Мать возбужденно обсуждает с мужем погромы базаров и лавок, винный бунт в Феодосии.

– Семьдесят пять тысяч вёдер отменного вина вылить в море!

– Но как иначе остановить пьяные погромы? – разводит руками муж.

Анна не понимает, о чем это они. Странные слова «советы», «бунты», «погромы», долетевшие вслед за ними из дрожащего в лихорадке Питера, на фоне этого огромного и чистого крымского неба кажутся не чем иным, как кляксой на картине. Так вечно что-то рисующий пером посреди своих путающихся непонятных формул и строчек Савва то и дело сажает кляксы там, где можно было бы разглядеть хоть странноватый, но все ж таки пейзаж.

Осень в здесь, в крымском имении, совсем другая.

В Питере давно пронизывающий ветер, холодный дождь с бьющими по лицу первыми осколками снега. Здесь даже не осень, а предосенье, где цвет сафьяна смешан с последними запахами лета.

«В Тессели тишина на ветке ели висит, сорвать ее не просит. Мы даже оглянуться не успели, а из-за гор спустилась осень…», – писала она в свои пятнадцать.

Сквозь весь этот багрянец, который на деле вовсе и не цвет, а растение, глянешь вдаль – и замрешь.

Будто мир замер, выключился, остановился. И время, быстробегущее, вечно спешащее время, кто-то выключил.

Нет в вечности ни минут, ни секунд. И часов тоже нет.

«Готика крымских скал / Вместо короны на детство. / Непостижимо наследство / Солнца империал…»

Только ты и этот пылающий золотом империал солнца.

И складывающиеся в фату твоей мечты облака, пронизанные мелкими стежками вездесущих чаек.

И готика крымских скал, вычерчивающая в предвечернем небе стрелы, подобные контурам великих соборов.

…Дан тебе вечный город. / Твой ближних гор Рим. / Как подобающе горд он. / Но покоряем. Горим / Вместе желанием таинств. / На портике склона колюч / Репейника башенный ключ / в руку – дворец обитаем…

Строки как прелюдия жизни.

Всё эскиз. Всё набросок…

Строки…

Легкие, стремительные, словно принесенные на крыльях птиц. Возникающие из ниоткуда – из этого вечера, из этого ощущения разбега, из этого перечеркнутого полетом чаек неба.

Пунктир букв на бумаге сливается с пунктиром птиц в небе, а она, юная Анна, попав в ворожащий, колдующий, пугающий ритм, пишет и пишет, примостив на уступе скалы смятый лист, стачивая о твердую, проступающую сквозь бумагу скалу грифель карандаша.

И не успевает понять – хорошо или плохо всё, что она пишет.

И не успевает задаться вечно терзающим ее вопросом – зачем?

Зачем все эти муки и ранения истекающей стихами ее маленькой души, если уже есть Ахматова, есть Цветаева, есть Блок, Гумилёв есть?

А есть ли она, Анна, еще неизвестно. Зачем писать еще и ей?

Но в этом ливне строк задуматься об их ценности Анна не успевает. Разве что записать.

Карандаш обломан, в наспех вырванном из ученической тетради листке давно не осталось места, а строки все бегут, сыплются, льются на нее с неба сплошным потоком. И она, словно сумасшедшая стенографистка, силится не упустить ни слова из продиктованного ей свыше.

…Если нет сомнений среди дня / Полуночная стенографистка / Я пишу истории дождя…

Не упустить… уловить… сохранить… сохранить… сохранить?

Но можно ли сохранить поток света?

Можно ли приколотить к тетрадному листу ритм этого неба, этого моря, этой жизни?

Не равносильно ли обреченное отчаянное стремление попытке прикнопить к листу солнечный свет? Или бабочку, которых так много на крымских отрогах, и которых ловит теперь Савва. Прикнопишь на бумагу, свет исчезнет, бабочка умрет. И вместо полета лишь пустая кнопка и высохшая тушка.

Анна смотрит на коллекцию Саввы как смотрят на растаявший у тебя на глазах солнечный луч – был свет, и нет. Был полет крыльев этой бабочки, и нет. Приколотое тельце осталось, а полет исчез, испарился, весь вышел.

Так и из нее, как из приколотой к листу бабочки, после стольких лет приличной, «как подобает» жизни вышел свет. Полет исчез.

Стихи как дети, и дети как стихи.

Сначала мы молимся, чтобы они были – всё равно какие, хорошие, плохие, непонятные, разные. Только бы были! Только бы тебе было суждено это рождение – ребенка ли, строфы ли.

Сначала мы молимся, чтобы они были. И только потом начинаем понимать, что хорошие чужие лучше своих плохих. Или никаких.

Та девочка, в ворожбе крымского заката начинавшая понимать про стихи, еще ничего не знает про детей.

Про детей знает другая, бредущая теперь берегом осеннего моря.

И между ними нет связи.

Детям и стихам в ней одной не поместиться.

Чтобы случились дети, надо было забыть стихи. Укрыть свою душу от их боли, свою голову от их ливня. А вместе с болью и стихами запереть возможность летать, как прежде отчаянно и смело летала она с высокого утеса в воду.

Чтобы выжить, нужно было разучиться летать.

И она разучилась.

И жила.

Долго. Целых десять лет. Старательно вняв уверениям матери, что она не Ахматова, так зачем же душу рвать – пациентов психиатрических клиник и без нее хватает.

В какой-то миг ее словно выключили. Дописав с рождением старшей дочери последние строфы («…остальное добавит ей ночь – дочь…»), она не написала больше ни строки. Поменяла стихи на детей.

Она стала мамой. Рожала девочек. Сама заплетала им на ночь косички. И, казалось, нисколько таким положением не тяготилась. Свое ощущение полета она потеряла. Выбросила. И стала как все ходить по земле.

И ходила. Пока теперь, в октябре 1917-го, снова не оказалась на той крымской скале, с которой в юности летала вниз, ловя слившееся воедино ощущение страха и восторга, счастья и испуга, боли и радости.

На другой день после приезда из Петрограда снова дошла до «своей» скалы – и сама испугалась нараставшего в ней желания полететь. Ребенок, который вскоре должен был родиться, был не лучшим компаньоном для подобного рода прыжков.

Проснувшееся ощущение свободы и полета напугало – неужели снова мучиться, как прежде?! И обрадовало – неужели, как прежде – летать?!

* * *

В середине ноября приезжают из столицы их питерские соседи по Большой Морской Набоковы – Елена Ивановна с детьми. Вслед за ними подруга матери Аглая Сергеевна с одним из двух своих сыновей-близнецов Антоном с плохо подходящей им греческой фамилией Константиниди.

Аглая некогда училась с матерью в Смольном институте, бесприданницей рано вышла замуж за человека много ее старше, родила близнецов и вскоре осталась вдовой, крайне ограниченной в средствах. Оставшегося от мужа едва хватало на скудное пропитание. Оттого Аглая с сыновьями, по сути, стала приживалкой при богатой подруге. Не было ни поездок в имения, ни праздников, ни детских маскарадов, ни театров, чтобы близнецы Константиниди – Антон и Николай – не проводили время вместе с Анной.

Мальчики, немногим младше самой Анны, выросли на ее глазах, но даже после этого умудрялись подшучивать над ней, представляясь один другим. Так и продолжалось пока Николай не подался на флот, и форма отличила его от брата, вольного поэта. Впрочем, надень и теперь Антон форму Николая, она не узнает, кто из них кто. Николай жестче. Антон мягче. С Антоном она больше говорит о поэзии, с Николаем больше мать говорит о политике и армии.

Набоковы и Константиниди приезжают на один из обедов, которые мать, как и прежде, дает по четвергам. За Набоковыми увязывается и Ирина Любинская, у ее мужа имение неподалеку в Алупке, но сам муж давно в Швейцарии.

Набокова и Константиниди рассказывают про новый переворот в Петрограде, случившийся уже после того, как Анна с семьей счастливо успели уехать.

– Второй за этот несчастный год! В октябре двадцать пятого, – тяжело вздыхает Елена Ивановна Набокова.

Переворот случился ровно в день и час рождения Иринушки, высчитывает Анна.

– Началось все с залпа на одном из крейсеров, стоявших на Неве около Английской набережной, – продолжает свой рассказ Набокова.

– Позор для российского флота. Несмываемый позор.

Николай Константиниди, служит на Черноморском флоте, на сутки вырвался из Севастополя в увольнение увидеться с братом и матерью и теперь не может сдержать возмущения. Любинская тем временем не сводит с него глаз, проводит рукой около собственного декольте, облизывает пухлые губы. Анне от этого неловко – при живом-то муже!

Николай то ли не замечает томных взглядов женщины, то ли как порядочный человек делает вид, что не замечает. Пускается в рассуждения о плачевном состоянии дел на флоте после прихода комиссаров на каждый из кораблей.

– Не место политическим комиссарам на военных кораблях! Без комиссаров такого не могло бы случиться. В страшном сне не приснится – российский крейсер стреляет в центре российской столицы!

– Стреляли холостым, – бубнит Савва в своем углу. Вечно Савва всё знает. Откуда?

– Даже если и холостым залпом! – кипятится Константиниди.

Но Савва уже снова с Володей Набоковым за столиком в углу разглядывает бесконечные альбомы с бабочками, которых племянник мужа ловит в округе.

Елена Ивановна в волнении. Муж ее, видный деятель кадетской партии Владимир Дмитриевич Набоков, вынужден оставаться в Петрограде как член Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание.

Уже за чаем Набокова вполголоса рассказывает матери, что из всего состояния смогла вывезти лишь некоторые драгоценности в коробочках с туалетным тальком. Мать выразительно смотрит на Анну – это же она в начале осени не хотела уезжать! Если бы они по настоянию матери на исходе сентября не выехали из Петрограда, то и свои сбережения, и драгоценности могли бы не вывезти.

Но они вывезли! И не только свои! Но и куда более значимые. О чем теперь напоминает старинное кольцо с желтым камнем на пальце матери.

Анна в политические споры не вступает. Скучно. И теперь сидит в углу с двумя подростками Саввой и Володей Набоковым. Олю и Машу по малолетству к взрослым гостям еще не пускают. При таком раскладе два мальчика кажутся ей лучшей компанией.

Володя окончил школу, но не успел уехать в университет. Он раздосадован.

– Приехали, когда сезон бабочек позади! Даже Савве удалось уникальные экземпляры найти, а я опоздал!

– Будет новый сезон, – возражает Савва.

– До нового сезона еще больше полугода! – Володя категоричен, как все подростки. – Смута через месяц-другой кончится, мне нужно будет ехать в Кембридж, и снова для крымских бабочек придется не сезон!

За «взрослым» столом тоска.

Муж Дмитрий Дмитриевич сетует, что снова революция и полная неразбериха.

– Двадцать шесть политических партий и движений только в Крыму! До добра Россию это не доведет!

– Ялтинский Совет петроградский переворот кучки анархистов во главе с Лениным и Зиновьевым не поддержал!

Антон Константиниди успокаивает брата, который настаивает на их с матерью переезде.

– Нам ничто не угрожает.

Мать Анны княгиня Истомина на стороне Николая. Николай матери всегда нравился и нравится. В отличие от его близнеца Антона. Писатель Антон по материнскому разумению – не от мира сего. Как и Савва. Как и она, Анна. А Николай – настоящий, офицер, твердо стоит на земле!

– Комфлота ваш новый Немитц слаб оказался! – обсуждает с Николаем дела флота мать. – Не чета предшественнику! Даром, что тёзка! То ли дело первый Александр Васильевич командующим был!

Прежний командующий Александр Васильевич Колчак с женой Софьей Федоровной и сыном Славушкой, годом младше их Олюшки, в прошлые годы частенько приезжал на обеды к матери. Нового Александра Васильевича Немитца мать не приглашает.

Николай Константиниди с матерью согласен. Всегда. За что она его и любит.

– Немитц приказал поддержать меньшевистско-эсеровские Советы, объявившие о взятии власти в Севастополе!

– Чем Советы поддерживать, лучше бы порядок на флоте наводил. Сплошной бардак!

– Офицеров третируют! Такого при первом Александре Васильевиче, при Колчаке, быть не могло!

Гул в гостиной нарастает.

Гул… Гул…

Каждый о важном. И каждый о своем.

И только Анна, будто опомнившись, переспрашивает:

– Так с какого крейсера был дан залп?

Никто не слышит ее.

– С какого крейсера?! – Повышает голос едва ли не до крика, чего с ней никогда не бывало.

Мать недовольно косится на нее, оборачивается к Набоковой с извиняющимся жестом, мол, дочь моя только после родов, сами понимаете, Елена Ивановна, всё бывает.

– С «Авроры».

Всезнающий Савва отвечает, не отрываясь о бабочек. Никто не обращает внимания на его ответ, все заняты. И только Анна едва слышно повторяет и повторяет:

– С «Авроры»…

С «Авроры»!

С крейсера, на котором плавал ее отец, когда переводчиком служил в японскую войну.

В Цусимском сражении «Аврора» была подбита, отец ранен. Крейсер длительно ремонтировали на Филиппинах, отца лечили в Маниле. Тропический климат, влажность, непривычная для северного человека жара, некомпетентность местных врачей полному выздоровлению не способствовали. После «Авроры» папа прожил два года. И умер от ран.

С тех пор имя богини утренней зари для нее, Анны, синоним надвигающейся беды. Бездны.

На премьере «Спящей красавицы» в Мариинском театре, когда прелестная танцовщица, изображающая богиню с тем же, что у крейсера, именем, начала свою сольную партию, Анна опрометью кинулась из зала. Перед глазами была не юная балерина, а закованный в броню погубивший отца военный корабль.

Ночью во сне всё смешивается, и уже не девушка, а крейсер выделывает на сцене все эти па, и, вопреки либретто, колет несчастную принцессу веретеном, отчего та не умирает, но засыпает на долгих сто лет.

И так постоянно повторяется каждый раз, когда в Мариинке дают «Лебединое».

Аврора! Опять Аврора!

Теперь все – и муж, и мама, и Набоковы, и близнецы Константиниди, и прочие гости – спорят, надолго ли этот очередной переворот.

– Три недели! – решительно отводит срок большевикам мать.

Муж Дмитрий Дмитриевич, то ли более разумно, то ли более тугодумно, продлевает эту новую революцию аж до следующей весны.

– Зиму, хочешь не хочешь, придется пережидать в Крыму! Не везти же одну новорождённую и двух малолетних девочек через взбаламученную страну обратно в столицу.

И только чудаковатый племянник мужа Саввинька, как за ним водится, ни к месту вклинивается в общий разговор:

– Семьдесят.

В шуме общего спора его не слышат. Все в этом доме давно странного отрока не замечают – сыт, в тепле, книжки читает, бабочек ловит, рисует, что еще надобно?

И только ошарашенная новым появлением в ее жизни проклятого крейсера Анна переспрашивает:

– Чего «семьдесят»?

– Лет.

Саввинька, закончив с бабочками и отсев от Володи Набокова – на долгое общение этот юноша не способен, – не перестает рисовать что-то невразумительное в своей тетради.

– Все же говорят, надолго ли эти большевики, и я говорю – на семьдесят лет.

Мать слышит окончание Саввинькиной фразы и тяжело вздыхает – что с него взять!

– Не обращайте внимания! – извиняется перед Еленой Ивановной мать. – Вечно у нашего Саввы то десятизначные числа в уме в секунду умножаются, то большевики к власти на семьдесят лет приходят! Его бы хорошему психиатру показать, да где в теперешнем Крыму такого взять?

Набокова что-то про странности в поведении собственного сына Владимира отвечает, про его коллекции бабочек, стихи и прочие не принятые в обществе сложности.

Про ее, Анны, девичьи стихи и странности мать благоразумно умалчивает. А могла бы… Как тогда, в ее шестнадцать…

В гостиной спорят. И только Анна сидит, до боли сжав виски руками.

– «Аврора»! Опять «Аврора»!

Не замечая неприлично проступающее на платье грудное молоко, она думает о пугающем совпадении – единожды сломавшая ее жизнь «Аврора» входит в эту жизнь снова. Зачем?!

* * *

В начале декабря из Петрограда приезжает старший Набоков – Владимир Дмитриевич. С сыном Владимиром заезжают к матери Анны на обед. Рассказывает, как 23 ноября прямо на утреннем заседании большевистский прапорщик, по подписанному Лениным приказу арестовал всю кадетскую комиссию.

Мать картинно заламывает руки.

– Членов Учредительного собрания! Законно избранных! Арестовать?!

– Пять дней нас, пятнадцать человек, держали в узкой, тесной комнатенке в Смольном! – Владимир Дмитриевич до сих пор в недоумении. – В уборную выводили по одному. Ни умыться как положено, ни белье на чистое сменить! Сдавленность воздуха к концу заключения в той комнатке – злейшему врагу вовеки не пожелаю такого почувствовать! – Словно боясь снова оказаться в запертом спёртом пространстве, Набоков глубоко вдыхает воздух. – Вечером пятого дня лохматый матрос объявляет нам «именем народной власти», что мы свободны!

Вздох облегчения здесь, в материнской крымской гостиной, будто всё это объявлено только сейчас.

– Наутро Учредительное собрание должно начать работу. Мы являемся в Таврический. И что же?! Извольте! Теперь нам заявляют, что лидеры кадетов графиня Панина, Шингарев, Кокошкин и князь Долгоруков арестованы. Комендант приказывает нам разойтись, а в зал введены солдаты. Но мы продолжаем работу!

Набоков-старший снова как на трибуне Таврического. Воодушевлен. И энергичен. Не по-доброму энергичен. По-злому.

– Нам едва позволяют закончить заседание. Договоренность – продолжить на следующий день. А двадцать девятого ноября выхожу из дома и по дороге в Собрание на афишной тумбе читаю декрет этой, с позволения сказать, власти: «Арест и привлечение к суду всех руководителей кадетов – партии врагов народа!»

– О господи! – трет виски мать! – А вы еще уезжать в сентябре не хотели!

Снова многозначительный взгляд матери в сторону Анны, полный подтекста, что, конечно же, это она, мать, всех из погибающей столицы вывезла и всех их спасла. И обратно подчеркнутое внимание к Владимиру Дмитриевичу.

– Так как же вы выбрались?

– Невероятное везение. Сразу же иду на станцию. В конторе спальных вагонов получаю билет первого класса и место до Симферополя. Домой возвращаться опасно, чую, что могут арестовать в любой момент. По телефону – чудом работает! – отдаю распоряжение слуге принести мои вещи на вокзал, и тот приносит их, можете себе представить, в заплечном мешке. В мешке!!! Так с мешком и еду!

– А как же теперь Софья Владимировна? – спрашивает мать о судьбе графини Паниной, хозяйки Гаспры, где теперь живут Набоковы.

– Велела передать, что в ее имении нам рады, но сама она не будет искушать судьбу, не поедет в Крым. – Владимир Дмитриевич оборачивается к сыну. – Так и расположились мы в Гаспре. Помогли старому слуге донести тяжелую кушетку из дома самой Софии Владимировны в флигель у фонтана, где мы квартируем. Тогда я сказал Володе: «Вот так ты понесешь мой гроб к могиле»!

– Будущее увидели, – отзывается Савва.

Мать, как обычно, бросает на недоросля недобрый взгляд и спешит загладить его неловкость.

– Бог с вами, Владимир Дмитриевич! – Руки матери взлетают в изумлении вверх. – Как можно такое говорить! Тем более сыну!

– Володя, наслушавшись моих рассказов, целую оду «К свободе!» написал. «И, заслоняя взор…» Как там, Володя?

– «И, заслоняя взор локтем окровавленным…»

– «Обманутая вновь, ты вновь уходишь прочь, / А за тобой, увы, стоит все та же ночь…», – из Саввиного угла с бабочками и гербарием подает голос Набоков-младший.

– Не ода! Это не ода! – не может не уточнить Савва. – Ода – торжественное стихотворение, посвященное какому-либо событию или герою, присущее, преимущественно, эпохе классицизма, а у Володи…

Анна не выдерживает и выходит.

Получасом позже, покормив Ирочку, отдав ее на руки няньке Никитичне и велев гувернантке с Олей и Машей читать из Киплинга, Анна спускается в гостиную.

Мать всё спорит с Набоковым теперь уже о волнах петроградского переворота, докатившихся до полуострова.

– Но позвольте! Был же сформирован Таврический губревком во главе с членом партии кадетов! Комиссаром Временного правительства стал ваш сторонник Богданов! Как вы можете такое сотрудничество объяснить?!

– У вас устаревшие сведения, любезная Софья Георгиевна! Кадет во главе губревкома никого не устраивал – ни их, ни нас! Его уже сменил Бианки, правый социалист. – Набоков-старший оглядывается по сторонам в поисках сына.

– Володя гуляет. С Саввушкой, – успевает подсказать гостю муж Анны, наверняка зная, что уходили мальчики вместе, но каждый из них явно гуляет по одиночке. Такие уж они оба – отшельники.

Владимир Дмитриевич кивает, не отвлекаясь от спора.

– Опаснее Всекрымский съезд Советов, созыв которого губревком назначил на шестнадцатое сего месяца. Уверен, он признает всё случившееся в Петрограде преступной авантюрой! Но в нынешней ситуации, голубушка, Софья Георгиевна, мы просто обязаны призвать все антибольшевистские силы к консолидации.

– Владимир Дмитриевич, объясните, что за «канцелярия военного директора» и кто он такой, этот Дж. Сейдамет? – включается в политический разговор уже и муж Анны. – И по какой причине генерал Врангель от командования войсками отказался?

– Петр Николаевич счел всё происходящее в здешних так называемых вооруженных силах Крымского революционного штаба «типичной керинщиной». Где мыслят иметь армию, демократизированную с соответствующими комитетами и комиссарами! И заявил, что ему с ними не по пути…

– Так долго продолжаться не может! – Мать вся на котурнах. – Вы читали, что пишет Ильин. Послушайте! – И начинает зачитывать с пафосом: – «Разрушены железные дороги, приостановлена почти работа телеграфа. Жизнь как бы замерла, здоровое биение пульса страны остановилось». И дальше: «Вместо творческой созидательной работы у нас растет и множится анархия, всюду дикий разгул разъяренной толпы, разбои, грабежи, самосуды, расстрелы, всюду хаос и разрушение, идет братоубийственная война, улицы городов залиты кровью уничтожающих друг друга людей, всюду безумие и ужас. И кто знает, когда кончится эта сатанинская пляска. Дошли ли мы до той последней черты, переход которой знаменует собой перелом в сторону отрезвления и сознательного отношения масс к судьбам страны? Или нам суждено пережить еще большее развитие ужасов анархии?»

Скучно. Ничего из того, о чем спорят мать, муж и Набоков, Анна не понимает. Не дослушивает, берет шаль, идет к выходу через кухню, чтобы с гостями в разговоры не вступать.

– Барышня, замерзли? – суетится истопник Федот.

В материнском имении, сколько детей она ни роди, ее, похоже, никогда не перестанут звать «барышней».

– Так мы того, живо огоньку прибавим!

Но холод не от водяных батарей, которые из-за нынешних перебоев с электричеством то греют, то не греют, и приходится Федоту по старинке печи топить. Холод, он где-то внутри.

Снова идет к «своей» скале. Ребенка в ней уже нет, но декабрьская вода куда холоднее, чем в день ее приезда в сентябре.

Море штормит – ни следа от встретившей ее двумя месяцами ранее идеальной иссиня-черной прозрачной глади. Штормит и пугает. Уже не то море, которое манило ее броситься с разбега со скалы.

Волна за волной несет тяжелую обреченную силу, чтобы разбить ее о каменистый берег. И отступить, увлекая тысячи камней за собой, своей обессиленностью создавая преграду для волны следующей. Такого моря Анна прежде не видела. Да и зимой в крымском имении прежде никогда не бывала.

Теперь уже ничего не вызывает желание броситься в воду. Напротив, близость обрыва пугает. Что изменилось в этом воздухе? Что-то сломалось? Что перечеркнуло радость последних недель?

Шорох за кустарником олеандра рядом. Анна обходит его с другой стороны. Кутается в теплую шаль.

Там Савва. Ловит разлетающиеся от порыва ветра, испещренные странными записями, рисунками, чертежами листы и листочки. Анна помогает племяннику мужа собрать улетевшие страницы. Смотрит на последний из поднятых ею листов.

– Отчего такой непонятный рисунок, Саввинька? – Отдает собранные страницы, случайно касаясь его холодной руки.

Подросток опускает глаза. На нее не смотрит.

– Понятный! – упрямо не соглашается чудаковатый племянник мужа. – Его иначе нужно смотреть. На свет.

Солнце зашло. Света нет.

– Хорошо, я при лампе вечером погляжу. Покажешь, как смотреть?

Кивает молча.

Анна собирается уходить, но через несколько шагов оборачивается.

– Отчего ты про семьдесят лет сказал, Савва? Когда все гадали, сколько эта смута продлится.

– Услышал.

– Что услышал? Откуда?

– Не знаю. Услышал.

Откуда услышал, если никто в гостиной тогда ничего подобного произнести не мог? Мать говорит про Савву «не от мира сего». А если не от мира «сего», то от мира какого?

Или он услышал там, где прорицательница берет свои предсказания, и где она сама прежде брала свои стихи. Слышала. Не сочиняла – слышала, едва успевая записать.

Отчего такая тревога возникает внутри?

И еще эта «Аврора» никак из ума не идет.

И Саввины слова про семьдесят лет.

А если спросить? Задать вопрос мирозданию?

Нет здесь прорицательницы из Коломны с ее странными картами звезд и неба и с безмолвно шуршащей птицей.

Но есть еще один способ заглянуть в будущее. Опаливший ее душу однажды.

Способ есть. Но снова решиться на такое невозможно.

Но невозможно и не решиться.

Отчего такая тревога внутри?

Под знаком волка

Анна. Крым. Декабрь 1917 года

В ту осень к ним прибился волчонок.

Тощий. Маленький. Едва живой – кости, обтянутые кожей. Весь в крови. И впившихся в кожу паразитах.

Девочки выезжали из имения на своих пони, когда заметили «бедную больную собачку». Катание на пони было забыто. Гувернантка пыталась, запретить: «Блохи! Опарыши! Не смейте в руки брать!» На руки брать не решились. Побежали в дом, просить скорее «бедную больную собачку» спасти.

Анна идет за ними к воротам, где управляющий Франц Карлович уже распекает работников за «блохастого волка» и велит «эту гадость» из имения «немедля выбросить вон».

«Эта гадость» едва дышит. Но шипит и скалит зубы, как может.

Работники вооружились вилами и сеткой, чтобы, загнав звереныша, оттащить подальше в предгорный лесок. А там и загонять нечего, до заката издохнет сам – в чем жизнь теплится, не понять.

Кости. Кожа. Кровь.

И глаза.

Даже не думала, что у волков такие глаза.

Или не у всех волков, а у одного волка.

Позже верстах в трех от имения находят убитую волчицу и двух дохлых волчат. А этот, подстреленный, не издох сразу, чудом сумел до людей доползти.

На нагноившейся ране кишат слепни и паразиты. И весь этот комок крови, грязи и боли, к радости девочек и к ужасу гувернантки, Анна несет в дом. Несет, догадываясь, что теперь скажут мать и муж.

Но, к изумлению Анны, муж за волчонка заступается.

– За доктором надобно послать.

И мать как-то странно глядит на грязный комок, потом на зятя и распоряжается послать за ветеринаром, а пока велит Марфуше несчастного от крови обтереть и всех паразитов из него пинцетом достать.

Марфуша вполголоса, чтобы не слышала хозяйка, бурчит, что не для того в благородный дом в горничные нанималась, чтобы паразитов из блохастых волков, которые вот-вот подохнут, вытаскивать. Но ослушаться не решается.

Идет наверх в спальню матери за пинцетом, возвращается на кухню, где на скамью положен спасенный, всё еще бурча, начинает выщипывать паразитов так резко, что и без того страдающее животное мучается еще сильнее. Волчонок уже и рычать не в силах, но взгляд такой, что Анна решительно отбирает пинцет из рук Марфуши. И дальше битых полтора часа до приезда доктора, вооружившись лупой, вытаскивает опарышей под восторженным присмотром дочек, которым близко к волку подходить не разрешено, но и выгнать их совсем из кухни никто не в силах.

Ветеринар из Алупки первым делом предлагает волчонка умертвить, «дабы понапрасну не мучился», но после громкого рёва девочек и внезапно решительного: «Об этом не может быть и речи!» матери превращает кухонный стол в подобие операционного и велит Марфуше вымыть руки и ему ассистировать. Но Анна прогоняет Марфушу и идет мыть руки сама.

Ветеринар, пышный, усатый, усыпляет звереныша платком, пропитанным хлороформом, и извлекает пулю.

– Четверть дюйма вправо, и не было бы его. Как с пулей в теле еще ползти смог, уму непостижимо!

Анна забирает пулю и прячет в карман.

– Сегодня не кормить, водой только поить. Завтра видно будет, выживет ли.

Сомневающийся волчий доктор сам обильно закусывает и стопочку пропускает, Марфуша паразитов боится, но в другом свое дело, что приезжим за обедом запотевший штоф подать надобно, знает.

– Может не выжить?! – У Олюшки дрожат губки.

Гувернантка не углядела, что девочки снова рядом и всё слышат. Маша вслед за сестрой кривит ротик и вот-вот заревет.

– Выживет! – спешит успокоить дочек Анна. И, уже сказав это, пугается, что как дохлый волчонок помрет, если даже ветеринар сомневается? Как потом девочкам объяснять, почему мама их обманула?

– Помёт этого года. Судя по зубам, совсем мал. Куда меньше, чем любой волчонок первого года должен быть к своей первой зиме. – Волчий доктор пропускает вторую стопочку и смачно закусывает. – Без пищи явно не первый день! Чем только жив? Сколько лечу божьих тварей, всё удивляюсь.

Анна велит Маше и Оле слезы утереть.

– Выживет! Выкормим! Сегодня поить из бутылочки будем, дальше посмотрим.

Девочки приносят из детской комнаты кукольную колыбельку и постельку – волчонку постелить, чтобы мягко было. Савва, вернувшись с очередной прогулки, разглядывает неожиданного постояльца. Бубнит, что на мягком волки не спят, на то они и волки. Но девочки всё равно устраивают постельку, и до самого вечера их от волчонка не оттащить.

Утром Анна первой торопится вниз, чтобы девочки не увидели, если вчерашний пациент мертв.

– Живуч подлец!

С вечера презрительно морщившаяся Марфуша теперь глядит на волчонка изумленно.

Жив.

Смотрит в глаза прямо. Внимательно смотрит. И начинает лизать Анне руки.

– Благодарствует! – выдыхает нянька Никитична. – Спасибочки так говорит.

Анна гладит тощенькое тельце. И отправляет няньку за бутылочкой с соской. И за молоком. Не волчьим, понятно, но какое есть.

Волчонок брать соску не хочет. Слизывает немного молока у Анны с рук и отворачивается.

– Волки до полутора месяцев молоком волчицы питаются. После переходят на животную пищу, – говорит Савва. – Первое время волк-отец на охоте добывает сырое мясо, и сам его пережевывает, переваривает и уже переваренное для волчат отрыгивает.

– Мы, чё ли, тепереча отрыгивать нанятые?! – восклицает Марфуша.

Но Савва ее успокаивает:

– К осени волчата должны уже питаться сырым мясом сами.

– Но не такие больные, – сомневается Анна. – Он сейчас и крошечного кусочка проглотить не сможет.

Велит принести с кухни оставшуюся с ужина телячью грудинку и сама, пережевывая, кладет небольшие кусочки волчонку прямо в пасть. Волчонок глотает.

– О! Майн гот! Еще бы грудью зверя кормили, – бурчит себе под нос управляющий Франц Карлович.

Приехавшая в очередной раз неведомо насколько погостить Аглая Сергеевна, мать близнецов Константиниди, зовет всё это «дуростью» – «волка в доме держать!». Но мать отчего-то Анну защищает:

– Пусть кормит!

Назвали волчонка Антипом Вторым.

Муж рассказывает девочкам длинную сказку об Антипе Первом, выдумав этому несмышленышу старшего родственника, который когда-то спас от смерти маленького Митюшу Данилина, его самого, отца девочек.

– Не спас бы, не было бы меня, и не было бы вас.

Девочки ревут, успокоиться не могут.

Савва вместо сказок заканчивает выдумки мужа настоящей лекцией про вымирающую породу крымского волка. Что похожи они на немецкую овчарку, за что чехи называют их «волчарки». Всезнающий племянник мужа только удивляется, что волчонок маловат.

– Волчий помёт обычно бывает в апреле-мае, чтобы до зимы волчата смогли подрасти. А этот какой-то маленький.

Савва всегда такой. И за энциклопедиями идти не надобно. Всё, что когда-либо читал, наизусть помнит.

– Быть может, оттого что здесь зимы теплее – в Петрограде давно снег и мороз, а здесь солнце, и волчата могут позже рождаться и зиму пережить? – высказывает предположение Анна.

Но правильного ответа не знает даже Савва.

Голубые глаза, пушистая шерстка, избавленная Анной от всех паразитов и отмытая нянькой дочиста.

Найденыш на глазах оживает. Решительно выбирается из колыбельки. Нянька учит его «ходить на двор, а тамочки, где спишь, не ссать!». Быстро соображает. Смешно, косолапо, чуть прихрамывая на раненый бок, семенит к двери, просит выпустить.

Обследует пространство. Падает со ступеньки. Всё нюхает. Лапки пока слабые, расползаются. Стонет. Ушки прижаты. Забирается в оставленную на порожке колыбельку Иришки. Гувернантка криком кричит. Но Анне за дочку отчего-то не страшно. Положит морду девочке в ноги и сопит. Оба сопят. Волчонок и девочка.

Подрастает. Ушки становятся острее, морда вытянулась, лапы тоже. Хвост непривычно длинный, не как у собак. Сырое мясо уже рвет зубами, только так.

Муж с работниками пытаются дрессировать. Собак обучают, а этого никак. Но бегает за людьми не хуже собаки.

Игры его начинают напоминать охоту. Поймал мышку-полевку, поймал белку, разорвал на части, сожрал. Зверь. Хоть и живущий при доме. Но зверь. Против природы не попрешь.

* * *

Кроме волчонка у этой зимы много странностей.

И погода! Расцветающие в середине января крокусы. Шумящее под окнами море, без которого, ей кажется, теперь не уснуть.

И перебои с продуктами, когда переодевшимся в вечернее к ужину хозяевам лакеи в ливреях подают «Pommes de terre au bacon» – небольшую отварную картофелину с маленькой жареной луковицей и крохотным кусочком ветчины на каждого. Муж отдает свою порцию Анне, как кормящей. Но ветчина случается всё реже, и масла поджарить луковицу всё чаще нет.

И странное разное время суток, которое нынешние местные Советы для каждого поселка устанавливают отчего-то сами. Когда у них полдень, в Гаспре, где Набоковы, уже два часа, в Ай-Тодоре у вдовствующей императрицы час, а в Мисхоре у Долгоруких и вовсе половина второго. Мать сетует, что вовремя теперь никуда не приехать и ни с кем не созвониться.

И Павел, их недавний конюх, с которым она тайком от матери играла в детстве, ставший председателем местного Совета, реквизирует материнское авто «на нужды революции», но по просьбам матери присылает ей ее же авто и шофера Никодима для поездок в Гаспру и Алупку.

И доносящиеся откуда-то издалека обрывки пугающих слов: «классовый враг», «десятимиллионная контрибуция на буржуазию», «резня».

Анна от происходящего закрывается. И прежде политикой не интересовалась, а уж теперь, когда снова может дышать, слышать все эти ужасы и страхи, споры, пересуды, курултаи, муфтии, народные союзы, кадеты, большевики, эсеры… Увольте! Никакого желания!

До их имения, притаившегося в стороне от основных дорог, все ужасы докатываются отдаленным эхом пересказов даже не самих очевидцев, а тех, кто рассказы этих очевидцев якобы слышал.

Мать, активная сторонница кадетов, несколько раз за зиму ездит в Гаспру, в имение графини Паниной, где нет самой Софьи Владимировны, но там родственники ее мужа Петрункевичи, Набоковы и другие видные деятели кадетской партии. Порой с ней увязывается и симпатизирующий кадетам муж. Зовут с собой Анну, но ей никуда из своего мира выбираться не хочется.

В начале января из Петрограда доходят страшные новости – вооруженные матросы-большевики, ворвавшись на первое заседание Учредительного собрания, его разогнали. Кадеты Кокошкин и Шингарёв, находившиеся под стражей в доме Паниной, убиты. Та же участь могла постигнуть и Владимира Дмитриевича, не реши он так скоро вопрос со своим отъездом.

– Безумие с вашим политическим реноме, находиться теперь здесь под собственным именем, – уверяет Владимира Дмитриевича мать.

– В краю специалистов по легочным заболеваниям придется мимикрировать под доктора, – то ли шутит, то ли всерьез говорит Набоков. – А вот насчет ваших прошлогодних советов переводить деньги в иностранные банки, признаю, дорогая Софья Георгиевна, как вы были правы. Денежные проблемы начинают угнетать меня.

– Но вы же всё время мне твердили: «Во время войны я не могу забирать золото из России!» Я оказалась худшей патриоткой, благодаря чему могу большую семью кормить.

Мать собой горда. Ей всегда важно, чтобы кто-то подтверждал, что она всё делает великолепно. Обычно на этой роли зять. Но сегодня лучший объект – Набоков.

В одну из неспокойных ночей января Анне приходится несколько раз просыпаться и подниматься в комнату маленькой Иринки – няньке Никитичне никак не удается девочку успокоить. Покормив и уложив дочь, она задерживается около большой лестницы, ведущей вниз. Снизу голоса. Матери и мужа.

– Оболенский сам видел, как застигнутые врасплох жители бежали в одном белье, спасаясь в подвалах.

Прислушивается.

Мать за ужином обмолвилась о резне в Ялте, но, выразительно переглянувшись с мужем, подробности оставила до вечера, когда она, Анна, из гостиной уйдет. И теперь пересказывает слухи, которые привезла в этот день из Гаспры.

– Брат Набокова, Сергей Дмитриевич, в Ялте едва спасся – в дом попал снаряд, и он с семьей вынужден был искать убежище у соседей. Говорит, матросы с крейсеров «Гаджибей», «Керчь» и «Дионисий» устроили в городе резню и погром. Говорит, Ялта разграблена. На улицах форменная война! Говорит, дрались на штыках! Русские с русскими! Всюду трупы, кровь. Князь Мещерский, Захаров, Федоров, а с ними и другие расстреляны. Офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а некоторых живыми. А в дом Врангеля…

– Петра Николаевича? – уточняет муж.

– Брата его Павла Николаевича, мирного человека, историка, ворвались матросы. По счастию, самого барона не тронули. Заявили, что воюют только с теми, кто воюет с ними, да еще с татарами.

– Национальной резни в нашем теперешнем положении России только не хватало! – тяжело вздыхает муж.

– А самого Петра Николаевича Врангеля арестовали, но жена на коленях вымолила ему свободу.

– Как всё это быстро изменилось! За несколько недель на смену мирного сожительства явилась какая-то смертельная ненависть… – обреченно добавляет муж.

Анна не дослушивает. Идет спать. Мать и муж любят рассуждать долго и пространно. А через несколько часов Иринушка снова запросит есть, нянька снесет ее в спальню Анны, и, хочешь не хочешь, опять надо будет просыпаться. Словно какая-то невидимая защита оберегает ее, только что родившую и теперь кормящую, от всего, что могло бы лишить ее покоя, а значит, и молока, а, значит, и лучшей и единственной пищи для ее девочки.

Но к концу января и ее невидимая защита дает трещину. Проснувшись от непонятного шума, едва накинув шаль и чуть приоткрыв дверь, Анна выглядывает с лестницы вниз. Этого «чуть» хватает, чтобы в сознании ее запечатлелась картина: заляпанные грязью ботинки и сапоги на персидском шелковом ковре.

Внизу двое матросов в бескозырках и бушлатах и один гражданский, патлатый, в куртке из бычьей кожи. Крымский январь как питерский сентябрь. Или комиссар тот же самый?

Патлатый поднимает глаза, смотрит прямо на нее, конечно, не узнает, отворачивается.

Наспех одевшись и не заходя в большие комнаты, откуда доносится шум, Анна поднимается в комнату к девочкам. Горничная Марфуша при дрожащем свете свечи – электричества уже вторую неделю как нет, и свечи теперь редкость – рассказывает перепуганной няньке Никитичне о незваных гостях.

– Матросы. С Севастополю. С корабля «Борец за свободу». Грят, всю буржуа́зию постановили истребить.

– Убивать будут?! – ужасается нянька.

– А нас-то чего! Мы-та не буржуа́зия. Мы это по-ихнему проль… как их там… прольрит.

– Proletariat, – поправляет оказавшаяся в той же комнате гувернантка Оли и Маши.

– Ищо какуй-та трибуцию требуют, – продолжает Марфуша. – Но наш-то конюх Павел теперяча председатель Совету, вовремя барыню предупредил.

Слово «контрибуция» новоявленная пролетариатка не выговаривает. Приходится Анне спуститься в гостиную, чтобы узнать, в чем дело.

Непрошеные гости уже удалились. Дворецкий даже проводил их до авто, дабы Антипка не вцепился им в ноги. Лишь тяжелый запах дешевого табака и давно нестиранных бушлатов висит в воздухе маленькой, как лаковая миниатюра, материнской гостиной, не давая принять недавний визит за дурной сон.

Мать и муж явно напуганы. Услышав шаги Анны, быстро меняют тему, но тревогу из глаз так поспешно убрать не могут.

– Что за «контрибуция»? – спрашивает Анна.

Раз уж такое чрезвычайное происшествие, как этот ночной визит, в их имении случилось, то приличие обязывает ее узнать, что к чему. Но слушать ответ не особо хочется. Куда больше ее занимает, говорить ли матери о возмутительных речах Марфуши или умолчать – хорошую горничную теперь не найти.

Мать молчит. Муж бормочет что-то невразумительное. И лишь до этого никем не замеченный Савва, все это время просидевший в дальнем углу и привычно марающий бумагу какими-то непонятными то ли рисунками, то ли записями, то ли чертежами, как по писанному выдает дословно:

– На классового врага наложена десятимиллионная контрибуция, которую представители буржуазных слоев должны сдать в кратчайший срок. К невыполнившим постановление революционного совета будут применены особые, вплоть до крайних, меры.

– Ты стенографировал? – удивленно приподнимает одну бровь мать. Кажется, она только теперь замечает, что во время этого матросского нашествия в комнате их было на одного человека больше.

Савва мотает головой.

– Читал в газете.

Но ответ его никто не слышит.

– Будешь платить? – спрашивает Анна, ожидая привычно резкого ответа матери – мол, станет княгиня Истомина платить каким-то голодранцам! Не услышав ответа, собирается вернуться наверх. Но оборачивается с порога.

В глазах матери если не страх, то испуг.

В глазах мужа этот испуг превращается в панику.

– Трое девочек, и Аня…

– Я не девочка, – привычно возражает Анна.

Но муж и мать ее, кажется, не слышат.

– Три девочки и Аня… Что делать? Что делать…

Следующей же ночью встревоженная Анна всё же рискует заглянуть за черту. Без спиритического сеанса с медиумом. Без столоверчения. Только с ножницами, поясом от шелкового халата и книгой.

Однажды она уже поплатилась за попытку заглянуть в неведомое. Те новомодные увлечения спиритизмом, коими был полон предвоенный Петербург и которыми увлекались если не все, то почти все – от царской семьи до последней модистки, сумевшей насобирать денег на мистический сеанс, – не прошли для нее даром.

Все, кто был в тот день на спиритическом сеансе вместе с ней, вышли от прорицательницы и, как ни в чем не бывало, пошли по своим делам. Кто-то ругая на чем свет шарлатанов, выведавших все их тайны и умудрившихся встроить вращающий механизм под столик. Кто-то задумавшись над странностями явления загадочных душ. Кто-то отчаявшись. И только она сорвалась в пропасть.

Ей было шестнадцать. В городе она была одна. С гувернанткой и управляющим. Мать проводила зиму в Европе.

Хотелось любви. Хотелось славы. Хотелось стихов.

Хотелось знать, что же будет.

На спиритический сеанс ее за руку привела подруга по гимназии. Двумя днями позже шепотом, как великую тайну, подруга рассказала, что для того, чтобы вызвать духов, не обязательно ходить в такие места, платить деньги и терпеть общество неприятных людей, которые узнают твои секреты. Достаточно взять любую книгу, ножницы и пояс и… Они могут это делать вдвоем.

Когда книга первый раз завертелась на их пальцах, Анна едва не лишилась чувств, казалось, что всё это происходит не с ней.

Испугалась. Хотя, казалось бы, пугаться было нечего. Вызванный гимназической подругой дух обещал ей любовь великого поэта, славу и много детей. Всё, как и мечталось. Только с того самого дня, как книга завертелась на ее онемевших пальцах, стало казаться: над ее головой разверзлась пропасть.

Не под ней, а над ней.

Затягивающая, засасывающая в себя пропасть, швыряющая в нее то куски боли, то строфы стихов, то бешеный стук сердца, не знаешь, как его унять или обогнать. Точно кони понесли, как ее маленькую летом в мамином имении когда-то понесли лошади. Если бы не бросившийся под упряжку деревенский мужик, которого лошади долго еще тащили по земле и у которого вся спина после оказалась одним кровавым куском мяса – рубаха в дым, кожа содрана, вся спина одна рана – она бы убилась.

Так и сердце ее начинало нести вскачь, и она не знала, что с этим неровно бьющимся, убегающим всё быстрее и быстрее неуправляемым сердцем делать. Словно забившись в угол тарантаса, лишь смотрела в глаза надвигавшейся пропасти. Но теперь не было мужика, способного броситься под лошадь и обуздать ее отчего-то вдруг понесшееся вскачь сердце.

Стихи стали случаться. И мучить. Влюбленного великого поэта не находилось. Голова превратилась в одну сплошную дыру, поглощающую неведомо откуда льющуюся неистовую силу, сжигающую всё внутри.

Она не могла спать. Есть не могла. Учиться не могла.

Так длилось неделю. Месяц. Пять…

На исходе года такого пожара вернувшаяся из Европы мать резко сказала:

– Пора тебе замуж. Все беды в твоем возрасте от отсутствия мужа. Подошел бы и хороший любовник, но это явно не для тебя.

Анна вспылила. И это говорит ее тонкая, умная мать – да как она может! Разозлилась. Закрылась. И, быть может, сжигала бы себя и дальше. Если бы с возвращением матери в их доме снова не возник Дмитрий Дмитриевич. И не посмотрел на вдруг выросшую девочку другими глазами. А она другими глазами посмотрела на него. И увидела не «Митюшеньку Митрича», которого знает с детских лет, и не уважаемого университетского профессора, с которым ей всегда так интересно было рассуждать и спорить об искусстве, а не самого молодого, но вполне привлекательного и совсем нестарого мужчину.

Влюбленного в нее мужчину.

И она влюбилась.

Или ей показалось, что она влюбилась.

Или это ему показалось, что влюбился он. Взял и влюбился в тот миг, когда после долгого отсутствия снова появился в доме на Большой Морской, и дверь ему открыла та, которую он с раннего детства безнадежно боготворил и вечно отдавал другому. Та же самая. Только снова юная. Взглянувшая на него не с привычной колкой ироничностью, с которой всегда смотрела на своего ближайшего друга девочка Соня, а с восторженной почтительностью ее дочери. С той восторженной почтительностью, от которой до любовной привязанности один шаг. Нужно только захотеть этот шаг сделать.

И Дмитрий Дмитриевич захотел.

Читал ли профессор труды по вошедшему в ту пору в моду психоанализу? Успел ли он осознать опасность той легкости, с которой он замещал юной Анной с детства любимую им ее мать? Читала ли те труды сама Анна и поняла ли, что замещала не юным мужем рано потерянного отца? Успел ли Дмитрий Дмитриевич осознать пропасть, в которую вся его любовь могла скатиться при первом же порыве ветра…

Но так или иначе он сделал предложение. И дочка некогда столь любимой им женщины это предложение приняла. При личной встрече с будущим зятем будущая тёща была, как водится, элегантно иронична, в меру язвительна и очаровательна.

На том увлечение спиритизмом завершилось. «С твоей психикой это запрещено!» – как всегда безапелляционно заявила мать.

И теперь в союзницы мать звать невозможно. Муж не поймет. Но оба весьма удачно уехали в Мисхор к Долгоруким. Остается позвать старую няньку и велеть ей вытянуть палец и держать ножницы, как держит она сама.

Нянька Никитична крестится, причитает, что дело это небожеское, что это грех и господь не велит!

Анна велит ей молчать. Завязывает, как помнит, ножницы внутри книжного тома. И, прикрыв глаза, бормочет, как в прошлом опыте бормотала гимназическая подруга:

– …Вызывается дух…

И… Книга, вдруг отяжелев, делает поворот.

Нянька вскрикивает и роняет колечко ножниц со своего пальца.

– Свят! Свят! Свят!

– Нянька! Молчи. Держи крепче. Мне важное нужно узнать. Как надолго всё это вокруг. Держи!

Ветви старого платана стучат в окно, добавляя страха старухе. Побелевшая нянька еще несколько раз крестится, закрывает глаза и, бормоча молитву, подставляет палец.

– Куды ж тебя несет, Аннушка?!

Анна начинает всё сначала, решая, можно ли вызвать дух отца или позвать кого-то незнакомого. Но произнести имя отца не рискует. Гимназическая подруга вечно вызывала дух некого Савелия Порфирьевича Нестрогина, кто он таков, Анна не знала. Но с незнакомым духом всё же проще.

Книга снова вертится на вытянутых пальцах Анны и няньки. «Господи, что я делаю?!» – проносится в голове. В груди возникает жар, перехватывает дыхание. Но вслух, почти охрипшим голосом она спрашивает:

– Могу я задать вопрос? Как надолго вся эта смута?

Книга вертится один раз – можно!

– Еще на месяц?

Книга неподвижно висит между пальцев.

– До лета?

Книга не двигается.

– Год?

Нянька, закрыв глаза, дрожит от страха.

– Два года? – едва выговаривает Анна, сама готовая упасть в обморок. Жар разливается из груди по всему телу.

Движения нет. Не может же это безумие тянуться так долго! Не хватает только спросить теперь про причуды Саввы, который осенью про семьдесят лет говорил. Кажется, грудь сейчас разорвет от жара.

– Три года?

Ничего.

– Больше… – выдыхает Анна. Успевает увидеть, как книга на ее и нянькиных пальцах начинает бешено вертеться, и теряет сознание.

– Грудная горячка, – произносит открывшая глаза нянька, судорожно развязывает «небожескую» книгу, убирает пояс и ножницы «с глаз долой» и распахивает дверь, чтобы позвать на помощь.

– Мастопатия, – поправляет няньку, проходящий мимо двери Савва.

Проблемы с грудью начались у Анны в двадцатых числах февраля. Подхватившая простуду Иришка плохо сосет. Грудь разбухает от молока. Сегодня, когда Анна рискнула заглянуть туда, куда заглядывать нельзя, и куда уже однажды обещала себе не заглядывать, жар в груди достигает предела. Прикоснуться невозможно, ни то что сцедиться.

Дозвониться до Бронштейна в Севастополе не получается, номер молчит – снова перебои на телефонной станции. Дозвониться в Мисхор к Долгоруким до матери и мужа, чтобы вернулись и отвезли ее к доктору на авто, которое готов предоставить бывшей владелице бывший конюх Павел, также не удается.

Становится понятно, что народными, нянькиными средствами не справиться. Жар, температура поднимается. Простывшая голодная Иришка кричит и кашляет, и снова кричит.

Даже с быстро растущей температурой Анна понимает, что нужно самой ехать в Севастополь к Бронштейну. Срочно. Велит работнику Макару заложить старое ландо и, оставив плачущих старших девочек на гувернантку и няньку, вынужденно взяв с собой кричащую Иришку – заодно доктор и ее посмотрит, – выезжает из поместья.

Трясет всю дорогу. Иришка захлебывается плачем, отказывается брать горячую воспаленную грудь и, голодная, надрывается от крика.

– Ничего-ничего, совсем чуть потерпи, сейчас приедем. Еще часок, и приедем. До Севастополя недолго… – как может уговаривает дочку Анна.

Ничего мучительнее с нею прежде не случалось. Когда болели старшие девочки, им всегда вызывали лучших детских докторов в Петербурге или здесь из Севастополя и Ялты. Те назначали лекарства, няньки всю ночь качали плачущих Олю и Машу где-то вдали от родительской спальни, не мешая спать Анне.

Теперь детских докторов на всем побережье не найти. Маленькая кричащая девочка на ее руках. Тряска и холод в старом ландо и февральская сырость, не способствующая выздоровлению матери и дочки.

– Ничего-ничего, моя маленькая, сейчас приедем! Сейчас приедем! Доктор нас полечит… Сейчас…

Севастополь в сгущающихся ранних зимних сумерках выглядит совсем не тем городом, в который она со схватками ехала рожать в октябре. Тот город был полон закатного солнца. Оранжево-багровый оттенок заполнял над морем весь горизонт.

Этот город темный. Холодный.

И злой. С плотно задернутыми шторами на окнах и закрытыми ставнями. С заколоченными дверями в еще не разграбленных магазинах и лавках, уже разграбленных. С флагами и бесконечными кумачовыми транспарантами, растянутыми, где только можно и нельзя.

Пока ехали., работник Макар хорохорился.

– Не боитеся, барышня, пробьемся!

Родившую трех девочек Анну в материнском имении звать «барышней» так и не перестали.

– Макар на своем веку и не такого повидал! – бьет себя в грудь работник. Но в Севастополе пугается. – Ваша воля, барышня, едемьте обратно! Стреляют!

– Вези, тебе говорят!

– Куды везть, барышня Анна Львовна? Дорога, видьте, вона вся перекрыта. Войска. И с ружьями. Куда везть?!

– Объезд ищи! Не перекрытые улицы должны остаться! – Анна плотнее кутает уставшую кричать Иришку. – Сейчас приедем, доченька! Сейчас приедем! Доктор нам поможет, и тебе, и мне поможет. Скоро-скоро! Ведь скоро уже?

– За тем углом! – машет головой работник Макар. – Высажу вас, барышня, и сгоняю до родичей, живы ли? Мигом обернусь и здесь ждать вас буду.

Не спрашивает, а утверждает. Но сил препираться с работником нет. Макар высаживает Анну с дочкой возле дома, где принимает Бронштейн. И не дождавшись, пока они войдут в парадное, скрывается за углом.

Но…

Что-то не так…

Красный кумач транспаранта над входом. Вывеска на месте. Вход в парадное цел. А внутри…

Настежь распахнутая дверь врачебного кабинета Бронштейна. Разбитые склянки с лекарствами, разбросанные инструменты.

И пусто…

Нет никого.

Анна идет обратно на улицу. Стрельба где-то рядом, за поворотом. Открытое авто с матросами и комиссарами грохочет по мостовой. Рыжая в куртке бычьей кожи среди них. Не по сезону кожанки в феврале.

Авто прогрохотало и снова тишина. Только ветер. Отдаленные звуки выстрелов. И она одна. Больная. С простуженным кричащим младенцем на руках. Посреди пустого холодного города, в котором стреляют.

– Тише, моя маленькая! Тише! Сейчас всех найдем. Сейчас найдем Бронштейна. Или вернется Макар с повозкой, и другого доктора найдем.

Но Макар только уехал, когда его ждать теперь. И ждать ли? Что если он сбежал? Ветер продувает и без того кашляющую девочку и ее саму.

Анна звонит, стучит в двери соседей. Громко стучит. Приличные женщины так не стучат, но ей уже не до приличий.

Не открывают. Никто.

Из одного окна чуть выглянула старушка и сразу же скрылась за занавеской. Хотя что скрываться, видно же – не матросы, не солдаты, а женщина с ребенком. Но не открывает никто.

Стучит снова и снова.

– Бронштейна шукаете? Нет его! – пугает голос сзади.

Дородная тётка. Даже не с двойным, а с тройным подбородком.

– Как нет?!

– Сбежал. Утек буржуй от контрибуции!

– Как сбежал?! От какой контрибуции?

– С луны, никак, свалились, дамочка? Всем буржуям велено было собрать десять мильёнов на нужды революции. А энтот сбежал! Если б он, буржуй проклятый, в тот год не помог разродиться моей свояченице, сама б сдала его в ревсовет…

Жар заливает Анну с ног до головы. Пот течет по спине. Грудь сейчас лопнет. Иришка даже кричать перестала, жамкает пересохшими губками.

– Вы, дамочка, шли бы отселя подобру-поздорову. Вижу, дитё у вас малое, и вид не пролетарский в таком полушубке-то. Кабы не вышло чего…

Дородная тетка жадно заглядывается на соболиный мех короткой шубки, подаренной мужем на рождение Машеньки.

– Чего бы не вышло? Почему в полушубке? – не понимает смысла слов Анна. Боль в груди затмевает сознание.

– В таком полушубке постреляют тебя, барыня. Нонче тут буржуа́зию стреляют. Свозят всех в одно место, и поминай как звали!

Пустая улица, продуваемая февральским ветром насквозь. Ни души. Работник Макар уехал, и все меньше надежды, что вернется.

– Мне врач нужен. Помогите врача найти.

– Где ш его теперяче взять-та? Попрятались лекари. – Тётка брызжет слюной, разводит руками, но не уходит. – А шо болит-то? У тебя аль у ляльки?

– У меня. Жар. Девочка кашляет. Сильно, – отвечает Анна. И тихо начинает оседать, боясь упасть в обморок и выронить Иришку из рук.

Тётка подхватывает. Трясет, бьет по щекам, приводя в чувство.

– Давай, давай! Дитя уронишь, болезная. – Протягивает руки. – Отпусти ты дитя! Ничо плохого буржуйскому твоему отродью не сделам. Что ли не люди мы?

Анна лишь крепче прижимает к себе снова кричащую Ирочку.

Красная с черным на тётке шаль. Красное с черным в глазах Анны.

– Пошли! Отведу. – Тянет за собой. – Только бумажные деньги теперь не в ходу. За бумажки буржуям никто помогать не станет. У тебя что ценное с собой есть?

Анна качает головой.

– Полушубок отдашь.

Зачем такой дородной тетке полушубок тоненькой Анны? Он ей на одну руку.

– Как же я обратно поеду? Зима…

– Салоп старый дам и платок энтот! Не развалишься.

Делать нечего. Кивает. Нечего делать. Если шубку не отдать, то можно здесь же в этой шубке и упасть, сил держаться на ногах больше нет.

Дородная тётка ведет за угол. Заводит в полуподвал. Кивает на полушубок:

– Сымай!

– Доктор где?

– Щас будет. Шубу давай. – За рукав стаскивает с нее полушубок.

Анна едва успевает переложить Иришку с одной руки на другую. Что как эта тётка шубку сейчас отберет и ее раздетую, с ребенком в этом страшном полуподвале бросит, а никакого доктора здесь и нет?!

Тётка оглаживает мех руками.

– Пойдёть! – Снимает с себя красно-черную шаль. – Покуда в энто закутайся! Салоп опосля принесу. – Стучит в дверь. – Дохрур – не дохтур, а сестра егойная туточки попряталась. Мож, подсобит. – Проталкивает Анну в чуть приоткрытую дверь, и, тяжело топая, почти бежит к выходу из полуподвала.

Ослепленная светом из приоткрытой двери, Анна не сразу понимает, куда втолкнула ее дородная тётка. Отнимут ребенка? Убьют их с Ирочкой в этом подвале?

Красный с черным платок дородной тётки, отданный ей вместо шубки.

Красная кофта рябой девки в этой комнате

Красный кумач транспаранта над парадной.

Красная лампа внутри.

Красное всё, стоит только прикрыть веки.

Жар.

Не нашедшее выхода наружу молоко, кажется, уже кипит внутри нее, лавой вулкана хочет найти выход наружу. Но выхода нет. Лава выжигает внутренности, вырывается из груди, разливается по всему телу, накатывая через плечи в руки, в голову, опускается в низ живота и наливает ноги.

Жар.

Где она? В безопасности? Или ей всё это только кажется, и никакой сестры доктора рядом нет? Сознание ее мутится от жара или это реальность? Но знает одно – нельзя выпускать девочку из рук.

– Анна Львовна! Раздетая совсем! Матерь божья! Как вы здесь оказались?!

Дора Абрамовна?

– Голубушка, Анна Львовна! Девочку отпустите-то, не уроню!

Дора Абрамовна? Медицинская сестра доктора Бронштейна? Которая первая приняла Ирочку на руки. Она это?! Или кажется?

Дора Абрамовна знает, что у нее, у Анны, девочка.

– Перепеленать Ирочку давно нужно.

Дора Абрамовна знает, что дочку зовут Ирочка. Она это? Не видение? И можно ли в ее руки отпустить девочку? Потому что сил удержать четырехмесячного ребенка у нее больше нет.

– Мастит.

Дора Абрамовна ведет Анну к узкой койке, снимает с нее одежду.

– Мастит у вас, Анна Львовна. В тяжелой форме мастит.

Всё внутри у нее взорвется сейчас.

– Доктор Семён Маркович в таких случаях делал уколы и компрессы. И жаропонижающее давал. Только где это жаропонижающее теперь взять!

– …Отпусти ты дитя! Ничо плохого буржуйскому твоему отродью не сделаем!

Кто-то рядом вторит словам дорожной тётки, сказанным на улице. Вернулась? Только будто усохла, тощей стала. И рябой.

– Что ли не люди мы? Да отпусти ты дитя…

Рябая девка в красной кофте снова рядом, хочет Ирочку отобрать?

– Ди́точке в мокром нельзя. Не ровен час, совсем сстудится… – Рябая девка наклоняется над нею…

– Валька. Валентина. Перепеленает Ирочку. Не волнуйтесь, Анна Львовна! – успокаивает ее Дора Абрамовна. – Перепеленает. Сухая байковая пелёнка у нас есть…

– Контрибуцию так и не собрали… буржуев стали стрелять… Доктор и утёк…

Рябой Валентины голос или той дородной тётки, что привела ее сюда? Наяву или ей кажется?

– Не сбежал Семён Маркович. – Снова голос Доры Абрамовны. Даже не голос, шепот. Чтобы те, кто вместе с ними в этой полуподвальной комнате, не слышали. – Его забрали. Пришли требовать контрибуцию. Денег. А денег нет. И ценностей нет. Всё успел он… В общем, нет и ша! Так его забрали… Мёдом бы вам раньше грудь мазать. Теперь мёд уже не возьмет. Отвар укропного семени заварим сейчас. Укроп сушеный еще есть, не отобрали укроп. Заварим. За оконце выставим, остынет быстро. А пока капустный лист. Ох, матушка, как горит-то. Жаропонижающее нужно! Ох, как нужно! Где же взять? – Прикладывает что-то к воспаленной груди. – Матрос к соседке ходит, говорит, экзекуторы эти точно знали, куда идти. Все адреса. И купцов, и ювелиров, и врачей. Многих, говорят, свои же работники сдали! Столько лет работали, а в революцию подались и сдали! Гидалевич купец… на сирот всегда жертвовал. Потеженский, всё за увековечение памяти лейтенанта Шмидта боролся, и к Семёну Марковичу нашему с петицией приходил.

Голоса… Обрывки фраз… Бред это или на самом деле… Истошные крики страдающей от голода Иришки.

Жар… жар… всё кра́сно – кра́сно-кра́сное…

– …Говорит им, девок ваших кто будет лечить, когда вы их дурными болезнями наградите, и детей кто принимать будет, когда вы баб ваших обрюхатите?! Не послушали. Забрали.

Красное… огненное… рыжее. Рыжая из авто с матросами на улице… Рыжая из автомобиля в Коломне, что ехала к предсказательнице. Машет рыжими космами… затмевает ими весь свет…

– …Аресты буржуазных элементов, не уплачивающих контрибуции…

– …Грудя у бабы, вишь, разнесло. Дите́ болезное не сосёть, вот грудя и разнесло.

– Расцеживать вас, Анна Львовна, надо. Расцеживать. Не приведи господь мучение такое…

И кто-то тянется к ее груди…

– …без лекарств умереть может… кабинет весь разграбили. Морфий матросы забрали, остальное побили. Только я в тот кабинет не пойду…

Рыжая. Огненная. Палящая. С большой грудью. которую патлатый революционер лапал тогда в авто в Коломне… Палящая огненная с большой грудью… которая дорастает до размеров солнца… и больше… и больше… и уже это не грудь рыжей, а ее, Анны, грудь и вот сейчас, еще чуть и лопнет, взорвется, разнесет весь мир на осколки, зальет перегоревшим молоком… Огонь рыжей, жар… жар… огонь…

Хлопок. Или выстрел.

Она жива? Или ее уже нет? И где Ирочка? Ирочка, дочка где? Сама во всем виновата… не хотела тебя, дочка… молила о сыне… когда прорицательница сказала, молить нельзя… «Твой сын за бездной…»

Крик девочки заполняет весь мир.

– Уймите ребенка! Или его уйму я!

Огонь… огонь… Рыжая здесь, в комнате, командует. Ее дочку грозит убить? Как просить прощения у Господа, что не хотела дочку?! Как она могла Ирочку не хотеть?! Как могла?! Как?! Где она теперь? Где она?! И Ирочка где? В чьих руках ее дочь? Это Рыжая комиссарша трогает Ирочку?! Зачем она ребенка взяла?! Зачем революции ее ребенок?!

За бездной… Зачем она сама снова свалилась в бездну?! И утянула ребенка с собой… Хотела заглянуть за пределы… Вот они, пределы… Заглянула? К прорицательнице ходила… И вызывала духов… Словно пальцы в электрическую розетку вставила – удар током! Только теперь не сама за себя, как шестнадцать лет… Теперь у нее ребенок… Дочка… Три дочки… И она должна встать! Должна встать! И выжить! И дочку из рук Рыжей забрать! Встать и из рук Рыжей забрать.

– Куда за нужными лекарствами посылать? Где кабинеты врачей в округе?

Чей голос? Рыжей? Огонь…

Красное… красное… огненно-рыжее… жар… жар… рыжее… красное… алое… белое… боль… прозрачность… как вода… белое… алое…

– Террор не самодовлеющая задача, а тактический прием!

Матросы… Комиссары… Куртки бычьей кожи… Из того теленка с пятнышком, которого Зорька принесла на землях матери, когда в сентябре в имение ехали? Или это была тёлочка… Лушка… Зачем она это помнит… Рыжая в крови. Рыжее… алое… белое… белая грудь Рыжей… красная кровь… белые бинты… бинты…

– Цедим… Цедим… Укол сделали. Один сделали… Другой сделали… Должно помочь… Цедим теперь…

У Рыжей грудь в крови.

– Цедим… Спадает жар… Спадает! Цедим… А вам, дама, повязки два раза в сутки менять!

– Я вам здесь не дама! Я комиссар!

– Повязки и комиссару два раза в сутки менять положено! Иначе заражение крови пойдет! Цедим, Валька, цедим…

Жар… Жар… тише… тише… мягче, мягче…

И как пробившая гору лава извержением вверх… молоко…

– Слава тебе господи, расцедили!

Сколько лежит Анна в этой полуподвальной комнатке, она не знает. Была ли в этой комнате рыжая революционерка или ей в жару привиделось?

– Матросня с комиссарами захаживали. Мы сказали, наша ты, хворая…

Рябая Валентина уже принимает Анну за свою. Рассказывает. Пока Анна металась в бреду, Дора Абрамовна делала компрессы, прикладывала капустные листы, мёдом мазала – где только мёд взяла! Ничего не помогало.

– Грудя как камень. Вся горишь!

Рябая Валька рискнула дойти до разграбленного кабинета Бронштейна, поискать среди разбитых склянок и приборов оставшиеся шприцы, бинты и лекарства. Лекарств не нашла, не осталось там лекарств. Но обратно за собою привела рыжую комиссаршу. Раненную в ключицу. Тоже доктора искала.

