протоиерей Владимир Зелинский

Взгляд. Заметить Христа в творении

© Зелинский Владимир, протоиерей, 2021

© Григорьева Е.В., Григорьева М.А., составление, 2021

© Филоненко А.С., предисловие, 2021

© ООО ТД «Никея», 2021

«Антология – книга для чтения… Установка на читателя является краеугольным камнем для ее построения».

Я. Э. Голосовкер

«Такие книги не перелистываются наспех и не читаются на ходу. Даже и внимательное их чтение не может быть длительно. Всякая глава так полна, так значительна, так прожита в опыте, культуре, церкви, что и от тебя, какого бы ты ни был церковного, светского, интеллектуального опыта, требует всей любви, памяти, исповедной открытости, послушания власти Истины и дерзновения в ее взыскании. Как этого требует молитвенное правило нашей церкви: „подожди, пока все чувства твои не придут в тишину и мысли твои не оставят все земное“ и тогда и читай „без поспешности, со вниманием сердечным“».

В. Я. Курбатов. Из предисловия к книге «Взыскуя Лица Твоего».

«Читатель, мы дошли с тобой до послесловия, но разве мы закончили эту книгу? Кажется, что мы ее только начали…»

о. Михаил Аксенов-Меерсон. Из послесловия к книге «Взыскуя Лица Твоего».

«Работа, которую вы держите в руках, учит не „смотреть“, а „видеть“, как своего рода „коллирий“, очищающий глаза души, подобный тому, о котором говорит Апокалипсис (3, 18)…»

Кардинал Джанфранко Равази. Предисловие к итальянскому изданию «Взыскуя Лица Твоего» („Rivelami il tuo Volto“).

Христианское искусство быть любимым: школа Зелинского

Мы приходим в мир, живем и уходим перед десятками человеческих взглядов. Со взгляда начинается встреча, из встреч сплетаются нити общения, текстура которого составляет ткань жизни. До того, как мы осознаем себя, мы уже живем во взглядах, обращенных на нас с любопытством и равнодушием, нежностью и враждебностью, требовательностью и надеждой. В мире так холодно от взглядов соглядатаев и надсмотрщиков, присматривающих и следящих, состязающихся и завидующих. В материнском и отцовском взглядах так много божественного ДА БУДЕТ, столько нежности и надежды на то, что сбудется судьба. Так редок и желанен взгляд друга, в котором расцветает жизнь. Преодолевая страхи и решая проблемы, мы влечемся к специалистам, экспертам и знатокам, хотя сердце знает, что по-настоящему освобождает только взгляд любящего. Так странно и вдохновляюще, что качество жизни зависит не только от наших талантов и опыта, но и от того, знаем мы или не знаем, перед чьими взглядами живем. Быть христианином – узнать взгляд Христа, обращенный на мою жизнь, и это узнавание – в самом истоке христианской цивилизации.

В этом уравнении – богословский ключ отца Владимира Зелинского, которым он открывает труднейшие вопросы человеческого существования. Без этого ключа современное православное богословие невозможно. Отец Владимир приглашает нас присмотреться к той точке, без внимания к которой все наши усилия, включая высокие художества догматики и аскетики, теряют силу. В ней – мандельштамовский «узел жизни, в котором мы узнаны и развязаны для бытия», в ней – самое серьезное требование человеческой жизни: узнать взгляд, перед которым наша жизнь расцветает и сбывается в своем призвании. Взгляд Христа.

В этой небольшой книге отец Владимир собрал букет из самых дорогих своих тем: тайна именования и Имени Божия, памятование как путь богообщения и богословие детства. Но важнейший ее подарок – в том, что собирает-связывает эти темы, а именно – в искусстве узнавания взгляда. Митрополит Каллист Уэр, цитируя хасидского равви Шломо, подчеркивал, что глубочайший корень зла связан с забвением того, что мы – царские дети. Но преодолеть такое забвение и вернуть себе царственное достоинство человек может не столько своим усилием, сколько открытием присутствия Отца. Инициатива нашего пробуждения не на нашей стороне, Бог своим присутствием начинает, именует, призывает, выводит из забвения, восстанавливает внутреннего ребенка. Поэтому, прежде нашего молитвенного порыва и морального действия, прежде нашего деяния любви мы должны узнать любящий взгляд Бога. С этого узнавания начинается непростое искусство быть любимыми. Именно в это искусство посвящает нас отец Владимир, в нем мы упражняемся, переходя от одной медитации к другой, его переоткрываем, когда на свет любящего взгляда приподнимаем вместе с автором труднейшие и ранящие вопросы и своей жизни, и той эпохи жестокости, с ее ГУЛАГом и Освенцимом, из которой рождается современное богословие. Еще точнее, современное богословие рождается именно из этого жеста узнавания.

Мысль и вдохновение отца Владимира глубоко укоренены в православном богословии, внимательном к живой встрече со Христом. Среди его учителей не только отцы Церкви, но и отец Александр Мень, и митрополит Антоний Сурожский. В эту традицию он привносит пасхальную радость учеников из Эммауса, которые так много узнали от Христа по дороге из Иерусалима, но Самого Его не узнали, и вдруг за трапезой узнали Самого Христа в госте, разделяющем с ними хлеб. Так и мы сегодня, открывая целые архипелаги христианского знания, томимся по узнаванию взгляда Самого Христа, без которого даже мир самой христианской традиции теряет соль. Книга отца Владимира становится путеводителем тем, для кого знакомо и это томление, и эта нужда в том, чтобы не только открыть христианские ценности, но и узнать Лицо, услышать Имя и пережить прикосновение Любви.

Александр Филоненко, доктор философских наук, профессор Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина

Может ли религиозная философия звучать как поэзия?

От составителя

Этот вопрос мгновенно исчезает, когда прикасаешься к творчеству отца Владимира Зелинского. Вы не встретите здесь привычных рассуждений о Троице, божественных энергиях или составе человеческой души; это скорее богословие, отвечающее внутренним, глубинным запросам человека – его отношениям с Богом, открытию в себе «иного», со-бытию со Христом, ощущению Его присутствия во всем, что тебя окружает.

В одном из интервью он сказал: «Книжные наши лавки переполнены сочинениями, которые, хорошо ли, плохо ли, вращаются вокруг веры, но не заходят внутрь, не прикасаются к сути. От чего, как говорится, „за веру обидно“. Она не сводится ни к догматике, ни к житиям святых, ни к благочестивым советам о посте и молитве. Я попытался построить некую апологетику „в образах“, хотя в этих образах, смею думать, есть еще и несколько мыслей. Это была попытка построить религиозную философию без тягуче академического стиля религиозной философии». Составляя антологию этих философских – и, несомненно, богословских – размышлений, я вновь и вновь убеждалась: слово становится более действенным, прорывающимся сквозь скорлупу наших привычных представлений о мире, когда оно поэтически спаяно с образом. Не случайно Иосиф Бродский называл поэзию «колоссальным ускорителем мышления».

Решившись «мыслить в свободе», автор пытается расшифровать и себя, и замысел Самого Творца, даровавшего нам свободу выбирать между обладанием знанием или получением его как дара, как молитвы. В своих книгах со смелостью, свойственным умам неординарным, он обращается к самым больным, узловым проблемам человечества – спору двух вер: Запада и Востока, глобализации, «богословию великодержавности», Холокосту, ГУЛАГу, биоэтике, подходя к любой из этих тем с библейских позиций.

Богословие отца Владимира Зелинского – это богословие вопрошания, вслушивания, всматривания – в себя, в мир, во все, что вызвано к жизни Его словом и потому должно откликаться Его зову. «Что есть вера? Каков наш ответ на Божью Любовь? Как найти себя подлинного? Почему, если верую, узнаю в себе грешника?» Множество мучительных вопросов, которыми задается автор, оказываются близки и читателю, хотя они часто затворены в его душе, не выговорены. Однако, попадая в эту высокую мысленную волну, поневоле становишься соучастником писателя в его вопрошании и ожидании ответа, и ответ приходит чаще всего как озарение, как откровение, на которое отзывается наше сердце… Размышления в этой книге менее всего похожи на сухие философские рассуждения, скорее это небольшие стихотворения в прозе, близкие по духу «Одиноким думам» Томаса Мертона, которые распахивают перед тобой мир, полный узнавания. Узнавания себя-взрослого, отягощенного своим «я», и себя-ребенка, способного изумляться, играть, быть доверчивым и ранимым. И если покрывало, лежащее на сердце при чтении Писания, снимает Христос (по слову апостола Павла), то и автор в каком-то смысле снимает пелену с наших глаз и приоткрывает тайну присутствия Божия в мире. Этот дар узнавания, это причастие жизни во всех ее смыслах и оттенках, наверное, и есть главное чудо книг отца Владимира Зелинского. «Взыскуя Лица Его, мы открываем собственное лицо, которое отражается в Нем… Поток, текущий в жизнь вечную, омывает и наше жилище», – пишет он в своей главной, интимной своей книге, приглашая и нас «взыскать» Лицо Бога, которое отражается в нас. А для этого – хотя бы на время – выйти из зазеркалья «обезбоженного» мира и войти в медитацию, но не в ту, буддистскую, пустоту, а в тишину, исполненную божественным звучанием и смыслом, который нам еще предстоит открыть. Открыть – значит услышать то, первоначальное Слово, что «ходило в раю под видом Бога и беседовало с Адамом».

Апологетика отца Владимира опирается как на богословие Отцов – Максима Исповедника и Григория Богослова, Василия Великого, так и на западных философов – Жана-Поля Сартра и Эриха Фромма, с которыми он словно ведет перекличку на разных остановках своего долгого путешествия к Царству; она опирается также на многовековую культурную традицию, по большей части на поэзию – Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Велемира Хлебникова, – в которой слово преломляется особым образом, высвечивая новые смыслы в уже привычном, обжитом нами мире. И уж коль скоро мы заговорили о поэтах, то философию отца Владимира вполне можно назвать «поэтической», ибо она стремится не научить, как «следует ортодоксально и твердо веровать», но с помощью символов передать реальность, которая бесконечно превосходит человеческую мысль, и пригласить читателя разделить свое восприятие таинства веры.

Дерзну предположить, что, помимо привычных богословских тем, автором затронуты и разработаны еще две – «богословие памяти» и «богословие детства». К «памяти» у отца Владимира Зелинского особое отношение – как к некоей непреходящей боли, которая словно стучит молоточком, постоянно пробуждая нас и напоминая нам о «памяти Божией».

«Богословие детства» отца Владимира Зелинского возникло по сути из одной-единственной фразы Иисуса: «будьте как дети». Размышляя над ней, автор пришел к мысли, что необходимо пробудить в себе ребенка или хотя бы метафизическую память о нем, ибо только ребенок пребывает по-настоящему в Божьей любви, сохраняя доверчивую память о Рае и обладая особой «мудростью младенчества».

Надеюсь, что читатели антологии, которая состоит из тематических глав-дорожек, найдут и в себе те семена и ростки «изначального благословения, которое скрыто в каждом из нас». И читать ее следует ни в коем случае не как трактат, но по отрывкам, выбранным по желанию, по темам, чтобы потом отложить и задуматься.

В основе антологии – четыре книги автора. Это «Открытие Слова» (Москва, «Путь», 1993), написанное, когда автор еще и не помышлял о священстве; «Наречение имени» – сборник статей на самые различные темы, от биоэтики до Холокоста, изданный в 2008 году издательством «Дух і літера»; «Взыскуя Лица Твоего» (Киев, «Дух і літера», 2007; Тюмень, «Русская Неделя», 2013), или «Благословение имени» (СПб., «Алетейя», 2018), которую автор считает самой личной своей книгой, и «Ребенок на пороге Царства» (Москва, Общедоступный Православный Университет, основанный прот. Александром Менем, 2012; «Русская Неделя», 2013; последнее издание – «Будьте как дети», «Никея», 2019).

Елена Нигри

Введение автора

…Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением (1 Пет. 3:15). Или в другом переводе: всякому, кто спросит вас, в чем суть вашей надежды. Но если спросит не сторонний, не всякий, а мы сами себя? С тех пор, как легко, внезапно, без метаний и раздумий, словно сбросив старую кожу, когда пришел ее срок, я ощутил себя христианином, то не переставал допрашивать эту новую для меня идентичность – «быть верующим». Сказать правдиво, хотя и не без торжественности, от которой здесь никуда не деться, после крещения на поиск понимания веры ушла вся жизнь.

Жизнь незаметно подошла к концу, но вопрос не только не исчерпал себя, но ставится заново с каждым возрастом. Речь идет не столько о «горнилах сомнений», и не о догматическом, рациональном уразумении своего исповедания, ибо это скорее дело специалистов, к чему у автора нет особого призвания, сколько о мыслящем удивлении вблизи открывающейся всякий раз заново тайны Живого Бога. Речь идет о поиске или опыте знака, печати Его присутствия; мы его как-то слышим и откликаемся не только разумом, но и зрением, слухом, дыханием, сердцем, «утробой». Как живое растение пребывает в «диалоге» с солнцем, влагой и воздухом, так и человеческое существо, еще до первого всплеска мысли, обращено к Непостижимому, которое живет и в нас, и вне нас. Существую – значит зову: Яви нам свет лица Твоего, Господи (Пс. 4:7)! Когда Писание говорит о лице Божием, что оно разумеет? Как разглядеть Того, Кто незрим, неведом, немыслим? Но это невидимое-немыслимое предстает нам родным, более близким, чем мы сами себе. Его Лицо запечатлено не столько в семейных традициях или в извилистой логике, достающей до Бога и принуждающей Его быть таким, каким мы Его определяем, сколько в настойчивых свидетельствах Его бытия, исходящих из глубины человека. Потому что – и в этом я убежден – малое, невидимое зерно Божие вложено в нас еще до рождения. И у нас есть призвание дать этому зерну подняться, «принести много плода». Плода благодарности, молитвы, удручения совести, – но и покаянного страха перед Ним вплоть до невозможности быть рядом, того ощущения, которое заставило Петра сказать: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный (Лк. 5:8). Но Он не уходит, Он остается с нами.

В ответ на Его дар бытия-для-нас мы оборачиваемся, приносим наше обращение бытия-к-Нему. Оно начинается со взгляда, обращенного к Лицу, пусть пока неведомому. Потом взгляд перерастает в размышление, а размышление – в дознание. Вглядываясь в Него, мы узнаём и себя. Чем глубже вглядываемся, тем больше узнаём.

Я изъясняюсь со слушателями, в которых предполагаю найти друзей, фрагментами, импульсами мыслей, следуя по сполохам догадок, чтобы не тратить времени на связки, каждому оставляя свободу сложить их вместе по своему разуму и усмотрению. Не потому, что это невозможно сложить, вырастить из всех этих едва пробившихся ростков устойчивое дерево трактата, где одна и та же стройная мысль бежит по стволу от корней до листьев, скликая их в единство. В этой книжице ни собственного ствола, который всё держит и в себе несет, ни добротных, освященных традицией корней, которые всё бы собой держали, честно сказать, нет. И потому я отказываюсь от соблазна системы, в том числе и той, которая могла бы притязать называться «богословием детства».

В этой книге не излагается какое-то «учение», опирающееся на авторитеты, не предлагается нечто назидательное под видом нравоучительных историй. Здесь нельзя будет найти крупиц душеполезной мудрости и ни капли социальной озабоченности, как и церковной проблематики; все это в данном случае придется отложить в сторону. Не выстраивается здесь и надежное, догматическое знание о религии, уложенное в общепонятные формулы. Но почему бы не попробовать проследить за первоначальным взглядом веры, за детским ее изумлением? Из него пробивается тот поток открытий, догадок, исповеданий или «отчетов» мысли, которые рождаются в ответ на призыв Петра.

Слово стало плотью

Некогда в дальней стране Бог открыл глаза и посмотрел на мир Божий глазами Ребенка. И вслед за Ним все Его создания начали открывать глаза и обретать зрение, возвращаясь к первоначальному изумлению.

ПАСХА-ПЕСАХ

Каждый, кто побывал на Святой Земле, мог видеть в Назарете немногие сохранившиеся еврейские жилища времен Иисуса. Загон для скота, рядом комната с земляным полом, единственная для всего семейства, две-три лежанки, очаг, чаша для умовения, стол, за которым отец семейства произносил молитвы.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, сотворивший плод земли…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Который избрал нас из всех народов и возвысил нас над всеми языками и освятил нас заповедями Своими…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, Бог Отец наш…»

Малыш, имеющий уши, вслушивался не только в звучание, но и в праздничную силу и звенящее эхо этих слов. Их сила и глубина оживали в Нем, вбирали в себе эти благословения и откликались им. Как и все отроки в Израиле, Он ждал с нетерпением пасхальной ночи, когда Иосиф на Его вопрос, вопрос младшего сына (у Марии Единственного): «Чем эта ночь отличается от всех остальных?» – отвечал литургической формулой, полной торжества и ликования о Господе, однажды и навеки освободившем Израиль от горьких египетских работ… «В тот день ты скажешь сыну твоему: Господь совершил это для меня, когда я вышел из Египта».

БЕЗДНА ИМЕН

В ту ночь Ему всякий раз казалось, пусть на какое-то ошеломительное мгновение, что избавление Божие, начавшееся в неисследимом прошлом и уже теряющееся в нем, произошло именно с Ними: Иосифом, Марией, самим Иешуа. Словно сегодня, сейчас, когда звезды заняли свои гнездовья на небе, Превечный, сойдя с высоты, вывел их из рабства рукою крепкою и мышцей простертою. Кому не исполнилось еще и пяти, непривычно думать о Запредельном, Кого никто не вправе изобразить на доске или в камне. Но и в малых Своих годах Он твердо знал, что Господь – имя Ему; да не будет оно произнесено напрасно. Но за тем непроизносимым именем открывалась живая даль, населенная множеством сказаний, произносимых с «истаевающим» сердцем, с гордостью, страхом, хвалой… За всяким благословением жило Событие, обладавшее своим, пусть еще не до конца ясным, образом и словом. Творение, Призвание Авраама, Избрание, Исход, Завет, Вождение по пустыне, Шехина-слава, Гнев, Обетование, да святится имя Твое. У Него было еще множество иных священных имен, не менее крепких, благословенных, таинственных: Свет, повелевший свету быть, Создавший Адама по образу Своему, Святой Иакова, Простерший лествицу Ангелов, Даровавший Субботу, Воспетый Давидом, Обитающий в Храме, Избравший Иерусалим городом Великого Царя… Все это исходило от Незримого, сказавшего о Себе на вопрос об имени: Я есмь Тот, Кто есть… И никакая душа живая не могла приблизиться к этому Я есмь, но могла жить во свете и правде Его, возлюбив заповеди Его, приняв милующую и карающую мышцу Закона…

ВОЙТИ В ДОМ, ВОЙТИ ВО ВРЕМЯ

Любовь Божия становилась праздником в эту ночь. И тем она отличалась от всех других ночей, что Создавший твердь посреди воды, Заставивший расступиться море и Проведший по нему Израиль как по суху входил, раздвинув ночной полог, под крышу каждого семейства в Израиле. Оно принимало Его под своей крышей с ликующей памятью, заставлявшей содрогнуться утробу всякого израильтянина, бывшего некогда странником в земле Египетской.

Словно Исход продолжался, праздник открывал его неиссякаемость, его одновременность с текущей пасхальной ночью, его сопричастность всякой семье, собравшейся за столом для благодарения. Милость Господня становилась столь близкой, что, казалось, Видящий бездны, восседающий на Херувимах (Дан. 3:54), запросто посещал дом Иосифа, садился за стол рядом с Матерью, так что Отрок мог почти видеть Его лицо, и душа Его томилась от радости. Истомились очи мои в ожидании обещанного Тобой (Пс. 118:82).

Мог ли подумать Иешуа, не говоря о том, чтобы передать другим, что Господь исполняет Свое обещание здесь и сейчас? Что, выйдя из Своего «далека», Он вошел во время, остановившееся под этой крышей? Что Слово Божие, через которое все, что есть, вступило в бытие, вскоре заговорит – и уже говорит – Его, Иешуа, устами? Что Ветхий днями (Дан. 7:9) воспринял человеческий удел в Нем, пятилетнем сыне Марии, и, как думали, Иосифа (Лк. 3:23)? Теперь Он должен будет поднимать голову, чтобы взглянуть на солнце, на грозу, на жуков, роящихся в воздухе в вечерний час. Художник, словом создавший Египет, как и все народы и земли, Голос, позвавший Израиль, Слава пасхального торжества, о которой через века запоют: «Грядите людие, поим песнь Христу Богу, раздельшему море, и наставльшему люди, яже изведе из работы египетския, яко прославися» (ирмос Канона ко Святому Причащению, глас 2, песнь 1).

ВРЕМЯ КАК ТВАРЬ

Бог, став Человеком, соединился и с теми «вещами» человеческой жизни, которые облечены веществом временности. Он подчинился им, соединился с ними, оставаясь их Господом. Назовем эту временность тварью, может быть, даже упрямой тварью. В эпоху творения мира бывшая одной из Его овец, она стала теперь Его ярмом, пастырем, хозяином, спутником, другом и, в конце концов, судьей, палачом.

МЕСТО ПОСЕЩЕНИЯ СЛОВА

Каждое творение, и прежде всего творение-человек, предназначено быть местом посещения Слова, которое уничижает себя, разделяя условия всякой телесной преходящести. Оно принимает образ раба, чтобы все, что существует и рабствует времени, обратить к вечности, вернуть Себе. Однако здесь, в мире сем, где человек создан как место длящегося посещения, он остается – помыслить странно – временным господином дома, куда приходит Господь. Бог говорит с ним испытаниями или воздыханиями неизреченными, но всякий ветхий Адам свободен открыть или замуровать двери и окна этого дома. Имеющий глаза видит, как Бог проявляет Себя в плоти мгновений, в языке образов, потребности очищения, неожиданности красоты, в посланиях повседневных встреч…

ИКОНОСТАС

Согласно древнейшему преданию, Христос был распят на том месте, где был погребен Адам. И когда накануне распятия Он пребывал поблизости от этого места, то заплакал об Иерусалиме, потому что тот не узнал времени посещения (Лк. 19:44). Его плач был о всех бывших с Ним и о нас, ныне живущих. Ибо время, данное нам на земле, – это время Его присутствия рядом с нами. Мы – лишь временные управители отпущенного нам срока. Лишь изредка мы признаём, что наше существование – не безраздельно наше, но также и Его в нас. Кажется, что Хозяин ушел, мы вправе делать, что хотим, топить жизнь в ничто, чтобы затем называть это ничто, одетое нашими днями, мошенником и убийцей. Но из данного нам срока можно сотворить пространство для встречи лицом к Лицу, в час Его посещения, час, который раскроется в вечности. Из крупиц времени в наших ладонях мы можем создать образ пребывания Его с нами. Один образ, другой, да их, по правде говоря, тысячи…

Всякая человеческая жизнь может стать подобной иконостасу, построенному из встреч с Богом Живым. Если жить Его временем, оно становится иконой преображения.

ТАИНСТВА ОСВЯЩЕНИЙ

В Церкви, согласно западной традиции, усвоенной и Востоком, приняты семь таинств: крещение, миропомазание, Евхаристия, рукоположение, брак, покаяние, елеосвящение – ибо семь, говорят, священное число (семь дней творения, седьмое небо и т. д.). Однако эта седмерица охватывает собой лишь круг узловых точек человеческого существования, куда в ответ на приношение веры, какой бы слабой она ни была, сходит Бог и вселяется в таинство, в один из семи плавучих островков в океане благословений. Но там, за горизонтом, их «плавает» гораздо больше. Все они, по сути, сводятся лишь к единому таинству – присутствию Христа среди нас, живущих ныне. «Тот, Кто был видим как Искупитель, отныне переходит в таинства», – говорит св. Лев Великий. Превращение происходит непрерывно. Вся жизнь, созданная и одушевленная Богом, может стать и становится потоком освящений. Христос – таинство всего творения, искупленного Им и в Нем отразившегося. Если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви (Рим. 11:16). Если корень – Слово, ставшее плотью, то пор́ осли Его суть те дела, в которых Божие и человеческое соединяются воедино, да и сама ткань творения становится «плавательным средством» Духа.

KYRIOS IESOUS

Здесь Евангелие собрано в двух словах и заключено в три вести: одна возвещает историчность Иисуса из Назарета, Который жил среди нас, другая предоставляет нам язык для веры в Господа, Которого не видел никто никогда, третья открывает – и здесь имя становится непреходящим событием – что Их союз, единство Иешуа и Того, Кто сотворил небеса, обнаруживает или являет себя тогда, в то мгновение, когда мы провозглашаем Иисуса Господом в беспредельности настоящего. То, что мы произносим устами, во что веруем или стараемся уверовать сердцем, соединяет в себе отделенный от нас исторический факт в прошлом и горизонт новой встречи. Слово стало плотью внутри человеческого существования, неотделимого от его жизненных ритмов – рождения, возмужания, старения, кончины. Господь обитает по ту сторону наших времен, и Он – «с нами Бог», Бог в том времени, которое выпало нам на земную долю: «при Понтийском Пилате», как говорит наш Символ. Но также при Нероне, Константине Великом, Грозном Иване, Сталине, Пол Поте, Лукашенко, всяком временщике при текущем времени. Он – Тот, Кого пророк называет Ветхий днями (Дан. 7:9), и возраст Его включает в себя пропасть шести дней творения, но также безмерность эсхатологического чаяния о преображении всей твари.

Следуя за Его именем, мы находим и Младенца в пеленах, лежащего в яслях (Лк. 2:12), Которого Его Мать, Его родственники носили некогда на руках, пели Ему колыбельную. Видим крест, тянемся к Воскресению, и все это вписывается в то неиссякаемое настоящее, которое «было, есть и грядет» и пребывает с нами как обновляющаяся икона Его обитания на земле.

ВРЕМЯ ХРИСТА – ЕДИНЫЙ ПОТОК

В евхаристическом присутствии человеческое время в трех его измерениях становится таинством сосуществования с Тем, Который есть, был и грядет (Откр. 1:8). Время может свернуться как свиток (Откр. 6:14) или, напротив, распахнуться настежь и не сворачиваться, когда оно исполнено Христом, ибо Он вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13:8). Он – «течет» в истории мира, в нас самих.

БЕЗЗАЩИТНОСТЬ ВОПЛОЩЕНИЯ

Сама возможность заключать Слово в образы или фигуры речи есть знак Его доверия; доверие это вытекает – да простят мне кощунственную угловатость языка – из самой «логики» или, скорее, «беззащитности» Воплощения. Невидимое отдает, как бы вручает себя видимому, являет себя в зримых вещах. К ним можно прикоснуться, им можно поклоняться, но при помрачении человеческом над ними можно и издеваться, топтать их, сносить, вычеркивать из списка сущих. Однако и это помрачение с самого начала было Богом предусмотрено, когда Он пожелал стать Человеком и согласился человеками быть прибитым ко кресту. Распятие повторяется во всяком разрушенном храме, во всякой оскверненной Евхаристии… «Где Бог твой?» – спрашивает Эли Визель, всматриваясь в лицо ребенка, только что повешенного в Освенциме. И какой-то голос ему отвечает: «Он здесь, на этой виселице». – «И в этот момент ночь опустилась на мою веру» (Эли Визель, «Ночь»).

Но что там, за ночью?

БОГ СТАЛ ЧЕЛОВЕКОМ. ПОЧЕМУ?

Cur Deus homo? Вопрос не общий, но личный, требующий персонального же ответа. Может быть, для того, чтобы умирать в тебе и во мне? Быть гонимым каждым из нас? Да, и это. Классическое: «Сын Божий стал человеком для того, чтобы человек стал сыном Божиим», как говорили Ириней Лионский, Афанасий Великий и другие Отцы. И это тоже, хоть легко выговорить, но невозможно постичь. Но дерзну добавить: Сын Божий принял образ той ночи, которая живет в нас, чтобы мы могли увидеть рассвет первых дней творения.

АЛЬФА И ОМЕГА

Ветхий днями сотворил мир в начале. В начале не было времени. Слово облеклось в плоть в последние дни, как говорится у апостола Петра и в евхаристической молитве святого Василия Великого, когда время было полным хозяином. Сын Человеческий придет в тот день, когда солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются (Мф. 24:29). Время будет свергнуто небесными силами и потеряет власть. Но неужели вечность не пустит его в себя? Может быть, все эти три проявления времени сойдутся в Царстве Божием, которое приблизилось, но остается свернутым, узнаваемым потом лишь в тайне Христовой? Тайна Его времени чуть приоткрывается в именах, которые даются в Апокалипсисе: Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний (Откр. 22:13). Эти имена означают Его пребывание среди нас и одновременно у Бога, в двух несопоставимых измерениях, наконец соединенных друг с другом. Мы знаем прошлое, настоящее, будущее в четком их разделении, в их грамматических и психологических нюансах, в их противостоянии друг другу, и даже в непримиримом их споре, – однако в Слове, в котором время становится плотью, началом и концом, противостояния не существует. Бог обитает во времени, в котором прошлое и будущее собраны в их неуловимой одновременности, в едином живом источнике вод (см. Откр. 7:17), и поток их не имеет ни начала, ни устья. Ибо исток и устье Слова, текущего, бегущего вместе с историей людей, можно открыть во всяком мгновении Его пребывания с нами.

ВО ГРОБЕ ПЛОТСКИ…

Согласно преданию, восходящему к апостолу Петру, Христос после смерти Своей …и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал (1 Пет. 3:18–19), для того, чтобы отпустить измученных на свободу (Лк. 4:18). Господь вошел, или, скажем несколько смело, вломился в ад, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Мф. 18:11). Что значит «погибшее»? Вспомним пасхальный тропарь, который читается в самом начале литургии:

Во гробе плотски,

Во аде же с душею яко Бог,

В раи же с разбойником,

И на престоле был еси, Христе,

со Отцем и Духом,

Вся исполняяй, Неописанный.

Во гробе плотски, в смерти – Ты был. Однажды Ты вошел в какое-то средоточие абсолютного не-времени. Был час третий, и распяли Его (Мк. 15:25). Плоть Его пережила агонию, дух коснулся нищеты человеческого удела, сойдя до самого последнего предела осуждения. Возмездие за грех – смерть (Рим. 6:23). Христос сошел в ад, дабы принять возмездие всех грешников мира в самом плотном скоплении зла. Потому что ад тоже есть время, но скованное, судимое в грехе. Христос сошел в обитель греха с душею или духом, согласно апостолу Петру. Дерзнем ли мы, предположив, что воплощение Христа продолжалось и после смерти? Разве мертвая Его плоть – ибо смерть Его была не кажущейся, но реальной – не принадлежала Воплощенному Слову, Второму Лицу Пресвятой Троицы? Смертное время приобрело жесткость, недвижность, окостенелость в смерти плоти… И тогда дух сошел к находящимся в темнице духам. Человеческое тело было погребено, но тайна и сила Христова продолжала жить или совершаться в этом теле и во аде – со всеми его муками и во всей абсурдности этих мук, пережитых душею яко Бог – и вошедших в душу каждого, кто крестился в Его смерть. Ты был во гробе, во аде, в раю, но и Ты есть, присутствуешь в Духе, рядом, здесь, сейчас, когда я читаю эту молитву, когда служится литургия. На престоле с Отцом и Духом – Ты еси…

Стань тем, кто ты есть

Начав с размышления о Боге-Ребенке, проследуем к евангельским малым сим, как первым носителям Радостной Вести. Есть такой путь богопознания – через человека до первого греха.

ВЕРНИСЬ К СЕБЕ

Вернись к себе самому, – говорит блажен-«ный Августин, – ибо, заблудившись, ты стал себе чужд. Вернись в свое сердце». «Внемли себе», – призывает святой Василий Великий. «Стань тем, кто ты есть», – вторит Отцам митрополит Каллист (Уэр).

«Стать тем, кто ты есть» значит стать тем, кем мы некогда были и до сих пор в каком-то доразумном, дословесном бытии, начале, корне, плане, проекте, зерне – остаемся. Это зерно, из которого мы выросли. Будь тем, кто ты есть (и это «есть» относится не столько к настоящему, сколько к непреходящему времени), каким был до того, как грех с его законом противостояния и мир с его обособленностью затянули тебя в сети, вторглись в твое «я», овладели им полностью, до того, как существо, созданное для Царства, отдалось здешнему смертному времени.

Жизнь во Христе есть и вечное возвращение к тому истоку, откуда все на́чало быть. Оно есть воплощение замысла Божия о всякой человеческой жизни.

«Я» ДО ТОГО, КАК ОНО СТАЛО «Я»

Все дети задают однажды один и тот же вопрос – сначала как бы по секрету себе, а затем родителям, словно цепляясь за последнюю соломинку какой-то догадки: «А что было до меня?» Или так: «а где же был я, когда меня еще не было – здесь, с вами?» Старшим не всегда просто бывает справиться с этой проблемой. За этим вопросом стоит опыт недоумения, который ускользает от рациональной мысли. Ведь родители знают, что однажды зачали свое дитя, и сами явились на свет от случайного соединения двух биологических программ и желания, повелевшего их носителям соединиться. Однако что-то стоящее за порогом разумения подсказывает нам, что это, конечно, так, но и не совсем так, хотя мы не даем этой интуиции родиться. Только ребенок, не окрепнув умом, тянется к этому нечто, инстинктивно отталкивая от себя ту ничейную, недобрую пустоту, которая хочет быть его родиной. Он наделен смутной достоверностью, что за сегодняшним его существованием прячется что-то живое и личное, вмещавшее «меня до меня», откуда сегодняшнее его «я» вырастает, как из чудотворного корня.

ДЕЛО НЕ В ВОСПОМИНАНИИ

Стоит ли повторять старую, истершуюся максиму, что ребенок, не зная того, носит в себе, а затем теряет заронившееся в него воспоминание о рае как со-бытии с Богом? Нет, не в этом дело. У ребенка еще нет воспоминаний в том смысле, в каком они есть у нас. Но Логос, сотворивший время и вещи в нем, одевающийся светом, яко ризою, и, как подризником, всякой жизнью жительствующей, впервые и настойчивее всего подает голос при сотворении человека. Зародыш мой видели очи Твои… когда я созидаем был втайне (Пс. 138). Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Пс. 8:5). Это вид́ ение, посещение Божие, пребывание в Его взгляде, благодатно и естественно дано нам в начале жизни. Его не удержать в памяти. Однако чем ближе мы к собственному началу, тем яснее и чище воспринимаются и следы близости Творца, некогда благословившего чрево Марии, но также и утробы наших матерей. Слово Божие говорит с нами и в нас при нашем возникновении, но не умолкает и потом, оно просвечивает сквозь тусклость и тяжесть, входящие в нас вместе со взрослой самостью, которая разрастается начиная уже с раннего отрочества. Но в событии творения, как и в самые ранние годы жизни, оно «посещает» нас свободно, проходит близко, не боясь, что мы вспугнем его взгляд, остановившийся на нас в материнской утробе. Тщетно потом наш разум будет шарить впотьмах в поисках чего-то давно ушедшего. Соприкосновение со взглядом Божиим в утробе, в горниле «работы Господней», с жаром рук Его было – и не вернется.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ МАЛЫХ СИХ

В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает (Мф. 18:1–5).

Не боясь впасть в гностицизм или иную ересь, доверяя лишь словам Спасителя, решусь утверждать, что во всем Евангелии среди плотных его смысловых слоев и неоткрытых списков, среди множества посланий, обращенных к разным ушам, есть еще и Евангелие от малых сих, органично сплетающееся с другими и вместе с тем потаенно отличное, особое, свое. Оно отлично тем, что главное, помимо Христа, действующее лицо в нем – совсем иной Божий Народ, Народ-ребенок, то благословенное, избранное племя, в которое нас зовут обратиться. Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное… (1 Кор. 1:27). Избрание продолжается, Бог тверд в Слове Своем, верен в нем Себе.

КОГДА ИСПОЛНЯЕТСЯ ЕВАНГЕЛИЕ

Иногда кажется, что Евангелие написано не столько для взрослых, которыми мы стали, сколько для детей, в которых призваны обратиться. Оно сохраняет в себе черты этой первозданной наивности, непосредственности вплоть до чуда и гротеска. Ныне исполнилось писание сие, слышанное вами – говорит Иисус (Лк. 4:21). Оно исполняется в тот момент, когда его произносят, слышат и словно узнают. Отец рассказывает историю о чуде, и она уже не сказка, а жизнь. Тебя зовут на брак в Кану Галилейскую, где вода из водоносов становится вином, ты его пробуешь, и первый хмель ласкает тебя, Его пальцы касаются твоих глаз, ты уже не слеп, Господь отпускает тебя на свободу из плена вещей, из темницы чувств, из болота забот, дарит лето благоприятное… Слово Божие, прикасаясь к глазам и вещам, делает их под стать себе, возвращает их в Царство, которое внутрь вас есть… По другому истолкованию: среди вас.

РЕАЛЬНОСТЬ ИГРЫ И ПОДЛИННОСТЬ ВЕРЫ

Детскость евангельских текстов основана на отождествлении опыта, приобретенного взрослым духовным путем, с открытием в себе собственной малости. В православии изначально не предполагается никакого взращенного воспитанием «культурного» символизма, все исходно, реально, как реальна игра и подлинна вера, ибо ничто в нем не указывает на что-либо, что стояло бы за спиной внешнего знака и за ним пряталось. Подлинный мистический опыт не знает символов, ибо он сам есть подлинная реальность. «Двух миров не существует для верующего человека. Для него есть лишь один мир – в Боге» (К. Мочульский).

ДУША ДО ПРОБУЖДЕНИЯ

Душа до своего рассвета, когда она выбирается из предсознательного, нащупывает затаенное «ты» вещей и вступает с ними в беседу. Присутствие скрытого «ты» можно еще заметить в детской речи. А если идти дальше, то можно услышать, как Слово, через которое все начало быть, обнаруживает себя в общении тварей. Но затем начинается мир, называемый, после Бубера и отчасти Фрейда, «оно» и имеющий терпкий вкус отравленного, но столь аппетитного на вид яблока. Сам Бог становится понятием-яблоком, приспособленным к законам этого мира.

БЛИЗКО ЧЕЛОВЕКУ, БЛИЗКО И ТРАВАМ

«В это время, как никогда раньше, мне казалось, что каждая травка, каждый цветочек, каждый колосок ржи, пшеницы, ячменя нашептывали мне о какой-то таинственной божественной сущности, которая, как мне казалось, близко, близко и человеку, и всякому животному, и всем цветам, и всем травам и деревьям, и земле, и солнцу, и звездам, и всей Вселенной» (архимандрит Спиридон Кисляков).

НАЙТИ БОГА ЧЕРЕЗ РЕБЕНКА

Весьма близко к тебе слово сие, оно в устах твоих и в сердце твоем… (Втор. 30:14). Найди ребенка, притаившегося в тебе, и тогда слово приблизится к тебе и заговорит молчанием. Бога можно и радостно познавать во Христе, живущем, вложенном в творения, небо и землю, море и «яже в нем». Каждое из творений заключает в себе свой язык, непохожий на другие языки. Все эти языки тварей изначально вложены в нас, но враг человека смешал их, мы перестали их понимать. Всю душевную энергию мы переключили на самослышание. И замкнули слух для тех знаков и языков, на которых к нам обращается через творения Божие и тварное бытие. Мир вокруг нас звучит, мы же большей частью остаемся глухи. Самое внятное и ликующее звучание исходит от ребенка, всякого ребенка, но слух наш открывается к такому звучанию тогда, когда это наш ребенок. Он – как ключ, отверзающий слух для восприятия прямой речи Бога к нам. Правда, глухота может заковать наш слух так, что, вглядываясь в дитя и узнавая в нем наши – и Божьи! – черты, мы не слышим этого изначально вложенного в них звучания.

СТАТЬ КАК ДЕТИ

Обратиться, стать как дети – значит научиться общению с Богом, а это и называется верой. Не только та вера, что отразилась в исповедании и закрепилась в нем, но та, которая вошла с плотью и светом во всякого человека и научила его удивляться.

ОДАРЕННЫЕ ПАМЯТЬЮ

Но разве мы удивляемся? Удивляемся, когда вспоминаем, как мы когда-то «крестили» вещи по указанию взрослых, открывая тайную связь между звуками и вещами. Замечено: память гениальных людей пробирается туда, куда обычной памяти не добраться: Толстой, вспоминавший, как его моют в корыте нескольких месяцев от роду, Августин, проследивший за усвоением языка, Давид, узнавший и исповедовавший свою «несокрытость» в утробе матери.

«НАЧАТКИ ЕСТЕСТВА»

Удивление твари, исходящее из самого ее пребывания в мире, наполнено стихийным благодарением. В этом смысле оно евхаристично. Помню ощущение благодарности Церкви, нерассудительной в своем материнстве, когда я приносил детей, только что крещенных, ничего не разумеющих, к причастию. Бог подарил нам это «дивное устроение» младенчества, как же лишить это «устроение» небесной пищи? Начав рассуждать, обуславливаем этот дар объяснением. Объяснить можно, понять нельзя.

«Яко начатки естества, Насадителю твари,/ вселенная приносит Ти, Господи, богоносныя мученики,/ тех молитвами в мире глубоце// Церковь Твою, жительство Твое Богородицею соблюди, Многомилостиве» (Кондак праздника Всех Святых, глас восьмой).

ПУТЬ ЦЕРКВИ

Путь Церкви, как все знают, начинается с поклонения Младенцу, родившемуся в Вифлееме от Духа Святого и Марии Девы. Не ведет ли он к тому, чтобы завершиться – поклонением ребенку-человечеству на пороге Царства?

Принять дитя

«Человеческое бытие начинается каждый раз заново в каждом человеческом существе»

(кардинал Йозеф Ратцингер).

Оно даруется каждому персонально.

ПРИНОШЕНИЕ

Всякий младенец – человеческое, пусть и далеко-далеко не всегда осознанное, приношение Отцу. Ребенок состоит из плоти, т. е. материи мира сего, и нет в нем ничего неотмирного, что выходило бы за пределы этой плоти здесь и теперь, и вместе с тем он есть изделие Божие, на котором столь легко различимы следы Его труда, Его попечения, Его замысла, Его благоутробия. И потому мы призваны научиться различать в малых сих вещество таинства, обращенного к нам, нас ради человек и нашего ради спасения…

КАК МАТЬ…

«Как мать вынашивает – кто сказал, не помню – ребенка и постоянно помнит о нем, создавая в нем, даже не смыслящем, первоначальную зависимость, так и любовь Божия вынашивает человека». Любовь есть утроба мира.

ЧТО ЗНАЧИТ «ПРИНЯТЬ»?

И, взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня (Мк. 9:36–37). Принять дитя – значит, помимо прочего, услышать зароненное в него имя Господне.

Увидеть в существе ребенке первую из нерукотворных икон Сына Божия. В этом состоит первое призвание всякой семьи, как малой, так и всеобщей, человеческой. Принять – не как драгоценную, симпатичную, хотя и беспокойную игрушку, но как благословенную возможность Царства, приблизившегося здесь и теперь к тебе и ко мне, в том ребенке, которого мы видим, как и в том, который по милости Божией, прячась, где-то все еще живет в нас. До его малости нужно нам умалиться, суметь ему внутренне уподобиться.

В этом вхождении в царство ребенка, когда родители уподобляются – в евангельском смысле – детям, должно быть, состоит мудрость христианского воспитания. Умаление приоткрывает дверь Духу Святому, Который приходит и вселяется там, где находит для Себя место. Дух готов помочь нам найти в себе именно то «дитя», в которого Господь нас зовет обратиться. Но обращение достигается иногда долгими усилиями.

МИЛОСТИ ХОЧУ, А НЕ ЖЕРТВЫ

Однажды за цитату из 138-го Псалма (Не сокрыты от Тебя были кости мои...) одна дама, патролог и профессор, удалила меня из друзей на Фейсбуке. Могу ее понять, в таком видении себя в утробе как на ладони Божией есть некий упрямый фундаментализм, совершенно неприемлемый в обществе с минимальным уровнем гражданских прав. Что же – тотчас спросят – и в случае насилия, генетических болезней плода, крайней нищеты женщина не вправе избавиться от ненужного ей плода и должна протащить его в себе до рождения, а то и до конца своей жизни? В принципе, когда мы переходим на язык прав, мы говорим Богу: посторонись, Тебе здесь не место. Это тело мое и матка моя, Твое дело восседать на Небесах, чудеса творить, вербы и еду освящать и не вмешиваться. Господь сказал: Милости хочу, а не жертвы. Всякая оплодотворенная яйцеклетка просит о милости и содержит искорку Промысла. Если ты готова оказать эту милость Мне, не надо ее гасить. Но здесь за спиной женщины, не способной, скажем, справиться с такой ношей, возникает общество с его религией, с его структурами приятия и непринятия малых сих. Ответственность не может падать только на нее одну, она падает на всех. И пусть никто не отделывается агрессивным морализмом, самоуверенность которого, как правило, пропорциональна нежеланию пальцем пошевелить, чтобы по слову Божию действительно кого-то принять.

ПИСЬМО ХРИСТОВО

Вы – письмо Христово, – говорит апостол Павел Церкви Божией, уместившейся в Коринфе. Но и любой малыш – письмо, отправленное Христом Церкви, поместившейся в семье. Чтобы такое письмо прочитать, нужно овладеть языком, на котором оно написано. Наука «писем Христовых» существует прежде всего для родителей, вольных, но чаще невольных, т. е. просто «вдруг оказавшихся в ситуации» соработников Бога. Творец воспользовался их объятием, чтобы создать их «дитя» – для Себя. По его чертам можно угадать облик Отца, ибо всякое явление человека есть дело Отца, действующего в Сыне-Слове.

В каждом ребенке Господь рассказывает о Себе по-новому. Говорит о том,

ЧТО ОТКРЫТО МЛАДЕНЦАМ

Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение (Лк. 10:21).

Так что же Ты открыл младенцам, Господь? Едва ли только 613 жестких заповедей Талмуда и даже не стройное, неколебимое учение о том, как правильно надлежит мыслить о Боге, как до́лжно Ему служить, как строго и канонично ходить перед Ним в земном Его храме. Все это бывает душеполезно и создано, чтобы служить нам, давно не младенцам. Но за всем этим стоит ли что-то главное, чудное, неведомое, что утаено от нас Отцом? Дерзну предположить: Ты – вслед за Иисусом скажем Ты Отцу – открыл младенцам, как задумано, как изначально устроено, «расстелено» Тобой бытие. Им, младенцам, доступен секрет любви Отчей, открывшейся при создании неба и земли, видимого и невидимого. Ты бо хотением от не сущих во еже быти приведый всяческая, Твоею державой содержиши тварь, и Твоим промыслом строиши мир… – звучит в крещальной молитве, освящающей космос. Ты открыл младенцам ту растворенную в мире радость быть до грехопадения, которой исполнил еси вся, Пришедший спасти мир (молитва перед образом Христовым на проскомидии). О такой радости мы греховно забыли. Но, может быть, наше спасение и означает возвращение к ней. Радость есть Премудрость, сумевшая вернуться к невинности творения, каким оно было в начале, и секрет ее ведом ребенку.

«ДИВНОЕ УСТРОЕНИЕ»

Всякий человек входит в жизнь из произнесения его Богом, из дуновения уст Его, из дивного устроения, которое совершается в «до» человеческой жизни. Такое устроение – как личный завет, который Бог заключает с тем существом, которое Он вызывает к жизни. Мы не участвуем в нашем творении, но много позднее можем осознать свою причастность к устроению-ведению, которое заложено в нас. Мы можем откликнуться ему, выявить его в нашей жизни, встретить его в людях и вещах, нас окружающих. Обратиться в детство – значит познать Бога при появлении каждого из нас на свет. Значит постичь Слово – в повседневном существовании, Любовь – в дыхании, дающем жизнь. «То, что детям даровано природой, мы должны обрести по страху Божию… если не станем чисты как дети, не сможем приблизиться к Спасителю» (Епифаний Латинянин).

ПАМЯТЬ УТРОБЫ

Приходит на память одно из иудейских поверий о том, что в утробе матери ребенок изучает Тору, познаёт в ней Бога и данный Им от века, до начала времен, закон. А потом, когда он рождается, Ангел, сойдя, стирает в нем эту память. И мы в новорожденных ощущаем изредка этот след первоначальной «науки», не до самого конца еще стершийся, не вполне забытый, отложившийся где-то за пределами разума, на который может упасть какой-то мгновенный радостный свет.

Подобная догадка лежит в основе философии Платона: «И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно, люди называют это познанием – самому найти и все остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках, ведь искать и познавать – это как раз и значит припоминать» («Менон»).

СЕМЯ СЛОВА БОЖИЯ

Согласно святоотеческой традиции, семя Слова Божия заброшено во всякую человеческую мудрость и во всякую жизнь жительствующую. После Христа мы, наверное, можем сказать: в период тайного созидания в утробе ребенок «изучает» Божие Слово. А вот взрослый познаёт Его, припоминая. Но что плод во чреве может «изучать»? Душой как созревающей плотью он наполняется ведением Слова, вбирает его в себя, дышит им, сохраняет его в растущем своем естестве. Зародыш мой видели очи Твои… Дивно для меня ведение Твое (Пс. 138). Ведение – это и есть то Слово Божие, которое открывает нам секрет Своей работы. Оно извещает нас о том, как замысел Его осуществляется в глубине утробы, о том, как ведение Его облекается в тело каждого из нас.

ПРОМЫСЕЛ

В Промысле свернуто будущее самого зародыша, его взросление, его обращение, даже будущее его потомков. Ведение Бога не оставляет его ни на миг. И если некогда оно физически, плотью, костями, жилами вошло в нас, наполнившись днями жизни, неужели оно бесследно исчезнет, когда не будет ни плоти, ни костей, ни дней?

«А это есть припоминание того, что некогда видела наша душа, когда она сопутствовала Богу. Свысока глядела на то, что мы теперь называем бытием, и поднималась до подлинного бытия» (Платон, «Федр»).

МУДРОСТЬ УМАЛЕНИЯ

Начиная с отрочества наше я, стряхнув младенчество, будет только разрастаться и матереть. Т. е. грешить умножением своей самости. Грех юности моея и неведения моего не помяни, – гласит молитва Давида (Пс. 24:7), который знает о грехе не понаслышке. Юность, т. е. становление взрослости, – это и есть время, когда душа человека умножает в себе капиталы, сущности, образы мира сего, пьянеет от внезапно свалившегося богатства, но богатства не Богом, о Ком его часто тянет забыть, но лишь собой, обретает как разум, который может себя утверждать, управлять другими, пользоваться ими хотя бы мысленно, их судить, оценивать, классифицировать, виртуализировать, над ними возноситься, так и тело, которое не только хочет, но уже и умеет грешить. Господь же говорит о мудрости умаления как об условии вхождения в Его Царство.

ЕСТЬ ЛИ У НИХ РЕЛИГИЯ?

Всякая религия – дело грешных, умных, осмотрительных людей, желающих надежно застраховаться. У малых сих еще нет религии, есть нечто иное, то, что еще не нуждается ни в обряде, ни в твердом понятии, но дается непосредственно, мгновенно, здесь и теперь. И «здесь» моей жизни еще не отделено стеной от «не-здесь» жизни тамошней, а «теперь» – от того мира, где времени больше не будет.

ТАЛАНТ ОБЩЕНИЯ

Божий дар – в самом общении с Ним. Он засыпает во взрослом, но и взрослый может иногда обрести («вспомнить») этот дар в отпущенном ему таланте. Талант просыпается во взрослом, он связан с умением «извести», вычленить из памяти вытесненное и забытое, то, что погребено под беспокойной бессонницей мыслей. Оно осталось где-то за повседневной речью и протягивается к началу, заложенному в нас. Оно для того и дается каждому по-своему, хотя и дары различны. Искусство, когда оно настоящее, по сути находит и раскрывает забытые анклавы Премудрости, той, которую Господь имел… началом пути Своего (Прит. 8:22). Это начало, дарованное всякому человеку, есть исток всякого художественного творения, не уклонившегося от своего замысла.

СВЯТОСТЬ КАК ДЕТСТВО…

…дозревшее до самого себя, достигшее «пажити» Слова, вложенного в нас, сумевшее открыться вновь тем дарам Духа, которые были в детстве получены. Не в том дело, чтобы найти какой-то чудодейственный ключ к запертому наглухо, где-то хранящемуся сундучку образов и обрывков воспоминаний, в котором укрывается наше гипертрофированное я. Все секреты открыты в «царстве ребенка», в том преддверии Царства, которое прозревается всеми, хотя именуется по-разному. Царство Божие распахнуто изначально для всех. Детство и святость – это, в сущности, единое исполнившееся призвание. О том сказано яснее ясного: Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18:3).

АВТОРСТВО МИРА

Ребенку изначально присуще ощущение авторства, скорее даже отечества мира. Вещи, не говоря уже о зверях, уже при первом знакомстве – его братья и сестры, и ребенок, встречаясь с ними, познавая их, недоумевает о том, что этого не чувствуют взрослые. «Что делать страшной красоте, присевшей у куста сирени?» (Пастернак). Красота жива, деятельна, активна. Но если она пугает, ее можно обезоружить, одомашнить, заговорить, приручить, запереть в ищущее и нашедшее ее слово. Такое слово нужно отыскать среди кучи других. Или, может быть, вспомнить. Так начинается работа художника. Суть детства в искусстве – в обучении языку общения с тем, что говорит с нами, подзывает нас на своем языке. В причастии тому, что звучит из всего сотворенного.

ОБРАТИТЬСЯ В ДИТЯ

Обратиться в дитя – о чем это? Мое предположение – о том, чтобы найти в себе печать или доразумную память промысла о себе. Не сокрыты от Тебя были кости мои, когда я созидаем был втайне, – не устану цитировать, словно Давид восхищенно шепчет в ухо Божие и в сердце нам. «Запечатленность» взгляда Божия вдруг иногда – когда мы стряхиваем слепоту – проступает в глазах новорожденного. Она ищет ответного взгляда, настроенного благодарением. Благодарность – глубочайший корень христианской веры. Есть же вера: обретение себя перед Богом. Именно себя, когда ты осознаёшь свое «я» оказавшимся перед Ним. И это сознание пробуждает потребность в жизни с Ним, прежде всего себя перед Ним очищении.

СКРЕЩЕНЬЕ ВЗГЛЯДОВ

«Однажды, – рассказывает отец Павел Флоренский, – уже много лет спустя, я пережил ту же встречу перекрестными взорами и ощущение, что меня взор проницает насквозь, до самых сокровенных тайников моего существа. И это был взор приблизительно двухмесячного ребенка, моего сына Васи. Я взял его ранним утром побаюкать полусонного. Он открыл глаза и смотрел некоторое время прямо мне в глаза сознательно, как ни он, ни кто другой никогда не смотрел в моей памяти; правильнее сказать, это был взгляд сверхсознательный, ибо Васиными глазами смотрело на меня не его маленькое неоформившееся сознание, а какое-то высшее сознание, большее меня, и его самого, и всех нас, из неведомых глубин бытия. А потом все прошло и передо мной снова были глаза двухмесячного ребенка» («Детям моим. Воспоминанья прошлых дней»).

СОКРАТИТЬ СЕБЯ В СЕБЕ

Умалиться – значит нагнуться, сократить свой объем и место, занимаемые во вселенной, но самое главное – сократить себя в себе. Царство Божие подобно зерну горчичному… Малое зерно содержит в себе образ нашего я, еще не прикоснувшегося к сознанию. Потому что разум – это и путь спасения, но, увы, также и зеркало плененности миром сим, владеющим нами.

Отсюда проясняются и самые тревожные, мучительные слова Евангелия: Кто хочет душу (psyche) свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (Лк. 9:24).

ПОТЕРЯТЬ ДУШУ

Потерять душу – среди множества прямых и мистических значений – значит не просто умалиться, но умалиться так, чтобы принять дитя. Что стоит за смыслом глагола «принять»? Иисус говорил не на нашем многозначном европейском языке и не на каком-то символическом, эзотерическом и сверхсакральном. В Его речи была библейская плотность, телесность, конкретность, ибо Слово плоть бысть в том числе и в клетках, мускулах арамейских слов. Не следует ли принять дитя как святую плоть, едва вышедшую из Его рук, как Божию «доброту» творения, которая обращена к нам и на своем языке посылает весть о том, что хорошо весьма?

«Дитя» следует приютить в своем доме, в сердце, во взрослом нашем «я». Принять дитя – значит стать пристанищем Слова, пришедшего неявно и анонимно в ребенке и нуждающегося в матери. Матерью, как и Телом Слова, мистически может стать наша вера, а вслед за ней и «псюхе» (ψυχή – душа, греч.).

ПРИНЯТЬ – ИЗУМИТЬСЯ

Принять дитя значит ответить благодарением Слову, которое вызвало его к жизни. Удивиться чуду творящей воли Божией, дабы мы «из величия и красоты тварей собирали подобающее понятие о Сотворившем нас» (св. Василий Великий, «Беседы на Шестоднев»). Изумление, т. е. из ума исхождение, отстранение от сложившегося в «уме», от устоявшегося, отвердевшего в нас образа падшего привычного мира. Изумление – приношение себя в дар открывающемуся предмету, соучастие в «вещах и событиях» Божиих, беседа с ними. Сотворившее нас Слово Божие обнаруживает себя в разговоре с нами.

КАК ВЕРНУТЬСЯ

Господь пользуется детством, чтобы показать на минуту Свой мир, сокрытый в Нем и обещанный нам. До рождения – вопреки Августину, верившему в неистребимую заразу греха, заключенного уже в сложении двух клеточек, делающих человека, – зародыш проводит тайно свое несложившееся, нематериализованное время в том саду, откуда были изгнаны его родители. Когда он рождается, его никто не спешит прогнать, он вскоре уходит сам. Но уйдя, он всю оставшуюся жизнь будет искать, как ему туда вернуться. Когда найдет – станет святым.

ЗАПОВЕДИ БЛАЖЕНСТВА

Если вслушаться и вдуматься в блаженства Нагорной проповеди Иисуса, мы заметим, что некоторые из них подразумевают не столько взрослых, сколько детей. Точнее, взрослых, вновь открывающих в себе младенчество. Нищие духом, чистые сердцем, плачущие, которых утешат (утешиться может только тот взрослый, который плачет как ребенок), кроткие и наконец алчущие и жаждущие правды – все это, в сущности, детские свойства, к которым можно повернуться всем существом, т. е. обратиться, победив падшесть и взрослость, которая исповедует нечто прямо противоположное.

УЛЫБКА ПРИТЧ

И притчи – сказка. Они не грозят, они улыбаются. Разве их рассказывают взрослым? Сказка бывает поначалу даже и страшной, пугающей, невместимой для человеколюбивого понимания (богач, Авраам и Лазарь, нерасторопные девы без масла в светильниках). Они – как герои историй, написанных словесным молоком и рассказанных на ночь будущим взрослым душам, чтобы запомнили на всю жизнь. И все становится легко и немножко… смешно. Смешно по-ангельски. Так и ребенок, еще ничего не зная и не умея, первым делом научается улыбаться.

ЧАША ХОЛОДНОЙ ВОДЫ

И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей (Мф. 10:42). Это не только жест, но основная формула человеческой цивилизации, которой более не обойтись без Евангелия. Потому что один и тот же Христос выносится в евхаристической чаше и подается в чаше холодной воды.

ЕСЛИ НЕ БУДЕТЕ КАК ДЕТИ…

Исполните сию заповедь – войдете в царство. Не исполните – задержитесь на пороге, чтобы успеть покаяться. И уповайте на милость к ребенку, который еще остается в вас… Каждый ребенок есть то особое благодатное наречие, на котором Бог признаётся нам в любви. Имеющие уши слышать да слышат… Евангелие развивает наш внутренний слух, учит различать ту речь, которая в нас неприметно вкладывается, – и ей откликаться.

ПОСЛУШАНИЕ ПЕРВОЙ ЗАПОВЕДИ

Чадородие (Жена… спасется через чадородие – 1 Тим. 2:14–15), кроме того, что оно есть послушание заповеди Божией, первой и райской, есть еще и исполнение веры, пусть даже и не исповеданной, иносказание благости в комочке человеческой плоти.

Спасение подразумевается здесь и в более глубоком царственном смысле. Женщина, рождая, принимает дитя от Творца, поклоняется Ему в Его творении и, даже не подозревая об этом, становится «малой церковью», ковчегом спасения самой себя в ребенке.

ОТВЕТ ЗА ДИТЯ

Планетарная цивилизация-семья, если когда-нибудь появятся ее ростки, должна будет начать с реальных гарантий глобальной охраны детей: от эгоизма взрослости, от восприятия мира как проекции своего «я». И за всякое обиженное дитя пусть отвечает перед миром вся держава, и соперничает за сверхдержавство с другими только по этой части. Это, как говорится, из области «I have a dream».

НАВСЕГДА. СВИДЕТЕЛЬСТВО

«Я появился на свет пятьдесят лет назад. От меня отказалась мать. Написала, что не может меня воспитывать, получила тридцать рублей денег и навсегда ушла. Я лежал в доме ребенка, плотно укутанный в застиранное верблюжье одеяло, видимо чтобы не сбежал. Мне было нельзя шевелить руками, ко мне никто не подходил, бутылочку со смесью клали рядом, на какие-то тряпки. Не поел – мои проблемы. И старались не брать на руки. Очень старались не брать на руки. Когда это долго происходит, ребенок перестает орать. Навсегда. Он никому не верит, потом в детском доме или приемной семье. Навсегда. И вот спустя много лет я получаю кадры из одной московской больницы, где штабелями в специальных боксах лежат отказные дети. Они лежат поодиночке. К ним никто не подходит, лишь иногда меняют памперсы (очень иногда), которых на них не хватает, и дают „сбоку“ бутылочку со смесью.

Дети лежат одни. Мамочки, которые находятся рядом, пытаются как-то помочь детям. Но персонал (иногда с матами) отгоняет их от этих странных „кроваток“. Мне пишет мама (которую много лет назад устроил в семью), которая находится рядом, она спрашивает – как же так, почему так, что делать? И я ей цинично отвечаю – ничего. Потому что система не умеет и не хочет по-человечески относиться к детям без родителей. Они бесправны. Они ничьи. Собирать средства на памперсы и прочее не имеет смысла. Звать добровольцев, которые, конечно, походят, потискают, но не решат главной проблемы.

Важно одно – чтобы дети сразу после отказа оказались в семье. Сразу. Сразу. Навсегда. Насылать туда проверку бесполезно, это страшный системный сбой. Который будет стоить жизни этим детям. Их разбросают по другим больницам, рассеют как просо. Система обращается с ними эксклюзивно, в закрытом режиме. Как хочет.

Я обращаюсь уже к самой власти, Минздраву, Минобру, самому Богу. Давайте уже остановим этот геноцид. Давайте уже сделаем так, чтобы не было отказов, а если он состоялся – немедленно передавать ребенка в семью. Немедленно. Навсегда.

Что делать?

Я долго думал, что делать? Писать заявление в надзорные органы, взывать к СМИ? Нет, надо взывать к власти, их государственной и человеческой совести. Это не истерика, это циничный и расчетливый текст. С пониманием, как решать системный сбой. Навсегда… Прошу ваших перепостов и комментариев. Конкретную больницу не пишу, это происходит во всех больницах России. Потому что хорошо знаю, как умеет защищаться система. Сам там очень долго был…

И пожалуйста – не молчите» (Александр Гезалов, эксперт Фонда поддержки детей и многих подобных инициатив).

Правило веры и образ горести

Душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди

(Пс. 130:2).

БЛИЗ ЕСТЬ, ПРИ ДВЕРЯХ

…Как написано: «не видел того глаз, не слышало ухо, не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9). Пророчество Исайи апостол переносит из земного в иное, радикально иное, огражденное от всего нашего «сторожевою тишиною» (С. Аверинцев). Человек живущий несет в себе поток образов, ручей речи, напор мыслей, оклики или уколы памяти, скачки воображения, приливы снов, струение крови, желания плоти… И все это состоит из каких-то звучаний, толчков жизни. Мы не можем выйти за их стену, обнесенную вокруг нас. Но можем прислушаться к тому, что за ней.

…КАК ГРОЗА В ЗАСУХУ

О Царстве Небесном говорят, что оно станет страной прощенных грешников. Сметет оно их или очистит? И, может быть, примет их – кто знает? – не как беженцев и погорельцев, едва спасшихся из мира сего, но как благословенных Отца, ибо с самого начала Отец не захотел оставаться в Своем уделе один, без детей. Тогда оно станет столь близким, что в тот день, когда оно вдруг навсегда распахнется, все, изменившись, будет – кому это ведомо? – таким же, как и в остальные дни. И непредставимо иным. Мы будем думать, что власть тьмы еще в полной власти, но едва ее покрывало будет сдернуто, Царство Божие прольется, как гроза в засуху. Словно оно кружило над нами, стояло в облаке. Преображение должно коснуться всего, даже и того времени, которого уже не будет (Откр. 10:6). Но не будет в нем и нас, какими мы были здесь.

ОТЫСКАТЬ ВХОД

Оно здесь, но и всегда – по ту сторону. Век за веком, жизнь за жизнью мы обходим его ограду, чтобы отыскать вход, который скрыт как будто неподалеку, стоит руку протянуть. Царство Божие пронизывает какими-то световыми волокнами даже повседневный наш опыт, но до этих волокон не дотронешься, а вот тьма, которую мы ощущаем в себе и вокруг, всегда грубо вещественна, напориста, сыра, тяжела. И все же в течение всей истории мы так до конца и не привыкли к ней. Словно на глазном дне у нас остался какой-то отсвет первых дней творения. А в памяти запечатлен покой седьмого или обещание дня пока неведомого. Мы угадываем его в заповедных уголках своей жизни, у притоков правды, милости, красоты, детства, там, где они сливаются воедино. Но Царство – всегда по ту сторону их.

НЕДОСТУПНО И БЛИЖЕ ВСЕГО

Каждому существу дается от начала его даровая доля того, что в мире было и есть хорошо весьма. Бытие Бога открывается в «лесах символов» (Бодлер), в частных садах, не отгороженных один от другого, от взаимопроникновения других опытов, прозрений, открытий, предваряя время, когда Бог будет всяческая во всем. Царство в кристаллах, в почках, в стеклышках, пропускающих какое-то излучение небесного света, укрыто в каждом из нас. Не следует ждать конца земной жизни, чтобы прикоснуться к небу, оно не только за гробом, оно ближе, чем мы думаем, об этом и сказано: если не обратитесь… Но все равно недоступно.

ТЕЛО ХРИСТОВО ВО ВРЕМЕНИ

Евхаристическая община, принимающая не-иссякающее Тело Христово, становится Телом Христовым во времени. Времени, движущемся здесь и теперь, которое своими ходами сопряжено со временем, запечатленным в Писании, но не застывшим в нем, а идущим поодаль, живущим в нас. Церковь в Писании – просто община и вместе с тем Тело Спасителя, вошедшее в историческое и географическое пространство, реальное, видимое, как Церковь Божия в Коринфе. Занимая место и время, она несет в себе преодоление времени и пространства. Преодоление не означает конца, но откровение Царства Божия, которое, приблизившись, в преходящем мире раскрывает себя в том, что в мире и «не от мира сего». Близость Царства вовсе не означает бегства из истории и смешения эсхатологических «последних времен» с сегодняшними сроками, которыми мы хотим назначить ей предел. Но это парадоксальное единство земного времени с тем эоном, когда времени больше не будет, во всякое время нужно открывать заново…ибо есть один Христос, восшедший на небеса и живущий в материи таинств, заключенных во время. Его лик может проступить через все то, что нами переживается, открывается, приносится Богу, умирает, рождается вновь.

ОШЕЛОМЛЯЮЩЕЕ СОСЕДСТВО

Царство Небесное – основная весть Спасителя, цель, исток, распахнутая тайна Его проповеди. В Его устах это слово звучало мессианским обетованием о владычестве Божием как в земной истории здесь и теперь, так и в обновленном, еще не узнанном времени, которое стоит близко и где-то предельно рядом, стучится в двери людей, кличет, ждет на пороге. Оно приблизилось во Христе, данном нам и сегодня и в грядущем завтра, но ошеломляющее соседство с Ним уже сейчас проступает яснее всего в том, что всегда, изначально, бытийно Христово. Царство, как и детство, которое к Царству обращено, – уже близ есть, при дверях. Мы когда-то вышли из него или еще не вошли, не получили там вида на жительство, потому что слишком нагружены скопившимся в нас временем взрослым, тяжелым, дебелым, страстным, рациональным, в сущности, интуитивно нам изначально чуждым.