– Если бы господь на порог комиссаршу не привел, вас, голубушка Анна Львовна, было бы не спасти!

Медсестра доктора Бронштейна прикладывает Ирочку к ее уже остывшей груди. Дочка не кашляет. Жива. И почти здорова.

– Абрамна комиссарше грит – без лекарства твою комиссарскую жизню не спасти! – взахлеб рассказывает рябая Валька. – Зараженье кровей и кирдык! Велела, чтоб комиссары с матросами лекарства для Рыжей искали! Те и притаранили. Комиссар, патлатый такой, принес. Про тебя спрашивал, кто такая. Сказали – наша, болезная. Еще чей-то врачебный кабинет, поди, разграбили. Но это уже не наш грех! Господь простит!

Теперь уже Дора Абрамовна рассказывает, как она извлекла из ключицы комиссарши пулю, уколола ее принесенным лекарством, наложила повязку. А часть ампул в карманах широкой юбки припрятала и после Анне уколола. После лекарство начало действовать, и они с Валентиной в четыре руки смогли сцедить застоявшееся молоко. И спасти Анну. И Иришку.

– Домой мне надо. В имение. Там с ума сходят, не знают, где мы.

– Домой! Да на чем же вам ехать домой!

Дора Абрамовна с Валькой слушают ее рассказа про Макара с ландо.

– След того Макара, поди, простыл! – Рябая Валька рубит ладонью воздух. – Чтоб с повозкой и лошадью да вернулся?! Нынче такому не бывать! Продал давно, пока не отобрали, и в бега! Мокроту не разводи тут, буржуа́зия! Схожу поутру. Поспрашаю про того Мирона.

– Макара…

– Да хучь Мефодия!

Работника ее Макара рябая Валентина, сколько ни ходит вокруг, сколько про его родню ни спрашивает – не находит. Находит мужика, который за обещанную по приезде плату яйцами, молоком и хлебом соглашается отвезти их с Иришкой обратно в имение.

В тёткиной красно-черной шали, в старой фуфайке Валентины – обещанный вместо полушубка салоп дородная тётка так и не принесла – на старой бричке, заваленной какой-то рваниной Анна на потомственную княгиню рода Истоминых никак не похожа. Что к лучшему.

Мимо едут грузовики с матросами и, в завершении всей кавалькады, открытое авто.

– Комиссары поехали! – найденный Валькой возница сплевывает сквозь зубы.

Анна удивляется: вид у нее в старой фуфайке такой, что при ней теперь можно сплевывать?

– Офицеро́в, что не перешли на их сторону, грят, постреляли!

– Как постреляли?!

– Насмерть! Матросы грузовики по всему городу отобрали. Трупы собирают и вывозят топить.

Мужик разворачивает повозку.

– Не проехать здеся! Митинг! Праздник убивцев.

Лошадь пугается толпы и не двигается с места.

– Давай, проклятущая, трогай!

Анна, вжимаясь в рванину и прижимая спящую Иришку к себе, осторожно поглядывает на «праздник убивцев». За спинами в черных бушлатах ничего не видно. Но слышно.

– Бей буржуев!!!

– …Я главный комиссар Черноморского флота Роменец…

Выстрелы.

То ли в небо из винтовок палят, то ли прямо на митингах расстреливают.

– Слово революционному матросу Розенцвейгу…

– Вещи нужно называть своими именами! Убийства убийствами! Грабежи грабежами! Никогда еще за свою великую и сложную историю Севастополь не переживал таких позорных дней, бессмысленных по своей кровожадности! Не осталось семьи, которой бы не коснулись боли этих дней.

Единства среди «убивцев», кажется, нет.

– Второй общечерноморский съезд, собравший Центрфлот, партийные ячейки, судовые и береговые комитеты, решительно осуждает… Требуем создать комиссии по установлению степени виновности…

Ничего в этих речах ей не понятно. Спрятаться, пусть даже в рванье зарыться, и скорее домой.

Лошадь всё же двинулась с места, поехали. Пустые улицы. Совсем пустые. Пустые дороги на выезде из города.

– По домам нонче все сидят! – бурчит возница. – Только нас куды-то несет!

Уже за городом их обгоняет грузовик, забитый до отказа непонятными людьми. По всем четырем углам в рост стоят матросы с винтовками.

– Расстрельных повезли. – Возница крестится.

– Как расстрельных? Откуда знаете?

– Теперя их так возят. Матросы с винтовками по углам, шоб не рыпались. При побеге палят во всех без разбора.

Грузовик скрывается за поворотом. Минута-другая, и снова звуки выстрелов, крики. Всё громче. Совсем не похоже на пальбу на митинге.

– Держи, гада! Держи!

– Убег кто-то… – снова крестится возница.

– Давайте не поедем туда! – Теперь уже просит сама Анна.

– А куды ехать-та? Впереди матросы. Позади, вишь вона, комиссары. На месте стоять – всё одно убьють. На кой ляд везти тебя согласился!

Лошадка семенит вперед, где на дороге на месте побега остались лежать несколько трупов. Грузовик с расстрельными уехал, а тела – вон они, прямо на дороге.

Анна, прищурившись от страха и плотнее прижав к себе дочку, разглядывает убитых. Мужчина в военной шинели. Еще один военный в старой флотской форме. Пожилой человек с разбитым пенсне… За что их всех? За что?!

И эта та революция, бежать смотреть которую она хотела в свои четырнадцать? Мать тогда не пустила на улицу без шляпки. Сейчас она без шляпки, в зипуне и пролетарской красно-черной шали, в которую кутает Ирочку и себя. И бежать не нужно смотреть революцию. Она уже везде. От нее и в этом рванье не спрятаться и не укрыться. Скорее бы доехать до дома! Велеть нагреть себе полную ванну горячей воды, согреться – и в постель. С головой укрыться. Спрятаться. Укрыться. Укрыться.

Возница крестится, на чем свет клянет самого себя, что согласился везти ее «в такое поганое время». Но не успевают проехать мимо трупов, как резкий окрик:

– Стой!

Тень метнулась из-за кустов, и уже рядом. Совсем рядом. Ветхая повозка проседает от запрыгнувшего на полном ходу человека.

– Гони быстро! Не оборачивайся!

Анна не оборачивается. Но краем глаза видит кортик, приставленный к горлу возницы.

– Гони! И молча! Всем молчать!

Господи, как страшно!

Голос срывается. Но голос знакомый… Такой знакомый голос, почти из детства…

– Николенька?!

– Анна… Львовна! Вы?!

Это не догнавшие их матросы! Это Николай, Николенька! Один из близнецов Константиниди. Офицер флота. Служивший здесь, в Севастополе. В ноябре вместе с матерью и братом Антоном к ним приезжал. В парадной форме. С красивой – в сравнении с гражданским братом – военной выправкой.

Теперь в грязном кителе, с разбитым лицом и раной в предплечье.

– Попали. Бог миловал, навылет. – Убирает кортик от горла возницы, чтобы скинуть китель и проверить свою рану.

– Гони его, дамочка, в шею! – крестится возница. – Ни за какие муку и яйца на такое не согласный! Комиссарские щас нагонят и за того офицера всех перестреляют.

Возница останавливает лошадь, велит им слезать, он поедет «до дому», а они «как хочут». Но острие уже снова у его горла.

– Придется вам кортик держать, Анна Львовна! Если буду держать я, в такой позе нас выдаст комиссарам первый же встречный!

Анна берет кортик. Пытается держать, как показал Николай.

Кортик дрожит и от тряски, и от ее внутренней дрожи, еще чуть и не нарочно поранит возницу. Ирочка от шума и криков проснулась, и теперь Анна качает ребенка одной левой рукой, а кортик дрожит в правой.

– Двигай! – командует Николай и зарывается глубже в рванину.

Но проехать гиблое место опять не получается.

– Стоять! Не двигаться!

Из-за поворота показывается авто. Патлатый комиссар в кожанке выхватывает наган.

– Стреляю на поражение! – Привстает на переднем сиденье. Облизывает обветренные губы. Давно не мытые волосы развеваются на ветру.

На дороге, в том месте, где остались три трупа, какое-то шевеление. Мужчина в пенсне шевелится, пытается подняться.

Комиссар резко поворачивается и стреляет в мужчину в пенсне в упор. Два раза. Анна закрывает глаза, плотнее прижимает к себе дочку. Первый раз в жизни на ее глазах убивают человека. И только вид разбитого пенсне, отлетевшего в сторону на дорогу, стоит перед ее глазами.

– Кто такие? Тебя спрашиваю! Что зажмурилась?!

Приходится открыть глаза. Комиссар смотрит на бричку. Тяжелый взгляд. Тяжелый. Сердце в пятки уходит. Сейчас найдет Николая. Пальнет в него, как в того мужчину. И попадет в Ирочку? Или в нее? Или в возницу. Или специально в них пальнет, что бежавшего расстрельного укрывают. Или арестует, а там, «в подвалах», поймут, что она «буржуа́зия».

– Кого везешь, старый?

Кортик от горла возницы пришлось ниже к его спине опустить. И шалью прикрыть. Кортик дрожит в ее руке, но упирается вознице в спину. Анна давит чуть сильнее, чтобы напомнить, что оружие на месте.

– Так бабу с младенцем. Застряли в городе. До дому везу.

И не врет ведь мужик. Она с младенцем. И везет он ее «до дому». Разве что бабой ее прежде никогда никто не называл.

– Проверить!

С заднего сиденья авто выскакивают два матроса. Подбегают к бричке.

Отче наш! Иже еси на небесех… Господи, помоги!

Штыками тычут в набросанную в бричке рванину. Только свист от прикладов с двух сторон от нее. Она сидит, на шевелится. Возница с кортиком у спины дрожит, но молчит.

– Никого! Пусто!

Как они не нашли под рваниной Николая?!

Комиссар резким движение головы откидывает упавшие на глаза пряди волос и жестом показывает матросам возвращаться в авто. Где-то она его видела. Или они все на одно лицо?

Он же, быть может, ещё совсем молод, этот комиссар. Обветренные губы. Тяжелый взгляд. Не узнает… В таком зипуне сложно узнать даму из Коломны в дорогих пальто и шляпке. Или не он это, просто похож…

Впереди снова выстрелы. Комиссар отводит взгляд. Поворачивается. С разбегу запрыгивает в свое авто, дает отмашку матросам ехать дальше.

– Не дать уйти живым!

Авто скрывается за поворотом. Оставив их бричку и несколько трупов на дороге в быстро сгущающейся темноте.

– Хрен собачий с такими яйцами! – утирает холодный пот возница. – На тот свет чуточку не отправили.

Анна онемевшей рукой держит, не опускает кортик.

Когда рев мотора стихает, едва шевелясь, она трогает рванину, силясь понять, жив ли Николай. Не проткнули ли его штыком насмерт? Робко зовет:

– Николенька!

Рванина шевелится. Николай выбирается из-под лохмотьев. Весь в крови.

– Попали.

Кровь течет из плеча и из бедра. Как молодой офицер не заорал от боли, когда его штыком кололи? Как сдержал крик?!

Лоскутами рванины Анна перетягивает Николаю раны, чтобы остановить кровь.

– Только бы до имения добраться. Там, как положено, чистым перебинтуем.

Николай жестко велит вознице трогать, Анне держать кортик, чтобы возница помалкивал, и снова в рванину прячется – мало ли кто по дороге увидит. Зарывшись, из-под рванины, рассказывает:

– В том грузовике нас расстреливать везли.

– Почему? Расстрелять почему? – всё еще не понимает Анна.

– Большевики – изверги! Всех стреляют. Без разбора. – Голос Николая тонет в февральском ветре, но отдельные фразы удается разобрать. – …Офицеров, отказавшихся перейти на сторону красных… в тюрьму…больше трех недель. Теснота, вонь, вши.

Анна дрожит. От страха. От холода. От рассказа Николая. От боязни не удержать девочку. Или кортик. Или встретить комиссаров, которым возница их сдаст.

– В два часа ночи команда матросов вместе с комиссаром тюрьмы……первые списки. И увели. Во дворе были слышны крики… борьба с татарским национализмом… заговор Севастопольской рады.

Возникшая за поворотом гора ненадолго прикрывает их от ветра. Слышно лучше.

– В четыре часа пополудни пришли за второй партией. Не церемонились. Били прикладами. Капитану второго ранга Вазтину пробили голову. Шварцу ребра сломали. В той же партии были лейтенант Прокофьев, полковники Шперлинг и Яновский, мичман Целиков, совсем юный, безусый еще, прапорщики Гаврилов и Кальбус, инженер Шостак, акушер Бронштейн…

– Семён Маркович, ох! Убили его?! – вскрикивает Анна.

– Всех убили.

Слезы, от страха или от ветра. Текут по лицу, застилая взгляд. А ей нужно видеть, как кортик держать, чтобы возница не вывернулся.

– Хоть бы к спине приставили, а не к горлу, кровь текёть уже, – ворчит возница.

Она было двигает руку, но Николай из-под рванины по-армейски командует:

– У горла держать! Ох, простите, Анна Львовна! У горла держите. Спину так быстро сквозь зипун не проткнуть, увернуться может.

«…Быстро сквозь зипун не проткнуть». Это Николай говорит ей?! Появись из-за поворота комиссары, и соберись возница кричать, неужели ей придется его проткнуть? Ей! Анне! Невинного человека кортиком проткнуть! Остается только молиться, чтобы никого не повстречать. По вечерам по горным дорогам ездить в такое время охотников нет.

Николай свой страшный рассказ продолжает:

– Вывели всех во двор. Кроме меня художник Казас, военные всех рангов – от контр-адмиралов до мичманов, старик Каган, всю жизнь в труде и в нужде, к лета́м стал обладателем скромного достатка, жертвовал на сирот и инвалидов, на книжников, содержатель дома терпимости…

«Откуда Николенька содержателя дома терпимости знает?!» – мелькает у Анны в голове. Сама она даже от слов «дом терпимости» до сих пор краснеет.

Николай всё перечисляет и перечисляет выведенных вместе с ним на расстрел:

– Слышим, говорят, накладно трупы на пристань возить, бензина много уходит, и от грузовиков тяжело тащить, чтобы в море сбросить…

Опять ветер. Гора закончилась, началась другая. Но теперь ветер со стороны моря свистит, мешает Николая расслышать.

– «Сами… своими ногами… До пристани… Сами в море попадают…», – пересказывает разговоры палачей Николай. – …Стоявших к ним ближе погрузили на грузовик, остальных на подводы… повезли. Пока везли, матросы бахвалились, как первую партию заключенных днем постреляли. На одном из них были ботинки Семёна Марковича. И нательный крест полковника Яновского… «Креста на вас нет!» – не удержался, сказал им… терять было нечего… А тот матрос: «Как нет, когда есть! С вашего же буржуйского отребья снятый!»

Ботинки Семёна Марковича, на которые она смотрела, сгибаясь во время схваток! Ботинки Семёна Марковича…

– …Места, как свои пять пальцев, давно здесь служу… на повороте… заросли, и сразу еще один поворот, и обрыв… инженера Шостака и матроса Блумберга толкнул, жестом показал «по моей команде…».

– Матроса? Говорите, матросы расстреливали… Своих же матросов?

– И матросы матросов.

Анна уже не может этого слушать. А чудом избежавший смерти Николай не может остановиться:

– Жестом показал – все в разные стороны! Мы разом рванули кто куда. И еще кто-то вслед за нами. Успел у зазевавшегося охранника вырвать кортик. Прыгнул вправо и вниз в кусты под откос… чудом не разбился. Выстрелы… крики.

– Там убитые на дороге остались. Военных двое. И человек, который был в пенсне.

– Шостак. Инженер. Гражданский. Не повезло им. Потом услышал, что всё стихло. Стук вашей брички. И вы, как ангел небесный, Анна Львовна.

* * *

С божьей помощью до имения добрались.

Напуганного до смерти возницу, который с кортиком у горла всё же довозит их до ворот, оделяют оставшимися в тайных запасах управляющего мукой, яйцами и даже водкой. Водку возница большими глотками пьет прямо из горла́. Перекрестившись, прячет недопитое в бричку и уезжает.

Мать долго и подробно рассказывает, что с ней было, когда они вернулись из Мисхора, а ни Анны, ни Ирочки… День, другой, третий.

– И извольте радоваться! В рваном зипуне и старой шали, на расшатанной бричке с кортиком у горла ездока!

И дальше – что она, мать, за эти дни пережила! Во всем виновата, конечно, Анна, которая не могла сообщить, где она, хотя все вокруг так волновались. Дмитрий Дмитриевич с шофером Никодимом, рискуя собой, ездили в Севастополь к Бронштейну – бывший конюх Павел, ныне глава местного Совета, дал им их же авто, но вернулись ни с чем. Какие муки они все пережили!

Какие муки пережила Анна, не спрашивает отчего-то никто. Рассказывать вслух всё, что случилось с ней, у самой ни сил, ни желания нет. Кажется, близнецу Константиниди здесь гораздо больше рады, чем ей. Ему обрабатывают раны, наливают коньяка из тайных запасов мужа. И его, по счастью, здесь ждут родные.

Возвращаясь из Мисхора, мать с мужем в закрытом авто привезли другого близнеца Константиниди – Антона и их мать Аглаю Сергеевну, снимавших в тех местах дачу. Теперь их в доме для гостей прячут. Даже их конюх Сулим косится в сторону дома для гостей недобро, ему, татарину, не нужно знать, что там гостят греки.

Вывозить тайком друзей с греческой фамилией пришлось потому, что на всем побережье не осталось ни одной греческой семьи – всех, кто не успел уйти, вырезали.

– Татары на своем курултае обвинили греков в связях с большевиками и начали резню, – поясняет Антон. – Пока ехали, насчитали с десяток курящихся еще пожарищ!

– Все живые спешно ушли на север, – рассказывает Аглая Сергеевна. – Если бы вы не спрятали нас, что бы с нами было, и представить себе невозможно!

– Всю семью соседей Савиди вырезали – старика отца, двух его дочерей, зятя и четверых внуков, – добавляет Антон. – И всё за то, что муж второй сестры в июле в Симферополе с Советами работал. Кровь из двери их дома прямо на улицу текла. Подошвы моих ботинок до сих пор красные. – Поднимает ботинок хорошей кожи, впитавшей кровь. Не отмыть.

Каждому из чудом выживших братьев нужно выговориться.

Антон:

– Паника невообразимая: застигнутые врасплох жители бегут в одном белье, спасаясь в подвалах. На улицах форменная война: дерутся на штыках, валяются трупы, течет кровь.

Николай:

– Зачитали приказ «Именем главного комиссара Черноморского флота матроса Василия Роменца». Повели на расстрел. И организаторов татарского восстания. И не уплативших контрибуцию. И участников заговора Севастопольской рады. Секретарь рады Богданов сдавал все стенограммы заседаний большевикам, подлец!

Антон:

– Начался разгром Ялты. Татары знали все греческие семьи, их дома, тайные метки на них ставили. Кого не знали, по соседям искали. Если кто из соседей говорил, что рядом греки, резали без разбора…

Николай:

– «Расстрел виновных в количестве трёхсот восьмидесяти трёх человек». Так и зачитали: «В количестве трёхсот восьмидесяти трёх человек». Больного старика Карказа били кулаками. Синицу кололи штыками. Глумились над всеми. Их расстреляли в упор, и уже мертвых били прикладами и камнями по головам…

– Варфоломеевские ночи…

Муж, как всегда, со своими историческими параллелями.

– Что же Саблин?! – Мать возмущена бездействием очередного командующего Черноморским флотом. – Будь на его месте Колчак…

– Саблин заявил, что долг военного – приносить пользу России при любой власти! – Ненависть в голосе Николая. – Будь на его месте Колчак, флот снес бы Севастополь к чертовой матери, простите, или большевики были бы выметены из него.

Антон говорит о своем побеге, Николай о своем.

Голоса близнецов сливаются в один. Не разобрать, кто из них что говорит. Кто из них с какой стороны бежит. Их рассказы как волны, решившие вдруг катить навстречу друг другу.

– Одного брата спасли от большевиков. Другого – от убийства за необоснованное подозрение в связи с большевиками, – едва слышно произносит Анна.

– Время такое! – отзывается муж.

– Какое «такое»?

Она так хотела скорее вернуться домой! Подальше от места, где расстреливают несогласных с большевиками. И спасти чудом бежавшего Николеньку. А с другой стороны привезли бежавших от тех, кто расстреливает даже за подозрение в связи с большевиками.

И где теперь правда?!

Из дневника Анны

Анна. Март 1918 – апрель 1919

Качели.

К красным – к белым. К немцам – к Антанте.

Смену властей в этот год Анна устает считать.

Мать и муж по-прежнему политикой живо интересуются. А ей не понятно, чем одни других лучше.

Только в дневнике обыденно чередуются записи.

14 февраля 1918

Ирочка перевернулась на животик.

Горничные не смогли купить для мужа папирос. Приехавший из Феодосии конюх Павел рассказал, что табачники братья Стамболи разорились, отчего одного из них парализовало, другой заболел нервным расстройством. Табака теперь нет.

Набоковы вчера были страшно напуганы. Играли в покер с сыновьями и гувернанткой, как в дом ворвался разбойник. Воображаю панику. Но, по счастию, это оказался Осип, слуга Владимира Дмитриевича, который привез им деньги от Евы Любржинской и добрые вести о доме на Большой Морской. И о нашем доме хорошие вести – не реквизирован и цел. Осип привез и пачки писем, в том числе, много для мужа с кафедры, и для матери, и всего одно для меня – от любимой подруги Ирины Тенишевой, с которой у нас ровесницы дочки, моя Оля и ее Ира.

Мать у Юсуповых в Кореизе. Всю императорскую фамилию – вдовствующую императрицу Марию Федоровну с морганатическим супругом Георгием Дмитриевичем Шервашидзе, великих князей с детьми, и их свиты перевезли в имение великого князя Петра Николаевича в Мисхоре Дюльбер. Отпустили только великую княгиню Ирину Александровну, жену Феликса Феликсовича Юсупова. Посещать Дюльбер отчего-то разрешили только их двухлетней дочери Ирочке. Она теперь почтальон. Нянька подводит ее к воротам и ждет снаружи. К пальтишку княжны снизу приметывают письма.

Неужели это заключение? Объяснили всем, что для их безопасности – ялтинские большевики требуют казни всех членов императорской фамилии, а Севастопольский совет, от которого поставлен главный надсмотрщик, ждет распоряжения какого-то Ленина. Мать в ужасе. ДмДм говорит, может, и к лучшему. В Ай-Тодор войдет любой, а Дюльбер Петра Николаевича строил сам архитектор Краснов, и он как крепость – стены прочные, сторожевые башни, выступы. Неужели, всерьез, императорскую фамилию будут атаковать?!

19 марта 1918

Маша кашель. Ирочка – переворачивается на спинку.

Давно не была в свете – ни театра, ни галерей, ни приемов. И в вечернем платье нынче буду бог знает как выглядеть.

Газеты пишут: «От имени I съезда Советов, поименованного Учредительным, провозглашена Социалистическая Республика Тавриды». Что это значит? Благо, все эти власти до нас не доходят. Только названия меняются. В Ялту ездить нельзя, нужен пропуск.

Савва не вернулся к обеду. Все в страшном волнении. Как выяснилось, часовой хотел арестовать Савву, когда тот ловил бабочек, за то, что мальчик, якобы, сигнализировал английским судам. Нонсенс! Сачком, видимо, сигналы подавал. Во время полдника девочек явились в дом, проверять Саввину коллекцию. Муж сумел убедить большевистских солдат в безопасности увлечений племянника. Солдаты даже вернулись после и еще каких-то бабочек Савве принесли, но тот сказал, что не очень ценных. Лучше бы промолчал!

23 марта 1918

За домиком прислуги гнездо. Маша и Оля с палки кормят галдящих птенцов. Утром Антип приносит одного в пасти. Олюшка плачет. Хорошо, Маша не видела. Человеку предан как собака, но всё же он волк.

Горничная Марфуша ездила к родным в Севастополь, рассказала, что в Балаклаве национализация домов и имений дороже «двадцати тыщ». Так и сказала «тыщ». Имение наше много больше 20 тыщ. И что теперь будет?

29 марта 1818

Дурные вести из Дюльбера – скончался морганатический супруг вдовствующей императрицы Марии Федоровны, князь Шервашидзе. Власти дозволили погребение в склепе Ай-Тодорской крепости.

Мать присутствовала. Сочла своим долгом поддержать вдовствующую императрицу, придающую земле уже второго мужа. Боюсь даже думать о таком, ДмДм меня много старше.

2 апреля 1918

Проснулась от шума внизу. С лестницы слышу, как кто-то говорит, что приехали национализировать земли и реквизировать ценности.

Мать требует постановление.

– По распоряжению председателя Таврического ЦИК Миллера штабу и моему отряду разрешено самостоятельно, помимо решения судебных органов, производить изъятие ценностей в пользу революции.

Сверху не видно, но голос кажется отчего-то знакомым. Спускаться не хочется.

– Мы уплатили контрибуцию! – Мать осторожна, показывает документ.

– А ценности? Можем произвести обыск.

– В доме нет ценностей.

Мать не врет. В доме ценностей нет. На прошлой неделе вместе прятали в тайник на утесе над обрывом, с которого в юности ей так нравилось прыгать в море.

– Можем реквизировать дом!

– Вы всё можете, – не выдерживает мать. – И отбирать, и невинных расстреливать, и устраивать варфоломеевскую ночь.

Зачем она так! Арестуют же!

Вдруг голос Саввы. Откуда он там внизу?

– Ваш же Предреввоенсовета Троцкий назвал расстрелы в Севастопольском порту и крепости «кошмарным произволом и беззаконием». И заявил, что виновники, «учинившие самосуд и расправу, революционным комитетом будут расследованы и преданы суду». И такое ваше самоуправство произволом и беззаконием назовет.

– Откуда знаешь, что сказал товарищ Троцкий?

– Читал.

– Знакома я с вашим Троцким, – неожиданно отзывается мать. – В 1914 году в Цюрихе. Фотокарточку показать?

– Покажите.

Шаги. Мать уходит в кабинет. Тишина.

Спускаюсь на несколько ступеней, чтобы посмотреть, что там. Какой-то матрос и рыжеволосая. Та самая, что в Коломне? И в каморке Доры Абрамовны?

Мать выносит фото.

Матрос смотрит. Рыжая тоже. Тянут паузу. Судя по всему, боятся, что мать телефонирует этому самому Троцкому, которого в 1914 году, помнится, называла исключительно Бронштейном и «малообразованным позором еврейской нации». Но мать не Савва и теперь об этом благоразумно молчит.

– В таком случае все представители буржуазии мобилизуются на оборонные работы.

– У моей дочери грудной ребёнок.

– Ребёнка работать не заставят. Мобилизуем половозрелых и работоспособных.

4 апреля

Съездивший на работы ДмДм вернулся с волдырями на ладонях. Никогда прежде он не держал в руках лопату. Их заставили копать рвы «для обороны». Как он снова поедет на работы с такими руками, не представляю.

Мать предлагает прятать его в верхнем селе у Семёна. Муж не хочет:

– Что будет с вами, если я на работу не выйду?!

5 апреля 1918

ДмДм приходил ночью. Прогнала. Не готова пока. Даже жажда сына отступает, как подумаешь, еще один ребенок в такой неразберихе. Да и ему на работу утром рано.

Мать и ДмДм страдают без газет – их почти нет. Национализация типографий. Слухи о национализации вкладов.

Мать говорит, у нее всё давно в банках за границей, но оттуда их теперь не достать. Денег нет. Приходится сокращать работников. Больше половины приходится распустить. Что будет теперь с садом и парком?!

14 апреля 1918

Маша за завтраком: «Мама, я тебя люблю больше всех, даже больше себя!»

ДмДм больше не нужно ездить на работы. Говорит, все командиры работ разбежались. Слухи, что немцы у Перекопа.

Управляющий ездил в Ялту, все говорят о новой волне татарского восстания. Убили брата соседки Варвары Кизиловой, потому что пристройка к его дому в Гурзуфе закрыла вид на мечеть.

22 апреля 1918

Христос Воскресе! Светлая Пасха Христова.

Служба в церкви Вознесения Господня в Форосе. Олюшка выстояла всю всенощную. Машу и Иру не брали. Прихожане говорят, теперь расстреливают всех красных, кто бежать не успел.

Крым немецкий? Оккупационные войска под командованием генерала Р. фон Коша + с ними гайдамаки. Теперь мы в Германии? Или на Украине?

Управляющий Франц Карлович рад. Обещает нам, что жить станет спокойнее – после такого хаоса нужна дисциплина, уповает на немецкий порядок. Но как можно жить под властью тех, с кем четыре года воевали? Алёшенька Никифоров и Станислав Аренс погибли напрасно?

1 мая 1918

Ирочка первый зуб. И никто не подарил девочке серебряную ложку Фаберже, как Оле и Маше. Мать обещает, «как все уладится», да когда ж оно уладится! Пока дали просто серебряную из фамильных. Мир перевернулся.

Оля расстроена – Саша и Шура плачут. Их отцу Павлу, бывшему нашему конюху, который был председателем местного Совета, пришлось бежать. Жив ли он, не знают. Авто матери, реквизированное Советом, вернули. Но под расписку при первой же надобности предоставить на нужны немецкого оккупационного командования.

Немцы в Севастополе. Командующий оккупационными войсками генерал Кош объявил нас всех «туземцами» и ввел военное положение.

Сегодня в газете: «Германское военное судопроизводство будет применяться к туземным жителям в следующих случаях: 1) когда туземные жители обвиняются на основании законов Германского государства в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в состав его; 2) при нарушении и неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками». Как такое может быть?!

ДмДм в Севастополе видел Ирину Любинскую под руки с немцами. Как такое может быть?!

Приказано ко 2 мая сдать все имеющееся у населения оружие. Пистолет отца мать спрятала в тайник под обрывом, где и все ценности. Управляющий собрал все ружья, которыми от волков (кроме Антипки, разумеется!) работники защищаются, и собрался везти сдавать. Мать едва его остановила. Немец Штох никак не может понять, как это – не выполнить приказ немецких властей!

Франц Карлович во всем за оккупационное командование. Мать выгоняет его с должности «к чертям собачьим к вашим немцам». Работал у матери больше 17 лет, и вдруг такое.

2 мая 1918

Девочкам на завтрак не подали кашу. Нет молока. Без управляющего никто не заказал.

Тепло, но ветрено.

Мать ссорится с Набоковым. Тот призвал руководство кадетов считаться с фактом оккупации и готов войти в правительство. Она за Петрункевича (мужа С.Д. Паниной), который «верен антантовской ориентации». Не знаю, что значит, но ссоры всегда печальны. И так здесь совсем нет приличного общества, теперь еще и Набоковы не будут приезжать.

6 июня 1918

Оля – из «Медного всадника» на отлично.

Мать и ДмДм в Гаспре. С Набоковым примирение. То ли сам в новое правительство не вошел, то ли немцы его кандидатуру не утвердили. С матерью они сошлись, что Крым – часть России, и что кадеты категорически против включения Крыма в состав Украины, чем грозят оккупационные власти. Мать говорит о правительстве «немецкой марионетки Сулькевича» и что тот выпрашивает себе у кайзера Вильгельма II ханский титул! Слухи, что из императорских дворцов на побережье вывозят имущество и отправляют в Берлин.

18 июня 1918

Ирочку первый раз купали в море. Ей понравилось. Олюшка уже хорошо плавает. Маша немного трусит, хватается за ногу няньки, стоит у берега.

Нового управляющего найти невозможно. «Все неучи и шарлатаны», – утверждает мать. Продукты теперь заказывают повар и горничная Марфуша. Полная путаница.

ДмДм говорит: флот перестал существовать. В Цемесской бухте затоплено 14 кораблей.

10 июля 1918

Маша ветрянка. Нянька Никитична говорит: переболеют все девочки, чем раньше, тем лучше. Взрослые переносят тяжело, дети легко. ДмДм помнит, что в детстве болел. Мать не знает, болела ли она и болела ли я. Про меня помнит нянька – я тоже болела. Понятно, в детстве переболеть лучше, но так тревожно ждать, как заболеют другие девочки.

Перебои с хлебом. Булочек для девочек нет. Говорят, «таможенная война с Украиной». Гетман Скоропадский не признает самостоятельности Крыма и запретил ввоз продуктов.

Мать сама вместо управляющего ездила в верхние села, высчитывала доходы и расходы по новому урожаю, какой процент нужно отдавать на объявленные «обязательные заготовки». Многие крестьяне подались в город, с материнских земель ушли. Оставшиеся в селах после красной экспроприации считают земли своими. Мать говорит, жалела, что ружье с собой не взяла. У Семёна (видели осенью проездом со станции – сын Игнат, дочка Маруська – «маленькая разбойница», теленок или телочка, мать не спросила, жив ли), застрелили брата. Кто застрелил, Семён и не знает: «Все приходят, грабят и стреляют!» Мать уверена, что это были красные, но Семён говорит, много разных через село проходило. Мать оставила Семёна в Верхнем селе за старшего. Говорит, еда у нас будет. Кто бы сказал год назад, что буду радоваться тому, что у девочек будет самая простая еда!

12 июля 1918

Ветрянка и у Оли, и у Иры. Мажем всех раствором viridis nitens – бриллиантовой зелени. Хуже всего переносит Маша. Ирочка, по счастию, не может расчесать всё до крови. Олюшка уже понимает, что расчесывать высыпания нельзя. Маша еще не понимает, расчесывает, приходится привязывать к рукам плотные журналы, чтобы согнуть локти и чесать на животе, лице и руках не могла. Но до ножек дотягивается и расчесывает там.

В газете сообщение – немецкие водолазы в Ялтинской бухте поднимают со дна полуразложившиеся тела мертвецов с привязанными к ногам камнями. Пьеса ужасов.

15 июля 1918

Ветрянка у матери. Переносит много хуже, чем девочки. Жар. От раствора бриллиантовой зелени отказывается категорически: «Как я после с зелеными пятнами в люди выеду!»

Должна была ехать с Набоковым в Киев на съезд кадетов, а дальше и в Петроград пробовать пробраться, дом проверить и, по возможности, ценное вывезти, но вынуждена остаться. Злится от этого.

24 июля 1918

Плавала до третьего мыса. Впервые за всё лето. Легкость как в детстве.

Старший Набоков вернулся из Киева со съезда кадетов, до Петрограда не добрался, дома наши на Большой Морской не проверил. Владимир-мл. говорит, что пойдет добровольцем в армию после того, как закончится сезон бабочек, и «не во славу правого дела», а чтобы добраться до украинского хутора, где теперь его девушка. Как это романтично.

4 августа 1918

Заработал телеграф! Новости станут доходить быстрее!

Были в Ялте в театре. Первый раз за целый год. Давали «Сирано». Играли бездарно. Будто нет теперь хорошего театра, только тень его осталась. Но стихи Ростана, перевод, сцена и запах театра – всё волшебно! Немецкие военные в ложах злили. Вся жизнь теперь театр тающих теней нашей прежней жизни.

Вечером в ресторации большим обществом. Знакомство с поэтом Волошиным, о котором я столько слышала! Он нынче в Ялте, приехал из своего Коктебеля. Набоков привел его. Читал «Родина» – четырехстопный ямб с пропуском ударения на первой, второй и четвертой стопах. За ним свой рассказ читал писатель Сатин. Своеобразно. Не впечатлило.

После в ресторации мать и Набоков снова спорили о скучном: «Милюков поддержал немцев, а они за курс на “пассивное сопротивление оккупации”».

19 сентября 1918

Оля вчера спросила: «Мама, а кто родил первого человека?»

Набоковы съехали из Гаспры в Ливадию – в Дом Певческой капеллы. Младшим – Сергею, Ольге и Елене идти в гимназию, которой в Гаспре нет. С Олюшкой занимаемся дома, сдает экзамены в Ялте дважды в год. Следующий в декабре. Набоков Володя гимназию еще в прошлом году окончил и предоставлен сам себе. Гостил у нас. С Саввой поймали редкую бабочку – Hippolyte Euxinus. Говорили с ним о стихосложении – гекзаметры, ямбы. Володя анализирует стихи по системе Андрея Белого, чертит схемы. Я так препарировать стихи не могу. Но когда меня нет в комнате, мальчики говорят о женщинах и о плотской любви. Случайно слышала. Обдало жаром. Нехорошо это. ДмДм нужно с племянником говорить.

Вводят «Гражданство Крыма». Пишут в указе, что гражданином может стать «любой, рожденный на крымской земле, если он своим трудом содержал себя и свою семью. Приобрести же гражданство могут только приписанные к сословиям и обществам, служащие в государственном или общественном учреждении, проживающие в Крыму не менее трех лет, и обладающие судебной и нравственной непорочностью». Мы все, следовательно, остаемся без этого гражданства.

12 октября 1918

Художественная выставка в Ялте. В основе – работы обитателей дач Нового Мисхора. Всё при содействии княгини Елизаветы Владимировны Шуваловой. В ее поместье «Мой сад» и рядом на дачах целая колония петербуржцев и москвичей, которые, отбросив сословные предрассудки, творят вместе. О таком можно только мечтать.

Как я соскучилась по выставкам, по разговорам об искусстве, а не политике и убийствах. «Пирушка среди развалин», – говорят сами авторы. «Ощущение карнавала среди непроходящей опасности!» Как точно!

Выставка просто восхитительна! С. Судейкин, С. Маковский – его здесь зовут «капитаном тонущего корабля», И. Билибин. Из новых, незнакомых доселе, – Лилия Жолткевич – своеобразная. Работы старых мастеров из коллекций Шуваловых-Долгоруких.

Ирина Любинская, как водится, тоже здесь. От немцев отстала, теперь уже с художниками.

ДмДм от нового искусства далек. Встретил коллегу – Палладина Владимира Ивановича – академик Петербургской Академии наук и профессор Таврического университета, теперь здесь в своем имении под Алуштой. ДмДм весь вечер говорил только с ним.

18 октября 1918

Маша не дала сестре мяч. Наказана. ДмДм привез пирожные из кондитерской Бове в Ялте. Маша оставлена без пирожных к чаю. «Я не виновата, что я такая, не всегда добрая! Это всё боги и ангелы виноваты, что меня такой сделали!» На вопрос: «Кто это тебе сказал?!» отвечает: «Сама так решила!»

Мать, ДмДм и старший Набоков вчера в Ялте. На квартире Н.Н. Богданова – заседание кадетского руководства. Задача – отрешение правительства Сулькевича. «Призыв Добровольческой армии в Крым». Богданов командирован с обращением к Деникину в Екатеринодар.

3 ноября 1918

Ирочка – первый шаг! Сразу пошла!

Командующий немецкой группировкой генерал Р. фон Кош – отказ поддержки правительства Самуила Сулькевича.

6 ноября 1918

Антипка принес задушенную белку. Наказан. Без мяса. Савва говорит, невозможно отучить волка охотиться. Но мы же его кормим!

Сообщения в газетах о революции в Германии. Я даже рада. Так и надо им! Зло возвращается всегда.

Набоковы у нас. Шахматные задачи Володи-мл. «Составление шахматных задач требует того же напряжения мысли, что и сочинение стихов, той же фокусировки душевных лучей, которая способна прожечь само время».

Про стихи – согласна. Шахмат не понимаю. Володя учит шахматам Олюшку. У нее, кажется, получается. Вот и ладно. Пусть не пишет стихов! Счастливее будет.

15 ноября

Маша чисто сказала «р». Теперь рычит на прогулке. Антип волнуется, рычит в ответ.

Отставка правительства Сулькевича.

16 ноября

Писала. Два стихотворения. Не довольна. Дурно.

Были с мужем. Осторожно. Оказаться в положении теперь более чем не к месту. Но волнение остается. Придется считать дни до…

Правительство кадетов – С.С. Крым. Председатель как полуостров. Старший Набоков – министр юстиции. Другой кадет Н.Н. Богданов – министр внутренних дел. Задача – создание образцового демократического управления в Крыму. Мать и муж горячо поддерживают.

26 ноября 1918

Не беременна, что большое облегчение. И всё же нужно быть осторожнее с мужем, чтобы так не волноваться.

Эскадра из 22 судов – англ., фр., итал., греч. – в Севастопольской бухте. Мать, муж и старшие девочки уехали встречать на пристани. Краевое правительство принял на флагмане адмирал Колтроп.

Вечером у нас в имении прием! С.С. Крым. Набоковы. Константиниди без матери – у Аглаи Сергеевны простуда. Анна Ян-Рубан, племянница Петрункевича, певица, с мужем Владимиром Полем, пианистом и композитором. Еще из правительства, всех не упомнила.

Набокову-ст. и Богданову дали «государственные квартиры, в Симферополе, правительство заседает там. Но Елена Ивановна и дети переезжать не желают.

Савва и Володя Набоков-мл. снова о бабочках. Володя получил наследство от дяди, говорит о лепидоптерологической экспедиции в Среднюю Азию с Георгием Ефимовичем Грум-Гржимайло. Савва завидует – у него наследства и средств на экспедицию нет, а ДмДм и мать, зная его рассеянность, денег на столь опасное путешествие не дадут.

9 декабря 1918

Маше торт «Наполеон» от Бове к дню рождения. Спрашивает, зачем тортику коробка. Сама отвечает: «Чтобы тортик не замерз». Оля: «Если мы французов победили, почему торт “Наполеон”?!»

Пока ездили с ДмДм за тортом и подарками Маше в Ялту, видели корабли союзников – английский «Senator» и французский «Dehorter». Зимняя Ялта странна – поручни и трапы лодочной пристани в Александровском сквере все в наледи и сосули как челюсти акулы с картинок в энциклопедии. Или как гигантские пилы. ДмДм снова укоряет меня за слишком бурную фантазию: «Нет бы сказать, рождественские гирлянды, а ты “челюсти”, “пилы”!»

Оба судна в центре внимания публики, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники английские и французские моряки, в свою очередь облепили перила или поручни, как там у них на кораблях называется, и с любопытством изучали нас, русских. Вечером все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет finish большевикам. Повсюду веселье. Радость необыкновенная.

Говорят, создана комиссия по исчислению убытков, причиненных в Крыму частным лицам и казне германскими властями во время оккупации.

ДмДм пригласили писать в «Ялтинский вестник». Воодушевлен.

28 января 1919

Первые крокусы. Желтые. Кажется, пришла весна, тогда как в Петрограде зима еще на много месяцев, а весну не стоит ждать раньше мая.

Оля – простуда. Отселили в отдельную комнату, чтобы не заразила младших.

Мать негодует, что союзники – французы и греки – от участия в боях с большевиками отклоняются. Опасаются покраснения своих войск. Большевизм считают внутренним делом России. Говорит, им мало, что Севастополь снова бурлит. Недовольны присутствием кораблей интервентов.

Мать в возмущении. «Нужно объединение всех сил. А союзники озабочены только собственным престижем. И ведут себя как победители на территории государства, заключившего сепаратный мир и проигравшей войну, следовательно, они де имеют право нам указывать, как поступать. Деникин так и не понимает истинной демократической физиономии нашего правительства, а значит, в борьбе с большевиками не понимает его не военного, а общественного значения!»

2 марта 1919

Мать ругает, что никак не могу отнять Ирочку от груди. Молока уже мало. Кормлю раз в день перед сном.

«Хлебная монополия» на полуострове. 3/4 фунта хлеба в день на человека. Рис и кофе при помощи американцев возят, представьте себе – из Владивостока! Мать волнуется, что изымут и ее запасы в верхних селах, и не хватит на посев. Говорит, часть урожая «зеленые банды» разграбили. Семён семена на посев смог укрыть, что отрадно.

Набоков-ст. рассказывает матери, что в Ялте убиты два еврея. Как министр юстиции он инициировал расследование против виновных офицеров, но тех перевели на Кавказ, куда не распространяется юрисдикция Крымского правительства.

4 февраля 1919

Гувернантка-англичанка попросила расчет. Уверяет, как любит девочек, как нас всех ценит, и обязательно вернется «как всё утихнет». А пока ей дают место на корабле, она устала и должна плыть домой в Британию, находится в «варварской России» больше не может.

В Ялте тиф. И не только в Ялте.

3 марта 1919

Занятия с Олей арифметикой взял на себя Савва. Объясняет путанно. Но Олюшка его как-то понимает. ДмДм с девочками из истории и географии. Я чтение и письмо. Языками – все вместе. Пока без гувернантки справляемся, новую теперь не найти.

В Ялте убит московский миллионер Титов. На требование офицеров о пожертвовании ответил: «Хулиганам я не подаю!», и был застрелен. Там же в Ялте на глазах семьи убили фабриканта Гужона. Набоков-ст. настаивал на следствии. Но дело замяли.

Кто теперь миллионеров и фабрикантов убивает, когда нет красных? Говорят, офицеры. Совсем непонятно. Приезжала Константиниди-мать, привезла слухи, что действует отряд полковника Гершельмана. Неужели офицер русской армии может делать такое?

16 марта 1919

У ДмДм не приняли статью в «Ялтинский вестник». Ссылались на введение цензуры. Что такое запрещенное цензурой он мог написать?!

Привез газету с постановлением: «В случае появления в органах периодической печати статей или сообщений, возбуждающих население против Правительства или призывающих к неповиновению распоряжениям законной власти, – приостанавливать период. издания, в коих помещены означенные статьи или сообщения, на срок до одного месяца с тем, чтобы соответствующие распоряжения немедленно предоставлялись на утверждение Совета Министров».

ДмДм в недоумении, говорит, что правительство превратилось в придаток при Добровольческой армии. Мать защищает правительство и Богданова с Набоковым.

28 марта 1919

Правительство запретило вывоз продовольствия из Крыма без особого разрешения. Мать звонит Богданову и Набокову, требуя ускорить выдачу ей разрешения на вывоз хлеба «в зерне и муке», она де зарабатывает на продаже хлеба, а здесь его покупать в таких объемах некому, «нет обеспечения денежной массы». Как мать может такими скучными вещами заниматься, да еще и так страстно?!

Деньги стали непонятными. ДмДм за последнюю статью в «Ялтинском вестнике» получил 6 тысяч рублей – невиданная сумма по прежним временам. Но теперь на нее даже ботинки девочкам не купить.

3 апреля 1919

Слухи, что красные прорвали оборону на Перекопе.

6 апреля 1919

Военное положение. Перемирие Союзников с большевиками. Мать в шоке: «Антибольшевистские силы не в состоянии выработать единую стратегию в борьбе с большевиками. И это результат. Поплатятся все».

Ездили в Аракс прощаться с членами императорской фамилии. За вдовствующей императрицей Марией Федоровной выслан линкор «Malborough». Но ЕИВ отказывается уплывать, пока не будут присланы корабли за всеми желающими уехать. Говорит, союзники выслали еще корабли.

7 апреля 1919

Маша спрашивает перед сном: «Мама, а когда я буду мамой, ты будешь моей мамой?»

Правительство в полном составе с семьями переехало в Севастополь. Набоковы там же.

12 апреля 1919

Молока совсем нет. Ирочка от груди совсем уже отвыкла. Больше не просит.

Мать и муж ездили провожать «Трапезунд», на котором должно было уплыть правительство с семьями, Набоковы среди них. Но французское командование перекрыло кораблю путь, потребовало передать фонды правительства – то ли 7, то ли 11 миллионов. Правительство ссадили с корабля, и «Трапезунд» уплыл в Константинополь без них.

Мать и муж вернулись в страшном волнении. Спорят, куда подевались правительственные деньги. Мать верит Набокову. «Часть денег истрачена на жалованье чиновникам, собравшимся в Севастополе со всего Крыма, 500 тысяч присвоил генерал Субботин, которому первых 500 тысяч, выделенных на эвакуацию, показалось мало, и еще долю – адмирал М.П. Саблин, главный командир порта». Муж спрашивает, откуда тогда наутро нашлись вывезенные из Краевого банка 7 миллионов, которые и передали французам? Мать не отвечает. Но муж говорит, после передачи этих 7 млн командованию Антанты крымское правительство с семьями перевели на греческое судно «Надежда» – «Грязное корыто!» по их словам, – на котором они и поплывут.

Спорят мать с ДмДм так громко, что напугали Олюшку, которая никак не может заснуть, жалуется на желудочные колики.

Пристань

Анна. Крым. Апрель 1919 года

Уезжать решают в одночасье.

Еще днями ранее, провожая Долгоруких, Юсуповых и Екатерину Петровну Кленмихель, которые отплывали вместе со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, мать с гордостью говорила, что они «Россию в такой момент не оставят, а красные как пришли, так и ушли, и теперь уйдут».

Еще вчера Анна большой разницы между властями и правительством не замечала, они оставались лишь записью в дневнике и пониманием, что с молоком, свежим творогом и яйцами для девочек то чуть легче, то сложнее, то совсем не достать, и опять все на капусте и морковных котлетах… Но не в твороге же счастье.

Еще вчера казалось, так будет до бесконечности – смена вех, режимов, укладов. Не успеешь к одному приспособиться, уже следующий. И как только матери и мужу не надоест за этим следить.

Но всё внезапно изменилось.

Вернувшись из Севастополя, проводив уплывших со всем правительством Набоковых, мать громко спорит с мужем, не давая спать Олюшке, которая жалуется на боли в животе. Наутро мать строго велит всем собираться. И ехать немедленно. Пока в Ялте еще стоят корабли союзников и еще берут на борт.

– Уже договорено. Собираемся. Вещей берем минимум.

Путаные сборы, не похожие на все предыдущие. Что берем, что оставляем? Что зашиваем в пальто, что в тальк по методу Набоковой прячем? Что обязательно с собой, что на месте купим. «На месте» – это где? Куда спрячем всё, что не берем? Надежды вернуться и застать всё на месте, как было прежде, когда, возвращаясь в июне, всё находили на тех местах, где оставили, выходя к авто, что отвозило их на поезд осенью, теперь такой надежды нет. Куда девать всё, что не могут увезти – картины, мебель, бронзу?

Мать суетится, никогда не видела ее такой.

Анна накидывает шаль, идет на свой обрыв, прощаться с морем.

Цвет неба и моря прозрачнее. Глуше. Как на рисунках Саввиньки, у которого, чтобы увидеть, нужно на свет все его тени рассмотреть.

Глуше. Спокойнее. Холоднее. Надменнее. Как материнский взгляд в минуту, когда Анна искренне не понимает, куда и зачем они должны ехать.

Девочки с утра капризничают. Оля жалуется на живот. Маша плачет, что нельзя брать с собой куклы. Ира не слезает с рук, на что мать корит Анну.

– Всё ты со своим грудным выкармливанием!

Будто у нее был выбор, кормить или дать дочке умереть от голода.

Еще и волчонок Антипка выл всю ночь и все утро, выворачивая душу. Анна заикнулась было взять Антипа Второго с собой в большой корзине, как собаку, но мать бросила такой взгляд, что Анна осеклась. Няньку Никитичну обняла.

– Ты уж за Антипом приглядывай! Как родной стал.

Но как только выезжают за ворота, старая Никитична Антипа не может удержать. Волчонок вырывается и бежит за авто. Откуда знает, что они не в гости поехали?

Авто со старыми рессорами – чинить уже некому, шофер Никодим не умеет, а механиков давно в имении нет – грохочет на поворотах, и на каждом Маша и Оля, вопреки запретам, высунувшись из окна, выглядывают бегущего в гору волчонка и в голос рыдают:

– Антипку! Антипку возьмем! Без него не поедем!

У Анны слезы на глазах. Высунувшись из окна поверх головок дочек, смотрит как волчонок бежит и бежит следом за авто, не отстает, будто хочет догнать эту ускользающую от них жизнь.

Что будет там, куда они приедут? Мать говорит, что нужно ехать в Париж, муж советует в Лондон. Где осесть придется, и надолго ли? Из Петрограда съезжали на месяц-другой, пока смута утихнет и пока она родит. И вот Иринке уже полтора года, а смута всё смутнее. Как надолго они уезжают теперь, одному богу известно.

Отчего на душе такая тревога? Все вместе. Все в добром здравии, что после таких тяжких времен, какие они пережили на полуострове, уже счастье. Все рядом.

И только волчонок Антипка, сбивая лапы в кровь, гонится за ними, не в силах догнать быстро набирающий скорость автомобиль. Почему так сильно, до душащих слез, жалко этого волчонка…

На ялтинской пристани многолюдно. Бо́льшей толпы Анна отродясь не видывала. Митинг, мимо которого в прошлом феврале ехали в Севастополе, легкий променад по сравнению с этой толпой.

Становится понятно – с поклажей сквозь такую толпу не пробиться. Это не пристань с носильщиками. Здесь бы самим до трапа протиснуться. Саквояжи и чемоданы с собой тащить и надеяться не приходится.

– Говорила вам: самое нужное отдельно! – Мать вся на нервах. – Берем по одному саквояжу каждый. Остальное – Никодим… Слышишь меня, Никодим?!

Шофер Никодим с ошалевшими глазами, напуганный такой плотной толпой, что и авто вот-вот раздавит, кивает, но понимает ли он, что мать ему говорит, не ясно.

– Остальное, Никодим, как только мы до корабля доберемся и тебе с борта помашем, отвезешь обратно в имение. Марфуша и нянька знают, что куда разложить. И чтобы всё в целости и сохранности!

Шофер Никодим как китайский болванчик, которого ее отец когда-то из Шанхая привёз. Головой машет быстро-быстро, но во взгляде испуг и одно желание поскорее отсюда уехать.

– Как только с борта тебе помашем! Не раньше! Понял меня? Куда ты столько всего тащить собрался, Савва?

Мальчик бормочет что-то про свои научные записки и рисунки, которые ему нужны. Но мать Анны непреклонна.

– Только саквояж с личными вещами. Остальное оставить в авто! Все вместе пойдем, друг друга держитесь! Не мудрено потеряться! Савва, тебя касается!

Мать знает, что племянник зятя не от мира сего, потеряться может в любом месте, а уж в такой толпе за ним глаз да глаз нужен, больше, чем за девочками, которые перепуганно не разжимают руки и жмутся ближе к Анне.

Матери, может, до племянника мужа большого дела нет, но в подкладку и его пальто зашита часть драгоценностей, которые между собой распределили все, кроме девочек и Анны – ей Ирочку нести, не до тяжестей. Теперь мать за всеми следит особо пристально.

Пробраться к трапу, ведущему на корабль, удается не сразу. Толпа напирает. Девочки испуганы, даже плакать боятся. Мать впереди, у нее все договоренности, знает, к кому обращаться у трапа, чтобы пустили. За ней Саввинька, чтобы не потерялся. За ним старшая Олюшка идет сама, всё время оборачиваясь на отца и мать. За ней Анна с Иринкой на руках. Последним идет муж, взявший на руки Машу. Каждый держит другого за руку или полу́ пальто. И до ужаса боится эту связь оборвать.

– Не бойся, Олюшка! – Анна перекидывает Иру с одной руки на другую, пробует смахнуть выбившуюся челку у старшей дочери с лица. – Почти дошли. Сейчас поднимемся на борт, и всё закончится.

– Живот болит, – жалуется Оля. – В уборную надо.

– Подожди совсем немного. Сейчас поднимемся на корабль, в каютах есть уборные.

Девочка испуганно жмется, шепчет:

– Очень надо.

На живот Олюшка со вчерашнего вечера жалуется. В другое время позвали бы девочке доктора и уложили в кровать. А теперь ни доктора, ни завтрака хорошего – вчерашнюю булку с чаем дожевали, как животу не болеть.

– Терпеть придется!

Мать Анны строга. Даже на любимую внучку кидает испепеляющий взгляд.

Почти пробились. Толпа вжимает их в трап, пока мать требует позвать к ней капитана Корпса, с которым договорено по поводу княгини Истоминой и ее семьи.

– Не могу терпеть, мамочка! Не могу…

Скрюченная приступом боли Оля почти садится на корточки, если в такой толпе вообще можно присесть, не приведи господь, сейчас ее задавят.

– Позор может случиться, мамушка!

Глаза такие, что не помочь девочке невозможно.

– Мы быстро с Олюшкой отойдем!

Анна хочет отдать Ирочку на руки мужу, но тот не может Машу с рук спустить, девочка обхватила отца ручками за шею и прячет личико у него на груди. На одной руке у него Маша, в другой чемодан с детскими вещами, Иришку никак не взять.

– Куда отойдете? Уборные в порту не работают – революция! Раньше думать нужно было, в имении! Теперь терпи! – Мать непреклонна и даже зла.

Анна смотрит на мужа, муж молчит. Олюшка, вцепившись в ее ногу, опускается всё ниже. Иришка жмется к ней, как Маша к отцу.

– Мы отойдем! – Тон, которого Анна сама от себя не ожидает. Почти равный материнскому, не терпящий возражений. – Олюшка, осторожнее. Поднимайся и пойдем. Выбраться и вернуться обратно как можно скорее надобно. Ближе ко мне, держись крепче, иначе задавят.

Анна протягивает Иринку матери, но та младшую внучку на руки брать не намерена, а машет английскому капитану, которому мичман показывает на нее.

– Давайте я Ирочку подержу.

Саввинька, Анна уже и забыла, что здесь еще Савва, протягивает руки, берет у нее Иринку, неловко придавив девочке руку. Удержит ли он дочку?

– Держись меня, Олюшка! Пробьемся.

Откуда вдруг эта уверенность в ней, что они пробьются? Толпа напирает. Вот-вот выдавит всех, стоящих в первых рядах, прямо в море.

Анна берет за руку Олю. Но повернуться не успевает, как истошный ор Иринки останавливает ее. Не удержит девочку Саввинька, уронит! Машинально забирает младшую дочку обратно из рук племянника, прижимает к себе одной рукой, в другой крепко зажав Олюшкину ладошку.

– Мы быстро. Держись за меня!

Оля бледнее мела, уже упала бы, было бы куда падать.

– Держись меня! За юбку! За ногу! Как угодно, только держись!

Так и проталкиваются сквозь напирающую толпу. Перекошенные лица, саквояжи, тюки. Ноги давно оттоптали и ей, и Оле. Но находят в этом плотном людском месиве прогалины, ныряя из одной в другую. Откуда в ней это умение вывернуться, найти лазейку, увидеть, где Олюшку чуть вперед подтолкнуть, где собой прикрыть? Но неожиданно для себя самой Анна проворно пробирается сквозь толпу.

До зданий за причалом, где может быть уборная, им не дойти. Чуть толпа становится реже и свернув от толпы право, Анна находит кусты только что распустившегося кизила.

– Придется здесь, выхода нет.

Олюшка, которая только что была бледнее бледного, теперь пунцовая от стыда.

– За кустиком свои дела делать придется! Нет рядом уборной! Нижнюю юбку снимем и тебя ею оботрем. После на корабле другую наденем, она у папочки в чемодане.

Девочка смотрит, не отпуская ее руку, и ужас в ее глазах – почти у всех на виду идти в кусты или позор с ней прямо здесь случится.

– Не бойся, ничего не бойся. Я рядом с тобой. – Отдирает Олюшкину руку от своей. – Мы с тобой. Живот поболит и пройдет. Сходишь и легче станет. Сейчас станет легче. И пойдем обратно на корабль. Там вода, обмоем тебя, переоденем, всё испачканное постираем, ничего в том стыдного нет. И лекарство дадим.

Какое лекарство? Откуда? Если лекарство и брали, всё в чемоданах осталось, там дальше на пристани, коль шофер Никодим не уехал еще, не дождавшись отмашки матери. Но к авто уже никак не пробиться. На британском корабле лекарства быть должны. Не бросят же страдающую животом девочку, лекарства найдут.

Гудок как истошный крик.

– Олюшка, скорее! Пожалуйста, девочка моя, скорее. Обратно идти надобно! Как можно скорее идти.

– Не могу. – У девочки понос. – Живот… Встать не могу.

Иринка к ней жмется. Уже и грудь без молока, пустая, а девочка от испуга ищет грудь.

Гул в порту. Нарастает гул. Становится набатом.

Крики. Вопли. Снова гудок. И снова истерические вопли.

– На смерть нас бросаете!

– Пустите на борт, изверги!

– Пустите!

– Олюшка!

– Не могу, мамочка! Болит. Еще чуточек.

– Идти! Надобно идти! Обратно не пробьемся….

Сколько минут они так прячутся в кустах, посчитать никто не успевает. Но чуть у Олюшки живот отпускает, спешат обратно на пристань и видят другую картину. Пристань теперь полна военных. Помятых и пьяных, строгих, злых, размахивающих пистолетами, палящих в воздух… Кто в полной форме, кто с оторванными погонами. Откуда эта лавина нахлынула?! И как Анне с двумя девочками обратно к кораблю пробиться?

– Господа, у нас семья на борту!

Не слышит никто.

Прогалин в людской толпе не осталось. Сплошная плотная масса. Не пошевелиться, не то что вперед – не пройти.

– Пустите, господа, пустите! Здесь маленькие девочки. У нас семья на борту…

– Девочкам что! Девочек не тронут! Военных, армию нужно спасать! – перекрикивая толпу, отвечает ей кто-то, она даже не может разглядеть кто.

Нет больше тех лазеек и ручейков, которые вели их из толпы. Толпа сдавливает, жмет бока. Дурное дыхание поручика рядом, дышащего перегаром прямо в личико Иринушки. Девочка морщится и плачет. Олю задавят. Надо и старшую на руки взять. Но как?! Как двух девочек на руки взять и с ними до трапа пробиться?!

Корабль гудит. Тот самый корабль, на который, верно, уже поднялись мать, Маша, Саввинька и муж.

Гудит корабль…

Если все остались у трапа их ждать, то невозможно вообразить, как мать будет ее ругать – из-за нее все не сели на корабль, который уже отдает швартовы.

Быть такого не может… Не должно этого быть!

– Господа! Там наша семья. Стойте, господа, остановите корабль! Здесь маленькие девочки, там семья…

Крик ее тонет в тысячегулком отчаянии толпы. Где Маша?! Где муж? Где мать? И как теперь она будет ее, Анну, ругать…

Перепуганные, как у раненого олененка, глаза Оли. Девочка задрала голову вверх, смотрит на мать. Иринка притихла. Вцепилась в плечо.

– Господа! Там семья наша, семья! Пустите, господа! У нас места на корабле, места!

Пальто разорвано. Шляпы на голове давно нет. На ботике сломался каблук!

– Пустите, господа!

Еще чуть! Еще совсем немного чужих, давящих, стоящих стеной шинелей, прикладов, голов, животов. Еще чуть, и они выберутся к трапу…

…Которого нет.

Трапа нет!

И никого из семьи на том месте, где они стояли, нет.

Нет трапа, ведущего на их корабль, на котором они должны уплыть. А давящая сзади толпа грозит опрокинуть их в холодное апрельское море.

– Спустите трап, господа! Мы здесь!

– Мест на корабле нет. Перегруз! Потонет! Англичане больше никого не пускают.

– Господа! Там места наши! На нас рассчитано!

– Перегруз! Не велено. Всем отойти!

Охраняющие подходы к трапу матросы стреляют в воздух.

Толпа напирает.

Еще раз стреляют. Теперь по головам. Кто-то кричит. Кто-то падает. Анна вжимает голову в плечи, силясь хоть как-то собою закрыть Олю и Иру.

– Господааааа!

– Мамочка, вон они, вон! – Оля показывает на верхнюю палубу корабля. – Подле третьей лодки они, видишь, там папенька, Маша и grand mere.

На палубе толпа не меньше, чем на пристани, почти не разглядеть. Все кричат. Ничего не разобрать. И только истошный крик бакланов, кружащих над пристанью, отчего-то похожий на карканье ворон на деревенском погосте.

Все машут.

И мать машет руками.

Сейчас мать найдет там, на корабле, капитана, и им спустят трап!

Сейчас! Мать найдет!

Оля вцепилась ей в ноги. Перепуганная, задавленная, грубая ткань чьей-то шинели царапает девочке щеку, почти до крови натерла.
– Господа! Там семья наша! Пустите! Там семья!

Корабль отходит от пристани.

Там Маша! Там муж, мать, Савва. Но, главное, там ее доченька Маша. Свесившись с палубы, девочка кричит так, что из всей какофонии пристани Анна слышит только ее голос:

– Мамочка-мамочка! Мамаааааа! – захлебывается криком и слезами Маша.

– Олюшка! Мама! Ира! Мамочку пустите! Мамочку!

Мать сейчас найдет капитана. Мать не может не найти. Княгине Истоминой отказать не может никто. Мать сейчас найдет капитана! Капитан прикажет спустить трап, и их на борт поднимут. Или лодку за ними отправят. Спустят на воду шлюпку и их заберут.

Мать сейчас всё решит. Мать всегда может решить всё. Она даже с комиссарами как-то всё уладила, с союзниками уладит и подавно! Исчезла из виду, значит, сейчас приведет капитана и за ними спустят шлюпку.

Корабль издает истерический гудок и трогается.

Сейчас-сейчас. Шлюпка догнать успеет.

Лицо матери мелькает рядом с лицом мужа. Мать одна. Капитана нет. Матросов рядом нет. Шлюпка висит на боку корабля прямо под ними, и спускать ее никто не намерен.

– Мамочка-мамочка-мамочка! – Крик Маши перекрывает все крики толпы, бакланов и острым шилом пронзает Анну.

Крик Маши. Глаза Оли. Вцепившаяся до боли в ее шею ручонка Иринушки… И одна только мысль, как у провинившейся гимназистки – мать ругать будет, что всё из-за нее случилось. Не пошла на поводу у Оли, послушала бы мать, все были бы сейчас на корабле…

– Они уплывают, – только и говорит Оля.

Муж Дмитрий Дмитриевич мечется по палубе, если по ней в той толпе, что на корабле едва ли меньше, чем на пристани, можно метаться. Мать стоит каменной глыбой. Злая, растерянная. Быстрее мужа понимает, что всё бесполезно. Или Анне это только кажется. Лиц уже не видно. Лишь какое-то неясное движение… Кто-то, перегнувшись через поручни палубы, падает в воду.

– Человек за бортом!

– Человек за бортом!

– Остановите!

– Остановите корабль, господа, человек за бортом!

Но корабль и не думает останавливаться…

– Красные! – прокатывается по пристани – Красные уже в городе!

Судьба выпавшего за борт несчастного отдана теперь в руки провидения. Толпа сзади напирает, давит, грозит скинуть их в море. Откуда только у Анны силы берутся врасти в этот каменный причал и не двигаться с места, дабы не уронить девочек и самой не оказаться в воде.

Толпа напирает. Еще! Еще! Уже сдерживать давление больше нет сил. Но в какой-то неощутимый момент давление начинает слабеть.

– Кораблей больше не будет, господа! Расходитесь! Кораблей больше не будет!

– Скорее в Севастополь! Там еще могут быть корабли!

– Двум смертям не бывать! Столько пережили, глядишь, и следующую власть, бог даст, переживем. На все воля божья…

– Скакать в Джанкой! Там можно лодку достать.

– Лодку кто знает, а лошадей уже не достать… Последнее авто из-за угла только что угнали.

Толпа за ее спиной редеет. Анна не видит этого. Так и стоит лицом к морю, уже не чувствуя ни плача Иринки, ни боли в ноге, в которую вцепилась Оля.

Не видит. Не слышит.

Куда им теперь? Вернуться к авто, если шофер еще не уехал, и обратно в имение? Никодим же должен ждать от матери отмашку. А если не дождался и уехал? Работает ли телефония, вызвать его обратно. Если да, то когда он теперь до имения доедет и за ними обратно вернется? А если линии оборваны, тогда как?

Денег у нее с собой нет – в ее пальто ценности не зашивали, саквояж свой сунула в руки Савве, когда забирала у него Иринку. Теперь тот саквояж на корабле с матерью и мужем плывет…

Главное сейчас не сойти с ума.

Не думать, что она одна с двумя девочками на руках посреди пустой пристани в городе, в который вот-вот войдут или уже вошли красные.

Главное не сойти с ума!

Добраться до имения и там переждать, пока мать найдет оказию их забрать. Мать обязательно найдет. Главное добраться и переждать. Если шофер Никодим уехал и увез их багаж обратно в имение, в багаже много нужного. Но до имения теперь добраться как? И про какое угнанное авто говорили в толпе? Не их ли авто обезумевшая толпа, стремящаяся скорее в Севастополь или Джанкой, угнала?

Но повернуться, посмотреть назад на опустевшую пристань нет сил. Так и стоит Анна лицом к морю. Видит, как барахтается выпавший за борт человек – жив, однако, не утонул. Глядишь, и выплывет, если ногу судорогой в холодной апрельской воде не сведет.

Человек барахтается, бьет по воде руками.

Раньше бы со всего порта, со всей набережной бежали бы люди его спасать, спускали бы лодки на воду. Теперь ни одной лодки. Ни одного баркаса. Ни одного человека. Ничего. И никого.

После того как отошел корабль, на пристань не спешит никто – все отсюда. А выпавший за борт человек тонет. Неумело лупит руками по воде. Плавать почти не умеет.

– Саввинька! – вдруг произносит Оля.

И Анна, к ужасу своему, понимает, что этот выпавший за борт человек – не кто иной, как непутевый племянник мужа. Который не умеет плавать – даже в теплом летнем море никогда не заходит на глубину. А в намокшем тяжелом пальто… В ледяной воде… Далеко от берега…

И никто не поможет. Некому помочь. Каждый давно сам за себя. Она должна бы теперь броситься в море и плыть, она может плыть. Но у нее на руках Иринка, рядом Олюшка. Утони она теперь, спасая Савву, что станется с ними? А все, кто мог помочь ее девочкам, отдаляются и отдаляются от них на последнем, ушедшем от ялтинской пристани корабле.

И теперь у нее нет права спасать Савву, рискуя собой. Только молить Всевышнего о его спасении. Сначала о его, потом о своем.

Саввинька лупит руками по воде. Голова его то исчезает за волнами, то появляется вновь.

Одна с двумя девочками на пустой пристани. Скрывается за горизонтом корабль с ее третьей девочкой, матерью и мужем. И тонет на ее глазах племянник мужа. И ничего поделать нельзя. Только стоять, смотреть, как тонет мальчик. Только стоять и смотреть…

– Антипка! – Обернувшаяся в сторону города Олюшка дергает Анну за подол. – Мамочка! Антипка! Нашел нас!

Волчонок, пробежавший по их следам несколько десятков верст и неведомо как не потерявший эти следы на затоптанной тысячами ног пристани. Весь в пене. Стремительно промчавшись мимо них, падает в воду… Антипка!

– Волки умеют плавать… – то ли спрашивает, то ли уговаривает ее и себя Оля.

Умеют ли плавать волки, ответил бы Савва. Но он сейчас тонет. И Антипка тонет. Или нет… Не тонет, плывет! Быстро сквозь большие недобрые волны плывет в сторону барахтающегося, почти скрывшегося в этих волнах Саввиньки. Почти не видно, что происходит там. Остается только молиться. Снова молиться. За мальчика и за волка. А потом когда-нибудь за себя.

Еще через несколько мучительных минут становится видно – то мелькая, то исчезая за волнами, волк и подросток приближаются к берегу.

– Антипка спас его!

– Антип спас Саввиньку!

– Антипка! – Слезы текут по Олюшкиным щекам. – Мамочка? Я же не виновата, что мы не успели уплыть, мамочка! Всё же будет хорошо? Мамочка? Они же выплывут? Мамочка…

– Конечно, нет. Конечно, да… Не знаю. Я не знаю, Оля. Не знаю.

Они выплывают. Мальчик и волк.

Мокрые, еле живые доползают до берега. Отдав Иришку Оле, подобрав юбку – кто теперь увидит ее ноги, а если и увидит, бог с ними, скинув ботинки, Анна бежит по колено в воде – вытаскивать Саввиньку и Антипа. И тащит. Что есть силы тащит на берег.

На мальчике тяжеленное мокрое пальто. Снять. Бросить в воде. От него никакого проку, только тяжесть. Не получается с полуживого мальчика в воде пальто снять. С этой тяжестью приходится тащить. И, вытолкав на берег так, чтобы новой волной не смыло, бежать обратно за волком, который уже выбился из сил и не может выбраться сам. Приходится и Антипку из ледяной воды доставать…

С трудом стягивает с Саввы отяжелевшее синего драпа пальто. Вытирать нечем. Сушить нечем. Надо как-то отдышаться и идти к дальнему концу пристани, искать их авто, в нем должны быть сухое белье для Саввы, чулки и юбка для себя, и еще одна юбка, чтобы волка вытирать. Теперь кроме двух девочек на ней еще и непутевый племянник мужа.

Мальчик еле дышит. Но дышит!

– Я доплыл…

– Тебя Антипка до берега дотащил.

– Доплыл. Вам одним нельзя никак. – Отплевывается – наглотался воды, пока барахтался.

– Как же ты так! Как ты за борт упал, Савва?

– Я не упал. Я прыгнул.

Одни

Анна. Крым. Апрель – май 1919 года

Свалившаяся на нее обуза в виде племянника не от мира сего неожиданно оказывается спасением.

Авто с Никодимом в дальнем конце пристани не видно. Успел уехать в имение? Со всей поклажей? Угнали? А поклажа где? Все чемоданы, сундуки и саквояжи? Где они?

Ничего нет. Пусто. И только злой апрельский ветер гоняет по опустевшему пустырю листы изрисованной бумаги.

– Рисунки мои, – стучит зубами замерзший и обессилевший Савва. – Из серии «Театр теней». Они в саквояже были…

Значит, поклажи их тоже нет.

Нет поклажи.

Не во что переодеться. Нечем обсушиться. Некуда идти – не осталось знакомых в этом городе. Все уехали. Даже Константиниди – Аглая Сергеевна с сыном Антоном, билетов на корабль на достали и еще накануне решили в Киев к родне пробиваться. Идти в этом городе некуда. И заплатить за дорогу обратно в имение нечем.

Она одна.

Впервые в своей 28-летней жизни она совсем одна. С двумя девочками и одним недорослем не от мира сего.

Оля берет за руку Ирочку. Ходят по пристани. Собирают летящие по ветру рисунки Саввы. Отдышавшийся, но всё еще мокрый волчонок семенит за ними.

Театр Теней.

Тающих Теней.

И что в этом театре тающих теней теперь делать, она не знает.

– Пальто! – Савва вспоминает про свое пропитавшееся водой отяжелевшее пальто, которое Анна стянула с него на берегу. – Пальто забрать надо.

Прав он, наверное. Когда пальто высохнет, станет ему нужно. Другое пальто взять теперь негде. Но когда оно еще высохнет. И где? А тащить на себе девочек, обессилившего подростка, волка и мокрое пальто нет сил.

– Надо забрать пальто с берега, пока его не смыло волной, – настойчиво повторяет Савва.

Какое пальто, когда рухнула жизнь! И она не знает, как доехать до дома и чем накормить девочек. А теперь еще и свалившегося на ее голову Савву.

Не свалившегося – прыгнувшего.

Не умеющий плавать шестнадцатилетний мальчик прыгнул в воду, когда увидел, что они с девочками остались на берегу. Муж не прыгнул, а он прыгнул. Муж не прыгнул…

Анна идет обратно к берегу. Несет на пристань мокрое пальто. И только тогда понимает – Саввинька не просто так бубнит про пальто. Марфуша ночью зашивала в подкладку Саввушкиного пальто материнское колье с бриллиантами.

Даже в городе, в который вот-вот войдут или уже вошли красные, должны остаться скупщики, ростовщики. За такой один камень можно много денег получить. В той старой жизни можно было получить… Теперь хотя бы девочек накормить, Савву в сухое переодеть и до имения добраться. А там, продавая камни, можно как-то дожить, пока власть очередной раз не сменится, и муж не приедет или мать не пришлет за ними.

Но пока просто в сухое переодеться и до имения добраться. Пока в сухое…

До дому добираются только к утру следующего дня. В большом доме царит разорение. Марфуша пьет вместе с матросами и красноармейцами. Старая нянька Никитична, увидев девочек на пороге, быстро уводит Анну с детьми и Саввой в домик прислуги.

– Только бы жених Марфушкин, из красных, не прознал, что вы барышня… барыня… вернулись.

Анна устала, сил нет. Но прятаться не хочет.

– Я в своем доме.

Намерена идти в большой дом разбираться. Кладет Ирочку на нянькину кровать, Оля пристраивается рядом, и Анна сама не замечает, как засыпает рядом с дочками.

Проснувшись, пока все еще спят, идет в большой дом.

Жених Марфушин с другими матросами и красноармейцами, видно, уже допили и съехали. Осколки разбитого хрусталя. Окурки папирос на лиможском фарфоре. Следы грязных сапог на персидском ковре.

Марфуша, еще пьяная, одна в перевернутой вверх дном гостиной. Открывает рот, про права «прольетарията» заявить. Но что-то в Анне меняется. Неуловимо и заметно.

– К вечеру чтобы всё блестело! – Первый раз Анна чувствует себя хозяйкой, а не хозяйской дочкой.

Пьяная Марфуша как-то сжимается, быстро-быстро кивает. Пускает слюни. И плачет.

– Не хотела я, барышня… Барыня Анна Львовна! Не хотела! Силком опоили! Приберусь! Всё чисто будет! Не извольте сумневаться!

Днем размещаются в своих прежних комнатах, переодеваются в чистое, благо, все вещи на месте, чего не скажешь о столовом серебре и бронзовых статуэтках – исчезли вместе с пьяными красными вояками.

Остается понять, чем кормить девочек. И Савву. Чем платить няньке и тем работникам, кто еще в поместье остался. Или не платить. Спрятаться. Спрятать голову в песок, и будь что будет.

Вчера на Ялтинской пристани, когда сидела и не знала, куда идти, по привычке сунула дочке грудь, в которой уже не было молока. Но у нее вообще не было ничего. Иринка вчера с голода снова рассосала грудь, молоко вернулось. Младшую она еще какое-то время кормить сможет, если сама прежде от голода не умрет. Хотя и Ирочке уже столько всего кроме материнского молока нужно – и яйца, и масло, и хлеб, и творог, да где всё брать? Никогда не знала, где и за какие деньги повара, работники кухни берут продукты.

Вчера пришлось прямо возле пристани, рискуя быть ограбленными, про ростовщиков спрашивать. Опасно, но делать было нечего. Антипка скалил зубы и рычал, обокрасть их никто не решился. К ростовщику отвели.

На выковырянный шпилькой из материнского колье и проданный в Ялте бриллиант купили повозку со старой лошадью Маркизой. На том бриллиант чистейшей воды и закончился. Колье без одного камня Анна спрятала в игрушечного медвежонка. В следующий раз, чтобы продать еще один камень, снова нужно будет ехать в Ялту, ближе ростовщиков нет.

Анне почудилось, что глаза скупщика нехорошо блестят. Но делать ничего не оставалось, только забрать повозку и быстро уезжать. Нахлестывать дохлую Маркизу, молясь, чтобы полностью промокший Савва не заболел. Про свои мокрые ноги думать было уже не с руки. Но глаза того скупщика запомнила. Нехорошие такие глазенки.

Антипка просох раньше всех, улегся у девочек и Саввы в ногах и своим горячим телом грел. Хотя сам за этот день пробежал много верст и плыл, спасая недоросля, и ничего не ел. Вечером посмотрел голодными глазами в свою пустую миску и отошел.

– Нет у меня еды, Антипка. Еды нет. Прости.

Антип как-то сам быстро перешел на подножный корм. Ловит белок и птиц. Иногда им приносит в подарок.

Старшая Оля чувствует себя виноватой, что они не уехали. Старается вести себя тише воды ниже травы, ничего не просить. И старается не есть, делает вид, что не хочет, но кормить ее надо. Запасы, остававшиеся еще с зимы на дальнем складе, разворовали еще до того, как Анна с Саввой и девочками и Антипкой успели добраться до имения. Разбежавшиеся работники сами и воровали, – сетует нянька Никитична. И лошадей увели!

Всех чистопородных лошадей забрали. И ее любимого Агата. Страшно думать, как теперь на них красные скачут в бой.

До мая так и живут в большом доме, красные больше не появляются. Топить нечем, благо бурная весна спасает от дрожи, можно выходить греться на солнышко.

Анна кормит Иришку. То она, то Савва занимается с Оленькой всеми предметами гимназического курса. А Оля занимается с Сашей и Шурой, детьми их бывшего конюха Павла, при первых красных он был председателем здешнего Совета. Павел ушел еще перед немецкой оккупацией и пока не вернулся.

Председателем Совета стал теперь бывший их работник Матвей, известный всем лентяй, которого Франц Карлович время от времени за плохую работу выгонял, и тот пил всю зиму, а весной приходил управляющему в ноги кланяться и обратно на работу взять его просил. Теперь он в местном Совете за главного. Одна радость – работу в Совете делает так же лениво, как всё прочее, может, поэтому их еще не выгнали из большого дома и всё оставшееся не отобрали.

С едой совсем плохо.

В один из первых майских дней Анна запрягает старую клячу Маркизу, и вместе с Саввой они едут за перевал в Верхнее селение, которое проезжали, когда последний раз со станции ехали осенью 1917-го в имение, она на сносях еще была.

Бывшие материнские земли. Отцы и деды здешних крестьян были крепостными не только матери, но и бабки. После землю внаём брали, осенью всегда расплачивались. И управляющий Франц Карлович следил, чтобы и семена на посев были, и работы по новой аграрной технологии велись, и уговаривал мать нужные механизмы закупать.

Теперь вокруг пустые поля. Механизмы, купленные три года назад матерью за большие деньги, стоят под открытым небом, ржавеют. Ни Франца Карловича, ни механиков, кто в этих механизмах понимает, никого не осталось. Матери крестьяне еще с осени должны остались.

Доехали быстро, дорогу Анна запомнила. Сколько раз верхом на Агате на перевал поднималась. От Саввы помощи мало, поймал нужный ему свет, рисует что-то в своем альбоме. Анна сама находит хромого Семёна, с которым мать на покосе разговаривала.

Семён сетует, семян нет, всё забрали. Сеять нечего.

– Немчура попервой все амбары зачистила. Апосля красные всё попрятанное нашли, реквизовали. Панкрат, староста, немцем вашим назначенный, ничо им поперек не сказал, ирод окаянный, простите, Христа ради, барышня! Хучь бы как растолковал что зимой жрать будем, если тепереча сеять неча!

– Сын ваш где? Игнат, кажется.

Анна в отличие от матери на «ты» с крестьянами не переходит. Всё еще не хозяйка, а дочка хозяйская. Да и землю их то одна, то другая власть своей объявляет. Вместе бы теперь выжить и крестьянам, и им с девочками.

Игнат из дома выходит. Уже не кланяется, но голову склоняет. Полтора года прошло. Подрос, больше не ребенок.

– Ему бы учиться, он бы и в механизмах разбираться начал! – говорит Анна больше себе самой. Взгляд у парня смышленый, но кто ж его теперь научит?

– Это просто, – неожиданно отрывается от своих рисунков Савва. – Могу показать, как механизм работает, система не сложная. И ржавчину вывести можно. Только вам керосина достать надо. Без керосина работать не будет.

– Есть керосин, есть! От немцев бочка осталась! Когда отходили, забрать не успели, а красные пока, слава господи, не надыбали! – радостно тараторит Семён. – Ты слухай, Игнатий! Внимательно слухай, что грят тебе. Штоб всё кумекал! Штоб сам таки мог!

– Уже кумекаю! Чо там кумекать-та!

Двое мальчишек, тот, что постарше – в роли учителя, помладше – в роли понятливого ученика, в нужной в хозяйстве «механизме» разбираются быстро. Савва показывает Игнату, как работает двигатель, куда керосин заливать, что подкрутить, где смазать, что отпустить, чтобы не стучало. И Игнат уже может сам вести «механизму» в поле.

– Откуда ты это знаешь, Савва?! – удивляется Анна. Думала, только бабочки и рисуночки в его голове, и вдруг в технике понимает.

– Обычные законы механики. Ничего сложного, – пожимает плечами племянник мужа. Долго оттирает руки и снова берется за свои рисунки, «пока свет не ушел».

– Ох, барышня, Анна Львовна! Спасительница. – Семён низко кланяется. – Теперяча признаюсь, сбрехал чутка. Но раз вы до нас такие добрые и механизму наладить Игнатия обучили, то покаюсь. Малешко семян было. Посеялись мы на одно поле. Авось, сберем урожай. И долю барыни Софии Егорьевны за тот год, что должные, всю вам возвернем.

– А как теленок, что позапрошлой осенью видели? Жив? Или это была телочка?

Анна вспоминает пасторальную картинку осени семнадцатого года – мать на поле с добротно одетыми крестьянами, корова рядом пасется с теленком, которому два дня от роду. И как страшно ей тогда стало, что и этот теленок пойдет на куртки комиссарам.

– Тёлочка! Лушка. Жива, паскуда. Доиться никак не хочет, теленочка первого месяца два как принесла, так едва тот выжил, соседская корова выкармливала. А Лушка Маруську ишо слухала, а как Маруська зимою в город на заработки подалась, так никак! Пошти не даёть молока.

«“Пошти” – это хоть что-то, – думает Анна. – Пока еще Семён урожай соберет и долг вернет. Девочек кормить чем-то надо».

Уговариваются с Семёном, что в счет неоплаченного матери с осени долга Анна заберет с собой в имение ту самую корову Лушку, которую она про себя по-прежнему называет телочкой. У крестьянина с семьей останется еще старая корова, та, что Лушку принесла, и новый теленок. Бог даст, и Лушка у них в имении раздоится.

Так и спускаются с перевала. Там, где прежде Анна грациозно скакала на своем чистопородном Агате, едут теперь с Саввой в разбитой повозке на старой кляче Маркизе. Сзади упирается и громко мычит Лушка.

Девочки Лушке радуются, ходят вокруг, оглаживают. Сдерживают Антипку, который на новую постоялицу бывшей конюшни – больше разместить корову негде – рычит.

– Нельзя, Антипка! Нельзя! – держит волка Олюшка. – Это Лушка! Мама сказала: Лушка – кормилица! Рычать на нее нельзя, иначе молока не даст.

Нянька Никитична показывает, как доить. Рукам Анны всё непривычно: и коровье вымя, и мозоли, сразу проступившие на пальцах, и норовящая боднуть ее Лушка.

– Ты, диточка, лаской бери, лаской! – учит нянька. – Лаской оно с кажным сподобнее.

Анна плакать готова: Лушка не доится, жидкие струйки молока в разные стороны летят, в ведро никак не попадают. Антипка уже не рычит, садится рядом, следит за струйками. Корова, почуяв запах волка, дергается, бьет копытом, чуть-чуть по голове Анне не попадает. Но привязанная стоит, деваться некуда. Анна снова и снова повторяет свои попытки «взять Лушку лаской».

– Не бойся, Лушенька! Не бойся, девочка! Антип Второй хоть и волк, но он наш волк, свой, домашний! И ты девочка теперь наша, домашняя. Подожди, Лушка! Подожди, моя хорошая! Нам молоко нужно! Тебя, когда ты была маленькая, мама-корова кормила. И дочкам моим очень нужно молоко! Без него нам не выжить! Ты дашь нам молока, мы купим тебе корм, и всем хорошо будет!

Тонкие струйки ударяются о дно пустого ведра. Антипка внимательно смотрит, приготовился к прыжку, не кинулся бы на Лушку!

– Антипушка! Нельзя, мальчик! Нельзя! Лушка не мясо. Лушка нам молока даст! Ты молоко не любишь, но нам без него теперь никак.

Антип сидит, готовый к прыжку, только глаза вверх-вниз – следят за ее руками. И, поймав ритм, вдруг прыгает из стороны в сторону, ловит ртом струйки молока, попадающие мимо ведра. И волка достал голод, молоку рад.

С едой всё плохо. На той же дохлой Маркизе приходится ехать к скупщику в город, еще один бриллиант продавать, чтобы было на что еду покупать.

И снова бегающие глазенки скупщика. Никогда прежде не стала бы говорить с человеком с такими бегающими глазками. Но что делать? Другого скупщика искать – ограбить могут. Приходится и второй камень этому отдать в обмен на четверть мешка муки, немного картошки и семян на рассаду – вместо розария, нянька говорит, придется огород разбивать.

Анна возвращается из города и всё время оборачивается. Все ей кажется, что следит за ней кто. Но только тени деревьев в темноте.

В одну из майских ночей в дверь стучат. Нехорошо так стучат. Когда лучше открыть, чем двери лишиться. Еще чуть – и палить в дверь начнут.

Иришка в обнимку с игрушечным медвежонком только-только начинает дремать. Оля и Савва наверху спят, нянька в домике для прислуги. Марфуша от них ушла. В тот день, когда они вернулись, всё убрала, но быстро поняла, что денег платить ей Анна не может, и через два дня съехала, сказала, в Севастополь к родным подалась.

Анна с засыпающей Иришкой на руках спускается посмотреть, что за шум. Девочку лучше бы в кроватке оставить, но та еще не крепко заснула и, проснувшись без матери, криком может перебудить весь дом. Лучше бы не брала.

На пороге матрос в грязном бушлате. Глаза то ли пьяные, то ли безумные. Язык с белым налетом. Вонь изо рта от гнилых зубов.

– Морду свою буржуйскую не вороти!

Пистолет отца мать никаким властям не сдала, припрятала в тайнике на обрыве. Анна из тайника достала, теперь он всегда с ней. Но не станет же она стрелять…

– Брилянты гони! Не то…

Не объясняет, что «не то». Только ножиком около ее горла водит.

– Знаю, камушки есть! Мать-буржуйка с пустым карманом не оставила! Сколько их там у тебя?

И снова ножик в миллиметрах от ее горла вверх-вниз.

– Такие цацки по одной не летают. Другие камушки гони!

Матрос пьян. Но уверен. Ростовщик про ее камни ему сказал, больше некому. Или за деньги такой секрет продал. Не случайно ей глазенки ростовщика не понравились. Он и в первый раз плохо смотрел, а как второй камень привезла, понял, что бриллианты из гарнитура – колье или парюры, значит, еще камни есть, и секрет ее продал.

Бриллианты спрятаны в Иришкином плюшевом медвежонке, доставшемся ей от Маши, в котором мать из Петрограда императорские ценности везла. В набитом солдатней и мужиками вагоне над ними дрожала. Об этом напоминает старинное кольцо с желтым камнем, присланное вдовствующей императрицей матери в благодарность, которое теперь на руке Анны. С собой мать кольцо не забрала, в тайнике оставила, а Анна, когда пистолет доставала, кольцо на палец надела и так и не сняла. Что только хуже теперь. Кольцо с желтым камнем на руке, бриллианты в игрушечном медвежонке, который сейчас в Иринушкиной ручонке зажат. Матрос на пороге. Напирает. Подошел вплотную, приставил нож теперь к Иришкиному горлышку. От холодного касания металла девочка просыпается, начинает плакать.

– И колечко с камушком сымай!

И звать на помощь бесполезно. Чем Олюшка с Саввой помогут, только испугаются.

Осторожно, чтобы девочка не проснулась, снимает с руки кольцо. На внутренней стороне выгравированы буквы ICE. Князь Потёмкин в семнадцатом веке привез его из Испании от двора Карла II и его матери Марианны Австрийской, а теперь оно в грязной матросской руке.

– Брилянты гони! – Матрос надевает императорское кольцо на мизинец и, помахивая ножиком, зажимает их в угол, ножиком тянется к горлышку Иринки. – Сама отдашь или что с ней сотворить?

Отдать всё? А на что она девочек и Савву кормить будет?! Не отдать? Чирканет лезвием по горлу дочки, и всё. Стрелять? И что потом? Ее комиссары заберут, а девочки с кем останутся?

Делать нечего. Нечего делать…

Осторожно достает медвежонка из ручки плачущей Ирочки. Протягивает.

– Там.

Матрос с гнилыми зубами облизывается. Тем же ножом сносит голову медвежонку. Видит блеск. Вытаскивает колье. Облизывается еще раз. Отбрасывает медвежонка. Колье сует в карман. С бриллиантами и императорским кольцом уйдет? Но как же они дальше жить будут?

Матрос еще раз облизывается. В лунном свете слюнявые губы противно блестят.

– А теперь барского тела подавай!

Что?!

– Цып таких холили-лелеяли, буржуи проклятые! Не для того мы на вас батрачили, чтобы вы жировали тут! Телеса такие нежили! И нам телеса ваши барские отыметь хоца! – И снова давит на нее. Вырывает Иришку из рук Анны, отшвыривает в сторону.

Господи, помоги!!!

Девочка падает на диван, заходится в истошном крике… а потом вдруг в миг замолкает…

Задохнулась? Ударилась виском? Не дышит?

Анна пытается вырваться из цепких объятий матроса. Нащупывает в кармане пистолет. Она никогда в жизни не стреляла.

При виде ее небольшого маузера матрос хохочет!

– Краля пошалить хочет?

Ей бы только пробиться к дивану, понять, что с Иришкой, почему девочка молчит?! Ей бы только пробиться к дивану.

Матрос не отступает. Пистолет в руках Анны кажется ему смешным.

– Цыпа-цыпа! Ой-ла-ла!

Нож в его руке страшнее ее пистолета. Только бы Олюшка не проснулась и на шум не прибежала. Только бы Олюшка не прибежала, не то и ее матрос убить или изнасиловать может… Только бы к дивану пробиться.

Вонь из его рта ей прямо в нос. Руку с пистолетом скрутил так, что не дернуться. Нож у горла. Нарочно царапает, чтобы кровь потекла. Языком с белым налетом проводит по ее губам и лезет ей в рот. Гнилые зубы. Смрад.

– Какие мы нежные! Быстро давать не про нас! Ваши барские отродия облизывать перво-наперво положено.

Одной рукой намертво зажал ее руку с пистолетом. Другой стягивает с себя штаны и задирает на ней юбку.

Вывернуть бы руку с пистолетом так, чтобы выстрелить в себя и такое не терпеть. Не терпеть такое. Ни этот смрад, ни ужас, ни страх. Выстрелить в себя. И не жить.

Но там на диване молчит Иришка. Наверху Олечка. И Савва.

Штаны спустил… налитой. Господи, откуда она такое слово знает? Из стороны в сторону болтается. Сейчас ее стошнит. Рубашку ей на груди тянет. Рванул! Грудь вырвалась из-под тонкого батиста. Господи, помоги! Помоги, Господи!

Грязной ручищей хватает ее за грудь, валит на кресло в углу. Бьет по лицу, она вырывается. Еще раз бьет. Пристраивается, чтобы в нее войти. Только бы выстрелить! Только бы выстрелить. В себя. Или в него. Только бы выстрелить. Только бы не дать ему в себя войти. Только бы добраться до дивана…

В следующее миг всё происходит одновременно.

Страшный рык Антипки, который через незакрытую дверь ворвался в дом и теперь влетел в комнату.

Страшный крик матроса, которому Антипка впивается в горло.

И выстрел.

Кто стреляет? В кого? Анна не понимает.

Только чувствует, как ослабевает хватка, разжимается шершавая ладонь, оставившая синий след на ее запястье, слабеет тыкавшийся ей в ноги член. И матрос с хрипом валится на нее. Пятно его крови расползается у нее на груди.

Антип мертвой хваткой держит горло насильника. Но кровь на ее животе не от раны на горле матроса. Кровь ниже. От другой раны. От выстрела.

Тишина. Только шорох движений Антипки. И чья-то тень в проеме двери.

Она силится выбраться из-под тяжелого матросского тела. Антипка зубы разжал и теперь скалит пасть на стоящего в проеме двери… бритоголового комиссара с наганом. В куртке бычьей кожи. И Анна совершенно не к месту снова думает о несчастной Лушке, которая может пойти на куртки комиссарам.

Анна вся в крови, в разорванной на груди ночной рубахе – грудь так стыдно открыта напоказ.

Пятно на груди.

Она застрелила матроса.

На глазах у комиссара.

Матрос пришел не один.

На глазах у комиссара она застрелила революционного матроса. Сейчас ее арестуют и увезут в подвалы, о которых когда-то Николенька Константиниди рассказывал.

Сейчас ее арестуют. И она не узнает, что с Иришкой. Жива ли ее девочка или изверг швырнул ее так, что она насмерть ударилась головой.

Сейчас ее арестуют. Прямо в окровавленной разорванной рубахе, из которой видна ее грудь.

Сейчас ее арестуют…

Сейчас…

Антипка стоит перед ней. Рычит на комиссара. Скалит пасть.

– Хороший защитник, – говорит комиссар. Наводит револьвер на Антипку…

И выходит.

Свет полной луны в пустом проеме двери.

Разбуженная выстрелом и криком нянька, прибежала из домика для прислуги. Разбуженные выстрелом и криком Олюшка и Савва бегут с верхнего этажа.

Комиссар ушел за подмогой? Пришлет других матросов ее арестовать? Даже если пришлет, это будет потом, а пока…

Анна бросается к дивану. Иришка на диване молчит.

Ирочка молчит.

Пачкая рубашечку и волосики дочки кровью, Анна пробует ручки, ножки – всё цело, ничего не болтается, не переломанное. Прикладывает ухо груди.

Дышит!

Девочка дышит. Дочка цела. И спит.

Как, вырванная из рук матери, закричавшая, отброшенная в угол и чудом попавшая на диван, она заснула, одному богу известно.

Но Иришка спит.

Доктору бы ее показать, вдруг какие внутренние повреждения. Со старшими девочками в Петрограде и не с такими случаями доктора звали. Но какие теперь доктора!

Иришка спит. Олечка обнимает Анну, рыдая. Нянька пытается забрать Иришку из ее рук, но Анна не отпускает.

Иришка спит.

Но что дальше?

Когда за ней придут? Когда арестуют? Как девочки, Савва и нянька останутся без нее? Скорее у матроса из кармана колье достать и Савве отдать. Или обратно в медвежонка спрятать.

Куда тело матроса девать? Как персидский ковер от крови отмыть? Первым делом в голове мелькает – мама станет ругать. Нет теперь с ней мамы. Некому ругать. Нет с ней мамы, и всё теперь нужно решать самой. Ковер надо отмыть. Спасшего ее Антипку чем можно накормить, свою еду отдать? И труп матроса из дома убрать._

Няньку с девочками отправить наверх – пусть нянька девочек уложит и с ними останется. Или пусть Олечка заберет наверх Иришку, а нянька лучше успеет кровь замыть, пока не свернулась. С ранней юности, с первых «женских» дней помнит: кровь на белье нужно отдать горничным замыть, пока не свернулась. После пятна останутся. Теперь нет горничных. Теперь сами.

Ей самой нужно растолковать теперь Савве, как им вместе выволочь и уложить на бричку труп матроса. И по дороге к обрыву рассказать, как Савве с нянькой и девочками жить дальше, когда ее за убийство революционного матроса заберут.

– Камни по одному будете продавать. На еду хватит. Нянька Никитична надежная и хозяйственная. А там и мать за нами пришлет… За вами пришлет…

Савва трясется на повозке в такт с мертвым телом. Он за собой последить не может, не то что за детьми… И что теперь будет?

Руки от крови липкие. Легкое летнее пальто, которое успела накинуть поверх разодранной рубашки, от ночного майского ветра не защищает. Дрожь пробивает, проходит через все ее тело.

Что будет теперь с ними? На пустой пристани в Ялте казалос, хуже уже не может быть. Теперь хуже.

Савва спрашивает, куда они едут.

– Недалеко. На руках не донести.

Они везут тело на ее любимый обрыв. С которого она так вольно и счастливо в детстве летала в воду.

Сколько могут, едут по дорожкам парка на повозке. Дальше узкая тропинка. Приходится вдвоем наклонить бричку, свалить тяжеленное тело и дальше тащить его на руках. Сколько сил хватит, тащить. Задыхаться, разбивать ноги в кровь, но тащить. На утесе, рыдая, отдавать команды племяннику мужа, который никого крупнее бабочки жизни не лишал.

– На раз-два бросаем!

И ждать, когда где-то там, далеко внизу, раздастся всплеск.

Всё!

Она, Анна, убила человека. И выбросила его труп в море. Со своего любимого обрыва.

Она убила человека.

* * *

И днем, и ночью Анна ждет ареста. Видел же бритоголовый комиссар, как она революционного матроса застрелила.

В феврале прошлого года Николай Константиниди рассказывал, комиссары и не за такое жизни лишают. Лишат и ее. И она ждет.

Но никто за ней не приходит.

День. Два. Неделю. Другую.

В конце мая приезжают еще несколько человек в одинаковых бычьих куртках. На материнском авто, оказавшемся теперь в пользовании комиссаров. Но без Никодима.

– Дом подлежит национализации и отходит на нужды Всекрымского Совета, неработающий буржуазный элемент назначен к принудительному выселению и выходу на обязательные работы.

Почему выселению? Ее же пришли арестовывать за убийство матроса?

Рыжая. Та бестия, что к прорицательнице в Петербурге вперед нее зашла? И в каморке Доры Абрамовны ей почудилась?

– Слышите, что вам говорят!

Рыжая трясет каким-то постановлением, напечатанным на дешевой бумаге.

– Согласно декрету Председателя Совнаркома Ленина, национализации подлежит имущество эмигрантов. – Это Савва подает голос из угла, где, как водится, рисует что-то в своем альбоме. И одновременно наизусть цитирует декрет, который мельком видел неделю назад в принесенной Сашей и Шурой газете. – Но данное имущество национализации подлежать не может, потому что хозяева не эмигранты. Хозяева на месте.

– Откуда у вас такие сведения, юноша?

– Читал в газете. Декрет Ленина. И статью наркома соцобеспечения и здравоохранения Крымской Советской Социалистической Республики Дмитрия Ульянова.

– Просто читал?

– У Саввы память… идеальная, – с трудом произносит Анна, всё еще не понимая, почему ее не арестовывают. – Запоминает всё с одного прочтения.

– Память – это хорошо. Протоколы совещаний может записывать, когда другие не успевают. – Рыжая подходит ближе к столику, за которым сидит Савва. – А это что за картинки?

– Это не картинки, – вступает в путаные объяснения наивный подросток. – Это «Театр теней».

Анна толкает его в бок. Помолчал бы лучше. Но Савва всё еще объясняет:

– Цикл «Театр тающих теней»! На свет смотреть надо.

Рыжая перебирает Саввины листы со странными рисунками.

– Плакаты революционной агитации рисовать будешь. – И как решенное: – Завтра в восемь утра в Алупке, в Ревсовете! Как штык чтоб был! – И выходит. Взмахом рыжих кудрей давая сигнал спутникам идти за ней. Одним. Без Анны.

Бывшее авто матери скрывается за поворотом.

А Анна стоит и не может поверить, что ее не арестовали. Бритоголовый комиссар своим ее не сдал?

Савва всё раскладывает свои рисунки в одном ему известном порядке. Подносит к керосиновой лампе – электричества опять нет – и проступает то, что не видно в обычном свете. Тайный смысл его рисунков. Некое сверхзначение. Завораживающее и прекрасное.

Оленька берет листок.

– Как красиво. И жутко. И прекрасно.

– Жутко и прекрасно, – бормочет Савва. – Что и нужно! Прекрасно и жутко. Но надобно еще бумаги, наша вся кончилась, а надобно еще рисовать.

– На службу завтра пойдешь, дадут тебе бумагу. И краски дадут. Ты же плакаты комиссарам рисовать должен. И стенографировать совещания.

Наутро Анна еле-еле будит Савву, отвозит на бричке в Алупку. Работать на комиссаров.

Вечером, приехав за Саввой – одному ему до имения не добраться, – видит у выхода из Ревсовета знакомую по прошлой жизни: Ирину Аркадьевну Любинскую. Княжну. Из соседнего имения. В обнимку с кем-то из этих новых хозяев жизни.

Любинская ее замечает. Но не отворачивается. Долго взасос целует своего комиссара, отчего отворачивается уже Анна. Скорее бы Савва вышел и уехать!

Но распрощавшаяся с комиссаром княжна сама подходит к Анне.

– Исключительно ради спасения семейной коллекции! Поверьте, Анна Львовна! Исключительно ради спасения всего, что было собрано пятью поколениями предков!

Анна едва заметно пожимает плечами.

– Не мне судить…

Где этого недоросля носит! Скорее бы уж вышел Савва! И уехать, избежать неприятного разговора. Но Саввы всё нет и нет. А Любинская и не думает от нее отходить. Напротив, наклоняется ближе так, что в вырезе блузы видны ее пышные груди.

– Но, хочу вам сказать, Анна Львовна, он зверь! Как терзает!

Восторженный рык из груди вечно в кого-то влюбленной княжны с соответствующей фамилией. Только прежде предметами ее страсти были великие князья, генералы, на худой конец, мичманы, как в последний ее визит к матери, когда она отчаянно соблазняла Николая Константиниди, а теперь комиссаров из местного совета в Алупке.

– Как ненасытно терзает! И хочется, чтобы он терзал и терзал! Забываешь, что совокупляешься с красным! Прости господи, à la guerre comme à la guerre. На войне как на войне.

По счастью, в этот самый момент из здания Ревсовета появляется Савва со стопкой каких-то бумаг в руках, и Анна, наскоро распрощавшись с Любинской, спешит погонять Маркизу:

– Давай, моя старушка! Пошла-пошла! Давай!

Но потом ночью с каким-то яростным стыдом вспоминает зардевшиеся щеки и пышные груди и довольный вид Любинской. Какой стыд. Но отчего и свои груди при такой мысли наливаются. Или просто пора Иринку кормить.

В следующий раз, когда везет Савву домой из Алупки, всю обратную дорогу вынужденно слушает про «8650 штыков, 1010 сабель, 48 пулеметов, 25 орудий Крымской Красной армии». Новоявленный писарь и художник краем глаза видел документы.

– Это много или мало? – вглядываясь в прячущуюся в стремительно наступающей темноте дорогу, спрашивает Анна, чтобы просто что-то спросить.

Штыки и орудия ее мало волнуют. Куда важнее, где еды достать. Муки осталось на несколько лепешек, и картошки на неделю, не больше. Лушка молоко дает с грехом пополам. Нянька доит, но едва девочкам на кашу хватает, редко когда няньке удается сделать творог.

– У Суворова, когда Крым при Екатерине брали, девяносто орудий было. Так что не долго вам меня в Алупку возить. Дольше июня не продержатся, – говорит Савва.

Свои

Крым. Лето – осень 1919 года

На комиссаров Савва проработал недолго. Оказался прав.

Красные в этот раз продержались всего 75 дней. Дни тоже Савва подсчитал. Ушли в июне. Вошли деникинцы.

Когда Савва сказал, что больше не нужно везти его в Ревсовет в Алупку, Анна села на стул и опустила руки.

75 дней.

И будто другая жизнь.

А той прежней жизни до этих 75 дней никогда не было. И уже не будет. Давка на ялтинской пристани. Ушедший корабль. Одна с двумя девочками без вещей, жилья и денег в чужом городе. Прыгнувший за борт Савва. Спасший его Антипка. Колье матери в подкладке мокрого пальто. Нехороший блеск в глазах скупщика. Телега и старая кляча Маркиза за бриллиант, за который прежде конезавод купить было можно. Разграбленный дом и пьяная Марфуша. Пьяный матрос с ножом, отобравший колье, швырнувший Иришку в угол, пытавшийся изнасиловать Анну. Снова спасший всех Антипка, вцепившийся матросу в горло. Случайно спущенный курок пистолета. Кровь на ее рубашке. Бритоголовый в просвете двери. Тяжелый труп матроса, сброшенный в море с ее любимого утеса. Мучительное ожидание ареста – комиссар видел, как она убила. Рыжая комиссарша на пороге. Не арест – выселение. Савва, отстоявший их дом, но вынужденный пойти на службу в Ревсовет.

И всё это 75 дней. Два месяца и еще половина.

Прежде за два месяца не менялось ничего. И за два года не менялось. И больше. А теперь…

Стало чуть легче. Не нужно Савву по утрам на службу в Алупку возить. В городах и поселках в магазинах появились хоть какие-то продукты. И щедрое крымское лето принесло первый урожай. Семён из селенья за перевалом привез молодой картошки и огурцов. Поклонившись в пояс Савве, просил поехать с ним, «механизму посмотреть». Савва съездил и снова всё наладил, даже какую-то редкую бабочку там за перевалом поймал.

Море теплее день ото дня. Но ей даже не хочется в море.

Анна ждет, что муж и мать вернутся за ними. Что вернутся соседи и знакомые – Набоковы, Константиниди. Что снова будет обычное крымское лето. С персиками, виноградом и шампанским. Романсами под рояль. И вечерними стихами вслух.

Но дни и недели идут, никто не возвращается. И новостей никаких. Где мать, где Маша, где муж? Где все они?

С приходом деникинцев пришла проситься обратно на работу наигравшаяся в революцию Марфуша.

– Барышня… Барыня Анна Львовна! Зла не держите! Христа ради на улице не оставьте! Я вам верой и правдой! Отслужу! Отработаю!

Анна подумала и не взяла ее. «Потом вернутся красные, и опять всё сначала». Мысль мелькнула так буднично, что не сразу поняла, что уже не верит, что в этом мире что-то может быть навсегда. И эти подтянутые аккуратные, хоть и потрёпанные деникинские офицеры. И магазины. И прислуга. И свой большой дом. Что это вернулось навсегда.

Но жизнь оживилась. Приличные люди стали открывать свои заведения и лавки. За следующий камень материнского ожерелья ювелир в Севастополе дал хорошие деньги. Не конезавод, но девочек и Савву прокормить можно. Не нужно каждый день считать число картошек и горстей муки в мешке…

Не нужно, а она всё равно считает. Сколько чего в запасе в доме. Что и где впрок спрятать можно.

В начале сентября приходит письмо от матери. Из написанных ею и мужем явно не первое. Но до Анны доходит только это.

Мать пишет, что в Константинополе, куда приплыли из Ялты, муж заболел лихорадкой, «пришлось задержаться надолго в этой варварской стране, одной с твоим болеющим мужем и твоей дочкой на руках!».

Опять во всем виновата она, Анна.

Мать пишет, как только муж выздоровел, они окольными путями добрались до Ниццы. Думают остаться там, но «Набоковы настаивают на Берлине, где большое русское сообщество, политическая кипит жизнь и оттуда пойдет возрождение Великой России». Машенька здорова, очень скучает. Дмитрий Дмитриевич тоже теперь здоров и тоже скучает. Все в страшном волнении и до сих пор не понимают, как она могла не сесть на корабль и остаться?!

В каждой строчке, в каждом слове письма, и даже между строк, Анне чудится упрёк матери. Она словно слышит ее недовольный голос. Она, Анна, виновата в страшных волнениях матери и мужа. Не пошла бы на поводу у Оленьки, были бы теперь все вместе! И матери не пришлось бы за ее мужем в варварских условиях ухаживать, драгоценности от страшных людей на себе прятать и ее плачущую дочку успокаивать.

Она одна во всем виновата.

Села писать ответ. И после первой строки задумалась. А что писать? Что она виновата во всем? Что больше так поступать не будет? Или про пьяного матроса и его налитое естество, тычущееся ей в пах? Описа́ть его кровь после ее выстрела, пропитавшую всю ее разодранную рубашку? Или лепешку из последней горсти муки, которую в конце мая делили на шестерых между девочками, Саввой, нянькой и Антипкой? Или о бритоголовом комиссаре, который видел, как она убила матроса? Или о Саввушке, вынужденном работать в их Совете… Или… Или…

Чтобы после снова в ответном письме прочесть, что во всем случившемся виновата она. Она одна во всем виновата.

Отложила перо. Позвала Оленьку.

– Напиши папочке и бабушке про свои занятия. Как вы с Саввушкой гербарий крымских трав и растений собираете. Как Ирочку ты учишь. Что Сашу и Шуру учишь лучше не писать.

В те семьдесят пять дней власти красных отец Саши и Шуры Павел не приехал, но вести от него пришли, что на фронте, был ранен, но жив. И Анна, и Савва, и сама Олюшка занимаются с детьми бывшего конюха, бывшего председателя местного совета, и при красных, и после их очередного ухода. Но об этом матери лучше не писать.

Первый раз в жизни она… не врет, нет… Не все сообщает… Не делится с родными всем, что с ней произошло. Не может так буднично в письме всё это описать.

И первый раз будто смотрит на себя со стороны. Женщина, которая минутой раньше сидела за письменным столом в бывшем кабинете матери, не была той, которая прежде писала матери письма.

Она больше не та Анна, которую они знают.

Она больше не та Анна, что полтора года назад с семейством приехала в Крым. Не та, что несколько месяцев назад – и полугода не прошло еще – с тем же большим семейством отправилась из этого дома в Ялту на пристань.

Она больше не та Анна.

А кто она?

В сентябре Анна в окне замечает, как к дому направляется коротко стриженный военный.

Пугается, что это тот бритоголовый, который видел, как она матроса убила, просто волосы отросли. Пока всматривается в приближающуюся фигуру, понимает, что тот был комиссар и при деникинцах бы не удержался, но вид любых военных ничего хорошего не сулит.

Военный подходит ближе, и Анна узнает! Николай! Один из двух близнецов Константиниди, которого в феврале 1918-го на бричке под соломой и рваниной она вывезла из красного Севастополя.

Она рада Николеньке! Все эти дни, недели и месяцы Анна без общества. Девочки еще малы, Савва странен, поговорить совсем не с кем. Нянька да корова Лушка, которая так и не хочет хорошо доиться, вот и все общество бывшей княгини.

А Николенька – это прежняя жизнь, полный дом, праздники. Всегдашняя неразрешимая загадка, кто перед тобой: Антон или Николай, искренне забавляла Анну. А мальчики, зная это, еще и умудрялись несколько раз за день меняться одеждой, чтобы совсем сбить ее с толку.

Теперь Николай один. Путать не с кем.

После февральской ночи полтора года назад, когда Анна привезла в имение спасенного от большевиков Николая, а мать с мужем привезли Антона с матерью, бежавших от татар, истребляющих греков, пути разошлись. Николай решил пробираться к своим.

– Скрывался. Чудом до Керчи добрался, морем до Новороссийска, вступил в Добровольческую армию. Антон со мной ехать не захотел.

Антон и его мать, это Анна знает, хотели уехать в апреле, когда уплыли мать с мужем и Машей, но не смогли достать места на кораблях, решили пробиваться то ли в Киев, то ли еще куда-то, где для писателя Антона может быть хоть какая-то работа и возможность заработка.

В форме офицера Добровольческой армии Николенька, быть может, не столь блистателен, как в своей парадной флотской форме, в какой Анна видела его осенью 1917-го, но и от того раненого и оборванного, бежавшего из-под расстрела заключенного, которого она подобрала на дороге из Севастополя в феврале 1918-го, осталось немного. Разве что глаза. Колкие такие глаза. У человека, побывавшего в стольких переделках, не раз и не два избежавшего смерти, верно, других глаз быть и не может.

– Добивался возвращения в Крым. Теперь снова в Севастополе! Полон надежд! Немцы, конечно, натворили бед с флотом! Но всё восстановим! Главнокомандующий прибыл в Севастополь. Восторженный прием Городского совета! Полное единство.

– Не так! – подает голос из своего угла склонившийся над своим гербарием Савва.

– Откуда изволите знать, молодой человек? – Николай удивлен, что мальчик, которого он привык не замечать, вдруг что-то говорит не о бабочках, а о сегодняшней ситуации в Севастополе.

– Военная диктатура Добровольческой армии идет вразрез с заявлением Городского совета.

Савва, всё еще наивный ребенок, называет всё происходящее «деникинской диктатурой». И на возмущение Николая словом «диктатура» доказывает, что определение «ничем не ограниченная власть, опирающаяся на силу господствующего класса» точно соответствует тому, что происходит на полуострове. И цитату главкома приводит. Как водится, наизусть.

– Намедни, двадцать третьего сентября, когда городская управа обратилась к нему с приветствием: «…Население г. Севастополя убеждено, что Учредительное собрание откроет эру демократической России, в которой не будет места угнетению и насилию. Приветствуя это утверждение, население Севастополя верит, что великое дело освобождения России от гнета большевизма возможно лишь при торжестве демократических принципов, гражданских свобод и отсутствия административных репрессий».

Николай смотрит на Савву уже не тем умилительно-извиняющим взглядом, каким смотрел прежде. Но Савва продолжает:

– И что ваш Деникин говорит в ответной речи: «Когда мы боремся, когда льется кровь на всех фронтах, – в этих условиях не может быть речи о том, что вы говорите. Правовая жизнь? Сейчас это невыполнимо…» – Савва будто с листа зачитывает, наизусть, со всеми деталями: – Его же: «В дни борьбы и потрясений, и при том поразительном расслоении, которое являл собою организм противобольшевистской России, только военная диктатура при некоторых благоприятных условиях могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии».

– К столу, господа, – хочет разрядить ситуацию Анна. – Угощений, правда, немного. Но чай хороший купить удалось. И персики, и виноград здешние. Игнат из селения за перевалом приезжал к Савве с вопросами про механизмы, нам персиков и винограда привез.

– Откуда вы, молодой человек, про заявление Главкома о военной диктатуре знаете? Этого в Севастополе главнокомандующий не заявлял. Я лично присутствовал на встрече.

– В июне в Ревсовете в Алупке читал. В донесениях разведки. Зашифрованных, но код совсем детский, кто же так секретные материалы шифрует, – бормочет Савва, не отрываясь от редкого экземпляра стевениеллы сатириовидной, собранного накануне в долине у Байдарских ворот, куда Савва все же ездил с Игнатом к «механизме» и не мог не воспользоваться случаем для пополнения гербария.

– В Ревсовете? – Бровь Николая ползет вверх.

– Саввинька нас спас и вынужден был за это расплачиваться. Всё же к столу, господа!

Анна пробует пояснить ситуацию. Да как ее пояснить тому, кто с красными здесь не был и Рыжую с другими комиссарами на своем пороге не видел!

– От выселения спас! За что был принужден некоторое время им плакаты рисовать. Ничего серьезного, агитки их. Саввушка, покажи те, на обороте которых ты свои картинки рисуешь…

Савву не остановить. Дальше бубнит про введение цензуры:

– А как объясните «Обязательное постановление Таврического главнокомандующего» от тринадцатого августа, которым запрещается «распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, военных и гражданских властей» и виновные подвергаются шестимесячному заключению или штрафу до двадцати тысяч рублей?

Николай покашливает.

Как объяснить, тому, кто здесь не был? Как объяснить…

В начале октября мать присылает денег. И новое письмо с требованием ей с девочками и непутевым племянником мужа срочно ехать в Берлин.

Мать уже в переписке с Константиниди, считая военного человека более надежным в деле отправки морем, чем ее дочь. Николай обещает матери всячески способствовать скорейшему их отплытию, найти надежный корабль с проверенной командой, под его личным присмотром на борт посадить и проверить, что в нужном направлении отчалили.

Николенька приезжает по четвергам, как прежде гости приезжали к матери, и она чувствует себя девочкой, которой дали поиграть в хозяйку большого дома. Всё на самом деле, и всё будто не всерьез.

Николай оговаривает плюсы и минусы разных судов: которые с каютами, сколько дней плыть, кто возьмет женщину с детьми и волком на борт. Гражданских судов в Черном море всё еще нет. Вся надежда только на Николая, имеющего морские связи и обещающего их устроить на военный корабль до Греции или Турции.

Но способы их отправки всё больше кажутся Анне лишь поводом для визитов. Мелькает мысль, что Николай за ней ухаживает. Но как мелькает, так и уходит. Она замужняя дама. Да, она давно уже не была с мужем. И красивый, почти родной, офицер вызывает какие-то непонятные желания. Но она замужем, а он не грязный матрос. На его многозначительные взгляды Анна отводит в сторону глаза, и дальше дело не идет. Разве что ночью такое приснится, что утром отмаливать и отмаливать!

Нянька Никитична едет к знакомой за нитками в Севастополь и возвращается сама не своя. Расстреляли Марфушу.

– Она ж моей золовки крестница. Как из имения вернулась, сидела без дела. После пришли, арестовали и постреляли. «За связи с большаками».

Нянька названия разных властей так и не выговаривает. Но Анна поверить не может. Переспрашивает у Николеньки, в очередной четверг приехавшего к чаю. В материнском авто. На котором рыжая комиссарша весной приезжала. Теперь авто, вместе с властью, перешло к Деникинской армии, и к Николаю.

– Это война. Анна… Львовна! Врагов убивают.

– Какой же она враг, Николенька… Николай Теодорович. Глупая девица. Красивой жизни захотелось. Загуляла в барском доме со своим женихом, и не ее вина, что тот с красными связался.

– В военное время каждый пособник врага – враг!

Не может же так говорить Николенька, Николай Константиниди, с которым они на Рождество гирляндами елку в доме на Большой Морской наряжали!

– Случайных лиц при большевиках не было. Прокуратура и контрразведка осуществляют тщательную сортировку служивших при большевиках. И не только. В августе в Севастополе была задержана известная всему югу анархистка Маруся Никифорова, виновная в преступлениях против Добровольческой армии. По приговору военно-полевого суда она и ее муж Бржестек были повешены. И вы будете ее жалеть, Анна… Львовна?

Саввы в комнате нет, последних в сезоне бабочек торопится поймать, ведь уезжать скоро, и некому процитировать газеты или приказы. Но как-то невыносимо тяжко от слов Николая. Как и понять, почему нужная власть уже с июня на полуострове, а жить легче не становится. Кило сахара уже 160 рублей, масла – 375. А зарплата учителя в школе в Мухалатке, куда Анна собралась было наниматься, 450 рублей.

После долгой переписки с матерью: «Одной с двумя детьми и недорослем тебе ехать опасно. Нужно дождаться оказии, надежного попутчика, который в дороге присмотрит за тобой», будто после всего, случившегося за эти месяцы, за ней нужно присматривать – решено дожидаться верного случая. Капитана II ранга Константиниди вскоре должны командировать с миссией во Францию. Решено, что с ним и нужно Анне с детьми и Саввой плыть. Не понятно, сколько ждать.

Еще не понятно, как быть с Антипом Вторым. Если вернутся гражданские корабли, быть может, еще получится смастерить из корзины клетку и пронести его на борт под видом собаки. Анна даже заказывает плетеную клетку-корзину размером под волчонка, успевшего за эти два года их жизни в Крыму вырасти в настоящего волка. Но если плыть придется военным судном, то с Антипом как быть? Мать пишет, что в правительстве генерала Деникина у нее связи, и если Николая командируют военным судном, «дочь княгини Истоминой с ее внучками и племянником зятя» на борт всё равно возьмут. Но кто же дозволит взять на военный борт волка? Нянька обещает смотреть за Антипкой, но тот может опять бежать за ними, как бежал в апреле до самой Ялты. Столько с этим отъездом проблем! Чем кормить девочек и Савву в дороге? Сколько вещей из оставшихся брать? Прилично ли ей и девочкам в таком виде будет сойти с борта на берег во Франции, в которой нет войны? Особенно если мать приедет встречать, опять скажет, что она виновата, что девочки выглядят как оборванки, а не как внучки княгини Истоминой.

Девочки за лето выросли, все прежние вещи малы. У портных можно наряды заказать, но как долго будут шить, и что теперь в моде? И напечь ли пирожков и наготовить припасов заранее? А если Николаю придет приказ и ехать нужно будет немедленно, пирожков напечь не успеют?

И как закрыть дом? Нянька останется в доме для прислуги, а как закрыть большой дом, чтобы снова не разворовали? И что, если девочек на корабле станет тошнить? И…

Когда собирались отплывать в апреле, таких проблем не было… Или были? Только о них думали мать и муж. А она лишь о том, нужно ли увезти с собой альбомы со своими стихами, или оставить старые здесь, только последний взять? Теперь бы ей апрельские думы! Альбом, который взяла с собой, разлетелся по ветру на ялтинской пристани. А те, которые оставила, разорваны моряками и красноармейцами, с которыми в апреле гуляла в их доме, царство ей небесное, Марфуша, – на самокрутки пошли. В новый альбом с того апреля не написала ничего. Ни строки.

Так и не знает, как ей правильнее собрать девочек, Савву и собраться самой, чтобы в любой момент быть готовыми ехать.

Но в середине октября происходит странное.

Савва пропал.

В октябре, во вторую пятницу. Ушел ловить какой-то особенный осенний вид бабочек и не вернулся к ужину.

Темнеть в горах стало рано. Анна пошла по его обычной тропинке, звала, кричала, темень всё гуще, никого не нашла. Подумала, Антипка найдет, нужно только хорошо объяснить Антипу Второму, кого искать, дать понюхать Саввины вещи, и как собака, он обязательно найдет.

Вернулась, думала, Савва уже дома. Нет. И Антипки нет. Миска с едой осталась нетронутой. Никогда прежде такого не было, чтобы волчонок свою еду не съел. Вместе или порознь, но пропали оба. И Анна не знает, что девочкам сказать.

На другой день с утра она идет в горы, по всем тропинкам, какие с детства помнит в округе. И где Саввины осенние бабочки могут быть.

Никого.

Доходит до перевала, до самых Байдарских ворот и даже дальше, где материнские земли и виноградники, национализированные в апреле красными, но приказом Деникина не возвращенные владельцам, а переданные крестьянам.

Мужики узнают бывшую барышню. Кто по привычке кланяется, кто нос воротит, кто жалуется на деникинский указ, по которому мужики цену урожая за пять лет должны правительству выплатить, чтобы земля их стала, а им столько не оплатить…

Но ни Савву, ни волка никто не видел.

Один лишь Игнат, работающий на «починенной» Саввой «механизме», останавливает ее, слезает и идет к Анне.

– Вчерась видел внизу собаку, за военным авто по дороге на Севастополь бежала. Быстро бежала, не отставала.

Если «собака» – это Антип, за чьей машиной он бежал? И где Савва? Приходится, поблагодарив Игната, возвращаться домой ни с чем. И ждать. До вечера. И еще день. И еще.

Сердце не на месте. Уговаривает сама себя и няньку, что никто из нынешних властей княжеского племянника не тронет, что теперь не красная диктатура. Но от произнесенного вслух слова «диктатура» самой становится не по себе. И спор Саввы с Николаем вспоминается. Про диктатуру, объявленную Деникиным… Не могут же мальчика арестовать?! Не могут! И волка уж точно арестовать не могут! Тогда где же они?

Ни Саввы, ни Антипа Второго дома нет четвертый день.

На пятый она не может больше ждать. Запрягает Маркизу, едет в Севастополь к Николаю, благо еще пускают – в газетах пишут, что скоро введут строгий учет населения, пропускные пункты и просто так в Севастополь будет не проехать. Едет. Высчитывая в уме, что лучше: «не дай бог, арестован» или «дай бог». Если арестован, хотя бы будет понятно, где он. И можно ходатайствовать. Объяснить, что не так поняли. Что указ Верховного главнокомандующего не может касаться ребенка. Подростка. Недоросля. Что Савва не работал на Советы, а спасал ее с девочками. И написать матери, пусть использует свои связи в деникинском командовании.

Но это если он арестован. И где тогда Антип Второй? В тюрьму волков не сажают! А если не арестован, то где Савва? Где они?!

Поручик Константиниди выходит к ней из штаба. Кисть правой руки забинтована. Но форма, выправка – всё на загляденье. Была бы незамужней девушкой, залюбовалась бы, в какого красавца вырос Николенька. И сослуживцы его как на подбор. Выходят из дверей штаба вслед за ним. Смотрят, с кем это поручик разговаривает. Почти как в былые времена, когда мужчины, заставляя ревновать мужа, любовались ею. Не такие бравые, как на военном параде в 1913 году, – война потрепала. Но и не пьяная матросня, и не комиссары в куртках бычьей кожи… Выправка и достоинство – все на месте.

Одно непонятно, если, говорят, что опять диктатура, идут расстрелы, то кто из этих бравых военных стреляет не во врагов на линии фронта, а в таких же, как они, русских людей? Кто-то же стрелял в Марфушу?

Николай сдержан и сух. Под взглядами сослуживцев, видимо, ему неудобно. Обещает насчет Саввы справиться и приехать с ответом. Берет под козырек, разворачивается, вместе с сослуживцами уходит. А она идет по набережной с ее вновь открывшимися ресторанами и модными лавками. И понимает, что не хочет ничего. Ни изысканных блюд после нескольких месяцев пустых лепешек и картошки, ни нового платья, ни кружевного белья. Не хочет ничего.

Только чтобы Савва нашелся. И Антипка, конечно же, тоже.

Николай приезжает в четверг. На материнском авто. С подарками для девочек. Олюшке привез книгу со сказками, Иринушке – плюшевого медведя. И больше ничего. В прежние визиты по четвергам он и Савве всегда книгу, журнал или альбом для гербария привозил. Точно знает, что Савва дома так и не появился?

Девочки подаркам и не рады – вежливо благодарит Оля, подталкивает Иришку:

– Скажи «спасибо»!

Иринушка смешно лепечет: «Сиба!» Но глаза у обеих на мокром месте. Тоскуют без Антипки, без Саввы.

Николай рассказывает, что справился во всех возможных инстанциях. Что среди арестованных и заключенных за сотрудничество с Крымской Советской Республикой Саввы нет.

Проходит месяц. Анна, несмотря на начавшееся ненастье, по-прежнему по всем горам, по всем тропам, по всем селеньям – русским, татарским, греческим – ищет Савву. Нет нигде. И Антипа нет.

В середине ноября заболевает Иришка. Жар не спадает. И в этот самый день Николай приезжает с известием о своем срочном командировании к союзническому командованию во Францию. Военный корабль стоит на подступах к Балаклаве и отходит через три дня. Анну с детьми возьмут на борт.

– Мы не можем ехать. Без Саввы ехать решительно невозможно.

Она измучена бессонной ночью у постели Иришки, забыла даже чаю гостю предложить. Хорошо, нянька Никитична опомнилась.

– Чай хорошо, но лучше бы водки! – Николай сам на себя не похож. Плохо выбрит. Глаза воспаленные.

– Нет у нас водки. Пить некому. Знаю, что вольная продажа водки открыта, но у нас нет.

– И нигде нет! – Николай, спросив разрешения, закуривает. – Какой пассаж – вольная продажа разрешена, а ее просто нет в Крыму. Простите, Анна Львовна, за срыв. Зверски устал. Но вам невозможно не ехать!

Невозможно не ехать…

Николай, выкуривая очередную сигарету кряду, объясняет, что пропажа Саввы помешать ее с девочками отъезду не должна. Он со своей стороны и мать со своей едва договорились, что гражданских возьмут на борт военного судна. Другой такой оказии может не быть. А верх безумия ехать через Турцию, куда порой еще заходят гражданские суда, но где одной женщине с двумя дочками, но без мужчины находиться просто невозможно. Кроме того, муж ее уже подхватил в Константинополе горячку, еле выходили, а что будет, если с горячкой сляжет она? Нужно ехать обязательно теперь. Даже если не объявится Савва. А он, Николай, после найдет непутевого племянника мужа и отправит его следом. Слово офицера.

Как уехать без мальчика? Как уехать без мальчика, который, не умея плавать, прыгнул в воду, чтобы только не оставить их одних?

Проснувшаяся Иришка начинает плакать в комнате наверху.

– Вы же не хотите свести девочек в могилу, только чтобы дождаться даже не родного вам племянника! – Николай решителен и резок. – В Крыму нынче тиф и даже холера. Шестьдесят заболевших и двадцать трупов на одном только эсминце «Отважный». Врачей хороших нет! Никаких нет! Все попрятались и разъехались.

Опять она во всем виновата.

– Девочек нужно спасать!

Девочек спасать. Лечить Иришку. Отдать в гимназию Олюшку – здешние гимназии не открылись, домашних учителей даже с присланными матерью деньгами не найти. Но, главное, Иришка. Ее нужно спасать. Здесь нет лекарств. Нужно лечить. Нужно ехать. Николай найдет Савву, он слово офицера дает. И отправит за нами следом. Нужно ехать. А то, что Антипка пропал, может, и к лучшему. С волком на военный корабль не пустят – она уже у Николая справлялась. Но как девочкам объяснишь, что уезжают без Антипа. И без Саввы…

Сборы недолги. Брать почти нечего. Всю их собранную в прошлый раз поклажу разворовали на ялтинской пристани. Из дома всё ценное вынесли или экспроприировали. Немного ее и детских вещей, и Саввушкины рисунки, подобранные в апреле на ялтинской пристани и нарисованные им после на оборотах ревсоветовских агитплакатов – всё, что помещается в два саквояжа. Гербарии Саввы они не довезут, объемные и тяжелые, альбомы с его столь ценной коллекцией бабочек куда-то пропали. Анна не может понять куда, но искать времени нет. А рисунки места немного занимают, лучше они сами рисунки увезут, кто знает, как Савву после придется отправлять, да с его рассеянностью и потеряет, а они ему так важны.

Отплывать должны из Балаклавы. Суда английского и французского флота стоят на рейде у входа в Балаклавскую бухту.

Николай Константиниди заезжает за ними на всё том же материнском реквизированном авто, всё с тем же шофером Никодимом, который отводит глаза – про разворованную на ялтинской пристани поклажу ответ не хочет держать, но Анна и не спрашивает. Делает вид, что не знает шофера. Жар у Иришки немного спал, но ее дети болеют не впервой, и Анна знает, что это облегчение временное, к вечеру жар снова станет расти. Кутает дочку в большую пуховую шаль – нянька Никитична отдала свою – поверх пальтишка.

– Только бы деточку в море не продуло!

Олюшка с нянькой прощается, начинает плакать. Вслед за старшей дочерью плакать начинает Анна.

– Ты уж Саввушку дождись, нянька! Дождись Саввушку! И присмотри за ним – он же не от мира сего, сама знаешь.

Нянька утирает слезы, божится, клянется барышне Анне Львовне за племянником лучше родной матери смотреть. И Антипку дождаться. И больше их обоих никуда не пускать, пока Анна Львовна не напишет, что же им дальше делать. Или пока все они с матерью, мужем и девочками сами к лету не вернутся. К лету война же, бог даст, закончится, и они все вместе снова приедут в свою усадьбу.

Анна забирает из рук няньки закутанную Иришку, садится в авто, оборачивается, в заднее стекло смотрит на машущую платком старую женщину, на исчезающий за поворотом дом. И отчего-то кажется, что никогда больше она сюда не приедет. Или никогда не уедет отсюда.

В Балаклаве ветрено. Сидят на пристани в авто, не выходят. Николай отбыл в штаб в здании порта по своим делам, велел ждать, пока не подойдет сторожевое судно, которое и довезет их до большого корабля на рейде.

Олюшка просится выйти, на бухту посмотреть.

– Только осторожно. Бухта военная. Ничего такого делать здесь не позволено.

Чего «такого», Анна и сама не знает. Олюшка – воспитанная девочка, без спросу делать ничего не станет. Постоит немного у края пристани. Кто знает, когда им суждено будет вернуться.

Иришка проснулась вся в поту, раскапризничалась. Закутанной ей в авто слишком жарко. Как теперь на ветер ее нести? Чуть раздеть, вытереть пот, мокрую нижнюю рубашечку, если успеет, переодеть. Быстро переодеть, пока Николай не вернулся и на сторожевое судно идти не позвал, чтобы взмокшую на ветер не выносить.

Пуховый платок размотала. Пальтишко сняла. Иришка плачет, надрывается. Кофту сняла, еще одну, нижнюю рубашечку, из саквояжа достала сухую, скорее на дочку надеть.

– Мама! Мамочка!!!

Страшный истошный крик Олюшки. Чуть Иришку не выронила с рук.

Девочка бежит к авто, личико перекошено от ужаса. И дверь не распахнешь, не побежишь навстречу, Иришка вся мокрая, если быстро не одеть, продует. Олюшка бежит. Иришка кричит. Детская ручка в рукав сухой рубашки не попадает. Анна сама взмокла. Как младшую дочку скорее одеть, закутать и навстречу старшей девочке бежать?