Царство Небесное подобно забытому детству, оно – всегда на дальней обочине, оно меньше зерна горчичного, оно внутрь вас есть, но семена его – всего различимее в тех, кто способен умалиться до такого зерна. Оно – как в сегодняшних детях, окружающих нас, так и в тех, которыми мы некогда были…

ЗА СТЕНОЙ

И все же Царство это остается хоть и близким, но неразведанным и непознанным. Оно в нас, но оно иное, оно бесконечно далеко. Бог к нам ближе, чем мы сами, как говорит блаженный Августин и как утверждают те, кого называют «мистиками». Пусть так, но Он – за стеной. Как будто Бог заперт в клетку. Эта клетка изготовлена из «материалов» или решений сердца, извергающего злые помыслы, убийства, прелюбодеяния… (Мф. 15:19), но чаще всего скуку. «Жизни мышья беготня» (Пушкин), за которой прячется, кусая локти, отчаяние. Помыслы обладают особой природой, они меняют летучую звуковую субстанцию интеллекта, гудящего как улей, и превращают ее в тяжелый, жесткий, окаменевающий пласт нашего существования. Через него уже не пробиться никакому зову и свету, его можно расплавить лишь огнем. Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! (Лк. 12:49). И огонь – это Он сам; пожирая злые помыслы, он делает наше сердце зрячим, зрящим Бога внутри себя, в своей «клети», в сокровенном Ином. Огонь освобождает Бога из заточения и тем самым отпускает и сердце на свободу.

МИР ИНОСКАЗАНИЙ

Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3:8). Мы делаем усилия, чтобы расслышать Его голос, но мы не всегда, скорее лишь изредка узнаём его, Он, когда доходит до нас, то в иносказаниях. Реальность вокруг нас доверху наполнена метафорами Духа. Он дает знать о Себе, хотя кажется, что говорит об обратном. Но мы продолжаем ждать, что Царство вот-вот приблизится вплотную, явит себя в силе, славе и очевидности. Ни время, ни зло, царящие на земле, ничего не могут сделать с этим детским неиссякающим упованием.

МЕСТО БОГОЯВЛЕНИЯ

обнаруживает себя неприметно. Помню, наивно удивило меня при первом чтении беседы преподобного Серафима с Мотовиловым, что была зима и снег в лесу не таял. Огонь, живущий «под грубою корою вещества» (Владимир Соловьев), коры не сжигает, не устраняет зимы и материи снега, не возвращает стати и юности Серафиму, искалеченному грабителями. Просто сам разговор вдруг становится местом Богоявления.

ПОД ВИДОМ РЕБЕНКА

Тогда волк будет жить рядом с ягненком, барс ляжет рядом с козленком, львенок и телец будут обитать вместе, и дитя малое поведет их (Ис. 11:6–7; перевод о. Александра Меня).

Пророк видит вестника грядущего Мессии как играющего младенца. Пределы Царства начинаются там, где кончаются владения зла, овладевшего тварью, которая покорилась суете недобровольно (см. Рим. 8:20), от чего ее освободит Христос, приходящий под видом ребенка и вместе с ним.

ОБРАЩЕНИЕ-ПРИПОМИНАНИЕ

Обратиться – значит и обернуться, повернуть назад. Мы оборачиваемся на оклик. Однако настоящее обращение происходит тогда, когда мы «припоминаем» (при всей условности, даже и невозможности такого «воспоминания») себя в Царстве, когда мы находим его в тварности нас самих, которая создана и наполнена (если нами не подавлена и не опустошена) любовью, излившейся в нас Духом Святым (см. Рим. 5:5). Любовь вызвала нас к жизни до того, как мы обзавелись сегодняшним нашим громоздким «я», вытеснившим подлинное, которое «сквозит и тайно светит» через дитя. Там, где Христос и назначил нам встречу.

УДЕЛ ЧЕЛОВЕКА:

искать Царства в глубине, в сердце и создавать миражи или муляжи его в истории.

Блаженство Царства – не счастья на земле – начинается с радикального отказа от обладания миром в сердце своем, т. е. от присоединения мира к себе, ибо в этом отказе открывается онтологическая глубина кротости в понимании Иисуса.

Родина слова: вера

«Здесь время высказыванья, здесь родина слова. Произнося, исповедуй».

(Райнер Мария Рильке, Девятая Дуинская элегия)

ОБРАЗ В «ПЕЛЕНАХ» КАМНЯ

Нет замысла, какого б не вместила

Любая глыба мрамора. Творец,

Ваяя совершенства образец,

В ней открывает, что она таила.

(Микеланджело Буонарроти. Перевод Вяч. Иванова)

Другой скульптор сказал: чтобы создать статую, я беру камень и отсекаю от него все лишнее. Тот, кто занимается ваянием из глины слов, мог бы повторить нечто подобное. Так поэт берет неочищенную словесную породу из привычной языковой повседневности, в которой пребываем все мы, и убирает из нее то, что заслоняет первозданный, им найденный смысл. Чтобы высечь статую из словесной глыбы, он снимает с нее то, что пристало и налипло к ней после миллиона словообменов.

Он в глыбе поселен,

Чтоб в тысяче градаций

Из каменных пелен

Все явственней рождаться.

(Борис Пастернак)

Но кто этот смысл изначально определил, из какой породы высек? Кто зачал его в нас для будущего рождения? Самая точная, тонко организованная речь и словесные черновики, из которых состоят наши разговоры, прибегают почти к одному и тому же словарю. Остается загадкой: как из словесной трухи и непроглядной пыли вдруг появляется и озаряет нас краешек той истины, которая связует человека и Бога?

ИСТИНА

Она не связана с речью, которая ее произносит, существует до нее, еще до того слова, которое извлекает ее из темноты. Как будто кто-то «проявляет» ее, как фотографию, с каких-то негативов, хранящихся в моей памяти, в отпечатках, оставшихся на моем существовании. Я узнаю эту истину как весть о самом существенном, знакомом издавна. Окружающий мир из хаотичного и «сырого» становится иным, освоенным, очеловеченным моим сознанием, откликающимся некой правде, которая заложена в нем в качестве первозданного сокрытого смысла.

ТА ВЕРА, ЧТО ВО МНЕ, МОЯ?

Здесь, однако, начинается другая череда вопросов: в какой степени мое схватывающее, впитывающее мир сознание принадлежит действительно мне? Откуда возникают эти образы, которые я могу разделить с другими? Одни говорят, что они уже заложены в предыстории всякого человеческого «я», в дрейфующем континенте ассоциаций, воспоминаний, впечатлений, всего того, что мы отсняли глазами и впитали ушами в течение жизни. Другие же возражают, утверждая, что в «я» каждого из нас спрессовано целое общество. Так, восприняв религию от родителей, от доброй няни, от ангела, коснувшегося меня крылом, я еще могу сказать, что верую в Бога. Но что значит «веровать» во всей полноте и многозначности этого слова? Чувство, вложенное в верование, возможно, и мое, но разве слово «Бог» не принадлежит языку, традиции, исторической памяти? Стало быть, моя вера, мое призвание в том, чтобы дать заново родиться этому слову во мне?

УТАЕННАЯ КРАСОТА

За века до Микеланджело и Родена мыслитель, известный Церкви под именем Дионисия Ареопагита, высказал нечто, что перекликается с их интуицией… «Ваятели, вырубая из цельного камня статую и устраняя все лишнее, что застилало чистоту ее сокровенного лика, тем самым только выявляют ее утаенную даже от себя самой красоту». Итак, сокрыт ли действительно в нас образ слова, притязающего стать «сокровенным ликом» и даже самим присутствием Бога, как и утаенная красота Его лица?

ОБРАЗ – В ИМЕНИ

Если попытаться добраться до той красоты, следует отправиться за ней по ее следам, устраняя всякую не-красоту, снимая с видимого все напластования, всю пыль, которая, оседая, ложатся на невидимое. Ибо невидимое Его, – говорит апостол Павел, – вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы (Рим. 1:20). То, что неизреченно в сущности Божией, – мог бы, наверное, сказать св. Григорий Палама – становится доступным восприятию благодаря энергии имен, наполняющей собой тварные существа. Сотворив животных и птиц, Господь привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей (Быт. 2:19). Однако никакое настоящее имя не есть изобретение нашего мозга, созданное из «так хочу». Подлинное имя есть открытие неведомой нам сущности, сотворенной ранее и предназначенной быть обнаруженной. Человеку – до грехопадения – был дарован и мир невидимый, чтобы он мог извлекать из него первоначальный лик тварей, запечатленный в имени, помысел или замысел Божий о словесной сущности вещей. Вещи выявляют свою словесную природу, предоставляя человеку, первенцу из людей, Адаму, неистребимому в нас, досказать главное – образ каждой вещи, приоткрывающийся в имени.

ИСПОВЕДАНИЕ ВЕЩЕЙ

Слово, силой которого всякое произнесенное, откликающееся Творцу имя общается с сущностью вещи, заключает в себе энергию «исповедания» вещей, которое совершается через нас. Имя – путь, который ведет нас к началу всего сотворенного (Богом или человеком), обладающего своим языком, желающего выговориться через нас.

Когда мы произносим «дерево» или «река», не выдаем ли мы друг другу секрет связи языка и вещей, который Бог вложил в них, как и в нас? Он заключил нас в общение друг с другом, и секрет Его – на устах у всех, тот секрет, что движет солнце и светила. А когда говорим: Мать, Сын, Отец, не исповедуем ли, что мы – Семья?

СТРАНА ТВОРЕНИЙ

«Тот, кто не любит деревьев, не любит Христа», – сказал Нектарий Эгинский, греческий святой начала ХХ века. Верно ли, что за деревьями он разглядел тень Иисуса? Деревья «исповедуют», что грехопадения не было среди них, что не их выгнали когда-то из рая. Можно воспринимать чудо всякого дерева, «не веря воскресенья чуду» (таким, как заметил Г. С. Померанц, было исповедание Альбера Камю, впрочем не только его), неся в себе неутоленную ностальгию по «небывалости вселенной» или по вечно раскрывающейся новизне жизни, проглядывающей за деревьями.

Мне часто думается – Бог

Свою живую краску кистью

Из сердца моего извлек

И перенес на ваши листья

(Борис Пастернак)

Ибо и цвет – имя. Разве не то же самое можем сказать мы об именах дорог или колодцев? Или о словаре морей, облаков, хитроумнейших инструментов, изготовляемых человеком? Как не вспомнить о словах, улавливающих облик человеческого тела, передающих рисунок улыбки, повадку зверя? Они отмечены дыханием Божиим, взяты из Его реки, которая течет и в моих жилах. Путь к ней проходит через каждое из имен. И не пора ли нам обратить слух к любви, которая сочится от них? Всякая любовь отмечена знаком причастия и пробуждения памяти.

Некогда я оставил страну, в которой я был на ты со всем творением. Я мог сказать Ты, даже не зная Тебя, благодаря вещам, сотворенным Тобою для меня, к которым Ты дал мне прикоснуться, которые позволил созерцать, а затем и творить заново из образов, дарованных мне, озвученных, выписанных Твоим Словом.

СЛОВА-ОТТИСКИ

Правда, между именами сущего и их сутью не существует подобия – предупреждал еще св. Василий Великий. Пусть прямого подобия нет, но имена, данные человеком, оставляют как бы свой оттиск на них. По ступенькам первых слов-оттисков, немногих, но воспринятых в качестве небывалого дара, можно двигаться к Тому, Кто приносит их мне: от дерева к траве, от ребенка к любимой женщине, дому, колодцу, двери, от неба к тому, что не вмещается небом. Этот путь ведет к Тебе, Слову, Лику, Спасителю, Тому, Кто спрятан в сердцевине всякого слова, которое мы по Твоему благословению обнаружили. Самые простые слова образуют алфавит, которому Господь научил нас.

И за произнесением всякой речи не слышится ли неприступность сути Отца, открывающего Себя в непроизносимом? Всякое настоящее имя подобно ответу на Его зов. Когда мы произносим «дерево» или «река», мы незаметно выдаем друг другу секрет, который Бог нам доверил и связал нас словно круговой порукой. Он заключил нас в общение друг с другом.

ЖИВАЯ ВОДА

«Живая вода говорит во мне, взывая изнутри: иди ко Отцу» (св. Игнатий Антиохийский, Послание к Римлянам, гл. VII). К Отцу уносит меня поток некогда произнесенных имен, вытекающий из места творения. Эти слова были совсем юными и уже вполне созревшими. От них исходила энергия или воля Художника, который создал смысл их прежде произнесения. Когда они были сказаны, каждая вещь, которой они касались, отзывалась: вот я! Всякая тварь говорила: посмотри на меня, прикоснись. Поговори со мной, дай мне имя, извлеченное из твоей любви. И научи меня говорить! Всякое слово заключало в себе весть совершенно особую, личную, и Бог ходил во время прохлады дня (Быт. 3:8) среди этих вестей. Не записана ли тайным шифром история Адама в Эдеме в том языке, на котором мы разговариваем?

Поток воды живой орошает мир вокруг нас и шепчет нам что-то весной и летом, зимой и осенью. Та вода наполняет каждое слово подлинностью, когда мы открываем ее исток. Как только этот исток открыт, человек становится дверью, устьем, через которое живая вода омывает все бытие. «Человек – пастух бытия», – говорит Хайдеггер («Письмо о гуманизме»), и это выражение стало крылатым и даже навязчивым. Если же мы захотим выразить это более точным, существенным образом, не прибегнем ли мы к именам, которые Иисус избрал для Себя? Я – дверь овцам. Я – пастырь добрый. Я – источник воды живой. И по образу и подобию Сказавшего это сотворен человек.

НАЙТИ ИМЯ

Бог наделил Адама способностью схватывать и обозначать истину тварных существ свободными человеческими именами. Однако наибольшим из Его даров была способность к раскрытию собственного Его имени. Оно дано нам с самого начала. Дано в памяти, в интуиции, в речи, в лике, отобразившемся на творении, в утаенной красоте, которая в нем жительствует. Это имя-оклик нужно уметь отыскать на забытой родине слов. Ибо каждое приближение к имени Божию ведет нас к секрету красоты, растворенной вокруг. Красота пребывает всегда, хотя приоткрывается изредка. Когда мы находим ее следы, в нас просыпается горечь, что мы пришли слишком поздно. Время встречи с ней всегда позади, но и по неизреченной милости всегда впереди – в нас самих.

Имя как призвание

Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись

(Деян. 4:12).

ПРИЗЫВАЮЩИЕ ИМЯ

До того как первые ученики Христовы стали носить имя «христиан», они могли называть себя призывающими имя Твое (Деян. 9:14). В их призыве говорила новая вера, которая сосредотачивалась на имени распятого и воскресшего Иисуса. В этой вере Слово вновь и вновь становилось плотью, хотя и пребывало «свернутым», прорастающим как зерно. Бывшее в начале у Бога и призываемое людьми, оно возвращалось к Тому, Кто был невероятно высок и немыслимо близок. В этом возвращении Слова к Слову Бог открывался Милосердным, Священным, Непостижимым, Грозным, Светоносным, Сокровенным, cовершенно Иным, предельно Своим. Смерть и Суд, Любовь и Воскресение – все это были слова-имена-события, и было их гораздо больше, чем язык мог назвать, а разум – помыслить. Они рождались из Имени, которое множилось в языке и речи, но оставалось неисчерпаемым и безымянным.

ЭММАНУ-ЭЛЬ

Я открыл имя Твое человекам… (Ин. 17:6). Присутствие Бога в Имени отныне целиком явлено перед людьми. Бог может соединиться с нашей жизнью, нашим дыханием, даже биением сердца. Его Имя смешивается с одним из наших. Он – Бог с нами, сошедший как весть в основу нашего существа, даже если мы не часто любим туда заглядывать. Ибо если заглянем, вглядимся, то, может быть, захотим выйти от родства своего, чтобы приблизиться к жертвеннику, о котором сказано: Мое имя будет там. Это Имя обжигает. Жизнь на поверхности самого себя означает удаление от Его жара, апостасия (отступничество, греч.) – не в словах, но в делах, страстях и помыслах, – по сути, неотъемлема от нашей повседневности. Пришел к своим, и свои Его не приняли, – говорит Евангелие о Христе. Об этой апостасии знает лишь тот, кто борется за то, чтобы Имя оставалось в нас.

ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ С МИРОМ

Обращаясь к человеку по имени, можно обещать ему бессмертие или приговаривать его к смертной казни на судебном процессе, на бумаге или в сердце своем, но тем же именем можно тешить и пеленать его как младенца, облизывать, как кошка котенка, можно отдавать приказы, передавать нечто в зашифрованном виде…

Имя – точка, в которой мы пересекаемся с миром, окружающим нас, место встречи меня и Сотворившего всех нас, ибо Он всегда выбирает язык, который нам более всего внятен, тот, что глубже всего врезался в нашу память и мерцает со дна.

МОЛИТВА ИИСУСОВА

Текст и смысл молитвы Иисусовой – в призывании земного имени Воплощенного Слова, ее секрет – в превращении слов в Слово внутри сокровенного в сердце человека. Что происходит с сердцем тогда, когда ему удается наполниться этим именем до возможных краев? Его работа соединяется с ритмом молитвы; молящийся как бы становится потоком слова-имени, которым, ему кажется, он может управлять, как говорят, «устроиться с богом». Многими усилиями накопив в себе «Иисуса», человек взывает к Нему: «Прииди и побудь со мной, я сделал все, чтобы приготовить Тебе достойное место. Принес покаяние, исповедал грехи, не усомнился в вере». И слышит ответ: «Ты говоришь. Но та дверь, в которую ты хочешь войти, все еще плотно закрыта, она открывается только изнутри».

Приближаясь к концу пути, хотя и не видя конца, человек говорит: «Труды мои, видимо, пропали даром, я еще не знаю, что такое молитва сердца. Возьми только из меня сердце каменное, как ты обещал пророку, дай мне сердце плотяное» (см. Иез. 11:19).

Так говорит опыт восточных святых, который я пока не могу понять. Ясно, что в имени заключена сила, исходящая от Иисуса, как однажды она излечила женщину, страдавшую кровотечением, исшед от Его одежды. Мы же не знаем того дня или часа, когда мы действительно прикасаемся к Его имени и Господь приклоняет ухо к нашему лепету. Мы только слышим, что однажды дверь приоткрывается, сокровенный человек выбирается из своей темницы и исцеляется благодаря неведомой силе.

ИМЯ РАСПЯТОГО

Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись, – говорит апостол Петр (Деян. 4:12). Слова эти горным эхом прокатились по долинам, разбились на тысячи отголосков и интонаций.

Но как это именем можно спастись? Как оно может приобщить жизни Божией, соединиться со смертным естеством? Имя Христово – нестираемая печать Его присутствия, Его славы, и наш «вид на жительство» в сем обреченном на распад теле и преходящем мире должны встретиться, пересечься, обменяться вестями. Когда во время литургии причащающийся произносит собственное имя, которое Бог знает и без нас, это означает, что и оно участвует в таинстве. Но за ним стоит и другое, нездешнее имя, то, что хранится в памяти Божией, причастно ко Христу, предназначено для жизни будущего века. В нем, новом имени – личное послание Бога каждому из нас, наделяющее миссией, которую надлежит исполнить, обещающее победу, которой надлежит добиться.

Побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает (Откр. 2:17).

СОПРИЧАСТНОСТЬ

Почитать имя Божие – значит отдавать Ему свое. Ибо в соединении двух имен являет себя по-своему тайна Воплощения. И потому до явления Сына Божия, до печати Духа Святого мы не знали и имени Отца. «Ведь все божественное, явленное нам, – говорит автор Ареопагитик, – познается только путем сопричастности».

ОБ ИМЕНАХ БОГОМАТЕРИ

Все, что сотворено, тянется к Совершенному творению. Если Бог продолжает удивлять нас делом рук Своих, а в изумлении, еще прежде страха, исток всех религий – то разве не посылает ли Он нам особую весть через Деву Марию как иносказание Его Тайны? Эта весть обращена к нам, она рассеяна в именах Ее соучастия, она выдает язык, на котором говорят в Царстве Божием. Она напоминает нам о том, что все окружающие нас вещи должны найти свои слова Божии, свои царские имена, которые даровали им их суть и жизнь. Под этими именами они вслед за Матерью всех живущих войдут в тайны Царства. В радости об обретении изначальных слов творения состоит и течение веры.

МАТЕРИНСКОЕ «Я» ИИСУСА

В каждом Ее имени и лике осуществляется обетование Иисуса: И се, Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20). Разве не от имени Своего материнского «я» Он обращается к нам в «Нечаянной Радости», или в «Одигитрии», или во «Взыскании погибших», или во «Всех скорбящих Радости», или в «Живоносном Источнике», или в «Умягчении злых сердец», в «Прибавлении ума», если вспомнить лишь некоторые из множества известных византийских и русских икон?

СТИХ О БЛАГОВЕЩЕНИИ

Учтивость неба: Он Ее назвал

по имени. Он окликал Ее

тем именем земным, которым мать

Ее звала, лелея в колыбели:

Мария!

……………

Звучала речь, как бы поющий свет…

С. С. Аверинцев. Благовещение

Стихи иногда пишутся для того, чтобы научить нас по-новому удивиться старым словам. И разделить найденное в удивлении с другими. Следуя древней гимнографической традиции, Аверинцев останавливается перед невместимостью Боговоплощения, как бы отступая перед крутизной всего того, что с человеком несоизмеримо. Вестник называет Марию простым родительским именем; откликаясь ему, человеческое удивление создает сонм божественных имен. «Учтивости неба», принесенной Ангелом, мы отвечаем непрекращающимися попытками ума уложить в имена то, чему, казалось бы, нет названия. Там, где камень есть камень согласно замыслу о нем и вода открывает свое потаенное лицо, слово человеческое становится настоящим словом, т. е. возвращает себе силу наделять всякую вещь бытием и смыслом. Тем, что глубинно и подлинно связует всегда одного человека с другим. Тем, что прокладывает путь от удивленного, славящего или стенающего сердца к Творцу и Искупителю. Иконой такого слова становится ответ Марии, обращенный к Вестнику: Се, Раба Господня, да будет Мне по слову Твоему.

«Спасения нашего главизна, и еже от века таинства явление» – тропарь праздника Благовещенья начинается с обращения по имени.

Человек как ответ

«Я не знаю, Кто – или что – поставил мне вопрос. Не знаю, когда он был поставлен. Я даже не помню своего ответа. Но в какой-то момент я ответил „Да“ Кому-то или Чему-то, и с этого часа ко мне пришла уверенность, что существование имеет смысл и потому моя жизнь, отдавая себя иной воле, имеет цель. С этого момента я понял, что значит „не оборачиваться“ и „не заботиться о завтрашнем дне“».

(Из дневника Дага Хаммаршельда, генерального секретаря ООН, незадолго до его гибели в Африке в 1961 году.)

ВОПРОС

Слова, которые несут что-то существенное, обычно просты и прозрачны для понимания. Забытое да, произнесенное в ответ Кому-то или даже Чему-то, еще себя не назвавшему, однажды просыпается в нашей памяти. В повседневной жизни оно чаще всего оттеснено и заглушено в суматохе вещей, толкущихся вокруг нас. Но человеку не удается уйти от некогда поставленного ему вопроса; он по природе своей – существо спрошенное и осознает себя в полной мере тем, кто он есть, лишь тогда, когда спрашивающее касается его разума, идет глубже.

КТО ЕГО ЗАДАЕТ?

Как определить Того, Кто стоит за тем вопрошанием? Как расслышать Его голос, различить лицо? Христос говорит о траве, которую Господь одевает краше Соломона, но красота ее со всем травным ее обликом, собранием запахов, красок, форм и есть образ обращения к нам. На ней лежит печать иной красоты, которую не видел… глаз, не слышало ухо (1 Кор. 2:9); ибо и на нее, как говорит св. Климент Александрийский, «показует Логос» (см.: «Педагог», кн. 2, 12). Господь постоянно вступает с нами в беседу, но не только в «таинственных сагах», лепет которых расслышал Лермонтов, не только звуками птенцов, красками цветов или немотой кустов, говором морей, и вся яже в них, но и болью, которая настигает нас, как и тошнотой греха. Даже человеческие изобретения могут служить Его голосом, увещеванием, предупреждением, угрозой, приветствием, карой. Его обращение не уложено ни в какое человеческое время, нам не удается его заметить. При этом речь Его все время меняется, но обетование любви и иной красоты, живущей за порогом здешней, видимой, остается тем же.

НАШЕ «ДА»

Допустим, что Творец мира прячется в вещах, в потоках, в траве, чтобы оттуда подать знак о Себе. Если бы не так, зачем бы стал Он одевать малых Своих отпрысков пышнее Соломона? Почему не сшил для них единый казенный мундир, более подобающий для ношения за оградой рая? Не потому ли, чтобы мы, Соломоновы потомки, не уставали возводить вокруг себя начатый им некогда храм? И первым камешком, полагаемым в его основание, будет то непонятное да в ответ на неслышный давний вопрос. Мы забыли, чей, не помним ответа. И все же по-своему ведаем, что и нашему ответу отозвались.

ТАЙНА-ДОВЕРИЕ

«Зарождение веры в душе человеческой есть тайна» (о. Александр Шмеман). Разумеется, и мы охотно ссылаемся на тайну и встречаем недоуменный взгляд собеседника, не знающего, как «отвалить камень» от сего немотствующего слова. Означает ли это, что нам нечего больше сказать? Что тайна запечатана во гробе и приваленный камень слишком тяжел и непроницаем для любого из средств человеческого общения? Тайна есть предрассветный туман перед гробницей, но за камнем ее – Христос. Тайну можно разгадывать, хотя мы никогда не дойдем до конца разгадки. Mysterium ёdei – не особый секрет, хранимый в сейфе для имеющих допуск к закрытой информации, он – для всех, в том числе и к ней не причастных, не догадавшихся, как Галич поет, «не допущенных в храм». Тайна начинается с доверия, не отдающего себе отчета, к окружившему нас бытию, в котором мы расслышали чей-то язык или чью-то любовь. И не от того ли самого доверия родилось и «решение о вере», открывающее дверь Гостю, Который явился некогда инкогнито и скрылся в нас?

СВЕТЛЯКИ

Пытаясь очертить или окружить вопросами то, что неуловимо, я не делаю вид, утверждая, что не знаю ответа. Знаю лишь, что едва произнесенное и осознанное да указует нам путь, который мы всегда искали и ищем до сих пор. Может быть, не одно позабытое слово, а несчитанное их множество уводит к границам того, что может быть ощутимо и осмыслено. Путь оно берет начало от крошечной тропки, проложенной светляками, на которую мы выбираемся наощупь. Одна искра, другая, третья, и так незаметно все наше существо заполняется точечными сигналами, поступающими отовсюду. За каждым доверчивым откликом им в ответ скрыто обращение, обещание, обетование дара, который превосходит нас. Обетованием заполнено все, что создано.

«НЕ УХОДИ»

Дар приносится нам, но мы не знаем как. Ибо странно будет сказать человеческим языком: мол, не бойся того огонька, что тлеет и вдруг загорается во внутренняя моя, не уходи от того тепла, что передается по каким-то капиллярам, пропускающим лишь мельчайшие сообщения, каждое мгновение посылаемые из жизни вокруг. Попробуй отличить одно от другого. Подыскать для них мысль, приложить слова. «Произнося, исповедуй» – как у Рильке – то, что именно Господь хочет сказать нам во всякой твари. Мы привыкли говорить «прощай» своим близким, людям и предметам, которые уходят, но в каждом разделении или отсечении есть задушенное да, скрыто не уходи. Любая встреча между людьми протягивается в вечность. Никакая память не хочет потерять ни единого осколка, даже и причиняющего боль.

ОСОБЫЙ ОЧАГ

Общение с миром создает свой особый очаг, куда Бог, когда пожелает, приходит и «обитель творит». Встречи, контакты, отклики гудят, как пчелы с «данью полевой». Знакомый их гул более различим, разнообразен, загадочен в начале жизни, чем в позднем, деловом или к земле склонившемся возрасте, когда все живое, неуловимое общение с миром мы склонны заталкивать куда-то в глухой угол, подальше от памяти и собственных глаз. Знаки этого общения снуют и движутся как эмбрионы идей, зиготы проектов, клетки снов, которым мы не даем развиться. Едва позволив им зачаться, мы чаще всего тотчас стираем их, перемешиваем эти бессознательные да и нет, ну а всякие нет рассудок наш всегда готов оправдать и выставить напоказ. Помню, как в романе Милана Кундеры «Бессмертие» женщина, любящая своего мужа, спрашивает себя, хочет ли она повстречать его после смерти, и, задумавшись, решает, что нет. Матрица культуры, в которой мы живем, скроена по формуле, что «ад – это другие» (Жан-Поль Сартр). Истина же проще и драматичней и заключается как раз в обратном: ад – это я сам, приговоренный оставаться всю вечность напролет в клетке себя самого вместе с адом других, безо всякой возможности выйти, кого-то встретить, кого-то позвать и услышать, взглянуть в лица вещей, людей и Бога.

ВОЛОКНА ЖИЗНИ

Мы нуждаемся не в случайном и ускользающем контакте, но в ощущении вечности, мелькнувшей внутри нас и разделенной с другими, малыми, дальними братьями и сестрами по Шести Дням. В те Дни под взглядом Божиим им было хорошо весьма. Нам и сегодня было бы хорошо, если бы большинство «зачатий» Богообщения не разрушалось, не начав и расти. Но Бог смерти не сотворил, и прежде всего не сотворил смерти тех тонких, живых, нервных, часто забытых, неощущаемых, но нервущихся волокон, которые связуют нас с Ним. Он извел из Себя жизнь, и жизнь была свет человеков. Свет, если вглядеться в него, встречает нас повсюду, исходит от реки жизни, текущей из рук Божиих. Семена света отказываются умирать, как недавно зачатое, но уже развившееся одно- или двухмесячное тельце противится насильственному своему отторжению и выбрасыванию вон. Они созревают во тьме, пока вера не пробудит их.

Вера-вещность-надежда

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом

(Евр. 11:1).

ПЕРЕХОД ТАЙНЫ В ЗНАНИЕ

Будучи неопределимой, вера описывает себя исходя из того обещания, которое в ней заключено. Иным словом, надежды. По-славянски: Уповаемых извещение, вещей обличение невидимых. Любители звуковых аллитераций легко найдут здесь поле чудес: весть приносится уповающим и оплотняется в вещности, в вещах, порождаемых светом во тьме, наделяемых ликом. Пусть это толкование слишком вольно, но разве та невидимая мгла, которая «одевается светом яко ризою», не становится для нас ликом? Кто мог бы говорить о «тайне веры», если бы какая-то видимая ее частица не была бы нам доступна, не давала бы о себе знать? Осуществление ожидаемого – переход тайны в знание, света в лицо. Определение Павла – как зеркало, в котором одна вещь (или сущность), отражая другую, в нее преображается, оставаясь сама собой.

Я думаю, что эта молниеносная интуиция, которая бросает свет на непознанное, угадываемое в познанном, воспринимаемом в свою очередь через неугадываемое, составляет загадку гениальности его призвания. В его посланиях не чувствуется труда обдумывания, все дается сразу даром и целиком, и такое принятие дара остается «моделью» всякого исповедания веры во Христа. Вера открывает себя в мысли, которая сама вспыхивает от веры. А иначе как Слово Божие могло бы поместиться в словах человеческих? И каким путем один человек мог бы передать свою веру другому? Он может сделать это благодаря универсальному языку, своего рода эсперанто, которое есть spes, elpis (надежда (лат., греч.)), упование наше.

ВЕРА КАК ПРЕЛОЖЕНИЕ

«В вере невидимым образом нам дается реальность, которая в то же время есть объект нашей надежды» (Иоанн Павел II). Вера рождается от человеческой, почти телесно ощутимой реальности, которая затем силой слов Первосвященника… Иисуса (Евр. 3:1) прелагается в Его присутствие здесь и теперь: Дух прикасается к «вещи» веры, сходит и пронизывает Собой реальность того, что есть, было и будет. Ткань души, где вырастают наши да Творцу, не устающему любить и продолжающему творить (Отец Мой доныне делает – Ин. 5:17), становится тем пристанищем, где Бог готовит место и нам (см. Ин. 14:23). Вера есть преложение (т. е. изменение сущности) нашей надежды, «обличение» изначального да, произнесенного в ответ на дар быть сотворенным, изведенным любовью в жизнь, призванным существовать. Такой дар превращает наше падшее, приговоренное к смерти существование в залог близкой вечности. Не страх смерти обращает нас к вере (те, кто обрел ее с религиозного нуля, могут присягнуть, что это не так), но открытие бьющего в нас источника жизни, которая всеми устами и глазами своими свидетельствует о Том, Кто нам дал ее и разделил ее с нами. Вера – дверь, протаптывающая путь к Его жилищу (Я – дверь овцам, Ин. 10:7), и открывается она усилием души или всего лишь всплеском надежды.

ОЖИВЛЕНИЕ НАДЕЖДЫ СМЕРТЬЮ

Но что если человек, как ему кажется, теряет ее навсегда? Если он хочет отсечь ее насовсем, выбирая добровольную смерть? Да и вообще, есть ли такая душа человеческая, которая полностью освободилась от сего беса, который норовит прикинуться лучшим ее другом, и замкнула слух перед его кликом, зовущим в яму? Разве это ничто, глухое, сырое, удушливое, не примешивается какой-то отравой, большой или исчезающе малой долей, ко всякому существованию на земле? Один мой покойный друг суицидолог (Александр Г. Вельт (1948–1997)) когда-то уверял меня, что всякая добровольная попытка положить конец своей жизни есть не что иное, как отчаянное усилие оживить себя смертью. Сделать что-то согласно нашептыванию рассудка в подспудном яростном споре с затаенной и безрассудной надеждой, пробудить ее нашей местью ей, провоцировать ее нашим бунтом, хлопнуть как следует дверью, чтобы достучаться до собственной совести.