– Мамочка! Мама!

Олюшка уже всей ладошкой стучит в окно. Не понимает, почему мать не открывает.

С нижней рубашкой справилась, как теперь Ирочкины ручки в рукава кофты и пальтишка засунуть, если она кричит и вся выгибается? Как же Олюшке помочь, скорее дверь авто открыть, узнать, что девочку напугало?

– Мамочка! Там Савва… И Антипка… Там…

Савва! Живой! Николай нашел его! И Антипка! Как же теперь Антипку с собой на военный корабль взять?!

Но почему у Олюшки лицо искажено от страха и губы дрожат?!

– Мааааамочка!!!

Едва накинув на Иришку пальто и пуховую шаль, оставляет ее на заднем сиденье и, чуть приоткрыв дверь, выскальзывает из авто.

– Где Савва? Где он, Олюшка, где? Почему к нам не идет?

Девочка трясется. Тянет ее за руку к краю причала.

Подбегают вместе к краю и… замирают почти на весу.

Внизу в чистой почти прозрачной воде плавают трупы.

Много трупов.

Очень много трупов. Лицами вниз.

Один из трупов в Саввином синем пальто. Том самом, в которое было зашито спасшее их материнское колье.

Труп Саввы.

И труп волчонка Антипа Второго рядом.

– Ааааааа! Саааавушка! Саааааввввваааа!!!

Сама не понимая, что делает, ухватившись руками за цепь причала, сползает на землю. Олюшка вжимается в нее, рыдает, уткнувшись в грудь.

– Антипка! Антипушка! Савва!

Мальчик, прыгнувший с корабля в воду. Не умеющий плавать мальчик, прыгнувший с корабля в воду, чтобы остаться с ними. Мальчик, который мог бы теперь быть с ее матерью и мужем в Ницце, собирать свои растения и бабочек на Лазурном побережье.

Мальчик, который остался с ними.

И волчонок, который спас его. Который ее спас. Их всех спас.

Шофер Никодим прибежал за ней следом. Хватает под руки, хочет подняться помочь.

– Вставайте, барышня… барыня Анна Львовна! Застудитесь! Ирочка без вас горло рвет, кричит! Барыня, вставайте!

– Анна Львовна! Зачем вы раздетая из авто вышли?! Продует. Никодим, поклажу неси! Грузиться пора. – Николай быстрым шагом идет от здания штаба, рукой указывает на пришвартовавшийся невдалеке сторожевой корабль.

– Пока грузиться. Сорок минут, и снимемся с рейда. Почему вы на земле сидите? – Подходит к краю причала. Смотрит в воду. – Всплыли-таки. – Махнув рукой в сторону всплывших трупов, командует: – Грузиться! Как можно быстрее! Никодим, Анне Львовне подняться помоги! Я за погрузкой должен проследить, и за вами вернусь. – Четким военным шагом двигается в сторону сторожевого корабля.

Никодим, подхватив под мышки, пытается помочь ей встать. Но встать Анна не может. Ноги не слушаются. И рыдающая, уткнувшись в подол, Олюшка мешает встать.

– Так этих ж давно… – бормочет Никодим. – Давно постреляли… Еще в октябре.

Савву расстреляли в октябре. И Антипа вместе с ним. Антипка, конечно же, за арестованным Саввой увязался. А они всё это время не знали. И ждали.

– Еще в октябре. Господин капитан, Николай Теодорович, командовали. И на́ тебе, всплыли. Барыня, вставайте, Ирочка больно кричит.

Анна двумя руками берет в ладони Олюшкино лицо. Целует в мокрые от слез щеки.

– Пойди к Иришке. Пожалуйста, пойди. Я скоро.

Девочка быстро-быстро кивает, идет к авто. Анна поворачивается к Никодиму.

– Николай Теодорович, говоришь, расстрелом командовал?

Никодим пожимает плечами.

– Война ж…

Выдернув свою руку из рук Никодима, Анна остается сидеть на холодных каменных плитах причала.

– Нужно их похоронить.

– Барыня Анна Львовна! Вам на сторожевой нужно. Корабль на рейде ждать не станет.

– Мне нужно их похоронить.

Николай почти бежит с другой стороны пристани.

– Почему еще не погрузились?! Никодим, бегом неси вещи, так и без поклажи уплыть можно. Анна Львовна, берите девочек. Идемте!

– Мне нужно их похоронить!

– Кого «их»? – Николай не понимает.

– Савву. И Антипа.

Николай рывком поднимает ее с земли. Смотрит ей прямо в глаза.

– Ты с ума сошла?! – Первый раз за все годы называет ее на «ты». – С ума сошла?! Кто тебе даст хоронить врага?!

«Врага»?! Они расстреляли Савву как врага?!

– Он не враг.

– Работал на врага. Шифровки составлял, агитационные материалы.

– Так и я могла работать… Чтобы не тронули девочек. Могла и я что-то писать… или рисовать… если бы умела…

Николай жестко, до боли держит ее за локоть. Подталкивает к машине.

– Так и я могла… И Олюшка… если бы чуть старше была…

– Прекрати истерику! Не то и тебя с дочками. За соучастие! Быстро девочек бери и на корабль! – Николай, жестко зажав ее локоть, толкает в сторону авто.

– Вы знали?!

Анна замирает. Николай при всей разнице в силе не может сдвинуть ее с места.

– Вы всё знали! – Поворачивается. – Ты всё знал! Когда я приехала просить искать Савву среди заключенных, ты уже всё знал! – Смотрит. На руку. Забинтованную, когда она приезжала в Севастополь, просить помощи. Теперь бинт сняли. Рука зажила. Но следы волчьих зубов остались.

Антипка вцепился в руку Николая. Антипка пытался защитить Савву…

– Ты знал… потому что ты сам… сам его…

Николай резко поворачивается. Смотрит ей прямо в глаза.

– Да! Да, я сам этого красного щенка расстрелял. Я! Все знают, что я бывал и бываю в доме, где живет пособник врага!

– Ты… выдал его… – с еще большим ужасом, если больший ужас только возможен, догадывается Анна. – Ты…

Николай даже не отпирается.

– Чтобы за соучастие и сокрытие не пойти! Как пойдешь сейчас ты, если сию минуту не возьмешь девочек и не пойдешь на корабль. И не замолчишь о своем Савве раз и навсегда!

– Я никуда не пойду. – Решение возникает мгновенно. Дороги на корабль вместе с тем, кто убил Савву и Антипку, для нее нет. – И никуда с тобой не поеду.

Николай смотрит, будто не понимает, что она, всегда кроткая и тихая Анна, способна на эту железную решимость. И этот жесткий тон. И эту ненависть, что звучит в каждом ее слове.

– Я должна похоронить их.

– Их уже рыбы обглодать успели! Не узнать!

– Я должна предать их земле.

– Ты плохо слышать стала! Хоронить расстрелянного врага тебе никто не даст! Поплывешь за ним, стрелять будут! Саму за соучастие посадят!

– Волк тоже расстрелянный враг?

– Волк ваш гнался за авто до самой Балаклавы. В глотку бы мне вцепился, если бы я не выстрелил. Права была моя мама – сплошная дурость в доме волк!

Анна вырывает свою руку из руки Николая.

– Волк в доме – сплошное счастье! Одно большое сплошное счастье. – И чувствует силу, которая каждую минуту нарастает в ней. Будто убитый Антипка свою силу ей отдает. – Твоя власть может мне запретить хоронить убитого волка?

– Еще минута, и ты опоздаешь на корабль! И никто обратно в имение тебя с дочками не повезет – авто едет в Севастополь.

Анна молчит. Запахивает расстегнутое пальто. Идет в сторону авто.

– Будешь тащить своего волка на себе!

– Значит, буду…

Сторожевой корабль гудит, торопит. Разъяренный Николай вышвыривает из авто их поклажу. Резко за руку вытаскивает из машины перепуганную Олюшку, достает почти раздетую, едва прикрытую пуховой шалью Иришку, сует на руки Оле. Достает свой саквояж. Оборачивается к ней.

– Идете?

Анна молчит.

– Никодим! Авто должно немедленно вернуться в штаб флота! Выполнять!

– Есть выполнять… – едва слышно повторяет Никодим. Неловко пожимает плечами. Садится за руль. И авто трогается к выезду из порта.

Николай четким строевым шагом идет к сторожевому судну. Поднимается по трапу. Заходит на борт. Оборачивается, чтобы увидеть, как, скинув свое пальто, под прицелами береговой охраны, Анна заходит в ледяную ноябрьскую воду. И плывет. Среди трупов.

Сторожевой корабль, издав гудок, отходит от причала.

Анна доплывает до волчонка. Оборачивается на пристань. Береговая охрана держит ее на прицеле. Делает несколько гребков в сторону Саввы и слышит выстрелы. Стреляют поверх головы, предупредительными. Пока. Но могут и в нее выстрелить. До Саввы ей плыть нельзя. Выстрелят. И, захватив одной рукой черное тело, другой гребет обратно к берегу.

Чужие

Анна. Крым. 1920 год

Мокрое платье. Мокрое белье. Мокрые чулки. Мокрые волосы на холодном ноябрьском ветру. Накинутое Олюшкой на плечи пальто не помогает.

И страшная мысль: вдруг Николай прав? Вместо того чтобы спасать дочек, она кинулась в воду за трупом волка! Дочек в безопасное место не увезла. И если теперь, перемерзнув в ледяной воде, заболеет сама, то что будет с дочками? Что станет с девочками, одна из которых больна, а другая и свое пальтецо скинула, чтобы согреть мать. Так и стоят они обе почти раздетые на этом пронизывающем ветру.

Положила мокрый труп Антипки на землю. Отжала выбившиеся и намокшие волосы, вытерла о подол сухого пальто руки. Принялась укутывать Иришку. И успокаивать дрожащую от страха Олюшку.

– Сейчас обсохнем, и станем собираться домой.

Где обсохнем? На чем домой добираться? Не знает.

Знает одно: оставить в воде трупы Саввы и Антипа и уплыть с человеком, который их застрелил, она не могла. Не могла. И всё. Савву похоронить ей не дадут. Пулеметы вдоль пристани и солдаты с винтовками – пока плыла, не сводили с нее прицела. Спасибо, не выстрелили. И не арестовали. Пока.

Похоронить Савву невозможно. Даже не дали ближе к нему подплыть, руку на труп положить. Только коснулась волка, хотела подплыть к Савве, раздался окрик:

– Назад! Стрелять буду.

Пришлось повернуть.

Выстрелил бы этот совсем юный мальчишка, быть может, ровесник Саввы, она не знает. Но знает, что в мире, где Николай Константиниди расстрелял Савву, того Савву, с которым он столько раз сидел за одним столом, играл в шарады, спорил и пел, в мире, где друг семьи, которого она три месяца считала своей главной защитой и опорой, расстрелял мальчика, только потому, что другие могли подумать, что он, офицер добровольческой армии, покрывает врага, в мире, где любящий в детстве всех живых существ Николенька убил и кинувшегося на защиту Саввы волчонка Антипку, в этом мире может случиться всё. И почему бы в этом мире совсем молоденькому солдатику в незнакомую ему дамочку, плывущую за телом расстрелянного врага, не выстрелить? Или в ее дочек?

Мир перевернулся.

Полгода назад ей казалось: еще немного, придут свои, выгонят красных извергов и всё будет как всегда.

Извергов выгнали. И сами извергами стали. С диктатурой. Расстрелом Марфуши. И Саввы. И волка. Ждать больше нечего. Нет красных. Но и своих теперь нет. Нигде нет своих.

Сторожевой корабль, на котором они должны были плыть обратно в свою хорошую жизнь, скрылся из вида. Да и есть ли она, прежняя хорошая жизнь? Есть ли она теперь хоть где-то?

Застывают на холодном ветру на этой балаклавской пристани – она мокрая, Ирочка больная, Олюшка перепуганная насмерть, и труп волка. Тоже мокрый. Ей одной не дотащить выброшенные из авто два их саквояжа и мертвого Антипа Второго. Олюшке не донести Иринку. Застынут насмерть. Переждать, обсохнуть негде. Военный порт для них не место. Не пустит их в здание никто. И уехать обратно в имение никто не поможет. Анна не знает, что теперь делать. Только знает, что сделала всё правильно – уплыть с Николаем они не могли. Но толку-то от этого знания. Когда нужно немедленно убираться с территории военного порта. И некому им помочь.

Бредут к выходу с пристани. За ними закрываются ворота. И всё. Пустая дорога и ветер.

Пешком до верхней дороги им не дойти. И даже на дороге, дойди они каким-то чудом до нее, вряд ли найдется возчик или шофер, готовый довезти их до имения.

И оставаться здесь за воротами – только злить охранников и сторожевых на вышках, не ровен час, могут выстрелить.

Кажется, всё совершенно безнадежно и выхода нет.

Но…

В быстро опускающихся сумерках из-за поворота вдруг появляется реквизированное материнское авто. С выключенными фарами. Подъезжает ближе. Отправленный в Севастополь Никодим забыл что-то на пристани?

– Быстрее, барышня! Грузитесь быстрее! Не сносить мне головы, если заметят!

Никодим вернулся за ними!

Никодим!

Сбежавший вместе с авто с ялтинской пристани, разграбивший или позволивший тогда в апреле разграбить весь их багаж и больше не появившийся в имении, видевший всё случившееся, теперь Никодим вернулся за ними. Несмотря на грозный окрик Константиниди и приказ немедленно ехать в штаб флота

В нарушение приказа своего командира Никодим вернулся. За что в условиях военного времени может попасть под трибунал. Но он вернулся. За мокрой «барышней» с двумя дочками, двумя саквояжами и мертвым волком. И теперь, рискуя собой, везет их домой.

Антипа Второго хоронят на следующий день. На том же ее любимом обрыве. Крымская земля неподатлива. Могилу даже для истощавшего волка киркой, лопатой она долбит почти целый день. Разгребает землю руками, разбивая нежные некогда пальцы в кровь. И некому помочь. Саввы, вместе с которым тащили до этого обрыва и сбрасывали с него труп матроса, больше нет. И могилы его нет. Но должна быть хотя бы могила Антипа. Одна на двоих.

Только на закате выдолбила у самого обрыва достаточно места, чтобы положить туда двухгодовалого волка.

Сходила за Олюшкой, но пришлось взять с собой девочек двоих. Температура у Иришки спала, и она ни в какую не хотела мать и сестру отпускать. Привела девочек на обрыв. Двумя руками обняла волчье тело, начавшее уже за месяц в воде разлагаться. Поцеловала в целую еще пасть, столько раз спасшую их за эти два года. Положила в могилу. Принялась засыпать сухой землей и закладывать вынутыми с этого места камнями. Девочки принялись помогать, вместе с ней рыдая.

Лишенная возможности оплакать мальчика, Анна знает, что должна оплакать волка. Оплакать всё, что теперь хоронит вместе с Антипом. И с не преданным земле Саввой. Не дорисовавшем свои рисунки, не доловившем своих бабочек, не сделавшим столько открытий, сколько он со своим странным даром сделать бы мог.

– Покойся с миром, мальчик! Покойся с миром, если он только возможен в это немирное время. Покойся с миром, Антип Второй, столько раз нас спасший!

Через три недели, 14 декабря, газеты публикуют указ Деникина, в котором даруется «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженные в старой русской армии, тем лицам, служившим в Красной армии и советских учреждениях, а также способствовавшим и благоприятствовавшим деятельности советской власти и ее войскам, которые отбывают наказание».

Выйди этот указ правительства Деникина раньше, Савва был бы жив. И Антип Второй был бы жив.

Волчонка Анне отчего-то было едва ли не жальче, чем людей. Волчонка, который не виноват в той жестокости, которая присуща людям.

«Крымский вестник» с указом Деникина она разрывает на несколько бумажек. Находит оставшийся от мужа табак, неумело скручивает самокрутку. Впервые в жизни закуривает.

Начинает кашлять так, что едва удерживается на ногах, но продолжает затягиваться и затягиваться, пока от головокружения не опускается на ступеньки, ведущие от террасы к морю. И некому больше ткнуться мордой в ее мокрое от слез лицо…

* * *

Год прошел как не бывало.

Жизнь вынужденно возвращается в обычное русло. Остаются еще деньги, присланные матерью «на дорогу», остаются какие-то запасы продуктов, работают лавки и магазины. Говорят, в Севастополе и синематограф работает, но Анне не до кино.

Когда возвращались из Балаклавы, снова казалось, что всё ненадолго. Напишет матери, мать найдет новую оказию, не один же Константиниди в деникинской армии, и не один корабль отплывает в сторону Лазурного побережья.

Написала, ожидая ответа через неделю-другую. Но недели идут, а ответа нет. Письма от матери и мужа больше не приходят.

Анна пишет им по прежнему адресу в Ниццу, ответа нет. И она не может понять: даже если они уехали из Ниццы, то почему не прислали новый адрес? Они же встретили Николая, поняли, что она не приехала, но почему перестали писать? Или Николай наговорил гадостей про нее? Сказал, что Анны с девочками нет в живых, как Саввы? Неужели этот человек способен лишить ее последней связи с родными?

Вторая попытка покинуть родину в итоге оказывается куда сложнее первой.

Тогда, в апреле, всё казалось страшно, но просто. Нужно только продержаться, красных переждать, а там вернутся свои, и всё наладится. Теперь большевиков нет. Но нет и своих. Понимать, где свои, где чужие, Анна окончательно перестала. И перестала понимать, чего теперь ждать. Чего ждать, до какой поры рассчитывать силы?

Тоскует ли она по мужу и родным? Наверное, да. Принято же тосковать. Мужа вспоминает, голос матери слышит. Каждый раз, когда новые беды ставят в тупик, сразу звучит настойчивый голос матери в ушах: «Ты сама виновата!»

Виновата. Села бы на корабль в Ялте! Села бы на корабль в Балаклаве! И ничего бы не было. Ни пустых клецок, которые из муки и воды лепит нянька Никитична, а Оля и Ира ей помогают, ни картошки без масла, ни едва прогретого камином холодного дома.

Часто снится Маша.

Если по кому Анна и скучает, то по средней дочке. Ирочка сестру не помнит. Олюшка, перебирая куклы, игрушки и книги, послушно не трогает Машины, знает, нельзя брать чужое. Когда заканчиваются все ее чистые тетрадки, и Анна говорит дочке, что можно взять на столике у Маши, Оля переспрашивает:

– Как у Маши? Она, когда вернется, обижаться будет, что я ее тетрадки взяла.

Когда вернется… Вернется когда…

Почему мать и муж с дочкой не возвращаются, если здесь, в Крыму, уже столько времени не красные, а нужная им власть? Почему не приезжают за ними? Сложно снова везти маленькую Машу, тогда почему не приедет за ними один муж?

Ответа нет. Как нет ответа на вопрос, как им быть дальше? Искать по всей Европе знакомых, писать им, вдруг знают, где княгиня Истомина с внучкой и зятем, вдруг им передадут весточку?

Анна помнит, что Набоковы в Берлине. Но где именно в Берлине? Не напишешь же, как Ванька из чеховского рассказа: «на деревню дедушке»! В детстве так плакала, так ей жалко было этого Ваньку, которого добрый дедушка мог забрать домой, а без адреса никакой надежды. Теперь она сама как тот Ванька, не знающая, куда и кому писать.

Заставляет себя вспоминать подробности разговоров с Николаем, которые теперь и вспоминать страшно, выуживает детали, на которые прежде не обращала внимания. Константиниди упоминал о знакомых в Ницце, что живут не в дорогом отеле «Негреско», который может позволить себе ее мать, а рядом, в дешевом пансионе. Вспомнить бы его название. «Жюстин»? «Жюллет»? Или совсем другое? Не то будет, опять как у Чехова в «Лошадиной фамилии».

Камней в колье остается всё меньше. Сколько они с девочками и нянькой смогут на них протянуть, неизвестно. Нужно искать выход. Но выход всё не находится. Вечерами на закате Анна поднимается на обрыв, рядом с которым похоронили Антипку и память о Савве, и сидит там. Часами сидит, не шевелясь.

Присланные матерью «на дорогу» деньги заканчиваются в январе наступившего 1920 года. Больше денег нет. Приходится продать еще один камень из материнского колье. По дороге к севастопольскому ростовщику она видит Савву на набережной, так явно, как саму себя. Пока останавливает старую клячу Маркизу и бежит обратно, видение рассеивается. И приходится брести обратно к бричке, ругая себя.

– Его нет. Саввы больше нет. Сама видела труп в воде. Нечего бегать за призраками!

Выданные севастопольским ростовщиком за камень внушительные пачки денег на глазах превращаются в ничто.

– Инфляция, барышня! Что же вы хотите!

Анна ничего не хочет. Она хочет только девочек прокормить. Всё, кроме еды для девочек и тепла в доме, ее перестает интересовать. Большие залы закрыли, спят с девочками в одной комнате – материнской малой гостиной с камином. Там же и занимаются, и в игры играют – водяного отопления нет, электричества не хватает, а для печей топлива нет, им бы хотя бы один камин протопить.

Еды мало, но хоть какая-то еда есть. Анна учится у няньки варить, жарить, парить картошку в десятках разных видов, печь пустые лепешки и делать веселые, как их нянька называет, «колецеки» всё из той же муки. Прежде никогда не заходившая на кухню, Анна теперь знает, как чистить картошку, чтобы как можно меньше кожуры счищать, и какой из оставшихся приправ разнообразить вкусы всё той же картошки и муки.

Девочки стали худющие, особенно Олюшка, которая быстро растет в этот год. Прежде девочкам каждой покупали новую одежду, донашивать друг за другом не приходилось. Теперь для Ирочки на чердаке Анна нашла старые вещи Маши и Оли, ей пока хватает, а для выросшей Олюшки одежду брать негде. Приходится переделывать из своих вещей.

И Лушка отощала. Толку от нее не много. Не раздоилась как следует. Сама голодает, совсем тощая, вот и дает совсем мало молока, едва-едва девочкам бы хватило, и то часто им не достается, нянька носит в поселок продавать, чтобы взамен хлеба или яиц купить.

– Как жить?! – возвращаясь, сетует нянька, – Фунт хлеба в апреле стоил тридцать пять рублей, теперь уже – пятьсот. Башмаки девяноста тыщ! Юбка – тридцать тыщ, рубашка – сорок. Так и на полмильона нам четверым не прожить! И где ж их взять?!

В середине января нянька приносит из поселка газету с постановлением «Об организованной эвакуации».

– «Эвакуации в специальные лагеря-поселения под Константинополем и в Болгарии подлежат раненые, больные, семейства военных и чиновников, лица до 17 и после 43 лет, негодные к военной службе». – Олюшка читает вслух, а начавшая говорить Ирочка смешно повторяет «касия». «Эвакуация» и «каша» в ее исполнении звучат одинаково.

– Слаба властя! – говорит нянька, штопая прохудившиеся носочки девочек. Раньше такие выбрасывали, теперь штопают и по второму, и по третьему раз, новых взять неоткуда.

– Что ты, нянька, такое говоришь? Почему слаба?

– Коли эту, как ее, вакуацию…

– Эвакуацию.

– Ее самую, объявляет, в саму себя не верует, – резюмирует нянька и добавляет: – Может, ехать вам, Аннушка? Не ровен час, убиенного Саввушку тебе припомнят.

Сама Анна не подпадает ни под одну из указанных категорий, подлежащих эвакуации. Чтобы отправить девочек одних или только с нянькой, которая подходит по возрасту, не может быть и речи.

Искать материнские связи в деникинском правительстве, вспомнить все имена и чины, которые мать упоминала в письмах, просить дозволения, ввиду малолетства младшей дочери, выехать вместе с ними. Но все эти связи одновременно и связи Константиниди. Расстрелянного Савву могут ей не простить. Да и ехать куда?

Писем от матери и мужа с осени нет, и куда теперь ехать? Оказаться одной с девочками и нянькой в чужом ей Константинополе или в лагере для беженцев страшнее, чем оставаться здесь. А здесь кормить всех надо. Всех чем-то надо кормить.

За сеном для Лушки, за мукой и другими продуктами Анна едет за Байдарский перевал в село Верхнее, на бывшие материнские земли.

Нет теперь, вроде бы, красной экспроприации, но земли крестьянам не отдают, а заставляют их выкупать. Не у бывших владельцев – у новой деникинской власти, которая эти земли не покупала, а просто отобрала. У кого сила, тот и хозяин.

Мать при всей ее барскости, как Анна теперь понимает, о своем хозяйстве заботилась, а каждая следующая власть всё только забирает. И ничего не вкладывает в эту землю.

– С четырнадцатого году, с войны начала сеям всё меньше, – жалуется хромой Семен. – В энтом годе и четверти от довоенного нету, садить нечем. А жрущих голов прибавилось, не скажи. Прежде зимой пусто было, только летом приезжие, а тапечеча, во всех селах постояльцы на каждом дворе. За постой и стол не пло́тют. Больные, завшивевшие. Кто честный бедолага, а кто и ворует. Мародеров полный Крым.

Анна про мародеров не понаслышке знает. Ружье и пистолет отца теперь у входа в большом доме имения лежат заряженными всегда.

«Механизма» сломана, нет больше Саввы, чтобы починить, да и чинить почти нечего. Один остов ржавеет в поле.

– Унесли, что унести могли. На части для своих машин разобрали. И лошадок угнали, не на чем пахать! – сетует Семён.

– Красные? – спрашивает Анна.

– Да хто ж их теперя поймет. И зеленых банды набегали, и красные, и те, что нынешние. Усе позабирали!

Видит Анна, что одной любви к своей земле мало. Добрейший работящий Семён не в силах вести даже свое хозяйство, как прежде мать и ее управляющий Франц Карлович вели. Вспоминает, как ей тогда казалось, скучные доклады управляющего – кредиты в банке под посевную, закупка семян, техники, консультации с агрономом, какие поля под пары, какие под сев, подсчеты, сколько сезонных батраков нанимать, как обработку и отправку урожая в центральные губернии России, в крымские хлебопекарни и на винодельни грамотно организовывать, когда по кредитам проценты платить, когда целиком возвращать, со всеми расплачиваться и прибыль матери на счета в банках размещать. Не забывая при этом украсть, сколько положено. Немец толк в положенном и неположенном знал.

Теперь, при виде ржавеющей «механизмы», размышляя обо всем этом «скучном», Анна изумляется, что помнит произнесенные управляющим слова и даже понимает их значение. А казалось в те беззаботные годы, что в голове только рифмы и только кружева, а навоз для удобрений и посевные гектары далеки от нее.

Семён ни про кредиты, ни про банки, ни про кооперацию знать не знает. Знает только одно: «большушие деньжищи» за двадцать пять лет ему нужно новой власти отдать, иначе не будет у него земли. Но деньжищ этих нет, и взять их ему негде, и еды от этого знания не прибавляется.

– Игнат-то где? Не видно твоего сына? – спрашивает Анна. Последний раз видела пацаненка, когда тот рассказывал о волчонке, бежавшем вслед за машиной, в которой, как она теперь понимает, увозили Савву.

– Под Бахчисараем батрачит. Отработает, зерном заплотют. Благо, мы с ним под ихнюю билизацу…

– Мобилизацию, – невольно поправляет Анна.

Семён кивает.

– Под ее самую, проклятущую, не подходим. Призывают к Деникину мужиков от восемнадцати до тридцати четырех лет. Усех в округе позабирали. Нас бог миловал, Игнатию еще не восемнадцать, а мне уж боле, тридцать пятый год миновал, да и хромый, какой с меня вояка!

«Тридцать пятый год миновал». Ей всегда казалось, что перед ней старый мужик.

Семён смотрит на ее повозку со старой клячей Маркизой.

– Оставьте лошадку, барышня Анна Львовна! Христом богом прошу! Пахать не на чем!

Оставить? А как она без Маркизы? Из имения не выехать. Других средств передвижения не осталось. Есть велосипед, но на нем разве что одной куда-то недалеко доехать, увезти на велосипеде много не увезешь.

Семён настойчив.

– Вам же, барышня, опосля уборошной зерна да овса запасу, да сена для Лушки. Да мучицы намолоть свезу. А без лошадки никак.

Расстаться с Маркизой – лишить себя последней возможности на передвижение. Но и кормить ни клячу, ни Лушку нечем, а у Семёна еще сено осталось, Маркизу прокормит, и им часть урожая осенью отдаст. И теперь за Маркизу продуктов обещает.

– Яиц два десятка. И муки чуток. Морквы, лука, картошки дам – в дальнем погребе осталося, не всё красные-белые-разноцветные разокрали! А по осени хлеб, да сало, да для Лушки корм.

– Как же я теперь с продуктами обратно?

– Отвезу! До самого именья доставлю! И тропинку покороче покажу, если пеши к нам в гору идти.

Делать нечего. Девочек и Лушку нужно кормить. Приходится договориться с Семёном. Сложить в заплечный мешок всё, во что Маркизу теперь оценили. Десяток яиц, да муки, несколько морковок и картошки чуток – цена бриллианта чистой воды, на который год назад была обменена Лушка в этой новой жизни.

Семён высаживает ее в поселке недалеко от имения, Анне в местной лавке ниток и соли купить нужно, и поворачивает обратно. Старая кляча Маркиза стоит не двигаясь, повернув голову на бывшую хозяйку.

Анна подходит к лошади, гладит по морде. Роется в мешке, в который сложила обмененные на Маркизу продукты, достает морковку, кладет на ладонь, подносит ближе к губам.

– Прости, Маркизушка, так надо!

Старая лошадь хрустит подвядшей за зиму морковкой, а Анна, сглотнув в горле ком, оборачивается и быстро уходит прочь.

В марте генерала Деникина на посту командующего сменяет барон Врангель. Что случилось в верхах, Анна не знает, но чувствует, что прежняя жесткая власть, заставившая Николая Константиниди застрелить Савву только для того, чтобы не быть застреленным самому, не удержалась. «Остается надеяться, что новая власть будет нормальной», – думает Анна. Но уже через неделю понимает, что одну диктатуру – коммунистов сменила другая диктатура – деникинская, а ее третья – врангелевская.

Новые власти определяют в их имение на постой всё новых и новых военных. Уже и дом прислуги, и дом для гостей полны. И большой дом плотно забит этими странными мужчинами, прошедшими к этому моменту несколько войн и выдавленными со своим войском на последний рубеж – на этот взбаламученный полуостров.

Соотношение сил на фронтах ей неизвестно, но вид всё новых и новых постояльцев подсказывает, что дела и врангелевской армии далеко не так хороши, как пишут в газетах. Офицеры, еще не произведенные в подпоручики недавние прапорщики, солдаты… Без нормального обмундирования, без боеприпасов. Без запасов продовольствия. «Накормить солдат Родины, чем можете, – ваш гражданский долг!» – диктуют им власти. А чем накормить толпу здоровенных мужчин, если девочек кормить нечем?

Загорелые, обветренные лица, истоптанные порыжевшие сапоги, выцветшие потертые рубахи. У многих верхних рубах нет, их заменяют шерстяные фуфайки. Вот один, в ситцевой пестрой рубахе с нашитыми полотняными погонами, в старых выцветших защитных штанах, в желтых английских ботинках. Рядом другой и вовсе без штанов, в вязаных кальсонах.

Весь этот год Анне так не хватает общения. Всё ее общество – девочки да нянька. Определенные на постой офицеры еще недавно были бы положительно хорошим обществом для одинокой дворянки, застрявшей с двумя дочерями в Крыму. Но теперь ей не хочется ни с кем говорить. И видеть не хочется никого.

В доме спертый запах табака, пота и чего-то непонятного, тяжелого и пугающего, что исходит от этих мужчин и мужиков.

Когда, кроме офицеров, с осени на постой ставят казаков, Анна с девочками окончательно запираются в бывшей малой гостиной матери, откуда есть отдельный выход в сад через веранду. Ходить мимо казаков, видеть их сапоги, чубы и шашки жутковато.

Порой постояльцы настоятельно зовут ее к столу. И приходится идти и вести девочек, чтобы хоть немного их подкормить. Сама Анна с постояльцами не ест, кусок в горло не лезет. Но приходится, сжавшись, сидеть за большим столом, смотреть, как на лиможском фарфоре саблями режут буряк, слушать непривычную грубую речь казачьих атаманов и ждать, пока девочки поедят.

– Есаула Елистрата Моргунова с хутора Калинов кажный знает!

Горделивый взор, усы, чуб, потертая фуражка, въевшийся в кожу запах фуража и лошадиного помета. Почему от нее самой никогда не пахло лошадью, сколько она не скакала и в Петербурге, и здесь, по горным тропам, сливаясь с лошадью в вольном полете?

Почему от нее не пахло? Всю грязную работу за нее делали конюхи, тот же Павел, с которым в детстве прыгала в воду с любимого обрыва и детей которого, Сашу и Шуру, она, как может, учит грамоте, арифметике и другим наукам. Павел делал за нее всю работу, ей доставалось только удовольствие, а она не задумывалась об этом никогда.

Лошадей реквизировали еще при первых красных. Всё, что осталось теперь от элитной конюшни, только запах, въевшийся в кожу этих казаков, многие из которых сами без лошадей.

Тихо уводит девочек, едва отбившись от настоятельного предложения «уважить» и выпить с ними. Из-за стены слышит пьяные рассказы есаула про пулеметчика, с телеги стрелявшего по всем без разбору, про павшую еще в Екатеринодаре верную лошадь Зорьку, про то, как «рубил налево и направо – лошадей и людей, дабы за Зореньку свою отомстить», про оставшихся на хуторе «жинку, старуху-мать и диток мал-мала меньше», которых он не видел два года и «не пойми когда увидит тяперя».

И жалко его. И страшно. И противно. То пьет, то плачет, то со своими казаками шашками машет, уже половину кустов и деревьев около главного входа порубили. Сказала однажды ему трезвому, что деревья ни в чем не виноваты. Строго так сказала. Как хозяйка. Про «хозяйство» и «свое добро» казак понял. Приутих. Но ненадолго.

Время идет, постояльцев становится только больше. Продукты у них заканчиваются. Как и терпение.

В один из дней, уже после заката, Анна слышит страшный рев Лушки. Едва накинув шаль и схватив керосиновую лампу, бежит в конюшню, куда со стороны дома для прислуги спешит и нянька.

Тусклый свет от лампы освещает часть бывшей конюшни, где живет Лушка, и… половину тощей коровы, которую Анна, по-прежнему, зовет телочкой… Половину Лушки, оседающей на пол. Вторая половина уже валяется рядом в крови, и только задняя нога разрубленной пополам коровы рефлекторно дергается, превращая всё и без того жуткое происходящее в совершенно адскую сцену. Люцифера только не хватает. Казачий есаул Елистрат Моргунов вместо него. Пьяный, с окровавленной шашкой, минутой ранее он разрубил пополам совершенно тощую Лушку, как в бою пополам рубил лошадей и людей.

Нянька заходится в крике.

– Ирод ты окаянный! Скотинка чем виноватая?! Чем тепереча диточек кормить?!

Анна опускает лампу и выходит из бывшей конюшни, не в силах вынести зрелища разрубленной Лушки. Лушки, которую осенью 1917-го видела трехдневным теленочком. Лушки, которую сама научилась доить. И боялась, что шкура ее пойдет на куртки для комиссаров.

Иначе вышло. Сама Лушка пошла на пропитание обезумевшим казакам.

На большой кухне главного дома, где прежде повара готовили изысканные блюда и которой с прошлой весны никто не пользуется – для их скудных припасов и керосинки хватает, теперь на этой кухне в широких медных тазах, в которых прежде варенье варили – абрикосовое, вишневое, сливовое – варят еще не успевшие остыть части Лушки.

Анна чувствует прилив тошноты. Едва успевает выйти из дома, и ее выворачивает прямо за растущим около входа кустом лавра.

Позже нянька, перекрестившись, приносит с кухни мясо, накормить девочек, и зовет Анну.

– Покушай, горлица моя. Мяса, поди, с позапрошлого году не видала.

Но Анна не может даже видеть, как едят девочки, которым, конечно же, не говорят, что это Лушка.

Анна идет к своему обрыву. Смотрит на море. Волна за волной с исполинской силой несут свою мощь на берег. Час за часом. День за днем. Год за годом. Век за веком.

Она стоит над своим обрывом, с которого прыгала в детстве, а после не рискнула ни разу – беременной так остро захотелось полета, хотелось броситься вниз, но внутри ее была Ирочка, и рисковать ребенком было нельзя, а после не решилась.

Она всегда точно знала, что можно, а что нельзя. Откуда? Из причитаний няньки, из наставлений гувернанток, из слов матери, от знакомых, от общества, от учителей? Откуда она всегда знала, что можно, а что нельзя? Прыгать со скалы с ребенком в животе – нельзя. А почему нельзя? Кто сказал, что нельзя? А может, и ребенок внутри вместе с ней испытал бы счастье полета? И прыгать в штормящее осеннее море нельзя. Ноги судорогой сведет. Волна об утес швырнет.

Нельзя и всё! Почему?

Кто ей теперь может запретить? Мать, которая так далеко, что Анна теперь не знает, где ее найти? Муж, который не приехал за ними? Общество, которого больше нет – остатки того общества, еще недавно благородные офицеры, служившие за честь, царя и отечество, теперь вместе с казаками дожирают на кухне Лушку.

Кто теперь имеет право сказать ей, что можно, а что нельзя?

Анна подходит к краю своего обрыва. И, на секунду оглянувшись на груду камней над могилой Антипа, раскидывает руки. И… летит вниз.

Ничьи

Анна. Крым. Ноябрь 1920 – январь 1921 года

Красные занимают Крым в ноябре.

Стоят беспримерные для этого времени года морозы. Привезенный некогда Саввой из Петрограда термометр показывает на улице минус 15 градусов.

Власть снова меняется. То ли шестой, то ли десятый раз за те три года, что прошли с осени 1917-го, когда они приехали в Крым, Анна со счета уже давно сбилась. Каждая последующая власть оказывается страшнее предыдущей. И что теперь? Еще страшнее? Куда еще?

Четвертый год она засыпает, не зная, какая власть начнет отдавать приказы с утра и какой флаг вывесят завтра на главном поселковом доме – трехцветный, красный, желто-голубой…

Врангелевцы уходят организованно. С начала ноября постояльцы начинают прощаться и уезжать – «на погрузку». Кто в Ялту, кто в Севастополь. Только тяжелый мужицкий дух давно не стиранных портков никак не выветривается из парадных залов.

Офицеры-постояльцы пугают ужасами красной власти, уговаривают плыть с ними вместе до Константинополя. Но плыть им с девочками некуда. И ждать нечего. Остается просто жить.

Красные входят как-то тихо. Или это ей только кажется. Шок восемнадцатого года не прошел, а загнан куда-то далеко вглубь себя. И каждый новый победный марш очередной новой власти уже не вызывает у Анны никаких эмоций. Кроме одной – ей с девочками и нянькой нужно выжить.

Прежде к этому добавлялось «…и дожить до…».

«…до того, как мать денег пришлет…»

«…до того, как уедем к нашим…»

«…до того, как вернутся “наши”…»

Теперь денег от матери ждать больше не приходится. Ехать некуда. А кто в этом водовороте «наши», кто «не наши», после убийства Саввы Николаем Константиниди она уже не понимает.

Не стало своих и чужих. Остались они одни. Ничьи. И нечего ждать. И некому их защитить.

Приказ № 1 Крымревкома от 16 ноября 1920 г.

1. Впредь до избрания рабочими и крестьянами Крыма Советов вся власть на территории Крыма принадлежит Крымскому революционному комитету, образованному в следующем составе: председатель тов. Бела Кун, зам. председателя тов. Гавен, члены: тт. Меметов, Идрисов, Лидэ, Давыдов.

2. Всем рабочим и служащим правительственных, общественных и частных учреждений и предприятий предписывается оставаться на своих местах и подчиняться всем распоряжениям революционной власти. Уклонение от выполнения сего распоряжения будет рассматриваться как саботаж и будет преследоваться по законам военно-революционного времени.

Подлинный подписали:

Предревкома Бела Кун. Управделами Яковлев.

Указ новой власти Анна читает на афишной тумбе, когда приходится на перекладных ехать в Ялту за обувью для девочек – выросли из всего, а обувь не платье, из своего не перешить. Приходится доставать из тайника кольцо с прозрачным желтым камнем и латинскими буквами ICE на внутренней стороне, которое вдовствующая императрица подарила матери – больше башмаки покупать не на что.

На въезде в город Анна не видит знакомого указателя «Ялта». На его месте воткнут щит с надписью «Красноармейск».

На набережной она встречает писателя Сатина, который два года назад здесь же, в Ялте, на вечере после выставки вслед за Максом Волошиным читал что-то свое, невразумительное.

– Не уехали? Не ожидал! – И без остановки: – Поздравляю, голубушка Анна Львовна! Вместо Ялты у нас – извольте радоваться! Красноармейск! – Хлопает руками по бокам, как курица крыльями. – И можете себе представить, чем они эдакое чудовищное переименование мотивируют? Тем, что, во-первых, «Ялта оказалась конечным пунктом наступления Красной армии в 1920 году на юг», и, во-вторых, «с названием Ялта связывалось представление о городе-курорте, являвшемся прежде центром разврата и разгула кутящей буржуазии». Как вам такое?

Анна пожимает плечами, не знает, что сказать.

Сатин, по его словам, выживает тем, что пишет рассказы для «Ялтинской правды», то есть, теперь «Красноармейской правды».

Писатель достает из кармана гранки.

– Но это только цветочки! Ягодки вот они. Будет опубликовано в завтрашнем номере «Красного Крыма», они в той же типографии печатаются, оттиск прихватил. Приказ Крымревкома за номером четыре: «1. Всем иностранно-подданным, находящимся на территории Крыма, приказывается в трехдневный срок явиться для регистрации. Лица, не зарегистрировавшиеся в указанный срок, будут рассматриваться как шпионы и преданы суду Ревтрибунала по всем строгостям военного времени. 2. Все лица, прибывшие на территорию Крыма после ухода Советской власти в июне 1919 года, обязаны явиться для регистрации в трехдневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как контрреволюционеры и предаваться суду Ревтрибунала по всем законам военного времени. 3. Все офицеры, чиновники военного времени, солдаты, работники в учреждениях добрармии обязаны явиться для регистрации в трехдневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени. Пред. Крымревкома Бела Кун. Управделами Яковлев». Поверьте мне, Анна Львовна! Отныне все перечисленные могут считать себя смертниками.

– Мы прибыли в Крым еще до их переворота, осенью семнадцатого. У нас с девочками нет иностранного подданства. Мы не офицеры. Нам ничего не должно угрожать. Не знаете, где детские башмаки теперь можно достать?

– Какие башмаки? Вы в учреждениях добармии работали?

– Нет. У нас в имении на постое офицеры и казаки стояли. Помимо моей воли. Корову нашу шашкой зарубили… Лушку…

– Анна Львовна, голубушка! Это еще хуже, чем учреждение.

– Что же делать? Идти регистрироваться?

– Ни в коем случае! Если солдатам и офицерам добровольческой армии постой давали, точно расстрел. Но если и сама пойдете – все тот же расстрел. Слышали, что в Багреевке ныне творится?! Массовые казни невинных! Не приведи Господь! Остается надеяться, что не донесут на вас, Анна Львовна. Но уж проверьте, кто про постой знает и донести может.

Про Багреевку она не знает, и изумить ее экзекуциями уже, кажется, невозможно. Чувства притупились. Будто она уже неживая. Ботинки для Ирочки волнуют ее теперь больше.

– Смотрите еще. – Писатель Сатин из другого кармана достает гранки полосы «Красноармейской правды». – Набрать успели, а в печать не вышла. Рассыпали полосу. «Представить к награде орденом Боевого Красного Знамени начальника Особого отдела Южного фронта Е.Г. Евдокимова, который во время разгрома армии ген. Врангеля в Крыму экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возможность появления в Крыму белых банд!» Командующий Южным фронтом М. Фрунзе».

– Почему не вышло из печати?

– Телефонограмма пришла из центра. Дошло до этого Фрунзе́, что такие награждения лучше по-тихому проводить. У каждого из «двенадцати тысяч белого элемента» родные остались. Есть кому мстить! – Писатель Сатин просто поток информации, которая из новых большевистских газет не просачивается. – Скажу вам больше, Анна Львовна! Из Симферополя представитель приезжал курировать прессу, якобы, свободную. Так подпивши после бани, рассказал, что Областком постановил ходатайствовать об отозвании из Крыма… барабанная дробь! Кого бы вы думали? Ульянова Дмитрия Ильича! Известно вам, кто это?

– Не имею чести знать.

– Ульянов Дмитрий Ильич – младший единокровный брат Ульянова Владимира Ильича. То есть Ленина. Нового Наполеона. И – какой пассаж! – что инкриминируется ближайшему родственнику вождя? «Непартийное поведение», попросту – злоупотребление спиртными напитками! Даже при их нынешнем дефиците. Нервишки не выдерживают от всего происходящего! И да, ходатайство было удовлетворено. Вернули брата вождя в столицу! Это террор, голубушка! Красный террор.

– А до этого какого цвета террор был?

– Вы оправдываете красных?

– Никого я не оправдываю больше. Савву расстреляли за то, что его заставляли рисовать плакаты для красных. Меня расстреляют за то, что ко мне в дом помимо моей воли набивались толпы белых. В чем разница?

Одна надежда, что никто не донесет. Прежней прислуги почти не осталось – от голода все в города или в деревни к родне подались. Нянька не выдаст. Саша и Шура и их мать не должны.

Саша и Шура отца дождались. Павел пришел уже в декабре. Со шрамом на лице. Но председателем местного поселкового Совета снова не стал. «Забрали на повышение». Возглавил Совет в Алупке, но живет с семьей всё в том же их домике для прислуги. Разве что еще одну комнату расстрелянной Маруси для большой семьи забрали.

– Где башмаки для девочек теперь купить можно, не знаете?

Писатель Сатин смотрит на нее столь изумленно, будто статуя заговорила.

– Анна Львовна! Вы и… башмаки!

– Так знаете?

Мнется писатель.

– Знать-то, быть может, и знаю. Только валюта нынче ненадежная. За бумажные деньги и не продаст никто.

Анна молча достает из кармана кольцо вдовствующей императрицы. И, судя по блеску в глазах писателя Сатина, понимает, что на башмаки для Ирочки и для Олюшки хватит.

Порой, после нескончаемого дневного ужаса…

…с бесконечными изматывающими каждодневными попытками достать немного еды для девочек и хоть что-то для себя и няньки Никитичны;

…с постоянно врывающимися в дом реквизирующими, национализирующими, отнимающими всё и вся властями всех мастей;

…с хохочущими комиссаршами в куртках бычьей кожи, в пылающих косынках;

…с комиссарами со столь же пылающей похотью во взгляде на этих комиссарш – благо, не на нее саму, хотя на нее теперь без страха и взглянуть было невозможно – обветренная кожа, мозоли на ладонях, морщины, мешки под глазами – старуха;

…с диким страхом за девочек;

…с постоянным запретом на память, чтобы выжить, надо забыть!

Забыть тонкие чулки, холодное шампанское, вечера в опере, восхищенные взгляды мужчин, горячую ванну, теплое молоко перед сном… И всё и вся…

Теперь, закрывая глаза после всего этого каждодневного ужаса, прижимая к себе руками два трудно различимых под всевозможными кофтами, платками и одеялами тельца дочек, на несколько минут между сном и явью Анна позволяет отпустить душу в полет. И только в эти несколько кратких минут душа позволяет себе ощутить всю легкость бестелесья. Только прежде ее душа летала к счастью. Теперь к избавлению от мук. Прежде в предночных мечтах она думала о любви, о поэтической славе. Теперь уверенно и упрямо душа стремится в единственный доступный для нее рай – рай безболья. В этих – не мечтах, а попытках на несколько минут вырваться из тела, жизнь в котором сложилась так трудно, Анна раз за разом видит одно и то же – ощущение внеземной окрыляющей легкости в миг, когда душа отлетает от тела.

В тех полуснах она взбирается куда-то высоко – на нависшую над морем, над миром свою скалу, распахивает руки как крылья и летит. Как летела со своего обрыва в детстве. Как летела в тот вечер, когда есаул Елистрат Моргунов зарубил их Лушку.

И длит миг избавления от боли – длит, длит, длит, сколько может. Зная, что за этой гранью измучившей ее боли больше нет. Холодящий свист ветра, обвивающего падающее тело – удар, и всё. И боль, дикая, дичайшая непереносимая боль, как избавление от той каждодневной боли, сил которую терпеть больше нет.

Она знает, что может перенести любую боль, если та не бесконечна.

Она не знает, как долго переносить ту боль, которая в ней теперь.

Как, едва прожив сегодня, вставать и начинать всё сначала завтра, она не знает.

Не знает, как не сойти с ума.

Она, Анна. Ей двадцать девять. И она не знает, зачем ей жить дальше. Зачем? Ради девочек? А им эта жизнь зачем?

Мечты эти о переходе в мир, где больше нет боли, ночь от ночи становятся всё явственнее. Это радует – малейшее, но всё же облегчение. И пугает – что, если душа, которой в том, ином, мире становится так легко, не захочет вернуться в тело, в котором ей так плохо?! Что, если душа, перейдя порог реальности, не захочет вернуться в это, лежащее на кровати в нетопленном доме, закутанное и замотанное во всё, во что только можно замотаться, заледеневшее и почти лишенное желаний и жизни тело? И что тогда? Ее девочки умрут с голода, как умирают здешние дети? Или их отправят в приют, хотя какие нынче приюты?

Или они научатся воровать, и звериная жажда жить, которая есть в любом маленьком тельце, заставит их принять волчьи законы стаи. И стать волчицами.

И ее девочки станут такими же, как эти спелые комиссарши, легко наводящие дуло в лоб тем, кто против стаи, а ее душа будет корчиться в судорогах, проклиная себя за то, что привела новых волчиц в мир, где они слились с иными волками… Хотя думать так значило бы обижать память Антипки.

Разве тех, кого она непроизвольно сравнила с волками, могут быть спасителями? Разве они могут спасать? Или могут?

В один из вечеров раздается стук во входную дверь – сами они давно уже ходят через дверь в сад из малой гостиной матери. Страшный стук. Ирочка спит. Оля с Сашей и Шурой «Робинзона Крузо» читают.

Анна берет ружье, идет к главному входу.

Но пороге есаул Елистрат Моргунов и еще два незнакомых казака – один с чуть рыжеватым чубом, второй, как у есаула, с иссиня-черным. Только у Моргунова в черни проседь теперь проглядывает.

– Не уплыли мы. Неча казаку на чужбине делать!

Шашка на боку поблескивает в лунном свете.

Оля с Сашей и Шурой выглядывают из гостиной. Анне страшно. Что как казаки рубить без разбору начнут? Разрубленная Лушка стоит перед глазами.

Но делать нечего, пускает, определив непрошеных гостей в дальние комнаты и попросив Олюшку проводить своих друзей.

Незнакомые казаки молока просят «замесить на вечерю тюрю». Но есаул их обрывает:

– Цыц! Без молока повечеряете. Не баре!

Глаза черные, смоль. На нее чуть глаза поднимет и виновато отводит.

– Ты, ваше благородие, зла на меня не держи. Грех на мне, да. Порешил неразумно твою скотинку. Каюсь. Пьяный был. И злой. Потому как думал, родную станицу не увижу боле. А как казаку без станицы? Без землицы своей как? Нельзя казаку на чужбину. Никак нельзя!

– Как же вы… Дальше как? – неожиданно для самой себя спрашивает Анна, вот уж не думала с казаками в задушевные разговоры вступать.

– Устали бежать. Даже от Врангеля писали: кому опасность не угрожает, неча на чужую сторону плыть. Листовки в Севастополе дали. От красных. За добровольную повинность – прощение. Домой пробираться будем. Дойдем! Озимые не посеяли, так яровые посеем.

Анна не знает, что такое «озимые», что такое «яровые». Смутно из разговоров матери с управляющим припоминает, что озимые осенью сеют, и если зиму переживут, то весной ранние всходы дают.

– Тольки бы родичи были живы!

Есаул водки в этот раз не пьет. Нет водки. Но слезы в глазах, как от водки.

– Я, благородие ваше, с четырнадцатого году столько родни схоронил, жуть берет. И не я хоронил. На войне был. Не всем могилкам поклониться довелось. – Чуб свой казачий пятерней зачесывает и, будто ненароком, непрошеную слезу смахивает. – Сын Егорий двухлеточка от заразы какой помер. После брата Михаила на германском фронте жизни лишили – газами травили, не знаю, что за газы такие, но хлопцы гутарили, что вся кожа с Михайла мово сошла. Трое деток да жинка остались. На моей совести. Мне их на ноги ставить. Вдовую его бабу с тремя дитями кто теперя возьмёть! Мужиков с войны воротилось не густо, а невест новых без обузы навыростало.

Анна молчит. Ничего не говорит. Но и не уходит. Казалось бы, зачем ей еще и чужие беды незнакомого казака, к тому же зарубившего их Лушку. Но молчит, слушает.

– Мать моя Матрёна Петровна в шешнадцатом померла от горячки. И дочка Зинаида с нею вместе. Племенника старшо́го Петьку в восемнадцатом зарубили. Свои же казаки зарубили, только красные. Отец Иван Мефодьич отчего в девятнадцатом помер, одному богу ведомо. Кумекаю, что с голодухи помёр, внукам последний кусок отдавал. Мужиков на базу́ не осталося. Жинка моя Мария, да сноха, братья вдовая Ирина, да племенник, какой теперяче за старшо́го, Жорка, двенадцати годков… Чего-та они наробить сподобны на столько едоков! Окромя их ищо пять ртов мал мала меньше – сынок Ванька, дочка Дашка, сестра на выдании Наталья, да племенники Марья да Данька.

«Двенадцати годков». Как Олюшка. «Теперяче за старшо́го»…

Конь боевой с походным вьюком

У церкви ржет, кого-то ждет…

Есаул Моргунов Елистрат затягивает свою казачью песню. Анне непонятную и незнакомую, только отчего-то такая тоска на сердце от этого чуть хриплого голоса, и от обреченной заунывности, и от этих слов.

В ограде бабка с внуком плачет.

Молодка возле слезы льет.

– У нас на Дону, багородь ваше, так казака на войну провожают, – оторвавшись от песни, объясняет ей Елистрат, пока два других ему вторят:

В а-а-аграде баааабка с внуком плаааачет.

Мааалодка возле слезы льет…

– Так и меня в четырнадцатом провожали. Все так и было́. – И продолжает:

А из дверей святаго храма

Казак в доспехах боевых.

Идет к коню сваму он прямо,

Идет в кругу своих родных…

Анна, даром, что никогда на Дону не была, так и видит эту картину – умершая «в шешнадцатом» мать Елистрата Матрёна Петровна с сыном его Ванькой, жена, тогда еще «молодка» Мария. И все, кто есть, и все, кого уже нет на свете, встают перед глазами в этой затягивающей, выворачивающей душу наизнанку казачьей песне.

Жена коня мужу подводит,

Пляменник пику подает.

И говорит отец: «Послушай

Моих речей, сын, наперед!

Два казака последние две строки снова вторят.

– Отец наш, Иван Мефодьич, царство ему небесное, так меня и провожал, так и наказ давал! – снова поясняет Елистрат и подхватывает песню дальше:

Дарю коня табе лихого!

Он добровик был у меня!

Он твоего отца седого

Носил в огонь и из огня…

«Он твае-е-го оотца седогооо…» – снова тянут казаки, а Анна думает о своем коне Агате, о других чистопородных лошадях их крымской конюшни, реквизированных еще при первых красных. Где теперь тот Агат? Жив ли? Под кем скакал или скачет? Куда его гонят жестокие силы войны? Или пал в бою от казачьей шашки и ничего от него не осталось…

А ночью стук в двери еще страшнее.

Анна открывает дверь. Павел, отец Саши и Шуры, их бывший конюх, объезжавший ее Агата, на пороге с несколькими красноармейцами.

– Анна Львовна! Вам и дочкам ничего не угрожает! Мы знаем, что к вам ворвались вооруженные белогвардейцы.

– Они не ворвались, Павел! Они сказали, не хотят воевать. Хотят домой к семьям… Им за добровольный переход на вашу сторону жизнь обещали.

– За добровольный! Но сдаться они не сдались. Прячутся, недобитки белогвардейские! Везде прячутся. Приходится проводить изъятие служивших во врангелевских войсках элементов. – Маузер у Павла наготове. – Где они?

Анна молчит.

– Не хотите же вы пойти за укрывательство? Теперь не рабоче-крестьянское происхождение уже вызывает вопросы, а уж укрывательство… – Не договаривает, отодвигает ее в сторону, пропускает приехавших с ним красноармейцев вперед. – Вам лучше девочек спрятать. Мало ли.

Из дальних комнат, куда она есаула с казаками поселила, уже несутся грохот и пальба. Анна едва успевает кинуться в свою малую гостиную, закрыть дверь и прижать к себе разбуженных стрельбой Олю и Ирочку, пытаясь закрыть их собой.

Пальба. Крики. И вдруг резко, пронзительно – тишина. Напряженная тишина, когда ни облегченно выдохнуть, ни из двери высунуться.

– Закрывайте дверь, Анна Львовна! – кричит отец Саши и Шуры, когда она, набравшись решимости, выглядывает из-за двери.

Красноармейцы уходят, уводя с собой казака с рыжеватым чубом. А два других где? Где есаул Моргунов Елистрат? Дождется ли его сынок Ванька отца?

Павел поворачивается, подходит к ней ближе, говорит почти шепотом:

– Вы уж осторожнее! Не то и я помочь ничем не смогу! Теперь не только врангелевцы, но и буржуазные элементы идут под зачистку. А в округе, сами знаете, каждый второй коммунист на вас, дворян, работал. И все теперь за своих бывших хозяев просят, могут и не прислушаться. – Он разводит руками. – Областкомом указано на недопустимость массовых ходатайств коммунистов в отношении буржуазии. Предложено партийным бюро ни в коем случае не давать своей санкции подобным ходатайствам, а наоборот, оказать помощь Особым отделам в их работе по окончательному искоренению контрреволюции. – И совсем уже на ухо, усы ухо щекочут: – Экспроприация имений полным ходом идет.

– Сдала нас, паскуда! – Хриплый голос казака с рыжеватым чубом.

Такая ненависть в этом крике! Такая ненависть, аж страшно. Будто она, Анна, виновата в том, что пятеро ртов мал мала меньше сиротами останутся…

– Анна Львовна не сдавала! – справедливости ради осаждает рыжеватого казака Павел. – Сами вы себя сдали! Вооруженным сопротивлением Советской власти.

– Все вы паскуды! Без разбору! – кричит казак, и Анна закрывает тяжелую входную дверь, не зная, как унять дрожь.

Не она донесла. Она же знает, что не она. Но жутко от такой ненависти. Жутко. Саша и Шура, так и не дочитав с Олей «Робинзона Крузо», вернувшись домой, рассказали отцу о казаках в господском доме. И вольно или невольно оставили сиротами таких же детей, как они сами.

Павел из-за двери кричит:

– Трупы утром убрать приедут! Теперь, простите, не до того.

«Трупы утром». Увозят живым одного, Анна сквозь занавеску видит всё то же материнское авто, снова служащее новой власти, только за рулем уже не Никодим. Накануне вечером к ней в дом пришли трое. «Трупы»… Двое других мертвы. Лежат в дальней зале нижнего этажа. И зарубивший Лушку, не уплывший на чужбину есаул Елистрат Моргунов там лежит. Мертвый.

Анна знает, что не нужно ей туда идти, на смерть смотреть, а отчего-то идет. Внутренне содрогаясь, что в момент, когда зарубил Елистрат Моргунов их Лушку, она зла ему пожелала.

Казак лежит мертвый. Незакрытые глаза в лунном свете блестят. Черные, иссиня-черные глаза. И иссиня-черный чуб с проседью.

А дома на хуторе Калинов выбившаяся из сил «жинка Мария», «вдовая брата Ирина», «пять ртов мал мала меньше» и «племенник» возраста ее Олюшки за «старшо́го мужика». Может, не враг он, Елистрат Моргунов с хутора Калинов, а несчастный человек, которого жизнь загнала в эту ловушку. Как Савву. Как и ее. Ее саму в любой момент могут арестовать. Снова Советская власть. В любой момент вернется тот бритоголовый комиссар, который видел, как она пьяного матроса застрелила, и уже ее девочки останутся совсем одни.

Анна подходит к лежащему на полу есаулу Моргунову Елистрату, наклоняется ниже, крестит. И закрывает мертвому казаку глаза. Страшно.

Но бояться некогда. Не зря Павел про экспроприацию на ухо шептал. Анна просыпается засветло. Готовится.

В детстве сделала себе тайник на той своей скале с обрывом, где теперь похоронены Антипка и память о Савве. В доме тайники делать бесполезно. Мать перед отъездом что-то прятала, Анна тогда не вникала, что именно. «Вторые» красные всё разворотили, стены простучали, чердаки и подвалы проверили – всё, что могли, унесли.

Ее детский тайник среди камней под выступом острой скалы у обрыва могут и не найти.

Анна складывает всё, что может поместиться в жестяную коробку от подаренной некогда Олюшке детской железной дороги.

Все два года после их первого «неотъезда» она думала о том, что в ее жизни пропало – люди, ценности, Маша, муж, мать, глупая Марфуша, Савва, Антип Второй, Николай, которого после убийства Саввы и Антипки она не может считать человеком, есаул Моргунов Елистрат, корова Лушка, дом на Большой Морской, материнские поместья, поэтические вечера, визиты, приемы, синематограф, балет, драгоценности, тонкое белье и чулки, духи, платья, авто и экипажи… И так до бесконечности.

Теперь, складывая в эту небольшую жестяную коробку то немногое, что у нее осталось, мысленно проговаривает, благодаря за всё, что у нее есть!

Оля, Иришка, нянька Никитична, Павел, который не сдает своей власти бывшую «барышню», а шепотом о предстоящей экспроприации предупреждает, где-то там в Верхнем селенье Семён со старой лошадью Маркизой, чьими трудами они с девочками еще не умерли с голоду, это имение – кусок земли, пусть уже не княгини Истоминой и не ее, Анны, законное наследство, но кусок земли и моря, который она при любых режимах любит до боли в груди и не может не любить…

И эта коробка, которую, бог даст, эта скала сохранить поможет.

Складывает всё, что может поместиться.

Несколько оставшихся материнских недорогих украшений, немного серебра, несколько фото – она маленькая здесь на этой самой «своей скале» в Крыму, приезжал местный ялтинский фотограф Средин, снимал мать, ее гостей и маленькую еще Анну; она в Петербурге на вечере поэтов; их с мужем венчание; новорожденная Олюшка; Оля и Маша; последнее их фото того же ялтинского фотографа, приглашенного матерью на крещение Иринушки, на снимке вся семья – мать держит за руку Олю, муж поднял Машеньку и она, Анна, с только что крещенной Ирочкой на фоне Успенского храма под Чуфут-Кале… Это всё, что осталось от их семейной памяти.

И Саввушкины рисунки с витиеватой подписью SavVa. Те самые, которые Савва учил Анну смотреть на свет, чтобы видеть главное. Те, которые вместе подбирали на пустой ялтинской пристани. И те, которые он успел нарисовать за полгода, что ему оставались, на взятых в алупкинском Ревсовете листах дешевой бумаги…

Тогда Анне рисунки Саввы казались непонятными, неправильными. Кто же так рисует? Разве что этот непутевый племянник мужа, которому художником никогда не стать.

Теперь, поднеся почти прозрачные листы бумаги на просвет заходящего над морем солнца, Анна не может взгляд оторвать. Завораживающая красота. И сила. И мощь проступают с этих листов.

Волна накрывает старый город, старую жизнь, сметая их с лица земли, но на самой верхней точке волны как в волшебном зерне зарождается новая жизнь и новый город, поразительно похожий на Петроград ее мечты.

Волк в прыжке вонзается в горло зверя, только зверь этот отчего-то в матросской тельняшке.

Ветер разметает листья деревьев, листы бумаги, маленьких девочек, и женские руки силятся поймать, уловить, собрать всё разлетающееся воедино. И это руки ее, Анны. На пальце кольцо с желтым прозрачным камнем, царский подарок, которое она до последнего времени носила, пока в переименованной в Красноармейск Ялте ни отдала писателю Сатину за две пары башмаков.

Савва! Бедный мой мальчик, прыгнувший ради них с девочками за борт спокойной жизни! Прости, что тебя не понимала… Ты настоящий художник. Ты мог бы стать великим художником, если бы остался жив…

Закрывает жестяную коробку. Зовет Олюшку. Иринку пока брать с собой не рискует, трехлетняя девочка может проговориться.

– Если со мной что… – Начинает фразу и осекается, незачем так дочку пугать. – Чтобы ты знала, где всё. Ирочке потом расскажешь… – Подумав, добавляет: – И Маше. – Про среднюю дочку едва вспомнила. Будто не верит, что Маша когда-нибудь вернется на этот крымский обрыв.

– А ты сама?! – испуганно смотрит на маму Оля.

– И я сама. Но вдруг забуду, так чтобы и ты. Вместе.

Прячет коробку в тайник под скалой. Вместе с Олей закладывают камнями – ни со скалы, ни с моря не заметить. Крошечный острый выступ в скале нужно точно знать, куда наступить, какой камень откуда вынуть, чтобы самому со скалы не сорваться и тайник открыть.

Раньше про него знала только она одна. Теперь знают двое – Анна и дочка. Пусть лежит их память в коробке под скалой с могилой Антипа Второго. Антип остается хранителем последнего, что у них осталось

– Почему мы всё прячем? – спрашивает девочка, когда они идут обратно к дому.

– Кто знает, где мы будем завтра! – пожимает плечами Анна. – Нужные вещи придется в домик для прислуги перенести, чтобы без всего не остаться.

– А дальше? – Оля подняла глаза, смотрит на нее.

Если бы она знала, что ответить.

Если бы она только знала, что дальше.

Муж, Маша и мать не пишут. Как их найти, не ведомо. Как вернуться в Петроград, где хотя бы есть гимназии для девочек и их дом на Большой Морской? Никак. Ни денег, на которые можно уехать, ни разрешения на проезд – с недавнего времени в Крыму введен запрет на свободное передвижение, а помочь с разрешением на выезд в Петроград бывшей княгине с дочерями не может никто, даже отец Саши и Шуры Павел не станет так рисковать.

В начале зимы красные в какой уж раз «реквизируют излишки» – едва Анна с нянькой успевают спрятать в подвале пустующей конюшни что оставалось от последнего проданного еще при врангелевцах камня. На том и тянут до последнего. Подходит время Семёну из Верхнего села привезти им оставшуюся часть их доли за оставленную у него Маркизу, а Семёна всё нет.

Нянька утешает:

– Придет весна, разведем огород.

– Какой огород здесь, на побережье, на скалах! – Анна машет рукой. – Все плодородные земли вверху за перевалом. Но и там еще прошлой весной сеять нечего было, что теперь будет и представить страшно. Почему Семён всё не едет? Знает же, что мне до него доехать не на чем, разве что пешком в гору идти или на велосипеде, не понятно, что лучше.

Проходит еще несколько недель. Семён с их долей продуктов так не появляется. Провизии нет совсем. Приходится Анне идти пешком в гору. Идти, уговаривая себя, что это только вверх тяжело, а оттуда Семён запряжет Маркизу и довезет до дому ее и провизию. Нужно только дойти. Только дойти. Дойти только. Сколько часов идти, кто ж его знает…

Как назло, идет столь не частый в Крыму снег. Велосипед, с тех пор как оставила в селе старую клячу Маркизу, стал для нее основным средством передвижения, но в такую погоду велосипед бесполезен.

Снег падает и тает, превращая дорогу в жидкую кашу, которую Анна месит своими прохудившимися ботинками тонкой кожи, купленными когда-то в самом модном магазине на Невском.

Идет. Вверх до церкви Вознесения Христова. Потом до Байдарских ворот. После тропами – Семён в прошлый раз показал ей путь короче, чем по петляющей проезжей дороге.