ОТЧАЯНИЕ И НАДЕЖДА

Зло, которое убивает или оскверняет жизнь, гнездится в отчаянии. Отчаяние лучше других умеет лгать и потому часто говорит настоятельней, чем надежда с ее оглядкой, наивностью и пресекающимся голосом. Но надежда не постыжает (Рим. 5:5), скорее мы постыжаем надежду. Иногда свободно выбранной смертью, самой горькой из измен. Однако смутное упование или ожидание чего-то как противоядие смерти составляет часть нашего существа, которую нельзя ни изгнать, ни вытравить. Оно – отравленным расчетам вопреки – незаметно, исподволь перекидывает мост по ту сторону от всего, что видимо, понятно, перемолото горькой, сухой мыслью. Надежда приносит «вещества» сокровенного нашего мира, которые Бог принимает, превращая в Свое Тело, в уголок приблизившегося Царства. Вера есть плод евхаристического преложения, но для того, чтобы таинство совершилось, нужно принести наши малые дары. И Бог освятит их.

ИКОНЫ ВТОРОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ

Надежда – как хлеб, который выпекается из множества проросших в нас зерен, как вино, выжатое из созревших ягод и принесенное к престолу Бога Живого. Мы попробовали его уже когда-то раньше, и оно развеселило сердце (см. Пс. 103:15). От такого веселия и начинается трезвость веры, которая как бы ясна, но при всей строгости и даже беспощадности своей также и «весела». Струя солнца на закате, восклицания звезд – разве не иконы Второй Добродетели (как Пеги называл надежду), которые пишутся всякий день? Ибо светило, которое заходит, гасит день и зажигает его вновь, есть образ, один из образов, Солнца правды (Мал. 4:2). Призвавший нас из тьмы в чудный Свой свет (1 Пет. 2:9) выходит навстречу нам из этого света, чья весть – любовь, чаще всего не узнанная никем из нас.

«Истинную и совершенную любовь надлежит распознавать по тому, имеет ли человек большую надежду и упование на Бога, ибо, кроме доверия, нет ничего, по чему можно было бы понять лучше, обладает ли кто полной любовью» (Майстер Экхарт).

СОЛНЕЧНЫЕ ТРОПЫ

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века». Но чаю, что в той жизни по полосе света, протянувшейся по морю или лесной просеке, смогу найти путь и к источнику света невидимого, каким-то дальним, дальним краем коснувшегося и моей жизни. Идет ли речь о разных верах? В этом мире, обреченном прейти, разрушиться и погибнуть, есть нестираемые тропинки солнца, проложенные для наших глаз, ног, ушей, в меру наших зрительных или слуховых способностей воспринять их. Тот, кто умеет находить дорогу по этим следам, как бы видя Невидимого, был тверд, говорит апостол Павел (Евр. 11:27). Христос, идущий по воде, не оставил ли отпечатки стоп?

«КРЫЛЫШКУЯ»

Но откуда мы знаем о свете в этом мире, тесном от теней? Если мир зол и несправедлив, то как же я сумел догадаться об этом? Значит, кто-то вложил в меня чувство справедливости, и этот Кто-то… Ну, что ж, можно и так. Если ваш разум так близко расположен к сердцу, что способен пришить его к вере одним или всеми пятью доказательствами бытия Божия, дай Бог… У меня нити всех этих рассуждений лишь подводят к бездне и в нее скатываются. Но становится внезапно светло и просторно от ощущения близости звучащего Слова, когда множество спящих да вдруг просыпается и, «крылышкуя золото-письмом тончайших жил» (Хлебников), подает из каких-то диких, детских трав свой едва-едва различимый голос. Кузнечик крылышкует вложенной в него и в его род любовью. На память приходит девятилетний Данте, впервые взглянувший в лицо восьмилетней Беатриче, и мне кажется, что подобный нездешний луч пронзил однажды и его глаза. Оставим в стороне все великое, прославленное и фантастическое, что было произведено потом. Вглядимся лишь в эти следы в вечности, оставленные взглядом двух детей. Всякий раз, когда прохожу по Старому мосту во Флоренции, пусть даже полному «бранзулеток», как заметил Бродский, толкучек и всяких гляделок, ощущаю вдруг, что те следы не заросли окончательно, что линия солнца проведена где-то здесь, рядом со мной. Нам говорят: мир во зле лежит. Оттого и лежит, что положен не на месте, а надлежит ему находиться в храме Божием, на месте обитания Твоего (3 Цар. 8:30), в Царстве, куда нас позвали.

ВОСКРЕШЕНИЕ ПЛОТИ

«Бог, Который, как ты знаешь, есть Восстановитель всего, так же воскресит и плоть» (Тертуллиан, «О воскресении плоти»). Воскресит – значит чудным светом созиждет заново. Весть о Солнце-Христе вовсе не относится к привычным метафорам; она – естественная религия, данная от рождения, от самого зачатия. И когда мы повторяем, что «душа человеческая по природе своей христианка», то имеем в виду, что вопреки суете, которой душа покорилась, и идеям, которым отдалась, она продолжает жить предчувствием Воскресения.

«УСТА К УСТАМ»

Упование ведет туда, где исчезает непреодолимая граница между тем, что прежде считалось естественным и сверхъестественным. Контрольный пост, разделяющий реальность и тайну или две страны: ту, которая лежит у нас под ногами, и ту, которая манит в Царство, – оставлен таможней и стражей. Здравый смысл, говорящий о всеобщем тлении, ушел в бессрочный отпуск, берлинская стена очевидностей рухнула навсегда, и нам дана возможность прорваться на волю! На любом из творений Божиих проступает след Слова, идущего нам навстречу. И всякий раз, когда мы узнаем Его, то, что дано в уповании, становится почти зримым, неодолимым. Всякий наделенный даром веры мог бы сказать, что она есть воля жить в радости изначального да, в веселии о Боге, но и в непрестанной, памятливой горести об измене Ему. Не один я, но и всякое дыхание и недыхание могло бы возвестить о секрете своего веселия, рассказать о нем, только не чернилами и тростью, но устами к устам, как говорит Иоанн Богослов…

Познание Бога и подлинное «Я»

…Тогда познаю, подобно как я познан

(1 Кор. 13:12)

АНАТОМИЯ ТАЙНЫ

Следует ли вновь говорить о границах разума, желающего уразуметь Бога? Мы знаем, что слова, которые способны как-то приблизить нас к бытию Божию, начинаются за этими границами, и первое из них, слишком знакомое – тайна. Конечно, мы изнашиваем ее своим языком. Но это лишь слово-свидетель. На одну сторону его еще можно взглянуть, другая затенена, и светлая сторона указывает на темную. В тени нет никакого секрета, тайна, пробуждая разум, ставит ему предел. Это слово исповедует наше смирение, но и разжигает любопытство. Оно заключает в себе трепет, и вместе с тем в нем есть доверие к непознаваемому. Оно в каком-то смысле приручает его, вводит в домашний круг, но и запрещает нам изобретать то, чего нет. Тайна бытия Божия в том, что мы не можем заключить это бытие в пределы нашего разума, но при этом доверяем тому, что лежит за его пределами. Мы знаем, что Он есть Сущий.

Сердцевина тайны – в глаголе «есть».

«Есть» неопределимо. Оно уклоняется от мыслимого. Скрывается за тем, что/Кто есть.

ПОЗНАТЬ-РОДИТЬСЯ

Неопределимость существования Бога указывает лишь на невозможность познать Его в мерцающем, вторичном свете «ясного и отчетливого» догматического знания, но в то же время она обещает нам другое рождение. Ибо «по-знать» (по-французски con-naitre) означает родиться вместе с этим «есть», которое светит из Царства Божия, что внутрь вас есть, оставаясь невидимым и недоступным. Познание Царства подобно рождению свыше, о котором говорит Иисус Никодиму. Когда мы вступаем в тайну по-настоящему, тем самым мы даем Богу возможность, пусть и отдаленную – в силу нашей падшести, – разделить с нами Его пребывание в неопределимом «есть».

ОТКРЫТИЕ РАЗУМА

Когда Христос отверз ученикам, и вслед за ними и нам, ум к уразумению Писания, Он открыл в то же время и природу нашего разума, способного, как некогда чрево Девы Марии, нести в себе ум Слова. Тайна Его «ума» и есть Он сам, который вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13:8).

Вчера – в Евангелии, сегодня – в вере, во веки – как Судья, Спаситель, Премудрость, лежащая в основании всего тварного, и Любовь. Это открытие разума посылается и как подарок, и как задание всей жизни, требующее извлечения, раскапывания, ибо Слово всегда лежит глубже, чем мы видим, чем можем догадаться. Это раскапывание требует иногда не только навыка в такой работе, но и множества жертв. Столько ценных пород нашей души приходится выбрасывать, столько глубоких мыслей необходимо подвергать «феноменологической редукции», чтобы докопаться до их ядра. Но «многоценная жемчужина», упавшая на дно, стоит того. Ибо в ней Закон и Пророки, Отцы и свидетельства души. Приведу слова одного из самых великих учеников Христовых, преп. Максима Исповедника, который точнее, дерзновеннее говорит то, что и мне хотелось бы выразить: «Научившийся, наподобие патриархов, откапывать в себе (духовное) делание и созерцание колодезя ведения, обретает внутри (них) Христа – Источника Жизни. Премудрость нас призывает пить из него: Пий от своих сосудов и от твоих кладенцев источника (Притч. 5:15) – исполняющие это обретут сокровища Ее, сущие внутри нас» (преп. Максим Исповедник, «Гностические главы», Вторая Сотница, 40).

КТО Я

Время от времени мы ставим перед собой «основной вопрос философии»: кто же есть сей гражданин, поселившийся в моем теле и называющий себя я? Откуда берется это живое я-существо, искрящееся мыслями и страстями? Имеет ли оно местожительство и каков его адрес? И сама мысль не подобна ли золотой рыбке, служащей у кого-то на посылках, а разум не похож ли на слугу, отправленного в дорогу с неким зашифрованным предписанием? И действительно, не спрятан ли в нашем сознании шифр какой-то иной вести? И все дела наши, как овеществленные мысли, не выступают ли знаками чего-то иного?

ИНОЕ

Предположим, что радикально «иное» существует, что же оно такое? Вопрос, впрочем, не нов, на него уже дано немало ответов. Иное, изначальное, то, что рождает образы, смыслы, решения, бродящие и твердеющие внутри нас, – это, скажем, общество со всей его системой воздействий и принуждений. Социальная среда, впитываемая всеми порами, внедряется в нас бесцеремонно, хоть и не всегда слышно, наущением, рыком, голодом или лязгом дверей и затворов, отдает нам приказы, которые становятся нормами поведения или идеологическими схемами, управляющими нашим я.

Другой ответ: иное – это кладбище погребенных желаний, куда сбрасывается все, что отсекается верхним культурным слоем сознания, и оттуда, из подполья, оно правит свой костюмированный бал. Сплющенные инстинкты надевают маску благодетелей человечества, загнанные в угол комплексы проецируют себя в виде Высшего Существа. Оба антропологических проекта, по виду соперники, по сути соратники, исходят из представления о человеке как о существе, беспросветно замкнутом на самом себе. Намереваясь раскрепостить его, сделать хозяином своего «иного», они в действительности несут в себе начало беспощадного подавления.

НАЧАЛО ИНОГО

Библия ищет месторождение этого «иного» в сердце человека, которое есть знак, символ, соединяющий в себе две реальности: плоть и дух, землю и небо. И больше, чем небо, ибо только сердце может приютить в себе Того, Кого не вмещают и небо и небо небес (3 Цар. 8:27). При этой встрече исчезают все пространственные категории, потому что Тот, Кто превыше небес (Иов 11:8), может быть столь мал, что даже во внутреннем пространстве человека, казалось бы, не столь уж и безмерно великом, мы не найдем географически точного угла Его пребывания.

ЛЮБОВЬ КАК ПОЗНАНИЕ

…Тогда познаю, подобно как я познан (1 Кор. 13:12). И если я познан и сотворен любовью, то однажды – не знаю, принадлежит ли это схваченное когда-то однажды земному измерению времени или тому, которое не слышало ухо, не входило в сердце человека, – должен познать любовь и в себе. Она – логос нашей природы, печать, положенная в день создания ее, ум Христов, зарытый где-то в человеческом существе. В том-то и парадокс, даже вызов Слова, ставшего плотью, что Его любовь ближе к нам, чем мы сами, но ее надо найти, уметь проложить к ней путь, прямыми сделать стези, к ней ведущие, чтобы она могла выйти к нам навстречу. Ибо в эту невозможность, которая есть любовь Божия, я могу войти лишь вратами бесстрастия, через которые пробивается к нам любовь. Нам кажется, что любовь Бога есть нечто радикально иное, что она – луч, который падает с неба отвесно, но она скорее – птенец, который стучит клювиком в твердую невидимую скорлупу, из которой мы состоим. Употребляющим усилие (Мф. 11:12) удается ее разбить, выпустить птенца, дабы, став птицей, он сумел взлететь в высоту. В момент создания нам был послан свободный дух, покорившийся затем суете, но «когда… любовь Божия овладевает им, то она разрешает ум от уз» (преп. Максим Исповедник, «Главы о любви»).

ЦЕНТР СУЩЕСТВОВАНИЯ

Мы знаем уверенно: всё, что мы носим в себе: интуиции, взлеты чувств, волны памяти – не Он. Мы убеждены: всё, что мы можем уложить в мысль или заключить в образ, – не Он. Но если небеса над нами проповедуют славу Божию (Пс. 18:2), то и в каждом из нас из-под глыб, завалов, паутин греховности может выглянуть «умное небо», сложиться образ абсолютно иного, того, что нам не принадлежит. Это не принадлежащее нам входит в нас и заземляется, оплотняется в сердце, духовном и физическом центре нашего существования, откуда исходит все человеческое во всех его проявлениях.

ЧТО ИМЕЕШЬ

Пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах (Мк. 10:21), – говорит Иисус состоятельному предпринимателю. Многие из нас это требование Иисуса пытаются обратить к себе. На что мы сами себе отвечаем на него: «А где имение наше?» У кого оно есть, еще как-то знает, что раздать, а у кого нет? Апостол отвечает не прямо, приглашая нас догадаться. Разве все те удивительные вещи, которые он перечисляет, не принадлежат ему? И он их запросто продает, т. е. отдает даром, отказывается от всего, о чем по праву он мог сказать: таковы весомые плоды моего служения, мои ангельские языки, мои жертвы, мои труды, проповеди, кораблекрушения, перенесенные муки, до седьмого неба восхищения. Он «опустошает» себя, чтобы быть заполненным Богом, и дает простор… себе самому. Он открывает, что секрет нашего существования в дарении любви, и потому всякая жизнь, жительствующая на земле, может или призвана стать откровением такого дара.

ПЕРЕКЛИЧКА ЛОГОСОВ

Семен Франк писал: «Заранее очевидно, что Бог может открываться человеческой душе, но не может, скажем, животному или камню; ибо уже само восприятие откровения есть некая активность, предполагающая соответствующие способности разума и воли». Со всем чувством духовного родства, связующим меня с автором этих слов, я вынужден возразить сему постулату (имеющему, впрочем, за собой долгую историю). Камни и звери давно уже вопиют о том, что нам пора покончить с этой неуемной гордостью ослепленной собою души, принимающей себя за единственную восприемницу Откровения. При творении Бог говорил со всеми вещами, и каждая из них по-своему услышала Его. Все, что создано, призвано быть воплощением Его мысли. Подлинное познание – ответ первоначальному призванию, диалог между сообщниками, встреча под Мамврийским дубом, перекличка логосов, вложенных во все сущее.

Конечно, у каждой из тварей разные возможности и способы донести свой ответ. Но кто нам внушил, что нам известны все на свете языки, которыми наделены твари? Разве мы способны уловить все голоса в природе, которыми наши дальние, «безъязыкие» братья и сестры по Шестодневу беседуют с Отцом? Если мозговая деятельность необходима человеку как привилегированному собеседнику для утверждения своего первенства перед животным или кустом, то и последние откликаются Откровению строением своих тел, «программой» развития, образом существования, ибо все это выражает их контакт с любящей мыслью, вызвавшей их из небытия, и многим еще, чего мы не знаем. Всякое познание есть обмен приношений или открытие неведомой истины, пребывающей в нас до всякого открытия. Мы познаём, по сути, то, к чему Бог подзывает нас сигналами Своих тварей, «деятельность» которых в том и заключается, чтобы принести свою весть Тому, Кто сотворил их Своей премудростью.

ВСТРЕЧА С СОБОЙ

Филипп, который был из Вифсаиды, одного города с Андреем и Петром, приводит ко Христу Нафанаила, знающего заранее, что из Назарета ничего доброго прийти не может. Но Христос говорит ему слова, которые словно пронизывают каким-то другим неожиданным знанием. Прежде чем позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницей, Я видел тебя (Ин. 1:48). И Нафанаил не только что-то вспоминает, но прежде всего узнаёт себя под взглядом Бога Живого в ему лишь и Богу ведомом прошлом под смоковницей. Так происходит событие, что-то отверзающее в человеке; узнавая Господа, человек заново узнает и самого себя. И таким образом тайны сердца его обнаруживаются, – говорит апостол Павел, – и он падет ниц, поклонится Богу и скажет: истинно с вами Бог (1 Кор. 14:25).

НОЧНАЯ СХВАТКА

С первых же слов Библия обращается к нам на языке событий, которые, укореняясь в нас, сливаются с нашим существованием. Рассказ о ночной борьбе Иакова с Кем-то по-своему завораживает (Быт. 32): перед этой сценой мы не чувствуем себя сторонними наблюдателями; ее действие разворачивается где-то рядом, если не в нас самих. Мы слышим смутный гул схватки, сплетение тел, глухую борьбу под трепещущими деревьями, и ее напряжение как будто передается нам… Что в конце концов происходило там, тысячелетия назад, у потока Иавока? Почему Господь вдруг отказался от Своей силы, явив Себя в Вефиле (видение лестницы, уходящей к небу, – Быт. 28), так странно и неожиданно «воплотился» до Воплощения, сошед на землю в роли ночного агрессора? Что за истину захотел Он открыть из мрака? Какое откровение решил передать человеку в этой изматывающей борьбе в полусне?

ДУХОВНЫЙ «ВВЕРХ»

Сон (мне думается, что эта борьба происходила тогда, когда Иаков не вполне владел своим разумом, был, как говорят, «вне себя», но не от какой-либо страсти, а от ошеломляющей близости Божией) обезоруживает нас, обнажает внутренность, по выражению псалмопевца, высвобождая те силы, которые она хранит в себе без нашего ведома.

О каких силах идет речь? Коль скоро мы имеем в виду брожение неведомых энергий в человеке, мы чаще всего вспоминаем о его подсознании с шевелящимся наследием неукрощенного «низа», ставшего законным имением психоанализа. Однако и духовный «верх» нашего я, также живущий по своим, не ведомым нам законам, не в меньшей мере ускользает от контроля разума.

Все знают, что ночь открывает наше сердце для нападений вражеских. Но вместе с тем делает его и более гостеприимным, восприимчивым к присутствию Друга, Который может и не открыться. Сон обнажает борьбу, о которой мы не ведаем, не помним, не желаем знать днем.

БОГОБОРЧЕСТВО КАК БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня, – говорит Иаков. В этой борьбе ни одна из сторон не хочет одержать победу. Бог повреждает состав бедра человека – не для того ли, чтобы он не сумел далеко убежать от Него? – но Иаков вовсе и не собирается убегать, он не хочет отпускать Бога без Его благословения. Ты боролся с Богом, – говорит ему Господь, но разве его борьба велась не ради того, чтобы быть с Богом, получить от Него частицу Его благой силы, которая могла бы наполнить собой нашу немощь (ср. 1 Кор. 12:9)? Богоборчество есть форма нашей тоски или ревности по Богу, причиняющему нам боль, которая становится благодатным даром.

ИСТОЧНИК И РУЧЕЙ

Бога не видел никто…, но Христос пришел и для того, чтобы явить нам, что Бога можно увидеть в основе человека. Там, где берет начало собственно человеческое, то, что согласно Библии, отцам Церкви, давней традиции, Паскалю и многим другим, называют сердцем. «Сердце наше есть как бы некоторый источник, а произносимое слово – ручей, текущий из этого источника» (св. Василий Великий). Но сам источник откуда берет начало? Разве не от Слова, Которым все начало быть? Вглядевшись в ручей, разве не разглядим мы на дне, за мутной поверхностью, Того, Кем мы живем и движемся и существуем (Деян. 17:28)?

Гора «Я»

«…Разоблаченная с утра, сияет Белая гора, как откровенье неземное»

(Ф. И. Тютчев)

ВЫЗОВ СКАЛЫ

Имейте веру Божию, – говорит Иисус. И затем обращается к нам: ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет (Мк. 11:23).

Но с нами не бывает такого. Гора стоит и не думает двигаться. Она наваливается на землю победно и грузно, как очевидное доказательство бессилия наших верований. Слова могут умолять, приказывать, суетиться, срываться в крик, темная же масса камня, жесткая и глухая, ничуть не усомнится в своем праве выситься на облюбованном ею месте. И море разбивается волнами у подножья ее. Среди стольких загадок, оставленных человеку, слышащему Слово Божие или хотя бы старающемуся расслышать, есть и этот холодный темный секрет-вызов скалы, которая и вершка не готова уступить занимаемой ею территории. Перед таким триумфом тоскливой неподвижности мы со скрываемым ли ропотом или явным недоумением спрашиваем себя: может, и вправду вера наша меньше зерна горчичного? И голос ее так слаб, что не то что горе – комару не услышать? И по совести должны признать: да, так оно и есть. Или Господь просто решил посмеяться над нами? Преподать урок смирения на века? И все же, даже и потерпев кораблекрушение в вере, мы пытаемся выплыть, ухватившись за первые попавшиеся под руку вопросы. Не идет ли здесь речь скорее о каком-то иносказании, проливающем свет на неведомую связь, соединяющую то, что пребывает в нас, и все то, что вовне? Разве не Он воздвиг эту гору Словом Своим? И не тем же Словом пробудил и веру? И не обратил ли и ту и другую вершинами к небу?

ЛЕТНЕЕ ЗВУЧАНИЕ МИРА

«Посреди зимы я наконец постиг, что во мне жило непобедимое лето» (А. Камю). Это лето, которое мы носим в себе, о котором не догадываемся посреди зимы нашей жизни – не уголок языческой религии, но отсвет тварности вещей. Господь сотворил человека до времени, значит по-нашему летом, которое мы всегда в себе ищем. Все человеческое искусство, по сути, в этом и состоит – не в ребяческом «самовыражении» некой персоны, но в обретении точного взгляда, настраивании нашего слуха на летнее звучание мира. Здесь оно сродни мастерству взгляда, также наделенного даром видеть то, что открывается, собирать в себе радостное средоточие увиденного.

«…Разоблаченная с утра, сияет Белая гора, как откровенье неземное» (Тютчев). «Разоблаченная» – кем? Кто и какие совлек с нее тяжелые одежды? И что невидимое, недосказанное живет под ними? В хоре великого разнообразия тварей горы разговаривают с нами языком по-своему твердым и ярким, но и отчасти двойственным; одна весть, которую они несут, передается цветами неба над ними, темного, прозрачного или сияющего; иная – непроницаемой плотностью их тел. Кто привык смотреть на вершины под снегом, легко постигает азбуку языка, на котором они разговаривают с людьми. Белизна под лучами иногда читается как письмо, которое только что было написано. А горные вершины, заросшие зеленью, под солнцем покрываются «жаркой охрою», словно на них осталось что-то от цвета неопалимой купины. Ослепительный холод, как и красноватый жар, несут на себе отблеск первоначального замысла, он передает нам свет, соприкасаясь с горами.

ТЯЖЕСТЬ И БЛАГОДАТЬ

И все же горы с их жаркими или ледяными речами утаивают больше, чем говорят. Именно в них острее всего ощущается то смешение тяжести и благодати, которое присуще всем существам на земле. Эта громада непонятной, сдавленной в себе самой материи, извергнутая из недр земли, вызывает какое-то смутное отталкивание. То жесткое, немое «внутри», которое заключено в камне, когда мы на миг проникаем в него мыслью, непроизвольно заставляет вздрогнуть от отвращения. «Тошнота охватила меня» («La nausйe m’a saisi»), – вырывается у Жана-Поля Сартра, разглядывающего булыжник. (Впрочем, может быть, это «естественная» реакция каменности нашего сердца, которое стыдится и не хочет пустить на свой порог убогого «десятиюродного братца»?) Потому что тошнота есть спонтанная форма наших отношений с мертвой природой, с самой смертью, как будто спрятанной, замершей, заледеневшей в камне. О древнем ужасе, который гнездится в человеке, знал и Иисус. Но, вспомнив о горе, не хотел ли Он сказать, что «песнь» света, разоблачающего ее на рассвете и днем играющего на ней, должна быть сильнее, убедительней для нас, чем утробная реакция отторжения? Что достаточно понять язык или «душу» горы, чтобы войти в ту светлую тварную сущность, которую доверил ей Господь, и она откликнется и станет повиноваться нам? И тогда немощное наше слово обретет ту же власть, что и Его, так, что, повинуясь нашей воле, как голосу Божию, по словам Псалма, горы будут прыгать, веселясь, как овны, и холмы, как агнцы (Пс. 113:4).

ОТПУСТИТЬ ВЕРУ НА ВОЛЮ

Значит, именно такой, власть имеющей веры Ты ждешь от нас, Господь? Той веры-ведения, которая получает доступ к Слову, подающему голос во всякой твари, в том числе и в нас самих? Веры, земной и небесной, которая вместе со всей землей исповедует себя вершинами гор, муравьями, деревьями, звездами? Но самое изначальное ее исповедание – человек, душа, мысль, тело. Иметь веру – не значит владеть ею как собственностью, но, скорее, однажды выпустить ее, как птицу из клетки, и позволить ей летать, где пожелает. Освободить ее вместе с тем необъятным, изначальным, утробным знанием творения, которое заложено в человеке.

ГРАМОТА ОБЩЕНИЯ

В таком знании Господь когда-то испытывал Иова: Где ты был, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь (Иов 38:4). Вера, приоткрываемая здесь Собеседником Иова, должна владеть Его языком, на котором небо изъясняется с землей. Она причастна той беседе, в которой день дню передает речь, и ночь ночи открывает знание (Пс. 18:3). Она дает приказания утру и указывает заре место ее (Иов 38:12). Ей известно время, когда рождаются дикие козы на скалах (Иов 39:1), она приклоняет ухо к ритмам земли, владеет силой, воздвигнувшей и держащей горы. Такая вера овладевает грамотой общения, которую Господь вписал во все Им созданное: повсюду она хочет быть рядом, вместе с творящей мыслью Его, которая «изводит» человека из рук Божиих.

Не Ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня?

(Иов 10:10)

FIAT

«Кто услышал молчание Божие» (св. Игнатий Антиохийский), может воспринять и отдаленное его эхо в нас. Он способен постигнуть творение как поток веселящейся премудрости (см. Прит. 8:30–31), которая проливается в мир и придает ему те формы, очертания, тела и звуки, которые мы знаем. Слово, исходя из глубины безмолвия, способно облекаться в вещество любого творящего языка, – не для того, конечно, чтобы воплотиться в нем (событие, совершившееся однажды и навсегда, не годится ни для каких аналогий), но для того, чтобы отбросить свет на всякую сотворенную плоть. Весь человек вытекает из того радостного ёat (да будет, лат.) Творца, которое вдохнуло в него существование. Но в отличие от других тварей он, как не устанем повторять, обладает полной свободой не подчиняться умной воле, которая призвала его к жизни, и избрать собственную «судьбу». Чаще всего он так и делает. Едва сформировавшись, став независимым от составляющих его веществ, «человеческое молоко» густеет, сворачивается, костенеет. Всякий атом нашего существа наливается тяжестью. Всякое желание теряет невинность. Всякий взгляд противополагает нас другим.

«Я» КАК СОБСТВЕННОСТЬ

Речь не идет лишь об импульсах или «приключениях тела», ненасытно желающего себя ублажать, но о более неуловимой материи всего человеческого я, которая становится массивной каменной собственностью, таскаемой нами на плечах. Мысли, решения, сами грехи наши, проистекающие, казалось, от животной, изначально безгрешной природы, в невесомом нашем я тяжелеют, как булыжники. Они отвердевают в непробиваемой гранитной породе, слагающейся из мелких частиц нашей жизни, отделившихся от ее истока, застывших, достигших невероятной тяжести и плотности. Крупицы закручиваются ветром и спонтанно, незаметно вырастают в холмы-общества, составленные из закрытых «эго», из вздымающихся к небу гордынь, из Тибета честолюбий, Гималаев самодостаточности. В конце концов со всеми охлажденными головными идеями и горячими переживаниями души они переплавляются в какую-нибудь из идеологий. Из многих «я-камешков» воздвигается курган анонимной коллективности, «навеянных снов золотых», оказавшихся лавиной, стихийным бедствием для целых материков. Идеология есть то «незанятое, выметенное и убранное» пространство, населенное абстракциями или снами, которыми исподволь хороводят семь злейших духов (Мф. 12:45).

ЭДИП-ДВОЙНИК

Человек останавливается в тупике перед своим я, как Эдип перед каменным истуканом. Он задает сему изваянию вечные, взволнованные вопросы: откуда я пришел? куда иду? на что могу надеяться? – и Сфинкс, подмигивая, улыбается в ответ неподвижным каменным ртом. И вопрошающий в конце концов догадывается: сей идол угрюмости, который кажется ему непроницаемым, есть, по сути, его двойник. Он уже встречал его: на всех экранах, в карьере, в спорте, в политике, компьютере, в череде «романов», наедине со стаканом виски… Мир напоминает череду зеркал, отражающих человеческие я, откуда никто не может вырваться.

Ныне глобализация заставляет зеркалами весь космос. Куда ни пойдешь, найдешь лишь себя, трудного, вездесущего, но на свободу не выйдешь. Две воли снедают гомо сапиенса и спорят между собой: желание загнать все творение за ограду собственного «мира-субъекта» и ностальгия о невозможной свободе от сего концлагеря. И все же человек есть то божественное животное, в котором после его падения живут две души: одна из нависшего, спрессованного из зерен камня, другая из волн, разбивающихся о камень, и не могут они помириться. Каменная тяжесть, давящая на него изнутри, вызывает отвращение и тоску. Застывшая улыбка двойника-Сфинкса над нами и тошнота внутри нас лежат в основе психоанализа.

ПСИХОАНАЛИЗ

Классический психоанализ, ведущий начало от карты сновидений, составленной венским доктором, возник как метод проведения раскопок в горе, выросшей из желаний, окаменевших в бессознательном нашей индивидуальности. С помощью этого метода, которому не откажешь в проницательности, под горой было обнаружено множество тайных проходов, берлог и всяческих дурнопахнущих дыр и укрытий. Там прорыта целая система туннелей, ибо гора, как давно выяснилось, не состоит из одной непробиваемой породы. Психоанализ, если брать духовную его суть, смело отправился на поиски подлинного, незакамуфлированного я, местонахождением которого, предполагалось, и были лежащие под горой подземелья.

Он проникает в ту классическую платоновскую пещеру (из 7-й книги «Государства»), на стенах которой мы, закованные пленники, с жадностью разглядываем отражения подлинных вещей. Ну а настоящие же вещи суть, как известно, голые, разоблаченные желания. Вера психоанализа – в том, что ничем не прикрытая, себя самой стыдящаяся и болотная наша глубина прячется именно здесь, под горой «заповеди седьмой» (Цветаева), и наше я приковано к своим подспудным иллюзиям, а его попытки выбраться из-под горы суть лишь фантазии, рожденные пленом.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Сойдем на минуту в эти пещеры в поиске, как полагают, настоящей нашей идентичности, лишенной культурной маски. Это хранилище сжатой, упрятанной, подавленной мысли называют «бессознательным». Однако все зависит от того, с чего мы начнем бессознательное отсчитывать. При самом беглом взгляде можно различить по крайней мере три уровня psyche, ускользающих от контроля отчетливого, картезианского разума. Первый уровень – как неясная фотография прошлого, всегда неуловимого, наполненная только что пережитыми событиями, уже слегка отодвинутыми попечениями текущего дня. Вещи, слова, лица, имена, происшествия уже как бы и позабылись, но они могут явиться из временного своего убежища, как только мы позовем их, если мы скажем, что они важны и сегодня и что мы в них по-прежнему нуждаемся.

Это бессознательное вчерашнего дня, некая тень, бегущая от дыма нынешнего мышления. Другой уровень есть область, где прячутся страсти, вытесненные желания, незажившие, еще кровоточащие раны от всяких «ударов судьбы». Здесь, наверное, и пребывает то разведанное, размеренное психоанализом подполье, напоминающее скорее трюм корабля в штормовом море, где заперт нижний состав, который без просыпу пьян и бунтует, однако его крепко держит в страхе твердая рука офицеров в выглаженных мундирах с верхней палубы, представляющих, так сказать, цивилизованное наше «сверх-Я». Оно старается не выпускать нижнее я из трюма, которое если и появляется на публике, то лишь в качестве подсудимого перед лицом «общечеловеческих ценностей», перед трибуналом попранной нравственности. Перед нами разверзшийся подпол, созерцаемый как последняя истина настоящей нашей природы. В этом видении есть всегда «свернутое», интуитивное сознание греха.

ЭГО

О каком же грехе идет здесь речь? О грехе обладать своим «эго», любить его и лелеять больше всего на свете, уходить в него, запирая двери. Все глубинные психологии советуют эти двери взломать, идти дальше, копать глубже, делать раскопки в психологических слоях еще неизведанных, обещая там чудеса. Однако разрытая, сверху донизу раскопанная гора остается столь же нерасшифрованной и даже еще более тяжелой. Вросшая в самые основания земли, она ни на миг не сдвинется, никуда не ввергнется, сколько бы ее ни просили. Все ее лабиринты служат лишь для того, чтоб мы, заблудившись, повлекшись за всякими пещерными огоньками, не могли уже никогда выйти на волю. Чем больше мы прорываем подземных переходов, тем более агрессивной становится каменная масса в своей тяжести, враждебной в своей плотности, полной ощущения дурноты, теснящейся внутри нас.

ЧУДО

И вот здесь однажды, бывает, случается чудо. Непредусмотренно и внезапно. В пещеру, полную тяжелых, отравленных испарений, проникает неизвестно откуда взявшийся свет. Именно здесь, в пещере, как говорят нам иконы Рождества, в мир входит Слово и всякий раз заново облекается в каменную плоть нашего эго-сердца. И вся эта каменность проливается как молоко. Это может произойти в одно мгновение, это может длиться всю жизнь. Человек, поднимаясь к истоку своего творения, встречает Бога, Который нисходит к нему. О, если бы Ты расторг небеса и сошел! горы растаяли бы от лица Твоего, – восклицает Исайя (Ис. 64:1), с сердцем, истаевающим от радости. Ибо Бог стал человеческим я – позволим себе парафраз святоотеческой максимы, – для того, чтобы каждое я, отрешившись от эго, могло стать Я Божиим. Потерять себя в Нем. Когда Его Я входит в наш слух и сердце (через Я говорю вам… Нагорной проповеди), небеса расторгаются, горы плавятся в нас. Это Я Божие через все преграды нисходит на призыв веры и устраивает малый очаг света, который греет и сжигает, освещает и растопляет пирамиду камней, ставших в нас горой. Тогда обнажается третий уровень «бессознательного», в котором подлинное наше я – уже не наше, но Христово, светлое, освещенное Солнцем правды.

«ДЕРЖИ УМ ВО АДЕ»

Бог обитает выше неба небес и ниже последних глубин: он глубже нашей совести (действующей или уснувшей), нашего пола, нашего ада. Кто-то сказал, что предпочел бы быть в аду со Христом, чем в раю без Него. Еще один парадокс? Нет, это просто истина знающей место обитания веры. «Держи ум свой во аде…», – было сказано преподобному Силуану. Чтобы идти ко Христу, следует пройти через преисподнюю, как восходят на гору от подошвы к вершине. Мы погружаемся в подземные ходы, пробираемся сквозь стены, которые грозят вечным заточением, выходим наконец к зеленым пастбищам, лесам, листве, сгибающейся под ветрами и выпрямляющейся вновь. Праздник цветов постепенно оскудевает, пейзаж суровеет, и вот уже мы перед снегом, чья чистота завораживает и одновременно пугает.

ПУТИ АНГЕЛОВ

Делая предложение своей будущей жене (аналогия убога, хорошо сознаю это), зрелый уже Толстой, не решаясь ни высказать его, ни запечатлеть полными словами, писал свое признание лишь первыми буквами. И юная Софья Андреевна тотчас прочитывала их, угадывая то, что подразумевалось. И вот так читают по первым буквам послания ангелов. Так удается уловить то, что ты не смеешь ни произнести, ни даже подумать. Но оно вспыхивает внезапно в сердце. Доверяясь ему, мы без раздумий отдаем себя тому, что лишь угадывается. Вера рождается от брака между порывом, ностальгией, «смутного влеченья чего-то жаждущей души» (Пушкин) и буквами неизреченного, оставленными прикосновениями Неба. И после этой близости брак становится нерасторжимым. Ангелы прошли раньше нас, обогнали нашу мысль, даже и ту, что еще не родилась, она «и музыка и слово» (Мандельштам). Та же гора может возвещать славу Божию как своими вершинами, так и недрами и глубинами. Слово Божие пребывает на вершине человека, которую птица не может коснуться крыльями, и в безднах, куда не проникнет ни единый аналитический скальпель. Христос открывает нам доступ к основаниям земли, как и к истокам нас самих, к творению, несомому Его любовью.

Бог смотрящий

«Вся нага и обнаженна пред очима Твоима, ведый яже о мне…»

(Чин Крещения)

УЗНАТЬ СЕБЯ

Бог, допуская человека к общению с Собой, дает ему узнать и себя самого. Перед откровением Того, Кто есть, ты становишься тем, кто есть ты. Кем призван стать. Ты получаешь свою сущность от Сущего, ибо ты еси лишь потому, что Я есмь. Ты возвращаешься – навсегда или на минуту – к утраченному тобой достоинству детей Божиих.

НЕ СКРЫТЬ ЛИЦА

В преисподней души, на дне бессознательного, Христос ищет нас и выходит нам навстречу. Его недостаточно лишь узнать, нужно уметь встретить Его, не отвести глаз, не скрыть лица.

«ТЫ», ОБРАЩЕННОЕ КО МНЕ

Сделаем еще один шаг. Попытаемся войти в область отношений с Богом и отметим то, что стоит «по ту сторону парадокса»: взгляд Божий еще менее навязчив, менее притязателен, чем может быть «взгляд» дерева, ручья или горы, тем более человека, и вместе с тем он охватывает меня до последней клетки тела и души. Он не просто примешивается к потоку других взглядов, но пронизывает и изменяет – разумеется, если я откликаюсь ему и готов участвовать в этом изменении – мое я. Я говорю Ему Ты, но знаю, что Его ты, обращенное ко мне, первичнее, древнее, мощнее. Оно предшествует всему, что есть во мне, тому, что было и не было прожито.

ОДНАЖДЫ ПРОЗРЕВШИЙ

Человек поднимает глаза на Смотрящего и просыпается от Его взгляда. Скрытая в нас и в то же время ворвавшаяся извне энергия касается нашего сознания, и оно прозревает, узнает Того, Кто нас видит. Однажды прозревший не может отделаться от присутствия Другого, Того, чей взгляд настигает, пробуждает, пронизывает.

ЧИСТОЕ ОКО

Чистое око, о котором говорит Иисус, видит икону вещей или невидимое лицо того, что нас окружает. Только под его взглядом мое я может прийти в согласие с образом и подобием Божиим.

СЛОВО-ВЗГЛЯД

Подобно солнцу, восходящему над праведными и неправедными, Слово-взгляд посылается всякому человеку, может дать ростки во всяком опыте. Оно будоражит память, тревожит, увещевает, предостерегает, но иногда молчит так, что мы слышим его молчание. Оно – не наше, но ближе к нам, чем мы сами. Оно произносит то, что мы не можем выговорить, напоминает о том, что мы не в силах вспомнить, находит нас под той смоковницей, о которой мы давно позабыли. «Вся нага и обнаженна пред очима Твоима, ведый яже о мне…», как сказано в чине Крещения. Мы познаём самих себя лишь тогда, когда встречаемся с теми очами, предстаем «обнаженна» перед их светом, даем их взгляду встретиться с нашими глазами. Потому что Его ведение дарует знание нам, Его ви́дение наделяет нас зрением.

ОКО – ХРИСТОС

«Несоделанное мое видесте очи Твои…» (преп. Симеон Новый Богослов, из Последования ко святому Причащению). Видение Божие охватывает всего человека целиком в его прожитой и непрожитой жизни, во всем, что ведомо ему, и во всем, что неведомо, в том, что лежит во прахе прошлого, и в том, что только зарождается в нем и пробивается к будущему. Взгляд Божий внедряется в нас, падает как зерно и зачинает новую жизнь. Во всяком проявлении нашего я затеряна капля ты, зерно света, который не гаснет ни в какой тьме. Этот свет может вспыхнуть в лице любого из наших ближних, людей, зверей или бессловесных тварей, когда мы обращаемся именно к их сотворенности, хранящей след Видящего меня, но также и Видящего другого, ибо нет никого, кто был бы исключен из этого видения. «Всевидящим оком Твоим презираяй на всю тварь», – произносит священник на утрени, зная, что это око – Христос.

ЧУЖОЕ ЗРЕНИЕ

Чужое, иное зрение отпечатывается в нас. По его следу можно найти себя самого. Человек, единственный из тварных существ, способен увидеть свое отражение не только в глазах другого человека, но и в зрачке Божием. И, увидев, узнать себя в нем и прозреть. И с новым зрением находить отблеск его повсюду. Кто бы ты ни был, бунтарь, язычник, агностик, вольный стрелок, скептический коллекционер истин, скучающий турист по религиям, ты не можешь стереть с себя это отражение, которое может быть спрятанным в иные ценности, рассыпаться по многим лицам. Человек наделен свойством отражаться в Другом, составляющем суть его самого. И более того, весь он как бы собирает свою сущность в этом Другом, в этой невидимой точке бесконечно Иного, которая где-то спрятана в нем, но в которой он выявляется всей своей сутью, душой, жизнью. Это есть то бесконечно малое семя, в котором Бог присутствует целиком, откуда исходит свет имени Божия или отблеск Его взгляда.

Он положил око Свое на сердца их, чтобы показать им величие дел Своих (Сир. 17:7).

БЛАГОДАРЕНИЕ

Благодарение, удивление, плач. Но благодарения больше, ибо свет светит и во тьме. И в этом свете, изливающемся во тьму, и нынешний день, которым живут, и ночь, которая ждет живущих, предстает как образ огня, который бьется или тлеет в каждом.

ПРОСИТЕЛЬ ЛЮБВИ

Любовь Божия приходит на землю, «зрак раба прияв, в подобии человечестем быв» (молитва великого освящения воды, читаемая при Крещении и Богоявлении), ее судьба на земле открывает человека в человеке. Любовь Бога – и в вольной смерти Иисуса на кресте, и в космическом самоуничижении Слова Его во всем творении. В каждой из тварей под «зраком раба» заложена любовь, которая кличет нас. «Бог приходит и заявляет о Своей любви, – говорит Николай Кавасила. – Будучи отвергнут, Он ожидает у дверей» (цит. по: Paul Evdokimov. L’amour fou de Dieu (Безумная любовь Божия)). Он не ищет Своего, отказывается от «божественного», от всесильных прерогатив, скрываясь за дверью видимого. Он всегда поблизости, но чаще всего укрыт, анонимен. И вот именно из этого укрытия следует помочь Ему выйти. Любовь Божия становится новой вестью, новой плотью всякий раз, когда человек одалживает ей свое зрение, руки, лицо. «Обездоленный, нищий (проситель) любви, стоящий у порога его сердца».

ПОЗНАНИЕ БОГА

Если не станете как дети… Обращение в детство по заповеди Христа есть погружение в теплоту Божией любви… Только любовью можно узнавать Бога невидимого и неведомого во всем видимом и ведомом. Узнавать – не только угадывать в ощущениях или озарениях, но находить Его во всем, что мы познаем и в чем узнаем себя. Никто не мог бы любить Бога, если бы не узнавал в Нем какую-то знакомую, родную ему частицу.

ИСТОК ДОБРА

Вопрос о зле уводит в какую-то напряженную немоту, взывающую к Богу и вместе с тем вызывающую Его на суд. Приблизиться к ней можно, только сняв обувь свою (Исх. 3:5), оставив в стороне расхожие слова, готовые решения. Часто к истоку добра нужно добираться через завалы зла, не разгадывая его загадку, но на первых порах просто отсекая его от себя, снимая напластования, нанесенные всеми нашими страстными, горькими вопрошаниями и вызовами. Такова мудрость, которую нам не постигнуть: войти в подлинное свое я «с Богом внутри» можно, лишь победив наше я эмпирическое с его «тяжбой о Боге», умалив себя до первоначальной, еще не скопившей грешных богатств, не спрятавшейся в себя души, до младенческого Адамова духа. Там, под плотными ризами, сплетенными немолчной работой psyche, отыскать в себе того человека, на кого еще до его создания Он положил око Свое (Сир. 17:7), кого наделил жаром Своего бытия.

СМЫСЛ ЛИТУРГИИ

Смысл литургии как события Христа, которое происходит с нами, – это событие нашего усыновления в Сыне. В Нем мы вновь находим слова для молитвы Отцу, обретаем себя в бытии и чуде Его любви. Причастие есть исповедание нашего сыновства, принятие себя в Сыне.

ПРИСУТСТВИЕ

И все же из суммы всех этих превращений, из множества деяний, опытов, чувств, воспоминаний, прозрений, заповедных знаков, встреч невозможно ни вывести, ни определить Его присутствия среди нас. Однако присутствие это можно сотворить, ему можно открыться. Ибо Господь при-сутствуя являет Себя, соединяется с нашей душой и плотью (вспомним брачные союзы Бога с Израилем). Будучи невидим, не-вместим, Он в то же время – плод, созревающий на «земле людей» с их горнилами сомнений, уколами озарений, переплетениями страха и надежды, поползновений скрыться от лица Божия и решений встать к Нему лицом к лицу. Здесь Он становится событием, говорящим языком невидимого я.

Событие Бога, со-бытие с Ним, преодолевая наше сопротивление, вовлекает нас в свой поток, который протекает через времена, толпы, дальние, не ведомые нам самим душевные житницы. Вера – струя жизни, текущей из вечности; она изливается в поток нашего времени, вызывая, проявляя в нем Того, Кто вчера и сегодня и вовеки Тот же (Евр. 13:8). Вчера – с ними при Понтийском Пилате, сегодня с нами в нашей вере, как бы ни была она мала, вовеки – в Царстве, где Он ждет каждого в отдельности.

ЭРОС МОЛИТВЫ

Всякая молитва, когда мы участвуем в ней, есть акт творчества, но вместе с тем и послушания («дерзновения и покорности», как сказал бы Шестов), проистекающий как из человеческого усилия, так и из сознательного подчинения интенции молитвы, данной нам вместе с дыханием. Подобно эросу, о рождении которого рассказывается в «Пире» Платона, молитва остается дочерью бедности и богатства. В ней подает голос наша эротическая природа, т. е. желание единства с Другим, более глубоким, чем мы сами, более сущностным, чем мы сами, более близким нам, чем мы сами. И жар Его присутствия обнимает нас.

ПРИЗВАНИЕ К МАЛОСТИ

Первое условие обращения к Нему – наше я должно стать предельно малым. Столь малым, чтобы оно могло дать Ему простор. Все, что мы до сих пор в себе носили и с чем носились (даже если это «поиски Бога», сама религиозность наша), должно отступить перед этим «Ты», потерять душу свою, согласно Евангелию. Открытость Богу начинается с принятия суда Его; тот, кто хочет играть здесь роль равного партнера или достойного собеседника, просто тешит самого себя. Первичное отношение к Богу, ситуация, в которой человек поистине находит себя как человека, – самоумаление. Жертва есть богопознание. Но за «духом сокрушенным», за «темными ликами» живет порой такое молитвенное «веселие», такое напряжение жизненных сил, глубинных или горних, в человеке, что прозябанием видится с этой высоты та обычная игра плоти и крови, та толкотня мыслей, за коими вечно торопятся и наша жизнь, и душа.

ОТСЕЧЕНИЕ МИРА (в пещере преподобного Иова)

Внутри пещеры нельзя было ни лечь, ни выпрямиться… Преподобный, живший в 17-м веке, проводил в этой пещере по нескольку дней, молясь перед образом. Помню, как первый раз инстинктивно вдруг отпрянуло все мое существо, не желавшее даже на минуту проваливаться в эту почти гробовую, душную, сырую тьму, и затем всякий раз втаскивал туда себя усилием воли. Но там, в пещере, даже после недолгой сосредоточенной молитвы, становилось ясно, что в этом отсечении мира (как и в эпицентре бури или на глубине молчания) может раскрыться то, что есть в глубине человека, его «божественная среда». Начинаешь понимать: не ради того лишь, чтобы обрекать себя на бесполезные мучения, избирал Иов это место для молитвенных трудов, но ради того, чтобы приблизиться к тем пределам, где кончается течение обычной человеческой жизни и ощущается близость реки, текущей из Рая… Но сколько часов, дней, лет надо провести в такой пещере, чтобы хотя бы издали услышать говор той реки? Никто тебе этого не скажет. Смысл такой аскезы – выздоровление от самого себя.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ТАЙНЫ

Когда Христос отверз ум Своих учеников для уразумения Писания, Он открыл его как некое хранилище, чтобы пролить свет на то, что таилось в темноте, было там спрятано. Таилось же там пророчество о Живом Христе, Который в тот момент стоял перед апостолами, Его распятии, Его телесном Воскресении, и собственно, именно такое опознание истины сделало их апостолами, «отверзение ума» было действием Святого Духа до Пятидесятницы. Ну а после нее, когда мы уже не знаем Христа по плоти, Дух отверзает ум наш, запечатанный как сейф, запертый как темница, чтобы освободить тайну Христа, тайну, сокрытую от века, которая освещается и облекается в познание и в сердце, оставаясь недоступной, непознаваемой.

БЕГСТВО ОТ СЕРДЦА

Самое распространенное явление в человеческой истории – «бегство от сердца», по аналогии с «бегством от свободы», если вспомнить знаменитую формулу Эриха Фромма. Но побег этот не удается, потому что никакой человек не в силах освободиться от того сокровенного, пребывающего внутри его, где живет Невместимый небом небес, не желающий его оставлять…

ДОБРОТА БОЖИЯ

Бог любит тварь через тварное, скрываясь при этом, уходя в тень, отдавая славу Свою милосердию людей и «естественной» красоте мира, но, стоя за порогом «явленных и неявленных благодеяний, бывших на нас» (Литургия св. Иоанна Златоуста), просит о том, чтобы Его узнали и приняли. Любовь пробирается повсюду, в то же время ускользая от нас, как отблески света, играющего на воде. Взгляните, вот я… Существует ли хоть одно творение Божие, в котором бы любовь не возвещала о себе?

Ибо всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно (1 Тим. 4:4), то есть полно внутренней, нестираемой, скрытой доброты, которая хочет проявиться в видимом, стать иконой Божией, обновиться благодаря усилию человека… Присутствуя повсюду и оставаясь неузнанной, доброта Божия нуждается в том, чтобы человек придал ей телесность, предложил ей себя: душу, волю, мускулы. Подарил ей свое время и засеял ею поле свое. Изваял ее в слове и деле, открыл в помышлении, воспроизвел в красоте…

ЗАВОЕВАНИЕ СЕРДЦА

«Со-пребывание» означает, что Бог не остается прикованным к месту, как некий сторонний наблюдатель. Существуя как Слово, Он не может в нас молчать. Будучи началом движения и самой жизни, Он не останавливается в Своем поиске и завоевании каждого сердца. Об этом поиске – с Его стороны, а вслед за тем и с нашей, человеческой – свидетельствует опыт святых всей Церкви, как на Востоке, так и на Западе. Свет истинный, просвещающий всякого человека (см. Ин. 1:9), не гаснет после нашего рождения, но прячется. И мы на свой лад как-то откликаемся ему даже тогда, когда хотим его затоптать. Искра эта вызывает в нас промельк памяти об обещанном рае, и всякий человек, верующий или нет, хочет, чтобы это обетование исполнилось. Мы идем за ним, иногда вслепую, но иногда следуя тем знакам, которые Бог оставил на нашей дороге. Если путь верен, Он выведет нас к Нему навстречу.

Евхаристия памяти

«Ты удостоил мою память Своего пребывания… сделал ее Твоим жилищем с того дня, как я узнал Тебя»

(Блаженный Августин «Исповедь», книга 10, XXV)

ЧТО БУДИТ ПАМЯТЬ

Есть два внутренних побуждения, стимулирующих работу нашей памяти, как бы два удара молоточком, которые высекают воспоминания, таящиеся под спудом: перенесенная некогда боль (во многих ее разновидностях: стыд, гнев, злость, обида…) и благодарность. Голос благодарности куда более тихий, чем скрежет боли, зато у благодарности больше тем, вариаций, имен. Благодарность, кому бы она ни была, – это зашифрованная весть о Боге, о Котором мы узнаём еще до того, как овладеваем языком или только начинаем учить алфавит веры. Иногда оба эти вида памяти – та, которая отзывается болью, и та, которая откликается благодарностью, – соединяются вместе. «Нет ничего страшнее памяти смертной и дивнее памяти Божией, – говорит Добротолюбие, – та вселяет спасительную печаль, а эта исполняет духовным веселием. Ибо пророк Давид поет:

Помянух Бога и возвеселихся (Пс. 76:4), а Премудрый учит: поминай последняя твоя и во веки не согрешишь (Сир. 7:39)» (Илия пресвитер, Добр. III, 432).

ЗЛО И БЕСПАМЯТСТВО

Иногда, чтобы убедиться в благословении дара памяти, нужно прибегнуть к доказательству от противного: не от беспамятства ли совершается в мире бо́льшая часть зла? Когда приходит враг человека, он похищает Слово, некогда посеянное в нас (Mк. 4:15), воруя прежде всего память или наводя на нее столбняк. Иной раз он грабит в открытую, среди бела дня, даже и не прячась. Всякий полагает, что может держать в жесткой узде если не поступки, то, по крайней мере, содержимое своего сознания. Ибо нам в слепоте нашей кажется, что все, мыслимое нами, – целиком наше, неотделимо от подручного нам я, которым мы можем распоряжаться по своему усмотрению. Но случается так, что кто-то вдруг словно отрубает это усмотрение от всего, что им движет и его держит, не только от системы «нравственного оповещения», но иной раз и от здравого смысла, даже инстинктивного чувства опасности. Вошел же сатана в Иуду… (Лк. 22:3), вошел, не представившись, надев личину житейской хитрости или еще чего, и вот, не зная, как и почему, Иуда отдал в его распоряжение глаза свои, и расчеты, и пути шагов. Не с одним Иудой могло такое случиться, и тогда, с одной стороны, сатана вершит свое дело, а с другой – отданный ему в наем человек поодаль за ним наблюдает, но помешать сатане не в силах, да и не хочет, ибо в то мгновение отдан ему.

Впрочем, это мгновение, бывает, длится чуть ли не всю жизнь.

ПАРАЛИЧ ПАМЯТИ

Большинство преступлений совершается в забвении о том, что клетка со львом рыкающим никогда не закрыта. Случилось мне однажды читать признания одного цивилизованного убийцы, и не кого-либо, а прокурора по профессии, способного к детальному анализу своих актов. В момент убийства, как он признаётся, память его была полностью парализована. Прошлое (положение в обществе), как и неотвратимое будущее (наказание и бесчестье), не говоря уже о том, что оставалось от соображений моральных, почему-то перестало вовсе существовать. Он действовал в жестких рамках логики заранее выработанного плана, на трезвую голову, но повинуясь при этом заранее сложившейся необходимости, как будто продиктованной извне. Все время убийства, казалось, свелось к этому длящемуся мгновению абсолютно рационального безумия, которое почти тотчас оставило его, едва лишь дело было сделано и «задание» выполнено. Сколько же людей, что называется, «оступившихся», могли бы признаться: да, именно так и было! Внезапное ослепление, словно выпавшее из времени, и тотчас оторопь: как я мог? Да был ли то действительно я? Не идет ли речь о состоянии наваждения, снимаемом на пленку памяти, наблюдающей за собой со стороны, но не способной оказать ни малейшего сопротивления некой чуждой силе, управляющей нашими идеями и руками?

ТРЕЗВЕНИЕ

Вся аскетическая литература настаивает на необходимости владения собой, на достоинстве «трезвения», которое следует «стяжать». Но что же такое «трезвение»? Мы владеем по-настоящему своей личностью, когда соотносим себя с внутренним образом, сложившимся в нас, с иконой, с первообразом, о котором обычно не вспоминаем, но интуитивно осведомлены. Мы становимся собой, когда, трезвея от угара страстей, начинаем оценивать себя с высоты призвания, которое кто-то вложил в нас. Ибо человек отрезвленный несет в себе не только здешнее, но давнее, вышедшее из Света истинного, христоносное я. Творя воспоминание о Христе, мы способны вспомнить в Нем и себя. Молитвенная память, о чем говорит опыт святых, «взрывает ключи» подлинного, когда-то втайне созданного человека, сотворенного по образу и подобию, падшего в Адаме, восстановленного в Иисусе. Память изводит его из тени житейских воспоминаний, одни очищая, от других очищаясь.

ЕВХАРИСТИЯ КАК ПЕРВОЗДАННОСТЬ ТВОРЕНИЯ

Евхаристия позволяет увидеть первозданность творения, скрытую в вещах или стоящую за ними. Ибо если элементы этого мира, крошечные фрагменты творения становятся Телом Господа, когда мы просим Его об этом, то, значит – безумная догадка! – из всего, что Им создано, человек может построить для Него жилище, всякую вещь сделать местом Его пребывания. Об этом говорят, не сговариваясь, отец Александр Шмеман и митрополит Иоанн Зизиулас.

ПОД ВИДОМ ВОСПОМИНАНИЙ

Тайная Вечеря, до того как она совершается на алтаре, остается «сложенной» в памяти общины (скорее даже пра-общины, которая ей предшествовала). Община соучаствует в таинстве, со-бытийствует в нем. Мы причащаемся Телу и Крови под видом хлеба и вина, но и под видом «воспоминаний» о Христе, живущем в той памяти, которую нам дали даром Писание и Предание. Воспоминания молятся, и молитвы вспоминают; Пасха в иерусалимском доме совершается здесь и сейчас. Хлеб и вино, освященные тогда, сохраняются в Предании Церкви подобно преждеосвященным дарам. Не только анафора, но и вся Литургия есть свиток воспоминаний, пресуществленных в молитву.

Значит и воспоминания, мысли – они тоже могут быть как хлеб и вино?

ХЛЕБ С НЕБЕС

Умножение хлебов несет в себе пророческое ви́дение хлеба, сшедшего с небес, как называет Себя Христос, служит ли оно прообразом Евхаристии? Иисус насыщает пятью хлебцами и двумя рыбками толпу народа. После Своего Воскресения Он будет насыщать Телом Своим одно поколение христиан за другим. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш», говорится в анафоре литургии Иоанна Златоуста. В этом состоит одно из апостольских призваний: совершать таинство умножения хлебов, когда Христа по плоти уже нет рядом с нами, творить в воспоминание Христа в евхаристическом хлебе, который становится Его Телом и Его Церковью, устраняясь при этом самому. Быть словом Иисуса, жестом Иисуса, вестью Иисуса, чудом, творимым Его руками, наконец самим сакраментальным, таинственным Его присутствием, не заслоняя ни на краешек это присутствие собой.

ПРАПАМЯТЬ

Вместе со свободой Бог дал человеку память и поместил ее в сердце, чтобы сделать их Своим жилищем, как и разум, чтобы помочь ему отыскать то и другое. Но – возразят – разве сердце и память не суть вместилище помыслов ветхого человека? Конечно, но здесь проходит граница между человеком ветхим и новым, тем, в кого Бог вселяется со Своим знанием, со Своей памятью. Что это значит? Что вспоминает та пра-память, о которой мы чаще всего не знаем? Платон полагал, что в основе наших знаний лежит врожденное воспоминание, указуя устами и диалектикой Сократа на интуитивное знание квадрата, существующее до всякого понятия о нем («Менон»). Возможно, эта догадка относится к тем архетипам, которые никогда не исчезают из тезауруса философских идей. Мой опыт человека, однажды вспомнившего о Боге, о Котором он до тех пор не знал, хоть и слышал, говорит, что в основе нашей пра-памяти лежит пра-воспоминание о Лице. Когда Давид говорит, что созидаем был втайне в утробе (см. Пс. 138), его воспоминание обращено не к тому зародышу, каким он когда-то был, но к Лицу, которое над ним склонилось. Это Лицо становится началом нашего узнавания других лиц, ибо каждый из нас узнаётся (или не узнаётся) другими, людьми и вещами, но прежде всего узнаётся Богом, Который хочет найти в нас собственный образ.

БЛАГОДАРЕНИЕ ВЕЩЕЙ

Вот и благоразумный разбойник, распятый по правую руку, откуда мог набраться благоразумия? Как мог он вспомнить о Царстве, о котором едва ли слышал? Помяни меня, Господи… Между тем, его подельник, мучась и умирая, был смертельно отравлен забвением… Память Божия есть дар целиком безвозмездный и врожденный, и в то же время его следует выбрать, найти, облечь в вещество мысли, тепло благодарности. Нам следует вернуть то, что мы уже получили. По-гречески апостольское о всем благодарите (ἐν παντὶ εὐχαριστεῖτε) означает творить Евхаристию во всех вещах. Благодарение вещей – это один из тех языков, на которых Творец говорит нам о Себе. Из блаженства слышащих Слово, из благодарения рождается и настоящее наше я. Оно творится как воспоминание о Христе в людях и ангелах, тварях и всяком дыхании, в живых и усопших… Бог не сотворил для нас смерти.

«МЕЧУЩАЯСЯ НЕОБХОДИМОСТЬ»

Тогда познаю, подобно как я познан, – говорит апостол (1 Кор. 13:12), познаю себя в вещах, познаю в своих грехах, познаю в людях, вижу – пусть и сквозь тусклое стекло – себя перед Богом. Это познание рождается в памяти, а память не есть существо, живущее само по себе, память мы для себя выбираем. Вспоминая, всякий раз мы находим то прошлое, которое хотим или боимся найти. Когда выбираем Бога, то открываем себя Его познанию. Когда выбираем радость, то она приходит к нам отовсюду. Когда выбираем зло, память навязывает его как нечто неотвратимое. Когда выбираем противостояние, то населяем мир врагами. Когда говорят, что абсолютная власть развращает абсолютно, ни к чему это не относится в большей мере, чем к памяти. Она развращает ничем не стесненной свободой выбирать самого себя. Ошалев от нее, память готова и метаться весь век между дебрями прошлого и миражами будущего. Она есть своего рода «мечущаяся необходимость», живущая в нас (выражение Я. Э. Голосовкера).

ПРИНОШЕНИЕ СВОБОДЫ

Всякое воспоминание о Христе, когда мы творим его, должно начинаться с приношения Ему той самой мечущейся свободы-необходимости. Речь не идет об отречении от трона для последующего удаления в упоительную ссылку у моря, но о постоянном усилии памяти, охватывающем все наше существо. Изменить память означает преобразить свою свободу, за-магнетизированную прошлым, освободиться от него как от ненужной собственности, ибо из прошлого, угнездившегося в сердце, исходят злые помыслы (Мф. 15:19). Свобода человека состоит в «обращении» прошлого в настоящее, которое предстает как дар. Как Царство, которое вот сейчас приблизилось. Можно назвать это изменение «евхаристией памяти».

АДАМОВО «Я»

Существует школа молитвы, которая учит «обнажению» нашего существа, умению заглянуть в подлинное свое я. Оно открывается, согласно восточной традиции, с обретения смертной покаянной памяти. Но та память, которая как цепью приковывает нас к неизбежности смерти, в то же время освобождает от нее. «Память в видении аскезы, в глубинном зове веры… открывает, что Некто, победно сошедший в ад и сходящий в него, навсегда становится преградой между ничто и нами» (Оливье Клеман). Преодолевая плотную породу «беззакония», явного, как и скрытого, образующего преграду между Богом и нами, память освобождает или очищает себя для Него. Подлинное наше я открывается в таком воспоминании, не скользящем как тень от дыма, но деятельно творимом, исповедуемом, прелагаемом в образ, данный нам от начала. И тогда Христос изображается в нашем существовании. Он выходит из мглы, таящейся в человеке, со словами: Ныне же будешь со Мною в раю. Это то самое Адамово наше я выходит из ада, ухватившись за корни, сокрытые со Христом в Боге (Кол. 3:3) и прорастающие в нас.

Ибо Господь знает всякое ве́дение и прозирает в знамения века (Сир. 42:18).

Что значит «верую»?

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом

(Евр. 11:1).

ВЕРА-ЗРЕНИЕ

Что же такое вера? Пишу о ней, но ответить на прямой вопрос не могу. Попробую сформулировать: вера есть пре-дание себя такой реальности, которая приходит и вселяется в человеке как неоспоримая очевидность. С тех пор, как я стал называть себя верующим, меня не царапали ни грехи священнослужителей, ни предательства Церковью своей святости. И не возникало желание опровергать все хитроумные доказательства небытия Божия. Даже доказательства от отчаяния, от всеприсутствия и всесилия зла. Вера есть зрение, которое открывается. Оно видит прежде всего нас самих, но в нашем видении себя есть Его глаза. Мы знаем, что они смотрят и видят то, что до сей поры мы не видели и не ведали. Конечно, у каждого из нас есть немало внутренних глаз, но одолевает то зрение, которое мощнее. Наши глаза едва ли могли бы прозреть, если бы Кто-то не помазал их брением, не сообщил остроту. Мы так бы и не увидели ничего за тусклым стеклом, если бы там что-то не вспыхивало, не освещало мир и нас самих.

ВЫБОР

Вера несет в себе волю выбора и в то же время несома ею, ибо выбор по большей части доразумен, он совершается раньше, чем мы находим свою картину мира или обращаем взгляд на своего ближнего. Он содержит в себе «программы» несовершённых поступков, интонацию непроизнесенных слов, интенции рациональных конструкций до их становления. Я – не полноправный родитель, не зачинатель собственных мыслей, но лишь хозяин дома, который принимает их как гостей. Даже научные открытия являются на свет в недрах интуитивного решения, которое выносится в нас как бы «до нас». Из глубины того неисследимого омута существования, предваряющего сознание, подымается и вера. Пусть пока она знает лишь «Бога в душе». Но чтобы узнать Его в том, что эта душа видит вокруг себя, ей надо для Него прозреть. И с этим своим затаенным знанием-прозрением она задает работу всем органам чувств.

«БОГ В ДУШЕ»

Мы, кажется, так и не поняли до конца, что случается с нашим соборным «верую», когда, резко или постепенно, отнимается у него весь привычный, едиными устами поющий, многими свечами мерцающий строй, сложившийся вокруг. Почему в Церкви остается в лучшем случае пятая часть когда-то пришедших и ревностных былых прихожан? Куда разбегаются дети ее, остающиеся с «Богом в душе»? «В душе» у них Он бывает едва слышен, чаще всего анонимен, безлик, безъязык. Там Он изъясняется с нами шестым чувством, ноющей болью вины, зовом, интуитивной подсказкой, вдруг вспыхивающей и тотчас гаснущей радостью, бьющейся о веру, как птица или муха об стекло. И почему язык Его лучше слышат не слишком умудренные, много пожившие, битые жизнью женщины, ведомые в Церковь тропою мироносиц, а мужчины (в массе), кипящие идеями, начиненные делами, проектами, фантазиями, спешат обычно совсем иною тропой? Да, конечно, кристаллик, горошинка Света – в каждом. И та горошинка порой не дает нам завернуться в самих себя и уснуть. Но как все же соединить ее с этим твердым «верую», произносимым сердцем и разумением? И когда я произношу это слово, что за ним стоит? Мне думается, говоря «верую», я всегда по-своему выбираю.

РЕШЕНИЕ

Обращение предопределено решением, которое ему предшествует. Решение совершается мгновенно, однократно – но вместе с тем оно должно утверждать себя вновь и вновь. Временной промежуток между одним решением в пользу «Бога в душе» и Богом Живым делается все меньше. Он вырастает из души и становится «Богом вокруг» – в обряде, кредо, таинстве. Пусть не «во всем», но уже узнаваемым во всяком событии, приходящем из жизни. Одиночный выбор однажды станет незаметным, естественным, как ток крови в наших жилах. Если мы вкладываем в него усилие, он становится состоянием, существованием. Воля Христа о нас – чтобы мы пребывали в неозирающейся вокруг верности выбору: радости, молитвы, благодарения. Выбору надлежит стать потребностью и инстинктом.