Идет. По бокам в разные стороны разбегаются дорожки до других селений – Кизиловое, Орлиное, Павловка, Подгорное, Тыловое – бывшие материнские владения.

Идет и думает, как не ценила всё, что делала в своих имениях мать. Как управляла. Как вникала во всё. Даже в тот раз в октябре семнадцатого, когда по дороге со станции остановились в Верхнем, Анна не обращала внимание, что обсуждает с мужиками мать, как всё знает про посев, уборку и агротехнологии, как помнит все доходы-расходы, как называет каждого из крестьян и даже их детей по именам. Не богатая и праздная барская жизнь, а сложная работа по управлению хозяйством, чтобы жило, множилось и расцветало.

Теперь только Анна начинает понимать, какую мать чувствовала ответственность: нужно было содержать, и хорошо содержать, их всех. На мужа в этом смысле надежды было мало. Род Данилиных из обедневших дворян, денег от родителей у Дмитрия Дмитриевича не осталось, академическое жалованье мужа было приличным, но лишь для семьи профессора, но не для мужа дочери и отца внучек княгини Истоминой, которые с детства не задавались вопросами ни о еде, ни о деньгах на наряды, ни о том, кто и чем топит их дом.

Теперь все эти вопросы адресованы ей.

Никогда не думала, как много работала над управлением своим хозяйством мать. И как пахали мужики. Чтобы у нее и ее девочек всё было.

Почему не думала никогда?

Снег мокрый в лицо. Дрожь. Ухнет птица – душа в пятки. Что ж он, Семён, счет дням потерял! Прежде никогда так их долю не задерживал.

Идет, замерзла. Уговаривает себя, сейчас дойдет и у Семёна в доме отогреется. Жена его Настёна даст горячего чаю, а то и на печи погреться предложит. Прежде она, княжна, барышня, от печки всегда отказывалась, теперь готова согласиться и на печь. Прохудившиеся ботинки и мокрые чулки снять, просушить и ноги согреть.

Выходит к Верхнему почти затемно. И не понимает, где она?! Где село? Сожженные дома. Пустые амбары. Никого.

Дом Семёна, наполовину сгоревший. И пустой. Выстуженный и пустой. Двери хлева, где прежде рядом с единственной коровой стояла ее старая лошадь Маркиза, нараспашку. Ветер гоняет их туда-сюда. Анна входит, нащупав в кармане спички и свечку, которую на всякий случай положила себе в карман. В хлеву темно. Замерзшими руками пытается зажечь отсыревшие в промокшем пальто спички. Не получается. Спотыкается обо что-то громоздкое на полу, едва удерживается на ногах, снова пытается зажечь спички и свечку. Наконец получается, свеча разгорается тусклым светом, и Анна может разглядеть, обо что споткнулась.

Труп лошади… Маркизы… Почти один скелет от нее остался. Анна водит свечкой с разных сторон. Кожа обтянула ребра, кроме ребер ничего не осталось. Лошадь сдохла от голода.

Анна садится на оставшуюся в хлеву солому и плачет.

Плачет над старой клячей Маркизой. Над своей жизнью плачет. Над безнадежностью. Нет Маркизы. Не на чем Семёну ее домой отвезти. И Семёна нет. Где его в выжженной пустой деревне искать? Нет Семёна. Значит, продукты ей никто не отдаст. Нет продуктов. Не на что больше рассчитывать.

И людей нет. И села нет.

Только слезы есть. Душащие ее слезы. Над останками Маркизы рыдает в голос, как не рыдала даже над Антипкой, сдерживаясь при девочках. Рыдает. Кричит на всё пустое, вытоптанное, умерщвленное село:

– Господи! За что?! За что нам все это, Господи?! Прости и помилуй, Господи! За что? – Криком кричит. Криком. Гулким эхом, разносящимся над оставшимися остовами домов.

В дверь заглядывает старуха. Беззубая. Седая.

– До Семёна, барышня, изволите?

Анна только судорожно кивает, не в силах успокоиться. Вошедшую в слабом свете свечи видно плохо, она старуху не знает. Никогда прежде не видела.

– Семёна ишо прошлые порешили, – беззубым ртом шепчет старуха и едва выговаривает: – Враглеры…

– Врангелевцы? – догадывается Анна.

– Хто их разбереть. – Старуха тянет к ней руку. – Пишлыть отсель. Неча, барышня, на студёном сидеть. Околеете. – Берет за руку, ведет за собой.

Ветер, снова хлопнувший дверью хлева, задувает свечу. Старуха за руку ведет ее в темноте. Куда ведет?

– Прошлые влястя порешили. С осени. Аккурат ко второму покосу. За пособничество. Семёна и ишо мужиков. Донесли, что красным в тот ихний приход хлеб отдавал. А как не отдать-та! Порешили бы красные! Донес на всех бывшай староста сельский Панкрат. Матери вашей немчура коего старостой поставил.

Старуха знает ее мать и «немчуру», управляющего Франца Карловича. И ее знает. Только Анна старуху не помнит.

– Панкрат, ирод, донес. Всех мужиков в поле постреляли. Дома пострелянных подожгли – едва убегнуть, кто в домах тех был, успели. Припасы, какие враглеры не растащили, Панкрат себе забрал. Так опосля его красные порешили. Что Панкрат со всех дворов в свой амбар свез, всё забрали. Ничо не оставили. Неча сеять было. Да и некому. Не сеялись с осеня. И весной неча сеять будет. – Старуха заводит в небольшой то ли дом, то ли сарай на окраине пустого села. – Людев мало живых. Кто при силе, на работы подались. А мы туточки доживать осталися.

В доме-сарае чуть теплее, чем во дворе. Чуть, но теплее. И светлее.

– Вы, барышня, мокрое скидайте. Обсохните. Не ровен час, захвораете в мокром.

Из сундука старуха достает пуховый платок, холщовую рубаху, ситцевую юбку на резинке и кофту в синий горошек – осенью семнадцатого дочка Семёна Маруська в таких юбке и кофте была.

– Сымайте, в сухое кутайтесь. Сушняка по округе малёк сбирала, подкину в печушку, потеплет.

Старуха подходит ближе к печке, и в свете огня Анна замечает у нее на шее дешевые красные бусы. Какие были на семёновой жене Настёне, когда-то осенью семнадцатого она им каравай подносила. Коса пшеничная тяжелая, вокруг головы закручена, аж из-под платка выбивается. Разгоряченная на осеннем солнце женщина пот со лба рукавом утирает, хозяевам кланяется. Груди налитые, больше, чем у беременной Анны. Про таких говорят: «кровь с молоком».

Настёна в таких точно бусах была. У всех сельских баб бусы похожие? Или Настёна седой старухе свои бусы отдала? Или это мать ее? Или бабка… А сама Настёна где?

– Чуть теплецо разойдется. Жара с хворосту-та не будет, но хучь чуток.

Всматривается Анна в старуху. И понимает, не мать она Настёны. И не бабка.

– Настёна… Это вы?!

Старуха кивает.

– Хто ж ищо.

Сама Настёна!

Молодая, пышущая здоровьем и силой женщина три года назад. Беззубая седая старуха теперь.

Это ее мужа Семёна убили врангелевцы за то, что не мог перечить красным, экспроприировавшим хлеб. Это ее сыну Игнату Савва объяснял, как работать на «механизме». Это Игнат видел, как по дороге на Севастополь Антипка бежал за авто, которое увозило Савву.

– А дети… ваши… Ваши дети где?

– Погодки Ляксей да Ольга ищо в те красные от заразы какой помёрли. Маруську сестра Валька давно в Севастополю на фабрику забрала, всё кусок хлеба. А как отца порешили, так и Игнатий с пацанвой на завод в Севастополь подалися. Там карточку продуктовую дают.

– Он же ребенок совсем! – охает Анна.

– Какой такой теперь ребенок. Двенадцати годков. Працувать боле некому.

Двенадцать лет. Ее Олюшке двенадцать.

Как про долг Семёна теперь спросить? Сама же видит, село разорено. Настёна одна в чужом сарайчике перебивается. Но дома голодные девочки и нянька. Не может она не спросить.

– Совсем ничего из запасов не осталось?

– Какие запасы, барышня? Откель?

Анна вдруг думает, плохо это, что Настёна ее признала. И «барышней» назвала. Опасно. Донесет. А не она сама, так очередной «староста» донесет, что дочка бывшей хозяйки наведывалась. Нельзя ей теперь ходить в материнские села.

Снимает с печурки так и не просохшее пальто.

– Куда на ночь-та? Банды по округе.

– Белые? – спрашивает Анна. Еще в Ялте писатель Сатин говорил, что белогвардейцы частично ушли в горы.

– Хтош их пойметь. – Настёна рукой машет. – Всех цветов были, что могли обчистить, обчистили. Брать боле неча, а всё одно приходют. Ты, барышня, околь печурки на сундук ложись. Рассвететь, и пойдешь. Береженого бог, он бережеть.

Анна ложится на тюфяк, брошенный Настёной на деревянный сундук. Спать не спится. Жестко. Неудобно. Холодно до дрожи. И страшно. За себя. За девочек. За жизнь.

– Настёна, а вам лет сколько? – тихо спрашивает Анна. Не услышит старуха, значит, не надо такие вопросы задавать.

Но старуха отвечает:

– Так, поди, уже три десятка было. Доку́ментов не осталося, погорело всё. Но матерь сказывала, девяностого году я рождения. Почитай, тридцать на тот Яблочный Спас и сровнялось.

Тридцать! Старухе тридцать лет! Как ей, Анне.

Война это сделала или всегда так было, что крестьянки в тридцать лет становились старухами, только она в своем другом мире об этом не знала?

Дремать Анна начинает только под утро. Но вскоре просыпается от холода и затекших ног. Печурка за ночь остыла, пар идет изо рта. И спать на тюфяке она не привыкла, не чует ног. Едва-едва их разминает, морщась от боли – будто тысячи иголок впиваются в затекшие ступни. Тихо натягивает свое пальто и юбку, оставляя ситцевые в синий горошек возле печурки. Ботинки ее так и не просохли, но выбирать не приходится. Хочет тихо выскользнуть за порог сарая, но рассохшаяся дверь на проржавевших петлях успевает скрипнуть.

– Постой!

Анна пугается Настёниного голоса. Донесет? Прикрывает за собой дверь. Скорее бы теперь выбраться из мертвого села.

– Стой! – Грозный голос Настены летит ей вслед. – Барышня, стой! Дитятки у тебе?

Анна замирает. Оборачивается. Рассохшаяся дверь сама собой распахивается. Едва накинувшая старую полушальку Настасья на пороге.

– Дочки, – едва слышно отвечает Анна. – Три. Две… Одна с матерью и мужем. Потерялись мы. Две со мной.

– Постой.

Старуха лезет, достает небольшой холщовый мешочек, из сундука достает другой такой же, поменьше, пустой. Отсыпает крупы.

– Что мне теперь одной, а диточки исть хочут. Кобыла твойная нас всех туточки год, почитай, кормила. Кабы не она, не собрать бы урожай и зиму не прожить.

«А что толку, что прожить, если всех убили, всё сожгли и весной сеять нечего», – думает Анна, глядя, как Настёна отсыпает ей почти считанные крупинки. Нечего и некому больше сеять на их землях. Материнская земля не может их кормить.

И надо бы спросить, хватит ли оставшейся крупы Настёне самой. Но сил нет. Старуха не сказала, что это у нее последнее, и у Анны нет сил спрашивать. Сунуть за пазуху почти невесомый мешочек – а она еще волновалась, как все положенные им продукты до имения довезет! – и скорее выйти за двери.

Еды больше нет. И не будет.

Описи ценностей

Анна. Крым. Январь – март 1921 года

Постановление об организации Чрезвычайной комиссии по переселению рабочих в дома буржуазии Анна читает на доске приказов и распоряжений местного Совета в поселке.

Рядом на листовке: «…Заколотим наглухо гроб уже издыхающей, корчащейся в судорогах буржуазии».

Так два прочитанных текста сливаются в ее сознании, и ей уже видится, как все их имение превращают в один большой гроб, который заколачивают.

Отец Саши и Шуры Павел в один из вечеров заходит к Анне через заднюю дверь из сада.

– Съезжать вам из большого дома надобно, Анна Львовна. Лучше самим в дом прислуги переехать. Комнату Марфуши мы освобождаем – уезжаем. Занимайте ее, пока вас на улицу не выселили.

– А в главный дом въедет кто? Новый председатель местного совета бывший истопник Федот?

– Хотел было. Да я его не пускаю. Ему и нашей нынешней комнаты в доме для прислуги хватит, мы всё одно съезжаем. Приказом об образовании управления Южхоза ваше имение под нужды Южсовхоза отойти должно. Как мог хлопотал.

Что это значит, Анна не понимает. Что за Юж-Сов-Хоз? Слова стали как рык. Но понимает, что в Марфушиной бывшей комнатке одна узкая кровать. Им втроем не поместиться. Рядом комната няньки. Кушетку для Олюшки можно у няньки поставить. Иришкину детскую кроватку вплотную к той узкой, на которой спала расстрелянная позже Марфуша, а теперь придется спать ей, и хоть как-то уместиться. Куда столик для детских занятий ставить, не понятно. У няньки в комнате столик есть, но на нем теперь придется и еду на керосинке готовить, и обедать, и другие хозяйственные дела делать. А учиться девочкам где?

В середине декабря на пороге комиссары. В куртках бычьей кожи. При виде этих курток Анна сжимается. Глазами выискивает среди них того бритоголового, который видел, как она в этом самом доме революционного матроса застрелила.

В этот раз бритоголового среди комиссаров нет. Но Советская власть вернулась, и он может вернуться в любой момент. Тогда жить Анне останется недолго. Что там писатель Сатин страшным шепотом говорил про Багреевку, куда свозят расстреливать воевавших против Советской власти и «буржуев». А она, Анна, по их меркам теперь и то и другое.

Бритоголового нет. Но другие есть. Представляются комиссией по национализации имений. «Какой по счету за эти три года?» – думает Анна. За спинами комиссаров маячит Павел. И новый председатель местного совета – бывший истопник Федот.

Предъявляют постановление. Казенным, ломким, безжизненным, новым языком будто и не по-русски написано: «Изъять в районе от Судака до Севастополя включительно из частного владения как разных ведомств, так и частных лиц, все имения Южного берега Крыма, которые с момента данного постановления объявляются достоянием Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, и передать их в ведение специального Управления Южсовхоза».

И уже нет с ними Саввы, наизусть бубнящего все приказы и постановления любой власти и защитившего их в прошлый раз от выселения. И уловок в постановлениях, способных защитить их от выселения, тоже нет – не 1919 год на дворе, уже 1921-й.

– «Бывшим владельцам усадеб разрешается и рекомендуется поступить на службу в управление Южхоза», – показывает пальцем на нужный пункт постановления Павел.

– Если вы вместе с Советской властью, дамочка, поступайте на службу! – Один из комиссаров по-хозяйски расхаживает по кабинету матери. – Что делать умеете?

Павел будто ненароком подходит к стоящей на отдельном столике печатной машинке, стучит по клавишам. Анна поворачивается в его сторону. Когда мать этот «Ундервуд» купила, Анна двумя пальцами перепечатывала свои стихи, так и научилась.

– Печатать умею.

– Печатать – что нужно! Описи отпечатывать будете! – Один из комиссаров с толстой папкой в руках доволен. – Поди, языки, дамочка, знаете?

– Французский, английский, немецкий, – монотонно перечисляет Анна.

– Что нужно! – Он зовет их бывшего истопника Федота. – Оформляйте!

– Меня в Симферополь с конца февраля переводят. Уезжаем. – Тихо говорит Павел. И она понимает, что дальше и он, если что, помочь не сможет.

Выбора нет.

С этого дня она, Данилина Анна Львовна, «оформлена на должность младшего делопроизводителя по описи имущества, поступающего в ведение Специального управления Южсовхоза».

Выдают мандаты – бумаги, где ей самой придется впечатать, что они с нянькой теперь совслужащие. Дальше подпись. Печать.

Совслужащие…

«Никитину Агриппину Никитичну принять на должность уборщицы», – печатает на «Ундервуде» Анна и понимает, что впервые видит фамилию и имя своей няньки. Всегда и для всех она Никитична. Теперь им положено «продуктовое снабжение», «второй категории» для няньки, так как она «угнетенный класс», «третьей категории» для нее.

– Не рабочая, ясно дело. Но и за категорию вольнонаемных совслужащих благодарите! – Их же бывший истопник Федот быстро в роль победившего пролетариата вошел. Хамить открыто не хамит, но и от почтения прежнего и следа не осталось.

Нянька дергает Анну за рукав, кабы чего лишнего не сказала, кланяется и, быстро забрав карточки, свои и Анны, спешит в поселок – хоть чем-то отоварить.

«Совслужащие». С мандатом и печатью.

При следующей смене власти этот мандат, считай, приговор.

Угроза ареста и расстрела за сотрудничество с Добровольческой армией еще не миновала. И за ней в любой момент могут прийти, как за есаулом Елистратом Моргуновым. И бритоголовый комиссар всё чаще является ей в ночных кошмарах. А когда власть снова поменяется, как менялась много раз за эти три года, она, как глупая Марфуша, попадет под расстрел теперь уже за сотрудничество с красными.

Когда еще раз поменяется… Или не поменяется…

– Работайте на великое дело коммунизма и продовольственное снабжение по категории совслужащего получайте! – доволен найденным нужным ему образованным местным сотрудником заезжий комиссар. – Советская власть отныне и навсегда!

Анна вдруг отчетливо вспоминает спор матери, мужа, Набоковых и Константиниди в ноябре семнадцатого, как надолго Советская власть – на месяц, на два, на полгода. И слова Саввы: «На семьдесят».

– Откуда ты это взял про семьдесят лет и еще чуть-чуть?

– Услышал…

Что, если убитый племянник ее пропавшего мужа был прав?

Каждое утро теперь, оставив Ирочку под присмотром Оли и еще не уехавших в Симферополь Саши и Шуры, она идет из дома для прислуги в свой дом. На службу.

Оля продолжает то, что начинали Анна и Савва: как может учит Сашу и Шуру всему, что знает сама. Трехлетняя Ирочка тянется за ними, и, будто между прочим, выучивает все буквы, цифры, и раньше Саши и Шуры успевает решать примеры на сложение и вычитание.

Книги в маленьком домике для прислуги не помещаются. Хорошо еще новые хозяева из непонятного ей Южсовхоза ничего не вывозят из имения. Когда нянька по вечерам моет пол, можно проскользнуть в кабинет и библиотеку, поставить на полку прочитанную детьми книгу и в нянькином ведре спрятать другую. Чтобы никто не заметил, что они выносят «народное достояние». За «хищение социалистической собственности» можно пойти под суд, а то и сразу под расстрел.

Нянька и уборщица теперь, и кухарка. Бывший их конюх Селим, который когда-то вместе с Павлом ее лошадей объезжал и осенью семнадцатого учил девочек ездить на пони, тоже на службе у Южсовхоза. Реквизированное имущество бывших буржуев на реквизированных у тех же буржуев лошадях и повозках в какое-то тайное место свозит. Бывший истопник Федот бо́льшую часть времени проводит в имении, то ли новое руководство Южсовхоза его за старшего оставило, то ли сам себя начальником поставил.

Образованную Анну «сажают на делопроизводство». Печатать и на другие языки отпечатанное переводить. На материнском «Ундервуде» она печатает какие-то бесконечные списки вещей:

«Бывш. усадьба Филиберов “Нижняя Лимена”:

– Кровать деревянная «Раковина» – 1 шт.

– Лиры – 8 шт.

– Мольберты – 3 шт.

– Граммофон с рупором – 1 шт.

Из гостиной в японском духе:

– Бамбуковые этажерки – 3 шт.

– Ширмы – 4 шт.

– Японские табуреты – 3 шт.

– Фаянсовые бочки-табуреты – 2 шт.

– Картина японская из слоновой кости – 1 шт.

– Ковры кустарной работы – 2 шт.

Из зеркальной залы:

– Инвентарь концертный. Рояль Вестермайера…»

Имение за имением. Имение за имением…

Привозят другой «Ундервуд», явно где-то изъятый. С латиницей, чтобы печатала на других языках.

«Из бывш. имения купцов Кокаревых Мухалатка:

– Большой плафон гостиный с вписанным в него картушем с панно “Суд Париса”.

– Мебель гостиная: диваны – 2 круглых, кресла – 4, табуреты – 6, этажерки – 4, стулья – 15 работы мастерской Ф.Мельцера СПб.

– Люстра венецианского стекла – 1 шт.

– Коллекция стекла и фарфора стекольных и керамических заводов России, Японии, Китая и Европы – 30 предметов.

– Блюда бело-синие Делфтского фаянса – 8 шт.

– Натюрморты фламандских и голландских мастеров – 6 шт.

– Акварели К. Брюллова – 2 шт.

– Портрет Д. Доу – 1 шт.»

Во дворце Кокоревых она не была – мать считала не по чину наносить визиты купцам, хоть и таким богатым. Но много слышала, как Кокоревы восстановили Мухалатку после разрушения в Крымскую войну при прежних хозяевах Шатиловых, когда мародеры разграбили всё. Новый дворец, построенный известным архитектором Вагнером, вызвал восхищение даже у императора Николая Александровича, который захотел тогда в своей строящейся Ливадии иметь нечто подобное.

Имение за имением. Имение за имением.

Старинные гарнитуры, люстры, картины, библиотеки…

И лишь когда очередь доходит до Гаспры, где в имении графини Паниной они с мужем и матерью много раз бывали, Анна вдруг прозревает. Понимает, что печатает список экспроприированных ценностей. Бесконечный список. Изъятого из имений тех, кого она знает, к кому ездила в гости, смотрела на эти картины, сидела на этих диванах при свете этих люстр.

Имения, из которых изымаются вещи, в списках движутся все ближе и ближе к их поместью. Значит, заберут все. Увезут неведомо куда. Далеко. За границу, раз переводы на разные языки требуют. И даже если власть очередной раз поменяется, ничего уже не найдешь.

Ей уже всё равно.

Или не всё равно?

Иначе почему каждый раз, видя нового, коротко стриженного комиссара, в куртке бычьей кожи, она вздрагивает – не тот ли, который видел, как она революционного матроса застрелила. Антипка ему горло перегрыз. Но Антипки нет, Антипка в могиле на утесе. Волков Советы не расстреливают. Наверное. Хотя кто его знает, Константиниди расстрелял же.

Горло матросу перегрыз Антипка. Но выстрелила в матроса она. Анна. Комиссар это здесь, в этом доме, видел. Знает, где ее найти.

Анна заправляет в машинку всё новые и новые листы. Печатает.

«Акты обнаруженных, взятых на учет и сданных под расписку предметов».

Приговоры вещам и воспоминаниям.

«Опись предметов бывшего имения И.С. Мальцова в пос. Симеиз. Составлена сотрудником подотдела памятников старины при Южсовхозе Глуховцевым В.П. в присутствии управляющего имения Ральцевича В.А., проживающего пос. Симеиз, бывш. дворец Мальцова, и представителей рабочего контроля Лифляндцева С.В. и Баскакова В.К.».

Они ездили на чай к Мальцову, генералу в отставке, который после смерти жены жил достаточно уединенно в своем Симеизе. И управляющего Всеволода Александровича она помнит, мать обсуждала с ним тонкости выращивания винограда сорта мускат.

Теперь управляющий Мальцова подписал опись на 144 предмета. А сам Мальцов вместе с сыном, невесткой и престарелой матерью, по слухам, сгинул в том Багреевском лесу близ водопада Учан-Су, о котором писатель Сатин в Ялте шепотом рассказывал.

«…№ 82. Мебельный гарнитур итальянской работы XVIII в., украшенный резными рельефами амеров и “крылатых лошадей”.

Сотрудник подотдела Глуховцев про пегасов отродясь не слышал, а она сидела на кресле с резными “крылатыми лошадьми”.

«…№ 83. Деревянный резной камин с изображениями двух человеческих фигур, покрытый лаком.

№ 84. Телескоп О. Пихтера больших размеров на треножнике с попорченным подъемным винтом…»

Мальцов увлекался астрономией, сам с братом создал обсерваторию там же, в Симеизе, на горе Кошка. В этот домашний телескоп им с Олей звезды показывал.

«…№ 95. Акварель немецкого художника А. Ахенбаха “Кораблекрушение”, 1832 г.

№ 96. Двухаршинная картина “Вид на Везувий”, худ. Гиацинт Джиганте, Италия, 1829 г.

№ 97. Пианино с фисгармонией в хорошей сохранности…»

А где же концертный «Стейнвей», на котором играла дочь управляющего Ральцевича?

«…№ 98. Скрипка без струн, по заверению управляющего принадлежности итальянского мастера Страдивариуса…»

Это и всё, что осталось от богатой струнной коллекции хозяина – скрипка Страдивари без струн?

Бывший их истопник Федот суетится. С проверкой приехал главный начальник этого самого Южсовхоза, в котором они с нянькой и Сулимом теперь «совслужащие», а с начальником еще и инспекция из какого-то КрымОХРИСа.

По внешнему виду ясно, что этот начальник не истопник. Представляясь, даже руку Анне целует, хотя это уж совсем против всех новых правил.

– Бонч-Осмоловский Глеб Анатольевич. Этнограф. Археолог. Музеевед. – Кашляет. – Туберкулез в свое время привел меня в Крым. С 1917 года после демобилизации лечился в Литовской туберкулезной санатории в Ялте, знаете, на Барятинской улице, дом восемь. Этнографическими экспедициями по татарским селам вокруг увлекся. Теперь… – Разводит руками. – Охраной национального достояния занят.

Приличный человек, а чем занят. Уверен, что национальное достояние охраняет, а не чужое имущество разворовывать помогает? Но тогда и она, Анна, разворовывать помогает?!

Бонч-Осмоловский знакомит сотрудников с тем самым представителем КрымОХРИСа, инспекцией которого их так всех пугали. К удивлению Анны, это не страшный комиссар, а Палладин. Владимир Иванович. Встречала его в Ялте на художественной выставке в 1918-м. Муж тогда проговорил с ним целый вечер, забыв о современном искусстве.

От мужа Анна знает, что Владимир Иванович академик Петербургской академии наук, ботаник, а после приезда в Крым – профессор Таврического университета, директор Никитского ботанического сада. И вдруг…

Палладин узнает Анну. Смущается. Кашляет. Взволнован. Не желает, чтобы «жена уважаемого Дмитрия Дмитриевича дурно думала о нем».

– Владимир Иванович, вам всё это зачем? У вас же у самого усадьба под Алуштой…

– Анна Львовна, своим именем я намерен спасти русскую усадебную культуру от разорения. Для того в ОХРИС и пошел, чтобы иметь возможность решительные меры для действительной охраны ценностей принимать. Лучше других понимаю, какую историческую ценность представляет собой годами и десятилетиями налаженный механизм каждой из этих усадеб.

– Только ценности из этих усадеб пакуются для отправки неизвестно куда – не успеваю новые листы в печатную машинку заправлять, чтобы всё изъятое зафиксировать. Печатала приказ, что всё свозят в Алупку, в Воронцовский дворец. Для чего?

Палладин пожимает плечами. Не знает. Не может сказать.

– Но усадьбы выживут! Выживут! Я за это поручился! В ином виде, но выживут.

– В каком «ином»?

– В тяжелые годы дворцы и парки, как самая дорогостоящая, поэтому уязвимая часть единых ансамблей, смогут прокормиться за счет доходов с виноградных, фруктовых и других сельхозугодий.

– Вы эти угодья давно видели? Выжженное поле. Нечем кормиться там. Вместо розариев уже два года картошку и лук сажаем. Не помогает. Ценности вывозят. И что дальше? Комиссары пить во дворцах и усадебных домах будут, как здесь у нас с расстрелянной позже горничной Марфушей пили, бокалы богемского стекла и мейсенский фарфор били.

– Ни в коем случае, Анна Львовна! Первый народный музей в Ялте, то есть в нынешнем Красноармейске, в бывшем имении Сельбиляр княгини Барятинской нашими усилиями уже создается – двести сорок восемь произведений искусства в первой экспозиции.

– А сама Барятинская где? Она же на инвалидной коляске!

Палладин снова пожимает плечами. Не знает? Не хочет говорить?

– Один дворец превратите в музей. А остальные?

– В имениях размещают санатории для рабочих и солдат. Часть реквизируют под нужды Южсовхоза, как ваше… Пока.

Палладин кланяется и вместе с Бонч-Осмоловским движется дальше с проверкой. А из его авто выгружают новые пачки рукописных описей и складывают около ее столика.

Печатать не перепечатать.

«Имение “Сосновая роща” расположено на Южном берегу Крыма в 10 верстах от г. Красноармейск (бывш. Ялта), в 5 верстах от г. Алупка и 1 версте от ближайшей деревни Кореиз на Нижне-Алупкинском шос. С севера примыкает к Нижне-Алупкинскому шос., с запада – к имению “Чаир”, с юга – к морю, с востока к лесу имения “Ай-Тодор”…»

Имение Юсуповых. Ездили к ним в восемнадцатом году на пикник, Ирина Александровна приглашала – продуктов уже не было, каждый со своей картошкой или куском хлеба приезжал, но было весело! И шампанское еще было. Последний раз с матерью приезжали к Юсуповыми на чай незадолго до их отплытия с вдовствующей императрицей Марией Федоровной в апреле девятнадцатого. Неужели, всё это было с ней?

«…Имение заключает в себе 4 дес. 152 кв. саж.

По заявлению зав. имением Лысенко Антона Корниловича земля имения была подарена в 1915 году бывш. Вел Кн. Александром Михайловичем Романовым дочери Ирине Александровне, по мужу, Юсуповой. Земля выделена из имения “Ай-Тодор”, постройки сделаны бывш. князем Юсуповым Ф. на личные средства, полученные от эксплуатации трудящихся.

К постройкам относится коттедж и флигель. Обе постройки каменные, соединены коридором длиною 152 аршина, идущим от большой кухни, находящейся на первом этаже флигеля. Дворец двухэтажный с чердачным помещением. У дворца бассейн четырехугольной формы, цементированный, с водою глубиною от аршина. Кругом него площадки с колоннами. Общая площадь, занимаемая дворцом и флигелем, 185 кв. саж., и коридор 7 кв. саж. Дворец и флигель приспособлены для зимнего проживания. Отопление – печи и камины. Из “Ай-Тодора”, в котором имеется собственная электростанция, до имения “Сосновая роща” проложен подземный электрический кабель, во дворце и флигеле сделана электрическая проводка. Водопровод из Михайловского источника имения “Харакс” снабжает “Сосновую рощу” ключевой водой, которая проведена как во дворец и флигель, так и территории, где устроено 12 кранов для поливки растений. В домах устроена канализация…»

Списки. Списки. Списки.

Вечером Анна возвращается в бывшую Марфушину комнатку в доме прислуги, а списки бегут и бегут перед глазами.

В один из вечеров Оля приходит из комнаты няньки, где стоит ее кушетка. Плачет.

– Я умираю…

С трудом выговаривает, что ее штанишки испачканы кровью. У девочки месячные. Ее маленькая девочка выросла.

Анна сама себе всё еще кажется маленькой девочкой, которая еще и жить-то не начала, а у ее дочки уже месячные. Не то что «полотенец Листера», которые мать в тринадцатом году из Америки привозила, но и ни фетровых вкладок в панталоны, которые за нее и за мать всегда стирала Марфуша, ни плотных юбок, ни бинтов, ни марли теперь не достать. Ничего не достать. Анна сама мучается в такие дни, после долгого сидения за машинкой боится оставить пятна на стуле. А уж как девочку управляться в такие дни научить?

– Срамные порты самим шить! – приходит на помощь нянька. И правда, у няньки, Марфуши, у крестьянки Настёны, жены Семёна, никаких фетровых вкладок не было. А работ много было. Выживали же как-то. И они с Олюшкой выживут.

Нянька в бывшем Марфушином шкафу находит остатки плотной ткани, на руках шьет штанишки. Дальше учит Олюшку, как марлю, которая теперь на вес золота, правильно складывать, как к пуговице внутри портков пристегивать, чтобы пропитанная кровью марля на спину не уезжала, как менять, как стирать. Марфуши теперь нет, водопровода и канализации, устроенных матерью в имении, тоже нет – всё сломано и не починено. Стирать нужно в корыте. Самим.

Интересно, а как скачущие в бой комиссарши в такие дни справляются?

К февралю двадцать первого года выясняется, что их, совслужаших Южсовхоза, забыли внести в списки на продуктовое снабжение.

– Весь КрымОХРИС и подведомственные ему учреждения, в том числе ваше, были пропущены в плане госснабжения, – сообщает бывший истопник Федот. – Но это не отменяет необходимости и важности вашей работы! Карточки будут восстановлены со второго квартала.

Анна уже успела понять, что «квартал» – это не ряды домов от одной проезжей улицы до следующей, а три месяца года. Новые власти для чего-то делят год по кварталам.

«Будут восстановлены со второго квартала», значит, до конца марта ей, девочкам и няньке нечего будет есть. Совсем нечего.

– Печатайте, Анна Львовна! Печатайте! Диктую! – командует снова приехавший к ним Бонч-Осмоловский, сам бледный от голода. – «В сложившейся ситуации все сотрудники КрымОХРИСа, в буквальном смысле, брошены на произвол судьбы. И до получения первого подкрепления в 1 миллиард рублей от зав. Музейным отделом тов. Троцкой ниоткуда никаких кредитов, в т. ч. и на уплату жалованья, не получали и не получаем. Надеемся на положительный ответ».

«Положительный ответ», видимо, где-то не там положили. Ничего в продовольственном снабжении сотрудников не меняется.

Февраль держатся на последних нянькиных запасах – с каждого положенного им продуктового довольствия в декабре – январе она умудрялась откладывать непортящиеся продукты в тайник в шкафу. Еще при строительстве имения работники уговорили архитектора сделать тайники – стенки шкафов в двух смежных комнатах отсутствуют, чтобы в былые времен можно было где бутыль самогона, где и скопленные деньги прятать. Даже мать и немец-управляющий про такие тайные ходы и тайники не знали. Только теперь, извлекая из них последние запасы, нянька показывает секреты бывших их работников Анне – и тайны свои прятали, и тайком из комнатки в комнатку по ночам ходили.

Немного картошки привозит Павел, приехавший забрать в Симферополь свое семейство. Оля, Саша и Шура прощаются долго, со страстностью детей, переживающих первую трагедию разлуки. Со слезами на глазах, уверениями в вечной дружбе и обещаниями писать друг другу письма – Оля все же успела научить новых друзей читать и писать.

– Они мои друзья, – говорит Олюшка вслед отъезжающему авто с семьей продвинувшегося на советской службе Павла. Так не по-детски серьезно говорит. – Но всё же у нас с ними нет иллюзий. Саша с Шурой знают, что я другая. Что мы другие.

И Анна не знает, как облегчить для своей большой-маленькой дочери боль еще и этой потери.

В марте кормить девочек совсем нечем. Нянькины запасы иссякли. До первой зелени, из которой можно похлебку сварить, еще несколько недель.

Теперь голодают не только они, но и начальство, от голода в Ялте умер один из сотрудников ОХРИСа. Но ей от этого не легче.

Еще и нянька заболела. Второй день Анна работает за себя и за нее. Печатает днем, моет и убирает ночью, оттирая каждый уголок наборного паркета, затоптанного грязными башмаками и сапогами – почему новые хозяева ноги у входа не вытирают? И почему она никогда прежде не думала, кто в их домах моет пол и натирает паркет?

У няньки жар. Анна забрала Олечку в свою «бывшую Марфушину комнату», строго-настрого запретила им с Иринушкой к няньке заходить.

– Через дверь спрашивай, что няне надо, и прибегай, мне говори. Сама всё ей принесу.

За нянькой должна ухаживать только она одна. Не дай бог, заразятся девочки. Каждые два часа спешит в дом прислуги, поит няньку водой, вытирает пот со лба, проверяет, сидят ли отдельно девочки, и снова бежит в бывший свой дом печатать. Замечая в один из таких побегов, что около главного подъезда снова стоит бывшее материнское авто. Снова служит кому-то из верхов очередной власти.

Входит в дом и видит, что в большом зале со стен снимают картины. Экспроприация произведений искусства и ценностей дошла и до их имения. Портрет бабки матери работы Брюллова. Маковский. Портрет самой матери работы Врубеля. Ее собственный парижский портрет, написанный Модильяни. И гордость материной коллекции – вывезенный ими из Петрограда Вермеер. Их спрятать в уступе под скалой не получилось – размеры больше жестяной коробки от детской железной дороги во много раз.

Теперь их снимают со стен, оставляя невыцветшие пятна на обоях. Знала, что заберут всё без остатка, знала, но от этого не менее больно.

– Куда их? В музей?

– Туда их! – Бывший истопник Федот машет рукой в сторону моря. – На продажу. Молодой Советской республике нужны деньги на хлеб рабочим.

Ее Вермеера снимут и увезут. Ее – ее саму на этой картине – снимут и увезут. Будто суть ее увезут. Ту ее суть, что жила в ней прежде и теперь осталась только на картине. Радостную, беззаботную, наивную. Разделение души и тела.

Как она теперь без своего Вермеера? И без себя самой…

Снова начальство с проверками. Из Петрограда надзирающий приехал в сопровождении местных руководителей, устраивает им в бывшем музыкальном зале разнос. В кабинет, где она печатает, заходит осунувшийся Бонч-Осмоловский. Разводит руками, силясь как-то объяснить ей происходящее.

– Отстаем. Москва и Петроград уже организовали работу по отправке экспроприированных ценностей за рубеж. Из Петрограда самого Елизарова прислали, специалиста по такого рода работе.

Кивает в сторону кабинета, где присланный «специалист» громко говорит «с центром» по исправленному недавно телефону, докладывает о «ситуации на местах».

– Пятнадцать тысяч музейных предметов из дворцов, имений и дач Южного берега собрано. Количество сырья, готового к отправке, уточняется.

Где она слышала этот командный голос?

– Вынужден пойти на уступки, – то ли объясняет, то ли оправдывается перед ней Бонч-Осмоловский. – У нас семьдесят процентов сотрудников больны теперь! Семьдесят! Все от голода! Художник-эксперт Сурьянц был найден в кошмарных условиях, неделю без пищи! Три дня не мог подняться и позвать на помощь, пока мы не кинулись. Помещен был в больницу, где вчера скончался. Вынужден теперь идти на частичные уступки, отдавать часть ценностей на зарубежные продажи, дабы сохранить сотрудников.

– Что, если нас без продовольственного снабжения специально оставили? – спрашивает Анна. – Чтобы вынудить на уступки пойти?

Глеб Анатольевич разводит руками.

– Не знаю, Анна Львовна! Не знаю. Но люди ценнее картин. Люди умирают от голода. Жертвовать сотрудниками, дабы спасти ценности, мне совесть не велит. Печатайте, голубушка. Диктую: «…в тяжелых сложившихся условиях ради сохранения национального музейного достояния крымских дворцов и усадеб, КрымОХРИС, учреждение, поставленное на дело охраны национального достояния, вынуждено пойти на компромисс. И дать согласие на продажу культурных ценностей за рубеж исключительно…» – Опирается на столик с печатной машинкой, он смотрит ей прямо в глаза. – Слышите меня! «…Исключительно при условии, что между ними не будет вещей, представляющих музейную ценность, и только в том случае, если пятьдесят процентов с суммы, вырученной Внешторгом от реализации ценностей, поступит КрымОХРИСу».

– Кто определять будет?

Анна смотрит на пустое место, где прежде висел Вермеер.

– Что определять?! – не понимает бывший истопник Федот, едва ли разбирающийся в ценности снятых со стен картин.

Палладин, Бонч-Осмоловский и даже Федот на совещании в музыкальный зале, где разместился «сам Елизаров», голос которого теперь раскатом летит по анфиладам первого этажа – мать всегда заботилась об акустике для музыкальных вечеров.

Начальники по очереди, как ошпаренные, то выбегают из музыкального зала, то снова заныривают в то варево, которое устроил им этот Елизаров.

– Быстро, Анна Львовна! Распечатайте! – Палладин с телеграммой местного крымского предревкома. – «На основании телеграммы Предсовнаркома Ленина № 148 Крымревком предлагает вам принять решительные меры действительной охраны художественных картин, фарфора, бронзы, мрамора и т. д., находящихся в Красноармейских дворцах и частных зданиях, ныне отведенных под санатории. Немедленно донести, что, когда и кем вывозится указанных предметов, вся ответственность сохранности возлагается на вас. Получение исполнения донести № 3206. Предревкома Крыма Поляков». Одну копию себе оставьте. С нее максимальное число копий печатайте! – Владимир Иванович выхватывает выкручиваемый из машинки лист и обратно в кабинет.

Через минуту на пороге Бонч-Осмоловский.

– Голубушка Анна Львовна, где все описи на французском? – Взъерошивает волосы пятерней. Как от голода на ногах только держится, он тоже второй месяц без продовольственного пайка. – Несите скорее на французском! После на немецком. И как можно скорее, голубушка, как можно скорее!

Анна, собрав описи на французском, открывает дверь в музыкальный зал, где стоящий к ней спиной начальник из центра Елизаров продолжает:

– Объемы экспорта «сырья» решительно отстают от намеченных! Наша первоочередная задача на данном этапе организовать работу в три смены, чтобы до отправки первого судна наверстать упущенное!

Анна протягивает Глебу Анатольевичу папку с описями. Бонч-Осмоловский кивает на представителя центра Елизарова:

– Кириллу Леонидовичу передайте, голубушка.

«Скорее бы сунуть папку этому красному экспроприатору, который продает ее Вермеера куда-то за рубеж, и не видеть его самого». – Анна протягивает папку, не поднимая глаз.

Начальник из центра замолкает. После паузы берет папку у нее из рук. Анна поворачивается, чтобы быстрее выйти из зала, как вдруг…

– Где же ваша собака?

Голос кажется пугающе знакомым.

– Собака? У меня никогда не было соба…

Анна поднимает глаза…

И видит бритоголового комиссара…

…с обветренными губами…

…в куртке бычьей кожи…

…который без малого два года назад стоял в проеме распахнутой двери этого самого дома, в котором она застрелила революционного матроса.

…и который может ее опознать.

…не опознать не может – тот же дом, та же женщина.

…разве что нет волка. Которого бритоголовый комиссар теперь перепутал с собакой.

В мифах так действует на увидевших ее горгона Медуза. Парализующе. Ей надо бежать! Бежать как можно скорее. А она стоит. Не в силах пошевелиться. Протягивает бритоголовому комиссару переведенные ею на французский и отпечатанные описи реквизированных ценностей. Руки не дрожат. Странно, отчего не дрожат руки? Мыслей нет. Мелькнули всполохом: «у няньки жар, сухарей не хватит и на два дня, что будет с девочками» – и исчезли… Даже не страх, а полная пустота. Из которой не выбраться.

– У нас никогда не было собаки… Волк был…

Мир, в котором некуда бежать

Анна. Крым. Февраль – март 1921 года

Бритоголовый комиссар с обветренными до кровавых трещин губами уже не смотрит на нее. Отворачивается и продолжает разговор с Бонч-Осмоловским, Палладиным: что вывозим, что не вывозим, где реквизированное храним.

Не узнал?.. Узнал! Антипку вспомнил, с собакой только перепутал. Почему же не арестовывает?

Но и Николай Константиниди не за чашкой чаю Савву застрелил. Сидел с ними здесь, в этой же самой комнате. Чай с кизиловым вареньем пил. А потом…

Сколько времени Анна так стоит, не шевелясь, она не знает. Пока Бонч-Осмоловский не отрывается от описи награбленного, реквизированного то есть.

– Что стоим, голубушка? Не работаем почему? Живо работать!

Анна, осторожно пятясь, отступает из комнаты. Закрывает за собой тяжелые двери. Хватает с вешалки пальто. Выходит из большого дома, ясно осознавая, что выходит из него в последний раз.

К тайнику под обрывом за спрятанными там оставшимися ценностями уже не успеть. Последний из камней материнского колье всё еще в Иринушкином игрушечном медвежонке. Сейчас бы девочек успеть забрать, камень из медвежонка за пазуху сунуть. И понять, куда им бежать. И на чём.

Бритоголовый комиссар Елизаров с потрескавшимися обветренными губами сейчас закончит разговор с Палладиным и Бончем, позвонит по телефону, который, как на беду, на прошлой неделе отремонтировали, вызовет кого-то из ЧК. Или армейских. Или кто знает, как у них в Советах там всё устроено, кто арестовывает, кто расстреливает? Или бритоголовый комиссар сам увезет ее на авто. На всё том же материнском авто, которое власть за властью на свои нужды реквизирует – и германцы, и деникинцы, и врангелевцы, и нынешние красные комиссары снова на нем разъезжают. И на котором ее повезут на расстрел.

Если она не успеет сбежать.

Девочки рисуют принесенным ею вчера карандашом на обратной стороне испорченного листа с описью. Разломили карандаш пополам и рисуют. Как же она не подготовилась к тому, что это может в любой момент случиться? Почему не продумала, на чем бежать и куда? Куда бежать в мире, в котором уже некуда бежать?

Анна отправляет Олюшку в поселок с запиской к их бывшему конюху Сулиму, у которого есть казенная лошадь и повозка, на которых он реквизированные ценности возит. Только бы Сулим на месте был!

Теперь нянька. Как ее больную везти? Седые волосы взмокли. Вся горит. Кажется, что не дышит. Анна наклоняется, чтобы послушать дыхание. И чувствует, как пахнут руки няньки. Ее детством пахнут.

Олюшка вернулась, осторожно стучит в дверь, знает, что в комнату няньки заходить им с Ирой нельзя. Анна выходит. Жена Сулима сказала, что тот еще не вернулся из Севастополя. Когда вернется, она записку ему передаст.

Когда вернется… Когда же это будет? Пешком им с девочками никуда не дойти. А материнское авто – это видно из их небольшого окна – всё еще стоит у парадного подъезда большого дома. Бритоголовый комиссар не уехал. Он там! Ходит по ее комнатам. Сидит в ее кресле. Смотрит на ее снятого со стены Вермеера. На портрет материнской бабки Истоминой. И на ее портрет смотрит. В любой момент может прийти за ней.

Анна положила в холщовый мешок всё, что осталось теплого – носки, пуховую шаль, сменное белье. Сухари на два дня. Три морковки. Подорвала пришитую голову медвежонка, достала завернутый еще в батистовый платок последний камень из колье, сунула в лиф. Иринушка в слезы.

– Мишка! Голеву Мишке пишей.

Анна приседает на корточки, чтобы быть на одном уровне с Ирой.

– Тихо! Тихо. Голову пришьем. Но если ты будешь кричать сейчас, ты погубишь мамочку. Тихо.

Замолчала. Хлопает глазами. Жалеет мишку, прикладывает его голову на место.

Даже если Сулим скоро приедет и ее записку прочтет и не сдаст их, а придет на помощь, куда везти двух девочек и больную няньку? Она мечется, как в клетке. К Ире, к Оле, к мешку, к окну. Снова в комнату няньки.

– Аннушка! – слабым голосом зовет Никитична.

Анна пробует ее лоб. Жар не спал. Но Никитична открыла глаза, узнает ее.

– Нянька! Бежать нужно! Давай одеваться скорее.

Про бритоголового ей рассказывает. Про застреленного матроса нянька знает, помогала тогда кровь оттирать. Понимает, что, если появился тот комиссар, значит, Анну арестуют.

– Некуда мне бежать, девочка! – еле слышно шепчет нянька. – Не доеду. Не ровен час, на вас перекинется зараза. – Нянька горячая, как прежде печки горячие были. Мокрая вся.

– Переодеть тебя надо. Потеешь, значит, пойдешь на поправку. Когда больной потеет, всё плохое уже позади. – Говорит Анна и сама не верит тому, что говорит. В голове стучит: «Бежать! бежать!» Стаскивает с няньки мокрую рубаху, приподнимая некогд грузное, теперь исхудавшее, морщинистое тело. – Давай, осторожно, одну руку… так… теперь другую…

Крестик золотой на дешевом шнурочке в ложбинке между обвисших грудей. К этим грудям, вдруг ясно-ясно, как всполох, вспоминает она, в детстве губами прижималась. Только груди налитые были. Тот же крестик между ними на дорогой тогда еще золотой цепочке. Неужто она помнит этот крестик?

– Нянька, а ты меня грудью кормила? – вдруг понимает Анна. Прежде даже не задумывалась над этим – нянька и нянька.

– Я, Анечка, я, дитятко. Сын мой тогда три дня как родился. Молоко пришло. А барыня, мать твоя, тебя родила, меня в кормилицы и приняли, и золотым крестом одарили на золотой цепочке. Цепочку я в прошлом месяце на муку сменяла.

– Сын твой где? – Никогда о нянькином сыне не слышала, даже не задумывалась, что если у кормилицы было молоко, то и ребенок должен был быть.

– В селе тогда остался. Ильюша в селе у свояченицы остался. После помёр.

– Почему ты его с собой не взяла?

– Кто ж кормилицу с дитем в богатый дом пустит!

Чтобы выкормить ее, барскую дочку, нянька оставила родного сына! Который без матери умер…

Вытирает той же рубашкой старое тело. Если нянька сына родила в те же дни, когда родилась она, Анна, то нянька не старше матери. А выглядит старухой. Седая голова. Иссохшее тело. Раздувшийся от голода живот. Не старше матери. Хотя кто его знает, как мать сейчас выглядит. Достает из нянькиного шкафа свежую рубашку.

– Нянюшка, давай, осторожно, одну руку вденем, затем голову…

Слипшиеся от жара седые волосы.

Что ж Сулим никак не идет! Отсюда с кровати в окно видно, авто всё еще стоит у порога большого дома.

Что ж бывший конюх не едет – не идет?! Кто знает, что на уме у Сулима. Как он, татарин, смотрел на них, когда укрывали греков Константиниди. Недобро смотрел. И теперь, кто знает, может, выдаст ее новой власти…

– Другую руку давай, так. Теперь укроем тебя…

– Тебе, Аннушка, к отцу Егорию в Успенский скит ехать надо. Под Бахчисарай. Монастырь Свято-Успенский с храмом, где Ирушку крестили. Отец Егорий там настоятель, знакомец, в одном селе росли, он не выдаст. Сама ж с крестин Иринушки его помнишь.

Анна кивает, хотя с крестин совсем ничего не помнит.

– В скиту укроет, не оставит. Бог даст, до вечера доедете…

– Мы без тебя не поедем.

– Да што мне, старухе, будет! Не тронет меня нихто…

Анна решительно качает головой. И вдруг отчетливо понимает, что два года назад, собираясь уезжать с матерью и мужем, и потом через полгода осенью, когда плыть должны были с Константиниди, они были готовы уехать без няньки. Как могла она ехать без няньки? Грудью ее кормившей. Девочкам ее свою еду отдающей. Последнюю золотую цепочку на муку и сухари для девочек сменявшей – «ишьте, диточки, ишти! Я не хо́чу».

Темнеет. Сулима всё нет. Еще раз Олюшку послать? Самой идти? Только накидывает шаль, ноги в ботики, как стук в дверь. Успела, заходя к няньке, закрыть дверь на щеколду, но что та щеколда!

Голос Олюшки слышен из коридора:

– Нянюшка болеет. Жар. Нельзя к ней. – Олюшка чужих не пускает.

– Я не к нянюшке вашей. К маме твоей. Мама твоя дома?

Тот самый голос!

Бритоголового комиссара!

Бритоголовый комиссар на ее пороге!

Бритоголовый комиссар пришел за ней!

– Мамы нет. Ирка, не высовывайся на холод, продует! На работе мама. – Олюшка, умница, догадалась!

– Ховайся, Аннушка, ховайся! – шепчет нянька. – Я его, ирода, не пущу!

– Куда ж «ховаться»?

Куда деться, когда деться в крохотной узкой комнатенке некуда? Нужно выходить, чтобы он девочек не тронул.

– В шкаф ховайся! В шкафу ход в комнату Павла́, теперяче Федота.

Ход! Тайные ходы через сдвигающиеся задние стенки шкафов, устроенные здешним архитектором! Бежать через шкаф. Не выдаст ли Федот? Но размышлять нечего.

Она открывает шкаф, отодвигает нянькины и детские не поместившиеся в их комнатенке вещи, сдвигает на заднюю стенку и… выходит в бывшую комнату Павла, Саши и Шуры, в которой теперь живет ответственный советский сотрудник Федот.

Федот за столом.

Горячая, только что отваренная картошка – а говорил, все сотрудники без продовольствия остались! – застывает на вилке в его руке. Анна прикладывает пальцы к губам – тише! Ради бога, тише! Закрывает сдвинутую заднюю стенку, выходит из шкафа в комнату. Если Федот сейчас закричит, ей конец. К убийству революционного матроса прибавят еще и попытку побега. Так и стоит с прижатым к губам пальцем. Тише! Пытаясь расслышать, что там, с другой стороны шкафа, происходит.

Федот смотрит не нее с застывшей на вилке дымящейся картошкой. Он себе и стопочку налил – еще и водку где-то достал! Но молчит, и на том спасибо. Уйдет же бритоголовый когда-то!

Цокот копыт за окном.

– Пру! Тору! Тору! Стой, холера!

Так татарин Сулим кричит на старую лошадь, мешая татарский с русским. Сейчас привяжет лошадку, войдет и начнет в дверь ее комнаты стучать. Или кричать начнет, звать Анну. Или скажет бритоголовому, что Анна его вызвала срочно, решила бежать… Как его остановить? Крикнуть не крикнешь. Рядом с его повозкой бывшее материнское авто, за рулем которого новый шофер бритоголового комиссара. Кричать нельзя. Но как предупредить, чтобы Сулим в дом не входил, ее не звал?

Анна оборачивается на Федота. Глаза у Анна такие адовы, что тот откладывает вилку с дымящейся картошкой на тарелку.

– Что такого страшного, хозяйка, увидала?

Хозяйкой ее назвал. Не к добру? Не забывает, что она «из бывших»? Или из уважения, что мать его когда-то пятнадцатилетним юнцом из дальнего села на работу взяла. Выбирать не приходится. Кроме бывшего истопника, ныне ответственного советского сотрудника Федота, помочь больше некому.

– Остановите! Остановите Сулима! Прошу вас! – Анна показывает в окно. – Скажите, чтобы в дом не заходил. На улице чтобы ждал!

Федот смотрит на нее, не понимая, что происходит и зачем это Анне. Сейчас как распахнет дверь, увидит большого начальника Елизарова в коридоре и на водку с картошкой пригласит. Федот смотрит на нее. Долго. Бесконечно долго смотрит на Анну. Время потеряло счет. Смотрит.

Потом накидывает телогрейку и выходит.

Анна задувает лампу. Спрятавшись за занавеской, выглядывает из окна.

Сулим привязал уже лошадь. Идет к порогу, сейчас войдет в дом прислуги. Что ж Федот так медлит-то?! Решил пойти сразу к бритоголовому и сдать ее? Тогда можно было телогрейку и не надевать.

Сулим поднимается на крыльцо… Открывает входную дверь… Заходит… Дверь за ним закрывается…

Это конец! Федот ее сдал! А если и не сдал, то невольно сдаст сейчас Сулим. Что там сейчас в комнате няньки? Или в их с девочками комнате? Что говорит бритоголовый? Что про нее спрашивает? На Олюшку можно положиться, но промолчит ли Иринка или по-детски наивно выдаст все ее тайны? Всё последнее время Анна учит Иринку ничего никому не рассказывать, если мама не разрешит. Придумала им с Олей игру – кто дольше промолчит. Оля правила поняла. Но успела ли теперь сказать Иришке, что игра началась и нужно молчать? И даже если дочки теперь молчат, но сейчас в их комнату войдет Сулим и с порога скажет, что приехал отвезти Анну, а это конец.

Сердце стучит, как испортившийся метроном.

Раз… Два… Три…

Дверь внизу скрипит и…

Пять… Восемь… Десять…

Дверь открывается… Сулим вместе с Федотом спускаются с порога. Подходят к повозке.

Двенадцать… Четырнадцать…

Услышать бы, что там за шкафом. И еще на одну комнату дальше. Но стены в имении строили на совесть, не слышно ничего.

Двадцать восемь…

Из двери показывается бритая голова и куртка бычьей кожи. Комиссар Елизаров и зимой, и летом в одной куртке? Когда она застрелила матроса, был май, тепло. Сейчас март и почти зимний ветер. Холодно в бычьей коже.

Сорок один…

Бритоголовый комиссар делает шаг к авто. Останавливается. Поворачивается.

Сорок восемь… Сорок девять…

Подходит к мужикам у повозки. Спрашивает о чем-то.

Пятьдесят…

Федот сует руку в карман.

Пятьдесят три…. Пятьдесят четыре…

Достает две папиросы. Протягивает одну комиссару. Сам закуривает.

Пятьдесят восемь… Шестьдесят один.

Комиссар прикуривает от папироски Федота. Сейчас все расспросит. Кто из хозяек жил в этом имении весной 1919-го? Где она сейчас…

Шестьдесят восемь…

Расспросит и…

Шестьдесят девять…

Сколько секунд или минут нужно, чтобы папиросу докурить?

Восемьдесят пять…

Девяносто три…

Бритоголовый комиссар смеется. Гасит окурок о подошву ботинка, окурок на землю не бросает, ищет глазами урну у порога, делает шаг к ней.

Сто четыре…

Поднимает взгляд к окну.

Сто пять… Сто шесть…

Даже за занавеской Анна чувствует этот взгляд, отшатывается вглубь комнаты.

Сто восемь… Сто девять…

Сто двадцать девять…

Дверь в комнату со скрипом открывается.

– Что впотьмах-то сидите, барышня!

Федот нащупывает спички в кармане. Подходит к лампе. Чиркает спичкой. Зажигает лампу. Свет расползается по комнате. Анна стоит, не в силах открыть глаза и увидеть, с кем вернулся бывший истопник, ныне ответственный совслужащий.

– Что застыли? Сулим говорит, ехать пора. Куда вам в ночь ехать – кобыла дорогу не найдет!

Анна делает шаг к окну. Авто по-прежнему на месте.

– А этот… С которым курили вы… Бритый…

– Елизаров? Комиссар из Петрограда? Так обратно в главный дом пошел. Работы, говорит, много, а все сотрудники голодные по домам разбежались. Возвращаться мне велел и всех сотрудников собрать. – Теперь уже Федот внимательно смотрит на Анну. – От комиссара бежишь, что ль? Рыльце в пушку? – Резко переходит с бывшей хозяйкой на «ты».

Анна делает шаг к столу. Берет со стола налитую бывшим истопником стопку. И быстро выпивает.

– Хм-м, барышня! Могёшь! – Протягивает уже остывший кусок картошки на вилке. – На закусь!

Анна машет головой. Ком в горле застрял – не сглотнуть. Из кармана телогрейки Федот достает сухую баранку.

– Не боись! Не выдам!

Баранку Анна берет, но кладет в карман. Еще раз пробует проглотить застрявший в горле ком. Водка обожгла все внутри, но сглотнуть не помогла.

– Не выдам! Коли заплатишь! – Шмыгает соплей. – Золотишко барское, поди, осталось. А я тут без карточек и продпайков сижу. Жрать хочца!

По водке и картошке видно, как Федот сидит без продпайков.

Последний камень материного ожерелья спрятан в лифе на груди. Последний. На который они должны выжить, убегая. Отдать – не на что будет бежать и кормить девочек. Не отдать – убежать шанса нет. Федот пойдет в дом и расскажет бритоголовому комиссару, что она здесь. Отвернувшись к окну, Анна опускает руку в вырез блузки. Нащупывает камень. Достает. Протягивает.

– Вот.

Глаза Федота блестят.

– Буржуйская ты отродье! Такие только в реквизированном видал. А тебя, гляди-ка, не добили.

Сейчас он точно пойдет в большой дом и скажет комиссару, что у той, которая застрелила революционного матроса и которая пытается бежать, еще и не сданные государству ценности за пазухой! Бывший истопник наливает водки в только что выпитую Анной стопку. Расправляет усы. Почти крякает:

– Эх, была! – Выпивает. Сграбастывает камень с ладони Анны. – Беги! Пока я добрый. Быстро беги!

Через шкаф, как пришла, Анна возвращается в комнату няньки. Осторожно выходит в коридор и сразу в бывшую Марфушину комнатку.

– Я дольше всех мочала, мамочка! – громко кричит Иринка. – А Олюшка голеву медведю пишивает!

Что здесь было? Что? Протягивает Иришке сухую баранку, выданную Федотом «на закусь».

– Что здесь было, Олюшка?

Старшая девочка и не испугана вроде бы.

– Комиссар приходил, лысый такой, спросил, где хозяйка. Сказала, тебя дома нет.

Анна гладит дочку по голове.

– Сказала, что у няньки тиф. Чтобы шел он отсюда подобру-поздорову, не то заразиться может. Рассмеялся, сказал, зараза его не берет.

Из их комнаты бритоголовый ушел. Но он в большом доме. В любой момент вернется. Анна снова идет в комнату няньки. Та еле дышит.

– Езжайте, Аннушка. Скорее езжайте. Не ровен час, вернется!

– Платить Сулиму нечем. Последнее, что было, Федоту за молчание отдала.

Нянька слабой рукой тянется к своей шее. Снимает подаренный хозяйкой золотой крестик на шнурочке. Протягивает Анне.

– Бог в помощь! Езжайте!

Татарину Сулиму православным крестом платить придется.

* * *

Едут потемну. От каждого уханья совы сердце в пятки. Старая лошадь, не многим живее Маркизы, от любого препятствия шарахается. Сулим говорит, надо остановиться и ждать до рассвета. Но как ждать, если бывшее материнское авто из поместья не выезжало. В горах тихо. Слышен каждый звук. Грохот мотора был бы слышен тем более. Не выезжал из имения комиссар. Скоро вернется в их комнату, увидит, что ее нет, что девочки исчезли, и кинется в погоню.

Нужно ехать. В темноте.

До монастыря добираются к утру. Анна протягивает Сулиму крест. Татарин смотрит на золотой православный крест на ее ладони. Машет рукой:

– Аллах не велит.

Поди пойми, брать золотой символ чужой веры Аллах не велит или потому что последнее?

– Нянюшке обратно отвези! Храни ее Господь! – просит Анна.

Сулим платком берет крест, завязывает в узел, кладет в карман. И уезжает, оставив их посреди гор – слева крутая лестница к храму, справа ущелье и обрыв. Прежде, когда по настоянию матери в здешнем храме крестили Иринушку, Анна что-то слышала про монастырь, но даже не задумалась, где же он расположен. Представила себе тогда монастырское здание с кельями. Но никаких зданий в округе не видно.

Небольшой Успенский храм встроен в гору. Настоятель – седой старец Егорий – по лестнице, вырубленной в отвесной скале, отводит их в скит прямо в пещере на другой стороне ущелья.

– Пещерные города вокруг. Кельи и скиты монастыря все в пещерах.

Напрасно Анна надеялась согреться – в продуваемых ветром каменных пещерах в марте холодно. И непроходящий холод внутри. Анна начинает кашлять.

Братья-послушники приносят соломы, учат, как сделать в соломе пещерку, в которой спать будет теплее.

Монахи делятся тем немногим, что у них есть, приносят немного хлеба и пустой похлебки. Анна давно не ела, но куска проглотить не может. Вчерашняя водка желудок разъедает. Делит свою порцию между девочками. Водка жжет изнутри. Голова раскалывается. Холодно в скиту. И не понятно, что дальше. Из имения они убежали. До монастыря добрались. Дальше – ни денег, ни еды. Ничего. Отсиживаться здесь, ждать, пока нянька пришлет гонца, что бритоголовый комиссар уехал. Но тот может в любое время вернуться. Или прислать чекистов, которые будут знать, кого и где им ждать. Обратно в имение путь закрыт. Куда дальше?

Девочки, зарывшись в солому, засыпают. Анна не может уснуть. Холодно до дрожи. В соседней пещере какой-то человек всё время бубнит про трупы, про известь.

– …до краев… бассейн… с человеческими телами… до краев… видел же этот бассейн в шестнадцатом году… с водой… – Час за часом бубнит. – …С чистой водой… трупы… знакомые… негашеная известь… двенадцать подвод… непременно двенадцать, не меньше… – Час за часом. – …Мальцовы… оба… Барятинская старуха княгиня… Алчевский Фёдор Михайлович… Иваницкий… протоирей Константин… – И снова. И снова… – …Бассейн… бассейн… без воды… трупы… крестики на пути… медальоны и крестики на пути… найти… опознать… опознать…

Продрогнув за ночь до онемения рук и ног – всем, что дали теплого монахи, она укутала девочек, – и подоткнув под спящих дочек солому, Анна выбирается из своего скита. На негнущихся ногах спускается из своей пещеры, через ущелье идет вверх к храму.

В пещерном храме так же холодно. И почти темно, горят лишь несколько тусклых свечей.

Спрашивает у нянькиного «знакомца» старца Егория совета.

– Сил больше нет. Что делать, не знаю. Как дочек спасти? Куда бежать…

– Что сердце тебе говорит? Сердце куда зовет?

– Домой.

– А дом твой где?

– В Петербурге мой дом… На Большой Морской…

Нет больше такого города Петербурга. Давно он Петроград. Дочка ее Ирочка такого города никогда не видела, Олюшка почти и не помнит – уезжали, когда ей всего восемь. И все это было в другой жизни. Но дом ее там. В городе, где пахнет Невой и другим морем. Только выбраться в тот город как? Запрет на передвижение введен почти сразу после прихода красных.

Договаривается с настоятелем, что она с дочками пересидит в монастыре несколько дней.

– Братья придут, помогут очаг развести. В пещерных скитах есть место для очага, нужно только правильно огонь развести, теплее станет. У одного из монахов брат работает на железной дороге. Монах Серафим дойдет до станции в Симферополе, найдет брата, расспросит, как женщину с двумя девочками в Петроград отправить.

– Как дойдет? Пешком?! – ужасается Анна.

– Часа три-четыре дороги до Симферополя будет, смотря как идти. И не такое хаживали, – говорит старец. И добавляет: – Только сидеть вам нужно, не высовываясь. Новые власти монастыри раз за разом обыскивают, белогвардейцев и уклоненцев ищут.

– И от вас забирали?

Ни да, ни нет старец не отвечает. По голове Анну гладит.

– Пока Бог миловал, прячем. Рядом с вами в соседнем ските доктор Косарев. Василий Иванович. Главный санитарный врач Ялты. После… В начале марта повредился рассудком. То разумен, то бред несет, и провалы в памяти. Вторую неделю прячем.

– Санитарного-то врача от кого прятать?

Молчит. Это правильно. Старец монастыря, приютившего беглецов, и должен молчать.

Человек привыкает ко всему. И к холоду в скиту, и к кашлю от простуды, и к рези в животе от постоянного голода – кажется, выпитая у Федота водка из нее так и не выходит, который день перекатывается по пустому желудку, выжигая всё внутри. Ко всему привыкает. Но не к злой закономерности – чуть жизнь образуется, снова нужно куда-то бежать.

Старец приходит в их скит следующей ночью.

– Уходить нужно! Чекисты приехали. Белогвардейцев засевших ищут. И доктора. Его мы уже в другое место прятаться отправили. Но, не ровен час, и вас под одну гребенку заметут. – Настоятель оставляет две свечи, полбуханки хлеба и спички. – По склону вверх, пройдете лесом. Напрямую по дороге не ходите – могут послать погоню. Берите правее, и дальней тропой через караимское кладбище выйдете к Чуфут-Кале. Там в одной из кенасс – давно пустующих караимских молитвенных домов – укроетесь. Если доктор туда всё же дойдет, не заблудится, приглядите за ним. Брат Серафим как со станции вернется, за вами придет.

Ночь. Слышен грохот моторов авто, на которых приехали чекисты, лай собак – с собаками доктора искать будут.

И ее искать будут. Собаки могут взять след, если бритоголовый из имения что-то из ее или детских вещей захватил. Спустят собак с поводка, те ее догонят, и что тогда? Нет больше Антипа Второго. Некому за нее глотки грызть.

Снова приходится будить девочек. Снова объяснять Ирочке, что нужно молчать. Что игра такая. Кто дольше промолчит, тот получит… Что же может получить тот, кто дольше всех промолчит, если у нее ничего нет? Ирочка, по счастью, сонная. Продолжает спать у нее на плече. А им с Олей нужно идти вверх. И на себе нести – ей Иришку, Оле мешок со свечками, хлебом и последним их добром. Идти по воде – если ищут ее, если есть у комиссаров их вещи из имения, так в воде собаки не возьмут след.

Талые воды стекают с горных изломов в ущелье. В любой другой раз, как могла, обходила бы ледяные потоки стороной. Теперь давно прохудившимися ботинками наступает прямо в воду. Ноги мокрые. Чулки мокрые. Сама вся взмокшая – тяжело карабкаться в гору с Иринкой на руках. Куда идут – не видно. Сначала в полной темноте, чтобы приехавшие чекисты движущийся огонек не заметили. Потом со свечкой, которую то и дело задувает ветер, и спичек становится всё меньше и меньше, беречь спички надо.

Спасает едва забрезживший поздний рассвет. Первые отблески света от невзошедшего еще холодного апрельского солнца пробиваются сквозь голые ветви деревьев и отражаются от отшлифованных столетиями каменных плит под ногами. Какие ноги только не ходили по этой дороге. От каких только захватчиков здесь не укрывались. С древних веков, когда в этих местах появились первые города, до прошлого века, когда здесь жили караимы, через старое кладбище которых они теперь пробираются в город.

Муж часто про Чуфут-Кале рассказывал. Про осадный средневековый колодец у самых стен города, который в древних источниках описан, но до сих пор не найден – во время осад спасал город, питал водой. Про глубокие многодюймовые колеи, за тысячелетия продавленные в этих каменных дорогах повозками. Про перстень Пушкина: «Храни меня, мой талисман!», подаренный поэту Екатериной Воронцовой, который оказался не таинственным талисманом, а караимским погребальным кольцом отсюда, из Чуфут-Кале.

Почему муж столько про Чуфут-Кале знал, так настойчиво все источники изучал, она не спрашивала и особо в его рассказы не вслушивалась. Напрасно. Теперь бы это очень помогло. Муж говорил и об идеальных пещерах для укрытия, в которых в семнадцатом веке боярина Шереметева двадцать один год в плену держали, и о мавзолее Джанике-ханым, дочери Тохтамыш-хана, и о двух кенассах – большой и малой. Вспомнить бы теперь, что он именно рассказывал. Обязательно нужно вспомнить. Чтобы стать невидимыми для красных комиссаров, как были невидимыми караимы для врага. Чтобы согреть девочек. И выжить. И дожить… До чего? До чего она хочет дожить теперь, когда загнана туда, откуда и выхода нет?

До чего она надеется дожить?!

– Устала, не могу.

Ирочку Анна несет на руках, а Оля идет рядом и тащит мешок.

– Устала. Страшно. Не могу больше.

Олюшке только двенадцать лет.

Три последних года ее жизни они всё время куда-то бегут, от кого-то прячутся, чего-то боятся. Три из двенадцати.

Ирочка другой жизни не помнит и жаловаться еще не умеет. А Оле, ее маленькой храброй Олюшке, страшно. И что она, Анна, может поделать? Она садится на большой камень рядом с Олей. Спящую Иришку кладет на колени, одной рукой прижав головку к груди, другой притягивая к себе Олюшку.

– И мне страшно.

Не заметные в непробитой еще рассветными лучами темноте караимского кладбища слезы текут по дочкиным щекам. Анна не видит их. Чувствует. Вытирает почти онемевшими пальцами.

– Ужас, как страшно. Это Ирочке я говорю, что мы волшебники и у нас всё получится. А самой страшно.

Олюшка плачет всё сильнее.

– Но со мной моя храбрая, моя настоящая девочка – ты! – Анна смотрит на дочку, хотя что там можно разглядеть, скорее, почувствовать. – Без тебя я не справлюсь!

Она не знала раньше свою старшую дочку. Грудью кормила кормилица, выхаживали няньки, учили гувернантки. Поцелуй перед сном, снисходительная улыбка за детским завтраком, выслушать, как Оля выучила урок по музыке или по английскому, и снова к своим мыслям, своим стихам, своим желаниям. Теперь ни стихов, ни мыслей. Только одно желание – выжить. И девочек спасти. Стихов нет, но есть Олюшка.

– Это я во всем виновата. Во всем виновата я!

После тихих беззвучных слез и содроганий девочка разражается громкими рыданиями.

– …Что мы не уплыли вместе с бабушкой, папой и Машей. Что погибли Савва и Антип Второй. И Лушка. И Маркиза. И что нянька болеет. И что дальше всё страшнее и страшнее… Я виновата…

Анна вдруг понимает, что с той ялтинской пристани без малого два года назад, когда у дочки нестерпимо болел живот, так что она терпеть не могла, с того самого апреля девятнадцатого года, Олюшка чувствует себя виноватой.

– Девочка моя! Посмотри на меня! Посмотри, даже если ничего не видно в темноте. Ты не виновата! Слышишь меня?! Ни в чем! Ты меня поняла?

Оля то ли кивает, что поняла, то ли содрогается от рыданий.

Плачут обе на предрассветном караимском кладбище на дальней дороге из Успенского монастыря в пещерный город Чуфут-Кале.

В пещерном городе Анна всё же вспоминает рассказы мужа. Даже карты Чуфут-Кале перед глазами встают: где главные ворота, где южные. Какая колея до Большой кенассы ведет. Что во дворике Малой кенассы есть сохранившийся караимский дом. В нем, сказал старец, припрятаны одеяла, лампа и немного припасов «для таких случаев» – древний пещерный город не первый раз спасает беглецов.

В город заходят, когда солнце холодным металлическим кругом встает над Южными воротами, как корона. Несколько шагов вперед, и бо́льшая часть солнца скрылась за верхним портиком. Уже не металлический круг – серп. Острый серп, который вместе с тяжелым молотом теперь на гербе новой власти— по всем городам и поселкам красные флаги с таким серпом развешаны.

В Малой кенассе не так холодно, как она волновалась. Умели строить древние города. Старец Егорий объяснил, где за домом остатки сушняка, как в очаге огонь развести.

Ирочка так и спит, не проснувшись, когда Анна укладывает ее ближе к месту, где должна развести огонь. Уставшая, нарыдавшаяся Олюшка пристраивается рядом с сестрой. Анна находит одеяла, отсыревшие, но около огня просохнут. Приносит хворост, сушняк и несколько чурбаков. Еле гнущимися пальцами разжигает огонь. Снимает промокшие насквозь ботинки, ставит ближе к очагу. Как прежде она могла не ценить счастье тепла! Протягивает к огню мокрые ноги и… слышит хруст за спиной. Несла хворост – уронила палку. Кто-то теперь на нее наступил.

Кто-то наступил на палку…

Кто-то у нее за спиной…

Кто-то, кто выследил их…

Всё напрасно.

И этот побег. И мокрые ноги. И все! Вся жизнь ее напрасна.

Сидит, не в силах пошевелиться. Обернуться не в силах. Не нужно ей оборачиваться. Пока не знаешь, кто там за спиной, пока беда не появилась перед твоими глазами – будто бы ее, беды, нет. А есть несколько мгновений, пока тепло разгоревшегося очага греет промерзшие ноги.

Треск повторяется.

Как не повернуться? Как не заглянуть своей беде в глаза?

– Позвольте возле вашего огня согреться.

Ее преследователи не станут спрашивать разрешения согреться у огня. Анна осторожно оборачивается.

Пожилой седой человек. Суконное пальто, шерстяное кашне, старомодная шляпа. Обувь, как у нее и Олечки, кажется, тоже мокрая.

– Дошел пока, видите ли, весь промок.

Анна узнает голос, который что-то бессвязно повторял ночью в скиту. Доктор Косарев. Которого после чего-то ужасного в монастыре прячут. И которому во время облавы комиссаров пришлось, как и им, в пещерный город бежать.

– Василий Иванович?

Приподнимает шляпу, кланяется.

– К вашим услугам.

Голос спокойный. Нет того безумного бормотания, что сводило ее с ума в ските. Но отец-настоятель говорил, что доктор то в нормальном сознании, то в памяти провалы случаются.

День, ночь и еще день она проводит с девочками и доктором Косаревым в домике во дворе Малой кенассы. Огонь разжигают осторожно, чтобы не был виден свет в окошках. Хотя доктор Косарев говорит, что места огневищ в пещерных городах устроены так, что огня и света врагу не видно, но Анна решает, что береженого бог бережет, и разжигает огонь только при дневном свете.

Доктор Василий Иванович пока явно в своем уме. Хоть врач он и санитарный, но осматривает девочек, успокаивает Анну, что ничего у них страшного. Переохлаждение, конечно, дурно, но не смертельно, ближе к огню пусть сидят и днем на солнце греться выходят.

– Солнечный свет удивительно полезен. Увеличивает выработку витамина D!

Доктор хочет осмотреть и Анну, кашель ее доктору не нравится, но ей неловко. Даже в медицинском кабинете доктора Бронштейна в Севастополе было неловко, а в караимской кенассе пещерного города тем более.

– Но кашель ваш определенно плох! Нужны лечебные травы. И полоскания. Я выпишу вам рецепт, – заявляет доктор, и Анна понимает, что теперть он в иной стадии сознания.

Ночью во сне или наяву доктор бормочет и бормочет фамилии.

– …Мальцовы… оба… Барятинская старуха княгиня… Алчевский Фёдор Михайлович… Иваницкий… протоирей Константин… крестики… медальоны… крестики… собрать… отыскать…

На другой день ближе к ночи, когда огонь из предосторожности погашен, девочки накормлены хлебом и уложены спать, Косарев совершенно здраво начинает рассказывать.

– Видел страшное. Снега́ в начале марта сошли. Сукровица от разлагающихся трупов в Багреевке из почвенных вод попала в исарский водопровод и в водопроводную сеть Ялты. – Красноармейском свой город доктор тоже не привык называть. – Даже комиссары поняли, что это угроза чудовищной эпидемии. Меня вызвали.

Багреевка. Багреевка.

Анна слышит про нее не первый раз. От писателя Сатина в декабре слышала, что на бывшей даче Фролова-Багреева что-то страшное происходит. Слышала, но к сердцу близко не принимала – после восьми смен режимов принимать близко экзекуции, которыми каждая новая власть зачищает полуостров от прежней, сил не осталось.

– Власти вынуждены меня вызвать и всё показать.

Василий Иванович белее мела, видно даже в слабом свете свечи. Молчит. Не знает, как следующее слово сказать.

– На дачу Фролова-Багреева привезли и спрашивают меня: что делать? – Доктор хватает себя за голову и буквально начинает рвать на себе седые волосы.

Анна много чего повидала за эти годы, но как рвут на себе волосы видит впервые.

– Что делать, спрашивают. Деееелать чтооооо?! Под ногами бассейн. Вы бывали на даче Багреева? Я бывал. Присяжный поверенный Багреев Алексей Федорович. Безупречная репутация. Старинного дворянского рода. Один из предков, хан Багрим, взял жену из рода Рюриковичей, а с ней русское дворянство и вторую фамилию: Фролов-Багреев. Помню этот бассейн в пятнадцатом году летом, полный чистой воды. Гости с детьми в нем плавали. А теперь этот бассейн, Анна Львовна… – Старик, как рыба, выброшенная на берег, ловит ртом воздух. – Полон трупов. Доверху. Лишь чуть сверху присыпан землей. – Доктор говорит то быстро-быстро, слов не разобрать, то слово скажет и молчит. – Верхний слой начали снимать, и стал узнавать знакомых. Алчевского Дмитрия Алексеевича. Штабс-капитана Дзеульского. Фотографа-художника Иваницкого. Самого Багреева Алексея Федоровича. Жену его гражданскую Марию. Багратиона Александра Петровича, – начинает частить доктор. – Владельца дворца в Симеизе Мальцова…

– Ивана Сергеевича?

– Его самого…

Анна описи его имущества печатала и всё гадала, что стало с хозяином.

– И жену его Ирину Владимировну. И сватью их Надежду Александровну Барятинскую. Ундольского…

– Настоятеля Форосской церкви?! – Анна сразу вспоминает отца Павла, к которому в церковь на горе над Форосом часто ходила.

– Нет, сына его Василия Павловича.

Василия Анна помнит с детства, когда Форосскую церковь только построили. Чайный фабрикант Кузнецов, построивший прекрасный особняк и разбивший в Форосе огромный великолепный парк, выстроил в благодарность за спасение царской фамилии при крушении поезда.

Косарев Кузнецова не застал, но его наследника Ушакова хорошо запомнил и Ундольских лично знал.

– Сам Шаляпин, когда гостил у Ушаковых в Форосе, пел в церковном хоре Ундольского! Чехов помогал им в обустройстве школы в Мухалатке, где Василий Павлович уроки вел… Как сознание не потерял, не знаю, Анна Львовна, не знаю…

– Что? Что вы сделали? – осторожно, боясь спугнуть вменяемое состояние доктора, спрашивает Анна.

– Что мог он сделать?! Санитарный врач на оцепленной чекистами даче. – Косарев еще в сознании, но говорит о себе теперь в третьем лице? – В чувство его комиссары привели. Только и мог, что сказать привезти двенадцать подвод негашеной извести и засыпать в бассейн.

Негашеная известь. Двенадцать подвод. Вот о чем в ските бормотал доктор Косарев.

– Домой его, по счастию, в тот день вернули, но…

Тогда Василий Иванович и повредился рассудком, понимает Анна. Родные испугались, что чекисты не оставят в живых свидетеля, и в монастырь его отвезли. После от облавы доктору пришлось оставить скит и в пещерный город самому уходить.

– А крестики и медальоны? – осторожно спрашивает Анна.

Доктор Косарев подозрительно на нее косится – откуда она знает?

– В соседнем с нашим ските вы всё время бормотали, и теперь по ночам про медальоны и крестики бормочете.

– Дорога с главной дороги к даче Багреева крестами усеяна.

Анна хочет спросить почему, но от страшной догадки замолкает. Ведо́мые на смерть срывали и бросали на землю свои кресты и медальоны в надежде, что по ним близкие об их страшной участи узнают.

– Но кашель ваш мне определенно не нравится. И не нравятся белки ваших глаз! Анализы крови сдать вам нужно срочно! И не тяните, голубушка! Немедленно в лабораторию! – бормочет санитарный доктор, и Анна понимает, что его сознание снова перешло невидимый порог.

Через три дня приходит сходивший к брату на станцию в Симферополь Серафим.

– Брат завтра направляется составом в Ростов. Вывезет вас в кочегарке. В Ростове в Соборном переулке у отца-настоятеля бывший послушник живет, поможет, чем сможет, на поезд до Петрограда посадит. Отец-настоятель письмо к нему написал. Но подводы нет, и лошади нет. До станции вам самим идти придется.

Уходят, едва собравшись. Им и собирать нечего. За доктором Косаревым Серафим обещает присмотреть, пока обратно в скит его забрать будет можно.

Много часов под мелким дождем идут в Симферополь, на станцию. Просто идут. Других мыслей уже нет. Идут.

Иной раз между селами кто из крестьян подвезет по пути на подводе, а кто и мимо хрупкой женщины с двумя девочками проедет.

Идут.

И Анна уже не помнит…

…как мокрые до нитки к вечеру доходят до станции…

…как в прокопченном паровозе на дальнем пути находят брата монаха Серафима…

…как тайком едут в его кочегарке, где не только согреться и высохнуть, но и сгореть заживо от адова пекла можно…

…как, доехав до Ростова, по адресу на письме настоятеля ищут его послушника…

…как находят дом, но послушника не находят – в доме в переулке Соборном живут другие люди и, где он сам, не знают…

…как под пронизывающим ветром с Дона возвращаются на вокзал…

Одни. Без билетов. Без денег. Без еды…

…как пытаются сесть на поезд до Петрограда…

Всё это Анна едва помнит.

Всё в каком-то полубреду…

Жар кочегарки. Жар тела. Резь в животе – водка столько дней назад пищевод обожгла, а резь и боли только сильнее.

И ветер. Острый, колючий, продувающий насквозь мокрый ветер с Дона. Последнее, что Анна помнит, как оседает на грязный перрон на ростовском вокзале и через нее переступают люди с тюками и баулами, спешащие на петроградский состав.

Ирочка плачет, тянет за руку.

– Мамочка, вставай! Вставай, мамочка!

Перепуганные глаза Олюшки… Переступающие через нее мужики и бабы с котомками… Лицо наклоняющегося над ней бритоголового комиссара… Глаза Антипа, вцепившегося в горло пытавшемуся изнасиловать ее пьяному матросу… Глаза разрубленной, но еще не умершей Лушки… Ветер… ветер… ветер… – всё закручивается в воронку нарастающего бреда.

Что нянька Никитична бритоголовому комиссару, который приходил искать Анну, сказала? Что у нее тиф. Если у няньки и вправду был не просто жар, а тиф? Сколько времени с тех пор прошло? Десять дней? Две недели? Больше? Какой у тифа инкубационный период? Нет больше рядом умного Саввы, который дал бы ответ на все вопросы… Что, если Анна, переодевая няньку Никитичну и вытирая ей пот, заразилась от нее тифом? И теперь не может встать.

Не может встать в чужом городе, на чужом вокзале. Две маленькие девочки без еды и без денег совсем одни рядом с матерью, а та в бреду. И никому нет до них дела. Никому в мире, пережившем столько бед, войн, революций, крушений прежней жизни, никому нет дела до маленьких напуганных девочек и осевшей на землю женщины. Она здесь, на ростовском вокзале, умрет, а что будет с девочками? Сдадут в приют? Станут беспризорницами?

Ее толкают пассажиры с тюками, штурмующие поезд на Петроград. На нее странно смотрят матросы – от моря уже далеко, почему здесь матросы? Они не должны знать, что она революционного матроса застрелила. Это знает один человек. Но он остался там, в Крыму, от него они убежали!

Помоги подняться, Господи! Девочки не выживут одни! Отче наш! Иже еси на небесех… Господи Всемогущий, дай сил подняться. Не слышишь ты меня, Господи! Сил нет, с каждой секундой их все меньше. Не остается даже на то, чтобы глаза открыть. Господи! Спаси! Если уже не меня, то моих девочек! Яви доброту свою! Пошли ангела небесного на помощь мне и моим дочкам, Господи…

Всё, что Анна может, это зажать в пылающей руке ручонки дочек и не отпускать их, чтобы не потерять. На большее нет сил.

– Вот вы где!

Странно-знакомый голос? В яви или в бреду? Помоги, Господи! Господи! Помоги!

Мешая бред с молитвой, собрать все силы, приоткрыть глаза…

…И увидеть склонившегося над ней бритоголового комиссара Елизарова в куртке бычьей кожи.

И последнее, что она успевает подумать прежде, чем впасть в полное забытье, – неужели в этой новой жизни вместо Бога тебя слышит Дьявол?

В бреду яви

Анна. Ростов. Апрель 1921 года

Боль.

Она прорывает тщательно выстроенные на ее пути заслоны и стремительно заполняет всё твое существо. Каждую частичку, каждую молекулу, каждую клеточку. Как бинт пропитывается кровью из раны, так и всё внутри стремительно пропитывается этой болью. Такой запредельной, что нет сил даже кричать.

Боль.

Боль.

Больно…

И ничего в сознании нет – только это всепоглощающее ощущение боли.

И ни слова на губах. Только это ледяное сочетание – ль… оль… боль… ль…

И ощущение ногтей, до крови впившихся в собственные ладони.

И ощущение закушенных губ.

И сердце. Сердце, которое всё последнее время пугало то изнуренно отчаянно быстрым бегом, то сменявшими его резкими остановками на бегу.

Сердце, которое вырывалось и замирало, теперь словно попало в руки неземного великана, который выжимает твое сердце, как апельсины для утреннего сока в той, старой жизни.

Сейчас эти руки выжмут твое сердце и выбросят.

И тебе уже не надо будет мучиться пытающей мыслью о несоответствии собственного тела и сути. Отчаянного не узнавания – словно суть, на секунду выйдя из тела, не узнает свое пристанище и не может в него вернуться.

Но и не вернуться не может.

У этого тела, у этой земной оболочки, у всего, что в тебе творится, есть свои долги на этой земле.

Есть дети.

И как бы ты ни сходила с ума, как бы ни погибала от шока той боли, которую и терпеть уже нет никаких сил, все пределы терпения давно пройдены, но ты вынужденно живешь дальше. И испытываешь, что же там, за теми пределами, после которых, кажется, и жить уже невозможно.

И дышать невозможно.

И думать, и чувствовать, и любить невозможно.

Невозможно ничего.

Но надо жить. Через ту боль, с которой и выжить нельзя. Дети не виноваты, что так больно.

На минуту в бреду или во сне взмыть, взлететь, воспарить, посмотреть на всё со стороны. Взмыть. И не возвращаться долго. Пока не найдешь другое пристанище для своей измученной души. Быть может, другая жизнь в другом теле окажется легче и лучше…

Взмыть. Воспарить. Вознестись, почувствовав невероятное, невиданное всевозвышающее и всепрощающее облегчение. Легкость почувствовать. Крылья за спиной. И ветер, ветер. Ветер – не этот колючий, пронизывающий, закрывающий твои глаза ветер, дующий сейчас с Дона. Другой. Ветер в крылья. Возносящий на иные потоки. И ласкающий. И обнимающий.

Взмыть. Воспарить. Вознестись.

И вдруг увидеть свое тело, как чужое. Сверху увидеть свое тело, из которого стремительно и поспешно – не приведи господи, заставят вернуться! – взмыла вверх твоя суть.

Распластанное на земле тело.

И двух девочек рядом. Двух детей, не понимающих, что происходит.

И словно в разгар полета собственными руками кандалы к своим крылья прибить.

В брошенное тело вернуться.

Как в камеру.

Так должен чувствовать себя беглец, которому приходится брести под конвоем обратно в тюрьму после, казалось бы, удачного побега.

Вернуться, теперь уже наверняка зная, как это больно – жить.

Как невыносимо отчаянно больно!

И терпеть.

Долго? Всегда?

Эта поселившаяся в ней боль навсегда? И в жизни нет ничего кроме единой, всё сожравшей, всё поглотившей боли – острой, тупой, пытающей, ноющей, вяжущей.

Это навсегда?! И нет шанса прекратить эту боль даже ценой собственной жизни, просто потому, что две маленькие, насмерть испуганные девочки рядом с этим телом на холодной земле перрона на ростовском вокзале.

Что осталось в этом земном теле?

Доживание?

Пожизненное заключение? В собственной боли?

Без права на помилование?

Боль.

Боль…

…ль… оль… боль… ль…

Жизнь?

Бред?

Что?

Что жизнь, что бред?

Качание, из стороны в сторону. К небу, об землю. К вечности, к жизни.

Ад… Да…

Почему слова эти состоят из одних букв?

Уйти в вечность, умереть. А девочки? Что будет с ними?

Вернуться в тело. Опознанное бритоголовым комиссаром, знающим, что она убила матроса, всё одно дорога к смерти.

Что дальше не случись, ад вырвется, засосет, укроет, утроит даже нынешние нестерпимые боли и муки.

Вверх – вниз. Из стороны в сторону.

Где она? Где девочки?

Соль… Хлеб. Грязные руки дочек – могут заразиться, но где же им руки помыть…

Комиссар, восстающий откуда-то снизу – из преисподни? – тянется к ней.

Тянет свои руки к Анне.

Ее раздевает…

Жар.

Жарко…

Жарко…

Пекло.

Ад…

За что ей это всё?

Плата за грехи? Какие у нее грехи, кроме единственного – семью не сберегла.

Бритоголовый комиссар раздевает… раздевает ее… как в страшных ночных снах еще там, в Крыму.

Раздевает… Натирает чем-то… Чем? Адским зельем, чтобы в аду легче горелось? Или просто спиртом?

Давно горящее тело еще сильнее гореть начинает. Пламя взвивается до небес. И вживается обратно в ее тело.

Растирает везде. Везде. Натирает спину, шею, грудь – муж никогда бы не осмелился натирать ее грудь…

Она не сходит с ума от стыда только оттого, что знает – это не по-настоящему, это бред. Горячечный бред. Лихорадка. Подцепленный от няньки тиф… Как там нянька?! Жива ли? Или этот огонь сожрал и ее? И она, Анна, умрет, сейчас умрет. За ее грехи ей сужден ад – в нем жарко. В нем жарко… И стыдно… И никак…

Жесткие руки. Цепкие пальцы. Бритый череп. Глаза…

Натирает адским зельем, огонь которого сливался с огнем ее жара и становится совершенно нестерпимым. Заливает всё ее существо – обветренные на ростовском ветру щеки, онемевшие руки, низ живота. Жар внизу живота как в тринадцать лет, когда нашла в библиотеке книжицу «Запрещенные стихи Пушкина и Лермонтова». Жар внизу живота… Какого не случалось никогда после. Только в бреду. И бритоголовый комиссар своими руками и своими губами унимает этот жар.

Качает…. Качает… Поезд? Корабль?

Руки… Губы… Жар… Жар…

Где она? Где девочки? Здесь ли бритоголовый комиссар или ей кажется?

Спас ее? Чтобы надругаться над ней? Хотел бы надругаться, бросил бы на ростовском вокзале – там надругались бы и без него…

Страшный человек, явившийся ей в Крыму как исчадие ада, спас ее и детей?

Чтобы мучить? Чтобы входить в нее? При детях??? Или всё снова бред?

«Он зверь! – восторженный рык вечно в кого-то влюбленной княжны Любинской около здания алупкинского Совета. – Как ненасытно терзает! Забываешь, что совокупляешься с коммунистом… Исключительно ради спасения семейной коллекции… всего, что было собрано пятью поколениями предков… На войне как на войне!»

Неужели и она на этой войне?! Или все же страшный сон и бред. И ей снова и снова снится, как бритоголовый комиссар надругался над ней… как входит в нее… а ей стыдно… и сладко… и жарко…

Только в тех снах становилось темно и страшно.

А теперь легко! И впереди свет!

Свет и легкость!

Невероятная легкость полета к свету.

Где она?

Где девочки?

Она жива?

Но почему всё качается и плывет перед глазами?

Почему головки девочек свисают с потолка?!

Купе.

Странное узкое купе. Две полки друг над другом. Напротив полок нет.

Она на нижней.

Обе девочки на верхней.

На полу брошено тонкое одеяло, и вещмешок под голову. Еще одно спальное место.

Колеса стучат.

Где они?

Куда едут?

Как они здесь оказались?

Последнее, что она помнит на ростовском вокзале – нависшее над ней лицо бритоголового комиссара. И одна мысль – это конец!

Или это был уже бред? И никакого бритоголового, от которого они так поспешно и так мучительно бежали из Крыма, на ростовском вокзале не было?

Но как они попали в этот поезд? Анна помнит, как разъяренная толпа штурмовала поезд на Петроград, руку просунуть невозможно. В окнах видно было, как в каждое купе, в каждый отсек набивались десятки людей. А здесь отдельное купе – это как?

– Мамочка! – кричит свесившая голову Иришка, увидев, что Анна открыла глаза. – Ты уже выздоровела, мамочка?

– Доктор сказал, ждать неделю. Неделя как раз сегодня прошла, – высовывает голову с верхней полки Олюшка, придерживая одной рукой Иришку, чтобы та не упала. – К тебе уже можно? Доктор говорил, пока ты в себя не придешь – нельзя, чтобы самим не заразиться.

Доктор? Откуда в поезде доктор?

Где они? Поезд в ее бреду, кажется, был. Длинный, бесконечно длинный поезд, который ей никак не пройти – все толкаются, задевают ее, не пускают…

Дверь купе резко открывается. В потоке яркого света не сразу видно вошедшего.

– Кир-р-рилл! – громко кричит Иришка. Когда она научилась произносить букву «р»?

Дверь в купе закрывается.

И Анна видит перед собой бритоголового комиссара. Елизарова. От которого она так истово бежала.

– Кир-р-рилл! Мамочка проснулась! Можно нам к ней?

– Скоро будет можно. Мама ваша еще слаба.

Бритоголовый комиссар не почудился ей? Он нашел их на ростовском вокзале? И не сдал ее в ЧК, не сдал девочек в приют, а посадил на поезд, где едет сам?

Стук в дверь купе.

– Кирилл Леонидович! К начальнику поезда. Срочно!

– Иду. – Протягивает руки к девочкам.

Господи! Он протягивает к ее девочкам руки!

– Не трогайте пока мамочку. Дайте ей немного времени прийти в себя! Скоро вернусь.

– Кирилл привел нас в это купе, – объясняет Оля, когда наобнимавшаяся Иришка засыпает рядом с Анной.

– Не Кирилл, а Кирилл Леонидович, – машинально поправляет Анна.

– Кирилл… Леонидович, – кивает Оля. – Нес тебя на руках, а мне сказал тащить Ирку…

– Иру.

– Да, Иру, и не отставать.

– Он посадил вас… нас в поезд?

– Кирилл… Леонидович достал наган и стрелял вверх, чтобы все расступились, и мы могли пройти по перрону. Ирка… Ира испугалась, но не орала, в меня вжалась. А я в Кирилла… Леонидовича. Он начальника поезда нашел, мандат показал, сказал, что мы его семья. Ирка кричать начала, что это неправда, что он нам не папа. «Не тятя, – кричит, – не тятя!» Хорошо, ее не понял никто. Я-то большая, сразу поняла, что так надо. Если не сказать, что мы семья, в вагон не посадят и мы на вокзале останемся. Ирке рот зажимала. Кирилл начальнику поезда сказал, что у него мандат и документы особой важности, что ему нужно отдельное купе. Тот шуметь стал, что поезда берут штурмом. Тогда Кирилл тебя, как мешок, через плечо перекинул и еще раз выстрелил. У начальника поезда аж фуражка задымилась – чик в чик прошло!

«Чик в чик!» – это уже лексика комиссаров, ужасается Анна. Но слушает рассказ дочери дальше.

– Нас в купе привели. Кирилл велел нам лезть на верхнюю полку, там Иру к стенке положить, а самой в другую сторону ближе к краю лечь, чтоб Ира не упала. А тебя сюда положил. Потом кипяток принес. И картошки. И хлеба приносил с солью – вкусно! Ты ругаться будешь, что грязными руками нельзя, но я тебя спросить не могла, а Ира голодная, руки тянула, немытые, и ела. Но ничего. Не плакала. Заснула. А Кирилл… Леонидович спал здесь, прямо на полу, своим одеялом он тебя укрыл, холодно ему, наверное, было…

– Что за доктор? О каком докторе вы говорите?

– Ты такая красная была. Бредила. Кирилл сказал начальнику поезда, что состав не тронется, пока не найдут доктора. Все ждали. Он с солдатами откуда-то доктора привел. Сказал, что самого главного по тифу, даже книжку написал – вот она.

Глаза еще слезятся, всё как в тумане, но видит расплывчато название брошюры: «Проф. Р. Барыкин. Лекции по эпидемиологии и бактериологии сыпного тифа для врачей и студентов».

– Доктор испуганный был, думал, его арестовали, – продолжает свой рассказ Оленька. – Кирилл ему сказал: «Делайте, что хотите, но чтобы жива была!» Доктор сказал, что хороший уход в поезде невозможен и тебя нужно в тифозный барак. Кирилл наганом грозил, сказал, что доктор будет в поезде с нами ехать, пока ты не выздоровеешь. Тогда доктор сказал, что они с Вернар… Вернадским весь Ростов от тифа вылечили, одну барышню он уж как-нибудь вылечит и нам притирки, нет, прививки сделает, если Кирилл за какой-то вакциной пошлет. Кирилл солдат послал. Уколы Ирке и мне доктор сделал, и всему вагону, чтобы мы не заболели. Тебя налысо побрить хотел, но Кирилл не дал.

– Где теперь доктор?

– Три дня с нами ехал. Пока у тебя жар не спал. Тогда его Кирилл отпустил.

Спас ее?

Бритоголовый комиссар, которого она два года так истово боялась, спас ее девочек и ее саму, впавшую в тифозный бред на ростовском вокзале среди затаптывающей ее толпы. Тот бритоголовый комиссар, который видел, как она застрелила матроса, и который помнит об этом. Спросил же он там, в имении, о собаке, перепутав с собакой волка Антипа.

Зачем он спас ее?

Довезти до Петрограда и сдать в ЧК? В ЧК ее можно было сдать и в Ростове. Или бросить там же на вокзале. Ее бы затоптали или она умерла бы прямо там на ветру и холоде от тифозной горячки.

Он спас ее. Зачем? Что? Что из причудившегося ей было бредом, а что было наяву? Если сам Кирилл не привиделся в бреду, то что из привидевшегося было в реальности? Анна помнит соль. Соль на хлебе, Ирочка его ест, а Оля кричит – руки грязные… Но… Кроме хлеба было столько такого, что Анна не сошла с ума только зная, что это бред. Как понять, что из этого было правдой?

Домой. Как она хочет домой. В свою кровать. В свою ванную. Последний раз мылась в ванне много месяцев назад еще в большом доме до его экспроприации, когда работали водопровод и отопление и в ванной комнате было тепло. В доме для прислуги только грели воду и мылись в тазу, когда комнату было чем протопить. Когда не было, обтирала девочек и себя мокрым полотенцем. Со времени побега в монастырь и вовсе не мылась ни разу. И девочек не мыла. Головы у всех давно грязные. Как хочется в ванну, полную чистой горячей воды. Скорей бы домой!

Сколько они едут, Анна не знает. Счет времени потерян еще в Чуфут-Кале. Из имения бежали в самом конце марта. Сидели в скиту сколько дней – пять? шесть? Больше недели? А в кенассе в Чуфут-Кале сколько? Дня два, три? И до Ростова в кочегарке сколько дней ехали?

– Поезда теперь такие, час едут, пять стоят! – сказал тогда кочегар, брат Серафима, послушника монастыря.

Сколько теперь до Петрограда едут? За окном уже северная природа. Но и здесь первая робкая листва. За окном разоренные деревеньки. Весна. Все сеять должны, сажать. А людей в полях нет.

– Вас в Питере куда везти? – спрашивает комиссар, которого ее дочки иначе как Кириллом и не называют.

– Мы дойдем сами.

– Это не обсуждается! На тень от самой себя похожи. Телеграфировал со станции, пришлют за мной авто. Куда вас отвезти?

– На Большую Морскую.

Май. Теперь она знает, что сейчас май. Еще не белые ночи, но и не черная чернь южных крымских ночей.

Поезд приходит на Московский вокзал на закате.

И первый же вдох непередаваемого питерского воздуха сводит ее с ума. Даже не представляла, как она скучала по своему городу. По городу, который теперь не узнать.

Приехавший на авто человек, в поразительно хорошем для шофера пальто и хоть и сильно потертой, но дорогой шляпе, спрашивает, где их багаж. Анна только разводит руками. Какой у них с девочками багаж, один холщовый мешок и только. Осенью семнадцатого иначе отсюда уезжали, грузчики долго грузили их чемоданы, сундуки и саквояжи, муж нес скрученного в рулон Вермеера, мать прижимала к груди Машиного медвежонка с драгоценностями императрицы. Теперь вся их жизнь в одном почти пустом холщовом мешке.

Отъезжают от Московского вокзала. Кирилл в своей неизменной кожанке громко ругает человека за рулем:

– Отправка сырья должна была быть завершена еще двадцатого числа! Даже в Крыму, где начали значительно позже, с этим справились! А вы здесь всё провалили! Сроки сорвали!

Человек за рулем в пальто и шляпе, который оказывается не шофером, а «ответственным сотрудником», перепуганно оправдывается.

– Товарищ Елизаров… Кирилл Леонидович… мы… я…

Кирилл его оправданий не слушает, продолжает изучать пачки бумаг, которые передал ему человек в шляпе.

– Рембрандт где? Где в списках отправленный Рембрандт? Где Рубенс?

В другой ситуации Анна спросила бы и про Рембрандта, и про Рубенса, так соскучилась по разговорам о чем-то высоком, а не только о крупе и сухарях, но не теперь. Теперь она всматривается в свой город. И не может вместить в себя эти два чувства – бесконечной захлестывающей ее радости от возвращения в свой город и ужаса от его неузнавания.

Всё на месте. Всё здесь. Всё, о чем она даже не помнила, не разрешала себе помнить за те годы иной жизни – и магазин Елисеева, и Гостиный двор, армянская церковь в глубине домов напротив…

Все есть. И все другое. Без гулкой нарядной толпы возле магазинов, парков и синема. Без старых вывесок и реклам. С кумачовыми растяжками на фасадах домов.

Свой и чужой город.

– Это Невский! – ласкает губами давно не произносимое название проспекта Анна.

– Проспект Двадцать пятого Октября, – поправляет комиссар Елизаров.

– Моего дня рождения?! – изумляется Иринушка. – Мама! Оля! В честь моего дня рождения такую большую улицу назвали!

– В честь твоего! – кивает Анна.

Олюшка огромность города за три с половиной года успела забыть, но теперь многое вспоминает.

– Аничков мост! Кони Аничкова моста! Мисс Пилберт рассказывала, – вдруг вспоминает и скульптуры Клодта, и давно ушедшую из их жизни гувернантку Олюшка.

– Кто это? – Гувернантку старших девочек Ирочка не помнит.

Младшая девочка ошарашена. Она за свои три с половиной года, проведенные в крымском имении, никогда еще не видела таких больших городов. Теперь испуганно и восхищенно смотрит на высокие дома, на длинный, бесконечно длинный Невский проспект, на высокое северное небо.

– А я здесь жила?

– Жила. У меня в животике. Вместе с тобой ходили по этим улицам.

– И что делали?

А что они делали?

Что она делала, когда беременная летом и осенью семнадцатого выхаживала по этим улицам, совершенно не замечая – как она могла всего этого не замечать? – всё, что творилось с ее городом, ее страной и ее миром?

– Что делали? Стихи читали.

– Какие стихи?

Какие?

«Имя ребенка – Лев, имя матери – Анна…» Не скажешь же теперь дочке, ее доброй, ласковой, сильной, очень сильной дочке, что хотела сына и только сына.

«Твой сын за бездной…» Предсказательница в Коломне. Странные птицы без клетки, и карты небесных сфер на столе. Рыжеволосая бестия и патлатый комиссар в авто…

Патлатый комиссар… Патлатый…

– Прописать вас нужно будет. В Петрограде теперь обязательная прописка, – говорит, не оборачиваясь, с переднего сиденья Кирилл.

Прописка… В своем доме? Зачем?

– И работу найти. Без работы карточку не дадут. Без карточек продуктов не купить.

Она даже не подумала, что, когда они доедут до дома, жизнь в Петрограде не будет прежней. С горничными, кухарками, гувернантками и привратником. Что ей снова нужно будет думать, чем девочек кормить…

Поворачивают с Невского налево. Мимо «Астории». Мимо Великого Исаакия – у девочек от восторга перехватывает дыхание. Останавливаются около их дома на Большой Морской.

Дом их и не их.

Нет привратника у входа. Парадный подъезд заколочен. Окна завешены темной тканью. Ее родной дом. И чужой.

– Теперь много где парадные заколочены. Где черный ход? – спрашивает Кирилл.

Анна кивает в сторону ажурных ворот, ведущих во двор. И с чудовищной ясностью вдруг понимает, что напрасно так мучительно долго добиралась до дома.

Кирилл велит Оле поддерживать маму, от слабости она может упасть. Сам берет их мешок и Иришку на руки и идет во двор. Заходят с черного хода. Анна в своем доме ничего не может узнать.

В главном холле сапоги, шкафы, прочий грязный скарб. Керосинки прямо на каррарском мраморе камина и на резных столиках в прихожей.

Люди снуют. Странные люди снуют. Кто все эти люди в их доме?..

– Куда вас? – Кирилл оборачивается, смотрит на Анну. – Где ваша комната?

– Наша комната? – не понимает Анна.

– Это дом наш, – говорит Олюшка. – Моя с Машей комната наверху. Мамочкина спальня на втором этаже. Папочкин кабинет на первом. Бабушкина гостиная и каминная здесь, налево.

Анна не успевает дернуть дочку за рукав, лишний раз говорить комиссару, что они из буржуазных недобитков, не сто́ит.

– Уплотнили, ясное дело, – уверенно говорит Кирилл, пересаживая обнявшую его за шею Иришку с одной руки на другую. – В восемнадцатом еще уплотнили. А ваша комната теперь где? Комнату вам какую оставили?

– Комнату?

Анна понимает, что ни разу за всё время, пока реквизировали, уплотняли, отнимали имение в Крыму, ни разу за все эти годы ей не пришла в голову простая мысль – что в столице дом и прочее имущество княгини Истоминой реквизировали и подавно. Как она могла об этом не подумать?!

– Не оставляли нам комнат… Мы не были здесь с сентября семнадцатого…

Как могла не понять такой простой и очевидный факт: если отобрали крымское имение, то почему должны были оставить дом на Большой Морской? Как могла не подумать? И так наивно представлять себе и большой дом, и прислугу, и дворника…

Дворник Карп, который в семнадцатом году стал бегать на митинги и перестал сметать с улицы собачьи нечистоты, отчего она невольно наступала в скрытые за желто-багряными листьями кучи и пачкала модные ботики, последние из купленных, которые теперь, истоптанные и прохудившиеся, у нее на ногах…

Дворник Карп с кастрюлькой, из которой воняет рыбой, появляется из кабинета матери. Смотрит на Анну. Как на привидение.

– Хм. Барышня приехали… – Кряхтит. – Не ждали… – Смотрит на Кирилла в революционной кожанке. Раз комиссар рядом, то барыня, видать, по закону вернулась. Рапортует: – Заселили дом бывшей княгини Истоминой нуждающимися рабочими. Согласно решению Петросовета. Председатель домкома я. Пантелеев моя фамилия. Список жильцов предоставить могу. Все комнаты заняты…

– И моих кукол больше нет? – тихо спрашивает Оля.

Ни кукол. Ни книг. Ни картин. Ни альбомов с фотографиями. Ни чистого белья. Ни одежды. Ни горячей ванны.

Анна стоит и не может понять: как же она не подумала, что и здесь, в Питере, у нее больше нет дома?

Идти в этом городе им с девочками некуда.

– Писать хочу, – говорит Ирочка.

И Анна начинает оседать на пол.

Вступление в поэты

Анна. Петроград. Май 1921 года

– Поехали.

Комиссар Елизаров успевает поставить Иришку на пол и подхватить Анну.

– Завтра с уплотнением будем разбираться.

– У нас все доку́менты на кажного проживающего! – бежит следом бывший дворник Карп. – Свободных комнат нету!

Анна даже не спрашивает, куда их везут. Как во сне выходит из своего некогда прекрасного двора с фонтаном, ныне заставленного сараями и сараюшками для хранения дров – у каждого жильца уплотненного дома в их дворе теперь свой уродливый сарай с амбарным замком. Как комиссар Елизаров снова усаживает ее на заднее сиденье авто. Как забирает Ирочку с собой на переднее, сажает на колени, показывает ей из окна Исаакий, и Манеж, и Медного всадника. Как Ирочка радостно кричит: «Знаю! Знаю! “На берегу пустынных волн стоял он дум великих полн!”» Смешно, по-детски коверкая слова, читает наизусть всё, чему ее Олюшка научила. Как у Олюшки текут слезы: «Там… Остались… Мои куклы. Мои и Машины куклы… Там…» Будто с куклами и последняя связь с сестрой у девочки рушится.

Анна прижимает к себе девочку. Что ей скажешь? Что там и уникальные картины старых мастеров, которые собирала еще бабка матери, и новая коллекция, которую уже продвинутая в искусстве мать собирала. Что там книги мужа, ее тонкое белье, платья, шубы, и богемский хрусталь, и мебель арт-деко, и… и… и… Если всё это еще там. Пропитывается запахом рыбы, которую варят прямо в кабинете. На всем этом теперь топит свою буржуйку дворник Пантелеев, ныне главный в их доме.

Вдруг откуда-то изнутри, как всполох, острое злорадство – дома нет. Но и мать больше в нем не хозяйка! Всполох гаснет. Анне за эту мысль становится стыдно.

Дома больше нет.

Начало мая. Вечер опускается на город не плотной черной завесой, как над морем, а прозрачным серым покрывалом над Невой, через которую по Благовещенскому мосту они переезжают на Васильевский остров.

Как только авто съезжает с моста, комиссар Елизаров совсем другим, не слышанным прежде голосом, почти по-детски, говорит:

– Вот мы и дома!

Так она сказала бы, будь ее дом ее домом.

«Он тоже соскучился!» – мелькает в голове у Анны. И, может, впервые, смотрит на этого мужчину в черной кожаной куртке не как на советского комиссара, а как на вернувшегося домой недавнего мальчишку, втягивающего в себя воздух родного Васильевского острова.

Узкий, притаившийся за набережной с ее невероятными сфинксами, Академический переулок. По прогулкам еще с отцом, позже с мужем, Анна помнит, что это Дом профессуры. Совсем рядом Университет с «12 коллегиями», где преподавал муж, рядом Академия художеств. Комиссар Елизаров привез их в профессорский дом. Уплотнил кого-то? Теперь еще и Анну с девочками привел на голову хозяев? Стыд. Какой жуткий стыд.

Но идти им некуда. В этом городе, в этом мире никого кроме ненавидимого всеми силами души комиссара у них не осталось.

Заходят в квартиру на втором этаже. Высокие потолки. Камин.

Комиссар Елизаров у порога снимает пыльные ботинки. Так не входят в уплотненные жилища. Так входят в свой дом, чтобы не натоптать.

Сняв ботинки, несет Иришку в одну из комнат с двумя большими окнами, аккуратно убранной кроватью, гардеробом, креслами и письменным столом возле окна.

– Кровать для вас троих, конечно, узка. Но можно два кресла для Иришки составить. – Сдвигает кресла, бросает в них одну из подушек с кровати. – Белье и одеяло сейчас найдем. Ванная по коридору направо. Мыло должно там быть. И чистые полотенца. – Выходя из комнаты, кричит куда-то вглубь квартиры: – Я дома!

Комиссар Елизаров живет в профессорском доме? Комиссар уплотнил семью ученого? Или… родился в профессорской семье? Сил гадать у нее нет. Комиссар сказал что-то про ванную! Неужели в этом мире еще есть ванные! И мыло! И горячая вода?!

Просторная ванная с витражным окном.

Анна купает девочек. Мылом моет им головки, их длинные волосы – когда последний раз стригли девочек, не помнит.

По очереди, в полотенцах, относит их в комнату, куда комиссар уже принес простыню для Иришки и второе одеяло. Не очень тепло. Но чисто. И тихо. Девочки засыпают, едва добравшись до кроватей.

Возвращается в ванную. Включает воду. Становится под душ. И стоит. Долго-долго стоит под струями горячей воды, будто надеясь, что они смоют с нее всё, что случилось с ней за последние годы. Чистая вода струится по ее исхудавшему, иссохшемуся телу. Чистая вода.

Переодеться не во что. Всё, что было на ней и на девочках, грязное до невозможности – им не во что было переодеться с самого Чуфут-Кале. Постирала, как могла, мылом, развесила, сильно смущаясь, что в чужой ванной висят ее и детские трусики. Кто знает, высохнет ли всё это до утра, или им будет совершенно нечего надеть? Заматывается в найденную здесь же простыню, выходит из ванной. Вздрагивает.

Пожилой мужчина на коляске в конце коридора. Крутя рукой колесо, подъезжает ближе, протягивает стопку чистого, пронзительно чистого, даже накрахмаленного белья.

– Должно быть впору. Ненадеванное. Из моды давно вышло, уж простите великодушно.

Этого мужчину и его семью уплотнил комиссар?!

Старик смотрит. Протягивает руку.

– Леонид Кириллович, к вашим услугам.

Растерянная, что этот седой красивый мужчина застал ее в таком виде, придерживая одной рукой простыню, протягивает другую.

– Анна… Львовна.

– Львовна! Конечно, Львовна. Теперь узнал вас, Аннушка!

Леонид Кириллович Елизаров. Профессор. Коллега отца.

В детстве ее водили на праздники для детей профессуры. Она в костюме принцессы танцевала около рождественской елки, а маленький сын Леонида Кирилловича был наряжен гусаром. Вот же они на одной из фотографий среди других фотографий в рамочках на стене – она, Анна, ей тринадцать, ее прямые волосы с вечера накрутили на папильотки, другие дети, и десятилетний ангел с длинными шелковистыми кудрями в костюме гусара – сын Леонида Кирилловича Кирюша.

Профессор Елизаров. Комиссар Елизаров.

Леонид Кириллович. Кирилл Леонидович.

Комиссар не уплотнил профессорскую квартиру. Он привез их с девочками… к себе домой. Бритоголовый комиссар, которого она истово боится все два года, и мальчик Кирюша, с которым она играла в шарады на профессорской елке, – один и тот же человек!

Бритоголовый комиссар в куртке бычьей кожи…

Комиссар, который видел, как она застрелила матроса…

Комиссар Елизаров, спасший ее и девочек на вокзале в Ростове…

Елизаров, который привез их с девочками к себе домой в Академический переулок.

Маленький мальчик Кирюша, сын профессора, рано оставшийся без матери…

Круг замкнулся.

* * *

Через день, вернувшись поздно ночью и разбудив ее, Кирилл объявляет, что уплотнение в доме на Большой Морской проведено окончательно. В отсутствии бывших хозяев жилплощадь им не положена. Свободных комнат нет.

– Вписали вас в список претендующих. Если комнаты освобождаться будут.

– Освобождаться…

– Умрет кто. Или арестуют, – буднично поясняет Кирилл.

– Я… Мы… Долго вас стеснять не будем. Найдем жилье…

Да где ж его найдешь! С двумя девочками, без работы и без денег.

– Это не обсуждается! – Кирилл, как обычно, решителен. – В восемнадцатом перед отъездом на фронт брал резолюцию Петросовета, что данная квартира не подлежит уплотнению, чтобы отца и старую горничную не тронули. Горничная в марте умерла.

Анна не понимает, к чему ведет Кирилл.

– Для двоих нас с отцом слишком большая квартира. Жить лучше других не имею право.

Странная логика у некогда кудрявого ангела.

– С этого дня Данилина Анна Львовна, Данилина Ольга Дмитриевна, Данилина Ирина Дмитриевна заселены в эту комнату на законных правах. – Достает из кармана бумагу. Ордер. Откуда он знает фамилию? Леонид Кириллович знал ее по фамилии отца, но не мужа. Говорит, как фронтом командует. Без возражений. Вроде бы добро делает, а ощущение строевого шага на плацу. – Олю нужно записать в трудовую школу на Малом проспекте, это бывшая гимназия, я в ней учился. Иру отдать в ясли. Тебе завтра выходить на работу. В ДИСК – Дом искусств на углу Мойки и Невского. Там издают журнал «Дом искусств», первый номер зимой вышел, готовят второй. Нужен секретарь с навыками машинописи. Положен паек. Через Неву ходить придется. Транспорт работает плохо, билет на трамвай двести пятьдесят тысяч. Придется пешком.

Анна молчит, не знает, что сказать. Не спрашивать же, почему он вдруг перешел «на ты»?

– Что так смотрите, Анна Львовна? – Снова «на вы». – Чем-то недовольны?

– Она довольна! Довольна! – кричит проснувшаяся и выбежавшая в коридор Иринка, обхватив Кирилла за ногу. И самый страшный, пугающий Анну до смерти бритоголовый комиссар весело раскачивает ее дочку на ноге.

– Вы… Кирилл Леонидович… сделали для нас много больше, чем… чем можно было надеяться… Но… – Перехватывает дыхание. – Последняя просьба есть. Больше не знаю, кого просить. – Анна вдыхает и с трудом выговаривает: – Мои мать, муж и средняя дочка… Маша… С ними связь потеряна. Последнее письмо в Крыму получали осенью девятнадцатого. Из Ниццы. Мы должны были к ним плыть…

– Не уплыли? – вскидывает вверх бровь комиссар.

– Так получилось. На другие письма ответа не было.

– Анна… Львовна! Вы понимаете, что ваша мать была, а возможно, и остается видным деятелем кадетской партии? Расформированной и запрещенной в Советской России. Любые контакты с ней могут навредить вам… И девочкам.

Вот и всё. Последняя надежда найти свою Машеньку растаяла на глазах. Просить больше некого. В новой власти у нее нет связей.

Оля сдает экзамены в трудовой школе. С языками, историей и литературой всё отлично. Теперь нужно арифметику подтянуть – после пропажи Саввы заниматься с девочкой было некому. Леонид Кириллович обещает за май до конца учебного года по арифметике Олю подтянуть.

Так странно видеть по утрам, как ее дочка в красной кумачовой косынке идет в трудовую школу.

Иру в ясли не отдали. Леонид Кириллович воспротивился.

– Слишком много времени провожу один в четырех стенах. Читать девочке книжки, рисовать с ней картинки, играть в игры смогу явно лучше, чем необразованные няньки в яслях.

Сын его пробует возражать, но отец спокойным голосом произносит знакомую фразу:

– Это не обсуждается. – Только тон намного мягче.

И Кирилл больше не спорит.

Анна теперь каждый день то по Благовещенскому, то по Дворцовому, ныне Республиканскому, мосту ходит через Неву. На работу. В Дом искусств, который его обитатели все как один зовут между собою ДИСК.

Не ходит – летит! Никогда не думала, что в голоде, нищете и безнадежности ей может быть настолько интересно!

Первый номер журнала «Дом искусств» берет в руки с трепетом – Ахматова, «Заблудившийся трамвай» Гумилёва, «Мамай» Замятина, «Ахматова и Маяковский» Чуковского, Ремизов, Мандельштам, Серебрякова, Кустодиев…

Читала бы и читала, не отрываясь. Хорошо, что экземпляр ей дарят «как новому сотруднику», 650 рублей на журнал ей негде взять, а читать так хочется, взахлеб читать. Теперь она может не только читать, но и со всеми этими великими людьми будет делать новый номер. И с ними разговаривать! И в этом удивительном месте работать!

Огромный дом от Мойки до Большой Морской с фасадом на Невский. Помнила его как «моветон» – дворец князей Чиче́риных был некогда продан купцам Елисеевым и для великосветского Петербурга стал чем-то вроде отражения поговорки «Из грязи в князи». Представители благородных семей приглашения на купеческие вечера не принимали, а те, кто принимал, рассказывали после про золото и позолоту на всем, на чем можно и нельзя, про сосланную в предбанник, реальную в комнату перед баней, скульптуру Родена – жене Елисеева «Поцелуй» показался постыдным.

Дом состоит из нескольких помещений – бывшие меблированные комнаты дурной репутации с отдельным входом с Большой Морской, анфилады комнат, прежде сдаваемых в аренду банку, с выходом на Мойку и, собственно, квартира самих Елисеевых. Огромная, бестолково раскинувшаяся на три этажа, с переходами, закоулками, тупиками, отделанная с убийственной рыночной роскошью. Красного дерева, дуба, шелка, золота, розовой и голубой краски на нее не пожалели.

Теперь здесь живет Дом искусств – ДИСК. Именно живет. Многие из поэтов и писателей здесь же и квартируют. В бывших купеческих спальнях, в комнатенках слуг, в кабинетах банка, в бывших меблированных комнатах – в юности мать не велела Анне даже мимо проходить, а она в ту пору даже не догадывалась почему.

Центр притяжения большой зеркальный зал, в котором устраивают лекции, а по средам – концерты. К нему примыкает голубая гостиная, в ней же Корней Чуковский и Гумилёв читают лекции ученикам своих студий – переводческой и стихотворной. После лекций молодежь устраивает игры и всяческую возню в соседнем холле, и сам Гумилёв – кто бы мог подумать! – в этой возне принимает деятельное участие.

Сразу за гостиной столовая, обстановка с массивной дубовой резьбой, витражами и камином. С двух до пяти здесь всегда оживленно, место свиданий – деловых, дружеских и любовных. И даже продают пирожные – роскошь военного коммунизма, которых Анна не видела с восемнадцатого года, с последнего торта «Наполеон» на день рождения Машеньки.

Из столовой, мимо буфетной и свернув направо, можно попасть в ту часть ДИСКа, куда посторонним вход воспрещен: в коридор, по обеим сторонам которого идут комнаты, занятые старшими обитателями общежития. «Им страшно повезло», – говорят все, пережившие в ДИСКе две зимы. У них не буржуйки, как у остальных обитателей странного дома, а настоящие печки!

С первого дня такой работы Анна не может поверить в свое счастье. Робко просит Гумилёва впустить ее на занятие его семинара «Звучащая раковина». Николай Степанович, спросив, она откуда, и услышав, что недавно из Крыма, с восторгом рассказывает, как ездил только что в Севастополь в личном салоне-вагоне командующего Черноморским флотом Немитца.

– Хрусталь! Необычайная посуда! Бесчисленные бутылки вина! И восторженный прием в Севастополе! Колбасьева оттуда привез! – кивает на молодого, непоэтического вида юнца. – Мичмана.

– Бывшего! – уточняет молоденький Колбасьев.

Гумилёв почти шепотом, как секретом только для нее, добавляет:

– Чудовищно талантлив!

Анна вежливо кивает. Возбуждение Гумилёва так далеко от ее ощущения Крыма, мичманов, матросов, Севастополя и не раз слышанной при иных обстоятельствах фамилии комфлотом Немитца, что в упоении Дома искусств даже думать об этом не хочется.

– А зовут вас как?

– Анна.

– «Об Анне, пленительной, сладостной Анне

Я долгие ночи мечтаю без сна.

Прелестных прелестней, желанных желанней

Она!»

И знает, что не ей адресовано, что у Николая Степановича и молодая жена Аня Энгельгардт, и первая жена сама Ахматова – обе Анны, а зарделась, смущена, как теперь румянец скрыть.

– У нас Мандельштам зимой из Крыма приехал! С сытого юга в наш голод и холод!

Анна хочет сказать про «сытость юга», но молчит. Говорить при таких поэтах не решается. Чувствует себя юной девочкой в «Бродячей собаке» в 1913-м, внимавшей Гумилёву издалека.

– Можете себе представить! Осип явился к Георгию Иванову на Каменноостровский. Едва не свел того с ума! Жорж думал, с обыском пришли. Мечется по комнатам, рвет письма из Парижа. А это – извольте радоваться! – наш Мандельштам из Крыма! На вопрос, в порядке ли у него документы, показывает удостоверение личности, выданное Феодосийским полицейским управлением на имя сына петроградского фабриканта Осипа Мандельштама, освобожденного по состоянию здоровья от призыва в Белую армию.

Николай Степанович хохочет. Анна не думала, что великие поэты могут так запросто и так громко хохотать.

– Можете себе представить выражение лица Жоржа! Велел Осипу быстро разорвать в мелкие клочья сей документ, пока не оказался на Гороховой. А у вас с документами как?

С документами у них с девочками все в порядке. Вместе с ордером на поселение комиссар Елизаров и документы принес. Где ни слова про их дворянское прошлое не значится. В нужной строке вписано «совслужащая».

Гумилёв ведет свои семинары в ДИСКе с самого основания осенью девятнадцатого, но жить переезжает только сейчас. В бывшую елисеевскую баню из двух комнат с потолком, расписанным золочеными амурами.

– Теперь у меня свой банный кабинет! Хожу по мраморному полу как древний римлянин, завернувшись в простыню! И не нужно каждый вечер на Преображенскую возвращаться.

Николай Степанович садится за стол, ставит перед собой массивный портсигар черепахового панциря и во время чтения стихов отбивает ритм ногтями. Анна, допущенная до занятий вместе с его студентами, в ужасе от их невероятной юности и собственной старости – тридцать второй год пошел! Но все исчезает, все растворяется, и она вся в плену завораживающего ритма.

Вся!

Слушатели семинара расходятся. Весело и бурно. С шутками, кучей-малой на все еще начищенном елисеевском паркете.

Анна с изумлением разглядывает золоченую лепнину и виньетки на стенах. Кто-то дергает ее за рукав.

– Безвкусица оглушительная! Мы уже привыкли! – тоненькая молодая девушка протягивает руку. – Я Муся Алонкина. Вы новый секретарь журнала? Отлично! Жилье нужно? Из свободных комнат только та, что от Мандельштама осталась, но кто знает, когда Осип вернется, и протопить ее никакой возможности нет, Осип с буржуйкой намучился.

– Жилье не нужно… Наверное, не нужно, – бормочет Анна, не зная, что лучше, оставаться у Елизаровых и стеснять их или занимать комнату самого Мандельштама и стеснить его.

– Хорошо, что не нужно. Чудовищная комната! Идемте, идемте. Здесь столовая – два раза в неделю по осьмушке хлеба. Карточки выдам.

Два раза в неделю по осьмушке! Еще сто граммов хлеба для девочек, не верит своему счастью Анна. Муся, взяв ее под руку, уже ведет дальше.

– Здесь кухня, сами можете варить, если надо. Только не Пафнутия!

Девушка указывает на… поросенка, который бегает по кафельной чистой кухне между ног студистов и гостей.

– Поросенок Ефима, он из елисеевской прислуги старший. Все в доме так и работают! Но не на великое дело литературы, и не надейтесь! Следят, чтобы мы не все разломали-разграбили, ждут, когда вернутся их хозяева! В ванную записываться заранее! Ванная чудо! С изразцами – море, чайки – красота! Но очередь, сами понимаете – шестьдесят три постояльца в нашем общежитии, многие с семьями. У нас еще триста тридцать семь студистов, водопровод мало в каких домах теперь работает. Так что в ванную записываться заранее и у Ефима. На паек и на хлеб – у меня.

– Паек еще попробуй отоварь. Воблу вареную чаще едим. И заячьи котлеты, рядом с которыми заяц даже не пробегал! – ворчит совсем молоденький юноша.

– Это Вова Познер, знакомьтесь! – представляет Муся. – Мою кипучую деятельность воспел в стихах!

– Воспел! Но хлеб дают нерегулярно. Обеды в столовой дорогие! Не то, что в Доме литераторов – каша каждый день бесплатно!

– И иди себе в свой Дом литераторов! – заявляет юная Муся столь решительно, что Анна понимает – между Домом искусств и Домом литераторов дружбы нет.

– Не слушайте вы их! – Девушка с огромным бантом на голове. – Одоевцева Ирина! Все против Дома литераторов выступают, а кашу там все едят. Мандельштам в том месяце мою порцию скушал, пока меня отозвали к Ирецкому про выступление мое говорить. Никто не верит, что каша для меня и завтрак, и обед, и ужин. И Осип Эмильевич не поверил, решил, что пустая каша мне не нужна. Так расстроился, когда услышал, что я голодная! Пришлось сочинять, что я дома ела щи с мясом и картошку, жаренную на сале.

Звонко смеется.

Щи с мясом, картошка с салом… Анна и забыла, что такое бывает. А в прошлой жизни сало и в рот бы не взяла.

– Раз недавно из Крыма, в Коктебеле у Волошина, конечно же, бывали, – не спрашивает – утверждает девушка с бантом.

У Волошина она не бывала. Видела его в Ялте в восемнадцатом, но до Коктебеля так и не доехала – не до того было.

– Как может быть «не до того»?! – не верят ни Муся Алонкина, ни Вова Познер, ни Одоевцева с бантом.

Для них «Крым» по-прежнему звучит как земной рай. В котором нет ни всплывающих в море объеденных рыбами трупов, ни расстрелянных горничных, ни сдохших от голода лошадей, ни багреевского бассейна, в который высыпаны двенадцать подвод негашеной извести, чтобы трупные воды не отравили водопроводную систему города.

Вова прощается, уходит. Муся рассказывает о нем вслед:

– Можете себе представить, до двенадцати лет он совершенно не говорил по-русски! Только в 1917 году его отец Соломон перевез семью в Петроград, Вова пошел в гимназию Шидловской на Шпалерной, учился в одном классе с сыном Керенского Олегом, после поступил в Тенишевское училище, где и познакомился с Колей Чуковским. Коля и привел его в ДИСК. За два года Вова выучил русский так, будто живет в Петрограде с рождения. Чтобы даже Гумилёв замечаний не делал!

Анна кивает.

– Вниз по винтовой лестнице, в полуподвале под кухней Грин живет. Из Феодосии. О-очень странный. Не слышали? Романтические повести пишет. «Алые паруса» – про девицу, которая ждет своего принца под красным парусом. По мне так дура! В декабре здесь был его вечер. Читал, приняли плохо, – тараторит Муся.

– За четыре дня до него и Маяковского приняли плохо, – справедливости ради уточняет Одоевцева. – «150 000 000» читал, освистали.

– Грин из своей каморки не высовывается! Но горничную Елисеевых до истерики доводит. Графин использует не по назначению.

Муся стыдливо хихикает.

– Сами понимаете. Водопровода в той части дома нет.

Муся по каким-то своим срочным делам убегает, а девушка с большим бантом продолжает введение Анны в домискусстовскую жизнь.

– «Серапионовы братья». Не слышали? Миша Слонимский – в Мусю влюблен. Она, по мне, так в него тоже. Грин тоже в Мусю влюблен! Но Миша ей почти жених. Миша однажды проснулся, а у его горла руки! Это Грин пришел душить его из ревности! Можете представить! После они в шашлычной выясняли отношения, обнаружили, что денег у них больше нет, и, представляете, Грин убедил ехать играть в электрическое лото на Невском, 72. Только на другой день их нашли, так они оба, представьте, увидев, как много у них денег, удивились!

Такие страсти Анна и представить себе не может. Чувствует себя уставшей. И старой.

– «Серапионы» все очень талантливые! Зощенко Миша. Лёва Лунц, Вова Познер, которого сейчас видели, Каверин, из наших Лиза Поклонская.

– «Из наших»? – переспрашивает Анна.

– Из гумилёвских студистов, – поясняет девушка с бантом. – У нас после занятия еще свои чтения в зеркальной зале, приходите!

Анна высматривает в толпе тех, на кого показывает Ирина. И на мгновение замирает. В той куче-мале, что устроили слушатели Гумилёва, мелькает лицо… Константиниди.

Николай Константиниди…

Мертвое, разбухшее в воде тело Саввы. Мертвое, мокрое, отяжелевшее тело Антипа Второго. Ярость в его глазах и в его словах там, в ноябрьской Балаклаве девятнадцатого года. «Я застрелил!»

Холодный пот тонкой струйкой стекает по ее спине.

– Николай! – невольно вскликивает она.

Константиниди резко оборачивается.

Взгляд… Таким взглядом можно убить. Кто-то из разыгравшихся слушателей закрывает Николая от Анны. Взмокшие от беготни поэты, стряхивая пыль с прохудившихся пиджаков друг друга, отходят, и…

Уже совсем другой взгляд.

– Анна Львовна! Какими судьбами?! Думал, вы давно в Европе.

Анна молчит. Заставляет себя не бежать сразу.

Глаза уже другие.

– Антон я! Не признали!

– Антон? – всё еще не верит Анна. Но отчего-то машинально протягивает руку поздороваться.

Конечно же. Антон поэт.

– Вы всегда путали нас с братом, царство ему небесное.

Рука ее остается висеть в воздухе.

– Вы сказали «царствие небесное»?

– Корабль, на котором брат плыл из Крыма во Францию осенью девятнадцатого, был подорван.

Корабль, на котором должны были плыть они с девочками вместе с Николаем, был подорван!

Корабль не прибыл во Францию!

Ее родным сообщили, что они погибли!

Вот почему мать и муж не искали и не ищут их.

– Не знакомы? Позвольте представить!

Поворачивается к мужчине средних лет, совсем не похожему на студистов Гумилёва.

– Таганцев. Владимир Николаевич. Профессор географии.