ЧЕМ ПОЛОН НАШ БОГ

Слово «Бог» для нас наполняется тем, что мы Ему приносим. Он входит в этот поток малых приношений (сознательных, как молитва, или спонтанных, как мгновенный снимок взгляда, остановленного удивлением при встрече с человеком, деревом, рекой, собакой…), и так возникает личная связь, дарение, принесенное Ты, которое выходит нам навстречу, открывая Себя в том, что сотворено.

ОБЛИЧЕНИЕ НЕВИДИМОГО

Если веру сравнить с чем-то физическим, материальным, то «упругость» ее, устойчивость, сопротивляемость – как раз в обличении или облачении невидимого. Чем безотчетней, полней доверие невидимому, тем вернее вера.

ЕСЛИ ВЕРУЮ, РАДУЮСЬ

А если не радуюсь? Не веселюсь, а, напротив, унываю, отчаиваюсь, ненавижу? Значит, ухожу от своей веры, откладываю ее в сторону или на потом, в сущности, предаю. Потому что именно потому прежде всего и верую, что радуюсь «добру», умею находить его повсюду, на небеси и на земли. Правда, на земли его найти бывает безмерно труднее. Добро Божие на земле чаще прячется, оно бывает невидимо за жесткой скорлупой зла: «религиозному чувству» трудно бывает через нее пробраться. Но если верую – ликую, яко с нами Бог. И если верую, то благословляю Его присутствие даже за кажущейся оболочкой вездесущего зла.

СОУЧАСТИЕ

Верую – значит, соучаствую в событии, которое происходит в области того, что открывает вера. Я молод, я стар, я умер – событие я в Боге или вне Бога продолжается и за гробом. Для Бога мы живы и здесь и там. «Событие» Бога совершается в истории мира и в истории сердца. Оно во мне, и даже неверная душа моя – как отпечаток евхаристического канона. В нощь, в нюже предаяшеся, паче же Сам Себе предаяше за мирский живот… И это никогда не иссякает, оживает вновь и вновь.

ВЕРУЮ, ЗНАЧИТ, ВИЖУ

Верую, значит, вижу (и слышу). Осязаю то, что сотворено рядом, вокруг. Я всматриваюсь в лес в начале апреля, лес моего детства. Снег уходит, но не до конца, над маленькой колдобинкой он становится неразличимой, прозрачно ледяной корочкой, и под ней уже проглядывает синева, с просвечивающей темнотой под цвет обнажившейся земли. Через недели две-три все это зацветет и зашелестит насекомыми, а пока молчит, и оттаявшая почва поглощает влагу, чтобы сохранить ее для лежащих в ней зерен. Снег, зная, что пришла пора, уйдет в подземные воды, и на пороге прощается с нами, почти как старец Иоанн Богослов, пишущий некой госпоже возлюбленной. Чтобы услышать чье-то прощание (снега, дома, слова, зерна, старого шкафа) или чье-то приветствие, надо уметь обратить к нему слух. Все в мире приветствует нас, прощается и откликается любви, вложенной в творение. И когда откликаюсь, поворачиваюсь к Тому, Кто зовет, остаюсь обращенным. Ибо когда верую, обращаю слух, взгляд, лицо.

ДАР УЗНАВАНИЯ

Одна из существенных характеристик веры во Христа – в данной Им способности узнавания. В неожиданности встречи, которая может произойти где угодно. На том переломе или перекрестке, который называется «обращением», мы открываем Бога, всегда говорившего с нами, даже и без каких-либо явлений в обозримом прошлом. Мы вспоминаем Его не Приходящим со стороны (традиции, культуры, среды, семьи, общины…), но Рождающимся в нас, словно Носимым, Зачатым в изначальном, тварном нашем я. Сердце человека помнит о месте пребывания Божия. Покаяние находит к нему тропу.

МАЛОСТЬ ОТВЕТА

Становясь перед Крестом, понимаю, что еще не успел принести ничего. Мой ничтожный дар – пока лишь намерение. И с благим, допустим, честным, горячим намерением повторяю: Жизнь мою положу за Тебя – но пока сберегаю ее для себя.

Во всякой, думаю, не только в лично моей вере есть ощущение контраста между огромностью дара и малостью ответа. И потому, утверждая, что верую – всегда отчасти стыжусь.

Ибо ничего не имею предложить. Руки пусты, вера, что столько хвалилась и рассуждала, так и не принесла плода видимого или невидимого. Кажется, вот-вот начну собирать сокровища на небеси, а пока лишь называюсь верующим. Ношу имя христианина, восседаю на седалище Моисеевом, раздаю советы, которые сам не всегда умею исполнять.

ПОКАЯНИЕ

Когда думаю, почему, собственно, называюсь верующим, застаю себя не столько за верой, сколько за неверностью ей. И потому, когда верую, каюсь. «Когда» фиксирует время моего бодрствования, отделяя его от обычного сна. И может быть, тогда только и верую, когда каюсь. Вхожу в дом Твой, как полномочный посланник могучей небесной державы, чьи ангелы грозно стоят у входа, но что за входом, за именем?.. В почести вышнего звания (Фил. 3:14) есть тягостное ощущение контраста между званием и очевидностью того, кто или что мы суть. Звание носим, но оно как костюм на манекене. Однако само это ощущение есть уже, пусть худосочный, но плод какой-то веры, точнее, того открытия, того дара, который она несет. Как же я мал перед ним. Но, пусть ничтожной частицей, эта близость коснулась и меня. Отчетливо помню момент, когда стал верующим: вернулся к себе самому. Быть самим собой – иметь доступ ко всему, что от нас скрыто и от нас неотъемлемо. И потому так вечно неуютно было в неверии, чего-то не хватало в себе. Не было якоря в душе, носило, шатало, грозило перевернуть и утопить в пустоте и тоске.

ВЕРА – ОБЩЕНИЕ

Вера говорит: слушай! и мы отвечаем: да? Или: что? Но отклик веры может быть произнесен и прочитан нами по-разному. Есть отклик – как долг. Исполняемый перед Богом: закон, обряд, хранение себя в чистоте, защита правой веры, апостольство, миссия. Есть отклик аскезы: уход от мира в запертую клеть души. Есть отклик как боль о ближнем, который называется «совестью», и есть служение, которое зовется «любовью», и оно имеет множество лиц. Сегодня ситуация в мире все более требует от нас «экологической» совести, ибо мир сей – тоже ближний нам, которого пора научиться любить всерьез и начать перевязывать его раны. Или по крайней мере, не разучиться общаться с ним.

БЕСЕДА УМА

«Молитва есть беседа ума с Богом», написано в катехизисах. Но эта беседа приходит извне. Предание вкладывает в наш ум слова, которыми беседовали с Богом святые и получали ответ. Но что, если наша беседа нема, заполнена чужими словами, и Бог молчит, и мы уже привыкли к Его молчанию? Но Он отвечает по-разному. Какою мерою мерите, и вам будут мерить (Мф. 7:2). Сколько слуха сердца открываете, столько получаете Слова. Сколько приносите, столько и способны вместить. Кому по́дать, подать, кому оброк, оброк (Рим. 13:7). А кому «лето» Его слова, тому радость. А кому и молчание под видом беседы.

СИМВОЛ ДРЕВНИХ

Не вступая в прения с Промыслом Божиим, осмелюсь предположить, что для того, чтобы сохраниться на земле, религии однажды придется уйти «под землю» в прямом или скорее переносном смысле, уйти от своих позиций, прежде всего идеологических, от видного места в обществе, от заседаний в народных собраниях, обнищать в согласии с первым из евангельских блаженств, чтобы приобрести единственную жемчужину. Не отказываясь от «сокровищ на небесах», которые были накоплены святыми, «истощиться» на земле до предельно краткого Символа древних мучеников: Иисус есть Господь.

Одиночество и общение

«„Другие – это Ад“; так правду Ада

Ад исповедал,

Ум, пойми, в другом,

Во всяком, кто другой, во всяком, кто

не я, меня встречает непреложно

Единый и Единственный – услышь,

Израиль!..»

(С. С. Аверинцев)

ПЛЕН ОДИНОЧЕСТВА В НАШЕМ «Я»

Одиночество редко бывает добровольным, чаще вынужденным. Это беда, которая всегда с тобой – в постели, в поезде, в машине, за ужином. Часто даже во сне. Но вынужденное оно или добровольное, одиночество, когда оно не с Богом, – это в духовном смысле засада, или, скорее, окружение. Оказавшись в центре мироздания, человек попадает в плен к самому себе, не замечая этого, не чувствуя того, что мир становится его проекцией, материалом, который можно эксплуатировать, использовать, перекраивать на свой манер, наконец пожирать. Конечно, у отдельных человеческих особей возможности для такого перекраивания и пожирания сильно разнятся: у Сталина-Гитлера-Мао они одни, у надзирателя в концлагере или одинокого холостяка, потребляющего в жизни столько приятностей, сколько позволяет его доход, они существенно другие. Но модель в принципе одна и та же. Из сердца исходят злые помыслы, и самые настойчивые среди них суть помыслы, которые тянутся к власти над доставшимся тебе куском творения. Иным словом – быть как боги, в духе того, что змий обещал Адаму и почти сдержал обещание. Быть без Бога означает быть богом для самого себя и вместе с тем задыхаться в своем божестве.

ПУТЬ К ДРУГОМУ

Дело заключается в выборе – уйти в себя, устраиваться удобно в нашей ссылке, или уйти из себя, ища на ощупь путь к Другому. Когда мы делаем шаг Ему навстречу, то открываем себя для первознания, которое входит в нас, разрастается «системой понятий», конфигураций отношений, способов восприятия мира. Когда мы вслушиваемся в человека, отбрасывая в себе все то, что мешает нам слышать, мы улавливаем его подлинное «райское» звучание. Если раковина может петь, а кусты – требовать от нас милостыни («Что нужно кусту от меня?» Цветаевой), то настолько же требовательней и разнообразней звучание людей, тональность лиц.

СЛЫШАТЬ СЕРДЦЕМ

Каждый предмет обладает своей звуковой, светлой или темной тайной. Каждый человек «звучит» или светится по-своему. Когда мы вслушиваемся в свет, который в тебе, мы приближаемся к изначальному голосу нашей сотворенной Богом природы. Когда блаженный Августин рассказывает о своем обращении, он говорит о голосе, который повелел ему раскрыть Священное Писание: «и я услышал, как слышат сердцем», – пишет он в «Исповеди». Мы этот голос выбираем сами, прежде, чем он прозвучал. Слово, ставшее плотью, дает нам право на такой выбор, и вот мы прикасаемся к Его звучанию, оно записано в нас.

СОБИРАНИЕ В ИМЕНИ

Церковь раскрывает уникальное свойство веры: то, что она целиком обнаруживает себя лишь в общении с другими, в полноте жизни, разделенной с другими. Неуловимый опыт, который каждому человеку представляется глубоко интимным, не сообщаемым другому, оказывается истоком, соединяющим людей, и они неожиданно легко находят в нем общий язык. Вера несет в себе начало общинности, ибо Господь Един. Она собирает нас в Своем Имени, причастность которому открывает одного человека для другого. Оттого отказ в этой общинности – или, скорее, травматический опыт – может раздавить и интимный опыт веры.

ТЫ ЕСИ!

«Бог, где Ты?» Столько людей утратило веру этим вопросом, но может быть, еще больше тех, кто обрел ее? Ибо сам вопрос тяжелеет от этого Ты. Но разве неопровержимая «виновность» Твоя не есть ли еще более неопровержимое доказательство Твоего бытия-с-нами? Если есть боль, зло, уродство, абсурд, стало быть, есть что-то и по ту сторону: правда, и смысл, и красота, и упование, которые позволяют мне увидеть и не принимать их. Корень же, пусть и невидимый, и правды, и смысла, и добра – в Тебе. И красота, и скорбь, и надежда, осуществление ожидаемого обличает вещи невидимые, которые утверждают, настаивают: «Ты еси». Потому что Тот, Кто дал мне глаза, запретил им примиряться с бессмыслицей и гибелью. «Ты еси» – и не мне входить в суд с Твоими судами. «Ты еси» предшествует Твоему имени, знанию о Тебе, даже боговидению и богомудрости, предшествует и человеческому суду. Если Ты – истина, которая проявляется на дне нашего я, она становится истиной нашей боли и нашей смерти. Истина отвечает нам не словами, она «из глубины воззвах», из заброшенного ею зерна, из вложенного в человека Ты. Потому что Ты пробуждается не только в светлой свободной покорности, но и в ропоте, богоборчестве, бунте.

ВСЕЙ КРЕПОСТЬЮ

Соки неведомой земли, на которой мы когда-то стояли, питают наш слух, и мы обращаем его к Кому-то, Кого неожиданно ощущаем рядом с нами. Мы тянемся к Нему всем сердцем… всей крепостью, потому что наше существование, помним ли мы о том или нет, уже несет в себе общение с Ним. Мы узнаем Его по взгляду, который настигает нас, по улыбке, которую посылает жизнь, иногда из мрака и холода. Угадываем Его по той полноте существования, которая исходит от Него, и вот в какой-то момент мы решаемся просто довериться этой полноте, дать ей раскрыться в нас.

РАДОСТЬ ДОВЕРИЯ

Яко с нами Бог! – Его самообнаружение начинается с радостного доверия, которое вложено в нас изначально. Оно столь естественно, что его привычно называют безотчетным. У нас нет сомнений, что другие вещи существуют, мы доверяем скрытой или явленной их красоте (или отталкиваемся от их уродства), мы открываем себя для доброты чужого сердца, полагаемся на обещание тех, кого мы любим, наконец, находим опору в самих себе. И, доверяясь, вступаем в родство с ними, ибо вне такого родственного общения мы не могли бы существовать. И вот этот изначальный опыт доверия, возникающий из многообразия и переплетения связей с «объемлющим» нас океаном, служит основой просыпающейся веры.

Творчество – диалог

«Чтоб быть поэтом, мало, слишком мало ритмично приглаживать струйку слов. Надо самому быть родником, глубинным источником…»

(Хосе Ортега-и-Гассет)

БОЖИИ СЕМЕНА

Бог повсюду оставил Свои семена: в вещах, в сердцах и помышлениях, и все это однажды может стать доброй почвой и принести свой плод во Христе. Есть древнее учение мужей апостольских об оплодотворяющем слове, том, которое называлось «logos spermaticos», скрытом повсюду, заложенном в природе и в искусстве. Как и образ Распятия заключен во всяком страдании, прежде всего безвинном.

Об этом в двух строчках Ахматовой: «В каждом колосе тело Христово, в каждом древе распятый Господь», за которыми слышен опыт русского мученичества XX столетия. Здесь и подлинное познание, которое в сущности есть хлеб наших глаз, священная трапеза, для нас приготовленная; конечно, ею можно утолять волчий голод, но можно и принимать ее как причастие, даруемое Логосом, живущем во всяком растущем колосе, всяком живом и распятом теле.

ВЫНЕСТИ ИЗ ТЕМНОТЫ

Любая фраза нашего языка может выплыть к нам подобно тяжело нагруженной барке, хотя мы и не видим большинства ее грузов, они где-то в трюме, внизу. Искусство посылает своих матросов, чтобы извлечь их на палубу, вынести из темноты, из немоты всю эту ветошь, накопившуюся в трюме, оно стирает пыль с крыльев бабочек, очищает закопченные стекла вещей, и они становятся прозрачными. Словесные предметы начинают светиться, они делаются образами. Конечно, чтобы осветить их изнутри, нужен талант, наделенный силой сделать предметы легкими. Благодаря этой легкости они подымаются на «коммуникативную поверхность», осмысляются и внутри нас. Все мы нагружены планктоном образов, большинству из которых не суждено проснуться, подняться со дна. Но, кто знает, может быть, все они засветятся на пороге земли обетованной, в Царстве, где больше не будет ни времени, ни смертности, ни «моего», ни «твоего»?

ТАЛАНТ

Талант, думаю, для того и дается каждому по-своему, чтобы каждый мог ответить на призыв войти в радость Господа (Мф. 25:21). Войти, чтобы проложить путь к ней и для других. Возвратить Ему свой дар в искусстве, извлеченном из дальних корней, из секретов вещей, из «ста слепящих фотографий» (Пастернак), снятых когда-то и постоянно снимаемых, но не проявляемых нами. Ибо то, что мы не успели проявить, то, что хранится в секрете, – не похоронено в глухих гробницах или в песках океана, но находится рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки, а то и ближе, гораздо ближе, за спиной всякого впечатления и значения.

ТВОРЧЕСТВО

Подлинное, т. е. вырастающее из самих вещей, творчество совершается в беседе со Словом, даже в перешептывании с ним. Оно «выговаривает» себя во всяком дыхании, в каждом комочке плоти, даже если – и это чаще всего – мы остаемся бесчувственными к тому, что нам говорится. Произведение искусства в своем изначальном замысле стремится стать копией оригинала, обращенного к нашему слуху, ибо подобное, как все знают, познаётся только подобным. Произведение искусства, вышедшее из рук человека, исполняется, когда ему удается уловить собою малый след присутствия Божия, оставленного повсюду и приносимого в каждой вещи.

СВЯЗЬ С ИСТИНОЙ

Настоящего искусства не бывает вне связи с изначальной истиной, общей для всех, присущей вещам, охваченным всевидящим оком, которое дарит всякому человеку частицу своего зрения. Истиной, существующей в нас и вне нас.

ОТКРЫТИЕ СЛОВА В СЛОВЕ

Открытие Слова в слове стихотворения – своего рода обряд «вскрытия печатей»; он требует целомудрия, даже стыдливости в обращении с речью. Однако добродетель такого рода постепенно уходит от нее. Робость перед тем, что обнажается словами, мы хотим победить бесшабашным бесстыдством «всё высказать до конца», неким «нудизмом» текста, что должен избавить нас от стыда невысказываемого. Немалая часть того, что называется постмодернистской или концептуалистской поэзией XX века, упивается срыванием набедренных повязок со всех видов человеческого общения, вырыванием секретов, за которыми не стоит уже ничего, кроме желания «оголиться» (см. Достоевского «Бобок»). Однако обнажение слов не означает раздевания их и тем более демонстрации их мертвых тел. Искусство слова – искусство очищения, освобождения, отпущения на свободу Слова, из которого родился мир. Оно встречает нас тогда, когда передает нам секрет присутствия, заключенного в любом из мгновений, которые Бог посылает нам, во всякой приносимой нам вещи, которой Слово пользуется как своим наречием и позволяет нам услышать его и отозваться ему.

ВЫВЕСТИ ДУШУ ИЗ ТЕМНИЦЫ

Поэзия напоминает нам о том, что ускользает из памяти (где-то у Цветаевой), как и о том, что пытается выбраться оттуда, сказаться, «за-светиться» в нашем существовании. Мы живем в окружении несметного количества сигналов, знаков, гостей, приходящих со всех концов жизни, и они, как зерна, хотят прорасти и подняться. Художник становится доброй почвой, на которой они приносят свой плод, кто сам-тридцать, кто сам-шестьдесят; он дает им подняться из темной слипшейся безо́бразной массы, где они задыхаются в подвале отсеченного от общения я. Поэт совершает акт милосердия по отношению ко всем своим братьям по чтению, ви́дению и слышанию, делая их причастниками своих – и теперь уже наших – образов. Выведи из темницы душу мою! – восклицает псалом (Пс. 141), и вот искусство словно приходит для того, чтобы стать для нас освободителем и поводырем. Например, вот пушкинское, классическое:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

За именем, вызванным как бы случайно, взметается на поверхность вереница совершенно разных предметов, хранящихся в нашей общей с поэтом памяти. Каждый из них привлекает к себе другие; так одно слово «имя» собирает вокруг себя уголок творения, и оно словно распахивается перед нами.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Отправившись в дорогу, оно по следу других имен и обозначений заглядывает и на кладбище, словно обходя округу земного существования, ради того, чтобы вернуться обратно в свой словесный дом. «Язык – дом бытия» – классическая формула Хайдеггера, известная и тем, кто его не читал; стихотворение вводит нас в пространство, которое уже не принадлежит одному поэту, теперь это общий дом. Каждое слово посылает сигналы другому, расширяя свое пространство, охватывая все грани существования, скрытого в нас, но только художник, владеющий формами (языка, музыки или цвета), выводит их из подсознательного «шевелящегося хаоса», освобождая эти формы в нас, созидая свой дом.

ТВОРЧЕСТВО КАК СОПЕРНИЧЕСТВО

Мы знаем: человек способен всё перестроить, переиначить мир в своем эго. Однако утаенный замысел вещи, внутренняя ее форма будут по-своему сопротивляться такой перестройке. Скрытый спор внутри художественного творения, как и научного открытия, составляет невидимую драму больших мастеров, мыслителей, ученых, как-то слышащих отдаленное эхо работы Господней. Ибо они ведают лучше, чем их подмастерья, природу вещей тварных, которая вовсе не всегда, скажем прямее – очень редко открывает себя после их обработки. Самые великие из них приближаются ближе всего к Тому, Кто превосходит всех художников, оставаясь все же именно Художником по сути Своей («…Тебя, изрядного из художников», см. Чин Крещения). Они воспринимают Его – сознательно, но чаще всего как-то двоемысленно, темно, бессознательно, – как Соперника.

ТВОРЧЕСТВО КАК ВОЛЯ К ВЛАСТИ

В присутствии Собеседника, который, как Павел говорит, совлекся Своей божественности (Фил. 2:7), человек тоже должен совлечься себя. Однако художник – в этом его драма – чаще всего ищет как раз противоположного. Он стремится к тому, чтобы овладеть творчеством как наследством, вдруг на него свалившимся, как некой завидной, твердой позицией в жизни, обратить его в культ, развившийся из его способности производить и произведенное им продавать. Сознательно или нет, он часто хочет покорить мир своему ви́дению, упиваясь собой как самым пьянящим и разрушительным из наркотиков. Красота, созданная человеческими руками, освобождает, но также и заточает в темницу, возвращая нас к хаосу.

БЫТЬ ИСТОЧНИКОМ

«Чтоб быть поэтом, мало, слишком мало ритмично приглаживать струйку слов. Надо самому быть родником, глубинным источником…» (Хосе Ортега-и-Гассет, «Камень и небо»). Искусство рождается из паломничества к этому скрытому роднику. «Но света источник таинственно скрыт», сказано у Анны Ахматовой. Паломничество может начаться со всякой фразы, всякого взгляда. Создавая образ, поэт склоняется над тем, что высвечивается из темноты, чтобы найти, что за ней. Искусство, которое Бог ждет от нас, есть умение чувствовать, раскрывать, распознавать Слово во всякой глубинной связи между людьми, так что оно становится литургическим актом, освобождающим признанием, щедрым обменом дарами. Призвание поэзии строит дом и устраивает в нем праздник, сколь бы ни была горька земля под ее ногами, когда сердце человека приносит себя другим в качестве дара реальности-слова. И потому в подлинной поэзии можно ощутить ностальгию по литургии, по таинству, которое совершается в разверстой тайне видимого. Ибо творение подобно Евхаристии, по слову митрополита Иоанна Зизиуласа. Творение, окружающее нас, в нас живет, говорит языком, в котором легко разгадать язык общения с Тем, Кто есть часть моя на земле живых (Пс. 141:5).

Материнство церкви

…если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом…

(1 Ин. 1:7)

РОЖДЕНИЕ ЦЕРКВИ

Я не буду говорить ни о ее проблемах, ни о грехах ее служителей. О них есть всегда время и место поговорить.

Богословы веками спорят: в какой момент возникла Церковь? При исповедании Симона-Петра? На Тайной Вечере при преломлении хлеба? В Гефсиманском саду, когда Он молился, удалившись на вержение камня? У Креста, где стояла Мария с учениками? В день Пятидесятницы с сошедшими огненными языками? Возможно, что этот день нельзя отделить от других, да и сама Церковь никак не может вспомнить, где она хранит свое свидетельство о рождении. Мне думается, да простят мне дерзость, что она существовала уже в дыхании волов, согревавших Новорожденного. И в утренних звездах, которые восклицали от радости над Его яслями. Ориген сказал, что творение было цветком, распустившимся с Воплощением. Все, что несло в себе жизнь и дыхание, раскрыло уста для исповедания Слова, обрело язык, который был изначально вложен во все, что чрез Него на́чало быть. И когда Слово стало младенческим телом, все чада Слова повернули к нему лица. И раскрылись у них глаза, как в Эммаусе… И они стали Церковью, общиной Слова, братством прозревших…

…Пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, скажет затем Иисус (Ин. 9:39) и подарит зрение каждому, кто будет готов Его принять. Для видящих все сущее становится отблеском Царства.

БОГОМАТЕРИНСТВО

Корни всякой истины, исповедуемой в Церкви, согласно очерку «Всесвятая» Владимира Лосского, находятся во Христе, проявляют себя в Духе и скрываются вновь в Матери Господа как Хранительнице Предания и Откровения Сына. Лосский называет Церковь «расширением человеческой природы Христа», способной хранить в себе такую полноту Откровения, которую, будь она записана, весь мир не мог бы вместить. Лишь Матерь Божия, предызбранная для того, чтобы образовать или соткать тело Божие в Своем теле, осуществляет в Себе все, что сопряжено с непостижимым даром Воплощения, неотъемлемым от Богоматеринства. И все наши молитвы, славословия, упования исходят из лона Церкви-Марии, словно пробуждаясь в ее памяти.

НЕ СУДИТЕ

Церковь есть (и это «есть» всегда звучит как пожелание) устроение такого общения, которое возникает, когда люди собираются вместе ради «единого на потребу». Она есть то интимно-общее, в чем мы вдруг понимаем друг друга. «Бог в душе» живет и в ближней и дальней душе. Строй наших мыслей, наших ощущений схватывается воедино. И здесь уже – не «я в Боге» великих мистиков, но мы, узнающие себя друг в друге в общине вместе с другими. Не себя мы узнаем, но Его – непостижимое, вошедшее в выразимое, облекшееся в слова, пришедшее извне, из Предания. Всякий подлинный опыт о Боге – бесконечно личностен, но и неожиданно общинен. Тот малый луч, который пролагает свой путь в нас, исходит из единого, собранного в пучок Света; он в глубочайшем смысле кафоличен, но вместе с тем спрятан глубоко в нас и незрим. Общинно не только богословие, но и все то (покаяние, упование, ликование, даже и сомнение), в чем мы входим в соприкосновение с Богом. Не потому ли и сказано: не судите? Потому что немилосердный наш суд хочет погасить светлячок Божий в чужой душе, стирает тот след, по которому Бог сходит в человеческий мир и устрояет там это Свое «место».

ДЛЯЩЕЕСЯ ОТКРОВЕНИЕ

Христос есть то Слово, что однажды было рождено Матерью, и то, которое Церковь рождает в нас. Ей передается вечное материнство Марии. Церковь всегда пребывает в родах; или в ином смысле она может быть названа длящимся Откровением – здесь Бог отдает Себя людям и делится с ними собственной жизнью. Здесь людям даровано – соединившись в слове о Боге и Боге-Слове – притязать на Его близкое присутствие, на Его участие, на Его жертвенность, то есть черпать из того «избытка жизни», который принес с Собою Христос. Может быть, поэтому в Церкви эта жизнь так близко придвинута к смерти и как бы переливается через край ее. Всмотримся в таинства: литургия совершается рядом с гробами, хлеб и вино прелагаются в Тело и Кровь на антиминсе с зашитыми в нем частицами мощей. Смерть не спрятана как в обычной жизни, напротив, она как бы вынесена на первый план.

НЕОПРЕДЕЛИМОСТЬ ГРАНИЦ

Спор вызывается тем, что у Церкви действительно есть своя непроницаемая тайна, и она, среди прочего, заключается в неопределимости ее, тайны, границ. Да, Церковь существует в довольно строгих, едва ли не жестких пределах, и все же не всегда можно на нее указать: вот она там или вот здесь. Она неотъемлема от видимой своей структуры, организационной и догматической, она сохраняется не только апостольским преемством, но и полномочным церковным правительством. Но кто из «имеющих уши» усомнится, скажем, что присутствие ее скорее можно было ощутить не в декларациях ее властных структур, но на тех спрятанных лесом соловецких проталинах, где зэки-епископы, властью той отсеченные, украдкой служили литургию на снегу, прелагая в тело Христово остатки арестантской пайки? И коль скоро тайна Церкви останется живой, к ней причастны и те арестанты, и безвестные их Евхаристии, ибо то, что казалось смытым и сгнившим, оживает в ней вдруг сегодня. Все это собирается в Церкви незримой, которую видимая Церковь (сущность которой не определяется ложным выбором между «гонимым» и «разрешенным») никогда не бывает в силах до конца выразить и вместить. Тайна может и должна быть предельно раскрыта, мученики прославлены, но прославленные – всегда лишь избранники среди многих, а раскрытое, провозглашенное – лишь частица того, что пребывает за порогом здешнего зрения. Христос говорит в Своей Церкви, но присутствие Его можно ощутить и за ее порогом. Слово Его можно разгадать во всяком ростке, чьи корни протягиваются к семени, которое брошено всем. Будь мы только внимательны, мы могли бы различить его и в характерах других народов, в их религиях, в их святынях, надеждах, искупительных муках.

ПАРАДОКС ЦЕРКВИ

То, что называют «парадоксом Церкви», заключается прежде всего в том, что она несет в себе присутствие Воплощенного Бога – и оно затаптывается и забрасывается грязью; по нему ходят, «не изув сапоги», – и в то же время оно не грязнится, не тускнеет и не теряет своей бесстрашной, беззащитной святости. Церковь не раз видели и видят по сей день разлагающейся, дряхлой, дотягивающей последние дни, ее не раз хоронили, и по сей день на ее похоронах справляют лихие поминки, но к каждому новому поколению она обращала свое отчаянно помолодевшее лицо. Присутствие Божие, которым она живет, пытаются то и дело укрыть и запрятать, чтобы оградить от профанации, от надругательства, заключить в идеальный образ, но все покрывала, если они не соединяются с этим присутствием, в конце концов истлевают от его жара.

ЦЕРКОВЬ-«БЛУДНИЦА»

Тайна заявляет о себе в том, что Церковь, всегда развращенная своим временем, называет себя единой; оставаясь прибежищем малого, бестолкового, то и дело разбредающегося стада, она ощущает себя соборной и вселенской. Кем только не управляемая за свою долгую жизнь, она не боится передать наследие своей апостольской веры и сохранить свое апостольское преемство даже и через тех, кто годится лишь для ее поношения. И оттого, провозглашая себя единой, святой, соборной и апостольской, она оказывается парадоксально права и неизменно права, и правота есть полнота дарованного ей Воплощения. Некоторые Отцы, говорят, называли Церковь «блудницей», которую Христос всякий день берет в качестве Супруги Своей, «не имеющей пятна или порока», – и нам, когда Церковь принимает нас, когда, хоть на миг, оказывается внутри нас, дано соучаствовать в их союзе.

РЕЛИГИЯ ИСТОРИКОВ

В истории, начавшейся после Христа, Писание живет Преданием и становится им. «Христианство – религия историков», – как говорит о. Георгий Флоровский, придавая, однако, термину «историк» еще слишком традиционный смысл. Христианство – религия историков прежде всего в том смысле, что каждый из людей может обрести в себе историю Голгофы. Точно так же христианство может быть названо религией стоящих у Креста, но как бы ни было нас много, там нет толпы, ибо любой из нас может узнать и увидеть лицо другого. И на вопрос, как же нам все-таки жить с наследием двух или бесконечного числа Катастроф в сегодняшнем мире, можно было бы попытаться ответить так: «вспомнить» о них в Писании, усыновить их в Предании сострадания, ввести их в наш опыт веры. И даже конкретно: найти для них литургические формулы, достойные «творимых» евхаристических воспоминаний.

ЦЕРКОВЬ СОСТРАДАНИЯ

Можно ли включить в православное Предание память о ГУЛАГе и Холокосте? Смешная фантазия, особенно в те дни, когда все громче, наглее слышится шум голосов, требующий канонизации отца всех пытальщиков на Руси. Однако если память наша останется мачехой для всех чужих с их иной, непонятной нам неповторимостью, то все возрастающая толща и тяжесть этих чуждых для нас отношений со все большей силой будет сжимать наш сакрализованный островок, все толще будут становиться стены монастырей, не пропускающие вопли избиваемых и растаптываемых, все дальше будет жизнь, текущая где-то в стороне от нашего священного золотого потока. И все же если на Голгофе родилась Церковь покаяния, то разве не может она усыновить однажды и Церковь сострадания, которая, конечно, безмерно больше общины жалости? Потому что сострадание есть язык, на котором можно прочитать шифр неповторимости другого. Именно на нем написана первая глава всех наших святоотеческих сотниц о любви. Наступивший век – век чужеземца, век странника, как говорит мой друг и однофамилец о. Кристофер Зелинский, бенедиктинский монах и психолог. Мы вовсе не должны переходить из одной Церкви в другую, нам нужно лишь открыть ее в чужестранце, в народе Голгофы как новом таинстве во Христе.

Искусство быть человеком

Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее

(Лк. 9:24).

БЫТЬ МАЛЫМ

…Подлинное искусство быть человеком заключается в том, чтобы быть малым. Стать как зерно горчичное, обрести нищету и пройти ее до конца. Положить ее к стопам Божиим. Одна за другой убрать кожаные ризы, которыми опоясался ветхий Адам. Никакая техника или медитация не выдаст нам секрета этого искусства. Оно начинается с отказа от обладания. Не собирайте себе сокровищ на земле (Мф. 6:19), даже самых высоких, невещественных сокровищ. Не превращайте мир Господень в частную собственность чьей-то души, не пытайтесь уместить его в своем коллективном чреве. Позвольте Богу войти свободно туда, где Он живет анонимно, без всяких прав и вида на жительство, дайте обнищать вашей душе, остаться нагой. Ему расти, а мне умаляться, по слову Иоанна Крестителя (см. Ин. 3:30). Такова формула обретения в себе человека. Она выражает опыт, противоположный «доктрине змея», обещавшего, что мы сравнимся с Богом в Его всезнании и владении. Но когда иллюзия такого равенства овладевает нами, нам хочется отменить и Его, и себя. Умаляться – сегодня, в новом тысячелетии Христовом, – значит отказаться от видения мироздания как продолжения своего перестраивающего, перекраивающего творение я. Вернуться к своей изначальной сути…

ПРИЗВАНИЕ-ОБРАЩЕНИЕ

Призвание человека – искать в себе «ветхий завет», чтобы сделать его новым и вечным в себе, прочитать неразличимые письмена Божии (Исх. 32:16), которые были некогда вписаны в нашу плоть, в наши гены, и «чувств простую пятерицу». Но ту запись нелегко отыскать, словно она кажется зашифрована. Не Бог скрывает ее от нас, мы сами ее прячем. Потому что так или иначе сознаём: добравшись до подлинного нашего я, нам уже не ужиться в прежнем. Ибо всегда легче спать, чем бодрствовать. То, что называют обращением, есть лишь пробуждение к любви Божией, заложенной в факте нашего бытия.