– Вы сын академика Таганцева? – догадывается Анна и машинально наклоняет голову в приветствии. Но профессор географии склоняется к ее руке, огрубевшей от бесконечной готовки, стирки и работы на огороде на месте розария в Крыму,

Таганцев галантен. Константиниди тот даже руки не протянул.

Отчего и Антон, и этот интеллигентного вида профессор так неприятны ей.

Смотрит на Константиниди и не в силах говорить с ним как прежде. Понятно, что поэт Антон не виноват в убийствах, которые совершил брат. Но лицо Николая на пристани в Балаклаве стоит перед глазами. И не дает говорить с Антоном.

– Идемте с нами к Николаю Степановичу. – Приглашает Константиниди и многозначительно добавляет: – Будет узкий круг.

«Узкий круг». У Гумилёва! О большем невозможно и мечтать.

Но идти с Антоном, у которого одно лицо с убийцей-братом, решительно невозможно.

– Мне нужно идти, – отстраняется от Константиниди.

И быстрыми шагами догоняет Одоевцеву, а Константиниди с профессором географии заходят в елисеевскую баню, к Гумилёву.

– В Союзе поэтов состоите?

Девушке с бантом и в голову не приходит, что здесь, в ДИСКе, может быть кто-то, непричастный к поэзии.

– Надобно вступить! Научу как. Надежду Павлович из Москвы специально для организации Союза поэтов прислали. Председателем Блок, но делает все Павлович. Вступить надо! Каша из Домлита не лишняя.

Каша не лишняя! Совсем не лишняя.

В другой жизни Анна страстно мечтала быть поэтом. В этой – получить кашу за то, что она поэт.

Вступить в Союз литераторов?! Признать себя поэтом официально? Но…

Они, эти поэты и писатели, здесь, в ДИСКе, все такие молодые! Все такие талантливые, такие невероятные! Рядом с ними она чувствует себя такой ненужной, такой старой… Что только каша, которую можно завернуть в кофту и отнести домой девочкам, заставляет Анну переступить через смущение. И показать свои давние стихи. А через две недели вместе со всеми получать кашу в Домлите на бывшей Бассейной, ныне улице Некрасова – ее приняли!

Ее приняли в поэты!

Ее, не написавшую за последние годы ни строчки, приняли в поэты. Получается, ради каши она всех обманула. Ее приняли за старые стихи. А новых нет.

По утрам, глядя, как бывшие елисеевские слуги выносят на помойку огромный жбан с разорванными черновиками, Анна стыдится саму себя. Все, что выносят теперь на помойку, конечно же, в разы лучше того, что когда-либо писала она. А теперь и такого писать не может.

Она так мечтала быть поэтом. А теперь…

У нее есть удостоверение. С печатью. Что она – поэт. И это удостоверение – фальшивка. Печать настоящая, подпись настоящая. А поэт – нет.

Поэт, который может не писать – не поэт!

Ночью, уложив девочек, она пробует писать. На найденных в ДИСКе клочках бумаги пробует выводить строчки.

Не получается. Строчки не живые. Ломкие.

Нет стихов.

В ней нет стихов.

Просто нет.

И взять негде…

Всё сначала

Анна. Петроград. Лето 1921 года

Комиссар Елизаров несколько раз приезжает в ДИСК, участвует в диспутах. Доказывает колеблющимся литераторам правоту дела революции. И, к удивлению Анны, выглядит не хуже самого Гумилёва, не говоря уже об его учениках.

Весь огонь и ярость. И энергия. Бешеная энергия.

Анна не верит в то, во что верит Кирилл. Но его звериная энергия затягивает. И она не может понять: как не верить в то, о чем говорит комиссар, и не поддаваться этой завораживающей силе?

Чуковский, с которым познакомилась на его переводческом семинаре, объясняет то, о чем она не задумывалась прежде.

– Я, Анна Львовна, однозначно пошел к ним, этим новым людям – матросам, красноармейцам, милиционерам, – которых так принято теперь ненавидеть. Но они – Россия. Они талантливы! Они жадные до жизни. Они пока необразованны, но у них всё впереди! Веками у них не было шанса учиться, думать, действовать. Но они – народ, который создал и Чехова, и Достоевского, и Блока! Посмотрите теперь – такую войну прошли, голод, революцию, а смеются, песни поют!

От интеллегентнейшего Корнея Ивановича, которого так ценил муж и ценит теперь Леонид Кириллович! От Корнея Ивановича, сказки которого она читала и читает девочкам перед сном, а его эссе взахлеб читает сама, так странно слышать такие слова. Может, она что-то в новой жизни не разглядела?

Комиссар Елизаров без трибуны – им нет места в этой зеркальной зале Елисеевых – говорит, отражаясь сразу во всех стенах и в потолках. Говорит на равных. И убедительнее многих.

Ярость в глазах. Вечно обветренные, с кровавыми трещинками губы, которые он по-мальчишески облизывает. В ее голове звук его голоса длится и длится. И заставляет мучительно гадать – всё, что привиделось ей в поезде, было на самом деле или это только тифозный бред? Не мог же он при детях? Или мог?

«У меня помешательство рассудка, – думает Анна. – Ладно, не сдал за убийство матроса, быть может, в ней ту Анну из прошлой жизни узнал. Ладно, спас на ростовском вокзале. Ладно, в вагон занес, поезд остановил, за доктором послал. Но совокупляться с тифозной – не сумасшедший же он! Это явно был бред, в который вплетались фрагменты реальности – хлеб с солью, немытые руки девочек, комиссар… Да и зачем ему тридцатидвухлетняя женщина, мать троих детей, когда новые революционерки на ее глазах ему на шею вешаются!

Анна видит, как выступления Кирилла действуют и на революционерок. И на поэтесс. Революционерки теряют революционную стойкость. Поэтессы готовы писать сонеты и баллады. Да и некоторые «из бывших», приходящие на поэтические вечера в ДИСК, немедленно попадают под эту невидимую силу.

Бывшая княгиня Любинская тут как тут. Уже в ДИСКе. Как, когда она из Крыма выбралась, непонятно, но уже в зеркальной гостиной. Смотрит во все глаза, призывно их то расширяя, то прищуривая. Как в материнской гостиной в ноябре семнадцатого, когда волооко не сводила глаз с Николень… с Николая Константиниди, никакой он ей больше не Николенька. Как в восемнадцатом с генералом немецкого оккупационного командования. И позже, зимой, с художниками на выставке в Ялте. Как весной девятнадцатого около алупкинского Совета с комиссарами, когда Анна ждала с работы Савву…

«Исключительно ради спасения семейной коллекции…хочу вам сказать, Анна Львовна, он зверь… Как ненасытно терзает!.. Хочется, чтобы он терзал и терзал! Забываешь, что совокупляешься с коммунистом!… À la guerre comme à la guerre. На войне как на войне…»

Теперь бывшая княгиня Любинская здесь, в гуще революционного творчества. Пожирает глазами комиссаров и поэтов. На войне как на войне.

Неужели на этой войне и она, Анна?

Не мог же комиссар Елизаров спасти ее для того, чтобы над ней надругаться? Не нашлось нормальной женщины в вагоне, которая бы во имя дела революции, как рыжая комиссарша, или ради спасения достояния предков, как Любинская, с радостью ему бы отдалась? Легче считать, что всё это был просто тифозный бред. Но почему же этот голос звучит и звучит у нее в голове?

Ночи уже белые. Потеплело. Для Петрограда даже жарко. Окна нараспашку. Сквозняк играет дверями в старом доме, захлопывая одни и распахивая другие.

Тихо, чтобы не разбудить Олю, Анна выбирается из кровати, накидывает поверх рубашки легкую шаль, идет проверять, всё ли в квартире в порядке.

Дверь в кабинет, где живет Леонид Кириллович, закрыта. В бывшую детскую, где так и живет сам Кирилл, распахнута настежь. От ветра мечутся занавески, мечутся тени от деревьев на потолке, мечется из стороны в сторону дверь в детскую, раз за разом хлопает и стучит, так весь дом перебудит.

Анна среди мечущихся теней ловит дверь. Но, прежде чем закрыть ее, в свете белой ночи видит Кирилла, спящего на своей узкой кровати, оставшейся из прошлой подростковой жизни. Спит, подложив под щеку ладонь. Как спал, наверное, в детстве.

Анна на мгновение застывает. Любуется. Забыв, что чудовищно его боялась. Забыв, что он был на фронте – наверняка убивал. Что участвовал, а может, и участвует в арестах. Что проводит экспроприации, кричит на подчиненных, сорвавших план отправки «сырья» – реквизированных ценностей – за рубеж…

Смотрит на спящего Кирилла. Невольно улыбается. Осторожно прикрывает скрипучую дверь. Повернувшись, идет обратно в свою комнату. И, не успев дойти, слышит этот, засевший в ее голове, голос.

– Анна!

Разбудила-таки!

Дверь бывшей детской снова распахнута. Он на пороге. Высокий. Раздетый. Сильный. С крепкими руками – как легко нес ее, упавшую в обморок, из гостиной на Большой Морской до авто. И с вечно обветренными губами. Два года она так страшно его боялась и так истово от него бежала. Чтобы добежать до этой двери.

И шаль сползает с плеч на пол.

И нет ничего в мире, что может ее остановить…

И в мире нет ничего… Кроме него и ее… Ничего… Ничего…

Разве что крик Иринки, которая среди ночи хочет в туалет. Но дочка на сдвинутых креслах быстро снова засыпает, и Анна возвращается в счастье.

– У тебя давно не было мужчины? – спрашивает Кирилл, спустя долгое, бесконечно долгое время, в которое вмещается эта белая ночь.

Анна молчит. Не в силах выговорить ничего. Теперь ей кажется, что, несмотря на троих детей и тринадцать лет брака, мужчины у нее не было никогда. До этой ночи.

Мир изменился. Стал другим. Дал видеть в себе то, что скрывал от нее прежде. Девочка со скрипочкой стоит на Кадетской линии, подняв голову к небу, смотрит, как чайки дерутся в небе.

Жеребенок-пони во дворике за Академией художеств, совсем крохотный, на ножки встать еще боится. Ирочка пугается, что «лошадка умерла, не шевелится». И Анна пугается. Еще одну смерть невинного создания, кажется, уже не перенести. С замиранием сердца они с девочками подходят ближе и видят, что жеребенок жив! Жив! Только мал совсем. Сил наберется и на ножки встанет!

В Румянцевском сквере на скамейке целуются двое, освещенные солнцем в отсветах свежей листвы. Пространство раскаляется вокруг них, закручивается в воронку, затягивает, засасывает, завлекает в истовый водоворот любви.

На бульваре возле закрытой в рабочие дни, но не закрытой совсем: «Богослужения только по воскресеньям, вход со двора» – лютеранской церкви Святой Екатерины тоже двое. Седой, уже пожилой, мужчина и женщина, крашеные волосы которой делают ее моложе спутника, но явно не столь уж отставшая в возрасте от своего любимого. Держатся за руки. И в этом касании рук двух бесприютных – кто в таком возрасте будет держаться за руки в сквере, если им есть куда пойти! – двух неприкаянных, двух ни на что не решившихся, пригвожденных к своей отчаянно несчастливой, но давно сложившейся и привычной жизни людей такая страсть, что даже поцелуям тех двух юных любовников в Румянцевском сквере не снилась.

Размыкают руки – пора, и женщина, не сдержавшись, касается лица мужчины.

«О боже! Неужто с возрастом всё не становится спокойнее, привычнее, а только больнее?» – пугается Анна. И спешит дальше на рынок успеть купить хоть что-то на ужин. Леонид Кириллович отдал и свое профессорское жалованье, но много ли на него теперь купишь!

Жизнь головокружительно меняется.

Кирилл!

Кирилл и ДИСК!

Дневной восторг работы почти равен ночному восторгу на узкой кровати Кирилла.

Так упоительно это лето, что порой Анна забывает про потерянную дочку Машу. Вспоминает. Становится стыдно. Но упоительность этого лета манит дальше и дальше.

Если бы только Антон Константиниди не попадался на глаза, не напоминал брата! Но он то и дело мелькает возле Гумилёва. То один, то с какими-то странными людьми, так не похожими на поэтов. С ней разговоры почти не ведет. Сух. Сдержан.

Встречает ее на выходе из ДИСКа на Большую Морскую. Правая рука на перевязи.

– Неловко упал. Сломал.

Почему Анне так неприятно, что Константиниди с профессором географии всё время крутятся вокруг Гумилёва? Хотя Таганцев в последние дни не появляется, даже странно. Но Константиниди всегда на месте.

У Николая Степановича много учеников, вечно окружают его после семинаров и набиваются в предбанник той елисеевской бани, в которую он с женой Аней Энгельгардт всё же въехал в начале лета.

Вокруг Гумилёва всегда толпа. Но почему Анне так неприятно, что Антон среди них? Что Константиниди рядом, что-то протягивает Гумилёву, какие-то папки с бумагами передает. Вьется.

Гумилёв при всем его величии порой в игры со студистами играет. И уверяет:

– Проживу до девяноста лет. Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше! Напишу кипу книг! А всё потому, что я люблю молодежь, со своими студистками в жмурки играю и сегодня играл!

На семинаре Гумилёва Антон не может ничего своего прочитать. И в первый раз после возвращения Анна жалеет Константиниди – всё как у нее. Не идут стихи, и взять неоткуда.

Дальше всё идет своим чередом. Работа. Девочки. Попытки выгодно отоварить карточки и достать чуть больше еды, и хоть как-то ее приготовить. Неловкие попытки накормить двух мужчин, которым не пристало есть только суп и кашу. Оставшийся без прежде ухаживавшей за ним кухарки, Леонид Кириллович в своем инвалидном кресле небольшой помощник. Никогда прежде не готовил, как в той старой жизни не готовила и Анна. Теперь вместе по найденной на полке книге Молоховец пытаются найти рецепт, хоть сколько-нибудь подходящий под их скудный набор продуктов, и хоть как-то разнообразить меню. Девочки, давно забывшие – Оля, – и не знавшие – Ира, прежних яств, воспринимают их кулинарные эксперименты то с восторгом, то с сомнением.

– Траву с улицы в суп?!

Кирилл никогда не обращает внимание, что глотает, хоть черствую корку хлеба ему положи, хоть медовый коржик, который Анне удалось унести с поэтического вечера в ДИСКе – платившие деньги гости чудом не доели, и ей досталось. Но с Кириллом сколь ни старайся – не заметит. Если совсем уж несъедобно, просто отодвинет в сторону, но и за кулинарный подвиг не похвалит.

Попытки достать продукты. Готовка. Занятия с Олей и Ирочкой, которые в большей мере Леонид Кириллович берет на себя. Стирка руками, отчего ее ладони становятся красными и шершавыми. И долгие вечерние разговоры с Леонидом Кирилловичем. Обо всем на свете. Об отце, о муже, которого профессор знает по университетской жизни. Об истории. О принятии того, что происходит с тобой и с миром. И попытки понять, знает ли Леонид Кириллович про нее и Кирилла?

И рассказы переживших голод здесь, в Петрограде, но они, будучи всё время под одной властью, не переживали столько смен режимов и властей, каждая из которых с угрозой для жизни заставляла работать на себя, и каждая следующая расстреливала за связи с прошлой.

И старая швейная машинка, на которой соседка учит ее шить девочкам платья – Леонид Кириллович достал из старого гардероба бережно хранимые вещи давно умершей супруги, отдал Анне, чтобы перешила для Оли и Иры, новых взять всё равно неоткуда.

И переводы для кафедры, на которой всё еще служит Леонид Кириллович, хоть и не может теперь из дома выходить – его работы Анна печатает на машинке и относит на кафедру на набережной.

И… Эти ночи, полные того, чего в ее жизни никогда не было прежде. Упоения и стыда. И силы. И слабости. И полета. И растворения друг в друге. И дикого страха всё это потерять. И дикого стыда забыть за всем этим о своей пропавшей где-то там, далеко, средней дочке.

В одну из ночей она всё же спрашивает:

– Почему ты… ты меня не сдал?

– Ты о чем? – не понимает Кирилл. Не притворяется – не понимает.

– Когда матрос… Антипка ему в горло вцепился.

– Твоя собака?

– У нас не было собаки. Антипка волк.

– Волк? Конечно, волк! Тогда еще подумал, как некрупной собаке хватило сил перегрызть глотку. – Кирилл смеется. – Раз волк, тогда я мог и не стрелять!

– Не стрелять?

Анна не понимает, о чем он. Антип вцепился матросу в горло. Она, придавленная тяжелым телом, случайно или нет, сама не помнит, нажала на курок.

– Но мне показалось, это собака. Я подонка и пристрелил.

– Ты?!

Кирилл пристрелил матроса! Пытавшегося ее изнасиловать матроса пристрелил он! Он – не она!

– Мразь и подонки прилипают к любой идее! Как тот, что тебя насиловать собрался. Ты что? Анна!

Комок в горле. Слова застревают.

– Я… два года думала, что это я застрелила его. И ждала, что ты меня арестуешь.

– Ты? Застрелила?

– У меня в руках был пистолет отца.

– Он с предохранителя хотя бы был снят?

Она пожимает плечами. Разве могла она в том ужасе помнить, сняла ли она пистолет с предохранителя?

Кирилл смеется.

– Ты входное отверстие на убитом видела? Что оно со спины? Чуть на́искось, в бок. Стрелял, чтоб тебя не задеть. А не с живота, которым тебя этот гад давил.

Кирилл застрелил матроса, который пытался ее насиловать! Кирилл застрелил!!! Она ненавидела Кирилла. Ценила Николая. Николай застрелил Савву. И Антипа. Кирилл ее спас.

– Ехал мимо вашего имения и понял, что хочу тебя видеть.

– Меня?

– Тебя. Девочку с детского праздника. – Кивает в сторону другой комнаты, где фотография детского бала в рамочке висит на стене. – Ты такая взрослая тогда была! Меня, мальчишку, не видела в упор.

– Ты… помнил меня?

– Еще бы! Бежал как-то в декабре мимо клиники Отта, когда ты с новорождённой дочкой выходила… Это же Оля, если я в университете курс слушал?

– Маша! Это Маша.

– Ты красивая была тогда! Снег шел, медленный, блестевший на солнце. И ты вся в свете! Верхней дорогой ехал из Ялты, указатель на имение увидел, вспомнил разговоры отца в семнадцатом, что твой муж больше курс не читает, потому что с тобой и девочками уехал в Крым в имение тёщи. Подумал, вдруг ты там, и свернул.

Молчит. Закуривает.

Анна слова сказать не может. Кирилл помнил ее. Хотел видеть. Искал.

– Ты из-под этого бугая выбралась. Вся в крови. Рубашка разорвана, грудь видна. – Облизывает пересохшие губы. – Твой волк, которого я за пса принял, так зарычал. И потом… – Сам смущен, что такое вслух произносит. – Не ушел бы тогда, за себя не мог бы поручиться. Ты такая была… Всё встало, скрыть своего желания не получилось бы.

Своего желания. Желания. Желания… Она так ужасно его боялась! А он ее помнил с детства. И хотел… Господи, как стыдно это звучало прежде: «желание», «хотел», «хочет». И как сладко звучит теперь. Хотел… Хочет… Хочет. Кирилл ее хочет!

– Потом тебя вспоминал, когда мы из Крыма второй раз ушли. Там ли ты, жива ли? Или с врангелевцеми уехала? Распоряжение о размещении ОХРИСА в твоей усадьбе подготовил, чтобы ты, если не уехала, там могла остаться. Сам, как только смог, приехал. Ты вошла, и…

Вошла и испугалась насмерть.

– А Ростов? Тоже следил?

– Ростов – случайность. Почти случайность. Понял, что ты в бегах, не понял почему. Разослал разнарядку: женщина с двумя девочками. Пришел приказ мне возвращаться в Петроград. Можно было ехать через Киев или через Ростов. Через Киев ближе. Но чекисты со станции Симферополя телефонировали, что женщина с двумя девочками уехала на паровозе состава до Ростова-на-Дону. Не знал, ты это или нет, но поехал через Ростов. – Снова закуривает, подходит к окну. Отвернувшись, продолжает: – Положил тебя на полку в купе. Поезд задержал. Доктора нашел, из бактериологического института. Доктора привезли, он сказал, что уже поздно. Тебе не помочь. Но почувствовал пистолет у виска и ввел тебе вакцину. Сказал тебя не трогать: «Спасти может только чудо или молодой организм». Девочкам прививки сделал. – Так и говорит, не оборачиваясь. – Девочки хлеба поели и прямо с буханкой, зажатой с двух сторон, заснули на верхней полке. Что-то бормотали во сне. Ты даже не стонала. Колеса стучали. Мне казалось, что под этот стук из тебя уходит жизнь. Физически ощущал, как из тебя жизнь уходит – тук-тук, тук-тук, тук. Всё тише и тише. – Закашливается. Снова затягивается, продолжает: – Не знаю, что на меня нашло. Понял, что должен влить в тебя жизнь. Другого способа я не знал, знаешь – научи. Целовать тебя бесполезно было – что с раскаленной кочергой целоваться? Губы – прутья каминной решетки. Силы в тебя иначе вливал.

– Ты… ты меня… – не может выговорить Анна.

– Скажешь «насиловал» – нет! Насиловать, значит, силы отбирать, а я тебе свои отдавал. Отдавал и отдавал. Как мог. И с каждым толчком чувствовал, что ты оживаешь… Ты такая вкусная была, такая… Никогда таких вкусных не знал. И так пахла…

Бог мой! Анна вспыхивает от стыда! Как она могла пахнуть после стольких дней в скиту, кенассе, в кочегарке, на ростовском вокзале?

– …И пахла как девочка! Взрослые дамочки так не пахнут.

Из всего, что он говорит, разум Анны выделяет только одно: Кирилл знает, как пахнут разные дамочки, и девочки, и революционерки, – и с пожирающей изнутри ревностью пытается понять, сколько их у него было? И какая она в этой череде. Он знает всё. Она не знает ничего. Кроме того, что не может без него дышать. Она не понимает, как дышать без него. А он…

Ночью счастье такой силы, что нет сил его в себе удерживать. Оно выливается, выплескивается через край.

Но ночь прошла, и Кирилла нет. Он, хлопнув дверью, уходит. Вернется поздно, уйдет к себе, на нее не глядя. Придет она сама, ляжет рядом на его узкую кровать, он повернется. А иной раз и не повернется, спит уже.

Что не так? Бережет ее? Она всё же замужняя женщина, мать. Но она забыла уже про мужа. Она и про Машу почти забыла. Страшно самой себе в этом признаться, но почти забыла. Эти ночи смешали все.

То рай, то ад. То в пропасть, то ввысь.

Не может понять, как любить человека, не принимая его взгляды? Как с ее ощущением мира прощать истовую революционность Кирилла? Она не понимает, не принимает его идею, его власть. Но каждый раз, когда он уходит, хочется плакать. И винить себя. За всё. Что изменила мужу, который непонятно где. Что спит с комиссаром. И что – самое постыдное – нужна ему меньше, чем вся его революция. И меньше, чем он ей.

А потом он возвращается и возможным кажется всё! Всё! Даже совершенно невозможное вчера!

Жить.

Вне режимов и властей. Просто жить.

И быть счастливой.

И растить детей.

И родить детей новых.

И, вопреки границам и запретам, найти потерянных.

И эту чудовищную дилемму не решить – она жена, она венчана. Значит, по людскому закону и по Божьему, она грешит. Она знает это. Знает. Но не хочет знать. И чувствует, что есть закон выше людского, и даже выше Божьего в его поповском варианте.

Как быть, если за тридцать лет своей жизни она никогда прежде не чувствовала подобного. Полета и падения в бездну. Одновременно. Вверх – к звёздам, к счастью, на такой волне, что не доводилось прежде подобную мощь на себе ощутить. Дальше… миг. Звонок телефона в прихожей, и он уже не с ней. Его вызывают. Дела? Другие женщины? Пистолет за пояс, куртку бычьей кожи, одну на все времена, на плечи, и нет его.

И будто в бездну с вершины, на которую волна счастья несколько мгновений назад ее вознесла. И всей мощью той волны о скалу.

Не навек укоризны взгляд.

Не навек свои цепи лелея

И целуя розги, что в ряд

Переставлены с нервами. Злее,

Ненавистней твои зрачки

В час, когда внезапную гостью

Ты на виселицу тоски

Посылал, пересыпав горстью

Ощущений. Щедро срастив

Щебнем правил и норм столицых.

Ополчением вечный мотив

С мщеньем выступит из столицы…

Дальше просыпается Ирочка, приснился страшный сон. И стихи останавливаются. И больше не идут.

* * *

В июле в ДИСКе начинаются проверки. И с комиссией вдруг на пороге возникает прорицательница из Коломны. С мандатом и красной косынкой на голове.

– От красной косынки умение видеть у меня не пропало, – узнает она Анну. – Ты плачешь. – Прорицательница резко переходит «на ты». – Когда он уходит, ты плачешь. Будто из-под тебя вынимают все опоры. Будто летишь с высоты, не зная, что внизу – вода или твердь.

Всё так. Падает, не зная, разобьется, размозжит всё внутри или болевой шок от касания с водой пройдёт, и можно будет выплыть. И плыть. И лететь. И жить.

– Это вам тоже звёзды и карты сказали?

Анна не верит, что странная женщина может так точно читать ее мысли и понять ее чувства.

– Глаза мне ваши сказали. Тогда.

Минутой ранее прорицательница перешла с ней «на ты», и вдруг опять на «вы», говорит: «глаза ваши». Или речь не только о ней? Когда «тогда»? И чьи «ваши»?

– Ваши. Его. И твои.

Их глаза? Тогда? Но до этого она видела прорицательницу только один раз, в сентябре семнадцатого. Кирилла не было в Коломне. Там была рыжая комиссарша.

– Мы с ним не были тогда даже знакомы.

– Звездам так не казалось. – Прорицательница уверена в своих словах. – Из окна его видела? Видела! Хватило.

«Из окна»? Анна тогда видела из окна дома в Коломне авто, в котором рыжую ждал патлатый комиссар в куртке бычьей кожи.

– Рыжая тогда просила его приворожить.

Молодой. Наглый. Патлатый…

– Привораживать отказалась. Глаза ваши видела.

Патлатый.

С обветренными на осеннем ветру губами.

– Во время тифа в Ростове зимой восемнадцатого остригли. Поэтому я и знал, что там противотифозный институт и профессор Барыкин лучший на юге, его в поезд к тебе притащил, – отвечает Кирилл, когда Анна вечером его о длинных волосах спрашивает. – Остригли налысо, потом сам бриться стал.

Ежик коротких колющихся волос под ее рукой.

Патлатый комиссар с Рыжей в Коломне.

Патлатый комиссар с раненой Рыжей в каморке Доры Абрамовны.

Патлатый комиссар на дороге из Севастополя, пристреливший раненого после побега инженера Шостака, когда в ее телеге под рваниной прятался Николай Константиниди.

Это всё был он… Кирилл.

На ее глазах застрелил человека.

– Врага, бежавшего из-под стражи!

– Он был гражданский инженер. У него трое детей остались.

– Он был враг! В военное время! Работавший на врага. И бежавший из-под стражи.

Это всё был Кирилл…

И как теперь с этим жить?

Когда без этого жить уже невозможно.

* * *

Начало августа. Редкая для питерского лета жара. Анна и не помнит такой жары в городе – прежде лето всегда проводили на море или в ближнем имении матери под Сестрорецком. Городская жара удивляет.

Кирилла несколько дней уже нет. Он никогда не предупреждает, когда уезжает, когда вернется. Вечная проблема Анны теперь – оставлять ли для него ужин или делить между всеми.

Кресло с Леонидом Кирилловичем Анна выкатывает на балкон – подышать. Оля, которой теперь доверено многое – и ключ от квартиры, и обед на керосинке разогреть, и посуду после обеда помыть, и за Ирочкой присмотреть, – ведет сестру в садик за Академией художеств: жеребенка-пони припрятанными сушками и морковкой кормить.

Через раскаленный Благовещенский мост Анна спешит на другую сторону Невы, в ДИСК. Идти неудобно. Грубые панталоны нещадно трут кожу. Тонкое белье осталось в реквизированном доме на Большой Морской, если вообще еще где-то осталось. Почему в этой новой жизни такое грубое белье? Подходя к зданию ДИСКа, замечает выскочившего из дверей и быстро удаляющегося по Невскому Константиниди. Странно. У Гумилёва сегодня семинар. Все туда, а Константиниди вдруг оттуда?

В зеркальном зале, обычном месте семинаров и публичных диспутов, Гумилёва нет. И никого нет. Не перепутала же она время? На доске объявлений, на теперешнем вечном красном кумаче «Распорядок мероприятий», и в нем: «3 августа 1921 года. Гумилёв Н.С. Семинар секции поэтов. Зеркальный зал». Почему же здесь никого?

По заколдованным переходам елисеевского дома спешит в баню, в успевшую стать легендарной с тех пор, как там живет Гумилёв. На бегу встречает Надежду Павлович. Ту самую, присланную из Москвы для организации Союза поэтов, которая Анну в этот союз принимала. Во главе союза Блок, но Анне увидеть его не удалось. Мандат поэта Павлович вручила Анне без него – «Болен!».

Теперь Надя Павлович красная от жары. И опухшая от слез.

– У Блока агония! Ничего вы не знаете! – Слезы душат молодую девушку. – Никому не говорите. Уже несколько дней он сошел с ума.

Блок много раз здесь, в ДИСКе, выступал и участвовал в журнале «Дом искусств», свежий номер которого теперь готовится, но всё до того, как Анна вышла на работу. А она так ждала встречи с Блоком. И вдруг… У Блока агония? Блок сошел с ума? Поэт не может сойти с ума! Ему еще не так много лет. И разрешение на лечение в Финляндии для него через Горького выхлопотали, все об этом говорят.

– Что теперь будет?

Павлович ничего не может ответить. Рыдает.

– Идемте к Гумилёву! – зовет Анна.

Надежда отказывается.

– Не могу! Разрыдаюсь при всех, придется объяснять. Такое не нужно говорить всем. И вы молчите!

Расходятся в разные стороны. Надежда в столовую, взять хоть немного еды для Блока, вдруг ему станет лучше и он сможет поесть. Анна к Гумилёву, узнать, отчего семинар не начинается, печатать ли объявление о переносе.

Странный человек у входа в гумилёвский предбанник. Совсем непоэтического вида. Скорее из тех, кто с прорицательницей в красной косынке приходит их проверять.

– Тоже к Николаю Степановичу? – спрашивает Анна у странного человека, перегородившего дверь.

Тот ни да, ни нет не отвечает. Делает шаг влево, пропускает ее.

Дверь захлопывается.

«Это западня!» – шепчет оказавшийся в предбаннике Вова Познер.

Западня!

Западня

Анна. Петроград. 1921 год. Август

Дверь захлопывается, и Анна понимает, что отсюда ей уже не выйти. Толпа студистов и поэтов. Шагу ступить некуда.

За столом в превращенном в кабинет предбаннике, за которым прежде так красиво и так картинно сидел Николай Степанович, теперь сидит «человек в штатском», весь вид которого не оставляет сомнения – ЧК. Составляет какой-то список.

Еще несколько таких же в штатском проводят обыск. Вываливают на пол книги, вытряхивают из папок рукописи, которые летят в разные углы комнаты.

– Какое варварство! Так обращаться с рукописями великого поэта! – взвизгивает одна из студисток Оля Зив. – Николай Степанович вернется, такого не простит!

– Не вернется! – буднично отвечает сидящий за столом. И пишет дальше.

– Следующий! Фамилия, имя, отчество, социальное положение, цель пребывания в помещении арестованного…

Арестованного?! Николай Степанович арестован?! За что?!

Анна не может прийти в себя от известия об агонии Блока, а теперь другая агония. Гумилёв арестован. И не понятно, что дальше.

Протискивается обратно к двери.

– Назад, дамочка, хода нет!

Это ей?

Чекист, вытряхивающий рукописи Гумилёва на пол и наступающий на строки поэта своими тяжелыми не по сезону ботинками, говорит это ей? Она не может выйти за дверь? Она тоже арестована?

– Все, находящиеся в данном помещении арестованного по подозрению в участии в белогвардейском заговоре гражданина Гумилёва, задержаны до выяснения обстоятельств.

– Фамилия, имя, отчество, социальное положение, цель пребывания в помещении арестованного… – бубнит сидящий за столом. И смотрит на нее. Взгляд, как у дохлой рыбы. – Что молчите?! Отдельное приглашение требуется?

– Данилина Анна Львовна, – еле слышно выговаривает Анна.

Она арестована…

Девочки гуляют во дворе Академии художеств с маленьким жеребенком-пони Нордиком. Девочки вернутся домой, ключ у Олюшки есть. И обед у них есть. А дальше? Дальше есть им будет нечего. Кирилла нет, и когда вернется – не понятно, Леонид Кириллович прикован к своей коляске.

Она арестована. Сейчас чекисты узнают всё: и про ее дворянское происхождение, и про «пребывание на территориях, захваченных белогвардейскими войсками», и про дом на Большой Морской, реквизированный, уплотненный, но камнем висящий на ее биографии.

Она арестована…

– Социальное положение?

– Совслужащая, – еле слышно произносит Анна. Достает из сумочки документ, который помог ей выправить Кирилл. – Служу здесь, в Доме искусств.

– Где работали до этого?

– Южсовхоз. КрымОХРИС.

Вроде бы проходит. Чекист записывает без лишних вопросов, видно, знает, что эти сокращения означают.

– Кем?

– Секретарь-делопроизводитель.

– С какой целью явились в помещение, занимаемое арестованным?

– Узнать про семинар. У Николая Степановича в это время должен проходить в зеркальном зале семинар. Его там не было. Пришла узнать, печатать ли объявление о переносе…

– Следующий! – командует чекист за столом. – Фамилия, имя, отчество, социальное положение, цель пребывания…

– Могу идти? – кусая пересохшие губы, спрашивает Анна.

– Не можете. На Гороховой во всем разберутся.

На Гороховой… На Гороховой, 2. В ЧК. Страшнее адреса в нынешнем Петрограде не придумать. Ее повезут на Гороховую. Она арестована. И с Гороховой может не выйти. Мало ли таких историй она слышала за последнее время! Кирилл ее не спасет. Просто потому, что не узнает, что она арестована. Он уехал. Не сказал куда и как надолго. Когда вернется, может быть уже поздно. Ее могут уже расстрелять. Если он вообще захочет спасать. Не скажет «на войне как на войне», как про инженера в пенсне на дороге из Севастополя.

До вечера всех держат в душном предбаннике, впуская в него всё новых и новых поэтов и обитателей ДИСКа и никого не выпуская.

Ни еды. Ни воды. Муся от духоты и голода уже падала в обморок, Вова Познер и его приятель Лёва Лунц едва успели ее подхватить. Студисты требуют врача, открыть дверь, Мусю выпустить. Чекисты не слышат. Водой из казенного графина на лицо плеснули, на том и закончилось.

Анна тоже бы упала в обморок. В другой старой жизни непременно бы упала в обморок. Но ей нельзя. У нее две девочки и Леонид Кириллович дома одни. И неизвестно, когда вернется Кирилл. Две девочки и прикованный к инвалидному креслу старик. Одни они не справятся.

Ночью, когда жизнь в ДИСКе чуть стихает, их строем ведут по коридорам и переходам этого странного дома. Слева и справа солдаты с винтовками, не убежишь. Да и куда теперь бежать? Она бежала так долго, что бежать больше некуда.

Выводят во двор. Только вчера у Добужинского видела рисунок этого двора для второго номера журнала и думала, как это красиво – точно и графично. Теперь никакой красоты. Посередине двора грузовик с задвинутыми решетками. В него набивают всех, кого задержали в предбаннике Гумилёва.

– Вы везете будущее российской словесности! – кричит Коля Минц. – Не убейте всю советскую поэзию разом!

Она – советская поэзия?!

Если их, случайно зашедших в жилище к Гумилёву, везут на Гороховую, то где же сам Николай Степанович? Что ему вменяют?

Студийцы даже в такой тесноте строят планы. Будто сами на свободе, будто их отпустили. Решают, кого просить за Гумилёва, где ходатайствовать.

– Коллективное поручительство писать! – шумит Вагинов.

– Идти к Горькому, пусть пишет Ленину! – Сестры Наппельбаум всегда решительны.

– Правильно, к Горькому! – горячо подхватывает бывший мичман Сережа Колбасьев, весной привезенный Николаем Степановичем из Севастополя.

Лиза Полонская, Петя Волков и Даня Горфикель уже составляют текст, бумага и карандаш у поэтов всегда найдутся.

– Рада сегодня не пришла, но она потом текст поправит.

– Рада? – переспрашивает Анна.

– Одоевцева, – поясняет Вова Познер. – Она же не Ирина, и не Одоевцева, а Гейнике Рада.

Везут недалеко, почти за угол, на Гороховую. Пешком дойти было бы быстрее. На Гороховой толстые стены, камеры в подвале, в которых холодно даже в эту жаркую августовскую ночь.

Всю ночь на нарах – ни лечь, ни встать. Камера полна.

Она дворянского происхождения, дочь княгини Истоминой. Она – дочка видной деятельницы запрещенной в советской России кадетской партии. Она прожила три с половиной года в Крыму под белогвардейцами, под немцами, под Антантой. Она – единственная законная наследница всего, что принадлежало ее матери – домов, имений, земель, заводов.

Ей не выйти отсюда живой. И не за такое теперь убивают.

«Бассейн на даче Багреева, в котором прежде дети купались… Бассейн, полный тел… Двенадцать подвод негашеной извести…»

Убитый есаул Елистрат Моргунов на полу в дальней комнате первого этажа…

…Ей не выйти отсюда.

Спать невозможно. Сидеть невозможно. Ходить негде.

Думать, как там девочки и Леонид Кириллович – невозможно. Не думать про это невозможно. Слава богу, хоть Леонид Кириллович с ними. Пусть в инвалидной коляске, но они не одни. Как-то вместе дождутся Кирилла. Но что дальше? Что будет дальше? Что сделает комиссар Елизаров? Сдаст в приют дочек бывшей дворянки, арестованной по подозрению участия в заговоре?

Студийцы Гумилёва и случайно зашедшие к кумиру поэты неприлично молоды и теперь буйно веселы. Для них арест и ночь на Гороховой – всё в стихи!

Она уже не молода. Она не одна. У нее дочки. Она не может не думать о девочках, а думать о стихах, как те, кто сейчас ее окружают, кто пытается исторгнуть из себя и запомнить, записать рожденные тюремными застенками строки, она не может.

Поэты могут. Она нет.

Она не поэт…

Дверь с лязгом и грохотом открывается.

– Данилина! Анна Львовна! На выход!

Ее вызывают одну из всей камеры. Молодые поэты больше из разночинцев, из торговцев, кто-то из мещан. Она одна здесь дворянка. Наследница. Дочь контрреволюционерки. Она долго жила в белой оккупации.

Ее вызывают одну.

– Идите к Горькому, если прежде нас выйдете! – настоятельно требует Муся. – Мы как выйдем, присоединимся!

Хочет Анна быть такой как Муся. Уверенной, что выйдет, что они все выйдут. Но не получается.

– Руки за спину. Двигайся вперед! – Конвоир подталкивает в спину. Ведет по длинному гулкому коридору между камер, потом по лестнице два пролета вверх и снова по длинному коридору. – Стоять! Лицом к стене. – Стучит в дверь. – Арестованная Данилина доставлена.

– Не арестованная, а задержанная. Заводите.

Голос резкий, незнакомый. Анна входит, боясь поднять голову.

– Мы разобрались, что вы оказались в помещении арестованного Гумилёва по работе и совершенно случайно.

Разобрались… Случайно… Она не арестована…

Поднимает глаза. Видит незнакомого мужчину характерного чекистского вида за огромным дубовым столом. Справа за приставным столиком тот самый чекист, который вел опись в гумилёвском предбаннике.

Слева…

Слева комиссар Елизаров… Раскуривает очередную папиросу. Далеко не первую, судя по количеству окурков в пепельнице перед ним.

– Кирилл Леонидович нам всё объяснил. Можете быть свободны!

Кирилл пожимает руку главного чекиста, поворачивается и подталкивает ее к выходу из кабинета. И, крепко, до боли взяв под руку, быстрым шагом ведет по бесконечным коридорам страшного дома на Гороховой, не запутавшись в этих коридорах ни разу – откуда он точно знает, куда вести?

Тяжелая дверь на улицу распахивается, и яркий утренний свет после блеклого электрического освещения камеры и кабинета бьет ей в глаза.

Она свободна!

Кирилл освободил ее!

Она вернется к своим девочкам!

– Садись в авто! – Кирилл открывает перед ней заднюю дверцу, захлопывает и обходит авто, чтобы сесть впереди рядом с шофером.

Кирилл освободил ее. А остальных?! Что с остальными студийцами и поэтами, которые зашли в предбанник так же случайно, как и она? Что с самим Николаем Степановичем? Может ли она теперь спрашивать об остальных? Или безопаснее промолчать и вернуться домой к дочкам?

Может ли она спрашивать? И может ли она не спросить?

– А остальные?

Кирилл поворачивается к ней, не понимая.

– Какие остальные?

– Там… в камере… студийцы и поэты… Такие как я… Зашли случайно… И сам Гуми…

Кирилл резко ее обрывает.

– Остальные-остальные! Нет бы ехать домой, двое суток не спал! Ей остальных подавай! – Командным голосом отдает распоряжение то ли ей, то ли шоферу: – Ждите! – И, громко хлопнув дверью авто, снова скрывается за тяжелой дверью страшного дома на Гороховой, 2.

Зачем она сказала про остальных, мучается теперь Анна. Что, если Кирилл не вернется, не выйдет из этих страшных дверей? Что как чекисты обвинят и комиссара Елизарова в причастности к заговору? Зачем она сказала про остальных?

Но как она могла не сказать?

Время растянулось, стало вязким. Сколько прошло минут, часов? Время растянулось.

На улице уже совершенно светло. Люди, телеги, машины снуют туда-сюда по Гороховой, стараясь пройти-проехать как можно быстрее мимо страшного дома. Людей и машин много – когда выходили, на улице почти никого не было. А теперь день. Шофер раза два уже куда-то отходил за дальние заборы «поссать».

Время растягивается до бесконечности. Пока наконец не сжимается. И из тяжелых дверей один за другим не появляются студийцы и поэты – Муся, Вова, Лиза, Лёва и другие. Такие же веселые, как в камере, будто не договорившие друг с другом. Анна вжимается в заднее сиденье авто, не хочет, чтобы поэты увидели ее в комиссарской машине возле Гороховой, 2.

Проходят, не заметив. Вместе, бурно обсуждая текст коллективного поручительства. Идут в сторону ДИСКа все, с кем она просидела в камере эту ночь.

Только почему-то Константиниди среди них не было. И нет… Константиниди, который всё время вертелся вокруг Гумилёва, ровно в день его ареста оказался не рядом с ним… Напротив, поспешно выходил из ДИСКа и быстрым шагом уходил по Невскому ровно в тот момент, когда в елисеевской бане арестовывали Николая Степановича, а после задерживали всех и каждого, кто входил в отведенные ему комнаты.

Константиниди входил в эту дверь много раз за день. Каждый день. И ни разу не вошел вчера? Не попал в число задержанных поэтов. Как такое может быть?

– Разобрались с твоими «остальными»! – говорит, садясь на переднее сиденье, Кирилл.

– А Николай Степано… – начинает было Анна, но Кирилл резко перебивает ее:

– Домой!

И, повернувшись, смотрит так, что Анна понимает, лучше промолчать. Кирилл очень тихо добавляет:

– Он не здесь. На Шпалерной.

Анна не знает, хорошо это или плохо, что на Шпалерной. Гороховой, кажется, стращают сильнее.

– Откуда ты… Откуда вы узнали… где я? – На людях с комиссаром Елизаровым она всегда на «вы».

– Отец позвонил. По секретному номеру, который я оставлял ему на крайний случай. Даже когда горничная Зина умерла и он остался один, отец не звонил, а сегодня…

Дома уставший Кирилл скрывается в ванной, а также не сомкнувший глаз в эту ночь Леонид Кириллович, обнимая Анну и гладя по голове ее, присевшую на корточки рядом с инвалидным креслом, рассказывает:

– Девочки вернулись вовремя. Вас, Анна Львовна, всё нет и нет. Думал, семинар задержался. Позвонил в ДИСК, благо телефон работает. Тамошний привратник Ефим ответил, что семинар отменился по причинам, по которым он не уполномочен распространяться. Говорил таким голосом, что мне показалось это странным. Девочек накормил, или это они меня накормили. Велел спать идти, сказал, что мама до ночи задерживается. Послушались, хоть Олюшка мне явно не поверила. Стал искать номер телефона, который Кирилл мне оставлял на самый крайний случай. Нашел. К двум часам ночи понял, что случай крайний. Стал звонить. На наше счастье, Кирилл из своей командировки уже вернулся, но на работу сразу поехал. Его нашли. Что мог, по телефону ему рассказал. Дальше он сам.

– Что бы я без вас делала, Леонид Кириллович!

Анна обнимает старика. И думает, что не совсем он еще старик. Если Кирилл чуть моложе ее, то и его отец ненамного старше ее матери. Обнимает и не может поверить, что еще три месяца назад не знала ни Леонида Кирилловича, ни этой квартиры в академическом доме в Академическом переулке, ни скверика за Академией художеств, ни долгих вечеров с профессором Елизаровым, разговоры с которым для нее теперь как разговоры со своим отцом, которого давно нет в живых и с которым она настолько недоговорила. Словно жизнь подарила ей новый дом, новую семью. И нового отца.

– Что я бы без вас делал, Анна Львовна.

– Зовите меня, пожалуйста, на «ты». Просто Анна.

– Аннушка!

Кирилл заснул, не успели они договорить с его отцом. Подняла упавшее на пол одеяло – он всегда так неспокойно спит, одеяло съезжает на пол, укрыла Кирилла, ушла в свою комнату. Девочки уже проснулись, к счастью, не поняли, что ее всю ночь не было дома.

– Мамочка. Нордик ел морковку! – радостно сообщает Ирочка. – Мы вчера его кормили. Сегодня еще пойдем. Меня на нем катали! Обещают на большой пони покатать!

Это Оля и Маша в имении учились кататься на пони. Ирочке не довелось.

Обнимает девочек, спешит сменить одежду, умыться и скорее в ДИСК, узнать новости о Николае Степановиче.

На большой, выложенной кафелем кухне толпа народу. Муся Алонкина, Ирина Одоевцева, она же Рада, со своим всегдашним бантом, другая красавица ДИСКа – Дуся Каплан, Сережа Колбасьев, Пяст, Шкловский, Волынский, всеобщие любимцы мальчики Лёва Лунц, Вова Познер, все «Серапионовы братья» из своего подвала поднялись. Из другого крыла дома пришли обитатели странных бывших меблированных комнат, круглых, полукруглых, ромбовидных – Ольга Форш, Ходасевич, Надя Павлович. Даже самые загадочные обитатели ДИСКа из своих коридоров и подвалов вышли – Аким Волынский, маленькая старушка, вечно снующая на кухню со своей кастрюлькой, сестра художника Врубеля, ее же лет свояченица художника Маковского, про которую говорят, что она в молодости знала Тургенева. И старейшины здесь – Чуковский, Лозинский. Составляют поручительство за Гумилёва.

Обсуждают все сразу.

– Если арестовывать кого-то из ДИСКа, тогда уж Чудовского! – кипятится юный Лёва Лунц.

Про Валериана Чудовского, злобного человека в бархатной куртке, все знают, что он контрреволюционер и этого не скрывает. Всюду извергает проклятия на всех, кто работает с большевиками – Лёва даже подкладывает ему нечистоты под дверь, чтобы тот наступил и испачкался, так здесь всем неприятен Чудовский! Всем ясно, что он настоящий контрреволюционер, а не добрейший Николай Степанович?!

Лозинский зачитывает ходатайство Союза поэтов и имена всех, кто его подписал:

В Президиум Петроградской губернской

Чрезвычайной комиссии.

Председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов, член редакционной коллегии государственного издательства «Всемирная литература», член Высшего совета Дома искусств, член комитета Дома литераторов, преподаватель Пролеткульта, профессор Российского института истории искусств Николай Степанович Гумилёв арестован по ордеру Губ. ЧК. в начале текущего месяца. Ввиду деятельного участия Н.С. Гумилёва во всех указанных учреждениях и высокого его значения для русской литературы нижепоименованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н.С. Гумилёва под их поручительство.

Председатель Петроградского отдела

Всероссийского Союза писателей

А.Л. Волынский

Товарищ председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов

М. Лозинский

Председатель коллегии по управлению

Домом литераторов

Б. Харитон

Председатель пролеткульта

А. Маширов

Председатель Высшего совета Дома искусств

М. Горький

Член издательской коллегии «Всемирной литературы»

Ив. Мазуркевич

От «Всемирной литературы» зачитывают письмо, подписанное Горьким.

Августа 5-го дня 1921 г.

В ЧРЕЗВЫЧАЙНУЮ КОМИССИЮ ПО БОРЬБЕ С КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ И СПЕКУЛЯЦИЕЙ

Гороховая, 2.

По дошедшим до издательства «Всемирная литература» сведениям, сотрудник его, Николай Степанович Гумилёв, в ночь на 4 августа 1921 года был арестован. Принимая во внимание, что означенный Гумилёв является ответственным работником в издательстве «Всемирная литература» и имеет на руках неоконченные заказы, редакционная коллегия просит о скорейшем расследовании дела и при отсутствии инкриминируемых данных освобождения Н.С. Гумилёва от ареста.

Председатель редакционной коллегии

Секретарь

Неужели этих поручительств мало?

Слухи… слухи…

– Андреева Мария Федоровна, знаешь ее? – Муся Алонкина, несмотря на столь юные годы, знает всех. – Актриса МХТ, бывшая гражданская жена Горького, идет к Луначарскому, уже решено. Чтобы тот звонил Ленину…

Анна новых советских вождей почти не знает. Про Ленина, понятное дело, слышала, а про Луначарского нет. Спрашивать у Муси неудобно. И так понятно, что большая величина, если будет Ленину звонить. Но так странно, что нужно звонить главному советскому вождю, чтобы из ЧК отпустили поэта.

– Звонить нужно непременно Ленину! Дело в ЧК, а Дзержинскому приказать может только Ленин.

Про Дзержинского Анна тоже мало что знает. Слышала – глава страшной ЧК. Но всё в жизни бывает. И страшный Дзержинский, говорят, спасает.

Два месяца назад, в июне, встретила на Невском Софью Волконскую, бывшую невестку княгини Долгорукой, с которой они осенью семнадцатого виделись в Ай-Тодоре у вдовствующей императрицы, а Олю после возили в Мисхор играть с ее дочкой Соней Долгорукой!

Софья Алексеевна после развода с сыном старой княгини Долгорукой вышла замуж за князя Сергея Михайловича Волконского. Ее дочка Соня со старой княгиней уплыли вместе со вдовствующей императрицей на крейсере «Мальборо» в апреле девятнадцатого, днями ранее, чем они с девочками остались в ялтинском порту. Волконские вынужденно оставались в Петрограде из-за больной и слепой матери Сергея Михайловича, но Софья смогла выбраться в Финляндию и после в Англию, увидеть дочь. Потом пришло известие, что арестован ее муж, и она через границу, то с войсками Юденича, то сама пешком в каких-то обносках добиралась до Петрограда. Приютил ее бывший дворецкий, сказал, муж содержится в лагере для заключенных в Москве.

Софья Алексеевна рассказала Анне, как с помощью Горького, который выхлопотал ей командировочное удостоверение «по музыкальной части», добралась до Москвы, как видела мужа, исхудавшего, с седой бородой, в Ивановском лагере «для бывших», как Горький дал ей документ, что муж работает в издательстве «Всемирная литература», но эта бумага не помогла, пришлось искать выходы на комиссара юстиции Красикова, как Красиков объяснил ей, что юстиция бессильна, «дело в ЧК», как умолила Красикова говорить с тем самым Дзержинским, как Красиков спросил у всемогущего главы ЧК, читал ли тот Некрасова… И как Дзержинский вспомнил поэму «Русские женщины» с княгиней Волконской и велел князя Волконского отпустить.

Если Горький в тот раз заступился и помог, если страшный Дзержинский вспомнил поэму Некрасова, не может же он не знать, кто такой Гумилёв, не может и его не спасти!

На большой кухне такой шум, что даже про пирожные, которые привозят в ДИСК по пятницам и все меняют на свои съестные припасы, забыли.

Лозинский рассказывает, что известно.

– Николая Степановича обвиняют в участии в белогвардейском заговоре…

Всеобщее «ох!» – где Гумилёв и где заговоры!

– …Заговоре Петроградской боевой организации под предводительством Таганцева…

Таганцева… Таганцева?

Профессор географии Таганцев Владимир Николаевич… С которым Константиниди знакомил ее при первой их встрече в ДИСКе. И вместе с которым крутился вокруг Гумилёва. Бумаги какие-то носил. Ее с собой не раз приглашал.

Константиниди крутился вокруг Гумилёва вместе с Таганцевым. Константиниди уходил вчера из ДИСКа, когда все шли в ДИСК, на семинар Гумилёва. Константиниди не попал в засаду в гумилёвской бане вчера и не провел с ними ночь на Гороховой.

Константиниди нет и теперь здесь, в этой огромной кухне, где собрались все и каждый, кому хоть сколько-нибудь дорог Гумилёв. А вечно крутившегося вокруг поэта его ученика нет.

Константиниди Антон, поэт, ни разу не читал своих новых стихов на поэтическом семинаре. Только что-то старое, странным образом забывая строчки и слова – Анне несколько раз приходилось ему подсказывать…

Константиниди Николай погиб при взрыве корабля, плывущего из Балаклавы во Францию…

Константиниди Николай застрелил Савву. И Антипа Второго, когда тот волчьими зубами впился ему в руку – следы от зубов были отчетливо видны в тот день, когда всплыли трупы, и они с девочками второй раз остались на берегу.

Константиниди Антон здесь, в ДИСКе, ни разу не протянул ей руку. При первой же встрече поспешно спрятал правую руку в карман, а после третий месяц ходит с повязкой – любое растяжение, любой перелом должны уже давно зажить, но повязка всё еще на кисти его правой руки.

Анна всегда путала братьев, только флотская форма Николая помогала их различать. Мать Константиниди Аглая Сергеевна, по его словам, уехала. Опознать, кто из сыновей Николай, а кто Антон, не может.

Этот Константиниди – не Антон… Это Николай. Деникинский офицер. Втянувший профессора географии Таганцева и поэта Гумилёва в свой заговор. И вышедший сухим из воды.

Знает об этом только она, Анна. И что теперь делать?

Рассказать все властям – выдать Константиниди. А если это ни в чем не виновный Антон, и его арестуют и могут расстрелять? И чем она тогда лучше Николая? Но если это Николай? Если он выжил и каким-то образом выдал смерть брата за свою и теперь под видом Антона подвел Гумилёва под расстрельную статью? И мало ли кого еще подведет. Что делать?

Она не верит в режимы. Не верит в идеи. После трех лет в Крыму она знает, что белые не лучше красных, немецкие оккупационные войска не лучше Антанты, красные не лучше их всех вместе взятых – трупы всплывают после всех.

Но что делать, если только она знает, что этот исчезнувший в самое неподходящее время человек может быть не поэт, а воюющий на другой стороне офицер?

Что делать?

Еще день и еще ночь Анна мучается сомнениями.

В воскресенье, седьмого августа, несмотря на выходной день, спешит в Дом литераторов за своей порцией каши. Через Дворцовый, никак не привыкнет называть его Республиканским, мост, мимо ДИСКа, по Невскому до Литейного, до Бассейной, то есть теперь улицы Некрасова.

По жаре, взмокла вся. И шляпок давно нет. У нее давно уже нет шляпок. А на пролетарские красные косынки она так перейти и не смогла.

Дом литераторов по духу совсем другой. Если бы не каша, не ходила бы, не слышала бы вечных жалоб бывших сотрудников дореволюционных газет и монотонных проклятий, которые насылают на всех и вся, и в первую очередь на большевиков, полупомешанные старухи, вроде грязной старухи Ватсон.

Анна входит в парадную дверь Дома литераторов, надеясь быстро миновать Марию Валентиновну, но Ватсон непреодолимым порогом теперь стоит возле входа.

– Кара ему небесная! За связь с большевиками!

Кому на сей раз кара, Анна не знает, да и знать не хочет. Ей бы скорее кашу забрать и обратно к девочкам! Но старуха не унимается:

– Кара небесная! Кара! Зать!

«За “Двенадцать”!», – мысленно повторяет про себя Анна. И, повернувшись к доске объявлений, замирает. В черной рамке среди многих других колышется на сквозняке приколотый двумя кнопками листок бумаги.

«Сегодня, 7 августа, скончался Ал. Ал. Блок».

С остывшей кашей идет в ДИСК. Просто не знает, куда еще идти. В Доме литераторов по воскресеньям пусто, а в Доме искусств жизнь всегда. И в горе, и в радости. В такой день быть одной просто невозможно.

На доске у входа с Мойки такое же объявление о смерти Блока. Рядом листок с расписанием занятий, аккуратно заполненный рукой Гумилёва:

«Расписание лекций» Литературной студии при Доме искусств

Понед. 4–6 Лернер Ист. р. поэз. 6–8 Шилейко Ритмика 8–10 Лозинский Студ. по пер.

Вторник 4–6 Шилейко Мифология 6–8 Гумилёв Теор. поэз. (раз-р стих.) 8–10 Чуковский Сем-р по крит.

Среда 4–6 Гумилёв Теор. поэз. (раз-р стих.) 6–8 Гумилёв Теор. поэз. (раз-р стих.) 8–10 Чуковский Сем-р по крит.

Четверг 4–6 Гумилёв Теор. поэз. (раз-р стих.) 6–8 Гумилёв Теор. поэз. (занятия с 2 гр.) 8–10 Шилейко Ритмика.

Пятн. 4–6 Шилейко Поэтика 6–8 Гумилёв Теор. поэз. (занятия с 1 группой.) 8–10 Чуковский.

Блока нет в живых. Гумилёва просто нет. Только два объявления на одной доске рядом.

– Анна! Хорошо, что ты здесь! – Муся Алонкина деятельна, как всегда. – Будем печатать объявления с датой и местом отпевания и захоронения. Бумаги мало. Можешь пойти вниз к «Серапионам». Это явно они утащили всю бумагу у меня – вчера только достала большую пачку, а теперь три листка!

Анна кивает. Поворачивается, чтобы идти к «Серапионам», но что-то ее останавливает. Обернувшись, видит… спину Константиниди. Явно направляющегося в сторону бывших гумилёвских комнат.

– Николай! – кричит она громко, как только может.

Константиниди мгновенно оборачивается. Как всегда, человек оборачивается на собственное имя. Оборачивается. Застывает. Злая гримаса мелькает на лице. И быстро сменяется натянутой улыбкой.

– Опять вы нас путаете, Анна Львовна! Только ведь Николая больше нет.

– «Царствие ему небесное», забыли добавить.

– Царство ему небесное! – повторяет Константиниди. Но не крестится. Кисть правой руки по-прежнему перемотана.

– Оговорилась, – сухо отвечает Анна. – Что ваша рука? Всё болит?

Константиниди снова прячет правую руку в карман.

– Болит. Трещина в кости оказалась серьезнее, чем думал доктор. Лечение затянулось.

– Надо идти, – кусает пересохшие губы Анна. – Объявления о панихиде по Блоку печатать. – Что Николай Степанович? Что слышно? Вы же с Таганцевым дружны? Тоже состоите в заговоре?

Константиниди меняется в лице.

– Кто вам такую глупость сказал?! Я поэт!

– Гумилёв поэт, – говорит Анна громко и, отвернувшись, тихо добавляет: – А не вы.

Быстро уходит. Совсем в другую сторону от «серапионового крыла». И спиной чувствует, как Константиниди внимательно и зло смотрит ей вслед.

Идет, пересекая залы, коридоры, гостиные. Оставшаяся от Елисеевых библиотека, с большим собранием книг, часть из которых, к изумлению Анны, оказалась нарисованной на стенах – корешки масляной краской – вместо настоящих книг. Часть настоящих уже растащили обитатели – кто набирал книги, чтобы сидеть и спать на них, после того как мебель во всем здании реквизировали, а кто и «пустить платонов на растопку» и «на закрутку». Огромная бильярдная, плотно оккупированная секцией критики. Зеркальная зала, где все семинары проходили. Голубая гостиная. Большая лестница вниз.

– Ефим, мне позвонить очень нужно.

Ефим, в ногах которого, как собачка, крутится поросенок Пафнутий, протягивает Анне телефонный аппарат.

– На долгие разговоры не рассчитано! А то как разведут канитель…

– Мне очень быстро, Ефим.

Оглянувшись по сторонам, набирает номер. Быстро закончив разговор, благодарит:

– Спасибо, Ефим.

И обратно. Канделябры в виде изогнутых, присущих модерну линий, утыканные фарфоровыми электрическими свечками. Голубая гостиная с голубыми потолками, расписанными розовыми ангелами, и статуей работы Родена, но не той, что мадам Елисеева сослала в предбанник, а другой. Зеркальная зала. Столовая, зверски отделанная дубовой резьбой, с сочетающимися с ней витражами и камином – ни одной прямой плоскости – всё в завитушках. Белая кафельная кухня, куда следом за ней прибежал поросенок Пафнутий и, привлеченный запахом от воблы, которую варит Ольга Форш, дальше за Анной не идет, на кухне остается.

Два этажа вниз по чугунной лестнице в «обезьянник» – тусклый коридорчик, день и ночь освещенный одной почерневшей электрической лампочкой. По правой стороне комнат нет, глухая стена, по левой – бывшие комнаты елисеевской прислуги, которые теперь заняли Грин, Пяст, Тихонов и Сева Рождественский, Лёва Лунц. К нему в комнату и набились стащившие у Муси бумагу «Серапионовы братья».

Анна стучит в дверь. «Серапионы» притихли. Только что крики стояли на весь обезьянник. Еще раз стучит.

– Это Анна. Меня Муся к вам за бумагой послала.

Имя Муси как волшебный пароль открывает дверь.

– У нас теперь, знаете, Анна, эстетическое размежевание. «Серапионы» против «Цеха поэтов». Приходится прятаться, чтобы наши художественные декларации не увели! Повторяют слово в слово! – объясняет сидящий на стопке книг Миша Зощенко.

Узкая комната в одно окно на уровне земли темного двора-колодца. В этих комнатах «обезьянника» вечный мрак и подвальная сырость! Как здешние жильцы не болеют только! Влажность в воздухе, как в ботаническом саду в павильоне для тропических растений или в зоологическом для обезьян. Может, этот коридор оттого «обезьянником» и прозвали. Надо будет у Ефима спросить.

Услышав, что надобно печатать объявления о панихиде по Блоку, хозяин комнаты Лёва извлекает пачку бумаги из-под матраса и отдает.

– Помочь донести?

Анна думает, что для юного Левы и его друга Вовы Познера она в свои тридцать два, наверное, старухой кажется. Воспитанные мальчики знают, что старшим надо помогать.

Анна машет головой.

– Вы над соседом Грином потешаетесь, а он лучше с бумагой придумал! Обошел подвалы банка и собрал старые конторские книги на черновики! И Тихонова с Рождественским научил. Вот вы с ним ругаетесь, он вам и не сказал. Так что в подвал идите! – Выходит и быстро захлопывает за собой дверь.

И не поймет, что случилось? Темнота полная. И без того закопчённая лампочка за несколько минут, что Анна провела в комнате Лёвы, окончательно закоптилась и перестала светить? Или перегорела так некстати. Не видно ничего. Не попасть бы по ошибке к Грину, говорят, он дрессирует тараканов. К тараканам никак не хочется!

На ощупь, держась за глухую правую стену, Анна движется к чугунной лестнице.

В этом заплесневелом подвале совершенно невозможно нормально дышать! Даже елисеевские слуги, преданно ждущие хозяев, после создания ДИСКа быстро съехали в присоединенные к квартире меблированные комнаты, в сыром подвале не остались. И Лёве, и другим писателям нужно оттуда съезжать, заболеют. Невозможно здесь дышать.

Держась за влажную от сырости стену, Анна доходит до чугунных перил. Светлее не становится, а она надеялась на свет из кухни. Темно. И страшно. Хоть кричи Лёве и Вове Познеру, чтобы вышли проводить. Но глупо кричать, кто ее здесь тронет? Да и в таком подвале, кричи не кричи, никто не услышит. Муся ее с бумагой, наверное, уже заждалась!

Осторожно ногой в летней туфельке мамы Кирилла, которые ей отдал Леонид Кириллович, она нащупывает первую ступеньку лестницы, делает шаг вверх. Нащупывает вторую ступеньку – еще шаг. Не поскользнуться бы. Лестница крутая, упасть – можно убиться, листы хорошей бумаги для объявлений о панихиде по Блоку разлетятся, в такой темноте не собрать. Еще шаг. Почему же так страшно? И так трудно дышать?

Зачем она сегодня заговорила с Константиниди! Еще и Николаем его называла. Выдала, что обо всем догадалась. Взгляд у него был как тогда, на пристани в Балаклаве, когда кричал, что это он Савву застрелил. И Антипа Второго. И что Антип ему в правую руку впился.

Шрамы от волчьих зубов остаются навсегда. Не спрятать. Не вывести. Если под повязкой Антон Константиниди прячет следы волчьих зубов, значит, это Николай. Деникинский офицер. Застреливший мальчика Савву и волка Антипку.

Еще ступенька. Еще одна.

Должен же быть просвет с кухни, где он?

Еще одна.

Совсем темно, ничего не видно, хоть глаз не открывай. Кто-то, видно, случайно закрыл тяжелую дверь, которая ведет с кухни на эту темную лестницу, почему ее и не закрывают никогда. Но кто-то сегодня закрыл. Кто? И зачем

Еще шаг.

И…

В ее шею в темноте упирается что-то острое.

Нож!

Кинжал или нож.

Или кортик.

Возле ее горла.

Как у горла севастопольского возницы, когда сбежавший из расстрельного конвоя Николай Константиниди запрыгнул в их телегу и приставил кортик к горлу мужика. И ее учил, как держать именно у горла. Чтобы в случае чего сразу живую плоть проколоть.

Возле ее горла кортик Николая Константиниди. Убившего Савву. И знающего, что она догадалась, что он не Антон. Что он не поэт, а офицер из армии врага нынешней власти.

– Попалась!

Никогда Антон не называл ее на «ты».

И Николай не называл.

Всегда – и в прежней жизни на приемах у матери, и в той телеге по дороге из Севастополя в феврале восемнадцатого, когда матросы, догонявшие беглецов на одном авто с тогда еще патлатым Кириллом, по его приказу тыкали штыками в накиданную на телегу рванину, и в девятнадцатом, когда, готовя их с девочками к отъезду, он едва ли не открыто ухаживал за ней – всегда Николай Константиниди был с Анной на «вы». Всегда. Кроме последних мгновений в Балаклаве на пристани. Когда Олюшка увидела трупы Саввы и Антипа в воде.

Теперь откуда-то чуть сверху этот хриплый голос:

– Попалась!

И кортик возле ее горла.

Тяжелая дверь на кухню закрыта. Сам ее Николай и закрыл, чтобы создать на лестнице полную темноту. Коридор внизу пуст. Писатели и поэты сидят по своим подвальным норам – кричи не докричишься. Не услышит никто.

– Думала, я позволю тебе выдать меня?! Разрушить мое дело, которое я так долго в вашей мерзкой большевистской жизни выстраивал…

Сейчас Николай зарежет ее и бросит в этой темноте. Ее тело в полной темноте под этой чугунной лестницей будет лежать, пока разлагаться не начнет и страшным запахом не выдаст ее смерть. Никто ее не найдет. Никто не будет знать, что она умерла.

– …Позволю разрушить все выстраиваемые в вашей власти связи и сломать мой заговор?