БЫТЬ НА МЕСТЕ

У всякого человека есть потребность самому разгадать правду своего бытия. Слишком часто – понимаешь это уже на закате – всей жизни нашей не хватает для того, чтобы «быть на месте» в момент посещения Божия, войти в эту радостную полноту присутствия или только прикоснуться к ней. Жизни мало бывает даже для того, чтобы только приблизиться к этой полноте. В обычной жизни мы не дома, не у себя, говорят нам и опыт, и вера. Подлинный человек, как настаивали Восточные Отцы, это не тот эмпирический персонаж, которого мы знаем, носим в себе, ведем по жизни и встречаем на каждом шагу. Это человек сокровенный, некогда сотворенный, вызванный умной, любящей силой, призвавшей его из небытия, Адам до его падения. Его следует найти, к нему следует вернуться. Может быть, обращение – это прежде всего обретение божественных корней, заложенных в человеческой природе. Живая вода, которая струится в тех корнях, шепчет нам, что Бог так возлюбил мир, что захотел, чтобы каждый из нас был соткан Его Словом еще до того, как был зачат. Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя (Иер. 1:5). Познание человека Богом оставляет свои прикосновения, вкладывает в него замысел, несущий в себе истину его существования. «Я познал тебя» – значит, подарил тебе частицу своего «Я», вошел в тебя любящей мыслью. Отпечатки той мысли – повсюду. «Для обладающих (духовным) зрением весь умопостигаемый мир представляется таинственно отпечатленным во всем чувственном мире посредством символических образов» (преп. Максим Исповедник).

ПРИРОДА ЧЕЛОВЕКА

Всякий человек рождается под знаком завета, заключенного уже самим фактом его создания. Предположим, при творении человека происходит совет на небесах, выносится «решение», вспыхивает мысль, зачинается «эмбрион» умного света, который входит в плоть будущего существа как залог дарованного ему богоподобия. Эта изначальная, вызванная из небытия личность остается невидимой. Но она-то и составляет подлинную человеческую природу. Она принадлежит эсхатологическому прошлому, но должна быть возвращена настоящему, восстановлена в нем. Природа человека несет в себе присущую нам сущностную истину, которую следует вспомнить, выявить, осуществить, и «мятется сердце наше», как говорит блаж. Августин, пока эта задача не будет исполнена.

ИДТИ ДАЛЬШЕ

Между такой духоносной любовью и той, которой мы иногда воспламеняемся на земле, нет строгой границы. Согрешившее естество человека не разделено стеной на две половины – здесь чулан, где-то наверху – поднебесье. С любого места начав, если в нас не иссохло, не сгнило зернышко любви, можно идти дальше, вперед и выше, и вот мы вдруг замечаем, что земля кончилась, мы на горе, у самой Неопалимой Купины. Любовь долготерпит (1 Кор. 13), но что мы знаем о долготерпении Божием? Любовь милосердствует – и мы смеем надеяться. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится… – и, сойдя на землю, становится человеком среди людей. Не ищет своего – разве нельзя здесь найти решение стольким неразрешимым загадкам, которые Он загадывает нам?

«Если Бог всемогущ, откуда всесилие зла?..» «Если Он так добр, почему умираю я? (в смысле: а не другой)» Но Он не ищет Своего ни в могуществе, ни во влиянии в мире, ни в умножении славных чудес, и еще менее – в поспешных ответах на настойчивые вопросы, на метафизические вызовы, на богоборческие взрывы. Его единственный «интерес» в том, чтобы Его встретили и полюбили. Постигли в любви. Ибо в таком постижении мы обретаем себя.

ОГОНЬ СОКРУШЕНИЯ

Не сомневаюсь: столпники и пустынники услышали Слово Божие лучше нас, исполнили веру Христову во сто крат совершенней, но что означает покаяние, исповеданное их устами и жизнью? Почему спасение сопряглось не с «этическим» учением Исайи, повторенным самим Иисусом в синагоге Назарета (Дух Господень на Мне… (Лк. 4:18)), а с тем особым стяжанием Духа, которое дается лишь непрестанной молитвой о милости и прощении? И чем прямей и верней – для внешних глаз – был путь человека, чем скрупулезней исполнял он Божии заповеди, тем неистовее разгорался в нем огонь сокрушения, невыносимей жгло ощущение тотальной своей виновности. По здравому рассуждению Богу он отдал все, что можно было отдать, кумирам не кланялся, не убивал, не воровал, прелюбы не творил.

Не творил? Не воровал? Ни одной подаренной ему Богом минуты не похитил, ни одному любострастному помыслу не уступил и крупинки своего сердца? Но – здесь опять вмешивается тот же безбожный логик и здравосмысл – чтобы с кем-либо прелюбодействовать, по евангельскому же слову, надо было, по крайней мере, бросить взгляд на кого-то. Но в ледяной норе или в обители на вершине скалы, с Богом наедине, в местах, куда вообще не забредают соблазнительные объекты, как согрешить взглядом? В чем же тогда сильно каяться? Или грех в самой плоти, в тех кожаных ризах, доставшихся нам в дурное наследство?

ПРОТИВОЕСТЕСТВО

Как же быть тогда со святоотеческим учением о благости естества и неестественности страстей? Из какого семени произрастает это греховное противоестество? Из свободы? То есть благого дара Божия, данного для того, чтобы самые свободные, самые благодатные твердили день и ночь: отступил, согрешил, предал, растоптал, «пался есть»… Согрешил – чем? Изменил – кому? Пался – в чем? Ведь ты же для нас – строгий и светлый лик с нимбом над головой. И вся давняя жизнь твоя прозрачна, как поток, отвердевший в покаянной беседе с Богом, текущей в жизнь вечную… Иной грехоборец в миру и пожить не успел, бородой не оброс, но при пострижении в монашество исповедует «блудно мне изждих житие». А постом весь словно делается сплошным воплем преп. Андрея Критского: «Откуда начну плакати окаянного моего жития деяний? Кое ли положу начало Христе, нынешнему рыданию?»

ВОСТОЧНАЯ ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ

Но:… Дух все проницает, и глубины Божии (1 Кор. 2:10). И пронизывает лучом и те бездны в нас, куда душевный разум проникнуть не в состоянии. «Душа имеет собственные страсти, – говорит св. Антоний Великий, – кои суть – гордость, ненависть, зависть, гнев, уныние… Когда душа подает себя Богу всею силою своею, тогда Всещедрый Господь подает ей дух истинного покаяния» (Добротолюбие, т. 1). Этот дух свидетельствует о злой силе, живущей в нас, которую плотскому разуму почти невозможно отделить от себя, как трудно отличить свою первозданную природу от привнесенной. В Адаме все согрешили, по слову апостола Павла, и прародительский грех, живущий в нас, даже и смытый крещением, оставляет нас уязвимыми для искусителя. Отсюда – ужас перед грехом и «неистовство» покаяния, присущее аскетам, прежде всего восточным. Впрочем, тайна беззакония не всегда ускользает и от западных глаз. «На среднего человека бес не нападает, – сказано где-то у Бернаноса, – он и так носит его в себе».

ДУШУ СБЕРЕЧЬ

«Духовный человек», о котором говорит преп. Максим, приносит к алтарю свое ветхое я, бросает его в чашу, где оно смешивается с другими и, растворяясь в других, становится Христом, тем единственным Я, которое рождается в нем. Не в этом ли смысл одних из самых загадочных слов Евангелия: Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (Лк. 9:24)? Утрата души в предельном ее выражении становится актом мученичества, добровольным закланием субъекта в себе ради Тебя, Спасителя, и слов Твоих, тем, что мы называем очищением от страстей, бесполезных знаний, мечтаний, всего того, что служит продолжением нашего я-в-себе. Очищая себя, мы возвращаемся к тому первоначальному я, которое стоит перед Ликом Отца.

НАЧАТОК ДУХА

Дух, медленно – через тяжесть и муки – преодолевая инерцию «покорности суете», добирается до своего раскрытия и зрячести. Слепота твари побеждается через страдание. Только человеку дано прозреть и прозреть за всю тварь – ощутить и услышать в себе эти усилия пробивающего путь Духа, принять Его в качестве правды, имеющей силу повелевать нами. Сверху, из начатка Духа (см. Рим. 8:23), и одновременно снизу – из темного, тварного источника жизни – Слово прорастает в человеке. Оно доносит свою весть до всякого живого существа, каждого – в меру его готовности вместить – оно хочет сделать носителем этой вести, причастным ей, принявшим ее и благодаря этому «усыновленным и искупленным» ею. От начатка Духа идет для нас повеление стать сынами Божьими, из него должны взойти, вырасти побеги Слова, нас ради человек и нашего ради спасения сшедшего с небес…

ВРЕМЯ ОТЧЕТА

Ибо наступает время и настало уже, когда Слово будет требовать отчета о нашем уповании не на словах только, но по исполнению всего сказанного Иисусом. Ибо все наши волшебные и душистые слова конкретного зла не задевают, когда, охраняя горнюю природу и запредельность, они и пальцем не готовы пошевелить, чтобы сойти в низину и стать делом, трудом, риском, усилием. И коль скоро мы при крещении молимся о благословении и покрове над детьми, то не добавить ли нам еще молитовку о том, чтобы Господь вразумил нас, как благословение это провести в жизнь, не оставить лишь кимвалом бряцающим?

КОРЕНЬ ГРЕХА

…Но затем Он говорит нечто еще более удивительное: Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную (Ин. 12:25). Корень греха скрывается здесь: во влюбленности в душу свою. В ее «увеличении», разрастании, накоплении, проекции на все, что вокруг нее. В заключении в ней вселенной. В том, что Отцы называют «гордыней», хотя гордыня, которая осознаётся нами, лишь вершина айсберга подводной psyche.

Человек растет, взрослея и обретая себя, возводя стены вокруг себя, наполняя и заполняя всё собой. Жизнь «в поте лица», труд, рост, власть, успехи, достижение цели, обида, когда ничего не достигается, далее со всеми остановками на станциях восьми смертных, «бессмертных» грехов. Все это входит в нас и становится нами, делается той «душой», которую надо возненавидеть.

ДУША ИЛИ ЖИЗНЬ

В западных переводах (как и у В. Н. Кузнецовой) душа-psyche передается как жизнь, ибо забывший об аскетике разум не может, не хочет уразуметь, что значит возненавидеть душу. Но в этом суть: отрешиться от спонтанной разросшейся в нас змиевой «лжебожественности». Не только отречься, но в пределе распять ее внутри себя, дабы благодатью Божией вернуться к той Словообразной тварности, которая когда-то вошла в нас под видом законов естества. К тому, что ушло, растаяло в нас. Какой-то мутный приток влился в ручей, бывший когда-то прозрачным, берущий начало от любви Божией и текущий в Царство Его. И река жизни круто меняет направление.

О совести

…благословенна рана, одарившая нас познанием Бога в совести!

ТОТ, КТО БОЛЬШЕ СЕРДЦА

Вуподобляется ей. Если вера говорит с нами через безотчетное доверие и надеющееся зрение, то совесть дает знать о себе через суд. Мы сами избираем его для себя. Совесть не хочет снисходительности, не ждет, чтобы придирчивый Законодатель вдруг подобрел и похлопал бы нас по плечу: «Да выбрось ты из головы свою щепетильность, что уж такого страшного ты натворил?», – потому что только принимая осуждение, совесть может выздороветь. Через «мучение» вины перед кем-то из наших ближних она ищет путь к своей вести, как заболевшее животное ищет какие-то горькие травы с целебными свойствами. На таком самоосуждении был целиком сосредоточен Толстой в последнюю треть своей жизни, отстранив при этом исцеляющую правду о Боге, Который больше сердца нашего и знает всё (1 Ин. 3:20). Ибо покаяние может исцелить лишь тогда, когда в нем открывается нечто «большее сердца» и тем более превосходящее моральный закон, когда совести заключена та же весть, которая открывается вере, но не удваивает ее и не через опыт покаяния мы соприкасаемся с Тем, Кто судит нас, оставаясь нашим Подсудимым.

НАГОЙ ПЕРЕД ГОСПОДОМ

Св. Иоанн Златоуст уподобляет совесть чувству стыда, которое испытывал нагой человек перед Господом в раю. Но не заложена ли в этом чувстве некая связь, соединяющая их? Разве Царство Божие уготовано лишь для прилично одетых, твердой походкой прошедших по земле людей, которые никогда не стыдились Бога, не вступали в борьбу с Ним, не слышали голоса осуждения?

СОЗРЕВАНИЕ РАДОСТНОЙ ВЕСТИ

Может быть, именно в совести происходит созревание Благой Вести, вести о Царстве Божием, которое, прежде, чем утвердить себя, должно предварить себя очищением и покаянием. И на это дело – «дело закона»! – едва ли хватит всей человеческой истории в день Суда, который уже сейчас «предвосхищается» в нас. Тогда закон раскроется во всем, что нами сделано и прожито, и «Божий лик изобразится» в нем. Потому что Бог явится из всякого добра на земле, явится из всякой правды, исполненной верными и неверными Его сынами, явится из мученичества за веру, из «обвинений» совести и даже «стенаний» твари и ее красоты, и тогда уже не будут учить друг друга, брат брата, и говорить: «Познайте Господа», ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого… (Иер. 31:34).

ОЖОГ ОТ ГРЕХА

Некогда в дальней стране Бог открыл глаза и посмотрел на мир Божий глазами Ребенка. И вслед за Ним все Его создания начали открывать глаза и обретать зрение, возвращаясь к первоначальному изумлению. Смотрим на Восток и видим тварь, едва вышедшую из рук Господних. Смотрим на Запад и видим лицо Человека на земле, в истории, среди других людей. Смотрим прямо перед собой и видим Крест. Не говорю только о мученичестве, приходящем извне, от рук или слов других, но прежде всего о муке души, которая ощущает себя песчинкой в пламени. Крестом обретая новое зрение – ибо слепые прозревают – душа видит себя в неприступности Божьей, но и… всегда в аду. Из ада всеми путями она хочет выбраться, от него исцелиться – не в этом ли смысл человеческого пути, как всеобщего, так и личного, каждого из нас? Возможно, мы даже не вышли из начальной его стадии, самой трудной и горькой. Писание говорит: Возлюбленные! Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что́ будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему… (1 Ин. 3:2). Здесь расположен прииск трудной добычи золотого песка – святоотеческого учения об обожении, а за ним – внешне неожиданно, внутренне органично – врывается опыт резкого контраста, предельной своей небожественности, безмерного стыда. Тот, кто открыт обожению, ощущает ожог от любого греха, причиняющий острую боль. Боль делает его безумным Христа ради.

РАНА

В подражание Августину: «благословенна рана, одарившая нас познанием Бога в совести!» Она подобна соли, спасающей нашу плоть от гниения, или той горькой воде, которая способна утолить жажду лучше любой другой.

ЧЕЛОВЕК – ХРАМ…

Но именно человек есть как будто особо избранное место встречи, поскольку Бог избрал его и сделал Своим «храмом». Но этот «храм» – по замыслу Божию – не заброшен во вселенную как инородное тело, но представляет собой цветение и «сгущение» всего тварного космоса. Он по замыслу Творца есть «место прописки» Бога на земле, в котором космос не разделяется на враждующие силы, на противоборствующие воли, но собирается воедино. «Ненавистная рознь мира», гнездящаяся в самом человеке, изначально чужда его подлинной сотворенной природе, и потому «Троица» Рублева служит напоминанием о том, Кем были мы когда-то созданы.

ЭТИКА ПРЕБЫВАНИЯ НА ЗЕМЛЕ

…Такова этика нашего пребывания здесь: собирать все временные пласты своей жизни, чтобы заключить их в присутствие Божие. Человек может и должен принести Ему свои дни и часы как хлеб и вино, дабы Он мог прийти, чтобы освятить их. Каждая из мер нашего пребывания на земле – как зерно, которое может прорасти в небо, как скудельный сосуд, который способен вместить в себя полноту Его присутствия. Ибо под шатром такого присутствия, соединяющего в себе историю и эсхатологию, здешнее существование и обетование спасения, можем мы услышать голос из вечности: Войди в радость господина твоего (Мф. 25:21).

ВОЗВРАЩЕНИЕ К РЕБЕНКУ

Святость, в сущности, это исполнение того, что дано всем от начала и сумело победить в себе змиево как боги. Если не будете как дети… – сказано вовсе не детям, но именно тем, кто перестал ими быть. Возвращение к ребенку в себе – путь человека, бросившего вызов своей падшести и готовящегося вступить в тот Народ Божий, который избрал Бог. С этим народом Бог заключает Завет через родителей, созидает его в утробах. И каждый взрослый призывается стать тем, кем был некогда, узнать себя в личном Завете Божием с ним, вспомнить о себе, созидаемом втайне, и сделать тайное явным в земном своем существовании.

ДНК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

Когда средоточие веры – Крест, осязаемое, как всё в христианстве, и столь же недоступное для разумения, – выглядит как некая безделушка, часть мебели, атрибут культуры, может быть, его лучше спрятать. Не берусь судить. Но точно так же и Слово Божие, распахнутое для всех, беззащитное, как и любые человеческие слова, легко становится частью нашей повседневной, нашей религиозной, нашей стершейся речи. Нет слова более изношенного, чем «Бог». Если где-то существует тюрьма для слов, то слово это должно находиться там всегда под землей, в шахте, а в ГУЛАГе – на общих работах. Ибо «Бог» не сопротивляется, не защищает Себя ни от повседневной болтовни, ни от того, чтобы служить атрибутом нашей атавистической, племенной или сентиментальной религиозности. В исламе, а в иудаизме особенно, предусмотрены специальные средства ограждения святости того, что не должно произноситься всуе. Да и в христианстве, нашем православном, католическом, протестантском христианстве, такие средства имеются, только остаются без употребления.

ПОДПОЛЬЕ

Христианство, на мой западный взгляд, уходит в какое-то подполье, может быть, очень уютное и культурное, даже и со всеми юридическими гарантиями для свободы совести, предоставляемыми обществом, которое эту самую совесть душит иным, но тоже очень цивилизованным способом.

Впрочем, и подполье может пойти на пользу. Оно в силах сделать то, что не удалось сделать ненависти и насилию: пробудить память о смертности христианской цивилизации, как и о смертности нас самих не только как биологических существ, но и как наследников Предания, которое будет некому оставить. Не потому, что последующие поколения будут совсем уж невосприимчивы к наследию христианства, но потому что мы разучимся открывать Слово Божие в самих себе. В самые благополучные, в самые «симфонические» времена об этом предупреждали столь укорененные в этом наследии святые, как Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, Иоанн Кронштадтский. Их исторический пессимизм, звучавший, вероятно, чудачеством в православной империи с десятками тысяч храмов, оправдал себя более чем с лихвой, однако ни пессимизму, ни оптимизму в христианстве никогда не принадлежит последнее слово. Последнее Слово – Божие, и каждому поколению, каждой христианской душе следует отыскать его, ибо оно в нас самих.

О смерти

«Христианской кончины живота нашего, безболезненной, непостыдной, мирной, и доброго ответа на Страшном Суде Христовом просим»

Просительная ектенья

«НЕПОСТЫДНОЙ, МИРНОЙ»

Смерть стоит не только в конце нашей жизни. Смерть, как справедливо говорят, есть часть нашего существования, в которое она вписана как повседневная возможность и как неизбежность, и «память смертная» неотделима от живой веры. Каждая православная литургия трижды повторяет прошение о ниспослании «христианския кончины живота нашего безболезненны, непостыдны, мирны…» «Непостыдной» – решимся предложить здесь наше толкование – означает прошение о том, чтобы при встрече с Богом, Который ждет меня, стыд не покрыл лицо мое (см. Пс. 43:16), чтобы весь мой стыд, всю наготу моего греха уже в этой жизни я сумел принести на суд Господу, приняв от Него прощение. «Мирной» – не всегда подразумевает «освобожденной от физического страдания»; иногда это значит – самим страданием примиренной со Христом. Как сказал Поль Клодель, вольно или непроизвольно следуя по стопам святоотеческой мысли: «Христос пришел не для того, чтобы освободить нас от страдания, но для того, что наполнить его Собой».

О САМОУБИЙЦАХ

Самоубийцы, прошлые и потенциальные – целый народ в России, тот заблудившийся, пропавший (из глаз наших) народ, который более других нуждается в милосердии Божием и церковном. Почти у каждого есть брат, сын, дочь, друг, дальний родственник, пусть даже случайный попутчик, который прошел (или вот-вот пройдет) через этот «бескрестный» и потому куда более страшный и темный опыт смерти. Господь не вынул еще из нас сердце каменное, по словам пророка, еще не дал нам сердце плотяное, чтобы оно задумалось о молитвенной, даже литургической защите этих добровольцев смерти. Никого из грешников, сотворенных некогда по образу и подобию, не подобает отпускать из жизни без поминовения и молитвенного ходатайства…

РАДОСТЬ УЗНАВАНИЯ

Все мы обладаем лицами, и каждое из лиц – особая, единственная в своем роде весть. Вспоминая другого, ближнего во Христе, мы памятью причащаемся его единственности, но не его самости. Особая весть о лице ближнего не кончается с его смертью. Мы можем стать ей причастны, и в этом заключена «предпосылка вселенского Апокатастасиса» – узнавания Лица в других. Воспоминание о Нем заключается в «преложении» человеческих лиц в Одно, без смешения их, в припоминании в каждом из лиц Его иконы. Вселенская Память как Церковь собирает жатву, выросшую из тех зерен Слова, которыми осеменен весь род человеческий. И коль Слово живо и не может умереть, то и все, с чем оно породняется, пусть даже отвергнутое и затоптанное при жизни, не должно исчезнуть окончательно. Тайная Вечеря есть завещание жизни в воскресшем Теле Господнем, в непреходящести Слова и в радости взаимного узнавания. И наша память, «отложив попечение», «убелив» себя от смертных и «лютых» воспоминаний, расстилается подобно антиминсу на престоле.

ПРОЩЕНИЕ

И сказал Господь (Бог) Каину: где Авель, брат твой? (Быт. 4:9) Каин слышит Господа и не может укрыться от Его вопроса. Умирая, он уносит тот вопрос с собой. И там, в вечности, не зная, куда деться от его тяжести, он будет ждать Авеля, чтобы тот, сойдя с лона Авраамова, пришел к нему и принес ему мир.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда человек уходит, его вселенная – то, что построили его руки, впитали уши, удержали глаза, – торопится за ним. Жизнь «оскудевает», как ей и предписано, по закону всего живущего, без вопля, без вызова, лишь с сожалением во взгляде, не хотящем оторваться от этого медлительного распада живущего и от друзей по времени и земле. Лик Христа еще не открыт, и все же нам кажется, что все движется к вечернему свету, который стоит за спиной вещей и ложится на картину ухода. Обжитый нами мир возвращается в землю, матерь и могилу всякой твари. Дыхание человека освобождается от тяжести, неизбежной в земном существовании, а дух – от образов, которые окружали его, и нагим, оскудевшим возвращается к «Богу, Который дал его». В течение жизни дыхание, та ruah (дыхание, душа, ивр.), которая наполняет собой всё, облекает формы всего, чем и в чём мы живем, ныне возвращается к Духу, как малый луч, который «отступает», прячется в свет.

ОБНОВЛЕНИЕ ИКОНЫ

Вот почему смерть может стать обновлением иконы внутреннего нашего лица (Оливье Клеман), на котором могут проявиться черты Лика Христова. Мы носим его в себе. Апостол Павел призывает обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека (Еф. 4:23–24). Часто, слишком часто, всей жизни ветхого человека не хватает для того, чтобы только приступить к этой работе облечения. Тогда то, что не успела совершить жизнь, довершает смерть. Она (не само умирание, конечно, но Бог, Который говорит с нами, когда не только уста, но и дух наш бывает не в состоянии произнести ни единого слова) открывает нам эту иную реальность, взглянуть в глаза которой мы не имели ни смелости, ни времени. Христианство поставило смерть в центр исповедуемой им веры: мы крестимся в смерть Христа, попирающего смертию смерть. И эта смерть срывает сросшиеся с нами маски и облачения, упрощает нас, то есть доводит до изначальной простоты вздоха, дыхания, чистого страдания, отнимающего всё, вплоть до самосознания. Убывание жизни, отбирая все роли (даже самые героические и благородные), может обратить наши глаза к началу нашего существа, туда, где просыпаются Любовь, Суд, Лик. Вот почему эвтаназия, эта подслащенная смерть, по идее не должна бы искушать христианина, она крадет возможность той последней горечи, да и боли, в глубине которой происходит очная ставка с окончательной истиной прожитой жизни. Мы для нее еще не успели прозреть, а ее-то, может быть, Бог приготовил для нас напоследок.

ПЕРЕХОД

Смерть, если не считать, что она обрыв в ничто, представала в облике перехода. Христос Своей смертью сказал нечто гораздо большее: за смертью стоит пасхальная радостная тайна, преображающая, страшная, лишающая нас тяжести я, притягивающей к земле. И потому она может стать просветлением нашей изначальной богоодаренной человеческой природы. Конечно, и до воплощения Христа существовала ясная профетическая интуиция Богоявления, Боговстречи. Как у Иова: …я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его. Истаевает сердце мое в груди моей! (Иов 19:26–27). Но во Христе таяние сердца узнало себя в вере.

Чаю воскресения мертвых

«Для тела эта жизнь то же, что зима для деревьев; под мнимой гибелью скрывается жизненная сила. Зачем торопишься, желая возрождения и возврата в самой середине зимы? Мы должны подождать весны и для тела».

(Минуций Феликс)

ЕГО НЕТ ЗДЕСЬ

Когда свершилось, Он умер на Кресте, не осталось от Него иного наследства, кроме подаренной плащаницы, лежащей во гробе, да немногих фраз, запомнившихся ученикам, да ангельской вести: Его нет здесь, Он воскрес. Но от той вести, раздавшейся у пустого гроба, слова, сказанные Им когда-то, ожили навсегда, стали глаголами жизни вечной. Мы узнали их, ибо слышали от начала, ибо они уже где-то хранились в нас.

РИМСКИЕ КАТАКОМБЫ

«Едва мы вошли в тьму катакомбы, вдруг нахлынуло чувство радостное, умиленное, благоговейное, ноги сами собой опустились, и я, в несказанном восторге, стал целовать камни и землю и плакать обильными, облегченными, освобождающими слезами. Сбылось то, что я предчувствовал по далеким книжным вестям. Безмолвная, почти немая тайна первохристианства вдруг безмолвно и немо открылась сердцу, и самая суть катакомб стала такой близкой, такой родной. Я всем существом ощутил мир, мир, превосходящий всякое разумение, мир, который благодатными волнами бил в мою душу…» (Владимир Эрн, «Письма о христианском Риме»).

«ВЕСЬ РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ВОСКРЕСНЕТ»

Образ Пастыря Доброго в виде юноши в античном хитоне с мягкими чертами лица, с овцой на плечах, который встречаешь повсюду (ставший знаменитым в мавзолее Галлы Плацидии в Равенне), приводил на память слова Псалма: Господь – Пастырь мой, и нет мне нужды, на пажитях щедрых пасет Он меня, к водопоям покоя ведет Он меня... (Пс. 22:1–2). Люди, погребавшие здесь своих близких, знали, что пажити начинались тотчас за этими стенами, за погребальными пеленами, за порогом мира видимого, где их ждал Христос. Ягненок на Его плечах был знаком христианской души, которую Он несет к водопоям покоя. Изображения Христа можно увидеть повсюду; вот Он касается рукой глаз слепорожденного, воскрешает Лазаря, умножает хлебы, претворяет воду в вино…

«Близкие останки ребенка таким победным уверением говорили, что нет смерти, нет печали и воздыхания, есть одна беспримесная, беспредельная радость» (В. Эрн, «Письма о христианском Риме»).

НАДЕЖДА КЛАДБИЩ

В те годы, когда пещеры за городом становились христианскими кладбищами, историческое присутствие Иисуса из Назарета было еще слишком близким (хотя две сотни лет для той веры, для той эпохи были уже далеким прошлым), но еще более близким, еще более духовно осязаемым было Его неминуемое возвращение в силе и славе. Эта сила «грядет скоро», чтобы воздвигнуть из земли усопших, начиная от первого человека Адама; эта слава станет спасением и судом, на который не придут лишь те, кто уже прославлен Господом. Вера, столь горячая в ту эпоху, снимала со смерти ее холод, тяжесть, проклятье. «Весь род человеческий воскреснет, – говорит Тертуллиан в „Апологии“, – каждый даст отчет, что хорошего и худого сделал он в этом мире; теперь перед ним неизмеримая вечность. Не будет ни смерти, ни повторяющегося воскресения; мы будем теми же, что и сейчас – вовсе не другими – всегда с Богом, слуги Божии, облеченные одеянием вечности».

«ВЕСНА НАШЕГО ТЕЛА»

В катакомбах постигаешь, до какой степени воскресение не было отвлеченной идеей, сухим предметом догматики, фанатического «верую, ибо абсурдно». Нет, оно было причастием некой реальности, превосходящей всякое разумение, и вместе с тем интимным, трепетным и по-своему домашним. В нем была своего рода славная, ликующая неизбежность, подобная той, что царит во всей природе. «Посмотри, как вся природа, утешая нас, говорит о будущем воскресении! – это слова другого апологета, Минуция Феликса. – Солнце заходит и появляется вновь, звезды закатываются и возвращаются, цветы умирают и оживают, деревья осыпаются и вновь зеленеют: семена погибают и всходит свежая зелень. Для тела эта жизнь то же, что зима для деревьев; под мнимой гибелью скрывается жизненная сила. Зачем торопишься, желая возрождения и возврата в самой середине зимы? Мы должны подождать весны и для тела».

ЕСТЕСТВЕННАЯ РЕЛИГИЯ

Прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших (1 Кор. 6:20). Но как прославлять? Верой душ, но и упованием тела. Ибо «мы ожидаем весны и для нашего тела», – говорит Минуций Феликс, древний апологет. «Бог, Который, как ты знаешь, есть Восстановитель всего, так же воскресит и плоть». Воскресит – значит чудным светом Своим созиждет заново. Весть о Солнце-Христе вовсе не относится к привычным метафорам; она – естественная религия, данная от рождения, от самого зачатия. И когда мы повторяем, что «душа человеческая по природе своей христианка», то имеем в виду прежде всего то, что вопреки суете, которой душа покорилась, и идеям, которым отдалась, она продолжает жить предчувствием Воскресения.

Православие и свобода

«Скажи им таинство свободы»

(Алексей Хомяков)

СВОБОДА – БЛИЗОСТЬ БОЖИЯ

Начало свободы есть радость, а радость есть доброта, которая заброшена в основу человеческого существования. Где Дух Господень, там свобода (2 Кор. 3:17), – сказано у Апостола, и где свобода, там и веяние Духа. Запри мы для Него дверь и вздумай «по собственной глупой воле пожить», – что мы большей частью и делаем, – как тут же оказываемся в неволе – «тесноте». Борьба со свободой, бегство от свободы есть образ жизни. Библия рассказывает о бегстве от свободы с первых же страниц. Человек в раю не выдержал свободы как близости Божией, как радостной доброты Божией. Он захотел быть еще свободней – чтобы выбирать между добром и злом. Это ему и было предоставлено: он был осужден свободно пройти свою историю с начала и до конца. Однако Дух Господень не оставил его, потому что, в конце концов, и Он был свободен, и Ему всегда есть дело до человека.

БОГ ИЩЕТ НАС

Бог ищет нас всех. Не спрашивая, Он внедряется в душу каждого. Его свобода была в том, чтобы соединиться с нашей природой, чтобы сделаться для нас взыскующей загадкой, чтобы предоставить эту загадку в человеческое распоряжение, человеческому выбору. Его свобода была в том, чтобы вручить Себя человеческой свободе. При этом свобода человека не ограничена Богом и правит сама собой, и все же не может скрыться от свободы Божьей, которая на нее притязает. В ХХ веке вновь заговорили о том, что мы «осуждены на свободу», и это стало банальным, чем-то даже уже раздражающим. Однако острота и недвусмысленность этой формулы прояснится лишь тогда, когда мы научимся понимать под свободой не дурную и плоскую бесконечность следующих друг за другом и ничем не обремененных произволений, образующих таким путем нашу случайную и гордую личность, но когда под свободой мы сумеем разглядеть нашу сопряженность с человеческой судьбой распятого Бога, нашу власть над Ним и Его власть над нами. Ведь и вправду, этот дар свободы становится для нас судьей, коль скоро мы, такие, как мы были, будем и есть, всегда поставлены перед выбором, в глубине которого – Крест.

ВНУТРЕННЕЕ ДВИЖЕНИЕ

«Троица» Андрея Рублева дышит воздухом свободы, ибо в ней царит онтологическое единодушие Отца, Сына и Духа. Не думаю, что мы в состоянии с полной уверенностью указать, кто именно из трех рублевских ангелов есть Отец, кто Сын, кто Дух Святой. Никто из Них не обращен на себя, никто не самодовлеет. И в то же время ни о каком тождестве между Ними не может идти речи… Дело здесь не просто в различенности и несводимости Лиц друг к другу. Она еще и в том, что каждое из Лиц обладает Своим собственным внутренним, исходящим из Себя движением, которое, собственно, и есть свобода. При этом движение каждого Лица соотнесено с движением других Лиц.

ДУХ ОСВОБОЖДАЕТ

Что мы знаем о Духе? Он обнажает благости Божией «неисследимое бездно»; освобождает ангелов, скрывшихся в сотворенных вещах, озаряет лицо мыслящего животного, позволяя увидеть лицо человека с его видимой и невидимой красотой, с загадкой его глаз, встретивших взгляд Божий.

Из тяжелой повинности пола, из хотения мужа и влечения жены Он вьет гнездо, называемое любовью, и вынашивает в нем новое человеческое существо, душу и тело, которым предстоит стать храмом Его. Он касается обычной пищи, лежащей на престоле, и делает ее длящимся событием Искупления…

Он изменяет или, скорее, открывает суть того, что было лишь веществом, и это изменение-открытие принято называть «преложением» (дабы не соединять действие Святого Духа ни с одной из философий), и оно дает увидеть мир как таинство, каковым он был, есть, будет.

Дотрагиваясь до нашего слуха, Дух отверзает Слово Божие в словах человеческих; а паутину мыслей, вырабатываемую неустанной работой мозга, делает крепчайшим и нешвенным хитоном, в который облачается истина.

ХРИСТИАНИН КАК ГРАЖДАНИН

«Хороший гражданин выражает свой выбор у избирательной урны голосом тайным и святым… – говорил св. Нектарий Эгинский, скончавшийся в 1920 году. – Не возлагайте доверия своего на князей, сынов человеческих, в них же нет спасения… Предпочитайте людей добродетельных, надежных в жизни и в деле, строгих в слове, осмотрительных в поступках…» Здесь удивителен не совет, но интуиция святости в том, что мы привыкли считать занятием сугубо суетным и уж никак не спасительным. Спасительным считается лишь смирение перед волей внешней и безропотное несение скорбей, и чем оно мучительней, тем оно как бы лучше. Но не огустели ли в этом богословии все несчетные, видимые и невидимые миру слезы, пролитые за многовековую российскую историю? И не пора ли – не утверждаю, но лишь спрашиваю – начать искать какую-то неторную тропу от «богословия слез и терпения» к «богословию решений, которые мы берем на себя»? Ибо если можно спасаться только скорбями, то неужели нельзя найти спасение и в радостном подвиге действия? Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога (Рим. 13:1), но коль скоро эта душа призывается ныне – и не без воли Божией – к посильному участию в устроении власти, разве не должна она приступать к этому в покорности свободе как власти над самим собой, в послушании ответственности, в выявлении благодатных и в отсечении греховных корней своей свободы, в осуществлении ее как поистине церковного акта?

СВОБОДА ХРИСТА

…при всяком непредубежденном чтении Евангелия поражает, насколько свободен сам Христос во взаимоотношениях со всем, что Его окружало. Прощение женщины, взятой в прелюбодеянии, исцеления в субботу (притом, что пришел Он не нарушить закон, но исполнить), «постыдные», с точки зрения благочестивых людей, трапезы с мытарями и блудницами, вольно избранная и принятая смерть на Кресте, сами глаголы вечной жизни – все это вышло из свободы Божией, облечено воздухом ее. И нигде мы не найдем ни в словах, ни в делах Христа и следа «осознанной необходимости», обусловленности средой, обычаями, религией, преданиями старцев. Мир Мой даю вам; не так, как мир дает… (Ин. 14:27), ибо мир дает по нужде, а Христос – вольно, из глубины стояния в свободе, как говорит апостол.

Если честно сказать: мы эту свободу утратили.

МИЛОСТЬ И ПРАВДА

Достоинство же человека, что бы ни говорили, сопряжено с его освобождением от внешних и внутренних пут, с возможностью, пусть лишь правовой, отстоять себя перед всевластным, объявившим себя всеблагим, заранее оправданным во всех земных и небесных судах государством. Неволя может сделать святыми; кто не слышал о радующихся своей молитвенной свободе, не замечая тюрьмы или проволоки под током? Но право на достоинство все же даруется каждому вместе с дыханием и светом, просвещающим всякого человека, приходящего в мир. Может быть, мы вступаем в эпоху, когда все эти дары – свет Божий, посылаемый в начале, жизнь, достоинство – если еще не встретились и по-настоящему не узнали друг друга, то, по крайней мере, уже вышли на тропу, ведущую к этой встрече. Если же вспомнить, каким путем шла история до наступления нынешнего растленного века, по какой цене шла человеческая жизнь в наилучшие византийские времена, то скудный наш набор (пусть даже в намерениях только) прав, свобод и средств социальной защиты может показаться едва ли не отдаленным и секулярным преддверием грядущего мессианского Царства. Там, можно надеяться, права человека не вступят в спор с правами Бога на земле, ибо

Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются (Пс. 84:11).

Потому что милость, истина, правда и мир суть признаки Царства Божия, которое «приблизилось». Разумеется, даже и в малой степени не может оно быть уподоблено ни одному из политических устройств. Скорее напротив. Именно демократическим механизмом со всеми его гарантиями чаемое Царство отодвигается как будто все дальше, закрывается все глуше, изгоняется и сама память о нем. Разве человек, «отпущенный на свободу», если и научается с трудом жить, не слишком задевая свободы другого, становится ли при этом хоть на волосок ближе к Небу?

ОТКРЫТИЕ СВОБОДЫ

Когда возникает тема «Православие и Свобода» (первое теперь принято писать с заглавной буквы, но, чтобы не обижать вторую, подарим ту же букву и ей), «образа» свободы пишутся, благословляются и выставляются как нечто глубоко интимное, годное лишь для домашнего, для «внутреннего потребления». Наша речь кружит вокруг аксиом, что свобода – дар Божий, она дана нам для победы над страстями ветхого человека и облечения в нового, что осуществляется она лишь во Христе и Духе Святом. Почему-то всегда подразумевается, что это «стояние в свободе» относится только к той жизни, которая «сокрыта во Христе», и почти никак не относится к тому, что может быть во Христе открыто: культуре, гражданской инициативе, политике. Считается, что «открыть во Христе» такую свободу никак невозможно, что ей привольно только взаперти, в строгом внутреннем делании, но отнюдь не там, где человек работает, где строит свой дом, растит детей, ни в каком из деланий гражданских, от которых, пусть в самой малой мере, зависят судьбы «мира» – того времени и пространства, где тебе предложено жить. Что все это, мол, соблазн, томление духа, суета сует.

ИСПЫТАТЬ СВОБОДУ

Любовь говорит с нами языком творения как откровения: неба, воды, трав, птиц, деревьев, всего видимого и невидимого, но лишь изредка – на языке человеческом. Этот язык мы должны вырастить сами. Любовь изъясняется языком таинств, но не тайнами людей. Любовь кажется бессильной, и вместе с тем только она способна быть тем загадочным «Удерживающим» мир от зла, каким не способен быть ни один единодержавный кесарь, по большей части лишь зло на земле умножающий. Там, где нельзя удержать свободой во Христе, никого не удержишь в вере и верности законом, угрозой, плеткой.

Милости хочу, а не жертвы – и уж слепого жесткого принуждения менее всего. Все словесные наши войны, которые мы готовы вести направо и налево – против иноверных, инакомыслящих, консерваторов, обновленцев, раскольников, не на той стороне стоящих, не с нами идущих, таких, как этот мытарь, – кого победили, кого оградили, кого «полонили» Христу? Испытать свободу – значит явить делом, словом, жизнечувствием свободу иную, не ту, которая дана для служения и угождения своему я, в каких бы формах, плотских или возвышенных, это служение ни протекало, но ту свободу Божию, в которой жил, мыслил, исцелял, странствовал, молился, умер Христос.

СОБИРАТЬ ОЧАГИ

Свобода непрограммируема. Она – не одна из идеологий в ряду других, которая хочет наставить на путь, размежеваться с неверными, а затем избранных своих привести к власти. Она – воздух, которым надо научиться дышать, полнота, которую можно открыть в себе, призвание, на которое можно откликнуться. Но чтобы вступить с ней в контакт, не надо ждать, что Святая Русь вот-вот соберет свои земли, призовет рати и построит аналог Царства Небесного в отдельно взятой стране. Не мечтать о полиции нравов, не метать громы без молний, но для начала овладеть хотя бы азбукой общения. Так, например, в ответ на пошлость и грязь, которая обступает нас, почему не научиться требовать свободы от них, не заставить слышать свой голос? Не столько грозить вечной мукой за умерщвление младенцев во чреве, сколько настаивать на правах эмбриона, проповедуя удивление перед даром сотворения человека. И не только проповедуя, но и по силам устрояя гостеприимный дом для тех детей, коих родители все равно не собираются воспитывать, но могли бы допустить в жизнь. Все те камни и очаги, которые разбросало новое, демократическое, рыночное, разгульное время, кому-то ведь можно и начать собирать. Свобода дана не только для умножения слов, но и для внимания тишине, а тишина – «лето благоприятное» для вразумления душ, для спасения жизней.

Тишина, спешащая делать добро, деятельная и творческая, могла бы стать ответом Церкви на то стремительное падение курса идей, речей, платформ и позиций, которое неизбежно при всяком свободном их рынке.

НАПОЛНИТЬ ВНУТРЕННОСТЬ СВОЮ

«Скажи им таинство свободы» (Алексей Хомяков). «Таинство свободы» и есть «способ» существования радостной Вести на земле. Как таинство можно «сказать», каким языком его выразить? Для Хомякова это был язык обличительного Его богословия, того, что он думал, Дух говорит Церквам. Но во всякую эпоху язык при существенной верности всему наследию веры может быть иным. Предание – не только позади, но и впереди нас, оно – в словах благовествующих Ангелов, которые Приснодева Мария безмолвно сохраняет в сердце Своем, по изумительной догадке Владимира Лосского, но разве Дух не говорит сегодня Церквам о достоинстве всякого человека? Разве Ангелы не приносят нам весть, что Слово Божие рождается повсюду, во всем, что подлинно живо, ибо в Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков (Ин. 1:4)? И если хотя бы три этих первых слова, которые приходят на память – таинство, жизнь, достоинство – мы возьмем для нашего церковного словаря свободы, то от них и с ними мы построим мосты к другим. Мы немало найдем подобных слов, мы встретим их повсюду, мы возьмем старые слова и изобретем новые, мы дадим их услышать другим. Это не только слова, но слова-действия, слова-решения, слова-безмолвия, целый долгий свиток слов, приоткрывающих дар свободы Христа в мире, которая должна осуществиться через нас. Жизнь творения Божия, которое мы призваны защищать, достоинство труда, языка, мысли, общения, взгляда, того, что связует нас в человеческое общество, таинство человека, которое может совершаться как в затворе, так и в семье, и даже, простите, в политике – каждый из нас отпущен на волю и вправе искать и обретать себя во Христе. Горек он или сладок, наш сегодняшний свиток свободы, но его, как я верую, посылает нам Господь, чтобы по слову Иезекииля, наполнить внутренность свою (см. Иез. 3:3).

Вызов знания

«Но где опасность, там вырастает

И спасительное»

(Гёльдерлин)

СВЕДЕНИЕ КОСМОСА К КОЛЛЕКТИВНОМУ Я

Человек упрямо хочет стать больше, чем он есть. Его страсть к овладению миром есть не что иное, как желание заключить в свое я всякий подвластный ему фрагмент вселенной. Разумеется, кроме нескольких наполеонов, разметивших вехи истории, такое желание, как правило, не сожигает нутро обычного прохожего. Но, как говорит апостол, уже не я делаю то, но живущий во мне грех (Рим. 7:17). Грех, живущий в каждом из нас, обнаруживает себя в этом противостоянии человеческого я как покорителя и завоевателя пред-стоящему ему творению, т. е. чему-то «другому», и это противостояние становится неотъемлемой частью нашей субъективности. Не случайный индивид, не обремененный семьей госслужащий, но всеобщая воля, как сказал бы Гегель, проявляет себя в спонтанном, всякий раз принимающем новые формы проекте сведения космоса к провинции какого-то глобального я, к частной собственности коллективного мозга. А от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт. 2:17).

Почему «не ешь», если заповедь, данная перед тем, была обладать землею и всеми тварями? Первая экзегеза исходит от «интеллигентного» змея, и она в конце концов оказалась по-своему верной и справедливой: в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши… (Быт. 3:5).

УКРАВШИЙ ЯБЛОКО

Прародители наши не были полными слепцами и до беседы со змеем, но глаза их и вправду открылись, как предрекал им лукавый провидец. Но открылись не для того, чтобы просто видеть то, что было сотворено, но для того, чтобы поедать сотворенное глядением, пожирать воображением, пользующимся глазами как орудиями, зубами, челюстями. То, что открылось глазам, словно записывалось как их собственность, становилось глиной, рабочим материалом для ваяния жадной мыслью, необозримой пищей для ума, как бы дичью, подстреленной глазами и не способной убежать от ловца. Бог сотворил мир безоружным для наших глаз. Бог отдал его беззащитным перед любым насилием, и прежде всего насилием взгляда и разума. Да простит мне Отец Небесный, если я осмеливаюсь касаться Его замысла, но не нес ли в себе запретный плод секрета того познания, предназначенного еще прежде создания мира (1 Пет. 1:20), которое Он затем собирался даровать людям в Своем Слове? Бог не стал мешать змею опередить Его, предоставив человеку право выбирать самому. И тот предпочел сам овладеть полнотой доступного ему познания, а не получить ее в качестве благословения и дара. Укравший яблоко вырвал то, что могло быть его наследием, сделав с той поры всякое добытое человеком знание военным трофеем. Он захотел поставить себе на службу то Слово, которое скрыто в вещах, не ведая о нем, еще до того, как оно открылось и воплотилось. Вкусив плод познания добра и зла, Адам стал «плотью» его, обреченной тлению. Отныне его материальные и интеллектуальные захваты будут возрастать до бесконечности, без конца увеличивая его власть, но эта власть приводит к рабству у того господина, который есть он сам.

ПЕРЕКРЕСТОК

Сегодня мы стоим на перекрестке нашей цивилизации, немного времени осталось для обдумывания. Либо человек обратится к тому Откровению, которое непрерывно продолжается в творении, либо навсегда он будет взят в плен изготовленными и выпущенными им на свет хищными истинами, как говорит Хайдеггер, сделается игрушкой собственных изделий.

ИСТОЧНИК СПАСЕНИЯ

Если опасность исходит от слова человеческого (в любых его видах – информации, мысли, расчета, замысла, проекта, формулы), исцеление и спасение может явиться из того же источника. Возможен иной подход, при котором всякое наше знание становится отражением Слова, когда оно не налагает себя на что-то, но открывает себя в качестве отпечатка, оставленного «дождем» Откровения, падающим на мир, видимый и невидимый, и омывающим всякое существо. Мы входим в мир для того, чтобы впитывать эти капли присутствия Божия в мире, «обогащать» их, наполняя собственной жизнью. Познавая «не-Я», человек прежде всего должен уметь расшифровывать самого себя, научиться читать в себе то, что Бог «произнес» в нем или оставил в безмолвии. Для начала же следует отказаться от привычки продавать слова на вес по мере их пригодности, пользоваться ими только для купли-продажи информативных сигналов, чтобы затем вступить в школу общения Слова.

ИСКУС

Весь коммунистический опыт стал грандиозной кражей со взломом в доме Евангелия. Се, оставляется вам дом ваш пуст (Мф. 23:38). Но, разграбленное разбойниками, его добро не досталось ни им, ни потомкам их. Завершилась одна из бесчисленных авантюр плодов просвещения, которые бывали и в прошлом, только размахом масштабней, насилием покраснее.

После ее краха змеиный проект овладения всей доступной нам реальностью с помощью знания, набирающего мощь, разумеется, никак не был отменен, напротив, только скорректирован и улучшен. План этот уже не зависит от чьей-то дурно направляемой воли (прометеевских замыслов, тайных лож, всемирных заговоров, сионских мудрецов), он реализуется вне нас, помимо нас и направляется неутолимым голодом, всегда ищущим запретного, где-то скрытого от нас плода. Всякое открытие, проливающее свет на устроение вещей в видимом и невидимом мире, становится пищей, утоляющей наш голод и разжигающей его вновь и вновь. Человеческий разум освобождает знание, заключенное, некогда «произнесенное» в творении, как бы износит его вовне, но это извлеченное из вещи знание само становится вещью-в-себе, которая во что-то воплощается и оживает. И, ожив, уже действует по своей автономной логике, каковы бы ни были идеи или намерения ее открывателя. Всякое наше проникновение в природу вещей застывает как некий слепок с сущего и присущей ему разумности, словно становится продолжением нашего духа, но духа скорее анонимного и всеобщего, а не индивидуального. Потому что всякая человеческая истина, будь она философской, строго научной, социальной, поэтической или музыкальной, носит духовный характер.

«Человек – это воплощенный дух», – сказано где-то у о. Сергия Булгакова, но этот дух двойственен. Он никогда не бывает нейтральным по отношению к Творцу, верует ли он в Него или нет. Каждая истина, открытая или созданная нами, носит на себе тень мятежа, противления или послушания, следы гордости, горечи или любви. Она может быть закрытой, агрессивной, убийственной или откровенной и спасающей. Вызов человеческого знания заключается в этой скрытой оппозиции, когда истина-для-себя человека стремится подчинить истину-в-себе Бога.

ОБЛАДАТЬ ЗЕМЛЕЙ

Однако там, «где опасность, таится спасенье» (Гёльдерлин). Отнюдь не в простом отрицании абстрактного, научного или метафизического знания следует искать нам освобождения от его неискоренимой двойственности (что было бы просто нелепостью, неким «кафтаном амишей», напяленным на современное мышление), но в выборе новой духовной ориентации. Ветхий Адам, живущий в нас, все менее способен справляться с победами собственной мысли и техники без участия Нового. Ибо без Меня не можете делать ничего (Ин. 15:5), и менее всего – познавать. Все, что открывается человеческому разуму, предлагается или приносится ему в изначальной премудрости творения – во Христе, Который и сегодня держит всё словом силы Своей (см. Евр. 1:3). И то, что высвечено мыслью, названо человеческим словом, должно быть Христу возвращено. В том числе научные и философские наши познания. Вместо того чтобы создавать новые интеллектуальные построения для расшифровки мировых загадок, нужно сперва научиться читать их в Слове, сотворившем их и продолжающем соучаствовать в их бытии. Не изобретать от себя, но разгадывать их в Нем Самом. Всякий подлинный научный поиск, откликнувшийся на заповедь наполняйте землю и обладайте ею (Быт. 1:28) – землю, которая была создана раем, – может начинаться духовным усилием, направленным на соотнесение познания с тем Смыслом, из которого все начало быть. Нет, автор не заманивает никого на воскресную проповедь, речь идет об ином. Путем Слова, которое мы носим в себе, следует найти и неизвестную, ускользающую от нашего разума дорогу премудрости, наполняющей небо и землю.

ДВА ТИПА ЗНАНИЯ

Два вида разума живут в человеке: разум-хищник и разум-причастник. Два типа знания добывают они: обладание и приношение, которые то и дело сталкиваются в невидимой брани. Однако в этой «воле к власти», живущей в нас, нет никакой непобедимой фатальности. Всякое научное открытие может явиться служением Богу, приоткрывающему тайны Своего Царства. Сама наука однажды может стать соучастием в деле творения, скрытом и разлитом в вещах. Бог открывает Себя в непорочной женственности Его неба и земли, которыми мы хотим завладеть любой ценой. Но возможен, хотя и не реализован, и другой вид знания, который заключается в отказе от обладания: знание-отклик, ве́дение-молитва, познание-причастие. В этом знании человек возвращается к самому себе, во всякой вещи открывая дар, говорящий о любви Отчей.

11-Й ТЕЗИС О ФЕЙЕРБАХЕ

Может быть, кто-то еще помнит некогда знаменитый 11-й тезис Маркса о Фейербахе? Позволю себе переиначить его: до сих пор философы только и делали, что изменяли мир, но вот настала пора его наконец открыть.

Открыть – увидеть мир в Божьем Слове, возвратить Отцу.

ДВА ЧУДИЩА

Если взглянуть на ушедший ХХ век, то, скажем, нацизм разве не был похож на громадного кита, проглотившего целую нацию? А коммунизм не являлся ли другим чудовищем морским, который набил свое чрево множеством стран и душ без числа? Столь многими, что не мог удержать их – и расселось чрево его. Они стояли на власти словесных составов, символов, над человеческим сознанием.

От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься (Мф. 12:37). Это и о государствах тоже.

БОГОСЛОВИЕ ГУЛАГА

Всякий шаг, даже малый, в сторону ГУЛАГа, Холокоста, диктатуры моноречи, сегрегации людей по поставленным на них клеймам, любой идеократии, воплощенной в империи или же укрывшейся под видом безграничной свободы и насыщения инстинктов, должен бы встречать в Церкви немедленный отпор. Ибо он ведет в конечном итоге к служению смерти и отцу лжи. Мы продолжаем верить и служить так, как будто все это, если и случилось где-то, то на ином полюсе, на звезде Маир. Даже прославляя мучеников, Церковь вспоминает лишь своих, избранных чад. И не ведает, не слышит других. Словно она – не средоточие искупленного мира со всей радостью, надеждой и болью, но особое «духовное» учреждение для снятия попечений о мире загробном и удовлетворения специфических нужд душевных, сугубо земных. И потому само понятие «мученичества», ставшее уделом лишь принадлежащих к Церкви, даже и страстотерпчество, оказывается слишком тесным, когда речь идет о заклании всей страны, где, кроме погибших, было еще больше выживших, но раздавленных, закланных духовно.

В случае ГУЛАГа мы имеем дело с таким масштабом зла, для которого, как и для Холокоста, просто не сложилось понятий (ибо нам было лень их складывать), как и нет молитв и живых, нестатистических воспоминаний. Между тем оба эти проявления зла, которые оставил XX век, вышли из недр человеческих и, по всем признакам, не собираются умирать. Они прорастают в какой-то утробной, темной жизни и плодятся в забвении, в беспамятстве. Обыденная наша память не годится для них, не способна их принять. Память, которая способна вместить все это зло, может быть только библейской.

СТРАНА МИССИИ

Говоря, что свободу следует открыть сегодня как «страну миссии», я разумею внутреннее освобождение от тех идолов и словесных паутин, которые мы создаем в себе. Один из уроков нашей эпохи состоит в том, что человек, целиком отпущенный на свободу, неизбежно отдает себя в услужение идеологий, которые он создает, и мощи знаний, навыков и ремесел, которые он осваивает.

БЕЗЗАЩИТНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА ПЕРЕД САМИМ СОБОЙ

Радикальное обезбоживание мира есть рассудочное дробление, направленное на овладение каждым из его фрагментов (природой, почвой, человеческим зародышем, живой клеткой, глубинной психологией…). Это жесткая рационализация их с целью подчинения коллективной, частной или научной воле, управления и манипулирования ими, что приводит к кризису самого человека. Он становится беззащитен перед вызовом собственных изобретений, проектов, расчетов и фабрикаций. Он незаметно для себя оказывается жертвой своей свободы и той власти над миром, которую он приобретает.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Средства коммуникации – от телевидения до Интернета – есть не что иное, как невиданное размножение некоего коллективного образа с определенным запасом слов, набором реакций и эмоционально-мировоззренческим минимумом. Это некое уплотненное эго мироздания, страна зазеркалья, где бесконечно преломляется одно и то же отражение, которое, в свою очередь, становится порождающей моделью для того, кто вступает в него и растворяется в нем. Размножая себя во многих списках, человек закрывает собой горизонт, зеркало создает оригинал, отражение наполняет собой существо из плоти и крови, и оно живет тем, что получает извне, мыслит и действует по его схеме. Мы не замечаем, как возникает отождествление человека с создаваемой им картиной мира, которая делается его скорлупой, и самозамыкание в ней, по проницательному определению о. Павла Флоренского, составляет суть греха.

ВЛАСТЬ НАД ТВОРЕНИЕМ

Информация, выбрасываемая в мир из неисчислимого количества скважин, утрамбовывается в компактный «культурный слой» или тесный мирок, но всегда не такой, каким замышляли его строители. Лицо земли меняется в нас самих, раскрываются секреты энергий, могущих убивать и животворить, генетический код, едва расшифрованный, вот-вот станет объектом манипуляций, клонирование человека с сегодняшнего утра стоит уже на повестке дня… К вечеру, глядишь, можно будет уже заказывать пол будущего ребенка, а завтра-послезавтра, договорившись с пробиркой или uterus’ом, взятым взаймы, включать в заказ нужный нашему эмбриону талант, а также будущие деловые качества с прилагающимися к ним «убеждениями», кому какие по средствам. Но при этом всякая новая победа человеческого интеллекта несет в себе вызов, с которым ему все труднее справляться. Словно весь мир, видимый и невидимый, становится оттиском человеческой мысли, ее образом, структурой, системой, создаваемыми для того, чтобы сделать сущее частью некого анонимного, планетарного, мыслящего манекена. Этот субъект с момента рождения занят выработкой интеллектуальных механизмов, способных все лучше служить каким-то помимо него поставленным целям. Но как только эти механизмы создаются, они ускользают из-под его власти. Утверждая свое господство над творением, наша цивилизация отделяется – или, как любили говорить лет 30–40 назад, «отчуждается» – от своих собственных изделий и затем в лице своей элиты находит особый вкус в пессимистически скорбных, умных речах о своем отчуждении.

ЭГО ЦИВИЛИЗАЦИИ

Сегодня мы знаем, что завет Христов распахивается в широту космоса, он выступает из тени всеобщего кризиса, угрожающего всему живущему. Кризис вызывается насильственной человеческой рациональностью, которую коллективное человеческое я, глобальное «эго» цивилизации навязывает создаваемому им образу мира. Этот образ создается человеческой похотью власти, обладания тем, что предстает перед нашими глазами и мыслью. Воля к обладанию противоположна тому, что подразумевал Иисус под тем пастырством, которое Он трижды возложил на Своего ученика. Пасти овец значит отвечать тайному призыву, который исходит от каждого из творений Божиих. Пасти овец значит вести их в сторону рая, который они утратили после грехопадения человека. Пастырство Христово состоит в том, чтобы соединить всех детей Божиих в образе Сына, чтобы все, проросшее от Слова, возвратить Духу: смысл, форму, строение, но прежде всего Его святость, данную при творении. Святой Марк завершает свое Евангелие другим заветом: Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16:15), но, по сути, это то же, что и паси… Идти и пасти – в этих словах открывается пространство, распахивается широта земли и души.

Идите по всему миру, но идите также и в глубь самих себя, неизменно повинуясь голосу: ты иди за Мною (Ин. 21:22). Будь тем, кто ты еси, стань Моей любовью и Моей смертью, Моей жертвой и Моим священством, паси овец Моих (Ин. 21:17).

РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЕ

Что такое глобализация? Это создание человеческим обществом своей собственной среды обитания, когда оно все более отождествляет себя со всем доступным ему смысловым и материальным пространством, или плетение той информационной сети, которую человек набрасывает на весь мир и где неизбежно запутывается сам. Это новый способ «очеловечивания» мира, человеческого всеприсутствия в нем. Но коль скоро тот субъект, который заполняет собой мир, остается «ветхим Адамом», то «очеловечивание» означает одновременно и расчеловечивание, ибо человек, расширяясь и покоряя вселенную, овладевая секретами жизни, психики, материи, становится врагом своей человечности, вернее сказать, того божественного начала, которое он носит в себе.

Богословие доверия

«Плод жизни – благодарность, но благодарность сама должна принести плод…»

(Митрополит Антоний Сурожский)

ОТКРЫТИЕ ЛИЦА

Единство в Сыне вырастает из тайны Воплощения и собирает вокруг нее семью христианских общин. Право на принадлежность к этой семье дает не только Никео-Константинопольский или Апостольский Символ веры, но и взаимное признание друг друга христианами. Человеческих слов не хватит, чтобы выразить тайну имени Христова, но каждое из них – весть об уповании, удивлении, спасении, ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян. 4:12). Может быть, экуменизм будущего, тот, что придет на место отжившего свой век, будет состоять в этом пиршестве радости, в благодарном умении разделить удивление от лица другого, в даре открытия его лица во Христе.

ШЕХИНА

Иногда я спрашиваю себя, совсем не риторически: что могут сделать наши вражды, наши разделения против этой единокровности, лежащей у рождения Церкви? Шехина (присутствие, пребывание, ивр.; в иудаизме одно из имен Бога. – Прим. ред.) пришла в мир, чтобы быть видимой, созерцаемой, празднуемой всей человеческой, всей тварной семьей. Становясь свидетелями славы Божией, мы ищем для нее образы, хотим заключить ее в наши ясли, храмы, алтари, огранить истину в догматах, выразить в обрядах, наполнить ее звучанием мир. Хотим, чтобы все пришли на семейный наш праздник, чтобы не иссякали благословения пасхальной ночи…

АКТ БЛАГОДАРЕНИЯ

Речь идет о возвращении к евхаристической природе Церкви и осуществлении Церкви в Евхаристии, созидающей нас единым Телом Христовым. Но Евхаристия есть действие благодарения, которое может и должно охватить собою всю природу Церкви, все человеческое бытие, отношение к творению, рождение и смерть, брак и безбрачие, труд и творчество. Именно в акте благодарения – таинстве, молитве, жизни – разделенные христиане могли бы установить не диалог об истине, но общение в Духе Святом.

БОГОСЛОВИЕ ДОВЕРИЯ

Возможно ли – это всего лишь робкий вопрос – на место богословия обладания («эта истина – моя», «моя религия безошибочна»), того ожесточения света, которое ослепляет нас, поставить богословие доверия к дарам Божиим, которые непреложны? Разумеется, не в смысле сентиментального всеприятия и не в романтическом ключе, но лишь в надежде, что однажды родится богословие от восхищения детей, которые вдруг что-то находят вместе. Или богословие радости женщины в тот момент, когда она заметила наконец монету, закатившуюся под половицу. Или другую монету, куда более ценную, которой у нее никогда не было. Дух пожелал наполнить Своим прикосновением все, что есть, ибо Господь излил Премудрость на все дела Свои и на всякую плоть по дару Своему, и особенно наделил ею любящих Его (Сир. 1:9–10), коснулся ею человека и того, что исходит из глубины его сущности, ибо Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа (Рим. 8:27). Наверное, это единственная форма экуменизма, которая еще не потерпела поражения: мы начинаем искать общую радость в совместных находках не для того, чтобы делить их («все доброе – мое, остальное – ваше»), но для того, чтобы узнавать друг друга в этих катящихся к нам «волнах» даров.

А теперь, думаю, пора ручью и умолкнуть, а пути прерваться.

Об авторе

Протоиерей

Владимир Зелинский

Настоятель прихода «Всех скорбящих Радость» в городе Брешия (Италия).

Родился 23 сентября 1942 года и вырос в Москве.

После окончания филологического факультета Московского университета в 1966 году некоторое время работал на радио, потом поступил в Институт философии Академии наук, но отказался от всякой академической карьеры, после того как в 1971 году христианская вера вошла в его жизнь. От незаконченной диссертации обратился к самиздату, печатался в Париже сначала под псевдонимами, потом и без, за что был исключен из Института философии. Диссидентская карьера привела отца Владимира к обыску, допросам, шантажу, угрозам ареста, от осуществления которых спасла перестройка.

В те годы он работал московским корреспондентом французской газеты Ouest France, обозревателем в газете La Croix.

В 1991 году получил приглашение преподавать русский язык и литературу в Университете в Брешии и Милане, где работал до 2012 года.

В 1997 году был рукоположен в дьякона, а в 1999 году в священника. В 2000 году в Брешии основал приход в честь иконы «Всех скорбящих Радость», настоятелем которого остается и по сей день.

Помимо русского, пишет и выступает по-итальянски, по-французски и по-английски. Опубликовал полтора десятка книг на четырех языках, около 500 статей, перевел около 20 томов богословской литературы. В 2016 году Черновицкий православный богословский институт присвоил протоиерею Владимиру Зелинскому звание доктора богословия.

Основные публикации

Приходящие в Церковь. La Presse Libre, Paris, 1983.

Открытие Слова. M., 1993. Франц. пер.: A la découverte de la Parole. Parole et Silence, Paris, 2004.

Afin que le monde croie… (Дабы уверовал мир…) Paris, 1989.

Révèle-moi Ta face. Parole et Silence, Paris, 2006.

Взыскуя Лица Твоего (Русский вариант французского издания). Киев, 2007; 2-е изд.: Тюмень, 2013.

Наречение имени. Киев, 2008; 2-е изд.: СПб., 2017.

Mistero, Cuore, Speranza (Тайна, сердце, упование). Milano, 2010.

Come il mosaico restaurato (Как восстановленная мозаика). Torino, 2011.

Ребенок на пороге Царства. Москва, 2012; 2-е изд.: Тюмень, 2015. Ит. пер.: Il bambino alle soglie del Regno. Torino, 2012. Франц. пер.: L’Enfant au seuil du Royaume. Parole et Silence, Paris, 2018.

«Quand tu portes ton offrande…» («Если ты принесешь дар твой…»). Saarbrьcken, 2013.

Священное ремесло. Философские портреты. СПб., 2017.

Будьте как дети. Теофания детства. М., 2019.

Разговор с отцом. М., 2021.

Основные темы размышлений

Русская религиозная философия, духовная жизнь, человек перед Богом.

Об издательстве

Живи и верь

Издательство «Никея» работает для того, чтобы наши читатели стали счастливее, ощутили достоинство и глубину собственной личности. Творчество, вера, наука, психология, саморазвитие, семья – нам интересен мир во всем его многообразии. Мы обрели радость и полноту жизни в Православии и открываем пути к духовному росту, осознанности и внутренней гармонии.

Наши книги помогут найти точку опоры, станут источником мотивации и вдохновения. Не бойтесь! Действуйте! Все получится!

www.nikeabooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях!

Интересные события, участие в жизни издательства,

возможность личного общения, новые друзья!

www.facebook.com/nikeabooks

www.vk.com/nikeabooks

www.instagram.com/nikeabooks

Наши книги можно купить в интернет-магазине:

www.nikeabooks.ru

Мы будем благодарны вам за обратную связь:

• Расскажите нам о найденных ошибках или опечатках.

• Поделитесь своим мнением о наших книгах.

Пишите нам в редакцию по адресу: editor@nikeabooks.ru

Content

протоиерей Владимир Зелинский
Взгляд. Заметить Христа в творении

Христианское искусство быть любимым: школа Зелинского

Может ли религиозная философия звучать как поэзия? От составителя

Введение автора

Слово стало плотью

Стань тем, кто ты есть

Принять дитя

Правило веры и образ горести

Родина слова: вера

Имя как призвание

Человек как ответ

Вера-вещность-надежда

Познание Бога и подлинное «Я»

Гора «Я»

Бог смотрящий

Евхаристия памяти

Что значит «верую»?

Одиночество и общение

Творчество – диалог

Материнство церкви

Искусство быть человеком

О совести

О смерти

Чаю воскресения мертвых

Православие и свобода

Вызов знания

Богословие доверия

Об авторе

Об издательстве