Николай шпион? Он и сплел тот заговор, за участие в котором арестован Николай Степанович и профессор географии Таганцев, которого Константиниди подставил вместо себя!

Николай сейчас убьет ее, и она не успеет никому сказать, что главный заговорщик – это он! Что Гумилёва нужно немедленно отпустить, а Константиниди арестовать!

– Думала, одна такая умная! Прицепилась, что я новые стихи в этой убогой «Звучащей раковине» не читаю! Новые не читаю! Я и старые стихи Антошки не помню, ненавижу стихи!

Признался! Проговорился, что он не Антон! Что он Николай! Признался! Но кто, кроме нее, это узнает теперь, когда он ее зарежет и уйдет… Или не зарежет?!

Не может же мальчик Николенька, который с детства вхож в дом ее матери, который всегда проводил каникулы в материнских имениях, который бывал у них на всех праздниках, пел вместе с ней песни, танцевал, держал на руках ее девочек… Не может же этот Николенька зарезать ее, Анну!

Но Савву же застрелить смог.

– Думала, догадалась, и мне конец?! И делу моему конец? Как бы не так! Не для того я брата родного убил!

«Брата родного… Убил».

Николай убил Антона. Чтобы вернуться в Петроград под видом поэта, а не деникинского офицера. Вернуться и свою подпольную деятельность развернуть. Николай убил родного брата! И она еще надеется, что он не убьет ее…

Она не знает, как дышать. Пот или осадок тяжелой подвальной влажности стекает по лбу. И перетекает на щеку. Она не плачет. Здесь просто нестерпимо влажно. Нестерпимо влажно, и всё.

– Столько лет в приживалах! Столько лет из-за идиотки матери, вышедшей замуж за нищего отца и не собравшей самой себе приданого, столько лет в приживалах у богатой княгини! Видеть, как ее собственная дочь купается в роскоши!

Анна не видит в этой темноте Николая. Но знает, как выглядит его лицо теперь. Перекошенное от ненависти лицо. Как тогда на пристани в Балаклаве.

– Всегда чувствовать себя нищим, убогим! Всегда чувствовать себя бедным мальчиком в богатом доме, которого не замечает дочка богатой хозяйки.

Николай зол, что она, дочка богатой хозяйки, его не замечала?

– Ты же такая тонкая натура! Вся в поэзии! Вся в высоком! Если и говорила, так только с Антоном об этой ерунде. Часами говорили про эту вашу поэзию, черт бы ее побрал, забыв про меня! Часами! А я сидел никому не нужный. Сидел и хотел тебя целовать! Раздевать прямо у всех на глазах, в этой самой комнате! Догола раздеть и целовать! И делать всё остальное! Всё, что захочу! Что захочу – всё! Делать с тобой! Чтобы ты шипела и извивалась подо мной. И орала как кошка! От наслаждения, как кошка орала!

Холодная сталь у ее горла подрагивает, царапает кожу. Анна чувствует, что кровь тонкой струйкой потекла. Николай специально ее царапает, чтобы ей было страшнее? Или у железного Константиниди дрогнула рука? Или железный капитан не железный?

Как гадко всё, что он говорит теперь. Как мерзко и гадко!

Анна и думать про него не думала, а Николай ее себе представлял. Голую. Как он ее насилует на виду у всех. Николай всегда завидовал ей. Всегда хотел быть на ее месте. И всегда ее желал.

«Хотел». «Желал».

Слова эти, когда она думает о Кирилле, ласкают слух. Слова эти в устах Николая ничего, кроме рвотного спазма у нее не вызывают. Хорошо еще Анна не съела в Домлите кашу, взяла девочкам, не то вся каша была бы теперь на чугунной лестнице.

– И, оставшись без своего старого мужа, мне не дала. Смотрела как на пустое место. Не понимала, наша чистая барыня, что от нее хотят… А с комиссаром твоим бритоголовым сразу поняла. При том же живом муже!

Он знает про них с Кириллом! Николай знает, что у нее с комиссаром Елизаровым любовная связь. И от этого ненавидит ее еще сильнее.

Кортик в горло впивается уже не от дрожи руки Николая, он давит на тонкую кожу шеи всё сильнее и сильнее.

И уже никто не в силах ее спасти.

И ничто, кроме чуда.

– На комиссара красножопого меня променяла, – рычит Николай, вплотную приблизив губы к ее лицу.

«Успел вареной воблы на кухне поесть, пока меня ждал! – не к месту думает Анна. – Воблой теперь воняет. Не хватает только с запахом вареной воблы умереть!»

– Променяла на комиссара!

Кортик царапает шею всё глубже и глубже. Кровавая борозда тянется почти от самого подбородка вниз на грудь.

– И выдать меня решила, красная курва!

«Курва!» Анна и слова такого не знает. Один раз от стоявшего в имении на постое осенью двадцатого года казачьего есаула Елистрата Моргунова слышала, как тот сказал про гулящую жену другого казака «курва», и только.

Но то простой казак. Про гулящую бабу. Константиниди – офицер, из хорошей семьи! И так ее назвать? Хотя, а чем она лучше гулящей жены казака? Она, которая спит с Кириллом при живом-то муже? Потерянном, но живом. Спит и не может себе это счастье и этот полет души запретить. Чем лучше она? Она – гулящая баба. Курва. Она изменяет мужу. И не умирает со стыда. А хочет этого еще, еще и еще!

Сейчас Николай Константиниди зарежет ее, и в свой последний миг она будет думать об Ире, Оле и Кирилле! А уж потом о доченьке Маше.

– Режь! – Тихо и спокойно говорит Анна прямо в лицо Николаю. В лицо, которое не видит. Только запах воблы из его рта вызывает тошноту. – Режь!

Она грешна! Кто знает, может, смерть – это лучшее для нее?

Она устала.

Устала скрываться, бежать, бояться.

Устала чувствовать себя виноватой. Перед всеми – матерью, мужем, уехавшей с ними дочкой, оставшимися с ней дочками, Кириллом… Даже перед этим страшным, чудовищным Николаем Константиниди виноватой за то, что его когда-то не полюбила…

Она устала.

Одно движение острого лезвия, и ей станет легче. Николай зарежет быстро – умеет. Зарежет и всё! Не будет больше мук и страданий, на которые у Анны за четыре года не осталось сил.

А как же девочки? Как же Кирилл… Ей нельзя не жить.

Только Николай Константиниди, виновный в белогвардейском заговоре, убивший ради этого заговора родного брата, не думает так. Сейчас Николай ее зарежет, чтобы Анна не выдала его. Только еще чуть насладится ее унижением и зарежет!

Но в какое-то неуловимое мгновение меняется всё разом.

Сверху, со стороны кухни, и снизу, от нижних комнат «обезьянника», вдруг появляется свет! Волны света снизу и сверху. Будто все шлюзы разом открылись. И возникает свет.

Лёва Лунц, Вова Познер и мрачный романтик Грин бегут снизу – Анна же сама надоумила мальчишек, что Грин владеет сакральной тайной, где бумагу для черновиков достать, вот Александр Степанович и ведет юных нахалов по своим тайным местам. А сверху дверь на кухню распахивает заметивший непорядок старый слуга Елисеевых Ефим:

– Отродясь такого не было, чтобы дверь на эту лестницу закрывали.

Свет! Люди! И кортик в руке Николая у горла Анны.

– Брось нож! – кричит Вова Познер, перепрыгивая вверх через две ступеньки.

Грин и Лёва Лунц задыхаются и едва за ним поспевают.

Но Константиниди только плотнее прижимает кортик к ее шее. Теперь Анна его заложница. Его пропуск на волю.

– Молчи! – дышит на нее воблой Николай. – Жива, пока молчишь! – Толкает ее к выходу, в открытую Ефимом дверь на кухню.

Анна двигается в такт с Николаем. Не может не двигаться. Даже закричи она громко сейчас, что он не Антон, а Николай, Лёва Лунц, Вова Познер и Грин не успеют ничего понять, Николай ее зарежет и убежит.

Шаг, еще шаг. Николай так прикрывает кортик рукавом, что со стороны кухни не понятно, что Анна заложница, что она обречена.

Аким Волынский пришел, как водится, разговоры с Ефимом разговаривать. Ольга Форш всё еще возится у печки со своей порцией воняющей воблы – других продуктов в нынешнем пайке нет. Почти слепая старушка, сестра художника Врубеля, со своей вечной кастрюлькой всё с той же воблой, идет к выходу из кухни, не обращая ни на кого внимания.

Впереди анфилада распахнутых дверей – из кухни в столовую, оттуда в гостиную, и где-то там в конце Анна вдруг видит Кирилла. Или ей кажется? Даже если это и Кирилл, если он успел приехать после ее звонка из каморки Ефима по данному ей Леонидом Кирилловичем секретному номеру, что он может сделать теперь, когда он в другом конце гостиной, через три больших комнаты от нее, а кортик Николая возле ее горла?

– Молчи! Вперед иди!

Николай, повернувшись к ней лицом, чтобы удобнее кортик у шеи было держать, сам идет полубоком, почти задом. Комиссара Елизарова он пока не видит. Но Николай сейчас повернется, чтобы переступить порог между кухней и столовой, и увидит Кирилла. Которого он так истово ненавидит. Как красного комиссара. Победителя. В революции. И в постели, и в сердце Анны.

Кирилл – а это не видение, это он! – спешит Анне навстречу, но…

Он не успеет…

Кирилл не успеет.

Николай уже дотолкал ее до порога из кухни и поворачивает голову, чтобы не споткнуться об этот порог.

Николай уже поворачивается…

И видит Кирилла.

И…

Всё дальнейшее происходит, как на лекции по синематографии, которую проводили в ДИСКе на прошлой неделе. Как в замедленной съемке. Когда камера снимает в два раза меньше кадров, чем нужно на одну минуту, и при проекции на экран движения каждого героя фильма замедляются.

Кирилл, расталкивая поэтов и уворачиваясь от них, пробивается сквозь толпу студийцев.

Николай, оборачиваясь, видит бегущего через толпу Кирилла.

Кортик у ее горла прочерчивает линию, параллельно первой, прочерченной в темноте.

– Антон! Брат! Да ты в своем уме?! – кричит на всю кухню Аким Волынский.

– Это не Антон! – кричит Анна, каждым произнесенным слогом разрезая свое горло об острие приставленного к нему кортика.

Вырвавшиеся из-за захлопнутой Николаем двери на лестницу Лёва Лунц и Вова Познер с дальней стороны кухни бегут, чтобы догнать и обезвредить Николая.

С другой стороны кухни старушка Врубель семенит со своей кастюлькой с вареной воблой, из которой валит пар.

И тихий цокот копытец…

Поросенок Пафнутий елисеевского прислужника Ефима путается у Николая под ногами… цок-цок…

Николай оступается и… со страшным грохотом падает прямо на несчастного, завизжавшего Пафнутия…

Споткнувшаяся об эту кучу-малу почти слепая старушка Врубель выпускает из рук кастюльку с только что снятым с плиты супом из воблы…

Кастюлька падает на Николая, своим телом невольно прикрывшего от ожога несчастного поросенка…

Обожженный Константиниди издает дикий вопль…

Вова Познер и Лёва Лунц падают на эту кучу-малу сверху, пытаясь вырвать кортик из рук Константиниди и схватить его за руки, лишив возможности движения…

Анна, ощутив, что холодное лезвие больше ей не угрожает, бросается через столовую в гостиную и прячется за скульптурой Родена…

Николай вырывается из-под мальчишек, поранив щеку Володи Познера, и, вскочив на ноги, бежит из кухни…

Кирилл, выхватив револьвер, стреляет в потолок…

Пуля, попавшая в елисеевскую позолоченную лепнину, разносит ее, и золотая пыль разлетается по всей столовой…

Студийцы, визжа и крича, бросаются врассыпную, прячутся за напольными канделябрами, креслами и падают на пол…

Кирилл, перепрыгивая через студийцев, настигает Николая, валит его на пол…

Кортик Николая уже возле кожаной куртки Кирилла. Еще миг, и Константиниди легко проткнет ее, как учил Анну протыкать тулуп возницы на дороге из Севастополя…

Анна выскакивает из-за статуи Родена, чтобы выбить кортик из руки Николая…

Но Вова Познер успевает сделать это раньше нее!

Николай, потеряв оружие, кидается душить Кирилла, но тот успевает схватить Николая за руки.

Лёва Лунц и Вова Познер висят на ногах Константиниди.

Приехавшие следом за Кириллом чекисты, которые четыре дня назад задерживали их самих в гумилёвской бане, добегают, чтобы полностью обезвредить Николая. Лучше бы они бегали быстрее!

Но Константиниди повержен.

– Опять аресты?! – восклицает лишившаяся своего супа старушка Врубель. – Антона-то несчастного за что?!

– Это не Антон! – говорит Анна, пытаясь рукою стереть кровь со своей шеи, но кровь всё течет и течет. – Это Николай Константиниди. Убийца брата. Офицер Добровольческой армии. Организатор заговора, за который арестован Гумилёв.

– Убийца брата?! – переспрашивает отошедшая от своей кастрюльки с воблой Ольга Форш. – Библейские сюжеты!

– Посмотрите на его правую руку.

Старушка Врубель смотрит на Анну сквозь пенсне, не понимая, при чем здесь рука.

– На правой руке Николая Константиниди следы от зубов волка. Антипка вцепился в его руку, когда тот расстрелял Савву Иннокентьева. За то, что мальчик рисовал плакаты для местного Совета в Алупке.

Кирилл подходит к Николаю.

– Руку!

Николай пытается вырваться, отвести перебинтованную руку за спину, но его крепко держат нерасторопные чекисты. Тот из чекистов, который третьего числа переписывал входящих в предбанник Гумилёва, силой подвигает правую руку Константиниди ближе к Кириллу.

Кирилл ищет узел бинта, чтобы развязать. Вова Познер протягивает выбитый им кортик.

– Так быстрее!

Кирилл разрезает бинт, силой разворачивает напряженную руку Николая и…

Все видят на кисти руки глубокие шрамы от зубов Антипа.

Анна, забыв про текущую по шее кровь, стоит посредине столовой елисеевского особняка в Петрограде, как на краю своего обрыва в имении в Крыму. Над могилой Антипки. И плачет.

* * *

Ночью дома, уложив девочек, восторженно рассказывавших целый вечер про катание на Нордике и кормление морковкой жеребенка – сидеть им теперь несколько дней без морковного чая! – и дождавшись тихого размеренного дыхания из кабинета Леонида Кирилловича, Анна тихо пробирается в бывшую детскую комнату Кирилла, в задиристую мальчишескую комнату с детской железной дорогой в точно такой же жестяной коробке, как та, что лежит в тайнике под утесом, где покоится Антипка.

И дальше долго-долго с самого начала, с найденного девочками раненого, измученного клопами и опарышами комочка, она рассказывает Кириллу всю жизнь Антипа Второго.

Как из имения добежал столько верст до Ялты и нашел их на пристани.

Как после долгого бега бросился в воду и спас не умеющего плавать Савву.

Как носил им свою добычу – белок, галок, других птиц, чтобы как-то подкормить их, голодающих.

Как грел в холод, укладываясь в Иринкиной колыбельки в ногах.

Как впился в горло пьяному матросу, что Кирилл и сам видел с порога, в темноте перепутав волка с собакой.

Как голодный Антип ртом ловил струйки молока коровы Лушки, которую так неумело доила княжеская дочка Анна.

Как мальчик Игнат из Верхнего селения рассказал, что видел, как волк бежит по дороге к Севастополю за реквизированным авто матери Анны.

Как после она догадалась, что на том авто увозили мальчика Савву, про которого Николай Константиниди узнал, что тот рисовал плакаты для алупкинского Совета.

Как на ноябрьской пристани в Балаклаве Олюшка увидела, что со дна всплывают трупы. Много трупов. И один из них в пальто Саввы, которое спасло их в Ялте. И труп волка в воде рядом.

Как Николай Константиниди в ярости кричал: «Я застрелил!»

Как она, Анна, едва скинув пальто и ботинки, в одежде плыла в ноябрьской воде, чтобы забрать тело волка – тело Саввы ей забрать не дали, едва она коснулась синего сукна, предупреждающие выстрелы просвистели над ее головой и руками.

Как она достала из воды мертвого волка.

Как, рискуя, за ними возвращается шофер Никодим.

Как она киркой долбила камни на утесе, руками выгребая все, что удалось выдолбить в скале.

Как они с девочками хоронили Антипку, оплакивая вместе с ним мальчика Савву, не уплывшего в Европу, оставшегося с ними, прыгнувшего в воду, не умея плавать…

Анна готова рассказать Кириллу всю свою жизнь – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Готова, но…

Рассказ про волка, оставившего следы клыков на руке контрреволюционера, организовавшего белогвардейский заговор, закончен. И больше Анна не может выговорить ни слова.

Она не знает, хочет ли знать про ее жизнь Кирилл. Или просто спит с ней – женщина в соседней комнате – далеко ходить не надо.

Отпевают Блока.

Панихида на Пряжке проходит тихо. Блок лежит в гробу сухой и окостенелый, как Дон Кихот.

Все те же лица, что в ДИСКе. Нина Берберова, за которой теперь ухаживает Ходасевич, в драповом пальто – в день смерти стояла жара, а в день похорон холод, будто земля остыла и обледенела. Вдову Любовь Дмитриевну под руку ведет Андрей Белый. Он же говорит надробную речь.

Всё вокруг пахнет флоксом. Удушающий сильный запах некогда любимых ею цветов.

Ольга Форш рядом с Ахматовой, которая стоит в отдалении и ее почему-то здесь все называют «третьей вдовой», и Анна никак не может понять, кто вторая, если это похороны Блока… Если Николай Степанович еще жив.

Ночью осторожно пробует узнать у Кирилла про Гумилёва.

Константиниди арестован. Его роль в организации заговора должны доказать. Николая Степановича должны отпустить. В ДИСКе появилась надежда. Говорят, Гумилёву удалось передать со Шпалерной записку своей жене Ане Энгельгардт, так и живущей в елисеевской бане: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы».

Играет в шахматы! Среди студистов «Звучащей раковины» праздник – играет в шахматы! Гумилёва отпустят! Не могут же Гумилёва не отпустить!

– Не могут же не отпустить Гумилёва? – спрашивает она ночью у Кирилла.

Кирилл молчит. И будто становится старее. И суше. И жестче. Становится совсем не ее Кириллом.

– Ты никогда не будешь говорить со мной о работе! Поняла? Никогда!

Анна кивает. Дожидается, когда Кирилл заснет, и уходит в их с девочками комнату, ложится в одну кровать с Олюшкой.

– Мама! Ты пришла? – в полусне удивляется дочка, поворачивается на другой бок и снова засыпает.

Анна лежит, смотрит в потолок, еще не ставший черным в этой августовской ночи, и чувствует, что слезы текут из глаз и стекают к вискам.

Кирилл есть. И Кирилла нет.

Любит ли он Анну?

Спас от пьяного матроса, хотя Антипка уже справился сам, перегрыз насильнику горло.

Спас ее, тифозную, и девочек на ростовском вокзале.

Спас от бездомности, поселив их с девочками в своей квартире.

Спас ее и студистов-поэтов из ЧК.

И от Николая Константиниди спас. Или это не Кирилл, а подвернувшийся Николаю под ноги поросенок Пафнутий, горячий вонючий суп из воблы из кастюльки старушки Врубель и выхвативший кортик Вова Познер спасли ее?

Имеет ли она право на всё, что с ней происходит? Она, венчанная жена потерянного мужа. Она, мать потерянной средней дочки? Имеет ли она право на эту неистовую любовь?

И что будет с Гумилёвым?

Первый день осени. У Олюшки в трудовой школе занятия начались. И желтые сухие листы уже летят под ноги, как тогда, в сентябре семнадцатого, когда она шла в Коломну к прорицательнице, у которой были желтая птица и черная накидка, которую та сменила на красную революционную косынку.

Сухие листы. Осень. Иероглифы, которым учил ее отец. Рис на корню – осень. Осень на сердце – тоска.

Проходит мост. На Невском мальчишка-разносчик со свежим номером «Петроградской правды» бойко выкрикивает: «Список расстрелянных по делу Петроградской боевой организации!»

Анна замирает.

– Шестьдесят одна фамилия! – продолжает зазывать разносчик. – Брать будете?!

Она машинально достает монеты, кладет их в грязную ладошку мальчика, берет газету. Шестьдесят одна фамилия. По алфавиту. Скользящий сверху вниз палец Анны замирает на букве «Г» – Гумилёв.

«Гумилёв Н.С. Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров».

Разоблаченный ею реальный организатор заговора Николай Константиниди великого поэта не спас.

Кирилл ночью уже всё знал? Знал и ничего ей не сказал?

«Бросивший вечность на кон той страсти…»

Анна. Петроград. Октябрь 1921 года – март 1922 года

Утро. Еще спят девочки и Леонид Кириллович, а Кирилла уже и след простыл, Анна идет в конец Кадетской линии, переходит в незаметный постороннему взгляду Тучков переулок, где за домом, где когда-то жил Гумилёв вместе с Ахматовой, церковь Святой Екатерины с ее вечным ангелом над куполом.

Храм утром рабочего дня пуст. Анна долго стоит перед иконами, пока, выдохнув, не подходит к настоятелю храма.

– Святой отец, я… не знаю, как жить.

И дальше – исповедь это или раскаяние, или мольба о прощении? Рассказывает, что накопилось за эти страшные годы, всё, что мучает ее даже в счастливые летние ночи…

Что она венчанная жена, но давно не знает, где муж, и, самый большой грех, в последние месяцы не хочет этого знать…

Что она мать трех девочек, одна из которых она не знает где. Она истово хочет найти дочку. И так же истово боится найти.

Что из-за нее убиты…

И пьяный матрос, кто знает, каким он был трезвым, вдруг его тоже война довела, а где-то там далеко он был хорошим отцом и мужем, а оставшиеся без него жена и дети без мужика могли не выжить…

И Савва, прыгнувший к ним с корабля, который мог увезти его в спокойную жизнь…

И есаул Моргунов Елистрат…

И волк Антипка…

И старая лошадь Маркиза, которую она отдала в разоренное красными-белыми-зелеными Верхнее село, где кобыла от голода умерла…

И корова Лушка, которую казачий есаул разрубил пополам…

Столько невинных жизней людей и божьих тварей! Может, оттого она так испугалась, увидев в академическом дворике маленького жеребенка-пони, неподвижно лежащего на земле. Еще одну смерть ей, казалось, не перенести. Но жеребенок Нордик зашевелился, и встал на ножки, и дошел до своей мамы, уткнулся в вымя. А недавно даже легенькую от постоянного недоедания Ирочку на своей спинке катал.

Рассказывает, что она «курва», как назвал ее влюбленный в нее убийца. И как называл гулящую жену своего станичника казачий есаул Елистрат Моргунов…

Что она не знает больше, чего хотеть…

И как жить…

– Любить! – вдруг отвечает ей настоятель храма.

Анна смотрит на святого отца и не может поверить, что служитель церкви говорит такое.

Любить.

Ей не запрещено любить?!

Еще Анна хочет спросить, может ли она чужие грехи отмаливать?

Застреленный Кириллом на дороге из Севастополя инженер Шостак и его пенсне, разбивающееся о дорожные камни, перед глазами стоит.

Хочет спросить, но не может. Сколько еще их, убитых Кириллом, кроме инженера Шостака, она не знает?

Уходит из храма. Но, присев на скамейку в Румянцевском сквере, думает только об одном: можно ли отмолить своего Кирилла за всё, что он сам отмаливать не намерен? Что сам он за грехи не считает? Напротив, иными из своих грехов гордится: «на войне как на войне». Почти как бывшая княгиня Любинская.

Кроме невинно убиенных Кириллом, сколько им брошенных? Тогда, осенью семнадцатого, он держал рыжую комиссаршу за грудь. И кто сказал, что Рыжая у него была одна? У них же, большевиков, это теперь называется «половым вопросом» и «стаканом воды» – вступить в половую связь теперь и не любовь вовсе, а физиологический акт. Как от жажды выпить стакан воды. Брошюру новой фурии революции Александры Коллонтай в библиотеку ДИСКа принесли, и Анна, на свою беду, прочитала…

* * *

Зима приходит. Холодная. Даже намерзнувшись за четыре зимы в имении, Анна не представляла, что может быть еще холоднее. Петроград не Крым. Здесь зимы настоящие, не южные, а с отоплением – как везде. Всё время хочется согреться. Только согреться. А всё остальное потом.

В ДИСКе вдоволь поленьев. Муся Алонкина говорит, что на дрова разбирают пустующие дома на Петроградской стороне.

Поленья сырые. Чадят. Мало кто может с ними справиться и свои буржуйки растопить. Аким Волынский то и дело повторяет, что сдается в неравной битве с петросоветскими дровами! Его комната – бывшая огромная спальня мадам Елисеевой с амурами на потолке и стенах и тяжеленной каменной плитой, лежащей на одном из столов, на которой написано, что Милан объявляет Акима Волынцева своим почетным гражданином за книгу о Леонардо да Винчи, – особенно холодная, одна стена примыкает к нетопленной библиотеке, в которую зимой не заходит никто – разве что книг на растопку своровать. Вот и сидит Аким почти весь день на протопленной кухне или в шубе и шапке лежит на кровати, пока Муся Алонкина не пришлет кого-то из молодых поэтов «старика поддержать». Муся – ангел! Не зря же Вова Познер написал про нее:

А ты вся в хлопотах, всегда за делом,

И, если посмотреть со стороны,

Ты кажешься, о, Мусенька, Отделом

Охраны Памятников Старины.

Сама Муся себя чувствует всё хуже и хуже. Кашляет. И кашель такой долгий, затяжной. Анна замечает на ее платке, который девушка быстро прячет в карман, следы крови. Туберкулез.

Вова Познер уехал. Родители увезли. Анна и подумать не могла, что Вове, с которым все всегда на равных, нет еще восемнадцати лет, родители всё решили за него.

Лёве Лунцу восемнадцать уже исполнилось. Лунцы – семья состоятельного еврейского провизора одной из лучших аптек города – тоже уехали из Петрограда. Лёва пришел на вокзал и, к ужасу всех родных, заявил, что он совершеннолетний и что он остается. Живет в ДИСКе, и Анна боится, что удушье и влажность елисеевского подвала его доконают.

В эту зиму Лёву должны призвать в армию. В Красную армию. Как всех парней его возраста. Но где «все парни», и где Лёва! Весь ДИСК в смятении. Анна не знает, можно ли о таком – не призывать поэта в солдаты – просить Кирилла. Но помощь товарища Елизарова оказывается не нужна.

Вернувшись с комиссии, грустный Лёва говорит, что в армию его не призовут. В ответ на радостные возгласы «Серапионовых братьев» и примкнувших к ним оставшихся бесхозными гумилёвских студийцев рассказывает. На медицинской комиссии у двадцатилетнего Лёвы нашли тяжелое заболевание сердца. Призыву в Красную армию он не подлежит, но жить дальше в сыром подвале ему нельзя. И куда ему из этого подвала? Благо, Коля Чуковский говорит Корнею Ивановичу о беде золотого мальчика, и теперь Чуковские намерены забрать Лёву из мокрого елисеевского подвала к себе.

Без «Звучащей раковины» семинара Гумилёва в ДИСКе образовывается пустота. Студисты слоняются как тени. Будто и занятия у них есть, а чего-то главного нет. Все ищут лишь места в натопленной комнате и хотя бы немного еды.

Каждый день Анна под снегом и ветром через мост несет домой поленья – одно или два, а иной раз и три. Сколько может унести. Поленьев в подвале ДИСКа много, сил у нее мало.

Сушит их как может, после вместе с Леонидом Кирилловичем гадают, что лучше сегодня растапливать – буржуйку или печь. А когда все засыпают, Анна и Кирилл, если он дома, сидят, прижавшись друг другу на остывающей кухне, и спорят, слишком ли это большой грех перед мировой литературой, кинуть в печку еще несколько книг.

– Сожжем только самые нелюбимые! Учебник латыни! Отчаянно нелюбимый в гимназии!

Но кроме ненавистного Кириллу учебника латыни найти ничего больше не могут.

– Похоже, больше ничего нелюбимого нет! – разводит руками Кирилл, поставив очередную книгу обратно на полку. – Придется греться иначе!

И притягивает ее к себе.

Ровно в Новый год ей снится, мучительно долго снится, что Кирилла убивают. И ставят ему памятник. Уродливый, убогий, в их новой революционной эстетике. А она, Анна, там, во сне, знает, что должна этот памятник разрушить, разломать, иначе Кирилла не спасти и в другую жизнь, где он жив, не вернуться. Не сможешь в той реальности, не получится в этой. Там, во сне, она молотом, точно таким, как на новом красном флаге, разбивает, разносит этот памятник. Потом, отбросив молот, сбивая руки в кровь, как когда-то разрывала место для могилы Антипа, разбрасывает, растаскивает, расшвыривает обломки, пока от памятника и могилы не остается ровное место и она понимает, что всё получилось – Кирилла она спасла!

Просыпается от счастья. Что всё это был только сон. Кирилл жив, спит в другой комнате. Босиком бежит к «детской», приоткрывает дверь, смотрит. Кирилл спит, подложив ладошку под щеку, как спят дети, как мог бы спать так и не посланный ей сын.

Садится у дверного косяка и чувствует, что по щекам текут слезы.

В конце января этого нового, 1922 года в ДИСКе на поэтическом вечере возникает рыжеволосая комиссарша. Узнает Анну. Анне казалось, что та не видела ее ни в Коломне, ни в Севастопольской каморке медсестры доктора Бронштейна, что та ее не узнала, когда всё знающий Савва не дал реквизировать имение, за что и поплатился работой в алупкинском Совете, а после расстрелом.

Комиссарша представилась: «Лариса». Остается сказать ей «спасибо!».

– Если бы не лекарство для вашей раны в феврале восемнадцатого в Севастополе, меня могли бы и не спасти.

Рыжая смотрит. Анне не по себе от такого взгляда. И волосы как пожар – спалит дотла.

– Мне иногда кажется, прорицательница тогда перепутала наши желания. Ты же следом за мной пришла.

Значит, заметила ее и в Коломне.

– Тебе досталось мое. В его постели.

Про Анну с Кириллом знает. Откуда?! Здесь, в ДИСКе, комиссар Елизаров ведет себя так, будто Анна чужой для него человек. Совсем чужой. Обращается только на «вы». Не здороваясь, проходит мимо. Анна понимает, что Кирилл «ее честное имя бережет». Понимает, но каждый раз так хочется, чтобы, наплевав на все «честные имена», он при всех ее обнял. Сграбастал в объятия, уверенно, как хозяин, положил руку на плечо, прижал к себе и не отпускал.

«Перепутала желания» предсказательница в Коломне.

Она, Анна, просила тогда сына…

А Рыжая Лариса…

Рыжая просила Кирилла.

А досталось ей…

В перерыве заседания Рыжая выходит из Голубой гостиной, ругает простую женщину в тулупе поверх телогрейки, которая сует Рыжей в руки замотанный в одеяльце орущий комочек. Такой же рыжий, что бросается в глаза, стоит уголок одеяла с лица младенца поднять.

– Где здесь можно без лишних глаз сына покормить?

Анна ведет рыжую комиссаршу Ларису в пустующую многоугольную комнату Мандельштама. Уехавший Осип Эмильевич так и не вернулся, теперь в перерывах между занятиями здесь толпятся молодые поэты, с буржуйкой, которая никак не поддавалась Мандельштаму, они отлично справляются, в комнате тепло, а сами поэты пока на семинаре Лозинского.

Пока Рыжая распеленывает ребенка, внутри Анны что-то обрывается. Неужели это сын Кирилла?!

И лишь когда комиссарша, достав из кожаной тужурки свою пышную грудь, сует орущему младенцу большой желтый сосок, мозги Анны после испуга становятся на место. И она, женщина, родившая троих детей, может в уме посчитать. Что сосущему младенцу на вид месяц, не больше. Значит, зачат он был где-то в прошлом апреле. А в том апреле Кирилл был в Крыму: в конце марта он явился с ревизией в КрымОХРИС и стучал в комнату няньки в домике для прислуги, а в апреле ехал от Симферополя до Ростова, заносил ее, тифозную, и девочек в вагон поезда, останавливал поезд, привозил к ней врача…

А Рыжая? Рыжая была здесь, в Петрограде.

Рыжая родила от другого. От предисполкома Васюнина. В ДИСКе все об этом говорят, только Анна раньше к сплетням не прислушивалась. Но теперь она думает не о сыне Рыжей, не о предисполкома, а о том, почему она так страшно – страшнее, чем оставшись одна с двумя девочками, мокрым Саввой и Антипом на ялтинской пристани, – так чудовищно испугалась, что у Кирилла может быть сын? Не ее сын.

Рыжая права?

Карты, странные небесные и настольные карты той нелепой прорицательницы с желтой птицей, а ныне в красной косынке, спутали в тот день их желания.

Перемешали.

И дали каждой не то, что, им казалось, они просили у мироздания.

Рыжей – сына.

Ей, Анне, комиссара, которого тогда, в сентябре семнадцатого, она презирала всеми силами, на какие была только способна. И без которого не может жить теперь.

Рыжая Лариса, докормив ребенка, сует его в руки мамки:

– Иди-иди! Нечего меня здесь дискредитировать! – Пряча налитую грудь обратно под рубашку, будто продолжает давно начатый разговор: – А потом прижмет к себе, и всё… Готова простить ему и стыд собственной ему ненужности, и всех других баб, и революцию, которая ему всех баб, вместе взятых, важнее…

«Стыд собственной ненужности».

Все последние месяцы Анну мучает именно этот стыд. Стыд ненужности Кириллу. Стыд, что она не единственная, что были до нее и будут после. Что она всего лишь «одна из».

– Чего ухмыляешься? Баб других простить ему не можешь? – Рыжая раскуривает плотно набитую самокрутку. – Или не можешь понять, как я прощала?

– Понять не могу, отчего революция в одном списке с другими женщинами. Вы же сама…

– «Рыжая бестия революции», хочешь сказать? Да, это я! – Она гордо вскидывает рыжую голову. – Да только… – И так же спокойно, как о резолюциях заседаний: – Только будь он на той стороне, и на ту сторону пошла бы!

Бестия революции пошла бы на другую сторону, будь ее комиссар не красным, а белым?!

– Только я тебе этого не говорила! Поняла?

Анна послушно кивает.

– Не то всю твою буржуйскую родню и три года в логове врага в белогвардейской оккупации тебе припомнят!

Рыжая предала бы свою идею ради Кирилла?! А он? Предал бы он? Или перед вечностью все идеи равны? Выбор той или иной лишь воля случая, исторической необходимости, а предать любовь – преступно для любой вечности? Тысячелетия спустя никто, кроме историков, не помнит идейные различия Августа и Антония, но помнят жертвенность Клеопатры. Не политике одного из них себя пожертвовала – любви. И эта Рыжая такая.

А она, Анна? Какая она?

Рыжей достался сын. О котором просила она, Анна. Ей – Кирилл. Такой, как он есть. Красивый, даже с этой ужасной бритой головой, зачем он только продолжает брить голову, когда тиф давно прошел! Анна спрашивала, машет головой: «Отстань! Так быстрее! Протер череп платком и можно бежать!» Нелепый в своей вере в революцию. Нежный. Жестокий. Любимый. Пугающий. Жаждущий власти. И идиотически верящий в идею, в которую, и слепому видно, верить нельзя. Порой Анне кажется, что Кирилл счастлив не с ней, и не когда-то прежде с Рыжей, и не с какой-то другой возлюбленной, а только с пьянящим, будоражащим, возбуждающим мороком власти. Что и в постели он с властью. А не с ней.

В одну из ночей Анна выскальзывает на кухню, прихватив со стола перо и бумагу.

Шаль на плечах. Серость то ли ночи, то ли рассвета. Котенок, теперь тоже Антипка, Антип Третий, принесенный девочками с улицы и прижившийся в их доме – Леонид Кириллович не позволил прогонять, – трется у ее ног.

И строки. Строки, которых с самого рождения Иры в себе найти не может… Не могла.

Строки. Бегущие быстрее, чем она успевает записать.

Алчущий власти. Жаждущий власти.

Бросивший вечность на кон той страсти.

Жизнь заложивший во власти ломбарды.

Все прочие страсти разом на карту!

Власти желавший. Власть возлюбивший!

Ни грана счастью не уступивший.

Вольность познавший во власти темнице.

Бытность безвластья бросив безлицым.

Бросив убогим – кость гончей стае.

Лишь в вихре власти суть обретая.

Лишь духом власти вольно дышавший.

И…

На секунду замирает на последней строке. И рука, обмакнув перо в чернила, дописывает:

…больше власти меня обожавший.

– Какая наглость! – вслух произносит Анна.

И начинает смеяться. На весь дом. На весь город. Весь мир. На всю эту звенящую любовью, страхом, стыдом и счастьем петроградскую январскую ночь.

* * *

Ад – да.

Ад – да… Да, да, да, да, это ад, ад, ад, ад…

Почему слова эти состоят из одних букв?

В начале февраля Кирилл приносит письмо. От матери Анны.

– Дипслужба навела справки. Найти княгиню Истомину в Европе оказалось возможным. Они в Берлине.

И Анне кажется, она падает в бездну.

Ад – да.

Чему ни скажи она ныне «да», всё одно будет ад.

Зачем Кирилл нашел ее мать?! И дочку. И мужа.

Она сама его просила? Просила сама. В тот первый день в начале мая, когда они с девочками переступили порог этой квартиры. Но тогда она еще не переступала порог его спальни.

Она сама его просила. ДО.

До всего.

Зачем же он отдал это письмо ей уже ПОСЛЕ?! Зачем он ей письмо отдал? Хотел бы ее себе оставить, ключ к ее старой жизни в руку бы не вложил…

Уехать? Предать всё то, что с ней за эти месяцы произошло. Предать Кирилла. И Леонида Кирилловича. И даже маленького котенка Антипку Третьего, который теперь спит с ней на одной подушке. Предать эту новую, невероятную и наполненную жизнь в ДИСКе – не дочери богатой княгини Истоминой, а свободного человека. И даже поэта!

Остаться? Предать Машу? И мужа. И мать…

Если она с Олей и Ирой останется здесь, то ее материнское сердце не простит предательства по отношению к средней дочке! Это же ее Машенька, Манечка, Маруся. Ее девочка. Ее дочка, которую она родила в бурю – небо в одно мгновение стало черным, все перевернулось, а у нее схватки начались.

Буря бушевала над клиникой Отта, что в нескольких минутах ходьбы от ее нынешнего дома. Анна рожала Машу здесь, в клинике на Васильевском, и здесь же в то же самое время жил Кирилл. Ходил по улицам, бежал в библиотеку под окнами клиники именно в тот миг, когда она отчаянно, на весь Васильевский остров, кричала: «Мама! Мамочка!» – хотя к ее собственной матери это никакого отношения не имело.

Или Кирилл бежал не в библиотеку, а к какой-то из здешних дешевых шлюх с Шестой линии, пригревающих и профессуру, и нищих студентов.

Или вел к себе в отцовскую профессорскую квартиру одну из тех прогрессивных курсисток-бестужевок, которые, прежде сметания всех основ и теорий «стакана воды», смели все основы для себя сами. Ей между адом и адом выбирать надобно, а она ревнует. Даже к прошлому столь истово ревнует Кирилла.

Ад-да.

Ад-да.

Что ни выбери – всё ад.

В письме, которое ей передал Кирилл, мать укоряет Анну за то, как много горя они пережили. Военное судно, на котором, как было договорено, они с девочками должны были уплыть из Крыма, было подорвано и полностью затонуло. В командовании им сообщили о гибели Николая Константиниди и всех, кто был на борту. Аглая Сергеевна, которая чудом добралась до Ниццы одна, без сыновей, была безутешна. «Царство небесное этому достойнейшему юноше!» – пишет мать. «Туда ему и дорога, в преисподнюю!» – мысленно отвечает ей Анна.

Всё это Анна уже знает от самого «воскресшего» Константиниди, не знает только, как тому удалось спастись самому и подставить вместо себя несчастного брата. Мать пишет, какое горе она, Анна, принесла своей семье тем, что не приплыла в Ниццу, как было условлено. «Мы считали вас погибшими. Оплакивали. Не говорили Маше, но она почувствовала нашу скорбь и всё выпытала. Больше года девочка рыдала по ночам. Ты должна, просто обязана была выехать из Советской России и найти нас в Европе!»

Опять она во всем виновата. И ни слова о том, что, сядь они с девочками на тот корабль, и они бы погибли. А так они живы.

В том же конверте несколько листков от мужа. Дмитрий Дмитриевич пишет старомодными витиеватыми фразами, как тоскует по ней и девочкам, как выросла Маша, какие у нее успехи в гимназии, какую научную работу на кафедре Берлинского университета ему предложили и почему он не будет на нее соглашаться, ибо здешняя профессура ничего не понимает в его исследованиях… Читая исписанные почерком мужа страницы, Анна думает, что никогда прежде не получала от мужа писем. Как вышла за него замуж, так всегда была с ним рядом, писать не было смысла. А теперь… Теперь перед ней письмо чужого человека. С чужими чаяниями, чужими мыслями и чужими чувствами.

И только последний выпавший из конверта листок от Машеньки заставляет сердце сжаться. Маша невозможно выросла. И стала невыразимо похожа на мать Анны. Мать вложила в конверт фото их троих, сделанное на Рождество в Берлине.

Два почти чужих ей человека. И дочка.

Остаться в Петрограде с Кириллом, поэтами, с новой жизнью – и никогда больше не увидеть Машу?

Забыть Машу? Навсегда проститься с ней, отдать ее другому миру, бросить? Мать и муж, конечно, вырастят внучку и дочку, не бросят. Но как она после этого станет жить?

Бросить среднюю дочку и остаться с Кириллом, но кто сказал, что Кирилл хочет, чтоб она с ним осталась? Он даже «люблю!» ни разу не сказал. Разве в разгар соития, когда слова диктуют ни чувства, а плоть, да и произнес ли он или ей только послышалось?

И кто сказал, что она и дальше будет жить здесь с Кириллом? Быть может, он найдет ей комнату – работу и паек же нашел – и выставит за дверь? Или сам уйдет на другую квартиру, переедет в другой город, другую жизнь? Кто сказал, что она, Анна, для него значит больше, чем Рыжая Лариса? Рыжая хотя бы товарищ по борьбе, а из Анны какой «товарищ»?

Уехать в Берлин? К Маше, к матери, к мужу.

Муж… Какое глупое, нелепое слово – «муж». Отчего так похоже на «му́ку»?

Муж… муж… много мук…

Уехать. Собрать семью. Семью…

Что от той семьи осталось, если не осталось ее самой, прежней Анны, которая в той семье была. Если от той Анны, что не попала на корабль в апреле девятнадцатого, кроме двух дочек не осталось ничего. Да и дочки совсем другие. Не внучки графини. Оля начала второе полугодие в трудовой школе. Отличница. В школьном театре играет главные роли. Про Машу вспоминает всё реже. Про папу и бабушку и вовсе не спрашивает. Ирочка, та совсем не помнит ни отца, ни сестру, ни бабушку. Зато очень любит Леонида Кирилловича. Часами сидит возле его кресла, слушает его рассказы и сказки. И котенка Антипа Третьего любит. И подросшего жеребенка-пони Нордика во дворике Академии художеств. И Кирилла, на которого, стоит ему только войти в дверь, взбирается с ловкостью дикой обезьянки и который, сидя на большом старом диване на кухне, качает ее на ноге.

Маша ждет, мать ждет, муж ждет.

Кто знает, как муж эти три года справляется со своими мужскими нуждами? Он много старше, но еще три года назад не мог без этого. Как теперь муж справляется со своим желанием – дешевые немецкие бордели? Постоянная женщина? А если женщина, то кто?

А мать? Она же не старая еще. Почти ровесница ее мужа. Вдовой мать осталась в тридцать четыре года, немногим старше, чем она, Анна, теперь. И замуж больше не вышла. Как она справляется с желанием, если можно уместить в своей голове, что у собственной матери может быть желание?

Снова март.

Ровно год прошел с тех пор, как она увидела бритоголового комиссара в кабинете бывшего имения матери в Крыму.

Год.

Дикая помесь невероятного счастья и невероятного отчаяния. Любви и потери. Свободы и клетки. Полета и бездны.

Так бесконечно хорошо и так отчаянно плохо ей не было никогда прежде. Она не знала, что так может быть. Жила с милейшим Дмитрием Дмитриевичем, любила его. Она же любила мужа? Радовалась, страдала, желала. Не слишком поддерживая все модные разговоры об эротизме и прочем, но без мужа рядом и без постели долго не могла.

И что же? Все это была не любовь? Притворство? Она никогда не притворялась. Любила мужа, но… какой-то иной любовью. Любовью покоя и тихости бытия. Любовью так не похожей на всё, что случилось с ней потом.

Священник в церкви Святой Екатерины сказал ей: «Люби!» Но тогда она говорила, что муж пропал. А муж нашелся. Письмо дошло. Зачем только дошло это письмо!

Ад выбора. Выбор ада.

Что ни выбери она, этот выбор ее раздавит. Невозможно жить разрубленной на две половины.

Последняя ночь перед отъездом. Утром поезд.

Уже, не сдерживая слез, попрощается с Леонидом Кирилловичем. Муся Алонкина нашла отличную студистку Катерину, за паек и порцию каши Анны в Домлите, которые выписаны на нее на несколько месяцев вперед, та будет раз в два-три дня приходить и готовить, стирать, убирать для старика-профессора. Девушка и сама намерена в университет поступать, так что рада не только пайку и каше, но и возможности у профессора учиться. Муся – умница, всегда найдет то, что нужно.

Анна смотрит на пышущую жизнью, будто голодные зимы и не сломили ее, Катерину, объясняет, как и что готовить, как ухаживать за профессором Елизаровым, а все мысли, к собственному стыду, только об одном. Гонит от себя навязчивые видения, но представляет эту полную жизни Катерину не рядом с каталкой профессора Елизарова, а на узкой мальчишеской кровати комиссара Елизарова. И сама себе не может признаться, до каких чертиков она ревнует.

«…мой неброшенный!»

Анна. Петроград. Март 1922 года

Последняя ночь.

Вещи собраны. Девочки днем, рыдая, обнимали подросшего жеребенка Норда, скормив ему весь свой хлеб – у Анны не было сил спорить. И весь свой ужин втихомолку отдали подросшему котенку Антипу Третьему, то и дело спрашивали у нее и у Леонида Кирилловича, зачем им ехать? Нельзя ли им остаться? Анне самой так хочется спросить у кого-то, уполномоченного всё в жизни решать, нельзя ли ей остаться? Нельзя ли остаться ей, матери третьей, потерянной и найденной, дочери, жене потерянного и найденного мужа, дочке потерянной и найденной матери? Нельзя ли ей и ее дочкам остаться здесь, в Академическом переулке на Васильевском острове? У людей, которых еще год назад она не знала или боялась до умопомрачения?

У какого вершителя судеб это спросить? И получить ответ – можно!

Но она знает, что нельзя. Она все знает…

Утром уезжать. Поезд с Финляндского вокзала в полдень.

Его нет.

Анна ходит из угла в угол их комнаты. Девочки спят. Она не может ни спать, ни лежать, ни сидеть.

Его нет. Кирилла нет.

Сколько на часах?

Час ночи.

Он не придёт. Он сегодня не придёт.

Три часа ночи.

Ведь так же много раз бывало, когда он, не предупреждая, не приходит домой ночевать, и кто знает, где он? На работе? С другой женщиной?

Половина четвертого.

Так просто и безнадежно понимает Анна – он не придёт.

Сползает по двери комнаты вниз. Сидит на пороге.

Сколько на часах, когда слышится звук дверного замка?

Четыре утра?

Время растянулось до бесконечности.

Мучительные, тянущееся, как дорога в ад, секунды.

Половина пятого?

Откроет дверь в ее комнату? Не откроет?

И сердца стук, пульсирующий в руках и в ушах. Набат. На весь дом, на весь город, на весь мир стук ее сердца.

Не зайдет к ней? И что тогда?

Что тогда делать ей?

Выйти самой? Навязываться? Не дать ему уйти?

Не зайдет? Не зайдет…

И короткий как две точки, совпавший со стуком ее сердца отрывистый стук в дверь их комнаты.

Анна распахивает дверь.

И…

Как с обрыва. Как с ее любимого утеса, расправив руки как крылья, – в море.

Скажи: «Останься!», и я останусь! Забуду, Господи, прости, хотя как это можно простить, забуду даже свою девочку, Машу, рожденную здесь, на Васильевском. Прости, Господи, забуду даже свою девочку Машу! У нее там есть бабушка, есть отец. А мне нужен ты!

Только скажи, останься!

Только скажи!

Только скажи.

Только скажи…

Но все это внутри Анны. Только внутри. Ни слова выговорить вслух она не в силах. Не получается выговорить это голосом.

Руки, губы, лоб, переходящий в бритоголовую бесконечность. Ненавидимую ею столько лет и обожаемую, обцелованную нынче.

На пороге в коридоре, не в силах ждать и терпеть, уже даже не думая, что услышат девочки и Леонид Кириллович. Прямо на пороге. Внутрь. В себя. В себя. И до конца. До внутреннего беззвучного крика: «Не отдам! Не отдам тебя никому! Не отдам тебя! Люблю тебя. Люблю тебя, люблю тебя, больше жизни люблю. Не отдам! Люблю! Не отдам! Только скажи “останься”, только скажи “останься”, только скажи!»

Молчит.

Целует. Истово целует. Входит в нее снова и снова. Как в последний раз. Как страшно звучит теперь это затертое всеми и вся «как в последний раз».

Молчит.

Любит ее снова и снова. И молчит.

И она молчит. Не в силах выговорить одну-единственную фразу вслух. Одну-единственную фразу: «Останови меня». Тысячу раз повторенную в уме: «Останови меня!»

Останови меня! Останови! Меня! Останови!!!

Молчит.

Утро.

Кирилла нет. Прислал за ними машину. Сказал, что билеты и документы «будут прямо к поезду». Не сами же билеты придут, понимает Анна. Ждет его. Всё еще ждет его.

Вокзал. Поезд. Похожий на поезда из прошлой жизни. С вагонами первого класса. Не кочегарка до Ростова. И не тот, на котором она провела в тифозном бреду весь путь до Петрограда. Иностранцы в дорогих пальто и шапках. Отправляющиеся в командировку за границу совслужащие, в пальто дешевых, но все же приличных. Поезд из прошлой жизни. И в прошлую жизнь. Ждет.

Полчаса до отхода поезда.

Нет его. Девочки уже устали вертеться у нее под ногами. Замерзли.

Двадцать минут до отхода поезда.

Ирочка спрашивает, где Кирилл.

– Почему Кирилл не едет с нами?

Пятнадцать минут.

Появляется человек в недорогом, но пристойном пальто и шляпе вместо шапки.

– Ваши билеты, Анна Львовна.

Тринадцать минут.

– Кирилл Леонидович велел устроить вас в вагон и за всем проследить. Идемте. – Помогает зайти и занести их багаж в вагон.

Одиннадцать минут.

Приличное купе. Девочки, сразу же забравшиеся на верхние полки, свешивают оттуда свои головки.

Девять минут.

– Всё в порядке? Могу быть свободен? – спрашивает провожатый.

Анна кивает. Конечно, он может идти. Конечно же, Кирилл не должен появиться при своем сотруднике. И появится, как только тот уйдет.

Семь минут.

«Не навек укоризны взгляд…»

Спустившаяся с верхней полки вниз Олюшка берет ее за руку.

– Всё же будет хорошо.

Шесть минут.

«Не навек свои цепи лелея…»

– Будет, – отвечает Анна.

Пять минут.

«И целуя розги, что в ряд…»

– Всё будет хорошо, – выговаривает она. И не понимает, как сдержаться, не закричать.

Три минуты.

«Переставлены с нервами. Злее…»

Проводник старорежимного вида движется по проходу, вежливо просит провожающих покинуть вагон. Было бы кому покидать!

Две минуты.

«Ненавистней твои зрачки…»

Ждет, до последней секунды ждет. Даже Олюшка замерла, до боли сжала ее руку.

Одна минута.

«В час, когда внезапную гостью…»

Иришка спрыгивает с верхней полки, забирается к ней на колени. Тоже смотрит в окно.

Его нет.

Тридцать секунд.

«Ты на виселицу тоски…»

Анна, не в силах ждать, пересаживает дочку на другую полку, поднимается, вытягивая шею, смотрит в окно.

«Посылал, пересыпав горстью…»

Пять секунд.

Три…

«Ощущений. Щедро срастив…»

Две…

Одна…

«Щебнем правил и норм столицых…»

Поезд трогается.

Рывком резко вниз Анна открывает окно. Холодный, колкий мартовский ветер с размаху бьет в лицо.

«Ополчением вечный мотив

С мщеньем выступит из столицы…»

Провожающие машут руками, шапками и платками. Кирилла среди них нет.

Нет его.

«Чтоб тебя отыскать в ночи.

На твою же отправить плаху».

Анна всматривается в каждое лицо на быстро уходящей в сторону платформе. Нет его.

«Мой несбывшийся, палачи

Не навечно. Не надо плакать…»

Толпа провожающих редеет.

«Мой непрощенный, ты поверь

Напоследок во всё хорошее».

Люди закончились, остались только забрызганные весенней грязью авто в конце платформы.

«Если сердце священником в дверь,

Исповедуйся, мой неброшенный».

Никого нет.

Никого нет. Нет никого. Она в этом мире одна.

И поезд уходит, оставляя в конце платформы забрызганные грязью машины. И никто не знает, сидит ли в одной из машин он.

Эпилог

Анна. Берлин. Октябрь 1922 года

Erste Russische Kunstausstellung – Первая русская художественная выставка в Берлине открывается в галерее Ван Димена на Унтер-ден-Линден, 21, 15 октября.

– Намечалась выставка Шагала.

Мать всегда знает все.

– Но Марк согласился ради этой свою перенести на зиму, на первое января.

Как ни крути – событие.

Для Германии Русская выставка – символ выхода из изоляции, в которой она оказалась как страна, проигравшая в войне, для России – прорыв кольца враждебного окружения Советской республики.

– Плевать на их кольцо! В нем пусть и сидят! – За эти годы мать стала резка на язык.

Обложку выставочного каталога рисовал Эль Лисицкий. Он и другие живущие в Берлине русские художники часто бывают на ее вечерах, спорят об авангарде и конструктивизме до хрипоты.

– Сначала не понимала его готовности сотрудничать с Советами, но он меня убедил. Комитет художников при Межрабпроме содействовал тому, чтобы весь сбор от этой выставки пошел на помощь голодающим Поволжья! Это мой народ! И он не должен голодать из-за этой власти! Наш долг внести свой вклад.

Мать теперь ищет по аукционам и снова выкупает свои картины, реквизированные из дома на Большой Морской и из крымского имения. Снова оправдывая это долгом перед голодающим народом. В прошлом месяце мать нашла и выкупила Вермеера, того самого, которого Анна сама внесла в опись, переведя на три языка, и потом долго смотрела на пустое место от картины с невыцветшими обоями на стене. Теперь вместе с картиной принесли и эту опись с характерной западающей литерой W в машинке с латинским шрифтом.

В этом месяце находок, подобных семейному Вермееру, больше не случилось, но мать покупает билеты на Русскую выставку на всех, включая Иришку.

В Берлине они седьмой месяц. Приехали сразу после трагедии – в марте застрелили Владимира Дмитриевича Набокова.

Тонкое белье. Новые шляпки. Меховое манто. Тепло. Тихо.

Горничная подает завтрак – свежий кофе с теплым молоком. Блинчики со сметаной. Яйца всмятку. Как заставить себя есть, а не откладывать «девочкам на потом»?

Девочки первое время не понимали, что может быть так много еды. Что еда может быть всегда. Съедали всё и снова бежали на кухню.

– Ты их дурно воспитала. Порядочным барышням не место на кухне, – упрекает ее мать.

Анна не отвечает. Объяснять матери, проведшей эти два года в Ницце и Берлине – в жизни скромнее, чем прежде, но «не ниже положенного уровня», – объяснять матери с ее «положенным уровнем», как она и девочки жили, что ели – бесполезно.

Все эти годы Анна думала, что, когда наконец встретится с родными, будет долго-долго, подробно-подробно рассказывать, что им пришлось пережить. В первые месяцы разлуки перед сном мысленно рассказывала всё происходящее мужу. А встретились – и сказать ничего не может. Не может она ничего рассказать. И девочки не могут.

К новой жизни привыкают сложно. Все.

У Машеньки не получается называть Анну мамой.

У Ирочки не получается называть Дмитрия Дмитриевича папой.

Первые недели в Берлине Ирочка всё время задает два вопроса: «Когда поедем домой?» и «Где Кирилл?». В ответ на вскинутую матерью бровь Анна объясняет, что в Петрограде «уплотнение». Мать не понимает, что это такое, как это может быть, чтобы в твоей квартире жили еще какие-то люди? Анна продолжает, что их подселили в квартиру профессора Елизарова, которого знал отец и Дмитрий Дмитриевич должен знать, что девочки подружились и со старым профессором, и с его взрослым сыном.

Оля и Ира жмутся к Анне. Маша жмется то к бабушке, то к отцу.

– Время лечит, – говорит муж. – Нужно дать девочкам время.

Время лечит…

Муж за эти два года постарел. Или она просто забыла его.

Хочет погладить Машеньку по голове, девочка отшатывается в сторону. Прикосновения загрубевших подушечек пальцев Анны дочери неприятны.

– Что у тебя с руками?! – Мать вызывает к ней лучшую берлинскую маникюршу из дорогого салона на Курфюрстендамм. – У приличной женщины не может быть таких рук!

У приличной женщины в этой жизни не может быть таких рук. Доивших корову Лушку. Стиравших белье в холодной воде. Коловших дрова. Чистивших мерзлую картошку и вонючую воблу.

У приличной женщины не может быть таких рук. И такой прошлой жизни быть не может. Жизни, о которой не получается рассказать тем, кто до этого был ее самыми близкими людьми – мужу и матери.

Всё, что смогла сказать: что Савва погиб. В то, что Савву застрелил Николай Константиниди, не верят ни мать, ни муж.

– Не говори глупости! Николай – достойнейший офицер. Достойно принявший свою смерть.

Мать близнецов Константиниди Аглая Сергеевна снова у матери в приживалах. Живет в дешевом пансионе на Лейбнице Штрассе, но каждый день столуется у них.

Анна не продолжает. В то, что Николай не погиб, а подставил вместо себя брата, что под видом Антона вернулся в Петроград, что устроил заговор, за участие в котором расстреляли великого поэта и еще шестьдесят семь человек, ни мать, ни муж, ни мать близнецов Константиниди не поверят тем более.

Тепло. Сыто. Тихо.

Горничная убирает. Не нужно мыть пол ледяной водой. Горничная стирает одежду – подает все отглаженное на плечиках. Стирать в ледяной воде не нужно тоже. Водопровод работает, ванна наполняется горячей водой. Не нужно кипятить воду в кастрюльках, чтобы вымыть девочек перед сном. Чугунные батареи горячие. Не нужно нести через Неву тяжелые сырые поленья, откалывать от них щепки на растопку, мучиться от того, что влажные дрова не хотят гореть.

Приходящая кухарка готовит обед и ужин. Не нужно бежать через полгорода в Домлит за порцией каши, отоваривать карточки, менять сахар на пшено, стоять в очереди за картошкой, сушить морковь, чтобы заварить чай, уступая несколько морковок девочкам, которые хотят кормить жеребенка-пони в дворике Академии художеств…

Суп, лангеты, профитроли на десерт – всё будет готово ровно в семь. Не нужно заниматься с Олей и Ирой – новая гувернантка готовит Олю к поступлению в гимназию Königin-Luise-Stiftung, куда уже ходит Маша, другая гувернантка занимается с Ирой.

Заниматься дочками тоже не нужно.

Ничего не нужно.

Нужно жить. Как жила раньше. Быть женой. Выходить в свет. Помогать матери принимать гостей на ее вечерах.

Нужно жить как раньше.

Пробует писать – не пишется. Ничего не пишется. Снова нет стихов. Каждый вечер идет в комнату девочек, ложится в узкую кроватку с Олюшкой, к ним забирается и Иринка. Слушают сказки Анны. Про волчонка Антипа, телочку Лушку, лошадку Маркизу и котенка Антипа Третьего.

– И про жеребенка Нордика! Про пони из садика рассказывай! Как он живет теперь? – требует Ирочка.

И Анна рассказывает. Как маленький пони из дворика Академии художеств греется на солнышке и щиплет первую травку. Как к нему в гости приходит котенок Антип Третий и рассказывает, что ему пишут девочка Ирочка, девочка Оленька и их сестренка Машенька про свою берлинскую жизнь.

Маша долго смотрит на всё это из своей кровати и отворачивается к стенке. День за днем. Пока в один день вдруг не забирается к ним и просит:

– И про меня расскажи, мамочка!

Анна прижимает к себе среднюю дочку и плачет. Долго и тихо плачет. Пока девочки не уснут. После разносит Машу и Иру по их кроваткам, возвращается в спальню к мужу. Снимает с руки кольцо с вензелем ICE, которое вдовствующая императрица подарила матери в 1917-м, а она, Анна, в 1920-м в Ялте выменяла на башмаки для девочек у писателя Сатина. Мать говорила, что Сатин был здесь в Берлине, нищенствовал и умер перед самым их с девочками приездом в марте в тот же день, когда застрелили Владимира Дмитриевича Набокова. На следующий день матери и прислали это кольцо. Без всякой записки.

Неужто в умирающем писателе совесть проснулась? Но теперь-то какая разница? Кольцо с пальца снять, лампу погасить и спать.

Тепло. Сыто. Пусто.

В галерею Ван Димена на Унтер-ден-Линден едут на авто – бывший ростовский купец Парамонов, которого мать знала по Петербургу, открыл недавно гаражи и автомастерские рядом с их домом, и мать теперь частенько заказывает у него авто с шофером.

Посетителей много.

Все русские, живущие в этом городе, стосковались по вестям с родины. Оттого так активно и так жадно посещают выставку, силясь забыть о ненавистных им Советах и сосредоточиться только на картинах. Выставка как выставка. Много работ.

«В выставке принимают участие 157 художников, среди которых – Натан Альтман, Юрий Анненков, Александр Бенуа, Давид Бурлюк, Наталья Гончарова, Василий Кандинский, Сергей Коненков, Антип Волков, Казимир Малевич, Владимир Маяковский, Лазарь (Эль) Лисицкий, Александр Родченко, Владимир Татлин, Павел Филонов, Марк Шагал и др.», – читает вслух Маша.

– Что странно, – удивляется муж, продолжая читать предисловие к каталогу вслед за Машей. – «В экспозиции участвуют работы признанных художников без разделения на эмигрантов и художников Советской России. Это художники разных национальностей и творческих направлений, с различными политическими взглядами».

– Советы хотят предстать агницами божьими! – Снова всем недовольна мать.

– Маяковский! Мамочка! Это же сам Маяковский! – Олюшка, увлеченная теперь стихами на русском, тянет ее за руку.

И верно, Маяковский. В ДИСКе его вечер Анна не застала. Видела еще до войны в той старой жизни в «Бродячей собаке», он был тогда в желтой рубахе. Теперь он в приличном костюме. Элегантен и высок. Как Кир… Высок.

Дает интервью местной прессе. В гуле посетителей слышны отдельные его фразы:

– По такой выставке нельзя судить о том, что делается в России! Главная наша сила не в картинах, даже очень хороших, может быть, а в той новой организации искусства, главным образом школы, промышленности, профдвижения, которая дает нашему искусству новое, не известное Европе движение.

Пылок. Резок.

– Пытающаяся отстраниться от нас политически Европа не в силах сдерживать интереса к России, старается дать выход этому интересу, открывая отдушины искусства…

Ирочке Маяковский не интересен. Маше тоже. Тянут ее смотреть картины. Но с ее животом поспевать за девочками пяти и десяти лет ей не под силу. Догоняет дочек как может. Муж с матерью отстают.

– «Помимо живописи и графики на выставке экспонируются плакаты, архитектурные и театральные макеты и скульптура», – на ходу продолжает читать Маша.

Останавливаются возле плакатов. Агитационных. Таких, как рисовал в Алупке Савва. И за которые офицер Деникинской армии Николай Константиниди расстрелял его.

Теперь те, кто выехал из Крыма вместе с матерью и с мужем и позже при Деникине и с врангелевской эвакуацией, теперь они, расстреливавшие и сочувствовавшие, обсуждают искусство. А труп Саввы давно изъеден рыбами.

Девочки тянут ее дальше, а она не может двинуться с места. Долго стоит перед плакатами, видение не отпускает. В какой-то из авангардистских работ ей чудится Саввина манера – проступающие из ниоткуда фигуры и линии. Алые губы, превращающиеся в кровавое солнце на закате. Театр теней. Тающих в этой чужой, непонятной для всех жизни.

И шальная надежда – а вдруг!

Вдруг на этом рисунке его подпись! Как он манерно всегда подписывался SavVa.

– Ан. Волков, – читает подпись под рисунком Маша. – Париж. 1922 год.

Чудес не бывает. Но Анна стоит, всматривается в эти линии, столь похожие на Саввины с тех его рисунков, которые она спрятала в жестяной коробке от детской железной дороги на крымском обрыве рядом с могилой Антипа Второго.

Девочки тянут дальше за обе руки.

– Найдем папочку! – Маша за эти годы так привыкла к мужу, без отца и нескольких минут прожить не может. Это понятно, но грустно для Анны.

– Еще картины посмотрим, потом станем папу с Олей искать! – зовет вперед Иришка. Авангардистские работы неожиданно увлекают младшую дочку.

– Только не нужно тянуть меня в разные стороны, пожалуйста, – подает голос Анна, с трудом заставляя себя отойти от картин, так похожих на Саввины. – Мне теперь упасть никак нельзя. – Большой живот мешает поспевать за дочерями.

– Мы тебя подождем.

Останавливается Маша. Повернув голову назад, видит отца.

– Папочка! Мы здесь! Идемте скорее к папочке!

Осторожно, чтобы в толпе посетителей не задели живот – в декабре уже рожать – Анна поворачивается в сторону мужа и…

В этот самое мгновение раздается ликующий голос Иришки. На всю галерею:

– Кирилл!!!

Анна останавливается.

Только сердце в груди не заметило этой остановки и бежит дальше – бух-бух-бух! – и стук его, кажется, теперь раздается на всю галерею Ван Димена.

– Кирииииллллл!

Оборачивается.

Кирилл.

И рядом, прижавшись к нему, Олюшка. Убежав слушать Маяковского, она нашла Кирилла раньше них.

Высокий. Такой же высокий, как рядом стоящий с ним Маяковский. Худой. Красивый. Не в кожанке – в элегантном, чуть старомодном костюме, который висел в шкафу Леонида Кирилловича. С успевшими за эти месяцы отрасти волосами.

Кирилл…

– Папочка! – Маша за одну руку тянет Анну к отцу.

– Кирилл! – Иришка за другую тянет ее к Кириллу.

«Твой сын за бездной…»

– Папочка!!!

– Кириииилллл!!!

«Твой сын за бездной…»

И она, Анна, посреди этой бездны.

С сыном в животе. И дочками, тянущими ее в разные стороны.

Примечания

1

Афанасьева Е. Колодец в небо. М.: «Захаров», 2006 г.

Content

Елена Ивановна Афанасьева
Театр тающих теней. Конец эпохи

Тревожный город

Богиня утренней зари

Под знаком волка

Из дневника Анны

Пристань

Одни

Свои

Чужие

Ничьи

Описи ценностей

Мир, в котором некуда бежать

В бреду яви

Вступление в поэты

Всё сначала

Западня

«Бросивший вечность на кон той страсти…»

«…мой неброшенный!»

Эпилог

Примечания